Герман Романов

Прутский поход

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«ЗАЕДИНО С ЦАРЕМ ПЕТРОМ»

Глава 1

— Какая богатая страна… и бедный мой, нищий народ…

Стоявший на берегу Днестра молдавский господарь Дмитрий Кантемир пристальным взглядом наблюдал за уходящим за горизонт солнцем. Напротив него, на противоположном берегу реки виднелись развалины сожженного казаками польского города Рашков, прежде многолюдного, одного из самых больших в этих забытых богом краях. Еще раньше на его месте стояла крепость Калаур, вокруг которой и разросся этот торговый форштадт. Земли на левом берегу Днестра номинально находились под властью польской короны и постоянно переходили из рук в руки. И сейчас принадлежали надменным князьям Любомирским, а до них Концепольским, Замойским и прочим влиятельным фамилиям. Именно земли, потому что ни богатого прежде городка, ни самой крепости сейчас уже не было. Исчезли оные, будто корова языком слизнула, только разруха и запустение кругом — можно увидеть только несколько десятков жалких мазанок да разглядеть черные входы известковых пещер на скалистом берегу.

— Какое-то проклятье над православными землями, — пробормотал Кантемир, на лице которого застыла гримаса боли. Войны украинских гетманов всего за полвека разорили край, которому и так доставалось от постоянных татарских набегов и войн между поляками и турками.

— Ваша светлость, надо ехать, скоро смеркаться начнет. А ночью мороз ударит — все же зима началась.

Ион Некулче, гетман молдавского войска, чуть поклонился господарю, сидя в седле — горячий конь чувствовал крепкую руку, а потому стоял смирно, только прядал ушами.

— Да, гетман, нужно ехать. Только посмотрю на Днестр еще немного — восемнадцать лет не видел реку!

Хотя гетманский чин звучал весомо, вот только в княжестве он являлся лишь вторым по значимости в воинской иерархии после воеводы. Именно ему господарь Кантемир доверил собственную охрану — с собою в поездку Дмитрий Константинович взял только две сотни всадников, ибо на берегах Днестра было тревожно, и довольно опасно, чего тут скрывать. От буджакских татар и поляков, сторонников изгнанного короля Лещинского, шведского ставленника, можно было ожидать всяких пакостей. Угроза шла и от беглых украинских казаков, сторонников покойного гетмана Мазепы или вечно мятежных запорожцев, истребленных и изгнанных из сожженной драгунами царя Петра Алексеевича, Сечи.

По берегам Днестр уже замерзать начал, кромка льда появилась на тихих заводях. К концу декабря ледяной панцирь скует своенравную реку, которая издревле служила восточной и северной границей Молдавии, отделяя страну от набегов разбойных шаек ногайцев и крымских татар.

Вот только южная часть — Бессарабия — княжеству уже не принадлежала, став владением Оттоманской Порты полтора века тому назад, а в Тигине, главном городе этой земли, постоянно находились турецкие аскеры, а часто и султанская гвардия — янычары. Да и саму крепость давно именовали Бендерами, сменив историческое название на турецкий лад. А с лета прошлого года там обосновались сбежавшие шведы со своим королем Карлом XII, остатки разгромленного под Полтавой воинства — едва тысяча человек насчитывалась — бендерский паша по повеления султана дал им приют и прокормление, расселив по трем селениям. А вот казаков пришло намного больше — только сердюков со старым гетманом Мазепой бежало до трех тысяч, да запорожцев кошевого атамана Гордиевского пришло столько же, да поляки Потоцкого — последних сотен восемь набиралось. Да османов тысячи четыре присутствовало — покоренный край находился под их постоянным присмотром и владычеством. А более туркам держать войск было незачем — в Буджаке, южной части Бессарабии, примыкавшей к устью Дуная, кочевала татарская орда, которая могла выставить тысяч двадцать вооруженных всадников. А оные басурмане постоянно разоряли своими набегами «нижнюю страну», занимающую всю среднюю часть Молдавского княжества, богатую пашнями, садами и виноградниками, густозаселенную православным народом.

И ничего тут не поделаешь — в Константинополе, где он прожил последние семнадцать лет, на грабежи «гяуров» взирали сквозь пальцы, не замечая — пусть они и подданные султаны, но «неверные», а этим все сказано. На жалобы визири не обращали внимания, и Кантемир каждый раз убеждался в том, что сгинь весь молдавский народ, от стариков до малых детушек, османы просто обрадовались бы такому известию…

— Холодновато уже, — пробормотал господарь — даже сквозь мех крытой сукном шубы, боярской одежды, которую здесь называли контэш, а на польских землях кунтушем, непривычно пробирало морозцем, которого за долгие годы жизни в Константинополе, он никогда не ощущал. И уже забыл молодые года — ведь в 1693 году, Дмитрий стал господарем Молдавии всего в двадцать лет, и пробыл им всего три недели. Тогда его по навету повелителя Валахии вызвали к визирю во дворец, где прочитали султанский фирман — быть в Константинополе на поселении. А какие на Босфоре морозы — там и снег он всего раз видел — выпал и тут же растаял, сгинул как утренний туман.

Но только для него мороз был непривычен, а вот у сопровождавших его воинов щеки горели румянцем, и они не ежились в своей не столь теплой, как его кунтуш, одежде. А ведь многие были в суманах, которые свитками называют по ту сторону Днестра, или одеты в кожоки — кожухи иначе — шубы мехом вовнутрь. Славянские названия, как и русинский говор на молдавских землях был в ходу, особенно в «верхней стране», куда массами переселялись православные из воеводства Русского, или Галиции, терзаемые католиками, панами-ляхами. Там больше половины населения говорили на русском языке, а по всей Молдове треть населения, а две других трети являлись валахами, или влахами — так что языки этих двух народов смешались, и многие жители, включая и самого Кантемира, говорили на них свободно.

— Да, пора ехать…

Кантемир повел плечами, и хотел отдать приказ гетману, но слова застыли в горле, словно замерзли от глотка морозного воздуха. И было отчего — на середине Днестра, в туманной дымке, идущей от воды, плеснуло, словно крупная рыба выскочила из воды, но тут же донесся человеческий крик, отчаянный и пронзительный.

— А-а! Помогите! Тону…

Господарь ошалело глядел на воду, не в силах поверить собственным глазам. Непонятно откуда на Днестре оказался человек, суматошно колотя по воде руками. И орал на понятном всем русском наречии, в голосе слышался животный ужас, который захлестнул разум несчастного.

— Да откуда он взялся?

— Не иначе как колдун?!

— С неба свалился!

— Пусть тонет — нечистый пугает!

— Зеленый, как лягушка. Может водяной?!

Сидящие в седлах всадники смотрели на тонущего человека с нескрываемым удивлением, хотя люди были бывалые, но всем такое зрелище оказалось в диковину. А с реки донесся отчаянный призыв:

— Господи, помоги! Боже мой, как холодно…

Выкрик прервался, тонущий продолжал барахтаться, отчаянно шлепая руками, а течение сносило его к правому берегу, как раз к тому месту, где расположился княжеский отряд.

— Не колдун он, раз к богу взывает!

— Надо вытаскивать, а то утонет.

— Негоже смотреть, как христианин захлебывается…

Последняя фраза была обращена уже к Кантемиру — воины ждали от него приказа, но их симпатии были на стороне пока неизвестного им человека, который барахтался в ледяной воде, сражаясь за свою жизнь.

— Вытащить, — негромко, но властно произнес господарь — удивление у него прошло, и Дмитрий Константинович решил расспросить незнакомца — ведь непонятно, как он в реке оказался. Зима началась — по своей воле никто в студеную воду не залезет, смерть неминуемую там обрести. И сразу два всадника направили своих коней в воду, разматывая арканы — многие переняли их у буджакских татар и недурно ими владели, ловко набрасывая петли и на одичавших лошадей, либо на пленников. Так и тут — стоило утопающему вынырнуть из воды, хотя Кантемир подумал, что все кончено, и несчастный утонул, как его руку захлестнула петля аркана. Второй всадник ухитрился стянуть веревку на голове, не наложив ее на шею.

Воины приветствовали их ловкость громкими одобрительными криками, а умные лошади, повинуясь всадникам, медленно вышли из воды, где терпеливо стояли по самые животы — за ними волочился по реке на арканах недавний утопленник, напоминавший огромную зеленую лягушку в желтых и коричневых пятнах. Вот только человек уже не шевелился и не кричал, когда его подхватили на руки спешившиеся воины.

— Никак еще дышит, только в беспамятстве, — гетман крепкими пальцами сбросил арканы с руки и головы, и тут же скинул с плеч собственный кунтуш. Посмотрел на Кантемира и правильно понял взгляд господаря, тут же заговорил, обращаясь к свитским:

— Закутайте его в теплую одежду — влейте в рот ракии или цуйки, — опыта Некулче было не занимать. Он прекрасно знал, что делать с замерзшим в воде человеком. И воины тут же принялись выполнять приказ гетмана, снимая со спасенного человека его удивительную одежду.

Кантемир всмотрелся в смертельно бледное лицо недавнего утопленника — молодой еще, и тридцати лет от роду нет, крепкий и плечистый, с русыми волосами, что превратились в ледяные сосульки только. Дмитрий Константинович повел плечом, выпрямился в седле, негромко распорядился, слегка дернув поводья:

— Привяжите к лошади, скачем в селение — ночь близка!

* * *

Янычары — гвардия турецких султанов. Набирались «кровавым налогом» из христианских земель — мальчиков обращали в мусульман, воспитывали и обучали в казармах с детства.

Глава 2

— Ранен служивый трижды, ваша светлость, в руку, плечо и бедро. Но две раны старые, а вот одна новая, мыслю, несколько часов тому назад получил дырку в бедро, будто длинным гвоздем ткнули, или италийским стилетом, настолько маленькая. Вот только пуля это, не сталь, нет никаких сомнений. Видно такое сразу, а глаз у меня набит, повидал многое в жизни, так что отличу одно от другого. Мазь с повязкой наложил, бог даст — выживет. Он ведь лет на десять младше меня будет, и крепкий телом!

Гетман покачал головой, но в его словах можно было не сомневаться — он еще батюшке Дмитрия служил, господарю Константину Федоровичу, единственному правителю Молдовы, что властвовал до самой своей смерти восемь лет, и умер в преклонном возрасте, «разменяв» девятый десяток прожитых годов. Единственный такой в своем роде князь, что умер в собственной постели, не потеряв при этом престола. За ним дважды правил старший брат Дмитрия Антиох — первый раз почти пять лет, а второй два с половиной года. И любим народом как справедливый правитель, так что поддержит его в начинаниях, а это многого стоит.

И вот теперь и он сам на отцовском престоле — пока три недели — как в прошлый раз. Однако сейчас, пришли султан повеление снова отдать власть, Дмитрий Константинович отказался бы его выполнить. Впрочем, визирь вряд ли отстранит его от престола — верят ему басурмане, своим считают, отуреченным, только веру пока еще не сменившим. Ведь большую часть из прожитых 37 лет Дмитрий Константинович провел в Порте — в юности шесть лет в заложниках, и потом еще семнадцать лет. И за эти долгие годы не просто изучил турок, стал походить на них, и даже сочинил несколько музыкальных маршей, которыми даже янычары пользовались.

Нет, «своим» его считают в Диване, даже в Молдову отправили со всей семьей, не взяв старшего сына в аманаты, сиречь заложником — обыденное дело, что предостерегало правителей вассальных Порте земель от мятежей и восстаний, ведь никто не захочет первенцев губить. Ведь их лютой казни за измену отца предадут, и смерть на колу будет еще милосердием. Вот потому момент выпал удачный — султан царю Петру войну объявил, в которой и он, молдавский господарь, участвовать будет, только совсем не на той стороне, которую ему безжалостные и коварные турки определили…

— Посмотри, ваша светлость — не из нашего мира боярин… князь родовитый, твой потомок. Его сам господь нам послал!

— С чего ты так решил, Ион?

Кантемир был сильно озадачен словами гетмана, с которым дружил с детства. Род Некулче поддерживал его отца, потом брата, и сейчас его самого — на них можно было положиться — не предадут, как сделали бы многие «великие бояре». Но то, что он сейчас услышал, ум за разум заходил — невероятно, в сие поверить нельзя. Тут аргументы нужны серьезные, как из Аристотелевой логики следует. И они последовали, причем такие, что господарь на какое-то время потерял дар речи.

— То, что за лягушачью шкуру приняли, то форма воинская, из будущих времен, наших молдавских воинов! И флаг у них червленый, только бычьей головы нет. Но звезды есть — и на плечах одежи этой зеленой — аж по четыре россыпью, и на знаках. А теперь на эту парсуну посмотри — в кармане у него на груди нашел — великий живописец рисовал, необычайная парсуна. Посмотри сам, ваша светлость и убедишься!

Дрожащими пальцами Некулче протянул господарю небольшой листок из чрезвычайно твердой бумаги, хоть и тронутой водой, но сохранившей восхитительный рисунок. На нем был изображен спасенный из реки человек, в странной одежде, с необычным галстуком, отличным от тех, что носили сейчас европейские офицеры. С правого плеча свисали витые золотистые жгуты, точно такой же был на странной шапке с козырьком. К одежде с блестящими, видимо золотыми пуговицами, были прикреплены знаки, а также два креста и пара медалей — тут Дмитрий Константинович сообразил, что, по всей видимости, это какие-то награды. Ведь те же медали царь Петр своим солдатам и офицерам вручал, только эти крепились на цветных ленточках. Но главное было в другом — ниже шли белые буквы кириллицей, которые складывались во вполне понятную надпись, пусть и без некоторых буквиц, на русском языке — «гвардии капитан С. К. Кантемиров».

— Ох, — теперь задрожала рука у самого Дмитрия Константиновича, и он растерянно спросил первое, что пришло ему на ум:

— А почему Кантемиров, а не Кантемир?!

— Так московиты издревле наши фамилии склоняли, ваша светлость, со времен Стефана Великого, когда грамотами обмениваться стали. Так и писали, только «ер» добавляли еще — а тут без него обошлись как-то.

— Ладно, пусть так, но почему ты взял, что он княжеского достоинства?! Я здесь прописанный титул не вижу, Ион!

— А ты парсуну сию переверни, и прочитай надпись — тогда собственным глазам поверишь. Да и похож ты на своего потомка, вернее, он на тебя — княжеская кровь завсегда сказывается!

Кантемир только закряхтел от сказанных слов — представить, что лежащий перед ним человек есть его потомок, в голове такое не укладывается. И Дмитрий Константинович перевернул чудесным образом и невероятными красками написанную парсуну — на белой бумаге расплывались размытые водой чернильные буквы, и он негромко их прочитал:

— Князю в подарок от Дюка, — взгляд споткнулся о расплывчатое черное пятно, скрывавшее несколько слов, и докончил, — твою дивизию…

— На год от Рождества Христова, посмотри княже, — на губах Ионы появилась торжествующая улыбка, и, взглянув, Кантемир ощутил, как похолодело в душе от четырех арабских цифр — 2023.

— Ох…

— Вот и мне также было, ваше светлость — глазам своим вначале не поверил, но как стал княжеские вещицы рассматривать, так все подтверждаться стало. Меня даже в жар бросило. Да ты сам посмотри — убедись воочию!

Кантемир взял в ладонь тяжелый знак, покрытый эмалью — в центре на белом фоне пламенела звезда, над ней красный молдавский флаг с золотистой надписью — «ГВАРДИЯ». Бросило в пот — господарь машинально вытер лоб, и взял в руки странный медальон на золотом браслете. И моментально понял, что это часы, на циферблате шли числа, имелись стрелки. Но с тыльной стороны шла вязью гравировка — «гвардии майору К. Ф. Кантемирову от зам. министра обороны СССР». В центре такими же буквами весьма странная надпись — «В день 70-летия СА и ВМФ». Год — «1988». И книжными буквицами по кругу — «противоударные» и «пылезащищенные».

— Это что — его отцу даровали?

— Скорее, так оно и есть, ваша светлость. Я столь искусной работы никогда не видел, хоть браслет золотой, но сами часы неслыханное богатство. И стрелки идут, что удивительно…

Действительно — тонкая стрелочка обежала круг, Дмитрий Константинович за ней внимательно смотрел. И перевернул часы — там был изображен герб — звезда между двух увитых лаврами бычьих рогов. Сердце заколотилось в груди как бешенное — все сомнения отпали. Несомненно, это была стилизация верхней части герба Молдавского княжества. И надпись прочиталась — «Командирские». Кантемир еще раз утер платком выступивший на лбу пот, хотя, возможно, это хату хорошо протопили — хозяева, зажиточные селяне, старались угодить господарю и гетману, как только могли.

— Ни разу имена такие не встречал — «СССР» и «СА и ВМФ», — задумчиво пробормотал Некулче, и с немым вопросом в глазах посмотрел на господаря — тот считался одним из самых образованных людей Молдавского княжества. Его отец был неграмотным, но Антиох и Дмитрий получили прекрасное образование. Младший брат свободно говорил на восьми языках, не считая двух родных, сам написал несколько книг, отлично музицировал, хорошо знал философию, логику, историю, математику, географию и многое другое — ведь его с детства готовили в правители.

— Возможно, написано тайнописью, иной раз имена правителей запрещено произносить всуе. Такое бывало!

Дмитрий Константинович говорил осторожно, даже плечами пожал, не найдя другого ответа. И спросил о самом главном, что его тревожило:

— Кто-нибудь, кроме тебя, Ион, видел это?

— Нет, — твердо ответил гетман, — я его разоблачал и ракией натирал. И сам за князем смотреть буду, чтобы первые его слова услышать, как в сознание придет. Ранило, замерз сильно — вода ведь студеная в реке. Как бы горячка с ним не приключилась, а то от нее помирают.

— Не дай бог, — перекрестился на красный угол Кантемир, и Некулче последовал его примеру, повернувшись к иконам. Затем с кривой ухмылкой и виноватыми глазами протянул Кантемиру небольшую цветную бумагу. И тут его голос заметно дрогнул:

— Прости, ваша светлость, но ты должен это увидеть!

Дмитрий Константинович взял листочек, оторопело уставился на изображение, даже потер глаза, не в силах им поверить. Еще раз взглянул, прочитал надпись мелкими буквицами и посмотрел на цифры. Потрясение было настолько велико, что Кантемир вскрикнул:

— Боже праведный, так это же я сам!

Перед глазами все поплыло, будто провели мокрой тряпкой. И силы покинули господаря — он бы рухнул на дощатый пол, но был вовремя подхвачен крепкими руками гетмана…

* * *

Денежные знаки Приднестровской Молдавской Республики. На них изображены видные исторические деятели, так или иначе связанные с историей этих земель — Александр Суворов, Петр Румянцев, Тарас Шевченко, императрица Екатерина Великая. А на этой банкноте светлейший князь Дмитрий Кантемир, союзник Петра Великого.

Нынешний курс в Бендерах в районе 1 к 6 — российский рубль серьезно «ослабел» даже по отношению к «союзным рублям» Белоруссии и Приднестровья.

Глава 3

— Но разве так можно, ведь я был готов покаяться перед царем, — пробормотал сидящий у очага новоизбранный гетман Войска Запорожского в довольно потрепанном кунтуше. Филиппу Орлику нездоровилось, знобило немного, а потому он жался ближе к печи. И вспоминал прошлое, кляня себя за то, что много раз упустил возможности вырвать у судьбы свое, и занять более достойное место, чем то, которое занимал.

— Зато теперь отомщу царю, будет знать, как моей помощью пренебрегать! Я буду настоящим правителем, а не тем казусом, которым являюсь! Ведь я еще не стар, у меня все впереди!

Да, ему месяц тому назад исполнилось только 38 лет, и он стал гетманом по обе стороны Днепра, вот только в изгнании, заняв место покойного Ивана Степановича Мазепы. И ничего нет, кроме громкого наименования, ничего, одна горечь в душе. Те оставшиеся семь бочонков золотых монет, что были вывезены на лодках у Переволочны, достались не ему, а племяннику покойного Мазепы, и так решил король Карл, чтоб налимы сожрали этого шведского монарха, что всем своим видом напоминал утопленника. И пусть на том свете бесы жарят на вилах в адовом костре старика Ивана Степановича — не правителем Украины он оказался, а никчемным интриганом, и не делами славен усопший, а интригами, да соблазнением Матрены Кочубеевой, собственной крестной дочери.

— Как я ошибся, решив примкнуть к Мазепе — сам себя лишил всего. Нужно было написать царю — тот бы меня вознаградил достойно, — слова вырвались с нескрываемым разочарованием. Орлик скривился, словно наелся кислой смородины, чуть не сплюнул. Он вспомнил, как двенадцать лет тому назад он выгодно женился на дочери полтавского полковника Павла Герцика, разбогатев на ее приданом.

Супруга являлась родственницей гетмана, и он подсуетился, написав панегирик «Алкид Российский» в честь Мазепы. Иван Степанович заметил его рвение, и вот Филипп Орлик уже писарь в канцелярии, а затем и управляющий ею, а в 1708 году стал генеральным писарем, войдя в узкий круг влиятельной войсковой старшины.

И посчитал тогда, что ухватился за хвост птицы счастья за двумя руками. Ведь именно тогда он склонил колеблющегося Мазепу на тайный союз с королем Карлом XII, в окончательной победе шведов Филипп тогда не сомневался, и, ведая всей дипломатией гетмана, рассчитывал на полный успех разработанного плана. А тот сулил ошеломляющие перспективы — в союзе со шведами и поляками короля Станислава Лещинского будет одержана победа над московским царем, и украинские земли по обе стороны Днепра окажутся незалежной и самостийной державой. Старик Мазепа умрет, и он примет от него гетманскую булаву и с помощью королей, ведь так прописано в тайном договоре, сделает свою власть наследственной.

И будут у него не маетки, а огромные города в полной власти, и обширные земли — и станет вровень и с королями, и с царем Петром! И все перед ним будут пресмыкаться, ибо он гетман Украины, который станет в самом скором времени полновластным монархом!

— Все под хвост кобылы скинуто, — Орлик заскрежетал зубами, мысленно проклиная Мазепу и кляня свою несчастливую судьбу. Но кто же знал, что москали окажутся сильнее, и разобьют под Полтавой войско шведов, доселе непобедимое. Примкнувшие к свеям казаки, что гетманские, что пришедшие с Чертомлыкской Сечи запорожцы кошевого атамана Костки Гордиенко, бежали к Днепру, сумев опередить шведов и первыми переправившись через широкую реку. Удирали сломя головы в зеленые татарские степи, желая найти надежный приют под покровительством султана. А вот шведам спастись не удалось — их большой корпус в шестнадцать тысяч воинов, настигнутый русскими драгунами у Переволочны, сдался, так как лодки казаки увели раньше, спасая свои жизни. На правый берег Днепра сумел переправиться лишь король Карл с верными ему драбантами, да несколько сотен солдат и офицеров из разных полков наголову разгромленной армии.

Вот тогда Орлик и решил спасать себя, написав покаянное письмо полковнику Даниилу Апостолу, что твердо держался руки нового гетмана Скоропадского, поставленного царем Петром. И предложил выдать Мазепу с головой Москве, и получить не только полное прощение, но и награду, которую обещали за поимку предателя.

Ведь русский посол в Константинополе Петр Толстой предложил визирю триста тысяч ефимков, полновесных талеров, за выдачу царю живого Мазепы, и посулил немалый бакшиш самому Балтаджи Мехмед-паше лично. Сумма настолько головокружительная, что зная нравы, царящие в Блистательной Порте, можно было не сомневаться, что все сановники султана призадумались, прикидывая вес серебра — за такую груду монет в полтысячи пудов можно было к Мазепе и всех его сторонников привосокупить.

Филиппа это огорчило до крайности — он ведь предложил свои услуги и мог похитить Мазепу за вдесятеро меньшую сумму, вот только царские приближенные ему даже не отписали в ответ. Да и сам гетман выкинул кунштюк, которого от него никто не ожидал — впал в расстройство, почему-то посчитав, что его обязательно выдадут царю, и скончался. Старым совсем стал, вот сердечко и не выдержало охвативших его волнений.

Потеряв надежду на прощение, Орлик решил «выбиться в люди» — король Карл предложил его избрать в гетманы. Сбежавшая от мести царя Петра казацкая старшина перечить шведскому монарху не стала, однако выдвинула новоявленному гетману ряд условий, которые тот принял — куда деваться в его шатком положении «приживалки»!

Так что во время «выборов» Филипп быстро написал и огласил «Договоры и постановления прав и вольностей Войска Запорожского», составленных на манер польского «Pacta conventa». Он уступил значительную часть своих полномочий казацкой старшине, которая получило право решать все важнейшие вопросы в Генеральной раде, созываемой трижды в год. Что касается внешней политики, то Орлик полностью признал протекторат шведского короля — тут не до жиру, быть бы живу — все беглецы еще надеялись на лучший для себя исход. И теперь эти чаяния получили возможность претворения в жизнь — могущественная Оттоманская Порта месяц тому назад объявила войну русскому царству!

— Османы сомнут московитов на два счета — они не шведы! Петрушка до сих пор «поминки» крымскому хану отправляет, а тут вся турецкая армия нахлынет потопом, там ведь больше ста тысяч. И татар половина от этого легко наберется — никто не устоит перед такой силищей!

Орлик захихикал, затряс головой, охваченной радужными планами. Он уже не надеялся на участие турок в войне, но султану Ахмеду явно не понравилось усиление позиций трижды проклятых москалей. Так что хорошо, что царь Петр в гордыне своей отказал ему в прощении — теперь у него самого есть возможность единолично править в Киеве. Причем прийти туда раньше турок — освободителем народа от московского ярма!

И все дело в том, что османы смогут набрать армию не раньше марта, а в поход на Дунай выйдут в апреле, когда дороги уже будут выжжены солнцем. А он с ордой пойдет на Киев в начале февраля, когда реки уже скованны льдом, а снега мало, что позволяет татарам тебеневать коней. С ним пойдут буджакские и белгородские татары — двадцать тысяч острых сабель. Войско возглавит калга Бахти-Гирей, сын крымского хана, который станет ему подчиняться по султанскому фирману. И главное — татары не будут громить монастыри и церкви, грабить поселения, и тем паче не пленять ясырей. И на то воля султана и визиря — в Константинополе сейчас сообразили, что если не сдержать алчных и кровожадных татар, то украинские земли восстанут не против московского царя-единоверца, а на борьбу с басурманами.

А вот его встретят с радостью — казацким полковникам, привыкшим править самостоятельно, московская «опека» уже надоела. Так что перейдут на его сторону, обязательно переметнутся — он огромными правами по своей «конституции» их наделил, не выдержат искушения. И грамоты им отправляет постоянно, соблазн ведь велик — править самим без московских воевод обойтись. И гетману Ивану Скоропадскому напишет тоже — если Ванька и не соблазнится, то царь все равно его под подозрением держать будет. А головы московский деспот рубить любит, и своих никогда не жалеет, как того же Кочубея или Искру, что его стороны крепко держались.

— А Костка Гордиенко со своими запорожцами пусть с крымским ханом Девлет-Гиреем на Слобожанщину идет — имя его там будет проклято, и тамошний народец его возненавидит!

Шепот Орлика преисполнился лютой злобы. Теперь сам хорошо понимал, почему старый гетман приложил все свое коварство, чтобы руками царя Петра погубить Чертомлыкскую Сечь. А он, став новым гетманом на обоих берегах Днепра, просто докончит начатое дело…

* * *

Памятник гетману в изгнании, автору «конституции» в Киеве (2011 год). Страна тогда нуждалась в героях, ведь историю нужно переписывать постоянно…

Глава 4

«Не думал, что смерть может быть такой своеобразной! Выходит, что попал я в совсем иное время, на триста с лишним лет в прошлое. Правы те, что писали об „окнах“ между мирами, вот и я попал в такое. Но что будет с Мариной и детьми?! Как они там без меня проживут?! Да вообще, прах подери, останется ли тот мир вообще существовать дальше?!»

Мысли в голове были тягостные, жить не хотелось, когда пришло осознание всего случившегося. Война, что длилась почти два года, нагрянула и в Приднестровье — жители не хотели воевать, но с каждым днем понимали, что нашествие неизбежно. Ведь кто они в западной пропаганде — в лучшем случае сепаратисты, в худшем дегенераты и отребье, подлежащие уничтожению «цивилизованными европейскими народами». Но он офицер, и прекрасно понимал, что чем хуже будут идти дела у российской армии на Донецком и Запорожском фронтах, тем наглее станут вести себя все страны НАТО. Одну за другой они переходили так называемые «красные линии», что с завидным терпением постоянно проводили в Кремле, отступая все дальше и дальше, пока не стали для «натовцев» посмешищем.

Так оно и вышло в конечном итоге — в начале декабря стало ясно, что агрессия неминуема. На украинской границе расположились четыре ударных группировки силой до десяти бригад, из них три полностью укомплектованных польскими «добровольцами», фактически из кадровых военнослужащих. А вот с юга Днестр «подпирали» несколько молдавских батальонов, за спинами которых развертывались две румынские бригады под «вывеской» молдавских, полк из американской воздушно-десантной дивизии, подразделения французского Иностранного Легиона с танками «Леклерк».

Отразить такой удар Приднестровье физически не могло, и все это прекрасно понимали. За тридцать два года независимости население ПМР сократилось до четырехсот семидесяти тысяч жителей, хотя на момент создания в республике проживало семьсот тридцать тысяч населения. Экономическая блокада, установленная Евросоюзом, сделала свое дело — молодежь покидала родные города и села, уезжая на ПМЖ в европейские страны и Россию искать лучшую долю в виде хорошо оплачиваемой работы. А это мобилизационный ресурс, без которого воевать невозможно — кадровики мрачно шутили, что в ПМР проживает военных пенсионеров больше, чем всех военнослужащих, вместе взятых — постоянного и переменного состава МО, включая сюда сотрудников МГБ и МВД.

Так что резервистов хватило только на укомплектование четырех мотострелковых бригад, которые проще было бы именовать пехотными, так как БТР и БМП по штатному расписанию были крайне немногочисленными. Тяжелого вооружения в армии сущий мизер — танков и полсотни не насчитывалось, орудий и РСЗО несколько дивизионов. Авиации отсутствовала как таковая, средства ПВО на «пещерном уровне», если считать таковыми зенитные пушки и давно устаревшие советских времен ЗРК.

Вся надежда была исключительно на Россию, вернее на ее ТЯО, ведь даже пара пущенных ракет с боеголовками могла сильно испугать любых врагов. Потому, увидев через час, после начала «вторжения» огромный взрыв характерной формы «гриба», многие решили, что нанесен ядерный удар. Вот только Кантемиров, не видя «солнечного» излучения моментально понял, что в Колбасне рванул оставшийся с советских времен арсенал, в котором находились тысячи тонн снарядов, ракет, мин, взрывчатки, гранат и патронов, давно подлежащих экстренной утилизации — их нельзя было использовать, слишком опасно и крайне непредсказуемо.

Вытянутая узкой полосой вдоль Днестра на двести с небольшим верст, территория ПМР не имела возможности для создания эшелонированной обороны, ведь в самом широком месте едва набиралось сорок километров. На участке Рашкова вообще можно было дойти от украинской границы до Днестра за один час, и то не сильно торопясь и напрягаясь, с продолжительным перекуром — самая узость Приднестровья. Потому бригады сосредотачивались в городах по Днестру — Рыбнице, Дубоссарах, Тирасполе и Бендерах. В последнем, в старинной турецкой крепости, дислоцировалась подразделения ОГРВ ПРРМ, раньше именовавшиеся 14-й армией, которую возглавлял в далеком 1992 году знаменитый генерал-лейтенант Лебедь. И в той, прежней и почти забытой войне, они сыграли свою роль.

Однако после проведенной «оптимизации» и одной бригады из «миротворцев» не набиралось — два отдельных мотострелковых батальона со штабом, охраной и подразделениями обслуживания — до тысячи семисот личного состава всего. Да и тот был из уроженцев Приднестровья, получивших российские паспорта, ведь даже вторым государственным флагом в ПМР считался «триколор» Российской Федерации. Так что кроме ликвидации «зоны российской оккупации», так «миротворцев» считали в ЕС, бандеровцы желали заполучить огромный «обменный фонд» из граждан РФ, чего и добились достаточно быстро, пойдя стремительным декабрьским «наступом».

Но даже при таком чудовищном неравенстве сил, на простреливаемой насквозь территории, отмобилизованная армия ПМР приняла последний бой. Причем все прекрасно понимали, что сопротивление безнадежно, а потому многие попросту дезертировали, подавшись в Молдавию, благо у многих там имелись родственники или хорошие знакомые.

Были такие и в батальоне капитана Кантемирова — он не осуждал пожилых мужиков и молодых парней, и никого не собирался расстреливать согласно уставу. Сопротивление ничего не давало, кроме лишних жертв среди мирного населения. Но отходить на другой берег, не дав боя, Стефан посчитал бесчестьем и трусостью. Прекрасно зная, что кого-кого, но вот его самого бандеровцы, а именно так он называл «збройников», насквозь пропитанных ненавистью из доктрин ОУН, в плен брать не станут. Вернее, возьмут только затем, чтобы истязать жестоко и замучить. И все дело в том, что два года он воевал в составе донецкого ополчения, а до того был в одесском доме профсоюзов, в страшный день 2 мая 2014 года…

Хлопнула дверь, и в хату вошел человек, вернее вернулся — выходил на минуту по естественным надобностям. Князь Дмитрий Кантемир, а гетман Некулче поднялся с лавки — он их уже узнавал по голосам. Разобрался как-то, изображая все это время беспамятного, а разглядеть толком не мог в тусклом свете горящей лучины, все же ночь на дворе.

— Все еще в сознание не пришел, ваша светлость, но уже сопеть начал. Это хорошо — не заболел твой потомок, придет в себя, не сомневайся. Крепок князь, видно, что он воевода славный — мозоли на ладонях воинские, не крестьянские, от косы али топорища нажитые, а воинские, от фузеи — порохом пропахли. Я так думаю, он солдатскую лямку долго в полку тянул, пока капитаном гвардии стал по достоинству княжьему своему.

— Думаю, по армии чин у него не ниже полковничьего, а то и генеральского ранга, если бомбардирской ротой командует. Граната у него горящая с двумя скрещенными мечами. Знак такой на воротнике кафтанца воинского не просто так укрепят?! Одно смущает — почему нет золотого шитья и горжета, если чин столь высокий?

— То боевая справа, на нем ведь панцирь чудной был, кираса в сукне. А в бою, мыслю, шитье золотом без надобности. Тут и нам, княже, такую одежу для ратников ввести надо — сукно крепкое, можно марать, а шитье со временем потускнеет, да и дорогое оно. Ведь на портрете в совсем другом кафтане, там и жгуты золотые, и пуговицы, и знаки всякие. И на шапке шитье золотое, опять бляхи те блестящие, дорогие до ужаса.

«Соображает гетман, что к чему, а ведь нас три века отделяет по времени. Хм, молдавский язык совсем не изменился, а когда они перешли на русский, вернее ту речь, которую русской именовали, я понимал одно слово из трех в лучшем случае. Вывод — я молдаванин, по матери и бабке, как не крути, раз их хорошо понимаю, а не русский, каковым себя считал. Выходит, генетика многое определяет, хотим мы этого или не хотим».

Стефан чуть не закряхтел от такого открытия, но сдержал себя — он и так пролежал в этой своеобразной засаде недвижимым вот уже часов десять, не меньше, все тело затекло. Но в засаде или разведке одно качество необходимо и оно именуется терпением. Зато узнал много интересного, причем такого, отчего ум за разум заходил, и были моменты, что он сам чувствовал наступающий приступ безумия. Особенно, в ту минуту, когда вынырнул из ледяной воды, и ошалел — берег изменился совершенно, селения пропали, горящие БМП словно растворились в воздухе, а к нему на помощь поспешили всадники в странной одежде.

Как Стефан не рехнулся умом, один бог знает, наверное, всевышний и уберег его от такой беды!

Но кричать смог, мешая русские и молдавские слова, вот его и услышали, заарканили и вытащили на берег.

«Теперь я знаю многое, и тянуть время уже не стоит — гадить под себя последнее дело. Да и ночью врать легче — при свете лучины им будет труднее определить, когда начну „лапшу на уши вешать“. К тому же они оба порядком устали, и внимание не в должной степени концентрации. Момент удачный и грех такой упускать!»

Он еще раз мысленно пробежался по наскоро слепленной «легенде», максимально упростив, и сильно адаптировав к местным реалиям. Приготовился описывать 21-й век как первую треть 19-го столетия — прогресс ведь не стоит на месте, да и многие его вещицы с оружием уже вызвали непритворный интерес. А объяснять что такое компьютер, танк, реактивный самолет и микроволновая печь себе дороже выйдет — не поверят. Но в тоже время следует держаться относительной правды, тщательно отфильтрованной и сильно недосказанной — все же Кантемир сам его посчитал его «своим потомком», чем и нужно воспользоваться.

«Смелее, „Князь“, смелее — ведь недаром тебе такой позывной дали, словно готовили к засылке, если не в тыл врага, то в прошлое. Наглостью города брали, надо сразу взять быка за рога, пусть даже это здешний герб. Выдохни, успокойся и прокрути еще раз „легенду“, Стефан Константинович. И потом приступай к делу!»

Капитан успокоился и мысленно отключился на пару минут, концентрируя внимание. А затем дернулся всем телом на кровати, хрипло и протяжно застонал, требуя главного, чего очень хотелось:

— Пить…

* * *

Днестр — граница между Молдавией и Приднестровьем. Хотелось бы, чтобы она была мирной…

Глава 5

— Пить…

Раздавшийся стон ошарашил Дмитрия Константиновича, он чуть ли не подскочил с лавки, уставившись на потомка. Тот пришел в сознание, попытался приподняться, но сил явно не хватило — упал головой на подушку, но одеяло с себя чуть не сбросил. Кантемир бросился к раненному капитану, но его опередил Некулче. И тут «утопленник» вполне внятно заговорил на хорошем молдавском языке, произнося в тишине прерывисто слова:

— На нас вероломно напали поляки…

Стон оборвался, затем раздались слова, которые явно мучили офицера даже в беспамятстве находящегося.

— Ляхи предали нас, вступили в сговор с османами…

Гетман приподнял раненного, подхватив его под спину левой рукою, а десницей поднес к губам чашу красного вина. И стал медленно лить в чуть приоткрытый рот. Кантемир принялся помогать, поддерживая потомка, видел, как тот принялся пить благословенный напиток из винограда, что очень полезен для больных и раненных, это знают все.

— Благодарствую, господа… Чудесное вино…

Голос был тих, речь была правильной, но с чуть уловимым акцентом — так говорят по-валашски те, для кого этот язык является не родным, но хорошо знакомым с детства. Кантемир не выдержал паузы и спросил сам, стараясь понять, что произошло в будущем.

— Вы недавно сражались с поляками, князь? В Рашкове?

— Да, в Рашкове, господа. Они напали на нас — мои батальоны в Яссах, я спешил туда с конвоем и штабными. Поляки захватили крепость и городок, и что самое скверное — мост через Днестр. Нам пришлось переправляться через реку на рыбацких лодках. Вода страшно холодная, лед появился, мороз стоит. В мою лодку попали картечью, и чуть не утонул в реке… Боже, как продрог. Меня спасли всадники. Это были случаем не вы, господа?!

— Так оно и есть, мы оказались там и увидели, что вы тонете, — Кантемир говорил осторожно, понимая, что сейчас офицер начнет задавать вопросы, на которые придется отвечать.

— Благодарствую, господа. Сколько моих людей спаслось? Прошу, отправьте гонца в Яссы — господарь должен узнать об измене ляхов!

— Боюсь, я вам не смогу помочь, князь, — Кантемир осторожно подбирал слова, понимая, насколько потомок будет потрясен его ответом. И сейчас только мучился одним — говорить или подождать до утра, когда тот собственными глазами убедится в его правдивости. И решил, что не стоит тянуть с ответом — в таких случаях следует говорить правду. Некулче в этот момент дал раненому чашу с терпким красным вином, которое тот стал пить маленькими глотками.

Дмитрий Константинович решил сказать, и громко произнес:

— Дело в том, что по промыслу божьему вы оказались не в своем времени, а в прошлом. Сейчас девятый день декабря 1710 года от Рождества Христова, или 7218 год от Сотворения Мира. Вы действительно в Рашкове — только с южной стороны реки — крепости и городка нет, они давно сожжены казаками во время войны между гетманами, нет и мостов на Днестре. Совсем нет, их никогда не строили — от верховий до низовий. Рассвет близко и утром вы убедитесь собственными глазами, что я сказал правду.

При свете лучины он увидел, как расширились от удивления глаза князя. И тут «утопленник» фыркнул, обдав одеяло и их каплями вина, которое вылетело изо рта, чаша упала бы на пол, но гетман успел ее поймать. А Кантемиров рухнул на подушку, лишившись сил, и простонал:

— Так это был не сон и не видение…

— Вы о чем, князь?!

— Когда лодка перевернулась, я ушел с головой под воду… Вынырнул — и не увидел Рашкова — его не было, словно исчез. А берег с пещерами узнал — но куда делись дома и церкви?! Ах, вон оно что происходит! Выходит, правы те, что говорили, что между временами есть вроде «дверей», через которые можно проходить из настоящего в прошлое…

Дмитрий Константинович призадумался, коротко переглянулся с гетманом — тот кивнул. Походило на то, что князь сказал им правду. И вообще, он не мог заподозрить своего нежданного гостя в неискренности — тот от удивления сам чуть ли вином не захлебнулся. Но достаточно быстро пришел в себя от потрясения — все же офицер, участвовал во многих сражениях, от которых имеет отметины на теле.

— Вы говорили на странном русском языке, но ваша молдавская речь достаточно понятна и хороша. А на каких языках вы еще говорите?

— Ничего странного, господа. За три века языки серьезно изменились, лишились многих букв, а, следовательно, слов. Упростилось написание, введены строгие правила грамматики и орфографии. Русский язык для меня родной по отцу — мои предки верно служили российским императорам. А не знать молдавский язык смешно, когда твоя мать из славного рода Некулче — ее предок гетман Ион Некулче погиб во время Прутского похода императора Петра Великого в сражении с османами при Станилешти. А корни наши из славного рода господаря Дмитрия Кантемира, которому император всероссийский Петр Великий даровал наследственное право молдавского господаря с титулом «светлейшего» князя. Меня зовут Стефан Константинович, из князей Кантемировых, коим отдано Приднестровье — земли по северному берегу Днестра, от Бендер до Каменки.

По мере услышанного от потомка, Дмитрий Константинович впал в изумление. Он только вступил в тайную переписку с царем Петром, благодаря давней дружбе с русским послом в Константинополе Петром Толстым. И, понятное дело, даже не предполагал, что самодержец Московский дарует ему наследственное право — ведь молдавских господарей всегда выбирали бояре, а потому передать престол сыну или брату было невозможно.

А тут такое сказано, что впору дар речи потерять!

— Еще говорю на английском языке, но хуже. Немного понимаю немецкую речь, вот и все — я, к моему сожалению, не полиглот. Имею два чина — капитана гвардии и полковника по армии, награжден орденами. И простите меня, совершенно не представляю, чем могу быть вам полезен, господа. Ведь я совершенно не знаю время, в которое попал! И у меня нет покровителей и родственников здесь — поймите меня правильно! Да и знаком я только с вами, моими спасителями. Но клянусь гербом Кантемиров — я не останусь в долгу, и найду возможность…

— Не говорите ничего больше, Стефан, сейчас вы многое поймете, так что оставайтесь в спокойствии.

Мягким голосом прервал князя Дмитрий Константинович. И встав, зажег лучиной свечи в походном подсвечнике, который был заранее принесен слугами. Спустя несколько секунд комната была уже хорошо освещена, так что можно было даже читать, если положить книгу рядом с восковыми свечами. Но этого не требовалось — важнее было иное. Он негромко заговорил, стараясь чтобы его лицо было видно потомку — если уж на ассигнациях его парсуну изобразили, то в будущем его лицо признают многие, тем более этот офицер, что из его корня произрастал.

— Я господарь Молдавии Дмитрий Кантемир, и сам бог направил меня к Рашкову, на берег Днестра. Как и гетмана Иона Некулче, что сидит рядом с тобой, Стефан. Мы твои пращуры, как это ни удивительно, в твоих жилах течет данная нами кровь…

— Охренеть можно!

Судя по вытаращенным глазам, спасенный князь испытал сильно потрясение. Не осознавая, даже случайно надавил ладонью на раненное бедро, побледнел и лишился чувств, рухнув на подушку. Гетман бережно прикрыл его одеялом и перекрестился.

— Если для нас с тобою все было поразительно, Ион, то можно представить, что испытал князь. Такое не по силам многим выдержать, а он ранен, и немощен телесно. Потрясение оказалось велико — ему нужно дать отдохнуть. Очнется через час-два, и все будет хорошо.

— Оправится, он крепок телом и душой — настоящий воин славного рода Кантемиров, не сочти за лесть, ваше высочество. Вот только титул признать ты не сможешь, все бояре поднимутся.

— Да, это так — нет пока у нас князей. Но мой отец, как ты знаешь, после смерти матери тайно обвенчался, — Кантемир говорил осторожно. — Однако мачеха при родах умерла, младенец через несколько дней последовал за ней. А что если мы с Антиохом скажем, что мальчик выжил, и мы тому свидетели?! И вдвоем признаем Стефана нашим младшим братом?! Ведь по возрасту он подходит, да и ликом чуть схож…

— Это никого не удивит, Дмитрий — у вас разные с ним матери, — оживился гетман, просияв лицом. И господарь хорошо понимал, почему тот принял судьбу спасенного близко к сердцу.

— Он знает много о войне и поможет нам — а так как он Кантемир, бояре притихнут. А княжеский титул получит от царя Петра, как и ты станешь «его светлостью». Всему свое время.

— Ты прав, Ион, — кивнул Дмитрий Константинович. — Утро нагрянет, и станем решать. Сейчас и нам с тобою нужно отдохнуть попеременно, слишком хлопотный выпал день…

— Господа поблагодарим не раз, что направил нас с тобою к Рашкову. Ты прав — это неспроста!

* * *

В войне с Оттоманской Портой 1710–1713 года у царя Петра оказался только один верный союзник — молдавский господарь Дмитрий Кантемир. А еще они были ровесниками, и подружились, как это ни странно…

Глава 6

«Пиз…ть — не кули ворочать — поговорка не для меня! Никогда так не балансировал между истиной, недоговоренностями, полуправдой, вымыслом и откровенной ложью. Зато обрел тут родственников без всяких кавычек — они люди религиозные, во Христа верят истово. Мое попадание в прошлое считают промыслом всевышнего. Возразить тут даже законченному атеисту трудно — сам поневоле в бога поверил. А как иначе объяснить свершившиеся события — вон оно, Рашково, отсутствует напрочь, пустырь сожженный, а берег знакомый, и пещеры сохранились!»

Стефан обвел взглядом знакомые окрестности, посмотрел на парок над свинцовой водой Днестра — морозец крепчал, и река потихоньку покрывалась льдом. С утра его посадили в седло боком, чтобы не потревожить рану, и держа смирную лошадь за поводья, отвели ее на берег. Здесь уже поставили стульчик, на который и усадили, укутав ноги шубой. Вот и сидел молча уже час, вдыхая холодный, но удивительно чистый, с пряным привкусом степных трав воздух, да пил терпкое красное вино из кубка.

Причем, уже одет был по местному укладу — с утра сам господарь обрядил его в свою лучшую одежду, так как имел сменные комплекты. Из современных вещей при нем находились отцовские часы, да ПМ с двумя обоймами в армейской кобуре, сейчас прикрытый полой роскошного кунтуша. Меховая шапка с пером отвечала его новому положению — хитрый гетман уже пустил слух, в который поверили все в отряде, от слуг, до бояр. Да оно и понятно, «внедрение» всегда нужно производить вовремя, особенно сейчас, когда только что назначенный султаном господарь неожиданно выехал к Днестру. И «сказ» про осмотр владений уже не проходил — все понимали, что Кантемир отправился встречать кого-то из очень важных персон, благо таковой был выловлен из реки, и которого господарь с утра несколько раз назвал «братом». Тут даже самые глуповатые сделали определенные выводы, особенно когда гетман приказал всем держать языки за зубами…

— Стефан, я все хотел тебя спросить — а как имя того дюка, который тебе твой портрет подарил с надписью? Титул герцога в Москве, как я знаю, не принят, за исключением одного пожалованного им фельдмаршала Меншикова. И почему дюк упомянул твою дивизию?!

Рядом с ним уселся на походный стульчик господарь, с раскрасневшимися щеками. Глаза блестели, он явно чему-то радовался, но «попаданец» знал, что это ненадолго. Просто есть жизненная аксиома, что оптимистами являются только плохо информированные пессимисты.

«Ай-ай, как нехорошо задавать такие неудобные вопросы. Нельзя же так, господарь, и уклончивым ответом тут не обойдешься», — подумал Стефан, лихорадочно соображая как лучше выкрутится. Потому, что правда состояла в том, что «дюк» есть не герцог, а был позывным одного приятеля по четырнадцатому году, причем сокращенным ровно в два раза. Так как употребление с первой частью выходило абсолютно непечатным ни при одном цензурном уставе, и исключительно матерным по сути, носящей множество вариантов от болтуна и вечного неудачника, до случайно появившегося на свет ребенка или вообще абортируемого плода.

Именно «Дюк» успел снять с Доски Почета большую цветную фотографию Кантемирова, и передал ее капитану, уничтожив подчистую все остальные «парадные» снимки. И правильно сделал — СБУ моментально вычислила бы всех, кто воевал на Донбассе до начала специальной военной операции. На фото было легко опознать характерные награды ДНР. И хорошо, что надпись, сделанная им впопыхах, расплылась до неузнаваемости. Потому что «твою дивизию» поминал постоянно отец, служивший в прославленной Кантемировской дивизии, и ругательство перешло к сыну, чем воспользовались сослуживцы, постоянно подначивая Стефана.

— Когда Российская империя вошла в полную силу и сокрушала враждебные государства, на ее службу приходили герцоги, графы и бароны, — с безмятежным видом отозвался Стефан.

— Это один из потомков славного рода, боюсь, что он сложил голову в нашем последнем бою. Этот портрет с нанесенной надписью, единственное, что осталось мне на память.

— Прости, просто мне интересно узнать, что происходило в будущие времена. Какой стала Молдавия…

— Поверь, этого тебе, Дмитрий, лучше не знать, — пожал плечами Стефан — он не собирался лгать Кантемиру, но и говорить правду противопоказано, тут нужно найти должное объяснение, которое примет господарь и его не осудит за утаивание и замалчивание информации.

— Давай так — я тебе поведаю все как на духу, что произошло в этот год, а там будет думать, что нам делать вместе. Я приму любое твое решение, и буду тебя поддерживать всеми своими силами, оберегать твою семью, а если потребуется, то сражаться до смерти.

— А почему только на год, а не больше?

Кантемир моментально стал серьезным, румянец сошел со щек, взгляд стал пристальным, в нем заплескалась тревога.

