Герман Романов

Под знаком феникса

События, изложенные в этой книге, как и люди, являются полным вымыслом автора, в отличие от вполне реальных городов с их улицами и домами, рек с берегами и азиатских кишлаков. Да, какое-то определенное сходство возможно, но оно не более, чем случайность. Ведь даже тусклый огонек одинокой свечки на столе чем-то отдаленно напоминает яркое пламя факела.

ПРОЛОГ

Нарва

20 августа 1704 года

— Русские пошли на штурм, господин майор!

— Сам вижу, Густав. Спускайся вниз, и будьте готовы.

Голос барона Карла-Иоганна Розена был нарочито спокоен, хотя опытный офицер Королевской армии прекрасно понимал еще с июля, что в отличие от первой осады города, вторая разительно отличается, причем в худшую для шведов сторону.

И все дело в том, что московиты стали другими за истекшие три с половиной года!

После одержанных побед над отрядами генерала Вольмара Шлиппенбаха под Эрестфером и Гуммельсгофом, взятия штурмом крепости Нотебург и прочих неудачных для шведов «дел», стало ясно, что без помощи армии короля Карла не обойтись. Но молодой монарх сражался в Польше с саксонским курфюрстом Августом за древнюю корону Пястов, и победа была близка, только нужно было немного подождать.

В том то и был просчет королевских советников, и сейчас стало окончательно ясно, что царь Петр решил воспользоваться моментом и окончательно покончить со шведским владычеством в Эстляндии, как годом раньше захватил всю Ингерманландию. И с мая, как подсохла земля, русские войска хлынули двумя потоками. Недавно взят штурмом Дерпт, теперь очередь за Нарвой — два дня тому назад обвалился бастион Гонор, каменная стенка которого не выдержала сотен попаданий тяжелых ядер стенобитных орудий. И хуже того — московиты поставили пушки за рекой и оттуда принялись обстреливать соседний бастион Виктория днем и ночью. Грохот стоял такой днем и ночью, что никто за последние две недели толком не спал, одними урывками забываясь в беспокойных сновидениях…

— Русские на стенах!

Внизу раздался отчаянный вопль, который даже орудийные залпы не смогли заглушить — панический вопль, больше похожий на предсмертный вскрик. Таким становится человеческий голос тогда, когда призывают к спасению, отнюдь не сопротивлению — слишком отчетливо прорезался животный страх. Ладно, орал бы бюргер, однако с верхнего этажа биржи Карл видел шведских солдат, что удирали к земляным внутренним стенам, все предназначение которых в том, чтобы не дать врагу с хода ворваться в город. И защитников на них было до прискорбия мало — русские атаковали с трех сторон, не давая возможности генералу Горну направить сюда сикурс. А еще майор увидел сотни солдат в зеленых мундирах и черных треуголках, что перехлестнули густой волной через левую стену Гонора, из окна были хорошо видны их ожесточившиеся лица, с разинутыми ртами.

— Пора!

Теперь, когда стало ясно, что падение города вопрос ближайшего часов, даже до вечера не продержаться, нужно было выполнить последний приказ коменданта. Розен скривил губы, и бросил взгляд на север, куда от куртины, что между Гонором и Глорией, через равелин шла дорога в устье реки Нарвы. И его взгляд сразу уткнулся в городское кладбище, где между деревьев виднелись склепы, в одном из которых был захоронен его родич с двумя другими офицерами, что погибли в декабре, сражаясь в войсках короля, что пришли снять блокаду города.

— Надеюсь, московиты не найдут крипту, — пробормотал Розен, и с кривой ухмылкой тихо пробормотал.

— У меня и такой могилы не будет!

Майор отпрянул от окна, в котором не осталось ни одного стекла, которые давно вылетели из-за грохота бомбардировок, и, придерживая шпагу, стал быстро спускаться по лестнице, только ботфорты гулко стучали по каменным ступеням пустынного здания — бюргеры и жители давно попрятались по подвалам домов. Вышел на площадь, ее с трех сторон сжимали здания ратуши, биржи и земляной крепостной стены. Быстро пересек ее, совершенно не обращая внимания на разрывы бомб — русские продолжали обстрел города, внося дополнительное смятение в сердца защитников.

Со стороны реки донеслись дикие крики, которых следовало ожидать. От Пакса до Виктории каменная стена невысокая, широкая река ведь прикрывает, но земляной склон пологий, да еще с дорогой. А лодок у русских много собрано, на веслах живо дойдут до западного берега, благо опыт московитами получен при взятии Нотебурга.

— Господин майор, надо уходить, — дверь в каменный погреб, что был встроен в земляной вал, была открыта — рядом с ней застыл его верный капрал, который всегда был с ним рядом вот уже десять лет.

— Это так, Эрик, Нарву нам уже не отстоять! Но русские не получать ни знамен, ни казну генерала Шлиппенбаха, ни ключей от города — я дал пароль чести королю Карлу!

— Не получать, — глухим эхом отозвался капрал с отрешенным лицом, какое бывает у солдата перед неизбежной смертью. Но в голосе прозвучала твердая решимость пойти до конца, и страха не ощущалось:

— Порох мы опустили, ларцы со знаменами тоже, фитили в бочонки воткнули, а факела зажжены!

— Это хорошо, если русские ворвутся в подземелье, то обретут там себе не славу, а могилу!

Майор вошел в погреб, дверь за ним с лязгом закрылась — капрал вставил засов в стену, отсекая их от дневного света, который они видели в последний раз в своей жизни. Розен взял в руку горевший факел и стал спускаться вниз по ступеням, касаясь то одним плечом, то другим каменных стен, и еще пригибаясь. Каменная теснина словно сдавила барона в своих объятиях, и в сердце стал нарастать жуткий холод.

Шансов на спасение фактически не оставалось. Да, имелся подземный ход на северную сторону, пройти по под землею можно было и до Триумфа. Там имелся еще один спасительный лаз, что протянулся на многие сотни шагов, выводя к густым зарослям орешника на берегу реки, напротив Ивангородской крепости. Вот только воспользоваться ими возможно только тогда, когда взрывы пороха перекроют путь русским солдатам в северную часть подземелья. А выжить там самому при этом невозможно, ведь он собственной рукой подожжет фитили — ибо поклялся гербом предков и дал слово чести…

ПРЕДИСЛОВИЕ

Иркутск

апрель 2023 года

— Как нелепо прошла жизнь! Обгадили страну, а теперь не знают, что дальше с ней и делать! Расколотую чашку можно склеить, вот только горячего чая с такой посуды уже не попьешь!

Никогда еще Павел Иванович не чувствовал себя так паршиво, как в ожидании этого скорого первомайского праздника, ведь с неба сыпал густой снег и дул сильный северный ветер, словно стараясь возвратить январь. За ночь все замело, будто не разгар весны на дворе, а конец ноября. Ведь в это время в Иркутск приходит настоящая зима с ее сибирскими морозами. Привык он за сорок пять лет к городу на Ангаре, прикипел к нему всей душой, будто присох коркой запекшийся на сердце крови.

Но за последние годы он все чаще и чаще вспоминал покинутую в далеком 1978 году Нарву, в которой родился и вырос. Во снах приходил «Темный сад» с его бастионами и с памятником петровским солдатам, погибшим при штурме, шпиль средневековой ратуши, что в советское время стала Дворцом Пионеров, куда он ходил в шахматный кружок несколько лет. И Эльза, внучка старого Альберта Генриховича, его первая, и, пожалуй, единственная любовь на всю жизнь, с которой его так многое связывало.

— Милая ты моя, прости, не срослось…

Горечь невольно вырвалась из глубины души, ощущение такое, будто по сердцу ножом резанули, полностью воткнув рукоятку. И там провернули сталь, чтобы уже наверняка зарезать.

— Так и жизнь прошла, бесплодно и бесполезно, как в пьяном угаре запойного мужика! Эх, повернуть бы время вспять…

Павел Иванович тяжело поднялся со стула, подойдя к окну. Повернул ручку, приоткрыл створку. Наклонился и достал из-под газовой плиты чистую пепельницу, вытряхнул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой. От первой затяжки чуть закружилась голова, он даже ухватился ладонью за подоконник, но вскоре почувствовал себя значительно лучше, и, главное — перестало давить грудь.

Шагать курить на балкон не хотелось, хотя сорок лет он дымил именно там. «Любимая» супруга не терпела табачный дым и постоянно гнала его прочь — зимой на лестничную площадку, за толстую трубу помойного коллектора, летом на балкон. Но идти сейчас, этим заснеженным ранним утром через всю спальню, где на широкой кровати дрыхли десять пудов рыхлого сала с отвисшими брылями щек и тремя подбородками, ему категорически не хотелось. Опостылевшая жена сразу же вскинется — сон у Ларисы Петровны был чуткий, как у сторожевой собаки на привязи — и начнет обвинять его во всех смертных грехах, начиная от Адама и заканчивая соевыми сосисками в ближайшем супермаркете.

Секса с ней лет десять не было, а то и больше — ей врачи запретили, да и как-то заниматься сексом, какая уж тут любовь, по которой сходят с ума поэты, с разжиревшей и сварливой супругой ему категорически не хотелось. Выручали смазливые аспирантки и студентки, ведь всем профессорам с советских времен известно, что супруги стареют, а третьекурсницы никогда. А он все же мужчина видный еще, член Ученого Совета, сорок лет преподавательской работы в университете.

— Может, на хрен послать такую жизнь, она меня просто в гроб вгонит своими скандалами с вечно недовольным брюзжанием…

Трехкомнатную квартиру покойный тесть, в прошлом всесильный 2-й секретарь обкома, на доченьку переписал, чтобы дележа при разводе не случилось. Но деньги есть «однушку» купить, зря, что ли десять лет «заначку» копил. Так что ипотеку или кредита брать не потребуется, двух миллионов заныканных «вечно деревянных» вполне хватит.

Мысль показалась интересной и завлекательной, но тут сердце кольнуло, он потер грудь ладонью — на таблетках давно сидел, лет десять после первого инфаркта. Тогда супруга устроила грандиозный скандал, причем совершенно безосновательно — ничего у него с той смазливой аспиранткой не было и в помине. А жаль — хоть воспоминания бы остались…

— Надо решаться, хватит! Баста! Хоть последние годы поживу как человек, без этих вечных попреков!

Никритин заскрежетал зубами, вспомнив как его «оженили» на третьем курсе. Подстава была конкретной — или под венец, либо с «волчьим билетом» из стен «альмы матер» с долгой отсидкой по статьям 70 и 72 УК РСФСР. Так что понятно, какой выбор он тогда сделал, и шутками тут не пахло, двоих его сокурсников на нары для острастки и посадили, чтоб другим «вольнодумцам» неповадно было. Так что пришлось идти в ЗАГС, тесть подключил связи в КГБ, от статьи «отмазали». И как по накатанной дороге жизнь пошла — аспирантура, кандидатская диссертация, получение просторной квартиры, а еще партбилет в карман, номенклатурная «отоварка» в спецмагазине.

И закончилось все это благолепие перестройкой и распадом страны. Но тесть к этому времени «перекрасился», и ни в чем своей единственной дочке не отказывал, все на внуков надеялся. А та, будучи старше Павла на три года, родить была неспособна — недаром ее втихомолку «переходящим вымпелом» именовали, отчего ему самому частенько было стыдно. Но как то привык к ней и благам, и с налаженным бытом расставаться не захотелось.

И зря — ибо за все в жизни нужно платить, а если не хочешь, то будешь расплачиваться!

— Павел Иванович, я же тебя просила не курить на кухне! Иди немедленно на балкон, а то мои цветы от твоего табака задыхаются! Чтобы подымить на кухне, ты у меня должен разрешения спрашивать, как мы с тобою раньше договорились! Своевольничаешь?!

— Договорились?! У твоей паршивой болонки прав в этом доме намного больше, чем у меня! Ты же, сука порченная, тогда меня подставила специально, на себе оженила, стерва!

