Герман Романов

Ливонское наследие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«СВЕТЛЫЙ ПРАЗДНИК»

апрель-май 1560 года

Глава 1

— Молодость сыграет с принцем злую шутку — он не понимает, во что ввязался. Ливонцам нельзя верить, ведь те, кто не способен защищать собственный дом, и униженно просят помощь от других, не желая сражаться за себя, всегда будут лгать!

Ротмистр Иоганн фон Регенбах подвигал плечами — даже стеганый дублет с наброшенным на плечи сюрко, плохо защищали от пронизывающего весеннего ветра. Ночи стояли холодные, все же середина апреля — Балтийское море не отошло от зимы, а скупое на тепло в это время года солнце еще не начало прогревать свинцовые холодные воды.

С высоченной сторожевой башни Аренсбургского замка в лунном свете хорошо просматривалась не только гладь Рижского залива, но и весь небольшой городок, что прижался к островку, на котором высилась мрачная твердыня Эзель-Викских епископов.

Здесь он провел почти полгода, направленный сюда датским королем Фредериком в ноябре прошлого года. Дело в том, что монарх в сентябре выкупил у местного прелата, немецкого барона, земли сразу двух его епархий — Эзельского и Курляндского — за смехотворную по нынешним временам сумму в тридцать тысяч полновесных талеров.

Практически за бесценок, что и говорить, но бывшего епископа Иоганна фон Мюнхгаузена можно понять. Начавшаяся два года тому назад война с русским царем Иоанном поставила Ливонский орден на самый край пропасти, до падения в которую остались считанные месяцы, вряд ли больше года, максимум полтора. Так что все владетельные господа и юнкера, у которых были усадьбы или родственники в германских землях, сейчас старались сбыть глупцам как можно быстрее свои замки и мызы, и уехать обратно с набитыми золотом и серебром бочонками и ларцами. Оставались только потомки первых крестоносцев, которым было что потерять здесь, и ничего не светило на землях предков в фатерланде.

Положа руку на сердце, Иоганн Регенбах мог говорить сейчас правду и только правду — на этой каменной площадке, стоя в гордом одиночестве, потому что караульные кнехты отошли от командира, чтобы не мешать подумать. Сказать было страшно, но ротмистр сейчас отчетливо понимал — ливонцы воевать за датского принца не станут, пусть даже он спасать будет их собственные животы и имущество помимо воли.

— Потомки крестоносцев выродились в трусливый скот!

Сказал, как припечатал, на душе было скверно, потому рейтар вычурно выругался, поминая мамаш местных юнкеров, что зачали их с блудниками и местными чухонцами при помощи колдунов. Наемники всегда бранились и вели себя буйно, развратничали и насиловали, резали людей как скот. На каждом из них было столько грехов, что за век не отмолишь, так что дорога в рай была заказана. Потому чего бояться ада, где у горящих котлов пока бесполезно суетится мохнатая прислуга, ожидая новых постояльцев?!

Чему быть, того не миновать — зато меч и аркебуза делают жизнь веселой, правда и короткой, ибо старых возрастом ландскнехтов не бывает, всех ждет в конце концов одна участь — смерть на поле боя!

— Проклятые трусы — они недостойны жить!

Пламенная вера, что три с половиной века тому назад привела немцев на эти земли, с мечом в руке и крестом на груди, угасла в сердцах рыцарей, потухла как выгоревшая дотла поминальная свеча. Завладев землями, построив замки и мызы, крестоносцы успокоились. И потихоньку превратились в юнкеров, обремененных женами, наложницами и приплодом, стали господами для покоренных язычников, ими насильно окрещенных, и основательно запуганных, а потому превратившихся в рабов. Впрочем, и сейчас немцы так называли эстов, а те только кланялись каждому встречному и почтительно именовали даже приказчика ганзейского купчика «господином».

Войны с восточными схизматиками практически превратились, рыцари и епископы черпали свое благосостояние в сдирании трех шкур с забитой черни. А заодно богатели на посреднической торговле с теми же московитами, совершенно не заметив, что последние окрепли уже настолько, что стали угрозой дальнейшему существованию самого Ливонского ордена. Но денег все равно не хватало — жизнь на широкую ногу всегда требует «доения» туго набитых кошельков.

И несколько лет тому назад рыцари поддались «соблазну» учения Лютера, и посягнули на богатства церкви, решив провести секуляризацию. Обогатились все, кто имел власть и силу, а сами епископы превратили свои епархии в фактически наследуемые владения — курляндский прелат даже продал свои владения эзельскому епископу. А тот в прошлом году уступил все свое недвижимое состояние, земли с замками и крестьянами, вкупе с опустевшими монастырями, датскому королю.

Однако теперь такое алчное стяжательство, совершенно неразумное в сложившейся ситуации, им вышло боком. Со стороны государств, признающих власть римского первосвященника, помощи фактически не последовало, и рыцари уже проклинали свои решения. Дело в том, что два года тому назад московский царь начал с ними войну под смехотворным предлогом. Он возмутился отказом дерптского епископа уплатить дань за несколько десятков лет, о которой в самом ордене все подзабыли.

И на взгляд самого Регенбаха поступили правильно — если не требуют или не напоминают постоянно о долге, то к чему отдавать деньги, тем более схизматикам, что живут варварским обычаем?!

Восемнадцать тысяч талеров весомая сумма, и магистр отписал царю, что в казне пусто. Иоанн обиделся высокомерным отказом, отправил войско — и пал Дерпт, с обывателей которого стрясли ценностей в пять раз больше злополучной дани. А заодно были взяты штурмом Нарва, Везенберг и целый ряд замков, городов и укрепленных мыз — вот тут ливонцев и проняло, как говорится, до самой задницы.

Они засуетились, отправили посольства, просили, где только можно помощи — ландскнехтами, деньгами, порохом и пушками. Но и тут поначалу проявляли укоренившуюся спесь — новый магистр ордена Кеплер, как знал регенбах, высокомерно отказался от ста тысяч талеров, предложенных ганзейским Аугсбургом. Посчитал недостаточной суммой и потребовал шестьсот тысяч. В каковых ему было отказано — такие суммы вкладывать в гиблое дело никто из купцов не решился, ведь они умеют считать не только возможные доходы, но и будущие убытки…

Колокол отбил один раз, отмечая еще один прошедший час — комтур даже не вздрогнул, наоборот, при его звуках никогда не просыпался. Плохо, если в одну из ночей караульный не отобьет било — это будет означать, что он либо уснул, скотина, за что полагается смерть, или убит вражескими лазутчиками. Последнее самое плохое — значит, враг в замке и есть угроза его захвата. Но только не сейчас, когда в гарнизоне и в городе находятся полтысячи рейтар и кнехтов, да несколько сотен местных рыцарей и юнкеров за своими гофлейтами — всадниками, что входили в знаменные отряды вассалов епископа, которые и получали от него за службу ленные владения.

Вчера жители праздновали не только Пасху, но и прибытие целого каравана из двух десятков парусных кораблей — больших пузатых хольков, одномачтовых ганзейских коггов и совсем малых пинков. Из Дании прибыл долгожданный принц Магнус, младший брат короля Фредерика. Все приобретенные здесь земли монарх передал ему в виде наследуемого апанажа, а герцог уступал своему царственному старшему брату герцогство Гольштейн, на которое имел определенные права.

Местное дворянство и все немцы встретили нового повелителя с восторгом, от ликующих криков звенели стекла в оконных рамах. Вот только не стоило обманываться — умирать вместе с датчанами и наемниками они не станут. Потому и радуются, что, наконец, нашлись глупцы, что полягут за них в бою со злыми московитами и татарами…

Ротмистр медленно шел по темному переходу в епископское крыло замка. От горящих факелов, воткнутых в держаки, падала на каменный пол копоть, но свет от пламени был изрядный. У дверей покоев, отведенных для молодого герцога, застыли два ландскнехта, от начищенных до блеска кирас отражались пятна огня. Ротмистр для столь ответственного поста выбрал десяток самых опытных и надежных воинов, прекрасно зная, что все они несут службу бдительно. Да вдвое большее число назначил для ночной охраны замка, и это была единственная реальная сила — так как кроме них совершенно нет трезвых — все перепились на радостях, и Пасху отпраздновали, и усталость нужно скинуть после полумесячного плавания.

Осторожно ступая, стараясь не греметь, Регенбах подошел к караулу. Ландскнехты не спали и не переговаривались, берегли покой молодого герцога, и один из них тихо заговорил, отвечая на невысказанный вопрос.

— Его светлость сразу уснул по билу для тушения огней. Весь бледный, устал после долгого плавания. Иногда стонал во сне, о чем-то говорил, но совсем непонятное…

— А-а!!!

Из-за двери донесся громкий крик, почти вопль смертельно испуганного человека. Сердце замерло — неужели в спальне оказался убийца, что прошел по потайному ходу?!

Регенбах не мешкал ни секунды, ударив ногой по толстой дубовой двери, настежь ее открыв. И рванулся спасать принца, молниеносно выхватив клинок из ножен…

Глава 2

— Ох-ма…

Такое состояние Магнус давненько не испытывал — жутко болела голова, будто с дичайшего похмелья. Он моментально вспомнил, что с ним случилось — падение в ров и купание внесезонное. А там находка — таинственный браслет, оказавшийся магическим артефактом. И с дури (тут просто нет эстонских слов, подходят лишь русские, и то исключительно матерные), по команде приятеля, сам надел на запястье.

— Все, Пауль больше мне не друг — прибить нужно! Хорошо, хоть из воды вытащил, а то бы утонул. И глаза у него бешенные, а кричал так, будто кастрировали ножовкой!

Магнуса передернуло от воспоминаний, и он непроизвольно застонал. Причем понял, что говорит сам с собою на смеси из трех языков — русского, эстонского и латышского. Трудно человеку, когда у него два родных языка, впитанных с молоком матери, но когда к ним добавляется еще третий — то вообще катастрофа. В мыслях жуткая «солянка», постоянно приходится контролировать речь. Потому что в ней откровенная тарабарщина, для других совершенно непонятная, даже если собеседники знают эти языки в достаточной степени, свободно говорят, а не «читают и пишут со словарем», как в советских анкетах порой указывалось сотрудниками отдела кадров.

— Не торопись выносить приговор — ты его хорошо знаешь с детского сада, Магнус. Учти, все настоящие, увлеченные делом историки, откровенно пришиблены на больную голову. А тут открытие, совершенно потрясающее — от ливонского короля найден артефакт — вот рассудком Пауль и повредился. Его лечить нужно, а не ругать. Тем более, он тебя вытащил изо рва — ты уже под листвой на дне пузырями булькал.

Частенько Магнус сам говорил с собою вот так, выступая одновременно обвинителем и защитником — это позволяло избежать многих ошибок, не делать импульсивных поступков, подверженных эмоциям, поступать рассудочно. Эстонская кровь оказалась в нем крепче русской или латышской, но, видимо, именно из-за нее его часто называли в юности «тормозом». Хотя это совсем не так — просто не любил опрометчивых решений, всегда требовалось время для обдумывания. Но таковы практически все эстонцы, спокойные и уравновешенные — не любят болтать от безделья, ибо хорошо знают, что любое дело требует молчания.

— Надо включить свет, темно…

Имей Магнус живое воображение, закричал, представив, что его ввергли в какое-то подземное узилище. Но глаза уже привыкли к темноте, и он смог разглядеть окружающую обстановку. Небольшая комната, размером с обычную спальню, каковой и была, так как половину занимала широкая кровать, на которой и находилось сейчас его тело. А вот дальше шли косяком, как лосось на нерест, сплошные странности.

Стены из плитняка, отнюдь не кирпичные, с каминным зевом в углу — тут ошибки быть не могло. Брошенные лучины и охапка дров — обычные поленья. Рядом дверь, причем резная, с медными вставками — возникло стойкое ощущение, что он ее видел раньше. Вот только где — память его никогда не подводила, но и припомнить вот так сразу не смог. Но в том, что он ее видел, причем вроде как в этой самой комнате, пусть пустынной — Магнус нисколько не сомневался.

Однако отогнал воспоминания и продолжил осмотр. Кое-где убогие драпировки на стенах, комод или трюмо, он сразу и не разобрал — массивное, со шкаф. Низенький столик, на нем вроде меч и кинжал в ножнах, какой то кувшинчик с кубком. Серьезных размеров кресло на гнутых ножках с наброшенной на него большой медвежьей шкурой. Причем на морде умерщвленного топтыгина виднелись внушительные клыки.

Свет шел от окна, узкого, с бойницу — рама из множества ячеек, стекла маленькие, с ладошку, мутные и вроде как разных цветов. Имелось и еще одно подобное окошко, но почему то закрытое внутренним ставнем, дощатым и плохо пригнанным — через щели сочился скупой лунный свет, тут не перепутаешь день с ночью.

— Ничего не понимаю…

Все под седую старину, антураж соответствующий, в такое он раньше и поверить не мог, не то чтобы увидеть. Даже в музее много современных предметов, которые здесь напрочь отсутствуют. И лежит на перине, в которую погрузился как в воду — такое ощущается сразу. А вот другие постельные принадлежности отнюдь таковыми не являются — одеяло из шкур, тяжелое, но очень теплое. Подушка под головой твердая, как рулон туго свернутой ткани, каковой, к его изумлению, она и оказалась. Спать на такой сродни пытке, но ведь он как-то спал.

— Это что такое?!

Удивление нарастало с каждой секундой, переводя его разум в состояние полного обалдения, как сказал бы любой юноша. Откинув шкуры и присев на кровати, он обнаружил на себе длинную до пят ночную рубашку с рукавами, жесткая ткань льняная, тут ошибки быть не могло. На голове старинный ночной колпак, Магнус содрал его и тут же почувствовал, как глаза начинают выкатываться из орбит, а рот распахнулся шире медвежьей пасти, так как челюсть отпала.

— Не может быть…

Вопрос завис в воздухе, он едва сдержал панический приступ, проведя ладонью по прическе. Волосы оказались длинные, таких никогда не носил. Как у девчонок в юности, притом еще распущенные. Уцепив пальцами прядь, Магнус рванул, и с трудом сдержал крик, только застонал.

Больно, очень больно — не парик, настоящие волосы, отнюдь не приклеенные. И не сон, а явь — от такого сразу бы проснулся, а тут наваждение продолжает держать реальность, отнюдь не иллюзию, плод воспаленного воображения, учитывая перенесенный стресс.

Очумело мотнув головой, Магнус поглядел на собственные ладони, клекоча как старый ворон, но не в силах каркнуть — где морщинистая кожа с пигментными пятнами, почему пропал след от ожога. И вопрос тут же сорвался с языка — мозг его прямо вытолкал и озвучил:

— Что это… Омоложение на полвека?!

И тут лютый холод прошелся по телу, будто сжиженный азот разлили — на тонком запястье тускло блеснуло золото знакомого артефакта. Тот самый браслет и он его хорошо сейчас разглядел. Искусно напаянная змея с рубиновым глазом заглатывала свой хвост с таким же рубином на конце, и показалось, что на него смотрят два кровавых глаза. В ужасе Магнус заорал, срывая браслет с запястья, яростно желая только одного — чтобы этот безумный и ужасный сон поскорее закончился.

— А-а!!!

Ему показалось, что от крика задребезжали стекла, браслет отлетел и пронзительно зазвенел гонгом, но наваждение не схлынуло, наоборот, оно приняло ужасный характер.

Жмяк!

С треском тяжелая дверь отлетела в сторону, и в оранжевом пляшущем огнем проеме появился человек в донельзя странной одежде. Вроде как в пончо, которые носят латиноамериканцы в горах. Голова просунута в отверстие на ткани, по бокам разрезы и все в красно-синих полосках. Да и штанишки такие же смешные, в таких же расцветках, видел в фильме про королеву Марго. Причем на бедрах словно надутые, ноги в сравнении с ними тонкие, а под коленом завязки. И башмаки с загнутыми носками — вид как у клоуна, вот только Магнусу было уже не смешно.

— Мой принц, я здесь! Огня сюда!

В руке воин, тут ни до смеха, такое сразу чувствуется, держал обнаженный меч, с узким лезвием, но довольно длинный и оттого внушительный. А еще на поясе кинжал, а лицо пересекал жуткого вида шрам. Лет тридцати, может и сорока — властный и сильный.

Весь его вид произвел на Магнуса страшное впечатление, и он рухнул на кровать, стараясь прикрыться одеялом. В голове сразу появилась мысль, что такой вояка зарубит любого с легкостью, и не поморщится, а потом живот вспорет и кишками голову обмотает.

Укрыться и спрятаться от происходящего не удалось — с него в мгновение ока сорвали одеяло.

— Мой принц, что с тобою?! Это я, комтур Иоганн фон Регенбах! Ты не ранен, ваша светлость?!

Сильные руки рывком, как пушинку, извлекли его из перины, в зажмуренные глаза ударил яркий свет. Ворвались еще двое, тоже с мечами в руках, но один из них держал еще и факел. Вот только в железных кирасах, а на головах были шлемы, похожие на суповые миски — такие он видел в музее и Пауль тогда назвал их «шапелем».

— Нет… не ранен… Мне холодно…

Слова с неимоверным трудом вылезли из горла, зубы стучали кастаньетами. Магнусу действительно было очень холодно, и он задрожал, когда почувствовал через ткань рубашки горячие ладони воина, которые сильно сдавили ему ребра.

— Ты не заболел, ваша светлость?!

В голосе воина прозвучало беспокойство, он тут же, как куклу, обернул Магнуса одеялом, и отдал лязгающим голосом приказание:

— Юрген! Камин затопить, поторопи рабов — они ленивы и бестолковы! Горячего вина герцогу немедленно. Передай Клаусу мой приказ — посты немедленно удвоить!

Наемник, живо установивший факел в железное кольцо на стене, поклонился Магнусу, вложил меч в ножны и громко рявкнул, ударив ладонью по кирасе так, что звон пошел.

— Все выполню, комтур!

У Магнуса перехватило дыхание, и он почувствовал, как в груди замирает сердце. До него только сейчас дошло, что разговор шел на немецком языке, который он слышал не раз в своей жизни, но плохо понимал. А тут не просто все разобрал, но и сам заговорил на нем…

Глава 3

— Быстрее, раб, его светлости холодно!

От мощного пинка ландскнехта несчастного слугу отбросило к камину, и эстонец, а в этом Магнус уже не имел сомнений, принялся укладывать щепки в камине. Затем запалил их факелом, и когда они разгорелись, стал подкладывать в пожирающее пламя полено за поленом. В комнате стало светло, только пламя дрожало, отбрасывая полосы на стены.

Магнус сидел в кресле, завернутый в одеяло, не в силах прийти в себя от потрясения. И, оставаясь покорным судьбе наблюдателем, старался навести порядок в прыгающих в голове мыслях.

Он уже сообразил, что помолодел на полвека, вернее, перенесся духовной матрицей и разумом в совсем чужое тело. Спектакль можно разыграть любой, найти декорации и актеров, вот только невозможно поменять один живой организм из плоти и крови, в другой. То может только высшая сила, в существовании которой уже нет сомнения.

Ай да, Пауль, вот где сукин сын!

В крови историка, как он знал, были гены от народа сетсу, что обитает на берегах Чудского озера, а про них всегда говорили, что есть там колдуны изрядные, которых крестоносцы старательно жгли на кострах. Видимо, не всех в пепел обратили, раз историк из будущих времен оказался в силах перебросить его душу и разум в далекое прошлое.

То-то, он какой-то диск сжимал в пальцах и его фактически в ров скинул, да еще колдовской браслет заставил надеть на запястье. Артефакт не простой — но больше Магнус его на руку не наденет, даже не заставляйте. Вон в углу лежит, точно попав в большой медный горшок, по всей видимости, «ночной», раз его так заботливо начистили.

Теперь, как говорят русские, сложив в уме два и два, Магнус понимал, что Пауль три года подготавливал эту акцию, таская его по разным крепостям и замкам, долгими часами повествуя о Ливонской войне, о быте и нравах той эпохи, исторических деятелях. Да о многом другом, что можно будет вспомнить — знания лишними не бывают, и всегда могут пригодиться. Но ведь молчал старый приятель, действуя исподволь — скорее, опасался плохого, не стать смешным в его глазах, если «эксперимент» окажется неудачным, и «переброс» не состоится.

Магнус нахмурился — что на него Пауль сделал ставку, он прекрасно понимал, вот только какую — этот вопрос его мучил. Но выбора уже не оставалось — или жить, делая те же ошибки, что и настоящий герцог, или изменить свою судьбу, и постараться поменять через это жизнь целого народа, своих одноплеменников, которые постоянно оказывались на грани исчезновения, как те же несчастные ливы.

Ведь до Ливонской войны, что сейчас идет на эстонских землях, проживало 280 тысяч человек, девять из десяти были эсты. А как вся территория была захвачена Швецией, после долгой войны растянувшейся на четверть века, то численность эстонцев уже уполовинили — война, голод, разорение и мор обезлюдили родные земли.

Прошло столетие, и новая напасть — началась Северная война, которая оказалась такой же продолжительной, растянутая на два десятка с лишним лет. История повторилась — из населения в 350 тысяч снова уцелела едва половина, но тут ко всем бедам добавилась еще одна, не менее страшная и свирепая. Недаром во все времена чуму называют «черная смерть» — от нее иной раз города целиком вымирали.

Что за напасти обрушиваются на несчастных эстонцев, когда чужой волей их заставляют воевать с русскими?! Ведь каждый раз происходит полное разорение и гибель большого числа одноплеменников!

И в тоже время именно русские боролись плечо к плечу с эстами, когда пытались остановить продвижение крестоносцев, которое не вызывало ни малейших признаков радости у местных жителей. А ведь должны были тогда, по уверениям политиков Евросоюза, прыгать от радости, ведь пришли цивилизованные европейцы.

Ага, щас, как сказал бы любой русский!

Вот она немецкая милость — отвесили слуге пинок сапогом мимоходом, и назвали «грязным рабом» без всякой злости, просто констатируя сам факт. Вот оно настоящее отношение нынешних немцев к эстонцам, без всяких прикрас, совершенно честно выраженное!

А что было триста лет тому назад и представить страшно, ведь недаром во всех хрониках говорили, что крестили «огнем и мечом», не щадя стариков, женщин и детей, уничтожая подчистую всех непокорных!

Магнус уже сопоставил события и обмолвки «старого знакомого» по рассказу Пауля комтура Иоганна фон Регенбаха — и понял, что только вчера юный принц пересек бурное Балтийское море и прибыл в Аренсбург, который в его времени называли Курессаре. И произошло это в первый день Пасхи. Эта дата накрепко ему врезалась в память, а потому сейчас на дворе 17 апреля 1560 года — и никакой ошибки нет.

И что делать?

Вернее, с чего начать?!

Два вопроса — один исконно русский, а другой эстонский, одновременно прозвучали в голове, и Магнус решил, что начинать следует с малого и необходимого. А потому взял большой серебряный кубок, от которого шел легкий парок и чудный запах тмина, знакомый каждому эстонцу с детства, заполнил спальню епископа — ведь принц таковым и являлся. И одновременно зажгли толстые свечи на стенах — плошки с ними принесли и поставили в кольцах, предназначенных именно для такого освещения.

Стало совсем светло, и схлынула тревога — да и к чему она, если понятно кем стал, когда и где оказался. Теперь только подумать над тем, что предстоит сделать, чего добиться, и к чему лучше вообще не прикасаться. Он молод телом, высокого социального положения, так что козыри на руках и неплохой шанс для налаживания новой для себя жизни. А потому отогнал от себя все мысли, и решил немного отдохнуть. По себе знал, что если так сделать, не суетясь, то в голову приходят светлые мысли.

— Хорошее вино, не думал, что такое есть, — пробормотал Магнус. Действительно, вино оказалось кисловатым, хотя было щедро сдобрено для сладости медом, и горячим — прекрасный заменитель чая, с учетом местных реалий. И взбодрило Магнуса изрядно — он поднялся с кресла, укутанный как древнеримский патриций, и мягко ступая в войлочных сапогах, подошел к окну, единственному источнику естественного света.

Оно представляло скорее витраж из разноцветных стекол в свинцовой раме — и Магнус тут же решил заменить этот ядовитый металл деревом, благо плотников в этом времени хватает. Да и пуль много потребуется — так что стоит экономно относиться к ценному ресурсу. И к тому же открыть его невозможно — захотелось глотнуть соленого балтийского воздуха. Зато есть второе окно — нужно убрать только ставень.

— Вино местное, мой принц, — негромко произнес Регенбах. — Намного хуже, чем с ваших виноградников в Гольштейне, но здесь в курляндских монастырях, только твои монахи ухитряются выращивать виноград. И груши с яблоками у них самые лучшие.

— Однако, — мотнул головой Магнус, но тут же вспомнил, что резкое похолодание грянет через сорок лет и приведет к неурожаю и чудовищному голоду. На Москве начнется великая Смута, царя Бориса Годунова отравят, и на престол взойдет Лжедмитрий. В европейских странах будет не лучше — голод, мятежи и мор. Виноградники вымерзнут напрочь по всей северной Европе, а ведь они были даже в Англии и Дании. И оказывается в южной Курляндии тоже, что удивительно — о таком не знал. Но это похолодание будет тогда, когда ему самому исполнится шестьдесят лет — дожить бы до такого возраста, ведь настоящий принц, первый и единственный в истории король Ливонии, умер в сорок два года. Вроде мало, но по этим временам редко кто перешагивал через полувековой рубеж.

— Помоги открыть окно, Иоганн! Надо убрать ставень! Хочу посмотреть море, да и проветрить — а то копоть вокруг летает.

Просьбу сюзерена комтур выполнил немедленно, даже слугу звать не стал — просто снял из пазов дощатый щиток и приставил его к стене. Магнус выглянул в окно — навалился грудью на холодный камень бойницы. И увидел море, оно было бескрайнее, подсвеченное розовым цветом — начинался рассвет. И машинально отметил с улыбкой — хорошая примета, и не одна — море было спокойным, волны лениво ходили.

— Это мой первый день здесь, и надеюсь, не последний, — негромко произнес старый эстонец в теле молодого датского принца — вряд ли его мог услышать комтур, но говорить о своих планах никогда не любил. Да и зачем пустые разговоры, если надо просто делать.

Магнус был действительно в Курессаре, хотя так, понятное дело, городок сейчас не называли. Замок Аренсбург — «Орлиное гнездо», как шутили, оказался тем, чем ему и положено быть в этом времени — средневековым, без всяких бастионов, что должны возвести шведы через столетие. Точно таким, каким его он увидел на рисунке из 15-го века, когда его осаждали во время междоусобной войны. На небольшом отдалении от цитадели стояла лишь невысокая каменная стена, и были видны за ней железные шлемы ландскнехтов, что прохаживались патрулем.

— Комтур, скоро пробьет колокол к молитве — сопроводи меня в церковь. А потом мы объедем город, и я встречусь с кастеляном и советником. Дел у нас много, и их нужно решать, а вот времени очень мало. А потому не будем откладывать на потом…

Глава 4

— Ваша светлость, покойный король Христиан в прошлом году отправил к московитскому царю посольство, а именно рыцарей Клауса Ура и Петера Бильде, с ними докторов и дворян. Однако ваш царственный отец умер, и ваш брат, король Фредерик велел посольству продолжать путь в Москву, но по пути посетить Ревель. Там датских посланников встретили восторженно, и епископ ревельский предложил взять его епархию под датское покровительство, как те епископства, которые получили вы от брата…

— Продать, короче, будем называть вещи своими именами, — глаза молодого герцога недобро сверкнули, и Христиан Шрепфер, советник и духовник его светлости, почувствовал себя очень неуютно. Христиан просто не узнавал своего воспитанника — нет, это был именно он, вот только стоило прибыть вчера на Эзель, и провести ночь в замке, как Магнус разительно изменился — и в разговоре, и поведении, и в манерах. И это было всеми замечено — настолько это бросалось в глаза.

Что стало этому причиной, никто не понимал, но с утра стали ходить осторожные разговоры, что ночью молодому герцогу было видение, которое его сильно поразило, и якобы он получил какое-то откровение. Но тут все боялись даже обсуждать — юный повеса, ищущий развлечений, превратился в старого ханжу с очень недобрым взглядом. Охрана была удвоена, и теперь за ним как тень постоянно ходил Регенбах. А этому предводителю наемников убить человека что высморкаться, не то, что гофлейты, даже ландскнехты его боялись — дисциплину среди своего воинства он навел суровую.

— Да, продать, ваша светлость, за двадцать три тысячи полновесных талеров, — тихо произнес советник. — Сумма большая, но ваш царственный брат ее выделил, и теперь нужно лишь отдать деньги и получить грамоту о сделке, которая будет оформлена в виде покровительства. Епископ Мориц фон Врангель получит от вашей светлости выкуп…

— Он получит от меня дырку от бублика, от мертвого осла уши, и от жилетки рукава!

От резко произнесенных герцогом слов советник вздрогнул, поначалу он не понял смысл идиомы, но сам тон говорил о ее сути. Магнус отвергал предварительные договоренности, причем наотрез.

— Зачем покупать лестницу, чтобы собрать ведро зеленых яблок? Лучше подождать пока плоды созреют и хорошо тряхнуть яблоню, чтобы осыпался весь урожай на землю! Зачем выбрасывать деньги на ветер?!

Шрепфер потрясенно уставился на юного принца, хотел возразить, что купчая дает датскому принцу неотчуждаемые права, как тот тем же сварливым и жестким тоном объяснил свои взгляды.

— Ревельское епископство неизбежно втянет меня в войну с московским царем! Кто-то решил воспользоваться моей молодостью и сделать меня игрушкой своих планов?! Этого не выйдет! У тебя ведь есть списки с грамоты, что отправил царь Иоанн моему брату?

— Да, ваша светлость, — возражать такому принцу Шрепфер не осмелился. На Магнусе надета строгая черная одежда, почти такая же, как носил прежний епископ, но без серебряного шитья и украшений, даже воротник не кружевной, а из белого полотна. На груди пастырский крест, но на поясе кинжал, хотя привычного меча уже не имелось — прелаты не имеют права на такое оружие. Взгляд недобрый, губы сжаты в ожидании, и советник низко поклонился, помимо своей воли. Дрожащей рукой открыл шкатулку и достал две грамоты, увитые шнурками с печатями — немые свидетельства что списки сделаны с соблюдением всех формальностей и засвидетельствованы должным образом королевскими архивариусами.

— Ваш отец и брат просили у царя одного — чтобы он не ходил войной в северные земли эстов, принадлежащие Ливонскому ордену, потому что когда-то они принадлежали Датскому королевству, которое теперь вознамерилось вернуть их обратно под свой скипетр.

— Весьма шаткое доказательство — наше королевство отдало их крестоносцам триста лет тому назад. Так что право первого обладателя можно легко оспорить, слишком шаткий довод.

— Московитский царь о том и отписал, ваша светлость.

— Читай царскую грамоту, мне интересно, что в ней написано, — Магнус откинулся на спинку высокого кресла и прикрыл глаза. Советник вздрогнул — черная одежда сильно состарила молодого человека, добавив ему добрый десяток лет, но Шрепферу на секунду показалось, что перед ним сидит старик с глазами много чего повидавшего в своей жизни.

Советник размотал шнурок, и, откашлявшись, принялся негромко читать текст царского послания:

Мы короля от своей любви не отставим; как ему пригоже быть с нами в союзном приятельстве, так мы его с собою в союзном приятельстве и любви учинить хотим. Тому уже шестьсот лет, как великий государь русский Георгий Владимирович, называемый Ярославом, взял землю ливонскую всю и в свое имя поставил город Юрьев, в Риге и Колыване дворы русские поставил и на всех ливонских людей дани наложил. После, вследствие некоторых невзгод, тайно от наших прародителей, взяли было они из королевства датского двух королевичей; но наши прародители за то на ливонских людей гнев положили, многих огню и мечу предали, а тех королевичей датских из своей ливонской земли вон выслали. Так Фридрих король в наш город Колыван не вступался бы.

— Когда русские владели этими землями, о самом граде Москва еще никто и не слышал — о нем первое упоминание в летописях только спустя столетие будет. И не шестьсот лет, а пятьсот тридцать, да и земли эти полностью утратили как данников три с половиной века тому назад — доводы очень шаткие. Но верные, если на их сторону меч бросить!

Герцог усмехнулся, на губах заиграла недобрая ухмылка. А советник стало плохо — наличие таких знаний в своем воспитаннике он никак не предполагал, и теперь стал всерьез его бояться.

— Читай дальше, мой добрый Христиан, а мы послушаем царские доводы — они довольно занятные и говорят о том, что царь решил уничтожить весь Ливонский орден и вступить в наследство покойного.

От последнего слова герцога Шрепфер вздрогнул — такого пророчества он никак не ожидал — под стеганым дублетом почувствовал, что стало зябко. И в слова Магнуса поверил сразу — теперь он не удивлялся странностям. Но тут же собрался, откашлялся снова и тихо сказал:

— Это все, что отписал царь Иоанн. Еще он велел королю Фредерику отписать на его просьбу не притеснять ливонцев следующее, — советник достал из ларца еще один свиток.

— Читай, я думаю, текст весьма занятный.

Магнус снова прикрыл глаза, и откинулся на спинку кресла, положив руки на широченные подлокотники — а Шрепфер, сидя за массивным столом в бывшем кабинете епископа, осторожно развернул еще один свиток, бросил взгляд на герцога и принялся читать текст.

Все ливонцы от прародителей наших извечные данники; как мы остались после отца своего трех лет, то наши неприятели пограничные, видя то, наступили на наши земли, а люди ливонской земли, смотря наши невзгоды, перестали платить дань, и в Риге церковь нашу во имя Николая Чудотворца, гридни и палаты отдали литовским панам и купцам; в Колывани русские гридни и палаты колыванские люди за себя взяли, а в Юрьеве церковь Николы Чудотворца разорили, конюшню на том месте поставили, а улицами русскими, палатами и погребами юрьевцы сами завладели.

— Уже теплее, и близко к истине, — чуть слышно произнес молодой герцог, но советник его расслышал. Теперь Шрепфер был настороже и старался уловить даже мимолетную гримасу на лице своего сюзерена — для любого придворного это главная наука не только укрепления своего положения, но и выживания, потому что недоброжелателей и врагов хватает.

— Вполне приличный казус белли, и незачем упоминать прародителей, начиная с Ярослава Мудрого, — Магнус хмыкнул, и неожиданно задал вопрос, от которого советник вздрогнул:

— Ты зачем меня на войну с русским царем толкал?! Неужели ты не видишь, что Иоанн не отступится?!

— То желание вашего брата, короля Фредерика, — Шрепфер поклонился, но голос не дрожал. — На то он дал вам деньги и войско, зная, что ревельцы поддержат силой и вместе с ливонцами дадут отпор царским войскам как под Эрмесе этой зимой.

— Сами по зубам получили там крепко, мой милый Христиан. Дело в ином — нам нет никакой нужды помогать ни Ливонскому ордену, ни ганзейским городам Ревелю и тем паче Риге. Торговцы желают, чтобы мы воевали за их интересы, чужими руками таскать каштаны из огня. Желание понятное — им прибытки, мне убытки. Да, кстати, сколько денег в моей казне?

— Ваш венценосный брат Фредерик уплатил за епископства 30 тысяч талеров, еще 12 тысяч ушло на снаряжение кораблей и наем ландскнехтов. Это из тех ста тысяч, что король выделил вам в апанаж. И еще ревельскому епископу 22 тысячи, они в казне, бочонки мы поставили в подвале замка, запер сам решетку, вот ключ, — Шрепфер поднял массивный железный ключ, и осторожно добавил:

— Комтур Иоганн фон Регенбах поставил на охрану своих ландскнехтов вместе с датчанами, сказав мне, что бывший епископ мог сделать дубликаты ключей и не нужно напрасно доверять чести ливонцев.

— Это он правильно заметил — орденские рыцари бегут отсюда, как крысы с тонущего корабля, и при этом заявляют, что эти земли не их родина, чтобы защищать их, рискуя жизнями.

— Это так, мой господин — только с нашего епископства сбежит пять дворян, как только получат выкупной платеж…

— Они его не получат — я запрещаю продавать земли, данные за службу. Не хотят воевать — пусть убираются вон, или пусть платят мне в казну особый налог. Я их без штанов оставлю, с голым задом!

Глава 5

— Владения вашей светлости на островах значительные. Почти весь остров Эзель, кроме его восточной части, принадлежит вам в полной мере. На нем всего один город, где сейчас мы и находимся. Жителей в нем полторы тысячи, а на всем острове до десяти тысяч раньше проживало…

— Проживало?

Магнус удивленно выгнул бровь — вроде война еще не затронула эти земли, а уже ущерб полный. И потому уточнил, желая знать, откуда и что за напасти взялись на его землях.

— Мор какой случился? Или с голоду померли? Так море рядом, а в нем рыбы всегда в достатке.

— Подсчитать сейчас трудно, ваша светлость — с Вика и других земель, особенно с Дерпта, беглецов много — всю зиму через пролив по льду на острова переходили. У здешних дворян и горожан милости испрашивали, хлеба у епископа просили слезно. Черни среди них множество, рабов, что от рыцарей и юнкеров ушли — а кто их здесь считал? В море трупы топили…

— Так сколько народа прибыло?!

— Кастелян считает, что вдвое больше, чем тут населения, но треть от голода и холода вымерла. Но так еще бегут, слухи ходят, что московиты идут в силе тяжкой, оттого разорение ужасное грядет.

Магнус задумался — ситуация ему не нравилась с каждым часом. Такие чудовищные потери населения могли обернуться большими бедами, да и просто по-человечески было жалко несчастных людей, что искали спасения от страшной беды, что обрушилась на их селения.

— Так, вопрос этот будем решать немедленно. Хлеб еще есть в амбарах? Учти — прокормить надо тысяч сорок!

— Зерно имеется, ваша светлость. Но столько много людей не прокормим, да и нового урожая на всех не хватит…

— Рыбы много ловить надобно. Всех несчастных по хуторам расселить — пусть арендаторы потеснятся. У них у самих батраки появятся в помощниках — каждый удобный клочок земли распахать нужно!

— Дворяне и юнкера гонят со своих земель — кому голодные нужны. А ваших земель не хватит, чтобы всех обездоленных прокормить. На Эзеле удобных участков для пашен мало, тут камни каждый год из земли растут, где уж хлебу взяться в достатке.

— Раз они мои вассалы, то пусть селят людей, и кормят. А кто отказывать будет, лена своего лишится.

— Ваша светлость, они тогда восстанут. Ведь вас встретили с восторгом, как защитника, а тут вы их заставите раскошелиться на убогих беглецов. Да их или продадут в рабство купцам, либо просто перебьют, чтоб не мешались под ногами, просьбами о милостыни не изводили, — Шрепфер говорил настолько спокойно, что Магнуса проняло до глубины души. Действительно, времена сейчас стоят жестокие, и нравы в них лютые, гуманизма нет как такового, о нем еще даже не слышали.

Нужно было искать решение проблемы, и как можно скорее, тут каждый час дорог, не то, что день. Магнус сжал губы, нервно постукивал пальцами о подлокотники кресла. И тут неожиданно пришла в голову мысль, за которую он немедленно уцепился и стал тщательно обдумывать. Магнус вспомнил утро, и то, что увидел внизу, когда глянул в окно. Выстроенных шведами бастионов по углам не было, а ведь они хорошо держатся под пушечным огнем, в отличие от каменных громад рыцарских замков. И потихоньку выработал план, который осторожно озвучил.

— Найди толкового инженера — нужно окружить замок высокими земляными валами, в которых устроить надежные каменные подвалы, да тем же камнем внешние стены укрепить. Всем работающим дать одежду, если ее не имеют, кормить из казны, посулить каждому талер по окончании строительства. И ратманов с бюргерами собрать — на случай осады они могут свое имущество, семьи и слуг в тех подвалах разместить по моей милости. А потому пусть помогают — закупят хлеб и все необходимое. Тот же камень нужно заготавливать, а его много надо, тысячи тонн…

Магнус увидел широко раскрытые глаза советника, и понял, что оговорился — метрические меры войдут в обиход только через три века. А потому быстро поправился, с учетом местных реалий, где один ласт составлял почти две эти самые пресловутые тонны.

— Ластов, понятное дело, только одна эта тонна как раз его половина, — первое правило руководителя никогда не признаваться в ошибках или оговорках, и если такое случается, то стараться всегда обернуть дело в свою пользу. Любой придворный, исходя из лизоблюдства, такие выверты за промашки принимать не станет, наоборот, запомнит. Так и получилось — советник новую меру веса воспринял спокойно, немного удивившись, правда, и осторожно произнес:

— Мне сказали, что плитняк совсем плохой тут, крошится. Нужно завозить его с берега Вика, там есть каменоломни.

— Ничего страшного, просто удвоить толщину. Зато глины много, песка — строительством заниматься можно круглогодично.

— Так деньги нужны огромные, ваша светлость — вашей казны просто не хватить. А продать нечего, потому что прокормить людишек не сможем. На одной рыбе недолго отработают — мясо нужно, хлеба досыта, да еще одежку вы повелели справить.

Деньги самая серьезная проблема в этой жизни, с которой люди сталкиваются постоянно, и не важно, кто они — правители, торговцы, ремесленники или крестьяне. С тех пор как человечество придумало золотые и серебряные монеты, они и стали мерилом достижения результата, хотя и превратились в бумажные банкноты или колонки цифр на банковских компьютерах. И правили бал всегда, жестокий в этой жизни.

— Да, деньги…

То, что казны не хватит на строительство, и связанный с этим прокорм множества людей — возможно до десяти тысяч голодных ртов, в которые нужно вложить хлеб, Магнус осознал через боль в душе. Он прекрасно понимал, что для претворения любого плана в жизнь нужны люди, которые смогут это сделать. И средства — без них ничего не получится, так как ни сырья, ни инструмента просто не купишь.

Взгляд Магнуса стал несколько растерянным, он обвел глазами кабинет и уткнулся в окно — через разноцветные пластинки просачивался свет. И тут словно электричеством пронзило, стандартным разрядом в 220 вольт. Он понял, что можно сделать, и на чем заработать уйму деньжищ. Ведь огромным богатством являются знания, а они у него есть, тем более прикладные, ведь недаром столько лет отработал технологом. Даже со здешними, весьма примитивными технологиями можно создать невиданную продукцию, тем более под рукою огромные месторождения сланца, из которого можно извлечь много чего полезного. А ведь он прекрасно знает, где запрятаны самые лакомые места, до которых из Хаапсалу, где находится главная резиденция Эзель-Викского епископа, дотянуться легко.

— Раз ты мой советник, то докажи на деле, что способен сделать полезное, а не просто говорить, — Магнус жестко усмехнулся, пристально глядя на озадаченное лицо Шрепфера. Советник был явно обескуражен его словами — и правильно, городить пустое из пустопорожнего гораздо легче, чем заниматься серьезными делами.

— Перебери всех беглецов, что прибыли на мои земли, и приготовься встречать новых. И запомни — нет среди них черни, людишек и рабов, все эсты мои подданные и я буду о них рачительно заботиться. А они служить и работать на мое и свое благо — для всех занятие найду. И до других донеси мою мысль, особенно до ливонцев.

— Я понял, ваша светлость, — Шрепнер поклонился, а Магнус продолжил говорить дальше.

— Крестьян сажай на землю по всем хуторам, и пусть на следующий год у каждого будет свой участок. Пока на моих землях, потом возьму в оборот дворянские мызы, их тут немного, не земли Вика, а каменистый Эзель. Особо отдели всех ремесленников, пусть твои люди выпишут, кто из них умеет что-то делать, особенно отметят настоящих мастеров и подмастерьев. Скажи им сразу — пусть не торопятся уплывать в германские земли, работать будут на меня, а потому обойдемся без цехового устройства. Зато у них будут собственные мастерские.

— Таковые среди них есть, — коротко произнес советник, внимательно и очень серьезно смотря на молодого герцога. Теперь он взирал на него не как на неразумного мальчишку, а на правителя, такое чувствуется сразу.

— Если есть вдовы и сироты — отдели, всех возьму на свое попечение, и поверь, через десять лет у нас будет сукно и ткани не хуже английских. Но о том пока говорить не будем, — Магнус мотнул головой — он не любил говорить о планах, чтобы не рассмешить небеса.

И тут вспомнил, что есть еще важные дела, причем королевские, тут проволочки чинить нельзя.

— Да, совсем забыл — посол моего венценосного брата Дидерик Бер когда отправится в Пернов, чтобы оттуда отбыть к московитскому царю Иоанну для ведения переговоров?

— Через неделю, ваша светлость. На «Благословенной Марте» шкипера Карстена Роде, он торговец из…

— Кто?! Повтори имя?

— Карстен Роде, он купец и очень умелый моряк. Лет тридцати пяти, крепкий. Поговаривают, что на службе покойного короля, вашего благословенного отца, был капером и хорошо знает военное ремесло, и уже захватывал и топил корабли.

Магнус машинально прикусил губу — это имя он хорошо знал, через десять лет этот самый Карстен Роде станет корсаром на службе царя Ивана Грозного, с русским каперским патентом. Нет, не станет — ему самому будет настоятельно нужен, ведь такие дела вскоре начнутся. И герцог негромко, но властно приказал своему советнику:

— Приведи его вечером ко мне, и чтобы никто не видел, кто зашел в мой кабинет!

Глава 6

Магнус пристально разглядывал добротные каменные дома под красными черепичными крышами. Аренсбург относительно небольшой городишко на берегу Рижского залива, хорошо знакомый ему по прошлой жизни. И как это ни странно, но на первый взгляд, он практически не изменился. По крайней мере, у Магнуса возникло именно такое ощущение, довольно стойкое, хотя между эпохами прошла, отделяя их огромной временной пропастью, почти половиной тысячелетия.

Вот только одно ему не нравилось — большинство нарядно одетых горожан, справлявших сразу два праздника — в честь Пасхи и его прибытия сюда на остров, были немцами, и их громкая речь резала ему слух. А вот бедных, но опрятно выглядевших эстонцев, было куда как больше на улочках, вот только землистые лица их без всяких притворных улыбок, да и выглядели они истощенными, изнуренными невзгодами.

Контраст просто поражал!

Глядя на этих несчастных его сердце сжималось от боли, но он знал, что пока не войдет в курс дел, он мало чем сможет им помочь. Конечно, каждому из этих эстонцев он мог дать даже по половине талера, но столь щедром подарке и мысль в голову не приходила. Выбросить просто так, как говорят русские — за здорово живешь — такую крупную сумму денег в несколько тысяч талеров он не мог.

Жаба бы задавила!

Бедным, но работящим людям нужно давать не рыбу, а удочку, что бы они могли обеспечить себе постоянное пропитание, а не экономно поесть пару месяцев на разовую милостыню, щедро брошенную датским герцогом, что стал их епископом. Или «на халяву» — есть такое примечательное русское словцо. Как нельзя лучше характеризующее вечные человеческие помыслы — меньше работать, но лучше жить — и все за чужой счет.

Работой через неделю он их всех обеспечит — Шрепнер уже рьяно взялся за дело, и, несмотря на праздник, люди кастеляна уже забегали. Ирония судьбы — толстого немца, бывшего раньше в Вике монастырским келарем, то есть заведующим всем хозяйством и церковной казной, прозывали Адольфом Гиплером, и был он толстым как племенной боров. И глядя на его бегающие глазки, можно уверенно сказать, что плут кастелян отъявленный, а потому к казне его нельзя подпускать и на пушечный выстрел.

А вот в голштинце он нисколько не сомневался — тот, как показала история, верно и преданно служил королю Магнусу, но таких в «хрониках» записали лишь пятерых. Пауль поведал ему их имена, а он хорошо запомнил. Правда, пока отыскались лишь трое, но бывший технолог надеялся встретить еще двоих, понимая, что те могли поступить на его службу гораздо позднее. Возможно, через десять лет, когда принц стал зятем царя Иоанна Грозного, женившись на его племяннице.

— Лицемеры, смотреть на них не могу!

Магнус задумчивым взглядом обвел радостно махавших ему немецких горожан. Переселенцы с германских земель, вечно нищие и голодные, они на благословенной «земле девы Марии» — а так называли Ливонию в западных «хрониках» — отъелись, почувствовали себя господами жизни и хозяевами положения. Еще бы — обзавелись собственными рабами и не одним, которые им низко кланяются, называя «господами». Теперь можно куражиться над несчастными и морить их на работах. Только в городах эсты имели лучшую жизнь, и то благодаря правилу, по которому через год и один день «городской воздух делает человека свободным».

Магнус сжал губы, с нескрываемым злорадством подытожил, что через месяц половина немцев будет его тихо ненавидеть, когда осознают, что воевать за их интересы он не намерен. И хуже — начнет прищемлять их права и наделять ими третируемых эстонцев, ливов и латышей — последние два народа находились под его пастырской властью в Курляндском епископстве, что находится на противоположном берегу…

— Ваша светлость, смеркается — может быть нам следует возвратиться в замок? Скоро к вечерне пробьют.

Комтур Иоганн фон Регенбах подъехал к нему вплотную, до этого держался в стороне, не мешая молодому прелату думать. Десяток рейтар окружали епископа, следуя на отдалении впереди и позади нового владыки Эзеля. На воинов он сразу обратил внимание — все были практически единообразно одеты, причем в исключительно черное. А вот латы на каждом блестели, узкие мечи, больше похожие на тяжелые шпаги — рукояти были прикрыты витыми эфесами, защищавшими кисть. А еще очень многопистолей с колесцовыми замками, что стоили баснословные деньги. Пара в седельных кобурах, еще пара в сапогах — такой способ сильно удивил Магнуса, и еще парочка за спиной — прикреплена у луки в дополнительных сумках. У каждого еще по кинжалу — но это необходимость, у самого на поясе такой, только рукоять и ножны позолочены. Тут это было не только боевое оружие, но и бытовой предмет так сказать, и обозначение статуса в обществе.

К немыслимому изумлению Магнуса, который в своей прошлой жизни с ножом встречался на резке колбасы и овощей, а с топором при рубке дров для камина, выяснилось три часа тому назад, что его тело имеет совсем иные навыки. Стоило прийти фехтмейстеру на обязательную ежедневную тренировку — а в свите герцога гольштейнского был такой учитель фехтования — и получив несколько ударов деревянным мечом по корпусу и рукам, в Магнуса словно бес вселился. Он перестал думать, и тело само включилось в работу, демонстрируя великолепные навыки владения оружием, что вбиты с детства. И на конной прогулке держался в седле как влитой, совершенно не думая как получается. Хотя в прошлой жизни имел сомнительное удовольствие от верховой езды только раз. После падения на землю Магнус неделю не мог сидеть и ходить толком — настолько болела отбитая при падении спина. А тут все пошло как по маслу, тем более конь был отлично выезжен и обучен, и приветствовал его при встрече ржанием.

Но самое главное — память настоящего принца передалась вместе с телом. Да, он не смог вспомнить короля Фредерика, брата настоящего Магнуса, но не сомневался, что стоит увидеть, как он моментально его узнает. Таких открытий за день он получил немало. А еще словарный запас стал богаче на четыре языка — принц получил определенное образование, соответственно нынешней эпохе, свободно говорил на латыни. Датским, шведским и немецким языками владел как родными, и что интересно — мешанины в голове от этого не происходило. Просто своего рода переключение, как в компьютерных программах, переход от одного к другому…

— Постой, комтур, что это?!

Магнус остановил коня, натянув поводья. Странно — вроде праздник, но ему показалось, что где-то рядом раздается тихий детский плач с характерными всхлипами.

— Кого-то выдрали хворостиной за проказы, вот теперь ноют. Поделом, — равнодушно бросил Регенбах.

— Сегодня «Светлый Праздник» — бить детей нельзя! Это нарушение порядка и заповедей, надо разобраться немедленно!

И хотя голос Магнуса прозвучал негромко, но настолько властно, что с комтура слетело все равнодушие. Лицо ротмистра ощерилось оскалом и стало злым, а рука ухватилась за эфес меча.

А как иначе — даже собственных детей можно драть кнутом и лупцевать, забить до смерти, если хочешь — но не в такой день, ибо это нарушение установленного порядка. Следовательно, прямое и злостное попрание правил, что фактически является посягательством на общественные устои. Регенбах зло ухмыльнулся, глаза сверкнули, он молча взмахнул рукою, подавая знак рейтарам. Сразу же полдесятка воинов спешились, и по всем правилам военного дела окружили сарай, откуда доносились звуки плача.

Не совсем сарай, в русском понимании — добротное строение из плитняка, еще только возводимое, но уже внушительное. Хотя при таком строительстве потребуется несколько лет упорного труда целой семьи, и не факт, что оно получит окончательный облик.

Короткий визг оборвался на высокой ноте — все стихло. Из строения вышел рейтар, держа в руках безвольное тело девочки в порванном платье, настолько ветхом, что через дырки просвечивала белая кожа. Второй рейтар вынес совсем уж ребенка, мальчика лет семи, не больше, худого как щепка, в столь же изодранной одежде и босого.

В глазах детей застыл ужас, когда они узрели перед собой зловещих черных рейтар. Но они молчали, даже дышать боялись, и без команды встали, вернее, рухнули на колени перед епископом — кто же не признал бы повседневного облачения прежнего владыки.

К удивлению комтура и телохранителей, Магнус спешился, и знаком отослал сопровождение в сторону. С ласковой улыбкой посмотрел на детей, и тут же сжал зубы. Он все понял в одно мгновение — несчастные слуги похотливого хозяина, что истязает сирот. Девочка лет двенадцати опустила руки к земле, платьице было разорвано, а выше большого соска — грудь у нее не оформилась, так, припухлость — багровый оттиск пяти пятен — кто-то пальцами сильно сдавил ей кожу. Мальчик был избит, один глаз заплыл синевой, на голове в русых волосах запеклась кровь — не кулаком били, палкой, без всякой жалости.