— Потому что сейчас не то, что каждый день, час дорог. Я знаю, что ты принял предложение царя Петра помочь ему в войне с Оттоманской Портой. Знаю, Дмитрий, знаю — не смотри на меня так. Ты и Константин Брынковяну, валашский господарь. Он, кстати, клятву не сдержит, и царя Петра не поддержит — наоборот, окажет османам помощь. Но те дознаются о правде, и через три года валашского господаря с сыновьями прилюдно казнят в Константинополе. Ты ведь сам знаешь, как турки обходятся с изменившими им христианскими вассалами.

— Мучительной смерти предают, со всем семейством — сам видел, — глухо произнес Кантемир, опустив голову. Стефан усмехнулся — он знал, что между господарями была застарелая вражда, но такая кончина пусть врага, но православного правителя ужаснула.

— Такая участь тебя могла постигнуть, когда визирь потребовал у Петра Алексеевича твоей выдачи, как предателя, — негромко произнес Стефан, заметив, как вздрогнул Кантемир. Но сейчас следовало говорить правду, потому что правители могут подсознательно уловить ложь.

— Я много читал про несчастный для русских Прутский поход, но даже в отчаянной ситуации полного окружения царь не допускал твоей выдачи визирю, решив пробиваться штыками. Но был обрадован, когда заключил мир с турками, пусть с немалыми для себя потерями и значительным ущербом для владений. Разом лишился всех завоеваний времен Азовских и Днепровских походов, что были пятнадцать лет тому назад. И отдал туркам, разобрали или сожгли корабли с таким трудом построенного флота. Такова была цена совершенных им самим ошибок.

— А я как с родными?!

— Царь тебя не выдаст, с его войсками ты и уйдешь, Молдавию покинет с тобою тысяча преданных тебе бояр, которые не могли рассчитывать на милость османов. Уйдут и тысяч десять ополченцев и воинов — тут счет посемейный идет, все боялись мести турок и татар.

Стефан внимательно посмотрел на господаря — в глазах Кантемира плескался страх, скорее сдерживаемый ужас — имея богатое воображение, тот представил исход целого народа.

— Царь Петр даст тебе на проживание несколько имений и деревень, дарует титул «светлейшего» князя, сохранит право суда над подданными. И ты больше никогда не увидишь родины, но твои дети через тридцать лет увидят Днестр, в войсках фельдмаршала Миниха. Но я забежал вперед, и всего этого, Дмитрий, может и не быть.

— Я понимаю, — усмехнулся Кантемир, и снизил голос до шепота, произнеся на латыни. — Praemonitus, praemunitus.

— Все правильно — кто предупрежден, тот вооружен, — кивнул Стефан, знавший множество латинских выражений с детства — дедушка и бабушка были историками, написавшие несколько книг. Так что знаниями его пичкали от души, причем не разочаровались, когда он выбрал отцовскую стезю и стал военным. Все прекрасно поняли, ибо сами пережили страшную войну, хлебнув всякого в своей жизни.

— Ты мне обо всем расскажешь, и подробно, но позднее. Мы с тобой поедем в возке, дорога дальняя, там мы все обсудим, — многозначительно произнес Кантемир, и тихо добавил:

— И у стен бывают уши, хоть во дворцах, или в хатах. Мы с гетманом и так стереглись, опасались, что могут подслушать — хотя охрана стояла на отдалении, и наблюдали не только за нами, но и друг за другом.

— И правильно сделали, Дмитрий, — также шепотом ответил Стефан. — Больше всего правителей погибло не от убийц, а от рук собственных преторианцев. А потому у меня есть для тебя подарок…

Распахнув кунтуш, «попаданец» достал приготовленную кобуру с «макаром» и положил Кантемиру на колени. Тот поднял на него удивленные глаза, но правой рукой быстро спрятал пистолет в глубине своей роскошной шубы, чуть отодвинув полу.

— Это пистоль, Дмитрий — у меня к нему мало патронов, но ты умеешь стрелять. Как им пользоваться, разборке и сборке научу в карете — не сложно. Просто представь, что у тебя оружие, тот же пистоль, что может сделать не один, а восемь выстрелов в подряд, а потом через несколько секунд, которые будут нужны для смены обоймы, еще восемь. В бою может спасти, а уж если замыслят покушение на тебя в собственном доме, то тем более выручит — шестнадцать выстрелов не один или два.

— Благодарствую, брат, — улыбнулся Кантемир. — У тебя будет самый прилежный ученик. И ученица тоже — моя любимая супруга. Это оружие как раз для ее рук, оно легкое. А ты умный, и придумаешь что-нибудь другое на замену, господин капитан гвардии!

И настолько лукаво и хитро посмотрел на Стефана господарь, что они оба дружно рассмеялись…

* * *

Казнь турками валашского господаря Константина Брынковяну с сыновьями в 1714 году. Спустя триста лет его причислят к лику святых. А ведь мог пойти с войском к царю Петру, выполнив договор, но решил не рисковать. Что тут сказать — каждый выбирает по себе…

Глава 7

— Вот что я тебе сейчас скажу, брат, — неожиданно став серьезным, заговорил Кантемир, отложив пистолет. — Ты сам сейчас выбрал себе должность, взяв в руки уже мое оружие. С этой минуты ты спатар, или «меченосец», хранитель оружия господаря и командующий каларашами, как по вековому обычаю положено.

— Интригующее начало, — улыбнулся Стефан, — остается только выяснить, кто такие калараши. Просто я не знаком с нынешними реалиями и совершенно не представляю устройство молдавского войска. Я ведь военный, а не историк — знания в общих чертах, не больше, а потому они сумрачные и неопределенные. Впрочем, это не так важно…

— Почему?

Удивление Кантемира было настолько искренним, что у Стефана выгнулась бровь, а на губы наползла ехидная ухмылка.

— Времена моего великого тезки давно прошли, чтобы молдаване могли на равных сражаться с турками. А потому даже собрав ополчение, пусть даже пятьдесят тысяч, реального прока от этого воинства будет немного, вернее, вообще не будет. Они не смогут противостоять не то, что регулярной армии, даже турецким сипахам с татарами, про янычар я вообще не говорю. И на войско царя Петра ты особо не рассчитывай, Дмитрий, ох…

Возок качнуло, про рессоры тут еще не додумались — Стефан ударился бедром, и сморщился от боли, непроизвольно охнув. Ведь еще суток не прошло, как он получил шальную пулю, хорошо, что царапнуло только, теперь остается только молится, чтобы нагноения не было — антибиотиков ведь нет, с собой не прихватил. Ведь не знал, что попадет в прошлое, а то бы всего взял и побольше, включая надувной спасательный жилет, чтобы на поверхности реки с грузом удержаться.

Достал сигарету, хорошо, что по давней привычке всегда при себе имел пачку курева в полиэтиленовом пакете, чтобы не промокла. Так что на трое суток хватит, а там придется переходить на кальяны и трубки, что в молдавском обществе вошли в моду от турок. Щелкнул зажигалкой, мысленно прикинув, что со временем придется обходиться без спичек, которых в здешнем мире попросту нет, и не скоро появятся. Да тут вообще ничего нет из того, что в 21-м веке делает жизнь человека комфортной, начиная от туалетной бумаги и заканчивая компьютером с интернетом.

— Почему я не должен рассчитывать на войско царя Петра?! Ведь у него отличная армия, победившая шведов!

— Да потому что голодный солдат плохо воюет, и на длительные марши не способен. А для полевой войны с османами и татарами важна подвижность войск, способность их быстро сосредоточить в едином кулаке и нанести сильный удар по противнику. А практически весь урожай на полях сожрет саранча в начале июня!

Посмотрел на потрясенного известием Кантемира, и через силу сказал, понимая, что окончательно сокрушит надежды господаря:

— В феврале татары с запорожцами атамана Гордиенко и буджакская орда с поляками и мазепинцами гетмана Орлика пройдутся по правобережью Днепра и Слободской Украине. Потому царь Петр никаких запасов продовольствия и фуража не сделает, и магазинов не поставит. Запасов возьмет на неделю, лишь бы только до Днестра дойти — а тут все черно, саранча всю зелень подчистую выест. А вот Валахию эта беда минует, так что туркам будет, чем прокормить свою армию. У них она огромная — чуть ли не двести тысяч, включая татар. Думаю, цифра эта несколько преувеличена историками, но полтораста тысяч султан точно двинет в поход за Дунай. У царя же едва сорок тысяч русского воинства, на треть разбавленных рекрутами из новобранцев, плюс несколько тысяч молдаван, что при нем находятся. Да ты еще приведешь шесть тысяч плохо вооруженных и еще хуже обученных воинов. Понимаешь, чем дело для нас всех окончиться может?!

Господарь не отвечал, он сидел с окаменевшим лицом — такого убийственного расклада Кантемир явно не ожидал. В глазах смертная тоска, тягучая и отрешенная — так бывает с человеком, когда все его чаяния и надежды прямо на глазах, в одночасье рассыпаются прахом.

— Вот такие дела у нас с тобой, Дмитрий — воевать страшно, отказаться от борьбы с османами — принять ужасный конец от них!

— Ты прав, брат…

Стефан его хорошо понимал — выступать Кантемиру придется при любом из раскладов, даже самом худшем. Ведь турки рано или поздно прознают про его измену и расплату возьмут жуткую, как с валашского господаря. Так что Дмитрий Константинович лишь оттянет свою погибель на пару лет, и это в самом лучшем случае.

— Но раз мы это знаем, то следует найти иное решение, чем было принято. Тогда события могут пойти совсем иначе, и к выгоде для нас, — после долгого молчания заговорил Кантемир, внимательно посмотрев на «попаданца». Стефан заметил, что его взгляд изменился — и это был хороший знак. Уныние у господаря пропало, появился блеск, а так бывает у людей, что приняли самое важное решение в своей жизни — пойти до конца, несмотря на возможные преграды, и преодолевая страх.

«Дмитрий правитель, хорошо образован для этого времени, даже слишком — но он не воин, не убивал в бою, не видел смерть товарищей, а потому не представляет какая резня может произойти. Потому и ищет опору в грядущей войне — то был царь Петр, сейчас таковой стала моя персона. Потому называет меня братом, словно убеждая себя в этом. Все правильно — защищать надо того, кто сам решил сражаться насмерть!»

— Решение есть, брат, — Стефан последнее слово особо выделил, надавив на него. — Только нам его найти нужно, только и всего. Нет безвыходных ситуаций, ведь у каждой есть вход, а, следовательно, и выход. Крепко подумать нужно, обстоятельно, и если нет тривиальных решений, то прибегнуть к нетривиальным способам. Искать опору нужно в собственных силах, а не только в союзнике, пусть даже таком как царь Петр.

— И как тебе это видится, Стефан?

— Пока не знаю, — пожал плечами «попаданец» и закурил вторую сигарету, напряженно размышляя. — Чтобы делать выводы и начинать что-либо планировать, надо знать о многом, а таковой информации у меня пока нет. И учти — у тебя должна быть опора на собственные силы. Любой государь, не имея армии, будет принужден кормить чужое войско, неважно, союзное будет оно или вражеское. Просто во втором случае, кроме денег и ресурсов, он лишится своей страны, зачастую вместе с головой. А потому ответь на один вопрос — у тебя в казне есть монеты? Как сказал один человек — для войны требуется три вещи — деньги, деньги и еще раз деньги!

— Здравый взгляд на вещи, — усмехнулся Кантемир, и на губах появилась горькая складка. — Денег в казне мало, сундуки всегда дно показывают. Разной монетой, включая порченные турецкие акче, едва на сорок тысяч талеров наберется, может на десять тысяч больше, и это все.

— А талер это сколько?

— Чуть больше рубля, на десятую часть примерно. Драгуну в армии царя Петра в месяц полтина и четыре гривны положены, а еще кормовой порцион и фураж для лошади, но мундир сам справляет, и вычеты другие делают, — Кантемир явно знал предмет. — Капитану идет в месяц девять рублей жалования, а иностранцу полуторный или двойной оклад. А еще приплаты солидные за многое. Это большие деньги, поверь, причем серебром…

— Ага, — только кивнул в ответ Стефан, наскоро произведя подсчеты в голове. Результат оказался печальным — имевшихся в казне денег едва бы хватило на содержание в течение года трехтысячного войска, с учетом офицерства и всех дополнительных выплат. И ситуация усугублялась одним фактором, который он тут же решил прояснить.

— Разве господари свою монету не чеканят?

— Османы запретили, обязав бир, то есть главную подать, любой монетой выплачивать, или зерном, либо скотом. Потому казна завсегда пустая — все, что соберем, в Порту уходит. А если выплату не сделаем, то жди беды — войско вторгнуться может, а татары вообще каждый год набеги устраивают, а султан им все спускает, и на наши обиды внимания Диван не обращает.

— Понятно, — мотнул головой Стефан, — овец постоянно стричь нужно, а если шерсть не выросла, то забить на мясо и шкуру содрать. А раз денег нет, то армию регулярную содержать не на что. И сопротивления не будет — из страны все соки выжимают.

— Так оно и есть, — печально произнес Кантемир, — народ сильно тяготится османским владычеством, да еще бояре лихоимство постоянно творят с несправедливостями, справится с которыми не в моих силах. А тех господарей, что пытались унять их своеволие, или правления лишали, либо султану жаловались. Так меня давно раз отвергли, и брата Антиоха дважды от господарства отрешали. А других и убивали…

— Олигархи они везде такие, во все времена — из народа соки выжимают, а защищать его не собираются…

* * *

Солдаты армии царя Петра Алексеевича — от «нарвской конфузии» до Полтавской «виктории». И надо отдать должное будущему императору — он создал великолепный для того времени военный механизм. И при всех своих недостатках самодержец был верен данному слову. Того же Кантемира туркам не выдал, хотя условия мира могли быть мягче. Так и сказал — «Лучше уступлю свои земли до Курска. Буду иметь надежду возвратить — но отступиться от своего слова, значит перестать быть государем».

Глава 8

— Дерьмо сплошное, вот попал, так попал! Ничего другого, более приятного, одно зловоние с миазмами!

Стефан пребывал в полной растерянности, что с ним случалось редко — и оттого нервничал, даже психовал. Будь у него батальон, пусть без приданной бронетехники, с одной лишь «стрелковкой», вопросов бы не было — четыреста солдат с двумя имевшимися БК разогнали бы всю османскую армию, перебив уйму народа. Но чего нет, того нет — в прошлое «провалился» только он один-одинешенек, а из современного оружия «весло» 5,45 и полторы сотни патронов к нему, пара гранат, да ПМ, отданный Кантемиру с двумя обоймами и пачкой патронов — еще 16 штук в довесок.

Немощно и хило, и не при каких раскладах не учитывается!

Вся надежда на местное воинство, которое назвать армией язык не поворачивается. А оно такое, что проще мартышку научить курить, чем постараться внедрить «регулярство». Нет, народ храбрый, выносливый и неприхотливый, вне всякого сомнения. И турок с татарами люто ненавидит, но это единственный плюс, которым еще нужно суметь воспользоваться. А вот со всем остальным дела обстоят скверно. Достаточно было пристально посмотреть на конвой господаря, где были собраны «лучшие из лучших», чтобы понять, что эти «лучшие» набраны из худших, если подходить не только современными, но и здешними мерками.

Отличные наездники, кто спорит, не худшие лошади, но наличие конницы не означает регулярную кавалерию. Это как плохо обученная пехота, посаженная на грузовики, вместо штатных БМП и БТР — разница более чем ощутимая, на пару порядков!

Вооружение — вот где полный «завал». Ружья имели немногие, причем самых разнообразных конструкций, встречались даже турецкие, с кривыми прикладами. Были пистоли — но тот же «соус», сборная солянка. Добрая четверть молдаван, как татары, предпочитали использовать лук, с которого ловко метали стрелы. Да оно и правильно — дальность стрельбы в триста шагов, как у любого гладкоствольного ружья, только скорострельность больше, и точность намного выше. Как сказал ему гетман, что палить нужно, когда глаза врага разглядишь, иначе попасть невозможно.

— Это не моя война! То, чему меня учили, и что я знаю, не подходит для здешнего оружия! Тут в ходу не стрельба, а «холодняк» — все эти пики, копья да сабли, которыми пользоваться не умею!

Стефан стукнул ладонью по стене и завалился на перину, словно провалился в нее. Ночевку сделали в боярской усадьбе — господаря встретили с почетом, прямо на дворе стали зажаривать целого быка для уставших всадников. А вымотавшегося за сутки Стефана отправили в подготовленную для него комнату, где можно было выспаться на толстой перине, набитой перьями и пухом умерщвленных за несколько лет кур и гусей. Однако не спалось, как и не хотелось есть. Все можно было бы списать на трудности адаптации в новом для него времени, но дело было в другом.

— Каждые сутки на вес золота!

Кантемиров чисто физически ощущал уходящее час за часом время, а война приближалась, она была неотвратимой, а с ее началом погибнут многие тысячи русских солдат и местных жителей. И если все пойдет по прежнему варианту, а на такой исход можно уверенно отвести 99 %, то придется снова уходить за Днестр, искать спасения у царя Петра, если турки не убьют. Но что будет с людьми, теми сотнями тысяч жителей, которые и сейчас живут в потрясающей нищете, перебиваясь в лучшем случае одной мамалыгой, в крытых соломой мазанках. Даже бояре, вроде привилегированное сословие, и то бедствовали — тут как нельзя лучше подходило извечное высказывание — не до жиру, быть бы живу!

— Но как изменить предначертанное самой историей?

Вопрос глухо прозвучал в тишине, ответа на него у Стефана не было. А ведь решение где-то было, его нужно было только найти. Он прикрыл глаза, решившись уснуть, повернулся на бок, и, совершив самовнушение, расслабился, отключив мозг. Провалился в состояние дремоты, так всегда было на войне — вроде спишь, но многое чувствуешь, и даже с закрытыми глазами словно видишь, причем как бы со стороны. Темнота его не обступила, сквозь прикрытые веки видел розовые блики — господарь выдал слуге свечи, ведь у хозяев, а это боярское семейство, пусть «малое» по знатности, таковых на все комнаты не хватило.

— Бл…ь! Да что это такое?!

Стефан почувствовал укусы, да-да, именно самые натуральные укусы, пусть не болезненные, но достаточно неприятные. Догадка пришла мгновенно, и он поднялся и присел на перине. Затем спустил ноги и протянул руку к низкому прикроватному столику, на котором стояла глиняная чаша подсвечника с одинокой горящей свечой. Две других он погасил, не желая расходовать понапрасну столь ценный «световой» ресурс. Встал, взял подсвечник и поднял его над периной. И сразу увидел, как на сером полотне поползли в разные стороны небольшие черные пятнышки, но не в пару спичечных головок размером, как он предполагал, а чуть ли не в половину ногтя мизинца. Ахнул — таких богатырских клопов ему не доводилось видеть.

— Мирча!

Вот уж не думал Стефан, что сможет так зарычать, что даже пламя свечи колыхнулось и чуть не погасло. Дверь в спаленку тут же отворилась и на пороге вырос слуга, он же телохранитель, приставленный к нему господарем. Этот крепкий мужчина, через лицо которого протянулся шрам, оставленный татарской саблей, уже в третьем поколении служил Кантемирам, и в его преданности не сомневались.

— Смотри, Мирча, кто мне спать не дает?!

Воин равнодушно посмотрел на клопов, как на данность, и спокойно произнес, констатируя факт без всякого осуждения:

— Так клопы всем спать мешают, кровь дурную сосут.

От такого флегматизма Стефан обалдел, но кричать и топать ногами не стал, а произнес вкрадчиво, понимая, что одними ругательствами такое отношения не изменишь.

— Значит, османы, которые с нашего народа кровь веками сосут, благое дело совершают? А скажи-ка мне, дражайший, если с воина кровь выжимать, то лучше он воевать будет, станет ли сильнее?

— Шутишь, ваша светлость?! Кровососы они и есть кровопийцы — что те, басурмане, что эти клопы!

— Ты сам дал ответ, Мирча. Перину эту на мороз прикажи вынести — у нашего народа меньше кровопийц станет — вымерзнут. И учти — эти твари только на вид мелкие, но болезни на человека могут наслать большие. Мелочей на войне не бывает — ты не выспался, искусанный, допустил ошибку в бою, сам потом погиб и людей своих погубил. И все из-за того, что кто-то не уследил за мелким вредом, за которым последовал крупный. А потому найди виновника и накажи сам — служить, так не картавить, как говорит русский царь Петр! Бездельники мне не нужны, Мирча!

— Прошу простить, ваша светлость, моя вина, — лицо воина приняло жесткое выражение, он поклонился, а Стефан произнес:

— Перину вон отсюда, ложе отодвинуть от стены, достаточно будет кунтуша, я не женщина, чтобы спать на перинах.

— Все исполню, ваша светлость, — Мирча еще раз поклонился, а Стефан прихрамывая подошел к креслу, уселся, взял набитую табаком трубку и раскурил ее от свечи. Задумался, время от времени мусоля чубук и выпуская дым — табак был душистый и крепкий, непривычный после сигарет, к которым он привык на войне. Теперь поневоле перейдет на трубку — о папиросах речи быть не может, нигде их не купишь, полтора века пройти должно. Так сидел и думал, не обратив внимания на пожилых служанок, что зашли в спаленку. Обе низко поклонились, сграбастали перину и выбежали, чуть не падая под ношей, пусть и не тяжелой для двоих, но достаточно объемной.

И удивился сам, мысленно отметив, что отнесся к женщинам совершенно равнодушно, будто к вещам, впервые не увидев в них людей. Усмехнулся, на секунду представив, сколько услышал бы про себя «теплых слов» от феминисток из ХХI века. Впрочем, последние бы тут не выжили — отдали бы туркам и татарам за не надобностью, а те рабынь себе постоянно требовали — таковы стоят нравы на дворе.

Затем появились два паренька, которых Мирча «наградил» подзатыльниками — споро отодвинули ложе от стены, снова поклонились «брату» господаря, и, пригибаясь выбежали. Стефан сделал зарубку — приказ пошел по инстанции и был исполнен, Мирча, собственноручно расстеливший на досках его кунтуш, прошел проверку. И это только начало — теперь Стефан знал, что ему нужно делать в первую очередь — отобрать помощников.

Ведь командир никогда не должен делать сам, если не только в качестве личного примера во время обучения — для этого есть подчиненные. Так и тут — в армии всегда есть те, кто по своему духу командир, не только умеющий управлять, но способный к обучению — а это главное.

— Завтра с утра отберешь воинов, что хорошо знают «огненный бой» — гетман отрядил мне два десятка воинов. Мне нужно осмотреть их фузеи и пистоли. Грамоту знаешь, писать можешь?

— Да, ваша светлость, я в церкви учился. Отряд набрать из резеши, или из бояр тоже, кто похочет.

— Возьмешь только тех, кто учиться воинскому делу любит, особенно стрелять. И отбирай грамотных — записывать тоже много придется…

* * *

«Служивый люд» даже спустя столетия своими нравами не изменяется.

Глава 9

— Войско твое, Дмитрий Константинович, нужно в регулярную армию превращать как можно быстрее. Понятно, что турки встревожатся, над тобой глаза со всех сторон смотрят, но если действовать скрытно, и предварительно провести все необходимые мероприятия, то с началом войны ты сможешь рассчитывать на три-четыре тысячи вполне надежной и обученной инфантерии, вооруженной исключительно фузеями. На эту реорганизацию тех семи месяцев, имеющихся у нас в запасе, вполне хватит.

Стефан говорил осторожно, видя, как удивленно на него смотрит Кантемир. Действительно, приведенные сроки казались несбыточными, сплошной утопией — создать боеспособные формирования за столь короткий срок совершенно не реально. Вот только было два момента, на реализацию которых рассчитывал «попаданец» — в том, что готовить придется далеко не новобранцев, а людей «понюхавших пороха», и по наставлениям из будущих времен, когда в «перманентную мобилизацию» за несколько месяцев целые дивизии сколачивали, и в бой бросали.

— У нас нет столько ружей, Стефан, — уверенно произнес Кантемир, — может быть, тысячи две я тебе соберу на войско. Но не больше, если только в боярских дружинах не забрать. Но они не отдадут просто так, надо выкупать, а денег в казне нет.

— И не нужно, — пожал плечами «попаданец». — Фузеи может дать царь Петр — у него много шведских трофеев. Вообще-то нам необходимо тысяч десять ружей для начала, пока собственное производство не организуем.

— Есть мастера, что фузеи делают в городах. Только какой прок им заказ выдавать? Придет новый господарь…

— Не придет, брат, если мы поражение от турок не потерпим. Царь за твоим родом наследование признает. Понятно, боярам такое не понравится, а потому проблему придется решать быстро и жестоко, кардинально — истребив всех, кто попытается тебе противодействовать, а имения отписав в казну, землю же поделить. Но только между теми крестьянами, что станут резеши — однодворцами, что будут верой и правдой служить только господарю. Знатную вольницу ломать надо — пока этого не сделаешь, страна под османским владычеством пребывать будет. А так ты и противников уничтожишь, и опору среди податного населения приобретешь. И учти — как только туркам ты перестанешь уплачивать грабительскую дань и за счет этого снизишь налоги — весь народ тебя благословлять станет!

Стефан посмотрел на призадумавшегося господаря — Дмитрий Константинович даже губу прикусил, настолько заволновался. Ведь дело попахивало гражданской войной и большой кровью. Если была бы возможность ее избежать, то он бы так и сказал правителю Молдавии, но другого варианта просто не было. И дело в том, что «великие бояре», то есть аристократия, в отличие от «малых бояр» и куртеней — а так именовали здешнее дворянство, были откровенными коллаборационистами, изменниками, порой преданно служащих турецкому султану.

Потому «пятую колонну» всегда нужно уничтожать безжалостно, истреблять не только местных олигархов, но и всех их сообщников, что с рук кормятся, да им задницы вылизывают!

— Нет иного способа, брат — под нож всех пускать надо, иначе с тобой жестоко поступят османские холуи. А «великих» бояр не так и много — а ведь не ты, ни твой брат крови пролить не боялись раньше, если было необходимо, казнили ведь Костина.

За два дня дороги Стефан расспрашивал гетмана и Мирчу, постоянно беседовал с господарем, узнал много о здешней истории и царящих тут нравах. Хотя его слова Кантемиру явно не понравились — на лицо набежала тень, пальцы рук чуть задрожали, что было заметно.

— Имея регулярную пехоту, воюющую по «новому строю», — Стефан демонстративно положил ладонь на исписанные вечерами листки бумаги, — ты просто сокрушишь любые боярские дружины. И сделать будет это легко. Фузея стреляет на три сотни шагов, как и лук. А что ты скажешь, если с трехсот шагов можно будет попасть во всадника или его лошадь, а пуля будет поражать врага на семьсот, а то и восемьсот шагов, если тот плотными построениями в сражение пойдет?

— Не может такого быть, — Кантемир поставил на стол кубок с вином, а Стефан только усмехнулся, и, отколупнув кусочек брынзы, что была мягкая и плотная как пластилин, стал из нее лепить заготовку. И спустя полминуты положил на стол круглый шарик.

— Это обычная пуля, ее отливает каждый воин для своего ружья. Она чуть меньше внутреннего диаметра ствола, чтобы тот не разорвало во время выстрела. Оборачивают в тряпочку или бумагу, забивают шомполом и стреляют — точность плохая, так как круглая пуля в полете неустойчива, — Стефан говорил негромко, поясняюще, а пальцы уже лепили нечто, похожее на укороченный наперсток. И передал его Кантемиру, который осторожно взял заготовку, бережно держа ее пальцами и внимательно разглядывая.

— Такая пуля должна появиться через полтора столетия. Форма простая, как ты видишь, только инерция мышления у людей велика, пока до нее додумались, много воды из реки времени утекло — четыре века без малого. Сам посмотри — края пули тонкие, и во время выстрела пороховые газы прижмут их к стволу и плотно. Толчок станет намного сильнее, и пуля полетит дальше и точнее. А если ее закрутить во время прохода по стволу, то вместо трехсот шагов, получится все восемь сотен. Там несколько другая форма будет, но отливка не сложная. Но опять же — великая сила регулярной армии заключается в унификации оружия и боеприпасов, единообразной подготовки солдат, и того же обмундирования, одного для всех, без всякого золотого шитья, что баснословно дорого. Все должно быть предельно просто и дешево — оружие, обмундирование и амуниция, — Стефан посмотрел на Кантемира, что продолжал разглядывать слепок.

И негромко добавил:

— Представь только — у твоих солдат одинаковые ружья с одной и той же насыпкой пороха и весом пуль. Тогда они будут стрелять одинаково, и если сломалась фузея, то можно будет забрать точно такое же ружье у убитого товарища и продолжать стрелять дальше, и так же точно. Ведь все знакомое, и обучались все на одном и том же оружии.

Стефан отпил из кубка терпкого красного вина, что шло как лекарство, каковым оно и было. Чай тут был не в ходу, а вчера Кантемир угостил его турецким кофе — сердцебиение от него просто бешенное, лучше зеленого чая купить, он как-то привычнее, да и для здоровья полезно.

— Но ведь ружья, которые имеем или соберем, они разные…

— Не беда — тут нужно провести откалибровку. Проще говоря, измерительным инструментом или палочками определить диаметр ствола, и одинаковые по нему ружья дать на вооружение одной роты солдат. И для унификации выстрогать ложи с прикладами, и постараться поставить ружейные замки одного типа. Последние часто ломаются, а потому всех умельцев, что сейчас могут их сделать, озадачить заказами, снабдив всех образцами и чертежами для измерений. Это очень важно — иметь единую шкалу мер и весов, будет полезно как для развития ремесел, так и торговли.

— А ведь ты прав, Стефан, — глаза заблестели, Кантемир оживился, но «попаданец» решил сразу остудить пыл господаря.

— Все это будет, но много позже — нельзя хвататься за десяток дел сразу, хотя подготовительные работы провести нужно. Но согласись — тут тебе дела вершить нужно, со знающими людьми поговорить. И мастерскую для этого создать, мастеров привлечь. И казну на этом пополнить можно, обязав всех только господарские меры принимать и покупать. От гирек до линеек и банок. А мне регулярной армией заниматься нужно — ведь ее еще пока нет. А гетман пусть за боярскими дружинами и гарнизонами пригляд держит, все равно реорганизацию проводить станем. Да и свой он боярам, в отличие от меня — тут мое имя смуту в умах вызвать может.

— Ты наш с Антиохом младший брат и мой спатар, третий в иерархии. Все ружья прикажу собрать — отныне сам ими распоряжаться будешь, мастеров подбирай — деньги дам. Тебе подчинены калараши и резеши — наши однодворцы, которые за господарскую землю обязаны служить мне, а не боярам. Вот их всех и передам под твое начало — это будет одна половина от «малого» войска, другую составляют боярские дружины. Ополчение сзывать буду, как только войска царя Петра в наши земли войдут, припасы для них прикажу заготовить, и царю о саранче отпишу — пусть обозы с собою ведет, а не кареты с придворными дамами, как ты рассказывал давеча мне.

— Ополчение не созывай, ваша светлость, — Стефан впервые назвал Кантемира так, склонив голову. Хоть и брат названный, но тут дела пошли государственные, и субординацию соблюдать нужно.

— Проку от них на поле боя будет мало, если вообще будет польза. Нам лучше брать тех, кто по своей охоте явится. А чтобы жалование не платить, пообещай всем наделы земли или снижение податей вдвое — туркам ведь «отстегивать» их долю не придется. Если победим в будущем, конечно…

— Ты не уверен в том, — у Кантемира выгнулись брови от удивления. — А как же эти новые пули?!

— Если мы их применим, даже имея отряд в четыре тысячи стрелков, то большой пользы это не даст. А вот если все полки царя Петра такими пулями стрелять начнут, то османам туго придется. Эта задумка предназначена для русских в первую очередь, нужно одержать громкие победы в первых сражения — тогда будет должный эффект от применения новшества. И учти, Дмитрий — пули помогут только в этом году, в следующем турки начнут стрелять ими в ответ по нам. Такие вещи не утаишь, а свинец все отливать умеют — так что скоро все армии их применять начнут.

— У турок больше армия, чем у нас, и ружей в достатке. Соберут новое войско, и мы не устоим…

— Если время напрасно потеряем, то так оно и произойдет. А если разумно используем, то османы могут жестокий урок уже от нас одних получить. И поверь — вот это оружие не так легко воспроизвести будет. А если технологию, не такую и сложную, в тайне сохраним, то определенное преимущество надолго приобрести сможем!

* * *

Человеческая мысль странная — на протяжении нескольких веков военные думали по шаблону, имея только один тип пуль, одной формы — круглой, отличных лишь по весу. Но со второй четверти XIX века начался самый настоящий творческий бум. а потому нет ответа на вопрос — почему это не случилось раньше, ведь простые решения должны напрашиваться?!

Глава 10

— Занятная вещица, знал, что «земляное масло» горит, но не думал, что такой яркий светильник можно сотворить. Как и «греческий огонь» — его ведь водой потушить невозможно, Стефан.

Антиох Кантемир, старший брат господаря, и сам бывший дважды правителем Молдавии, еще раз полюбовался на новшество, в котором любой «попаданец» из будущих времен узнал бы керосиновую лампу. Нефти на территории будущей Румынии хватало, ведь спустя каких-то полтора века она уже прочно войдет в обиход, и лампы будут освещать улицы Бухареста — первый случай в мировой истории, кстати.

— Не совсем так, — пожал плечами бывший офицер ПМР, а ныне самый натуральный феодал, каковым он всегда именовал себя с усмешкой. Но за почти два месяца пребывания в новом для себя, и «старом» для истории, мире, Стефан обвык, чувствуя себя в нем как-то привычно, обыденно что ли.

— Это не «греческий огонь», а смесь на него очень похожая по своему воздействию — напалм. Но пусть будет «греческий огонь» — так понятнее для всех. Ты представить не можешь, насколько далеко зашли средства убийства и войны. И поверь — о них лучше не знать — не все из будущих времен принесет пользу, скорее вред будет, и большой, откровенно говоря.

— Ты прав, о таком лучше не знать, — совершенно спокойно отозвался Антиох, хотя, вне всякого сомнения, новшества его крайне заинтересовали. Впрочем, если исключить военное дело, таковых было мало, и то все были сделаны местными умельцами, причем сам Стефан скорее исполнял роль консультанта и чертежника. Это керосиновая лампа с перегонным агрегатом, причем в двух видах — для нефти и изготовления спирта. И волочильный станок для листового серебра и золота, с механизмами для чеканки монет. Во всем остальном «попаданец» просто не участвовал — там сам господарь проявил кипучую энергию. Хотя, по большому счету, это были подготовительные работы, ход которых приходилось скрывать не только от турецкого эфенди, но и бояр, что могли предать в любую минуту.

Стефан хорошо знал, что оба старших «брата» кропотливо, как пауки, начали плести паутину заговора, подготовку будущего выступления против Турции. Причем преждевременного в отличие от предначертанных событий, до начала выступления оставалось ровно месяц. Но если старший брат провел время в дороге, то два младших трудились каждый день чуть ли не до посинения. И при этом старались не взбаламутить «болото» раньше времени, ведь любая утечка информации могла привести к катастрофическим последствиям, с возможной мучительной казнью.

— Как с нашим выступлением?

— Будет полностью готово к середине марта, Антиох, — негромко произнес господарь — говорили они полушепотом, памятуя, что у стен могут быть уши, хотя на карауле стояли проверенные долгой службой роду Кантемиров люди. Но звону золота порой подвластны нестойкие человеческие души — не каждому дано устоять душой перед алчным соблазном, даже ученик продал учителя за пресловутые тридцать сребреников.

— Набрали восемь тысяч ратных людей, но на них мало оружия. Того, что передал князь Волконский, недостаточно — всего полторы тысячи фузей и пистолей. Но большего у него просто нет — он и так отдал все, что смог. Благо пороха у нас будет в достатке — в черной земле много селитры, ее копают, повозок набрали в достатке. Приказал ставить варницы, скоро начнут выделку. Сера тоже имеется, уголь в ямах уже заготавливают. К середине марта многие суда успеем доделать и вооружить.

Антиох кивнул головой, выслушав ответ. Стефан посмотрел на Дмитрия — господарь выглядел утомленным, глаза были покрасневшими как у кролика. Именно он стал главной заводной пружиной их заговора — на «семейном совете» в середине декабря братья Кантемиры решили начать выступление гораздо раньше, не дожидаясь подхода главных сил русской армии. И на то были причины — если поход Буджакской и Белгородской орд состоится в установленные сроки, то будет грешно не воспользоваться моментом. Необходимо пройтись мечом и огнем по опустевшим татарским кочевьям Буджака, и выйти на Дунай. Одновременно попытаться овладеть Бендерами, и желательно хитростью, без осады — эта крепость наглухо перекрывала обратную дорогу орде к пепелищам родных кочевий. И тем самым овладеть всей Бессарабией, отторгнутой век назад османами, и более никаким захватчикам эту землю не отдавать!

Дерзкий до неимоверности план, но Кантемиры решили рискнуть, прекрасно понимая, что если действовать так, как они и совершили, то поражение будет неизбежно. Ведь если нельзя правильно воевать, потому что такие шаги приведут к катастрофе, то нужно прибегнуть к нетривиальному варианту и несколько ускорить ход тех событий, о которых заранее известно. А вот такой шаг сулил огромные перспективы для Молдавского государства в будущем, главной из которых было избавление от османского ига на полтора века раньше определенного историей.

Шпионов в Бендерах и по всей Бессарабии у Кантемиров хватало, так что информация поступала нескончаемым потоком. Гетман Орлик с королем Карлом и калги Бахти Гиреем через неделю должны были покинуть Бендеры, под стенами которых собралась двадцатитысячная татарская орда. Прокормить такое воинство чрезвычайно трудно, так что поход никто не отменит, тем более крымский хан Девлет Гирей уже повел набегом свои тысячи на Слобожанщину, и там уже вовсю идут бои.

История, как знал Стефан, тем самым пошла по «накатанному пути» — татарско-польско-казацкий поход на правобережную Украину должен состояться в тоже время.

Вот только ситуация теперь уже стала принципиально иной — царь был заранее уведомлен Кантемиром. И это предупреждение принято всерьез, раз самодержец выехал в Киев без супруги, сразу покинув Москву после Рождества. Предложение силами одного Молдавского войска выступить против турок и союзных им татар в середине марта, русским государем было одобрено и поддержано. Более того, со старшим братом Антиохом, что представлял господаря Дмитрия в Москве, прибыв туда инкогнито с верительными грамотами, подписано тайное соглашение о союзе и взаимной помощи. Теперь поездки господаря Дмитрия в Луцк не требовалось — договор заключен на три месяца раньше срока, и на лучших условиях…

— Нам в помощь государь Петр Алексеевич отрядил сикурсом бригаду князя Александра Григорьевича в три драгунских полка, и батальон пехоты с ними и положенными пушками. Сей отряд подойдет из Подолии по первому нашему требованию. Генерал Видман со своей инфантерией и драгуны бригадира Кропотова стоят полками в Немирове и Брацлаве, ожидая набега орды. Казацким полковникам сделано царской волею строгое предупреждение, что помощь татарам и самозванцу гетману Фильке Орлику будет рассматриваться как измена. А это не пустой звук — уже объявлено, что государь в Киеве, а с ним вся его армия, и месть будет ужасна. Но ежели полковники верность сохранят и на посулы не согласятся — то награда последует. Но с полной силой препятствовать татарам не будут — генералу князю Михайло Голицыну приказано заманивать орду к Белой Церкви, чтобы там ее уничтожить, вместе с ляхами из отряда Потоцкого и изменниками Орлика.

Антиох говорил шепотом, они его внимательно слушали, хотя Дмитрий иной раз поглядывал на ларец с царскими грамотами. И порой радость на лице появлялась — с прибытием царя все бояре притихнут и согласятся с волею Петра. А кто не захочет, пусть пеняет на себя — в этот момент на губах Стефана появилась жестокая гримаса, но тут же пропала. Старший брат продолжил говорить так же тихо — «семейный совет» продолжался.

— Моряков и канониров царь приказал собрать, не мешкая, и отправить к нам немедленно. А так же тех корабельных дел мастеров, что помогут в делах наших. И фузеи с пушками привезут по санному пути из Киева, пока снег стоит. А про Слобожанщину царское величество велел не беспокоится — туда на помощь генералу Шидловскому войска отправлены будут сикурсом, а изменников старшин в крепостях имать будут, под караул брать, и в Москву князю-кесарю всех доставят.

— Украинская старшина в алчности своей, как некоторые бояре наши, готова единоверцев басурманам с головою выдать в рабство, лишь бы власть получить от кого угодно себе во благо — хоть от турецкого султана, ляхов али свеев, — по лицу Дмитрия пробежала гримаса презрения. Стефан только головой покачал — история, как всегда, имеет свойство повторяться…

* * *

Благодаря развитию собственного производства армии царя петра Алексеевича было чем сражаться с любым неприятелем.

Глава 11

— Перебрались вы в Сечь у Каменки, и что, атаманы? Долго ли вы там продержитесь, особенно после того, как с крымским ханом Девлет Гиреем Слобожанщину разорению предали?! И кто вы, запорожцы, после этого — какими именами вас теперь именовать будут?! Православным лыцарством, что готово живот свой за веру положить?!

Вопрос Стефана завис в тишине — никто из пяти казаков на него отвечать не стал. Видавшие виды сечевики, в шрамах, у двоих оселедцы на головах седыми стали, только отводили глаза, да на губах застыла кривая улыбка. Это были выборные из тех трехсот запорожцев, что не пошли в поход с Орликом, резонно посчитав, что негоже православным вместе с татарами единоверцев на правобережной Украине разорять. А то, что это неизбежно произойдет, никто из них не сомневался. Да, Гиреи с мурзами клялись седой бородой пророка и Кораном, что не будут грабить, насиловать и убивать, жечь мирные селения, ведь они придут туда «освободителями» от «тяжкой московской неволи». Однако все прекрасно понимали, что татарам очень нужен ясырь на продажу, ведь особенно охотно покупали белокурых девственниц на невольничьих рынках евнухи для гаремов своих повелителей — очень ходовой и дорогостоящий товар.

Крымские и буджакские татары, ногайцы жили исключительно работорговлей, это была основа их благосостояния, производительным трудом у них в стойбищах занимались исключительно невольники. А тут поход, в который отправились две орды общей численностью не менее шестидесяти тысяч степных грабителей, и разве можно верить им, что не станут заниматься многовековым промыслом?!

Как в поговорке — зарекалась свинья в грязи не валяться!

Несомненно, какое-то время, не очень продолжительное, степняки будут сдерживать хищнические инстинкты, но стоит наткнуться им на серьезное сопротивление, и увидеть подходящие царские войска, как орда станет откатываться черной волной в обратном направлении. А к родным кочевьям никому не захочется возвращаться битым и без добычи — бегство будет обращено в облавную охоту на «живой товар». И горе всем тем городкам и селениям, что раньше радостно встретили своих «освободителей», поверив универсалам гетмана Орлика, достойного продолжателя дел Мазепы. преданного анафеме. Селяне накрепко запомнят, что подброшенная в воздух монета обернулась для них не «орлом», а «решкой»!

Стефан знал, что так и произойдет, о том же догадывались и казаки, когда он им мимоходом сказал, что царь Петр в Киеве, и там собирает огромное войско, которое будет двинуто в мае в Молдавию. Причем, один русский отряд уже прибыл — четыре тысячи драгун и фузилеров. И на подходе три собранных на левобережной Украине три молдавских легкоконных полка, усиленных таким же числом драгун — еще три с половиной тысячи хорошо обученных и вооруженных всадников.

— Завтра с фузилерами и гвардией господаря я отправлюсь на Бендеры, и далее на Аккерман — эти две османские крепости необходимо брать с налета. Если не удастся, то обложим — с войском царя прибудет осадный парк. А господарь, мой брат Дмитрий Константинович с гетманом Некулче пойдет с войском в Буджак — пора кончать с ордой, что своими набегами наносит нам раны уже полтораста лет, грабит, убивает и уводит в неволю православных молдаван. Терпеть мы больше не будем! А момент удобный — большая часть орды с калгой сейчас идут к Белой Церкви! Дней десять будут добираться — ведь дороги раскисли, тепло наступило!

Слова были не только сказаны, но и услышаны — куренные атаманы переглянулись, взгляды были красноречивые. Хитрость и коварство по отношению к басурманам казаки оценили по достоинству. А Стефан заговорил дальше, медленно произнося слова:

— Если вы поможете нам, то по достоинству и награда будет. Негоже разорять христиан — мы, Кантемиры, дадим вам место для новой Сечи, а пока вы в ней обустроитесь, снабжать будем припасами воинскими, хлебным жалованием, но не забесплатно. Деньги вы в турецких городах найдете, «чайки» вам дадим для походов, и пушки тоже.

Воцарилась тишина, запорожцы «переваривали» услышанное. Наконец один из них, седоусый, негромко спросил — в голосе явственно прозвучал интерес, который он и не думал скрывать:

— И где это место для Сечи отведено будет?

— Отдадим вам все Дунайское устье, со всеми островами, болотами, протоками и плавнями. Там четыре тысячи квадратных верст — немногие государства в германских землях могут похвастаться столь большими размерами. Османы вас голыми руками не возьмут — от нас будет хлеб и вино, порох и свинец — держаться сможете долго, хоть сто лет. И в походы ходить — и на Крым, и к берегам болгарским, анатолийским и понтийским. А надобно будет, так по самому Дунаю вдоль Добруджи пройдете, и дальше до Сербии или Венгрии. Покровительство свое господарь окажет, когда явно, а иногда и тайно — сами понимать должны!

Надолго задумалась казацкая старшина, задымили люльками — да и Стефан раскурил трубку. Торопить с ответом запорожцев он не стал — такие дела поспешности не любят. Так и сидел, выдыхая дым и размышляя о ситуации — скоро события понесутся вскачь.

— Мало нас, три сотни всего, — негромко отозвался один из атаманов, но Стефан знал, что дискуссию по этому вопросу начинать не следует. А потому живо отозвался, пристально смотря на запорожцев.

— Кошевому атаману отпишите, и сами поезжайте к нему. Не нужно вам славное имя запорожцев поруганию предавать — уведите «товарищество», пока не поздно. А лучше пусть ударят крепко по ляхам и татарам — поверьте, царь всех отпустит, зла держать не будет, и мстить также. Возьмите грамоты, прочитайте казакам — это от царя, а это от господаря!

Казаки внимательно изучали бумаги, увитые шнурами с печатями. А Стефан ждал от них ответа, демонстративно сохраняя олимпийское спокойствие и дымя трубкой. По лицам старшин он уже понял, что предложение казаки примут, и это во благо — перестанет искрить свободолюбивая вольница, соприкасаясь с царской властью, что усиливается с каждым днем. И этот горючий материал лучше отодвинуть от будущих российских пределов подальше, и направить разрушительную энергию исключительно на турок и татар. А там и против католиков можно использовать — запорожцы к ним очень «неровно дышат», особенно к польскому панству.

Союзником запорожские казаки не просто стратегическим станут, но и долговременным, не меньше, чем на век. Причем, вот смех — как раз на Дунае, где турки им разрешили Сечь организовать, и на российскую империю постоянно натравливали — печальный итог «православного лыцарства» верой и правдой служить басурманам, с которыми их предки сражались не на жизнь, а на смерть, до последней капли алой казацкой крови. Вот такие выкрутасы порой совершает история!

— Костка Гордиенко супротив будет, — негромко произнес один из атаманов, на что второй быстро ответил:

— Силой уведем, повяжем неслухов!

На этом дискуссия оборвалась, не начавшись. А Стефан негромко произнес, понимая, что его предложение принято:

— Скачите к «товариществу», пока не поздно — вы там нужнее. Но мне нужны полсотни казаков, которых в Бендерах османы хорошо знают. Крепость сию захватить мы только хитростью сможем, осадных пушек и мортир у нас нет. Вот тут ваша помощь и нужна будет.

— Ворота открыть?

Седоусый атаман хитро прищурился, пристально посмотрел на Стефана, который постарался ответить совершенно простоватым взглядом. Атаман только хмыкнул, и произнес:

— Я с куренем своим останусь, а вы к кошевому скачите. Чую, дело интересное будет у воеводы, ведь так, княже?!

— Вроде того, и как-то так и будет, — отозвался Стефан, не желая раньше времени открывать карты. Ведь чем меньше людей знает о задуманном, тем больше шансов воплотить дело в жизнь. Бывалый казак прекрасно все понял, кивнул головой — седой оселедец как плеть ушел в сторону.

— Бендеры так Бендеры, крепость важная, как раз буджакской орде дорогу к родным кочевьям закрывает. Ах да, выжгут их стойбища…

— Зачем выжигать, если самим потребно будет? Старообрядцев, которых липованами именуют, да беглых — всех поселим. А вот басурман, тех кто в набеги хаживал, жалеть не станем — выселим всех за Дунай, окромя девок, тех кто ликом вышел. Ведь пригодятся ясырки?

— А то как же, многих по домам возьмут, — отозвался один из старшин, и все переглянулись удовлетворенно — «договаривающиеся стороны» пришли к полному согласию, лишних слов не понадобилось…

* * *

Степное «лыцарство» — уникальное явление, с которым за его многовековую историю происходили странные метаморфозы.

Глава 12

— Лишь бы не сглазить! Тьфу-тьфу…

Стефан тихо бормотал себе под нос, поглядывая на открывшиеся воротные створки, за крепостной стеной виднелись дома и узкие улочки. Как и рассчитывали, к Бендерам из разоренной правобережной Украины потянулись длинные вереницы невольников, подгоняемых плетьми. Судя по всему, дела у татар пошли неважно, и они забыли про данные ими обещания. Да мазепинцы охулки на руку не клали — однако ясырем не пробавлялись. Потому что за продажу единоверцев их бы предали анафеме не только церковь, но и все население. А вот просто грабить настоящих и мнимых сторонников «треклятых москалей» запросто — лазутчики сообщали, что вереницы обозов из сотен повозок каждый день переправляются на южную сторону Днестра. Да и продать царевых людей можно — тут православные кресты никакой роли не играют, причем независимо от эпохи — «кто не скаче, тот москаль», «режь русню» — эти лозунги отнюдь не в 21-м веке появились.

— Шевелитесь, твари, шевелитесь!

— Якши, урус, якши!

На чью-то спину опустилась плеть, и послышался стон, болезненный нарочитый, но отнюдь не причинивший вреда окровавленным «невольникам». Все было инсценировкой, но настолько реальной, что Стефан не мог восхититься «игрой», в которую поверили караульные янычары, пропустившие в город обоз с «награбленным» и будущими «рабами», сильно «измотанных дорогой», для вящей правдоподобности.

На повозках сидели «морально сломленные» невольницы, самые настоящие гурии, которые могут дать усладу даже в раю. Девственниц никто и никогда не сек плетьми, зачем портить баснословно дорогой товар, что влет расходится на рынках от Константинополя до Багдада, Дамаска и Каира. И сейчас взгляды янычар невольно притягивали, словно выточенные из белой кости, девичьи тела. Гвардейцы султана с вожделением разглядывали упругие округлости с большими розовыми сосками, что проглядывали через порванные вышитые рубашки, и останавливались на обнаженных бедрах, которые не могли прикрыть разорванные с прорехами юбки.

Но только «облизывались» ветераны султанской армии — все понимали, что столь ценный «живой товар» из дюжины гурий будет подарком самому сераскиру, что сейчас находился в крепости.