Впервые за долгую супружескую жизнь Никитин взорвался, и стал говорить то, что на душе накипело. И почувствовал невероятное облегчение — Лариса Петровна побледнела, отпрянула, увидев перед своей порядком раскормленной физиономией увесистый кулак. Она не узнавала вечно покладистого мужа, которым привыкла помыкать, а у того «тормоза» полностью слетели. Схватил цветок и грохнул его об пол, только земля в разные стороны полетела, засыпав шелковый, в китайских узорах женский халат. Супруга взвизгнула и бросилась прочь с кухни — ей стало страшно. Это как жить с пушистым котиком, который неожиданно оскалил внушительные клыки, и набросился на хозяйку с плотоядным урчанием.

— Сука, какая тварь! Все, на хрен валить надо! На хрен…

Профессор не договорил, осекся и схватился за сердце, покрываясь смертельной белизной. Зрение помутнело, и последнее, что он увидел в своей жизни, это наполненные слезами глаза Эльзы, когда в далеком 1981 году он приехал в Нарву и сказал девушке, что пришлось жениться на другой. И тут, словно черное покрывало набросили на зрение и разум, и Павел Иванович рухнул навзничь…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

май 1978 год

— Паша, милый, что с тобой?! Да очнись же!

Сознание возвращалась медленно, но краешком рассудка Никритин ощутил дикую несообразность, которая может быть в состоянии алкогольного или наркотического бреда с галлюцинациями, или полного сумасшествия. Он слышал голос Эльзы, девичий и громкий, а его трясли за плечи. А еще чувствовал что-то крепкое за спиной, а вот задницу, то место, на которое люди постоянно находят приключения, изрядно холодило. И лицо было мокрым, и за шиворотом — мерзостное и неприятное ощущение, когда по голой спине текут струйки ледяной воды.

— Паша! Очнись!

Лицо обожгла пощечина, потом последовала другая, и гораздо сильнее — голова ударилась о что-то твердое, но деревянное. Было бы хуже, если на том месте оказалась кирпичная кладка или стальная дверь. Но это нехитрое действо при обмороке принесло определенную пользу — мысль заработала, а то казалось, что мозг в желе превратился, в липкий студень.

— Паша, Пашенька!

Голос был Эльзы, никаких сомнений у Никритина не оставалось — даже какие-то нотки истерики послышались, чего раньше в ней, на удивление спокойной эстонке, вообще не замечалось. И тут он краешком сознания понял, что все является полным бредом воспаленного разума — он хорошо запомнил, как в страхе убежала с кухни ненавистная супруга, а память показала Эльзу — это то последнее, что осталось в мозге.

И все, провал!

«Я умер, или в больнице?! Скорее, склеил ласты — потому и брежу, что сижу на холодной земле и слышу голос Эли. Но кто же тогда меня по морде бьет так бесчеловечно? Надо хоть взглянуть, а то и ответить!»

В жизни Никритин, даром что профессор, драться умел еще со школьных времен — куда там без этого. Даже боксом немного занимался, пару лет, это было хорошее дополнение к шахматам — быстрее думать начинаешь, когда четко понимаешь, что драка неизбежна и просчитываешь варианты. Битым быть приходилось, но чаще сам побивал оппонента, и порой не одного — Иркутск не мирная Эстония, и всякого антисоциального элемента в нем хватало, и при царях, и в годы советской власти. А в лихих девяностых» вообще беда — любое кладбище у входа буквально утыкано черными мраморными постаментами в полный рост — там нашли вечное успокоение те, кто возомнил себя новыми хозяевами страны, живя по «волчьим законам», и безжалостно навязывая их другим.

Но ведь серых хищников много разводится в тайге, то рано или поздно наступает бескормица, и стаи, согласно биологическим законам, начинают друг друга взаимно истреблять.

— Паша… Открой глаза, любимый, не умирай!

«Ого, это что-то новое — Эля не то, что любым не называла, мы даже и не целовались толком, потому что оба не умели. Тыкались в друг друга губами, и все — как щенки слепые. Голос какой у нее реальный — классный я глюк поймал, аж прямо плющит и таращит, сбылось желание. Надо хоть взглянуть на Эльзу одним глазком, вон как девчонка надрывается и всхлипывает. Плачет вроде, никак искренне жалеет?! Но хоть кто-то меня оплакивает после смерти!»

Щеку неожиданно обожгло, но то была не пощечина — его сейчас целовали. Нет, начали буквально осыпать поцелуями, лихорадочными и спешными, словно девчонка воровала свою долю счастья. Причем ткнулись несколько раз плотно сжатыми губами в его рот, с отвисшей челюстью, судя по ощущениям. А вот сама прикусила его губу…

— Паша, открой глаза!

«Раз просит, то надо открыть. Ага, открою и галлюцинация пропадет, а я ее много лет ждал! Но может и не пропадет, и я Эльзу увижу воочию, ведь ощущаю же ее поцелуи?!»

Сделав неимоверное усилие, Никритин открыл глаза, и первое, что он увидел, это была Эльза, в том самом белом спортивном костюме, который он ей подарил 8 мая 1978 года, в день ее рождения. И она надела его сразу же, вон даже не успела еще постирать — ткань после стиральной машины вся выцвела в один момент и покрылась разноцветными узорами.

— Паша, ты очнулся?!

Девушка радостно ойкнула, и неожиданно уселась ему на ноги, прильнула всем телом, и зарыдала взахлеб, в три ручья, как говориться. Она была настолько горячая, что он моментально взмок сам, ощущая у себя на коленях ее упругие ягодицы, и через ткань рубашки и нейлоновой курточки почувствовав тугие, как теннисные мячи, груди. И обнимал он живое тело, чувствуя, как намок от ее слез воротник, и ощущая ухом ее дыхание. Сдавил покрепче в объятиях, нет, не мираж, живой человек из плоти и крови. И ее ручки обвили его за шею будто лианы, плотно, словно привязав.

Сумерки только наступили — пригожий день был, солнечный. Он увидел за ее спиной до боли знакомый домик — Эльза с дедом жила неподалеку от шоссе на Усть-Нарву, у магазина на отвороте. Он когда ехал на дачу, постоянно впивался глазами в дом из белого кирпича под двускатной крышей, с трубой камина и окруженный небольшим ухоженным палисадником, за которым цвели яблони.

«Костюм, трава, дорожка из камня, калитка — все наяву! Это что — не галлюцинация?! Мое сознание перенеслось в меня же самого, я умер в будущем и оказался в себе самом, но прошлом?! Очуметь?! Да еще вместе с Эльзой, ведь о ней подумал в последний миг! Любимая!»

И тут его тело словно электрический разряд пробил, он чувствовал себя молодым и полным сил, всплеск адреналина оказался огромным, по-другому и быть не может в 17 лет, особенно когда сжимаешь в объятиях ту, о которой думал всю свою жизнь. А теперь знаешь, что она тебя сама искренне любит, вон как беспокоилась и всхлипывала.

Организм отреагировал соответствующим образом, и так, что девушка это моментально почувствовала, ее глаза округлились, лицо стал стремительно покрывать багрянец, вначале появившийся на щеках, потом окрасивший лоб и нос, и тут же переползший на уши и шею.

— Ой, что это?!

Эльза стремительно соскочила с него, смущенно отвела глаза в сторону, и руками стянула курточку на своей груди, что вздымалась от учащенного дыхания…

Глава 2

— Ущипни меня, Эля, сильно ущипни!

— Куда, Паша? Как ущипнуть?

— Куда хочешь, только больнее, — язык шевелился во рту, голос не прокуренный, а потому привычно-хрипловатый, а юношеский, ломкий еще. И это обрадовало, но через секунду он взвыл от боли.

— Ты что делаешь?!

Девичьи пальцы так сильно сдавили ухо, что из глаз сами по себе полились слезы. Павел отшатнулся от девушки, лицо которой неожиданно приняло жестокое выражение.

— А это тебе за притворство! Я так испугалась…

Эльза осеклась, подошла к нему, положив ладони на плечи — на него в упор смотрели пронзительно-синие даже в сумерках глаза, похожие на вечернее летнее небо.

— Прости, то я со злости.

— Сам напросился, не объяснив. Я думал, что все мне кажется, и растает в один миг. И не притворялся, Эля, я умирал — только объяснить тебе не смогу, да и незачем тебе такое знать, ведь ты спасла меня, сама не зная о том, дав второй шанс, — теперь и Павел осекся, понимая, что сболтнул много лишнего. Но не удержался, с языка само свалилось:

— Какой сегодня день? Год, как я понимаю, семьдесят восьмой стоит, — он провел ладонью по белой курточке. — Еще ни разу не стиранная, новая, не вздумай в машинку совать — вся пятнами покроется, ты потом горевать будешь. Лучше руками отстирай, дольше поносишь.

— Какой день?!

Эльза отшатнулась, ее глаза самым натуральным образом округлились. Девушка охнула, сама схватилась за сердце, ее глаза впились в Павла, а губы задрожали. Она покачала головой.

— Ты плохое не думай, Эля — я с ума не сошел. Просто помутнение некоторое, как от сильного удара в голову.

— Инсульт, — она вцепилась ему в руку, — пойдем в дом, я тебя на кровать уложу. Боже, какая я дура, надо было сразу сообразить, что у тебя как у отца случилось два года тому назад.

Павел нахмурился — отец Эльзы умер от инсульта, причем за два дня — кровоизлияние в мозг штука страшная. А он растил ее на пару с дедом по матери, которая умерла при родах — такое тоже случается порой, несмотря на все успехи медицины. Потому что врачи люди, по их недосмотру или халатности больные и роженицы погибают. По крайней мере, Альберт Генрихович в том был полностью уверен.

— Погоди, сегодня же восьмое? У тебя день рождения?

— Да, Пашенька. Мы тортик съели, чая попили, парни и девчонки ушли, — Эльза смотрела на него с нескрываемым страхом и беспокойством. — Ты помог посуду убрать и пошел на дачу — завтра с утра дедушка приедет, и мы с тобой у «трех штыков» встретимся.

— Да, помню, спасибо, милая, — Павел нахмурился — действительно, все было так. Но теперь немного изменится, и он по пути на дачу зайдет в иное место. Страшно туда идти до дрожи, но время еще есть — это он удачно перенесся в юность со всей своей памятью и знаниями.

— Пошли в дом, Паша, ты поспишь, и тебе станет лучше, организм у тебя молодой, ему отдых нужен. А ты переутомился — ведь у нас экзамены скоро, а ты даже по ночам читаешь.

Девичьи пальчики ухватили его за запястье и потянули. Но Никритин уперся, хотя раньше бы покорно пошел за ней, ведь за ним бы ухаживали, прикасались — и сердце замирало бы в груди от счастья.

— Не могу, Эля, я нормально себя чувствую. Мне надо идти…

— Хочешь, чтобы ночью с ума сходила от беспокойства за тебя?! Ты десять минут назад у калитки слег, я кое-как усадила твою тушку, и водой поливала, и по щекам шлепала. Хотела бежать к магазину, звонить по телефону, «неотложку» вызывать!

У отворота на Усть-Нарву стоял одноэтажный кирпичный магазин, там была установлена будка телефона. А еще одна такая же находилась у старой тюрьмы, что еще при царях была построена — двухэтажное здание из красного кирпича, с таким же высоченным забором. А дальше только несколько кладбищ с большой братской могилой петровских гвардейцев на берегу реки, захоронений немцев 1944 года со снесенными крестами — мертвым, понятное дело, звонить некому.

Потом дачный «Прогресс», где в том же сорок четвертом был плацдарм советских войск, а потом уже его «Энергетик». Телефонная связь везде отсутствовала, хотя линия на Нарва-Йыэсуу шла, но руки у властей еще не дотянулись. Хотя на дачах люди проживали круглогодично, ведь до города всего пять километров, и автобусы регулярно ходят.