Вскипела кровь, нахлынул гнев — с этим делом нужно было разобраться немедленно…

Глава 7

— Тебя как звать, дитя мое?

Эстонская речь Магнуса потрясла детей — оба вперились в него глазенками, русоголовые, носы кнопками — брат и сестра. Действительно, чтобы великий господин знал их речь — такое было немыслимо.

— Марией окрестили, а так Линда, мой господин.

— Как жену Калева, — Магнус погладил ее по растрепанным волосам, усмехнувшись — эстонцы всегда чтили своих мифологических героев, что вызывало жуткую ненависть со стороны католической церкви.

— Ты оттуда ты с братом пришла сюда?

Магнус мотнул головой на восток, в сторону материка, и девочка, поняв его, судорожно всхлипнула. Потом ответила дрожащим голоском, с едва сдерживаемым страхом в голосе.

— Папу зарубили, он корову не хотел отдавать. Зерно подчистую выгребли, дом спалили. Маму насиловали страшно — я все видела, с братиком спряталась. И тетку тоже… А детям ее головы разбили о стену…

Линда всхлипнула и разревелась, растирая кулачком глаза. Магнус ее только обнял за хрупкие плечи, успокаивая, присел рядом на корточки, и накинул на нее свой короткий плащ.

— Кто это сотворил?! Московиты?!

— Нет, мой господин. Они в полон только уводят, да дома грабят. То ревельцы, и с ними ливонские гофлейты были.

— Понятно, — Магнус сжал зубы — такие времена стоят на дворе жестокие. Немцы всегда так поступали с непокорными эстами, чтобы запугать их, сломить волю. Русским незачем убивать полон, особенно женщин — рабыни самый ходовой товар в военной добыче. И решил спросить, хотя прекрасно понимал, что его вопросы будут причинять девочке боль.

— Тебе сколько лет? Ты сама с братом на острова пришла?

— Четырнадцать летом исполнится, если доживу, а брату Паулю десять, — девочка с такой покорностью судьбе сказала эти слова, что Магнус вздрогнул. Это сколько лет они голодовали? И велика в них жажда жизни, раз оба выжили, не сгинули!

— Нас дядька привел, но два месяца назад помер — рана загноилась. Сами ему могилу выкопали и камнями заложили. А хозяин добрый, мы все делаем, а он рыбой нас кормит, хлеба вчера дал.

— А сегодня хотел тебя насиловать?

— Так выпил пива больше меры, вот и решился меня девичества лишить. Обещал монет полную ладонь насыпать… Я согласилась, хотя и страшно стало. Но деваться некуда — по одной его милости на свете живем. Так бы с голода зимой еще померли.

Девчушка говорила спокойно, но с такой обреченностью в голосе, что сердце щемило болью. А бесхитростное повествование продолжилось, и он ее внимательно слушал.

— Стал мне грудь мять, а у меня ничего ведь нет — больно было, вот и вскрикнула. А Пауль услышал и хозяина укусил, не понял братик, что я сама решилась на такое. Ведь страшное то с мамой видел…

— А он меня палкой стал бить, — мальчишка оскалился. — Кричал, что убьет, но мы убежали! Теперь не знаем куда идти — возвращаться нельзя, голову мне проломит, до смерти изобьет — кричал вослед!

— Ты храбрый малый, — Магнус улыбнулся. Имя друга на него подействовало дополнительным раздражителем, и он решил свести за него с этим неведомым пока бюргером счеты.

— И хорошо сделал, что за сестру вступился. И ничего больше не бойтесь в жизни — будет вам защита! А сейчас мы поедем и поговорим с вашим хозяином, что так поступать нельзя! Нехорошо он сделал!

— У него палка, мой господин, — малец округлил глаза. — Он грозился, что побьет ей любого, кто решит за нас заступиться! Карл большой, много больше тебя, и сильный. А ты худой…

— Не в размерах дело, — Магнус засмеялся, потрепав мальчишку, но стараясь не затронуть ссадину на голове. — Запомни — чем больше шкаф, тем он громче упасть может! На коне ездил? Нет? Эй, парни, прихватите мальчишку, он нам дом покажет, где меня палкой избить обещались!

Последнюю фразу он произнес на немецком языке, и она вызвала громогласный хохот рейтар. Магнус видел краем глаза, что двое вояк прислушивались к его разговору с девчушкой, и знали эстонскую речь, потому что тут же переводили слова своим товарищам. А те, оглядывая девчонку, только морщились — видимо, плотоядные вкусы некого Карла не одобряли — кожа и кости, какая тут любовь.

Магнус представил, чтобы началось бы в его времени — педофила поймали, и потом долго бы доказывали на суде вину. И засадили на прорву лет — но тут совсем иные нравы, такие выходки вроде детских шалостей или проказ — ведь не дочь почтенного бюргера невинности лишить хотел, а девку эстонку, прислугу бесправную. К тому же за плату — все сделано честь по чести, по законам бизнеса, как сказали бы заокеанские «друзья всего мира» в начале третьего тысячелетия.

— Не бойся, поедешь со мною, — Магнус демонстративно завязал шнурки на шее, расправил плащ — теперь все рейтары знали, что он взял девчушку под свою защиту, а это многого стоила. Затем усадил ее в седло и запрыгнул сам, один из воинов поддержал стремя, другой уже расправил поводья, держа коня под уздцы. Мальчишку подхватил сам комтур, посадив его сзади, и кавалькада пошла вперед, ведомая малолетним проводником. И вскоре остановились у большого дома — толстый хозяин вытаращенными глазами уставился на прибывшего со свитой молодого епископа.

Решив, что ковать железо нужно пока оно горячо, Магнус легко соскочил с седла, снял девчонку, которая при виде бывшего хозяина задрожала, и видя ее за руку подошел к бюргеру.

— Ты сказал, что изобьешь любого палкой, кто решится взять ее с братом под защиту. Вот он я — они мои люди, мне и защищать. У тебя есть на них купчая?! Я так и думал, что нет! Ах, вот и палки имеются!

Магнус говорил с напором, не давая оторопевшему хозяину, который от растерянности даже не преклонил колени, сказать ни одного слова. Зато у стены стояли две палки, причем одна со следами крови, ее и взял молодой герцог, а вторую бросил бюргеру. Повернулся к собравшейся толпе горожан, немцев и эстонцев, сам удивляюсь тому, насколько быстро стянулся народ к месту событий — видимо персона молодого герцога и нового епископа Эзельского вызвала нешуточные к нему симпатии.

— Вчера я сказал, что сиротки находятся под моим покровительством, но этот человек не прислушался к моим словам. Вот палка, которой он в кровь избил вот этого мальчика. Вся вина его в том, что он посмел вступиться за честь сестры, которую хотели лишить невинности! А где же мужчины, что честь и нравственность защищает ребенок! И это в Светлый Праздник — как вы могли на такое спокойно смотреть?!

Его слова будто хлестанули толпу, в которой собралось немало дворян с мечами. Улочка забурлила, послышались гневные крики, и в эту секунду завопил бюргер, сообразивший рухнуть на колени.

— Это оговор, ваша светлость! Оговор!

— Какой оговор, — Магнус стремительно обернулся, схватил бюргера за отвисший подбородок, — у тебя след зубов на руке, палка в крови, у мальчишки голова разбита. У девочки, иди сюда, Линда, след твоей пятерни на груди!

Толпа ухнула и заворчала, несколько немцев, по всей видимости, ратманов, приблизились вплотную и посмотрели. И один из них, самый почтенный, изрек хладнокровно:

— Так и есть! Карл, ты виновен! Такое недопустимо в Пасху, и наш епископ тебя правильно накажет! Это его право! Тебе нужно было подождать, а раз не смог, то надо сжечь на костре за святотатство и разврат!

Собравшиеся горожане одобрили решение громогласными криками, особенно женщины — представление началось. Вот только в планы Магнуса аутодафе не входило, хотя он был поражен столь суровым, но справедливым решением. Ратманы правильно рассудили в соответствии с нынешними нравами — насиловать нельзя в праздники, в другое время претензий у судей нет, и потому все по закону. К тому же только полный святотатец и безумец будет посягать на живое имущество прелата.

— Я обещал заплатить пригоршню монет, — Карл судорожно говорил, толстые щеки обвисли, он дрожал как тростинка на ветру.

— Тут не выкуп, а наказание нужно, чтобы другим сластолюбцам было неповадно. Нельзя сироток обижать!

Магнуса устраивало только театрализованное представление. Говоря языком политиков из его времени, проведение пиар-кампании, благо повод оказался крайне удачный.

И он поднял голос:

— Наша земля принадлежит самой Деве Марии, а сироты находятся под ее покровительством. Кровь в этот день проливать нельзя, но наказание вынести нужно! У тебя есть палка, Карл! И у меня она есть — но пусть против тебя выйдет кто-то из собравшихся горожан, дабы показать тебе, что ты совершил плохой поступок в этот день! Впрочем, передаю твое дело почтенным судьям, я им доверяю!

Желающих помять бока Карлу набралось достаточно. Но тут старший из ратманов выступил, и поединок после его слов не мог уже состояться. Зато был достигнут такой эффект, о котором Магнус и не мечтал.

— Ты обещал пригоршню монет, Карл? Так, девочка? Солнце еще не заходит, и срок уплаты можно произвести — принеси кошель полновесного серебра, и пусть девочка возьмет оттуда столько, сколько вместится в ее ладонь. Я понимаю, Карл, ты хотел рассчитаться медью, но девочку взял под свой плащ наш мудрый и благочестивый епископ. Хвала Деве Марии, которая прислала нам такого повелителя!

Переждав несколько минут, пока стихли ликующие крики, ратман низко поклонился Магнусу, встал на колени и поцеловал ему руку. За ним данную церемонию совершили другие бюргеры — и стало понятно, что город полностью признал своего нового повелителя. Затем ратман откашлялся и вынес окончательный вердикт по этому делу.

— А потому расчет может быть произведен исключительно полновесным серебром. Хорошими иоахимсталерами богемской чеканки. И благодари нашего доброго прелата, сластолюбец — будь она горожанка, ты бы заплатил золотыми гульденами!

Улица взорвалась хохотом, глядя на землистое лицо бюргера, по которому ползли крупные капли пота…

Глава 8

— Ты завтра поплывешь с посольством в Пернов, потом обозом в Москву. Но по пути прибудете в Дерпт, где собирается царское войско. Там ты найдешь князя Андрея Курбского и вручишь ему мое письмо, собственноручно написанное.

Магнус говорил медленно, тщательно подбирая слова. К главному воеводе он не испытывал никаких симпатий. Зная, что тот скоро лишится своего влияния, и с другими деятелями Избранной рады, небольшого кружка советников молодого царя Иоанна, попадет в опалу. Наступит время опричнины — не самый хороший период в истории России. Или не наступит — тут как говорят сами русские — бабка надвое сказала, или вилами по воде писано. Интересные мысли, но в первую он долго не мог «врубиться» в молодости, хотя владел языком в совершенстве, пусть с ощутимым «прибалтийским» акцентом, про который ходит у восточных соседей масса анекдотов и колкостей, порой довольно неприятных.

— От этого письма зависит многое, так что береги его, а если возникнет угроза похищения или захвата, то уничтожь немедленно. Запомни — только в руки князя Андрея Михайловича Курбского!

— Я выполню ваше поручение, мой господин, — Иоганн Даве поклонился, взял свиток и внимательно осмотрел на печати. Такая обстоятельность Магнусу понравилась — тут не в доверии дело, а в серьезности — его доверенный человек убедился в целости печати, чтобы в пути не стать жертвой подлога или чужого любопытства.

— Вот и хорошо, мой милый Даве, — Магнус улыбнулся голштинцу — тот был фактически изгнан из родного замка, и это еще один плюс в его верности — только в эзельском епископе видит возможность возвыситься и обзавестись доходным имением или мызой на острове.

— Потом ты поедешь вместе с королевским послом к царю Иоанну — учти, ты мой тайный посланник, и вот тебе верительная грамота и мое собственноручное письмо — отдашь его лично при аудиенции. Поверь, она будет — а потому дьякам или боярам мое письмо не передавай.

Магнус пододвинул к посланнику небольшой ларец с замком — такой стоил не менее дюжины талеров. Поглядел, как голштинец снова внимательно осматривает печати, и с немалым сожалением, все же был скуповат в жизни, достал два мешочка. Один маленький, но туго набитый, с сотней дукатов, другой внушительных размеров — пришлось напрячься, поднимая. Еще бы — триста талеров, по нынешнему русскому счету больше полпуда весом. Монеты звякнули, но Даве посмотрел на кошельки без проблеска алчности в глазах — и Магнус мысленно поставил еще один плюсик в его пользу. И тут же спросил на русском языке:

— Речь разумеешь? Без толмача говорить сможешь?

Голштинец с нескрываемым удивлением посмотрел на принца, и низко поклонился. Осторожно ответил:

— Понимаю трохи, у литвинов и в граде Киеве жил, государь.

— Добре, це гарно, и гроши заховай, — мотнул головой Магнус, припомнив немногие украинские слова и складывая их в вымученную фразу. Даве был единственной кандидатурой на роль посланника, настоящий полиглот. При нем должны находиться еще двое, кое-как знавшие русскую речь — один купец, другой наемник. Но те не годились — слишком низкое сословное происхождение, а в это время такое обстоятельство являлась определяющим. Но вот пользу могли принести немалую — и подслушать неосторожные разговоры, и на тайную встречу сходить.

— Здесь инструкции, прочти их внимательно — и ни шагу в сторону от них, — Магнус снова заговорил по-немецки — то был язык просвещенных западных народов, Священная Римская Империя германской нации ни хухры-мухры, прочитаешь и запомнишь. Там, — он ткнул пальцем в стену, — твой кабинет, за пределы замка ты не выйдешь, сам понимать должен. И бумагу эту отдашь мне утром. И чтоб Дидерик Бер не пронюхал о твоей тайной миссии, тут вот какие дела пошли.

Магнус помолчал, тщательно обдумал, какую дезинформацию нужно усвоить посланнику. Где можно намекнуть или прямо сказать, а про что следует промолчать. И заговорил, подбирая слова:

— Царю скажи, что почитать его буду как брата старейшего, и в полной воле его передаю все восточные земли Вика, с замками Лоде, Лоэль и Пернов. Они в его царской власти, как только будет прочтена грамота. Вот только дело в том, что магистр Кетлер захватил сии замки и земли, и сил у нас мало, чтобы их отобрать.

— Гроссмейстер решил их отнять у вас, ваша светлость?

Челюсть у Даве отпала — голштинец был несказанно удивлен, о таком повороте никто на Эзеле даже не задумывался, наоборот, скоро должно было прибыть в Аренсбург посольство от магистра.

— Понятно, что нет, он о таком и не думал, а если хочет этого, то открыто не скажет. Но война с царем мне не с руки — войска у нас почти нет, а с одной тысячью в поле выходить — смерти подобно. А так царь поймет, а с нас взятки гладки — спрос держать не будем, если ревельцы и ливонцы там воевать начнут. А они сражаться будут! А так мы царю вроде как уступили владения по доброй воле и без принуждения, как вассал сюзерену.

— Я правильно понял, ваша светлость, — на губах посланника появилась хитрая улыбка, — надо отдать царю Вик. Который этим летом он и так может взять и разорить. Но отдав эти земли, вы желаете отстоять другие ваши владения на островах. И кое-что оставить в западном Вике. Я ведь знаю суть послания царя Иоанна — он потребовал земли, но не острова.

— Так оно и есть, мой милый Иоганн, — теперь Магнус сам улыбнулся, — мне нужен Гапсаль, так русские называют мою главную резиденцию, с полосой по побережью в тридцать верст, и глубиной в двенадцать. Но ты удвой, потом уступи, если московиты настаивать будут. Но то край! Не будет же царь Иоанн отбирать у меня главную резиденцию с землею, если я ему многое уступил. А все острова мои — тут мой брат король не уступит, и я сам тогда воевать начну. Флота у царя нет, и с островами ему будет трудно сладить, если только зимой по льду на нашу сторону не перейти. Но здесь зерна и фуража он не найдет, а как лед уйдет, в Моонзунд войдут наши корабли и русским придется туго.

— Это так, ваша светлость — кто владеет морем, тот и будет владеть вашими островами.

— Не думаю, что царь Иоанн этого не понимает, — жестко усмехнулся Магнус, — и не учитывает, что за мной стоит все Датское королевство, которое обладает немалым числом боевых кораблей. Война тут затянется надолго, и его войскам придется несладко.

— Так оно и будет, ваша светлость, но что московитскому царю в голову придет, предсказать невозможно.

— Трудно, но возможно. Ревельцы отправляют свои каперы в Нарву — и единственный порт царя будет блокирован, а все суда с грузами для царства Иоанна уже разграблены. Тамошний магистрат царю не покорится никогда — город богатеет за счет посреднической торговли, потому что все грузы должны быть проданы там, а потом ревельцы перепродают их русским. Им помощь окажут шведы — как только в сентябре этого года король Густав Ваза умрет, его сын Эрих начнет активно вмешиваться в ливонские события, как и польский король Сигизмунд Август.

— Шведский король умрет?!

Даве потрясенно посмотрел на Магнуса, и тот коротко кивнул. Потом негромко пояснил:

— Мне было видение.

— Все о том и говорят, мой принц. Как и том, что вам дадена возможность говорить на многих языках, которых вы прежде не знали, — в глазах Даве промелькнуло нешуточное почтение, и посланник низко поклонился.

— То пустое — кому много дадено, с того много может быть спрошено. Так вот — скажи царю, что польский король получил в залог многие замки по Двине, и мнит себя владыкой всей Ливонии. И не пройдет и года, как Литва с Польшей начнет войну с царем не на жизнь, а на смерть, и в эту распрю на их стороне влезут шведы. А еще орден с Ревелем и Ригой будут им союзниками в этом деле. Так захочет ли царь увидеть Эзель и Данию на их стороне, или предпочтет видеть в нас друзей?

— Это могу передать и князю Курбскому, если они меня начнет расспрашивать?

— Да, князю объясни. Но еще скажешь, что принц Магнус от Ревеля отступился и поддержки горожанам оказывать не будет, епископом там не станет — ибо почитает желание царя овладеть Колыванью. А на самом деле ни у короля, ни у меня нет желания и сил воевать на стороне ганзейского города, пусть магистр воюет, а мы посмотрим. Нам нужно несколько лет мира с царем, возможный союз и торговля — Московия несметно богата. И мы должны приобрести хоть частицу, но ее хватит, чтобы наполнить казну.

— О да, мой принц, тамошние меха драгоценны. Я понял желание вашей светлости, и буду всячески настаивать на нем и торговаться. Вик и Ревель многого стоят, чтобы не пойти нам на уступки, — Даве улыбнулся так хитро, поблескивая глазами, что Магнус теперь несколько уверился исходом будущего предприятия.

— Лучше отдать Ревель, который и так не мой, но сохранить за собой весь Вик. А теперь мы с тобой поговорим о не менее важных вещах, которые тебе предстоит сделать по пути, — Магнус усмехнулся, понимая, что первый вброс он сделал, и теперь начнется большая игра, предсказать исход которой совершенно невозможно…

Глава 9

— Я беру ваш замок под свое высокое покровительство, комтур, — Магнус внимательно посмотрел в глаза коменданта единственной орденской крепости на Сааремаа, вернее небольшого замка Зонебург, Генриха фон Люденгаузена-Вульфа. И добавил:

— Но только на время войны Ливонского ордена с московским царем, по окончании которой замок будет возвращен гроссмейстеру без всяких условий — буде он захочет, то выкуплен.

Комтур, в белом орденском плаще с красным крестом на плече, с несказанным облегчением выдохнул — до этих сказанных слов датского принца даже вздохнуть боялся, спугнуть удачу, что привалила ему в руки. Ведь, если убрать высокую риторику, то шла самая настоящая сделка — комтур продавал новому эзель-викскому епископу то, что его собственностью не являлось. Впрочем, никто, ни датский король, ни новоявленный прелат не имели права ничего покупать без согласия на то магистра Кетлера.

Но никакие письменные договоренности никогда и во все времена, не смогут ограничить право острого меча там, где у слабого нет сил противостоять сильному, окромя чернил!

Ливонский орден, этот пережиток крестовых походов, уже разваливался под ударами московских войск, гибнул, словно в океане пропоротый айсбергом «Титаник». И крысы, прекрасно понимая это, побежали с тонущего корабля. Хотя, какой там корабль — куски гниющего мяса, дурно пахнущего — вот что такое нынешняя Ливония.

Немцы, что были господами положения несколько веков, не хотели умирать за эту землю, которую всегда считали чужой для себя и видели в ней лишь средство для личного обогащения. А там можно податься и обратно в фатерланд, с туго набитым мешком серебра, который и обеспечит им безбедную старость. Это и сделал прежний епископ, сбежавший в Вестфалию, сложивший с себя сан и женившийся на молодке, несмотря на свой преклонный возраст — жизнь ведь своего требует.

Магнус, все это время разговора, только мысленно ухмылялся — продажность ливонских рыцарей его потрясла. В ведение комтура Люденгаузена находился небольшой замок Зонебург, что означает «крепость возмездия». Дело в том, что триста лет тому назад эзельские эстонцы, самые непокорные из местного населения, взяли штурмом прежний замок и снесли его до основания. Рыцари, хоть и с невероятным трудом, восстание островитян подавили. И для устрашения эстов выстроили новый замок на берегу мелководного пролива. Выгодное стратегическое место, где узкая полоска воды разделяет острова Эзель и Моон. Хотя на эстонском языке их издревле именовали Сааремаа и Муху, но кто и когда спрашивал туземцев.

Отбрасывая вычурные словеса, комтур откровенно сдавал два укрепленных места — сам замок и с ним церковь Пейде, которая была построена по всем канонам средневековой фортификации и представляла одиночное здание — башню. Укрепления так себе — опасны для восставших крестьян с вилами и топорами, но не выдержат даже недельной осады тысячного отряда с десятком пушек. Но они не важны — ценна земля — вся восточная часть острова Эзель, и достаточно крупный остров Моон, что за ним, плюс целая россыпь более мелких островков. Теперь владения Эзель-Викского епископа были крепко связаны между собой и угроза возникновения на этих ливонских владениях враждебной силы исключалась.

Однако через несколько лет здесь высадят десант шведы — а вот этим наглым завоевателям требовалось устроить горячую встречу. Как и на Даго — еще одном камне преткновения. На этом большом острове (с тысячу квадратных километров без малого) укреплений вообще не имелось. Он был поделен на части — южная принадлежала епископству, а северная была владением Ливонского ордена. Если не считать укрепленной церкви, похожей на Пейде, фортификационных сооружений не имелось совсем. Правда, ливонские рыцари попытались поставить там замок, начали было строить, да бросили это крайне дорогостоящее предприятие. И как Магнус знал, весь заготовленный камень позднее пошел на возведение большой дворянской усадьбы, так и называемой в народе Суурмызе.

— Что касается орденских владений на Даго, ваша светлость, то не в моей власти, — комтур потупил взгляд, было видно, что ливонец прикусил губу от злости, что не удастся получить «откат». Процесс разграбления ливонского наследия только начался, и комтуры лихорадочно искали возможность поскорее сбыть вверенное их попечению имущество, замки и земли. Те немногие честные и храбрые рыцари уже погибли в боях с русскими, либо до последнего отстаивали свои замки и погибли при штурмах с мечом в руке. Но их начальство стало разваливать собственную страну, растаскивая куски — как этот комтур Зонебурга.

Взял задешево — всего две тысячи семьсот талеров, и ворота замка открыты, а там ваша головная боль принц датский, как вы этот вопрос урегулируете с гроссмейстером Готгардом Кетлером. Который, кстати, станет в следующем году первым герцогом курляндским, отхватив себе и присвоив самый лакомый кусок Ливонии, что на южном берегу Даугавы.

Какой уж тут патриотизм, до него ли?!

Вот на это и сделал ставку Магнус — он берет под свое «покровительство» все, что ему нужно за звонкую монету — проще говоря подкупает взятками, а ему выписывают все нужные бумаги. Меч, конечно, хорошо, но нужны и документы, чтобы более сильным хищникам оспорить было труднее. А так все честь по чести — верну владения ордену, вот крест, как только, так сразу. Вот только «покойникам» платить не принято — государство крестоносцев в следующем году покинет этот бренный мир. А часть его владений достанется «пришельцу» в этот мир.

— Пейде ландскнехты вашей светлости могут занять немедленно — я опасаюсь, что эсты могут напасть — к церкви прибились голодные толпы, а там с рыцарем лишь трое гофлейтов и канонник.

— Я отправлю туда отряд немедленно, и подводы с хлебом — теперь это моя земля, — на последних словах Магнус сбросил с себя маску, пусть комтур думает, что он обычный стяжатель, только благожелательно относящийся к местному населению. И спрятал радость — первое приобретение в виде Пейде, маленькой укрепленной церкви, но лиха беда начало.

— А потому настоятельно прошу вас, комтур, чтобы вы принимали всех эстов, бегущих с восточного берега Моонзунда, спасаясь от московитов. И не утесняли их — это мои новые подданные. А бунтовать они против меня не станут — на моих землях все обретут кров и мир.

— Зачем вам нужно это голодное отребье, принц? Для них не нужен хлеб, им хватит травы и палки!

Комтур с удивлением посмотрел на Магнуса, но тот спокойно встретился с ним взглядом. С улыбкой пояснил, говоря мягко и прекрасно понимая, что немец его слова просто не воспримет:

— Люди есть главное — кто-то должен растить хлеб и ловить рыбу, другие работать на мануфактурах и строить корабли.

— У вашей светлости обширные планы, только ничего не выйдет — эсты тупы и ленивы, и не смогут создать что-то стоящее. Корабли лучше заказать у вас на родине, а мастеров нанять в одном из городов Ганзы. В нашем ордене так всегда делали.

— Возможно, — пожал плечами Магнус, и спросил:

— Когда прибудет посольство от магистра Кетлера?

— Через десять или двенадцать дней, его возглавит фохт Генрих Вульф, он был раньше комтуром Зонебурга. Он и составит грамоты о просьбе покровительства, я не имею права подписывать таковую от всех земель, а только от замка. Вот эта грамота, ваше высочество.

Ливонец передал свиток, увитый шнурком с печатью комтура — Магнус посмотрел, вроде все правильно, и с улыбкой произнес:

— Два бочонка серебра вы немедленно получите из моей казны, там будет ровно две тысячи семьсот талеров. Сами с фохтом решите, как вам правильно распорядится этими деньгами.

И спрятав неуместную тут ухмылку, посмотрел на вытянувшееся лицо коменданта. Понятное дело, тот хотел, как говорят русские — «срубить бабла и кинуть», еще бы — принц отдаст талеры, а потом фохт сможет еще раз потребовать у него деньги за справку. Не вышла афера — платить надо только один раз, и при этом производить окончательный расчет.

— Да, пусть так будет, как угодно вашей светлости, — комтур сглотнул, понимая, что договоренность придется выполнять от и до — вначале земли и замки, а потом деньги. Аксиома из книги «12 стульев» — утром деньги, а вечером стулья — здесь не «прокатывала». Так что пришлось ливонцам смирять бушующую в них алчность….

Магнус покрутил в пальцах массивный серебряный кругляш. Богемский иоахимсталер, отчеканен тридцать пять лет тому назад, сверкал как новенький. Вес почти тридцать грамм, стоимость невероятная — жалование слуги за год. За двенадцать таких монет можно купить ласт зерна — две тонны. В московском царстве монету именовали «ефимком», позаимствовав первую часть слова. А вот в Новом Свете взяли вторую половинку — и через двести лет талер превратится в далер, и плавно в доллар.

— Люди гибнут за металл, — с усмешкой произнес Магнус, зло сощурив глаза. Предателей он не любил, особенно тех из них, что были движимы корыстолюбием. А потому ливонцы, получив пять пудов датского серебра, не смогут на него припеваючи пожить в фатерланде, а эти два бочонка снова вернутся в подвал Аренсбурга. Эзель ведь остров, и окружен морем со всех сторон, а оно бурное, и на нем много случайностей, причем неприятных — одна из которых имеет имя — Карстен Роде…

Глава 10

— Наш родовой замок разрушили по приказу епископа Рейнгольда фон Буксгевдена двадцать пять лет тому назад, во время его войны с маркграфом Вильгельмом Бранденбургским. В той ситуации не было иного выбора — противник у нас оказался сильный.

Древний род фон Икскюлей считался одним из самых преданных вассалов эзель-викских епископов. Владения этой фамилии находились на восточной стороне Моонзундского пролива, примыкая к острову Виртсу, который немцы именовали Вердером. Именно на этом острове и находился одноименный, небольшой, однако хорошо укрепленный замок, наглухо перекрывавший вход в пролив.

— Разрушен замок основательно, или есть возможность для быстрого восстановления, барон?

Вопрос Магнус задал чисто риторический, ибо сам хорошо знал на него ответ. Те руины, которые он видел в своей бывшей уже жизни, были живописны — все же прошли пять долгих веков. Но по ним можно было оценить былую мощь старой крепости, построенной из твердого доломита, блоки которого были растащены на постройку других сооружений, в частности большой мызы бывших владельцев замка.

— Нет, ваша светлость. Восстановить можно достаточно быстро — снесены лишь верхушки башен с кровлей, верхние части стены до машикулей убраны, разрушены крыши внутренних зданий. Пархам тоже уцелел — лишь несколько проломов, которые можно за две недели заложить. Пустяки, по большому счету, ваше высочество — за лето можно отремонтировать, благо мы Икскюли, запретили своим рабам использовать камень для строительства других сооружений.

Барон Фридрих фон Икскюль говорил уверено, в глазах заплясали огоньки — можно было не гадать, что четверть века он только и мечтал, чтобы восстановить родовой замок, разрушение которого он видел юношей — сейчас ему было на вид лет сорок, не больше.

Магнус незаметно поморщился — слово «раб» по отношению к эстонцам его постоянно ранило, но он пока скрывал свое истинное отношение к хозяевам-немцам, понимая, что без их деятельного участия свое небольшое государство он не отстоит. Слишком сильны были соседи, которые могли его владения даже в одиночку разорвать — русские, шведы, поляки с литовцами. Да и ганзейский союз со счетов нельзя было сбрасывать.

Зато никто не мешал ему проводить политику смягчения нравов — после случая с Линдой, немцы из города стали вести себя с эстами гораздо мягче, давали работу, кормили, одевали и даже начали принимать сирот под опеку по решению ратуши.

И главное — их стали брать на работу в цеха, которые имелись в городе, давая тем возможность стать в будущем подмастерьем — мастером никто из эстов не мог стать по определению, а потому для своих мануфактур, которые рано или поздно построит, недостатка в квалифицированных кадрах не будет. Потому что есть способ обойти строгие цеховые правила, причем сделать это так, что эта закостенелая структура начнет разрушаться. Ничего не поделаешь — начинается эпоха капитализма, как говорили коммунисты — смена одной общественно-экономической формации на другую, более передовую и развитую.

Неделю назад Магнус дал немцам личный пример, взяв в замок два десятка юношей для обучения, и еще столько же детей. Расчет он сделал серьезный — через год он получить первых помощников, через три последует еще одна партия, и каждый выпуск он будет восполнять новым набором. А вот этих эстов уже никто не назовет рабами, он их сделает воинами, и меч у пояса проведет черту под их прошлым состоянием. Да и число горожан эстонцев резко увеличилось — пройдет год с одним днем, и все они станут свободными — прежние владельцы лишаться всякой власти. Да и не будет их по большому счету на континенте, вернее в Вике, судя по целенаправленной политике царя Иоанна Васильевича, которого позднее назовут Грозным.

— Замок Вердер мы должны немедленно восстановить — но уже не только как родовой фон Икскюлей, но и мой — ибо он имеет важное значение, и перекрывает путь на острова для любого врага, что двинет на нас свои войска. И дело это первой важности!

— Я хорошо понимаю это, государь, и сделаю все, что в моих силах, — фон Икскюль склонил голову, и Магнус осознал всю важность, как и обращения, так и поклона. Один из старых вассалов епископства признал его сюзереном, и это многого стоило. С этого момента Эзель-Викское епископство кануло в лето, и на его месте могло возникнуть иное государство, монархом которого признают его, принца Магнуса. А там и до королевской короны рукой подать, только будет она вырвана с боем, а не дарована соседом с востока по царской милости. Но то дело отдаленного будущего и мечтать сейчас об этом преждевременно.

— Это наше общее дело, барон, а потому назначаю вас комтуром Вердера и южной половины земель Вика, которые эсты именуют Ляанемаа. И дел нам предстоит совершить множество.

— Государь, по решению ландтага в Вольмере, что был проведен в 1536 году, епископам эзельским запрещено укреплять Вердер, восстанавливать его замок в прежнем виде.

— Пусть засунут себе эти запреты в одно место, и поглубже. Нам самим решать, как защищаться от любого врага, так как орден уже не в силах обеспечить оборону собственных владений, не то, что наших земель.

— Я полностью согласен с вашим высочеством — пусть не вмешиваются со своими дурными условиями!

— Вот и хорошо, барон, — Магнус сцепил пальцы и внимательно посмотрел на комтура. — Однако нет необходимости отстраивать замок в прежнем виде. Увы, но привычные сооружения легко разрушаются орудийным огнем — каменная преграда сокрушается пушками за несколько дней постоянного обстрела. А потому следует делать иначе. Посмотрите сюда, барон, как вы оцениваете такие сооружения.

Магнус расстелил на столе свиток, где были схематичные изображения будущих укреплений, и, улыбнувшись, сдернул полотно, прикрывающее макет нового замка. Последний был сделан, под его «чутким руководством», как написали бы раньше, умельцами, которые с помощью глины, клея и щепок, сотворили настоящее чудо. У стен были даже фигурки людей и маленькая лошадка, размером в пару сантиметров.

— Великолепно! Я ничего подобного в жизни не видел!

Только и выдохнул барон, однако уткнулся взглядом в сооружения. — Так, башни можно не поднимать, а поставить на них пушки. Очень хорошо, разумно. Орудия стоят и на стенах, под них необходимо подвести площадки. Так, понятно — дальность стрельбы возрастет значительно — все же на высоте будут установлены.

— Я передам лучшие пушки из замка Аренсбург, и, кроме того, два десятка тяжелых орудий перевезут из Феллина — для них там мало пороха. Бывший гроссмейстер Вильгельм фон Ферстенборг, что ныне там комтуром, отправил мне посланца, с просьбой принять пушки — их отправят в Хапсаль. Но теперь половину орудий отвезут на Вердер. Вместе с канонирами — последние весьма опытны, и я надеюсь, что они согласятся перейти ко мне на службу — такие воины очень нужны.

— Это хорошо, государь, но где мне взять порох? И очень нужны воины — у меня всего тридцать гофлейтов и семь дворян, что могут взять в руки меч. А два десятка кнехтов не смогут оборонять столь обширные укрепления.

— Воинов я вам дам, и боевые корабли тоже. Потому что укреплять будем весь остров. И не только Вердер, но и везде где можно усиливать замки этими сооружениями.

Магнус расстелил карту Виртсу, достаточно точную, на которую были нанесены значки. И поставил очередной макет, поменьше, на котором умельцы после его объяснений, вылепили из глины и раскрасили сооружения бастионного типа, подобные тем, что были построены новыми хозяевами Ливонии шведами в 17 веке в Нарве или том же Аренсбурге. Каменные стены, прикрытые равелинами, фланки для продольного огня, валы с пушками — все это произвело на комтура неизгладимое впечатление. Глаза фон Икскюля загорелись фанатичным огнем — старый воин моментально понял все преимущество новых сооружений.

— Стену нельзя разрушить пушками, она прикрыта, такую толщу земли невозможно пробить ядрами! Это несокрушимая преграда!

— Если постараться, то любое сооружение можно разрушить, барон. Сила их в людях, которые защищают стены, и в новых пушках с ружьями, что сметут любого врага.

— Я могу на них взглянуть, государь?!

— Позднее, мой милый барон, только приступили к изготовлению новых мушкетов, а пушки будут ближе к осени — дело то трудное, и требует многих знаний и затрат.

— Я понимаю, ваше высочество, — на лице комтура отобразилась вселенская скорбь, и Магнус рассмеялся.

— Все проблемы решаются, барон, нужно только желание и средства. А все это у нас есть, пусть и без избытка денег. А вот как это сделать — тут мы с вами и будем думать…

Глава 11

— Щенок решил спрятаться за моей спиной от московитов, и обрести тем наши земли окончательно, — ландмейстер Тевтонского ордена в Ливонии отложил грамоту датского принца Магнуса и нахмурился — ситуация с каждым днем нравилась ему все меньше и меньше.

Вторжение царских войск два года тому назад потрясло орден до основания. И без того ослабленное поражением под Грюнвальдом в 1410 году детище крестоносцев — Тевтонский орден — с началом Реформации в 16 веке прекратил свое убогое существование. В Пруссии возникло герцогство, земли были секуляризированы, все притязания римского папы отвергнуты окончательно и бесповоротно.

Отделение Тевтонского ордена в Ливонии пока еще жило, но ландмейстер Готхард Кетлер уже отчетливо понимал, что противостоять Московскому царству крестоносцы не смогут и окончательное поражение уже близко. Нужно было принимать меры для спасения, проще говоря, отдаться под покровительство сильной соседней державы, вот только не ошибиться с выбором и не продешевить. Пора снимать рыцарский плащ, белый с черным крестом, и становиться герцогом Курляндским и Семигальским — этот титул ему обещал польский король Сигизмунд Август этой зимой, когда он слезно просил его о серьезной помощи.

С монархом магистр был знаком давно, со времен своего нахождения на посту коменданта сильнейшей крепости ордена Феллин. Тогда он стал первым помощником старого магистра (или гроссмейстера как порой называли главу Ливонского ордена), что добровольно передал ему власть полгода тому назад, в самый тяжкий момент борьбы с царем. Кроме того, перейти на сторону Польши и союзного с ней Великого княжества Литовского, его склонял князь Радзивилл, по прозвищу «Черный», занимавший влиятельный пост Виленского воеводы — то есть комтура литовской столицы.

Однако преклонять свою голову перед королем Кетлер не хотел — одно дело быть правителем независимой Ливонской конфедерации и ландмейстером ордена, а другое вассальным герцогом, к тому же получившим корону из рук короля, ибо никакого герцогства с таким ленным названием в природе не существовало до нынешнего дня.

Нужно собрать все силы, какие только можно, и продолжать войну с московитами до конца — тут магистр надеялся все же на победу, хотя шансы казались ему мизерными. А для войны нужны пешие ландскнехты и конные гофлейты, а те очень любят деньги — тяжелые увесистые серебряные талеры или маленькие золотые дукаты, гульдены и дублоны. К тому же плату нужно выдавать вовремя, иначе эти вооруженные до зубов вояки, не боящиеся ничего в мире и не имевшие в своих душах ничего святого, начнут грабить орденские земли так, как даже татары не смогут, а московиты только плакать будут от черной зависти.

Кетлер отдавал себе отчет, что реальной помощи из германских земель он не получит. Даже денег не дадут, ибо он сам и его рыцари еще пока католики, в отличие от горожан Ливонии, особенно ганзейских, а Реформация всех разделила и в фатерланде, и в его родной Вестфалии. Нет, там если и помогают, так исключительно морально — магистр взял в руки новостной листок, отпечатанный в Нюрнберге и повествующий о зверствах русских в Ливонии. На нем московиты из луков стреляют обнаженных женщин — какая невероятная глупость изображена!

— Это ясырь, как говорят русские, а пленницы самый ходовой товар, тем более такие грудастые. Никто из воевод и ханов не отдаст такой дурной приказ — его просто не исполнят!

Несмотря на принятый целибат, магистр ценил красивых женщин, ведь обет безбрачия не предусматривает, как шутили рыцари, бегства от дам, их просто нельзя приводить в костел для венчания. Так что ландскнехты, рассматривая такие листки, только ржали как переевшие ячменя с пивом лошади. И злословили, что если бы в листках напечатали, что они сами творят над населением и русскими пленниками, то против ордена выступили бы все добрые христиане, что отвергли папскую веру.

И были правы — все жители европейских стран боялись ландскнехтов и черных рейтар больше, чем грешники адской сковородки. Там могут и пощадить милостью Христа, а наемники даже слов таких не знают, давно отринув как милосердие, так и Господа, и совершенно не бояться обиталища Люцефера, понимая, что никогда не отмолят собственных преступлений.

Так что можно убивать, насиловать, грабить и жечь дальше — места на небесах уже не будет, так что нечего бояться!

— Что же задумал принц? Почему он отступился от Ревеля?! Ведь третье епископство уже падало в его руки спелым плодом!

Кетлер задумался, привстал с кресла — доспехи звякнули, он их носил почти постоянно. Покупка Эзель-Викского и Курляндского епископств застала его врасплох. Совершенно незаконная сделка без его одобрения, но в то же время прелат мог свободно продать свои земли — вот такой юридический казус. Скрепя зубами, Готхард был вынужден признать совершенную сделку — воевать с датским королем не с руки, не тот это противник, тем более что орден не имел флота. Но неофициально — письменного согласия, с подвешенной к свитку большой печатью, он не давал, отчетливо понимая, чем грозит выдача такого документа.

— Не получилось, прямо — решил с бока зайти?! Послов отправил, да еще интригует, угрожает умело. Интересно — кто у него советники? Не мог же этот молокосос сам до такого додуматься?!

Переговоры с посланником датского принца рыцарем Иоганном Даве были тяжелыми. Если отбросить всю словесную шелуху, то Магнус, а за ним датский король Фредерик, предлагали зафиксировать старую сделку на основе новой. Суть предложений проста — договориться о принятии «покровительства» над землями. Магнусу отходят все орденские владения на островах, причем магистру уже донесли, что комтур Зонебурга уже написал прошение принцу о таком протекторате, не спрашивая согласия его, как ландмейстера. За это предательство ему заплатят две тысячи семьсот талеров, что гораздо больше пресловутых тридцати сребреников.

И в том, что датчанин пойдет гораздо дальше, просто подкупая комтуров, Кетлер не сомневался — все хотели получить звонкую монету и как можно быстрее покинуть гибнущий Ливонский орден.

А потом попробуй выдери из цепких лап датчан эти земли?!

Но с абсолютно выигрышной позиции принц неожиданно отступает и предлагает сделку с обменом земель, замаскированную под это самое «покровительство». Предложение Магнуса касательно собственных земель его Эзель-Викского епископства таково. Разделить Вик, или Ляанемаа, на три части — восточную с замком Лоде, западную с Лоэлем, Хапсалем и подлежащим восстановлению Вердером, и южную с Перновым, где епископ имел старый замок, контролирующий этот богатый ганзейский город. Над восточной частью орден берет протекторат в обмен на отдачу всех островных земель. Южная часть идет на обмен городка Виндавы с замком и небольшой прибрежной полосой вдоль «Ливского берега», что стиснуто со всех сторон Курляндским владениями епископа.

Территории равноценные по размерам, если судить по карте и перечню, причем чуть больше земли будет передано ордену. Соглашение действует до конца войны, а там по взаимному согласию либо совершается обратный обмен, или одна из сторон может выкупить переданные под «покровительство» владения. У Кетлера сжалось сердце — магистр понимал, что по окончании войны, если орден уцелеет, то «выкуп» пойдет лишь с одной стороны — датчане вернут свои земли, дав серебро, в котором и так отчаянная нужда. И хуже — восточный и южный Вик будут разорены войной — поход московитов этим летом придется именно на западную часть земель эстов, в то время как острова и Ливский берег не пострадают.

— Каков хитрец! Но кто же его советники?!

Не принять это предложение невозможно, ибо дальше пошли угрозы, совершенно реальные и страшные. Сама покупка Ревельского епископства принцем, которое не имело самостоятельности как другие и всецело принадлежало ордену. С ним Магнус становился владельцем трех епархий из пяти, и получал такое весомое положение, что его голос становился решающим. Кетлер знал, что Ревель с округой жаждут этого, все жители воодушевлены — датчане казались им лучшей защитой, чем ливонцы. Но если Магнус откажется, то после уныния ревельцы вцепятся в него, Кетлера, ибо только он останется их единственным защитником.

— Надо принимать предложение принца, так как потеря Ревельского епископства неизбежно приведет к распаду ордена, — Готхард с тоской в глазах посмотрел на распятие, понимая, что его загнали в угол. Ведь Магнус обещал прислать помощь — три сотни наемников датского короля из Ревеля и две сотни с Эзеля, которым уплачено за два месяца вперед. И еще его посланник Даве передал комтуру Феллина две тысячи талеров для уплаты жалования наемникам, что несли службу гарнизоном в этой крепости. Правда, потребовал залога — старый магистр отдал все свои драгоценности, что стоили на триста талеров больше. Но этого оказалось мало — пришлось дать в заклад церковное имущество, серебряную посуду и дорогие вещи горожан. Всего на восемь тысяч, и все это добро будет потеряно, если до желтой листвы не произведут расчет с эзельцами.

Даве еще потребовал деньги за хранение орденских пушек в Хапсале, но потом все же уступил, взяв расходы на казну Магнуса. Такое крохоборство неприятно поразило Кетлера, но для войны нужны наемники и деньги, так что пришлось стерпеть. И сейчас, тяжело вздохнув, последний ландмейстер подвел итог своих размышлений:

— Грамоты я подпишу, и отправлю их с фохтом Вульфом, а там и «обменяемся» землями, раз он так спешит. Решил до нашей встречи в Пернове заранее урвать себе кусок. У принца Магнуса пропало терпение один месяц подождать?! Или при встрече он еще что-то потребует от меня?!

Магистр поморщился — последнее предположение походило на правду, судя по поступкам Магнуса, что отдавали немыслимой и недостойной благородного принца скупостью…

Глава 12

— Лед тронулся, господа присяжные заседатели, — бессмертные слова «великого комбинатора» прозвучали несколько неуместно в тишине небольшой комнаты, которая стала новой спальней Магнуса.

Май стоял теплый, вокруг все зеленое — деревья, кустарники, трава. И жил он сейчас на епископской мызе, в предместье, которую использовали как летнюю усадьбу, но хорошо укрепленную — времена нынче такие. Здесь было хорошо, благо строили не только из камня, но и бревен, а из них дом живой получается, теплый.

А вот в замке от каменных стен изрядно холодило, оттого Магнус чувствовал себя как замурованный в склепе. И постоянно мерзнул, будто в привычной старости, хотя сейчас наступила вторая молодость, и тело переполняли энергия и силы — ухитрялся работать от рассвета и до заката, и еще при свете свечи захватывал краешек ночи. Но все равно времени хронически не хватало — дела шли валом, и самое страшное, их число вырастало в прогрессии, которая его начинала откровенно пугать. Но пока держался, используя наработанный годами опыт. Выбирал исполнителей, тщательно их инструктировал и объяснял, что нужно конкретно сделать, а за собой оставлял только общий контроль.

Жаль только, что знающих помощников было мало — перебрал за три недели десятки кандидатур, чуть ли не сотню, а набралась всего одна дюжина, не больше. Да и с грамотностью, так сказать, персонала было в здешнем времени не очень — среди немцев еще имелись, а вот эстонцев, которым он доверял больше, отыскалось всего двое. Выручали датчане и голштинцы — в свите принца их было много, и вполне преданных.

Магнус просмотрел написанный им текст — собственноручное повеление капитану Карстену Роде, и, высунув кончик языка, нанес длинную подпись с приложением полного титула, дарованного ему датским королем Фредериком, родным братцем.

Магнус, Божьей милостью епископ Эзельский и Викский, наследник Норвежский, герцог Шлезвигский, Голштейнский, Стармарнский и Дитмаршский, граф Ольденбургский и Дельментхорстский.

Отложив гусиное перо (это сколько птицы уже извел — ужас), победно улыбнулся — почерк был красивый, точно такой же, каким писал настоящий принц, только стал четче и красивее — все же в советской школе учился чистописанию и грамматике. Хотя, по большому счету, значительная часть этих титулов ничего не стоила, и он мог их потерять в любое время, пусть и не скоро. Вернее, по мере появления у короля наследников. Но для этого Фредерик должен хотя бы обзавестись супругой, но молодой король, 26-ти лет от роду, не торопился этого сделать и обрадовать свой верноподданный народ законным наследником престола. Но это произойдет только через двенадцать лет, причем многое может измениться — ведь не зря в это время попал старый эстонец из будущих времен.

А пока Магнус самый настоящий наследник короля, случись с Фредериком плохо, ему всходить на датский престол, ибо младшему брату Гансу всего 15 лет, а сестре Доротее на год меньше. А вот старшая сестрица Анна, которой сейчас уже 28 лет, замужем за саксонским курфюрстом Августом, и очень плодовито увеличивает ему потомство — но те никаких прав на датские земли иметь не будут.

По женской линии сейчас прав на наследование престола не передают, «Столетняя война» между Францией и Англией хорошим уроком послужила. А он сам вляпался на нынешний момент по самые уши, погнавшись за титулом «Божьей милостью», означавшим независимого государя. Потому что в перечне епископ шел самым первым, все остальные титулы дарованы. И от них придется отказаться, причем от герцогств, ибо они уйдут в обмен за эзельскую и курляндскую епархии, купленных братом. Но тут надо ждать, пока магистр Кетлер поставит свою подпись под соглашением — это и будет акт признания, и вот тогда к «божьей милости» уже ни у одного из монархов не возникнет вопросов.

Беда в другом — как епископ он был обязан хранить целибат, и отступлений от этого правила не имелось совсем, даже примечаний мелким шрифтом, говоря современным языком. Все четко и однозначно, без всяких толкований. Так что его бастарда, случись появиться тому на свет, просто не признают. И нужно как то выходить из создавшейся затруднительной ситуации. Мало ли что в жизни бывает!

Покрутив пальцами печать епископа Эзель-Викского, где прелата изобразили на кафедре, только вырезали его собственное имя в дополнение надписи, Магнус задумался. Как не крути, но для него остался только один вариант, по которому и пошел прежний принц — притязать на королевскую корону Ливонии!

В той попытке его поддержали только два монарха — собственно датский король и русский царь Иоанн Грозный, что оженил датского принца на своей племяннице. Но перед этим опередить Кетлера — объявить секуляризации первым, а вместе с ней повсеместное принятие протестантства. Причем, проделать все гораздо раньше — лет на пять, в самом начале первой «Северной войны», но «семилетней», между Швецией и его родной Данией, поддержанной ганзейским Любеком и русским царем. Тогда есть возможность получить помощь от единоверцев, в первую очередь от Англии и Голландии, а так же от ряда германских князей северных земель, в борьбе с католической Польшей. И самому поддержать протестантов в Литве — там можно заварить хорошую «кашу», и тогда полякам станет намного труднее провести с ВКЛ унию в 1659 году.

Но Магнус совершил страшную, но вполне объяснимую ошибку, которая сейчас ведет к гибели Ливонский орден. Он сделал ставку на немецкое население, на «господ», крайне немногочисленных в общей массе «рабов». А немцам датский принц был, как говорят русские, «до барабана», и лишь немногие присоединились к тому Магнусу. И сейчас эстам и латышам нет никого смысла проливать свою кровь за интересы псов-рыцарей, если и дерутся, то только за свою жизнь, за детей, за хозяйство, ведь во время всякой войны страдают в первую очередь землепашцы, которых грабят все противостоящие стороны.

Как в фильме — «Да, вот хреновина. Ну прямо карусель получается. Белые пришли — грабють, красные пришли — тоже грабють. Но куды крестьянину податься!»

— Надо потихоньку всех эстонцев под свое крыло подгребать, обучать и вооружать качественно, — пробормотал Магнус, почесал за ухом гусиным пером. — И так про меня слухами земля уже полнится, сам не ожидал, что так примитивная агитация сработает. На острова народ уже пошел, многие с семьями бегут, скотину гонят, на телегах инвентарь везут. Может быть, восстания в Ляенемаа не будет.

Задумался — в июне должно полыхнуть крестьянское выступления, ибо эстонцев «достали» грабежи и зверства ревельцев, да нещадные поборы, что драли орденцы — ведь последним нужны были деньги на войну с русскими, а где их взять прикажите?

Только привычным для всех способом — резко увеличить налоги и подати, попытаться содрать три шкуры. А восстание туземцев как ответ на такой «беспредел» не вызывает страха — за триста лет научились усмирять, кроваво и жестоко, чтобы страхом пришиблены были. Да и как крестьяне могут совладать с ландскнехтами или гофлейтами — наемники, настоящие «псы войны» их просто вырежут…

— Ваше высочество, вам ужин сюда принести, или в беседку, где вы обедали?! Уже час настал, а там и вечерня будет, то время молитвы, — Линда неумело поклонилась, и застыла, ожидая его ответа. Магнус улыбнулся, посмотрев на девчушку — девочку приодели, чепчик, платьице с передником — прямо кроха-красотуля, красная шапочка из фильма. Но сказал серьезно, внушительным голосом:

— Девочка моя, я тебе скажу следующее — ни одно произнесенное мною здесь слово ты никогда не расскажешь другому человеку, даже братику, если я на то не дам разрешения. Хорошо?

— Да, мой господин, я буду вам верна до смерти, — тихие слова были ответом, но были произнесены с таким фанатизмом, что у Магнуса сердце екнуло. Но выхода не было — он мог рассчитывать на действительно преданных эстонцев, а для этого требовалось приоткрыть свои замыслы. И он начал медленно говорить, очень тихо, чтобы кто-то из злоумышленников не подслушал. А что таковые есть — не сомневался.