От ворот что-то кричали турки, но понять было невозможно, так как Стефан не знал их языка. Зато османскую речь понимал Мирча, ставший командиром первого в этом мире спецназа, которому от роду всего три месяца, и сейчас проводится первая боевая операция.

— Девиц пропустят первыми, нас за ними. «Гонца» к шведскому королю последним, как и запорожцев — они «гяуры», неверные то есть, и должны уступить дорогу праведным мусульманам и их невольникам.

— На то и расчет был, Мирча, — ухмыльнулся Стефан, наклонив голову, чтобы никто из турок не разглядел его лицо. Повода для радости не было, а лишь чудовищное напряжение, от которого едва не колотило. Конвой был из полусотни специально отобранных молдаван — смуглых как буджакские татары, и прекрасно говорящих на их речи. Таких много — все же вековое соседство, причем недружественное, всегда накладывает свой отпечаток. Да и одеты они были как степняки, и вооружены соответственно — ведь малейший «прокол» одного из них грозил истреблением и гибелью всего диверсионного отряда. Запорожцы были настоящие — вот только служили молдавскому господарю — но об этом турки не знали. И швед натуральный, в синем мундире с желтыми отворотами и обшлагами — вот только роль «гонца» играл, и таковым являлся, но уже от Дмитрия Кантемира, а не от гетмана Орлика.

Без малого три сотни' «невольников» представляли молдавских гвардейцев из лучших резеши, отборных, имеющий немалый боевой опыт и прошедших двухмесячную подготовку. На двух дюжинах подвод, прикрытых всевозможным барахлом и нехитрым крестьянским скарбом, спрятано оружие, обмундирование и снаряжение. Да и разбирать его будут ни абы как — каждый из доморощенных «спецназавцев» и гвардейцев прекрасно знал, как ему предстоит действовать, роли заранее распределены и проведены тренировки с учениями, приближенными к боевым.

Под крики янычар и «татар» повозки с «невольницами» и бредущими за ними «рабами» входили в воротную арку, и сердце у Стефана бешено заколотилось. Осталась пара минут до «представления», а они всегда текут очень медленно, всегда кажется, что время становится резиновым. Как и рассчитывал Стефан — «султанскую» долю не стали оставлять в обширном посаде, а допустили в саму крепость, и теперь предстояло ее захватить. А предприятие это дело крайне рискованное — турок в гарнизоне примерно полторы тысячи, включая топчи-артиллеристов и три сотни янычар. Но собственно в крепости примерно две трети, все остальные живут в посаде.

Здесь квартирует с недавнего времени король Карл, под двенадцатым номером, который перебрался из Варницы, что тоже пригород Бендер, где шведы поставили свой укрепленный лагерь. Одно хорошо — с королем всего два десятка драбантов, не больше. Еще полторы сотни гвардейцев и примерно столько же служивых живут там, или разбросаны еще по двум окрестным селениям. Примерно пятьсот-шестьсот шведов отправились в поход под командованием гетмана Орлика.

Так что турок и шведов в крепости сейчас около тысячи, плюс-минус сотня, у него чуть больше четырехсот воинов, качественно лучших, и вооруженных более серьезными фузеями и пистолями. К тому же через час подоспеют три легкоконных молдавских полка, а по Днестру подойдет флотилия из лодок с десантом. Так что за посад и шведские лагеря не стоит беспокоиться — их гарнизоны обречены при любом раскладе, даже в самом худшем, во что Стефану не хотелось верить.

Ведь в бой идут не для того чтобы тебя убили, а за победой, и пусть погибнет от твоих рук неприятель!

Сейчас, сейчас — в глаза резанул яркий солнечный свет, миновали крепостные ворота, пройдя под аркой — там царил сумрак. Тело уже напряглось, кровь забурлила в жилах, пальцы сжались на веревке — рвануть ее и путы сами упадут. Стефан поднял голову и увидел в трех шагах от себя пожилого янычара, тот глумливо ухмылялся, разглядывая полуобнаженных «невольниц», что тихо сидели на повозках, прижавшись и озираясь.

Понятно для любого турка, что высматривают будущего повелителя, вот только невдомек, что дивчины столь милые на внешний, и весьма обманчивый вид, уже видели в каждом османе будущий труп. И в эту секунду янычар что-то ощутил и схватился за рукоять ятагана. Таковы ветераны — прошедшие много сражений воины живут инстинктами, а интуиция в бою подводит гораздо меньше, чем разум или глаза.

— Мама, спаси!

Громко закричала девчонка с повозки, а пожилой янычар, успев удивиться, уже сползал по стене — из глазницы торчала рукоять клинка, которые «невольницы» научились ловко бросать, и убивать — такая наука по нынешним временам очень нужна. И они учились исступлено — у каждой деда приходила в дом, а многие остались сиротами, хорошо запомнив, как родных посекла татарская сабля. И сейчас вместе с этими валькириями в Бендеры пришла сама смерть, неся справедливое возмездие рабовладельцам, что на протяжении двух столетий грабили и тиранили народ.

— Смерть османам!!!

Вот этот клич был понятен всем — с возов в мгновение ока сдернули полотнища, и «невольники» спешно вооружались и облачались в «бронежилеты», помогаю друг другу. Импровизированные на современный лад доспехи защищали бойца с груди и со спины — терять с таким трудом подготовленные кадры Стефан категорически не хотел. Как и себя родимого под пулю или стрелу подводить — на него самого в течение нескольких секунд надели единственный в этом мире нормальный армейский бронежилет, с разгрузкой. А в руках он уже держал не фузею, а взятый на эту операцию АК-74 — как закончатся патроны, автомат можно смело отправить кузнецу на переплавку, ни на что он больше не пригоден. К тому же такие артефакты из будущих времен подлежат уничтожению, дабы не вносить в голову историков и археологов сумасбродные идеи, которые мешают фундаментальной науке жить спокойно, и продвигать свои выверенные теории в умы.

— Смерть османом! Резать всех!

В крепости началось самое настоящее сражение — турки не ожидали нападения от «невольников» с «татарами». Грохот оружейной стрельбы накрыл дома и улочки, роли были расписаны заранее — гвардейцы бросились захватывать все ключевые точки Бендер, и первым делом башни и пороховые погреба. А сам Стефан заспешил к дому сераскира — там, на небольшом плацу обычно собирались янычары. И он с полусотней гвардейцев и запорожцами, что следовали за ними, побежал, не обращая внимания, как резеши штыками колют всех попадавшихся на пути басурман.

— Твою мать! Так сколько вас тут собралось?!

Выкрик случился непроизвольный — янычар на площади оказалось с добрую сотню, да еще конные сипахи в доспехах, причем все с оружием. Ответа на вопрос — откуда они тут взялись в неурочный час — не требовалось, разбираться можно будет потом. А может все дело в сераскире Исмаил-паше, которого он несколько раз видел, низеньком турке в роскошной чалме, или в высоком худощавом шведе с соломенными волосами и синем мундире с желтыми отворотами. Гадать тут не стоило — перед ним был сам король Карл, но мысли тут же улетучились из головы.

— У меня всего четыре магазина, надо успеть, — пробормотал Стефан опускаясь на колено, и прижимая приклад «калаша» к плечу. В прицел он хорошо видел, как сипахи уже тронули своих коней, опуская длинные копья. А янычары ловко заряжают свои ружья, орудуя шомполами.

— Будет вам калабалык!

Ствол автомата громко рыкнул первой короткой очередью, затем второй, и третьей, и все мысли исчезли, как бывает на войне, уступив место рефлексам, вбитым намертво…

* * *

В 1713 году король Карл не пожелал выезжать из Бендер, как он мог покинуть гостеприимных османов и вернуться в Швецию без армии. Тогда было решено выселить «коронованного бродягу» силой, и янычары отправились брать гостя целым корпусом. Бой был коротким — но шумным, отчего его назвали «калабалык». Венценосец лишился некоторых привлекательных деталей своего организма и еще несколько месяцев симулировал болезнь от полученных ранений. Османы терпели — люди восточные понимали, что больного гостя изгонять нельзя.

Глава 13

— Запорожцы изменили, гетман, напали на татар и побили смертью многих. Ведь те селения разорять начали, вот и осерчало «товарищество»! Только калга о том еще, мыслю, пока не ведает!

Новость подействовала на Филиппа Орлика оглушающе, будто попотчевали его молодецким ударом дубины по голове. Не предполагал он такое, но чувствовал, что добром поход не кончится.

Нет, начался он хорошо — в середине февраля вышли из Бендер большим войском. Под гетманским знаменем встало огромное войско — почти тридцать тысяч воинов. Из них татары составляли две трети, а оставшиеся десять тысяч причудливо разбивались на две половины. Первую составляли союзные поляки и шведы. Король Станислав Лещинский отправил четырехтысячный регимент вполне надежных поляков, среди которых была и гусарская хоругвь. Возглавлял его киевский воевода Юзеф Потоцкий, который в свои 38 лет был опытным воителем, принадлежал к знатному роду всемогущих магнатов. Поначалу он поддерживал польского короля Августа Сильного, бывшего и саксонских курфюрстом, но после побед шведского короля Карла, решил поддержать Лещинского. И хотя должность его была на первый взгляд «пустышкой», ведь Киев присвоили себе москали четверть века тому назад, но это было не так. Независимо, на какие политические лагери разбивалась польская шляхта, но в одном она была заедино — не только правобережная, но и левобережная Украина должны принадлежать Речи Посполитой, как было до «Хмельничнины», ужасного периода, который сами ляхи называли «Потопом». Так что отряд был довольно сильный, хорошо вооруженный, а с русскими пожелали сражаться сторонники сразу двух польских королей. И панство не поскупилось — магнаты щедро отсыпали денег на оплату нескольких отрядов наемников.

Шведского короля представлял сводный драгунский отряд полковника Густава Цилиха, благородного рыцарского рода, ливонца по происхождению, рано вступившего на шведскую службу. Это был типичный отпрыск остзейских баронов, и в свои 45 лет считался опытным военачальником. Семь сотен всадников под синим знаменем с желтым крестом — это все что осталось от сорокатысячной армии, что три года тому назад имела дерзновение пойти походом в Россию. С королем Карлом остались верные ему драбанты, да двести воинов, что по здоровью и ранам уже не могли подняться в седло.

Орлик боялся, что скандинавский коронованный бродяга сам возглавит объединенное войско, и к его нескрываемому облегчению этого не случилось — Карл дошел лишь до Брацлава. А там побыв несколько дней, шведский монарх вернулся в Бендеры, увидев, что казацкие полки и жители без особого восторга встретили сменившего Мазепу нового гетмана, который мог только обещать, но уважением населения совсем не пользовался. И причиной тому две орды — буджакская и белгородская. А если бы с ними были еще крымские татары и ногайцы, то народный нейтралитет сменился бы жгучую ненависть. И пусть орды вели себя крайне «участливо», по их меркам, естественно, но это были исконные враги. Все селяне слишком хорошо помнили, чем обычно заканчивались для населения любые «союзы» гетманов с татарами, направленные против поляков или московитов.

Поначалу Орлик сильно обрадовался, что Карл XII отбыл в Бендеры, но теперь, у стен Белой Церкви прекрасно понимал, что он сам взвалил на свои плечи слишком тяжкий груз — полководцем он оказался никудышным, и казацкая старшина это прекрасно знала. Так что они не торопились переходить на его сторону, лишь небольшое число казаков из их полков, примерно четверть, влилась в ряды мазепинцев. Да и население, пусть без особой охоты, но поставляло провиант и фураж, понимая, что иначе татары просто начнут грабежи. И желало только одного, чтобы огромная татарская орда с гетманом во главе (разве можно представить такое для православного воинства, что везде объявляет, что оно пришло «освободителями» от 'москальской власти, хотя тут формально земли польской короны?!) поскорее пошла на Киев.

Исключительно селянское решение — возьми главный город, и лишь тогда мы посмотрим, стоит ли тебя поддерживать, как более сильную и крепкую власть, что защитит от врагов.

Орлика взбесило поведение старого гетмана Правобережной Украины, а ныне полковника Богуславского и Винницкого, давнего приятеля знаменитого Палея, что чуть не устроил полякам вторую «Хмельничницу» Самойло Самуся. Он с примкнувшими к нему Корсунским полковником Андреем Кандыбой, Уманским Иваном Поповичем и Каневским Даниилом Сытинским отказался участвовать в походе на Киев, говорили, что это казацкое дело и нечего басурман в родные земли вести. А еще громко хулили Мазепу, да и его самого выборным гетманом не посчитали, намекнув, что Орлика никто не избирал, кроме свеев и турок с татарами.

Ходили смутные слухи, что получили оные полковники «прелестные грамоты» от царя Петра, в которых тот обещал им поддержку. Нет бы насторожиться такому поведению старшины, но не придал Орлик этому значения, и двинулся походом на Белую церковь. А ведь казаков с ним вышло немного — собрал едва тысячу «мазепинцев» и втрое большее число запорожцев с кошевым атаманом Костком Гордиенко, которого он сам ненавидел всеми фибрами души. Запорожцы шли хмурые — стали приходить вести, что крымские татары с Девлет-Гиреем разоряют Слобожанщину…

— И это еще не все, гетман. Девлет Гирей уводит свою орду в Крым, царево войско сражается яростно, а ту старшину, что сговорилась тебя поддержать, в кандалы взяли. Лишь одна крепость татарам ворота открыла по доброй воле, все остальные с яростью штурмы отбили, и урон татарам немалый на том учинили, и в смятение привели. И уговоры на казаков и солдат не действуют — сидят в осаде крепко. А татары лютовать начали — селения разоряют, тысячи людей в неволю уводят!

Орлик нахмурился — такого он никак не ожидал, все же надеялся, что пошедшие с крымским ханом запорожцы и его люди уговорят казаков и народ Слобожанщины выступить против царя Петра. Не получилось, потому что татар узрели, а им никто не верит, даже умалишенные. Артиллерии у степняков нет — пушками пользоваться не умеют. Да в набеги всегда налегке идут, даже фузеями не воюют, лук со стрелами куда лучше для степняков. А потому крепостицы берут с трудом, и то, только те из них, где гарнизон либо слаб силами, или воевать не похочет.

У него самого в войске только полдесятка полевых пушек, и порох к ним заканчивается. Потому под Белой Церковью даже в осаду не стали — казаки полковника Анненкова приступ сразу отбили, а на второй Орлик не решился — присоединившиеся казаки протестовать удумали. А еще царские драгуны с генералом Михайло Голицыным подошли, и крепко ударили по казацкому воинству. И теперь стало ясно, что как только подойдет армия царя Петра — всем худо станет. И первыми это поняли татары — половина войска стала отходить, раскинув облаву. Пошел грабеж и захват ясырей, и такой, что казаки стали разбегаться по полкам, чтобы защитить своих домашних, уберечь их от горькой невольничьей доли. А запорожцы, как выяснились, вообще воевать стали с татарами, полон отбивать силою — не стерпели, гнев обуял вольницу. А к ним теперь казацкие полки присоединяться, старый гетман Самусь выступит, тут нет никаких сомнений…

— Отступать в Бендеры нужно, у калги сил хватит от драгунов отбиться, — прошептал Орлик, отпустив вестника. Он моментально понял, что оставаться у стен Белой Церкви смертельно опасно, каждый час дорог. Как только казачество поймет, что татары не союзники, а враги, а царь Петр их изгоняет — полками поднимутся, всех степных разбойников без всякой жалости истреблять будут. Им хорошо — они в свои кочевья с награбленным добром и ясырем уйдут, с прибытком будут, а ему куда деваться?!

— Бежать немедленно к сераскиру, у него крепости и войско — защитит, — Орлик затравленно посмотрел на дверь хаты, которую выбрал своей резиденцией. В голове сложился план — он уйдет со шведами и теми казаками, что ему верны останутся — тысячи полторы будет умелых воинов. И опередит калгу с татарами — те будут невольниками связаны — вот их и догонят драгуны. А воевода Потоцкий со своими ляхами в Литву уходить будет, он уже не раз о том говорил. И вот этим необходимо воспользоваться — пусть царь за надменных ляхов примется, и отвлечет свое внимание.

— Весточку надо отправить через полковника Анненкова — тот Петру верно служит. И поверит ему царь, бросит драгун за поляками, и за татарами тоже. А мы в суматохе успеем за Днестр убежать!

* * *

Царские драгуны сошлись в бою с запорожцами и «мазепинцами», что сражались на стороне шведов, добровольно перейдя на службу Карлу XII. Вот Сечь и разорили, а гетман нашел покровительство у турок — так поступали многие его предшественники, бегая знакомыми маршрутами еще к польскому королю, цезарю, крымскому хану и прочим властителям, ища милостыню с поддержкой. И на кого пенять после этого?!

Глава 14

— Калабалык, калабалык…

АК-74 дернулся в руках, выпустив последнюю, короткую очередь и замолк. Отстраненным краешком разума Стефан подвел итог — больше патронов 5,45×39 мм в этом мире больше нет, и уже не будет, осталось только три штуки. И тем предстоит вскоре быть истраченными, если только его не убьют в сегодняшней заварухе. Вроде немного, пять магазинов, все что были — полторы сотни патронов, но сипахам и янычарам, сгрудившимся на площади, хватило за глаза — их первые ряды были просто опрокинуты, промахов практически не было. С полусотни шагов по плотной массе коней и людей только новобранец промазать может, таковым капитан пятнадцать лет тому назад был, а с той поры много воды в Днестре утекло.

— Твою мать!

«Калаш» не помог — турок оказалось неожиданно много, причем всадники в доспехах, да и на некоторых пехотинцах было подобие панцирей. Патрон такую преграду пробьет, но он слишком слаб, чтобы поразить следующего человека. Так что первые упали, зато вторые не разбежались, а поперли плотной массой, размахивая ятаганами. А вот с лошадей стрельба привела в смятение — убить столь большого животного даже парой патронов затруднительное мероприятие, зато сипахам временно стало не до схватки — а ржание смертельно раненных коней перекрыло грохот стрельбы.

— Получите, и распишитесь!

Стефан отбросил автомат «оруженосцу», сорвал с разгрузки «эфку», выдернул чеку — оставляя дымный след в воздухе, граната полетела в задние ряды янычар, за ней последовала вторая. В эту секунду «попаданцу» стало не жалко лишиться современного оружия, беречь его уже не было нужды. Свою роль оно должно сыграть только один лишь раз, и нужно только выбрать самый важный момент. И он наступил сейчас — захват Бендер стоил многого, а не то, что единственного в этом мире АК-74, ставшего бесполезным, и пары «лимонок», что произвели на выбегающих из казарм османов определенное впечатление, пусть и далеко не потрясающее.

Мысленно он отметил, что применение автомата не произвело на янычар какого-то особого психологического воздействия — «огненный бой» или стрельба известна давно. Взрывы гранат тем более, их сейчас вовсю использовали, правда, с горящим фитилем. Так что с этой секунды он может рассчитывать только на собственные силы, вернее на тех солдат, которых успел подготовить за три месяца интенсивной учебы. И теперь его обязанность не воевать, а командовать, что он и сделал, живо отойдя за спины выстраивавшихся двумя шеренгами гвардейцев.

Не хватало еще шальную пулю словить, и на том закончить свое земное существование в самом начале «славных дел». Сейчас его поступки были предельно рациональны и прагматичны, показывать дальше храбрость не было нужды, все ее и так отметили — ветераны, а не новобранцы такие вещи примечают сразу. Сейчас он не собирался даже рта открывать, за него команды подавали первые в молдавском войске гвардейские офицеры, лучшие из тех кадров, что имелись.

— Первая шеренга на колено, примкнуть штыки! Вторая стрелять стоя — целься, огонь!

Не успела отзвучать уставная команда, как первая шеренга гвардейцев тут примкнула кортики к стволам, и дружно опустилась на одно колено, взяв ружья наизготовку. Их залп будет в упор, когда янычары подбегут на два десятка шагов. А вот вторая шеренга уже дала залп — из ружей вылетели клубы белого дыма. Ничего нельзя было разглядеть, только хриплые стоны и дикие крики раздавались кругом, и тут же последовала громкая команда:

— Примкнуть штыки!

Пороховой дым рассеялся, и Стефан ужаснулся — на тонкий строй из двух шеренг гвардейцев накатывался плотный вал янычар. Окровавленная одежда, кровь на свирепых рожах, завывающие вопли с призывами — все это могло вогнать в ступор любого, кроме гвардейцев молдавского господаря, обстрелянных воинов, причем все из них имели личные счеты к османам и татарам. Слишком долгой и ожесточенной была взаимная борьба, в которой не было жалости к побежденным. И сейчас в бою сошлись «господа», что с презрением относились к «гяурам», и их «рабы», покорность которых оказалась мнимой, а сердца пылали ненавистью и жаждой мщения.

В таких сражениях жалости нет, пощады никто не просит, да и не дают ее — борьба не на жизнь, а на смерть!

— Огонь!

Первая шеренга выстрелила в упор, и судя по предсмертным хрипам и стонам, ответному и яростному реву янычар, нужный эффект был достигнут. И тут же последовала пронзительная команда, на грани срыва голоса:

— В штыки! На нож!!!

Больше ничего не требовалось — ни воодушевляющих возгласов, ни личного примера — к чему все это?!

Гвардейцы, сохраняя равнение, шагнули в схватку. Длинные клинки в десять вершков остро отточенной стали тесаков страшное оружие в умелых руках — а коротким копьем тут многие умели орудовать. Фузея со штыком та же самая короткая рогатина, по большому счету, только тяжелее по весу в два раза. И можно не только колоть противника таким штыком, но и рубить лезвием — жертве мало не покажется. А еще глушить прикладом, что превращается в своеобразную дубину — сильным ударом можно расколоть лобовую часть черепа или проломить височные кости с затылком…

Стефан совершенно спокойно смотрел на затухающее сражение, которое превратилось в кровавое побоище. Вряд ли кто выживет из турецкого гарнизона, всем суждено отправиться к гуриям. Распаленные схваткой гвардейцы и казаки в плен никого не брали, хотя османы начали кричать «аман». Но поздно, теперь резали всех напропалую, раненых без всякой жалости добивали. Слишком ожесточились сердца, чтобы можно утихомирить их приказом. Да и зачем — пусть вкусят вражеской крови досыта, слухи о том дойдут до османов, и никого из гвардейцев те щадить не будут. А потому если кто-то ослабнет духом в будущих битвах, то все равно будет драться до конца и о сдаче в плен не помыслит.

— Короля живым взяли, набросили арканы и скрутили, а то шпагой махал, — подле Стефана, что спокойно курил, восседая в кресле на башне, встал Мирча, в окровавленной одежде, но радостный, с улыбкой во весь рот. Судя по всему, кровища была чужой, так как ветеран двигался легко.

— Вечером поговорю с его величеством, пусть пока остынет. Надеюсь он не ранен?

— Мочку уха потерял, уже прижгли. Ругается по своему, кричит — но мы его связали, чтоб ничего плохого над собой не учил, и кляп вставили, чтобы себе язык не откусил — бешеный какой-то!

— И правильно, пусть помолчит, зато позже разговорчивым станет, — усмехнулся Стефан, разглядывая посад, по улицах которого сновали всадники в цветных кафтанах, причем форменных, как ни странно. Это были молдавские легкоконные полки, отправленные царем. Петр Алексеевич начал их формирование четыре года тому назад, назначив командиром первого полковника Константина Туркульца. Затем были сформированы еще два полка — Василия Танского и Александра Кегича, вступивших под командование «полудержавного властелина» фельдмаршала Меншикова.

Вот эти три полка прошли через горнило двухлетних сражений в Литве и на Украине, участвовали в Полтавском сражении. Кроме наспех подготовленных гвардейцев, можно было теперь рассчитывать на конницу. Вернее, на кавалерию — вполне регулярною, и в отличие от казацкой вольницы, единообразно вооруженную, обученную и дисциплинированную. В русской армии не забалуешься, там строгости к служивым учиняют, и наказания жестокие. Так что такой «подарок» от Петра Алексеевича пришелся весьма кстати — не было гроша, а тут целый алтын!

— Передай — Варницу пока не штурмовать, из пушек не обстреливать. Да, кроме короля, еще шведов в полон взяли?

— А как же, ваша светлость, приказ блюдем. Трех драбантов целыми захватили, обезоружив, многих пленили ранеными, с десяток побили — но так бой шел, они ведь тоже с оружием были.

— И хрен с ними, — отмахнулся Стефан, пыхнув дымком из трубки, и мимолетно подумав, что есть необходимость в папиросах. — Отправь шведов пленных по их лагерям. Пусть своим скажут, что король здоров, но в плену, а мы пока со свеями не воюем до утра. А там согласится Карл на переговорах, то один разговор будет, а нет, то иной пойдет. Но тогда все три лагеря возьмем, и кто не успеет сдаться по королевскому примеру, убьем! Да, сколько людей своих потерял?

— Троих, и дивчину с ними, — в голосе Мирчи просквозила горечь. — Да еще четверо раненные, один тяжко — мыслю, умрет.

— Выплаты родителям сделаем, а ты новые кадры подбирай, и смотри со всем тщанием. Сам понимать обязан, что о твоих служивых никто ведать не должен, иначе ущерб терпеть начнем. Гильзы собрали?

— Почти все, несколько штук затерялось.

— Сыскать, может быть, под одежду убитых закатились.

— Понимаю, ваша светлость, найдем!

— Тогда иди, мне подумать надо… Хотя… Это там не наша флотилия по реке идет, у тебя глаза острые.

— Так оно и есть, лодки идут, много, и под парусами — словно пятнышки снега посреди голубой ленты.

— Вот и хорошо, Аккерман с лимана блокировать нужно, а то орда там может переправиться. А сего допускать нельзя — Буджак больше не будет нам постоянной угрозой, — Стефан тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что начавшаяся война с могущественной Оттоманской Портой совершенно непредсказуема, и, возможно, он ошибся в своих расчетах…

* * *

Бендерская крепость (современный вид). «Ключ» ко всей Молдавии — во время своего Прутского похода царь Петр Алексеевич не принял это во внимание, и получил несколько десятков тысяч татарской конницы…

Глава 15

— Государь, молдоване шведского короля Карла пленили, а его драбанты по приказу оружие сложили, почетные условия выговорив себе! А воевода Стефан, или Штефан, как его называют люди, под свое покровительство короля и его людей принял! Я говорил с его светлостью о том, собственными глазами зрел короля Карла, и немедленно выехал к тебе, государь!

Новость на царя Петра Алексеевича подействовала оглушающе, а душа заликовала. Монарх пристально посмотрел на бригадира Кропотова, что лично доставил ему столь счастливую весть, а не отправил гонцом какого-нибудь ротмистра или поручика.

Такое рвение в преданных людях всегда поощрять стоит, и царь на ласку был также приветлив, как мог применить и «таску», и наказать примерно. Пленение короля шведского дорогого стоит, а потому награда за это известие соответствующей должна быть. И Петр, после короткой паузы, негромко, но веско произнес, выделяя слова:

— Жалую тебя, Гаврила Семенович, чином генерал-майорским, за труды твои, на благо державы нашей. И две деревеньки даю — в каких волостях сам выберешь, что по нраву придется!

Нужно было и деньги дать, хотя бы сотню червонцев, но скуповатый царь не любил опустошать казну, мысленно решив, что двух селений за глаза хватит. А дьяки, чернильные души подберут десяток из не самых лучших, пусть генерал и выбирает. Ведь не он Карла пленил, а потому и награда должна быть соответствующей, за рвение, с которой весть привез. И спросил отрывисто, заинтересованно:

— Как у брата молодшего господаря сие предприятие получилось. Не обманом ли, али хитростью какой коварной, а то и бесчестием, брата нашего Карла в свой плен взял?!

— Никак нет, государь, все честно — на шпагу Бендерскую крепость взяли. Набегом внезапным, в ворота ворвавшись — турки опомниться не успели. Бой жестокий случился — молдаван едва четыре сотни было, османов же тысяча, из них три сотни янычар. Сераскиру Исмаилу паше голову отрубили и на пику водрузили, гарнизон турецкий истребили полностью без всякой жалости в сече лютой!

— А где воевода Стефан был в бою том?

— В первых рядах сражался, стрелял метко — слова о доблести той среди молдаван ходят. Он и у короля Карла шпагу отобрал, а потом вернул — все это видели, как и слышали, что тот его «братом» громко и прилюдно назвал. А потом они крепко обнялись…

— Не может быть!

Петр воскликнул, не сдержав эмоций, даже хлопнул ладонью себя по бедру. И задумался — он давно был правителем, и прекрасно знал, что монархи ничего просто так не делают. Господарь по рангу ниже короля стоит, ибо султаном турецким назначается. Младший брат господаря ничьим «братом» быть не может, самое большее «кузен», если родственными узами связан. И титул «светлости» имеет, не больше, даже не «его высочества».

— Так оно и есть, государь. Я посольство молдавское обогнал, что к тебе отправили — господаря Антиоха и бояр Абазу и Мерескула. А говорили они мне следующее — в Яссах народ собрался с митрополитом, всем Земским Собором. Господаря Дмитрия Кантемира на царство призвали, отринув власть султанскую, и решили, что все земли молдавские и валашские, что османами захвачены, силой освобождать от басурманской власти, союза с тобою крепко держаться, и слушаться, как братья младшие старшего.

Петр Алексеевич сильно удивило такое известие, но царский титул одного из Кантемиров его не смутил — и в Грузии православной веры цари правили, и в Понте, и на других землях. Даже ханов Золотой Орды и тех царями называли, хотя те мусульманами являлись. А вот то, что признали его «братом старшим» в их пользу служит. Он хотел Дмитрия наследственным господарем сделать, а тот хитрец — решил царским венцом овладеть, митрополитом освященным и Земским Собором признанным.

И ведь не откажешь — веры то с ним одной, да и во благо такое государства российского. А раз «землею всей» выбран, то, как тут не вспомнить, что родного деда, Михаила Федоровича Романова, тоже всей русской землей на соборе 1613 года царем избрали.

«Глас народа — глас Божий!»

— Ах, вон оно как получается, — произнес Петр, потирая лоб пальцами, и негромко спросил побагровевшего от волнения бригадира:

— Мыслю, что царь Дмитрий, господарскими титлами Антиоха и Стефана, братьев своих наградил. А потому интересно, какие земли царства своего он им в удел отписал?

— Старшему Буковину со столичным градом Сучава, а вот молодшему Бессарабию с Буджаком, что из под власти османов вырваны, править же Стефан будет из Бендер.

— Все заранее спроворили и подготовили, хитрецы. И власть под себя всю забрали, земли делить удумали! Ну-ну…

Улыбка Петра стала недоброй, он не любил, когда его вот так обманывали, не рассказывая о настоящих планах. А ведь без его помощи это новоявленное царство с господарствами и месяца не продержится. Но в тоже время, если сикурса не оказать, то османы намного сильнее станут, а он единственного союзника лишится. Понятно, что царя Дмитрия он признает, но при личной встрече свои условия выставит, а с посольскими боярами и господарем Антиохом поговорит круто.

Хотя…

— Во благо пойдет, — после долгой паузы пробормотал Петр, уже с другой стороны оценивая ситуацию. Ведь Молдова в натянутых отношениях с поляками будет, ведь Хотин с округой у нее отобрали. А господарь Стефан вообще османские земли получил от брата, пусть и отобранные от Порты молдавские бывшие вотчины. Но без его помощи с татарами и ногайцами быстро не справится, потому пользы будет больше, чем вреда. И спустя несколько минут царь усмехнулся, теперь он знал, как поступить ему следует и взмахом руки отпустил генерала…

— Мин херц, вот самозванца Орлика поймали, со шведами и казаками-изменниками бежать вздумал, а мы перехватили.

Меншиков прямо светился радостью, на запыленном лице играла недобрая улыбка. Данилыч прибыл вовремя, хотя первоначально Петр решил не брать его в молдавский поход. Но известия, полученные в январе от Кантемиров, заставили царя пересмотреть разработанные прежде планы. Слишком старым стал Борис Петрович Шереметьев, на фельдмаршала можно положиться, но отправлять его в Молдавию не стоит. Он супротив крымских татар много раз выходил, а потому сейчас нужно с белгородской ордой вопрос решить раз и навсегда. Изгнать из степей, что раскинулись между Днепром и Днестром татар и ногайцев. Гарнизон сильные поставить в Очакове, и напротив него на Кинбурнской косе в крепостице малой. По Днепру от Каменного Затона флотилия вышла, больше трехсот стругов и лодок с припасами всяческими, к Очакову прибудет, и на самой реки заслоны выставят — тем самым дорогу крымскому хану перекрыта будет, и помощи он соплеменникам не окажет.

Прав Кантемир — именно с Крымом вопрос решить поперед нужно, иначе вечной угрозой его планам хан будет. Но то решать позже, после того, как в Бендеры прибудет, да с королем Карлом беседу проведет с тайными переговорами. И с Кантемирами соглашение подпишет, да и есть о чем еще переговорить. Посольство молдавского царя Петр принял, Антиоха обласкал, хотя и попенял ему за скрытность — тот оправдывался, говорил что все «случайно» вышло, но не убедительно, сам понимал, что увертки не нужны. Так что в Бендеры сам поедет, на Меншикова положиться можно — орду тот добьет, и без того с трех сторон на нее навались…

— Хотел я Ваньке Мазепе сей орден пожаловать, да сдох блудный гетман раньше срока. Зато ты моим драгуном попался, перевертыш, — Петр с нескрываемой торжественностью посмотрел на стоящего перед ним на коленях Орлика. И отрывисто произнес:

— Жалую тебя в кавалеры ордена Иуды, и носить сей знак ты будешь до самой смерти. И вотчиной тебя одарю царской — в Пустоозерском остроге будешь «воеводствовать» над десятком казаков, что тебе служили. Сам отберешь нужных тебе, одним жизнь дашь, а другим смерть. Но то позже будет, а сейчас на тебя цепь с орденом возложат, носи и гордись!

* * *

Орден Иуды, предназначенный для награждения украинского гетмана Ивана Мазепы. Но после смерти оного, царь приказал таскать сей знак шуту. Теперь же он по «наследству» достался Филиппу Орлику, вполне достойного кавалерства. Самый тяжелый в истории орден, похожий на медаль размером с блюдо — вес почти пять килограмм. Носился на цепи, для чего на шею надевали ошейник. В центре знака изображен повесившийся на осине Иуда и приведены соответствующие надписи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

«ФОКШАНСКИЕ ВОРОТА»

Глава 16

— Оттоманская Порта сильна, тут не стоит сомневаться — еще недавно, четверть века тому назад, турки стояли лагерем под Веной. Но уже начался закат османской державы, ибо она перестала быть империей, что милостива ко всем народам, ее населяющим, независимо от вероисповедания. Наглядный пример — наша с тобой Молдова, жителей которой не защищают, а притесняют, грабят без всякого стеснения. Так что мы выступили в тот самый момент, что определяет судьбу народов.

Стефан посмотрел на задумавшегося Дмитрия, раскурил заранее набитую трубку, поставец с которой стоял у него в кабинете. Он прекрасно понимал бывшего господаря — примерно так чувствует себя человек в бурных водах реки, когда сильное течение бросает его со стороны в сторону как щепку. События действительно понеслись вскачь, просто они не планировали и никак не ожидали такого успеха. А потому сейчас в Бендерах три брата собрались на очередной «семейный совет», дожидаясь прибытия царя Петра Алексеевича, вестники от которого уже заблаговременно прибыли.

И речь сейчас шла о делах нешуточных, все трое понимали, что любая ошибка будет стоить не только им жизни, но и разорению большой страны, с массовым исходом из нее жителей.

В том, что Дмитрию надлежит стать наследственным правителем, сомнений не было. Султаны меняли господарей Молдавии и Валахии как перчатки, зачастую назначая греков-фанариотов, главной задачей которых было выжимание из населения и без того непосильных налогов. И при этом тасовали временных правителей как карты в колоде — многие по несколько раз становились господарями то Молдавии, то Валахии попеременно, по мере услужливости и покорности иноверным завоевателям. С такой устоявшейся практикой нужно было кончать, и Дмитрий решился выступить против турок, найдя поддержку в союзе с царем Петром. Появление Стефана не только ускорило естественный ход событий, но придало им иное «наполнение».

— Видишь ли, брат, твой царский титул кардинально изменил ситуацию. Теперь Брынковяну деваться некуда — или он стоит за султана, либо вступает в союз с тобою, но уже не на равных, а как вассал. Ты избранный народом царь, а он назначенный османами господарь — разница более, чем существенная. А мы с Антиохом по твоей милости стали господарями новых земель, а потому де-факто ты вполне легитимный монарх, с которым все венценосные соседи будут считаться. Так что Константину деваться некуда — или продолжать лизать руку османам, зная, что те в любой момент могут сделать с ним, что угодно, либо по твоей воле стать уже наследственным господарем земель, которые сейчас находятся в его пользовании. Так что вопрос, что лучше — быть хозяином надела, или батраком на нем, уже не стоит!

— А у тебя в подчинение будут три господарства — моя Буковина, Бессарабия с Буджаком, принадлежащие Стефану, и Валахия Брынковяну. Заметь — три по европейским меркам больших территории, равных «великим» герцогствам или княжествам, что только еще сильнее подкрепляет твои притязания на царский престол.

— Возможно еще и Добруджа — со временем мы ее освободим от османов, и продвинемся далеко на юг, — Стефан положил на стол потухшую трубку и отпил из кубка. Вино, как и все молдаване, он уже употреблял как воду, ведь последнюю, особенно в «сыром» виде, никто не пил из-за опасения получить множество неизлечимых сейчас заболеваний.

— Для объединения всех валахов в единое государство нужна еще Трансильвания, а она у венгерской короны. А через нее австрийского эрцгерцога, как императора Священной Римской империи германской нации. А часть Буковины с крепостью Хотин принадлежит полякам.

Дмитрий внимательно посмотрел на Стефана — без его помощи и советов он уже не мог обойтись, названный брат всегда достаточно трезво оценивал ситуацию, и лишь тогда принимались взвешенные решения.

— С поляками вопрос решать нужно — но как только будет своя сильная армия, которая заставит панство вернуть нам отнятое. Ляхи пока что не только не «переварили», они даже толком не разгрызли кость, которая в любую секунду может стать им поперек глотки. И на то есть причины — опришки чувствуют себя там хозяевами, и нам нужно будет только поддержать их. А в борьбе все средства хороши, тем паче своевольство бояр мы уняли, и если будет надобность, то решим этот вопрос кардинально.

После сказанных Стефаном слов наступила тишина — Антиох с Дмитрием только обменялись взглядами. Ведь добрая четверть «великих бояр» попала в заранее подготовленные проскрипционные списки, и стоило захватить Бендеры, как по всей стране началось подготовленное братьями выступление. Всех явных коллаборационистов, по образному выражению Стефана, вырезали вместе с турками — и те, и те, были ненавистны угнетаемому ими населению. Нагляден пример пыркалаба Сорочьей крепости — комендант Семен Афендик перебил не только турок и трех связанных с ними бояр, взялся и за поляков, которых все считали такими же захватчиками. Наглядный пример для всех тайных приверженцев султана или Речи Посполитой, по крайней мере, заставит всех врагов притаиться, причем надолго — сидеть будут тихо, как мыши под веником.

Но поддержать открыто опришков?!

Тут стоит трижды подумать!

Опришки считались карпатскими разбойниками, что постоянно нападали на шляхту в горах, отбирая имущество и раздавая его бедному гуцульскому населению. Нет, изгнать панство доброе дело, но вот идеи социального равенства и справедливости по меркам ХХ века придутся не по нутру служилому молдавскому боярству и дворянству — слишком радикальны сии умствования по нынешнему мировоззрению, а потому вредны.

— На панство нужно постоянно накидывать петлю, чтобы чувствовало удавку на шее. Так что если одни истребят других, то нам на пользу пойдет. А нам нужно создать огромный массив мелких земельных собственников — богатейшая олигархия, как и бедняцкая вольница не нужны нашему государству, они для него опасны.

— Тогда почему ты Запорожскую Сечь на дунайских плавнях приютил, и казацкую старшину по полуденному Бугу привечаешь, ставку на бывшего гетмана Самойлу Самуся делаешь?

— Молдавия не страна одного народа, говорящего на валашском языке. Треть населения нашего царства говорит на славянских наречиях. В Буковину бегут из воеводства Русского, что Галицией именуется. Из Подолии к нам православные переселяются — все они на русском языке говорят. А ведь есть еще болгары в Добрудже или сербы в Банате — мы с вами о будущем должны думать. А граница должна идти по южному Бугу, тогда в моей Бессарабии малороссы в большинстве будут — потому Самуся и привечаю. Если царь Петр мне до бугского лимана земли «белой орды» уступит, то позднее можно будет у поляков по реке владения перенять, с Брацлавом и Винницей.

Антиох и Дмитрий чуть не ахнули, но посмотрев на Стефана, осознали, что тот нисколько не шутит, и «песчаных замков» у бурных вод политики не строит — все предельно серьезно.

— Я с Петром Алексеевичем о том говорить буду — рано или поздно, но Россия двинется на Речь Посполитую, бывшие русские княжества единоверные от власти католиков освобождать. Мы лишь чуть раньше этим воспользуемся. «Шляхетская республика» пережила пик своего могущества, поверьте — и раздел ее территории между сильными соседями неминуем. Ведь русские, саксонцы, шведы всю войну только и совершают походы через ее территорию. Впрочем, такая же судьба ожидает в скором времени и Османскую империю — обе державы стали сущим наказанием и бедой для тех православных народов, которых там угнетают.

— Тебе решать, брат, но мы тебя поддержим в любом случае, — тихо отозвался Дмитрий, Антиох же просто кивнул. Стефан тихо произнес, задумчиво смотря в окно:

— Нам бы только пару лет продержаться, и сделать все, чтобы царь Петр твердо встал на Черном море, и овладел Крымом. А это возможно только в одном случае — если они договорятся с королем Карлом. А вот тут определенные сложности намечаются — швед согласен отдать те русские земли, что после Смуты отошли, и не больше. Царь на это вряд ли согласится, и на своем стоять будет.

— Придумай что-нибудь, Стефан, уговори — русская армия против турок нам нужна, на Серете и Рымнике, но отнюдь не в Ливонии. Да и «Дикое поле» с вечными татарскими набегами для царя Петра та еще заноза, которую необходимо выдернуть.

— Да понимаю все — только сказать легко, но как все это провернуть пока не представляю. Хотя мысли на этот счет есть…

* * *

Шведский король Карл и гетман Иван Мазепа на берегу Днепра после разгрома в Полтавском сражении. Интересная парочка — ведь оба прекрасно понимали, что все карты, которые они выбросили на стол, оказались биты. И никакой надежды на собственные силы нет — недаром король столько лет сидел на привязи у султана…

Глава 17

— Петр Алексеевич, твои полки нужны только на один год, в следующем году мы уже справимся своей армией, а пока как-нибудь отобьемся от османов. Тем паче пуль особых у них нет, а мы их имеем.

— Хороши пульки твоей задумки, ничего не скажешь, — Петр внимательно посмотрел на Стефана — тот стоически перенес тяжелый взгляд русского монарха, и царь усмехнулся, перестав давить круглыми навыкате глазами. И стал раскуривать трубку, с усмешкой поглядывая на собеседника.

— Так что это только начало, брат мой, сам видел, что мы в запасе уже имеем. Я ведь тебе все показал, что удалось наскоро приготовить — к следующему году мануфактуры заработают и у нас собственное оружие уже будет.

— «Греческим огнем» со мной поделись, мыслю, пригодится он мне. И пушки свои по образцу мне отлей, зело пригодны они для дела воинского и корабельного. И диковин дай еще, не верю, что ты мне все показал. Мыслю, утаил немало, выгоду свою блюдя.

Царь смотрел жестко, уже прищурив глаза, но Стефан совершенно не смутился этого взгляда. Ответил тем же, постаравшись мысленно передать ответ. Знал одно известное высказывание — «дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде». Как нельзя лучше подходило для такого момента — соглашаются сразу только проститутки, оговорив цену. А тут будет торг, жестокий — каждый свою выгоду блюдет.

Но потребовать, ведь Петр не изложил просьбу, а именно желание, это одна сторона дела, а тут есть и оборотный момент — ведь нужно что-то и в ответ дать, и весьма существенное. Впрочем, царь это хорошо знал, а потому тут же заговорил, положив ладонь на стол:

— Двадцать полков пехоты тебе дам, сколько и обещал твоему брату Дмитрию — все честь по чести. И десять полков драгун прибавлю, к тем моим батальонам и эскадронам, что в твоем войске имеются. Ты как намерен османов встречать, Стефан?

— У «фокшанских ворот», Петр Алексеевич, на позициях на реке Рымник, что с гор карпатских течет и в Серет спускается. Местность удобная, ополчение мы туда отправили — шанцы и редуты уже возводят, пушки ставим. Нельзя давать там конным сипахам развернутся, их в обороне встречать нужно, не давать через реку переправляться. У нас ведь ратники пока худые, «регулярства» не ведают, вот пехотными полками твоими подкрепим. А драгун с нашей конницей в резерве держать будем, и чуть-что сикурсом направлять туда, где турки переправляться удумают.

— Хм, вижу продумал все — места знакомы тебе, опыт воеводский имеешь. Если войска свои тебе вручу — в растрату напрасную не дашь?

— Не дам, Петр Алексеевич, — Стефан с удивлением посмотрел на царя — такого решения от него не ожидал. — Но я думал, что ты сам командовать полками будешь, и сражение османам дашь.

— Пустое, за славой не гонюсь, — отмахнулся самодержец, и нахмурился. Потом медленно произнес, мысли затаенные выкладывая:

— Сам супротив крымского хана Девлет Гирея с войсками пойду. Потому драгун половину себе возьму, войска потребны, раз Крым решил брать. Надо кончать с этой язвой, от которой одни напасти! Они зимой этой похвалялись что не только до Киева, до Москвы дойдут, как при царях прежних порой бывало. Дань от меня потребовали как в старину, в гордыне своей пребывая! Но что ж — теперь им урок добрый дать надобно!

Голос Петра Алексеевича стал настолько жестким, что даже видавшего виды Стефана проняло до глубины души. Теперь он осознал, почему царь столь жестоко к очаковской орде отнесся — спаслись те, кто успел за Днепр на восточную сторону перебраться, под защиту Девлет Гирея. А вот остальным резню устроили без всякой жалости, причем не сколько русские драгуны, а казаки под началом Самуся и гетмана Скоропадского. Молдаване и запорожцы тоже участвовали в побоище, но намного меньше — главная война шла с оставшимися в Буджаке татарами. Последние попросту бежали целыми кочевьями в Добруджу, охваченные жутким страхом. Ведь остались без защиты ушедшей на левый берег Днепра орды, а рассчитывать на жалость молдован, что двести лет терпели насилие с их стороны, как-то не приходилось. Так что оставили все в кочевьях, от скота до дряхлых стариков, и невольников перебить не успели. Теперь молдаванам, устроившим повсеместное истребление османам, на милость султана рассчитывать не приходилось — борьба будет долгая и кровавая.

И чем она закончится — бог знает!

— Фельдмаршал Шереметьев полки на Перекоп поведет, а я инфантерию на корабли десантом посажу, и со всем Азовским флотом на Керчь отправлюсь. Крепость эту брать надобно, а затем Кафу и города крымские. И бить накрепко, до полного истребления, пока османы с визирем на Дунае борьбой с тобой будут заняты.

Глаза Петра недобро блеснули, в них ледяным крошевом застыла жестокость, даже кровожадность. По щеке пробежал нервный тик, и Стефан испугался — как бы не случился с царем припадок, который видели многие, оставив описания. Но ничего, царь справился с охватившим его волнением, голос снова стал ровным и нарочито негромким. Однако было видно, что нелегко дается это напускное спокойствие.

— Флот у османов с моим почти равный по числу вымпелов, но пушек на турецких кораблях больше. Вот потому и нужен мне «греческий огонь», и ты мне его дашь.

Это был не вопрос или просьба, а утверждение, и Стефан немедленно мотнул головой, соглашаясь, и негромко произнес:

— Несколько бочек отдам, Петр Алексеевич — это все, что у меня пока есть. Но мастера постоянно трудятся, и еще будем в Таганрог бочонки отправлять по мере готовности. Нужно только пустотелые бомбы заполнить смесью — она густая и вязкая, и вставить запальную трубку. В ствол перед выстрелом так вкладывать, чтобы огонь от сгорания пороха воспламенил запал. Если удачно попасть с дистанции до двухсот саженей, то туркам станет весело, особенно если бомба внутри корпуса разгорится — эту дьявольскую смесь практически ничем не потушишь. А если она по палубе разольется, особенно внутри корабельного корпуса — вся команда в пожаре сгорит, если за борт не успеют попрыгать.

— Это хорошо, — буркнул Петр, и внимательно посмотрел на Стефана. Тот правильно понял взгляд.

— Состав в тайне хранится, никто его не выведает. Где делают и из чего — за любопытство смерть на колу положена, и язык с ушами урежут. Как горит эта смесь — ты сам видел.

— Потому и попросил ее у тебя. А теперь послушай, есть у меня к тебе одно предложение, которое тебе по душе придется!

Петр неожиданно фыркнул, и улыбнулся весьма добродушно. И заговорил, а у Стефана от удивления чуть ли глаза не вылезли и рот распахнулся бы на всю ширь, если бы не сдержался.

— Племянницу мою любимую Катерину за тебя замуж решил я отдать, породниться нам с тобою надо. В приданое за ней дам земли орды очаковской, мною захваченные, от Днестра до Буга. А ладно, бери и косу Кинбурнскую впридачу. Так что твоя Бессарабия вдвое больше станет, если не втрое. А земли эти твоим наследникам токмо принадлежать будут, а не брату твоему, царю молдавскому! И только они вправе ими распоряжаться, а ежели кто посягнет на вотчину твою, турки ли, ляхи — сикурс окажу, и полки двину на помощь.

Стефан чуть ли не ошалел от услышанного — царь давал «гарантию» по доброй воле, причем «железобетонную», образно выражаясь. А такое многого стоило — Петр Алексеевич от слова своего не отступался. Перед взглядом появилась немецкая карта, какую недавно рассматривал — владения выглядели более чем солидными, грех от такого подарка отказываться.

Действительно, прав классик в своем знаменитом романе. Истину в книге написал, что у сильных мира сего нельзя ничего просить. Придет момент, так сами дадут, и еще попросят взять.

— Ты не сомневайся, Стефан — царевна в девках сидит, смышленая, языкам и манерам обучена немчинами и французом. Так что знатной и достойной супругой тебе будет. Да и Очаков много чего стоит, и земли обширные только тебе принадлежать будут. Да, вот еще — за пленение короля Карла жалую тебе, брат мой, кавалерию Андреевскую, и чин генерал-аншефа к нему. А также командующим моими войсками назначаю, а помощником твоим в делах будет фельдмаршал Меншиков.

Стефан на какое-то время потерял дар речи — царь действительно осыпал его наградами. Но и проблемы появлялись нешуточные…

* * *

Владения очаковской орды в северо-западном Причерноморье. Как видно, почти вся современная Одесская область и значительная часть Николаевской. Но в те времена пустынная степь с немногими кочевьями, городов совсем нет, да и орда была самая малочисленная.