«Блин, как же мы жили без сотовых телефонов — мрак полный. Скажи сейчас, что будет через тридцать лет — никто не поверит», — в голове пронеслась мысль, но он ее быстро отогнал. Идти обязательно нужно, но Эльза его сейчас не пустит, костьми ляжет на дороге — характер у нее тот еще, близкий к нордическому. Эстонцев в Нарве раз-два и обчелся, но ему выпало счастье влюбиться в одну из них.

— Эльза, тут видишь, дело такое…

Павел замялся, не зная, стоит ли говорить девчонке такое. Он хорошо запомнил, как десятого числа встретился с Валеркой на даче — парень жил по соседству, понятное дело, что только летом. Отец у него служил в милиции, причем был начальником уголовного розыска. Двоих его подчиненных убьют именно сегодня за немецким кладбищем. Тогда Валерка случайно подслушал разговор отца по телефону и сообразил, что к чему. Дело непонятное и загадочное — головы проломили железными крестами, выдернутыми из могил, но ни оружие, ни деньги не взяли…

— Без четверти десять, — пробормотал Павел, взглянув на часы. И мысленно поправился — еще не убили, те на связь по рации выйдут через полчаса. Их найдут только девятого утром — поздно спохватятся. Но дело будет передано сразу же прокуратуре и КГБ, и как оно будет расследовано, и кто станет виновным, никто так и не узнал. А сейчас ему представился шанс спасти милиционеров, и нужно действовать немедленно. Ведь если ему всевышние силы дали шанс на новую жизнь, то он тоже должен спасти других.

— Эльза, мне надо идти, поверь, — он прикусил губу. — Через полчаса может произойти страшное…

— Иди, но я тобой! По дороге расскажешь, в чем дело!

Девушка на него посмотрела с таким вызовом, что он только головой покачал — переупрямить Эльзу, глядящую с таким блеском в глазах, было невозможно…

Глава 3

— Так нет тут никого, Паша, час уже бродим! Это у тебя бред случился, помутнение рассудка — тебе в больницу нужно! Пойдем, милый…

— Хорошо, Эля, действительно померещилось, если так случилось, — Павел сам впал в смятение — они обошли старое немецкое кладбище вокруг, но никакого милицейского «уазика» канареечных расцветок не увидели. Никритин даже подумал, что память его подвела, но одернул себя — нет, все верно, слишком хмурым стал тогда отец соседа, чуть ли не почерневшим, и вскоре его убрали с должности.

И тут в голову пришла мысль, и он уцепился за нее как тот утопающий за соломинку. Хотя на Востоке говорят, что когда не умеешь плавать и тонешь в озере, то за хвост змеи ухватишься.

— Так ведь есть еще старое ливонское кладбище, еще крестоносцев? Его ведь тоже немецким раньше называли, как мне помнится из рассказов Альберта Генриховича?!

— Но когда это было, Паша, — девушка пожала плечами — она переоделась в синюю курточку и брючки, уж слишком белая одежда заметная и маркая. — Дедушка говорил, что его потом шведским называть стали, там хоронили солдат короля Карла, что погибли в семисотом году. Нет, вряд ли — там уже чуть ли не три века никого не хоронят, все заросло, одни постаменты и ржавые кресты из кустов торчат…

— Кресты, кресты, — пробормотал Никритин, вздрогнул и тут же горячечно зашептал. — Пошли туда немедленно, именно их ведь из могил выдернуть легче легкого.

— Зачем их выдергивать, Паша?! Что за глупости!

— Пошли, не время языком трепать, — Павел схватил Эльзу за руку и буквально поволок ее в сторону реки. За истекшие сорок минут хождения среди нескольких кладбищ его уже потряхивало, все же погосты не романтическое место для ночных прогулок с любимой девушкой, тут даже на спор страшно идти, от любого шороха вздрагиваешь.

Однако идти на заросшее в лесу кладбище, давным-давно заброшенно, ему категорически не хотелось — всякие ужасы среди народа ходили, и даже горькие пьяницы старались днем туда не соваться, а уж ночью для всех было строжайшее «табу». Девушка не вырывала руку из его хватки, но шла за ним исключительно из-за нежелания оставлять парня одного. Вот только лицо у Эльзы стало настолько отрешенным, что Никритин понял, что эстонка едва сдерживает накатывавший на нее страх.

Шли быстро по едва заметной заросшей тропинке — местные жители обходили это место по широкой дуге. Вышли на дорогу, грязную и заросшую по обочине — ей автомобили редко пользовались, а потому характерный след шин моментально насторожил не только Павла.

— А ведь недавно проехали, милый, — девушка наклонилась, потрогала примятую траву. — Совсем недавно, стебли сломаны, свежие.

— Ты прямо как Шерлок Холмс, Эльза, — Павел улыбнулся, чтобы приободрить напарницу в этой ночной авантюре. Но внутри нервы напряглись туго натянутой струной, тронь — зазвенят. В полусотне метров от них виднелась опушка «ливонского кладбища», над кустами торчали верхушки памятников с каменными крестами, да виднелись крыши и стены нескольких склепов. Именно их разоряли в первую очередь мародеры, потрошители могил столетиями в такие места лезут, и даже не то, что божьего, сурового государственного наказания не боятся.

— Давай туда быстро дойдем, вон за теми кустами остановимся, — предложил Павел, крепко держа эстонку за руку, и добавил. — Ты не бойся, сама ведь напросилась. Идем, но тихо, на цыпочках — мало ли что.

— Мертвецов не нужно бояться, живых опасайся, — лязгая зубами, произнесла Эльза, и сама уцепилась за него так, что двумя руками не отдерешь. Он только усмехнулся на это замечание.

— Исключительно верно подметил капитан Флинт, что мертвые не кусаются. Ну что — пошли?!

— Пошли, я с тобою ничего не боюсь…

Голос осекся, было видно, что, несмотря на жизнеутверждающее мнение, эстонка уже находилась на грани панического ужаса, и с трудом сдерживалась, чтобы не обратится в поспешное бегство. Но все же пошла за ним, и короткой перебежкой они вместе преодолели короткий, просматриваемый со всех сторон участок, забежали за густой кустарник.

— Ох…

Он успел закрыть ладонью ее рот, заглушив крик в зародыше. Только лишь благодаря тому, что сейчас внутри был не парень, а зрелый мужчина, много чего повидавший в свои 62 года, Павел не вскрикнул — за деревьями, на заросшей площадке стоял желтого цвета «уазик» с синей полосой по борту — даже в сумерках бросилась белая надпись «милиция».

— Охренеть…

Павел пригнул девчонку, они чуть ли не залегли, прикрытые массивным покосившимся постаментом, даже не обратили внимания, что укрытие себе нашли на заросшей могиле.

У машины лежали на земле два трупа в серых милицейских плащах — один навзничь, раскинув ноги, а второй вытянул вперед руку, с зажатым в ладони пистолетом. Да-да, именно трупы — приглядевшись, Никритин в этом окончательно уверился, довелось как-то в жизни подобные зрелища смотреть, и только их, и не совсем смотреть, а даже участвовать…

Сейчас в душе все успокоилось, вернее, заледенело, как в предчувствии смертельной схватки, возможно последней в его жизни. Страх непонятного удалось преодолеть — тут необъяснимого не было. Милиционеры зачем-то приехали именно сюда, и стали невольными свидетелями того, чего видеть им лучше бы не нужно. За то и убили, причем совсем недавно, причем неизвестные действовали быстро, жертвы даже не успели оружие в ход пустить, хотя пистолет был в руке.

Это одно свидетельствовало о том, что злоумышленники крайне серьезные ребята, которым лучше не вставать на дороге. А потому Павел нагнулся к уху Эльзы, прикусил мочку, продолжая закрывать ладонью рот. И заговорил шепотом, стараясь, чтобы в голосе не просквозил страх:

— Лежим и ждем, убийцы где-то рядом. И молчи, ради бога, не звука — нас тут нет…

Глава 4

— Паша, что мы лежим, я никого не вижу…

Девушка попыталась вскинуться, но Никритин придавил ее рукою, загоняя голову обратно за постамент. Зашипел на ухо:

— Молчи и не шевелись — дело нечистое. Машину найдут не здесь, а на немецком кладбище, откуда мы пришли. Соображаешь? Они тут, возможно, ушли в глубину кладбища — крестов тут нет.

— Каких крестов…

— Молчи. Замри.

В два приема прошипел Павел, и девушка осеклась, чуть не окаменела. Да ему самому стало жутко — в темноте кладбища на секунду вспыхнул огонек и погас. Теперь минуты не текли тягучей полосой, нет, время убыстрило свой ход. И что самое плохое, так это то, что сердце настолько бешено забилось в груди, что он испугался, что этот перестук смогут услышать. Ушедшие вглубь кладбища убийцы. Им нужны были кресты, которыми они зачем-то должны проломить головы несчастных милиционеров. По крайней мере, он считал именно так — этой детали почему-то придавалось определенное значение. Но прах подери, в чем суть?!

— Замри, любовь моя, если что увидишь, не смотри прямо на людей — волк чувствует такой взгляд, а эти куда хуже волков. Искоса взирай, краями глаз. И молчи, возьми в рот рукав, молчи, молч…

Павел застыл — он услышал какой-то странный хруст, будто кто-то шел с тяжелым грузом и наступил на сухую ветку. Насторожился, и замер так, что даже показалось, что его сердце перестало биться в груди. Снова хруст, показалось, что за кустами на пару секунд кто-то включил фонарик, уставив его луч под ноги. И через минуту свет возник снова, такой же короткий, но тревожащий, непонятный, страшный.

Эльза под рукою вздрогнула и окаменела, девчонка видела тоже, что и он, даром, что уткнулась носом в могильную плиту. А из-за кустов показался темный силуэт, мужской — уверенная походка, широкие плечи, а в обеих руках ржавые металлические кресты, опутанные корнями — видимо, их только что выдернули из земли.

Одно это говорило о недюжинной силе убийцы, причем даже массивные кресты он нес без видимого напряжения, совершенно спокойно, а в них пуда полтора в каждом, а то и два было точно. И буквально через десяток секунд появился и другой, чуть пониже ростом, но во всем остальном словно близнец по сложению и одежде — все неброское, темных цветов, весьма подходящий наряд для серой прибалтийской ночи. На плече болталась пустая спортивная сумка с широкими лямками, такие в Таллинне шили самого разнообразного фасона — спросом пользовались неимоверным, как и летние кепки с козырьком. У самого две таких были, из синтетической ткани, только красные, а тут синие с белыми полосками.

В руках этого незнакомца был свернутый полиэтилен, вначале озадачивший Павла. Однако потому как слаженно начали действовать убийцы, не переговариваясь, обходясь жестами, он превратился в изваяние, понимая, что сейчас произойдет. И крепче прижал девчонку — ощутив его силу, она чуть успокоится и не заорет, чем подпишет смертный приговор и себе, и ему. Он мог бы еще уйти, но Эльза получит пулю стопроцентно — именно второй, тот, что с полиэтиленом, сжимал в руках хорошо знакомый пистолет ПБ, доводилось таким пользоваться в прежней жизни.

«Бля, так ведь это наши, стопроцентно. И где-то я видел эти движения, точные, выверенные, и что самое плохое — плавные. Профи, голову можно дать на отсечение, и кадровые, из самой «конторы». Не то, что мы, «шприцы одноразовые» из стукачей. Эльза, дурочка, то, что сейчас произойдет, тебе лучше не видеть!»

Убийцы постелили под голову каждого трупа по куску полиэтиленовой пленки, которой рачительные хозяева на дачах накрывают сейчас теплицы, и затем первый, что повыше, поднял железный крест. И без всякого хеканья обрушил его на голову лежащего у колеса милиционера.

«Не смотри, дурочка, зажмурь глаза!»