— Я хочу освободить всех эстов от тягостей и поборов, что на них наложили орденские рыцари и мои вассалы, а также ревельцы. Никто не должен называть их рабами — все они станут свободными!

— Тебе следует опасаться немцев, мой господин — они тебя убьют, — девушка смотрела на него умными и серьезными глазами, показав, что не глупа. И выводы сделала правильные.

— Ты помнишь, что я обещал на площади перед ратушей, когда твой хозяин выплатил тебе отступное?

— Каждый из эстов это запомнил, ведь ты сказал на нашем языке, которым тебя наделила Дева Мария, — Линда прижала ладонь к груди, и торжественно, но негромко повторила его слова:

«Каждый немощный и сирота получит заботу, голодный — еду, нуждающийся — работу с достойной оплатой! И так будет всегда на моих землях — отныне и вовеки!»

— Я это выполню, Линда, и пойду до конца, не боясь угроз и даже смерти. Но мне нужна помощь всех эстонцев — ведь лучшей жизни достоин только тот, кто готов бороться за счастливое будущее!

— Я умру за тебя мой господин!

Глаза девочки горели ярким пламенем, и Магнус понял, что это ее истовое желание. Улыбнулся и тихо произнес:

— Я знаю это, но пусть умрут лучше те, кто считает эстов рабами. И как их победить — об этом мы сейчас и поговорим. У нас много эстонцев в усадьбе, а на острове намного больше. Я займусь взрослыми, а ты подростками — с первого шага начинается дорога к освобождению. А какой она будет — короткой или долгой, зависит только от нас!

Глава 13

И разделит он царствие свое на две части, одну назовет земщиной, а другую, где сам станет людишек перебирать, опричниной. И настанет поруха всей земли русской, а многим князям и боярам скорая и жестокая погибель, а также женам их и детям…

Князь Андрей Курбский читал непривычно написанный текст — принц датский, хоть и писал вполне понятно и складно, но многие русские буквы не знал совершенно, оттого и не вписывал их на бумагу — князь ни одной из них в грамоте не обнаружил. Да и какие буквы — Магнус даже слов не знал толком, а в тех, где начертал буквицы, сделал множество ошибок. Сразу видно, что иноземец, а речи учил его тоже человек из заморских стран, толком русский язык не освоивший.

Потому произойдет, что не минует июль месяц нынешний, как умрет в Москве царица Анастасия, ядом травленная с прошлого года — «живым серебром», что ртутью называется, «мышиным ядом» и свинцом, что каждой женщине в белила подмешивают, для красоты помаду. Ей давно сию отраву дают, и дети, ей рожденные уже болеют — медленная смерть, в безумие людей клонящая. И выживут лишь Иван и Федор, но приплода не оставят, в юродивости пребывать будут, слюни пускать. Впрочем, Иван и отца не переживет — от отравы помрет как и мать. Так и с царем Иоанном Васильевичем произойдет, оттого в нем лютость безмерная проявится, со злобностью звериной…

Князю стало плохо — он нутром понимал, что Магнус пишет правду, но вот откуда он сие знать может. Может, правы слухи, что до Дерпта докатились, что ступив на землю Эзеля-острова, то научился он речь чухонскую разуметь, как и русскую.

— Бес что ли в него вселился, али провидцем стал?!

Князь самому себе задал вопрос, на который вот уже пять дней, как прочел это послание, не мог найти ответа, и лишь судорожно дышал, не в силах спать ночами, и есть днем.

Царицу хоть и спасли третьего дня, как ты письмо это читаешь — пожар в Москве приключился, от дыма и пламени ее вывезли, но задохнулась маленько, оттого смерть к ней чуть раньше придет. И король шведский Густав Ваза недолго ее переживет, на два месяца всего. А потому сын его Эрик с вас московитов много крови на землицу сырую выльет, и всю землю эстов через пять лет на меч возьмет, если я ему это позволю.

Князь Андрей налил в кубок петерсемены, жахнул вино, словно воду выпил, утер рукавом усы и бороду. Он перечитывал послание Магнуса в который, бог только знает, раз, находил новое и новое, пересыпанное загадками и намеками, и все в горьком яде насмешек.

Потеряв супругу свою, царь станет всех подозревать и винить. А так как не знает, кто сие сотворил, то казнить начнет всех, кто поближе к трону стоит, наперсников своих в первую очередь. Сильвестр отправится на Соловки, где и сгинет в темнице. Адашевых начнут перебирать вместе с ним, и на дыбу волочь, а потом и на плаху. В следующем году на развод от рода этого никого не останется, даже мальца неразумного. А там и пойдет расправа лютая налево и направо — как ты думаешь, князь, когда твоя очередь вслед за ними настанет?!

Курский оглядел затравленным взглядом комнату — если этим летом все написанное произойдет, то очень скоро и его царь притянет к розыску. А характером Иоанн и медок, что хрен, то соль. Не знаешь, когда похвалит и наградит, а когда без всякой вины накажет.

Но ты сам сбежать успеешь через три года, но вот жену и сына своего оставишь — и что с ними станет?!

Может быть, горячими плюшками и квасом сладостным добренький царь-батюшка кормить их будет, али «березовой кашей» да углями пламенными, чтобы визг, да запах горелого мясца до небес дошел?!

Лучше не думай — ночами спать не будешь. Хоть и не любишь ты их, потому и оставишь, но все же души христианские и ты завет Божий предашь, решив спастись, а их погубив. Так кем ты стать можешь — бегун и хороняка, смрад один!

Оскорбление было открытым, со смешком презрения явственным — но князь стерпел его, только зубами заскрипел от обиды лютой. Магнус не мог этого знать, но жену свою Курбский не любил, как и сына, ей рожденной. Тяготился ими, и сейчас понимал, что если побежит, спасаясь от гнева царского, то действительно их оставит. Да и сделать ничего не сможет — царь держал семьи боярские в пригляде, ведь аманаты, сиречь заложники. И так все правители поступали, нельзя с доверием править.

А как иначе — каков поп, таков и приход. Вокруг аглицкой королевы, что девицей себя именует, собачьим хороводом кобели кружат — и мой братец Фредерик, и Эрих Шведский, и многие другие. И к хороводу тому твой царь присоединится, письма писать начнет.

Срам один, державу только ославить!

Ладно, я многое мог тебе поведать, да не стану. Да и зачем по большому счету? Недаром сказано — умножая знания, умножаешь и скорбь. Во многих знаниях многие печали. Так что князь, подумай тихо на досуге, чем свою жизнь окончить можешь?!

Курбский испытал жгучее желание сойтись с этим молодым щенком в бою, и распластать его саблей на куски. Выругавшись, он с трудом усмирил гнев, взяв себя в руки. И тут его словно ударило — он внимательно посмотрел на буквицы. Так ландскнехты в строю стоят, ровно и с интервалами. Но если такое построение годами нарабатывается, то и в письме также. И языков уйму быстро не изучишь — года кропотливого обучения нужны, да наставники добрые и прилежание изрядное.

— Ему и двадцати лет нет, а столь разумен?! Быть такого не может! Али советники мудрые у него, или…

Второй вывод был ужасный — мальчишка, принявший лютеранство и ставший при этом католическим епископом, получил обширные познания — а так можно только продав душу, понятно какому скупщику.

Я тебе ведь недаром два послания отправил — первое пустое, словеса одни. Его все люди в твоем окружении видели и о нем знают. Когда царь розыск начнет, его и отдай. А это не вздумай показывать, дурнем будешь. Шкуру с тебя срежут и на стенку повесят, а перед тем долго мучить станут, тайны выпытывая.

А тебе оно надо?

Если встретиться со мной похочешь, и на многие вопросы ответы получить, то пошли в мой замок Лоде человечка верного, и пусть печать с этого послания он передаст. Вот в окрестностях сего замка и встретимся через седьмицу. Ты придешь с отрядом в два десятка людей, и я также. Тебе путь на восход чист, и мне на закат тоже. А наши люди с тобою проверят округу на наличие засад, чтобы во взаимной честности убедиться. А как иначе — времена ныне тяжкие, а человек слаб и искушению подвержен, нож в спину воткнуть может.

Не вздумай обмануть — понимаю, что убить меня хочешь. Остынешь — тогда моя правота ясной для тебя станет. Так что до скорой встречи, князь, моей правде ты не раз получишь доказательства.

Подписи не было, да и печать странная, не епископа, как на первом свитке. На той бумаге сразу два текста написаны. На немецком, и на русском языках изложены. Купец писал, знающий, красиво и с завитками. И полный титул принца вписан, и подпись его собственноручная чернилами. Смысл обычный — взошел на пастырский престол, желаю жить с русским царем и его воеводой князем Курбским в мире и согласии. И просьба пропустить посланника в Москву с датским послом вместе, снабдив подорожными и обид людям принца не чинить.

Мог бы и не писать — Андрей Михайлович и так имел на этот счет указания от самодержца. Лошадей дал и корм обильный, посольский, поперед людей заранее отправил, чтобы на почтовых ямах подмены наготове держали, и охрану надежную выделил. Датчан царь считал союзниками и ссориться с ними не хотел, а потому посольским людям обид было приказано не чинить и поступать с ними уважительно и с лаской…

— Княже, из Москвы жилец прискакал, Данила Оболешев, говорит дело спешное у него, коней в пути за седьмицу многих загнал!

— Зови, — Курбский отложил перо, которым писал наряд на поход — его стрельцы и дворянская конница общим числом в четыре тысячи служивых, готовились выйти к Вейсенштейну, где собиралось ливонское войско. Роспись следовало отправить в Москву.

— Княже, погорел твой двор в Москве, но добро мы вынести успели, и казну, и всякое нужное. Княгиня твоя с сыном за город уехала за седьмицу до этого, тем и спаслась от ущерба. Пожар случился знатный — улицы многие в пепел обратились, от дыма дышать трудно стало, от того людишки многие угорели. Царицу Анастасию еле вывезли из Кремля — надышалась гарью, бедная, совсем немощная стала, даже подняться не смогла — стрельцы на руках вынесли из дворца…

От такого известия Андрей Михайлович ошалел, но припомнив указанные в послании Магнуса дни, и то, что за этим пожаром последует, разинул рот, не в силах вздохнуть…

Глава 14

— Викские владения, принадлежащие вашему высочеству, теперь не нужны нашему ордену, — фохт Генрих Вульф, пятидесятилетний воин в плаще крестоносца, чуть звякнув доспехом, низко поклонился, но тут же уверенно и твердо произнес:

— Но ландмейстер даст согласие вашей светлости на «покровительство» над орденскими землями на островах и на Вике, а также на замок Виндавы и небольшой участок побережья, что примыкает к Пильтене, столице вашей Курляндской епархии.

Здесь фохт сделал короткую паузу, бросив внимательный взгляд на демонстрирующего безмятежность датского принца. Но магнус уже все понял, и теперь ждал предложения, «подкупающего своей новизной», как сказали бы в старозаветное время.

И оно последовало, совершенно предсказуемое:

— Взамен наш орден возьмет «покровительство» над южными и западными владениями тамошнего вашего епископства, которое отныне будет располагаться теперь единым участком на всей северной оконечности «Ливского берега». Вот требуемые для вашего высочества бумаги, которые наш ландмейстер Готхард Кетлер собственноручно подписал, и которые вы вправе заверить тоже при мне.

На лице Магнуса отчетливо проявилась гримаса неудовольствия, и он успел заметить, как в глазах фохта на какую-то секунду появилась насмешка, которые могут выразить старшие возрастом, умудренные жизнью, над юнцами, что мнят себя вершителями судеб.

Вот только тут фохт зря обрадовался и торжествовал, Магнус добился того, чего хотел на самом деле. Он прекрасно понимал, что восточная часть Вика будет не принята Кетлером, так же как и Пернов с округой. Слишком близки русские войска, да и сильны тоже, чтобы уже этим летом разорить все Ляанемаа, да так что одно пепелище будет на десятки верст, да карканье ворон над кровавой пищей. Но тут дело было в ином, и он спросил фохта для окончательной проверки своего замысла.

— Ландмейстер ведь подумал над моими предложениями, прежде чем выдвинуть свои запросы?

— Да, ваше высочество, я сам наносил на карту земли, принадлежащие обмену. Но после прибытия посланца от виленского воеводы, ландмейстер долго размышлял и приказал мне изменить карту. Вот она, округа вашей Курлянской епархии даже меньше по размеру, чем передаваемые под ваше «покровительство» орденские владения.

Фохт сделал короткую паузу, несколькими словами показав важность своей персоны, и продолжил говорить:

— Но ландмейстер сказал, что это справедливо, так как они плодородны и богаты, а это требует определенного возмещения — и река Вента по левому берегу на пять миль будет принадлежать вашему высочеству. А потому все три епархии — Пильтене, Донеданген и Эрвален останутся в курляндском епископстве, а также Виндава с округой. Но остальные епархии будут переданы нашему ордену — Хазенпот, Нойхаузен и Амботен на юге, и Сакенхаузен на побережье.

Мангус демонстративно поморщился, как сделал бы на его месте любой правитель, потерявший четыре района из семи, причем самых богатых, и получивший взамен лишь один округ, да островные владения, что не приносили ордену никакой пользы. И к тому же последние уже были фактически проданы принцу, и потеряны для магистра, как не крути, о чем Кетлер прекрасно знал, потому и отправил, как издевку, к нему в Аренсбургский замок самого «продавца».

Потому фохт уже сидит перед ним со сверкающими глазами — как же, удалось провести мальчишку за нос, подсунув ему завернутый в фольгу камень вместо хлеба, и получив взамен четыре румяных плюшки. Однако для Магнуса все стало ясно — Готхард Кетлер с этого часа стал действительно последним ландмейстером Ливонского ордена, начав увлекательный процесс «прихватизации», как сказали бы в бывших республиках СССР в начале «лихих 90-х годов».

Магистр уже ощущает себя первым герцогом Курляндским и Семигальским, потому и стремится хапнуть самую лакомую часть из ливонского наследия. И еще округлить свои владения за счет безмозглого мальчишки, датского принца, с легкостью обхитрив его. Вот только «дяденька» не взял в расчет, что в «большую политику» играет множество игроков, цели которых порой кардинально противоположны.

Все правильно — север Курляндии еще можно удержать за собой, но западная и южная епархии будут раздерганы. А потому их нужно было поскорее скинуть как возможный «неликвид», и получить взамен то, что требуется. А это немало — вся будущая Эстония с «ливским берегом», который населен родственным эстам народом. Всю Ливонию «отжать» не удастся ни при каком раскладе, слишком много там сильных игроков, но побороться за родину стоит, слишком высокими стали ставки.

Потому он и предложил Кетлеру «обмен», на который тот бы пошел как ливонский магистр, но не принял бы как будущий герцог Курляндский. Вот теперь, когда роли определились, можно было приступать к покупке Ревельского епископства, хотя на первый взгляд, это бесполезное выбрасывание денег на ветер.

Дело в том, что епископ обладал на этих землях только духовной властью, да распоряжался личными церковными владениями — монастырями с округой и многочисленными приходами. А вот феодальных прав на всех северных эстонских землях не имел — всем распоряжались комтуры и рыцари. К тому же добрая половина Эстляндии, как называли эту территорию шведы, была уже захвачена царскими полосой от Нарвы до Везенберга, который эсты именуют Раквере, а русские Раковором.

— Ландмейстер Готхард Кетлер поручил передать мне следующее. Если вы пожелаете взять под свое покровительство Ревельское епископство, то он согласится признать это особым актом, подтвердив ваши полные права. Но ваше высочество, уже как вассал ордена, должны помочь в борьбе с московитами. Тех пятисот кнехтов, что прибудут с островов и Ревеля, мало для победного наступления.

— Я оплачу из собственной казны их содержание в течение полугода, этого вполне достаточно? Учтите, у меня мало подданных и силы мои крайне ограниченны. Но против караванов судов, что идут в Нарву и Ивангород до московитов с товарами, можно снарядить каперы.

— Этого вполне хватит, ваше высочество. Готхард Кетлер встретится с вами в Пернове, и там ландтаг утвердит вас владельцем трех епископств, а также подтвердит взаимное «покровительство», хотя его следует назвать обменом, над островными и курляндскими землями.

— Я прибуду в Пернов через десять дней, там все же мой старый замок, — улыбнулся Магнус, — и передам вам те два бочонка серебра, которые давно приготовлены. Или вы желаете взять их немедленно, фохт, тогда нет вопросов — вы их получите!

— Если такое возможно, ваше высочество, то сразу. Я прибыл на орденской пинке, на которой отплывем в Ригу, а оттуда направлюсь в Венден, и передам ландмейстеру подписанные вами бумаги.

— Их следует подписать на ландтаге — все увидят согласие между мною, принцем Магнусом, и ландмейстером Кетлером. Оставьте здесь двух рыцарей — они будут сопровождать меня в Пернов. Я вам направлю двух датчан, они отвезут мое письмо магистру.

— Хорошо, ваше высочество, я так и сделаю. Но пожелал бы отправиться в путь немедленно — ландмейстер меня ожидает.

— Вас ожидает казначей, отдайте ему вот этот оттиск — и получите свои деньги. Надеюсь, в Пернове мы сможем обсудить дальнейшие шаги, которые сможем совместно предпринять.

— Весь к услугам вашего высочества, — получив разрешение, фохт Генрих Вульф поклонился и вышел из комнаты, а Магнус задумался, смотря в окно на бескрайный простор Рижского залива.

Продажный фохт, сам того не ведая, сейчас спас себе жизнь. И потому, что магистр фактически обменял свой орден за герцогскую корону, которую ему явно и недвусмысленно пообещал польский король Сигизмунд — эта сладкая парочка давно спелась.

Значит, игра примет несколько иное развитие. Тут следует подождать, и не торопить события. Пусть все идет, как идет, можно посмотреть какие будут выкладывать козыри все желающие прибрать к своим рукам ливонское наследство. И не на зеленом сукне стола, а на кровавом поле битвы под грохот пушечных и ружейных выстрелов, да лязг мечей.

Принц Магнус, тот прежний, стал бы королем Ливонии через восемь лет, пусть марионеткой царя Иоанна, но вполне себе легитимным, раз геральдическая коллегия Священной Римской империи утвердила гербы и флаги новоявленной монархии. И потому следует немного поторопиться, чтобы упрочить положение до начала войны со шведами — на то есть еще три года. А за такой срок можно многое сделать — сколотить армию из рекрутов, а не наемников, и эсты будут драться за свою свободу отчаянно и хладнокровно, со спокойствием, которое никогда не покидает их в жизни.

Необходимо построить мануфактуры — новую для этих времен армию нужно вооружить настоящими ружьями и пушками, обмундировать и обучить должным образом. И развернуть флот — иначе можно проиграть все, включая собственную жизнь…

Глава 15

— Было бы интересно увидеть здесь призрак «белой дамы», погибшей ради любви к простому каноннику. Как вы думаете, есть ли в этом истина, мой верный комтур?

Магнус обвел взглядом комнату, где его уверили, что именно здесь появляется приведение. Причем совсем в ином окне, чем то, которое демонстрируют в 21-м веке — видимо позабыли, с которого начали эту историю. Ничего удивительно, чуть ли не в каждом втором средневековом замке, экскурсоводы рассказывают о легендарном призраке, для привлечения внимания легковерных туристов. А в каждом первом замке обязательно поведают историческую быль либо о тайниках, набитых золотом и артефактами, или о каком-нибудь убийстве исторического деятеля, капли крови которого навсегда впитываются в камень ступеньки.

— Вы ведь наслушались множество подобных историй, и легко сможете отличить истину от выдумки. Ведь так?

— Ваше высочество, похоже на выдумку, хотя не отрицаю, что подобное могло случиться. Сами подумайте, могло ли быть такое. Знатная дама влюбилась в обычного клирика? Да так что переоделась в послушника и пробралась в мужской монастырь, что бы предаваться с ним там негам и усладам в келье?! Да ее бы при первом разговоре бы выявили, пусть даже худа она было как щепка. Монахи, изголодавшиеся по бабам, имеют на них собачий нюх, за версту почуют, что ольденбургские ландскнехты.

Комтур фон Регенбах коротко хохотнул, и показал руками, что братия сделала бы с таким «послушником». Магнус даже хмыкнул, а ротмистр рейтаров продолжил свои измышления.

— Масса уютных местечек в окрестностях Хапсаля — зачем даме лезть в сам монастырь, в замок епископа?!

— А если это была обычная селянка?

— Тогда тем более, мой принц — что за дурь так рисковать? Монетка брату келарю, и он сам будет отпускать клирика на случку строго в определенное время, а если три дать, то вообще будет вышвыривать из монастыря с корешками, что силу мужскую увеличивают. Нет тут несчастной любви, красивая баллада, на которую так щедры трубадуры — в пьяном бреду у них буйная фантазия, вот и несут сопли и слезы, чтобы дамы были с ними ласковы в постели, да еще бы талер-другой дали.

— Похоже ты тут полностью прав, Иоганн, а я по молодости лет обманулся на столь жалостливом рассказе.

— Бывает, ваша светлость, — комтур чуть поклонился, но уважительно. И после раздумья стал говорить:

— Тут иное. Раньше брали невинную девицу и замуровывали в замковой стене, оставляя кружку воды и кусок хлеба — даже на цепь не заковывали. Сам видел одну такую, в тлен превратилась, кости да волосы на черепе, и кружка смятая рядом. Мы замок один разнесли по приказу — да как такое мы увидели, то ротой ходили и отплевывались, за помин души бочку вина выпили. Молодой тогда был, не привычный к делам таким.

Регенбах помрачнел лицом, под кожей на скулах желваки заходили. И Магнус решил спросить:

— За какую вину ее замуровали?!

— Тут без всякой вины, ваша светлость. Суеверие есть — если девицу камнем живую «одеть», то крепость у стен будет великая, ни один враг их не преодолеет и штурмом замок не возьмет. В Бургундии такая есть — «девственницей» именуют. Но все разговоры досужие — если есть пушки добрые, и при них канониры умелые, пороха и ядер достаточно — ни одна стена не устоит, хоть всех девственниц в городе собери и в камень обрати. Да, мыслю, и девиц честных столько не соберешь по нынешним временам. Ландскнехты своего никогда не упустят, все платья обдерут с чепцами. Или монет за корсаж засунут золотых — тут любая ноги раздвинет.

Регенбах захохотал, Магнус усмехнулся — война пагубно влияет на мораль и нравственность, добродетель резко обесценивается, а голод и смерть заставляют человека делать то, на что в обычной жизни он бы не пошел, отринув еще у порога.

— А вот с прелюбодеем похоже на правду, ваша светлость. Могли в яму с медведем голодным кинуть — раньше такое проделывали, если дворянскую дочь невинности осквернитель решал. На болото связанного прелюбодея могли отнести, а утром приходили туда косточки посмотреть, волками изгрызенные. А с обычными девками пустое, монетку сунул, и вся радость. А вот рыцарь измену супруги вряд ли бы простил — смерть бы выбрал лютую, так что голодный медведь добродушным убийцей бы оказался. Неделю бы пытал, отрезал бы все что можно — а обрубок человеческий продолжал бы жить. Видал я таких уродцев в жизни, тьфу…

Комтур чуть не сплюнул, покосился на Магнуса, хотел было положить руку тому на плечо, но опомнился — перед ним ведь не юноша, а сюзерен, к тому же епископ. А потому даже смягчил голос.

— Не думайте над этим, ваше высочество. Призрак или привидение — мне без разницы. Буду замок сам обходить, и охрана у вашей опочивальни надежная, мигом войдут. Так что спите, и ни о чем не беспокойтесь, мой меч в том порука!

— Я верю вам, фон Регенбах, — ответил Магнус и пошел по коридору к спальне, в которой обычно проводил ночи старый епископ. В Хапсаль они прибыли к вечеру, хотя ранним утром были еще в Аренсбурге. Но день майский длинный, и ночи «белеть» стали — так что времени хватило с избытком. Скачка на лошадях через весь остров к бухте Трийги заняла всего пять часов, благо заранее были подготовлены подставы по пути.

В самой бухте уже находились два небольших корабля, приобретенных Карстеном Роде — немного «пузатый» транспортный пинк, и «худая» бригантина. Еще два точно таких же корабля были недавно куплены в Риге и Ревеле — эти две «сладкие парочки» и составили весь военно-морской флот. Впрочем, суда еще не имели собственного флага — достаточно было вывесить датский. Корабли вооружались небольшими пушками, снятыми с замковых стен, и полностью готовы к плаванию с набранными командами. Причем в них состояли такие колоритные личности, к которым лучше никогда не поворачиваться спиной, держать руку на эфесе меча, а карманы предварительно зашить — если не отберут кошелек силой, то обязательно украдут.

Однако молодого епископа эти головорезы встретили с должным почтением, и на его имущество не покушались. Наоборот, плаванье при попутном ветре проходило быстро и приятно, и Магнус с нескрываемым удовольствием дышал соленым воздухом. Но времени не терял, расспрашивал своего командора, и внимательно слушал пояснения Карстена Роде. А порой также точно и прилежно отвечал на вопросы — ведь почти каждый эстонец из его уже дальних времен не раз бывал в море, многие ходили на яхтах и небольших шхунах, и хорошо умели, без всякого красного словца, как говорят бывалые моряки — «держать ветер».

Не избежал этого увлечения и Магнус, еще в советские времена записавшись в яхт-клуб. Так что еще раньше рассказал, как он надеялся, своему будущему каперу, что унаследует славу знаменитого Клауса Штертебекера и его братьев-витальер, знаменитых пиратов Балтики, все, что сам знал о шхунах и бригах. Первые с их косым парусным вооружением как нельзя лучше подходили для плавания среди многочисленных островов и рифов Моонзундского архипелага, с его мелководьем и часто меняющимся ветрами. А бриги среди парусных судов отличались маневренностью и ходкостью, небольшой осадкой, что немаловажно среди здешних отмелей. Вот только эпоха их применения должна начаться через двести с лишним лет.

Пришлось поторопить события — Карстен Роде настолько увлекся предстоящим делом, что Магнус раскошелился талерами, хорошо тряхнул казной на устройство тайных стоянок и двух небольших верфей. Ведь понятно, что лучше самим построить лучшие по конструкции собственные корабли, чем покупать плохие чужие, и втридорога.

Сухую доску и брус пока закупили в нужном количестве, но в будущем собирались пилить доски и сушить их собственными силами. Для чего занялись установкой водяного колеса для пилорамы, запрудив небольшую речку, и постройкой амбаров для сушки древесины. Леса в епископстве хватало с избытком, и набрать мастеровитого народа из эстонцев не было проблемой — многие давно потянулись в города, ибо жить под господством орденских рыцарей стало невыносимо. Так что будущим летом три новых шхуны будут построены, а еще через год появится и первый в этом мире бриг. Ведь для военных действий против шведских и ганзейских «торговцев» эти парусные суда подходят как нельзя лучше.

А там можно увеличить строительство столь нужных кораблей, ведь они имели еще одну важную особенность — вместительный трюм, куда можно загрузить массу полезного с «призов», подлежащих утоплению. Только с пиратской вольницей нужно кончать в зародыше — Магнус намеревался создать регулярный военно-морской флот, от которого напрямую зависело существование его островного государства…

Глава 16

— Как уснешь тут, если от желания некий орган прямо «дымится». Будто в «учебку» снова попал…

Магнус ворочался с бока на бок вот уже добрый час — спалось на новом месте не просто плохо, скверно. Мягкая перина обволокла все тело — не аскетическое ложе обязанного укрощать плоть пожилого прелата, а прямо-таки обитель порока и разврата для любовника. До скрежета зубовного хотелось женщину — все время в этом мире он «постился», хотя смазливых служанок видел уйму, и все, судя по блудливым глазкам, были не прочь совратить молодого епископа с праведного пути.

Потому то он выбрал двух служанок в замке, которые у него плотского желания не вызывали — Линду, а педофилией он не страдал, ребенок ведь совсем, и с ней старую беззубую Марту, прачку — от ежедневного лицезрения последней пропадало всякое плотское желание. Зато эти две эстонки были ему преданны всей душою, а старуха пробовала все блюда на предмет отравы. Да и за обстановкой в замке бдительно наблюдали эстонки, уже имея множество «стукачей».

Вот только ночи ему никто не скрашивал — подходы к нему просто отрубались, причем по его собственной воле. Но на то было непреодолимое обстоятельство, называемое политической целесообразностью. Необходимо было набрать определенное влияние, а для этого строгое соблюдение целибата хотя бы в течение года, и на том заработать репутацию. А тут даже легкий «альянс» со служанкой мог породить досужие разговоры и сплетни, что было чревато осложнениями. Ибо общество не поймет столь стремительный спуск с сословной лестницы вниз, и дворяне могут не на шутку озадачиться вопросом — почему их дочери или жены не стали объектом страсти молодого датского принца. Настоящим прелатом его никто не считал, просто принимали в расчет покупку епископств.

Дворянки, среди которых было много молодых вдов (война немилосердно забирала свои жертвы, что брали в руки мечи), откровенно пугали возможным адюльтером с замужней дамой, которые строгостью нравов не отличались, несмотря на страх наказания.

Да оно и понятно — они видели перед собой не клирика с фанатично горящими глазами. Нет, юного датского принца, с роскошной гривой русых волос и гладкой кожей. Совершенного несмышленыша в женских хитростях и интригах — но весьма перспективного с их точки зрения.

Не Ален Делон, понятное дело, но на фоне других мужчин настоящий красавчик, да еще со столь высоким статусом. Тем более, все прекрасно понимали, что случись с его старшим братом нехорошее, а ведь люди смертны, в том числе и короли, то на датский престол вступит именно Магнус, тут его персона обсуждению не подлежала.

Впрочем, не только женщины такое брали в расчет. Все влиятельные политики, от герцогов, ландмейстера, королей и до русского царя вынуждены были считаться с этим обстоятельством в своих планах. Ведь с Данией лучше дружить, чем воевать, ибо под ее контролем пролив Эресунн из Северного моря в Балтийское, и в казну исправно взымают «зундскую пошлину» за проход с каждого торгового судна.

Настоящая золотая жила, Клондайк, сказочное Эльдорадо, вызывавшее лютую зависть у всех соседей!

— Эх, горе наше, дела тяжкие, — Магнус поднялся с кровати, поддернул длинную ночную рубаху и сделал несколько шагов к столику, где стоял серебряный кувшин с вином и вместительный кубок с позолотой и гравировкой. Захотелось смочить горло, а там может и удастся уснуть. Подняв кувшин правой рукою — внутри булькнуло — он стал наливать темную струю вина в кубок, который держал в левой руке.

— Матерь Божья! Ох, ни хрена себе…

Выкрик на русском языке застрял в горле — прямо перед глазами поплыло белое облако, что выступило из стены, превращаясь…

Да в женщину оно превратилось, почти с него ростом, изящную. Разглядеть знаменитое приведение он толком не смог — призрак взмахнул ручками и кувшин с кубком упали на пол со звоном, а Магнус отпрыгнул к кровати — теперь между ним и «Белой дамой» была лужа вина, которая выглядела кровавой, и в ней кубок с кувшином.

И тут, как в первую ночь, дверь отлетела с треском, и в спальню ворвались телохранители, с обнаженными мечами в руках. И громкий вскрик издали все трое, более похожий на всхлип.

— Ох!

Белая фигурка стала таять, но Магнус вытаращенными от изумления глазами увидел, что призрак поднял руку, и сделал характерное движение, вроде как отмахиваясь от него.

— Матерь Божья! Да она благословила вас, государь! Чтобы мои глаза лопнули, мать твою…

Регенбах уже стоял рядом с ним, пусть в одних подштанниках, в белой нательной рубахе, но с мечом в руках. Глаза комтура диаметром распахнуты чуть ли не в талеры, а вот вместе со словами молитвы рейтар начал изрыгать ругательства, неописуемая смесь. И ворвавшиеся вмести с ним рейтары, полуодетые, но вооруженные до зубов, налагали на себя крестные знамения, кто молился, но большинство «псов войны» ругалось на всех языках. Проскакивали даже русские слова, не потерявшие свою актуальность даже спустя много веков — такие родные слова, приветливые. И что характерно — никто «Патер Ностер» или «Отче наш» не произносил, нет, кроме него самого — Магнус сам не заметил, как стал читать молитву — просто привык за эти дни часто совершать требуемые согласно положению ритуалы, вот и сработал чисто на рефлексе.

— Государь, что произошло?

Регенбах пришел в себя, голос спокойный, но взгляд колючий, цепкий, его словно что-то сильно обеспокоило. Магнус пожал плечами, и принялся обстоятельно отвечать:

— Не спалось, ворочался, место новое, непривычное, да перина мягкая, прямо душила. Встал, решил выпить вина. Только взял кувшин и стал наливать в кубок, вот тут и появилась «Белая дама»…

Припомнив явление призрака, Магнуса побрала дрожь, и он непроизвольно лязгнул зубами. Регенбах напрягся.

— Она выбила у вас кувшин из рук?

— Можно сказать и так, он просто упал. Рука могла уронить…

— Нет, государь, руки у вас к мечу привычные, крепкие — только бы одно уронили. А тут и кувшин и кубок и вино на полу. Уве! Уве!

— Я здесь, комтур, — из сгрудившейся у двери толпы наемников выступил небольшого роста мужчина с поседевшей шевелюрой, носом крючком и цепким взглядом. Без промедления лег на каменный пол, обнюхал лужу вина, затем поднял кувшин и тоже стал его обнюхивать, что служебная собака — деловито, внимательно, с профессионализмом.

— Уве Феллер, я его от костра спас, — на ухо прошептал Магнусу комтур, — ученик аптекаря в Нюрнберге был. Хозяин яды делал, да женам продавал, чтобы те опостылевших мужей на тот свет пораньше спроваживали. Вот отравительниц на костер вместе с аптекарем и возвели, и Уве хотели — только малый тогда пронырлив был, и сбежал вовремя. У меня в отряде лекарем, да по разным делам. Всяким…

Уточнять комтур не стал, но так и понятно какими делами с такой «похвальной» репутацией заниматься можно. В это время бывший ученик аптекаря уже обнюхал все что мог, проводя экспертизу, поднялся, держа кувшин в руке. А вид крайне задумчивый, глаза блестят с возбуждением.

— Думаю, что отрава — запах мне немного знакомый, но на вкус пробовать не советую. Нужно напоить этой дрянью свинью, они в отличие от собак, яд воспринимают как люди. И посмотреть, как умирать будет — тогда понятно многое станет.

— Иди проверь, потом вернись и расскажи, что думаешь!

Регенбах взмахом руки отправил во двор бывшего работника «сферы здравоохранения» для проведения «следственного эксперимента», и тут же стал опрашивать телохранителей — и главного из них, что ходил тенью за Магнусом, старого знакомого Юргена.

— Кто принес вино в спальню епископа?

— Мальчишка, послушник, весь такой пришибленный. Я за ним уже отправил своих парней…

— И за виночерпием, и за келарем — найдем виновного, ишь, что удумали, к яду прибегать, его высочество отравить, — голос Регенбаха прозвучал зловеще, и он отдал негромкий приказ:

— Так, парни — живо по делам, нечего вам толпиться у дверей покоев его преосвященства. Приказ слышали — всем надеть кирасы и взять отравителей живыми. Клаус — начинай вести розыск, рейтарам в седла, ландскнехтам выставить везде удвоенные посты — из города никого не выпускать! И опросить — выехал ли кто. И если такие были — отправить погоню немедленно. Выполнять, именем его преосвященства!

Юрген дело знал — и десяти секунд не прошло, как в коридоре посторонних не было, кроме увеличенной чуть ли не вдвое, охраны. Регенбах поклонился, настойчиво произнес:

— Государь, нам надо покинуть эту комнату, мы можем надышаться тут ядом — огромная лужа на полу. Да и опросить людей надобно будет, а здесь такое не совершишь. Последуйте за мной, ваше высочество.

— Хорошо, — Магнус пожал плечами, сочтя доводы разумными, и пошел следом за комтуром, пробормотав:

— Тут уже не до мыслей о сексе…

Глава 17

— Вы чего так побледнели, парни, — Регенбах остановился в проходе, внимательно оглядывая двух телохранителей, что стояли каменными истуканами. Магнус пригляделся — лица у них были бледноваты, да и губы тряслись чуть заметно. В голове промелькнула мысль, что вояки явно испугались «Белой Дамы». Вот только комтур тут же развеял ее — он намного лучше принца знал своих головорезов, и задал им практический вопрос, явно не сомневаясь в утвердительном ответе:

— Никак вы вина нашего господина решили тайком опробовать?

— Был такой грех, комтур, — один из телохранителей не стал отпираться, ударив себя ладонью по кирасе и поклонившись Магнусу:

— Прости, ваше высочество! Но кто же знал, что там такое намешано!

— А почему пить не стали? — поинтересовался Магнус.

— Так мало там, только себя раздразнить, — простодушно ответил наемник, — и вашей светлости бы на ночь не хватило бы.

— Но тогда мы бы с тобой душу Богу отдали, — вклинился его напарник, заметив совершенно резонно.

— Но принцу бы жизнь спасли, — рейтара совершенно не смутил столь плачевный жизненный итог, — пользу бы тем принесли немалую!

— Оно, конечно, так, — после столь точного подведения итогов Мангус рассмеялся и произнес:

— С этой минуты только два этих воина будут пробовать все приносимое для меня питье. Вы получите серебряные кружки, и отливать в них будете по два глотка. И пить намного раньше меня. Дежурство нести посменно — утром один, на ночь другой. Кроме торжественных обедов в замках — там у меня особые на то слуги будут! Все понятно?!

— Да, государь!

Лица наемников просияли — перспектива возможной смерти их теперь абсолютно не пугала. Зато халявная выпивка каждый день многого стоила, тем более от датского принца — все сослуживцы лито завидовать будут. Даже Регенбах задумчиво оглядел своих вояк, с непонятным выражением в глазах. Магнус, припомнив визит 'Белой Дамы, вздрогнул.

— Что с вами, государь?

— Да зябко что-то. У тебя выпить есть?

— Нет вина, дорого. А вот хандса имеется, флягу наполнил перед дорогой — там варить тоже научились это пойло. А вы не смотрите — я сам проверю питье, которое принцу налью. Лучше на посту стойте, да дверь охраняйте — мало ли что, мы без вас справимся!

Комтур остановил было двинувшегося наемника-«дегустатора» коротким приказом, и Магнус вошел в отведенное командующему небольшую комнату, чуть больше кельи, но вполне комфортабельно обставленную. Достал с полки два кубка, взял объемистую кожаную флягу и налил до половины темного пойла — по помещению пополз характерный запах облагороженного рябиной самогона.

Гортань обожгло, затем пищевод, а потом в желудок свалился горячий комок. Магнус еле вздохнул — что не говори, куда там польской водке или русскому самогону. Хандса традиционный напиток народа сетсу, что на западном берегу Чудского озера обитает, наловчились чуть ли не тысячу лет назад. Варят ее из ржаного солода, потом добавляют пряные травы, и ягоды разные — рябину, калину, черемуху — выбор тут бесконечен. И настаивают в дубовых бочонках, оттого у темной хандсы весьма своеобразный привкус. А светлую, понятное дело, в бочонках не томят долгим ожиданием, ее сразу употребляют для поправки здоровья.

Магнус вздохнул — в том времени сей напиток запретили законодательно, прервав многовековую традицию. И зря — иностранное пойло свободно продают, а свою родную хандсу даже для собственного употребления запрещают варить. У депутатов сейма явно в голове не то твориться, нельзя же так с отечественным производителем и освященными веками традициями поступать. Хотя водка в Эстонии хорошая — с советских времен любил «вырубалку», как называли ее в шутку, 45 «оборотов», да «выруканга» имелась — та мощнее, на 59 тянула. А последнее время перед «перебросом» пристрастился к «Сааремаа» — водка мягкая, идет легко и радость в сердце приносит. А плодовые вина и настойки в том же Пылтсамаа вообще чудо, куда там немецким куршвассерам — в «винной» столице Эстонии выбор напитков на любой вкус, даже самый прихотливый, без винограда как-то обошлись.

Магнус тряхнул головой, усмехнулся — вот такой патриот в нем сейчас проснулся, винно-водочный, но ничего поделать не мог. Как в рекламе — это вкус знакомый с детства…

— Не простой «мальчонка», тот еще поганец. Много бед наделать может, профессионал хренов…

Настроение у Магнуса перед сном было паршивое, а день выдался просто суматошный. Следствие о покушении зашло в полный тупик — Уве Феллер провел эксперимент со свиньей — та откинула свои копытца за десять минут, причем даже не хрюкнула, радостная и довольная померла, что необычно. С такой же блаженной улыбкой полного идиота нашли в келье виночерпия. Видимо не удержался старик от глотка-другого на халяву. На ее родную, и уксус сахаром покажется, а хлорка творогом. Сгубило желание, а мог бы и подольше прожить.

Келаря нашли только к полудню, в подвале, где он видимо, проверял остатки припасов. Вот только тучного мужика, отъевшегося на монастырских харчах, как-то ухитрились засунуть в дубовую бочку, тщательно туда запихали, накрыв крышкой — усыпальница вышла отличная, пока бы не завонял труп, не нашли бы. Но у Регенбаха не забалуешься, раз приказал обыскать все на три ряда, причем каждый отвечал головой за свой участок, то ландскнехты землю рыли, и это не фигуральный оборот речи.

Убит был келарь профессионально — спицей в сердце, дырочку заметил Уве, когда осматривал труп. И это наводила на мрачные мысли — а мальчишка ли действовал?! Или профессиональный убийца со стажем, просто выглядевший слишком молодо — такие случаи довольно часты. К тому же очень сильный — запихать восьмипудовую тушу в бочку сможет только очень крепкий человек с недюжинной силой.

После дотошного опроса всех служителей замка ситуация еще больше осложнилась — никто не смог толком описать лицо «мальчишки», так — одни лишь общие мазки. И главное — убийца прибыл в главный епископский замок осенью и за это время ухитрился не посмотреть глаза в глаза ни одному человеку. И не зря видимо — ведь глаза есть зеркало души, как сказал один классик, точно подметив. И скрылся бесследно, как растворился — и погоня посланная по дорогам вернулась ни с чем…

— Что ты скажешь, Уве?! У тебя ведь есть соображения на этот счет, — Магнус внимательно посмотрел на наемника, что только сделал ему неутешительный доклад. И мысленно отметил — немец совершенно спокоен, явно сталкивался с подобными случаями в жизни.

— Покушение готовилось на вас давно, кому то из католических владык явно не понравилось, что епископом эзельским станет ваше высочество. Потому убийцу направили в замок за полгода, чтобы к нему привыкли. И служил он келарю, а тот отвечает за ваш стол. Я тут поспрашивал — этот скажем так послушник, хорошо знает церковные службы и монастырские уставы и порядки, видимо долгое время провел в них. Но никто не обратил внимания, все посчитали, что он слишком молод.

— Вот это меня и пугает, — совершенно искренне ответил Магнус. — Готовил он покушение заблаговременно. И хладнокровно совершил в первый же день моего прибытия в замок. Убийство имело бы полный успех, если бы не явление «Белой Дамы».

— То была сама Пресвятая Дева Мария, — совершенно серьезно ответил Феллер и торжественно перекрестился, Магнус последовал за ним машинально, привык как-то за эти дни.

— В городе все говорят, что вы находитесь под ее покровительством, что с прибытием вашего преосвященства на остров, у эстов наступил «Светлый Праздник» — они наконец дождались своего высокого покровителя, который за одну только ночь овладел их языком. Я сам на нем говорю дурно, хотя провел в Аренсбурге год, и мне помогали изучить язык.

Магнус окинул взглядом несостоявшегося аптекаря, впервые заметив, что его одежда находится в почти идеальном состоянии, вычищена, а все прорехи тщательно заштопаны, а еще есть белейший платок с узнаваемой эстонской национальной вышивкой. Это говорило о том, что его учила женщина, обихаживала и была влюблена. Ну да — наемник устал скитаться по странам, ему надоело убивать, и он решил обрести уютное пристанище. Этим нужно было воспользоваться — Магнус отчаянно нуждался в квалифицированных кадрах, обязанных своим положением только ему одному. В таком случае вербовку нужно проводить немедленно.

— Пойдешь ко мне на службу, Уве?! Убийцы могут повторить попытку, а потому их лучше попытаться остановить заблаговременно. Люди у меня есть — но они от прежнего епископа, и лишь немного моих.

— Я понимаю, ваше преосвященство, — немец задумался, и Магнус решил немного надавить, вспомнив, что аптекари в нынешние времена и алхимики порой — очень ценный кадр.

— Через три года станешь дворянином, я пожалую тебе мызу. И более того — ты будешь вести как сыск, так и заниматься алхимией. Поверь — ты узнаешь много интересного про земные минералы, особенно про сланец. Знания ведь даются только тому, кто их сам ищет.

— Вы очень мудры не по возрасту, государь, и глаза у вас как у много пожившего и понимающего владыки. Но то идет от бога, и от власти — доброго человека она делает много старше, ибо несет ему много огорчений и боли, — немец опустился на колени, смотря прямо в глаза.

— Я буду служить честно вашему преосвященству до самой своей смерти. В том и клянусь! Только нужно, чтобы комтур освободил меня от данной присяги роте — только тогда я буду вашим слугою!

— Этот вопрос мы уладим уже сегодня. И сам подбери людей, полезных для моего дела, которое ты будешь выполнять, — Магнус протянул наемнику руку, которую тот почтительно облобызал. И тихонько попросил, причем голос чуть дрогнул:

— Благословите меня, ваше преосвященство — грехи терзают мою душу, и я страдаю оттого что совершил много злого!

Магнус выполнил его просьбу, перекрестил склонившуюся перед ним седую голову, и негромко сказал, уже не чувствуя что совершает грех, а выполняя лишь пастырский долг.

— Я буду молиться за тебя, сын мой, и Христос сжалится над тобой!

— Если вашему преосвященству потребуется моя жизнь — я отдам ее без единого слова…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«ОСТАНОВИСЬ НА ПЯТИ»

июнь-август 1560 года

Глава 18

— Лукавит принц, ох, как лукавит, видимо, боится меня безмерно и покровительства моего ищет!

Царь Иоанн Васильевич был уже далеко не молод — в августе месяце тридцать лет исполнится, и все они прожил в трудах и заботах, испытывая многие печали и горести. Супруга Анастасия, которую он любил безмерно, еще не оправилась от недавнего пожара, лежала хворая, с трудом поднимаясь со скорбного ложа. Иоанн бы так и сидел с ней рядом, сжимая ладошку, но дела государственные ни на кого не переложишь — нет более веры окружению, бояре только свою выгоду стараются преследовать. Дашь им спуску, всю державу кусками растащат.

Дела в Прибалтике шли хорошо — в Дерпте собиралось большое войско, там главным воеводой пока являлся князь Андрей Курбский, что был доверенным человеком со времен «Избранной Рады», и действовать этим летом предстояло решительно и быстро. Да и цель преследовать, нечего время попусту терять — взять штурмом самую мощную ливонскую крепость Феллин, ключ к средней и южной Ливонии, да и покончить с государством крестоносцев окончательно.

— Ничего, пережили пожар, заново отстроим Москву, — царь прислушался — сквозь окно доносился стук топоров да скрежет пил, иногда доносился грохот падающих из возов бревен. Город горел постоянно, от любой копеечной свечи, которую не загасил нерадивый хозяин, могла погореть целая улица, а если ветер был крепкий, то жители всем миром боролись с разрастающимся прямо на глазах пожаром.

— Дай грамотку Архимагнуса Крестьяновича, посмотреть мне надобно, — царь снова вернулся к делам, вспоминая, как вчера принял посланников от короля датского Фредирика и эзельского епископа, его младшего брата. А называли последнего так по русскому обычаю, с именем-отчеством — владетельная особа все-таки, и права на датский престол у него первостепенные. А раз отец Кристиан, то Крестьянович по созвучию. Архимагнус потому, что среди герцогов всяких, что с ним одно и тоже имя имеют, он самый главный. Впереди всех стоит по значению, ибо властью своей обязанный, не особе королевской как следует, а одной токмо божьей милости, о чем и в грамотах писано сразу же.

Не прост совсем молоденький прелат, раз власть римского папы отринул, и под себя все церковные владения в северной Ливонии подгребает, под свою руку пытается взять. Уже в одном этом он союзник важный. Ибо римский владыка католичество насаждает, а кто супротив с протестом идет — на кострах жгут без милосердия. И поляки его верный оплот на восточных землях, ибо православный люд теснят и угнетают всячески. Архимагнус их явственно боится, оттого и предупреждает русского царя украдкой собственноручно, что магистр ордена католик и ждет помощь от ляхов, которая этим летом и последует обязательно. В чем Магнус полностью уверен, ибо Кетлер ему карами разными грозит.

Дьяк, ведавший посольскими делами, с земным поклоном передал царю требуемый свиток, и снова вернулся за стол, взяв в руки гусиное перо. И замер, готовый в любую минуту записывать царские поручения. Иоанн Васильевич развернул грамотку и нашел заинтересовавшее его место. Впился взглядом в ровные строчки буквиц и непривычно сложенные слова, неправильно написанные к тому же. Но зело понятные, что удивление вызывает, ведь русскому языку, если сказкам о том поверить, оный молодой принц за одну токмо ночь научился, и речью овладел и письмом, пусть таким странным. А не верить сложно — о том царю уже многие отписали, доброхотов у него в земле ливонской хватало.

Отряд литовский подойдет месяца через два в силе тяжкой, чтобы с войсками магистра силу единую составить и Дерпт город под латинян снова подвести, а вашего царского величества войска с отвоеванных отчих земель вышибить со срамом великим.

Царь поморщился, по лицу пробежала гримаса — похвальба ливонцев шла постоянно, как в той же Нарве, пока русские войска штурмом не овладели городом и замком. И принялся внимательно читать дальше:

Войска литовские, гетманом Ходкевичем посланы под началом князя Полубенского, силою до трех тысяч людей воинских. Магистр Кетлер город Ревель за собой полностью укрепил, и, продав земли задвинские, три городка с мызами невеликими, королю польскому Сигизмунду-Августу, на деньги вырученные от продажи той, наемников с иноземных земель собирает. По слухам войско его до десяти тысяч доходит разного рода служивых, но ландскнехтов из земель немецких множество, и гофлейтов местных зело хватает, только кони их не резвые, но выносливые.

И похваляется сей зловредный магистр, инфант террибиль, что умучит воевод твоих. Таким же мукам предаст, как Русина Игнатьева с сыном, после взятия замка Ринген.

Царь остановился, споткнувшись на иноземном слове, но дочитал, от ярости заскрипев зубами. Казнь своего воеводы он спускать был не намерен, приказав замучить два десятка ливонских рыцарей. Но раз дела такие пошли, то орденцы кровью умоются еще раз, он им все прегрешения вспомнит и для острастки накажет еще раз, чтобы накрепко запомнили.

Но спросил дьяка об ином:

— Что за словеса странные и непонятные — инфант террибиль?!

— У толмачей спрашивал, надежа-государь. Рекли, что первое слово гишпанское, так наследника престола там называют, а второе аглицкое, и означает оно ужас, или страх, а может и сновидение кошмарное.

— Так бы и написал, что наследник он козней диавольских, — Иоанн перекрестился на икону после сказанных слов, — а то похваляется речью гишпанской и аглицкой, ученость свою показывая. И страха на нас Кетлер не напустит, сам в портки скоро нагадит.

В устах царя слова прозвучали не шуткой — дыхнуло явственной угрозой, неотвратимой и смертельно опасной. Однако Иоанн Васильевич справился с приступом накатившего гнева, и принялся снова читать послание принца, единственного, кто признал его права законными.

Сил воинских у меня мало, а магистр требует выставить полтысячи служивых — ландскнехтов и рейтар. А у меня таково все войско, а потому отправлю ему сотню-другую, а остальных придержу. А тем кто выйдет, тайно приказал с людьми воинскими вашего величества в схватки не вступать, и как вашего величества полки сойдутся с ливонцами в битве, то покинуть последних не мешкая.

Ведь я признаю ваше полное право на отчее наследие. Однако и острова нашей короне издревле принадлежали, как и часть владений на побережье, и я по праву своему ими владею. А сейчас епископ ревельский под мое покровительство монастыри и церкви с приходами передал, но ливонцы препятствия чинят, угрожают силою, не дают паству окормлять верой, что папе римскому уже не подвластна. И прошу ваше царское величество земли мои не зорить напрасно, ибо хочу жить с вами в любви и добром согласии, как и мой брат король Фредерик.

Царь задумался, пробежал еще раз глазами пусть по незнакомым, но несомненно русским словам, вполне понятным. Обижать Магнуса не стоило — зачем лишатся единственного союзника, пусть даже тот в столь шатком положении находится. Тем более, когда за его спиной датский король, что флот на море Балтийском имеет сильнейший, и войско сильное. Да и земли те островные действительно датчанам много лет принадлежали, к тому же бедные они и пользы от них мало.

Есть ли смысл недругов множить, кои добрыми друзьями и даже подручниками стать могут?!

Ревельцы суда свои пушками вооружают, хотят нападать на торговцев, что в Ивангород с товарами плывут. И тем ущерб нанести благосостоянию царства вашего. Я же тайно свои суда вооружаю для приструнения сего морского разбоя, но мало их у меня, как и серебра в казне, и людишек немного, оттого и привечаю эстов во владениях своих. А еще в Ревеле нужно воинов хоть немного держать, иначе все мои приходы немцы городские себе отберут, как и дома с имуществом царским раньше. И так от их коварных замыслов ущерб терплю, а приструнить не могу, сам в опаске держусь. Ибо не дадут мне и другим городам с вашим царством торговать, нападать станут и людей моих живота лишать.