Глава 18

— Петр Алексеевич, как только прекратится война за испанское наследство, в войну на Балтике вмешаются великие державы, и в первую очередь Англия с Голландией. И постараются сделать все, чтобы господа шведы, если оные потерпят поражение, не проиграли. Или, по крайней мере, сведут их потери к минимуму. Не стоит этому удивляться — это политика, а торговые державы заинтересованы в том, чтобы любые их потенциальные противники потерпели убытки и стали гораздо слабее, чтобы поддаться диктату и принять их условия. А линейные корабли о семидесяти пушках внушительные довод для слов дипломатов.

— Это так и обстоит, — усмехнулся Петр, — датчане потому и отказались с их кораблей взымать зундскую пошлину, и мир с Карлом подписали одиннадцать лет тому назад, когда объединенная эскадра к Копенгагену подошла. И османам сейчас тайно помогают…

Улыбка у царя вышла кривой, глаза недобро сверкнули. Это был уже не наивный юноша, что после победного Азовского похода посетил с «Великим Посольством» европейские страны. Взгляд Петра неожиданно стал отстраненным, он обвел им комнату, уставился в окно, затем круглые навыкате глаза впились в Стефана.

— Послухи сказывали мне, что ты из оружия неведомого побил смертью шведов и янычар с сипахами многих здесь в крепости. Хочу на оное своими очами взглянуть. Не опасайся — не отберу.

Царь положил перед Стефаном на стол стреляную гильзу, а рядом с ней слегка деформированную пулю, видимо извлеченную из тела. «Попаданец» если и удивился, то слегка — слишком много было свидетелей автоматной стрельбы. То, что среди них оказались шпионы Петра, нет ничего удивительного — молдаване массами бежали на русские земли от османских гонений, и многие возвращались обратно. И было бы смешно, если царские спецслужбы этим не пользовались. Тем более, вот уже несколько веков между странами были достаточно тесные взаимоотношения, та же Елена Волошанка, дочь господаря Стефана Великого, была замужем за сыном государя Ивана III, которого Великим прозвали. Того самого, что на племяннице последнего византийского императора Софье Палеолог женился, Кремль Московский построил, специально для этого итальянских архитекторов наняв. А многие бояре молдавские дворянами московскими стали, как те же Рахманины, предки знаменитого в будущем композитора.

— Сейчас покажу автомат, — Стефан спокойно поднялся с кресла, прекрасно понимая, что придется ему «колоться» по полной программе, тогда доверие может быть. Или, наоборот, в бега придется подаваться — хотя последнее вряд ли. Но какие-то доли процента отводить нужно — царский гнев штука произвольная и последствия могут быть всякие.

— Вот он, — из шкафа был извлечен автомат и три последних патрона к нему, поставив которые на стол, Стефан пожал плечами, и сразу же пояснил, упреждая другие вопросы. — Всего три патрона остались, а без них это оружие просто кусок железа. А на здешних технологиях это оружие и боеприпасы к нему не сделаешь, два с половиной века пройти должно. Либо вручную отдаленное подобие изобрести, тяжелое и громоздкое, по весу золота будет. Не стоит оно того, Петр Алексеевич. А так конструкция несложная, сейчас разберу и объясню, что к чему…

Полчаса, не меньше ушло на то, чтобы русский царь вник в устройство автомата и назначение каждой его детали. В раскрытое окно сделали даже выстрелы по крепостной стене, от которой отлетели крошки. «Забавы» царя охрана встретила невозмутимо — тот частенько стрелял.

— Жаль, нам бы он пригодился, — резюмировал Петр, отложив уже действительно бесполезный в этом времени АК-74, и нахмурился, потирая лоб. А потом неожиданно сказал. — Ты другие вещицы покажи, все, с которыми тебя из реки во время ледостава выловили.

— Сейчас, — только и отозвался Стефан, осознав, что в окружении Кантемира есть царские агенты. И принялся извлекать из шкафа анахронизмы — Петр Алексеевич радовался как ребенок, разглядывая их. И застыл, разглядывая пятисотрублевую российскую купюру, на которой узрел самого себя. На всякий случай Стефан тут же уточнил:

— Одно время на самом большом номинале банкнот именно твою парсуну рисовали — ты ведь стал первым императором, и позже тебя нарекли Великим. А кроме тебя второго такого имени среди правителей удостоилась лишь императрица Екатерина, присоединившая Крым к России — через семьдесят лет сие произойдет…

— Не будет этого, — резанул Петр, — при мне это будет!

Царь взял купюру с императрицей (приднестровских денег было с избытком, только одна из РФ), внимательно осмотрел ее, затем поджег от пламени свечи, и смотрел как банкнота сгорела.

— Все вещи эти уничтожить надобно, сжечь или расплавить. Со справы воинской размеры снять и такую же пошить, как и обувку стачать — ладная она. Займись этим немедленно, хотя… Мыслю я, раз у тебя «охотничьи» команды появились, сиречь егерские, то такая одежда им во благо — в кустах и лесу не сразу ловкого стрелка заметишь. Да еще пули твои — мои солдаты их «наперстками» прозвали, всем по душе пришлись.

— Так и есть, Петр Алексеевич — стрелков по меткости отбираем, он все самостоятельно действуют, а не по командам. А одежда их не совсем такая, но похожая. «Защитного цвета» как у нас ее называют. В смысле, что солдата разглядеть трудно, лишь только дым от выстрела его выдает. Но если из-за кустов стрелять, то и его заметить трудно.

— Хитро придумано, — царь покачал головой — все это время монарх собственноручно сжег все приднестровские банкноты. Вздохнул, посмотрел на свой профиль, и решительно запалил оставшуюся купюру. Отбросил тлеющий кусочек прямо на фитиль, и с нескрываемым удовлетворением произнес, показывая на пепел:

— Дела их нам надлежит вершить, и победы наши будут, как и поражения. Ты прости, но парсуну твою работы неведомой, я тоже сожгу — тебе в моем мире надлежит жить, а не в том пребывать!

Царь еще раз посмотрел на цветную фотографию и сунул ее в огонь — Стефан лишь с печалью смотрел, как превращается в пепел главная его связь с прошлым миром. Но перечить самодержцу не стал — понимал, что тот прав — анахронизмам не место, слишком много вопросов они вызовут у тех, кому попадут на руки. Да и братья тоже не раз предлагали уничтожить все выбивающееся, оставить лишь то, что вопросов не вызовет.

— Почему твой порох дыма меньше дает?

— Он бездымный, из нитрированной целлюлозы и прочей химии. Сейчас такой сделать неимоверно трудно, как и капсюли. Должны быть химики с производством кислот, нужна серная и азотная — они уже есть, у нас один немчин трудиться, с учениками.

— Делай все нужное, мыслю, во благо державы пойдет. Меня в долю возьмешь — и доля сия царская будет. Науки развивать будем всемерно, университет открою. И о будущем тебя спрашивать не стану — ведь если мы Крым в этом году захватим, история всяко иначе пойдет?!

— А ведь так и будет, Петр Алексеевич — если на семьдесят лет раньше произойдет, да крепостного права не будет, потому что земли народом заселять нужно, а оно мешает, то страна к процветанию придет.

— Насчет мужиков пустое — дворянство в армии и гвардии служит, деревеньки я им на прокорм даю. Нет золота-серебра, не могу жалование платить богатое, чтобы они слуг нанимали.

— Понимаю, но закрепостить легко, зато потом раскрепостить трудно. Рабочих рук постоянно не хватать будет, а без них промышленность не поставить. А приписные работники худы, из-под палки плохо работают. А вот если деньги платить добрые, то сами трудятся с усердием рьяным, и положиться во всех делах на них можно.

— Денег в казне нет, говорю же тебе… Постой — а ты чего так хитро на меня смотришь?! Уж не знаешь ли ты, где злато-серебра втуне, в недрах горных, много лежит?! Так скажи, не томи душу — обещаю, что в долю со мной войдешь, не обижу!

— Знаю, Петр Алексеевич. Вернее, точно на жилу не укажу, но могу примерно указать, где много всякого ценного в недрах державы твоей лежит. В мое время предметы такие в школах вели, карты всякие выпускали, со значками, что минералы всякие обозначали.

— Так рисуй мне эту карту немедленно, со значками, и описание дай, где хотя бы приблизительно искать, чтобы не впустую людишки ходили. Рудознатцев пошлю немедленно туда, где укажешь — воеводам настрого отпишу, пусть рвение покажут свое!

— Князю Гагарину напиши — в Сибири много золота. Богатейшие прииски на реке Витиме были, по Амуру много, на Зее и Бурее…

— Земли те мы богдыхану отдали, — с сожалением произнес Петр, глаза его загорелись. — А злата там много?!

— По тысяче пудов в год добывали, а то и две, — Стефан однажды прочитал статью о золотодобыче в царской России, и запомнил цифры.

— Сколько? Две тысячи пудов?!

Петр ахнул, глаза округлились и чуть выкатились, а Стефан ему добавил «горячей информации».

— Демидовы на Урале золото найдут, но то после твоей смерти будет. Там и платина есть — она на серебро похожа, только вдвое тяжелее. На Алтае серебряные залежи богатейшие — города при них после тебя отстроят. Уже десятки тысяч пудов в год добывать будут. А у Керчи железной руды уже на миллионы пудов, а на Дону и Донце каменный уголь, им железо плавить можно, только в кокс переработать нужно.

Петр только мотал головой — но было видно, что он поверил. Еще как поверил, глаза прямо сверкали. Но царь тут же собрался, несколько раз вздохнул, успокоился — голос прозвучал требовательно:

— Вот о том ты мне все сейчас и расскажешь! И о будущем — о моих детях и внуках — большего не спрошу. И о странах европейских, мне многое знать нужно. Прикажи подать ужин, вина не нужно — кофей пить будем, разговор долгий у нас пойдет…

* * *

Именно Петр Великий превратил Россию в промышленную державу. Строительство собственного флота, тех же многопушечных линейных кораблей, во все времена означает технологические достижения определенного уровня. Вот здесь годы его правления можно сравнивать по значимости со сталинской «индустриализацией».

Глава 19

— Интересно, о чем это Петр Алексеевич договорился с Карлом, если оба монарха после встречи рванули в разные стороны как призовые рысаки? Загадочно все это, неужели царь внял информации?! И союзников начнет менять как перчатки, отдавая на растерзание тех, кто его успел раньше продать за соответствующее вознаграждение?!

Стефан тяжело вздохнул, отвлекшись от мыслей. Вид черной равнины буквально угнетал — саранча прилетела в немыслимой массе. Встав на крыло, она поднялась в воздух, заслоняя порой небо, и когда обрушились на землю миллиарды зловредных насекомых, начался ужас. Эти твари, чудовищной ордой пройдясь по междуречью Серета и Прута, сожрав на пути все подчистую — леса, кустарники, луга. И главное — саранча напрочь уничтожила созревающий на полях урожай, до уборки которого оставались считанные недели. Царь Дмитрий Кантемир успел заготовить посадочный материал заранее, и сейчас поля заново стали распахивать. В Молдавии лето протяженное и жаркое, и кое-где крестьяне в обычное время не ухитрялись снимать два урожая овощей и зерна. А сейчас ничего другого и не оставалось — иначе всю страну ждал бы лютый голод, и многие не пережили бы зиму.

Одно хорошо — Бессарабия, Буджак и приднестровская полоса практически не пострадали. В той истории турки, понятное дело, выращенным у них урожаем и не думали поделиться с голодающими, сейчас Стефан приказал вести все имеющиеся запасы фуража и продовольствия к «фокшанским воротам». Идущие вдоль Прута полки русской армии фельдмаршала Меншикова требовалось снабжать бесперебойно. Народа там собиралось очень много, до тридцати тысяч едоков, и служивые, что характерно, должны есть досыта, чтобы совершать марши и сражаться.

Старинное правило, действующее во все времена — не хочешь кормить свою армию, то придется кормить чужую!

Турецкая армия самого визиря Балтаджи Мехмед-паши шла навстречу из Добруджи, и сейчас шла темповая игра, которую в той истории царь Петр проиграл, запоздав с выходом, как и то, что тогда ни русские, ни молдаване не знали о будущем нашествии саранчи. Теперь же первый ход был выигран — вступив в войну намного раньше, братьям Кантемирам удалось объявить созыв ополчения и двинуть войска и к «Фокшанским воротом», и в Бессарабию с Буджаком. Всего под багровыми знаменами с бычьей головой собралось, считая армию самого царя Дмитрия, до сорока тысяч человек, не считая гарнизонов и стражников. Из них, кроме «регулярства», какую-то силу представляло только «малое войско» из боярских дружин. Там было до шести тысяч конных воинов, воюющих «казацким боем», совершенно непригодным для войны с могущественными османами, с султанскими янычарами.

Все это воинство нельзя было использовать в изначальном виде. Потому царь Кантемир заблаговременно начал реорганизацию и многого за полгода добился. Так что сейчас имелась под рукой вполне подготовленная регулярная армия относительно большой численности — четыре пехотных батальона, включая гвардейский, отличившийся при взятии Бендер, и двенадцать конных полков. В числе последних были сформированные еще царем Петром до Полтавского сражения три полка — полтора десятка хорошо экипированных, обученных и вооруженных эскадронов.

Молдавия аграрная страна, причем богатая скотом, в отличие от соседних государств. А разведение лошадей и коров тут поставлено на гораздо лучший уровень, чем на той же Украине или на русских землях. В прошлой истории Кантемир начал формирование сразу 17 драгунских полков, или 170 «стягов», то есть рот. Понятное дело, что не успел, а собранные люди потому и не участвовали в злосчастном Прутском походе, где противник имел на порядок большее число всадников, так как к туркам подошло свыше пятидесяти тысяч татар — прекрасной легкой конницы.

Сейчас же ситуация была иной — царь Кантемир преподал поплевывающим на его власть боярам наглядный урок, жестоко сломив их сопротивление. И при прямой поддержке русских, без всякой жалости предал казням уже местных «фанариотов», реальных и предполагаемых изменников, что держались османской стороны — под ликующие крики населения, которого данные зрелища обрадовали безмерно.

Конные боярские дружины упразднили окончательно, лишив боярство сил и возможности поднять мятеж и ударить в спину. Самих дружинников просто раскассировали, расписали по девяти будущим регулярным полкам. В каждый из них включили в качестве опоры по одной роте, изъятой из подготовленных русскими трех легкоконных полков. В последние полки добавили для компенсации соответствующее число всадников. Так что четыре тысячи пехоты и десять тысяч кавалерии царь Кантемир имел в своем распоряжении — пусть и в «сыром» виде, еще недостаточно обученных и экипированных, зато вооруженных, и крови не боящихся. И главное — это была армия всей Молдавии, а отнюдь не феодальных магнатов, и все воины в ней присягали на служение стране и царю.

В пешем ополчении состояло свыше двадцати пяти тысяч народа, физически крепкого и выносливого, неприхотливого и стойкого к невзгодам. Но только четверть из них, в основном однодворцы из резеши, имели какие-то военные навыки. Основная масса, совершенно необученная и вооруженная отвратно, не представляла сейчас реальной боевой ценности — просто «пушечное мясо», обреченное на заклание в первом же сражении.

Однако расходовать просто так ценный людской ресурс Стефан не собирался — выведенные к Рымнику ратники должны были построить укрепления, и составить их гарнизоны. Но сражаться там будут русские фузилеры и артиллеристы, молдаване только им помогать, одновременно обучаясь ратному делу. Понятно, что какая-то часть погибнет бестолково, но остальные за год кровавых сражений потихоньку втянутся и станут настоящими солдатами. Пусть даже половина из них останется в живых, и то хлеб. Ведь за это время можно набрать необходимое число рекрутов из тех «охотников», кто пожелает стать однодворцами, получив после семи лет военной службы солидный пай земли и освобождение до конца жизни от податей.

Вообще-то призвать под знамена можно было и вдвое больше народа, только в этом не было никакого смысла. Царь Петр передал всего двадцать тысяч фузей, главным образом из шведских трофеев, а для них нужны порох и свинец для пуль, которых не хватало. Собственное производство ничтожно, и только налаживается — ведь турки запрещали ставить пороховые мануфактуры. То, что делали «полулегально», хватило бы на несколько тысяч ружей и сотню пушек всевозможных калибров, но никак не на регулярную армию в сорок-пятьдесят тысяч солдат…

— Ничего, лет через двадцать, начнись война с турками, у нас под ружьем все семьдесят тысяч войска будет, если не все сто, — пробормотал Стефан, разглядывая бодро идущие по пыльной дороге пехоту. Лето, жара, июнь — новая зеленая трава только стала пробиваться.

Саранча, недаром ее именуют напастью, за грехи посланную!

Эти твари лишили жителей урожая, но время еще есть, чтобы вырастить новый, пусть и не такой большой будет, но его хватит — земля благодатная. Да, винограда не будет, но сохранились виноградники в предгорьях Карпат и Буджаке, кукуруза уже не уродится во многих местах, как и табак, но вполне созреет ячмень.

Жить можно, пережить саранчу, гораздо хуже постоянные приходы чумы и холеры из Добруджи и Валахии. Но и с этой напастью теперь можно бороться, так как османы отныне не властны над Молдавией. Цепь укреплений надежно отгородит ее от Оттоманской Порты, главное овладеть Дунайскими крепостями, такими как Браилов, Мачин или Измаил. Это будет не так и сложно — туки впервые столкнулись с русскими на собственной территории, каменные стенки обветшали, бастионы по европейскому типу не возведены. Так что взять их одну за другой эти крепости не сложно, благо осадный парк имеется — а это те орудия, что сокрушили Нарву и Дерпт, Нотебург и Выборг, Ревель и Ригу, Кексгольм и Пернов. Потому канониры опытны изрядно, стрелять умеют, пороха, ядер и бомб изрядно припасено.

— Лишь бы Петр Крымом овладел, а предприятие то еще, пупок надорвать можно!

Половину пехотных полков царь отдал под начало Стефана — 22 из тех 44-х, что имелись в русской армии. А потому даже гарнизонные полки сейчас двинуты Петром Алексеевичем по Дону и Днепру на стругах и лодках, собираются драгуны и казаки, даже вспомнили о конном дворянском ополчении. Но даже имея чуть ли не пятнадцать миллионов населения, войск не хватает, чтобы воевать на всех направлениях. Ведь отдельными корпусами прикрыть нужно Карельский перешеек с Выборгом и Санкт-Петербургом, а также всю захваченную у шведов Ливонию. Еще полки посланы на поддержку датчан и саксонцев польского короля Августа Сильного, прозванного так за необычную «плодовитость» и «мужскую потенцию» — сотворил сотню бастардов, как стыдливо шептались между собой придворные дамы при всех европейских дворах, обсуждая «любовные подвиги».

Кое-какие силы нужно держать и против польского панства, у которого семь пятниц на недели, к тому же шляхта имеет право поднимать рокоши и вести самостоятельные войны. Так что за ними нужен глаз да глаз, мало ли что учинить могут в одночасье!

У Молдовы ситуация не легче — хоть и населена плотно, но народа раз в десять меньше, чем в России, вряд ли даже полтора миллиона наберется. Так что одних рекрутов не хватит, не набрать их столько — в этом случае только один процент от общего числа населения призвать можно, а этого слишком мало, чтобы на равных воевать с турками. Так что запас из подготовленных и отслуживших солдат создавать нужно, постепенно вводя воинскую повинность и охватывая ей все население.

И ничего нового в этом нет — у казаков и татар все мужчины, способные держаться в седле, являются воинами и выходят в походы чуть ли не поголовно. Потому и воинство те же буджакские татары выставляют чуть ли не двадцать тысяч всадников, хотя всего их населения и восьмидесяти тысяч не набирается. Так же и крымские татары с ногайцами — сообща и трехсот тысяч нет, а в походы идет до пятидесяти тысяч всадников, что уже двести лет наводят ужас на соседей своим «людоловством»…

* * *

Саранча — Бич Божий! После такого нашествия половина населения может вымереть от голода!

Глава 20

— И чем мы с турками воевать на море будем, ежели флота у нас сейчас, почитай и нет?! Сгнил весь, ей богу!

Чуть ли не по-бабьи всплеснул руками низкий полноватый моряк, генерал-адмирал Петр Матвеевич, глава Адмиралтейства и тайный советник. Ему царь доверял полностью — сверстник в его детских играх, сразу выбравший своим поприщем морское дело, столь любимое самодержцем. К тому же он был родственником — его сестра Марфа Матвеевна приходилась супругой старшему брату Петра, покойному царю Федору Алексеевичу, что было с учетом династических реалий немаловажно.

Сейчас Федор Матвеевич с немым укором в глазах посмотрел на вице-адмирала Корнелия Крюйса, что командовал эскадрой в Таганроге. Но норвежец, вот уже двенадцать лет служивший русскому царю, прекрасно понимал не только ситуацию, но и сложившиеся на новорожденном русском флоте устои. И неважно, где строились корабли, на Дону или Ладожском озере и Неве, но на них шел сырой лес, причем сосна, которая наиболее быстро гниет в соленой морской воде. Потому построенные в Голландии суда из дуба служили по тридцать лет и больше, а русские расползались по швам, не достигнув и десятилетнего рубежа. Причем, многие из них сгнивали раньше, чем успевали войти в состав действующей эскадры.

Ужасное расточительство, совершенно безумное, когда сотни тысяч талеров, которые русские именовали ефимками, просто выбрасывались на ветер, не принося никакой пользы. Качество проведенных работ оказалось просто кошмарным — построенный к Азовским походам флот из двух галеасов и почти трех десятков галер еще несколько лет тому назад исчез как утренний туман на Дону. Все ставшие за несколько лет утлыми «царские и кумпанейские челны» просто разобрали на дрова, последние пошли в топки печей в Азове и Таганроге, где лес не рос совершенно, вокруг городов пустынная степь да заросли кустарников с плавнями.

Но дорогостоящие «растопки», чего и говорить!

При таком подходе стоимость совершенно отвратных по качеству русских кораблей новой постройки (до тридцати тысяч рублей) на треть превышала закупочную голландских или английских, послуживших на морях по десять лет. Но по своим качествам суда зарубежного типа даже в таком виде превосходили царские как по прочности, так и по мореходности. И ничего поделать было нельзя — в муках рождалось русское судостроение, сопровождалось огромными затратами, в которых казнокрадство, несмотря на суровые меры монарха к ворам, составляло если не половину выделяемых сумм, то по меньшей мере их треть.

С организацией пятнадцать лет назад «кумпанств» государь явно погорячился — многие суда разбирали за негодностью прямо после постройки, ибо выходить в море на них было смертельно опасно. А большинство вступивших в строй сгнили за короткие сроки — в прошлом году после тщательного изучения самим царем состояния Азовского флота было отправлено на разборку сразу три десятка парусных кораблей, многим из которых не исполнилось и пяти лет, но четверть вообще не успела войти в строй. Слишком дорогостоящим делом оказалось содержание команд, и постоянный ремонт гнилых «корыт», не способных выйти в море.

— Войдут в Донской лиман, я им дам тут бой. Хоть погибнем и не зря живот свой положим, чем гнить бесполезно!

Совершенно спокойно ответил Крюйс, пожав плечами. Старый торговец и немного пират — ведь одно другому не мешает, особенно под жарким солнцем Карибского моря — относился ко всему немного философски. Хотя должен был побледнеть от страха — в Азовское море вошел турецкий флот из 18 больших кораблей и 14 галер, не считая мелких судов — и они на него взирали в подзорные трубы. Мощь огромная, противопоставить которой два адмирала могли фактически немногое, хотя на бумаге список кораблей был весьма внушительный, способный ввести врага в страх.

Вот только реальность была совершенно иной!

Выйти в море могли немногие из них, кто еще не сгнил окончательно, стоя на якорях на Дону или у Таганрога. Флагманом являлся 58-ми пушечный корабль «Гото Предистинация», что в переводе на русский язык означает «Божье Предвиденье». Его строил сам «плотник Петр Михайлов» — под этим псевдонимом скрывался сам царь. Помогал ему мастер Федосей Скляев — один из немногих русских корабелов, которых добротно выучили в Голландии. Был и второй умелец — Лукьян Верещагин — но даже сам царь не мог отучить его от скверной привычки, погибшей многие православные души — чрезмерного пьянства. Про таких не зря говорят — «пьет, не просыхая», до видения скачущих вокруг себя бесов!

Через Донское гирло этой весной с невероятными трудами успели пропихнуть на камелях 60-ти пушечную «Шпагу», построенную известным мастером Осипом Наем и 50-ти пушечную «Ластку» Скляева. Оба были новейшими, построенными два года тому назад в Воронеже. Но первый сейчас лихорадочно ремонтировали, доводили, как говорят русские, «до ума» — корабль мог погибнуть при первом шторме. За ними протащили 48-ми пушечные «Дельфин» и «Вингельгак», которые сейчас лихорадочно приводились в боеспособное состояние в порту.

Имелось также два корабля старой постройки, заложенные сазу после азовских походов. Более-менее пригодные для плавания на азовском мелководье «Соединение» и «Меркурий» имели опытные команды, вот только удручающе малое число пушек, к тому же мелкого калибра — 30 и 26 соответственно, и являлись, по сути, малыми фрегатами.

Еще три корабля из числа ранней постройки к плаванию в эту навигацию не годились, и стояли в Азове. «Святой Георгий» о 66-ти пушках находился в ремонте, как и 40 пушечный «Еж», который еще в прошлом году сделал по морю несколько плаваний за солью в Берды. А вот 36-ти пушечный «Безбоязнь» представлял жалкое зрелище — корабль сгнил, и отремонтировали только его нижнюю часть, а к верхней еще не приступали из-за страха, что корабль может рассыпаться.

Имелся еще корабль «Крепость» убитого на дуэли капитана Памбурга, который привел его в 1700 году в Константинополь, доставив на нем посла дьяка Украинцева на переговоры с турками. Государь повелел сохранить его на память потомкам, и «Крепость» поспешили вытащить на берег, чтобы корабль окончательно не сгнил.

Там же на реке находились и два корабля самой новейшей постройки — «Геркулес» (52 орудия) и «Слон» (44 пушки). При всем старании ввести их в строй в этом году не представлялось возможным, может быть, в следующем удастся провести через Донское гирло на камелях в паводок. Большая вода уже спала, да и было ее в Дону в эту навигацию немного, из-за чего в Таврове и Воронеже остался стоять добрый десяток многопушечных кораблей, только что построенных или отремонтированных.

Апраксин с другими моряками проклинали малоснежную зиму. Ведь прибытие новых кораблей изменило бы ситуацию кардинально. Однако теперь надо терпеливо ожидать следующей весны и лишь тогда начинать боевые действия не только в Азовском, но и Черном море.

Так что реально вице-адмирал Крюйс мог сейчас вывести в море на битву с турецким флотом всего два корабля и пару фрегатов, а также пять галер, не считая двух десятков малых судов. И через месяц в июле эскадра могла пополниться еще тремя кораблями — и это все, на что старый пират мог рассчитывать. Но даже в таком случае у турок был чудовищный перевес в силах — 18 вымпелов против семи, 14 османских галер приходилось на пять русских, порядком обветшалых и сгнивших.

К тому же русские корабли строились для азовского мелководья и потому имели небольшую осадку. И как следствие, малые по калибру орудия. Так на самом сильном «Гото Предистинации» было 58 стволов — 26 в 16 фунтов, 24 пушки в 8 фунтов и 8 фальконетов, двух и трех фунтовых. Общий вес бортового залпа составлял 316 фунтов, существенно меньше, чем на балтийском флагмане «Полтава». На последнем было меньше орудий — всего 54 ствола. Но вес залпа солидный, в 354 фунта — 22 пушки в 18 фунтов, 20 в 12 фунтов и 12 шестифунтовых орудий.

Еще слабее вооруженной оказалась «Ластка» — 18 двенадцатифунтовых орудий, 20 четырехфунтовых пушек и полтора десятка совершенно негодных для морского боя фальконетов. Этот корабль в бою один на один с любым турецким, равноценным по числу стволов, был попросту обречен. Ведь даже 58-ми пушечный «Божье предвидение» мог сражаться только с 44-х пушечным турецким кораблем, и то не на равных.

Потому «Дельфин» с «Вингельгаком» из 62-х пушечных уже стали 48-ми орудийными — фальконеты с них просто сняли, как и четырех фунтовые пушки, поставив дополнительные восьми и шести фунтовые пушки. Так же перевооружали «Шпагу» — царь постоянно торопил в письмах, и обещал, что скоро приедет с проверкой на эскадру. И от такой новости адмиралам стало плохо — и сейчас они затравленными взглядами смотрели на турецкую эскадру, которая маневрировала далеко в море.

И слава богу, что хранит православных от такого несчастья!

В мелководном Таганрогском заливе глубокосидящие османские корабли просто не смогли бы плавать без риска сесть днищем на мель, которых тут было чрезвычайно много. А от набега турецких галер можно отбиться, пушек хватает. Да и экипажи многочисленны, особенно на флагмане, где во время перехода по Дону служило больше сотни шведов с командором Кристианом Отто во главе. И шведы справились с заданием блестяще, выведя корабль в Азовское море, и получив похвалу от царя. Так что иметь таких моряков в бою с османами было бы благом, но нельзя — не станут они сражаться, не имея королевского «пароля»…

* * *

Корабли Таганрогской эскадры готовятся к сражению с турецким флотом, которое для них оказалось бы последним. После подписания мира турки назвали флагман Азовского флота, проданный им в числе других четырех кораблей «Московским капудание». И долго ругались, возмущаясь качеством постройки…

Глава 21

— Так ведь я на пушке своей трехфунтовой тоже такую же зарядную камору сделал, как и тут — усеченный конус!

Сухощавый поручик бомбардирской роты лейб-гвардии Преображенского полка Василий Корчмин, около сорока лет от роду, с увлечением изучал орудийные макеты, засовывая руку в стволы, и рассматривая чертежи. А его малый чин не вводил в заблуждение никого из знающих людей — этой ротой в чине капитана командовал сам царь Петр Алексеевич. Корчмин был у него «правой рукой» — инженер и математик, фортификатор и артиллерист.

— Пушке такая камора незачем, Василий Дмитриевич, в ней достаточно будет цилиндрической формы зарядной части для увеличенного порохового заряда — дальность стрельбы для нее гораздо важнее.

— Так я и на гаубице своей такую же камору сделал, ваше высочество сам же осматривал.

— Видел, не скрою, и понравилось. Но есть один недостаток — заряд достаточно мощный, а ствол коротковат для него. Удлинить можно до десяти-двенадцати калибров, будет само то, Василий Дмитриевич. И лафет для нее изменить немного, облегчить всячески, чтобы подвижней орудийная система была на поле боя.

— Но если ствол сделать длиннее, то в чем же ее отличие от пушки станет?! Стрелять навесным огнем станет труднее, тут не облегчать лафет нужно, наоборот, утяжелять, делать крепче.

— Так нам нет нужды гранаты за крепостные стены пулять, это универсальное орудие именно для полевого сражения, заменяющее собой пушку и гаубицу одновременно, способное стрелять как пушечными ядрами, так и гаубичными бомбами и гранатами, а также картечью на дальние и короткие дистанции. А кроме того особыми разрывными гранатами моей конструкции, что выкосят в полевом сражении на дистанции до полутора верст пехотные линии или каре, и сорвут построение конницы.

— Так-так, интересно получается, — Василий Дмитриевич как-то иначе посмотрел на макет «шуваловского» единорога, который должен появиться на поле боя лишь через сорок пять лет, во время войны с прусским королем Фридрихом Великим.

— Немного удлинив ствол твоей гаубицы, мы получим орудие, которое, не потеряв достоинств действенного огня, приобретет дальность стрельбы пушки. И при этом будет иметь возможность применить в полевом бою гранаты и бомбы, в отличие от пушек. И это будет потому, что при одинаковом весе с шестифунтовой пушки, это орудие станет четверть пудовым, то есть в десять фунтов. Двенадцати фунтовая пушка аналогично по своим весовым характеристикам полупудовой гаубице-пушке. Первую можно легко перевозить четвертной упряжкой, вторую «шестеркой» лошадей. А иных орудий в полевых войсках не будет — сам знаешь, что с фальконетов и пушек в сражениях нет пользы особой, кроме стрельбы картечью. В Полтавском сражении, как мне брат Петр Алексеевич сказал, оную только и использовали. А ядрами стреляли по шведским линиям, но промахов было больше, чем попаданий. Но затраты для казны намного больше, если использовать ядро вместо пули — это сколько пороха впустую тратится?!

— Так-то оно так, государь Петр Алексеевич постоянно на то нам всем пеняет, приказывает казну сберечь от напрасных расходов. Но тогда и полки пехотные с драгунскими, без полковых пушек останутся, и картечью отражать вражеские атаки не смогут.

— А пули новые, что «наперстки» на что?! У лука татарского триста шагов, у круглой пули столько же, а тут вдвое дальше, и точность выше. Залповый огонь любую конницу остановит, если солдат научить палить плутонгами и быстро заряжать фузеи. Зачем тогда трех фунтовые пушки, пусть даже такие хорошие как твои, если можно гранатами с гаубиц-пушек вражеские войска еще на отдалении с полторы версты в расстройство привести — а ведь это вдвое дальше, чем стрельба с фальконетов цельными ядрами. И намного эффективнее, если разрывные гранаты использовать.

— А оные у тебя есть, ваше высочество?

В голосе Корчмина просквозило недоверие, и Стефан его хорошо понимал — пока были макеты и чертежи это одно, а наглядный пример совсем другое дело. Они вели между собой «дискуссию» у крепости Измаил, которая совсем не напоминала ту мощную османскую твердыню, которую через восемьдесят лет должны были штурмовать войска легендарного Суворова. А сейчас имелись только земляные валы, укрепленные поверху каменной кладкой, ветхой и непрочной. Понимая бессмысленность обороны, османы оставили дунайские крепости по левому берегу — Измаил, Килию и Галац. Бежали за Дунай, вслед за изгнанной Буджакской ордой, в Добруджу, где собиралась османская армия визиря Балтаджи.

— Есть, сейчас сам все увидишь, — Стефан взмахнул рукою, и заранее заряженные две гаубицы, отлитые цезарцами и купленные молдаванами семнадцать лет тому назад, произвели по выстрелу, громко рявкнув и откатившись. Натренированные расчеты тут же начали перезаряжать орудия.

— Посмотри на коров.

Стефан показал рукою на пасущееся в низине стадо. Три десятка рогатых животных, обступивших сарай с прохудившейся дырявой крышей не ведали, что произойдет с ними. Расстояние с тысячу шагов, почти предельная дальность стрельбы из короткоствольной гаубицы.

— Твою мать!

Корчмин выругался, заметил, как чуть выше стада вспухли на небольшом отдалении два белых пороховых облачка разрыва. Эффект оказался велик — с десяток коров попадало и забилось в корчах, остальные испуганно шарахнулись в разные стороны. Гаубицы рявкнули еще раз, расчеты отработали споро — и два шрапнельных разрыва на заранее пристрелянной дистанции добили стадо — уцелевшие коровы стали разбегаться как тараканы под струей кипятка. Жалко, конечно, несчастных животных, ставших жертвой демонстрационной отработки нового оружия, но не они первые, и не последние, гораздо больше потом прольется крови на поле боя.

— А посмотреть разрывную бомбу можно, ваше высочество?! Как она взрывается в воздухе?!

— Нет ничего сложного, обычная бомба с порохом, но начиненная отлитыми чугунными шариками — обычной картечью. Весь секрет в этой дистанционной трубке, начиненной порохом — она является как замедлителем, так и запалом. Вставляется в бомбу — видишь на дереве риски с цифрами — это дистанция в шагах, от одной сотни до десяти. Фейерверкер определяет дальность до цели, и отрезает лишнее у трубки, вставляет ее в бомбу. Во время выстрела огонь воспламеняет запал и через пару-тройку секунд на определенной дистанции эта штука взрывается — эффект ты видел. Заряд и угол возвышения ствола постоянные — это значительно убыстряет стрельбу и не требует точного наведения орудия, а только скорострельности. Как видишь, Василий Дмитриевич, все предельно просто — главное хранить секрет, чтобы раньше времени неприятелю не достался. Как и союзнику, что в любое время может во врага превратиться!

Стефан отдал Корчмину дистанционную запальную трубку, и продолжил негромко говорить:

— Пушка без разрывной гранаты совсем не годится для полевого сражения, а содержать их ради одной лишь картечи и стрельбы ядрами не стоит. Гаубицы в бою непригодны совсем — дальность стрельбы мала. Как видишь, есть необходимость создать достаточно легкое, но крупнокалиберное орудие — десять фунтов для него и шесть для пушки — есть разница для мощности и поражающего воздействия разрывной гранаты?!

Вопрос Стефан задал чисто риторический — ответа на него уже не требовалось. Кормчин только кивнул, рассматривая загоревшими глазами, как собственно макет орудия, так и трубку.

— Вот эти гаубицы-пушки ты и начнешь отливать, а еще организуешь мне мануфактуру. Как и многое другое, которым тебе тоже предстоит заниматься. Артиллерию новую именно тебе предстоит создавать — на то приказ царя Петра Алексеевича имеется. И секреты держать в тайне великой, пока новых орудий и бомб к ним в достатке не будет, и наши армии вооружены ими будут по потребности. А сейчас у меня ничего нет — два десятка орудий, причем все разные, да и у твоего государя дела не так хороши. А еще мне нужна суконная мануфактура для армии — долю с заказа получать будешь, и завод по выделке железа для пушек «нового образца» и ружей, ведь их тоже делать нужно. Да и струги строить ты горазд, как мне царь Петр Алексеевич сказывали. Только твое богатство шведы сожгли, в пепел обратили, и заводы с верфями порушили три года тому назад.

Лицо Корчмина буквально почернело, убытки ему нанесли действительно огромные. Стефан только усмехнулся, глядя на него, негромко произнес, выделяя каждое слово:

— На реках верфи ставить нужно, брат мой Петр Алексеевич, мастеров и работников направит. Строить нужно из сухого леса, его хватит — суда речные, с веслами и двумя мачтами, небольшие по размерам. Лодки с крупнокалиберными пушками, проще говоря, или канонерские лодки. В Дунай много рек и речушек впадает, на них и предстоит войну вести.

— На лодку не поставишь такую пушку, если только гаубицу — от выстрела корпус разрушиться может, доска разойдется, а то и перевернется она — ничего кроме фальконета.

— Это, смотря какая пушка, Василий Дмитриевич, и как ее установить правильно. Вот скажи, можно ли изготовить орудие, что пальнет гранатой в двенадцать фунтов, но при этом будет весить как трехфунтовая пушка?! Не удивляйся, сам такую из чугуна отливать будешь в скорости — от них в морском сражении великая польза будет!

* * *

Мысли Петровских изобретателей порой принимали весьма причудливые формы. Полевая трехфунтовая пушка Василия Кормчина получила на одном лафете две шестифунтовые мортирки для ближнего боя. Идея интересная, так часто поступали, желая «скрестить коня и трепетную лань», но тут получилась помесь «бульдога с носорогом», и расчеты встали перед неразрешимой задачей в бою — как все это заряжать после выстрелов?! К тому же мортирки в походе были непозволительной тяжестью для и без того сложной конструкции лафета, тем более использовались в бою редко. Так что это «вундерваффе» использовалось недолго, как и «огненные трубы» Корчмина на кораблях, которые оказались гораздо опаснее для «носителей», чем неприятеля.

Глава 22

— Мне эти казаки в дунайских плавнях нужны — пусть там и сидят! Была у них Сечь на Днепре, пусть будет на Дунае, куда им там деваться — мигом изгнанные из Буджака татары вырежут!

— Это изменники государевы, ваше высочество, их покарать нужно для острастки, другим в пример…

— Пусть и так, но они от турок устье реки держат, и никуда оттуда уже не денутся. И в сговор с османами уже не вступят, раз калгу Бахти Гирея в спину ударили, и две орды разом погубили, — усмехнулся Стефан и внимательно посмотрел на Меншикова. И веско произнес:

— А тебе скажу следующее — пока война с османами идет, а она нешуточной будет — забудь на время ее, что Сечь разорял. Тут Дунай, а не Днепр — ни у тебя, ни у меня сил таких нет, чтобы в протоках на лодках воевать, в камышах и плавнях. Да и незачем нам это, несколько тысяч казаков для турок вечной угрозой будут, а не для нас. Дернутся разок — от бескормицы сдохнут, ни зерна, ни мяса ни дам, а на одной рыбе с голодухи пухнут начнут. Так что пусть с татарами воюют до посинения — и те, и те изгнанники, примирения между ними никогда не будет, а то нам на пользу пойдет.

— Если так посмотреть, то да, ты прав, ваше высочество!

Вымученно хохотнул Меншиков, но глаза у светлейшего князя были нехорошие, слишком он ненавидел запорожцев, то ли личные счеты к ним имел, либо обидела казацкая вольница его чем-то крепко. Но в целом Александр Данилович вел себя вполне лояльно, видимо проинструктированный царем Петром — не возмутился фельдмаршал, что шведов не раз побеждал, что поставлен в подчинение господарю Бессарабии. И на то были причины — Стефан ведь отмечен Петром Алексеевичем чином генерал-аншефа и кавалерией Святого Андрея Первозванного, и в сражениях уже прославивший свое имя. Причем за несколько месяцев всего перечень побед значительный — взял Бендеры лихим набегом, затем Аккерман короткой осадой, разгромил и изгнал Буджакскую орду собственными силами, и участвовал в изгнании Белгородской орды за Днепр. А также овладел тремя турецкими крепостями по Дунаю — пусть незначительными, лишь с земляными укреплениями, но все же их было три, и не важно, что османы их сами покинули.

Сам Стефан прекрасно понимал, почему Петр Алексеевич его так обхаживает — тот еще политик. Раз сам не смог командовать объединенным войском, то и молдавскому царю Дмитрию не дал. Причем поставил все воинство в подчинение бессарабского господаря, которого фактически независимым правителем сделал, племянницу свою в жены ему посулил и все земли белгородской орды отдал в вотчину лично ему, а не брату Дмитрию. И как не крути, теперь у него в распоряжении огромный, но пустынный край, который требуется спешно заселить.

С переселенцами проблем не было — народ из польских владений бежал массами, причем не только крестьяне, но и казаки, которым не нашлось место в реестре. Тем более, в поход туда двинулось две тысячи казаков, вместе с бывшим гетманом Самусем, что возглавил полки. С ним и была достигнута на этот счет предварительная договоренность, что поможет в истреблении и изгнании татар. Так что там до сих пор шли схватки — казаки и молдавские драгуны гоняли по степи татарские отряды, из тех, что не смогли вовремя уйти, и теперь пытались защитить свои обреченные кочевья.

Да из левобережной части Украины уходил народ в междуречье Южного Буга и Днестра. Так что большой Едисанской орды, что должна прийти сюда от Кубани, теперь тут точно не будет. История кардинально изменилась, если только турки в начавшейся войне верх не возьмут. Вот тогда все пойдет в обратном направлении — изгнанные татары вернутся и устроят взбунтовавшимся «рабам» и переселившимся «гяурам» тотальное избиение, чтобы никому в голову впредь не пришла мысль на власть Блистательной Порты покуситься, и оружие в руки взять.

— Главное, Данилыч, укрепления успеть вовремя возвести, ведь войска визиря в Исакче и Браилове передовыми частями. Я это дело генералу Алларту поручил, изрядно в фортификации разбирается.

Стефан показал рукою на видневшуюся вдали узкую синюю ленточку Рымника, вдоль которой, закрывая все возможные места переправ, возводили шанцы и редуты, вбивали в землю колья и ставили рогатки против многочисленной османской конницы. Такие же работы лихорадочно шли по левому берегу Серета, или Сирета — у реки в этом многонациональном краю было два названия. А по Дунаю уже строились крепости, да сновали вооруженные струги и лодки — как никто Стефан понимал, что война надолго затянется, на десятилетия, и иметь укрепленную линию будет во благо. Слишком могущественна сейчас Оттоманская Порта, чтобы нанести ей поражение даже в нескольких сражениях. К тому же против турецких аскеров и сипахов, а тем более янычар, нужно действовать решительно, наступать всегда, и ни в коем случае не обороняться.

— Что толку в земле ковыряться, если османы в любом месте смогут что Серет, что Рымник всей силою перейти, — скептически хмыкнул Меншиков, но Стефан не дал ему развить мысль, сразу парировал:

— Это когда засуха наступит, и реки полностью обмелеют, а сейчас такого еще не предвидеться. Мы просто броды и места для переправ артиллерией перекроем и оборонительные позиции возведем. Если войско визиря хотя бы на два дня застрянут, успеем кавалерию стянуть в один кулак. А ей ты, фельдмаршал, командовать будешь — более некому, ты единственный у нас такой, Александр Данилович, заслуженный и прославленный победами, не иностранцам же начальство над конницей отдавать.

— Вот еще, — фыркнул Меншиков, приосанившись — льстивые слова ему пришлись по душе как бальзам. — Среди иноземцев бестолковых много, каких гнать вон со службы русской надобно, взашей, только зря двойной оклад получают. Набрал государь наш бестолковых на службу. Заслуги у них только патенты с печатями, да неизвестно за что чины дарованные. Половину изгнать можно, зато вторая служить будет.

— И как тогда в поле выходить против османов с такими генералами и офицерами? Ведь турок втрое больше будет, ну вдвое, если молдаван приплюсовать. Ты учти — в русских полках половина солдат недавние рекруты, ветеранов побед при Лесной и Полтаве мало осталось. Молдаване же вообще не обучены военному делу, потому пусть третьими батальонами состоят, а служивые уже в баталии их обучать будут.

— Пусть так и будет, я тебе не возражаю. Пехотой ты толково распоряжаешься, и в артиллерии толк разумеешь — тебе, ваше высочество, и командовать. А я конницей управлять буду, да теми пушками, что приданы дивизиям. Но мало у нас ее — государь только десять драгунских полков оставил, под моим началом в Полтавском бою намного больше было. Да и армия у нас разбросана по местам разным — только три дивизии инфантерии и две кавалерии под рукой имеем. Пока ты своих молдаван «регулярству» обучишь, много воды утечет. Хотя людишки у тебя крепкие и храбрые, на то уповаю.

— Ничего, время есть — к осени еще дивизии будут, пара инфантерии и столько же кавалерии, на то и надеюсь. А там и третью пехотную дивизию развернем, из рекрутов, что в гарнизонах готовят. У нас ведь народа под ружьем поставлено будет как бы не побольше, чем русских войск сейчас под твоим начальством. Сам подсчитать можешь…

— Дай-то бог, но им время на то нужно. Хорошего солдата за два года готовят, драгуна за три. Хоть что-то разуметь в бою начинают!

Отмахнулся Меньшиков — не верил в молдаван, как и в то, что к осени они будут представлять силу. Зря — те за свою землю воевать будут до крайности, а учить будет кому — по семь-восемь сотен ополченцев по всем русским пехотным полкам расписали заблаговременно.

— Воюют не числом, а умением, князь! Ты ведь правильно это сейчас подметил. Так и будем с османами сражаться!

От слов Стефана у Меншикова наползли на лоб морщины — «светлейший» старательно попытался припомнить, когда он произнес столь потрясающую фразу. Но домыслить не смог, господарь заговорил дальше:

— Задача у нас проста — отбиваем турецкие атаки, и ждем когда служивые «втянутся» в баталию, новобранцам нужно к тяготам и крови привыкнуть. Молдаване заодно обучаться хоть чему-то полезному, да и сами на смерть посмотрят со всех сторон. Потом переходим в наступление на Браилов, отрезаем от переправ и сбрасываем турок в Дунай, если получится. Главное, не дрогнуть и первый натиск отразить с большими для врага потерями, тогда у янычар пыла поубавится.

— Вот это правильно, ваше высочество, сходился я с янычарами на шпагу, самого агу проткнул — рычит, собака, подыхать не хочет, все норовит саблей рубануть. Злые они до сечи, вот эту дурь у них выбивать с кровью надо, — Меншиков говорил серьезно, хотя свое давнее участие при штурме Азова вспоминал. И тут же спросил, внимательно смотря на Стефана:

— Ты в успехе уверен, уж больно глаза у тебя горят?

— Более чем, князь. К тому же валашский господарь подойти сикурсом сможет — ему ведь есть из чего выбирать. Или под руку царя Дмитрия идти, и тем славу и полную власть над страной получить, или от руки султана пасть в самом скором времени, о чем ему уже известно. А иного варианта у Константина Брынковяну уже не остается, ты уж поверь…

* * *

Запорожцы готовятся к ночному абордажу турецкого судна, которых по Дунаю сновало немало. И чем они не пираты, пусть не и Карибского моря, но промыслом этим долгонько занимались…

Глава 23

— Я рад тебя видеть, брат, живым и здоровым. А то донесли мне верные люди, что сам султан приказал умертвить тебя, только способ казни пока не выбрал. То ли посадить тебя на кол, а всем твоим сыновьям отрубить головы, либо содрать с тебя кожу, а детей удушить шелковыми шнурками. И заметь — про кофе с бриллиантовой пылью никто из его советников не заикался. Видимо, не достоин ты столь почетной казни.

Стефан с ухмылкой посмотрел на валашского господаря Константина Брынковяну — пожилой правитель, почтенных 57-ми лет от роду, ответил горящим взглядом, в котором плескалась ненависть. Еще бы — Кантемиров он изрядно недолюбливал, начав с отца, затем вражда переместилась на сыновей. Да и правителем оказался тем еще — желая сделать свою власть наследственной, заручился обещанием турок и стал выжимать из ободранного населения двойную дань, чтобы пополнить казну султана. Даже оголтелые правители из фанариотов до такого бесстыдства не опускались, понимая, что три шкуры с одной тощей овцы не сдерешь.

Да и в политике изрядно лавировал, не желая твердо оказаться на чьей-то стороне, зато сыграв на противоречиях, получить выгоду. Помогал мятежному трансильванскому князя Ференцу Ракоши в войне против Габсбургов, и тут же предлагал австрийскому цезарю взять над валашским княжеством покровительство. Обещал царю Петру Алексеевичу выступить за него «людно, купно и оружно», но не сделал для этого ровным счетом ничего, наоборот, поставил туркам продовольствие и фураж. И потом стал «мутить» против русских, когда их войска покинули Молдавию против злосчастного Прутского похода — ведь именно нехватка продовольствия, обещанного Брынковяну, и стала одной из причин, приведших к поражению.

Рассорился с влиятельным семейством Кантактузино, из которого сам и происходил, приказав еще в начале 1711 года схватить ряд его представителей, симпатизирующих России. Петр Алексеевич не обратил на это внимания, но зато сейчас Стефан сразу же предпринял превентивные меры. Спафария Фому Матвеевича Кантакузена, имущество которого Брынковяну конфисковал, в Буджаке встретили, но к царю Петру не отправили. И сейчас тот на свои средства из валашских выходцев и своих дружинников ударными темпами формировал конный полк, получивший наименование улан. Сам боярин и его люди присягнули на верность именно бессарабскому господарю, служить ему преданно и живот свой положить, если потребуется.