Мысленно призвал он девчонку, но потому как содрогнулось под его ладонью Эльза, которой зажимал рот, стало ясно, что та все увидела. Кошмарное зрелище, не дай бог такое увидеть снова. Вот только Павел прекрасно понимал, что продолжение придется посмотреть.

«Вторая серия, бля, сериал тут развернули!»

Ржавый крест с характерным хрустом проломил острым концом перекладины вторую голову, донесся хруст черепной коробки — Павел едва сдержал тошноту, но продолжал искоса смотреть за убийцами. А те действовали деловито, словно всю свою жизнь промышляли такими злодеяниями на средневековых кладбищах. Уверенно обернули головы убитых полиэтиленом, и по одному загрузили вовнутрь «канарейки» — первого на заднее сидение, второго в «кандей». Туда же определили и два железных креста, предварительно обернув их в пленку, и обе фуражки — захлопнув без грохота дверку. А это надо умеючи, тут сноровка и определенный опыт настоятельно нужны. Таковые у незнакомцев присутствовали — волчары те еще, руки по локоть в крови, «ликвидаторы» мать их, терминаторы доморощенные.

«Что же тут происходит, мать вашу?! Сплошные непонятки!»

Мысли в голове поскакали галопом, но тут же остановились, причем уперлись как лошадь четырьмя копытами. И было отчего — тот, что пониже ростом, поднял руку с пистолетом, и внимательно посмотрел в сторону каменного постамента, за которым они и прятались. И неожиданно сделал шаг вперед, затем другой…

Глава 5

Сделав несколько шагов, убийца остановился, а Павел боялся даже посмотреть на него, чувствуя, как в груди остановилось биться сердце. Еще шаг, и этот «мокрушник» их если не увидит, то почувствует, у него звериные инстинкты, и привитое чувство опасности.

Раздался хруст ветки под ногой, но неожиданно убийца не шагнул дальше, а наклонился и подобрал окурок. Посмотрел на него, и сунул в карман. Развернулся и пошел к «уазику», на котором затарахтел двигатель. Сел на правое место от водителя, и опять дверь без грохота закрылась. И выбросив из выхлопной трубы сноп сизого дыма, машина рванула с места в карьер, движимая умелой рукой, что только подкрепляло растущие у Павла подозрения насчет «отечественного происхождения» убийц. Все складывалось один к одному — молчаливые, собранные и несуетливые «профи», с железным самообладанием, хорошо знающие приемы нападения, место действия и умеющие великолепно водить УАЗ. А в том, что ПБ пустили бы в ход, совершенно не задумываясь, сомнений не было — достали бы лопату и прикопали их двоих с Эльзой на кладбище, мест там еще достаточно и мало кто даже днем ходить будет, без свидетелей похороны провели бы.

— Твою мать, чудом живы остались, — пробормотал Павел и убрал руку, поморщившись. Посмотрел на ладонь — она была прикушена, с отпечатком зубов. Затем приподнял Эльзу — на лице не кровинки, глаза безумные. Отвесил легкую пощечину, приводя девчонку в чувство. Помотала головой, как уставшая лошадь, еле слышно пробормотала:

— Павлик, я чуть не описалась…

— Неудивительно, если бы у меня это было в первый раз, то обосрался бы жидким поносом!

Никритин с хрипом выдохнул, сердце забилось учащенно. Хотелось выругаться затейливо, но сдержался. Нужно было уносить ноги, и как можно быстрее — теперь стало ясно, что «непонятки» с этим делом отнюдь не простые, и милицию не зря отстранили от расследования.

— Слушая меня, Эля — давай сразу уговоримся, что разговаривать будем, когда на даче очутимся. Скажу сразу — мы вляпались, а потому в милицию лучше не идти. Учти — если заподозрят, что мы с тобой видели все происходящее здесь, жизнь у нас выйдет очень короткая, любовь моя. Бежать сможешь по лесу — на дорогу лучше не соваться. Не дай бог кто нас увидит!

— Почему на дачу, а не ко мне домой?

— Потому что там пригород — люди ночами ходят. А сейчас мы с тобой грязные до омерзения и на влюбленную парочку явно не подходим.

— Поняла…

— Так что бегом, за мной держись, дыши ровно, и ничего не бойся. Уходим, Эля, уходим!

Павел встал на ноги, поднял все еще сидящую на могильной земле Эльзу, похлопал ее по плечам, и рванул неспешной рысью, понимая, что в темноте при быстром темпе, ногу вывернуть в лесу проще простого. Но зато бежать два километра по прямой линии, а не топать три версты по шоссе, да еще метров пятьсот до асфальта идти. Но лучше не по центральной улице идти, а обогнуть дачи и зайти с тыла — а там вдоль дороги, что идет на новое кладбище, пробежать незаметно. По линии газопровода, где выросло много елочек, тропы там хорошие протоптаны — дачники на речной пляж к немецкому доту ходят купаться, там песочек…

— За руку держись, Эля, — Павел выдернул из воды Эльзу, что сидела там, погрузившись по пояс, и пускала пузыри. Сам виноват — не успел поддержать девчонку, пока переходили по самодельному мостику через ручей. Идти по железному мосту к 4-й улице было долго, а здесь сразу напрямую, на крутом бережку приткнулась дача родителей — уютный двухкомнатный домик с крохотной банькой, что нависала над небольшим обрывом, увеличивая участок в законные шесть соток на полудюжину квадратных метров. Этим тайным путем он всегда пользовался, и вчера настил из двух досок перебросил, словно чувствовал. Дело в том, что насосная станция на реке только в июне заработает, а воду на бытовые нужды пока берут из ручья, хоть она там и грязная, но в бочках отстаивается.

Вытащив девчонку, он выдернул доски и прислонил их к сетчатому забору. Натужился и перебросил настил, затем достал из кармана ключ, открыл замок. Подхватил девушку на руки, она вообще на ногах не держалась, да еще незапланированное купание в холодной воде, не прогретой скупым весенним солнышком. Занес в дом, ухитрившись открыть рукой дверь, имелся хитрый секрет, можно даже на ключ не закрывать, выглядит, будто ее изнутри на засов закрыли.

— Мне холодно…

— Сейчас, Эля, сейчас! Потерпи немного, милая, — Павел занес девчонку в комнату, локтем включив свет. Усадил на табуретку в прихожей, что служила еще и кухней. Быстро задернул занавески, от греха чужого любопытства, для них двоих опасного. И вздохнув, быстро расшнуровал кеды и скинул их с ног — грязь в дом не заносят, выиграешь секунду, потом часы потеряешь на уборку. И начал раздевать Эльзу, понимая, что она уже не в состоянии это сделать от усталости. Первым делом обувь долой с ее маленьких ножек, мокрая куртка и рубашка полетели в таз, затем стянул с нее штаны, отбросил, носки улетели последними, легли сверху. Девушка осталась в лифчике и полотняных трусах, мокрых и грязных, щелкая зубами. Он думал всего секунду — а еще через три белье оказалось в тазу.

— Потерпи, сейчас, — одним рывком он ее перенес в комнату, отбросил одеяло с кровати. Схватил электрогрелку, размотал шнур, щелкнул переключателем на второй режим, воткнул вилку в розетку. Усадил девчонку на кровать, укутал одеялом до подбородка, и глядя на ее покрытую пупырышками кожу, синюю как у курицы, понял, что без экстренных мер не обойтись, не хватало, чтобы девочка пневмонию подхватила…

Глава 6

Нужно было действовать, причем быстро — Павел помнил, что в шкафчике всегда стояла бутылка водки, метнулся в кухню. Раскрыл дверцу — точно, стояла бутылка «Выру-Валги», крепостью в 45 градусов, за которую пьющий люд называл зелье «вырубалкой». Стоило чуть дороже русской «зеленой», на полтинник, но качество, как он помнил, было на высоте. Но не пить же ее — сугубо для лечения.

Вскрыв бутылку, вернулся в комнату, прихватив стакан. Хорошо, что заранее всегда закладывал камин — отец приучил, чтобы все и всегда было готово, мало ли в какой момент потребуется, а времени не будет. Открыл заслонку на трубе, присел на корточки, взяв коробок. Чиркнул спичкой, поджег бумагу — через несколько секунд языки пламени уже «лизали» лучину, от которой потом запылают уложенные «домиком» тонкие поленья — с дровами в Эстонии всегда были проблемы, приходилось выкручиваться.

— Ложись на постель, милая, живо, и на грелку животом, — по сердцу резанул стук зубов девчонки, что напоминал кастаньеты. Эльза послушалась, тут же улеглась, все еще завернутая в одеяло, только две стройных ножки торчали, покрытые «гусиной кожей». Вот за них Павел и взялся, налил в ладонь водки и принялся растирать как можно более энергично — вначале ступни, проминая каждый маленький пальчик. Потом принялся за лодыжки и икры, дошел до коленей. Девушка даже постанывать стала, и стук зубов перестал быть барабанной дробью.

Поднялся, с кровати, подошел к бельевому шкафу — вынул с полки пару шерстяных носков и снял с «плечиков» банный халат. Вернулся к кровати, надел на ступни шерстяные носки, и принялся растирать колени и бедра, щедро расходуя водку. Эльза стойко переносила процедуру, только постанывала маленько. Накрыл ноги одеялом, он принялся за спину, проминая плечи и руки, старался на совесть. Дойдя до поясницы, решительно отодвинул одеяло и принялся за ягодицы, кожа заскрипела под пальцами.

Нехорошо вышло, но девчонка не встрепенулась недовольно, лежала молча, словно так и надо, только покряхтывала. Впрочем, он не затягивал мероприятие, растер до покраснения упругие выпуклости, и немедленно приступил к главному, ожидая, что ему сейчас могут «выдать» по полной программе за неимоверную наглость. Подсунул руку под живот и перевернул девчонку на спину, подложив горячую грелку. И принялся методично растирать водкой «фасад», хотя от лицезрения небольших упругих грудей, украшенных крупными «вишенками» сосков, плоского живота и пушка на лобке, зубы свело от яростного желания осыпать поцелуями всю эту красоту.

Юнец затрясся похлеще замершей до этого девчонки, у которой дрожь к этому моменту прекратилась. Да оно и понятно, такое зрелище для него было впервые. Вот только сейчас внутри был разум пожившего свое человека, которого подобным смутить было невозможно, и похоть была обуздана моментально и жестко. Незачем предаваться пустым мечтаниям и предпринимать определенного рода действия — Павел великолепно помнил ее слова, что только мужу после свадьбы «обломится», так сказать, счастье стать ее первым мужчиной. Слово эстонка умеет держать, это не «переходящий вымпел», который ему достался по первому разу — ведь тогда он тоже хранил верность своей Эльзе.

Во рту пересохло от вожделения, когда разглядывал и чувствовал под пальцами все это «женское великолепие», но он стойко держался, борясь сам с собою. Закончив, рывком посадил ее в кровати, накинув на плечи халат, и засунув ее тонкие, но крепкие руки в рукава. Негромко сказал, видя, что девчонка во время всей «процедуры» глаза так и не открыла, и сам отвел взгляд от лицезрения ее груди.

— Запахнись, пожалуйста, так будет теплее и мне намного легче. А то от желания зубы свело — я все же хоть и юный, но мужчина, а ты прекрасна, любовь моя. Но еще не наступило время для подобных экзерсисов, тем более, когда этим вечером нас обоих убить могли…

— Могли, и мне сейчас страшно, когда поняло это. Они не люди — твари в человеческом обличье… Поцелуй меня, пожалуйста…

На него в упор смотрели пронзительные глаза, на обнаженной груди раскинулись прядями длинные белокурые волосы, целомудренно прикрывая. Он чуть прикоснулся к ее губам, но девушка его крепко обняла и сама стала неистово целовать, совершенно неумело. Но он ответил по-настоящему, используя весь свой немалый практический опыт в этом занятии. Эльза словно окаменела в его объятиях, но затем стала отвечать, девушка будто училась, пробуя целоваться по-разному, повторяя его навыки.