Царь дочитал послание, свернул грамоту и бросил ее дьяку — тот тут же убрал ее в ларец. Припомнил беседу с послом эзельским, решение у него созрело, и он стал негромко говорить.

— Князю Андрейке Курбскому в Юрьев отписать немедленно. Идти на ливонцев всей силою и бить их нещадно. Однако подданных Архимагнуса Крестьяновича не трогать, дома не зорить и обид не чинить настрого. А буде кто провинится — живота лишать как вора. Нам с людьми эзельскими в мире и согласии пребывать надобно. А станут ливонцы на них нападать, то воеводам эти нападки отражать. Чухонцам, что в земли эзельские бегут — препятствий не чинить, пусть подданство Архимагнуса принимают.

Иоанн Васильевич посмотрел в окно, дьяк усердно скрипел пером, записывая царское повеление. Затем продолжил говорить тем же властным, но негромким голосом:

— Воеводам нашим еще отпиши в Раковор и Нарву. Буде чернецы али попы, что Архимагнусу служат, в церкви приходить паству окормлять — то помогать всячески и вернуть им те пристанища. Ущерба не чинить и деньги не взыскивать. А кто корыстолюбцем окажется — наказание последует. И допиши князю — пусть с сим Архимагнусом встретится. И по делам нашим разговор тайный с ним вести будет. А о том сейчас скажу…

Глава 19

— Пропащий ты человек, Магнус — всю жизнь старался бороться за идеалы, которые пока недостижимы. Да и как сделать лучше того, кто всю жизнь занимался разбоем, — молодой епископ тяжело вздохнул. За эти семь недель он, с одной стороны, свыкся с новым телом и юностью, а с другой, в нем постоянно прорывался вечно брюзжащий старик, чьи идеалы погибли в 1991 году. А ведь он искренне верил в коммунистическую идею, хотя считал порочными насильственные методы ее воплощения в жизнь.

Все они такие Магнусы — двадцатый век стал кровавым, ибо идеология не терпит оппозицию, а оппоненты истребляются без малейшего сожаления. Дед Магнуса юношей ушел на войну с германцами в 1914 году, получил чин прапорщика через год. А вот в 1918 году сделал выбор, хотя сам полковник. Йохан Лайдонер уговаривал молодого штабс-капитана этого не делать. Но дед ушел в революцию, добровольно вступив в Красную армию, и служил в Эстонской дивизии красных стрелков, став командиром батальона. Был в правительстве Эстляндской Трудовой Коммуны помощником у Августа Корка, работал вместе с Яном Анвельтом и Виктором Кингисеппом. Встретился в Нарве в газете «Кийр» с выпускницей Смольного института благородных девиц, что надела красную косынку и со всей страстью ринулась в пламя революции, в котором она и сгорела, оставив безутешному деду сына — отца Магнуса. А дед с трехлетним мальчиком вернулся в Эстонию — тогда это было еще можно сделать, и как он сказал перед смертью пятнадцатилетнему внуку, совершенно добровольно, выполняя задание Коминтерна. И попался сразу же — в мятеже 1 декабря 1924 года он не участвовал, но был посажен на пять лет. После «отсидки» работал на сланцевых шахтах, стал инвалидом после аварии. В 1940 году работал в наркомате промышленности и дожил до преклонных годов — но уже никогда не брал в руки оружие.

И пережил всех деятелей ЭТК — Кингисеппа расстреляли в 1922 году, поймав на нелегальной работе. Корк и Анвельт сгинули в 1937 году — став «врагами народа» — «революция пожрала своих детей», как сказали по подобному поводу французы, известные возмутители спокойствия, вытащив на площади изобретение доброго доктора Гильотена.

Отец воевал с немцами с первого дня — в боях за Порхов получил орден Красного Знамени — редкая награда за горячие дни июля 1941 года. Высаживался в десанте на Моонзундские острова — наверное, потому сам Магнус и оказался на Сааремаа, непонятным образом попав в прошлое, да еще в тело пращура. А его невесту, еврейку по национальности, нацисты зверски умучили под Тарту — до конца своих дней отец не мог слышать немецкую речь, тихо ненавидел и отказался в школе от преподавания этого языка, уговорил его перейти на английский. Отец отошел от боли утраты только через много лет, и снова смог полюбить. Мама была младше его на 18 лет, но убежденным коммунистом — может быть потому, что ее отец в юности тоже воевал в знаменитых латышских дивизиях Красной армии, и погиб при обороне Лиепаи в июне 1941 года — работая механиком на «Тоосмаре» он вступил в ополченческий батальон.

Обычная советская семья, интернациональная так сказать. В подъезде этажом ниже жили Ляйпеннены, муж потомок «красного» финна, жена из Белоруссии, иногда ругались между собой, но исключительно тихо, и не на русском, а употребляя своеобразные эстонские словечки.

И все изменилось в одночасье при Горбачеве — его идеалы большинство эстонцев не разделяло. А он из-за природного упрямства, как и Пауль, остался коммунистом, хотя, по сути, их взгляды отвечали социалистам, пусть даже левым. Наверное, это правильно — когда обид накопилось много, народам лучше разойтись, остынуть и попытаться на «холодную голову» налаживать отношения, когда уйдет боль и скорбь…

— Странно, став епископом, я почувствовал себя много спокойнее, может быть потому, что уверовал в Бога?! Теперь мне хорошо и спокойно, я на родной земле, хоть и датский принц. Надо отрешится от того своего прошлого, что уже будущее, которого и даром не надо, — Магнус говорил сам с собою, тихонько рассуждая. И сейчас всем сердцем обращался к небесам, желая получить хоть какой-нибудь знак свыше.

Странная метаморфоза — старый атеист за считанные недели превратился в искренне верующего, причем епископа.

Но ответа пока не было…

Июньское небо хмурилось тучами, обычная для Эстонии погода, когда непонятно чего ждать. Утром можно выйти из дома в куртке, днем перейти на футболку и шорты, а вечером может зарядить такой дождь, что одеваешь теплый свитер, да еще накидываешь на плечи плащ.

Рядом так же молча ехал Регенбах, эзельского прелата окружала свита — почти сотня всадников, а с ними груженые повозки направлялись к Ревелю. Рейтары хотя порой и хохотали, но вели себя бдительно — ходили слухи, что шалят на дорогах не просто разбойничьи шайки, а ливонские дворяне озоруют, выдавая грабежи за нападения эстов. А выступления последних можно было ожидать в любой момент — слишком много ненависти накопилось у местных жителей к своим господам.

— Нельзя им восставать, никак нельзя — просто побьют всех безжалостно, а мне люди нужны.

Все дни пребывания в Вике Мангус только и делал, что объезжал замки и селения, стараясь провести политику «умиротворения». В Ляйнемаа епископу верили, тем более даже на дальних хуторах знали о появлении Девы Марии, благословившей молодого епископа — какие только бредни могут ходить в забитом и неграмотном народе. Однако красивый и юный прелат, очень простой в общении, приветливый и общающийся на родном языке эстонцев, стал воплощение культа «справедливого правителя», о котором грезят все народы, но получают или жестоких при деспотии, или вороватых при демократии. И где же им найти мечту своих грез?!

Остается только верить, что такие монархи все же есть, а если их нет, то будут, правда, непонятно когда! А тут вот он идеал — такого поклонения, причем искреннего Магнус не ожидал — столь высоки стали ставки от возложенных на него надежд!

Людей он спасет, и много — вот уже год как в Ляйнемаа бегут эстонцы со всех исторических земель. Война беспощадна, и если ты от нее не уйдешь, то ждет тебя неминуемая погибель от стали или голода, либо рабство. А ведь два года разорения неизбежно приведут еще к мору. Люди недоедают, а потому слабеют и более восприимчивы к болезням. Да, с двух сторон Финский и Рижский заливы, с третьей огромное Чудское озеро — рыба не позволит умирать с голоду, но жить будут впроголодь, потому что нужен хлеб. А вот здесь сплошные проблемы — почвы подзолистые, земля заболочена — большой урожай зерновых не возьмешь.

Картошки еще в помине нет, с Нового Света только прибудет через полвека. Даже если чудом года за три прикупить у испанцев несколько мешков на заказ, то лет двадцать ждать надо, пока на каждом дворе выращивать станут. Недаром в тридцатые годы все три прибалтийские республики называли «картофельными» — урожаи именно картошки позволяли избегать голода и обеспечить пристойное пропитание.

Про помидоры не слышали, а о кукурузе, подсолнечнике и сахарной свекле лучше не заикаться — их сейчас просто нет, к тому же не растут они в Эстонии даже в 21-м веке. Как не всматривался в поля, как не расспрашивал крестьян — о рапсе они не ведали, и идея делать растительное масло, привычное в том же Пылтсмаа, исчезла быстрее, чем призрак «Белой Дамы». И что остается при такой ситуации?

Фосфоритов хоть мягким местом кушай, целые пласты под ногами, сланец ведь везде. Но для изготовления минеральных удобрений, той же фосфатной муки, нужна серная кислота. А промышленное производство при здешних технологиях невозможно по определению, четыреста лет должны пройти. А естественных удобрений, кроме навоза, нет, да и с тем сейчас проблемы большие.

Животноводства ведь нет как такового, война безжалостно истребляет любых хрюшек, овечек, коров — пожирают противоборствующие стороны, не брезгуя гусями, утками и курами. Так что пока мир не установится лет через двадцать пять, любые проекты в этой области накроются тазом, причем не медным, а каменным, как надгробной плитой.

Для надежности!

Остается производство — тут есть шанс заработать копеечку, закупить все необходимое. Но только сейчас он стал отчетливо понимать, что его планам не суждено исполнится.

Проблема в том, что в Ливонии нет металлов от слова «совсем», и практически нет полезных ископаемых, что могли бы дать возможность для промышленного развития. И в этом она единственное исключение в списке из всех европейских стран. Торф, песок, камень, глина и на севере Эстонии сланцы — вот и все кладовые данные природой. Строительство развернуть можно, но не каменным топором лес рубить прикажите?!

Да и стройки ведут в мирное время, а когда идет война, то даже нужника хорошего не поставишь. Стекло можно делать, все необходимое для его производства есть — но тут проблема в кадрах, их просто нет. Дорогой товар производят венецианцы, а они хранят свои тайны. А если он сам начнет учить кадры, то на это лет пять уйдет, без экспериментов и долгой возни тут не обойдется. Но браться за это занятие нужно — стекло все же даст определенный доход, а в его положении это очень важно.

Сланец хорош — но получить сейчас из него, причем только куксерита, а не аргиллита, можно только нефть, смолу и масло — тут возможности есть, да и примитивные перегонные установки соорудить не проблема. Многое даже сейчас можно задействовать, но прибыли никакой все это не даст, одни расходы будут.

Вторая возможность заработать на кораблестроении. Леса хватает, курляндские герцоги свои суда строили, даже в Африку плавали и в Новый Свет, обзаведясь там колониями. Но опять нужны кадры и материалы, то же железо, а оно большие деньги стоит. А медь так вообще не по карману, даже если «маменька», вдовствующая королева, подкинет из Дании сорок тысяч талеров, как обещала, и брат-король отсыплет серебра на бедность. Но этого мало до прискорбия, хватит на три дохленьких мануфактуры, так как нужно их построить, и обеспечить работу бесперебойными поставками сырья — закупки оружия обойдутся намного дороже.

Но даже собственные ружья и пушки нужно ожидать два года — раньше не выйдет. Пока до продажи оружия дело дойдет, бог весть, лет пять, хотя этот бизнес весьма прибыльный.

— Нужны деньги, не меньше полумиллиона талеров. А еще мастера — с ними полная безысходность — и двух десятков нет на все мои владения. И что делать прикажите?!

Магнус с тоской в глазах уставился на хмурое небо, словно ища там ответа на все свои горести, потом перевел взгляд на одинокую башню рыцарского замка — путь в Ревель заканчивался…

Глава 20

— К сожалению, больше шести тысяч трехсот талеров, я вам, брат мой, не заплачу, — Магнус развел руками, с наивной улыбкой посмотрел на совершенно разочарованного торгом ревельского епископа Морица фон Врангеля. Вот уже три часа он старательно сдерживал кипящий внутри гнев — его хотели «развести» на деньги как последнего лоха, «кинуть на бабки», как говорят русские. И при этом клялись именем Христа, пряча коварство, алчность, подлость и гнусную ложь.

Ничего в мире не меняется — любой ухватившийся за власть чиновник старается урвать для себя «сладкий кусок пирога», поправ любые законы, и божеские в том числе.

Мошенник! Таких епископов надо на фонарях развешивать! Сняв сутану с пастырским крестом и перстнем прелата!

— Смотрите сами, мой дорогой брат, — данное обращение молодого человека к весьма почтенному возрастом архиерею в обыденной жизни прозвучало бы нелепым, но они ведь лица духовные, князья церкви, да и статусом Магнус повыше будет, тем более при вновь открывшихся обстоятельствах. А дела были скверные, и он их снова перечислил:

— Почти все приходы разорены, драгоценной утвари и облачений нет, прихожане разбежались, и храмы стоят пустые. Московиты под боком и в любой момент могут напасть, довершая разорение. Одни расходы, и что главное — ни талера доходов. Ведь так, мой брат?!

— Я предупреждал, брат, что так дело и обстоит, но король Фредерик был с этим согласен…

— Да, но мой венценосный брат не знал, что всю доходную часть монастырских владений в Ревеле выкупил магистрат у вас за одиннадцать тысяч четыреста талеров, и мне этих денег теперь не получить. Также как и дальнейших сборов! А одно это уже уменьшает сумму платежа более чем вдвое из тех 22-х тысяч, на которых была достигнута предварительная договоренность. Нехорошо так обманывать короля — монархи обид не прощают, тем более таких… неожиданных…

Удар был серьезный, Мориц фон Врангель побледнел. А вот Магнус покраснел — гнев начинал прорываться наружу. Да, крысы побежали с корабля тонущей Ливонии, выпивая при этом из несчастной страны последние капли теплой еще крови — напоследок куснуть и будет пропитание. Глаза прохиндея забегали, нужно было хоть как-то объяснить столь наглое попрание договоренностей, сослаться на «непреодолимые обстоятельства». И бывший ревельский епископ выбрал именно этот вариант.

— Магистрат заставил пойти меня на эти уступки, угрожая, что если я откажусь, то город просто проведет секуляризацию. Вы же знаете, как надругаются над нашей матерью-церковью в землях, где принято учение богомерзкого Лютера с его «тезисами».

Потому оно и принято, что такие шакалы выжимали все соки со своих приходов, да еще торгуя свидетельствами по отпущению грехов — мысли Магнуса настолько отразились на его лице, что пожилой прелат потупил глаза, затем взгляд вильнул в сторону.

— Я понимаю, — кротко ответил Магнус, — но времена тяжелые и денег в королевской казне не хватает. Потому и предлагаю шесть тысяч триста талеров, хотя только этот монастырь стоит пять тысяч шестьсот талеров. Но епископство нельзя отдать под «покровительство» по частям, только цельное и совокупное. Хотя доходную часть можно урезать существенно, перепоручив сбор в пользу третьих лиц.

Удар был страшной силы — фон Врангель вздрогнул от неожиданности. Не ожидал старый пройдоха, что молодой епископ окажется столь дотошным, тщательно выяснив перед покупкой наличие иных обстоятельств по предполагаемой сделке. Молодой датчанин этого не сделал, поверил на слово брату во Христе, но старый эстонец внутри был от природы скуповат и прижимист, и наученный горьким опытом, дотошно изучил тему вопроса, отправив в Ревель людей заранее. А взятки решили вопрос, нужно было просто найти информированного члена магистрата, что было с легкостью достигнуто — продажными оказались все ратманы. И выдали уже бывшего ревельского епископа с головой, и даже уши прятать не стали, назвав точные суммы не только проведенной сделки, но и тех, от которых отказались.

— Хорошо, брат мой, я возьму эту сумму в знак согласия на принятие вашего покровительства, — теперь Врангелю деваться было некуда, только соглашаться на предложенный вариант. — И поеду с вами в Пернов, дабы собравшийся ландтаг утвердил договоренность.

— Зачем нам ландтаг?! Нет, ландтаг нам не нужен — то дела церковные и не будем ими озадачивать мирян, — Магнус улыбнулся, увидев вытянувшееся лицо епископа, которое приняло лошадиные черты. Вернее, ослиные — ведь мошенники не ожидают, что их самих могут подвести под «выездную сессию», поймав на «горячем».

Схема с ландтагом обычная афера, в которой участвует магистр — тут и гадать не нужно. Депутаты просто не утвердили бы сделку, и Магнусу пришлось покупать их голоса в розницу — платить, платить и еще раз платить, ведь аппетит растет во время еды. Потому Кетлер так легко подписал бумаги с «признанием», потому что хотел использовать схему с ландтагом. А вот ему Магнусу такая «разводка» нужна?!

Правильно — ни в коем случае!

Вот он и направил сделку в иное русло, и совершенно законно — то дела ревельские, и остальным совать свой нос сюда нельзя. В этом вопросе его поддержат и ратманы, которым сильно не хотелось платить ордену, пусть опосредованно — город то ганзейский.

Что за нравы?!

Все видят его молодость, считают не за грех обмануть щенка королевской крови. Да какое там обмануть — нагло «хапнуть», «развести», «кинуть», «бомбануть», «облапошить» — список можно продолжать и продолжать — ибо нет грехам человеческим конца, одна лишь бесконечность. И очень удивляются, когда он ответно платит такой же монетой, прямо-таки немой вопль к небесам сразу же в глазах появляется, наивным до беспредельной наглости — мы так не договаривались!

— Выпьем вина за наше согласие, мой дорогой брат!

Епископ Врангель поднял серебряный кубок — вино было налито из кувшина на его глазах, и Магнус, после секундного замешательства, рискнул взять второй. Сделал вид, что пьет, но даже не пригубил, не коснулся языком, хотя запах вина взбудоражил кровь.

После долгого рассказа Уве какими бывают яды, возможные последствия для организма получать не хотелось. Ведь пить можно из одной чаши, но один умрет, а другого просто «пронесет» — потому что противоядие заранее примет, и, воспользовавшись доверием, умертвит своего сотрапезника. А знал немец настолько много в этой «отрасли», что Магнус возликовал, что тот служит ему, а не супротив его.

— Вступайте и владейте наследием, брат, теперь у вас три епископства, и земель намного больше, чем у рижского архиепископа.

Магнус только улыбнулся — Врангель «оскалил зубы», намекнув, что проблем у него вскоре будет выше крыши. Вильгельм Бранденбургский из влиятельного рода Гогенцоллернов постарается сделать все, чтобы убрать резко усилившегося датского оппонента. И коадъютор у него известный — брат родной Христофор, герцог Мекленбургский, причем лютеранин. Очень удобная ситуация при разной веры братьев — любой вопрос можно обойти с должным цинизмом. Потому и убрался архиепископ из города в замок. А вот серьезной воинской силы нет — противостояние с рижанами зашло слишком далеко, и если бы не помощь польского короля Сигизмунда-Августа, то дело могло дойти до секуляризации.

Мог ли отправить убийцу этот прелат?!

Вполне, да и иезуиты вроде бы уже появились, со своим зловещим девизом — «к вящей славе Господней». Но вряд ли они до Эстонии дотянулись — и расстояние большое, и время прошло почти ничего. Да и Лойола, основатель «общества Иисуса», умер совсем недавно.

Но кто же организовал покушение в Хапсальском замке?!

Ответа на этот вопрос пока не имелось, но поиски следовало продолжать. Магнус внимательно посмотрел на Врангеля — решение он принял. Этот пройдоха зря радуется, посчитав, что «нагрел» датского принца. Он уже нанял корабль, чтобы доплыть до Мекленбурга, вот только задача эта далеко нетривиальная — отдавать за здорово живешь два центнера полновесного серебра Магнус не собирался — слишком велика сумма, которой хватит на небольшую мануфактуру. Но то будет дело для Карстена Роде — может быть и получится «экспроприация экспроприаторов».

И ничего тут не поделать — нужно накопить достаточный капитал, ведь большие дела не совершаются с малыми деньгами, а большие деньги не появятся, если не экономить в малом…

Магнус тяжело вздохнул, глядя на башню «Длинного Германа». Теперь он ревельский епископ, но пока только по названию. Нужно надежно закрепиться в городе, а как это сделать, он пока не знал. Хорошо, что его кнехты в Тоомпеа вошли — хоть какой-то рычаг давления появился, осталось только создать подходящие условия и набрать конфидиентов…

Глава 21

— Раньше, государь, между Любеком и Ревелем было приятельство и любовь крепкая — если ревелец оказывался у любчан, то принимали его как брата, а купец из Любека был самым желанным гостем здесь. Роднились семьями, и в делах совместных друг друга крепко держались. Во всем ганзейском союзе не было двух городов, что столь крепко дружбу берегли и поддержку обоюдно оказывали.

Карстен Роде ухмыльнулся — бывалый шкипер и торговец, он десять лет вел торговлю с ганзейцами, а потому хорошо знал, что в этом торговом сообществе делается.

— А нынче завраждовали они между собой крепко? И гавань ревельская почти пуста, хольков и коггов мало — почему ганзейцы не плывут в город, который с ними в союзе состоит?!

Здешние дела крепко интересовали Магнуса — он прекрасно понимал, что если этот крупнейший город Ливонии, второй после Риги, станет на его сторону, то его положение резко укрепиться, особенно после того как он стал епископом ревельским. Но вот как подвести под свою руку столь богатый город, в котором одних постоянных горожан было больше десяти тысяч, он не знал — слишком мало провел времени в здешнем мире, чтобы судить обо всех реалиях с полным знанием дела. Потому и собирал информацию, как только мог, и где это было возможно. И первым делом отправлял лазутчиков и посланцев во все ключевые и значимые места.

— Война с московитами, государь, резко разрушила торговлю ревельских купцов. Ведь раньше они везли товары либо в Нарву — напротив ее русский Ивангород стоит, а потом перегружали все привезенное из кораблей на дощаники — там пороги непроходимые для больших кораблей. И через озеро Чудское шли до Пскова — там большой ганзейский двор.

— А почему не в Новгород?

Магнус знал по истории, что именно этот город был главным торговым партнером Ганзы на протяжении многовековой истории. И было непонятно, из-за чего ситуация изменилась.

— Туда плавать трудно — много грузов не перевезешь, мелководье, оттого хольки ходить туда не могут. А уж по Волхову подняться вверх по реке вообще морока. Часто грузы везли на лодках по Луге, а от ее верховий до Новгорода совсем недалеко, на повозках товары доставляли. Но сейчас и эти пути почти пустынны — как взяли московиты новгородцев под свою руку, так не дают им богатеть, дабы в момент удобные жители оного от царства не отложились, вольности прежние вспомнив.

— Так, понятно, — Магнус задумался и спросил после паузы, — а еще как ганзейцы с московитами торговлю ведут?!

— Через Ригу, ваше преосвященство, по Двине. В сам город корабли приходят, разгружаются там. А на лодках и стругах вверх по реке товары везут, на двинских перекатах и порогах иной раз только волоком грузы провести летом можно — река мелеет. За Динабургом литовские земли идут — торговые дворы в Полоцке и Витебске у Ганзы имеются. А оттуда уже продают московитам втридорога, иной раз и в десять раз больше взять можно в сравнении с рижским торгом. Вот только пошлины городские высокие, а платить их нужно — иначе нельзя торговать с русскими или литвинами, не даст разрешение магистрат.

— Так-так, а чем Рига и Ревель торгуют, какими товарами. Что производят их цеха полезного?!

— В Риге паруса и оснастку корабельную делают, кожи обрабатывают, что литвины и русские поставляют. Мастера у них есть добрые, только дороговато все получается — медь и железо ведь привозят шведы, в Любеке те же замки и гвозди брать много дешевле выйдет. Вот и продают свои изделия в Литву или в Москву, там их берут охотно, особенно русские — у них своего железа мало, да и мастера худые, хороших мало.

— Так ведь война идет у Ливонской конфедерации с царем Иоанном, какая торговля может быть?!

— Одно другому не помеха, государь. Наоборот, доходы возросли у рижской ратуши — ведь московиты все железо скупают, сколько бы его не привезли. И свинец еще, и серебро с золотом — большая нехватка монеты у царя Иоанна имеется, вот и отдают за них шкуры пушных зверей большими стопами. В замках наших холодно зимой — спрос на шкуры всегда большой, особенно дворянство покупает охотно. А еще круги воска, огромные — и поднять трудно — свечи ведь нужно делать, вот и берут. А еще ткань льняную, веревки конопляные, мед хорошо идет бочонками, да еще кое-что. Товары у московитов добрые, вот только мало чем они торгуют — но прибыль от этого имеем хорошую, несмотря на то, что рижане как бы не половину отбирают, меньше трети не оставляешь в их городе, кровососам этим. А им все мало и мало — большего требуют.

Карстен Роде даже хотел выругаться, но постеснялся своего сюзерена — было хорошо видно как недоволен датский купец рижскими ограничениями. Но сдержался, продолжив дальше свое повествование.

— А вот в Ревеле совсем худо. Раньше ведь на чем они жили то?! Ганза давно решила, что с русскими только ревельцы торгуют, вот и везли из ганзейских городов все нужное для царства восточного. А потом уже сами ревельцы товары эти московитам перепродавали, и за счет этого имели доход немалый. Им война с московитами совсем не с руки была, одно разорение и убытки терпят последние два года.

— Следовательно, Ревель и Рига, вели посредническую торговлю с Московским царством, и на этом имели свой жирный кусок, — резюмировал Магнус, и сделал вывод. — С началом войны доходы последнего города несколько упали, потому что теперь все сделки пошли не напрямую с московитами, а литовские города. А вот Ревель сильно пострадал — ибо все торги прекратились, посреднические услуги стали не нужны, и доход резко сократился. А русские перестали поставлять сырье, из которого городские цеха изготовляли свои товары. Потому продать в ганзейские города ратманам и бюргерам или нечего, либо по таким заоблачным ценам, что товары там не возьмут в силу их чрезвычайной дороговизны.

— Именно так и обстоит дело, — Карстен Роде посмотрел на Магнуса с нескрываемым уважением. Не ожидал датчанин от молодого датского принца детального анализа. А тот быстро разобрался в сложившейся ситуации, и сделал определенные выводы.

— И как Любек на войну отреагировал?!

— Когда в Ревеле торговля приостановилась, любчане решили торговать с московитами напрямую — у них ведь никакой вражды нет. И стали целыми толпами плавать в Нарву с прошлого года, нарушив тем самым соглашение между ганзейскими городами. А за ними потянулись гамбургские, данцигские и другие купцы — здешний магистрат стал терпеть страшные убытки, и чрезвычайно рассердился. Так что былая дружба между Ревелем и Любеком напрочь порушена — во всех бедах обвиняют последних. Но это полбеды для них — за любечанами пришли английские, голландские и других стран купцы, даже испанские суда появились. С русским царем торговать выгодно, семь лет тому назад англичанин Чандлер, как ныне точно известно, где-то на севере достиг города…

Карстен Роде остановился, сделал небольшую паузу, наморщил лоб, припоминая. Потом с трудом произнес название русского города, что стоял на Северной Двине — именно туда первыми приплыли представители «Туманного Альбиона».

— Холмогоры вроде, и там лондонские купцы основали свою факторию. Русское царство богато — я думаю, доходы огромные получить можно. Пушные звери по улицам бегают…

— Преувеличивают действительность, но таковы все слухи, — Магнус рассмеялся, но неожиданно в голову пришла мысль, и он потер лоб пальцами. Через какое то время он вернулся к действительности, и задал вертевшийся на языке вопрос.

— Ревель хочет заставить торговцев всех стран отказаться от плавания в Нарву напрямую?

— Именно так оно и есть, государь. Торговые суда должны идти только в Ревель и уплатить пошлину, как указано в старых ганзейских соглашениях. А лишь потом плыть в Нарву, если магистрат даст разрешение — ведь те же любечане везут в трюмах мушкеты и порох, англичане привозят даже пушки. Русским нужно оружие, и они за него хорошо платят, пусть не деньгами, но добрыми товарами.

— А купцы не хотят барышей лишаться, и платить мзду совершенно не намерены. И плывут мимо Ревеля.

— К вящей досаде всех горожан, что с крепостных стен взирают на эту картину. Потому ревельцы начали вооружать суда пушками — уже семь каперов снарядили, и еще столько же собрались подготовить. Будут нападать на купцов и приводить суда в гавань. Все уже потирают руки от возможного дохода, что дадут эти предприятия, — глаза датчанина сверкнули, и он негромко добавил, — да меня пригласили участвовать в этих нападениях…

Глава 22

— Распря между дворянством Гарриена и Вирланда, ваша светлость, имеет давние корни, — Эйларт Краузе, рыцарь из одного древнейших ливонских родов, поклонился Магнусу, к которому перешел на службу, и продолжил свое повествование.

— Ревельцы никогда не хотели давать свободу торговли в гавани зерном, которое имелось в закромах мыз. Дворянство терпело ущерб, и было вынуждено продавать хлеб по тем ценам, которые устанавливал магистрат. Бюргеры обнаглели до того, что иной раз не просто били без всякого на то основания верных наших слуг, порой гофлейтов. И ужас — поднимали руки свои на благородных людей и даже рыцарей. А ревельцы, к великому позору и бесчестию дворянства, незадолго до войны приказали схватить достойного господина из-за беглого крестьянина, которого он приказал схватить в городе. И не приличный судья для дворян — командор ревельский, а дело то вел к страшному ущемлению чести городской фохт.

Магнус внимательно слушал Краузе, осознавая, что глубинные противоречия между «вольным» городом и дворянством зашли слишком далеко. Все правильно — в глубине феодального сословного общества зародился новый капиталистический уклад со своими правилами — как написано в учебнике по истории средних веков, по нему учился в школе. И теперь город выигрывает в этом противостоянии.

— Даже магистру поношение сделали, ничего не боясь, а людей его срамили и бесчестили разно, порой избивали. И принимают у себя крестьян, что сбегают от своих владельцев, отчего замки и мызы ущерб великий терпят, а поля сорняками и травой зарастают, ибо нет тех, кто их обрабатывать обязан. И на все наши обращения, не принимать беглых, а только нанимать прислугу с согласия дворянина, только посмеиваются, говоря, что им решать кого брать, а кого нет. И ответы свои пишут, настолько издевательские, что привести их вашей светлости затруднительно.

— А вы расскажите мне, господин Краузе, мне это очень интересно послушать. Ведь нынче я полностью вступил в управление епархией и являюсь ревельским епископом по праву, подтвержденному магистратом, а также рыцарством земель, на которых находятся приходы. И как пастырь обязан разбирать все сложные вопросы и заботиться о нуждах верующих. Чтобы царствовала благодать и справедливость.

Магнус до сего часа так и не решил, надлежало бы ему радоваться, или, наоборот, печалиться. Хорошо, что сумму платежа он сократил более чем втрое, но с другой стороны доходы разоренной епархии упали настолько, что дальнейшие убытки могли нанести по его казне безжалостное «кровопускание». А если русские войска вскоре пройдутся по всем западным монастырям и церквам, то разорение для них будет страшное, тут никаких денег на восстановление не хватит.

— По гавани ревельцы так ответили — она открыта для любого, кто в гости приплывет, или покинуть эти земли захочет. И купить в ней можно все, что необходимо для потребного обихода, если только это не сопряжено с обманом для бюргеров, что для города нетерпимо. Потому ежегодно читается объявление, что гость с гостем не должен совершать торговых дел. И тем нас дворян на положение гостей поставили?! Справедливо ли это, если земли наши вокруг города расположены?!

— Совершенно верно, я прекрасно вижу наносимые дворянству обиды, и те несправедливости, что творят горожане.

Магнус мотнул головой, отнюдь не разделяя праведный гнев рыцаря. Он понимал, чтобы хоть как-то урвать свою толику власти, нужно лавировать между противоборствующими группировками, стать посредником и на этом получить свою долю. Принцип «разделяй и властвуй» востребован с древних времен и всеми правителями.

— А насчет притеснений дворянства в городе, — было видно, что рыцарь Краузе воодушевился после сказанных Магнусом слов, и говорить стал чуть громче, — ответили, что все делается по освященному любечскому праву. А оно утверждено Священной Римской империи венценосными правителями — а потому идти против императоров и городских прав есть богопротивное занятие. А этим правом ревельцы предлагают воспользоваться всякому, кто того желал, будь он высокого или низкого звания, богатым и бедным, духовным и светским, бюргерам и крестьянам.

Краузе остановился, посмотрел на внимательно, и с видимым сочувствием, смотревшего на него молодого принца. И с прорвавшейся в голосе горечью стал рассказывать о ревельских порядках.

— И сказали в магистрате в ответ, что если кто-нибудь пойман в их городе, и обвинен в поступках, достойных наказания, то они берут на себя обязанность судить всякого, будь преступление совершено в какой-либо стране. А когда мы возмутились этим решением, то нам ответили, что так ведется во всех ганзейских городах, и они держатся его, чтобы не упускать умаления. Наконец, уговорились, что если впоследствии встретится случай, что дворянин снова убьет крестьянина, и друзья убитого захотят задержать в городе свиту этого дворянина, то об этом следует вначале знать ревельскому командору, что под вашим попечением находится.

— Да, к сожалению моему, прискорбные случаи действительно случаются. Но я, как пастырь, приложу все силы, чтобы их становилось меньше с каждым годом, — Магнус продолжал лицедействовать, прекрасно осознавая, что поступит так, как будет ему выгодно в тот или иной момент. Но Краузе, что свойственно людям, воспринял это за «чистую монету», ведь молодым людям принадлежит искренность, а, значит, принц говорит то, что у него на душе лежит, заговорил горячо:

— Многие дворяне недовольны, и хотят бить бюргеров по головам так, что кровь будет стоять на улицах. А член нашего совета в Гарриене сказал в лицо ратману города следующие слова — «Два раза ревельцам примеряли и надевали красную шапку»…

— Что-что, я не совсем вас понял любезный Эйларт?

— Под «красной шапкой», ваша светлость, у нас понимают битье по голове до крови. Так этот благородный рыцарь сказал следующие слова — что он всячески противился битью, и старался отстранить от этого негодующих городскими порядками дворян. Но теперь видит, что иначе быть не может. Коршун должен налететь на цыплят!

— Пожалуй, очень громко сказано, — тихо произнес Магнус. Картина гибели Ливонии получила еще один мазок, яркий и откровенный. Царь Иоанн Васильевич начал войну в самый удобный момент — Ливонскую конфедерацию потрясали внутренние конфликты — все воевали против всех. Города с дворянами, а последние с крестьянами, что не желали мириться с рабским положением. Епископы воевали против магистра, желая отстоять свои права, а тот был фактически бессилен, чтобы навести порядок. И в эту «похлебку» кипящих противоречий вложили «специи», с острым вкусом — католики против лютеран, эсты, латыши и ливы против немцев, что занимали господствующее положение. А если добавить ненависть бедных к богатым, раба против рабовладельца, голодного покупателя к продавцу хлеба — какой тут мир с единением, с трудом удерживались от всеобщей резни.

Потому интервенция соседей была предопределена — разлагающее государство всегда терзают клыками хищники, чтобы урвать себе долю по праву сильного. До поры до времени они смотрели пусть нетерпеливо, но спокойно — нужно было дождаться, пока русские обескровят ливонцев, и сами ослабеют во взаимной борьбе.

И вот этот долгожданный момент наступил — в январе польский король Сигизмунд-Август уже вступил на защиту, нет, не Ливонской конфедерации, а своих собственных интересов — усиление Москвы не входило в его планы. А через год в этом «веселье» начнут участвовать шведы, и вот тогда станет совсем плохо. Но время еще есть, как и возможность значительно укрепить свои позиции, ведь лучше быть субъектом, чем объектом политических игр, называемой Ливонской войной.

— Но мы не решились начинать наказание строптивых горожан, — с печалью в голосе произнес Краузе. — Рыцарство потеряло много лучших дворян в войне с московитами, владения наши разорены. А в Ревеле четырнадцать рот нанятых магистратом ланскнехтов, да еще вдвое больше могут выставить горожане, а они чрезвычайно воинственны и отлично вооружены. На стенах больше двухсот разных пушек, запас пороха изрядный — его много сейчас покупают, как свинца, мушкеты и аркебузы. Сами понимаете, ваше высочество, русские в любой момент могут выступить на наши земли. А встретить их нечем. Вся надежда на вашу помощь!

Голос Краузе дрогнул, а Магнус своим видом продемонстрировал полную уверенность, что он окажет всяческую помощь, вот только слишком хорошо знал — сейчас датский король Фредерик ввязываться в войну не станет, нужно ждать еще три года. Да и там реальной посылки флота и армии не последует — война со Швецией будет долгой и кровавой.

Так что следует рассчитывать только на собственные силы, вернее — бессилье, ибо он сам оставлен один на один со всеми бедами и невзгодами, что скоро обрушатся на его владения…

Глава 23

— Навались, братцы, дожмем крыжовников поганых!

Князь Андрей Курбский пребывал в чрезвычайном возбуждении, впервые он упивался боем, перед которым испытывал сомнения. Сообщение, полученное от датского принца, ставшего к тому же ревельским епископом, оказалось правдивым, хотя он думал поначалу, что все написанное там ложь, и его просто втянут в подготовленную ловушку. Но сыграло свою роль царское повеление, от прочтения хвалы в свой адрес Курбский даже вздрогнул, ибо там было два слова. О которых писал в тайном послании много раньше сам Магнус.

«…принужден был, получив известие от моих воевод, либо самому идти против лифляндцев, либо тебя, моего любимого, послать, чтоб охрабрилось войско мое».

Курбский вывел из Дерпта пятитысячный отряд пехоты и конницы — но отборных, лучших из состава русского воинства. В поход пошло четыре стрелецких приказа, или статьи, по девять сотен «выборных», вооруженных тяжелыми пищалями, стрелявших дробью или тяжелыми свинцовыми пулями. На каждой был фитильный замок, а у одного воина горящая свеча в закрытом пенале, или тлеющий там кусок пеньки. Раздуй пламя, подожги фитиль, и, прицелившись, стреляй — на двести шагов, не дальше.

Держать на руках полупудовую пищаль было тяжело, и стреляли всегда либо с железного упора, который вбивали в землю, или с топора с широким лезвием — бердыша. И тем был хорош последний, что в рукопашной схватке можно как колоть острыми концами, так и резать — страшное оружие в умелых руках профессиональных воинов. Так что к сабле почти не прибегали, хотя у каждого она была на поясе.

Все в красных кафтанах, в «бумажных шапках», но многие надели тягиляи — боевую длиннополую одежду, набитую пенькой и конским волосом и простеганную проволокой с кольчужными или железными вставками, что дополнительно усиливали защиту. Пробить такой кафтан саблей, топором, секирой или мечом было сложно, тут совсем надо быть дурнем, чтобы не уклониться. Да и от скользящего удара копьем можно было уберечься, но против стрелы, арбалетного болта или тяжелой свинцовой пули даже такая толстая ткань не могла быть преградой — пробивалась навылет, и лишь случайно кольчужные вставки могли принять на себя попадание.

Но так себе снаряжение, несерьезное. В дворянской коннице, которой было без малого полторы тысячи сабель, тягиляи были лишь на боевых холопах, что сопровождали своих помещиков, да и то не на всех. Ведь если убьют такого война, то дворянин должен выставить немедленно замену, а это ущерб хозяйству, а то и разорение, ведь с каждой сотни чатей земли, а это половина десятины, нужно было выставить одного всадника. Примерно тот же порядок набора конницы был и у многих соседей — те же отряды гофлейтов у ливонцев, только в них служили не холопы, а наемники.

Дворяне и дети боярские были в панцирях, положенных по разрядным статьям, хотя многие и в дедовских кольчугах — слишком дорогим было воинское снаряжение, его берегли, передавали по наследству. Шлемы железные у всех, с налобными стрелками, защищавшими лицо от поперечных ударов, у каждого сабля, за спиной копьецо, у седла приторочен небольшой круглый щит. А вот главным оружием был тугой лук, метавший стрелы на пятьсот шагов — а в саадаке, колчане их было три десятка.

Вот и сейчас русская конница насела на ландскнехтов — те отстреливались из мушкетов и «ручниц», а их буквально засыпали стрелами. Немцы яростно ругались и хрипели — не защищенные ноги и руки страдали в первую очередь. Прикрытые лишь бархатом и шелком, плохой защитой, вернее никудышной, ландскнехты истекали кровью и слабели.

— Бей крыжовников! Рази их!

Русские воины испытывали воодушевление — еще бы, тройной перевес в силах, никак не меньше. Любой мало-мальски опытный воин умеет оценивать обстановку и считать супротивника, даже сейчас светлой ночью, что больше походит на сумерки.

Курбский обманул врага, пройдя по болоту с пехотой и пустив конницу в обход. Вообще-то он шел в набег на сильную ливонскую крепость Пайде, не рассчитывая ее взять, но нанести хоть какой-то урон неприятелю. Но от лазутчиков узнал, что магистр с сильным отрядом вышел из Ревеля, и принц Магнус подтвердил это, отправив своего тайного гонца.

Немцам бы напасть в этот момент, не дать русским выйти на заболоченный луг и развернуться в строй — удобный момент для атаки. И побили бы его там нещадно, и загнали бы обратно в мерзкую жижу, нанеся большие потери. И пошел бы он побитой собакой в Дерпт, осрамив свою честь. Но нет, как Магнус и предсказал, магистр не сдвинулся с места, словно уверен был в своей конечной победе над московитами. Самонадеянность и погубила — так на войне зачастую и бывает.

И вот у верпеленских болот идет уже несколько часов отчаянное сражение — вечером ливонцы отбили все атаки русских стрельцов, но ночью им стало худо. Горящие стрелы в ночном небе наводили ужас — русские пускали их из луков быстро и точно.

Ответная стрельба из мушкетов слабела с каждой минутой — устали немцы, многие поранены, а потому держаться уже не в силах. Но драться с ними в поле трудно, тем более, что князь пошел в набег без пушек, что только бы стесняли войско в быстрых переходах — ведь стрельцы ехали на лошадях, да были заводные кони шли следом, с припасами всякими, едой, запасом стрел с пороха со свинцом.

Орденские немцы, которых русские часто именовали «крыжовниками», по нашитому на плащи кресту или «крыжу», бились доблестно — все же длинноствольные мушкеты, да еще с колесцовыми замками, палили на четыре сотни шагов уверенно, но могли достать коней и на трех сотнях саженей, что в полтора раза дальше. Хорошее оружие, дальнобойное, гораздо лучше пищалей. Но и стоит дороже — пищаль полтину, а мушкет целых четыре рубля (годовое жалование стрельца), и то не прикупить. Ибо запрещено возить иноземным гостям оружие в русские порты под страхом наказания, тем более медные пушки и «ручницы».

Да и орденская конница внушала князю опасение, ведь конной сшибки русские всадники не выдерживали, и попадать под атаку латников с крестами на плащах было чревато. Рейтары и гофлейты имели пару длинноствольных пистолей на каждого, а то и побольше — и палили в упор, а вот у русских такого оружия не было в помине.

Зато имелись луки, и отработанные веками сшибок с татарами приемы боя — латников просто спешивали, поражая их коней с безопасного для лучника расстояния. А как только ливонцы останутся без своей страшной кавалерии, которая может сбить любой порыв встречной атакой, то можно охватить фланги и добить векового врага.

— Бегут немцы, княже!

Курбский покосился на ликующих детей боярских — три сотни на свежих лошадях стояли у него в резерве, и он их собирался бросить в преследование. Потому поправил, не отрывая взгляда от сражения.

— Не бегут они, пока отходят, пусть и в беспорядке.

Пригляделся и увидел, как небольшой отряд всадников плотной группой стал уходить за реку, быстро отходя к мосту, причем довольно резво, видимо кони не устали. Да, все правильно, это магистр с окружением — в бою они не участвовали, не дело это для командующего, а, значит, лошади еще полны сил. А вот теперь пора — самый раз начать преследование и добить поверженного врага. И князь выхватил из усыпанных драгоценными камнями ножен царский подарок — булатную саблю, в рукояти которой кровавой каплей засветился при лунном свете рубин…

— Пало у нас в бою шестнадцать детей боярских, да боевых холопов со стрельцами побито до смерти сотня и два десятка еще. Да пораненных втрое большее число, но многие саблю держать в руках могут. Или при обозе идти — поводья всяко удержат.

Курбский устало улыбнулся, чувствуя ликование, тем паче нынче наступает праздник — Троицын день. Солнце взошло, и теперь подсчитывали свои потери и вражеские — триумф заслуженной победы.

Ливонцы были разгромлены наголову — при бегстве мостик под ними, к их несчастью подломился, и вот тут на свежих лошадях врага настигли сотни запасного полка, начав безжалостную рубку. Но и о пленных русские не забывали, ведь за них можно получить приличный выкуп — знатных дворян набрали семнадцать десятков, ландскнехтов и гофлейтов перебили в горячке, да и деньги за них, понятное дело, никто платить не станет.

Сейчас в траве и кустах отлавливали уцелевших кнехтов — этим повезло, в живых останутся. Никто их рабами делать не собирался — русскому царю послужат в гарнизонах засечной черты, что преграждала путь идущим в набег крымчакам. Чуть ли не каждый год такое бедствие обрушивалось на южные города и остроги — «людоловы» ходили за своей добычей постоянно. Крымское ханство торговало русскими невольниками, которые приносили мурзам и беям баснословные доходы.

— Собирайте латы и шлемы, пробитые и целые, все оружие, и грузите на повозки. С ними пойдем в поход дальше, — распорядился Курбский, разглядывая груды железных доспехов. Впервые он отступил от обычая, и то по царскому приказу. И дальнейший путь его войска лежал в Гарриен, показать наглым ревельцам из Колывани города, кто новый хозяин в этом крае. А еще тайно дойти до замка епископа Фегефюр, в окрестностях которого встретиться с принцем Магнусом…

Глава 24

* * *

— Какой выкуп за Колывань ты пообещал дать царю Иоанну Васильевичу, раз он трех гонцов мне, одного за другим отправил из Москвы, с наказами разными, и повелел, не мешкая, узнать лично?!

Курбский буквально впился взглядом в Магнуса, но тот стоически его выдержал. Только улыбнулся, и спокойно ответил:

— Меня недавно пытались отравить, княже. Сейчас ищу убийцу, вернее, не только его, но и того, кто меня заказал ему. Потому отправил царю послание насчет царицы Анастасии — если удастся спасти безгрешную душу, то может быть, это зачтется на небесах.

Курбский смутился, это было заметно. Затем князь произнес хрипло, чуть дрогнувшим голосом:

— Я тоже отписал царю насчет отравления, хотя ты предупреждал меня не делать этого. Но я на кресте ему клялся, а что будет потом — все в его власти, казнить будет, али миловать, но моя душа спокойна. А вот про иное не писал — то неведомо будет ли оно, либо нет.

— Так и я не писал царю о том, ибо неясно — если царица оправится от яда, а возможность вывести его из организма еще есть — то иное может случиться, не осерчает царь и более милостив будет к людям своим.

Магнус прекрасно знал, от чего умрет первая жена Ивана Грозного, и каковы будут последствия. Потому, после размышлений решился отправить еще одно тайное послание, и, судя по всему, успел. Пауль ему однажды рассказал о результатах экспертизы, когда проверили содержание ядов в волосах, костях и погребальной одежде. Дозы там были убойные, так накопление не могло происходить, видимо концентрацию резко усилили в последние дни перед кончиной. Так что шанс для спасения оставался, назначив примитивные лекарства с курсом реабилитации, и написать о еде, которую следует употреблять. Все эти три яда обычная напасть при производстве или работе с ними, и Магнус (целый курс прослушал о профессиональных заболеваниях) о том прекрасно знал, да и Уве дал свои ценные рекомендации. Ведь сей житель славного Нюрнберга, гаденыш такой, как раз ими и «экспериментировал» в буйной юности, делая молодок богатыми вдовицами, «оплакивающими» собственных мужей. Но и видел лечение — его хозяин все же хорошо разбирался в ядах, знал не только, как на тот свет отправить, но и по возможности успеть вытащить несчастного с той «дорожки».

— А выкуп от меня будет, и огромный. Вот он, князь, ни у кого того нет, и никто не подозревает о сем. Но то, что там начертано — правда, и царю требуется лишь приложить усилия.

Магнус развернул свиток, и Курбский с нескрываемым удивлением уткнулся взглядом в схему, на которой оказались знакомые ему очертания и названия. И воскликнул, не сдержав удивления:

— Так это кемская волость! Землица наша северная! Вот сама Кемь, там Кандалакша, вот Терский берег тянется, и Соловецкий монастырь. А это карельская землица — вот и Сердобльская слобода, и Свирь река, и Онега-море, и Ладога також имеется с Валаамской обителью. Откуда у тебя такая карта, Архимагнус Крестьянович?! Столь подробная, да у нас такой нет — тут все заполнено, и надписи и значки странные!

— Вот отсюда, здесь многие знания имеются!

Магнус коснулся пальцем лба, и усмехнулся, пристально посмотрев на князя. И добавил, с неожиданно прорезавшимся металлом в голосе, что впервые проявилось:

— И не говори, что ложь! Если людишек отправите, с рудознатцами — моя правота на месте сразу видна будет.

— Что-ты, что-ты, принц, и в мыслях не было, — Курбский сразу открестился от подозрений, хотя по лицу было видно, что князя терзали смутные сомнения. И спустя секунду Андрей Михайлович спросил осторожно, ткнув пальцем в знаки, используемые на всех картах, где речь идет о добыче полезных ископаемых.

— А что это такое, и почему размера разного — то большие, то малые, а вот черные треугольники вообще самые крупные.

— Сейчас сам поймешь, читай вот это пояснение. Эти два свитка только рядом помочь смогут Московскому государству разбогатеть, по отдельности они бесполезны. Я так сделал, чтобы тот, кто злой умысел супротив совершить может, ничего не понял бы.

Магнус протянул князю еще один свиток, и Андрей Михайлович впился в него взором, беззвучно читал. Губы дрожали, а лицо побледнело, будто воздуха не стало хватать. Только еле слышно доносились обрывки слов и бормотание удивленного донельзя человека.

— Меди тут мало, но тут есть… И много… Железа богато… Бог ты мой — злато, а тут серебро…

Князя понять можно — Новгород с его обширными владениями девяносто лет назад завоевали, вечевой колокол в Москву увезли, ходили по этой земле и не подозревали какие богатства лежат втуне. Магнус нарисовал карту легко — дипломная работа была посвящена добыче полезных ископаемых в Мурманской области и Карельской АССР, чертил не раз подобные схемы, и все прекрасно закрепилось в памяти. Да и работал в тех краях, неоднократно бывая в командировках — все видел собственными глазами. Но остался верен любимому сланцу, постоянно возвращаясь к куксериту — хотя он, зараза такая, здоровье подорвал.

И сейчас Магнус в который раз убедился, что лишних знаний не бывает, лучше впрок запасти, пусть лежат до поры до времени, настанет случай — пригодятся. Так и случилось, но уже в далеком прошлом, что для него настоящим временем стало.

— У меня сын боярский Басаргин в Кеми воеводой сейчас, — хрипло произнес Курбский, и Магнус его отлично понял. Сказал Андрею Михайловичу с нескрываемой усмешкой:

— Проверить мои знания можно легко и быстро, княже. Вот островок Медвежий в губе Кандалакшинской, там серебро самородное есть. Немного, но есть. Только ваши мастера при плавке половину потеряют, а то и две три — лучше богемских мастеров наймите, у тех извлечение благородного металла намного больше выйдет. А так деньги на ветер, вернее в дым уйдут. Могу сам помочь и научу, как разное делать намного лучше. Знания такие у меня есть, ты тому не удивляйся. Не смотри, что молод.

— Верю, принц, токмо у тебя глаза старые, блеклые, да усталые, — тихо произнес в ответ Курбский, глаза у князя округлились, и вид у русского вельможи был настолько потрясенный, что Магнус только улыбнулся — ему действительно поверили.

— Не знаю, от колдовства это, или от…

— Что ты запнулся, Андрей Михайлович — бесом меня посчитал? Зря ты так, но скажу одно — это земля девы Марии, и от нее многое может быть. Али не веришь в нее?!

— Богородица сама?! Что ты, что ты, и в мыслях худого не было! Прости, Архимагнус Крестьянович!

Курбский отчаянно замахал руками, потом задумчиво посмотрел на черное одеяние принца, на пастырский крест на его груди, на медный кубок из которого Магнус пил обычную кипяченую воду — единственное питие, которое позволял себе. Ведь кофе, к которому привык, было знакомо европейцам с крестовых походов. Вот только стоимость зерен арабики сейчас была такова, что волосы вставали дыбом, и стоило хвататься за кошелек — три веса серебра против одного.

— Гонца к Басаргину немедля отправлю — есть у него кузнец добрый, железо ищет и сам плавит. Людишек ему дадут и пусть в полночную сторону идет к этому озеру, ищет железо. До него верст полста, поди, от губы.

— Столько и есть, князь — на месте можно плавить, только лес там худой. Но можно в «свинское железо» превращать и до моря — а там на кочах в Кемь, али Холмогоры плыть, где передельный цикл устроить, домницы особые. Научу, князь, стопки листов испишу с разъяснениями подробными, как ловчее все обустроить.

— Что ты хочешь от царя Иоанна Васильевича за это, — князь положил руку на свитки. — Если царица Анастасия оправится от яда, то государь тебе признателен будет.

— Только одно — королевскую корону!

— Какую?! Нет у царя Иоанна Васильевича королевств под рукою, не воевали мы их. Да и далека от нас польская и свейская землица, чтобы там корону тебе найти!