Так что интриговал Брынковяну, в конечном итоге доигрался — в 1714 был умерщвлен с сыновьями по приказу султана в Константинополе. И спустя 280 лет причислен к лику святых за мученическую смерть — странно как-то, ведь до этого православные иерархи по-другому оценивали его деятельность. Но на рубеже третьего тысячелетия подходы ко всему стали чисто политическими, как и признание западными церквями гендерности и толерантности. Еще немного и содомитские браки начнут венчать, с них станется — по иным критериям там уже правят миром. Да что там — с любого иуды, что на «Евангелии» клятвы давал триста лет тому назад, анафему снимут, даже с того, кто свои тридцать сребреников получил и на осине повесился, фигурально выражаясь. Иные ценности в мир пришли, совсем иные…

— И я рад тебя видеть, господарь…

Последнее слово Константин Брынковяну произнес с трудом, через силу, словно выплюнул — «бастард». Стефан сделал вид, что не понял, да и валашский правитель имел нарочито дружелюбный вид — тут нужно чувствовать интонации всей кожей. Но в таких делах нужно сразу показывать на кого нынче куру записаны, и не стеснятся ломать через колено, особенно когда рядом Меншиков, смотрящий на господаря крайне нелюбезно. И было отчего Александру Даниловичу так хмуриться!

Интрига, которую провернули братья Кантемиры, удалась на славу. Визирю Балтаджи еще зимой ушли письма, что господарь Валахии в тайный союз с русским царем Петром вступил. Для подкрепления уверенности турок, от Дмитрия Кантемира они получили письмо, в котором тот уверял, что преданнее султану слуги, чем Константин Брынковяну просто нет. И письма были отправлены за три недели до выступления, так что визирь прочитал их всего за два дня перед тем, как гонцы на взмыленных конях доставили ему известие о начавшемся в Молдавии восстании. Однако визирь Балтаджи сразу двинуть войска не мог — их нужно еще собрать, так что наказание откладывалось до последнего момента. Зато сейчас целый корпус османской армии вторгнулся в Валахию, и тут нервы у хитрого господаря не выдержали — он сбежал в Молдавию с небольшим войском в несколько тысяч всадников. Зато недовольные его правлением бояре привели куда больше войска, и что немаловажно, с ними был валашский митрополит Иверяну, один из рьяных сторонников принятия русского протектората. Архиерею пришлось бежать, спасая свою жизнь — османы зверски казнили православных священников, а их иерарха предали бы самой мучительной смерти.

— Ты обещал выступить вместе с нами еще в апреле — почто тянул с ответом, господарь?

Теперь Стефан вернул ему тоже слово, но с другим оттенком — «предатель». Словно кнутом стеганул и понял, что прав в своих подозрениях. Был сговор с Габсбургами, был, и Вена его отговорила и от поддержки царя Петра в его Прутском походе, и мятежных куруцей и секеев.

— Момент ведь не наступил, брат, да и саранча помешала…

— Акриды твои земли стороной прошли, боярин, а продовольствие, что собрал ты для православного воинства в городах своих — туркам оставил. Так что не прячься за лукавством и увертками, письмеца твои Ракоци и венскому цезарю вот они! И мыслю бояре твои об измене той знают, и сейчас мне о том и поведают, облегчат душу признанием!

Вид Меншикова был страшен — фельдмаршал был высок ростом, почти с царя Петра, и на две головы превосходил валашского господаря. В парике, в мундире со звездами и лентами, Александр Данилович производил впечатление своей статью и силой. В лапище князь держал два листка бумаги, вытащенные из обшлага рукава, которые и сунул под нос побледневшего как мел господаря, узнавшего письмена.

— Твоя ведь рука, изменник?!

— Это какая-то ошибка, князь! Я господарь…

— Отныне ты никто, а токмо иуда, что клятву дал и от нее отказался! И не господарь ты, православным народом принятый и на том тебе крест целовавший, а османский ставленник! Имать в железа, отвезти в Москву в Преображенский приказ — пусть князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский сыск об измене учинит. А на то сам государь Петр Алексеевич указ свой написал собственной рукою — всем на ознакомление!

Вышедшие из-за спины два офицера в гвардейских мундирах Семеновского полка схватили господаря за руки, сорвав с него саблю, и выволокли из комнаты боярского дома — усадьбу занял Кантемир под свой штаб, в который входил гетман Некулче и квартирмейстером Корчмин.

— Проходимец, братьев по вере предавший, — буркнул Меншиков, оглядев суровым взглядом притихнувших валашских бояр. Те всем своим видом демонстрировали полную лояльность, момент был удачный и Александр Данилович, уткнувшись в них суровым взглядом, веско произнес:

— Нынче же каждый о винах господаря бывшего напишет челобитную царю и самодержцу Петру Алексеевичу! А кто лжу напишет, то взыскано сурово с того будет без всякой жалости!

Перечить русскому фельдмаршалу никто не стал, причем недовольных господарем валашских бояр и перед встречей было много, а сейчас сторонников у того совсем не осталось.

— Повелел благоверный государь Петр Алексеевич всем православным войском господарю Бессарабии и Буджака Стефану Кантемиру командовать, а мне быть при нем правой рукою, и во всем помогать! А Валахию, как оная земля освобождена от турецкого владычества будет, примет под свою державную руку и господаря назначит с согласия тамошнего боярства! Вот его воля, под которой он свое имя поставил!

Возражать Меншикову никто не рискнул — все покорно склонили головы, принимая волю русского монарха. А Стефан в эту секунду подумал, что вели интригу они с Дмитрием, лукавили, изворачивались и письма добывали, а всеми плодами воспользовался Петр, выбрав удачный момент. Одно только непонятно — кого в преемники валашским господарем царь приметил, и как Валахию от османов освобождать…

* * *

Ситуация сложившаяся на момент Прутского похода царя Петра в 1711 году по итогам мира одинадцатилетней давности. Тот еще клубок будущих противоречий и неизбежных войн.

Глава 24

— Да, бодаться тут можно долго, война на истощение нам не нужна. Вот только действовать в наступлении как суворовские солдаты, петровские фузилеры пока не могут! И что делать прикажите?!

Извечный русский вопрос вот уже четвертый день мучил Стефана. Он не знал, что можно предпринять в сложившейся ситуации. В обороне русские солдаты держались стойко, а вот наступать не могли, ведь добрую половину личного состава в пехотных полках составляли недавние рекруты. Или отслужившие пару лет солдаты, но не «понюхавшие пороха» в сражениях, либо совсем «желторотые» новобранцы, пусть и экипированные и вооруженные должным образом, но едва обученные. Участников сражений со шведами под Лесной и Полтавой была едва треть, а уж ветеранов первых кампаний Северной войны совсем немного. А тех, кто ходил под Азов пятнадцать лет тому назад, в каждом батальоне можно было пересчитать по пальцам, и то это были уже изрядно послужившие в строю люди, изрядно состарившиеся.

Но то полбеды — полки втягивались потихоньку в баталии, а фузеи с новыми пулями приносили туркам существенный ущерб, теперь даже янычары старались не лезть в драку, а отсиживались в укрепленных лагерях. Беда была с офицерским составом — перед Прутским походом были наняты иноземцы, некоторые из них были толковы и полезны, но остальных нужно просто отрешать от командования.

Как это случилось с командиром 2-й драгунской дивизией генерал-поручиком Янусом Эберштедтом, главой подошедшей последней 4-й пехотной дивизией генерал-аншефом Энцбергом и его зятем бригадиром Ремкимгом. Всю эту троицу и несколько десятков офицеров «сожрал» Меншиков, причем совершенно правильно — те вносили беспорядок в управление частями. И тем вызывали стойкую неприязнь у заслуженных русских офицеров, которые не понимали, за какие «отличия» иностранцам платят двойное жалование, весьма немалое по нынешним временам, когда еще нет ассигнаций, и плата идет полновесными золотыми червонцами и серебряными рублями, пусть и «порченными».

Зато кавалерия приведена Меншиковым в порядок, тем более два подчиненных ему генерала, Ренне и срочно прибывший из северной столицы Боур, были давними сослуживцами фельдмаршала, и сражались под его командованием в нескольких больших сражениях, не считая, бои и стычки. В каждой дивизии состояло по три драгунских двух полковых бригады с приданной артиллерией, а также усиление в виде нескольких полков молдавской и валашской конницы. Эта кавалерия, по примеру битвы при Лесной, сводилась в Корволант. «Летучий корпус» при необходимости мог действовать в отрыве от армии, преследуя неприятеля…

— Что скажешь, ваше высочество, долго стоять будем, чего-то выжидая, как у моря погоды?

Задав себе вопрос, Стефан внутренне признался, что решимости у него все же не хватает — не тот уровень для командования, слишком высокий пост занял. Одно хорошо — Фокшанские «ворота» накрепко закрыли, успели подготовить укрепленные позиции. Османы две недели «бодают» их как бараны своими лбами, проломить оказались не в состоянии. Теперь обустраивают три больших лагеря, вытянувшихся линией на сорок семь верст, укрепляют их всячески. И судя по всему, чего — то замышляют, и вот тут их нужно опередить. Ведь начался август, пока стоит жара, но в сентябре пойдут первые дожди, а в октябре любая война заглохнет. От осадного «сидения» пойдут болезни, до чумы и холеры недалеко. Страна разорена не только нашествием саранчи, скопившаяся огромная армия жадно проедает запасы.

— Нужно самим наступать — турки инициативу потеряли, ее нужно перехватывать. Победу над османами всегда приносило только наступление, надо решаться — но страшно, — Стефан говорил сам с собою, понимая, что «сидение» скоро начнет вызывать у русских раздражение, ведь они видят, что каждый день к туркам подходят подкрепления. Да и Меншиков на него уже косо посматривал, хотя к ним тоже постоянно подходили ополченцы и кое-как подготовленные братьями Кантемирами рекруты.

— А если…

Поймав мысль, Стефан призадумался, потом нашел взглядом небольшую площадку серой вытоптанной земли, и стал рисовать на ней кончиком шпаги схему. И так увлекся, что не заметил, как к нему подъехал Меншиков — охрана пропустила фельдмаршала.

— Что это ты рисуешь, ваша светлость?

«Светлейший» с нескрываемым интересом посмотрел на землицу, исчерченную кончиком шпаги на стрелки и линии. В планах Меншиков разбирался и карту умел «читать», чтобы не злословили про него придворные и недоброжелатели, упрекающие «подлого рода» происхождение.

— Смотри, вот Рымник, за ним три турецких лагеря. В крайнем к востоку, прикрывая направление на Браилов с главными магазинами, стоит сам визирь Балтаджи. У него под рукою тысяч восемьдесят войска, наполовину пехоты и конницы. Они и лезут на дивизии Вейде и Алларта, а те отбивают их атаки пока успешно. Вот тут еще два лагеря — в центральном тысяч тридцать конницы, наполовину татарской, из сбежавших буджакцев. Да тысяч пять аскеров — те валы пытаются возводить. А в самом крайнем лагере собраны незначительные силы — несколько тысяч пехоты и тысяч пятнадцать конных сипахов. Интересная конфигурация войск, распределены крайне неравномерно, и кроме главного лагеря полевых укреплений фактически нет. Если будем сидеть сиднем, то османы успеют их возвести, а на хрена нужно, «троянскую осаду» тут изображать?!

— Хм, тут я с тобой согласен — у Полтавы месяц сидели, ожидая пока шведы соизволят из лагеря выйти, и нас атаковать, — фыркнул Меншиков с довольной улыбкой, видимо припомнив, как с драгунскими полками встретил армию короля Карла у линии редутов.

— Лучше битву при Лесной вспомни. Где сам «корволантом» командовал, Александр Данилович, — произнес Стефан на фельдмаршала, с которого моментально схлынула малейшая расслабленность, и он собрался, прищур стал жестким, и он внимательно посмотрел на господаря.

— Что ты предлагаешь?

— Берешь обе драгунские дивизии, казаков с ними, а также сажаем на лошадей всю пехотную бригаду твоего свояка генерал-майора Головина, и ты идешь корволантом к самим предгорьям. После обходного маневра обрушивайся всеми силами на западный турецкий лагерь, и бьешь там турок со всей дури… богатырской удали, что одно и то же, как не взгляни.

Меншиков фыркнул, но не возразил, задумался. Стефан продолжил говорить дальше, чертя шпагой:

— Дивизия Аникиты Репнина оставляет позиции по Сирету, и без обозов, спешным маршем уходит вот сюда, где вместе с инфантерией генерал-поручика Берхгольца составляет корпус. Ему придам валашскую и молдавскую конницу, подкрепленную драгунской бригадой князя Волконского. У Репнина противником будут буджакские татары, против которых нам можно биться иррегулярным боем. Корпус берет штурмом османский лагерь, и, соединившись с тобою, атакуете вместе армию визиря. В этот момент дивизии генералов Вейде и Алларта сам веду через реку, и перехожу в наступление на главный лагерь — сдавим его с двух сторон, и так, чтобы кровь брызнула!

Стефан развел ладони в стороны, и сдвинул их, показывая, что примерно может выйти. И торопливо добавил, спеша пояснить свой план:

— Река обмелела, перейти ее легко можно. Полки поставим в каре — ружейными залпами и картечью из пушек атаку османской конницы нам сорвать можно, и опрокинуть штыками. Солдатам выдать рацион из сушеного мяса и рыбы, вина в баклагах, чтобы сырой воды не пили, и лепешек. Биваков не будем устраивать, обозы не берем, чтобы на марше скованными повозками не быть. Момент удобный, Данилыч, им надлежит воспользоваться.

— Толково, — после долгой, затянувшейся на минуту паузы задумчиво произнес Меншиков. Взгляд «светлейшего», как показалось самому Стефану, стал уважительным, что ли. — Пожалуй, так и надо сделать, ваша светлость, и военный консилиум провести перед баталией.

— Конечно, коррективы внести нужно, даже необходимо, пусть князь Василий Владимирович, раз он начальник штаба, диспозицию составит. А дивизию Репнина нужно немедленно маршем сюда отвести.

— Гонцов немедленно отправлю, — произнес Меншиков, и ухмыльнулся. — Нет, недаром Петр Алексеевич тебя наказывал слушать!

* * *

Русские драгуны и фузилеры идут маршем во время Прутского похода 1711 года. Жара, а речки пересохли, да и вода мало пригодная — потери в бою были намного меньше, чем от болезней.

Глава 25

— Воронежские верфи нужно перенести на Южный Буг, там флот строить отныне. Лиман Бугский глубокий, и река тоже, не Дон с отмелями. Так что поезжай, Федор Матвеевич, туда немедленно, указы написал, их уже исполняют. Место мы с господарем Стефаном присмотрели, и там надо город возвести, с верфями и портом, а имя ему в честь Николая Угодника, небесного покровителя моряков — Николаев, так мы вместе решили.

Царь остановился, раскурил трубку от свечи, посмотрел в распахнутое окно, оглядывая стоящие на якорях корабли. В Таганрогском заливе под командой вице-адмирала Крюйса собралась вся эскадра из семи вымпелов, но драться с турками в линии могли только пять новых кораблей, два старых, самых маленьких и худо вооруженных боя не выдержат. Галер так вообще полдесятка, и ни одной новой, а мелкие суда можно и не учитывать. А у турок в Керчи флот из двух десятков больших кораблей только, да полтора десятка галер — выходить против них в море с малыми силами безумие!

— Большие корабли в Воронеже и Таврове строить больше не станем. Сами видите, господа адмиралы, что на мелководье моря Азовского ничего путного у нас не выходит, как ни стараемся. Только деньги зря тратим, а казна у меня не бездонная. Потому достроить за нынешнее лето все, что там стоит, и по Дону отправить. Хорошо бы осенью успеть, пока дожди идут, а нет, так будущей весной. Но пушки и оснастку всякую с припасами на стругах и плотах спускать вниз по реке, и в Таганроге чтобы все под рукой было, дабы время понапрасну не терять. А ты, Корнелий Иванович, тут все подготовь, чтобы корабли на камелях вывести в залив.

— Исполню, господин «великий шкипер», — склонил коротко стриженую голову норвежец — по летнему времени в парике было тягостно, их никто из моряков не носил.

— «Святого Георгия» и «Ежа» с «Безбоязнью» самолично сам осмотрел в Азове — нет смысла их ремонтировать, деньги токмо впустую потрачены. Нельзя из сырого леса строить, а тут вина на мне целиком лежит — все спешка проклятая — успеть бы к войне корабли построить!

Адмиралы притихли от откровенности монарха, который порой вот так признавал свои ошибки. Прямо беда с Азовским флотом — торопились быстро построить, ведь война с турками шла, крепость в устье Дона нужно брать. Затем создали «кумпанства» и разом заложили полсотни баркалонов и «варварских кораблей» по типу флейта. Лес, понятное дело, сырой на них пошел, куда сушить-то, если боевые действия шли, а мир со «Священной Лигой» османы заключать не собирались. Но вот отправили посольство на «Крепости» в Константинополь, а корабли достраивали уже неспешно еще в течение нескольких лет. Но сие занятие бесполезное было, если изначально худой материал на киль и шпангоуты пошел, да доску из него пилили.

Страшно подумать — без малого семь десятков кораблей построили с превеликими трудами, надрываясь, людишки мерли от натуги и хворостей, а многие суда даже одного плавания не совершили, на реке сгнили и на дрова разобраны были прямо на месте.

Огромные деньжищи выброшены на ветер, обращены в дым, причем не фигурально, а буквально!

Из всей этой массы кораблей только семь стоят сейчас на якорях в заливе, из них два совсем небольших, мало пригодных для баталии. Да еще семь на Дону стоят, спешно в строй вводимые. Если вниз их спустить по реке, то число удвоено может быть, пусть меньше чем у турок, но сражаться супротив в баталии уже можно будет. Но как обидно — остался только один из пяти построенных кораблей!

С галерами еще хуже — ровно три дюжины построили, пять осталось, и те норовят рассыпаться. А более нет, даже кили не заложили, и где брать новые на замену, да вообще строить их или нет, совсем непонятно. Одна галера из седьмицы — плачевный итог!

Пять лет тому назад, когда стало ясно, что шведы походом на русские земли пойдут, стало страшно — а вдруг турки этим моментом тоже воспользуются и полки свои двинут. А ведь с ними и татары всей ордой двинутся, а их тьма-тьмущая. Решили вдругорядь османов кораблями припугнуть — вот только денег наскребли на это дело совсем немного, всего на достройку десятка больших пушечных кораблей. Из тех, что раньше заложены были, но с началом войны со шведами строительство пошло не шатко, ни валко, трудились спустя рукава.

Лес, понятное дело, снова сырой пустили, ведь заготовленного материала не имелось, все усилия на балтийские верфи направили. Как в воду глядели, успели к сроку, вот только в Дону вода стояла низкая — зимой снега мало и жара летняя привели к тому, что река обмелела.

— Федор Матвеевич, какие корабли у нас в Воронеже на якорях стоят и к выходу готовы?

— «Черепаха» отремонтирована, но на воду не спустили, — осторожно ответил Апраксин, прекрасно зная состояние дел. Корабль являлся «близнецом» петровского «детища», который сейчас был флагманом, а третий, названный «Великим галеасом», построенный венецианцем Моро уже сгнил давно и пущен на дрова.

— «Старый дуб» и «Аист» отремонтированы также, к переходу готовы, но вода низкая в Дону. Разгружать их надобно, мачты и пушки с припасами снимать, да на стругах вести на привязи. А из новых, только в строй вступивших к переходу готовятся «Цвет войны», «Спящий лев», «Старый орел» и «Сулица». И это все, государь Петр Алексеевич — более кораблей у нас нет, только эти семеро, от 60-ти до 70-ти пушек на каждом, кроме «Орла» — на том восемь десятков орудий стоит.

— Знаю, сам ведь его достроил после Полтавы, — буркнул царь, раскуривая трубку. — Только фальконеты впредь пушками не считать, не нужны они, пользы от них никакой нет в морском бою. Все снять, пушки в четыре фунта тоже убрать, на шестифунтовые заменить — с них хоть пользы намного больше будет, а то «Ластка» совсем худо вооружена. Ядра борт должны пробивать, а от него не отскакивать!

— Уже выполняем, государь, вот только куда орудия снятые девать? В арсеналы убирать прикажешь?

— В Молдавию отправляйте, там они больше пользы войскам принесут как полковые пушки, а полевые лафеты для них приказано изготовить. А для корабельных орудий велено мною ядра полые из чугуна отливать для всех пушек наших, а мы их «греческим огнем» наполнять будем. Бочонки с ним привезли, так что суда османские жечь будем, и нет более нужды печки для накаливания ядер на палубах ставить.

Апраксину показалось, что он ослышался — ведь хорошо знал, что секрет Калинника давно утерян, а те зажигательные смеси, что сейчас готовили, намного уступали легендарному «огню», если судить по описаниям. Генерал-адмирал посмотрел на Крюйса — тот был удивлен не менее Федора Матвеевича и в растерянности только улыбался, глядя на царя. Петр Алексеевич только рассмеялся, и негромко пояснил:

— Дмитрий Кантемир долгие годы в Константинополе при султанском дворе обретался, как вы знаете. Там рукописи древние нашел, а его младший брат, бессарабский господарь Стефан, смесь эту жуткую создал, состав которой в секрете держать будем. Сам видел, какое пламя от нее исходит — жуткая штука, водой потушить нельзя, еще сильнее гореть начинает.

— Хм, а если этой дрянью и нас «угостят», — негромко произнес Апраксин, передернув плечами — воображение имел живое. Царь только рассмеялся, затем сказал тихим голосом:

— Вначале мы их жечь будем, а нас лишь потом, если секрет раскроют. Потушить все же можно, если по нечаянности немного на палубу упадет этой смеси. Ящики с песком держать нужно будет, чтобы присыпать возгорания. Но о том молчать надобно пока, до того времени, пока по нашим кораблям этот «греческий огонь» не применят.

Петр замолчал, о чем-то думая. Затем посмотрел на корабли эскадры и со вздохом произнес:

— Хотел я в этом году Крымом овладеть, да не судьба. Без флота этого дела провернуть никак нельзя. Зато подготовимся лучше к походу, надежду питая что войска наши в Молдавии победу над армией визиря одержат. А вот тогда за хана возьмемся — терпеть набеги татарские не будем, пусть все зло к ним вернется. Перекоп фельдмаршал Шереметьев штурмом возьмет — он армию туда поведет. А еще один корпус по Арабатской стрелке пойдет и «Гнилое море» перейдет. В Крыму разорение устраивать не велю — к державе нашей присоединим губернией, а ханства там не будет. Кто сбежит, тот сбежит, а кто не успеет, пусть на себя пеняет! Но земля та вся мирной станет, и угрозы от нее государству нашему боле не будет!

От слов Петра дыхнуло холодом, да что там — жестокостью. Адмиралы боялись вздохнуть, а царь продолжил говорить дальше:

— Для флота нашего там Ахтиарская бухта есть, для стоянки кораблей самая пригодная. Древняя Корсунь греческая и Каламита — крепость княжества Феодоро при бухте той, а мы город русский возведем, и твердой ногой на Черном море встанем, на страх султану.

Адмиралы промолчали, они и так все прекрасно понимали — ликвидация разбойничьего Крымского ханства была настоятельно необходима. Ведь если удастся это проделать в самое скорое время, год-два, ну пять лет, то весь северный берег Черного моря перейдет Русскому царству, и страна избавлена будет от ежегодных, разорительных татарских набегов и огромных потерь населения от этих «людоловов». А на пути будет только христианская святыня, град святого Константина — и рано или поздно придет время для водружения креста на собор Святой Софии…

* * *

За пятнадцать лет — с зимы 1696 года по лето 1711 года на Воронежских верфях построили свыше двухсот парусных и гребных военных кораблей и с тысячу различных стругов и лодок. Но труден был переход по Дону, до самого гирла, из которого выход для многопушечных красавцев возможен только в половодье. Однако другой возможности построить флот у царя Петра просто не было…

Глава 26

— Это хорошо, что обозы и аскеры пошли к Серету, видимо, на тот берег решили переправу устроить и по междуречью до Прута пройтись, — новости Стефана обрадовали. Видимо, турки решили действовать иным путем, обойдя «Фокшанские ворота» с востока. Очень перспективное наступление на первый взгляд — переправится через обмелевшую реку, по которой могли ходить только лодки, а дальше наступать на Яссы, в северном направлении, оккупируя и усмиряя мятежную Молдавию. Или идти через Прут в Буджак, одновременно устроив высадку десанта с османского флота, который безраздельно господствовал по всему Черному морю. И этим походом освободить всю Бессарабию и захваченные земли орды вплоть до Очакова в устье Днепра. И там соединится с войском крымского хана, и нанести поражение русской армии Петра. Не столь легкое предприятие, учитывая, что царские войска были многочисленны и опирались на укрепления. Да и Днепр слишком широк, чтобы татары могли легко через него переправиться.

Но то дело будущего, и оперативные планы визиря Стефан не мог знать. Для него стало ясно, что движение турецкого корпуса к реке займет пару суток. Однако переправа через Серет, где на левом берегу им противостояли молдавские батальоны и легкая конница, с русской артиллерией, не стала бы для османов легким предприятием, как могло показаться на первый взгляд. Ведь выше по течению стояли отведенные после занятия Галаца струги и большие лодки, в числе трех десятков. Они и должны были сорвать переправу врага картечью из фальконетов и ружейной стрельбой. Легкие пушки установили на вращающихся платформах на носу и корме, превратив их, таким образом, в канонерские лодки, способные стрелять из двух своих орудий на оба борта. И пусть калибр орудий был откровенно «жидковат» — один-два фунта, реже три и на очень больших стругах, но именно на импровизированную флотилию возлагались большие надежды, тем более команды гребцов набирались из местных рыбаков, отлично знавших своенравную реку.

— Чем больше турок уйдет на восток, тем лучше — у нас появится великолепная возможность разбить их по частям, Александр Данилович. Деваться им некуда — выросшей травы после опустошения саранчи лошадям не хватает, потому и растянул визирь свою армию на четыре лагеря, если с Браиловым считать. А теперь будет пять, со Слободзеей — просто великолепно. Нам можно наступать, благо дивизию Репнина подтянули, и за сутки солдаты отдохнули после трехдневного перехода. Что скажешь, Василий Владимирович, начинать нам баталию, или еще отложить?!

— Пожалуй, ваше высочество, нам лучше атаковать османов с утра, если корволант фельдмаршала собран воедино…

— Давно собрал, князь, в отличие от некоторых, которые по московским привычкам любое царское дело затягивают!

«Светлейший» сильно недолюбливал Долгорукова по нескольким причинам — тот был из родовитых князей, «рюриковичей», из князей Оболенских, один из которых за свою мстительность прозвище и получил. Стефан чуть ли не вляпался, не зная такой подробности — он почему-то посчитал, что князья Долгоруковы род свой берут не от черниговских князей, а от легендарного основателя Москвы, которому памятник на площади стоит — их пращур сам Юрий Долгорукий. Ошибся, чего не бывает, хорошо что не ляпнул, а то и так на него косо смотрят, и шепотки среди русских «родовитых» пошли, дескать господарь «ублюдок» — то есть «незаконнорожденный». Впрочем, кто для них Кантемиры — крестьяне бывшие, чуть ли не холопы, быдло смердячье, по большому счету — отец их вообще неграмотный, из самой что ни на есть грязи, в князья вылез.

Василий Владимирович Долгоруков и вел себя соответственно, а оттого не только у «светлейшего» были причины его крепко недолюбливать. Да и к реформаторству царя Петра относился неодобрительно, хотя указы его и повеления выполнял с тщанием. Хотя разок он его хорошо ткнул носом за высокомерие, дав урок этикета за обеденным столом, показав как правильно задействовать вилку с ножом. Этого князь не ожидал, и призадумался с той поры, странно на Стефана посматривая…

— Господа, раз мы решили атаковать, то диспозицию надо огласить на военном консилиуме, где собрались генералы, должности при войсках занимающие! Сейчас полдень, времени много — пойдемте и огласим диспозицию, и как рассветать немного начнет, выступим с войсками и начнем баталию с османами. И да поможет нам бог!

Стефан поднялся с походного кресла, поправив голубую ленту, отметив небольшую гримасу на лице Долгорукова — тот ордена Святого Андрея Первозванного не имел, в отличие от того же Меншикова, Репнина, Алларта и командующего артиллерией Якова Брюса, родовитого потомка шотландских королей. С последним «кавалером» он особенно сошелся, особенно диспутируя по многим научным вопросам. И говорили не только по ним — круг увлечений шотландца был необычайно широк, а знания удивляли, как и пытливость ума. Да и предан был России до кончиков пальцев, и в отличие от многих лишен напрочь алчности и стяжательства…

Розовая кромка выступила на востоке — полки подняли засветло, и сейчас во многих местах батальоны переходили обмелевшую речку колоннами, и, выходя на противоположный берег, не мешкая начинали перестроение в полковые каре — замкнутые четырехугольники по одному полу-батальону на каждую сторону. Такое построение было отработано на учениях, и предназначалось для отбития атак многочисленной турецкой и татарской конницы, которую можно было встретить залповой стрельбой из трех шеренг, и принять на штыки и багинеты в самый решающий момент баталии. Все роты за счет резеши доведены до полного штата — молдавские однодворцы, привыкшие воевать пешими, быстро перенимали воинскую науку у русских сослуживцев. Даже обмундированы они были на полковых швальнях подобно петровским солдатам, в те же кафтаны, треуголки и гетры.

Двенадцать карей шести бригад двух дивизий, со всей полковой артиллерией вытянулись подобно древнеримским когортам на шесть верст, располагаясь в шахматном порядке, с небольшими отступлениями. Так что в промежутки между ними сипахам лучше не соваться — сметут лошадей залповым огнем, конические пули позволяли такое проделать. В наступление сейчас шла немалая сила — пятнадцать тысяч хорошо обученных солдат, многие из которых имели боевой опыт.

Вторую линию наполняли молдаване, уже привыкшие к «регулярству», но воевать в «правильном строю» пока неспособные, кроме четырех батальонов «старого войска», обучать которое начали зимой. Может быть, к следующему лету что-нибудь выйдет путное из ополченцев — на их счет Стефан сейчас не обольщался. Да и воевать они должны именно как вспомогательные войска, охраняя тылы армии и держа оборону в укреплениях — стрелять из фузей всех хорошо научили.

Надежда на то, что если туркам удастся прорвать построение одной из дивизий, то там их встретят огнем артиллерия генерала Брюса, и примут на штыки ополченцы, что выставят впереди легкие рогатки из сцепленных кольев — связки с ними несли на плечах. К тому же именно за эти импровизированные полевые укрепления сразу отойдут легкоконные валашские и молдавские полки. Конница сейчас пошла далеко впереди в авангарде, ведя разведку. Да и рубка с конными османскими ертаулами уже случилась, туркам крепко досталось, и они поскакали к лагерю визиря, который находился в двадцати верстах. Далековато — не меньше пяти часов марша предстоит по холодку пройти, не изнуряя служивых переходом. За это время османы выведут в поле всю свою армию, в которой тысяч шестьдесят народа, из них пятнадцать тысяч янычар. Более чем двойной перевес против тех 25 тысяч русских и молдаван, что сейчас шли в наступление. А ведь к туркам может подойти еще подкрепление в 10–15 тысяч из войск, что в тылу, тогда тройное преимущество у неприятеля станет.

Зато катавасия иная начнется, когда их западный фланг и центр под удары корпусов Меншикова и Репнина попадут, что на два часа раньше выдвижение начали, еще в ночной темноте. Сил у них чуть ли не вдвое больше, тысяч сорок войска, наполовину пехоты и кавалерии, но гораздо меньше артиллерии, только та, что при полках. Но и противник перед ними почти равный по числу людей, а треть татары, которых с сипахами не сравнить, воюют наскоками, от пехоты с пушками шарахаются как бесы от ладана.

— Как только драгуны фельдмаршала охватят фланг неприятеля, а Репнин со своими дивизиями центр прорвет и лагерь турецкий возьмет, тогда и мы баталию учинять будем. Так что не следует торопиться, привал короткий через два часа сделаем и артиллерию подведем. И присмотрим удобное место для сражения, если получится. Именно пушки наш главный довод — как ты относишься к этому постулату, Яков Виллимович?

— Орудия решат судьбу сражения, — коротко ответил шотландец, а вот едущий рядом генерал-поручик князь Долгоруков промолчал, пока не зная, как идет наступление — гонцов еще не прибыло. А Стефан подумал, что Брюс прав с одной стороны — если артиллерия «бог войны», но она только подготавливает победу. А успех в сражениях приносит исключительно инфантерия — «царица полей», как скажут о ней в будущие времена…

* * *

Трагедия русских войск на Пруте — осада русского лагеря турецким войском. Лишенные подвоза продовольствия, фуража и боеприпасов, армия Петра Алексеевича попала в полное окружение. Выход был один — или прорываться, штыками проложить себе дорогу, или попытаться заключить мир…

Глава 27

— Господа генералы, нам нужно подержаться только три часа, максимально четыре, — Стефан старался говорить спокойно, но это было нелегко — вид надвигающегося османского войска поражал, там было тысяч семьдесят народа, пеших больше конных, а вот пушек не так и много.

Бой шел уже больше часа — тяжеловооруженные всадники, похожие на дворянское ополчение, их турки именовали сипахи, несколько раз пытались прорвать каре русской пехоты. Дико визжащие всадники, в доспехах и тюрбанах, с копьями и саблями, могли навести запредельный ужас на нестойких духом солдат, но русские совершенно спокойно отбивали все атаки картечью и ружейными залпами еще с шестисот шагов. И этого хватало за глаза — оставив на поле схватки несколько сотен лошадей и всадников, турецкая конница стремительно откатывалась. И тогда появлялись непонятно откуда взявшиеся татары и пытались с наскока осыпать инфантерию стрелами. Вот только не тут-то было — стрельба плутонгами начиналась с вдвое большего расстояния. Град пуль, летевших гораздо дальше, чем обычно, и намного точнее, производил на нападавших всадников удручающее впечатление. Татары торопились быстрее удрать, не желая бестолково умирать без всякой пользы.

Так и шли вперед, шаг за шагом, верста за верстой, продолжая наступление, пока не увидели колыхавшую толщу невероятных размеров, которая как прилив, сплошным валом двигалась в их сторону, готовая смести с пути. Вот тут пробрало даже самых храбрых солдат — слишком чудовищным оказался перевес в силах. Будь татары, мало бы кто из служивых струхнул, враг привычный и не стойкий, но перед ними были грозные османы, не раз сметавшие с поля боя любого противника. Многие из русских в молодости слышали рассказы участников Чигиринских походов, знали, что османами можно сражаться, и с успехом — но слова это одно, а тут предстояло схлестнуться со знаменитыми янычарами, чьи красные кафтаны хорошо разглядывались на сокращавшейся с каждой минутой дистанции.

Стефан хорошо помнил завет Александра Васильевича Суворова, почерпнутый из военной литературы — «против турок действуй наступательно, атакуй в каре» — но как атаковать, если опыта ни у кого не было. Вот и прибыли на совет оба командующих дивизиями — Вейде и Алларт. С первым совсем плохо — опыт приобрел под Нарвой в злосчастном 1700 году и десять лет томился в плену, пока не был обменян. Второй разделил его участь, но был выдернут из Стокгольма на пять лет раньше, потому имел опыт сражений со шведами. Но те бои шли или на равных, либо при численном превосходстве русских войск, а тут двигалось на каждого русского и молдаванина по пятеро противников, вот и дрогнули сердца.

— Возвращайтесь к полкам, сообщите — фельдмаршал Меншиков и генерал-аншеф Репнин овладели вражескими лагерями и разбили турок наголову! И поспешают к нам сикурсом! Стоим на позициях и отбиваемся всеми силами, помощь близка! Идите, господа, я уверен в вас и всецело полагаюсь на вверенные вам храбрые полки!

Отпустив взмахом руки генералов, Стефан совершенно спокойно раскурил трубку, излучая уверенность и полное спокойствие, хотя на душе кошки скребли когтями. Но все должны видеть, что главнокомандующий знает все наперед и не сомневается в конечном успехе. Хотя это было не так — из сообщений гонцов и коротких опросов, он уже понял, что османы держали в центре и на левом фланге меньше воинов — не пятьдесят, а около тридцати, максимум сорока тысяч, не больше. По всей видимости, визирь действительно собирался переправиться на ту сторону Серета, и бросить в набег татарскую орду. Но они опередил его своим наступлением, потому буджаки и ногайцы здесь, и это скверно — теперь баталию придется вести в окружении. А на войне нет ничего хуже.

До начала сражения оставалось немногим больше часа, так что остановились на вытянутом на несколько верст степном гребне, и начали спешно готовиться к схватке. В центре поставили четыре десятка пушек разнообразного калибра — 12, 8, 6, 4 и даже 3 фунтовые, а с ними несколько гаубиц, распределив их по трем батареям. Командование над ними принял сам Брюс, который недавно получил чин генерал-фельдцейхмейстера, и командир артиллерийского полка генерал-майор Гинтер. Потомок шотландских королей вздумал протестовать, желая собрать пушки воедино.

Однако Стефан наскоро объяснил, почему он принял такое решение, и Брюс, удивленно выгнув брови, принял его желание к исполнению. А «ларчик» открывается просто — центральная высота выдавалась вперед, и с ее боковых склонов можно было вести убийственный огонь, именуемый военными сейчас «анфиладным», а в его времени «фланговым». А потому пехотные дивизии Вейде и Алларта встали по обе стороны уступами, выдвинув в передовую линию по четыре полка инфантерии в двух линиях. И держа в резерве треть сил — одну бригаду пехоты — четыре батальона в полковых каре, для парирования прорыва или обхода с фланга.

Центральную позицию заняли ополченцы, успев выставить рогатки и накопать окопы, подняв небольшие валы по пояс, превратив их в своеобразные редуты. Пространство за ними заставили повозками — получилась приготовленная к круговой обороне позиция, с множеством узлов. Туркам придется штурмовать каждый из них, неся огромные потери — в том, что ополченцы будут яростно сражаться, Стефан не сомневался. Молдаване и валахи ненавидели османов, и сдача в плен была для них немыслима — все прекрасно понимали, что ослабевших духом мятежников, а таковыми они являлись в глазах османов, попросту казнят. Во вторую линию поставили три батальона регулярной пехоты и гвардейцев Кантемира — те будут сражаться более умело, почти не уступают петровским солдатам в выучке, и превосходят в вооружении. Да и в батальонах у них по шесть рот, а не четыре, как в русских полках. А вот четырем тысячам ополченцев достанется от врага по полной программе — их попросту истребят во время штурма.

Жалость на войне порой неуместна. Зачастую командиры сознательно жертвуют худшими солдатами в бою, чтобы с лучшими бойцами вырвать победу. Потому и все три конных полка отвел за правый фланг — они должны были не допустить окружения и пожертвовать собой, или отходить, увлекая следом татар. Все что можно сделать, то успели, а сейчас придется отбиваться из всех сил — пушки рявкнули, посылая вдаль ядра — полторы версты почти предельная дистанция.

— Однако?! У царя действительно отличные канониры, хорошо выучены — практика изрядная и сноровка!

В подзорную трубу было хорошо видно, как ядра оставляют в наступавшей массе османов «проплешины», которые тут же заполнялись напиравшими сзади аскерами. Пушки снова пальнули, вокруг их все заволокло белым дымом, но Стефан хорошо видел, что ядра достигают цели, и мысленно посетовал, что нет гранат. Хотя к мортиркам шестифунтовые гранаты имелись, но пушкари их тоже не использовали. Будь «единороги», полупудовые или даже десятифунтовые, да к гранатам еще и шрапнель, османам бы поплохело — четыре десятка орудий выводили бы из строя аскеров целыми «просеками», оставляя кровавые жертвы. Промахи были невозможны — атака велась массой, тут даже плотным построением назвать такой порядок, вернее, беспорядок, язык не повернется.

Скопище, толща — вот где эпитеты! В запредельной храбрости им не откажешь, действительно фанатики!

В действие вступила полковая артиллерия, на каждый батальон приходилась одна трехфунтовая пушка. На дивизию приходилось двенадцать штук — дюжина, и после пары залпов все орудия перешли на картечь. Вот тут началась самая настоящая бойня — аскеры и янычары валились сотнями, ружейные залпы буквально выносили турок. Но те упорно лезли вперед, крича как оглашенные, он отчетливо видел распахнутые воплями рты.

Стефан почувствовал растущее в душе смятение — даже новые пули и картечь не могли остановить рвущихся вперед османов. И стало понятно, что дело дойдет до рукопашной, причем с янычарами, что прорвались к фланговым полкам дивизии Вейде. Схлестнулись — русские успели дать залп в упор. А когда дым рассеялся, Стефан чуть не онемел от накатившего ужаса — стоявший впереди батальон попросту исчез — зеленые мундиры погребла орда красных кафтанов…

* * *

Турецкие сипахи атакуют противника. С момента османских завоеваний они представляли страшную силу — султан сулейман Великолепный мог выставить свыше ста тысяч таких всадников. Потом их численность сократилась до сорока тысяч, а во время Прутского похода царя Петра турки собрали уже 15 тысяч — бесконечные войны Оттоманской Порты, обнищание местного «дворянства» неизбежно привели к уменьшению числа сипахов, и как следствие, к увеличению пехоты — аскеров.

Глава 28

— Даром, что иноземец, а толковый, — Стефан услышал рядом с собою спокойный голос Долгорукова. И невозмутимо ответил:

— Любое наступление с фронта всегда отражается контратакой из глубины, только желательно с двух направлений, а не одного. Но на один штык не стоит полагаться, это приведет к большим потерям, которые недопустимы. Подготовленных солдат, к тому же ветеранов, всегда следует беречь, пригодятся — они трех новобранцев стоят, но по цене одного!

Стефан старался сохранить напускное спокойствие — впервые в жизни он видел не бой, а самую настоящую бойню. Именно ее самую, когда одна сторона использует картечь и пули, а другая больше полагается на ятаганы и короткие копья, а стреляет лишь время от времени из допотопных ружей, чаще пуская стрелы из луков. И сейчас, взирая сверху на лезущих на гребень турок, ощущал будто смотрит блокбастер в каком-то до ужаса приближенном к реальности кинотеатре, со всем его грохотом, воплями, предсмертными стонами и явственно ощущаемом запахе смерти и взаимной, лютой ненависти, затушить которую невозможно.

— Твою мать…

В грудь ударило, но не сильно — Стефан с изумлением увидел отскочившую от бронежилета стрелу. И мысленно посетовал, что такие вот похожие кирасы, но только лишь нагрудные, удалось сделать только для четырех гренадерских рот. На большее не хватило ресурсов у хилой молдавской экономики, а снабдить ими нужно всю армию.

— Ваше высочество, отошел бы ты от греха подальше, — произнес Долгоруков, стоявший рядом. — Убьют еще ненароком, а мне потом перед царем Петром Алексеевичем отвечать.

Определенный резон в его словах имелся, а Стефан был давно не мальчишка, чтобы не понимать этого. Потому даже говорить ничего не стал, просто отошел за повозки подальше, и стал рассматривать через подзорную трубу поле развернувшегося сражения.

Центральные батареи продолжали стрелять картечью, именно их анфиладный огонь не позволял османам смять фланги. Однако давление янычар на дивизию Вейде было слишком велико. Два батальона уже погибли под ударами ятаганов, но прорыва не было — фузилеры пятились под напором, но держали вовремя подкрепленную резервом линию. И стреляли плутонгами, отводя солдат в интервалы шеренгами, где они быстро перезаряжая фузеи. Пальба была практически безостановочной — четыре-пять залпов в минуту, да еще один выстрел картечью из каждой полковой пушки. Было видно, что даже янычары не рвутся вперед с прежним пылом. Пушки есть пушки и картечь кого угодно «остудит».

На правом фланге батальоны из дивизии Алларта действуют правильно, медленно отходят в полном порядке — и постоянно стреляют, сменяя плутонги. Фактически в минуту на османов там обрушивается более пяти тысяч пуль и полтора десятка «вязанок» картечи с фронта и еще десяток, более увесистых с фланга. В плотную массу османов промахнуться с какой-то сотни шагов невозможно, а залповый огонь результативен — под свинцовыми пулями любые фанатики со временем отвагу потеряют, видя, что их фактически безнаказанно истребляют. И конница не поможет — лошади слишком большие цели, к тому же хоть и скотина, но понимает, что такое смерть. Да и пугливы — после первых двух атак сипахи уже в драку не лезли.

— Алла!

Турецкие аскеры все же взобрались на гребень, и началась рукопашная — молдаване отбивались стрельбой из фузей и штыками от копий и сабель. А неприятель лез и лез, как волнами выплескивая сотни воинов с искаженными рожами, и совсем обезумевшими глазами. Вот только отдавать на истребление ополченцев Стефан не собирался, а «комбаты» прекрасно знали что делать. От повозок грянул слитный залп из тысячи фузей, и первая шеренга тут же отступила за спины последней, что из третьей стала второй. Стрелки принялись заряжать фузеи, а от повозок прогремел уже второй залп. Все действовали спокойно и согласованно — муштра с учениями не прошла бесследно для опытных воинов, в одночасье ставших настоящими солдатами. Действительно, регулярная армия тем и отличается от войска, что действует как механизм, накрепко связанный дисциплиной и отлаженный уставом. Никакой отсебятины или показного героизма — сплошной рационализм. Выстрелил, отошел, зарядил фузею, дождался очереди, хорошо прицелился во врага и пальнул по команде. А там по отработанной методике дальше, памятуя, что в сумке перед началом боя было шестьдесят патронов — на три четверти часа безостановочной стрельбы. И если три-четыре пули попадут в цель у каждого стрелка, то на этом турецкая армия и окончится.

— Уже два часа бьемся, ваше высочество — скоро турки отходить начнут, напор у них угасает, нет прежнего пыла.

— Ты прав, Василий Владимирович, собственные потери ведь видят!

Так же невозмутимо ответил Стефан, украдкой посмотрев на собственные «командирские» — действительно, прошло чуть больше двух часов, с момента появления турецкого войска, и меньше получаса от начала стрельбы картечью. Османы зря полезли в сражение, не выведя в боевые порядки свои пушки, видимо, понадеялись на ощутимое, более, чем трехкратное численное превосходство, а также наличие у янычар пищалей с кривыми прикладами, которых было больше, чем вполне нормальных фузей. Но и пользоваться «огнестрелом» нужно умело. Не выдавать один залп и вытаскивать ятаганы, устремляясь в рукопашную схватку, которую противник станет избегать.

Но даже безумно отважные войны не смогут победить, если противник действует исключительно стрелковым оружием, причем с многократно превосходящей «огневой производительностью». Будет не бой равных, а избиение слабейшего, пусть и обладающего превосходством в «живой силе», которая весьма быстро может превратиться в «мертвую» — появление пулемета на поле боя это наглядно продемонстрировало. Главное отразить первый, самый яростный натиск, не дрогнуть, обуздать нервишки, а там спокойно использовать свое превосходство, избивая врага на расстоянии.

— Ваше высочество, гонец от фельдмаршала!

Стефан повернулся, услышав слова Долгорукова, и посмотрел на усталого офицера в запыленной драгунской форме, что даже не покинул седла — но приосанился, приложив пальцы к треуголке.

— От светлейшего князя Меншикова! Неприятель разбит и рассеян, а корволант торопиться поспеть к сражению. За нами поспешает инфантерия князя Репнина, ваше высочество! Через час будем, мы вон там!

Драгун показал ладонью в краге на запад, и Стефан посмотрел в подзорную трубу — пригляделся и увидел вдали столбы пыли, поднимающиеся вверх — будто колонна грузовиков в сопровождении БТР шла. Но так-то оно и есть, если в «летучем корпусе» двенадцать тысяч коней, это же полусотня тысяч копыт, если округленно посчитать.

— Вот и хорошо, скачите и передайте Александру Даниловичу — пусть атакует сходу, и преследует османов безостановочно, до изнеможения. Мы переходим в контрнаступление — хватит отбиваться!

Отпустив гонца, Стефан снова посмотрел на турецкое воинство, недоумевая, почему по русским батальонам прокатился ликующий крик с раскатистым «ура». И моментально понял, что в сражении произошел перелом — турецкая и татарская конница стремительно откатывалась назад, за ней поспешали аскеры и янычары, побросав убитых и раненных. Когда начинается отступление, или как сейчас говорят «ретирада», и регулярная армия порой идет в неразберихе, что же говорить о воинстве, не имеющем понятия о «регулярстве». Для него любое поспешный отход может легко превратиться в бегство, причем зачастую паническое.

Момент в сражении выпал переломный, а их упускать просто нельзя, и Стефан негромко приказал:

— Барабанам бить наступление, батальонам наступать в каре! Коннице немедленно учинить преследование! Всем поспешать за неприятелем, орудия взять в передки. И помните — «недорубленный лес вырастает»!

* * *

Долгие годы Оттоманская Порта воевала войско на войско, и постоянно одерживала победы над европейскими странами. Пока те не стали формировать регулярные армии, по мере становления промышленности — ведь у них развивался капитализм. Вот тут и закончились победы, началась бесконечная череда поражений. В 18-м веке это стало заметно, в следующем столетии турок уже били все ведущие европейские державы, отбирая владения, а в начале ХХ века уже бывшие подданные султана, которых то и за людей в Диване не считали, в 1-й Балканской войне показали, что Блистательной Порте наступает конец. И она скоро превратится в просто государство одних турок, съежившись в размерах. Так гибнут все империи, «усыпленные» былым величием, что сродни наркотическому дурману…

Глава 29

Новые виды оружия, примененные в боевых действиях массированно, всегда приносят определенный, и весьма позитивный результат. Кроме того, не стоит недооценивать психологическое воздействие на моральную стойкость противника, который совершенно не ожидает подобного «фокуса» от противоборствующей стороны.

Так было всегда и везде, во все времена человечества, когда люди взялись за первое оружие, которое попалось им в руки, и стали с помощью камней и палок вести «локальные войны» между собой. Персидские колесницы с прицепленными к колесам серпами наводили ужас, а стойкие в бою римляне попятились от «живых танков» царя Пирра, впервые в жизни увидев боевых слонов. Подобное происходило и намного позже, уже в ХХ веке, и с людьми вполне образованными — англичане в ужасе бежали, когда их немцы накрыли клубами ядовитого хлора, а сами германцы так же резво бегали от появления на полях Соммы первых британских танков.

В баталии при Рымнике ничего подобного не случилось — сражение там велось привычными средствами, может быть, лишь ружейные залпы русских солдат наносили османам большие потери, так как пули летели и дальше, и намного точнее. И дальнейшие улучшения материальной части не будут восприняты как нечто «радикальное» — создание «единорогов» лишь немного опередит реальное время, причем их прототипы в русской армии уже созданы тем же Корчминым, и даже на вооружение приняты — граф Шувалов просто присвоил себе всю славу, совершив обычный плагиат.

Что такого он может внести в это время, которого бы не было раньше?! А если хорошенько поразмыслить, раскинув мозгами — то ничего особенного и эпохального по большому счету!

«Самопальный» напалм не вызвал потрясения, тем более что по легендарный «греческий огонь» тут все хорошо знали и вовсю пользовались зажигательными смесями.

«Бронежилеты» и каски для служивых?!

Не смешите, прекрасно использовали, стальные пластины еще рыцари на себя надевали, а кирасы до сих пор многие носят. Нарезное оружие тоже известно, дороговато, правда, но его используют и на войне, и на охоте. До конических пуль не додумались, но через пару лет оные прочно войдут в арсеналы всех европейских армий.