— Бог мой, как это вкусно, девчонки говорили, а я не верила, — на него смотрели широко распахнутые ошеломленные глаза, но тонкие ручки уже запахнули халат и стянули его пояском. Он только улыбнулся, прекрасно осознав, что прошел какую-то проверку — Эльза «подставилась» этим растиранием, испытывая его.

«Милая» женская провокация!

Но на кладбище держалась стойко, с таким напарником можно разные дела вершить, спину прикроет — нервы крепкие, как тросы. Теперь было нужно закончить «лечение» и Павел налил четверть стакана водки, протянул девчонке со словами:

— Пей до конца, и тут же в кровать под одеяло. Пей, милая, так нужно, простуду снимет за раз. Только не нюхай, опрокинь глотками и быстро. Так легче пойдет, поверь опыту. Потом живо ложись и спи!

Девчонка не чванилась, лихо, в три глотка расправилась с водкой. Она пила ее в первый раз, в который пьющим кажется, что они глотают обычную воду, только потом доходит, что недаром ее туземцы называют «огненной». И Эльза лишь повторила этот опыт — когда «дошло», девчонку натурально передернуло. Но она тут же легла в постель, как было сказано, свернувшись клубочком, тихо произнеся — «спокойной ночи» так, что он еле расслышал. Павел накрыл ее одеялом, наклонился и поцеловал в щеку — от прикосновения Эльза заметно расслабилась.

— Спокойной ночи, родная, и ничего не бойся, я рядом!

— Я знаю…

Тонкий шелест слов стал ему ответом — и он, посмотрев на камин, решительно вышел из комнаты. Нужно было успеть сделать многое к утру, и главное обдумать ситуацию, и ответить всего на один вопрос — какого хрена «контора» именно здесь и сейчас «застолбила» место, причем почти на тринадцать лет раньше того срока, на который пришло время действий. В те дни, когда Союз агонизировал, и страна начала распадаться на куски, несмотря на проведенный референдум…

Глава 7

— Бог ты мой, и все за несколько часов. Целая вереница событий. Помер почти стариком от инфаркта, однако воскрес ровно через сорок пять лет в собственном теле. По «серьезному» поцеловал Элю, что погибла почти тридцать лет тому назад, а тут она снова живая. Моя любовь, единственная на всю жизнь. И нарвался на «контуру» — здесь и сейчас она так действовать не может. Рановато еще для таких действий, Советский Союз сейчас стоит твердо, хотя гниль по нему уже пошла!

Павел только головой покачал со стороны в сторону. Усмехнулся, не видя, как в эту секунду его лицо прорезали почти старческие морщины, которые почти сразу исчезли.

— С ума сойти можно!

Но так как приступа безумия он не ощущал, то прикусил губу на диво крепкими и здоровыми зубами. Посмотрел на таз с выстиранной одеждой и бельем, и решительно поднялся с табурета. А до этого Павел даже на минуту не присел — уложив Эльзу, пошел в баню стираться, благо там «малютка» стояла. Насыпал в стиральную машину порошка, налил два ведра отстоявшейся в бочке воды, забросил вначале «белое» — девичье белье с рубашкой и собственную майку с полотенцем. Стирка заняла пять минут — отжал, прополоскал в тазу, дважды сменив воду, пока в «малютке» крутилось в мыльной пене основная масса грязной одежды.

Только вздохнул пару раз — до стиральных машин с полным циклом еще лет десять, пока «Вятка-автомат» появится. А в обиход для населения еще лет пятнадцать пройти должно, а то и все двадцать, когда в магазинах чего только не появится из бытовой техники, особенно в специализированных магазинах — заходи и бери, были бы деньги на карте…

— Спит, — тихо прошептал, наклонившись над Эльзой — девчонка посапывала. Коснулся губами лба — тот был прохладный, и это радовало. Потому отключил электрогрелку — пламя камина хорошо согрело комнату, и подкладывать дрова не было нужды. Зато опустил вниз сушилку, и аккуратно развесил на ней все постиранное. И тихо, на цыпочках вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Теперь нужно было подумать о случившихся за сегодня делах, более серьезно и предметно, и хотя бы очертить круг наиважнейших мероприятий, которые требуется воплотить в жизнь.

— Бля, сегодня меня могли «оформить» эти дети самки собаки, по «третьей категории», как я раньше подобных «проводил». Тьфу ты, до этого еще десять лет должно пройти, не меньше. А вот то, что они на «ливонке» свои «схроны» устроили, как и я в будущем, говорит о том, что у нас мысли в одном направлении на хрен «заточены», либо наставники общие. А вот это уже «теплее», как говориться, в одной игре, в которую двое играть могут, а то и больше, исходя из скачек вокруг коня Боливара…

Павел говорил еле слышно, бормоча себе под нос несуразности. Просто-напросто, он сейчас привыкал к своему голосу, юному и ломкому, давно забыв, как он звучал у него раньше. И посмотрел на бутылку водки со стаканом, которые принес из комнаты.

— Парень, тебе только через два месяца семнадцать лет будет, а ты на водку уже смотришь, — усмехнулся Никритин, прекрасно ощущая, что тело хоть и юное, а вот запросы старые.

Память давила могильной плитой, той самой, под которой он мог улечься десятки раз, и сегодня вечером накрыться вместе с Эльзой, причем в самом что ни на есть прямом смысле. На месте двух «конторщиков» он бы сделал это незамедлительно, «упрятав концы» в столь надежном месте, давно заброшенном и непосещаемом.

— Ладно, побалуй себя немного, теперь можно, потому что срок жизни в столь юном теле для меня окажется очень коротким, до «перестройки» не доживу. Да и не начнет ее «меченый», пока у него охраны немного. И сучка его тоже — она им вертит, как хочет, и кукловодит. И будет тебе, Рая, привет из-под сарая, а потом из рая!

Несмотря на ернический тон, глаза Никритина сузились, и на лице снова пролегли морщины. Теперь он был мысленно готов к «активным акциям», причем отнюдь не теоретически, начав мысленно прощупывать возможные варианты «акций».

— «Убирать» нужно Ельцина и Яковлева, причем сейчас, за год, без оттягивания сроков. Но три «объекта» ликвидировать сложно, а ведь предателей прорва, почти все руководство, вкусившее «сладкой жизни», и тех привилегий, которые дает власть. Стоп, не торопись — бежишь мыслями вперед — пацан внутри торопится, думать мешает. Ничего, мы его сейчас стаканчиком маленько приглушим, пусть побудет в дурмане.

Никритин щедро плеснул водки, но не в стакан, а в рюмку, которую взял с кухонной тумбы — руку только протянул. Поставил пепельницу, выдвинул ящик и извлек начатую пачку «Таллинна» — эти сигареты он любил больше других, но с распадом страны они исчезли, как и рижская «элита». А тут целая пачка табака, вкус которого он забыл за долгие тридцать с лишним лет. Вытряхнул сигарету и закурил. Удивился после нескольких затяжек — не закашлялся, как вроде бы должно было произойти с парнем, что впервые в жизни несколько раз затянулся сигаретой.

— Эх-ма…

Рюмка с водкой пошла так же легко, как и сигарета, организм принял алкоголь совершенно спокойно. И тут же пришло решение, настолько простое, что он головой покачал, и еле слышно произнес:

— Нужно вспомнить все… Фу, прямо как из фильма фраза. Но это так — все детали нужны — как меня «подставили» и завербовали, как под Эстонию «затачивали» — ведь на владение языком сразу внимание обратили. Нужно вспомнить, как в песне бородатого либерала, певца перестройки — «ты помнишь, как все начиналось»…

Ерничая, и безобразно фальшивя, негромко напел Никритин. И моментально замолчал, прикусив губу.

— Пересмотреть надо все дела минувшие, в них и есть ответ на многие вопросы, которые дня сегодняшнего касаются…

Глава 8

— Дуче жив! Вива ла Бенито Муссолини!

От громкого выкрика прямо в ухо Павел подавился табачным дымом и чуть не выронил сигарету, что было бы крайне неразумно с точки зрения экономии. Болгарские сигареты по 35 копеек пачка, продавались повсеместно и были по карману постоянно нищенствующей студенческой братии. Тем более будущим педагогам, чья стипендия в «полтинник», на червонец больше, чем во всех остальных ВУЗах, вызывала у «товарищей по высшему образованию» нескрываемую зависть.

— «Рафа», ты язык свой хоть немного придержи. Ладно, когда ты с «попом» по общаге пьяные шарахаетесь и орете, но тут бабье — они донести куда следует могут, и приедут за тобой те, кому это нужно. И выдернут как морковку из грядки, и даже землю не стряхнут.

— Ни хрена, не времена тридцать седьмого, — Логинов как всегда был навеселе, от него разило пивным ароматом. — Вон, профессура наша и не такое сболтнуть может, когда «навеселе».

— Они хоть пьяные бывают, но разумные, и про дуче не говорят, — отрезал Павел. Действительно, так и было — пили многие, зачастую демонстративно — среди историков это считалось своего рода фрондерством, ностальгией по тем хрущевским годам, когда был развенчан и осужден «культ личности», а Сталинград в Волгоград переименовали. Пили поклонники музы Клио и в университете, и в педагогическом институте, так как в последнем добрая половина профессорско-преподавательского состава из ИГУ была. Их втихомолку порой «колчаковцами» именовали, ибо по указу этого временщика с адмиральскими погонами на плечах, университет был создан, а «пед» на три года позднее, для подготовки «красных учителей». Но сейчас дружно выпивали и те и другие — то ли жизнь семейная не устраивала, но скорее своего рода протест против существующих реалий и догматизма, буквально навязанных секретарями по идеологии. Историки ведь, если они в дело погружены, несоответствие в линии партии быстро находят. Но правило железное тут — раз нашел истину, то молчи, длинный язык живо обрежут, или вырвут, тут по всякому бывает.

Такое крылатое выражение ходит — если подумал, то не никогда говори; если сказал, то не пиши. А раз написал — то не публикуй. Но если опубликовал — сразу же откажись, не медли!

А чтобы фрондерство корни не пустило, в дополнение ко всем кафедрам есть особая в каждом ВУЗе, где только проверенные кадры вести курс истории КПСС могут, товарищи на привилегированном положении находятся. Даже в годы войны паек по литере «Б» получали, в то время как другим профессорам карточку служащего только давали. А том сейчас знали многие, кто вход в архив КПСС имел, но молчали, как в рот воды набрали — разглашение такой информации о подобном «единстве» партийной номенклатуры с народом могло быть крайне чревато «наездом» со стороны «конторы», что скрывается за обозначением трех букв — КГБ.

А оно надо?!

Хотя, нужно отдать должное, некоторые историки о «партийных перегибах» втихомолку могли своим студентам сказать, но не всем, опять же, а тем, кто язык за зубами держать будет.

Все равно находится иуда, стуканет куда надо. И ходит потом профессор целый год, после проведенной с ним профилактический беседы, как в воду опущенный. Скупым на слова становится, как криминальный элемент любит выражаться — «базар фильтрует». И от требовательного стука в дверь аудитории вздрагивает и с лица спадает, бледнеет заметно. Видимо, находятся у чекистов доводы для всех, понятные и действенные…

— Ты куда есть пойдешь в перерыв?

— Да в блинную, не в «бухенвальд» же идти, — пожал плечами Павел — есть комплексные обеды за 50 и 80 копеек ему не хотелось, пищу делали разъевшиеся во все стороны поварихи скверную, даже студенты старались не ходить в институтскую столовую, потому и приклеился такой ярлык.

— Понял, «переходящий вымпел» тебе как всегда очередь занял, — глумливо улыбнулся «Раферти», получивший эту кличку от главного героя одного известного кинофильма о гнусностях деятельности американских профсоюзов. — Лариска-крыска с тебя глаз не сводит, женись — с ее папашей многого в жизни достигнешь!