— Она у вас уже под рукою, — хладнокровно произнес Магнус. — Если сами воевать ее будете — все потеряете! Не признают королевства тут власти царя Иоанна, навалятся и обескровят вас, а земли эти приберут под себя. А с моей властью смирятся — я датский принц, и для королей Эрика и Сигизмунда приемлемая кандидатура. Но я по доброй воле тогда стану царевым подручным. Сам знаешь, князь, не дадут вам мастеров добрым, а кто на это решается и собирает людей, то казни могут предать.

— Про то ведаю, — глухо произнес Курбский. — В Любеке не дали Шлитте отправить в Москву три сотни мастеров — смертью грозили, суд собрали. Государь сильно осерчал на ослушников.

История эта, случившаяся двенадцать лет тому назад, как знал Магнус, случилась по решению Ганзы, которая не желала передавать московитам специалистов — ведь те начнут производить необходимые русским изделия и учить их мастерству. А оно надо, самим себе в будущем времени убытки чинить. Вот и ввели санкции, и даже император ничего поделать не смог, ни магистр Ливонского ордена, которые дали согласие.

— А тех мастеров, и торговлю Москве к обоюдной выгоде сделаю. И много иной пользы принесу государству Русскому. Но только как король Ливонии Магнус, первый этого имени!

Глава 25

— Этого ливонского оружия, государь, нам хватит для вооружения всего нашего войска, даже тех эстов, которых наберем. Да, московиты серьезный противник, чтобы с ними попытаться сейчас сойтись в бою! Лучше со стороны посмотреть, как дела дальше пойдут.

Регенбах с нескрываемым интересом разглядывал груды доспехов, мечей, шпаг, шлемов, мушкетов и аркебуз, что высились на небольшом замковом дворе. Это добро эзельскому воинству досталось совершенно бесплатно, проливать кровь не пришлось. Курбский увез с победных для него верпиленских болот массу трофеев, кропотливо собранных на поле недавнего сражения. Вышло больше полусотни повозок, доведенных московитами до епископского замка и там переданных новому союзнику.

Да, именно так!

Весьма вероятно, что молодой русский царь, убедившись в истинности доводов Магнуса, поддержит его план. И тогда ливонскую корону он получит гораздо раньше, чем это было в прошлой истории, которая начала меняться прямо на глазах. Пока не так заметно, но если будет достигнута полная договоренность с русским воеводой, а, значит и с самим царем Иоанном Васильевич, уже через месяц может «бомбануть» так сильно, что ситуация станет принципиально иной.

— Это еще не все, мой верный коннетабль, — Магнус назвал Регенбаха на французский манер, хотя на самом деле назначил на должность ландмаршала принадлежащих ему епископств, впервые им введенную. Но коннетабль звучал намного громче — все же главнокомандующий войсками, а короли избегали таких назначений.

Мало ли что может взбрести в голову удачливому военачальнику — любая верность подвергнется соблазну самому занять престол, спихнуть с него незадачливого или чересчур доверчивого монарха, пустив в ход преданные полководцу дворянские мечи и шпаги. И основать новую династию, попутно истребив всех возможных претендентов бывшего правящего Дома. Во избежание будущих эксцессов, так сказать!

Слишком много тому примеров имеется в европейской истории, да и в мире подобные кунштюки выкидывали частенько!

— Сколько ты уже набрал рекрутов, Иоганн?

— Эстов четырнадцать сотен записалось, как раз на семь рот вышло. Из ландскнехтов на полную службу вашей светлости перешло без малого три с половиной сотни — я их распределил по этим новым ротам. Но учтите, государь — не меньше полугода пройти должно, пока селяне научаться стрелять из мушкетов, а пикинеры вовремя перестраиваться для отражения атак кавалерии. Раньше весны следующего года эти семь набранных рот в бою использовать нельзя — порежут как цыплят!

— Пикинеры будут не нужны в прежнем количестве, половина на половину будет — мушкетов на тысячу стрелков сейчас хватит. Кроме того, князь обещал отдать все ливонское оружие, что в Дерпте и Нарве лежит, и латы, которые целые — остальные уже перековали.

— Это совершенно меняет дело, — Регенбах покрутил головой, и задал вопрос. — А почему они мушкеты эти не использовали сами?

— Фитильные все забрали — стрельцы ими вооружены вместо пищалей. Нарасхват пошли. Но где-то еще осталось полтысячи с колесцовыми замками, причем поломанные. Их кузнецы пытаются пружины наладить, но получается плохо — тут мастера нужны.

Магнус тяжело вздохнул — за это время уже понял, что наладить производство собственного оружия невозможно, так, мелкие опытные партии в пару десятков штук. Удовольствие, может быть, и не слишком дорогое, просто нет обученных рабочих и мастеров, которые могли бы осуществить масштабное производство — хотя бы пять облегченных мушкетов в день, которые позднее будут именовать фузеями или ружьями.

Но зато удалось сманить мастера, трех подмастерье и с десяток умелых кузнецов на пожизненную службу, за различные «вкусности» — высокое жалование и жилье, повышение в статусе до «главного мастера», что немаловажно — все же тут везде сословное общество, и к положению в нем все относятся крайне серьезно.

Вскоре в Хапсале закипит работа по переделке и улучшению доставшегося на «халяву» огнестрельного оружия. Мушкеты получат новое ложе с прикладом и кожаной подушкой, чтобы смягчить достаточно серьезную отдачу при выстреле. Затем их распределят по калибрам и длине, чтобы в ротах не было путаницы с пулями. Колесцовые и фитильные (последних намного больше, три четверти из всех) замки при этом снимут, и будут ставить ударные, с зажатым в курке куском пирита. Последнего в сланце хватает, блестит, недаром его «золотом для дураков» называют.

Устройство ударного замка Магнус знал, и как мог, объяснил мастеру — тот трудился целый месяц, и вот получились первые более-менее надежные образцы, за что и был щедро награжден и обласкан. Теперь только развернуть производство, хотя бы две-три штуки в день поначалу, и к весне вся его пехота получит практически единообразное оружие.

Семь рот инфантерии по три сотни воинов в каждой, пусть даже шестая часть нестроевых, серьезная сила по нынешним временам, причем не какие-нибудь наемники, а присягнувшие ему на верность солдаты. Вот только до следующего лета их в бой выводить нельзя, остается надеяться, что удастся без драки протянуть это время. А на случай всяких нехороших случайностей, которыми богато нынешнее время, есть две полных роты ландскнехтов, у которых еще в годовом контракте девять месяцев осталось. Срок вполне достаточный чтобы женщина выносила и родила ребенка, а его немецкие и датские вояки, верные вассалы, много чего повидавшие в сражениях, научили эстонских парней как надо «родину любить». И сменить наемников на службе датскому принцу, что возжелал стать первым ливонским королем…

— Государь, ты обещал сказать, почему пикинеры станут без надобности. Прости, но это погибельно — длинные пики защитят стрелков намного лучше, чем тяжелые мушкеты, которыми после выстрела можно отбиваться как дубинами. А это плохое оружие, государь, им от польского крылатого гусара, немецкого рейтара или ливонского гофлейта не отобьешься. Проломят строй, и всех стрелков вашей светлости поколют как свиней или как камыш порубят. И все впустую будет…

— Не торопись, Иоганн, со скоропалительными выводами, вот посмотри на эту сошку для мушкета — она обычная, — Магнус ухмыльнулся и взял сошку, что лежала на столе — железная палка с двумя рожками вверху, чтобы было удобно укладывать ствол мушкета — полпуда весом, между прочим. Посмотрел в окно — во дворе старательно и без «перекуров» разбирали оружие и сортировали по кучкам. Вздохнул и взял другую сошку, его собственной разработки, хотя идея конструкции была украдена у шведского короля Густава-Адольфа, знаменитого «льва севера», который должен появиться на свет только через 34 года, так как его отцу Карлу сейчас только десять лет. И появится знаменитое «шведское перо» только в Тридцатилетней войне, и сразу отпадет нужда в пикинерах. А потом придет легкая фузея и с ней появится штык — огневая мощь пехоты станет решать исход баталий.

— Вот смотри, — он подвесил к себе на пояс обычный кинжал, только с переделанной рукоятью, и взял другую сошку, намного более толстую, из двух деревянных штырей, соединенных друг с другом. Будь они железные, то весили бы немало, а так невелика тяжесть, хотя существенна. И быстро вытянул палку из пазов, вставил набалдашником в острие сошки, завернул. А тесак, выхватив из ножен, вставил рукоятью в один из рогов, тот, что прямой, второй уходил в сторону и был загнут крюком. И выбросил удлинившуюся до трех метров пику, отнюдь не сошку, прямо в грудь Регенбаха — звякнуло лезвие о толстую пластину кирасы.

— Это тебе «перо» от принца Магнуса. Но я его хочу назвать «королевское перо» или «ливонское» — но последние названия будут позже. Пусть пока будет моим «пером».

— О, майн готт, какое чудо! Дайте посмотреть, государь!

Бывший наемник быстро приноровился превращать сошки в пику и обратно, цокнул языком от восхищения, сделал несколько быстрых уколов, и, с видимым сожалением, отложил новую для себя «забаву». И внимательно, с нескрываемым уважением посмотрел на Магнуса, и поклонился.

— Князь отходит из Гарриена, и нам нужно «отобрать» то, что он нам просто оставит, — Магнус усмехнулся, а Регенбах мотнул головой, и с усмешкой произнес, кашлянув:

— Постреляем немного в воздух, возьмем оставленное добро. А вот бывшим хозяевам возвращать не станем — зачем оно им, если уберечь не могли. Таковы обычаи войны!

— Ты все правильно понял, Иоганн — московиты наши союзники, только еще не настало время открыто выразить свои симпатии. Чуть позже, когда мы уберем всех тех, кто стоит у нас на пути. Да, ты хочешь получить графский титул — и ты получишь его сразу, как я стану королем Ливонии. И выделю тебе приличный лен с замком, что все завидовать будут!

— Я в полном вашем распоряжении, государь, вы это знаете. И выполню любой приказ. А день, когда я прилюдно преклоню перед вами колено, как перед королем, будет самым счастливым в моей жизни!

— Не пройдет и года, как я назову вас графом, — Магнус положил ладонь на плечо своего верного командующего войском, и Регенбах склонил голову — для бывшего наемника этот взлет в верха сословного общества был равен стартом ракеты в космическую даль.

— А пока отправляйся за трофеями, мы упрочим свое войско на будущие схватки. А заодно приведи всех людей и скот — они остались без хозяев, а мои земли частью пустуют. Впрочем, можно не торопиться с этим — люди и так хорошо понимают, на чьей стороне сила. И сделают правильный выбор уже скоро, в мою пользу, разумеется.

Магнус хорошо понимал, о чем говорит. Русские войска князя Курбского навели на весь Гарриен страху — русские безжалостно разоряли земли строптивых, не желавших подчиняться ревельскому епископу дворян. А вот церкви и монастыри, замки вассалов прелата не тронули, даже бегущих туда крестьян пропускали. И скот при этом не отбирали. Хутора на этих землях не разоряли, и даже не грабили, выполняя строгий царский приказ. В полон вообще никого не брали, отпускали, кроме знатных пленников.

— Ко мне претензий нет, я тут не причем, то «моя святость» людей защитила, а не оружие. И еще брат, датский король, который попросил царя не разорять земли эзельского епископа. И войска у меня нет под рукой — какие могут быть претензии?!

Магнус усмехнулся и окаменел лицом — ставки в игре снова поднялись. Чтобы в ней удержаться, он хладнокровно согласился пролить кровь, и отдать целый город на разграбление русским. Пусть там живут не только потенциальные враги, однако умереть придется многим…

Глава 26

— Я привез все необходимые для соглашения бумаги, магистр, но думаю, не стоит сегодня беспокоить нашими общими делами, несомненно, богоугодными, почтенных членов ландтага.

Кетлер прикусил губу, слушая совершенно спокойную, без видимого волнения, речь молодого датского принца. Магнус оказался совсем не таким, как ему рассказывали — он не понимал, как можно измениться за столь короткий срок в три месяца, после прибытия датчан на Эзель. Черное одеяние буквально состарило парня, а впавшие блеклые глаза не соответствовали двадцатилетнему возрасту — казалось, что горести и несчастья всю жизнь сопровождали юношу, настолько проницательными и мудрыми они выглядели. Да и в словах послышалась явственная насмешка.

— К сожалению, я не встретился с вами в Ревеле, до вашего злосчастного похода к верпеленским болотам, а потому узнав о том, стал сомневаться, что вам удастся собрать ландтаг. Все же большой русский отряд разорял предместья города, а сил на отражение этого набега не имелось.

Магнус тяжело вздохнул, перебирая пальцами четки, а Готгард Кетлер почувствовал смутное беспокойство — этот королевский отпрыск явно что-то задумал, раз так странно ведет себя.

— Почему же, принц — как я знаю, небольшой отряд моих ливонцев напал на московитов, и хотя тех было шестнадцать тысяч, но вылазка в Шенгофе оказалась удачной и царские войска с позором отступили, даже не подойдя к стенам Ревеля.

— Вы сами в это верите, магистр?! К сожалению, вас нагло обманули — все там происходило совсем наоборот!

Брови Магнуса удивленно выгнулись, голубые глаза принца уставились на Кетлера настолько простодушно, что умудренный жизнью военачальник почувствовал неладное.

— Странно, к Верпелену царский воевода князь Курбский привел всего пять тысяч воинов, больше у московитов в Дерпте просто нет воинов, и до сей поры они еще не отправили туда подкрепления, — Магнус с детским удивлением посмотрел на магистра и тот машинально отвел взгляд. Готгард прекрасно понимал, что сильно преувеличил силы небольшого отряда русских, чтобы объяснить всем причины своего поражения необычайным многолюдством неприятеля.

Но принц, словно не заметил этого, и стал посыпать «кровавые раны» на душе, «солью» правдивых слов — а разве ему нужна в нынешнем положении эта истина, от которой выть хочется.

— Там у Верпелена, где князь Курбский сразился с вашим отрядом, Готгард, вы могли обрести свою великую победу. Напрасно приняли бой в чистом поле, надо было не дать русским стрельцам выйти из болота — все же у них втрое больше сил. Схватка на выходе через узкое дефиле стала бы для вас более успешной, ведь московиты не смогли бы использовать свое численное превосходство.

Кетлер был уязвлен до глубины души, ведь щенок, не прошедший одного сражения, вздумал его поучать военному делу. И что самое печальное — он был прав, видимо, у принца на самом деле хорошие советники, которые ему объясняют, что к чему происходит.

— Но позвольте вас поздравить, Готгард — вы сражались доблестно! Русских убито и ранено до пятисот воинов, но, к моему глубокому сожалению, ваш отряд они полностью перебили. Только две сотни славных ливонцев попали в плен — в основном знатные люди. Несомненно, их оставят в живых, чтобы получить выкуп.

Магистр чуть не заскрежетал зубами от негодования. В первую секунду он подумал что над ним насмехаются, но голос Магнуса звучал вполне серьезно, а в его глазах нельзя было разглядеть издевки. Но все же конфуз вышел изрядный — в злосчастном бою он потерял полторы тысячи лучших воинов ордена убитыми и пленными, и лишь две сотни привел в Пернов, где собирался общий ландтаг Ливонии.

— А в Гарриене вообще произошла трагедия — рыцарь Эвергард фон Дельвих собрал сотню дворян и гофлейтов, и в тумане напал на русских. Правда, у московитов не было шестнадцать тысяч, а вчетверо меньше, но отвага этого рыцаря внушает почтение. Отважный был человек, но заколот, как и другие его молодцы, а три десятка доблестных ливонцев взяты в плен. теперь их ждет долгая неволя в ожидании выкупа.

Магнус перекрестился, а Кетлеру показалось, что слово «отважный» датчанин произнес с насмешкой, как «дурной». Он насторожился, но тут же отогнал сомнения — слишком молод принц, чтобы такие издевательства чинить над ним. И тоже перекрестился — а датчанин заговорил дальше, задумчиво хмуря брови и перебирая четки.

— Зато моим рейтарам и гофлейтам повезло — они атаковали русский обоз и захватили богатую добычу, которая столь нужна моим людям. Ведь епископство переполнено бежавшими отовсюду эстами, а их нужно кормить — люди голодают. А тут отбито много скота и прошлогоднего зерна, которое хотели продать ревельцам.

Кетлер снова заскрипел зубами от бессильной ярости и горя. Ведь за это собранное зерно, почти сотня ластов, горожане предложили хорошие деньги — три тысячи талеров, в Ревеле многие голодовали. И даже привезли серебро — видимо русские стали богаче на эту сумму, что помещается в два бочонка, пусть небольших.

И не вырвешь у Магнуса ни скот, ни зерно — не отдаст, ведь это освященное веками право на военную добычу, раз отнято все у московитов в бою. Странно, но епископские владения под Ревелем почти не пострадали, но и тут есть объяснение — в Москве датское посольство, и царь просто не желает конфликтовать с Магнусом, что наследником в Дании является. А то бы и там русские прошлись бы огнем и мечом.

— Потому я не стал прибегать к одобрению ландтага — зачем почтенному собранию решать вопрос, где все стороны и так пришли ко взаимному согласию. Магистрат Ревеля признал меня своим епископом со всеми правами и обязанностями, а дворяне земель окрестных сами попросили моего покровительства после гибели доблестного фон Дельвиха.

— Мне уже сообщили о том, так что могу только поздравить ваше преосвященство, — Кетлеру с трудом удалось сдержать накатившуюся злость. И было отчего так негодовать — он рассчитывал устроить проволочки, а фохт Вульф подговорил бюргеров начать расследование по поводу законности ревельской сделки. Этот щенок не захотел бы потерять уже вложенные деньги, и Магнусу пришлось бы раскошелиться на 7–8 тысяч талеров — деньги отчаянно требовались на продолжение войны с московитами.

Мальчишка выскочил из подготовленной на него ловушки, а это говорит об одном — у него действительно опытные и знающие советники. Вопрос только кто из них — окружение епископа перебрали чуть ли не по одному — но все они были людьми незаурядными.

— Вы сегодня встретитесь со мной на ландтаге, ваше преосвященство?! У нас будет заседание, — Кетлер посмотрел на епископа, но тот отрицательно качнул головой и как-то виновато объяснил:

— Посмотрите на мою сутану, магистр — я проделал долгую дорогу и весь запылен. Устал — ведь я пощусь, а сил у меня не так и много, несмотря на молодость. Но иначе моя молитва не дойдет до всевышнего престола — а сердце мое разрывается от боли за нашу землю!

— Я понимаю вас, ваше преосвященство — служба Иисусу Христу не знает возраста, каждый прелат уже оттого старше нас годами. А вас паства боготворит и преклоняется, считая самым лучшим пастырем за все эти долгие годы, когда наша страна медленно погружалась в неистовство и вражду. А вы смирили сердца и утешили многих!

Как бы не злился на принца Магнуса Кетлер, но к нему как к епископу испытывал уже нешуточное почтение — настолько тот за столь короткий срок завоевал почтение не только рыцарей и мирян, но и духовенства. И все это не показное, обманное, как у маркграфа Вильгельма, архиепископа рижского, что занял сейчас со своей свитой лучшие дома горожан — чревоугодие и роскошь два смертных греха, выставляемые напоказ.

Нет, эзельский епископ на недели три дня вкушал только воду и хлебец, а в остальные дни овощи и лишь изредка рыбу. А к мясу никогда не притрагивался — но всегда был ласков, часто приободрял эстов и даже дарил их детям подарки. И привечал всех голодных беглецов в свои земли — о том расползлись слухи на всю Ливонию как о справедливом и милостивом правителе, а при этом, его, магистра, поносили дурными словами.

— Я лишь выполняю свой пастырский долг, — кротко отозвался епископ, и негромко произнес:

— Мой замок и город на той стороне реки — и сегодня я проведу службу именно там, приободрю своих вассалов. А в ганзейский город войдут мои причетники, и полсотни ландскнехтов, что завтра с вашими воинами будут охранять собрание. Они немцы, наемники — я не доверяю перновцам, что постоянно враждуют с моими вассалами на том берегу реки, и не хочу подвергать опасности своих людей — ведь ганзейцы будут оскорблять и унижать их. Как я знаю, магистрат и ваших воинов не пустил в свой город, отдав разрешение на проход в ворота пяти десятков наемных ландскнехтов.

— Да, это так, ваше преосвященство. Они этим пытаются унизить нас всех, показывая нелепую гордыню от своего давнего вступления в Ганзу, — Кетлер чуть не выругался, но сдержался — перед ним пусть и молодой, но уже почтенный прелат.

Прах бы побрал магистрат этого ганзейского города — ему и рижскому архиепископу, который прибыл с братом коадъютором, нанесли самое жуткое оскорбление, не пустив полтысячи их воинов в крепостные ворота. Пришлось расположиться на обширном зеленом лугу, расставив шатры и расседлав лошадей. Все отдыхали, распивая привезенное из города пиво в бочках, и привезенные с собой вино в бочонках. И в объятиях маркитанток блаженствовали даже суровые наемники — русские далеко, в Дерпте, война затихла и можно спокойно насладиться заслуженным отдыхом…

Глава 27

Магнус всматривался в серое марево прибалтийской ночи — ведь давно наступил июль, он уже в этом новом для себя мире четыре месяца, и за все это долгое время не имел даже небольшого перерыва для отдыха, хотя бы один единственный день. Все поглотила бесконечная работа с ее мучительной нервотрепкой, да еще вечное чувство голода, которое терзало его, но теперь организм как то свыкся к бесконечному посту. Наоборот, столь ясного мышления у него никогда не было, видимо, когда полон желудок, труднее всего начинать думать.

Сегодня наступил решающий день, своего рода выпускной, а не переводной экзамен. Сдать который, да еще с нужным результатом, это получить пропуск в новую жизнь, а при провале о последствиях и думать не хотелось — равнозначно смерти, так как последствия и будут таковыми.

Сейчас он стоял на верхней площадке главной башни епископского замка, у подножия которого расположился небольшой городок, который эстонцы называли Вана-Пярну, а немцы Пероне. Таков ход истории — городов по обе стороны одноименной речушки было два, «старый» на правом берегу, а «новый» на левом. И сейчас они были не две половинки одного целого, как в будущем времени, а совершенно разные части, причем непримиримые, а порой даже откровенно враждебные.

Дело в том, что «старый город» всегда исторически принадлежал эзель-викскому епископству, и в замке находилась его резиденция, лишь совсем недавно перенесенная в Хапсаль. Слишком опасным показалось это место, ведь город не имел укрепленной стены, которую просто не разрешал строить ливонский ландтаг, как и заново укреплять Вердерский замок.

На левом берегу располагался куда обширный и многолюдный «новый город», который немцы именовали Пернов. К речной стороне были обращены трое ворот, к востоку, на Феллин еще одни, и на южную, к Риге, открывались днем еще трое ворот. А с западной части к городу примыкало еще один квадрат стен, прежняя крепость, в которой находился орденский замок комтура — город первоначально принадлежал крестоносцам.

Девять мощных башен, которые в последние годы были переделаны в артиллерийские, с сотней пушек, крепостные стены основательно подкреплены за последние годы, чтобы противостоять орудийному огню. И высота у них внушительная — в некоторых местах метров восемь, с трехэтажный дом. И сложены из валунов, плитняка и кирпича, толщиной до двух метров — возиться с ними долго, осада была бы трудной.

Конечно, с Ревелем его не сравнить, населения всего четыре тысячи горожан, втрое меньше, да и Дерпт гораздо крупнее. Но вот с Нарвой, Феллином, и Хапсалем вполне сопоставим по размерам. Целая полудюжина городов имеется сейчас в Эстонии, обнесенных крепостными стенами. Однако Дерпт и Нарва заняты русскими, Хапсаль принадлежит ему, а три оставшихся почти независимые. Однако в Ревеле у Магнуса появились твердые позиции, осталось только укрепить свое положение в Пернове, и теперь эту проблему предстоит разрешить кардинальными мерами.

Освободившись от власти магистра, Пернов вступил в Ганзу — торговый союз германских городов, оттого полноправными горожанами считались исключительно немцы, эстонцы за таковых не считались, и прав не имели. Да и в городских цехах подняться выше подмастерье никак не могли, а путь в бюргеры и тем более в ратманы фактически закрыт. И в делах городских прав не имели, ибо вообще не учитывались — это как в советское время не получить прописку.

В Хапсале Магнуспроблему стал решать кардинально, благо сам был верховным правителем, и магистрат всецело ему подчинялся, никаких споров и проблем с ним не возникало. Потому и удалось «продавить» решение считать эстов полноправными горожанами. Немцы согласились, хотя некоторые вновь прибывшие из германских земель, с нескрываемой опаской косились на кнехтов и гофлейтов гарнизона.

Но какие тут могут быть возражения?! Старинное правило полностью сработало — за кем сила, того и право!

Да и сам молодой епископ был очень популярным у народа, и молод, и разумен, и милостив. Да и дело разумеет — цеховые мастерские, а также кузницы в городе были заняты ремонтом вооружения и изготовлением новых мушкетных замков, получая от казны епископа неплохую оплату. Да и голодающим работенка нашлась, ведь дармоедов даже из жалости содержать за собственный счет накладно.

Теперь настала очередь Пернова — епископ сжал кулаки, понимая, что наступил самый ответственный момент. Князь Курбский начнет атаку перед рассветом, в тот час, когда больше всего хочется спать. Недаром все моряки называют предрассветную вахту на корабле «собачьей». Он сделал все что мог, для того, чтобы русские ворвались в город с ходу, заодно истребив ливонцев, лагерь которых был разбит вблизи крепостных стен. И главное — рижский архиепископ, его брат коадъютор и магистр ордена должны были быть убраны с шахматной доски, иначе «игра» могла закончиться горестным поражением, исходом которого будет печальным уже для него самого. Но такова плата в свирепой борьбе за власть, где не должно быть место жалости и милосердия к павшим!

Трое городских ворот должны были открыть преданные ему ладскнехты, которым он пообещал как щедрую награду, так и взятие на постоянную службу с достойным жалованием и возможностью получить дворянство. Тут нельзя было скупиться, ибо стражников в Пернове хватало с избытком — горожане наняли две с половиной сотни вояк, что являлись ветеранами многочисленных феодальных войнушек.

«Причетникам» выпала самая сложная задача — захватить цитадель, которая не имела внешних ворот, а лишь внутренние, которые вели собственно на городские улицы. Их принц отбирал из своей личной охраны, которая значительно увеличилась, достигнув полной сотни. Причем из рядовых орденских кнехтов-эстов, что перешли к нему на службу — полягут все, но приказ выполнят, пусть их всего три десятка.

Был еще один козырь, который Магнус выбросил на поле «игры» заблаговременно, и он уже побил вражеские карты, спутав расклад магистру. Еще в начале мая, будучи на Эзеле, Магнус приказал набрать боевитых парней, что привычны к лесу, крови не бояться и умеют стрелять из лука и арбалета. В Ляйнемаа отряд был доведен до сотни, вооружен до зубов, в том числе и дорогими пистолями с колесцовыми замками. И более-менее обучен — народец собрался там лихой и дерзкий, бывшие разбойники имелись, и крови — собственной и чужой — пролили достаточно, чтобы относится к ней как к водице. И задачу свою четко осознавали — начать безжалостную охоту на тех, кто против епископа, а значит, и их самих.

А на немецком языке «охотник» есть егерь!

Два часа тому назад он получил первую весточку — егеря убили все дозорные разъезды и встретились с русской конницей. Конфликтов не случилось — у всех на рукавах были повязаны белые ленточки. Курбский не подвел, пришел точно в срок открытия ландтага. И с ним пришли три тысячи отборных воинов, треть которых составляли стрельцы, посаженные на коней. Московиты проделали стремительный бросок от Дерпта, огибая ливонские замки и крупные селения. Тех немцев, кого встречали на своем пути — убивали без всякой жалости, не взирая на возраст, ведь они могли поднять тревогу. А эстонцы сами разбегались — попав между молотом и наковальней, они за два года сделали вывод — никуда не встревать и при виде военных скрываться в укромных местах и обо всем молчать.

Спокойнее так жить как-то! Целее будешь!

Жестокое время, но таковы реалии войны, которая сама по себе есть ужас и бедствие в одном лице. Нападение должно быть внезапным, и никто не должен поднять преждевременную тревогу, вызвав ненужную для русских сумятицу среди отдыхавших у крепостных стен Пернова ливонцев. Да и ладскнехты и «причетники» Магнуса сейчас занялись откровенным злодейством, как не крути — резали внутренние караулы и готовились открыть ворота. А он мог только терпеливо ждать условленных сигналов.

— Сова трижды прокричала, ваша светлость, — негромко произнес Юрген — в его охране он был самый глазастый и хорошо слышал. И тут же добавил возбужденным голосом:

— В Белой башне огонь факела заметил! И в Красной башне тоже — ворота на Феллин открыты, государь! И на Ригу…

И тут до слуха донесся стук копыт многотысячной конной массы — такой звук ни с чем не перепутаешь…

Глава 28

За долгую походную жизнь Готгард Кетлер видел многое, и опыт имел колоссальный. А потому привык доверять собственной интуиции. Потому проснулся моментально — ему во сне померещился стук копыт идущей в атаку конницы. И проснулся, усевшись на кровати, прислушался и похолодел — то был не сон, конная лава накатывала на спящий город.

Бухнул мушкетный выстрел, затем уже несколько и оглушительно рявкнула пушка. Но то со стен крепости, а вот и в самом городе — выстрелы из пистолей менее звонкие, гораздо глуше — в них меньше насыпка пороха. И снова рявкнула пушка, но со стороны реки — сигнальный выстрел скорее, таким поднимают спящий гарнизон.

— Русские! Вставайте! Дас тойфель!

Помянув нечистую силу, Кетлер не стал дожидаться слугу — принялся лихорадочно одеваться, благо в сумерках летней ночи можно было у окна разобрать текст книги, если только на небе облаков не наползло. И прислушивался к леденящим кровь звукам, с бешеным биением сердца в груди. Хотя напрягать слух не приходилось, наоборот — страшный гул неприятельского нападения обрушился на безмятежно спящий ганзейский город, вырывая жителей из сладостного сна в кошмарную реальность.

Быстро облачаясь в парадную одежду, Кетлер проклинал, что предался легкомыслию, расслабился, ведь с русскими всегда нужно быть начеку. Они не раз ошеломляли ливонцев внезапными нападениями, благо имели много конницы, а всадники двигаются чрезвычайно быстро, если в поход идут с запасными лошадями, как делали завсегда московиты. И гадать не приходится — вышли из Дерпта, обогнули Феллин лесами, а разъезды гофлейтов небрежно несли службу — за такое казнить надобно.

— Не те уже ливонцы — лучшие погибли, осталась одна дрянь! Вырвусь — прикажу повесить нерадивых! Сапоги неси!

Яростный выкрик относился к пажу, что вбежал в комнату уже одетым и держал в руках боевой меч магистра с узким лезвием, выкованный одним из лучших мастеров испанского Толедо. Отбросив ногой бесполезные туфли, Кетлер схватил принесенные ему ботфорты и напялил их на ноги — топнул ногою, звякнула золотая шпора.

— Московиты в городе! Измена!

Мог бы и не кричать вбежавший в комнату комтур Вульф — магистр и так хорошо понимал, что без предательства не обошлось. Несколько тысяч конницы просто так подойти не смогут — русских кто-то провел, причем ни один из разъездов не выслал вестника, а, значит, гофлейты погибли. Расслабились, ведь московиты далеко, вот и погибли сами, и целый город погубили. И тех воинов, что за стенами сейчас находятся — судя по страшным воплям, там шла беспощадная резня.

Кетлер выругался — что смогут сделать воины спросонья, без доспехов, полупьяные против панцирной русской конницы — только погибнуть бесплодно, не нанеся потерь врагу. Конечно, кто-то из ливонцев спросонок схватится за меч или пику, но мушкет или пистоль на ночь никто не заряжал — да порох в стволе просто отсыреет влажным утром. Таких быстро сомнут конями, поколют копьями, порубят саблями, нашпигуют длинными татарскими стрелами с черным вороньим оперением.

— Надо уходить, Готгард, — Вульф оскалился, и взмахнул мечом. — Или будем драться здесь?!

— Бесполезно погибнем — московитов намного больше, — хладнокровно произнес Кетлер. В минуты опасности он думал и принимал решения очень быстро, а потому начал командовать:

— Надо прорываться к реке, ближайшие ворота Гильдейские, оттуда через протоку на остров. Там лодки есть, возьмем одну и переправимся через реку — у епископа на том берегу две роты — рейтар и гофлейтов, уйдем на север, если что, а они прикроют отход. Заряжайте пистоли и мушкеты, надевайте доспехи — будем пробиваться!

На магистра тут же наложили выпуклые листы кирасы — нагрудник и заспинник, стянули ремнями и пряжками. Наручи и наколенники с поножами надевать не стали, да и зачем, если в них двигаться плохо. А идти предстояло быстро — каждая секунда дорога.

— Здесь нарисован белый крест, какой толстый! Знак особый!

Снизу раздался звонкий крик кого-то из русских, зацокали копыта, потом стук сапогов — громыхнул пищальный выстрел.

— Да тут сам магистр! Рубите дверь топорами! Стреляйте! За окнами смотрите — пальнуть из них могут!

Голос был властный, не меньше сотника, а то и воеводы. И тут же дверь ухнула под тяжелыми ударами, зазвенела в окнах слюда, рассыпаясь на осколки — хорошо, что проемы узкие, худой человек с трудом пролезет. Медлить было нельзя, и Кетлер громко произнес, чтобы все столпившиеся рыцари, дворяне и слуги его услышали:

— Если московиты ворвутся, то пробиться на улицу мы не сможем! Всем, кто в доспехах, взять пистоли и вниз! Открываем засов, стреляем и пробиваем дорогу мечами. Слугам палить из окон — заряжайте мушкеты! А затем идите за нами следом и стреляйте, кто будет настигать! Фохт Вульф — вам честь прорыва! Комтур Зиберт — тебе прикрывать отход! Вперед, вперед — рубить всех кто на пути станет!

— С нами бог!!!

С ревом отчаяния медведя, попавшего в капкан, три десятка немцев скатились с лестницы — сверху стали раздаваться мушкетные выстрелы, на улицы донеслись хриплые стоны и яростная ругань московитов. А дверь уже ходила ходуном, прорубаемая боевыми топорами. Фохта Вульфа отодвинули два рыцаря в орденских плащах, решив принять на себя первые выстрелы врага. Один уцепился пальцами за засов и рванул его из пазов, затем полетел второй, и рыцарь навалился на дверь, вышибая ее наружу. На него налегли сверху другие — под дружным напором ливонцев стоящих за дверной преградой русских просто снесло — как чурки в разные стороны раскатились. Но там уже ждали стрельцы с наведенными пищалями, стволы которых поддерживали бердыши, а фитили дымились.

— С нами бог!

— Пали! Бей крыжовников!

Все заволокло густым дымом, магистр полез вперед, наступая сапогами на доспехи — но ногами мучительно хрипели умирающие рыцари, принявшие на себя страшные пищальные пули. Но стонали и русские стрельцы, которых поразили из мушкетов и пистолей — только на красных кафтанах разглядеть кровь было невозможно. И пошла рубка, отчаянная и бескомпромиссная — в таких пощады не просят, так как сами ее не дают.

Мечи сталкивались с лезвиями бердышей, схватка пошла жестокая, но ливонцы были в доспехах, а суконный стрелецкий кафтан плохая защита от тонкой полоски заостренной стали. Зато лезвия больших топоров секли руки и ноги, а порой могли вскрыть кирасу как панцирь садовой улитки крепкие зубы. Но численный перевес орденцев сейчас сыграл свою роль — никто из московитов не ожидал, что в большом доме окажется полсотни немцев, причем до зубов вооруженных и в доспехах.

Так что стрельцов смяли и опрокинули с хода, а затем, ощетинившись, ливонцы двинулись вперед. И тут навстречу им вышли русские дворяне — в доспехах и с саблями в руках — пешие и конные.

И началась рубка!

— Уйду, не остановите! Бойтесь меня!

Магистр рычал раненным, но смертельно опасным зверем, мечом прорубая путь к Гильдейским воротам, до них всего какая-то сотня шагов. Дворян опрокинули, дошли до ворот — те были распахнуты настежь. Вытерев заливавший глаза пот, Кетлер увидел тела убитых ландскнехтов, причем они явно перебили друг друга, и у двоих были широкие белые повязки на руках. Разбираться времени не было — два десятка воинов в стеганных боевых халатах, которые ливонцы именовали татарскими, преградили дорогу. И пошла сеча, меч крутился в руке, магистр наносил удары и получал в ответ, и не понял, как все-таки пробился вперед.

Затравлено огляделся через красную пелену на глазах — русские всадники врывались в ворота. Их было много, очень много, нескончаемый поток — ливонцы вовремя вырвались из города, опоздали бы на минуту, и приняли бы неминуемую смерть.

— На остров, — слова дались с трудом, Кетлер захрипел, ему не хватало воздуха. И посмотрел на оставшихся рыцарей, залитых своей и чужой кровью с ног до головы. Вместе с ним из западни вырвались только четверо — выжили благодаря порубленным доспехам. Ступил в воду, чуть не скатившись с берега, пошел вброд, жадно глотая воздух. Остановился, зачерпнул окровавленной ладонью воду, омыл лицо.

— Дас тойфель!

Магистр поднял голову, и опешил от увиденного. Путь к спасению на остров преградили несколько человек, странно одетых — в зеленых балахонах, утыканных веточками и с висящими с одежды тесемками. Лица прикрыты масками из той же ткани — их можно было принять за кусты, что росли за их спинами, но то были люди. Вернее воины — у каждого в руках арбалет с натянутой тетивой и вложенным в желоб болтом.

— Убью!

Готгард Кетлер зарычал, поднял меч, и двинулся вперед, разбрызгивая речную воду во все стороны…

Глава 29

— «Зачистили» все, вот и хорошо, зато не обвинят, — Магнус скривил губы, оглядывая улицу, и про себя произнес. — Людей жалко, но у меня не было иного выбора, кроме как совершить то, что проделано. А тут за жизнь не отмолишь — только душу себе надрывать!

Славный ганзейский город Пернов на добрую четверть обезлюдел — и с этим уже ничего не поделать, поздно. Ожесточившиеся сопротивлением русские в уличных боях и погромах убили многих, в том числе всех ратманов поголовно, истребив магистрат подчистую. Но еще больше увели в полон, забрав всех немецких мастеров, в которых отчаянно нуждалась их страна, и заодно прихватив всех красивых женщин.

Все же последние по рублю стоили, а работящий мужик лишь пять алтын — 15 копеек, настолько много увели из Ливонии людей, что цены на рабов серьезно «просели». Рубль сейчас денежка весьма серьезная — четыре полновесных талера в аналоге, а деньга, то есть полкопейки, крейцеру равна, а три серебряных гульденгроша двум алтынам. За рубль корову купить можно, за семь дом построить со всем необходимым, гусь три деньги, а полкопейки в день работнику с собственным инструментом платят, правда, харч тут хозяйский идет. Жалование служивому человеку или стрельцу в четыре рубля положено, и это за целый год. Сыну боярскому по рублю в месяц платят походной жизни, топор восемь копеек, а пуд железа на ефимок, то есть талер, потянет.

Так что рубль за невольницу вполне пристойная цена!

Вот только новых рабов от нее на Москве не будет рождено, хоть в лепешку разбейся. Любой ее ребенок вольным считаться будет с первого своего дня появления на свет. Да и крепостного права, как такового в классическом варианте, сейчас нет. «Юрьев день» царь Иоанн Васильевич с боярами почитает и на отмену даже не покушаются, и в мыслях нет, в отличие от той же Ливонии и других европейских стран.

Магнус посмотрел на убитых ландскнехтов, что лежали у воротных створок — с них деловито снимали доспехи его рейтары. Причем русские забрали трупы своих убитых и с ними тела части тех стражников, что были наняты магистратом. Опознать их было легко — с рук одних убитых московиты сразу же перецепили белые повязки, и тем самым «замели следы». И сейчас все горожане были твердо уверены, что именно наемники их предали, а вот люди молодого епископа отчаянно сражались, защищая город. Ведь для наемника измена чуть ли не бытовое дело — ведь тот, кто заплатит больше, и «музыку» себе заказывает.

Так что успели «перевести стрелки» — московиты старательно «зачистили» всех вольных или невольных свидетелей. Тут Курбский сдержал слово — в той же цитадели были убиты все ливонцы поголовно, никого не пощадили — от архиепископа рижского и его брата коадъютора, до последнего слуги. «Причетники» погибли почти все, выжило лишь трое, израненных — но они открыли ворота и отчаянно отбивались от рыцарей и ландскнехтов, что пытались их снова закрыть. И удержали створки, когда в них ворвалась русская конница, спешившая на помощь. А еще один диверсант не дал опустить решетку — заложил дверь засовом и отстреливался в бойницы из пистолей. Так что пользу принесли несомненную, и теперь Магнус решил, что будет всячески увеличивать свой доморощенный спецназ.

Подъехав к ратуше, обязательному строению в каждом городе, он при помощи слуг покинул седло. Теперь начался привычный для него ритуал — отчески благословил собравшихся на площади испуганных жителей — мужчин, женщин и детей. Приободрил многих скупой лаской — трудно ли провести ладонью по голове и улыбнуться — зато люди будут благодарны. Затем последовала общая молитва — прямо на площади он провел службу. И знал, что в церкви проведет три следующих дня почти без отдыха — зато религиозное рвение отметят все — и воины его рот, и все горожане…

— Цель достигнута, теперь Пернов мой, и не будет тут больше двух городов, а только один, полностью мне подвластный. Но и ганзейским он останется — «буферные образования» ведь не зря придуманы, а это самый настоящий шлюз. Маску нельзя сбрасывать, нужно и дальше играть в ней.

Магнус устало откинулся на спинку дубового кресла с широкими подлокотниками, отхлебнул из чашки горячего травяного настоя, такой ему заваривали постоянно, и задумался.

Магистрат в Пернове был уже переизбран горожанами, причем немцев и эстонцев туда вошло поровну, причем почти все сторонники епископа, и лишь один бывший ганзеец, и то, как писали в советское время, «перековавшийся» и сменивший взгляды — вещь обыденная, для любого общества, хоть феодального, или капиталистического. Причем немецкие ратманы были из Пероне — теперь оказавшись властью в давнем противнике, они начали наводить здесь свои порядки, к удовольствию Магнуса.

И главное — с прежними цеховыми правилами, тормозящими любое производство, было покончено раз и навсегда. Зато принято решение построить мануфактуру для производства льняных тканей — история должна была тем повториться, только гораздо раньше. Да потому что лен хорошо растет в здешних местах, и если скупать обработанный материал у хуторян прямо на «корню», или обязуя его сдавать как налог, то развитие производства обеспечено будет на много лет.

Также Магнус решил построить здесь, благо плотин на реке и притоках можно было поставить с десяток, самый настоящий оружейный завод. Какое-то время можно обойтись тяжелыми мушкетами, но как только пойдут с производства значительно более легкие ружья со штыком, то наладить их широкомасштабное производство, обеспечив не только свою армию, но и союзников — за нормальные деньги. Продажа оружия всегда будет прибыльна — а восточному соседу фузеи потребны в большом числе, и постоянно. Одна война с крымскими татарами надолго затянется, на пару веков — так что рынок сбыта продукции под боком, а там можно будет найти и новые варианты, которых множество, если постараться.

Да, железо придется покупать у шведов, и оно дорого, но если московиты поставят свои олонецкие заводы, как было проделано при царе Петре Алексеевиче, то логистика значительно упростится — прямой речной и морской путь до самого причала будет. Есть еще один вариант, весьма перспективный, но сейчас о нем и думать боязно. Если только царь не отдаст сам те пустынные и безлюдные, но чрезвычайно богатые места, до которых его власть еще толком не дотянулась.

— Или у шведов земли родственных эстонцам финнов как-то отобрать?! Но тогда нужно «Семилетнюю» войну с ними выиграть с разгромом «трех корон», и провести новую Кальмарскую унию. Как вариант пойдет, три года до начала войны имеется — можно подготовиться толково, только подобрать нужные слова для брата Фредерика. А если…

Страшная мысль настолько обожгла мозг, что Магнус закашлялся, и решил, что становится чудовищем под благостной личиной епископа. Он пытался отогнать искушение, но оно приходило раз за разом. И принц с трудом переключился на дела мирские, с его владениями связанные, понимая, что те варианты дело далекого будущего.

— Вернемся лучше к нашим баранам!

В Пернове нужно было поставить еще несколько деревообрабатывающих мануфактур — место исторически для этого пригодное. Кругом леса на десятки верст, корабельные сосны в достатке. Десятилетиями и столетиями тут делали доску, брус, мебель, да те же лыжи. А еще ружейные ложа можно на поток пустить, древесный уголь жечь и многое другое, весьма полезное — грех упускать возможность. Даже верфь поставить нормальную, потом еще в Виндаве — нельзя складывать яйца в одну корзину. Если враг нападет и разрушит один центр производства, то резервные мощности должны в кратчайшие сроки восполнить ущерб.

Городов у него два — Хапсаль и Пернов, к ним Виндава, да еще Аренсбургу права города даст. В перспективе есть Ревель, что по мощи своей всех этих четырех городков стоит, но тут как царь решит — все от Москвы зависит, пока нельзя дергаться. Лучше стекольное производство на Хиума наладить, на три четверти века раньше, чем оно там появилось. Да множество других дел решить — потихоньку, одно за другим, терпеливо, но в совокупности эффект от внедренных технологий окажется сильный…

— Государь, нашли тело магистра Готгарда Кетлера, выловили в реке, он утонул, сумев вырваться из города! Доспех весь изрублен! Видимо, до острова как-то добрался, а там и был убит!

Регенбах прямо светился от счастья, да и епископ вздохнул с нескрываемым облегчением. Все эти три дня он пребывал в напряжении — бегство магистра спутало все расчеты.

— Арбалетные болты выдернули, московиты ведь такое оружие никогда не используют. Надо бы службу провести…

— Не напоминай, сам знаю. Торжественно все сам проведу, все службы, отпевание и литургию — но что сделано, то совершено! Для блага нашего это самая хорошая новость! Прости меня грешного…

Магнус перекрестился и внимательно посмотрел на ландмаршала. Тот наклонился и горячено зашептал на ухо:

— Надо вам на Ригу идти, государь. Архиепископ и его брат коадъютор мертвы, ландмейстер Кетлер погиб с ними. Орден обезглавлен…

— Рано, еще пока рано, — глухо произнес Магнус, и сжал кулак на подлокотнике. — Нам нужен Феллин, и прежний магистр — старик должен быть живой. Без этого все преждевременно. Сам понимаешь — умеешь считать до десяти, остановись на пяти…

Глава 30

— Все пропало, теперь наши земли раздерут на куски! Московиты, поляки, литвины и датчане уже здесь, а вскоре придут шведы!

Никогда еще в своей беспокойной жизни Иоганн Вильгельм фон Фюрстенберг не находился в столь горестном отчаянии. Дело, которому он служил без малого полвека, с тех дней, когда младшего сына нехаймского дроста, что в далекой Вестфалии, отправили на службу в Тевтонский орден — обычная практика во всех германских землях.

Три года тому назад он стал ландмейстером Ливонского ордена, оставшегося в гордом одиночестве — единственным государством крестоносцев, ибо был отделением рухнувшего в небытие Тевтонского ордена. В 1525 году великий магистр Альбрехт Гогенцоллерн примкнул к лютеранству и провел секуляризацию — объявил всю прусскую территорию своим герцогством, даровав присягнувшим ему комтурам и рыцарям графские и баронские титулы, выделив им лены, и те к своему удовольствию стали юнкерами — помещиками со своими крепостными крестьянами.

Те, кто остался верен католичеству и орденским идеям, перебрались в Ливонию, но и тут начался полный беспорядок. Епископы сцепились в борьбе за власть с магистром, их поддержали ганзейские города, началась Реформация, в воздухе повисли идеи секуляризации, и пошла междоусобная схватка, которую назвали «войной коадъюторов».

В 1556 году Фюрстенбергу удалось при помощи Кетлера завербовать отряды наемных ландскнехтов, и победить рижского архиепископа, отобрать у него ряд ценных земель. Но тут вмешался польский король Сигизмунд-Август, и навязал подписанный в Посволе мирный договор, по которому орден возвращал все захваченное, и компенсировал нанесенный ущерб. И одним из навязанных пунктов был о военном союзе с Польшей, направленный против Московского государства. Это и стало главной причиной войны, а не пресловутая «Юрьевская дань», которую и начал царь Иоанн Васильевич — оттянуть ее теперь стало невозможно после вмешательства поляков. Ливонский орден на погибель уже обречен…

Бывший магистр тяжело вздохнул — ливонское рыцарство оказалось неспособно защищать свои земли, живущие на них эсты, летты, ливы и прочие народы отказались участвовать в этой войне, хотя какую-то часть кнехтов удалось насильно набрать — они и составили половину войска, а немцы лишь десятую часть. Все остальные были ландскнехтами — наемников вербовали, где только можно, вот только платить «псам войны» уже нечем. Деньги банально закончились, казна пуста. С местных хуторян и так пытались содрать три шкуры, бесполезное то занятие.

Ганзейские города сами потерпели значительный ущерб от возникших трудностей в торговле. И отсыпать талеры не собирались, наоборот, стремились урвать все что можно, радуясь неудачам ордена. Займы никто давать не хотел — все прекрасно понимали, что орден обречен, и вкладывать деньги в такие печальные перспективы сродни полному безумию. А в европейских странах таковых не было, и никто не хотел нести убытки без реальной перспективы получения хоть малой прибыли.

В прошлом сентябре его вынудили оставить пост магистра, на который выбрали Кетлера, про которого знали, что он находится в самых теплых отношениях с польским королем. Вот только дружба с монархом не привела к победам — поляки и литвины продолжали терпеливо ждать момента, когда Ливонский орден окончательно погибнет, а московиты понесут значительные потери и станут много слабее.

Вот тогда поляки и начнут войну, но уже свою!

Фюрстенберг нахмурился — ходили слухи, что польский король решил проделать тот же кунштюк, что был свершен с Тевтонским орденом. Якобы Кетлеру будет дарован титул герцога Курляндии и Семигалии, а в наследственное владение перейдут все земли по левому берегу Даугавы. А всю Ливонию поглотит Польша, сотворив из нее Задвинское герцогство, где правителем станет сам король Сигизмунд-Август.

— Кетлер за корону герцога продаст полякам всю Ливонию, — пожилой комтур, проживший шесть десятков лет на белом свете, мотнул головой, нахмурив брови. Он отчетливо понимал, что ничего не сможет противопоставить Кетлеру, пока того поддерживает рыцарство. Но есть и те, кто встанет и против — ландмаршал Филипп Шалль фон Ведль, его двоюродный брат — командор в Голдингеме, к ним примкнет Генрих фон Гален, фохт бауский. Есть еще фохты и комтуры, которые поддерживали его самого, и к разочарованию их он все же отдал власть ландмейстера Кетлеру, который уже бит несколько раз русскими.

— Что я могу сделать?!

Вопрос завис в душном летнем воздухе, камень стен нагрелся и отдавал тепло. — комтур сейчас находился в главной башне Феллинского замка, самого мощного в Прибалтике, настоящей орденской твердыни, расположенной на двух холмах. На более высокой возвышенности из двух стоял главный замок с донжоном, штурм его был крайне затруднен с обращенной к полю стороны. На втором холме размещался Средний замок, он мог всегда получить помощь из конвента, главной твердыни, фактической частью которой и являлся. А мост от ворот шел к Нижнему замку, выстроенному на валах. А к последнему примыкал собственно ганзейский город Феллин, самый маленький из всех шести городов Эстляндии, но все же его крепостная стена тянулась почти на две тысячи шагов.

В городе и замке имелось четыреста пятьдесят пушек, большинство малых, но имелись и осадные орудия, большие запасы пороха, ядер, картечи и оружия. Запасов продовольствия хватило бы на полгода осады, в случае падения города, всех горожан можно было разместить в трех замках, штурмовать которые было намного сложнее.

Настоящая твердыня — так что противник должен был последовательно брать одно укрепление за другим, начав собственно с городских стен. А такие штурмы неизбежно обернуться значительными потерями.

Вот только гарнизон Феллина из четырех сотен ландскнехтов совершенно ненадежен, хотя благодаря принцу Магнусу удалось им выплатить все жалование — и задержанное за три месяца, и на два месяца вперед выдать, для поддержания боевого духа и соответствующей дисциплины. Правда, пришлось дать в залог многие ценности, а также отправить в Хапсаль осадные пушки с пороховым припасом и ядрами для них — в обороне замка и крепости пользы они не могли дать. А при неудаче, которая весьма возможна, достались бы московитам, что не преминули бы ими воспользоваться при штурмах других ливонских крепостей и замков. Все же у него мало сил — к ландскнехтам можно прибавить две сотни ливонцев, половина из которых совершенно ненадежные кнехты из эстов, и сотню-другую горожан, которые драться совершенно не желали, и соглашались на русское владычество лишь бы уберечь от разорения собственные дома…

— Магистр, случилось несчастье!

В комнату вошел командор Рейнгольд фон Засс, когга и плащ запыленные, лицо бледное, глаза красные от усталости. И медлить не стал, рубанул словами, видя нетерпеливый взгляд Фюрстенберга.

— Русский отряд, тысяч пять шесть конницы и стрельцов, тайно вышли на Пернов. Среди нанятых горожанами наемников оказались подкупленные московитами предатели — они ночью открыли ворота, и не одни. Собравшийся в городе ландтаг истреблен до последнего депутата, целиком. Архиепископ рижский и его брат коадъютор убиты, гарнизон полностью истреблен. Войска, стоявшие у городской крепости в поле, захвачены врасплох — ландскнехты и гофлейты перепились, их просто вырезали в шатрах. Спасшихся немного, все потрясены безжалостным избиением!