Унификация и единообразие вооружения идет повсеместно, все монархи понимают выгоду от выпуска однотипной продукции на мануфактурах. Лучше меньше разнообразия, но больше «товара», которого вплоть до середины 19-го века хватать не будет даже в развитых странах, а стоимость будет «кусачей», многим потребителям не по кошельку покупки.

Какие-либо улучшения на производстве он сделать не в состоянии, чуть улучшить работу станков и приспособлений, и то некоторых, с военным делом связанных. Но то же сверление орудий уже вовсю идет, как и нарезка ружейных стволов. Штуцера только с пулями Минье в обиход пустить через пять лет, накопив запас и отладив производство. Но эпохального прорыва это не даст — гладкоствольные пушки бьют вдвое дальше, и точнее, а шрапнель нейтрализует штуцерников. Да, изменится тактика, раньше перейдут к рассыпному строю, больше станут делать упор на пехоту, снизится роль кавалерии — но и только, ничего больше.

И все потому, что производство не на том уровне, должно пройти полтора века, не меньше, когда выплавка металла будет достаточной для удовлетворения всех нужд. Вот тогда появятся пароходы и паровозы с железными дорогами, прокат, крупные достижения в химии, без которых производство бездымного пороха, взрывчатки и капсюлей невозможно. А также должны появится гильзы, казнозарядные нарезные пушки и ружья — чтобы наладить выпуск всего этого «добра», обязательно нужен определенный уровень развития промышленности, которого сейчас нет, и не предвидится.

— Сейчас можно сотворить только то, что появится к концу века, да отработать тактические приемы и улучшить состояние дел на основе «послезнания», — пробормотал Стефан, не опасаясь, что сейчас его подслушают. Вести сражение уже не требовалось, он самоустранился, предоставив полную инициативу фельдмаршалу и генералам — те оценили его «доверие», которое на самом деле диктовалось совсем другими обстоятельствами. Он не видел смысла с умным видом выдавать «цэу», все и так знали, что им надлежит делать. Тем более, что турки бежали за Дунай, даже покидали Добруджу и Валахию, где им становилось крайне неуютно.

Со дня генерального сражения у «Фокшанских ворот», на реке, которая и в той истории несколько раз становилась для османов несчастливой, прошло полтора месяца. За эти шесть недель много чего случилось интересного — почти без потерь далеко удрала вся турецкая и татарская конница, которую яростно преследовали драгуны с казаками.

Непонятно куда исчез сам визирь, будто растворился в воздухе как тот факир. Однако оставил сундуки всевозможного и ценного добра, не успев их прихватить, и гарем из жен и наложниц. Впрочем, прекрасных «гурий» оставили многие паши, как сбежавшие, так и убитые.

Но если всадники все же удрали, то пехоте крупно не повезло — янычары и аскеры были безжалостно перебиты, досталось трофеями четыре десятка тысяч всевозможных ружей и пистолей, груды холодного оружия, полторы сотни пушек с порохом, ядрами и свинцом.

Ликующие победители практически без боя овладели тремя лагерями, включая самого визиря Балтаджи, с кучей всевозможного барахла и войсковой казной, которую немедленно взял под свою опеку фельдмаршал Меншиков. Сколько там было, хрен его знает, но молдавским воинам «светлейший» выделил долю по уговору с царем Кантемиром — четверть от захваченного. Однако непонятно как Александр Данилович считал, если деньги в конечном итоге, за исключением двадцати тысяч «ефимков» достались Петру Алексеевичу, а имущество и вооружение царю Дмитрию. Но сам Стефан не в накладе остался — в свою казну он получил столько же деньгами, как и брат, и много всего ценного, включая шкатулку с драгоценностями, что лично сунул в руки Меншиков, довольный, как обожравшийся сметаны котище, даже глаза замаслились и загадочно заблестели.

Турецкие крепости Исакча и Мачин капитулировали, гарнизон, не дожидаясь штурма, в панике бежал, бросив все добро на потеху торжествующим драгунам. В самом Браилове были захвачены огромные запасы фуража и продовольствия. Вполне достаточные для содержания в течение года всей русско-молдавской объединенной армии. В городах сейчас велись лихорадочные работы — необходимо было срочно возвести укрепления по европейскому типу, способные выдержать любую осаду. А без осады и штурма этих городов османы не смогут пойти походом в мятежную Молдавию, потому что тут же получат удар в спину.

Однако победа эта одна сторона медали, а вот вторая совсем иная — от любой виктории всегда есть последствия, и плоды — вопрос только в том, как ими правильно воспользоваться!

Решать Петру Алексеевичу, который как-то не оставил инструкций на счет победы и Валахии. Стефан рассудил здраво — раз там начался всенародный мятеж против оккупационной османской власти, то нужно двинуть корпус князя Репнина, усиленный валашской конницей. В Добрудже тоже началось восстание — пришлось и его подкреплять «корволантом» генерала Ренне и казаками, которых восторженно встретило население.

— Весной мы оттуда уйдем, когда османы за осень-зиму новую армию соберут, — произнес про себя Стефан, раскуривая самую натуральную сигару, впервые появившуюся на этих землях. Табак тут выращивали давно, но вот сподобились, после невнятных объяснений делать «скрутки». Пыхнул дымком, призадумался — слишком сильна Порта, чтобы ее сокрушить даже в нескольких генеральных сражениях — наберут новое войско, возбудят гашишем и двинут очередные полтораста тысяч народа на Дунай. Можно, конечно, собрать не меньше толпу, но так воевать категорически не хотелось.

— Прав Петр Алексеевич, когда говаривал что экзерсисы и субординация, сиречь учения и дисциплина, основа регулярного войска. Вот это дело и продолжать буду, только со своей армией.

Кантемиры осознали, что без формирования собственных вооруженных сил на постоянной основе, отлично обученных и вооруженных, молдавское царство не обойдется. Меншиков приказал из русских полков молдаван отчислить и набрать валахов. Всех подданных царя Дмитрия распределили по одной пехотной и двум конным дивизиям, нескольким отдельным бригадам, которые спешно формировались. Командный состав набирался из русских и иноземных офицеров, сержантов и капралов, а то и ветеранов в солдатских башмаках — всех ожидала блестящая карьера с резким повышением в чине. И за дисциплину взялись крепко, не жалея наказаний.

Ясно до жути — без собственной регулярной армии Молдавское царство не протянет и двух лет. Ведь стоит Петру Алексеевичу замириться с османами, и всему делу скорый конец — турки нападут, а русские не успеют прийти снова на помощь. А еще идет война со шведами, хотя, судя по всему, Петр с Карлом о чем-то договорились.

Но непонятно о чем именно — а это сильно напрягало!

Русский государь не может не понимать, что все задачи на Балтике решены, и продолжать войну бессмысленно. Шведскую Ливонию, этот камень преткновения можно выкупить или поделить. Зато руки будут развязаны, и Крым, это разбойничье гнездо, уже в следующем году к единому знаменателю подвести. Наличие русского флота на Черном море нейтрализует прежнее господство турок и будет постоянной угрозой для султанов. А еще османы в любой момент могут быть связаны всеобщим восстанием на христианских землях, которое уже началось. Ведь в союзе с Петром выступили черногорцы, сейчас к ним присоединились валахи, неспокойно на болгарских и сербских землях. В Яссах находится трансильванский князь Ференц Ракоци, недовольный тем, что его страну оккупировали австрийцы.

— Политический узел еще тот завязывается, а развязывать его нам самим придется, у царя Петра и так забот много…

* * *

Русские драгуны в бою поначалу старались сражаться с европейской кавалерией спешенными — слишком низкорослыми были лошади местных пород, пусть выносливые и неприхотливые. Но по мере получения «доброго» конного состава, как трофейного, так и полученного с учрежденных царем конных заводов, стали чаще атаковать неприятеля в конном строю.

Глава 30

— Петер, чтобы верфь заработала в полную мощь, кроме людей и денег, нужен лес. А взять его можно только в верховьях, окрестных дубрав ненадолго хватит, даже если мы саженцы постоянно высаживать будем — столетие должно пройти не меньше.

Стефан вздохнул, обвел взглядом возникший посреди степи городок, который уже получил свое историческое имя, бывшее в иной реальности. А вот сам быстро растущий Николаев куда лучше подходил для строительства флота, чем Воронеж. Хотя оба города находились на реках, но на этом сходство заканчивалось. Здесь, в устье Южного Буга можно было строить многопушечные корабли с нормальной осадкой и сразу выводить их в лиман — глубины позволяли. Тут спустя пару столетий линкоры будут строить для Черноморского флота, водоизмещением в тридцать тысяч тонн, а потом заложат авианосцы, что вдвое больше их будут, причем два достроят — один, правда, для Китая, второй будет ходить под Андреевским флагом.

— Штефан, я правильно тебя понял? Ты хочешь сказать, что отданную османами Подолию, нам необходимо у поляков отобрать?! Так война будет — а стоит ли в нее влезать, пока с братом нашим Карлом мир не заключен? А султан войны с нами жаждет, урок, который ты ему дал при Рымнике, впрок ему не пошел, видимо.

— Повторим, Петер, повторим этим летом, а там у нас Диван сам мира запросит, только заключать его надо на наших условиях, проведя границу по Дунаю, и упразднив Крымское ханство!

— Не захотят в Константинополе Девлет Гирея ханства лишать…

— А тогда вопрос решить кардинально, как я в Буджаке с пришлыми татарами и ногайцами проделал — как заселились сто лет назад завоевателями, так и выселились. Из Добруджи я их позже прогоню — земля христианская, и басурмане там завоеватели. А крымчаков нечего жалеть, они сами никого и никогда лаской не брали, а только таской. Двести лет тому назад княжество Феодоро турки покорили, и готов, почитай, там уже не осталось. Всех кто магометанство не принял — истребили и в рабство продали.

Стефан остановился, отпил из кружки вина. Посмотрел на задумавшегося царя, взял из шкатулки сигару и медленно раскурил ее. С Петром они теперь породнились, месяц тому назад женился на его племяннице. А потому общались по свойски, только произнося имена на иноземный манер — как немцы. И сейчас размышляли на вековой русский вопрос — что делать?!

— Набеги на православные земли кто постоянно предпринимает, из года в год?! Кто «людоловством» занимается?! Да от слез невольников все шляхи, что в Крым ведут, давно горькими стали. Так стоит ли жалеть жестоких разбойников?! Не лучше ли, Петер, раз и навсегда покончить с этой язвой, выжечь ее каленым железом?! И на всех южнорусских землях мир наступит, а он дорогого стоит, поверь мне!

— Будь по сему, — лицо Петра Алексеевича ожесточилось, глаза грозно сверкнули, и Стефан понял, что тот принял окончательное решение. И правильно — тут с любым врагом надо по библейским заветам поступать. А в них все просто и доходчиво — «око за око, зуб за зуб», и «какой мерой меряете, такой и вам отмерят»!

Стефан со скрываемым облегчением перевел дух. Русский монарх был настроен решительно, это сразу же снимало массу вопросов и проблем. Пора прекратить набеги работорговцев, что шли уже больше двухсот лет, нанося колоссальный ущерб украинским и русским землям. С татарами бы покончили давно, только московские цари прекрасно понимали, что за Бахчисараем стоят османы, а связываться с могущественной Оттоманской Портой никому не хотелось. И победные войны против нее велись только в составе коалиций, какой недавно была «Священная Лига», состоящая из австрийцев, венецианцев, поляков и русских.

— В Крым в этом году фельдмаршал Шереметьев с одной армией пойдет, а с другой, что у тебя, Данилыча оставлю. Сам с флотом в Азовское море выйду и туркам баталию учиню — Федор Апраксин отписал, что семь кораблей весной через гирло проведет — снега выпало много, сам видишь, а потому паводок на Дону большой выйдет. Петька Апраксин, его брат, с казаками и калмыками Аюки-хана этим летом ногайскую орду разоряли, и в мае снова поход учинят, тогда на Кубани твердо встать можем.

Петр потянулся за сигарой, раскурил ее — теперь он все чаще и чаще стал курить именно их, отложив свои любимые трубки с чубуками из корневищ вишни. Да и английскую монополию на табак запрещать потихоньку стал — разорение для казны вышло, когда после разовой подачки, деньги стали полноводной рекой в Лондон утекать. К дурной привычке русские уже привыкли, а выращенный в Молдавии табак много дешевле выходил. Недаром Стефан с Меншиковым в долю вошли — «светлейший» сам захотел местный табак и вино продавать по России беспрепятственно, и царя этим проектом заинтересовал. Так что оба монарха — Петр и Дмитрий — к ним живо присоединились в этой «негоции», и сигары начнут крутить повсеместно. Как и молдавское вино бочками продавать вместо французских и рейнских — ко взаимной выгоде, сулящей немалые прибыли.

— Крым только начало больших дел, Петер. По всему черноморскому побережью народа православного живет много, тебе его под свою руку брать надобно. Это и Понт древнегреческий, грузинские и армянские князья с царями — они в защите твоей нуждаются. И Константинополь брать нужно — тогда торговле твоей османы мешать не смогут. Ведь проливы Босфор и Дарданеллы твоими станут и все греки твоего подданства пожелают. И примешь ты наследие великих ромеев через два с половиной века, а императорский титул твой по праву будет, и никто возражать не сможет. А у турок там власть непрочна — мало их там поживает, токмо оружием власть их держится. А на силу завсегда иная сила найтись может!

Стефан посмотрел на ошарашенное лицо Петра, не ожидавшего таких перспектив. И продолжил соблазнять дальше, чувствуя себя незабвенным героем книги, что предложил незадачливым провинциалам провести международный шахматный турнир. Только в отличие от «великого комбинатора», он предлагал намного раньше сделать то, к чему будут стремиться все российские императоры, которые могли разметать османов, если бы не одно «но». За Блистательной Портой стеной встали англичане и французы — именно они окончательному решению «восточного вопроса» препятствовали, как могли, в конечном итоге сами начали злосчастную для России войну, ту самую, которую назовут Крымской.

— Для долгой войны нужны деньги, много денег, а их у меня нет, казна пуста постоянно. Демидов мне отписал, что в сентябре золотишко рудознатцы нашли, и платину твою самородную. Но когда добывать начнут неясно. А посланные в Сибирь гонцы только добрались до иркутского воеводы — на Витим-реку тот людишек этим летом направит. А князь Гагарин, наместник мой уже отписал, что отряд набирает, и по реке Иртыш к верховьям направит летом, крепости на всем пути ставить будут. А там джунгары воинственные живут, так что воевать с ними придется, если те земли не отдадут. Шведов повелел в отряд набирать, войско немалое будет — до пяти тысяч.

Стефан моментально понял, о чем еще шла речь между королем и царем, но чтобы проверить свои домыслы, бросил «пробный шар»:

— Мир со шведами заключать надобно, продолжать войну за интересы датские не стоит…

— Много ты понимаешь, — нахмурился царь. — Предлагал я мир Карлу, согласен был выплатить за Ливонию отступного в четыре миллиона ефимков, не согласился на мое предложение. Перемирие тайное на год учинили, а там и более, если сговоримся. Но османам он помогать не будет, а я явную помощь датскому королю не учиню, если шведы норвежские земли себе приберут. А ежели прусский король, курфюрст Бранденбургский, войну с Карлом почнет, то ему помогать не буду — но токмо, если Ливонию Каролус за мной оставит на вечные времена, а я ему выплачу отступное. Карл мне в том на шпаге поклялся, что слово свое сдержит, и воевать со мной этот год не будет, и вредить торговле не станет.

Вот теперь все встало на свои места, гадать не придется — монархи при личной встрече смогли договориться между собой. Что же — перемирие не полноценный мирный договор, но первый шаг сделан к нему, причем на личной встрече, что немаловажно.

— Карл и твою власть признал, братом своим назвал, — усмехнулся Петр, и неожиданно произнес:

— Негоже тебе простым господарем быть, и под братом ходить. У него подданные влахи, у тебя пусть русины будут, нашего народа корня. Потому Буковину тебе отдам, всю — там влахов немного живет. Антиох же пусть под братом своим будет, но уже валашским господарем — Брынковяну с чадами и домочадцами я в Сибирь отправлю — земли там получит, фанариот лживый. А тебя мы с Карлом царским титлом наделим, а равным себе уже оба признали. Вот так-то Стефан, а теперь честно сказывай, как на духу — что ты с Подолией удумал, и где деньги для казны взять можно. А то знаю тебя, ты бы не стал просто так ходить вокруг и около…

* * *

Военные действия велись в 1711 году не только в Молдавии — для царских войск они куда успешнее проходили на кубанских землях, населенных ногайцами, «подручниками» крымских ханов, которым помогали черкесы. Зато властители Кабарды, еще со времен царя Ивана Грозного, чьей второй женой была кабардинка, помогали русским, как и калмыки, которые двинули в поход лишь небольшую часть своей знаменитой конницы. Вот только в этой реальности все может пойти по-иному, ведь Прутский поход оказался успешным…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«ВЕСЕЛИСЯ ХРАБРЫЙ РОСС»

Глава 31

— В этом году все решится, Дмитрий. Оттоманская Порта слишком могущественна, чтобы спокойно пережить те поражения, что мы нанесли ей в прошлый август и осень. За прошедшую зиму османы набрали новую стотысячную армию, с Балкан пришло еще пятидесятитысячное войско — и это по минимальным подсчетам, — Стефан пыхнул сигарой, и подвел итог. — Это немногим меньше, чем в моей Бессарабии поживает всего населения, включая всех детей, женщин и стариков. Хотя если с гагаузами Добруджи посчитать, что на мои земли решили переселиться, то ситуация лучше выглядеть будет — их с половину турецкого воинства насчитывается.

Шутка прозвучала вымученно, невесело — народа на землях Молдавии, Валахии, Буковины и Бессарабии проживало мало, едва на два миллиона. А ведь именно жители являются главным богатством любого государства — они пашут земли, плавят железо, строят дома. А мужчины берут в руки оружие, чтобы сражаться с врагом, которых всегда много, если живешь в достатке, и земли твои богаты.

— Мы втроем собрали только восемьдесят тысяч, но настоящего «регулярства» едва половина, все остальные ополченцы. Царь оставил с Меншиковым тридцать тысяч войска — выстоим ли мы?!

Правитель Молдавии Дмитрий Кантемир за прошедший год своего царствования сильно изменился внешне — ведь нет ему еще сорока лет, а постарел, осунулся, глаза вечно красные от постоянного недосыпания, под глазами «мешки» от забот и тревог. Действительно, власть сильно старит человека, если он к ней ответственно относится, воспринимая ее как обязанность и тяжкую ношу ответственности. И можно только посочувствовать бывшему господарю, что семнадцать лет просидел взаперти у турок как заложник, и свободу обрел лишь полтора года тому назад.

— Должны, брат — оружия хватает, пороха в достатке, как и свинца. Впервые люди едят досыта — мы этой осенью впервые не отдали половину взращенного урожая туркам. К тому же я не учитываю силы союзников — черногорцы продолжают воевать, пусть их мало. В любой момент могут восстать сербы и болгары, а это тоже следует учитывать. К тому же Ференц Ракоци набрал восемь тысяч секеев и куруцев — не всем понравилось занятие Трансильвании австрийцами. Ты учти — они будут драться за нас только потому, что надеются, что мы поможем им. Кроме того, турки их вековые враги, к которым старые счеты, несмотря на то, что те также воевали против цезарцев, как союзники. Текели ведь от султана получил титул графа Видинского, теперь Ракоци пошел по стопам отчима — однако надеется исключительно на нас, следовательно, и на царя Петра.

— Вот это меня и беспокоит, Стефан — в Вене сильно недовольны появлением русских войск на Дунае, как бы нам в спину не ударили, пока мы с турками сражаться будем.

— Не думаю, австрийцам сейчас не до нас будет — они семь лет с венграми воевали, и только в пошлом году мир подписали. Да, мадьярское дворянство приняло австрийские предложения, но поверь, как только ситуация изменится, они могут восстать снова. И нам с тобой этим нужно воспользоваться — такой шанс нельзя упускать!

— Ты с ума сошел! Мало нам турок, а еще с австрийцами воевать удумал?! Да нас побьют нещадно!

Дмитрий чуть ли не подскочил с кресла, с округлившимися от изумления глазами. Стефан только усмехнулся, пыхнул сигарой, и совершенно спокойно заговорил:

— Если Австрия усилится Венгрией, то у нас нешуточные проблемы начнутся. Пока мы будем отчаянно с турками на Дунае воевать, а это на долгие года затянется, Вена начнет кусок за куском османские владения проглатывать. Банат, Босния, Сербия — всех «переварит» в своем желудке со временем, он у нее безразмерный. А оно нам надо, собственными руками каштаны из костра для чужого рта вытаскивать?!

Вопрос был из разряда чисто риторических, и ответа на него не требовалось. И так понятно, что любой сосед такой ситуацией не преминет воспользоваться. Тем более религия свою роль играет, а противостояние католиков с православными со времен «Великой Схизмы» идет вот уже больше шести с половиной веков.

— Нам с турками придется долго воевать, брат, и в самом лучшем варианте к концу нашей жизни мы сможем к Родопским горам выйти и перевалы для османов перекрыть. Вся надежда на царя Петра — если в этом году Крымское ханство будет уничтожена, то поддержка от русских станет весомей. А с большой армией, да еще с флотом, мы можем и Константинополем овладеть — понятное дело, что царю град сей достанется. Но то будет лет через десять, никак не раньше — России требуется передышка и прочный мир со шведами. Если ее не будет, то дай бог нам только удержаться на тех землях, что пока держим, — Стефан тяжело вздохнул, мысли его угнетали. И после долгой паузы, он заговорил снова:

— Ты учти — Валахию и Добруджу османы у нас могут отобрать, пусть и с потерями. Так что помощи у тех же австрийцев придется просить униженно, и в тоже время камень за пазухой для них прятать. Мы пока лишь фигура в игре великих держав, и таковой будем долго, пока собственную промышленность не создадим и реформы не проведем.

— Не скоро это будет, — тяжело вздохнул Кантемир, — образованные люди наперечет, школы только создавать начали, и то при церквях и монастырях, как повелось. Университет очень нужен, мануфактуры всяческие, ремесла. Железо добывать надо, то, что руду сейчас плавим — так крохи, покупаем все необходимое. Деньги свои только чеканить начали, серебра в недрах нет, а золота намывают всего с десяток пудов. Людей знающих приглашаю, любым рад — все пользу принесут. Да и земли заселять нужно, степи распахивать, хорошо, что скота в избытке. Но люди, люди…

Стефан только тяжело вздохнул — ничего не поделаешь, кадры решают все, как говорится. В армии три четверти офицерского состава из «варягов» — в основном русские, а так же иноземцы, причем те, от услуг которых царь Петр отказался. Хорошо, что король Карл уехал только со своими драбантами, но оставил служить Кантемирам четыре сотни шведов и ливонцев сроком на три года. Меншиков на «военспецов» косо смотрел, но ничего не говорил — русские сами на службу брали вчерашних врагов. Такие времена на дворе стоят, сейчас подобное не считается изменой — отслужил одному монарху, можно предложить свою шпагу другому правителю. В армии смесь языков жуткая — две трети войска на валашском говоре, четверть на русинском или малороссийском наречии. Десятая часть объясняется на русском, немецком, польском, венгерском, шведском, болгарском и даже на тюркском языках — настоящее «вавилонское столпотворение». Хорошо, что все друг друга как-то понимают, и проблем пока не возникает.

— Саранчи в этом году не будет — вымерзли отложенные яйца. А то бы второго кошмара не пережили, — Дмитрий думал о другом, смотря в открытое окно на зеленеющие деревья, что окружали его дворец в Яссах. Действительно — кого что заботит, генералы о войне, правители о достатке. И тут дверь в царский кабинет открылась и вбежала девчонка, стройная, потихоньку превращавшаяся в красивую девушку — старшей дочери Кантемира Марии исполнилось двенадцать лет.

— Папа… ой, прошу меня простить ваше величество. Рада видеть, ваше высочество!

Девчушка старательно проделала книксен, склонив перед ним голову. Стефан только фыркнул, но встал и поклонился — политес он старался выполнять. Ведь недаром французы говорят «ноблес оближ» — положение обязывает. И вот тут его шарахнуло — вспомнил, что где-то прочитал в свое время, что Мария будет любовницей царя Петра, его последней любовью, но случится выкидыш. И он внимательно посмотрел на девчонку, прикидывая возможности, которые можно приобрести от такой ситуации.

Но тут же отогнал от себя эти мысли — они показались ему вздорными. К тому же, кто знает, что произойдет через десять лет, тем более подобное развитие событий уже невозможно. Ведь история пошла совсем по иному пути, хотя кто знает — тут Стефан тяжело вздохнул.

— Рад тебя видеть, царевна.

— И я вас, ваше высочество!

— Обойдемся без политеса, Мария, мы тут с твоим отцом…

— Просто беседуем, — мягко произнес Дмитрий, — а твое общество нас отвлечет немного от дел государственных…

* * *

Легенда о любви или все действительно так и было?! О симпатии императора Петра Алексеевича к княжне Кантемир писали многие современниками, как и о том, что перед Персидским походам между ними возникла какая-то связь. и возможно, в их любви произошла трагедия…

Глава 32

— Теперь мы можем дать бой османам, нам бы только эскадру к походу приготовить, пушки еще не все установлены, государь. Но мы поспешаем — от рассвета до заката команды трудятся!

Впервые в Таганрогском заливе собрался столь большой русский флот — дюжина многопушечных кораблей, два старых фрегата, полдесятка галер, яхта, четыре десятка небольших парусных и гребных судов. Среди последних половина была новой постройки, их прошлым летом заложили на воронежских верфях. Небольшие по размерам корабли построили за осенние месяцы, но работы шли всю зиму. Свой Азовский флот царь Петр Алексеевич решил спешно усилить судами «нового образца», что должны были в эту «кампанию» помочь одолеть турецкий флот.

Все они не произвели на опытного моряка, каким был генерал-адмирал Апраксин, серьезного впечатления. Да и с чего бы — всего полудюжина скампавей — «полугалер», и три 16-ти пушечных шнявы не вызвали у него любопытства. Обычные корабли, наспех построенные, тяжелые на ходу — но флоту требовалось немедленное усиление, и он его получил за очень короткое время, благо верфь в самом Воронеже не отправили в Николаев, как Тавровскую, где строили многопушечные корабли.

Однако были другие суда, совсем уж маленькие, похожие на фуркаты, с полудюжиной пар гребных банок, но совершенно разные по своему предназначению. Они получили название «канонерских лодок», ибо такие прошлой осенью построили для плавания по Дунаю и его притокам. Восемь вытянутых двухмачтовых суденышек, но носу и корме вооруженных двумя короткими пушками, похожими на короткие толстые чурки. И установлены они были не на станки с колесами, а на скользящие плоские лафеты, а те в свою очередь на поворотные, сколоченные из доски, круги — и потому могли стрелять на оба борта. Вооружение усиливалось шесть небольшими фальконетами, стоявшими между банками — тонкие стволы одно-двух фунтовых пушек выглядели откровенно жалкими в сравнении с «чурками». На реке эти корабли могли принести несомненную пользу, но только не в баталии. Да и выходить в море опасно на таких — слишком немощными они выглядели, для прибрежного плавания только годились, не больше.

Еще три «новоманерных» фуркаты вообще несли странную оснастку. Двигались на веслах, имели две легко убираемые мачты с латинскими парусами. Третью мачту вообще никогда не ставили — она просто лежала на палубе от бака до юта, имея на клотике «воронье гнездо» в виде большой корзины. Сия загадка вызвала немало тихих пересудов на эскадре — если мачта запасная, предназначена для наблюдателей, а в этом сомнений не у кого не было, то почему на стоявших мачтах нет «вороньего гнезда». А «тихими» разговоры стали после царского приказа, в котором под страхом страшных наказаний предписывалось любопытства не проявлять, и команды этих странных фуркат ни о чем не расспрашивать, и держаться от них подальше. Да сами моряки с них были хмурыми и неразговорчивыми, к ним никто не подходил, опасаясь нарваться на «слово и дело государево». Потому удовлетворять любопытство не решались — никто не желал угодить в страшный Преображенский Приказ, и там «отведать» дыбы и кнута от «заплечных дел мастеров» грозного князя-кесаря Федора Юрьевича Ромодановского.

Сам Петр Алексеевич половину зимы провел в Азове — страшная нужда в кораблях заставила государя заняться «Безбоязнью», благо подводная часть у него была отремонтирована. Дело «корабельный мастер Петр Михайлов» знал хорошо, и небольшой в два дека корабль к маю был почти как новый, желтея свежими досками и мачтами. И пушек осталось три дюжины, правда, поставили другие, короткоствольные «чурки», прозванные так моряками. Они представляли измененные, с увеличенным калибром, и существенно облегченные гаубицы Корчмина, которые использовала армия в полевых баталиях. Пусть и с некоторым успехом — редки были эти орудия. И абсолютно ненужные флоту — из-за малого заряда пороха и короткого ствола пробить вражеский борт на расстоянии такие орудия не могли. Но спорить с государем себе дороже — он доверял своему «лучшему бомбардиру», что постоянно совершал какие-то «новации», чаще всего бесполезные. Так что Апраксин не сомневался, что дело сие пустяшное выйдет, только деньги на ветер зря выбросили, как это частенько бывало.

Сам Василий Дмитриевич свои «коротышки» всю осень и зиму в Туле отливал из чугуна, лафеты для них делали зряшные. Полсотни штук изготовили, торопились сильно. Видимо, результаты испытаний царя удовлетворили полностью, раз ими «Безбоязнь» вооружили, и все канонерские лодки. На большее не хватило, и слава богу — хоть и дешевле чугун в сравнение с медью, но денег немало стоит, так что и тут убыток казне, пусть и маленький. Но царя за это генерал-адмирал не осуждал — тот постоянно изыскивал новые «прожекты», и порой появлялось что-то значимое.

— Сейчас мы с тобой смотреть будем диво дивное, Федор Матвеевич, — царь был оживлен, таким его редко видели за последние дни. Но представление ему предстояло посмотреть знатное — в Донской протоке друг против друга стояли два корабля. И сейчас, стоя рядом с царем на палубе «Безбоязни», Апраксин смотрел, как канониры живо зарядили свои очень короткие орудия, калибр которых на нижнем деке впечатлял — 24 фунта — таких не имел на вооружении ни один из кораблей Азовского флота. Даже на Балтике на нижнем деке на немногих кораблях были подобные пушки, но нормальные, с длинным стволом, весом в тысячу пудов, да с таким же массивным лафетом. На опердеке стояли небольшие совсем пушечки, но 12-ти фунтовые — такие же, как на «Ластке».

— Они борт «Ежа» не пробьют, государь — мал пороховой заряд, — уверенно произнес Апраксин. — Даже с такой короткой дистанции — тут меньше одного кабельтова. Бесполезны для этого занятия гаубицы, не нужны они в нашем морском деле…

Договорить Апраксин не успел, как с гондека рявкнула одна пушка, выбросив густой клуб белого дыма. И когда тот развеялся, Федор Матвеевич сильно удивился — мало того что попали в обреченного «Ежа», но в борту зиял большой пролом, торчали расщепленные доски. Петр Алексеевич только рассмеялся, глядя на результат удачного попадания и ошеломленное лицо генерал-адмирала. Громко произнес:

— Сии пушки борт не пробьют, но запросто проломят — ядро ведь весом больше, чем полпуда выходит, а такими каменные стены крепостей разбивают в крошку, обваливают кладку. А заряд пороха потому и мал, и камора для него особой формы. Орудие сие легкое должно быть, чтобы на верхней палубе его поставить вместо прежних фальконетов и четырехфунтовых пушек. Сам посуди — «чурка» эта, ведь так ее именуют, — Петр усмехнулся, он был радостен, глаза задорно блестели. И пояснил:

— По весу ствола равна шестифунтовой пушке, но ядро то в четыре раза тяжелее будет. Только с неприятелем придется сваливаться вплотную, чтобы сокрушить полным залпом. А ежели картечью снарядить, то с палубы всех сметет, и оснастку можно рвать специальными ядрами, «греческим огнем» жечь. Да сейчас сам увидишь! Эй, всем нижним деком залп!

«Безбоязнь» содрогнулся всем корпусом — девять орудий такого внушительного калибра, пусть и облегченных, не шутка. Но когда дым развеялся, стало видно, что из всех выстрелов только два достигли цели — на ветхом борту «Ежа» появилась пара новых проломов. С опердека залп не последовал — стрельбу задробили. Царь результатами был более чем доволен, да и Федор Матвеевич уже оценил песпективы.

— Государь, храбрости нашим офицерам и матросам не занимать — сходиться будем на пистолетный выстрел, а потом на абордаж пойдем. Эти орудия флоту нужны, и много — на опердеках поставим вместо малых пушек и фальконетов, а из них ущерб неприятелю большой будет.

— Уже приказал денно и нощно отливать, Демидов заниматься сим делом будет, «образцы» ему отправлены. И дешевы будут, из чугуна, медь тратить не нужно. И веса небольшого они, как видишь, а последствия попаданий бомб и ядер страшные, как видишь. А пушки эти именем «карронады», по мастеру одному называть будем, что отлил одну, да помер, а секрет сей нам достался. Но это еще не все, Федор Матвеевич, сейчас «Ежа» топить начнем — под днище мину подведем!

— Каким образом? Фитиль под водой не горит?!

Посмотрев на удивленного донельзя генерал-адмирала, Петр Алексеевич только усмехнулся. Тихо произнес:

— Потому мы тут в протоке, чтобы никто ничего не увидел — дело тайное, и секрет блюсти нужно. Сейчас все сам увидишь…

* * *

Войны на море с применением артиллерии на парусных кораблях шли четыреста лет. И лишь к концу 18-го века, всего за шестьдесят лет до появления кораблей с железной обшивкой, на палубы стали ставить карронады, что с успехом пробивали деревянные борта. А их развитием, поставившим крест на парусниках, стали бомбические пушки. Именно из таких орудий эскадра вице-адмирала Нахимова уничтожила турецкие корабли в Синопском сражении…

Глава 33

— Если мы не нанесем поражение турецкой эскадре, то ведение войны будет сопряжено с большими трудностями, ваше высочество!

— Вы правы, командор, а потому следующей ночью атакуем неприятеля — на Дунае не должно быть неприятеля. Так что подготовьте диспозицию и отдавайте приказ, и отправьте посыльных к запорожцам. Нападение нужно осуществить совместным ударом, и внезапно, а ночи пусть и короткие, но темные, а бог на стороне храбрецов!

— Будьте уверены, ваше высочество — так оно и будет!

Молодой моряк, всего 32-х лет от рода, учтиво поклонился Стефану, и, повернувшись, пошел к ожидавшему его моряку, что держал за поводья двух лошадей. Недавно назначенный командующим речным флотом, для которого еще специального военно-морского флага не учредили, серб Змаевич, удравший с венецианского флота за убийство (обычное по этим временам дело) был уверен в успехе нападения, что подкупало. Матвей Христофорович происхождением своим из знатного рода из Боки Которской, был племянником и братом сразу двух влиятельных архиепископов. Получить такого ценного кадра в новорожденный молдавский флот было невероятной удачей — хорошие моряки считались ценностью неимоверной. А тут человек, фамилию которого Стефан вспомнил — честно служил России до последних дней жизни, а такая верность дорогого стоила.

Жаль только, что флота как такового пока не имелось, но так и выхода к морю у Молдавии до прошлой весны не имелось. Зато речников хватало с избытком, ведь все три главных реки Молдовы — Днестр, Прут и Серет — вполне судоходны, пусть ни для галер или парусных кораблей, но большие струги и лодки, имеющие небольшую осадку, вполне по ним ходят, пусть и не до верховий. И рыбаков на реках много, и торговцев хватало, что по Дунаю грузы перевозили, так что моряков в экипажи набрали достаточно. Канониры были из русских, отправленные по царскому повелению «охотниками», без всякого принуждения. Вот только офицеров не хватало, хотя чуть ли не каждый день окольными путями через Трансильванию и Польшу попадал всякий народец — в основном с Адриатики и Средиземного моря, желающих помочь христианам в борьбе против османов, хотя нанимали и русских, хорошо знакомых с плаванием на реках.

Служить подались запорожские и донские казаки, привыкшие к морским и речным разбоям — те еще пираты, карибским бродягам фору дадут, чувствуют себя на реках и протоках полновластными хозяевами. Вот им и сбыли за помощь все вооруженные прежде струги и лодки — теперь имея под сотню суденышек Дунайская Сечь уже начала свою войну с турками, взяв на абордаж несколько галер, что попались по неосторожности капитанов.

«Бомбардирский поручик» Корчмин за прошлое лето проявил чрезвычайную энергию и предприимчивость. Организовал несколько небольших верфей и нашел на них работников, несколько мастеров с подмастерьями пришли с Николаевских верфей, по приказу царя Петра Алексеевича. А потому в конце пошлого лета заложили сразу три десятка «новоманерных» канонерских лодок, половина из них уже вошла в строй в октябре, остальные этой весной. Хорошие вышли суденышки — от пятнадцати до тридцати тонн водоизмещения, метров по 12–18 длиной, с экипажем в 40–50 человек. И построили добротно, благо сухого леса имелось в достатке, выкупили весь. А многие бояре и просто отдали бревна и доски, безвозмездно. Вся Молдавия прошлой осенью ощутила, что такое не платить тяжких османских податей, и тепеь прониклась ценой свободы. Дубрав же, и особенно лесов в Карпатских предгорьях на постройку целого флота хватит, хоть Балтийского, либо Азовского, да то и двоих вместе, и еще с избытком останется — а бревна на доски распускать тут давно научились. Хотя до лесопилок еще не додумались, с приводом от водного колеса.

Теперь Змаевич готовит эти небольшие суда к выходу в свой первый боевой поход, и вся надежда на короткоствольные, но крупнокалиберные пушки. Очень похожие на будущие «карронады», которые должны были появиться лишь к концу этого века, но благодаря Корчмину, имея образцом его гаубицу, с конической зарядной каморой, их уже вовсю отливают. Правда, не из дешевого чугуна, а дорогой артиллерийской меди, пустив на оную часть захваченной трофеями османской артиллерии, которую сочли непригодной. Отливать орудия в Молдавии умели, мастеров тут хватало, хотя заказ сразу на три сотни карронад оказался совершенно «неподъемным» — изготовили едва сотню штук, в большинстве своем небольших и легких 12-ти фунтовых, весом всего в 15 пудов. Да и самые тяжелые 24-х фунтовые карронады «тянули» всего на шесть центнеров — почти 37 пудов без пары фунтов.

Но тратить медь лучше на полевые пушки, она намного легче чугуна, прочнее, а ведь новые «единороги» таскают лошади. Кораблю неважно, что орудия могут весить на пяток пудов тяжелее — зато экономия внушительной получается, чугун на порядок дешевле выходит. Теперь вся надежда на царя Петра — тот отписал, что лить карронады начали в Туле, и за несколько лет полностью обеспечат ими не только русский флот.

Особую ставку Стефан сделал на первые «миноносцы», которые спустя полтора века должны были потопить на Дунае турецкие мониторы и пароходы шестовыми минами. Тогда прославился катер «Шутка», на котором пошел в атаку уже известный художник-баталист Верещагин. Отважные моряки, что тут скажешь — выдвинуть длинный шест с прицепленной к концу миной, и завести опасный груз под днище атакуемого корабля. И взорвать его, дав электрический ток по проводам от гальванической батареи к запалу. И молиться, чтобы при взрыве не погиб собственный катер, и при этом самим стоически переносить обстрел из ружей и пушек — картечью.

Идея простая, до нее на суше додумались давно — крепостные стены взрывали, проведя подкопы и заложив сотню пудов пороха. А вот у моряков вышло непреодолимое затруднение — как поджечь заряд, если бочку с ним засунуть в воду.

Однако Стефан знал химию на достаточном уровне, все же в 21-м веке учился. Кислоты делали в этом мире давно, и в ремеслах, для «травления» или очистки драгметаллов, они использовались довольно широко. Алхимики ведь не зря «философский камень» несколько веков пытались сотворить. А потому серная кислота им была известна давно, недаром все их лаборатории были пропитаны запахом тухлых яиц.

И то, что она может воспламенять пропитанную составами ткани и бумагу тоже знали, вот только не додумались, как сделать запал для воспламенения бочки с порохом. Ведь подорвать ее можно не только электричеством, но и сильным ударом железного штыря по колбе с «едкой» кислотой, обмотанной обработанным стопином. А сам штырь установить в трубке, и укрепить на корпусе мины. И направить шест в борт вражеского корабля, ударив сильно. Первые наглядные опыты показали должную эффективность нового оружия, так что осталось только сохранить все в строжайшей тайне, о чем русские минеры дали особую присягу. А посторонних к ней, особенно любопытствующих иноземцев и близко не подпускали…

— Эх-ма, да сколько же вас много!

Стефан пристально посмотрел на большие гребные суда, что вели себя на Дунае, как хозяева. Четыре десятка галер плотно обложили Исакчу со стороны реки, теперь крепость оказалась в полной осаде. А под ее стенами расположился огромный османский лагерь — стотысячное войско нового визиря готовилось к штурму, после которого будет устроена переправа на северный берег. Вот только гарнизон не слабый — две тысячи солдат и канониров, и столько же молдаван с гагаузами, с генерал-майором Германом Боном во главе. Датчанин командовал Угличским пехотным полком, и поклялся, что будет сражаться до конца.

Не испугался огромной армии визиря, а ведь еще тысяч шестьдесят османов и татар встали таборами под Мачиным. Без взятия этой крепости не обойтись — угроза над коммуникациями в Добрудже парализует продвижение турецкой армии вглубь Молдавии. Понятно, что снабжать армию можно морем — но идти к Исакче по любому из дунайских рукавов будет то еще занятие, не для слабонервных, прекрасно зная, что где-то в протоках затаились на своих стругах и лодках запорожские казаки…

* * *

Все же обществу свойственна инерционность мышления — круглой пулей стреляли четыреста лет, а коническую придумали слишком поздно, незадолго до создания унитарного патрона и казнозарядных винтовок. Так и с шестовой миной — все ее компоненты три века прекрасно знали как военные, так и алхимики. Но придумали тоже поздно — в середине 19-го века, а чуть позже появились первые образцы «самодвижущихся мин», которые стали именовать торпедами. Но нужно отдать должное храбрецам — такие атаки были форменным самоубийством…

Глава 34

— Матвей Христофорович сотворил невероятное дело, брат. Такого ночного сражения я никак не ожидал! Турецкие галеры, что стояли у берега «огнем» сожгли, а те которые на реке были, минами подорвали, под борта подведя — шесть взрывов сам видел. Многие также пушками потопили, невообразимое сотворив, сам видел, как тонули!

Стефан чуть не захлебывался от переполнявших его чувств — в войне произошел перелом, хотя вся огромная турецкая армия была цела и продолжала осаду Исакчи и Мачина. И все дело в маленьких корабликах, которые поначалу никто не воспринимал всерьез, даже он сам. И зря — большие канонерские лодки несли на себе крупнокалиберные карронады, причем на борт могли стрелять обе 24-х фунтовых и три из полудюжины 12-ти фунтовых орудий. Всего пять стволов, но бортовой залп в 84 фунта, всего в четыре раза меньше, чем у линейного корабля «Полтава». И чуть больше, чем у первенца русского флота на Балтике 28-ми пушечного фрегата «Штандарт», на котором стояли 8-ми и 6-ти фунтовые пушки, да трехфунтовые, что считались фальконетами. И это при том, что фрегат этот был водоизмещением на порядок больше, при соответствующих затратах на постройку. Так что не зря истрачены деньги, большую прибыль дали, если посудить трезво обо всех возможных перспективах от одержанной победы!

В ночи выстрелы из крупнокалиберных пушек были хорошо видны — языки пламени освещали свинцовые воды Дуная с корпусами османских галер с рядами весел, словно превратив их в мифологических «сороконожек». И разрывы бомб наносили туркам страшный ущерб, а когда в дело был пущен напалм, то началось уже не избиение, а уничтожение огнем. Пожары осветили реку, стало светло, и зрелище приковывало десятки тысяч глаз людей, что наблюдали за ним с обоих берегов реки.

Победа была полной — три десятка галер уничтожены, большей частью у берега, где пламя бушевало особенно сильно. Семь штук захвачены абордажем, четыре выбросились на мели, потрясенные команды или сдались, либо попытались найти спасение в речных водах — народа потонула масса, как турок, так и прикованных к веслам невольников. Впрочем, последних спасли больше двух тысяч, хотя погибло гораздо больше — но такова любая война, и потери на ней неизбежны.

Выдающийся тактический успех в речном сражении у Исакчи уже имел стратегические последствия — теперь визирь Ага Юсуф-паша, прошлым летом командовавший героически сражавшимися, но почти полностью уничтоженными янычарами, фактически не сможет предпринять наступление. Переправу через Дунай османам теперь не совершить, ведь галерный флот уничтожен, а на реке господствует флотилия «гяуров», которая теперь будет пополнена трофейными судами. А вот собрать новый флот из гребных судов не так-то просто — пока посыльные до Константинополя доберутся, полмесяца пройдет. А там известие печальное в Диване оценить должны и все взвесить, и лишь потом капудан-паша начнет по султанскому фирману собирать новую эскадру. Народ везде живет неторопливо, также и работает. Это только царь Петр со своей сумасшедшей энергие выделяется среди правителей — правда, ее бы в полезное русло направить. А то ошибок много допускает, которые потом исправлять требуется. Так что выигрыш времени у него пусть и значительный — за десять лет создать армию и флот не шутка, но затраты огромные, а казна опустошена. Тут поневоле нехорошая поговорка напрашивается, в которой торопливые размышления приводят к необычайной усталости от постоянных и хаотичных забегов.

Но турки не таковы — народ медлительный, и отдыхать любит за чашкой кофе. Так что до конца лета время есть, а осенью на Дунае воевать русским будет куда сподручнее, чем туркам. Последним к тому же придется мимо Сечи проходить, казакам на поживу.

Единственное, что возможно, это отправить галеры с Азовского моря, но такой шаг для турок рискован. Ведь Петр Алексеевич сам намерен вывести свой флот с Таганрогского залива и учинить баталию с неприятелем. Могут отозвать галеры от Днепровского лимана, вход в который перекрывают крепости Очаков и Кинбурн. На острове Березань спешно возвели укрепления, поставив тяжелые пушки. К тому же царь приказал возвести в самом лимане искусственный остров, и поставить там форт наподобие Кроншлота, полностью закрыв путь для османов к Николаевским верфям.

Стефан с превеликим облегчением возвратил дарованный ему царем Очаков, теперь граница шла по лиману, потом по реке Березань и до самого Буга, огибая будущий Николаев. Этот пустынный уголок содержать было бы очень накладно, к тому же защищая не себя, а царя — так что лучше вернуть ему обратно такой «подарок с подвохом».

По Днепру уже строились, намного раньше исторического срока такие города как Херсон и Екатеринослав. Петру их прежние названия понравились, когда Стефан их привел в приватной беседе, но последний град назвал в честь своей будущей жены. А еще раньше срока будут основаны приазовские города — остается только надеяться, что этот Крымский поход будет много удачнее тех, которые пытался провести князь Голицын, фаворит его сестры царевны Софьи.

— На ту сторону пойдем османов бить?

Дмитрий глядел задорно, вид у него был воинственный — еще бы, ведь уничтожены галеры, которых они оба до дрожи боялись. Стефан мысленно прикинул возможные варианты и тихо ответил:

— Не стоит этого делать, брат. Перспектив не вижу — одолеть османскую армию мы сейчас не сможем, а ущерб ей и так учиним. Просто войска у нас «сырые», их лучше еще год подготовить, к «регулярству» хорошо приучить. Призыв рекрутов учинить, новые орудия отлить числом побольше, собственных канониров подготовить. Мануфактуры должны заработать — свой порох, пушки, фузеи, то же сукно — все нужно. Год подождать надобно, достаточно того, что к нам вся османская армия прикована.

— Хм, понимаю тебя, Стефан, я и сам опасался, что ты ответишь согласием. Вот только фельдмаршал Меншиков настроен зело решительно, и нам его нужно как-то убедить…

— Есть вариант — армию привести к Гирсово, переправить на остров, взять сию крепость. Валы и стены там дряхлые, много времени не займет. Зато в глубокий тыл армии визиря выйдем, так что турки сами откатятся от Исакчи и Мачина, когда поймут, чем им грозит подобный обход. Добруджа разорена, взять провианта и фуража не где, а подвоз мы перекрыть легко сможем, отправив в поход «корволант». А как только османы начнут отход, снова переправимся на левый берег, или генеральное сражение там учиним, если позиция выгодная будет. А там как бог даст — если викторию одержим, то османы сами уйдут из Добруджи. Зимовать тут они не станут — от голода сдохнут, и лошади перемрут от бескормицы.

Стефан положил ладонь на карту, затем ткнул пальцем в точку и провел им до самого Черного моря — огромная излучина Дуная как бы отсекалась этим движением. И внимательно посмотрел на Дмитрия — тот только кивнул головой в ответ, принимая доводы.

— Флот нужно продолжать строить, хотя бы сотню канонерских лодок. И карронады для них отливать, для речного боя самые подходящие орудия. На царя надежды есть, но самим оплошать нельзя. И любое турецкое судно топить, держать реку до Видина, и постараться на болгарской стороне опорные пункты захватить. И смотреть, чтобы турки свою флотилию в Дунай из Черного моря не завели — тогда ситуация измениться может в одночасье из лучшей в худшую. Вот потому я запорожцам и разрешил новую Сечь на Дунае поставить — вот пусть они гирло держат, и с нас нагрузку снимут.

— На верфях строим корабли, благо они маленькие и расходов больших не требуют — к осени у тебя еще полсотни будет, а там число удвоим. Антиох свою Валахию крепко держит, но армия у нас общая будет, и тебе ей дальше командовать. А там посмотрим, как жить дальше, лишь бы царь Петр Крым себе взял, и татар истребил, чтобы больше не досаждали. Тогда для нас куда лучше положение будет — султан свою армию отсюда туда двинет, татарам на помощь, русским в докуку.

Слова прозвучали предельно цинично, но такова политика, и любой правитель всегда движим интересами собственного государства. И в войне желательно подставить под главный удар неприятеля не свою армию, а союзника, чтобы лишних потерь избежать. Хотя бывают ситуации, когда необходимо отбрасывать в сторону эгоизм, и выкладываться полностью, ведь поражение друга неизбежно означает и твое собственное поражение, пусть ненадолго отложенное. Правильная поговорка есть на этот счет у русских — сам погибай, но товарища выручай!

— Хорошо, — Стефан принял решение, и отрывисто произнес:

— Идем к Гирсово, переправляемся на ту сторону и устраиваем переполох в тылу османов. А там может и дадим генеральное сражение, но только если будет выгодно. Меншикова такой расклад полностью устроит, нас с тобой тоже, как и царя Петра. Но не армия решит исход этой войны, даже если мы ее подготовим. Будет постоянная угроза турецкого десанта в любой точке нашего побережья, а потому нужен флот! Очень нужен, брат!

— Корабли так быстро не построишь, да и денег они стоят немало…

— И армию содержать тоже накладно — сто тысяч солдат подготовить, обуть-одеть, накормить, до зубов вооружить, припасов всяческих наготовить, и фуража для лошадей. Ты представляешь, что с нами будет, если война затянется?! Передышка нужна лет на десять, чтобы все обустроить нормально, подготовить армию, и потом нанести всего один удар, чтобы навеки избавить наш народ от постоянной османской угрозы, свести ее на нет. Ты понимаешь, о чем я говорю, Дмитрий?