— Да пошел ты со своими советами! Знаешь куда или направить?!

— Ладно-ладно, не кипятись, я пошел, — «Рафа» отвалил к лестнице, и поднялся из подвала, где была раздевалка, а под лестницей курилка, наверх. Настроение у Никритина стало паршивым — все видели, как дочка всесильного 2-го секретаря Иркутского обкома всячески демонстрирует ему свою покладистость, а это уже страшило не на шутку. Однажды она так и сказала, что отравится, если он ее не полюбит, такую, какая есть. А тут только вздохнуть можно — страшненькая и толстоватая девчонка, охотно «дарящая» свою «женскую ласку» приглянувшимся ей «вечно голодающим» студентам, в его душе вызывала отвращение. А тут после скабрезных слов «Рафы» стало хреново, но есть сильно хотелось, ей он сказал, что обязательно придет в «Блинную», до которой всего сотня метров пути, только перейти нужно на другую сторону улицы. А раз дал слово — нужно выполнять!

Павел поднялся по лестнице наверх, прошел по коридору и вышел на факультетское крыльцо, широкое и с парапетами. Напротив конечная троллейбусная остановка всех маршрутов, но переходить там улицу он не стал. Да и зачем, если это можно сделать у самой «Блинной», там перекресток удобный и улица заметно сужается, чуть ли не вдвое — перебежать за десяток шагов можно. Так что направился, вдыхая мокрый весенний воздух, и слушая чириканье воробьев. И не заметил, как рядом застыла черная «Волга», и двое мужчин с пресным выражением на физиономиях, выглядевших близнецами, стиснули его с двух сторон.

— Гражданин Никритин, — правый крепыш не спрашивал фамилию. такое ощущение, что он знал Павла в лицо. Студент моментально все понял, но все-таки спросил наивно:

— Да, а вы кто собственно?!

— КГБ, — перед глазами мелькнула красная книжица…

Глава 9

Дела минувшие

март 1980 года

«Я в заднице, причем полностью залез, и сапогом утрамбовали в самое дерьмо, откуда уже не вылезти!»

В душе была полная безысходность — отсидев два дня во внутреннем изоляторе КГБ, припертый к стенке, Никритин впал в отчаяние. Нет, грех жаловаться на содержание, кормили вполне сносно, из столовой, где питались сами чекисты и сотрудники областного УВД, и них она была совместной. Да и сами здания примыкали друг к другу вплотную, на улице, названной в честь наркома по иностранным делам. Не кричали, не «тыкали», и упаси бог, никаких мер физического воздействия, на дворе не 37-й год, а 80-й, летом олимпийские игры начнутся, на которые страны капиталистического мира присутствовать не станут — бойкот объявили. Так что триумф советскому спорту обеспечен, только ему этим победам не порадоваться…

— Собранных материалов вполне достаточно, Павел Иванович, чтобы ваше дело рассматривать вместе со знакомыми вам студентами Костроминым, Загайновым и Поповым. Да, они уже в следственном изоляторе, и получат по семь лет лишения свободы по статьям 70 и 72 УК РСФСР. Причем все трое сознались в своей антисоветской деятельности, выраженной в агитации, направленной на подрыв единого блока коммунистов и беспартийных — это как раз по первой статье, мною приведенной. И вовлекли вас и еще шестерых в свою антисоветскую организацию.

Сотрудник КГБ был ему незнакомым, видел в первый раз. Плотный и крепкий мужчина в штатском, представился как Иван Андреевич — лет тридцати пяти, с добрыми печальными глазами, которые сочувственно смотрели на Никритина. И вот этот взгляд устрашал не на шутку — Павел не сомневался, что если тому отдадут приказ пустить пулю в затылок приговоренному к смерти, он с ласковым взором спокойно его выполнит. Как в том анекдоте. За рассказ которого во времен Сталина могли спокойно осудить по приснопамятной и зловещей 58-й статье — «добрый дедушка, а ведь мог и бритвой по горлу полоснуть!»

— Так что судить вас всех семерых будут по 72 статье — участие в антисоветской организации, что доказано совместными встречами для обсуждения белогвардейских стихов, «обеления», кхе, их образа, а ведь последнее напрямую ведет к разжиганию гражданской войны, в которой Колчак. Деникин и им подобные потерпели поражение, закономерное по историческому процессу. Да и песни так называемого «белого движения» вы совместно распевали, есть многочисленные свидетельские показания.

Крыть в ответ было нечем — все так и было, за уши дело не притягивали и белыми нитками не «шили». А стукачей оказалась прорва — и все выполнили свой гражданский, партийный и комсомольский долг.

И куда теперь деться с подводной лодки?! Тоска!

— Статья 72-я не имеет наказания, но не спешите радоваться. Вместе с ней вменяется та статья, по которой происходит наказание лиц, обвиненных в опасном государственном преступлении. Допустим, если вы участвовали в банде, даже просто знали об ее участниках, то вам будут вменены в вину те действия, которые оные бандиты и совершили. Мы же имеем дело с антисоветской агитацией, за которую и последует наказание. Понятное дело, что к вам отступившим и заблудшим комсомольцам, оно будет не такое суровое, как к организаторам. Так, два-три года лишение свободы получите точно, с отбыванием срока в колонии общего режима. Возможно, дадут еще ссылку — она предусмотрена по подобным делам, понятное дело с запретом проживать в крупных городах, и тем более в Москве и Ленинграде.

Следователь не угрожал, наоборот, с состраданием смотрел на Павла, и говорил о них всех как о «заблудших овцах», к которым не следует сурово относиться даже всемогущему КГБ.

— У вас, кстати, Павел Иванович, нашлись влиятельные защитники, которые утверждают, что вас оклеветали. Эта ваша однокурсница Лариса, дочь 2-го секретаря обкома партии. Поверьте мне — товарищи, кто вас допрашивал, не знали, что вы подали с ней заявление в ЗАГС, которое рассмотрят очень быстро, так как к нему приложена справка о возможной беременности вашей будущей супруги. Вас можно поздравить…

Павел сидел охреневший от такого поворота событий, и открыл было рот, чтобы высказать матами все, что он сам думает по поводу женитьбы. Но наткнулся на жесткий взгляд «комитетчика», пальцы которого многозначительно постукивали по картонной папке, где находились дела. Все стало предельно ясно — перед ним поставили дилемму — или-или.

Все просто, два выбора — срочно идет под венец с Лариской, или присоединяется к троим «диссидентам» и садится на нары, с перспективой прожить всю жизнь в Сибири. А ведь приехал сюда по настоянию родителей, что трудились от ГЭМа на строительстве одной из северных электростанций. Хотелось им, чтобы сын под боком учился — он поехал, поступил, почти три года отучился, хотели летом с Эльзой свадьбу сыграть, а он тут по глупости в дерьмо влип по макушку.

«Эльзу погублю, лучше самому в петлю полезть. Лариска злопамятная, а ее папаша вес изрядный имеет, и упекут меня на полный срок, и сделают это решительно и предельно жестоко. Так что напишу Эле так, чтобы посчитала меня законченным мерзавцем — ей легче будет пережить удар», — в душе была смертная тоска, требовалось отвечать, причем немедленно, уж больно требовательно смотрел на него «комитетчик».

— Да это так, мы… решили… пожениться…

— Понимаю, что вы очень обрадованы — сегодня же будете в кругу семьи, — следователь был обрадован, будто сам женится на Лариске. — Потерпите немного, сейчас уладим все формальности и на машине доставим на дачу, где вас ждет Петр Михайлович. Все уладим, из дела выведем вас, и никаких проблем в институте не будет — я сам переговорю с ректором и деканом. Так что разрешите поздравить вас, Павел Иванович, с законным браком!

Глава 10

Дела минувшие

май 1980 года

— Иди, Лариса, я позже подойду, — отпустив супругу, Павел удобнее расположился на скамье, одной из шести, что шли полукругом вокруг небольшого фонтана. Сквер у величественного здания «Востоксибугля» был очень уютным, и до стен «альма матер» пять шагов — здесь на большой перемене можно было отдохнуть, благо тополя свой пух только в июне пустят — вот тогда действительно неприятно.

Навязавшуюся на беду супругу он не любил, но жили вместе и как ни странно в ладу — девчонка взбалмошная, но его любила, и старалась сделать все, чтобы он обрел в семейной жизни много радостей. Да и тесть встретил его и родителей приветливо, даже тепло, да и говорил с ним искренне. Узнав, что Павел уже задумался над написанием диссертации, а ему предложили остаться на кафедре, обрадовался, но зауважал зятя, когда тот решительно отказался от любого содействия. Дом полная чаша, «отоварка» ведь шла через спецраспределитель, а там было многое из того, чего не встретишь в обычном магазине. Хотя Иркутск не бедствовал, все же областной центр. В магазинах можно даже купить сигареты «Кэмел» или «Бонд», но по «заоблачной цене» в один целковый…

— Вы позволите, Павел Иванович, — рядом с ним на лавку присел улыбчивый незнакомец, с поразительно плавными движениями, поджарый, с цепким внимательным взглядом. Можно было рубль за сто смело ставить, откуда он. А еще зашел с левой стороны, ведь глаз плохо видел — перед последним школьным экзаменом крепко его побили, и зрение резко ухудшилось — потому и в армию после первого курса не взяли, а так бы не было в его жизни этого постылого бракосочетания.

— Давайте я вам сразу все объясню — троих посадили не потому, что пели песенки или читали Солженицина, ругали Политбюро и ЦК КПСС. Да, они рассказывали анекдоты о Ленине, и нашем «дорогом Леониде Ильиче», но если всех за подобные шалости грести, работать станет некому. Дело в другом — у нас теперь новый 1-й секретарь обкома, понимаете? Через две недели будет объявлено.

— Их использовали в качестве повода?

— Не они, так другие, до чего угодно можно уцепиться. И заметьте, Павел Иванович, посадили только троих, остальных пожурили для острастки. Отделались студенты легким испугом, можно так сказать.

— Двоих с комсомола исключили, а это автоматическое исключение из института. А они по три года отучились…

— Нечего «Голос Америки» слушать и за истину в последней инстанции принимать, — улыбка у незнакомца стала недоброй. — А вы сами «самиздат» лучше бы прятали, а то попал в руки «товарищам», тут даже я не помог. Все ломаете голову, куда он делся? Сгорел сей трактат. Хотя один герой был уверен, что рукописи не горят.

Павел сидел ошеломленный, незнакомец, оказывается, вполне был в курсе определенных дел, а ведь о них он знал только один. Никритин машинально спросил, сжавшись внутри как пружина.

— Вы из КГБ?

— И оттуда тоже, поверьте мне на слово — тут не место, чтобы красные корочки доставать. Мы с вами тезки по отцу, только я Алексей Иванович, и разговор у нас чисто приватный. Вашего тестя оставят на должности, нас он не интересует. А вот к вам есть предложение поработать на нас. Но что вы так сжались — писать не потребуем, да и не годитесь вы в стукачи на профессоров. Что они болтают за бутылкой водки в кабинетах мы и так хорошо знаем — интеллигенция в России всегда в оппозиции. Как вы смотрите на то, чтобы к осени стать кандидатом в члены партии?

— Да кто меня возьмет, мне всего девятнадцать лет…

— Вот и хорошо, на «вырост» сгодитесь. Я за вами два года наблюдаю, к вашему сведению. К «женитьбе» вашей отношения не имею — тут самодеятельность чистой воды. Уперлись бы, вас и отпустили. Но ничего — если захотите развестись, только скажите — все будет в лучшем виде. А на счет партии просто — поедете летом со стройотрядом, станете там комиссаром. Работать будете ударными темпами, покажете пример всей стране. Вы и командир получите по ордену, не из значимых. «Октябрину» или «трудовое знамя» не дадут, но «почет» или «трудовую славу» получите. Бойцов наградят медалями — статьи в газетах напишут — ведь есть не только молодые герои спорта, но и герои труда. А орденоносцев, но уже как рабочих, в партию примут, несмотря на молодость — у нас ведь она пролетарская должна быть. Смекаете, Павел Иванович?