Бывший магистр просто остолбенел, не в силах «переварить» ужасающее известие. И с пронзительной ясностью старый комтур осознал все масштабы катастрофы, но не успев спросить, был буквально добит следующими известиями, которые выпалил командор.

— Труп ладмейстера Кетлера выловили из реки, прибило к острову, где были кнехты принца Магнуса. Все комтуры и рыцари погибли вместе с ним — выживших нет. Московиты день перестреливались с рейтарами и гофлейтами эзельского епископа, и отступили из города.

— Принц Магнус жив?!

— Он ночевал у себя в замке, и там были все его воины — сами знаете какая неприязнь между двумя городами — их бы просто не впустили. А так повезло — в городе было совсем немного воинов епископа, русские их перебили всех, также как наших ливонцев вырезали.

— Это хорошо, что принц живой остался, есть надежда объединить наши силы воедино…

— Датский король в мире с русским царем — епископ воевать не станет. Он о мире печется, всех убиенных отпевает, несчастных собирает.

— Что с нашим войском?!

— Как узнали о Перновской резне, то половина, все кнехты из эстов, к принцу Магнусу сразу ушли, а ливонцы и ландскнехты в Лифляндию отходят, к гофмаршалу фон Вендлю.

Фюрстенберг вздохнул — несчастья сыпались одно за другим. Ливония фактически обезглавлена, потрясение будет страшным во всех местах — и городах, и мызах. Русские «примирили» магистра и архиепископа на смертном одре, и теперь можно ожидать еще более ужасающих событий, хотя куда как страшнее может быть. Да еще верные люди из Дерпта передали — там собирается полчище московитов, тысяч сорок войска будет, с осадными пушками. И пойдет оно на Феллин, больше некуда — не оставят же занозу в тылу, если ее не вырвать, то на Ригу идти опасно.

После раздумий, бывший магистр негромко, но властно приказал:

— Вот что, командор — принимай замок и город, вместо меня комтуром здесь будешь! А мне в Пернов нужно скакать немедленно — к принцу Магнусу. И вот еще что…

Глава 31

— Вот грамоты, которые магистр Кетлер отписывал польскому королю Сигизмунду-Августу. Русские разбросали их, ища золото, но когда мои гофлейты и рейтары заняли город, то нашли ларец с перепиской ландмейстера и передали мне. Удивительные бумаги, почитайте их, Вильгельм, там все четко сказано, предельно откровенно.

Магнус указал на разложенные по столу несколько свитков, увитых шнурками с печатями, и поднялся с кресла, отойдя к окну. Стал разглядывать отошедший после русского набега Пернов, искоса подглядывая за старым экс-магистром, на которого заранее сделал ставку в этой «игре», где главным призом была королевская корона.

Пока все шло по плану, с некоторыми накладками, правда, но без них в любой комбинации не обойтись. Да и шероховатостей было многовато, но так он не гениальный мастер, такие навыки шлифуются годами. Но вся подготовительная работа завершена — претенденты, что являлись конкурентами, убраны с доски и уложены в ящики, в прямом и переносном смысле, если долей черного юмора приправить. Войско у него имеется, причем половина орденских кнехтов перебежала в его стан — все эсты и часть леттов-латышей, что не пошли за своими бывшими владельцами.

Весьма примечательный звоночек — значит, вводимый им новый уклад жизни куда более по сердцу коренному населению, совершенно бесправному, как ни крути. Да, он значительно облегчил положение крестьян, но не в той мере, в которой хотел. Однако и этого хватило с лихвою — теперь Магнус был полностью уверен, что драться за его власть будут все эсты, а с ними родственные им ливы, пока еще уцелевший маленький народец на южной стороне Ирбенского пролива. И следует рассчитывать на какую-то часть латышей, особенно тех из них, кто узнал новые правила, вводимые епископом. Как из Курземе, где расположены три его курляндских епархии, а также из северных районов Видземе, примыкающих к древней эстонской земле области Сакала, где триста пятьдесят лет тому назад отчаянно боролся с крестоносцами легендарный вождь эстов Лембиту.

Появлявшиеся на лице Фюрстенберга гримасы свидетельствовали, что информация бывшему магистру явно не понравилась — откуда он мог знать, что избрание Кетлера ландмейстером означало для Ливонского ордена одно — у него появился собственноручно взращенный могильщик, который уже получил весьма весомый аванс — корону герцога Курляндии и Семигалии. Хороший куш, как не крути!

— Вы узнали об этом недавно, ваше преосвященство?!

Голос Фюрстенберга прозвучал надтреснуто, чтение убийственных бумаг не прошло бесследно — лицо было побледневшее, но глаза горели яростным огнем — так всегда бывает, когда нормальный и порядочный человек узнает о предательстве того дела, которому он посвятил всю свою жизнь. В такой момент и жить не хочется!

— Давно, с первого дня прибытия на Эзель, когда мне орденские рыцари попытались продать владения. Тут нечего удивляться, магистр — ведь всем известно, что первыми с тонущего корабля бегут крысы. И сам Кетлер мне писал подобное — посмотрите, как он старательно пытался округлить за счет ордена свои будущие владения. Это наши с ним грамоты по обмену, так сказать «покровительством», но они не имеют никакой силы — как видите, там нет моей подписи.

Магнус дал экс-магистру два свитка, тот их развернул и впился в текст горящими глазами, и вскоре отложил грамоты. Яростный порыв угас, глаза старика потускнели, неимоверная усталость тела и души — вот все, что отражалось всем его видом.

И вскоре глухо прозвучал не свойственный для немца исконный русский вопрос. Слова упали с бескровных губ как тяжелые камни охватившего экс-ландмейстера отчаяния:

— И что теперь делать?!

— Ливонский орден теперь обречен, дни его полностью сочтены. Мене, текел, фарес!

Библейские слова прозвучали гулом погребального колокола — Магнус подводил окончательную черту — с преждевременной гибелью Кетлера и архиепископа рижского наступила раньше срока и скоропостижная смерть последнего государства крестоносцев на берегах Балтийского моря. Несомненно, будь они живы, можно трепыхаться еще с полгода, как и произошло в однажды минувшей истории. Но сейчас уже все — хоть скули песик, хоть вой, или царапайся лапками, но Жучка сдохла!

— Но гибель ордена не означает гибели Ливонии, которая стала родиной для многих немцев — как вассальных дворян и рыцарей, так и горожан. И перспектива у них пока остается — или жить в своем государстве, со своими порядками, или стать частью чужой страны, с иными правилами, где их будут постоянно ущемлять. Но тут нужно частично отрешиться от прошлого, убрать все то, что мешало, что приводило к вражде и внутренним войнам, и сплотится под новым знаменем.

Магнус уселся в кресло и пристально посмотрел на Фюрстенберга, тот взгляда не отвел, но прочитать что-либо в блеклых глазах бывшего ландмейстера было невозможно. Молодость и старость взирали друг на друга с минуту, и паузу нарушил крестоносец:

— Вы хотите что-то сделать, ваше преосвященство?

— Уже делаю, магистр. Да-да, именно магистр — вы должны взять власть в свои руки, чтобы спасти не сам орден — он обречен, а людей и саму идею независимой Ливонии. В стране нет другого епископа кроме меня, и нет иных ландмейстеров кроме вас одного— ландмаршал Вендль будет на вашей стороне, а, значит, вы войдете в Венден. А Рига примет меня — по крайней мере я на это надеюсь, и вы знаете почему.

— Вы глава трех епархий, четвертая под царем Иоанном, — негромко сказал Фюрстенберг, глаза старика неожиданно сверкнули. — А престол рижского архиепископа сейчас пуст, даже коадъютора нет, и без вашего одобрения не может быть занят. А вы…

— А я своего согласия на то никогда не дам! И могу согласиться с кандидатурой лишь одного правителя, только одного — божьей милостью короля Ливонии!

— Благодарю за предложение, но я уже стар, чтобы снять целибат, жениться и обзавестись наследниками. Как сделали некоторые епископы и комтуры, подло, но с выгодой для себя, продав врученные под их пригляд земли, отринув тем клятвы и присягу.

Фюрстенберг остановился, хрипло вздохнул, и устало выдохнул. Морщины и шрамы наползли на его лицо страшной маской. После долгой паузы он с видимой печалью произнес:

— Да и не признают меня королем, не того я роду-племени. Герцогом, на прусский манер, или как Кетлера польский король. А вот вас, принц, королем признает ваш венценосный брат Фредерик, тут нет сомнений, как и владетельные особы из германских земель. Даже сам император — лучше иметь в Ливонии королем датского принца, чем русского царя. Впрочем, судя по всему, что слышал, и московиты предпочтут вашу кандидатуру. Иначе бы не заключили с вами перемирие. Она приемлема для них больше, чем польского короля Сигизмунда-Августа.

Магнус молчал, да и что можно было сказать в ответ — события проходили перед глазами участников войны, и все видели, что царь Иоанн Васильевич весьма благосклонно относится как к датскому королю, так и к его брату епископу, на ливонских землях. Да и формальное перемирие с ним Иоанн Васильевич заключил, хотя и не подписанное.

Да и зачем бумагу чернилами марать?!

Царское слово ценнее будет — московиты на земли Вика не только не покушались, наоборот, закрывали глаза на то, что многие орденские вассалы принимали покровительство принца. Церкви с приходами и монастыри не трогали, как и священников — воеводы открыто демонстрировали дружелюбие. Даже под Перновым стрельцы в воздух палили, старались не зацепить свинцовыми пулями черных рейтар Магнуса.

Да и на совместные действия русские пошли охотно, причем признавая власть принца на всем западном побережье эстонских земель широченной такой полосой, от Пернова и Хапсаля чуть не доходя до Ревеля и Феллина. Там вроде как пока нейтральная территория, но понимающим людям сложившаяся ситуация о многом говорила.

— Не могу не согласиться с вами, Вильгельм, — кивнул головой Магнус. — Я датский принц, и честолюбие мне не чуждо. Моя страна здесь, а датское королевство не враждует сейчас с московитами. Нам нет причин враждовать. Наоборот, взаимная торговля принесет многое. Сейчас Ливонии нужно выходить из войны с русским царем — сил нет, земли разорены, деньги в казне отсутствуют. Предложите иной выход, магистр?!

Магнус посмотрел на Фюстенберга, но тот только усмехнулся в ответ на его слова. Старый немец все прекрасно понимал, не мог не понимать положения, в котором оказался Ливонский орден. Наступило молчание, но через минуту экс-магистр заговорил холодно и расчетливо, внимательно смотря Магнусу прямо в глаза:

— Если я буду знать о ваших планах на Ливонию, и они устроят меня, то приму решение признать вас «божьей милостью королем Ливонии Магнусом, первым этого имени». И сделаю все, что в моих силах, для вашего восшествия на престол!

Глава 32

— Надо заключать мир с русским царем немедленно, а для того все орденские замки и крепости, удерживаемые комтурами и рыцарями, хотя бы только в эстонских землях, должны признать мою власть полностью, и без всяких оговорок. Отдаться под мое покровительство, как сделало комтурство на Эзеле, командорство в Харьюмаа, и орденские вассалы в Гарриене, а также горожане Ревеля, признав меня своим епископом.

Магнус заговорил четко и спокойно, пришло время вскрывать карты, причем до козырей добраться не сразу. Фюрстенберг смотрел на него внимательно, затем негромко произнес:

— Покровительство высокое ваше, принц, принять можно, вот только русские вряд ли отступятся. Они хотят приумножить захваченные владения наши, понятно, но не тронут ваши церковные территории, сам Вик, и примыкающие к нему земли. Что вы станете делать, ваше высочество, если так произойдет, и московиты не отступятся от своих наглых требований к моему несчастному ордену?

— Уступлю им замки и города, но уведу всех людей и увезу припасы. Их нельзя разрушать — нам не придется их отвоевывать, московиты их сами отдадут обратно, ибо держать впустую гарнизоны накладно, особенно когда требуются все силы для войны. Причем гораздо более опасной для царя, чем избиение несчастных ливонцев.

— Вы имеете в виду, что русский царь начнет воевать с польским королем, которого поддержит Литва?!

Фюрстенберг задал вопрос и, не дожидаясь на него ответа, продолжил говорить, усмехнувшись:

— Так оно и будет, и весной, не позже — ведь Кетлер согласился на покровительство короля Сигизмунда-Августа, став вассалом. Но о том не объявлено ландтагу, а потому присяга от нас не может быть дана. И тут все зависит от того, какую сторону мы примем в противостоянии между московитами и поляками. Как бы не ошибиться?!

— Исключительно свою, Вильгельм, — Магнус улыбнулся. Смотрите сами — царю не нужны владения ордена, иначе бы он давно наводнил Ливонию своими войсками. А так он просто ее покусывает и терзает помаленьку. И я могу доказать это…

Магнус остановился, отпил травяного настоя, и сосредоточенно принялся приводить свои доводы:

— В Нарве русские не строят суда, даже не приступили к обустройству верфей. Лишь принимают торговцев, что минуя дозоры ревельцев, прорываются в реку. С датчанами мир и согласие, которое перенесли на меня — вы сами отметили, что тех, кто под моим покровительством, не трогают. По большому счету царю ливонские замки, которые пока удерживают крестоносцы, не нужны — достаточно, чтобы в них были небольшие гарнизоны, совершенно не опасные для русских воевод, что своими гарнизонами заняли Везенберг, Нарву и Дерпт.

— Скорее всего, тут вы правы, принц, — Фюрстенберг налил в кубок вина из кувшина и отпил.

— Царю нужен Ревель для свершения мести, отнюдь не для торговли. Я найду доводы для горожан, и они их обязательно примут. Поверьте, есть возможности — они боятся царя, торговля в упадке, а их каперы только разозлят Ганзу и другие государства. У которых есть гораздо более сильный флот, способный блокировать Ревель с моря. И при этом обрести гавани на моих землях — они там удобные.

— Я понимаю, особенно когда корабли несут белый крест на красном поле, — усмехнулся Фюрстенберг, а Магнус сделал многозначительный вид — угроза прибытия датского флота была откровенным блефом. Король Фредерик не пойдет на посылку флота в здешние воды, зато никто не помешает Карстену Роде поднимать этот флаг, что на ревельских бюргеров произведет самое тягостное впечатление.

— А в гербе три леопардовых льва, которые хотят украситься тремя золотыми коронами!

Намек экс-магистра на Кальмарскую унию был достаточно откровенен, но только тут была ошибка. Через три года Дания сцепится в яростной схватке со Швецией, но эта война ни «львам», ни «коронам» не принесет прибыли, будут одни сплошные убытки.

— Вы, принц, договоритесь с царем — московитам лучше иметь вас союзником и тем самым укрепить свой тыл в войне с поляками. А быть ливонским королем, пусть и вассалом, гораздо лучше, чем подручным герцогом польского короля, как хотел Кетлер.

— Пусть поляки с русскими сцепятся насмерть, а мы отойдем в сторону и будем смотреть — так роли сразу поменяются. За это время предстоит провести нужные реформы, сформировать нормальное войско и не прибегать более к найму ландскнехтов — большие расходы и без всякой пользы. Последний случай меня убедил в том, что за деньги они продадут своего нанимателя без всяких угрызений совести.

— Вы правы, принц, — на губах Фюрстенберга пролегла горькая складка. — Они сдали Пернов, и готовятся отдать русским Феллин, ограбив дочиста всех дворян и горожан. Ваши деньги заканчиваются, и мне о том открыто говорили их гауптманы. Но как вы наберете новое войско? Откуда? Ведь на это потребуются очень большие расходы!

— Все под рукою, Вильгельм, нужно только принять решение. Не пройдет и года, как у нас будут отличные воины, которые будут драться за свою Ливонию, — Магнус пожал плечами и пояснил:

— Населения у нас около миллиона человек, да еще тысяч двести на тех землях, что под московитами уже. Конечно, это не Москва или Польша с Литвой, где всемеро больше народа, но тоже существенно — в моей родной Дании чуть больше. А немцы составляют меньше десятой части, причем две трети это горожане. В одной Риге двадцать тысяч германского населения, да десять в Ревеле, если с детьми и женами считать. Да духовенство имеется в епископствах, монастыри еще к ним. Да вассальные дворяне со своими семействами. Сколько останется на рыцарей ордена?!

— Многие уже погибли, часть сбежала — у нас мало сил для сопротивления, — глухо отозвался Фюрстенберг, приводимые доводы экс-магистру явно не понравились. Еще бы — как с горсткой рыцарей бороться с соседом, весьма могущественным по нынешним временам государством. Удивление вызывает лишь то, что смогли продержаться два года, и то при помощи наемников из всех европейских стран. Но деньги закончились, кредиты и займы не стали выдавать и наступил печальный финиш.

— Каждый эст, лив и латыш, получит от короны достаточный надел земли, где сможет жить хутором. Но семья должна быть большая — двадцать человек, не больше, но не меньше десяти. Потому что постоянно должны быть работники, и надел давать хороший урожай. Несколько десятков хуторов принадлежат мызе, где станет жить рыцарь, дворянин или юнкер со своим семейством. При мызе церковь и школа, где священник будет учить крестьянских детей письму и счету — этого вполне достаточно. Налоги составят две десятины — одна владельцу, другая в королевскую казну.

— А церковная десятина?!

— Ее не будет, как и епископских земель — нельзя иметь государство в государстве. Но церкви разрешается заниматься промыслами и доходы налогом облагаться будут небольшим. А за счет своей десятины дворянин обязан содержать школу, а церковь сами прихожане.

— Разумно, — мотнул головой Фюрстенберг, и задал вопрос:

— А как набирать кнехтов?

— Кнехты канули в прошлое, Вильгельм — нужны стрелки с мушкетами вместо них. С каждой мызы на десять лет службы в коронном войске набирается несколько стрелков и один-два всадника. Хуторяне мечут жребий, но только среди младших сыновей, дворяне служат поголовно этот срок — за то им и дается мыза и право на свою десятину. Больше будет у них зажиточных крестьян, богаче будут жить сами. Дворянам разрешается после службы устраивать доходные предприятия — гнать смолу и деготь, жечь уголь, поставить лесопилку или мастерскую, все в их воле. Но все это только после службы — иначе прав иметь мызы не смогут.

— Это правильно, печальную картину мы видим сейчас, — Фюрстенберг задумчиво кивнул. — Но что будут делать те люди, что выжили в сражениях и отбыли полностью десять лет службы?

— Имеют право заводить свой хутор и до смерти платить лишь половину налога. Жить в городе, нанимаясь работником и заводя свое дело — но тут надо с магистратом договариваться. В случае войны такие ветераны обязаны вернуться к службе, как и все дворяне. Увечные получат призрение в монастырях, а убитых мызы обязаны заменить на новых рекрутов. Вот, в принципе и все, наиболее отличившихся на службе рыцарей и дворян стану награждать — вплоть до графских и баронских титулов.

— Вы правы, ваше высочество, — Фюрстенберг коротко поклонился, и Магнус чуть расслабился — он понял, что старик перешел на его сторону, и поддержит притязания на корону.

— Комтуры, рыцари и дворяне вас поддержат, иного выхода просто нет — а так мы сохраним свою независимость. И создадим надежное войско, пока русские будут воевать с поляками. А посему…

Старик остановился на полуслове, надолго задумался, потом негромко, но четко произнес:

— Королем вас признают, но только нужно собрать ландтаг. Я переговорю заранее со всеми комтурами и фохтами — мы поддержим ваше величество. Горожане, думаю, тоже — им очень нужен мир для торговли. Но сейчас я отдам приказ, что принял ваше покровительство, как и комтуры в наших замках на здешних землях — решайте вопросы мира с царем.

— В самом скором времени добьюсь этого, — хладнокровно произнес Магнус, хотя и не был полностью уверен в благополучном исходе, ведь царь непредсказуем. Но выказывать сомнения в собственных силах не стал — такова участь правителя.

— Я не магистр сейчас, и никогда им уже не стану. Но пока, до нового ландтага и коронации, признаю вас штатгальтером — наместником на этих землях. Благословленных самой Девой Марией!

Магнус чуть не задохнулся от нахлынувших чувств — Фюрстенберг извлек такой козырь, о котором он и не мечтал…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ»

август-ноябрь 1560 года

Глава 33

— Ливонцы сейчас как тот витязь на распутье — назад дороги уже нет, а вперед ехать страшно, тем более, когда два пути, и оба означают неминуемую войну, — Магнус ухмыльнулся, посмотрев на Регенбаха — верный ландмаршал тоже улыбался, пусть натянуто, разделяя чувства сюзерена. И внимательно слушал, старательно — так всегда делают подчиненные, когда бояться пропустить очередное «ценное указание» начальства.

— С московитами против поляков, или с поляками идти воевать русских?! Иного выбора у ливонцев просто не остается, причем война будет на их землях, а линией, где начнутся схватки, явится река.

— Ты совершенно верно подметил — нет иного решения! Но им просто страшно выбрать его — орденцы отчетливо понимают, что быть им битыми в любом случае. И я опасаюсь, что выберут они покровительство поляков — неприязнь к русским намного сильнее. Хотя не у всех — половина начнет драться на моей стороне, хотя понимать будут, что я у царя в вассалах.

— Но то лишь временно, до изгнания поляков, государь. Король для нас и ливонцев намного опаснее — он заберет все!

— На их поддержку я надеюсь, вот только воинство вряд ли с них выйдет, хотя совсем недавно тысяч двадцать орден мог набрать, — Магнус нахмурился, и ландмаршал понятливо кивнул.

— Это так, государь. Во время «войны коадъюторов» именно противники поляков убили посланника короля Сигизмунда пана Каспара Ланского. Да и войско вышло в поле против поляков немалое — сам магистр и три епископа собрали семь тысяч рейтар, и шесть полков пеших кнехтов, да вооружили четыре тысячи лифляндских мужиков, — Регенбах знал, о чем говорил, он сам был участником тех событий, и все видел собственными глазами.

— Сейчас в замках лифляндских гарнизоны малые, ландмаршал Вендль сразу ушел со своим полком, как услышал, что магистр Кетлер убит в Пернове, — Магнус нахмурился, привычная для него история начала меняться на глазах, причем быстро. Ведь Курбский под Эрмесом должен был перехватить трехтысячный ливонский отряд ландмаршала, окружить его и наголову разбить, что было легко сделано при тройном перевесе в силах. А Вендля с комтурами отправили в Москву — а там царь был не в лучшем настроении после смерти супруги, а когда плененные ливонцы вздумали ему перечить…

— На них не следует рассчитывать, государь — как воины сломлены духом. Поддержат вас на ландтаге и хорошо, половина дела свершена. И пусть по замкам сидят и держат там оборону, когда поляки их штурмом брать будут и осадами изводить. А они непременно это сделают — иначе уже нельзя, то «вольный» сейм в Вильно подтвердил, что Литва с московитами драться будет, — Регенбах нахмурился, он не скрывал серьезности положения. И после паузы продолжил говорить, приводя доводы.

— После «Зеленых Святок», два месяца тому назад, постановили литвинские паны, что деньги на войну собрать нужно, а для того они серебщину утвердили на том сейме в Вильно. На два года определили собрать по десять литовских грошей на соху — сумма немалая, весомая, государь. На время для ее сбора потребно, и достаточно долгое. Не меньше полугода, к ноябрю где-то, ведь урожай собрать надобно и продать его, чтобы звонкое серебро для оплаты панов и наемников получить. Зимой воевать не с руки, так что раньше наступления весны войну не начнут. Но в апреле соберут войско уже большое, а в мае перейдут Двину в силе тяжкой!

— А сколько их будет?!

Магнус спросил осторожно, с наступившим в животе холодком — бедствие наступало неотвратимо.

— В прошлый раз братья князья слуцкие выставили четыре тысячи войска, больше всех. Остальные по одной, редко две тысячи ратников, но под знаменами великого канцлера литовского Николая Радзивилла собралось до пятнадцати тысяч войска. Это большая сила — там «крылатых» гусар, отборной латной конницы было до семи сотен рыцарства. И до двух тысяч латников король Сигизмунд-Август привел, войска у него вдвое супротив литовского по числу было. Куда там магистру Фюрстенбергу сражаться, смяли бы в одночасье одним ударом.

— Страшны в бою «крылатые» гусары?!

— Не то слово, государь — и удар пиками, а те длинные. Древко полое, склеенное, оттого и легкое — в руке всадник спокойно удержит. Нагрудники прочные — мушкетную пулю на двести шагов выдержат, а ближе уже нет — пробиваются. Рейтар, даже моих, опрокинут, пистолей у них тоже хватает, и мечи узкие — кончары. Правда, и сабель хватает — панское рыцарство бьется, чем кому сподручнее. И выучка отменная — шеренгами в приступ ровно идут, ведь гусар со своим пахоликами приходит, вместе и учатся строй держать. Как крестоносные рыцари в былые времена.

— Да, противник серьезный, и противопоставить свою конницу мы не можем, нет у нас ее таковой.

— Почему нет, государь, есть, только очень мало. Три полных роты рейтар имеется, и все готовы сражаться — доспехи в порядке, кони выезжены, пистолей в достатке. Правда, копейному бою не обучены, рейтары не рыцари, из сословия низкого, никто не учил. Дворян ливонских, из тех, кто боевитый, и разумеет в боевой хватке, я командирами назначаю. А в строй рядовыми рейтарами вставать не хотят, им зазорно такое. Гофлейты так сразу согласились, а рыцари и юнкера не хотят, гляди, и разбегутся по замкам и мызам, потом не соберем.

— Я им разбегусь, мыз своих разом лишатся, лены отберу у всех трусливых или слишком гордых!

Магнус нахмурился, он не знал, что делать с феодальной вольницей. Сословные замашки штука такая, их переломить надо. Ведь даже во Франции через уйму лет дворяне друг друга шпагами дырявить будут на дуэлях, и эдиктов не бояться — в детстве роман «Три мушкетера» неоднократно перечитывал. И тут его осенило, ведь можно и такой выход избрать, как еще в романе «Квентин Дорвард» прописано.

— Рыцари и дворяне у нас остались лишь те, кто мне присягнул или под мое покровительство отдался. Недовольные ливонцы земли уже покинули, да и некоторые орденские замки власть мою пока признавать не хотят. Урок им московиты дадут, когда ядрами стены сокрушат, сговорчивее станут. А с вассалами моими решать ныне надобно. Так?

— Так оно сейчас и есть, государь — вам таких подданных, кто не смирился с вашей волей, лучше не иметь.

— А потому из молодых дворян, кто копейным боем отменно владеет и с полным латным доспехом выйти сможет, повелеваю собрать особую роту, и называю ее лейб-гвардией.

— Жандармы ордонансовых рот?!

— Вроде того, — пожал плечами Магнус. И пояснил:

— Там одни дворяне будут собраны, только каждый имеет право на валета, боевого слугу, что сражаться во второй шеренге будет, спину прикрывая, и вооружен как рейтар, в кирасе и каске.

— Как пахолик у «крылатых» гусар, — понятливо кивнул Регенбах, — не дворянин, но оруженосец при рыцаре, валет одно слово.

— Именно так, сформируем роту, вот рыцарей и дворян всех пристроим к службе. Ставить им копейный и рейтарский бой, а лучших из жандармов продвигать по службе, назначать командирами десятков в рейтарских ротах. А там до офицеров дослужатся. А пока кадетами послужат, десятками покомандуют, а там посмотрим на рвение и умение.

— Как младшие «сыновья» во Франции, так и зовутся, — хмыкнул Регенбах, совершенно спокойно не только воспринявший, но и одобривший реформы молодого епископа в своей маленькой армии, и даже ставший их активным проводником в жизнь.

Магнус недавно ввел понятие должностных лиц, которые по латыни и назывались офицерами. Идея была не нова — у тех же московитов имелись сотники и полусотники, стрелецкие «головы», тысяцкие и воеводы. Куда там без командного состава во все времена, только Магнус определенную унификацию у себя ввел.

В коннице ротой командовал ротмистр, а в пехоте капитан, «голова» по латыни, или гауптман, как называли немцы. А помощником у него был соответственно капитан-лейтенант, ведь последний чин и обозначает «заместителя». А еще имелось два обер-лейтенанта, что различными тыловыми службами занимались, и шесть унтер-лейтенантов — тем место в строю предназначалось, таких в его время «взводными» именовали.

Вот только численность рот была различной — у всадников две сотни человек в роте, а в пехоте триста. Правда, «линейных», то есть тех, кто стоит в боевой линии, было намного меньше — 12 десятков у рейтар и 18 у стрелков, разбитых на шесть плутонгов, то есть взводов. Последние должны были появиться у мушкетеров шведского короля Густава-Адольфа, как и знаменитое «перо», но Магнус просто перенял и совершил нововведение, несколько опередив естественный ход событий.

Остальные две пятых личного состава роты — офицеры, их слуги и прочий обслуживающий персонал, который необходим для нормального функционирования боевого организма. Вот только было одно кардинальное отличие от нынешних наемных рот ландскнехтов — все они служивые, не какие-то там маркитанты или наемные денщики. Учили стрелять на совесть и выполнять необходимые команды, чтобы в случае неизбежных потерь в «линии», война есть война и убыль в рядах постоянная, могли немедленно заменить убывших товарищей.

И дело в том, что мушкетов не хватало катастрофически — на роту полагалось двести штук, включая десятую часть про запас, а выходило едва чуть больше сотни. Обещанные Курбским трофейные орденские мушкеты, что хранились в Дерпте и Нарве, московиты придержали, видимо, царь не дал разрешения на передачу вооружения.

Так что приходилось всячески изворачиваться, распределяя «огнестрел» чуть ли не поштучно. Все же армия резко выросла, в два раза — три тысячи кнехтов, «обстрелянных» и обученных эстов и латышей, вульгарно сбежало из ливонских отрядов в его армию, когда узнали, что магистр Кетлер убит русскими в Пернове.

И сейчас, не считая замковые гарнизоны, спешно формировалось полтора десятка пехотных рот — восемь из бывших кнехтов, а семь из набранных эстов. Нехватку мушкетов пока восполнили длинными пиками, так что копейщиков и стрелков было в рядах поровну, по три плутонга одних и других. Доспехов хватало — из Феллина, перед тем как сдать его русским, вывезли весь накопленный орденом арсенал — оружие, порох и латы, заодно сняли с укреплений значительную часть орудий, отобрав самые лучшие пушки. Для последних сейчас изготовляли первые в этом мире легкие полевые лафеты, готовили умелых канониров.

Ведь артиллерия «бог войны», и французские монархи не зря называли пушки «последний довод королей»! И правильно — при хорошо обученных расчетах даже «крылатым» гусарам будет несладко на поле боя!

Было еще одно «ноу-хау» — три роты конных стрелков, по штатам конницы сформированных, но пока представлявших ездящую пехоту. И тут не в выучке дело — многие служили раньше всадниками и могли сражаться верхом. Тут конный состав не впечатлял — местные лошади выносливы и неприхотливы, сильны, вот только резвости никакой.

Так что собрали всю «неликвидность», что пехоте совершенно не годилась — короткие ручницы и аркебузы, даже обрезанные пищали, распределили их по калибрам, и раздают сейчас по набранным ротам по мере переделки и установки новых замков. Оружейники клятвенно заверяли, что последние «карабины» будут готовы не к весне, а уже к новому году — вот что значит обещание щедрого вознаграждения за срочность.

Так что можно было надеяться, что со временем в его маленькой армии появятся смесь европейских драгун с финскими хаккапелитами…

Глава 34

— И что мы будем делать в таком случае, государь?!

— Пока не знаю, но хорошо понимаю, что «брат» Сигизмунд-Август никогда не признает за мной королевский трон. «Радное» панство ему просто не позволит потерять жирный ливонский кусок, который они не желают пронести мимо своего рта. И учти — как только король получит известие о гибели магистра Кетлера, то вначале придет в недоумение, потом начнет навязывать свое покровительство или мне или Фюрстенбергу, либо начнет искать нового кандидата на вакантную должность ландмейстера.

— А почему королю Сигизмунду-Августу просто не выступить против нас и взять все, что ему понравится?

— Предлога весомого пока у него нет, тоже панство не поймет и с гетманом литовским договориться вначале нужно. А так все удобно — вместо Кетлера ливонцы выберут на лантаге другого магистра, да того же Фюрстенберга, а тот перезаключит соглашение о «покровительстве», но теперь при общем одобрении ландтага. А потом просто отдаст все владения и станет первым герцогом Курляндским.

Магнус остановился, ладони непроизвольно сжались в кулаки, и он заговорил чуть громче, сдерживая гнев:

— Вот только одно «но» имеется — если так дело пойдет, то я выступлю категорически против подобного альянса, и у меня будет множество сторонников, включая рижан, которые недолюбливают поляков. Ведь панство не скрывает желания погрузить свои руки в их туго набитые кошельки, и взять под свои пошлины торговлю.

— Может быть, именно потому польский король отправил по твою душу, государь, убийцу?!

— Скорее, так оно и есть. Я перебрал самые разные варианты, и если исходить из принципа для кого была выгодна моя смерть, то «брат» Сигизмунд остается единственным реальным кандидатом на эту малопочтенную роль. Кандидатуру погибшего Кетлера я не рассматриваю — если исполнитель и он, то заказчики находятся именно в Варшаве. В переписке, что нам досталась, есть глухие намеки именно на такой расклад, но их к делу не пришьешь. А сам магистр уже ничего не расскажет.

Магнус пожал плечами, как бы говоря, что подозревать монарха соседней страны в подготовке преступления можно, вот только рассказать открыто нельзя, нет убойных доводов. Но даже если бы убийца во всем сознался, его слова не могли стать обвинением против короля — слишком большая пропасть между ними, сословное общество, тут ничего не поделать.

— Поляки заняли замки, которые залогом оставил им Кетлер — Бауск, Зельбург, Люцен, Везенборг, Режицу и Невель. Сумма залога десять раз по сто тысяч золотых дукатов, в то время как из королевской казны Кетлеру было выдано на войну двести тысяч талеров, которых уже нет — все ушло на оплату наемников, — Регенбах говорил спокойно, но в голосе чувствовалась явственная тревога. Ландмаршал даже губу прикусил, но продолжил говорить дальше про угрозу с юга, которую многие в Ливонии считали своим спасением, не догадываясь, что их ждет.

— В замки король Сигизмунд-Август направил своих урядников, с полтысячи конных и столько же пеших, над которыми старшими поставлены литовский гетман Ян Ходкевич, стольник великокняжеский, и Юрий Зенович, староста пропойский и цецорский.

— Король просто показывает, на кого куры записаны, торопиться овладеть землями, которые уже считает своими. Да, и миллион дукатов Ливонии не найти — магистр задешево распродавал территории, ему не принадлежащие. Думаю, в ландтаге его действия правильно рассмотрят. На мою мельницу вода упадет, вот только колесо плохо закрутится — у нас войска мало, даже если мы стрелков к весне хорошо подготовим.

Магнус задумался, глядя на карту ливонских земель, где кружками обвел месторасположение польских гарнизонов. Вырисовывалась интересная картина — Невель и Режица, которую латыши именовали в будущем времени Резекне, являлись приграничными крепостями на рубежах московского царства. Иоанн Васильевич такого приближения врага к его границам просто не потерпит, и примет ответные меры.

Любая война неминуемо наступит, если одна из сторон ее всячески провоцирует, а вторая полностью уверена в собственных силах. Тем более, царь опьянен успехами, не осознав, что «дохлый» Ливонский орден совсем не тот противник, чем Польское королевство, которое стоит за спиной великого княжества Литовского. А этот альянс, с учетом помощи от «недобитых» крестоносцев, угроза первостатейная, которую Москва пока не воспринимает всерьез. И если русские войска будут продолжать наступать на Ригу, то попадут в самый натуральный капкан.

— Князь Александр Полубинский с большим отрядом двигается по лифляндским землям, навстречу русским, что собрались в Дерпте и воюют орденские замки. Но один полк московитов сейчас идет на Венден — так что битва между литвинами и московитами неизбежна.

— Сколько сил у литвинов?

— То, что я знаю от наших людей, что пригляд держат, у литвинов собрано до четырех тысяч. Четверть составляют наемники, что нанял виленский пан и жмудский староста Иероним Ходкевич. Остальные шляхта Ковенского, Жмудского и Завилийского повятов, что собралась в поход. Все конные, пять хоругвей «крылатых» гусар, от шести десятков до двух сотен, всего не больше полутысячи. И с ними всяких воинов собрали — ландскнехты, пахолики, слуги воинские, нанятые русские с южных земель. С того же Киева много пришло — несколько сотен.

— Да, драка будет серьезная — русским перевес двойной нужен, чтобы поражение нанести. С меньшими силами поражение возможно, а с равными тут гадать на кофейной гуще.

Магнус тяжело вздохнул — хотелось горячего кофе из турки, но он мог позволить одну чашечку в день, слишком дорогое удовольствие. Есть уже не хотелось, он совершенно отвык от мяса, правда, запах идущий из кухни порой раздражал, тогда все начинали поститься, как и молодой епископ. На себя в зеркало смотреть не хотелось — молодой парень, но весь усох, под глазами опухло, нос вытянулся как у ворона. Но держался, не поддавался искушению, прекрасно понимая, что стоит дать себе поблажку, то рано или поздно поползут слухи, а компрометация была не нужна.

Стоило потерпеть, еще как стоило!

Так как осталось перетерпеть всего четыре месяца, а там можно будет спокойно и от сана отказаться с его изнуряющим тело целибатом. Организм у него ведь молодой, и женщину уже настоятельно требует. А вместо ласки и нежности, получает в ответ тяжелую работу с утра до вечера, с нервотрепкой, и постоянные молитвы много раз днем и ночью. Политикам в его времени было намного легче — лги с телеэкрана, и делай все, что хочешь. Тут такое не пройдет — все на виду, до клеветы дойдет, и голословных обвинений, стоит только хоть малейший повод дать.

А оно такое надо?!

Лучше перетерпеть!

Магнус посмотрел в раскрытое настежь окно — было еще ощутимо тепло, но неотвратимое дыхание осени чувствовалось. Наступило время уборки урожая — люди трудились на полях и огородах, часть набранных кнехтов из эстов распустили на месяц для помощи родным. Да и отдохнут чуток на «гражданке», придут в себя, с девицами праздник отметят.

И хорошо — злее воевать за родную землю начнут с весны, когда поляки в тяжкой силе припожалуют. Мысли вернулись к будущей войне и Магнус повернулся к своему ландмаршалу, что терпеливо молчал, не мешая сюзерену обдумывать сложившуюся ситуацию.

— Что в моем Курляндском епископстве?

— Преданный вам, государь, виндавский комтур фон Шемберг набрал на десятилетнюю службу четыре сотни воинов — все дали присягу вашему высочеству. Рейтар полная рота есть, леттов набрали две тысячи, шесть полных рот сформируем и обучим к весне. Гарнизоны замков вдвое увеличили, больно местные дворяне наглы, захватывают земли епископства.

— Укорот дадим, как время придет, — отозвался Магнус, хотя уверенности не чувствовал. Курляндию война не затронула, потому местное дворянство решило, что ему все позволено.

Тут все пронзительно понятно — у кого сила, тот и прав, можете жаловаться куда угодно!

— Я в Виндаву завтра отплыву, на месте определюсь, что к чему. С теми же ливами вопрос решить надобно — они рыболовы, а мне моряки на корабли нужны настоятельно. Сам знаешь, что у нас флот не только появился, но увеличился. Там с Карстеном Роде встречусь, узнаю каковы успехи в точности. А ты здесь наместником останешься — роты начинай в полки сбивать, как уговаривались. Время терять нельзя — война близко!

Глава 35

— Все ты в трудах и заботах, великий государь, — ладошка Анастасии легла на его руку, и царь отложил перо и ласково посмотрел на жену, которую любил искренне всем сердцем. За эти три месяца царица оправилась от тяжелой болезни, встала с кровати, ходила сама, отвергая помощь жен высокородных бояр. И не без причины — именно они могли быть одной из причин ее отравления, и выздоровление связано только с тем, что царь принялся скрупулезно выполнять рекомендации, написанные принцем Архимагнусом Крестьяновичем, отправленные им еще в июне.

Из кремлевского дворца страдающую Анастасию вывезли из города на Яузу, поселили в загородном дворце — кругом зелень, на деревьях листва, цветы и чудный воздух, которого в Москве, пропахшей навозом, дымом, гарью пожарищ и миазмами, никогда не чувствовалось. Один тошнотворный запах, который стал всем привычен, обыденность. Но стоило только выехать за пределы огромной столицы, ибо город окружен со всех сторон посадами с многочисленным населением, так все разительно изменялось прямо на глазах — недаром все родовитые князья и бояре со своими семействами стремились перебраться на лето в пригородные усадьбы.

Царице давали порошки и травяные сборы, о которых написал принц, и кормили лишь той едой, что была им дозволена. Царь до этого привлек лучших заморских лекарей, но от их лечения супруге только хуже делалось — начали ходить слухи, что и детей травят, ведь ни одна из рожденных Анастасией девочек просто не прожила дольше двух лет.

Правильно говорят в народе, что утопающий хватается за соломинку, пусть даже он будет принадлежать к сильным мира сего. Впавший в горестное отчаяние царь решил следовать советам Архимагнуса, а если царица умрет, то принца поймать и посадить на кол, а все его владения обратить в пепел, перебив всех жителей. Но произошло удивительное — жена стала поправляться, и царь осознал, что все написанное про яды являлось правдой, и ее действительно медленно и мучительно травили.

Свинец, ртуть и мышьяк — три клинка злоумышленников, и люди по глупости своей употребляют лекарства, созданные на их основе. Эти три слова царь усвоил, хотя обычно для последних применяли иные — «живое серебро» и «мышиный яд». И принялся действовать, решительно и со злостью, как часто поступал в своей жизни.

Первым делом проверили на татях действие ядов — одним дали помалу в течение седьмицы — даже не померли, хотя заболели. А вот другим влили сразу недельную норму — померли все в корчах. Тут Иоанна Васильевича проняло, он понял, за кем правда стоит. Белила и румяна были изгнаны моментально — всех настрого предупредили под страхом лишения живота не только не пользоваться, но даже не хранить. А буде кто сего не послушается, то таких ослушников на дыбе кнутом бить нещадно, невзирая на возраст, положение при дворе и былые заслуги.

Но недавно полученное от Архимагнуса Крестьяновича послание повергло царя в такой ужас, что волосы на голове стали дыбом. Принц поведал ему о страшном замысле римского папы еще много лет тому назад удуманным, как при помощи свинца потихоньку умертвлять русских государей. А потому отправивших зодчих к деду, который носил тоже имя Иоанна Васильевича, и прозвище Грозный, а то и Великим его именовали. Царь приказал немедленно вскрыть стены и осмотреть трубы, по которым текла вода — к его изумлению они все были изготовлены из свинца. Из этого же ядовитого металла оказались оконные переплеты, иные чашки и кубки, литые украшения в опочивальне и детских горницах.

Проверка лекарств у заморских лекарей показала, что лечили они, широко используя, киноварью и свинцом, которые были и в напитках, и в мазях — последними даже его маленьких сыновей растирали и его самого. Сложив два и два, Иоанн Васильевич прогневался. Бывших царских лекарей удавили, после того как пытали без всякой жалости — те оговорили Шуйских. Намек на этот род был и у принца написан — расправа последовала безжалостная, царь хорошо запомнил все детские обиды. Да и слухи ходили упорно и долго, что именно Шуйские причастны к отравлению царицы-матери, Елены Глинской, которая неожиданно умерла, когда Иоанну исполнилось всего восемь лет. И он запомнил то высокомерие, с которым представители этого княжеского рода с ним тогда общались.

Но сдержался, не стал головы рубить — отправил всех по городам дальним, запретив появляться в Москве. Да и нечего им тут было делать — дома и вотчины в казну отписал, а в местах ссылки новые именья взамен утраченных приказал выделить. Вот так — и с глаз долой, и вон из сердца, не будут больше злой умысел вершить и глумы учинять!

— Во дворце все в свинце оказалась — и вода в трубах, которую пили и обмывались. Везде яд и отравители — вот детки наши болели и умирали. А как присмотр над ними строгий поставил, порошками и травами лечить стали — румянец на щеках появился, бегают и играют.

Сердце у царя защемило — он самозабвенно любил старшего шестилетнего Ивана и младшего Феденьку, которому всего три годика исполнилось. Посмотрел на Анастасию, что продолжала гладить его по руке, и почувствовал, как накатывает приступ гнева. Отравители хотели оставить детей без матери, его без любимой и любящей жены. А потом сыновья бы сгинули, медленно ядами травимые.

Супруга моментально поняла его состояние, прижалась, успокаивая. Посмотрела прямо в глаза — Иоанн Васильевич почувствовал, что отпустило, растворился в душе едкий комок. Погладил жену по щеке ладонью — редко они оставались наедине, чтобы он так мог выразить свою постоянную любовь, простым поглаживанием.

— Война грядет большая — польский король войска собирает. Мыслю, походом в земли ливонские пойдет, с нашей ратью биться там насмерть будут. Князь Андрейка Курбский, как магистра прежнего погубив, в большое смятение ливонцев привел. Часть за Архимагнусом Крестьяновичем пошла, а другая не знает, что и делать — продолжать войну с нами до ужаса боится, и желает чтобы польский король их защищал. А Жигимонта этого и упрашивать не надо — сам на брань рвется!

Царь остановился, с сожалением убрал руку жены и поднялся — подошел к поставцу, и между серебряных кубков взял два мешочка. Вернулся и снова присел — супруга тут же обняла его руку, с удивлением смотря на принесенные им вещицы.

— Земли Архимагнуса я приказал не зорить, воеводы их дальним краем обходили, и людишкам не мешали туда бежать. А принц ответно поведал Курбскому о железе и меди, что в недрах кемских лежат втуне, и о злате серебре. Воевода Басаргин туда немедля людишек отправил, дабы проверить сказки Архимагнуса. И нарочного ко мне сразу отправил с земель тех, вот вчера послание получил.

— Правду он написал тебе, я сердцем то знаю, потому и не спрашиваю. Меня и деток спасал без всякой корысти, да и тебя — а ведь мог промолчать. Честен он с тобою, Ваня, такому верить можно, ибо далеко от нас живет и милостей твоих не выпрашивает.

— Ты права, Настя, — царь высыпал содержимое мешочков на листы бумаги — на одном оказалась горсточка тусклых желтых крупинок, а на другом добрая жменя серо-грязных комочков.

Иоанн Васильевич пояснил:

— Немчин один есть тут — из Москвы привезли, утром смотрел. Злато и серебро это, без обмана, только плавить надобно. А в земле у Онеги железо нашли, много, выработки старинные есть. А на полночь от Кеми железо также имеется и медь. Огромные залежи, только добыть нужно — так розмыслы поклялись. Они копали там, но снег пошел — вот и уплыли в Кемь, а воевода тут же гонца в Москву отправил.

Царь замолчал, задумался, поглаживая плечико прильнувшей к нему жены. Потом снова заговорил, невидящим взором уставившись в пластинки слюды на оконной раме.

— Даже в малом меня не обманул Архимагнус, удивительно мне это. А ведь он еще сказку отписал, что на «Каменном поясе», горах, что на восходе отделяют царство мое от татар, есть три речушки, а там золота много, только добывать нужно. И серебра хватает разного. Показал на свитке, где речки сии текут, рукой собственной рисовал. От реки Камы недалече, где купеческим братьям Строгановым я пустынных земель много отвел два года тому назад. Вот и думаю отписать им, чтобы по рекам к горам тем людишек направили, и числом большим — остроги ставить и дознание вести. А там и ратников отправлю с воеводой — пусть в землицу сибирскую путь проторят, в сказаниях о богатой Югре многое поведано.

— Так и сделай, Ванечка, сама знаю, что злата-серебра у нас своего нет, а тут богатство невиданное. К чему ливонцы эти — землица худая, а прибытка нет — вон как ты с лица спал. Отдай те земли Архимагнусу, а он тебе службой верной отплатит. И чем-то еще, что надобно…

— Сам знаю, — Иоанн погладил по руке жену. — Дам ему волю свою и отдарюсь, но уже по-царски. Нужно ему много, но да ладно — раз и ты, и сыновья здравы, то и я милостив к нему буду. Признаю его королем ливонским, и просьбишки его выполню. А еще людишек он просит к нему вернуть, и с ними бискупа, что в Юрьеве воеводам в полон попал. Велю всех расспросить, и крест пусть целуют Архимагнусу верно служить, и в лютеранскую веру перейдут. Коли не захотят, то…

Царь задумался, и через минуту суровым голосом произнес:

— Живота папистов лишить прикажу!

Глава 36

— Корабль бывшего ревельского епископа на риф налетел, как миновал траверз Вормса, — по ухмылке Карстена Роде можно было представить, что случилось на самом деле. Магнус слушал его очень внимательно, и был признателен за иносказание — Виндавский замок место новое, прислуга не проверена, а у стен могут быть «уши». Лучше уж поберечься, хотя говорили бегло и на датском языке, глотающим звуки — издревле так повелось у легендарных данов, свирепых викингов, что ходили походами даже в Средиземное море, грабя города и даже посягнув на Константинополь, столицу могущественной тогда империи ромеев.

Датчанин, бывший шкипер и самый натуральный корсар, в прошлом, настоящем и будущем времени, продолжил свое повествование о делах пиратских, так же ухмыляясь. Но его голос для любого шпиона прозвучал бы вполне искренне и серьезно.

— Мы их спасти попытались, но не судьба — утонули все, сердечные, море порой безжалостное. Тем более, что на второй день шторм начался и все обломки море разметало. Но грузы успели в трюмы пинок опустить, благо время имелось в достатке. Но людей все же потерял самую малость — два десятка на трех кораблях пораненных, да шестеро погибших.

— Я помолюсь за них, и за вас всех, — кротко, но очень серьезно произнес Магнус — с такими делами здесь не шутили, все делалось искренне. А потому Карстен Роде немедленно стал и низко поклонился в знак признательности. Еще бы — молитва прелата смывала с корсаров свершенный грех разбоя и убийств, и превращала тем самым обычных пиратов вполне респектабельных по нынешним временам каперов.

— Я тут грамотку написал о том, что спасти удалось. Груз весь и монеты мы в Хапсаль доставили, на следующий день после отбытия вашей светлости сюда. Казначей ваш, и первый советник все приняли сами, при нас в подвалы отнесли и охрану приставили. А грузы по складам определили. А вот список всего того, что теперь в вашей полной собственности находится.

Карстен Роде протянул бумагу, вкривь и вкось исписанную, покрытую кляксами. Но старался, видимо, водя по листу гусиным пером — руки то не к нему, к мечу привычные, и сразу видно, что он пройдоха купец и бывалый моряк в одном лице. Ведь обычный писец в качку на море вообще бы ничего не написал толком, чернилами залил. А тут все понятно изложено, по строчкам, и сумма груза детально показана.

Причем по честной цене — какой смысл хитрить, обманывать сюзерена, ведь ложь может боком рано или поздно выйти?!

— Да, занятно, — пробормотал Магнус, начиная вникать в четкую пропись цифр. Неплохой гешефт провернул покойный епископ, распродав не свое состояние, но непосильными трудами уворованное. Золотых дукатов оказалось на семь с половиной тысяч, три увесистых мешочка по полпуда в каждом. Да еще серебра на 18 тысяч талеров разной монетой — девять бочонков, что двое матросов с трудом поднимали — все же полцентнера в каждом. И к этому разного барахла груда, да меха, в основном местные, особой ценности не представляющие — лисьи да беличьи шкурки, да бобры и норки попадались. Были и драгоценные, на вес золота, русские соболя — но совсем немного, десяток штук — как раз на четверть шубы, если в пресловутых «сороках» подсчет вести.

Небольшой ганзейский когг шел из Ревеля груженый — хотя торговля в городе захирела, но местные товары поступали. Так что везли в трюме тридцать ластов зерна в мешках, шестьдесят тонн, если округленно, выделанные кожи, льняное полотно, веревки из конопли, а еще немного воска и меда — по всей видимости, контрабанда из приграничного русского Пскова. Такое делалось повсеместно, ибо война войной, а бизнес бизнесом.

Уныло и серо — даже до пятисот полновесных талеров сумма груза не дотягивала. Зато у шкипера оказалось припрятано серебро — семьсот сорок восемь талеров, и можно было уверенно предсказать, что львиная доля денег получена от епископа за доставку в фатерланд.

— Скупой платит дважды, — пробормотал Магнус, ехидно усмехнувшись. Епископ пожадничал, хотел сэкономить на доставке, вот и просчитался. На хольке ему нужно было плыть, на нем пушек много, да в караване — Карстен Роде и побоялся нападать. А так куш урвали каперы немалый — в перерасчете выходило почти на тридцать две тысячи талеров звонкой монетой, с уценкой барахла, включая меха.

— Груз забираю весь, как хозяин земель, на отмелях которого разбился корабль. Воск и полотно покупаю, как и кожу — а тут за бесценок досталось. Грех зерно и мед продавать, когда до весны у многих припасы закончатся и голод начнется. Мне людей служивых кормить надобно, жрут они много, как не в себя. Да и меха самому нужны — видишь, в зале тут один камень — все подчистили и распродали, нехристи.

Карстен Роде кивнул головой, соглашаясь — даже свечей не было, лучины и факела жгли, да плошки с жиром, где фитили плавали. Магнус почесал пальцем переносицу, отвлекаясь — были мысли сделать нормальные керосиновые лампы, известные с 19-го века, пустив в качестве топлива переработанную должным образом сланцевую нефть.