— Обязательно взять Константинополь — пусть не сразу, а в нескольких войнах, но взять град сей! Он ключ к замку будущего благополучия, который должен лежать в кармане у русских царей!

* * *

Лагерь царя Петра Алексеевича в 1711 году. шатры и палатки из парусины служили вечным солдатским домом, порой даже зимой, если поход случался не ко времени. До «буржуек» тогда не додумались, да и дорого железо, а жаровни лишь генералам с офицерами только полагались.

Глава 35

— Зело сильна крепость сия, но овладеть ею мы должны непременно. Я не Васька Голицын, чтобы повидав валы, поджав хвост убираться побитой собакой, не дав неприятелю отведать русский штык!

Царь посмотрел на засмеявшихся над его шуткой генералов и те тут же примолкли, подтянулись. Вокруг были свои, верные и многократно проверенные, многие служили ему не только с момента воцарения, когда он вырвал власть у Софьи, а чуть ли не с рождения, пережив страшный Стрелецкий бунт, что случился тридцать лет тому назад.

— Возьмем, батюшка-государь, не беспокойся, и не такие крепости брали. Будет Перекоп твой, это Василий Голицын осрамился, а я позора на свою седую голову не желаю!

Фельдмаршал Шереметьев единственный из всех общался с царем чуть ли не по-отцовски, так как был старше его на двадцать лет, и первый среди русских бояр был пожалован графским титулом. Ему Петр Алексеевич доверял полностью даже в самых трудных делах, и более того — поручал ему армию, зная что старый воин не даст ее в пустую растрату. Хотя тот был известный «кунктатор» — все делал медленно, методично и обстоятельно, даже получая «именные» повеления.

Вернувшись из Молдавии, Борис Петрович попросился пострижения в монастырь — дескать, устал на ратном поприще. Вот только отрешать его от командования Петр не стал — старый фельдмаршал пользовался любовью у солдат и уважением среди русского офицерства, ибо иноземцев, получавших двойные оклады порой за безделье, на дух не переносил. К тому же постоянно отступал на второй план, являясь формально главнокомандующим, представляя Петру Алексеевичу возможность управлять войсками как ему вздумается. А потому царь выбрал второй вариант, совершенно непредвиденный — просто женил старика на молодой вдове своего покойного дяди Льва Кирилловича. И хотя между новобрачными была разница в 34 года, они приглянулись друг другу — свадьбу сыграли пышную, монарх был шафером на ней, и пили два дня беспробудно. Но нужный эффект был достигнут — фельдмаршал помолодел, стал бодр, а молодая супруга «обрюхатела», и это заметили многие — так что уже через три месяца можно будет ожидать появление еще одного Шереметьева, благо единственный сын Михаил Петрович пожалован генерал-майорским чином и командует бригадой.

Однако пьянки и гуляния длились недолго — поход в Крым занимал все мысли и дела самодержца. И оставив свою «зазнобу Катеринушку» в Москве, так и не успев с ней обвенчаться, хотя та в очередной раз была в «интересном положении» сорокалетний царь отправился в Херсон, где собиралось пусть небольшое, но отборное войско. Собравшиеся полки уже одержали множество побед, включая эпическую битву при Рымнике, где огромная османская армия рассеялась как дым, усеяв окрестные поля трупами, и там побросав все пушки и бунчуки со знаменами.

Так что на пехотные дивизии князя Репнина и генерал-аншефа Вейде можно было рассчитывать — полки пополнены, отдохнули, хорошо экипированы в новое обмундирование, более удобное, чем европейский фасон, от париков и башмаков отказались, как и от «тесного» пошива. Заранее были заготовлены всяческие припасы, провиант и фураж — струги спускались по Днепру постоянно, а через пороги устроили волок.

«Корволант» из двух драгунских дивизий возглавил генерал от кавалерии Ренне, прекрасно проявивший себя в Молдавском походе. А гетман Скоропадский привел десять тысяч казацкой конницы — теперь можно было на нее надеяться, не изменят. Многому научил прошлогодний набег крымского хана, и последовавший потом жестокий разгром ногацев и Буджакской орды — степи пустынными остались, кочевья либо бежали, или были уничтожены для острастки другим разбойникам.

А с самим царем шли два гвардейских полка, его «потешные», которым он безоглядно доверял. Теперь Преображенский и Семеновский полки получили драгун — отличившийся в Молдавии лейб-регимент стал находиться на правах гвардии, формально оные не получив. И это правильно — пусть отличаться в Крыму, тогда можно будет и наградить.

Сильная собралась армия — 14 тысяч пехоты, 11 тысяч кавалерии и казаки — если посчитать с артиллерией и обозными людишками, то 40 тысяч войска двинулись на Крым в начале лета. Но это были не все силы — на Арабатскую косу выходил сильный отряд генерал-поручика, князя Михайло Голицына — дивизия драгун, усиленных бригадой пехоты, да слободскими казаками — до двенадцати тысяч служивых, все на конях, с артиллерией.

И на Кубань вторично двинут сильный корпус генерала Петра Апраксина — регулярной пехоты и драгун всего четыре полка, но пять тысяч донских казаков и огромная калмыцкая орда, которую привел сам хан Аюка — хитрый старик живо оценил последствия, и решил не гневить царя. К тому же ногайцы были его постоянными врагами, а такие проблемы степняки решали привычно и радикально — перебить всех мужчин, а жен и детей, кибитки и стада взять себе по праву победителя. Степь огромный «плавильный котел» для всех народов, только их названия изменяются, время от времени одни племена исчезают, и снова возникают — под другим именем.

В Азовское море должен был выйти с Донского лимана флот — Петр Алексеевич отписал генерал-адмиралу, чтобы тот искал счастья на море, как молдаване обрели его на реке, разгромив на Дунае большой отряд османских галер, пожгли большую часть, а десяток на абордаж взяв. От баталии не отлынивать, а буде оная произойдет, драться насмерть.

Переход до Крыма занял всего десять дней — сто двадцать верст по зеленой степи, пал пустили весной, лишив татар этого страшного оружия и заставив убраться ногайцев в Крым. Зато по зеленой степи, еще не выжженной солнцем, идти было удовольствие. Колодцы татары не успели закидать падалью, так что в воде недостатка не испытывалось, а жажда страшная штука. А по пути были устроены три крепостицы с магазинами, оттуда армия и снабжалась. Татарская конница оказалась бессильной со своими луками — попадая под ружейные залпы, она разбегалась, а связываться с крупными отрядами русских драгун не решались. У тех были пушки, а картечь храбрецов сметает сразу, а у оставшихся в живых начисто пропадает отвага.

И дошли, почти не понеся потерь, хотя людишки слабые были измотаны. Но два дня отдыха благотворно подействовали на всю армию, которая рвалась на решительный штурм — страшная штука память человеческая, все прекрасно знали, что сотни тысяч их соплеменников вот уже двести с лишним лет приходили сюда связанными, «людоловы» над ними издевались и продавали в вечное рабство. Теперь наступил час расплаты…

Петр Алексеевич пристально взирал в подзорную трубу — крепость Ор-Капу, попав под разрушительный огонь русских орудий, представляла жалкое зрелище. Но «ворота» в Крым пока еще держались, янычары стойко сражались, но их участь была предрешена. В жару Сиваш, или «гнилое море», названное так из-за чрезвычайной солености, мелел, а когда дули западные ветра, то у Перекопа его можно было перейти вброд. Царь знал о том от Стефана, да и казаки о том так же ведали, ведь те же запорожцы постоянно ходили в набеги, и много раз разоряли крымские города. Так что дивизия князя Репнина перешла Сиваш, выйдя на полуостров, и зашла в тыл сражавшимся на Перекопе туркам и татарам — о том Петр знал от гонца, и сейчас пристально всматривался в подзорную трубу, стоя на зарядном ящике. И разглядел сквозь густую пыль, что поднималась в горячий воздух, полковые каре, что отбивались ружейной стрельбой и пушечной картечью от наседавших со всех сторон конных татар. И бодро продвигались вперед, готовясь штурмовать Перекоп с тыла, в самое слабое место.

— Что ж, Борис Петрович, пора трубить общий штурм! Дивизия Аникиты на подходе — ударим с двух сторон!

— Вот и славненько, государь, — бодро отозвался Шереметьев. — Сколько лет о том мечтал, вот и сподоблюсь!

Царь усмехнулся, и продолжил внимательно наблюдать на баталию, а рядом забили в барабаны, да призывно зазвучали трубы. Пушки продолжали стрелять, пока вся дивизия Вейде развертывалась в штурмовые колонны. И как только послышал орудийная пальба с южной стороны Перекопа, полки дружно пошли на приступ…

— Пиши реляцию, — царь посмотрел на своего кабинет-секретаря Макарова, получившего недавно столь значимый чин — до того он был просто «придворным секретарем», а еще раньше «государевым подьячим». Но работник был усердный, не только писал указы, но вел всю царскую переписку, а порой выполнял его поручения, и ведал многими секретами. Петр Алексеевич ему доверял — человек проверенный.

— И турок с татарами перебили всех, почитай пять тысяч трупов в землю погребли. Ор-Капу взяли малой кровью, в руины превратив пальбой пушечной. Посему генерал-майора Алексея Головина, что первый со своей бригадой ворвался в крепость, назначаю комендантом оной. Валы и стены укрепить, где порушены, и держать ее крепко!

* * *

Штурм солдатами Петра Алексеевича и казаками крепости Азов в 1696 году — на реке видны корабли под русскими флагами. К 1712 году царская армия уже овладела множеством гораздо более сильных крепостей, чем те, что имелись у османов. Единственное, что турки сделали после прихода русских кораблей в Керчь в 1699 году — пригласили французских фортификаторов для строительства Еникале — этот форт должен запирать вход в Боспор Крымский, чтобы не дать русскому флоту выйти в Черное море.

Глава 36

— На хрен он такой здесь нужен, «умный и красивый»!

Теперь Стефан хорошо понимал, почему царь Петр лупил Меншикова своей тростью и кулаками постоянно — вор первостатейный, в 21-м веке не зря олигархами подобные кадры именуют. Напрямую воровать Александр Данилович мог только из трофеев и армейской казны, но этого ему казалось мало. И он принялся беспардонно выпрашивать все, что особенно приглянулось — урожайные виноградники и винодельни, с городками и селами при оных. Вошел в «долю» на первой табачной фабрике, теперь вперил завистливые глаза на горы — вызнал прохиндей, что там медную руду нашли и золото намывают, пусть и немного.

Дмитрий пока отбивался от наглых притязаний, но «светлейший» проявлял бесстыдную настойчивость, постоянно превознося собственные заслуги до «небес». И с этим нужно было считаться, вот только казны было до боли жалко, денег и так было немного.

Пришлось искать иные пути удовлетворения непомерного честолюбия бывшего конюха, ставшего «полудержавным властелином»!

Так что именно князю Меншикову обязаны своим появлением два ордена, учрежденные Кантемиром. Царь Дмитрий Кантемир соизволил учредить орден «Штефана чел Маре ши Сфынт», названного так в честь самого выдающегося молдавского господаря пятнадцатого века Стефана III Великого, дочь которого была супругой сына великого князя Ивана III Васильевича, которого позднее тоже нарекли «Великим». Но если правление молдаванина было высшей точкой, после которой началось падение, то «государь всея Руси» только заложил основы будущего могущества Московского царства, которое стало увеличиваться по нарастающей вертикали.

Учрежденный орден Святого Стефана Великого имел пять степеней — три кавалерственных, из крестов разного размера, покрытых красной эмалью, с миниатюрными золотыми бычьими головами между лучей. И две низших степени отличия, именуемых донатами — без всякой наложенной эмали золотые и серебряные крестики на ленточках, наподобие георгиевских из будущих времен, которые, понятное дело, не учреждены. Сам Стефан подал идею с наградами царственному брату, рассказав об ордене «За заслуги перед Отечеством» Российской Федерации. Последний в свою очередь стал репликой существовавшего в империи до 1917 года ордена Святого и Равноапостольного князя Владимира Святого. У них даже девизы на звездах совпали, полностью одинаковые — «Польза, Честь, Слава».

Полностью совершать плагиат Стефан не стал — так как российские кресты 1-й и 2-й степени были полностью идентичными, а потому им сведены в одну высшую степень. К ней полагалась тяжелая звезда, отлитая из самородной демидовской платины. Последняя стала подарком Петра к свадьбе Стефана и племянницы Екатерины. Царь просто не знал, что делать с металлом, похожим на серебро, но вдвое тяжелее по весу. Выбросить эти несколько фунтов Петру было жалко, вот и подарил. Стефан помнил о том, что из платины при императоре Николае даже монеты чеканили.

К ордену 1-й степени полагалась лента зеленого цвета, с двумя красными полосками по краям. А вот кресты 2-й и 3-й степени напоминали соответствующие по размеру российские знаки 3-й и 4-й степеней. Донаты 4-й и 5-й степеней были введены вместо орденских медалей «За заслуги перед Отечеством», только эмали не получили. К ним, как и кресту 3-й степени за боевые отличия добавлялись скрещенные между собой мечи, как на российских наградах. Медаль с мечами получил и сам Стефан в свое время, как и орден Мужества — серебряный крест с округлыми концами лучей, похожий на ополченческий знак войны 1812 года.

Так что все маленькие кресты выглядели красивыми и без излишних прибамбасов — предельно просто и значимо!

Для двух высших степеней пришлось выдумывать всяческие украшения, которые считались дополнительными наградами — на крест 2-й степени в виде нового отличия, «водружалась» над мечами золотая «царская корона». Кресты же 1-й степени могли получить драгоценную цепь с эмалированными украшениями — но то она предназначалась исключительно для правящих монархов. В качестве дополнительной награды для полководцев, одержавших блестящую победу, и уже имевших 1-ю степень ордена с мечами, предназначались платиновые «лавровые ветви», украшенные бриллиантами. Тут Дмитрий Кантемир решил не мелочиться и поступил правильно — на стоимости самих наград не нужно экономить. Наполеон, пока еще не появившийся на свет, правильно говорил, что храброму воину следует дать золотую пуговицу, и потребовать потом, чтобы тот отдал в бою жизнь!

Вот на эти «лавровые ветви победителя» и нацелился «светлейший», соблазненный и видом награды, пока существовавшей в единственном опытном экземпляре, так и деньгами к оному знаку присовокуплявшимися — десять тысяч золотых червонцев — так русские называли любые золотые монеты, от старинного дуката до полновесной английской гинеи. Хотя Петр Алексеевич в подражание дукату приказал чеканить собственные монеты, почти идентичные по пробе и весу. Вот только «тираж» до последнего времени был невелик, зато сейчас появилась у царя надежда обогатиться — Демидовы нашли уральское золото. Иркутский воевода отписал, что рудознатцев на Витим отправил, теперь осталось ждать результата — а то, что он будет, Стефан не сомневался — вспомнил о трагическом «Ленском расстреле» 1912 года, и о тех баснословных доходах, что олигархи получали от ежегодной добычи в тысячу пудов золота на этих приисках.

Идти за Дунай Стефан не хотел — молдаванская армия, собранная «с миру по нитке» была откровенно «сырая». А царь Петр свой «экспедиционный» корпус «уполовинил» — оставил две пехотные и одну драгунскую дивизии. И хотя Кантемиры спешно сформировали четыре дивизии инфантерии и столько же кавалерии, не считая крепостных гарнизонов и гвардии, их боеспособность была крайне сомнительной.

С унтер-офицерским составом было более-менее нормально — отслуживших в русских полках «однодворцев» распределяли по ротам, набранных из рекрутов и ополченцев. Каларашей отправляли, понятное дело, в кавалерию, резеши шли в пехоту, артиллерию и на флотилию. Вместе с дворянством они и составили костяк армии — служили капралами, сержантами и прапорщиками. Но вот с офицерским составом была беда — поголовно призванное боярство, как «великое», так и «малое», просто не соответствовало «регулярству» — обычная поместная конница, которую тот же Петр Алексеевич уже упразднял.

Пришлось прибегать к паллиативу — к каждому иноземному офицеру (которых набралось очень много — ведь русские стали от них потихоньку избавляться) прикрепляли субалтерн-офицерами двух «бояр», и тот гонял их в «хвост и гриву». Хорошо, что все поголовно грамотные, и до «сено-солома» не доходило, как с рекрутами. Так что год они должны были исправно отслужить, а там либо «кнут» в виде солдатской службы, или «пряник» в виде офицерского чина от прапорщика до капитана, с патентом и горжетом на шею — бляхами этими гордились и дорожили.

— Год нужно доводить армию, не меньше, а мы в драку полезли! Как бы не случилось «конфузии»!

Стефан выругался, поминая в три загиба ситуацию. Одна надежда, что опытные русские солдаты, и «понюхавшие пороха» на Рымнике молдаване, за эти десять месяцев довели рекрутов до нужной кондиции. Вроде маршировали приемлемо, шеренги «не ломали», шли в ногу. Ружья споро заряжали, стреляли пусть и не метко, но «троечку» можно не закрывая глаз поставить. Так ведь было кому учить — в строю на мундирах у многих солдат были видны медали, серебряные и бронзовые, за Рымникскую победу и взятие Бендер. Сержанты и офицеры с генералами полагались награды из благородного металла, а солдатам с капралами из пушечной меди — чеканили из расплавленной трофейной пушки. Медали получили все, кто в сражении лично участвовал, бился с турками, а не под телегой сидел. Теперь и моряки подобные медали получат за свою первую победу на Дунае у Исакчи, в дополнение к тем крестам, что получили заслуженно.

Так что есть на кого надеяться!

Вот только с высшим командным составом беда, бригадами подполковники порой командуют, а полками майоры. На дивизии подобрали иноземцев — генералов и бригадиров, Стефан с каждым из них долго беседовал. И выделил одного — бригадира Ласси, который предложил свою шпагу царю Петру еще до «Нарвской конфузии». Так что Дмитрий Кантемир по его представлению наградил ирландца крестом 3-й степени с мечами, да произвел в декабре в чин генерал-майора с назначением на формируемую дивизию. И за полгода Петр Петрович ее вымуштровал — смотрелась вполне, и сейчас Стефан с удовольствием наблюдал за марширующими солдатами.

Так что вполне правильный выбор — памятуя о том, что Ласси стал в иной реальности фельдмаршалом и добился многих побед над разными противниками, от шведов и французов до поляков с турками, можно быть уверенным, что ирландец не подведет. Не то, что некоторые — при этой мысли Стефан покосился на «светлейшего», что отдавал какие то распоряжения адъютантам и те шустро запрыгивали в седла. Затем, почтительно помахивая бумагой, явно царской грамотой, направился к Стефану, поклонился — все же тот был господарь, к тому же царский зять.

— Государь Петр Алексеевич письмо отписал! Своего сына Алексея к тебе отправит на выучку, ваше высочество в самом скором времени — царевич уже Киев покинул и в пути находится!

Стефан задумался — с одной стороны ответственность немалая на него возложена, а с другой…

* * *

Картина Л. Блинова (1890 г.), на которой изображен абордаж русскими гвардейцами двух шведских кораблей в устье Невы в 1703 году. Преображенцами командовали сам царь Петр и Меншиков, и в честь этого события была отчеканена медаль с надписью — «Небываемое бывает».

Глава 37

— Хану крымскому Девлет Гирею повелеваю прийти с повинной, а ежели он откажется, на помощь османов надеясь, то поступать с ним и мурзами его буду без всякой жалости, и пардона от них принимать не стану. И татар с ногайцами оповестить, послав аманатов их, которых оставили. И объявят мою волю во всеуслышание…

Петр Алексеевич сделал короткую паузу, пытаясь обуздать кипящий в нем гнев — кабинет-секретарь Макаров старался не смотреть на самодержца, склонившись над листком «орленой» бумаги.

— Тех, кто за милостью моей явится, трогать не велю, живот с добром своим и стадами сохранят. А кто откажется, и невольников истреблял — пусть на себя пеняет, и неразумность свою в гордыне проклинает. За все те беды, что русским землям они и их злобные пращуры учинили, многие тысячи православного люда в неволю уведя, поступлю с ними також жестоко! Как они со своими рабами поступили — смерть примут!

Петр остановился, медленно прошелся по комнате, постоял у открытого настежь окна, окинув взглядом пыльную ханскую столицу. Армия вступила в Бахчисарай, покинутый татарами — «людоловы» уже не стали резать невольников по своему милому обыкновению, как случилась в северных кочевьях две недели тому назад. Вот тогда, разглядывая умученных несчастных в лохмотьях, зарезанных и порубленных, Макаров впервые увидел государя в таком гневе. И слова сейчас падали как тяжелые камни.

— Не сложат оружия — истреблю всех без жалости! Землю Крымскую со всеми татарскими кочевьями отдам донским казакам и калмыкам на поругание! О том оповестить всех басурман — пусть милости у меня просят сейчас, не мешкая, потом будет поздно!

Царь усмехнулся, в темных глазах плескалась мутная водица ненависти и злобы, но он несколько раз вздохнул и выдохнул, беря себя в руки. Двести верст пути от Перекопа до Бахчисарая через Гезлев, армия проделала за три недели. Оставили в этом приморском городке, из которого в ужасе разбежались все татары, крепкий гарнизон из пехоты с артиллерией и пару тысяч казаков с приказом искать в степи и разорять кочевья, если крымчаки продолжат нападения на русские войска.

В Балаклаву отправился Вейде со своей дивизией, получив приказ город подвести под царскую руку, христиан не обижать, невольников освободить. Если турки решать драться — побить османов без всякой жалости. Петр Алексеевич сам отправился посмотреть на Ахтиарскую бухту, и нашел ее самым лучшим пристанищем для русского флота. Осмотрел он и Инкерман, особенно крепость, построенную феодоритами и названную ими Каламита. А вот самих жителей, подданных завоеванного османами княжества, встретилось немного — царь разговаривал с ними, а они отвечали ему на старинном немецком языке, а слова порой были из тех, что употребляют в «Низменных землях». Петр Алексеевич прекрасно понимал их, благо трудился на одной из голландских верфей плотником.

Потомков легендарных готов, что еще продолжали быть христианами, в Крыму осталось немного, несколько тысяч, вряд ли больше. За два прошедших века после завоевания турками бывших генузских городов и княжества Феодоро, они фактически исчезли — ведь выбора у готов практически не осталось. Непокорных мужчин истребляли или продавали в рабство, а потому стараясь выжить, жители принимали ислам. И со временем сами становились отуреченными, полностью позабыв свой родной язык и отринутую веру предков — таковы страшная плата.

Забвение целого народа, исчезнувшего за столь короткое время — ведь со времен гибели великой империи ромеев, взятия турками Трапезунда — последнего оплота, и казни императора с детьми, прошло всего два с половиной столетия. Христиане в Крыму продержались чуть дольше…

Татары на пути пытались устраивать нападения, и даже истребили несколько драгунских разъездов. И тут раздраженный донельзя Петр Алексеевич осознал, что с такой степной войной нужно заканчивать как можно скорее. Пусть жестоко и кроваво — пока османы не отправили в Крым сикурсом корабли с десантом. Потому, вернувшись сегодня в Бахчисарай, государь и надиктовал сейчас свой грозный манифест.

— Это хорошо, что Мишка Голицын своевольство проявил, сразу же на Арабат пошел, крепость сию взяв с налета! Керчь ему сейчас нужно брать! И Еникале — вот тогда капудан-паша и завертится, как уж под вилами. Ибо хода его кораблям в Азовское море не будет, как и выхода, если он туда вошел со всей своей эскадрой!

Петр усмехнулся, взял из коробки сигару — теперь он постоянно курил «молдаванку», что набирали популярность, ведь многие брали с царя пример, даже сам Макаров тайком покуривал именно царские сигары. Самодержец, хоть и гневался на зловредность татарскую, но настроение у него было хорошее. Все же ворвались в самое разбойничье логово, и орду Девлет Гирея рассеяли по всему пустынному Крыму.

Нет, татар можно понять, что пытаются нападать на русские войска — ведь они фактически потеряли свое логово, не будут больше ходить в набеги за «живым товаром», а, в лучшем для себя случае станут обычными скотоводами, аратами — кормящими блох на кошмах!

И сама мысль об этом ужасала крымчаков — что-что, но добывать пропитание честным трудом они не хотели категорически. Ведь разбойничать и продавать рабов куда прибыльнее, чем пасти коней и овец под знойным солнцем — то занятие для одних лишьрабов. А они господа, и каждый татарчонок с малолетства знал, что как вырастет, будет по примеру отца, деда и прадедов ходить в походы на земли «северных гяуров». И каждый раз возвращаться оттуда с богатой добычей, а порой на его долю будут перепадать красивые женщины, которыми он будет насыщаться. А как надоест, то отправит к скоту в загоны, кизяк собирать.

Потому татары сейчас дрались отчаянно, прекрасно понимая, что турки не оставят их в беде — ведь все южное побережье с городами Кафа, Балаклава, Солдайя, Ялита и другими принадлежало Оттоманской Порте. Как и Керчь с крепостями Еникале и Арабатом — но последняя уже была взята русскими, как и Кафа, что была поблизости, а отряд князя Голицына подходил уже к Керчи, чтобы овладеть оной атакой с суши.

Татары и ищущие спасения в Крыму ногайцы сдаваться не собирались — драгуны рассеяли общую орду, которая рассыпалась тысячами, но больше сотнями по всей степи большого полуострова, ведя войну подобно древним скифам, что разбили персов царя Кира. А такую войну с налетами и засадами можно вести долго, уходя от вражеской конницы.

Вот только просчитался Девлет Гирей — Крым не обширное «Дикое поле», удрать в которое невозможно — русские войска заняли позиции на Перекопе, затворив «ворота» — и войти нельзя, и выйти невозможно. Меры борьбы с крымчаками Петр принял радикальные — все крупные города у побережья были заняты гарнизонами. По рекам возводились шанцы и редуты, где были расквартированы драгунские эскадроны и казаки. Скоту нужно пить, от жажды кони и овцы дохнут — потому места водопоев брались под присмотр, а найденные колодцы безжалостно засыпались. Так что месяц-два, и все будет кончено — что не сделают драгунские фузеи и палаши, довершит жажда.

Вот только дадут ли османы эту возможность?!

Пехота сейчас готовилась к маршу через горы на южные города между Кафой и Балаклавой, население последних уже присягнуло царю, как и Гезлева с Бахчисараем и Инкерманом. И хотя население городов больше чем наполовину христианское, но то, что турки будут драться отчаянно на стенах, в этом сомневаться не приходилось…

— Государь, гонцы с Салгира прискакали. Девлет Гирей «Нижний шанец» приступом взял, сотню казаков и эскадрон драгун перебили, головы отрезали и на пики вздели, — голос вошедшего князя Долгорукова прозвучал ровно, хотя у начальника штаба гневно сверкали глаза. Ведь ответ на царское перемирие столь кровавым, что можно было подумать, что хан сошел с ума от бессильной ярости.

— Пиши приказ генералу Ренне и гетману Скоропадскому, — голос Петра Алексеевича был ровен, царь обуздал охватившую его ярость. И вполне спокойно стал говорить сухо и безжизненно:

— Повелеваю со всеми драгунскими и казачьими полками искать воровских татар, истреблять безжалостно всех до единого, кто может в руки оружие взять. Да, перебить, не давая никому пощады — чтобы на помощь султанскую более не надеялись, страх перед нами испытывая. Но кто из них покорность мне выразит — тех не убивать, а вязать и допытывать, кто в злодействах виновен. Скот и добро христианскому населению раздать, и записать, кому и что отдано, а то сожрут — а деньги немалые, казне пригодятся. Баб и детей калмыкам продать! Али черкесам — пусть выкупают единоверцев. Нет, пока приберечь — аманатами будут, у турок на них христиан выменяем. И генералу Петру Апраксину надо отписать, чтобы на Малую Орду напустил калмыков Аюки-хана — пускай тот изгонит ногайцев.

Петр помедлил и жестко произнес:

— Око за око! Посеяли они у нас горе и беды, так пусть собственного варева полной ложкой отведают!

* * *

Немое наследие древних готов — руины крепости Каламита, морских ворот княжества Феодоро в Ахтиарской бухте, названной османами Инкерманом. После ожесточенного сопротивления феодориты потерпели поражение в 1675 году. Из более чем двухсот тысячного населения не осталось ни одного гота к приходу русских войск в Крым — последнего выловили в лодке в море, он перед смертью от истощения был понят офицерами-иноземцами, потому что говорил на архаичном немецком. Так уничтожали народы — вначале установят военную оккупацию и будут давить непокорных, потом запретят учить на собственном языке, затем возьмутся за веру и культуру — и нет народа. Так действовали турки, полагаясь на резню «гяуров», и точно так же, но в культурном отношении поступили с единоверными гагаузами румыны и болгары в Добрудже, только мирно, без крови. Но то и другое и есть политика, носящая вполне конкретное название. А вот те гагаузы, что переселились в Бессарабию под покровительство Российской империи сохранились как народ полностью — никто не «исчез».

Глава 38

— Разнежились под солнышком, будто войны нет. Дисциплины напрочь нет, а без нее «регулярства» никогда не будет!

Генерал-поручик князь Михайло Голицын ухмыльнулся — настроение у него было прекрасным. Как он и рассчитывал, появления русских войск турки совершенно не ожидали. Да и он сам не рассчитывал на такую удачу, изменив свои планы в последний момент. По диспозиции он должен был со своим отрядом вступить на песчаную Арабатскую косу, именуемую «стрелкой», Пройти по ней маршем тридцать верст и переправиться со всеми войсками через «Гнилое море». Там перейти на крымский берег, где соляные промыслы — высохшую под солнцем соль черпают ковшами, насыпают в мешки и развозят по всем окрестностям. До войны в Азов и Таганрог поступала именно здешняя соль, ее перевозили в корабельных трюмах.

Однако получив донесение от лазутчиков, что на том берегу его ждет ногайская орда, в то время как крымские татары Девлет Гирея собираются у Перекопа, князь решился на отчаянное предприятие. Благо пока еще свежую пресную воду везли в бурдюках, а отряд был конным, решился сделать суточный бросок, чтобы с налета взять крепость Арабат, что перекрывала основание «стрелки», не давая неприятелю ворваться в Крым. Вперед выслали донских казаков, и те перехватили перед самой крепостью «соляной» обоз. Война в степи всегда велась жестоко и коварно — многие казаки не отличались по внешности от татар и ногайцев (их отцы и женились на полонянках, крестив их), и переоделись в одежды возчиков. На свою беду татары пропустили в ворота «подменышей», и поплатились за беспечность — казаки напали внезапно и перерезали добрую половину гарнизона, хотя и потеряли две трети храбрецов. Однако им пришли на помощь драгуны, завершившие побоище — гарнизон был уничтожен подчистую.

Таким моментом было не грех воспользоваться — от Арабата до Кафы тридцать верст к юго-западу, и восемьдесят верст до Керчи на востоке. Оставив гарнизоном две роты из наиболее уставших солдат с изможденными лошадьми, и полк слободских казаков, Голицын направился к Кафе с драгунской бригадой, Вологодским пехотным полком, что передвигался «корволантом», и тремя казачьими полками. И направил бригадира Чирикова с двумя драгунскими бригадами, Ингерманландским пехотным полком, артиллерией и казаками на Керчь. Надеялся в глубине души, что тот возьмет ее налетом, а при удаче овладеет и новой османской твердыней Еникале, что перекрывала пушечными стволами проход для кораблей по узкому и мелководному проливу, что вел из Азовского в Черное море. А если не получится, то постараться крепость обложить, а на берегу поставить пушки, что воспрепятствовать плаванию турецких кораблей.

Кафу удалось взять с налета, ранним утром — в город опять вошли переодетые в местных татар казаки, полностью вырезали беспечную воротную стражу, добравшись даже до цитадели. Такого коварного нападения пожилые янычары и аскеры, воспринимавшие тут службу как отдых от ратных дел, совсем не ожидали. И поплатились собственными жизнями — армянское и греческое население, осознав, что власть переменилась, и город занимают царские войска, восстали против поработителей. Голицын не сдерживал мщение, считая его праведным, к тому же прекрасно понимал, что христианское население теперь всеми силами будет поддерживать его отряд, боясь османского отмщения за измену. К тому же, в городе пронеслось известие, что царь Петр взял штурмом Перекоп, истребив янычар.

Моментом нужно было пользоваться — батальон пехоты и казачий полк двинулись на Солдайю, надеясь взять крепость с ходу. Турецкий гарнизон там был небольшой, а крепостные стены частично полуразрушены. А сам Михаил Михайлович, забрав только три эскадрона драгун, и прихватил пять сотен казаков, поспешил на Керчь. И успел — Чириков овладел Керчью, в городке не ожидали удара с суши. Вот только аскеры несли службу в Еникале бдительно — попытка нескольких десятков переодетых казаков пробраться в нее проверенным «макаром» закончилась их поголовным истреблением. Видимо, исчерпали свой запас удачи…

— Княже, нашли подземную трубу, по которой в крепость вода поступает, — молодой, всего 23-х лет от роду, капитан князь Иван Барятинский расплылся в улыбке. — Местные греки знали этот секрет, и мне показали, а я велел все перекопать и воду отвернуть. А в колодцах вода солоноватая, да мало ее там, на сотню человек, а в гарнизоне пятьсот аскеров и три сотни татар. Через три дня от жажды сходить с ума начнут, солнце ведь жарит.

— Если только подземные цистерны не налили заранее, — Голицын теперь не надеялся на лучшее, не стоит постоянно уповать на бога, надо и самим что-то делать и к победе стремится. — Тогда месяц держаться смогут, пока вода затхлой не станет. И это если дожди не пойдут…

Князь посмотрел на пронзительно голубое небо — дождя не намечалось в ближайшую неделю, судя по приметам местных старожилов, да и безветрие царило — на чахлых кустиках листва даже не колыхалась.

— Что скажешь, Лука Степаныч?

Голицын посмотрел на пятидесятилетнего бригадира, седого старика на его взгляд, ведь самому князю исполнилось только 37 лет. Чириков был еще стольником у царицы Прасковьи Федоровны, супруги царя Ивана Алексеевича и находился в свойстве с фельдмаршалом Шереметьевым. Звезд с неба не хватал, исполнителен, но и только, без должного усердия — даже влиятельный граф Борис Петрович, при котором он находился, не смог выпросить ему генеральский чин у государя.

— Правильную осаду приказал учинить, траншеи копать. В старой крепости пушки остались османские, да пищали — немного, с десяток, если совсем рухлядь, кузнецами ободьями скованные, не считать. Их можно на батареи поставить и ядрами в стены бить.

— В Кафе пушки получше есть, вполне пригодные, — негромко произнес Голицын, рассматривая бухту — у пристани стояли разнообразные парусники, а также множество лодок. Но не военные корабли с пушечными портами, а потому князь сразу спросил:

— А где эскадра капудан-паши?

— В море Азовское пошла, нашему флоту баталию навязать. Две недели тому назад вернулась, но третьего дня снова вышла к Таганрогу, полтора десятка больших кораблей, многие жители подсчитали. И те что помельче тоже — почти все ушли, кроме двух — драгуны их у причала на абордаж взяли, кхе-кхе — по сходням взобрались!

— Храбрецы, — мотнул Головой Голицын — действительно, чтобы конным на корабль въехать, то подобно подвигам молодого князя Александра Ярославича, что на реке Неве подобное учил — прописано в летописи. Но тут Чириков стал говорить снова:

— Османских моряков я приказал с пристрастием расспросить, и они ответили, что их флот дней через пять вернуться должен, если викторию над нашей эскадрой не учинит. А вот турецкие галеры в Черное море ушли, это все видели, и было их с дюжину, не больше. При себе капудан-паша токмо мелкие гребные суда оставил, да галер парочку всего. Говорит, на Дунай пошли, где запорожцы с молдаванами разор учинили на сей реке.

— Слыхали про победу, — Голицын хмыкнул, известие о том знали все в армии. Посмотрел на море, нахмурился, негромко сказал:

— Худо дело, капудан-паша с флотом ведь вернуться может, а вот пропустить его обратно в Черное море нельзя — будет на берега крымские нападать, и грозить пушками. Да и сикурс татарам оказать может. А потому, Лука Степанович, мы иначе поступим…

Генерал еще раз окинул взглядом синюю гладь пролива, на противоположной стороне виднелась Тамань, что прежде столицей русского Тьмутараканьского княжества была, пока Батыева нашествия не случилось.

— Вот мыс выдается, его Ак-Бурун именуют, а напротив остров вытянутый до Тамани. Коса песчаная — вот на ней пушки установить нужно, как и на мысе — в два огня проход в Черное море взять нужно.

— Чтобы флот капудан-паши выйти не смог?!

Чириков все моментально понял, оживился.

— Так что османские пушки ставить надобно на Тузле и мысе напротив, а не супротив Еникале. Пока осадный парк к нам не придет, крепость сию мы взять не сможем. Хитро она устроена, сразу видно, что кто-то из европейцев ее возводил, видимо француз или из земли италийской.

Голицын еще раз оглядел далекий песчаный с зарослями остров, взглянул на мыс. Долго молчал, размышляя, затем обернулся к Барятинскому и негромко приказал тому:

— Князь Иван Федорович, есть у меня к тебе важное поручение — немедленно скачи в Кафу, отбери два десятка пушек получше, порох и припасы к ним всяческие возьми в избытке, и доставь их суда на гребных лодках. То будет быстрее намного, чем на лошадях сотню верст тащить. Торопись — а то эскадра капудан-паши сюда намного раньше придет!

— Так сваи забить можно, или срубы спустить с камнями, али суда какие ненужные затопить — вот турки и не выйдут, — молодой князь перешел к скороговорке, опасаясь, что его прервут. Глаза задорно блестели — искал на войне отличия, вот и был расторопен и быстр. Потому и «тайную» водяную трубу, что шла в крепость, отыскал.

— Хм, дело говоришь, так и сделаем — сам займусь. И в лодки солдат посажу — если на мель или сруб какой корабль вылезет, на абордаж брать будем. Так что скачи, князь, нам пушки нужны. И тогда мы тут туркам встречу подготовим, да ядрами с картечью попотчуем!

* * *

На 1711 год крепость Еникале была единственной на берегах Крыма и Причерноморья, построенная по современным европейским канонам, но с турецкими архитектурными элементами. Возводили ее по плану итальянского ренегата Голоппо, принявшего ислам и при содействии французских инженеров с 1699 года, когда турки с изумлением узрели на Азовском море русскую эскадру. И визит в Константинополь корабля «Крепость» капитана Памбурга заставил вечно сонных и медлительных османов заторопиться с возведением мощных укреплений — султану очень не понравились слухи, что в одну очень неприятную ночь, русские корабли войдут в Босфор и обстреляют калеными ядрами его дворец с гаремом…

Глава 39

— Война, Алексей, страшная штука, если исходить из божьих заповедей. Но вещь обыденная, с точки зрения житейской — ее основа насилие, а оно свойственно всем живым существам. Волк поедает зайца и режет овец — хищник не может питаться травой, что и говорить. А человек… Да что человек — ведь сказано, что если тебя ударили по щеке, то подставь другую — смирение хорошая вещь, но только для мирян. А воин обязан защищать дом и семью, и когда потребуется, то положить живот свой за други своя, за отечество и веру. А как может быть иначе?!

Стефан посмотрел на царевича Алексея, что по воле отца был отправлен к нему на «обучение». Забитым парень не выглядел, исподлобья не взирал, как его киногерой по известным фильмам. Да и не походил этот 23-х летний наследник престола на «никчемного и непотребного сына» по высказыванию его отца, царя Петра Алексеевича. Чувствовалось в нем упрямство, а это хорошо — при должном старании этот дефект темперамента можно в упорство превратить, в настойчивость при достижении цели — для будущего правителя одно из немаловажных качеств.

— Если ты не готов умереть за это, то лучше не брать оружие в руки. А если все же взял клинок или фузею, то убей врага раньше, чем он тебя — тогда сможешь защитить и людей своих, и страну, тебе богом врученную. Вот с этого и исходи, когда станешь править, брат. А так лучше не браться за кормило, если не чувствуешь в себе сил и знаний повести государственный корабль через бушующее море политических интриг, войн и народных потрясений. Ты ведь отцом станешь для всех подданных, и должен будешь относиться ко всем как суровый, но справедливый родитель.

— Молод я для государя, да и батюшка мой в полной силе…

— Возраст тому не может быть причиной — ты не можешь посылать на смерть людей, если сам не взглянул ей в глаза. Только это даст тебе право — а советы духовных отцов принимай лишь к сведению, к тебе историки будут подходить с другими мерками. Такова участь правителя — ему многое позволено, но многое и спрашиваться будет, особенно потомками. А отец твой смертен, как и все мы, живущие в этом бренном мире — одна шальная пуля и все, заражение крови и смерть от ничтожной царапины. Сейчас ведь антибиотиков нет, только на народные средства можем положиться. А ведь есть убийцы с кинжалами, что воткнут тебе в спину, и яд сыпанут в «заздравный кубок» на пиру, или болезнью страшной «наградят».

Стефан посмотрел на царевича — тот слушал его с интересом, но иногда отводил взгляд. Говорили они по вечерней прохладе, закат окрашивал багрянцем через отдернутый полог шатра всю скромную обстановку — на войне в походе нужно довольствоваться малым, самым необходимым.

— Батюшка велел мне тебя слушать, и поступать согласно советам — сказал, что дурного не подскажешь, и опытен зело и мудр, аки старец.

— Это он изрядно преувеличил, я ведь не многим старше тебя — мне всего тридцать четыре года. Просто книг прочел множество, а знания, если их впитываешь, многому учат. И дар предвиденья дают — вот это батюшка твой и отметил. А если знаешь, что произойти может, то легче выбрать правильное решение, и пойти по иному пути. Ведь господь для того и дал нам разум, чтобы мы могли оценить плохие поступки, и исправить их на хорошие. А если мозгов нет, то неразумную голову теряют запросто. Причем как фигурально, так и фактически — топором с плеч она легко отсекается!

От негромко сказанных слов господаря царевича передернуло, лицо исказила мимолетная гримаса, которую наследник не смог скрыть. А вот Стефан ее заметил и мучительно размышлял, стоит ли ему скрывать знание или нет. Молчание затягивалось — Кантемир тщательно скрывал проволочку, старательно раскуривая сигару.

— Сюда идут турки — визирь отводит армию, не всю, но главные силы — оставил по десять-пятнадцать тысяч аскеров для осады Исакчи и Мачина. Так что послезавтра к вечеру они подойдут, и лагерем расположатся в верстах двадцати, укрепления начнут строить. И вот тут мы должны будем сами их атаковать всеми силами, используя благоприятный момент. Против османов нужно действовать только наступательно, тут опыт сражения при Рымнике нам в помощь. Да, турок будет сто тридцать тысяч, может чуть больше — как прошлый раз. Нашего войска по людям намного меньше, вдвое, и что плохо — русских от этого числа всего треть. Вся надежда на выучку, все же время было на подготовку, да на оружие — османы пренебрегли новыми пулями, а за такой просчет они горшую цену заплатят!

— А почему они твои пули не приняли? Я стрелял с них не раз — и дальше летят, и намного точнее.

— Инерция мышления, Алексей, только и всего. И высокомерие — в этом случае научить могут только поражения, причем непрерывные и разгромные. Как твоего отца научил первый Азовский поход, что без флота не обойтись, и «Нарвская конфузия», когда Петр Алексеевич осознал, что нужна действительно регулярная армия с развитием промышленности. Мануфактуры очень нужны — армия требует оружия и снаряжения не просто много, а очень много, и тут работой ремесленников или закупками в иноземных землях просто не обойтись. Никаких денег не хватит, а развитие собственного производства позволит не только снабдить армию всем необходимым, но и дать развитие всему государству, вывести его на уровень соседних держав. Вот только султаны почивают на лаврах былых побед и все произошедшее считают случайностями. Потому со временем их держава погибнет — христиане отвоюют большинство владений Оттоманской Порты, которые те захватили раньше. Примерно двести лет, и с империей османов будет покончено.

— А разве можно знать сроки, когда та или другая держава погибнет? Неужели в истории есть подобные примеры?

— Сколько угодно, Алексей, стоит только присмотреться. Это ведь как болезнь для человека — после нее, если не помер, можно стать крепче, или наоборот, слабее. А у хворого отца не может быть здоровых детей, так и проблемное государство с каждым годом становится слабее, хиреет. Главное уловить момент, в котором держава достигает своего зенита, как солнце, после которого катится к закату. Возьмем в пример империю ромеев — после четвертого крестового похода латиняне утвердились там до 1261 года, но были изгнаны. Но пришедшие к власти две династии — Палеологов и Комниных — решили реформы не делать, обойтись без объединения всех сил. Жить по «старине», короче — и продержались ровно два века. В 1453 году османы захватили Константинополь, через восемь лет Трапезунд, и легендарная империя ромеев окончательно погибла. Тоже произошло с самим Римом — перестал быть столицей единой империи и через полтора века все земли были завоеваны варварами. Ты не помнишь, что сделал вождь Одоакр с малолетним императором Ромулом Августом в 476 году?! Удавил младенца, и осталась только Восточная Римская империя. Но после «Великой Схизмы» и она была обречена — снова полтора века прошло, и ее захватили крестоносцы.

— А еще примеры есть?

— Да сколько угодно, можешь даже сам предугадать, Алексей. В 1569 году ляхи с литвинами Люблинскую унию учинили, «выборные короли» пошли. Это «рассвет», скажем так. А теперь сам найди событие, где они «зенита» своего могущества достигли?!

Наступила пауза — Алексей морщил лоб, стараясь припомнить, а Стефан спокойно курил сигару, поглядывая на него с усмешкой. Наконец, царевич тихо произнес:

— В «Смуту» на Москве своего царя посадили на трон, самозванца Лжедмитрия, могущество свое на наши земли распространили. И потеряли, когда войны с казаками пошли, а потом мой дедушка царь Алексей Михайлович с войсками поход в Литву начал, да гетмана Хмельницкого под свою руку взяв. И шведы войну с ляхами учинили — разорили их земли окончательно, «бескрулевье» началось, да смута панская, как в войне нынешней, где два короля — моим отцом поставленный курфюрст саксонский, и Станислав Лещинский, конфидент Карла свейского.

— Вот и хорошо, что историю знаешь. Так что пик польского могущества выявили — это и есть «зенит», а дальше спад начинается. Начало ляшской империи с Люблинской унии, это «рассвет». Остается только «закат» высчитать, примерно равная дистанция временная, с небольшой погрешностью. Так когда ляшская империя прекратит свое существование?!

— А почему ты их королевство империей называешь? Ведь одна только осталась, и мой свояк цезарь — мы на сестрах с ним женаты.

— Дело не в названиях, а в самой сути, Алексей. Империя включает в себя множество разных народов и государств, с разной верой. И рано или поздно все империи либо разваливаются…

Стефан остановился, затянул паузу — раскуривал потухшую сигару, выигрывая тем время для размышлений. Он не был историком, хотя любил ее изучать, читать как научные книги, так и романы. Для любого военного история нужна — тогда на многое начинаешь смотреть иначе. Сейчас Кантемир говорил с царевичем о плоде долгих размышлений, так как посчитал, что выявил закономерности…

* * *

Царевич Алексей Петрович (1689–1718) и его жена Шарлотта Кристина Софья (1694–1715), третья дочь герцога Людвига Рудольфа Брауншвейг-Вольфенбютельского, младшая сестра императрицы Священной Римской империи Елизаветы, супруги Карла VI. Брак устроил сам Петр — подобный политический альянс резко повышал его ставки на европейской арене. Которые, впрочем, через два года резко обрушились, когда при дворах узнали, что русский царь венчался на своей любовнице и фаворитке, не просто «подлого» сословия, это бы приняли, но на замужней женщине, которая сама была «призом» у взявших ее в плен русских драгун. Недаром в армии ходили слухи, за которые резали языки — «царь девку непотребную из-под драгуна взял». Такая вот пиар-кампания, а если вспомнит, что потом было…

Глава 40

— Что «либо», ты о чем хотел сказать, Стефан? Империи разваливаются или там иное происходит? Почему ты остановился?

— Не видишь, сигару раскуриваю, любознательный ты мой! Империи гибнут и распадаются, если их правители приводят к тому, что народы, ее заселяющие, начинают думать об отделении. Но стоит пройти короткому периоду внутренней смуты, и империя может воссоздаться снова, но только на принципиально иных основаниях. Возьми в пример ляхов — всю войну наши войска и шведы гуляли по их территории, как заблагорассудится, и там два короля, панство раскололось на множество враждующих между собой партий. Но оно сплошь католическое — православные и протестанты ненавидят ляхов — а их проживает много. На «птичьих правах» живут — пни и улетят, абсолютно бесправные «диссиденты». Так что раздергают со временем Речь Посполитую на части. И вот теперь задам тебе вопрос — определи сроки, и те страны, что покончат с «панской республикой»?!

Стефан спокойно курил и смотрел на задумавшегося царевича. Тот о содержании некоторых слов мог только догадываться, но не морщился, потирал переносицу. И после паузы негромко сказал:

— Православные земли нам отойдут, там русские люди живут. Протестантов прусский король защитит, а католиков, тех, кто не ляхи — под опеку сам цезарь возьмет. И произойдет это лет через шестьдесят, но не позже. Пока ляхи еще сильны, но «крылатых гусар» с каждым годом у них меньше становится, как сипахов у турок. А шляхта в «загоновую» превратилась, на одной милости магнатов живут. И то нам во благо — чем скорее они ослабнут, тем нам будет лучше.

Стефан только головой покачал, изрядно озадаченный — удивил его царевич, что тут скажешь — далеко не дурак, чтобы не писали про него. И тихо произнес в ответ, почти шепотом, хотя и знал, что их не подслушивают, но у князя-кесаря Ромодановского везде есть свои шпионы.

— Ты прав, Алексей, но о многом мы с тобой позже потолкуем, сейчас не время пока, да и не место. Победить войско визиря нужно, а там видно будет, — Стефан покачал головой, и добавил:

— Пройдет столетие, и Швеция перестанет быть империей. Ведь вторгнувшись в Малороссию, король Карл пика могущества своей державы достиг, а потеряв в Полтавском сражении армию, войну проиграл, хотя, как и султан в это еще не верит. Не знаю, пойдет ли он на мир, но пленных отпустил всех, обид не чиня — слово свое сдержал, как и перемирие пока соблюдает, тем самым твоему отцу руки развязал для войны с османами. Это политика, Алексей, а в ней главное достижение выгодного для себя компромисса. Лифляндию и Эстляндию, Ингрию и Карелию с Выборгом царь на шпагу взял и не уступит обратно Карлу. А это начало конца для шведской империи — потеряет со временем, весьма коротким, года за три четыре, свои владения в Померании и Голштинию. Да и войну против свеев прусский король скоро вступит — запомни, так всегда бывает — падающего врага подтолкни. А при немощной армии король Карл Норвегию не завоюет. А затем, лет так через сто, настанет очередь Финляндии — и Швеция скукожится до размеров территории, где проживают только шведы. Вот и все — так заканчиваются притязания на империю. Как говорят итальянцы — финита ля комедиа! Как видишь, все закономерно — одни державы распадаются, но свято место пусто не бывает, всегда найдутся те, кто делит, и кого «разделяют». Вот тут все зависит от умного и дальновидного правителя!