— Вы это сможете?

— Не только это, многое другое. Так работаете с нами? Скажу прямо — либо да, или нет, и сразу! Учтите, от вашего ответа зависит судьба Эльзы — девушка в истерике от вашего поступка, оскорбила декана, и ее исключили. Сейчас она в Нарве, а там та троица, что вам глаз подбила и зубы проредила. И на свободе эти гаврики, и опасны. Но ваше согласие сразу решит проблему — мы их быстро упрячем в места не столь отдаленные, но только по географической карте. Они года три-четыре на казенной баланде посидят, подумают о своем антисоциальном поведении.

Павел сидел как пришибленный — такого поворота судьбы он не ожидал. А в голове только один вопрос бился, по поводу места, где всегда можно найти бесплатный сыр. Да и какого хрена — что в нем такого есть, чтобы танцы вокруг Боливара устраивать?!

— Захотите с этими мерзавцами лично разобраться — можете им кишки выпустить, или их пристрелите сами «при попытке к бегству». Не сразу, но через пару лет, как специальную подготовку пройдете. Такие возможности у нас есть, и наш руководитель полномочиями наделен огромными. Хотя не столь обширными, как у Мехлиса. Вам, как историку, эта фамилия должна быть хорошо известна.

Никритин кивнул, он теперь понимал, с кем имеет дело — возможности в столь серьезном учреждении более чем весомые. Одно непонятно — зачем он им нужен?! Зачем?!

И после короткой паузы Павел тихо произнес:

— Согласен, только Эльзе помогите…

Глава 11

— Так, еще две недели доучится в школе, экзамены сдать и аттестат получить в руки — и вперед, к самостоятельной жизни!

Никритин вытянул из пачки сигарету, закурил — дым сизыми клубами потянулся к раскрытой настежь форточке.

— В Сибирь ехать — только время напрасно терять. Теперь я туда ни ногой — урок извлек, и снова прыгать по граблям не стану. В Питере поступить можно, конечно, тяжело прорываться будет, конкурс там просто бешеный — десяток на место. Но возможности имеется, надо их только правильно реализовать. К тому же там военная кафедра, что немаловажно.

Павел задумался, налил себе еще рюмку водки. После чего запечатал бутылку пластмассовой пробкой, такие, как и пакеты из полиэтилена, бережно хранили, особенно последние, подлежащие многократному использованию. В магазины лучше приходить с собственной тарой, упаковочная бумага могла закончиться в любой момент — экономика то плановая, пятилетками расчет идет, а при таких вводных в ней возросший уровень тех или иных материалов совершенно не учитывался.

— Да, мне еще глаз за трансформаторной будкой набьют, да так, что чуть не ослепну. А с них как с гуся вода…

Никритин зло прищурился — терять зрение он не собирался, как и огребаться в очередной раз от уродов. Можно подбросить им всякой гадости, типа патронов, которых накопал прошлый раз — вокруг Нарвы в сорок четвертом шли ожесточенные бои, от которых осталось множество всякого интересного. Так что подростки то тут, то там ковырялись в земле — много чего стреляющего найти можно. Даже далеко ходить не нужно — перешел через ручей, и вот она оборонительная линия. Весь лесок буквально перерыт окопами и траншеями. Пусть порядком обвалившимися за тридцать с небольшим лет, которые с войны прошли.

А за ними раскинулся большой карьер — песок там добывали большими массами, город стремительно разрастался, зданий множество строили. Целые котлованы вырыли, они водой наполнились — теперь там сплошной курорт, почти как черноморское побережье, с просторными пляжами. На реку уже немногие отдыхать ходят — и далековато, и вода заметно холоднее, все же из-под нижнего бьефа гидроэлектростанции вылетает, и зимой Нарова потому никогда не замерзает, в отличие от других рек и Чудского озера.

— Нет, не стоит органы привлекать, все келейно обставить нужно, и тихо. «Убрать», что ли, «боксера» как в прошлый раз?! Пусть в Питер «уедет» для всех, и тело спрятать — никто искать не будет, каждый год по райотделам заявления на без вести пропавших граждан подают.

Мысль показалась Павлу интересной — через шесть лет так и произойдет, но тогда за ним были люди, что помогли в акции. На «кровь» их всех серьезно натаскивали, вроде тренировки провели.

— Нельзя, рано еще, да и времени нет, чтобы все тщательно подготовить. А если Эльзу задействовать для отвлечения?! Тогда ликвидацию полную проводить нужно, и трупы прятать — тягомотно будет, — Павел помотал головой, выпив рюмку. Закурил сигарету — все никак не мог накуриться, так что зависимость психологическая, не физическая — не привыкнет. Тщательно еще раз обдумал ситуацию, и еле слышно пробормотал:

— Нет, устранять нельзя, смысла не вижу, пока не вижу, — машинально поправился по привычке. — Нейтрализовать нужно иными средствами, стравить скорпионов, пусть друг дружку ужалят, так всем спокойнее будет, и они проблем нешуточных под себя нагребут.

Потребовалось несколько минут, чтобы тщательно взвесить шансы — выходило где-то пятьдесят на пятьдесят, но «игру» вести можно при семидесяти на тридцать, тогда нужный результат будет достигнут. Разочарованно вздохнул — на все требуется время, а тут его как раз и не было.

— Ладно, что будет, то и будет, намного важнее дела имеются, — Павел только плечами пожал, борьба со шпаной могла затянуться, а тут нужно выработать более важные мероприятия, исходя из задачи — не допустить всего того неизбежного кошмара, что произойдет с великой сейчас страною. Оружие у него только одно — знания о том, что произойдет в будущем, а помнил и знал он многое, историк все же.

Вот их и нужно использовать, весь вопрос только в одном — каким образом все дело устроить?!

— Утро вечера мудренее, — подытожил Никритин, и повел плечами. Странное состояние, когда ничего не болит, не ноет, суставы не ломит. Действительно, если мужчина за шестьдесят лет возрастом не испытывает ежедневной боли, то он либо помер, или вовсе не мужчина.

Вот такой грустный юмор!

Павел встал со стула, взял круглый будильник и завел его, поставил стрелку на восемь часов. Нужно было встать пораньше, погладить одежду, которая как раз просохнет к утру. Расстелил в своем закутке постель — там ничего кроме кровати и шкафа не уместилось. Разделся, однако, перед тем как лечь спать, решил проверить девушку. Тихо приоткрыв дверь, вошел в комнату — в каминном зеве алели угли, было очень тепло. Подошел к кровати, наклонился и прикоснулся губами ко лбу — жара не было, и он с облегчением выпрямился. Повернулся и застыл от ее голоса.

— Не уходи, родной, ложись рядом со мной, обними покрепче — сейчас мне страшно и одиноко…

— Хорошо, любовь моя, — а что он еще мог сказать в ответ, после всего случившегося. Ему самому было не по себе от всех тех дел, что натворили на заброшенном кладбище «крестоносцы», а тут девчонка — ей кошмарные сновидения на всю дальнейшую жизнь обеспечены.

Он прилег с края, Эльза накинула на него одеяло и уложила свою голову ему на плечо, обвила рукою, прижалась так тесно, что он моментально взмок — девочка была теплая как грелка.

— Как хорошо, любимый, давай спать…

Эльза поцеловала его в щеку, и тут же начала посапывать. Может показаться странным, но этот ее невинный поцелуй произвел на Павла действие сродни эффекта хорошего снотворного — через минуту он сам безмятежно уснул, будто в темноту разумом провалился…

Под тиканье будильников засыпало, а под звон вставало целое поколение студентов.

Глава 12

Звяк будильника прервался через секунду — Павел машинально положил ладонь на било и тут же проснулся на рефлексе. Чуть было не вскинулся, опутанный паутиной липкого страха, но тут же вздохнул с нескрываемым облегчением, радостно улыбаясь.

Рядом спала Эльза, обнимая его левой рукой и положив голову на плечо, пухлые губы манили и притягивали. Нежность нахлынула теплой волной, но он не собирался предаваться чувствам — день обещал быть насыщенным. Только пробормотал почти беззвучно:

— Фу, не сон, все на самом деле. Я жив, и снова молод, Эльза со мною — чего еще желать более?! А потому времени терять нельзя!

Мягко убрал со своей груди руку девушки, стараясь ее не потревожить — пусть спит дальше — положил головку с чудесными белокурыми локонами на подушку. Эльза зачмокала недовольно, но он прикрыл ее одеялом, наклонился, желая поцеловать, однако остановился, опасаясь разбудить. Потому на цыпочках вышел из комнаты, предварительно сняв с сушилки белье и одежду, и аккуратно закрыл за собой дверь.

Сбегал на улицу в дощатый туалет, прихватив с собою махровое полотенце. Умылся холодной водой до пояса, кряхтя, все же было прохладно, но растерся полотенцем. Потом почистил зубы, и сделал интенсивную тренировку, наслаждаясь ощущением здорового, крепкого и молодого тела, с хорошей мышечной реакцией. Тут как нельзя, кстати, в голову пришла мысль, и такая, что он ее радостно озвучил самому себе:

— А не устроить ли кремлевским старцам головоломку с точным прогнозом футбольного чемпионата в Аргентине и итогам Олимпийских игр. Будет им спортивный тотализатор — пусть задумаются, откуда столь точная информация, причем предварительная. Суета вокруг Боливара точно начнется, особенно если добавить, кто из них в этом июле в ящик сыграет! Тут уж точно до задницы всех пробьет!

Павел засмеялся, представив лица членов Политбюро, что сейчас считали себя всемогущими, не зная, что всего за шесть лет их «поголовье» резко сократится в результате массового «падежа». И тогда им на смену придут более молодые товарищи, которые совсем не «товарищи», а «казачки засланные», которые с несказанным удовольствием развалят великую державу. Сами развалят, изнутри — ведь в сорок пятом всем капиталистам стало ясно, что интервенцией «снаружи» победить нельзя.

Зайдя в дом, Павел воткнул в розетку вилку электрочайника, распутав шнур. Помыл пепельницу, убрал ее с сигаретами и водкой в шкаф — предаваться пагубным привычкам, тем более с утра, желания не имелось. И вынеся из своего закутка гладильную доску с утюгом, принялся за работу. Вначале выгладил белье, простое и незамысловатое, вызывающее улыбку. Представил какие новшества можно внести в бельевой репертуар, и какой ажиотаж среди «прекрасной половины» населения огромной страны это вызовет. Моментально сделал мысленную зарубку — идея показалась ему стоящей более внимательного рассмотрения.

— Займусь этим позже, как раз Эльза решила образование получить с текстильным производством связанную — целая мануфактура в городе, больше века работает. Да и ателье имеется не одно — она этим делом любит заниматься, дизайнер доморощенный.

Хмыкнув, он отнес выглаженную стопочку одежды в комнату, положил на трюмо с большим зеркалом. Посмотрел на девушку — та продолжала безмятежно спать. Будить не стал — четверть часа спокойного сна у нее имеется, и потом сильно не нужно торопиться — на часах еще девяти часов нет, а торжества начнутся в десять — у «трех штыков», потом пойдут к танку. А дачники из «Прогресса» возложат цветы к памятной стене Героя Советского Союза, младшего лейтенанта Игоря Графова, что был поставлен также на берегу Наровы — там где был совершен бессмертный подвиг.

— Над памятью народной «еврочиновники» глумятся, над мертвыми, которых и через восемьдесят лет до дрожи бояться…

Слова относились к его прошлому, и к здешнему будущему, когда во всех трех прибалтийских странах завершили «победную войну» с памятниками Великой Отечественной войны. Натовские солдаты даже проходили мимо них «триумфальным» маршем — в интернете нашел ролик и только зубами скрипел от бессильного негодования…

— С добрым утром, любимый, — девушка прижалась к нему со спины, обвив руками. И тут же отпрянула со словами:

— Я сейчас приду, и мы будем пить кофе.