Вот только запах от горения сланцев еще тот — весьма специфический, но и к нему привыкнуть можно. Человек ведь существо такое, кому-то даже аромат жженой резины нравится. А тут и освещение будет приличное — с факелом не сравнишь, а свечи очень дороги. Школьники ведь с осени по весну учиться могут, а тут и свет им обеспечен, и карандаши. Нужно только производство бумаги наладить, то, что сейчас в Ливонии делают — крохи для его замыслов. Грамотность нужно повсеместно насаждать, чтобы хотя бы треть населения могла читать и писать. Без этого развертывать производство сложно, образованный пролетариат нужен…

Магнус с трудом оторвался от мыслей, посмотрел на командора своего флота — датчанин тихо сидел в кресле, застыл как статуя, молча и терпеливо ожидал его решения.

— Тебе и командам полагается десятая часть от добычи, как договаривались. Вы на моей службе находитесь — жалование, снаряжение, корабли и все прочее от меня получаете. А потому три тысячи двести талеров мелкой монетой возьмешь, и еще три сотни раздашь командам жалованием. Вроде как премия от меня за первый удачный опыт. Вот тебе бумага от меня, плыви в Хапсаль, все получите от казначея.

Магнус написал несколько строчек, поставил росчерк, привычно обмотал свиток шнурком. Взял тонкую пластинку свинца и изготовленные специально щипцы со штампами, умело прикрепил печать — оттиск получился отличный. Такие печати вместо сургуча были исключительно для «внутреннего употребления», а свинец после использования расплавлялся и снова откатывался пластинкой.

— Благодарю, ваше высочество, — командор поклонился, поцеловал протянутую ладонь, опустившись на колено. Но не ушел, хотя к полудню его корабли должны были выйти в море. Магнус с немым вопросом посмотрел на моряка, понимая, что тот хочет сказать важное.

— Ревельские корабли суда торговые грабят — нападают и пушками разбивают, а грузы себе забирают. Не дают в Нарву товары везти и торговать там ими. И когг ограбили, что сюда груз вез.

— А вот это непорядок — пиратство искоренять нужно. Как увидишь, что ревельцы разбой чинят, то нападай на них смело. И в наши гавани корабли приводи — там я суд над ними проводить буду. А все награбленное в казну мою передавай по списку — раз хозяева товар свой не смогли уберечь, я им вправе распорядиться, как того пожелаю. Иди, и нападайте на всех разбойников — ревельцы должны получить от нас наглядный урок!

Отпустив Роде, Магнус подошел к окну — первый опыт каперства оказался, вопреки «блинной» поговорке, вполне удачным. Достались огромные деньги и очень нужные грузы, в которых была нужда. Какое-никакое военное снаряжение получили. По уговору оно целиком передавалось епископу, без всяких на то выплат. Полдюжины кулеврин сомнительное приобретение, как и десяток аркебуз с холодным оружием, двумя арбалетами и полудюжиной бочонков с порохом. Да все железо заберут моряки себе, и то же даром достанется, последний гвоздь выдерут. Корабли чинить надобно, кузнецы в составе команд ведь не зря числятся.

Одним махом, если только монетами считать, окупились все его вложения во флот. А ведь барахло и груз зерна уже даром достался — а одним ластом десяток солдат год питаться могут, а тут на полнокровную пехотную роту разом вышло. Так что понятно, почему пиратство процветает в нынешние времена — отдача от него сумасшедшая, хотя и риски огромные, куда деваться, развешивать на реях будут.

И что примечательно — за собственную шею!

Но море трусов не любит, особенно если серьезно решили заняться этим поганым ремеслом, окаянным пиратством. И стать самым настоящим «джентльменом удачи»!

Глава 37

— Да, потомки многое упустили, утеряли наследие предков! Нет, какая красота, никогда бы не подумал!

Магнус потрясенно рассматривал виноградники, раскинувшиеся по склонам невысоких холмов. В свое время он знал про «Винную гору», что возвышалась над текущей в живописной долине речкой Абавой, на ее правом берегу — видел фотографии, а вот побывать на месте не пришлось. Зато сейчас сердце в груди учащенно билось от восторга. И тут же сделал в памяти зарубку — если не только взойдет на престол Ливонии, но и крепко усидит на нем, то здесь будет резиденция для отдыха, предназначенная не только для него — первый курорт, так сказать.

Места очень живописные — есть серный источник, вода в нем красноватого цвета, что говорит о железе. А еще Абавская румба — саженный водопад, где вода обрушивается со ступени. А какие рощи и луга, да еще под более ярким солнцем, чем в Эстонии. Да и ощутимо теплее — почти триста километров на юг от Таллинна до Риги. И местность холмистая — болот, этого бича Прибалтики, очень мало, да и заболоченные участки редки. И вездесущих комаров с гнусом гораздо меньше, а если идет ветерок, то вообще благодать, сдувает летающих кровососов.

Магнус специально отправился из Пильтенского монастыря сюда — тут должна состояться встреча с ландмаршалом Ведлем и экс-магистром Фюрстенбергом, что вскоре приедут из Риги. Но то будет завтра, а эти два дня он посвятил продолжительному для себя, весьма редкому отдыху и коротким экскурсиям в окрестностях Цабельна, старого рыцарского замка и небольшого городка при нем, который латыши называли Сабиле.

— Вы устали, ваше преосвященство, может, следует отправиться на мызу, уже вечереет, — к нему тихонько подъехал местный орденский комтур, Генрих фон Ренцель, в блестящей начищенной кирасе. Смотрел старый рыцарь несколько подобострастно — хоть и молодой человек перед ним и датский принц, но никто ни на одну секунду не забывал, что в данный момент Магнус не просто епископ. Под его пастырской властью сразу три епископства, в двух из которых он «божьей милостью» — пользуется полной властью суверенного правителя. И единственный из высших церковных иерархов на территории Ливонского ордена — рижский архиепископ убит, а дерптский находится в плену у русских.

Все, других просто нет, и в руках этого молодого человека находится огромная власть, и он пользуется не просто влиянием, огромным авторитетом и уважением — епископ не на словах, а на деле. Чернь перед ним ниц падает порой, и считает счастьем прикоснуться к сутане, а дворяне низко кланяются мальчишке, ибо видят перед собой истового в вере и милосердного прелата, что каждому находит ласковое слово утешения.

Разве так может поступать молодость — такое свойственно только зрелости, но чаще встретишь в старости, когда люди о спасении души начинают думать и долгое время в молитвах проводить.

— Хорошо, сын мой, что напомнил мне о долге пастырском, которого держаться нужно. Час молитвы близок, потом можно вкусить ужин, и снова молитву вершить, по грехам нашим!

Пожилой комтур при словах «сын мой» даже не дернулся, только смиренно склонил голову, сам поддержал стремя, преклонив колено, помог Магнусу сесть в седло. Лошадка попалась низенькая, и на диво послушная — как раз для убеленного сединами старца. Верующие тут люди и почитают пастырей — а молод он, или стар, не важно. Выше отца родного поводырь душ человеческих в этом бренном мире. Сколько не встречался Магнус с людьми разных сословий, от забитых крестьян до гордых и надменных рыцарей, отношение к нему было самое почтительное. Да и на исповеди порой такое говорили, каясь в прегрешениях, и смех и слезы. Однако он уже мог отрешаться от эмоций, говорил уже искренне и серьезно — «отпускаю грехи тебе, иди и не греши больше».

Магнус медленно подъехал к мызе — небольшому замку — башня и несколько примкнувших к ней массивных каменных строений, выполнявших заодно функции крепостных стен. Владельческая мыза, не орденская, одного из вассалов, довольно милая, даже сад рядом разбит и небольшие огороды. Проехал в настежь открытые ворота, зацепил взглядом постройки, жилые и хозяйственные, подметенный двор без навозных пятен, небольшой цветник перед окнами — желтые цветы кое-где сохранились, хотя торчали видимые стручки. Что-то очень знакомое, но Магнус отвел взгляд.

Покосился на выстроенную челядь, принаряженную по случаю прибытия прелата, и посмотрел сверху вниз на празднично одетых хозяев. Пожилой рыцарь в кирасе, моложавая дама в чепчике и пышном платье, рядом две дочки на выданье, близняшки — в таких же платьях, только габаритами гораздо скромнее, не красавицы, но и не дурнушки. И сын, которого пора забирать в пажи, если бы не скрюченная правая рука, судя по всему последствие родовой травмы. И пузатый карапуз лет пяти, мальчик — этот здоровый, растет крепким, и судя по горделивым взглядам отца, который тот бросал на второго наследника, быть тому владельцем замка и настоящим рыцарем. А первенцу одна дорога — в монастырь.

Обычное дело в дворянских семьях — одному меч, другому крест — на том и держалось сословное общество!

Далее пошел уже отработанный ритуал — ему представили рыцаря с семейством, все почтительно поцеловали его длань, но взглядами словно царапали массивный епископский перстень, словно опытные оценщики драгоценностей или ростовщики. Тот был с печатью, на которой изображались гербы сразу двух епархий, где он был «божьей милостью» прелатом. Агнец символизировал Курляндское, а орел Эзель-Викское епископства. Достался в наследство от прежнего владельца совершенно случайно, нужно было бы заменить как печать, но руки не дошли. Да и понравился, впору пришелся — не хотелось снимать раритет.

Благословив челядь, и тоже подпустив ее к руке, Магнус величаво двинулся к двери, проходя мимо цветника, но бросив взгляд, остановился как вкопанный. Он не мог поверить своим глазам — пустоцветы и стручки были самым натуральным рапсом. Присмотревшись к другим растениям, неожиданно сглотнул — то была горчица, сарептская или русская, как ее называли. Этого не могло быть, но, тем не менее, то, что он видел, не являлось миражом. И повернувшись к хозяину, спросил:

— Кто высадил эти цветы?! Это же рапс!

Рыцарь неожиданно посерел лицом, посмотрел чуть испуганно — затем бросил гневный взгляд на супругу и перевел глаза на почтительно стоявшего почти рядом человека в зрелом возрасте, прилично одетого, но без меча. Тот совершенно спокойно поклонился, хотя Магнус заметил, что глаза отвел чуть в сторону, видимо, не понимая, что ему следует ожидать от прелата — то ли похвалы, либо порицания.

— Меня зовут Филипп ван Бронхорст, я из «Низменных земель». Цветки эти у нас растут повсеместно, как и в Англии. В германских землях они также встречаются. Выглядят красиво и пахнут приятно, а еще привлекают пчел, и мед получается вкусный.

— Мед добрый, чего греха таить, но пчелы летают тут все лето и жалят, — хозяин машинально коснулся щеки и бросил взгляд на младшего сына — тот схватился за глаз, повторяя движение отца — видимо пострадали оба и совсем недавно. Затем рыцарь посмотрел на потупившуюся супругу, лицо которой покрыл багрянец. Судя по всему, она была инициатором создания цветника, совершенно не нужного во внутреннем дворе замка, и громко спросил с затаенной надеждой в голосе:

— Неужто цветки эти от лукавого, ваше преосвященство?! Так сейчас все с корнями вырвем! Эй, люди…

— Не торопись с поспешными выводами, сын мой, — Магнус оторвал стручок, вскрыл и на его ладони оказались маленькие черные горошинки. И вздохнул с несказанным облегчением. Надо же — никому здесь неизвестно о полезных свойствах масла, рапс используют как цветы во многих странах, и никому еще не взбрело в голову, что это масличная культура. Хотя из того же льна или конопли масло сейчас выдавливают, и достаточно широко используют, и в кухонных блюдах, и в медицине.

— Это растение послано на радость людям, и польза от него немалая, как и от этого, — Магнус склонился над горчицей. И спросил:

— Откуда она тут взялась?

— Купцы были из Литвы, на Русь ездили, меха привезли. Один имел семена, сказал, что горькие — видел, так магометане лепешки с ними пекут, что родом из Мавераннахра. Я так их страну запомнил, оттуда «жестокий хромец» Тамерлан был, — голландец говорил спокойно, с достоинством, а трудные для европейца слова сказал совершенно правильно.

— Вот я и посадил, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. И растения эти очень похожи.

Магнус только кашлянул — он не ожидал, что встретит доморощенного агронома, причем образованного и хорошо говорящего на немецком языке. Можно было не гадать — учился в университете, оттуда столь пытливый ум и определенные знания, достаточно весомые.

— Мы с вами еще побеседуем, сын мой. Думаю, нам будет, о чем поговорить. А семена растений этих соберите и храните!

Глава 38

Южную Ливонию война с московитами не затронула, но ее дыхание ощутимо чувствовалось. Крысы появились и тут — покойный Кетлер дал орденским рыцарям дурной пример, старательно готовя себе «отступное» от польской короны в виде герцогства Курляндского и Семигальского. И залог в виде шести лучших замков отдал польскому королю Сигизмунду-Августу по смехотворной цене. А на такой шаг ни один уважающий собственную страну правитель никогда не пойдет…

— Рыцари Гробиньского замка близь Либавы сговариваются с герцогом прусским о передачи земель под его покровительство, — в голосе Фюрстенберга явственно просквозило то презрение, что испытывали немногие рыцари крестоносцы к бывшим «коллегам», что решили урвать «свое-чужое» с началом захлестнувшей европейские страны Реформации.

— Этого гнусного дела нельзя давать им проделать, — глухо произнес ландмаршал Ведль, вечно хмурый здоровяк лет сорока пяти, чем-то напоминавший Магнусу литературного Портоса, отошедшего от дел.

— Дурной пример заразителен для других, — Фюрстенберг как бы подвел черту крепко сжатым кулаком и вопросительно посмотрел на Магнуса. И добавил негромко, голос чуть захрипел:

— Иначе все — мы потеряем тогда не только наш орден, но и всю целиком Ливонию. И думаю скоро — как только минует зима!

Магнус немного удивился необычайной точности прогноза, ведь так и произошло в реальной истории. Но сейчас вся штука в том и заключалась, что события стали меняться — вначале медленно, почти незаметно для взгляда стороннего наблюдателя, потом значимей. И скоро, а в том у него не было уже сомнений, понесутся галопом, как пришпоренные.

Между тем Фюрстенберг продолжил яростно и напористо говорить, глаза старика горели огоньком воодушевления:

— Нужно государство, и не герцогство, а именно королевство, и ваше высочество как нельзя лучше подходит для вхождения на престол. Иной кандидатуры просто не найти. Вы принц, наследник датской короны, которая уступила земли в Эстляндии нашему ордену. Недаром эсты называют Ревель «Тани линн», что на их языке означает «Датский город». И о том помнят многие из дворян, здешних уроженцев. Ревельские жители недаром приняли вас как своего епископа и хотят отдаться под покровительство вашего венценосного брата, короля Фредерика.

— Ваше высочество намного предпочтительней среди других монархов, ибо вам нужна своя держава, а им ее скорый раздел. Мы собрали капитул и решили на нем, что поддержим вас как ливонского короля Магнуса, приложив все силы. Для выборов магистра нужен долгий срок, а сейчас нельзя упускать время. Так что с прошлой недели орден возглавляет прежний глава, права которого на совете комтуров мы восстановили. Это ландмейстер Вильгельм фон Фюрстенберг, здесь присутствующий, — вмешался ландмаршал, но взглянув на сидевшего рядом с ним старшего товарища несколько смешался, будто провинившийся школяр.

— Капитул решил, что выборы Кетлера проведены с нарушением традиций и существующих правил. Ознакомившись с бумаги и перепиской покойного Готгарда, все комтуры единодушно решили дезавуировать итоги прошлого капитула и принятые на нем решения. Да, я вновь магистр, и требуется лишь подтверждение вашего преосвященства. В виду отсутствия рижского архиепископа, его место вакантно, вы единственный из оставшихся прелатов, который может утвердить данное решение.

— Я немедленно подпишу грамоты и прикреплю к ним большие печати, дабы ни у кого не возникло ни капли сомнений!

У Магнуса все было наготове он взял в руки перо, обмакнул его в чернильницу и дважды поставил свою подпись. А магистр, да именно с этой секунды Фюрстенберг снова стал ландмейстером, посыпал чернила песочком. Дал время песку пропитаться излишками чернил, и просто стряхнул на пол, подняв листы. Магнус сильно хлопнул в ладони. Явился секретарь, забрал грамоты, и спустя несколько минут вернул их, уже обвитых шнурками с большими печатями «божьей милостью» епископа.

— Я приложу все усилия для возведения на престол вашего высочества, — Фюрстенберг заговорил решительно и напористо, словно вернулись молодые годы, и старик снова полон сил и энергии.

— Рижане хотят ваше преосвященство в архиепископы, совершенно забыв, что король может им стать — а вот архиепископ монархом — никогда! Кроме редких случаев, когда нет других претендентов, — подключился Ведль, а Магнус чуть не засмеялся во весь голос, но сдержался, сохранив строгое выражение на своем лице.

У него возникло стойкое ощущение, что сейчас пребывает в роли пастушки, которую два напористых гусара соблазняют всяческими способами. А та стойко преодолевает искушение, и находит новые для искусителей доводы, чтобы удержать фортецию добродетели.

Вот только он сам хотел стать королем, и прибегать к подобных ухищрениям не стоило. Не те перед ним люди, чтобы юлить и набивать цену, да и времени мало — каждый час дорог. К весне ведь нужно подготовиться, определится с союзниками, и главное — иметь регулярную армию, а не прибегать к найму ландскнехтов.

— Хорошо, господа, я согласен стать королем Ливонии!

Фюрстенберг с Ведлем быстро переглянулись, и как показалось Магнусу, с видимым торжеством, приправленным вздохом нескрываемого облегчения. Видимо, до последнего момента не были уверены в успехе своего предприятия. Ведь кто в здравом уме хочет стать капитаном обреченного корабля, ведь всем известно, что он должен разделить его печальную судьбу — ничего не поделаешь тут, традиция такая!

— Но как мы совершим данное дело, господа?

Магнус задал чисто практический вопрос, к которому оба ливонца были готовы, так как ответ последовал незамедлительно.

— Мы уже провели все необходимые приготовления, ваше величество! И начнем действовать немедленно, чтобы польский король Сигизмунд-Август, который сейчас в Кракове, не успел отреагировать на вступление на престол короля Магнуса, первого этого имени!

Обращение к нему как монарху говорило о серьезности намерений руководства Ливонского ордена. Они пытались спасти то, что еще можно было уберечь от поползновений соседей. А потому действовать были намерены крайне решительно — Фюрстенберг словно помолодел, и как старый боевой конь при звуке трубы уже бил копытом.

— В октябре вашему величеству следует прибыть в Ригу, да-да, именно туда вопреки традициям. Этот богатейший город присягнет вам, ибо тамошние жители бояться притязаний на их достояние как московитского царя, так и польского короля в равной степени.

— Мы стянем в город все отряды, какие только можно собрать, мой король, — ландмаршал поклонился, а затем продолжил негромко говорить. — Хотя не думаю, что могут возникнуть всякие неожиданности — клевретов польской короны там мало!

— Я говорил с тремя ратманами из магистрата — они меня заверили, что вы самый лучший монарх. И магистрат с бургомистром будут на вашей стороне, если ваше величество сохранит для них все имеющиеся городские привилегии, — также тихо произнес с поклоном старый ландмейстер, и несколько смущенно добавил, кашлянув:

— Как только они получат соответствующую грамоту вашего величества, то немедленно и в полной тайне начнут приготовления к торжеству коронации, которое намечено провести через неделю после дня всех святых. Праздник будет пышный, ведь первый король Ливонии, сир! До этого времени соберется ландтаг — и смею заверить, что все единодушно признают ваше величество своим монархом и повелителем — так оно и будет!

— Всех возможных противников мы заранее уберем, — с чисто военной прямотой заверил ландмаршал, и, судя по его руке, что превратилась в увесистый кулак, в такой вариант действительно верилось. Удавят сразу же, даже голос оппоненту «против» кандидатуры монарха подать не дадут, тут ведь тоже царствует демократия, правда, очень и очень специфическая, со своими жестокими правилами и вековыми традициями.

— Я понимаю рижан и жителей других ганзейских городов, — Магнус наклонил голову, мысленно хмыкнув — раз бюргеры требуют гарантий, он им их даст, но и сам кое-что ответно затребует. — А потому немедленно отпишу грамоту. Более того, заверю, что после заключения мира с московитским царем, последуют торговые льготы. А сейчас уже перемирие, но оно касается только моих владений, и будет немедленно распространено и на другие земли, которые признают меня королем!

— Этого более чем достаточно, ваше величество!

Ливонцы переглянулись — мимика выразительная, с торжеством в глазах, такие вещи и слепой заметит. Вот только заговорил Фюрстенберг несколько смущенно, чуть отведя глаза.

— Коронацию должен провести архиепископ, а должность эта вакантна. А если отправить в Рим прошение папе, то дело затянется…

— Не беспокойтесь, все будет решено в самые ближайшие дни, — уверенно произнес Магнус, действительно надеясь на такой вариант развития событий. А если царь не принял его доводы во внимание, то есть и запасное решение — какой же аббат не мечтает стать епископом.

А он сам пока во власти, чтобы поставить сразу четверку прелатов, которые будут всецело ему обязаны. И тут даже папа ничего не сможет противопоставить — Реформация сильно затронула земли «Девы Марии». Но предварительно обрежет епископам крылышки, чтобы не вздумали улететь или хрипло каркать. Петь у него начнут, что твои соловьи, ибо тот, кто заплатит, тот и закажет нужную ему музыку!

Глава 39

— Ваше величество, но если бывшие наши рыцари, и не только вассалы, будут наделены мызами, то, что станет с нашим орденом?! Вы намерены его упразднить по прусскому примеру?

— Таких мыслей у меня нет. Изменить — может быть, весь мир меняется, да и сложившаяся ситуация диктует свои решения, ландмейстер. Но зачем рубить яблоню, что дает плоды?!

Крестоносцы переглянулись, и этот немного растерянный обмен мнениями говорил о многом. Видимо, и ландмейстер, и его ландмаршал, были уверены в развитии сценария по прусскому примеру, и ответ Магнуса оказался для них неожиданным.

— Ваше величество, а не могли бы вы хоть немного рассказать о своих планах касательно нашего ордена? Ведь очень трудно жить, не зная, какая судьба тебя ожидает.

— Конечно, магистр, а иначе быть просто не может, — Магнус говорил совершенно спокойно и обдуманно — решение вынашивалось давно, и было оно совсем иным, чем происходило в реальной истории.

— Как государство, ливонский орден выполнил свою функцию с крещением всех племен прибалтийских язычников. Могу сказать больше — крестовые походы на здешних землях закончены, продвижение на восток исключено — там живет христианский народ, считающий себя ортодоксами. И воевать с таким соседом было крайне неразумным решением, итоги которого сейчас наглядно видны не только нам, но и всем соседям. Орден обескровлен и фактически прекращает свое существование в прежнем виде.

— Так-то оно и есть, — задумчиво отозвался Фюрстенберг и внимательно посмотрел на принца, молчаливо попросив продолжить излагать взгляды на крайне важную для него ситуацию — ведь старик посвятил ордену всю свою жизнь, и был готов погибнуть за него.

— Все рыцари, что захотят покинуть орден, смогут спокойно это сделать и присягнуть королю, также как все вассальные ордену дворяне. Все получат мызы и прикрепленные к ним хутора и смогут жить обычной жизнью владельцев, служащих своему монарху. Все привилегии у них остаются, как и возможность заниматься на своих землях любой полезной деятельностью, приносящей доход. Но служба короне обязательна для каждого юнкера в течении установленного срока, как и уплата положенных на хозяйства налогов и пригляд за прикрепленным населением — школы, церкви, лекари. Об этом я говорил вам, магистр.

— Да, ваше величество, и я передал эти ваши слова членам капитула. Подавляющее большинство братьев снимут плащи с черным крестом. Но есть и те, кто желает сохранить возложенные обеты, пусть их мало, пусть даже десятая часть, но они есть и верны клятвам!

— Вот и хорошо, что остались верными принятым на себя обетам — преданность всегда внушает уважение. Как и служение христианской вере — искреннее, честное и бескорыстное. Папы и короли смертны — Христос вечен, он в сердцах и душах людских, а церковь из ребер, — Магнус остановился, понимая, что сейчас пойдет по самому краешку то ли обрыва, то ли лезвия меча. И нужно говорить очень осторожно.

— Вера в Христа есть благо, но мне горестно видеть как христиане, по-разному толкуя священные писания, убивают друг друга, без раздумья льют кровь. И это началось ни сегодня, ни вчера, в прошлом. Триста пятьдесят лет рыцари-крестоносцы взяли штурмом «второй» Рим — Константинополь. Всего столетие прошло, как город императора Константина стал магометанским, а с собора Святой Софии свергли кресты. Мое сердце преисполнено горечью, а волны османов растекаются по христианским землям, и горят церкви вокруг, и торжествуют магометане…

— Поверьте, ваше величество, мы готовы поднять белые знамена с черным крестом и сразиться за веру!

— Я не сомневаюсь в вашей жертвенности, но что могут сделать несколько сотен мечей в руках отважных духом людей против многотысячных полчищ неверных?!

— Мы погибнем…

— Я в том не сомневаюсь, ландмаршал, и умрете совершенно бесплодно. Хотя ваша храбрость несомненна, как и ваших братьев! Но лучше одолеть врагов христианства, причем победа эта будет в ваших руках! Только вы это сможете сделать — ибо магистры и рыцари смертны, но орден будет жить вечно, ибо вы служите Христу!

Спич удался — крестоносцы переглянулись несколько растерянно, не понимая, куда клонит молодой епископ. Настал момент, как говориться, ковать железо, пока оно горячо.

— В ваших сердцах вера, ваша опора ливонская земля — а ее короли станут покровителями ордена. Как вы думаете, если христианский мир станет заедино, сможет ли кто-то ему противостоять?

— Нет такой силы, ваше величество, — чуть ли не в голос ответили два крестоносца, и Магнус решил переходить к «существу вопроса», как раньше выражались на партсобраниях, как раз после продолжительного обсуждения «текущего момента».

— У ордена большие связи в европейских странах, а также с орденом госпитальеров, что воюет с османами. И задача выполнима только вами — сплотить христианский мир, предотвратить гибельный раскол. Нет, я не призываю начать религиозные войны, они начнутся и без нашего участия — и будут свирепые и страшные. Они уже кое-где идут — и христиане начали с увлечением резать друг друга.

Магнус остановился — крестоносцы слушали его очень внимательно, и стало на одно мгновение стыдно. Два пожилых человека внимают молодому принцу, а тот им пытается растолковать свою идею.

— Потому я вас хочу спросить напрямую — у нас проживают и католики, и сторонники учения Лютера, есть и православные. Со стороны Балтики государства, что приняли Реформацию, с юга польские земли, где сильна католическая вера, а в Литве много сторонников учения Лютера. С востока нависает огромная русская держава, где как никогда, сильны позиции православия. Московиты считают, что два Рима пали по грехам своим, и их столица есть третий Рим, а четвертому не бывать!

— Да, так оно и есть, — осторожно произнес ландмейстер, а его товарищ промолчал. — Мы воюем, и если начнем сейчас религиозные распри, нас быстро раздергают, ибо каждое соседнее государство найдет сторонников на наших землях. Потому я не следовал решениям «святого престола», и не начинал войну против реформатов, а их у нас полны не только города, но и властители, к которым все прислушиваются.

Намек на него самого Магнусу понравился, как и осторожная позиция самого Фюрстенберга. Действительно, эстонцы и латыши, а также ганзейские немцы, желали только одного — жить в мире. А потому не стремились перерезать горло соседу, за то, что он иначе верует в Христа.

Не тот темперамент у местных жителей, чтобы за ножи и мечи хвататься по отвлеченным идеям, не имеющим никакого отношения к тяжелой повседневной жизни. Да и время сейчас не то, чтобы междоусобицу устраивать между собой, когда со всех сторон недоброжелатели обложили, а с ними такие «друзья», что никаких врагов не надо, гораздо хуже.

— Вот потому надо всем быть в согласии и орден должен дать всем в том пример. Скажу прямо — крестоносцы получат от ливонских королей вечное пристанище. Я выделю шесть любых замков, вы поставите в них комтуров. Вы вправе на капитуле выбрать ландмейстера — но король утверждает его кандидатуру, как и епископов, и архиепископа рижского. Иначе нельзя — погибель начнется, если в одном государстве появится несколько государств — «война епископов» тому наглядный пример. А корона всех объединит и не допустит никаких междоусобных распрей.

— Вы правы, государь, такое будет неизбежно, — магистр наклонил голову, выражая тем согласие.

— К каждому замку будут прикреплены хутора в достаточном числе, чтобы обеспечить достойное прокормление всех братьев. Но орден возьмет над ними опеку, построит школы, церкви и госпитали. В последних нужно содержать увечных воинов, чтобы каждый из них мог чувствовать заботу. С оных крестьян определены две десятины, так и будет принято в королевстве. Одна тратится на содержание замков и орденских служителей, а вот вторую, что должна поступать в королевскую казну, ландмейстер может пустить на дела по поддержке христианства.

Магнус остановился, он сказал много, и теперь нужно было видеть реакцию крестоносцев, что слушали его внимательно, и без всякой неприязни — такое сразу чувствуется. Сейчас онипребывали в задумчивости, что-то просчитывая, даже раз переглянулись.

— Ведь за границами Ливонии тоже надлежит работать братьям — а это существенные расходы. Как и то, что наших приверженцев следует поддерживать многим, в том числе и денежно. Число всех служителей не должно превышать на ливонских землях четырехсот, а за пределами на усмотрение магистра, но значительное. Если начнется война, орден выставляет полностью экипированную роту ордонансовых жандармов, как и моя гвардия, которую сейчас набирают — в числе двухсот воинов.

— Мы согласны, и в том принесем присягу ливонскому королю, которая будет подтверждаться каждый раз с вступлением на престол потомков вашего величества. Да будет так! Мы верно служим Христу, и будем верны Ливонскому королевству, и в том нет противоречия, государь! Благословите нас, ваше преосвященство!

Фюрстенберг поднялся с кресла и преклонил колени. Ландмейстер прижал ладонь к груди, медленно склонил голову перед ним. Тот же самый ритуал проделал и ландмаршал.

Магнус благословил крестоносцев, чувствуя, как стучит сердце. Самый болезненный вопрос был улажен к взаимному сотрудничеству и согласию, а это многого стоило в его планах…

Глава 40

— Да, не знаешь, где найдешь, и где потеряешь, — пробормотал Магнус, рассматривая вполне вызревший початок кукурузы, которую голландец именовал маисом.

— Я решил, что если вызревает виноград, то и это чудное зерно должно уродиться, — голландец перебирал пальцами желтые зернышки. — В италийских и испанских землях его повсюду выращивают, и во Франции также, и я у себя во Фландрии тоже растил.

— Почему уехали с родины, Филипп?

Ответом на столь простой вопрос была мертвенная бледность, которая расползлась по лицу голландца. Бронхорст сглотнул, и не ответил. Магнус решил его приободрить.

— Смелее, смелее, я не кусаюсь. Думаю, что предположу верно, то причиной вашего бегства стало самое пристальное внимание инквизиции, которая углядела ересь в ваших занятиях с растениями? Или нечто иное, несомненно, связанное с этим зловещим учреждением. Не бойтесь отвечать, отцы-инквизиторы здесь авторитетом не пользуются, нет тут аутодафе — и ордену еще самому не хватало костры разжигать, когда такая война идет. И я не позволю — вначале посажу таких рьяных служителей в темницу, а потом переправлю к прусскому герцогу — у него подданные сплошь лютеране.

— Моего старшего брата сожгли на костре — кто-то оклеветал, завидуя богатству, ведь доносчик получает половину имущества еретика, — глухо ответил голландец, и от его щек отхлынула смертная белизна.

— Мне посоветовали бежать куда подальше, и я нашел пристанище у фон Ренцеля. Его почтенная супруга фрау Марта держит пригляд за орденскими виноградниками, ведь они дают большой доход, хотя местное вино с кислинкой, но ягоды вполне вызревают. Я помогаю во всех делах вместе с ее старшим сыном Паулем — фон Ренцель пристроил своего первенца к данному занятию, и не стал отправлять в монастырь.

— И правильно сделал — выращивать на земле плоды данные богом куда почтеннее, ибо молитва делом самая праведная! Это не брюхо в монастырях наедать, не приложив усилий для действительно нужных дел, ибо только ежедневный труд несет благо!

Магнус говорил с точки зрения инквизиции опасную ересь, но начинающее крепнуть движение протестантов выдвигало и куда более радикальные предложения. Ему самому было плевать с большой колокольни на все «суды веры», что сеяли вокруг только ненависть и смерть. Ведь пройдет шесть лет, как те же голландцы начнут иконоборческий протест. Испания прибегнет к массовым репрессиям, учредив «совет по делам о беспорядках», который в народе с большим основанием назовут «Кровавым». Еще бы — в 1568 году по одному делу вынесено свыше восьми тысяч смертных приговоров, и среди первых обезглавят штатгальтера Эгмонта и графа Горна. В «зловещую среду» в Брюсселе схватили свыше полутысячи протестантов — все они по приказу герцога Альбы были казнены. Вот только эффект оказался противоположным тому, на который рассчитывал испанский король Филипп — началась революция, которую возглавил Вильгельм Оранский. И появилось государство «Семи Провинций»…

— Да, мой сын, вы неправильно выращиваете кукурузу. Чтобы урожайность была хорошая, нужно применять метод «трех сестер».

— А в чем он заключается, ваше преосвященство?

— Все очень просто — высаживаете три ряда — в центре саму кукурузу, на расстоянии в руку, а по краям бобы и тыкву. И собираете на поле большой урожай. Только посадки не делать в болотистой почве, или там, где близки грунтовые воды. Это также касается, в первую очередь, рапса и горчицы. О них я вам уже говорил.

— Да, ваше преосвященство, я хорошо запомнил и записал поучения. И все выполню в точности.

— Вон там у вас поле — вместо пшеницы нужно посеять вот эти корнеплоды — они мне понравились.

Магнус щелкнул пальцами, и слуга тут же поднес ему серебряную тарелку, на которой обычная здесь серая кормовая свекла была нарезана на тонкие дольки. Все смотрели на епископа с удивлением, которое, впрочем, старательно прятали, отводя глаза — мало ли какая прихоть пришла в голову молодому прелату, который благословил на дорогу преклоненных крестоносцев во главе с ландмейстером.

— Хорошо, приятная сладость, — Магнус улыбнулся, хотя есть корнеплод было противно. Но что не сделаешь, тем более, если случайно наткнулся на невероятное по нынешним временам богатство.

— Да, местные селяне зимой их вываривают до состояния желе, которое густеет. И едят вместо меда, который дорог. Да и свиньи отлично жрут, жиреют на этой свекле на диво…

Голландец осекся, прикрыл ладонью рот, сообразил, что ляпнул опасную для себя глупость. Но не стал оправдываться, умница, хорошо осознал, что это только усугубит ситуацию. А так вроде пронесло — Магнус только улыбнулся. И повторил распоряжение:

— Все поле нужно засеять корнеплодами — их нужно много, очень много. Да, фон Ренцель отныне будет только наблюдать за охраной мызы — она со вчерашнего дня передана мне магистром. Здесь все будет принадлежать короне, на вечные времена. Надеюсь, ты все правильно понял, и не будешь жалеть, что присягнул мне?!

— Я буду верным слугой вашему величеству…

— Не торопись, я еще не коронован, — Магнус усмехнулся — они с магистром еще не приняли решение, а от Риги уже во все стороны пошли слухи, что благочестивый принц Магнус, штатгальтер самой Девы Марии на ее землях, будет ливонским королем. Как лесной пожар понеслись разговоры — молодость монарха всегда порождает надежды, что жить станет гораздо легче и богаче. А тут королем станет сам епископ, известный своим милосердием. Так что пришлось привыкать к всеобщему поклонению.

— Я исполню все ваши повеления, ваше преосвященство, тем более что они крайне разумны — я сам многое не знал.

— Вот и хорошо, Филипп, начнем тогда селекцию — самые сладкие корнеплоды нужно отбирать, с них нужны семена. И сажать только их — через несколько лет сахаристость клубней повысится, можно будет начинать производство, которое принесет тебе славу, а стране богатство, — Магнус остановился, еще раз посмотрел на нарезанный клубень. Можно будет зимой попробовать приготовить сахар, хотя точной информации о налаживании производства не владел. Но методом «тыка» можно достигнуть нужного результата, тем более, когда есть нужные знания.

— И еще — у тебя растут «солнечные цветки» в горшках, хозяйке они очень нравятся. Так вот — попробуй выращивать их как можно больше — отведи лучшие земли. Пшеницу, рожь и ячмень найдется кому выращивать. А необходим именно подсолнечник — из его семечек можно делать постное масло, лучшее, чем из рапса. А еще извлекать поташ, что крайне нужно. Да вот еще — у тебя нет картофеля и помидор.

— А что это за растения, ваше преосвященство?

Магнус задумался — все же помидоры и картошка из Америки, и если уже выращивают в Европе кукурузу и подсолнечник, то и о них знают, но может под другими названиями.

— Томаты и пататы, так еще называются.

— О да, я о них хорошо знаю — завезли конкистадоры из Нового Света. Их именуют томатль и «земляной трюфель», так их узнают. На первых вызревают красные плоды, порой крупные, с яблоко — потому и называют. А у вторых клубни в земле и на стеблях. Но, ваше преосвященство, их нельзя есть, это очень опасно. Тот, кто попробовал, умирал в мучениях от яда. Но только цветы красивые, потому их и высаживают. Я сам пробовал — как отлитые из воска маленькие белые цветы, прелестные.

— Знать надо, что можно есть, а что опасно. И уметь приготовить. У вас семена и корнеплоды остались?

— Увы, ваше преосвященство, я их не взял с собою, когда три года тому назад отправился сюда. Но я отпишу родственникам, и они смогут отправить их мне. Но это очень дорого, и не всякий купец согласится даже за достойное вознаграждение совершить такой дальний вояж.

— У меня свои корабли есть, и поплывут туда, куда укажу, — Магнус задумался, прикинул возможные варианты. Посмотрел на неподвижных всадников — рейтары бдительно несли охрану своего сюзерена. И крестоносцы рядом с ними — черные кресты с красными символами Ливонской конфедерации сразу бросались всем в глаза — слишком они заметные. И принял решение, которое тут же стал претворять в жизнь.

— Напишите письма всем родственникам и знакомым, чтобы покинули Фландрию и «Низменные земли» как можно скорее — у вас там скоро много костров запылает, и казни начнутся. Испанцам не свойственно милосердие, инквизиции тем более, доносы пойдут на многих. Я приму здесь всех, кто трудолюбив и владеет нужной профессией, мастеров и подмастерье. Мне нужны оружейники, мастера по литью железа и пушек, корабельщики, ткачи, стекольщики, суконщики… да все нужны, каждому будет достойная работа, а семьям спокойствие и уютный дом.

— Но ведь здесь, ваше преосвященство, также идет война…

— Любая война имеет свойство заканчиваться, а московиты не инквизиторы, с ними можно договориться. Так что пусть переезжают смело — пару кораблей отправлю куда нужно — всех заберут!

Глава 41

— Польский король Сигизмунд-Август никогда не признает за благоверным царем Иоанном Васильевичем этот титул, боярин, и ни при каких обстоятельствах. И только силой оружия можно заставить короля признать очевидное, но сие не так и просто сделать.

Магнус посмотрел на Адашева — бывший глава Челобитного приказа и окольничий, в руках которого ранее была печать «для скорых и тайных дел», выглядел плохо — с лета он начал терять доверие царя, и опала должна была последовать со смертью царицы. Однако Анастасия не умерла, и этот виднейший деятель «Избранной рады» получил последний шанс, отправленный царем в Ливонию. И не третьим воеводой Большого полка в Дерпт, а в Хапсаль послом к молодому епископу, что вскоре станет ливонским королем. И теперь судьба Алексея Федоровича напрямую зависела от дипломатического успеха миссии, и принятия тех предложений, что последовали от царя.

Вторым царским послом был старый знакомый, князь Андрей Курбский, впервые прибывший в Хапсаль. Недавно он сумел одержать победу над поляками и литвинами. Впрочем, его противник, князь Полубенский тоже объявил о своей «виктории». И тут все понятно, была ничья, но соперниками серьезно «раздутая», как лягушка до размеров жабы.

— Тогда силком и заставим, чтобы поношения царской чести не делал король Жигимонт. Чай, силушка у нас найдется, — пятидесятилетний боярин захудалого рода, лишь только волей царя достигший сияющих вершин власти, покосился на Курбского, что расправил плечи в шитой золотом ферязи, словно бойцовский петух.

— Литва с Польшей не есть Ливонский орден, — мягко сказал Магнус, — к войне с ними нужно подготовиться. Запастись порохом, мушкетами добрыми, оружием всяким. А еще мне ведомо, что в Краков приезжали купцы из Крыма, «гости» тамошние, с поручением от хана тайным. Но о чем переговоры велись, то не ведаю.

— Сговорились на державу нашу напасть с двух сторон, чего тут непонятного, — Адашев моментально оценил сообщение, все же дипломат был опытный, бывал не раз в европейских странах. Московиты переглянулись — набеги крымского хана для них были привычны, но воевать на два «фронта» явно не хотелось. Этим обстоятельством и решил воспользоваться Магнус, понимая всю сложность «игры».

— Если я стану королем, то прекращу всякую войну со «старшим своим братом» Иоанном Васильевичем, и буду жить с ним в мире и согласии. Эта война не нужна Ливонии, она полностью разорила земли. И народ в великом смущении пребывает — многие вас страшно бояться из-за побед царского войска и падения многих сильных замков и крепостей.

— Да, это так, и мы показали нашу силу, — самодовольно ответил Курбский, но вот старший по возрасту Адашев, годящийся ему в отцы, промолчал, понимая, что Магнус не все сказал. И тот тут же сделал выпад, как укол шпагой в незащищенную доспехами щель.

— Но тогда эти ливонцы будут воевать уже с поляками против русских, и отшатнуться от меня, ибо я не дал им желанного мира. И тогда царю Иоанну Васильевичу придется воевать с крымчаками, поляками, литвинами и ливонцами одновременно. И уже придется гораздо хуже — ведь если мы заключим мир по всей правде, то ливонцы не будут сражаться против московитов и тем самым, поляки и Литва будут ослаблены. И что для них хуже — как только мое королевство оправится, я сделаю все, чтобы поляки приняли нашу угрозу всерьез, как пять лет тому назад. Ведь так будет лучше для великого государя и царя Иоанна Васильевича?!

— Так-то оно и есть, принц Архимагнус Крестьянович, — боярин задумался, погладил пальцами окладистую бороду. Да и Курбский принялся о чем-то размышлять, видимо, уже знал, что Магнус сколачивает бешеными темпами регулярную армию и многие ливонцы уже признали его правителем. Все же три епископства под рукою — большая территория.

— Беда в том, что бывший магистр Кетлер, которого воины князя Андрея Михайловича убили, уже продал ливонские земли полякам за мзду великую. Вот бумаги, которыми они переписку вели, а это перевод моими толмачами совершенный. Сии грамоты царь Иоанн Васильевич прочитать должен, дабы видеть какие пакости супротив его замышляются. Вот грамоты сии, а вот списки с них — почитайте, бояре.

Магнус с невозмутимым видом смотрел, как багровеют лицами бояре, как задыхаются от едва сдерживаемого гнева. Покойный Кетлер, так и несостоявшийся герцогом Курляндским и Семигальским, и, пока живущий король Сигизмунд-Август, в своей переписке совершенно не церемонились в словах, касаясь персоны царя Иоанна. По кандидатуре самого Магнуса они тоже прошлись весьма нелицеприятно, но не так обидно — все же свой брат, европеец, датский принц к тому же.

На это и был сделан расчет — он на секунду представил, как вспыхнет Иван Грозный, прочитав о себе столь оскорбительные выражения. «Дивиде эт импера» — эти слова ведь давно сказаны, нужно только умело воспользоваться, чтобы потом перейти к иному — «соединяй и направляй», как сказал мудрый Гете, время которого еще не настало.

— Как видите бояре, моя страна обречена — поляки начинают рвать ее кусками, эти первые шесть замков, отданные изменником Кетлером, только начало. Однако, если мы заключим с царем Иоанном Васильевичем мир, уже отнюдь не перемирие, как младший брат со старшим, то поляки вынуждены будут или убраться, либо уже начать войну со мною. Я думаю, Сигизмунд начнет воевать мои земли, хотя благовидного предлога у него не будет. Это какая помощь против московитов, если русское царство и Ливонское королевство в добром мире и согласии живут?!

— Так оно и есть, принц Архимагнус Крестьянович, — кивнул головой Адашев, поглаживая бороду. И подытожил, определив позиции:

— Наш государь воюет с Ливонским орденом за древние вотчины, и не отступится. Земли, которыми ты сейчас владеешь, ими не являются, а потому и войны там не идет, а перемирие.

— Но ливонская земля намного больше, боярин, и она принимает меня королем. За царем Иоанном Васильевичем лишь Юрьев с округой, епископство Дерптское, Ругодив и Раковор, которые Нарвой и Везенбергом именуют. Да Феллин, мне присягнувший, я своему старшему брату Иоанну Васильевичу сам отдал, показывая, что воевать с ним не намерен. А так что выйдет — земли, что меня покровителем выбрали, я отдать должен?! Вместе с короной?! Ты чего-то напутал, боярин — с братьями так не поступают! Грех это, и царю Иоанну я немедленно отпишу — правда ли слова твои, боярин, что они царские, или выдумка и лжа от тебя идет, чтобы нас рассорить. И желаешь ты большую брань меж нами вызвать и кровью все вокруг залить?!

Такого «наезда» боярин Адашев не ожидал — как дипломат, он выдвинул заранее неприемлемые требования, чтобы потом начать сдавать позиции. Но Магнус повернул все дело так, что теперь речь пошла о его собственной голове — царь ведь приказал учинить «полюбовный мир».

— Что ты, принц, как ты мог такое заподозрить, я великому государю Иоанну Васильевичу предан всей душою, — боярин всплеснул руками, лицо побледнело, ведь угроза была явственной.

— Земли, где воеводы русские стоят в замках, за нашим царем остаются в полной власти. А Феллин царь повелел вернуть тебе обратно, сказав, что братское ему не нужно! И воевать мы будем только те земли, где твою власть не признали, и замки у противников твоих находятся!

Магнус сделал вид, что доводы боярина его успокоили, хотя фыркнул рассерженным котом. Пошла «игра», и тут надо было занять выигрышную позицию изначально. И она уже имелась, и серьезная, тут царь ему сильно подыграл. Причем умышленно!

Зададим себе простой вопрос — найдутся ли сейчаскакие-нибудь города и замки в Ливонии, что сделают выбор против его кандидатуры и захотят воевать с московским царем в одиночку?!

Идиотов нет, присягнут все, и с радостью. Ведь в такой ситуации нужно быть полным и законченным кретином. Один-два найдется, кто же спорит, пусть десяток — но не все же сразу сойдут с ума!

А вот передача Феллина обратно говорила о многом. И в первую очередь, что дальнейшего завоевания не будет. Следовательно, есть ли смысл царю удерживать разоренную округу вокруг Дерпта и Нарвы?

Так расходы на гарнизоны будут больше, чем возможный сбор любых податей, и людишки разбегутся во все стороны. Или это предмет для дальнейшего торга — тогда есть вопрос — что потребуется на обмен. Тут нужно запустить пробный шар, тем более Адашев поставит этот вопрос обязательно, и его необходимо опередить, сохраняя инициативу за собой.

— Что касается Юрьевской дани, то ливонцы должны ее уплатить в полном размере. Беда только в том, что земли разорены и собрать, в полной мере, выплату невозможно. А потому я ответственен за эту дань перед своим старшим братом, царем Иоанном Васильевичем. И прошу отсрочки — собрать сорок пять тысяч талеров сейчас совершенно невыполнимое занятие. Казна моя полупустая, да еще польский король коварством своим держит мои замки. А выплата за них просто чудовищная!

— Да, десять раз по сто тысяч золотых дукатов!

Адашев был разозлен не на шутку, прочитав тайную переписку Сигизмунда, и то, что он обошел вопрос об уплате дани, сказало Магнусу о многом. У царя совсем иные планы, Иоанн не собирается воевать с Ливонским королевством и пойдет на уступки, причем серьезные. Однако ему потребуются самые серьезные гарантии, а, значит, «игра» продолжается…

Глава 42

— Ливонский орден вынужденно принял «покровительство» польской короны пять лет тому назад. Но я, как ливонский король, откажусь от такой опеки, и попрошу заступничества от царя Иоанна Васильевича, и своего брата, короля Фредерика. А буде с ним что случится, то буду королем Дании и Ливонии. И крест целовать готов, что буду союзником и другом Иоанну Васильевичу, — Магнус специально говорил пылко и искренне, ведь так неразумно ведет себя молодость — и этим подкупает более зрелых людей.

Ведь все же были когда-то юными, и в те времена казалось, что все впереди, и на все хватит сил и энергии!

— Но польский король Сигизмунд-Август никогда не выведет войска и не отдаст мои замки — ведь за ним сила. И всегда сошлется на то, что раз стрельцы и дворяне царя Иоанна Васильевича за собой держат Юрьев и Ругодив, то поляки могут не отдавать вместе с Бауском и Режицей, другие мои замки. Я готов признать священное право царя взять обратно эти земли, если великий государь Иоанн Васильевич посчитает, что я хоть в чем-то не выполню условий мира. И обязуюсь никогда не восстанавливать там укреплений, не держать там войска и пушки, а токмо с согласия царственного брата. Да и зачем нам там держать войска, если мы хотим жить в любви и дружбе на вечные времена?!

Русские переглянулись между собой, причем недоуменно, Магнус решил их дожать, прибавив патетики в голосе.

— Этот шаг дружбы позволит потребовать у польского короля вывести свои войска из моего королевства! А если он этого не сделает, то за три года я подготовлю армию, и русские с ливонцами покажут кичливым ляхам, кто на самом деле прав! Ведь из той же Режицы исходит угроза не только мне, но и Московскому царству. И если его не отдадут миром, то я отдам этот замок великому государю, как Ругодив и Юрьев! В чем готов немедленно написать грамоту, и ландтаг примет такое же решение!

Магнус боялся поверить собственным глазам — московиты переглянулись с нескрываемым удовлетворением. Он ведь сам сделал максимальные уступки, чтобы его не заподозрили в измене данному слову. Ведь недаром говорят, что написано пером, то не вырубишь топором!

— Дружеские отношения между правителями завсегда подкрепляются родственными связями, ваше величество, так принято.

От слов Адашева Магнус чуть не вздрогнул, осознав, что на послов его антипольская филиппика подействовала. Он сделал важный ход, и московиты сочли его выгодным для себя. Значит, правы некоторые историки, которые утверждали, что Иван Грозный не «прорубал» пресловутое «окно в Европу», в отличие от первого императора. Это была действительно вынужденная война — соседство с Ливонским орденом просто перестало быть терпимым, когда магистры пошли на соглашение с поляками. И Москва нанесла превентивный удар, разрушая возможную перспективу появления у своих границ антирусского союза.

Что ж — раз цели совпали, и согласие достигнуто, то дать такую гарантию можно, в дополнение к другим. Главное, что после заключения мира и вывода русских войск, он получит в Ливонии огромную поддержку от всех. Вот тогда будет возможность поговорить с «братом» Сигизмундом другим языком. И шиш он получит, а не миллион дукатов — пусть попытается в спиритическом сеансе затребовать деньги от Кетлера. Сто семьдесят тысяч талеров можно вернуть, но ни одного гульденгрошена сверху. И еще есть несколько вещей, чтобы польскому монарху спицу в ягодицу воткнуть. И вообще никаких денег не возвращать.

Но об этом он подумает позже, сейчас нужно с московитами договориться — лед тронулся, господа присяжные заседатели!

— Удельный князь Владимир Андреевич Старицкий недавно овдовел. Его отец был младшим братом великого государя Василия Ивановича, покойного родителя царя Иоанна Васильевича, — Адашев и Курбский перекрестились, а Магнус последовал за ними, и, потупив глаза произнес:

— Сегодня всю ночь буду молиться за усопшего. Мы все веруем в Христа, и раз отринули католичество, то путь к богу верный!

Легкий намек на возможное принятие православия подействовал на представителей царя, как и репутация чрезвычайной набожности молодого епископа. С делами веры в этом времени не шутят!

— Его супруга Евдокия, из рода князей Одоевских, недавно родами померла, и дитя вместе с нею, оставив безутешному вдовцу дочку Марию, совсем младенца. От первого брака у князя восьмилетний сын Василий, и дочь Евфимия, годом его помладше. Великий государь и царь Иоанн Васильевич, предлагает тебе, король Магнус взять в жены старшую дочь удельного князя Старицкого, а сестру твою Доротею отдать в жены самому князю, дабы унылое вдовство его скрасить.

Только сейчас Магнус сообразил, что история изменилась. Чета Старицких и почти все дети должны умереть через девять лет — по слухам царь заставил их принять яд, убирая возможных претендентов на престол. Остались в живых как раз эти девочки — старшая стала первой невестой Магнуса в семнадцать лет, но не дожила несколько месяцев до свадьбы. Тогда царь тремя годами позднее выдал за него вторую дочь Старицкого, той было что-то около 13 лет — она и стала первой королевой Ливонии. Позднее Борис Годунов ее выманил и заточил в монастырь вместе с дочерью — во все времена правители, особенно те, чьи права на трон крайне сомнительны, всегда убирают возможных конкурентов.