— А почему мы сейчас датчанам и саксонцам не помогаем?

— Зачем делать глупость, таская каштаны из огня для них? Фредерик и Август твоего отца предали, а он хоть и простил, но обиду запомнил. Да и нет у нас выгоды там — ливонского наследия хватает, его бы «переварить». И скажу больше — как только мир со шведами будет заключен, Россия превращается с этого момента в империю.

— Мне батюшка о том говорил, Стефан, потому и к тебе отправил. И про деньги бумажные рассказал мне. И об другом, о чем ты ему наедине поведал, и вещицы странные показывал.

— Так оно и есть, — пожал плечами Стефан — для него все встало на свои места, он давно понял, что царевич знает больше, чем возможно, а информацию явно почерпнул у отца. — Ты также хочешь узнать будущее, как и твой батюшка? Только зачем — все в этом мире изменилось…

— Мне бы хотелось узнать как я жил и правил, чтобы ошибок не допускать, — тихо и серьезно попросил царевич, а вот Стефан только усмехнулся — говорить сыну что его умучит собственный отец он пока не собирался. Такие козыри на стол не выкладывают, их приберечь нужно. Зато сказал о другом, заканчиваю беседу:

— Уже поздно, Алексей. Запомни — умножая знания, умножаешь скорбь, о многом лучше бы тебе и не знать. После сражения с турками обо всем поговорим, если живы останемся…

Стефан в подзорную трубу разглядывал огромный османский лагерь на берегу Дуная, в котором продолжала кипеть жизнь, и дымили тысячи костров, несмотря на то что началось грандиозное сражение, которое должно было решить исход очередной войны с турками. А эта уже четвертая по счету, после чигиринских, крымских князя Голицына и азовских походов. И победить нужно кровь из носа — третьей подобной армии Оттоманская Порта сразу не наберет, и так стянули все силы, даже с Балкан отозвали войска Ахмет-паши, благодаря чему черногорский митрополит Данило смог продолжать боевые действия и его воеводы заняли ряд важных укреплений.

Ситуация для турок складывалась крайне неблагоприятная, чреватая большими осложнениями. Ведь стоит им потерпеть поражение в генеральном сражении, как покоренные ими балканские народы — сербы, болгары и греки — немедленно восстанут. Зверства башибузуков всем надоели, у тех же болгар за Дунаем все кипит, но пока до реального взрыва не дошло. А вот известие о победе над визирем всколыхнет все православное население. И вырисовывается перспектива заключения очень выгодного мира — продолжать войну без участия царских войск Кантемиры не смогут, а Петру нужен мир со шведами, а не перемирие, чтобы сосредоточить всю армию.

— Пора атаковать неприятеля, ваше высочество! Ударим крепко, прижмем к реке, и перетопим в Дунае!

— Тогда начинайте, фельдмаршал — тебе по диспозиции и надлежит бить первым с фланга, а мы поддержим атакой с фронта!

Стефан поднял руку и тут же забили барабаны и взревели трубы, спустя минуты с холмов рявкнули тяжелые пушки, послав в ряды турецкой пехоты ядра. В подзорную трубу ему были хорошо видны удачные попадания, оставлявшие кровавые «просеки». Но все же слишком далеко до огромного османского скопища, больше двух верст — долетали лишь отдельные ядра. Но и этого хватало — аскеры не регулярная пехота, которую заставляют держаться под артиллерийским огнем, смыкая ряды. Так что с безумным фанатизмом последуют в атаку, вот тут и сыграют свою роль новые пули, и первые появившиеся шрапнели для новых «единорогов» и гаубиц.

План на сражение был разработан им и Меншиковым. Фельдмаршал с русскими пехотными дивизиями и почти всей конницей должен был нанести сильный удар правым флангом, разбить противостоящих там аскеров и татар, и начать охватывать османов, заставляя их отходить в укрепленный лагерь. В то время как сам Стефан силами молдавской пехоты атакует турок по фронту, используя новые пули и бомбы. Все же у него четыре дивизии пехоты и больше сотни пушек — внушительная сила, практически все войска были выставлены для сражения. За полтора года подготовки многие солдаты были уже нормально обучены по сравнению с турецкими аскерами, и гораздо лучше вооружены, чем противник.

И главное — умели хорошо стрелять!

Две дюжины полковых каре с приданной артиллерией бодро наступали на векового врага, и шли подобно знаменитым когортам римских легионеров. Причем, многие из солдат и были прямыми потомками легендарных завоевателей, самоназвание «Румыния» о том говорит. Ведь ветераны легионов получили здесь землю и со временем смешались с легендарными даками.

— Хорошо что янычар очень мало — при Рымнике лучших уничтожили, это остатки, но большие — тысяч десять. Уничтожить всех надобно — там их снова набирать нужно или готовить рекрутов лучше, — пробормотал Стефан, разглядывая накатывавшее на линию каре огромное воинство. Поле сражения заволакивало дымом, через пелену которого порой было плохо видно. Но главное он видел — даже фанатично настроенные люди, обладая трехкратным превосходством в силах, ничего не могут сделать против хорошо обученных и вооруженных солдат. Сейчас столкнулись в противоборстве феодальное войско, пусть с пушками и ружьями, против регулярной армии с артиллерией. И началось сражение не равных по силе противников, а безжалостное избиение ополчения профессиональными солдатами.

Шрапнель, картечь, бомбы и дальнобойные пули сделали свое дело на поле боя — кровавая «жатва» пошла, хотя османам удалось прорвать два каре, вырезав четыре батальона валахов и молдаван без остатка. Однако на всем фронте это был локальный успех, причем единственный — до позиций «единорогов» аскеры так и не добрались, смятые подоспевшим резервом, а бомбы продолжали лететь через линию каре, над головами собственных солдат. А вот разрывы в воздухе двух дюжин бомб, каждая из которых имела больше сотни чугунных шариков смертоносной «начинки», наносили каждый раз громадный ущерб — выстоять аскеры не смогли, просто дрогнули. И начался отход, нервы у турок окончательно сдали.

Да и на правом фланге ситуация для врага сложилась катастрофическая. Меншиков смял османское воинство играючи — там фельдмаршал имел если не превосходство, то примерное равенство в силах…

* * *

Одно из сражений русских с турками — создав регулярную армию, Россия начала постоянно побеждать своего векового врага — турки пропустили момент и не спохватились когда было нужно. А время ушло…

Глава 41

— Рад тебя видеть, Штефан, а ты, сын, возмужал, весь загорелый!

Петр Алексеевич схватил их двоих в объятия, благо руки были длинные, сгреб и прижал к себе, расцеловал. Наконец, выпустил их из хватки сильных рук (все же кузнец, а они сильные по профессии), и с ухмылкой показал на обширную бухту, в которой стоял на якорях большой флот. На всем побережье кипели работы — строились дома, пакгаузы, возводились береговые батареи, на некоторых уже стояли пушки солидного калибра.

— Как ты говорил, будущий город сей нарек я Севастополем, на манер греческий. На севере у меня Санкт-Петербург будет столицей, а на юге оный град, что сердцу моему уже мил. Встал я твердо на Балтике, и вот на Черном море также, — Петр Алексеевич показал на бескрайнюю голубую гладь, словно выжженную жарким южным солнцем.

Стефан посмотрел на Петра Алексеевича и понял, что тот действительно говорит то, что испытывает в душе — глаза царя радостно блестели, даже как-то лихорадочно, будто заболел. И самодержец неожиданно заговорил, причем быстро, необычно добродушно, с улыбкой:

— Решил я столицу свою сюда перенести, здесь истинный «Парадиз», а в Санкт-Петербурге наместника своего оставлю, как в Москве князь-кесарь сидит. Войны со шведами не будет больше — я с братом моим Карлом мир подписал, на кондициях следующих, кои между нашими посланниками в Риге уговорены были, на совете тайном. Год спорили, но пришли все же к полному согласию, на условиях наших.

Новость была оглушающей — Стефан не предполагал, что идут тайные переговоры, думал, что Карл просто «кинет» царя, как сделали бы все европейские политики, затянув время перемирия, за которое оправились бы от потрясения, полученного в сражениях, и собравшись с силами.

— Каролус за мной признает все, что мы захватили, но я ему выплачу за земли занятые пять миллионов ефимков звонкой монетой. И помощь окажу, если Норвегию у датчан решит забрать, и владения на немецком берегу с Голштинией и Шлезвигом. Все равно датчане для торговли нашей в зундские проливы без пошлины не пустят. Но англичане с голландцами на Балтику ходят, и торговать с нами будут — с них пошлину Фредерик не взыскивает, они прошлый раз ему столицу грозились из пушек разнести. Вот и боится их, а с меня деньги тянуть пытается!

Петр зло сверкнул глазами, видимо до царя дошло, что предавшие союзники вульгарно его использовали. Он шведов победил, а они решили плодами Полтавской виктории воспользоваться, благо у шведов армия ослабела. Вот тут гиены и начали суетиться. А Карл молодец, но не политик, раз клятву, на собственной шпаге данную, сдержал.

Удивительное дело!

— Отправь на хрен Фредерика с Августом, пусть им Карл пересчитает все ребра. А для внятности раз такое дело, отдай ему всех пленных, кроме тех, кто на службу к нам перешли.

— Уже указ подписал, и манифест об окончании войны оглашен будет. А пленных в Выборг отправлю — их оттуда на галерах шведы заберут. Мыслю, что войско Карлу потребно — по слухам король прусский решил войну учинить, и шведскую Померанию себе забрать.

— Так это отлично, Петер — падающего подтолкнуть надобно. Вот и хорошо — пусть с Карлом войну начнет, а мы посмотрим, как шведы Пруссию будут общему знаменателю подводить…

— Иди, Алешка, осмотрись — глазами приметь, что неправильно делается и нерадивых поторопи. Каменоломни посети обязательно, а мы тут со Штефаном поговорим — нам многое обсудить надобно. Пошли в палатку — а то солнце печет, будто на сковородке жарят.

— Здесь юг, Петер, триста дней в году солнце жарко светит, а в Петербурге наоборот — вечная сырость и болезни на этот срок, кроме короткого лета, и то дождливого. Оттого и болота кругом…

— И не говори, брат — мне казалось, что там дышится намного легче, чем в Москве, но тут вообще настоящий «Парадиз». Жаль, вина нет — везде виноградника, но турки запрещали его ставить. Что было в городах, давно выпили — войско то большое. Одна водка хлебная и осталась, да вода с уксусом.

— Это дело поправимое, Петер — я ведь не пустые галеры привел, в их трюмах вино в бочках, а также ракия и цуйка, и даже коньяк — я его «Белым Аистом» нарек, в память о прошлом моем, — Стефан ухмыльнулся, коньячный спирт вовсю делали, грех было не воспользоваться моментом. Причем, у него самого в собственности виноградники обширные имелись — вот и появились первые «торговые марки» в этом мире.

— И провиант всяческий, зерно и кукуруза, и табак, и всякое другое — рыба копченая есть с мясом, сало, солонина, крупа. Знал, что Крым ты под свою руку взял, вот и заторопился, как османскую армию окончательно уничтожили, и сами за Дунай пошли.

— Ведаю о виктории славной, что подобно Рымникской. Но турецкие галеры у тебя откуда взялись? Ты под Исакчой семь захватил, отписал мне, а тут вдвое больше в Ахтиарскую бухту привел.

— Так пять новых на абордаж запорожцы взяли, и мне отдали в оплату за провиант, порох и свинец — откупились. Да четыре штуки отремонтировали, одну правда, уже потеряли — сгорела по недомыслию. Так что ровно полтора десятка галер, да в Килии две османских шебеки стоят, и палубных тартан с полудюжину — те сами недавно построили, как канонерские лодки хороши. По десятку пушек в шесть и четыре фунта ставим — в Дунай хода туркам не должно быть. Мы ведь еще шанцы по «рукавам» гирла на обоих берегах возвели, да и у казаков флотилия большая.

При упоминании запорожцев царь поморщился — он терпел Дунайскую Сечь, но не больше, и Стефан мгновенно заметив недовольство, пусть и молчаливое, моментально сменил тему:

— Да и у тебя я смотрю, эскадра чуть ли не вдвое больше стала. Тут два десятка двухпалубных кораблей, и половина явно турецких. Откуда взялись?

— То Мишка Голицын учудил, — фыркнул Петр, однако в голосе гнева не слышалось, а полное удовлетворение — царь выглядел как обожравшийся сметаной кот со своими усами, даже ухмыльнулся:

— Диспозицию нарушил и не стал через соляные промыслы в Крым перебираться, а по Арабатской стрелке пошел прямо на Кафу, которой и овладел. И на Керчь отряд сильный отправил, захватил городок с налета, однако османы крепость Еникале за собой все же удержали. А так как эскадра капудан-паши в Азовское море вошла, причем отправив почти все галеры на Дунай, то Голицын велен суда разные в проливе Боспорском затопить, а на берегу и острове Тузла шанцы возвел и пушки поставил. И чин генерал-аншефа за то дело я ему и пожаловал!

— Молодец, вовремя сообразил — мышеловка и захлопнулась, — Стефан восхищенно хлопнул ладонями. Пойти наперекор диспозиции и царскому приказу немалое мужество иметь нужно — инициативные и решительные военачальники у царя Петра имелись, и в «черном теле» он их явно не держал, судя по производству в чин.

— Да еще в крепость подземную трубу, по которой вода текла, перекопали, и ручей отвели. Турки жажду испытывать стали, и тут капудан-паша со своими кораблями подошел — восемнадцать вымпелов, да полдюжины галер, и мелких судов два десятка. Вот их там и встретили огнем — два корабля на мели сели, и были на абордаж взяты, а три малых судна потоплены. Эскадра капудан-паши отошла к старой крепостице Темрюк, там и встала на якоря, водой решили запастись. Вот тут наш флот подошел, и вице-адмирал Крюйс атаковал османов решительно, пока половина команд на берег сошла. И викторию славную одержал — почитай все корабли на абордаж взяли, кроме трех, что разрушили бомбами и потопили. А паша в Еникале как узнал о пленении флота османского, сразу крепость сдал, и на кубанскую сторону перебрался, оговорив, что отпустим его без оружия и знамен. И крепость Тамань османы оставили, бросив все и удрали, и Темрюк так же. Теперь пролив Боспорский по обе стороны наш!

— Однако, — только и произнес Стефан — победа была удивительной, видимо туки были ошеломлены внезапными нападениями и поражениями, которые потерпели в Крыму. Вот в страх и растерянность пришли, оттого «конфузия» такая приключилась.

— Молодцы они у тебя, Петер, ленту кавалерскую заслужили за доблесть воинскую и предвидение полководческое!

— Они и стали, сам знаки Андреевские Голицыну и Крюйсу дал — заслужили, что тут скажешь. Еще решил орден святого князя Александра Невского учредить, о котором ты мне говорил. По примеру ордена молдавского из пяти степеней также будет.

— Это правильно, Петер, медалями награждать нужно, но и ордена для офицеров и солдат необходимы, чтобы рвение в службе проявляли.

— А теперь ты хвались — Меншиков такую реляцию прислал, что я поверить прочитанным словам сразу не смог. Ведь армию визиря пленили в лагере, уничтожив половину оной!

— Победа славная, что и говорить, и у тебя достигнута, и у нас. Вот только плодами викторий нужно воспользоваться разумно. Ошибемся — многое потеряем в будущем, примем верное решение сейчас — державы наши процветание на многие века получат!

Стефан внимательно посмотрел на царя — тот моментально стал серьезным. И негромко произнес:

— Говори, Штефан, что ты удумал…

* * *

Первый император недаром назван «Великим» по своим делам — как достижениям, так и ошибкам, которые у него тоже были значимыми…

Глава 42

— Да, такого кунштюка не ожидал, но что делать — смертен человек, причем порой внезапно смертен. Раз история изменилась, то и судьбам людским изменится положено, — Стефан еще раз прочитал несколько оглушившую его новость. Неожиданное известие, скажем так — в Крыму при родах скончалась супруга русского царя, его «свет-зазнобушка» Катерина Скавронская, которая теперь не станет править после смерти своего мужа, которого в конце жизни наделит увесистыми «рогами». И ведь Петр все прекрасно понимал, что нет смешнее властителя огромной страны, превратившегося в обманутого женой мужа. Причем что постыднее — ее «галантам» станет секретарь Вильям Монс, брат многолетней любовницы Петра Анны Монс, которая предала его гораздо раньше, спутавшись с прусским посланником.

Превратности судьбы-злодейки, с определенной закономерностью, что тут еще можно сказать!

Нечаянная смерть мачехи, которая сама яростно желала гибели царевича, надеясь родить Петру наследника престола, несказанно обрадовала Алексея. Хотя на людях постоянно показывал удрученность — за последний год, узнавший о своей злосчастной судьбе, парень словно постарел. И поглядев на него, Стефан сделал вывод — теперь это будет достойный правитель, куда лучше, чем многие из тех, кто восседал на престоле Российской империи. Он словно выгорел изнутри, как краска на металле, и без того скрытный, теперь стал расчетливым. И не просто примирился со своей супругой, нет, вступил с ней в крепкий политический союз, найдя в Шарлотте друга и напарника. Так что, оставалось только надеяться, что эта пара будет достойными правителями великой страны.

— Аут бене, аут нихиль, — негромко произнес царевич вторую часть латинского высказывания, и Стефан кивнул — действительно, говорить нечего. Да и рискованно — царь в полной силе, и главное, чтобы не впал в расстройство — по сообщениям конфидентов Петр Алексеевич находился то в депрессии, но это было с ним крайне редко, но чаще в лихорадочной деятельности, готовясь к походу на Константинополь.

— Если видишь, что правильные действия не дадут выигрыша, то нужно рисковать, и поступать пусть даже в ущерб себе, но переломить ситуацию. Раньше я считал, еще год тому назад, что нужно заключить мир с турками, и за время передышки провести все нужные реформы. Но после наших общих побед в Крыму и под Гирсово понял, что турок надо добивать, и сделать это прежде, чем они подготовят новую армию. Не дать им на это время, наоборот, полностью использовать то преимущество, которое получили.

Стефан прошелся по кабинету, посмотрел в окно — весна стремительно наступала, и пора было выезжать к армии, что готовилась к переходу через Родопские горы, благо прошлой осенью, благодаря всеобщему восстанию болгарского населения, удалось «оседлать» все значимые перевалы.

— Сейчас воюют очень медленно, поверь на слово. Пройдет все столетие, как почти с тем же оружием, переходы войск будут куда стремительней. Возьми в пример действия «корволантов» при Лесной и Рымнике. Противник, шведы и турки, просто не ожидали такого. Да и реформы царь Петр провел относительно быстро — прошло всего восемь лет после «Нарвской конфузии», как созданная твоим отцом регулярная армия добилась впечатляющей победы под Полтавой!

— При Гирсово я и сам увидел, что воевать с турками надлежит быстро, и успех приносит только решительное наступление, Стефан. В обороне стоять — отдать инициативу противнику, — царевич говорил твердо, за год их общения усвоив массу нового.

— Вот я и подумал, что если нынче не овладеть Константинополем, то история пойдет по прежнему пути. И что самое хреновое, так то, что англичане с французами будут всячески мешать нам, когда будущие русские правители, твои потомки, будут добивать османов. Так что лучше сейчас все спроворить, «нежданчик» устроить. Нам никто не помешает, кроме Фортуны — вдруг неожиданно налетит шторм, и флот погибнет. Или чума с холерой в армии начнутся — спаси господь! Я всего сейчас опасаюсь!

— Спаси и сохрани от такого, — Алексей перекрестился, и Стефан последовал его примеру. Даже атеист будет искренне молиться в такой ситуации, когда на карту все поставлено, и последний червонец ребром.

— Нельзя упускать ситуацию — потребуется двести лет беспрерывной войны, причем вторая половина будет даже омрачена страшным поражением. Истрачены сотни миллионов рублей, потеряны сотни тысяч человеческих жизней, возведены крепости и построено множество кораблей — невероятные усилия огромной страны. А достигнутый результат всему этому отвечать не будет. Проще говоря, мы будто вместо скакуна в сотню рубликов, приобрели старую клячу ценой в тысячу полновесных червонцев!

— Тогда надо нынче, этим летом брать Константинополь и ставить крест над Святой Софией! Если туркам поражение учинить, то их можно на азиатский берег отбросить, и Черное море снова Русским станет, как при князьях киевских — в летописях о том писано.

Решительность царевича Стефану понравилась, как и осторожность. И вероятное развитие ситуации уже мог сам прогнозировать. А потому он решил и свои сомнения высказать.

— Вот смотри что получается — мы сосредоточили для похода восемь пехотных и шесть кавалерийских дивизий. Одна половина русских, а вторая молдавских войск. Магазины заранее подготовлены и наполнены всем необходимым, припасов хватит. Переходим через горы, вступаем во Фракию и с турками сражаемся. Нас поддержит все православное население — восстания уже начались, и подавить их османы уже не смогут. Представим, что поход успешный, и мы заняли Константинополь. А что дальше? Постарайся подумать не за нас, а за противника.

— На мир османы не согласятся, слишком горькое поражение. Они попробуют вернуть город, — после долгой паузы негромко произнес царевич, и посмотрел на Стефана — тот кивнул в ответ.

— Я тоже так думаю. И как нам вести войну, чтобы заставить их заключить мир и признать нашу победу?!

— Покончить с ними, пойдя в поход по примеру царя Александра Македонского, вступив на азиатский берег. Изгнать османов…

— Надорвемся, пупок от натуги эдакой развяжется. Османы триста лет как в азиатских владениях утвердились, и большинство греков и армян ими отуречены. Мы вступим во враждебныйкрай, где нас население будет ненавидеть, и разделим участь участников крестовых походов. Там, где христиане остались в большинстве, то получим поддержку, но в конечном итоге нас изгонят. Это и твой батюшка понимает, а потому христиан безусловно освободим, но тех кто турками покорен на европейских землях, но воевать в азиатской стороне не станем. Только свои страны в такой войне разорим без всякой на то ощутимой пользы. И учти — советники султана умные люди, хоть и басурмане, и будут искать союзников, кто им помочь сможет. А они есть?

— Шведы датчанами и саксонцами связаны, и с моим батюшкой у короля Карла мир заключен, — Алексей нахмурился, размышляя. — А вот если свеи одолеют, то с нами воевать точно будут, чтобы потерянные ливонские земли себе вернуть. Хотя Ингрию с Карелией могут и брать, но Выборг точно захватят — крепость сия ключ к новгородским землям нашим.

— Хм, я точно также думаю. Но не раньше, чем через три-четыре года — быстрее не победят, против них король прусский выступит. Фридриху усиление шведов совсем ни к чему, а в коалиции воевать сподручнее.

— Французский король туркам точно поможет, людишек, оружие и золота даст. А вот воевать с нами не будет — слишком мы далеко находимся. Австрийский цезарь помогать туркам не будет, османы ведь могли и Вену захватить. Думаю, сам с войсками вторгнется в земли боснийские, к себе под руку подводить станет, как сербских князей…

— Сербы вряд ли, да и мы войска к ним раньше введем. Православные жители под твоим скипетром будут — царь Петр Алексеевич на том твердо стоит. И учти — твой свояк возьмет то, что образно говоря, «плохо лежит» — воевать с тобой ему не с руки пока. К тому же ты ведь можешь с ним, скажем так, «уравновесится» в будущем, когда на императорский престол взойдешь. Не смотри на меня так — как только твой отец войдет в собор Святой Софии, он станет правопреемником базилевсов! И не смотри так на меня — это решенное дело, и титул сей за царем Петром все европейские монархи признают. Даже Людовик XIV Французский, ведь он себя «христианским королем» считает, а тут будет явная симпатия магометанам.

— Англия с Голландией торговлей живут, на том и процветают — им война с моим батюшкой ни к чему.

После долгого молчания произнес царевич, видимо оценив перспективы. Стефан же пригубил из бокала коньяка (не ракию же с вином пить) и закурил сигару, попыхивал с удовольствием, как Уинстон Черчилль. Британский лорд, потомок герцогов Мальборо, хорошо разбирался и в том и другом, потому и прожил до глубокой старости, намного пережив всех своих политических противников и союзников.

— Еще как воевать будут, когда почувствуют угрозу своим интересам — предадут и не поморщатся. Учти — все европейские страны нам враги извечные, и сильной России они бояться будут до дрожи. А потому вход в Черное море для всех судов кроме русских, перекрыть надо наглухо, в Дарданеллах и Босфоре крепости возведя. «Дикое поле» распашут — на черноземах большие урожаи будут — царь там всех дворян поместьями наделит. Железную руду в Керчи уже плавить начали, а на Донце каменный уголь добывать для сего занятия. Там опора всей промышленности — и твой отец это хорошо понял, потому этот богатейший край за страной закрепит, и на полтора века раньше его богатства начнет использовать. И тебе все достанется по наследству, а ты воедино страну связывать будешь, и править ей…

— Да как я смогу?! Ты помогать мне будешь, и не спорь! Если я императором стану — любое царство себе выберешь, какое приглянется. О том клятву на кресте дам!

Царевич бросил на Стефана не умоляющий, требовательный взгляд, и тот только кивнул ему в ответ. Слов здесь не требовалось — и так все сказано, и даже больше того…

* * *

Артиллерийский парк — вот то оружие, с помощью которого любая регулярная армия, даже на порядок меньшая по численности скопища просто вооруженных людей, пусть даже огромное, легко одержит победу. Что и было продемонстрировано европейцами во всех войнах в Азии и Африке, если не брать в расчет итальянцев…

Глава 43

— История всегда полита кровью, но ведь не такой?!

Стефан еще не очерствел душою, и хотя привык к лицезрению смерти, но видеть апокалиптические картины каждый раз неимоверно тягостно. Он прекрасно понимал, что башибузуки творили зверства, чтобы удержать христианское население в страхе и повиновении, затерроризировав его так, чтобы даже мысли о сопротивлении в голову не приходило. Но то, что ярость покоренных народов окажется такой, он даже и представить не мог.

Око за око, зуб за зуб! Какой мерой меряете, такой и вам отмерят — этот страшный закон должны помнить все!

Мусульманское население, что не успело уйти, побросав все, уничтожалось их соседями подчистую, и неважно, будь они переселившимися с Анатолии османами, или «потурчанцами» — принявшими ислам славянами. Последних было много, так как единоверцы не подвергались гонениям и платили меньшие подати, чем христиане. Вот на них и обрушился весь гнев — их считали иудами и предателями. Вырезали таких подчистую, загасить эту стихийную вспышку народной ненависти было невозможно, если только русских солдат в селениях не оставлять. Но никак не молдавских — тех с трудом сдерживали тиски воинской дисциплины, ведь у каждого рекрута погиб кто-то из близких или дальних родственников от рук турок и татар.

Так что союзная русско-молдавская армия сейчас шла на Константинополь по опустевшим местам — мусульманское население попросту бросало все и бежало куда подальше, идя на восход солнца. И переправится на азиатскую сторону едва ли треть от всех бежавших — старики, дети и женщины не выдерживали тягости и лишений и умирали тысячами, устилая своими телами дороги и тропки. Трупов было неимоверно много — местные христиане не успевали копать глубокие ямы, а потому иной раз просто погребали несчастных в оврагах, обрушивая склоны.

Можно было ужаснуться, но если вспомнить, что сами турки за два века своего владычества в здешних краях перебили людей на несколько порядков больше, то любое сочувствие разом исчезало. Да и стоило посмотреть на повсеместное ликование освобожденного христианского населения, которое в эти жаркие майские дни просто сходило с ума от радости!

Войска шли победным маршем, это понимали все — от обозников до генералов. Противопоставить им османы ничего уже не могли — народа просто не осталось. Ведь султан потерял в генеральных сражениях за два года три огромных армии. В каждой из которых насчитывалось от 130 до 180 тысяч воинов. Причем из этого числа каждый раз погибало от четверти до трети состава, а восполнить такие потери обученного воинскому ремеслу контингента просто физически невозможно. Бросаемое в бой против регулярной армии турецкое ополчение, совершенно бестолковое, необученное и к тому скверно вооруженное, безжалостно уничтожалось. Можно было даже не сетовать на отсутствие пулеметов — их залповая ружейная стрельба заменяла, на полуверсту конические пули летели.

К тому же удалось начать производство нарезных штуцеров — в каждом полку была сформирована егерская команда численностью до полуроты. Пока приходилось по дюжине штуцеров, но лет через пять все стрелки будут вооружены ими — а это вдвое большая дальность стрельбы. Хотя вооружить ими два пехотных батальона не удастся, слишком дорого. Да и смысла нет никакого — лишь один из десяти солдат сможет стрелять на такую дальность, и то попаданий будет немного, самый мизер.

Так зачем вооружать обычную пехоту дорогим и совершенным оружием, если с нее все равно снайперов не сделать?!

Два батальона, в которых насчитывалось семь стрелковых и одна гренадерская рота были вооружены гладкоствольными фузеями — но бумажные патроны в сумка имели конические пули-«наперстки». Да и было их вдвое больше от прежнего — шестьдесят вместо тридцати — царь Петр со своими генералами осознали всю мощь ружейных залпов. Так что ружья просто унифицировали по калибрам в полках, для относительного единообразия, с централизованным обеспечением боеприпасами.

Время нарезного стрелкового оружия придет лишь в следующем 19-м веке, сейчас смысла нет — невозможно создать унитарный патрон с капсюлем, и магазинную винтовку к нему!

А вот артиллерия совсем другое дело — полупудовый «единорог» на полторы версты шрапнельный снаряд забрасывает, а если большой угол придать, то обычную осколочную бомбу в двадцать фунтов весом на две с половиной версты забросит. Именно их сейчас на русских заводах и отливали — только они могли метать увесистые боеприпасы, что диктовали новую тактику. Трехфунтовые пушки полковой артиллерии оказались не нужными, их было решено заменить на четверть-пудовые единороги, которые могли стрелять не только ядрами и картечью, причем весом втрое большим, но и разрывными гранатами. К тому же в каждом полку одна рота являлась гренадерской, в которую отбирали физически крепких и рослых солдат. Вот те получили на вооружение кроме фузей, защитные кирасы и каски, ручные бомбы и мортирки для их метания на две сотни шагов, похожие на небольшие ружья. Вот только приклад нужно было опирать в землю, или прижимать локтем к боку — отдача была мощная, ведь система весов как в ротный довоенный миномет, фактически того же предназначения.

Кавалерия тоже претерпела реорганизацию — в драгунском полку остались четыре эскадрона, в пятом собирали рекрутов для обучения. Лучшие стрелки вооружались похожими на пистолеты короткими штуцерами кавалерийского образца, с приставными прикладами. Для данного времени самое настоящие «ноу-хау». Тем более нарезка стволов делалась дорнами, здесь такой способ был пока неизвестен, и секрет по приказу царя тщательно оберегали — Петр Алексеевич сообразил, что технологиями со всеми европейскими странами делиться категорически противопоказано — будет против тебя и обращено. Имелись также укороченные фузеи для драгун, и мушкетоны для стрельбы картечью. Однако кроме драгун формировались полки легкой конницы — по примеру венгерских гусар.

Тяжелой кавалерии почти не имелось — всего лишь один полк панцирной конницы по образцу польских «крылатых гусар». Слишком дорогое это удовольствие, и коней подходящих статей крайне мало. Потому новоявленные кирасиры числились в гвардии, и то всего три эскадрона. Зато конная артиллерия была создана ударными темпами — фельдмаршал Меншиков оказался одним из лучших кавалерийских военачальников, и моментально оценил все перспективы сопровождения легкими «единорогами».

Флот получал из Тулы отливаемые из дешевого чугуна карронады, однако брак на производстве был чуть ли не тотальным, и грозные указы царя не приносили должного результата — одно из трех орудий оказывалось негодным. Зато полторы сотни этих смертельно опасных для любого деревянного судна штуковин значительно усиливали артиллерийскую мощь. На «Гото Предистинации», флагманском корабле Петра Алексеевича, на верхнем деке вместо восьмифунтовых пушек поставили равные по весу 24-х фунтовые, а взамен восьми фальконетов 12-ти фунтовые карронады. Вес бортового залпа флагмана увеличился почти вдвое, достигнув шестисот фунтов — с пистолетной дистанции, сойдясь с врагом вплотную, русские корабли получалив схватке неоспоримое преимущество. Однако потребуется лет десять, не меньше, чтобы перевооружить так оба флота…

— До Константинополя осталось полсотни верст, два дня марша, ваше высочество, — Меншиков был как всегда бодр и весел. — Гонцы прискакали — с града турки бегут в жутком страхе, войск на нашем пути нет. Я приказал генералу Боуру с «корволантом» вперед идти, сам командовать им буду. Мало ли что турки в Константинополе учинят — дома пожгут, али христиан вырежут?! Дозволь с драгунами вперед уйти?!

— Отправляйся, Александр Данилович, то дело спешное. Возможность будет, самого султана плени. И на Дарданеллы пару бригад с пушками сразу отправь — на берегу батарее поставить нужно.

— Мне о том мин херц уже отписал — там Васька Кормчин делом тем и займется. Так я скачу, ваше высочество?!

— Действуй, фельдмаршал — впереди Константинополь, бери сей святой град на шпагу, изгони басурман, и твое имя войдет в историю! И станешь подобен своему македонскому тезке!

Пошутив вслед ускакавшему «полудержавному властелину», Стефан только вздохнул — он прекрасно понимал, что Меншиковым движет не только честолюбие, но в большей мере корыстолюбие…

* * *

Вооружение русской конницы времен Петра Великого, и ее «ахиллесова пята» — достаточно взглянуть на «средство передвижения»…

Глава 44

— Сколько же этот сукин сын нахапал, если только царю Петру на четыре миллиона добра и денег отдал, и лично мне «лимон» отстегнул?!

Стефан кхекнул, понимая, что «светлейший» хапанул немало, раз армии, от солдата до генерала сразу годичное жалование выплатили, да еще эти награды немаленькими суммами подкреплялись. Понятное дело, что Петр Алексеевич, скуповатый от природы, держал все выплаты под контролем, а ему «доить за вымя» Данилыча было дело привычное. Но тот действительно отличился, успев захватить Царьград, где уже вовсю пошла резня христиан — османы привычным образом реагировали на поражения. Вот тут османы и поплатились — двадцать тысяч разъяренных драгун моментально перевернули ситуацию и показали кто в городе отныне хозяин положения. Тем более, зрелище прибитого к воротам константинопольского патриарха и развешанных на крючьях и усаженных на колы клириков добавило им звериной ярости — и пошло, и поехало, «обратка» прилетела!

Стефан посмотрел на огромный собор Святой Софии, где царь Петр Алексеевич неделю тому назад объявил о принятии под свою державную руку империю ромеев, им же восстановленную. «Миропомазание» на царствование произойдет позже, когда архиереи выберут нового патриарха, причем это произойдет не только в Константинополе, но и в Москве, где император, да уже полновластный автократор, повелел созвать Поместный Собор и выбрать патриарха Московского и всея Руси.

После долгих размышлений Стефан пришел к выводу, что это во благо — раз церкви автокефальные, то восстановить патриаршество более чем важно, пока в Москве местоблюститель престола митрополит Стефан Яворский обретается при князе-кесаре. И сговора не будет, а император над ними — в православии власть светская всегда превалирует и поддерживает церковь. К тому же ситуация сейчас изменилась — христианство превратилось в государственную религию, а потому станет одним из инструментов государственной политики. А это главное — что было завоевано османами, должно быть возвращено, если там единоверцы во множестве.

— А вот и флот! Силища собрана, и не сгниет бесплодно, а пользу немалую уже принесла. Деньги не зря потрачены, и я от обузы избавлюсь, презент новоявленному базилевсу сделаю. В Белград часть канонерок отведу, супротив австрийцев, на всякий случай, а они разные бывают — верить им нельзя, и камень за пазухой прятать нужно!

Стефан вздохнул — политика теперь забирала большую часть его времени. Все дело в том, что Петр пожаловал его болгарским царством, времена не те, чтобы «всенародные волеизъявления» с полным «торжеством демократии» устраивать. Так что ухватил он немалые владения, и при этом к своей Бессарабии присоединил и Добруджу. Эту немаленькую область в излучине Дуная заселяли в большинстве своем гагаузы — исповедующие православие тюрки. К тому же установил свой протекторат над сербами и черногорцами, выйдя к морю Адриатическому, пусть пока и формально — Которская бухта находилась во власти венецианцев.

— Дмитрий сильно недоволен, теперь мы оба цари, в равном статусе, и оба находимся под протекторатом России. И отнюдь не в формальном положении, с подрезанными крылышками — Петр свою выгоду блюдет!

На императора Стефан не обижался, сам бы выставил ряд условий на его месте. Да и права его как правителя не сильно ущемлял, требуя от него и его потомков «вечного союза» с империей ромеев и всея Руси, с рядом ограничений в военном и финансовом плане, и в дипломатической области. И все, а если кто из потомков закочевряжится, и «худое» что-то удумает, то от престола отрешен будет, но по доказанной вине, а не «облыжно». Почти как в Священной Римской империи положение как у курфюрста, и место в Сенате, причем не одно. А еще Петр ему портрет свой выдал, бриллиантами усыпанный, и чином фельдмаршала пожаловал. Все князья его «вашим царским величеством» именуют, титулом, что королевскому равен. Так что все монархи его признают, как и «господарем» раньше. И послов с верительными грамотами отправят, а там глядишь от польского, датского и прусского королей по ордену «прилетит» — весь в бархате будет и лентах, как рождественская елка хаживать. И свой орден учреждать надо, чтобы было чем подданных и иноземных «персон» награждать.

— Орден Святослава учредить, что ли, с девизом — «иду на вы»?! Вот будет номер, он ведь Болгарию у византийцев отбирал, Доростол оборонял. И христианин вроде был — мать его княгиня Ольга точно христианка. Может, иную ветвь исповедовал — до сих пор с тех времен отголоски доходят. Вон, сколько их православных — грузины, армяне, сирийцы, эфиопы и копты. А там еще со времен крестовых походов все взбаламучено. Нет, пусть с ними Петр разбирается, на то он и базилевс.

Стефан хохотнул, представляя в каком состоянии сейчас самодержец находится. Ему «греческий вопрос» решать предстоит, а на том поле слишком много игроков будет. И мысли оттого державные появились сразу же — теперь свой интерес блюсти нужно.

— Нет, все правильно — Дмитрий Молдовой и Валахией управляет, население практически однородное. Если будет необходимо, то ротацию проведем — он мне русинов отдаст, а я ему валахов скину. К тому же ему есть куда устремиться — в южной Трансильвании и Банате румын хватает, надо только выцарапать эти земли. А еще в союз венгров затащить — Ференц Ракоши не зря в Яссах квартирует, а жена его из Варшавы туда же отправилась. Та еще семейка, но не дернутся, пока сыновья в Вене в заложниках пребывают…

Стефан часто разговаривал сам с собой, бормотал негромко — так лучше мыслилось. Так что Кантемирам свое, а ему южных славян с их «заморочками» за глаза хватит, учитывая, что с севера нависает гетманщина, что под поляками сейчас находится, тот еще клубок «вечной смуты».

— Да еще Сечь на Дунае, будь она неладна — знал бы, что будет ныне, никогда бы казацкую вольницу туда не заселил. А теперь убирать их нужно подальше, весь вопрос в том — куда именно?!

Ответа на этот вопрос пока не имелось, однако он прекрасно понимал, что четыре тысячи вооруженных до зубов головорезов куда-то девать надобно, и срочно, иначе жди скорой смуты в собственных владениях. Казацкая вольница хороша, когда от твоих владений далеко находится. Это же вечные мятежники, и каждый мнит себя атаманом…

— Рад видеть у себя твое царское величество, — хохотнув, Петр Алексеевич прижал Стефана к груди. Они находились во флагманском салоне его детища «Гото Предистинации», и весьма символично, что «Божье Предвидение» сейчас стояло на якоре в Золотом Роге.

— И я тебя рад видеть, император, — совершенно серьезно произнес Стефан, и улыбнулся. Однако Петр Алексеевич титулование воспринял спокойно, видимо, приучил себя к нему. И правильно — если титул отобран у врага, то им необходимо воспользоваться. Но заговорил о другом, коснувшись сразу его царствования и дел церковных. Причем называть его стал не на германский манер — Штефан — как бывало раньше, а на местный, славянский, как у сербов и болгар принято.

— Вот что, Стефан — ты царствуй над всеми болгарами и сербами, над всеми — и притязания Вены на народы православные отринем. А не захочет цезарь добром поступиться, иначе действовать будем.

В голосе Петра Алексеевича дыхнуло явственной угрозой, он не шутил, какие тут могут быть шутки. Уж больно характер у царя стал скверный после смерти Екатерины, даже пить перестал вопреки обыкновению, и свой вечно «пьяный собор» распустил, и хорошо — а то кощунство какое-то, и местные народы этого понять не смогут.

— Население Буджака и Бессарабии твои полностью, раз вотчина исконная. И Добруджа тоже в твоей власти полной — никто не пикнет. А вот приданое моей племянницы в казну ныне отойдет — земли бывшей очаковской орды поселенцы украинские заселяют, а они мои подданные. Но ты в обиде от меня не будешь — царство уже получил по Дунаю, на правом берегу твое, а на левом брата Дмитрия, у тебя славяне, у него валахи и русины. Но церковь у тебя своя будет — Тырновский патриархат как триста лет упразднен, зато Печский существует, причем «всех сербов и болгар». Но последний патриарх Арсений к австрийцам под защиту сбежал, там и умер, а нового не выбрали. А посему Поместный Собор провести надобно, и все болгарские епархии, что раньше константинопольскому патриарху подчинялись, в него войдут! А митрополии валашскую и молдавскую под управление патриарха московского перейдут, а то вздумали язык славянский, что в церкви принят много столетий упразднять. Я им покажу, как своевольничать!

— Оно и правильно, а то еще азбуку заменят…

— Шкуру сдеру, и вывешу — нам с католиками не по пути! Сын Алешка пусть с греками тут справляется, а я посмотрю, как править ими будет — мутные они, и подлых много — фанариоты!

Петр словно выплюнул слово и выругался. Стефан мог только посочувствовать — те еще были иуды, коллаборационисты.

— Трапезунд на всем побережье от турок очистим, Крюйс десанты высадит, а на горах Понтийских перевалы займем, укрепим и войска подведем. Так две империи в одну сольются — и кто возразить против сего сможет?!

— Никто, Петер, признают как миленькие. И Карл в Вене ничего супротив не скажет — империя православная намного больше его. Да всей Европы больше — ведь до Тихого океана твои земли протянулись, государь. Пусть поначалу ты император ромеев и русских, а там слова и переставить можно, как случалось не раз. И тогда по титлу будешь императором Всероссийским и Ромейским — в полном своем праве!

— Алешка должен справиться, на него уповаю. А ты ему поможешь, и войска мои примешь под свое начало, как фельдмаршал. Деньги дам, скупиться не стану — ты их с толком потратишь. Мало будет — у Меньшикова миллион ефимков возьмешь — а то нахапал не по чину и роду. Крюйс тебе во всем подчиняться будет, и флот на Буге строить. Эскадры нужны добрые, а то сам знаешь, на что венецианцы посягают?!

— Везде владения свои устраивают, торговцы…

Договорить Стефан не успел, как в салон вошел побледневший князь Долгоруков, хрипло выдохнувший:

— Беда, государь — в граде чума!

* * *

Собор Святой Софии в Константинополе. Здесь приняла христианство княгиня Ольга, мать Святослава и жена князя Игоря Старого, того самого, к которому как нельзя лучше подходит поговорка про шерсть и стрижку…

Глава 45

Вместо эпилога

— Теперь все, музыка отзвучала…

Стефан тяжело поднялся с кресла, мучила отдышка. Все же возраст давал о себе знать — семьдесят два, преклонный для данного времени, столько не живут. Пережил почти всех, с кем начинал почти сорок лет тому назад. Ведь сам попал в «прошлое» в далеком 1711 году, сейчас наступил уже 1750 год от Рождества Христова.

В памяти стали проявляться черты людей, с которыми был не только близок, связан крепкими узами. Император Петр Алексеевич умер в 1731 году, обманув собственную смерть на целых шесть лет. А может все благодаря новой жене, юной молдавской царевне Марии Кантемир, его последней любви — от судьбы ведь не уйдешь, и если суждено, то встреча неизбежна. Вдовствующая императрица сейчас проживает в Константинополе, городе своего детства, где ей все знакомо. В браке у нее родилось двое сыновей и дочь — вот только править им огромной страной не суждено.

Все дело в том, что на императорском престоле сейчас восседает Алексей Петрович, который тоже обманул судьбу, так как его в 1718 году должны были осудить на смерть и казнить по приказу отца. Но сейчас история пошла по иному пути — злосчастный Прутский поход 1711 года обернулся невероятным успехом — армия визиря Балтаджи Мехмед-паши была разгромлена на берегах реки, где молодой поручик Александр Васильевич Суворов уже никогда не одержит своей знаменитой победы. Ибо ни один неприятель туда просто-напросто не дойдет, далековато от границы.

Император Алексей I Петрович вполне бодр и энергичен, не так как его отец тороплив, вдумчив в своих действиях. А бразды правления у него примет первенец, ныне цесаревич, а потом император Петр II Алексеевич — уже взрослый правитель 35 лет от роду, полководец и фельдмаршал, правая рука отца. А еще есть второй сын — Михаил и дочь Наталья, и что интересно, все они старше своих же дядьев и тетки, поздних детей Петра Великого. Впрочем, это никого не удивляет и сомнению власть Алексея Петровича не подвергалась. Однако многие из отцовских деяний им были пересмотрены, и жаль, что тот же возведенный на болотах Санкт-Петербург никогда не будет блестящей столицей, «Северной Пальмирой». Забыли уже про его предназначение напрочь, обычный город, не очень большой — центр одного наместничества, только и всего. А Севастополя вообще нет, и никто уже про него и не вспомнит — начали было строить, да забросили тут же, даже года не минуло, так как Константинополем овладели.

Многие отцовские деяния Алексей пересмотрел, другие упорядочил, и отменил многое, что во вред шло. То был отнюдь не возврат к «разлюбезной старине», Россия изменилась во многих отношениях. Крепостного права в его классическом варианте своеобразного рабства теперь не будет, огромные пространства нужно осваивать и заселять, а крепостничество этому сильно мешает, как и развитию собственной промышленности.

Народ активно переселялся на черноземы прежде «Дикого поля», исправно платил подушную подать. Уходили люди непрекращающимися «ручейками» в Сибирь, а оттуда на Дальний Восток — а там некоторые добирались и до Русской Америки, освоение которой началось на полвека раньше. Дворянство не возмутилось такими реформами, сохранив свое привилегированное положение, и причиной тому золото, которое вначале десятками, а потом и сотнями пудов хлынуло в казну. Там из него чеканили блестящие червонцы в немалых количествах. Ведь с одного пуда можно начеканить чуть больше пяти тысяч монет — свыше десяти тысяч рублей, а добывали уже пару сотен — больше двух миллионов рублей выходило на круг. А вот добыча алтайского серебра не так и давно перевалила за тысячу пудов каждый год — шестьсот тысяч полновесных рублей, аналогичных имперский рейхсталерам. Так что казна пополнялась постоянно, и жалования дворянству вполне хватало, чтобы жить достойно и нанимать слуг.

Ведь это только начало, «золотая лихорадка» еще впереди, а народ уже потянулся на Амур и в Русскую Америку, и пустынный прежде край будет потихоньку становиться процветающим. Уже сейчас миллионов тридцать народу проживает на всех подвластных землях, перепись недавно проведена. Хотя возможно и больше, так как многие жители уклонились от подсчетов, а иных просто не учли, всяких кочующих по бескрайней степи от Днепра до Яика скотоводов. Другие сами не захотели попадать под налогообложение — времена такие, без интернета и всеобщей паспортизации, а просторы огромные — есть, где затеряться.

Персидского похода Петр Великий не проводил, не до него было — и так огромным куском Оттоманской Порты овладели. С того момента от войн самодержец решительно уклонялся до самого последнего дня своей жизни — восемнадцать лет, что поразительно. А вот король Карл, получив из русского плена двадцать тысяч своих шведов, наоборот, стал сводить счеты, продолжив войну с датчанами и саксонцами, благо «великие державы» продолжали воевать за «испанское наследство». Так что объявив, что замирился с русским царем Петром (известие это привело Фредерика и Августа в оторопь), шведы стали показывать на кого «куры записаны». Англия и Голландия не успели вмешаться, как от датчан «перья полетели». Шлезвиг был захвачен, датская армия разбита, так как нанятых наемников король отдал тем же англичанам и австрийскому цезарю для войны с французами. Август со своими саксонцами и поляками бежал, от греха подальше, а Фредерику пришлось заключать новый, унизительный для него мир.

И вот тут последовал от Карла неожиданный для всех фортель — шведский монарх непонятно почему рассвирепел на молодого прусского короля Фридриха Вильгельма, якобы за то, что тот тайно присоединился к «северной коалиции». Причины на это имелись — пруссакам обещали большую и лучшую часть шведской Померании, и те опрометчиво согласились на это, хотя войну не начинали.

«Подгадил», как всегда и бывало, Август Сильный — Карл захватил в шатре саксонца брошенные там при бегстве бумаги. Прусские войска были разгромлены, молодой король, возомнивший себя полководцем, был смертельно ранен во время сражения. Далее шведы со своим воинственным монархом совершили «визит» в Берлин, подгадав момент — русские как раз заняли Константинополь. На этом прусское королевство чуть было не кануло в лету, годовалый наследник Фридрих стал просто курфюрстом Бранденбурга, как его дед в молодые годы.

Всю Восточную Пруссию захватили шведы, начисто разгромив потомков «псов-рыцарей», и прибрав к своим рукам Кенигсберг с Мемелем. Был опасный момент, что Карл снова начнет войну с Россией, но швед угомонился, сделал уступки — под давлением Англии и Голландии даже вернул половину прусских земель, и младенец снова стал королем. За ним пристально приглядывали — но Фридрих вырос, и особой воинственности Стефан за ним не замечал, даже «картофельной войны» за Силезию не случилось…

А вот на Польшу «точили зуб» — шляхта совсем разложилась, так что вопрос «раздела» назревал, и Алексей Петрович уже объявил себя покровителем православных «диссидентов». В исходе будущей войны сомнений не было — все европейские монархи трезво оценивали свои силы и мощь «восточной» империи, которая недавно показала венецианцам кому греческие острова в Средиземном море принадлежат…

— Ладно, всему свое время, — Стефан тяжело опустился в кресло, совершив небольшую «прогулку» по кабинету. И негромко произнес:

— Я сделал все что мог, и даже больше, записи остались — будущие императоры их прочитают. И нет сомнений, что история через двести лет может быть совсем иной, не такой как в моем бывшем мире…

2023 год, Олха. Книга завершена.

А вопросы всегда остаются…

Content

Герман Романов
Прутский поход

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «ЗАЕДИНО С ЦАРЕМ ПЕТРОМ»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

ЧАСТЬ ВТОРАЯ «ФОКШАНСКИЕ ВОРОТА»

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «ВЕСЕЛИСЯ ХРАБРЫЙ РОСС»

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45 Вместо эпилога