Для него все стало понятно — таким перекрестным браком русский царь не только притягивал Ливонию к себе, но и Данию. Две союзных страны на разных краях Балтики, с родными братьями на тронах, самый настоящий шлюз для России. Политическая и экономическая перспектива от такого альянса огромной ценности. Причем продублированная, с огромным резервом прочности. Ставящая королей, датчанина Фредерика и ливонца Магнуса, как суверенных монархов, как бы на уровень ниже. Причем, князь Владимир Старицкий будет им приходиться зятем, но одновременно являться Магнусу тестем, вот такое хитросплетение.

Узда мощнейшая, что тут скажешь! И накинута ловко — отказаться будет невозможно, если русские пойдут навстречу по всем вопросам!

— Ты не думай, ваше величество, ущерба для твоей чести нет никакого. Вы с братом короли «божьей милостью», а Владимир Андреевич единственный в Русском государстве удельный князь, и на своих землях является самовластцем, — Адашев уже несколько раз специально выделил голосом титул Старицкого, видимо думая, что Магнус принимает того за подручного князя. Но в этом то и была огромная разница — двоюродный брат царя был полунезависимым правителем. Его отец несколько лет безуспешно боролся за царскую власть с Еленой Глинской, когда вдова была регентом во время малолетства Иоанна Васильевича.

Объяснения Адашева дали ему спасительную передышку на раздумья. Магнус все время морщился, а боярин с князем решили, что он недоволен оказанной ему честью, решив, что жених и тесть не соответствует для владетельных особ уровнем.

— Мы с братом должны познакомиться с женихом сестры, — сразу было нельзя принять условия, нужно потрепыхаться немного, набить цену, как говорится. — Если сговор меж нами будет, то он принятым может только королем Фредериком. Но и я дам своему венценосному брату свое согласие — как только стану королем Ливонии, и моя страна будет пребывать в мире с царем Иоанном Васильевичем.

Точки были расставлены — мир, потом свадьба — а как иначе, если война формально идет, и заключено лишь перемирие. Московиты переглянулись — довод был ими принят, потому что разумный.

Магнус тем самым подытожил предложение о женитьбе, и сейчас машинально взглянул на свой роскошный герб под герцогской короной, что был размещен на стене в главном зале Хапсальского замка. Подумал, что теперь придется немного изменить, причем в гораздо лучшую сторону, и под королевским венцом. Да и флаг нужно вывесить на главной башне другой, куда без него королевству.

— Не думаю, что княжна дурнушка, как оговаривают ее поляки, — от его слов бояре встрепенулись, что боевые жеребцы, но Магнус тут же «съехал» с опасной темы. — Врут, поди, дети очаровательны. Но ей надо еще лет восемь, чтобы могла выполнять супружеский долг. А до той поры обязуюсь хранить целибат, и кроме княжны ни на ком не женюсь, и о том дам поручительную грамоту царю Иоанну Васильевичу. Прошу простить, вот только я не совсем уверен, что удельный князь сможет дать, достойное короля, приданное за своей дочерью.

— Государь Иоанн Васильевич собственных дочерей не имеет, и княжну держит близ сердца своего, как родной отец, — Адашев выбросил козырь, и Магнус напрягся, понимая, что теперь последуют «плюшки». И тут надо будет смотреть, не «надкусанные» ли они или «черствые» — любое умаление чести брат Фредерик просто не примет.

— Взяв в супруги царскую племянницу, тебе, королю Магнусу, государь Иоанн Васильевич отдаст все занятые ливонские земли, и не будет требовать никакой выплаты Юрьевской дани. Грех великий брать с родича земли и выкуп. В приданное отдаст Ивангород, что напротив Ругодива, с округой всей, и земли эти Ливонии вечно принадлежать могут, пока она в мире и согласии с Русским царством поживать будет, и потомки твои соглашения не нарушат — в чем крест целовать должны при вхождении на престол. А раз ваше величество поручительную грамоту от себя даст на супружество, то великий государь и царь Иоанн Васильевич, слову твоему всецело доверяя, все уложение это немедленно свершит, еще до твоей коронации.

— О чем мы с Алексеем Федоровичем, — вклинился князь Курбский, — переговоры с твоими доверенными людьми вести сможем, мир на этих условиях подписать немедля!

Магнус чуть ли не содрогнулся — такой немыслимой щедрости от царя он никак не ожидал. Не только мечты и чаяния осуществил, но еще больше сделал. Ведь теперь вся торговля с Московским царством будет идти исключительно через Ливонию, а это означает, что в руке его окажутся все ганзейские города, которым придется с ним самим договариваться. И прибылью в делах делиться, а иначе никак. И все иностранные торговцы, англичане, голландцы и прочие тоже от его согласия зависеть будут.

Да на таком посредничестве такой «жирный» процент в казну капать начнет, что процветание с изобилием начнутся. И сейчас главное самому в войну с поляками не влезть, и царственного тестя от нее хотя бы на несколько лет удержать…

Глава 43

Никогда еще Ревель не встречал никого из правителей с таким ликованием — горожане просто обезумели от радости, и лезли поцеловать не то, что длань, край сутаны молодого епископа, которого уже все почитали за своего легитимного короля. И случись сейчас «демократические выборы» на безальтернативной основе открытым голосованием, стопроцентный результат был достигнут. Любого оппонента просто бы в клочья разорвали, скажи он что-нибудь плохое про датского принца.

Да, Магнус сильно рисковал, как азартный игрок, когда два месяца тому назад отправил приглашения на коронацию во все протестантские страны. Ведь откажи Рига или Ревель, то ситуация стала бы для него крайне паршивой. Но нужно было поторопиться и все заранее сделать, причем в глубокой тайне, пока в «игру» не вмешались поляки, и не смешали терпеливо раскладываемый пасьянс. А ведь еще оставались «вне игры» император и римский папа, которым вводимые епископом новшества явно бы не пришлись по вкусу. Но успел, имея за спиной лишь поддержку орденского капитула и магистра Фюрстенберга, причем цели их, к счастью, совпали.

Рыцарям, что решили остаться в ордене, совсем не улыбалось, как тевтонским собратьям из Пруссии, убираться из ставших почти «своими» ливонских земель куда-нибудь во владения императора, где были сильны позиции католиков. Да и Реформация уже сильно затронула верхушку капитула, не говоря о простых «братьях». А так удивительная веротерпимость принца сыграла им на руку — ведь он не стал устраивать гонений или запрещать мессу, как делали иной раз протестантские правители. Наоборот, дал крестоносцам приют и защиту, и оставил им кое-какие замки и земли, при этом разрешив принимать в ряды «братьев» всех христиан.

Понятно, что немногих ревностных католиков такое положение вещей не устроило. Таким дали возможность спокойно уехать и вступить в «орден дома святой Марии Тевтонской» в изгнании — остались лишь те, кто согласился принять на себя обязательства вассалов Ливонского короля, включая ландмейстера и почти всех членов капитула. И орден начал как бы служить двум «сеньорам» — понтифику в Риме номинально, а будущему ливонскому королю Магнусу и его потомкам — фактически. Вот такой получился фокус, с соблюдением всех положенных формальностей.

И сейчас, находясь в Ревеле, он убедился в правильности проводимой политики. В городе до сегодняшнего визита было три «партии» горожан, враждовавших между собою. В каждую из них набралось примерно равное число сторонников различной ориентации — датской, шведской и эзельской. В последнюю входили, понятное дело, адепты самого Магнуса. Сторонников Ливонского ордена или польского короля не было от слова совсем — первый уже агонизировал, а поляки слишком далеко, и как торговый партнер имел незначительный вес, около нулевой.

Да и где сейчас было найти покровителя, без которого сохранить собственную самостоятельность не удавалось, московиты оказались слишком серьезным противником не только на поле боя, но и в торговле. Транспортные английские, голландские и ганзейские хольки шли прямо в захваченную русскими Нарву, и ревельские торговцы просто выли на луну. И было отчего уподобляться оголодавшим волкам — к их посреднической миссии никто уже не прибегал, получая огромные барыши.

И тут ситуация изменилась словно по мановению волшебной палочки — московиты признали первым ливонским королем эзельского и ревельского епископа, датского принца Магнуса, и заключили мир на таких благодатных условиях, словно царь признал себя побежденным и неправым. Такого великодушия никто не ожидал, но вскоре пронеслась весть, что принц вскоре станет королем, а потом царским зятем. Все торговые утеснения принцем Магнусом будут сняты, а московиты обещали возвратить пленных и часть захваченного полона.

Возвращение московитами переданного им Феллина произвело впечатление взрыва пороховой бочки на заседании магистрата в ратуше. А затем начали поступать новости, одна другой благостнее. Грозные русские воеводы стали покидать со своими стрельцами, конными дворянами и татарами захваченные ганзейские города и замки. Тамошние жители с восторгом встречали представителей королевской власти, что везде водружали новые ливонские флаги, где на синем цвете, таком же, как на шведском стяге, был расположен белый датский крест.

Масла в огонь внезапно вспыхнувшей любви к принцу подлило обращение магистра Ливонского ордена старого Фюрстенберга, который признал Магнуса королем, передал под его власть все земли и замки, добровольно став вассалом. И это решение подтвердил орденский капитул и ландтаг, где не было несогласных, что поразило всех.

Тут же выступила Рига — магистрат главного города Ливонии признал принца королем, со всеми правами и обязанностями. И это согласие было подкреплено особой королевской грамотой. В то же время Магнус стал главой ливонской церкви — рижским архиепископом, так как место погибшего прелата было вакантным. Власть молодого монарха признали все ганзейские города, причем практически одновременно — от Либавы и Виндавы, до Вольмара, Пернова и Феллина.

В Ревеле осознали, что они стали последними во всей Ливонии, и всем ратманам резко подурнело. Особенно когда ливонские корабли стали нападать на каперов из славного города Ревеля, и захватывать их. Хорошо, что у капитанов хватило ума не принимать бой и сдаться. Еще хуже стало, когда пронесся слух, что царь двинет на город свои войска и покарает ослушников со всей жестокостью. Да и ливонцы с рижанами и другими ганзейскими городами примут участие в этом карательном походе — конкурентов в торговле не любят все соседи…

— Крепко их прижало, раз согласились на все условия и подписали присяжные листы, — Магнус ухмыльнулся, вспоминая, как раболепствовала перед ним городская делегация, прибывшая в Хапсаль. Уговорили сменить гнев на милость и прибыть в Ревель, дабы горожане устроили ему овацию, и принять у магистрата присягу в соборе.

Вот только момент наступил самый благоприятный, и Магнус стал ревельцам «выкручивать руки», фигурально выражаясь. Ратманам такое не понравилось, однако деваться им было уже некуда — пришлось уступать по всем пунктам. Сквозь зубы согласились на смягчение цеховых правил, дали согласие на присвоение эстонцам статуса мастеров наравне с немцами и быть в ратуше на одних правах, обязательное выполнение налоговых и портовых сборов в пользу короны, а не только городской казны. Проще говоря — делиться нужно, и не жадничать!

Король получил беспошлинное право для торговли в городе, и взял на себя охрану Ревеля и порта, вместо нанимаемых магистратом наемников, как повелось издавна. Позволить содержать частную армию нельзя никому, слишком велики риски. Магнус разрешал ганзейским городам содержать только внутреннюю стражу, выполнявшую чисто полицейские функции. И тем заставил ратманов считаться со своими соображениями — наличие флота, что может установить морскую блокаду порта, и армии, что обложит город с поля, поневоле заставит магистрат быть намного сговорчивее.

Но кроме кнута был и пряник!

Запрет в Нарве торговать любым иностранным кораблям, кроме тех, на которых ливонские флаги. А это означало, что Ревель снова становится центром посреднической торговли с богатым Московским царством. Правда, аппетиты пришлось урезать — урвать все и сразу, пришлось заменить на чуть-чуть и понемногу. Московским «гостям» вернули конфискованную у них собственность, русские товары не должны были облагаться пошлинами, и скупать их следовало по «божеской» цене, а не по нищенским расценкам. Зато перепродать тем же любечанам или висмарцам уже по «своей», отсыпав в королевскую казну часть прибыли.

Так что, такая возможность «подсластила» огорченных купцов, которые уже не могли получать прежние барыши, пришлось смирить «аппетит». Но все прекрасно понимали, что жить придется по новым правилам. И оглядываться постоянно на московские власти — приграничные крепости было запрещено восстанавливать в прежнем виде, и держать там королевские войска. Так что лучше жить с соседями в мире и согласии, и больше не нарываться на конфликт. Подобный тому, который привел к Ливонской войне, когда русских купцов ревельцы просто ограбили!

Глава 44

— Занятно, не думал, Магнус, что ты столь заблаговременно начал чеканку собственных монет. Да, серебро чистое, сразу видно — проба как в богемском иоахимсталере. Так ведь?

— Ты прав, именно эту монету и взяли в качестве образца.

— Уйдет быстро, сам знаешь — плохие деньги со временем вымывают из страны добрые. Тебе просто не хватит серебра.

— Зато прибудет масса товаров, столь нужных мне. И умелых мастеров, что будут работать на меня, и приносить доход.

Старший брат Фредерик покрутил в пальцах новенький увесистый талер, затем взял блестящий кружок меньшего размера — половина талера, или двенадцать гульденгрошей. Смотрел с интересом, и на ребристый гурт, и на аверс, где красовался профиль Магнуса в королевской короне, и на реверс, украшенный гербом Ливонии — вставшим на задние лапы мифологическим грифоном, крылатым львом с орлиным клювом, сжимающим в передних когтистых лапах прямой меч.

На увесистые медные монеты, крейцер и полкрейцера, датский король взгляд лишь бросил, однако потер пальцами оба кружочка, удовлетворенно хмыкнул, и произнес:

— Чеканка у тебя отличная, что и говорить. Подделать такие монеты будет затруднительно, хотя умельцы найдутся.

— Большую массу монет тайком провести трудно, а в любом ганзейском городе есть ратманы и стража — а они не потерпят фальшивые монеты в торговле. Так что изловят многих, а остальные устрашены будут наказанием — вольют в глотку расплавленные деньги и дельцу, и перевозчику, и сбытчику. А имущество будет конфисковано, жена и дети проданы с молотка в рабство, а так же покарают тех, кто знал, но не донес.

Магнус только пожал плечами — наказание за фальшивомонетничество действительно страшное. Однако справедливое — криминал в этом мире жестоко преследовался, преступников казнили без всякой жалости. Тут не разделяли принципы гуманизма и не собирались содержать негодяев в тюрьме долгие годы. Правда, сам Магнус не собирался расходовать впустую человеческий материал — со следующего года всех осужденных станут направлять на добычу сланцев, и пусть работают там до посинения, а умрет, то прикопают в отработанных штольнях.

— А теперь посмотри на эти монеты, брат — думаю, тебе будет занятно, — Кагнус протянул Фредерику два желтых кружочка, небольшой и совсем маленький. Король их тут же попробовал на зуб, ухмыльнулся.

— Решил своими дукатами и дублонами обзавестись? Только смысла нет, на чеканке монет больше потратишь. Золотых рудников у тебя ведь нет, тогда какой смысл?

— От тестя перепадет лет через десять — у меня чеканка намного лучше будет, чем у него, при меньших затратах.

Магнус знал что говорил — уже летом он озаботился чеканкой собственных монет впрок. Причем на несколько ином технологическом уровне, с использованием энергии водяного колеса. Хотя со станками возились несколько месяцев, воссоздав технологии начала 19-го века. О гуртильной машине с кольцом тут еще не знали, она появится только через двадцать лет во Франции, и тем более не ведали о станке для чеканки с коленчатым рычагом, которые в секунду монету делают.

На изготовлении последних машин он и сделал ставку, собираясь использовать только для себя, беря чеканку на заказ — причем первый покупатель с необъятным рынком уже появился, так как цена была ниже, чем выходило на его Монетном Дворе, а качество намного лучше. А если потребуют царь и братец Фредерик станки, то отдаст им гуртильную установку, пусть подавятся. Делиться с кем-либо техническими секретами за здорово живешь Магнус не собирался, тем более прокатным и волочильным станками, с таким трудом изготовленными.

Дукаты и дублоны были изготовлены мизерным тиражом, для налаживания станка, на котором собирались изготавливать монеты из совсем иного материала. Пока никель не принимается всерьез, но в двадцатом веке он вытеснил серебряные монеты из оборота.

— Посмотри на эти монеты, они занятные, — Магнус протянул брату два белых блестящих кружочка, и Фредерик их взял в пальцы. И через секунду у короля глаза выкатились из орбит, когда он посмотрел на отчеканенный номинал в гульденгрош и его двойной аналог.

— Ты безумец, в этих монетах серебра втрое больше по весу! Нет, тут что-то не так, не может быть!

Молодой король вертел монету пальцами, попробовал на зуб, даже царапнул острием кинжала. Но везде был белый металл, столь похожий на серебро. И Фредерик растерянно посмотрел на Магнуса.

— Что это такое, в чем штука?!

— Это не серебро, брат, вернее, не совсем серебро. У нашего с тобой зятя, курфюрста саксонского есть Рудные горы, и в Богемии тоже есть. А там находят комки руды, похожей на серебро. Ее так и называют «обманкой» — никкель. Я в мае отписал сестре Анне и зятю Августу с просьбой позволить моим людям скупить весь этот металл, он обошелся не в сущую безделицу, но приемлемо. И у богемцев все скупили — но никеля оказалось мало. Небогаты месторождения, «обманка» встречается лишь попутно. Сплав я назвал «нейзильбером» — «новым серебром», вот тебе еще покажу занятные вещицы.

Магнус взял обшитый красным бархатом ящичек и открыл его — внутри лежали в отсеках ложки и вилки, полдюжины тех и других, блеск был как от серебра, от настоящего не отличишь.

— Только богатые люди могут позволить настоящее серебро, но этот набор по деньгам зажиточному горожанину. Так почему же не наладить производство подобной посуды — и жителям будет, чем хвастаться, ведь на футляре герб Ливонии, и моей казне прибыток.

— Но это же порча монеты, — произнес оторопевший Фредерик, но Магнус его тут же оборвал:

— Какая порча?! Эти монеты будут спокойно и без затруднений обмениваться на полновесные талеры в любое время, для того в казне будет запас и золота, и серебра. Но вот за границу никто не имеет права их вывозить, ни одного гульденгроша и крейцера! Меняйте на ливонские талеры и плывите с ними куда захотите!

— Народ не будет брать, когда поймут, что этот металл не серебро. Ты долго не сможешь скрывать обман!

— Зачем мне обманывать?! Я сразу объявлю об этом ценном металле, и прикажу всем платить налоги только гульденгрошенами — ну откуда у хуторянина и ремесленника талеры?! Расчет идет именно в мелкой монете, а вот ее портят «умельцы» разные, многие из них в коронах ходят и мантиях, долю серебра зловредно уменьшая.

Магнус усмехнулся, видя, как помрачнел брат. К порче монет прибегали все правители, когда в казначейских подвалах бегали только мыши среди пустых сундуков. Так что хочешь, не хочешь, а начнешь пробу драгоценного металла уменьшать. Надеясь в душе, что момент, когда тебя за руку поймают на этом деле, наступит как можно позже.

— А тут все честно — есть весомая монета, сам металл дороговат и редок, обмен на золото и серебро свободный. Зато мне придется выводить из обихода все мелкие серебряные монетки, заново переливать его, и чеканить нормальные талеры. Мне доставили всего ласт никеля, и еще один обещали — как видишь, металла немного, но так и он в сплаве с медью всего треть от общего веса составляет. И фальшивомонетчики дохода не заимеют, вес у монет солидный. Так что будут брать, куда денутся!

Магнус усмехнулся — он то прекрасно понимал, в какой плачевной ситуации оказался. Страна полностью разорена, в долгах как в шелках, доброе серебро «вымыто», монеты ходят из биллона, соседи ведут расчеты в талерах, что отличаются друг от друга в пробе серебра в два раза. В самой Ливонии все владетельные особы имели право на чеканку собственной монеты, покойный архиепископ зарвался на этом поприще.

Так что порядок в финансовой сфере нужно наводить в первую очередь — чеканка собственной монеты, причем исключительно королевским монетным двором, позволит встать на ноги. И это делать нужно немедленно, пока страна всецело доверяет молодому королю. Главное избежать войны года на три, то и подольше, а там остаться в стороне. И попытаться воспользоваться ситуацией к собственной выгоде.

— Пожалуй, ты прав, Магнус — ты с детства ловкий был. Хотя и колотил я тебя за это, — усмехнулся Фредерик и внимательно посмотрел на брата. Затем негромко сказал:

— А теперь говори о том, милейший брат, что тебя серьезно тревожит — ведь не монетами мы будем с тобой любоваться. Хотя они занятны, не скрою — особенно из нейзильбера!

Магнус после слов брата подошел к окну — через мутное стекло можно было рассмотреть большую пушку, настоящее произведение искусства. И совершенно не стоившее огромных денег, что были потрачены из магистратской казны на создание этого художественного великолепия. Нет, он деньги будет тратить с куда большей эффективностью, и уже отлиты два орудия без всяких «финтифлюшек», строгие по форме, простые по устройству, со скользящим лафетом, на короткой дистанции боя чрезвычайно убийственные для любого неприятеля.

Первое даст огромное преимущество для датских и ливонских кораблей над любым противником — калибр убойный, в 36 фунтов, ведро картечи можно засыпать, что с близкого расстояния сметет все живое с палубы. Перезарядка втрое быстрее, чем у равной по весу 12-ти фунтовой пушки, да и отливать можно из чугуна, что намного дешевле железа, и на порядок экономней, чем артиллерийская бронза.

Брат получит эту короткоствольную пушку, созданную англичанами в самом конце 18-го века задарма — произвести даже пару сотен таких орудий хилая металлургия Ливонии просто не сможет. Но Дания имеет железные рудники в Норвегии, и отливать пушки сможет десятками в месяц. А там и поделится с ним — флотилия Карстена Роде должна иметь самое лучшее и подходящее для туманной Балтики оружие, где бои идут вплотную и суда часто сваливаются на абордаж.

Магнус вздохнул, отошел от окна и снова уселся перед старшим братом — разговор между ними мог стать тяжелым…

Глава 45

— Ты прав, брат. Дело действительно очень важное. Оно касается замужества нашей дорогой Доротеи…

— Мы говорили о том, Магнус, и сестра не хочет выходить замуж за московита, у которого дети немногим младше ее самой. Да ты сам подумай в какую страну мы ее отдадим?!

— Долг принцессы выйти замуж за того жениха, кто принесет ее стране наибольшие выгоды, — Магнус говорил хладнокровно, понимая, что должен найти доводы, которые станут убедительными для брата, весомыми, чтобы тот изменил свое решение.

— Смотри, что у нас получается, Фредерик. Доротея выходит замуж за удельного князя, причем единственного в Московском царстве. Все остальные князья подручные, не владетельные, «божьей милостью», именуют себя холопами великого государя Иоанна Васильевича. Вот только сам царь проживет много, вот только династия его обречена.

— Обоснуй, — взгляд Фредерика сделался острым как лезвие кинжала. Король сейчас был перед Магнусом, не старший брат. Но и сам Магнус вот уже месяц был монархом, фактически, а послезавтра станет и формально, после проведения торжественной коронации. И так действительно будет, ведь на нее собрались монархи всех значимых лютеранских стран, а в дополнение к ним прибыл представитель английской короны и голландский принц, что скоро возглавит борьбу против испанцев.

— Царицу Анастасию бояре долго и упорно травили ртутью, мышьяком и свинцом…

— Сам не знал, что свинец настолько опасен, — Фредерик скривил губы, и передернул плечами. — По твоему совету троих ведьм накормили насильно — подохли, и колдовство им не помогло!

— И что самое плохое — такие металлы не выводятся из тела, что ртуть, что свинец. Я ослабил их действие, прописав лекарства и травы, но накопительный эффект уже произошел. И царица, сама больная, родила сыновей тоже больных, а дочери вообще все умерли. И проживут наследники, может быть, лет до сорока, но не больше, причем разумом своим станут скорбными. Царь этого не знает, думаю, он и так всякие казни для меня готовил в мыслях, когда царицу моими лекарственными снадобьями лечил.

Магнус хохотнул, вот только смех у него вышел невеселый. И он негромко пояснил брату, отчего такое мнение у него появилось.

— Тут ведь как получается — если умрет царица, то виноват буду я, что лекарства ему дал негодные. Да еще бояре бы ему в уши напели, что от епископа яд новый принял. Вот и ходил царь в смятении — желал супруге выздоровления, но готовился к худшему. А там банальная жажда мести — воевал бы против меня до посинения, а если бы поймал, то казни лютой предал, и сам бы ей наслаждался.

— Тебя?! Датского принца?!

Лицо Фредерика покрылось красными пятнами — король задохнулся от приступа накатившего гнева. Магнус рассмеялся, положив ладонь на плечо брата, успокаивая.

— А разве ты на его месте не стал бы подумывать о разных казнях?! Не стал бы?! Не поверю!

— У меня нет супруги, — хмыкнул Фредерик, но немного подумав, произнес. — А ведь ты прав — сделать бы не смог, велик риск, но подумывал над этим — отравитель все же, хоть и принц.

— Вот видишь, и тому свидетельство, что царь меня своими милостями с ног до головы засыпал. Значит, мысли такие у него в голове были, и он кается в них, и задабривает таким образом. А потому нам с тобой его хорошим отношением нужно воспользоваться полной мерой, раз такой момент удобный наступил. Тут нельзя терять времени!

— Московия несметно богата — нужно торговать с ней! Тем более иных купцов мы просто не пропустим — ты держишь всю Ливонию, и сам будешь скупать все нужное русским, и потом перепродавать им, но по своей цене. И наоборот — да мы Ганзу за глотку возьмем!

— Не стоит крохоборничать, брат — наоборот, все будет по-божески! А прибыль брать не за счет увеличения цены, а нарастанием торговых оборотов. И наши изделия поставлять в первую очередь — на востоке огромный рынок, который поглотит втрое больше продукции, чем Дания и Ливония могут произвести вместе. И учти — лет через десять у царя появится свое золото и серебро в большом количестве, да и пушнины, особенно соболей, прибавится, и наши доходы станут намного больше.

— Что-то в этом есть, брат. Но отдать Доротею…

— Так мы же ее замуж не за царя выдаем, и его заскоки она переносить не будет. Наоборот, думаю, Иоанн Васильевич будет относиться к ней ласково, правда, там ядом балуются бояре, так у меня аптекарь один есть знающий, под присмотром сестрица будет. А вот ее дети от удельного князя на престол войти смогут, если не после отца, то вместо него.

Фредерик задумался, что-то принялся высчитывать, а Магнус решил выложить дополнительные факты из «послезнания», что должны были перетянуть чашу весов на его сторону.

— По всей видимости, царица Елена Глинская, мать Иоанна Васильевича, была чем-то серьезно больна, а то отец его, государь Василий Иванович. У самого царя приступы болезни идут постоянно, он несколько раз мог умереть. Младший брат Юрий родился глухонемым, князь Курбский мне тайно поведал, что он безумен, без памяти, бессловесен. И бездетен — род князей Палецких за ним ухаживает, а единственный сын родился хворым и года не протянул. Сыновья царя тоже болеют постоянно — свинец и ртуть свое дело вершат, вопрос только во времени.

Магнус знал о чем говорил — когда останки царицы и ее сыновей, как и царя Иоанна взяли на экспертизу спустя четыреста с лишним лет, то допустимый уровень этих металлов был превышен многократно. И можно удивляться только тому, что они прожили долго с таким «грузом», хотя болезни и накатывавшее безумие совершенно изменили прежде доброго и отзывчивого монарха, каким был в юности. И прозвище «Грозного» не зря потом появилось, и жестокости разные, им свершенные.

— И ты хочешь отдать нашу сестру замуж за…

— Разве за них, брат. Нет, князь Владимир Андреевич вполне здравый и разумный, его отец младший брат родителя Иоанна, у них общий только дед. Да, удельный князь он как таковой, формально, но претендент на трон один из первых. И если не он сам, то его дети. Понятно, что Иоанн Васильевич, подозревая всех и вся, может приказать его отравить или убить, — Магнус говорил совершенно хладнокровно, прекрасно зная, что царь «зачистит» всех возможных претендентов на трон мужского пола. Но то было в прошлой истории, в этой может произойти совершенно иное, тем более, что предписанный Клио ход событий уже стал изменяться.

— Доротеи ничего не угрожает, мы добьемся, чтобы наша дражайшая сестрица проживала не в Москве, а в уделе. А еще лучше, чтобы царь даровал ей вотчину поближе к ливонской границе — меня устроят Великие Луки или Псков. Новгород царь не даст — этот вечно мятежный город бредит о былом величии, и во время московских распрей постоянно привечал князей. Тут Дмитрия Шемяку можно вспомнить, его сто лет тому назад там и отравили. И Андрея Ивановича, отца моего будущего тестя. Ведь именно там он хотел укрыться, вот только поддался на уговоры Елены Глинской и умер в тюрьме, как и его старший брат Юрий Иванович тремя годами раньше. А ведь тот имел гораздо больше прав на престол, чем Василий. Но не стал за него бороться, и тем подписал себе приговор — как итог умер в узилище, а его большое удельное княжество поглотила Москва.

— Обычное дело, — пробормотал Фредерик, о чем-то задумавшись. А затем неожиданно спросил:

— Какая нам выгода будет?!

— Самая прямая, брат. Детей Доротеи царь не тронет, как ее саму — это война! Через пять лет Ливония станет другой, и наберется сил. К тому же за это время у нас будут в Москве конфиденты, а царем многие недовольны. И если он посягнет на Доротею, то умрет — поверь, я найду способ, и опричники царю не помогут! А если на наших с тобой племянников посягнет — своих сыновей лишится.

— Опричники? Кто такие?

— Их еще пока нет, но могут быть — впрочем, это неважно. Но я точно уверен — царь сестру не тронет, риски слишком велики, а он умеет подсчет вести. И сыновей ее не тронет, а это нам и надо — поверь, мы с тобой доживем, когда они вырастут, а место на троне для них освободится. Нет, нам не надо влезать в русские дела — у царя и так вокруг слишком много завистников и недовольных. Ему в каждую секунду яда опасаться нужно или кинжала в спину. Причем от приближенных — ведь предают всегда только свои, враг предать не может по определению!

Фредерик засмеялся, но как-то натянуто — у него были свои сложности с дворянством, которое не желало уступать пригретое под солнцем место поднявшимся во власть бюргерам.

— Доротея, брат, сыграет свою огромную роль в нашем будущем, поверь. Хотя бы в том, что как юная мачеха, возьмется за воспитание моей будущей супруги, ее брата и совсем маленькой сестренки. И принесет в Москву новшества, которые тоже могут иметь немаловажное значение. А еще можно попросить царя, чтобы каждое лето она с детьми гостила в Риге — в это время года тут прекрасно, и я сам могу с ними заниматься.

— Хорошо, — неожиданно произнес Фредерик, — я объясню сестре все выгоды для нашей короны, а она хорошо знает, что такое долг. И мать поймет и не станет препятствовать — ты ведь ее любимец. Но нужно давать приданное, а оно дорого. Тридцать тысяч талеров я наскребу, но этого мало.

— Успокойся, дай то, что будет веско, и ничего тебе не стоить, — усмехнулся Магнус. — Пусть корабли под московским флагом беспошлинно проходят через Зунд и не платят никакой пошлины. Правда, флага царя я еще не видел, как и кораблей под которым они могли бы плавать!

— Так и будет, — засмеялся король, — дам еще право царским «гостям» торговать на датских землях беспошлинно. Все соседи завидовать московитам станут, вот только те никак не воспользуются льготой — они ведь сами тебе Нарву в приданное за княжной отдали!

— Я за Доротеей дам князю островков пару, и несколько замков на все то время, пока они состоят в браке. Так что не гостить они у меня будут, а вроде как приезжать в свои владения. И купцам дам льготы, как раз те, которые московиты и так имеют. Ганзейцы поворчат, но мир дороже, потому надеюсь, что торговля только процветать начнет.

Магнус остановился, налил брату кисловатого сабильского вина в кубок, плеснул себе немного. И внимательно посмотрел на брата.

— Фредерик, нам нельзя воевать со шведами — поверь, они хорошо запомнили ту «кровавую баню», что устроил старый король Кристиан в Стокгольме сорок лет тому назад. И дело не в Сконе, и не в том, чьи три леопарда или три короны на гербах. Война невыгодна для нас, надо терпеливо ждать, когда шведы увязнут в Польше.

— Так Эрик вроде не собирается воевать, он только на престол взошел, — король выгнул удивленно бровь.

— Он сам не знает о том, но начнет войну, — Магнус так посмотрел на брата, что тот моментально подобрался, какие тут шутки. И спустя минуту, что прошла в тишине, Фредерик негромко произнес:

— Я тебе верю, сам не ожидал, что за девять месяцев, срок, определенный для сотворения ребенка в утробе, ты сотворишь себе целое королевство. Так, значит, мне нужно пойти на уступки, втравить шведов в войну с поляками, и дождаться удобного момента, а там провести новую Кальмарскую унию. Я тебя правильно понял, Магнус, ты не ошибаешься?!

— Верно, брат, ты не ошибся, так оно и будет. А когда армии у шведов не станет, мы возьмемся за их флот. У меня есть две новые пушки — по их образцам нужно отлить тысячу таких же. Послезавтра сам увидишь, убедишься в их мощи. Отлить дешево и просто, чугун не медь.

— Почему не завтра…

Король чуть не соскочил с кресла, но тут же уселся в него обратно, не договорив. Просто Фредерик вспомнил, что завтра торжество коронации ливонского короля, не до пушек будет…

Глава 46

— У меня нет настоящей армии и флота, но они обязательно будут. Но главное уже есть — я получил свое королевство! К короне у меня был тернистый путь, но все же пройден!

Магнус сильно устал — долгий разговор с братом-королем его изрядно измотал, приходилось хитрить, постоянно подталкивать Фредерика к нужным мыслям. Ведь нельзя диктовать что-либо монарху, пусть родному брату — такие вещи ни один из правителей не потерпит. И хвалить, и поругивать иносказательно, хорошо, что в теле юнца есть разум пожившего человека, много чего видевшего и знающего.

Но своего добился — Фредерик обещал завтра поговорить с «братом» Эриком по важным вопросам и немного сгладить возникшие между Данией и Швецией противоречия. Главное, отстрочить войну, а там время покажет.

— Это лишь первый ход, за ним будет следующий. А теперь пора раскладывать политический пасьянс, завтра времени уже не будет. А так можно подумать еще пару часов, а потом спать.

Магнус уселся за стол, чуть подкрутил фитиль у первой в этом мире керосиновой лампы — запах оказался вполне приемлемый, и почти не коптила, но так и цветочный аромат все же использовался, добавляемый в масло. И принялся раскладывать карточки из плотной бумаги, на которых сам изобразил символами основных игроков, что принимают участие в политическом марьяже, который может получить название «балтийская протестантская лига». И расстелил на столе карту, где были им собственноручно изображены вполне узнаваемые контуры северной Европы, с обозначениями существующих государств, городов и рек.

Первым делом взял «трех львов» и «грифона» — Фредерика и себя, и уложил карточки на Данию и Ливонию. Две союзных страны и воевать вдвоем им предстоит вместе. Территория большая, если Норвегию включить и Шлезвиг с Голштинией. Родной дядя Ганс, герцог земель этих, хотя и прибыл в ригу на коронацию племянника, карточку не получил — вассал датской короны, не субъект, а объект политической игры.

— Брат Фредерик хочет провести «вторую» Кальмарскую унию и снова включить в Швецию в состав королевства. Мысль его понятная, но абсолютно недостижимая, потому что два шведских брата такого категорически не желают, и будут противиться этому всеми силами. Они у них немалые, равны нашим. Война не даст ничего — проверено за семь лет истории, будут одни убытки и никакой прибыли.

На территорию шведских земель легла карточка с тремя коронами, а на финскую территорию «львенок» — 27-ми летний король Эрик под номером 14, и его младший брат Юхан, 23-х лет, пока герцог Финляндии, но через восемь лет сместит брата и взойдет на трон под 3-м номером.

— Эрик явно не в себе, вчера с ним говорил. Через несколько лет у него начнется шизофрения, настроит против себя дворянство, и закончит свою жизнь в тюремной камере, хотя до последнего дня будет надеяться, что царь Иоанн Васильевич его из узилища вызволит. Настроен резко против поляков, и готов воевать против Сигизмунда-Августа охотнее, чем против моего брата Фредерика, — Магнус потер лоб и принялся рассуждать дальше, бубня себе под нос — так думалось легче.

— А вот его брат имеет совершенно иные планы — ненавидит царя Иоанна, желает покорить Ливонию, что, кстати, и сделал в истории. Ищет союза с поляками в этом деле, так что через год женится на сестре Сигизмунда-Августа Катерине Ягеллонке, хотя та его старше на 11 лет — но в политических марьяжах возраст не имеет значения. Но «любовь-морковь» мелочи — он ссудил будущего тестя крупной суммой денег и получил в залог семь ливонских замков, за что риксдаг объявил его виновным в государственной измене, ведь в 1563 году уже шла война с Польшей.

Магнус прикусил губу — Юхан на самом деле был опасным противником, умным и целеустремленным. И цель была — сделать Швецию гегемоном на Балтике, а для этого было необходимо сокрушить коалицию из двух датских королей, а сделать это можно было только при прямой поддержке польского короля. И против своего брата он выступит через восемь лет — тот надоест риксдагу и дворянству беззаконными казнями, война разорит страну, а потому неудачника свергнут с трона.

— В чем они сходятся?! Да желают прибрать к своим рукам русскую торговлю, а мы их опередили, так как царь Иоанн этого сам захотел…

Магнус осекся — в голову пришла страшная мысль, что русский правитель, тридцати лет от роду, сам начал вести свою «игру», а его странные милости, великодушие и чрезмерная уступчивость с подарками не более чем ловкий финт, благодаря которому новоявленного ливонского короля превратили из субъекта в объект.

Дрожащими пальцами он выложил на правой стороне карты, на востоке, карточку с двуглавым орлом. И надолго задумался — и вскоре похолодел от нахлынувшего чувства страха. И чем больше размышлял, тем отчетливее стал понимать, что Иоанн Васильевич резко изменил «правила», полностью отступив от привычного в истории сценария.

— Если жертва для выигрыша темпа есть в шахматах, то тут шашки, причем за стол уселся маститый мастер, который начал играть с нами в «поддавки». А какова цель?! Стравить нас со шведами ради торговых преимуществ с Москвой?! Нет, тут что-то не то. Ведь и в войну он разрешил свободный проход в Нарву для голландцев и англичан, причем сватался к королеве Елизавете, «вечной девственнице».

И нынешнего Магнуса, то есть меня самого, выдвинул в короли, женив на племяннице — но поздно начал игру, когда потерял время и позицию, ведь шведы уже помирились с датчанами. Тогда опоздал и проиграл, а сейчас решил выбрать подходящий момент, и выиграть?!

Магнус остановился, ему стало холодно — он не мог понять, почему царь резко сменил тактику по отношению к Ливонии в целом, и к нему самому. Вначале было типа «сиди на островах и не дергайся, не обижу», а потом «да забирай все, я тебе еще довесок кину», как собаке кость.

— Так, думать будет легче, если я пасьянс полностью разложу, может быть тогда затаенные намерения царя станут чуть яснее, — Магнус выложил на стол еще две карты — с белым орлом Пястов на территорию Польши, и с всадником на земли Великого княжества Литовского. И все это один монарх, но в каждом субъекте по отдельности правит. Король Сигизмунд-Август под вторым номером, не такой и старый — всего то сорок лет, самый расцвет для правителя, когда есть силы и опыт накоплен.

Самый сильный король в истории Польши, удивительно веротерпимый, тем же ливонцам спокойно оставил многие права. Это потом шляхта стала притеснять «диссидентов» как только можно, и обнаглела в своих «вольностях». Вызвав последствием сего увлекательного занятия через двести лет три «раздела» собственной страны сильными соседями. Но не сейчас, недаром Кетлер отдался под покровительство польского королевства и стал первым герцогом Курляндским.

Через девять лет будет проведена Люблинская уния, и поляки с литвинами объединятся в единое государство — Речь Посполитую. Причем ляхи станут в ней главными и первым делом оттяпают у ВКЛ все украинские области, наиболее богатые в «шляхетской республике». И начтут там устанавливать свои порядки, наплевав на подписанные договоренности. Ведь литвины будут ослаблены многолетней войной с восточным соседом, и пойдут на всевозможные уступки ради собственного спасения.

— Сигизмунд сейчас взбешен — наглость датского принца, то есть меня, буквально вырвавшего из хватки Ливонию, его явно ошарашила, раз нет грозных грамот с обещанием всяческих кар. Впрочем, могу ошибаться — король просто присматривается к изменившейся ситуации, и не будет делать резких движений, пока не поймет в чем суть событий. Скорее, так и есть, король не похож на наивного юношу, что вначале делает, а потом думает. Ведь ситуация запутана до крайности.

Чисто юридически сговор с Кетлером можно выбросить — сейчас он был не подтвержден ландтагом, в реальной истории только в марте следующего года. Причем с магистром Ливонского ордена, который сейчас власти не имеет. И кабальный заем с чудовищными условиями выплат тоже из той категории, к Ливонскому королю никак не относящиеся. Требуйте возвращения денег с покойного, ведь он действовал только от своего имени, без согласия капитула и ландтага. А потому сумму занятых денег вернуть можно, но не «десять раз по сто тысяч дукатов».

Однако на коронацию прибыл «сосед» — канцлер Великого княжества Литовского Николай Радзивилл, по прозвищу «Черный». В отличие от собравшихся лютеран ревностный кальвинист, отринувший как католицизм, так и православие. Прямого разговора с ним у Магнуса не было — беседовал «коллега», ливонский канцлер Христиан Шрепфер, который от всякой помощи отказался. Заявив при этом, что с московитами заключен мир и литовские отряды должны уйти из Ливонского королевства, которое о «покровительстве» никаких соглашений не заключало и в таковых совершенно не нуждается. Радзивилл, покойная сестра которого Барбара была раньше замужем за королем, имел большое влияние среди литвинской шляхты, подкрепленное титулом имперского князя, дал лишь уклончивый ответ. И Магнусу стало ясно, что после коронации между ними будет серьезная беседа.

— Вообще ничего не понятно — ни замыслы польского короля, ни планы московского царя. А они есть, прах подери!

Шесть главных карт лежат перед ним на столе. Прибывшие в Ригу на коронацию герцоги мекленбургский и прусский, а с ними курфюрст саксонский не в счет — в войне они участия принимать не будут. А ганзейцы не карты, а фишки — сила Ганзы в прошлом, сейчас наступает закат для торгового союза, который потерял ведущие позиции.

Магнус прикусил губу — позиции четырех карт для него ясны, с запада Фредерик и Эрик, с севера Юхан, а в центре он сам. Но роль двух карт, с юга Сигизмунда, и с востока царя Иоанна совершенно непонятна, но что там собраны крупные козыри известно априори.

— Блин, звали лисички курочку на обед, а та и согласилась. Только не знала, что место ее не за столом, а на столе. На блюде — совсем как я в центре, в роли праздничного пирога! А вот когда меня начнут резать кусками, и начнут насыщаться…

Магнус передернул плечами — завтра коронация, а настроение скверное. Вспомнилось, что однажды Иван Грозный притворился умирающим, чтобы понять, кто из бояр поторопился его предать.

— Так ведь меня на крючок подсадили, на наживку, а я ее и заглотнул целиком, по самые жабры, — Магнуса затрясло. Ведь царь яростно воевал с ливонцами, потом с литвинами, отобрав Полоцк, ведь мог сообразить, что все проделанное Иоанном Васильевичем сплошное притворство, ведь его поведение неспроста резко изменилось.

Такое он должен был сразу заметить!

— Дурак, какой же я глупец, — Магнус тупо уставился на стол, начиная понимать, как его банально «развели». То, что он принял за благодарность или милость, таковым не являлось, правители думают совсем иными категориями. Он недооценил Иоанна, и не только взял «отравленную пешку», но и позволил себя связать. У царя как минимум стало два варианта игры, почти выигрышные для него, и проигрышные для Магнуса — с плохим, или очень плохим конечным результатом. Если вторая очередь хода будет за польским королем — а тому уже подставили «фигуру» его самого на заклание, ибо без боя сдаваться не будет, а там…

— Сигизмунд-Август не станет резать сразу, попытается договориться по-хорошему. Но принять его предложения я уже не смогу ни в коем случае, я сам себя лишил маневра!

Глава 47

Магнус выпрямился во весь свой небольшой рост — впервые он почувствовал на своей голове всю тяжесть золотой, с драгоценными камнями, королевской короны. Рижский магистрат не поскупился — лучшие ювелиры этого главного города Ливонии сотворили настоящее чудо, сделав настоящий венец, чем-то похожий как на датскую, так и на шведскую корону. Впрочем, такую двойственность имел и ливонский флаг, собравший цвета этих двух государств. Теперь ним добавилось третье, настоящим королем которого он стал с этой минуты.

Домский собор, один из трех самых величественных не только в Риге, но и во всей Прибалтике, сейчас превратился в торжество лютеранства, которое католики считали ересью. Но в этот день в Риге окончательно победила Реформация — и молодой король сам возложил на себя золотую корону, которую ему поднес преклонивший колени архиепископ Герман, бывший Дерптский прелат, вернувшийся из русского плена. Ему помогали все четыре новых епископа, получивших свои пастырские посохи от короля — так что монарх стал главой протестантской церкви, путь, по которому прошли все монархи, поддержавшие Реформацию и учение Мартина Лютера.

Взгляд Магнуса прошелся по большому залу, заполненному празднично одетыми жителями и знатными гостями. Последние, понятное дело, стояли в первых рядах, и Магнус в который раз ощутил, что они чувствуют себя самыми настоящими победителями.

Еще бы — очень знаменательный день!

К трем протестантским венценосцам — датскому и шведскому королям и английской королеве, сегодня добавился четвертый монарх, признанный протестантами — король Ливонии.

Взгляд Магнуса уткнулся в пожилого человека в роскошной мантии и короне — герцог прусский Альбрехт был самым старым из собравшихся в соборе правителей — ему исполнилось семьдесят лет. Бывший магистр упраздненного им же самим Тевтонского ордена, стоял величаво в самом центре. Старик был еще в силах, вторая жена была младше его на 42 года, и приходилась ему по материнской линии двоюродной внучкой, а по отцовской двоюродной правнучкой. И родила наследника, которому сейчас только десять лет. Однако мальчик душевнобольной — но трон все же может занять, хотя на нем род и прервется.

Трагедия для любого властителя «божьей милостью»!

Рядом с правителем Пруссии стоял герцог Мекленбургский Иоганн Альбрехт. Представительного вида мужчина лет 35-ти, женатый на единственной дочери бывшего магистра от первого брака с принцессой Доротеей Датской, родной теткой Магнуса, Анной Софией.

Беда «дяди» Альбрехта Прусского была в том, что оставить больному сыну престол он не хотел, прекрасно понимая, что тот не справится со своенравными юнкерами, бывшими тевтонскими рыцарями. А в таком случае польский король согласно вассальному договору имел полное право забрать себе все герцогство Прусское. И сейчас старик всячески пытался назначить преемником своего зятя, вот только Сигизмунд-Август, понятное дело, на такой вариант не соглашался.

Начинать войну со своим сюзереном было не с руки — Польша гораздо сильнее, мятеж сразу подавят!

Справа стояли супружеской парой курфюрст саксонский Август, 34-х лет и его жена Анна Датская, старшая сестра Магнуса, ей уже исполнилось 28 лет. Вот они любили друг друга нежно и преданно, что редкость среди правителей. Сестра хорошо разбиралась в лечении, и была личным врачом и советником у курфюрста. С зятем Магнус говорил очень тепло — Саксония это металлургия и Лейпцигский университет. Именно часть преподавателей оного прославленного заведения, он собрался переманить в Ливонию, и на 70 лет раньше основать Дерптский университет. Нужно готовить собственные кадры — думать на перспективу.

Взгляд Магнуса отметил младшую сестренку Доротею, названную в честь матери, что стояла рядом с ней. Вдовствующая королева навязчиво опекала своих детей, но сейчас на ее глазах были слезы. Именно она сближала сейчас датчан и шведов в этом зале — ее сестра Екатерина была супругой недавно умершего короля шведов Густава Вазы.

Рядом с матерью стоял сводный брат отца, герцог Шлезвиг- Голштейн-Хадерслевский, Ганс, которого все именовали «старшим», так как младший брат Магнуса носил такое же имя. Дядя был любовником овдовевшей матери, та даже хотела выйти за него замуж. Но тут на «дыбки» встал Фредерик — сын выразил протест, и короля поддержало духовенство. Вдовствующая королева уступила, но сейчас, глядя на парочку, Магнус понимал, что отступление было притворным.

В отместку мать не позволила сыну жениться на его давней любовнице фрейлине Анне Харденберг — на сторону вдовствующей королевы встало стеной дворянство и духовенство — такой мезальянс был не допустим, бывали в истории Дании такие прецеденты, и ничем хорошим они не закончились. Ибо место на троне должна занимать та, чьи родители имеют перед своим титулом приставку «божьей милостью».

Такова судьба королей — жениться по любви удается редко!

Мать желала женить самого Магнуса на Софии, шведской кронпринцессе, но теперь он хотел этого брака со своим младшим братом Гансом, может быть, этот шаг хоть на время отсрочил бы войну. Но они молоды — Софии всего 13, а Гансу 15 лет.

Рядом с матерью выпячивал грудь Юхан, герцог Финляндский, называвший ее «тетушкой» — все же сестра матери, которую он искренне любил. Наследник шведской короны был единственный, кто не опутан родственными датскими связями. Хотя с какой стороны подсчитать — датской крови и у него в жилах хватало. Зато есть кому «браслет» подарить…

Так что демарш был открытый — прибыли все сторонники «датской линии», признавая нового короля. Но также и шведы — тут лютеране предпочли оставить дома прежние распри, и объединится хоть на время. И это получилось — город был украшен датскими, шведскими и ливонскими флагами, и такая нарочитая демонстрация не могла произвести на поляков и католиков впечатление. Поэтому канцлер Радзивилл пожелал присутствовать на коронации — это его король может не признавать Магнуса монархом, но он сам обязан присутствовать — все же соседнее государство, и показывать неуважение его королю последнее дело.

Ибо оно будет попахивать коалиционной войной!

Среди других гостей выделялись двое — прибывший из Англии троюродный брат королевы Елизаветы Тюдор молодой 24-х летний Томас Говард, герцог Норфолк, граф Сюррей. Он, склонившись вчера в поклоне, передал Магнусу шкатулку с орденом Подвязки, одним из старейших в Европе, вместе с грамотой от королевы. Так что сейчас ливонский король был разряжен лентами — ведь еще получил от брата датский орден Слона.

Вторым важным гостем являлся 27-ми летний принц Вильгельм Оранский, граф Нассауский, который в будущем получит прозвище «Молчаливый» и возглавит войну за независимость, став первым штатгальтером Голландии. А вот англичанин закончит свою жизнь плохо. Спутается с шотландской королевой Марией Стюар, и через двенадцать лет лишиться головы — вначале от любви, а потом уже под топором палача.

Отдельной группой стояли прибывшие русские — их расшитая золотом одежда выделялась в общей массе. И в центре удельный князь Владимир Старицкий, молодой человек с бородкой, будущий зять и тесть. Сердце кольнула — Магнус уже осознал, что сам стал жертвой чудовищной мистификации царя, о настоящих замыслах которого, как оказалось, он имел совершенно неверные предположения, сам попавшись на наживку. И он отчаянно надеялся, что в личной беседе ему удастся прояснить обстановку. Тем более что князь показался ему вполне вменяемым. А там постарается выбрать момент и дать «задний ход», чтобы не пропасть в западне.

Несколько десятков гостей представляли знатные лютеране, прибывшие из германских земель — от графов до имперских рыцарей, последние были вассалами одного императора. И большое число датской, шведской и ливонской знати. Все остальное пространство заполнили выборные от рижан — бургомистр, члены магистрата, богатые бюргеры.

И духовенство — куда без него при коронации, ведь она должна быть освящена, и проведена со всем торжеством победившей Реформации. Зрелище должно быть запоминающимся…

— Иди, Магнус, — Фредерик встал с ним рядом. С левой стороны послышался шепот Эрика:

— Наш выход, брат.

Три короля медленно двинулись по проходу, за ними пристраивались в установленном порядке, согласно титулам и положению — сословное общество всегда имеет жесткую иерархию.

Ноябрьский полден был солнечным и тихим. Редкость для Прибалтики в это время года. Небольшая площадь была заполнена ликующими толпами — весь город высыпал на узкие улочки. Однако был оставлен проход, вдоль которого стояли нарядно одетые стражники и кнехты в блестящих кирасах и шлемах, с алебардами в руках.

Сверкнул солнечный луч по башне, вот только знаменитого флюгера в виде золотого петушка на шпиле собора еще не было. На секунду обожгла мысль, что где-то из окна из аркебузы в него прицеливается так и ненайденный убийца. Или притаился в толпе, выскочит из-за спин, и ударит кинжалом его прямо в грудь.

Но тут Магнус собрался и отогнал от себя липкий страх — ведь сегодня праздник, он теперь король Ливонии!

Идя через толпу горожан, между двух королей, с короной на голове, Магнус неожиданно подумал — все, что было до этого дня лишь прелюдия, настоящая «игра» начнется только сейчас…

Олха, 2021–2022 гг.

Content

Герман Романов
Ливонское наследие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «СВЕТЛЫЙ ПРАЗДНИК» апрель-май 1560 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «ОСТАНОВИСЬ НА ПЯТИ» июнь-август 1560 года

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «ТЕРНИСТЫЙ ПУТЬ» август-ноябрь 1560 года

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47