Вернулась через десять минут, покрасневшая от умывания. Снова прижалась к нему, но уже к груди, и неожиданно крепко поцеловала в губы, причем вспомнив его ночной урок. Отпрянула и побагровела, вся смущенная, даже кончики ушей алели.

— Спасибо, что все постирал и погладил, мне так стыдно…

— Пустяки, ты вообще держалась молодцом. А стирка меня не затруднила — я люблю тебя, а для любимой женщины можно сделать многое. Так что не благодари…

Рот ему прикрыли страстным поцелуем, да таким, что молодого парня проняло до пяток, весь организм затрясся. Эльза от него отпрянула, и скромно потупив глазки, тихо произнесла:

— Только я еще пока не женщина, любимый, но скоро ей стану — потерпи немножко, я твоя и только твоя…

От ее слов Павел побагровел, застыл смущенно, а эта чертовка радостно рассмеялась, видимо добилась эффекта, на который рассчитывала. И тут же прижалась к нему снова и минут пять они исступлено целовались, пока не перехватило дыхание. Отпрянули, захихикали оба. Затем Эльза принялась командовать, расставляя на столе чашки:

— Так, мой милый, пьем чай, ты я вижу, уже бутерброды приготовил. И идем на торжество — дедушка скоро подъедет…

Глава 13

— Паша, милый, ты очень изменился со вчерашнего вечера, как потерял сознание у калитки. То говоришь сам с собою, то бормочешь что-то себе под нос, то прыгаешь с блаженной улыбкой, то хмуришься так, что стариком становишься, даже страшно от этого — глаза у тебя очень жестокие, будто возрастом и страданиями тронутые, как у дедушки. Но ведь он войну прошел, и пережил многое. Что с тобой происходит, любимый?!

Павел от слов Эльзы остановился как вкопанный, но тут же натянуто улыбнулся, и, продолжая держать ее узкую ладошку в своей руке, тут же двинулся дальше, взбивая пыль на не заасфальтированной пока улочке. Они вышли на центральную дорогу и направились к выходу из «Энергетика» — в полукилометре небо пронзали три величественных граненых штыка, напоминавших о прошедшей войне.

«Это все адреналиновый и гормональный угар изменил мое поведение и речь. Наверное, тот же эффект дает доза наркоману после долгой ломки. Просто я не знал об этом и не думал — под эйфорией находился. А она эта заметила — девочка умная, сообразила подметить несуразности. Теперь нужно себя постоянно контролировать, без этого никак».

— Сама знаешь, что вчера случилось. Просто я тебя люблю, а мы целоваться начали, вот и возбудился, почувствовав себя мужчиной.

— Потерпи немного — нам нужно школу окончить, и в институты поступить. К тому же тебе семнадцать лет через месяц исполнится — нам согласие с тобой на брак нужно тогда от твоих родителей и дедушки. Мы ведь с тобой несовершеннолетние по закону. Так что потерпи немного — а следующим летом я вся твоя, заявление в ЗАГС сами сможем подать. А пока будем только целоваться, мне очень понравилось.

Девушка повернулась к нему, и лукаво улыбнулась, и тут же чмокнула его в губы, прижалась на секунду и тут же отпрянула. Павел вздохнул с облегчением, понимая, что легко отделался. Ведь могли последовать очень неудобные вопросы, уж слишком он оказался невоздержанным на язык. И коротко ответил:

— Мне этого достаточно, Эля. Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, очень-очень, даже сердце замирает в груди. И как хорошо было с тобой засыпать и проснуться — не думала, что это такое счастье спать рядом с любимым мужем…

Эльза говорила, а он одной половинкой мозга внимал ей, но одновременно разглядывал собравшихся у обелиска ветеранов. Теперь он на них смотрел совершенно иными глазами, моментально подмечая малейшие детали. Альберт Генрихович стоял чуть в стороне со своими партизанами — все с сорок первого года воевали в отряде имени Ворошилова вначале на псковщине, а зимой сорок четвертого года уже перебрались за Нарову и действовали в тылу эсэсовских дивизий. Мало их осталось, но все, кроме одного, жили в Эстонии, и собирались у дедушки на 9 мая…

— Они о своем говорили, Павел — «бойцы вспоминают минувшие дни», — нараспев произнесла Эльза, протирая тарелку, которую ей передал Павел — он мыл посуду. Девочка оказалась очень хорошей хозяйкой, и друзья Альберта Генриховича ее только нахваливали, делая намеки в ее и Павла адрес, от которых они каждый раз краснели.

— «И битвы, где вместе рубились они», — закончил за нее Никритин. Весь обед, перетекший в ужин, он их внимательно слушал, и делал выводы. Еще не старые, не достигшие шестидесятилетнего рубежа, ветераны, еще крепкие физически, все пятеро — трое эстонцев и двое русских — были коммунистами, причем вступили в партию в годы войны, а одно это о многом говорит. И нужна до крайности помощь с их стороны, одному никак не справится. А для этого требовалось поговорить с Альбертом Генриховичем, причем незамедлительно. Время тикало неумолимо, письма уже требовалось написать и разослать адресатам, а выполнить это самому было невозможно. Как сделать многое другое, тут без помощи знающего человека не обойтись. И теперь, по вечер, оставшись дома одни, появился удобный момент, тем более его оставили ночевать — завтра ведь в школу идти…

— Павел, ты почему так странно на мои награды смотрел весь день? Будто изучал их, и не только. Друзья все это заметили, Карл даже пошутил, что у тебя взгляд такой, каким в прицел смотрят!

Альберт Генрихович усмехнулся и отпил чая из большой чашки, куда изрядно плеснул ликера «Вана Таллинн», как делал всегда — он не любил пиво, которое здесь повсеместно употребляли, да и пивных в городе хватало. Да и выпил всего несколько маленьких рюмок, впрочем, как и его товарищи по лихой партизанской жизни.

— Они мне о многом говорят, Альберт Генрихович, — усмехнулся Павел и внимательно посмотрел на пиджак, затем переведя свой привычный взгляд — глаза уткнулись в глаза. И он моментально уловил перемены — старый партизан словно подобрался, глаза прищурились, расслабленность после дозы алкоголя куда-то улетучилась.

— И какая же награда привлекла твое внимание?

— Орден Богдана Хмельницкого 3-й степени, я хорошо знаю его статут. Единственный полководческий орден, который могли получить солдаты и сержанты, а также руководители партизанских отрядов, не имеющие воинских званий. Ты ведь в сорок первом рядовым бойцом был, Таллинн оборонял, чудом плена избежал. Но организатором оказался серьезным, раз такой орден вкупе с медалью партизану 1-й степени получил. А вот капитаном позже стал, сразу перешагнув в это звание из рядового.

— Ты не мог этого знать, Павел, я о том тебе не говорил. Значит, тебе сказал кто-то из моих товарищей…

— Мне никто не говорил, — покачал головой Павел, и негромко добавил, — я сам сделал выводы, просто нас хорошо учили…

Глава 14

— Я расскажу все, мне скрывать от тебя нечего. Но вот какая штука получается — вот мы прочитали книгу и получили из нее информацию. Проанализировали, сделали выводы и стали использовать в прикладном характере. Вот какое у тебя прозвище было в партизанском отряде, между своими, конечно, не для вышестоящего командования?

— «Лаэ», так меня звали товарищи, и русские, и эстонцы, — усмехнулся Альберт Генрихович, вот только глаза оставались прищуренными, смотрел на Никритина так, словно просверлить насквозь хотел.

— «Заряжай»?! Хм, как раз по случаю.

— Почему «заряжай», может быть «давай»?! Да и что за случай, о котором ты упомянул?

— Гауптман, вы в болотистой местности оперировали, а она ограничивает численность партизанского отряда, и усложняет снабжение всеми видами довольствия, и особенно боеприпасами. Так что патронов у вас была хроническая нехватка, и ты постоянно на это сетовал. Отсюда и прозвище, хотя есть возможность ошибки, ведь не в курсе всех деталей, могу только догадываться. Но, думаю этого вполне достаточно, камераден. Генуг!

Никритин пожал плечами и посмотрел на старого партизана — вид у дедушки Эльзы был ошеломленный, с вытаращенными глазами и отвисшей челюстью. Дело в том, что сентенцию Павел выдал на беглом немецком языке, специально занимался им в девяностые, а потом проходил полугодичную практику в Германии, по обмену между университетами. По большому «блату» получил эту уникальную возможность, оплатили и поездку, и длительное обучение с проживанием.

— Ты не можешь так говорить! Я же сам с вами все время занимался, и тобой, и с Эльзой. А у тебя владение немецким языком сейчас ничем не хуже моего, беглая речь!

— Я еще также на английском говорю, только чуть получше. Мог бы тебе и на нем все рассказать, но ты его не знаешь.

Павел усмехнулся, глядя на пораженного эстонца — для того это было огромным потрясением по меньшей мере. Ведь не может школьник, которого как облупленного знал с самого детства, неожиданно, за считанные дни, пока отсутствовал, овладеть иностранным языком в достаточной степени, чтобы говорить на нем бегло, причем оперируя словами, которых юнцы просто не знают. А если и слышали, то в быту их не применишь.

— Я тебе говорил про книгу для примера. Но представь, что в сорок первом ты получил разум самого себя, только с семьдесят восьмого года, когда возраст к шестидесятилетнему рубежу подошел?! Помогли бы тебе те знания, которыми ты сейчас владеешь?

— Ты хочешь сказать…

Альберт Генрихович осекся, впился взглядом в лицо Павла, а тот в ответ только кивнул и натянуто улыбнулся. Но паузу держать не стал, было ни к чему тянуть время, рубанул сразу:

— Немедленно поговори с Элей, что произошло вчера вечером — она тебе расскажет все. Только не торопись принимать решения, мы с тобой должны подумать над тем, что случилось.

— Хорошо, я так и сделаю. Подожди меня здесь — можешь закурить, вижу, что ты уже баловаться табаком стал.

Изрядно побледневший Альберт Генрихович поднялся со стула и тут же вышел из комнаты. Никритин потянулся к красно-зеленой пачке «Леэк», вытянул сигарету и закурил — нервы весь разговор были натянуты струною, тронь — либо зазвенят, или лопнут. Так он и сидел, молча курил, ожидая Альберта Генриховича. Но тот вернулся только через полчаса, побледневший и мрачный. Тяжело опустился на стул, сжав губы. К спиртному притрагиваться не стал, наоборот, убрал бутылку в шкаф вместе с рюмками. Положил руки на стол, напряженно размышляя.

Павел курил, сохраняя внешнюю невозмутимость, стараясь не смотреть на Альберта Генриховича. Но вот заданный им вопрос оказался для него совершенно неожиданным:

— Почему ты решил, что эти «крестоносцы» из КГБ?

— Потому что знаю, — пожал плечами Павел. — Там через одиннадцать лет сам буду тайник с оружием обустраивать. По приказу «комитетчиков». Так что в это дело лучше не влезать, и никому не говорить — там смерть. Есть тайны, прикосновение к которым гибельно для того, кто к ним притронулся. Так что не мешает проявить осторожность.

— Согласен, — кивнул головой ветеран, но тут же задал вопрос, при этом внимательно смотря на Павла:

— Как так произошло, я имею в виду случившийся с тобою, скажем так — «перенос сознания»?! И сколько тебе лет на самом деле?!

— Перенервничал и умер, только и всего, в шестьдесят два года. Это произошло в 2023 году вчерашним днем, восьмого.

— На два года старше меня, — Альберт Генрихович даже не удивился, просто констатировал факт. — А ведь днем я заметил, что у тебя глаза стали другими, совсем иными — блеклые, будто старческие. Или того человека, кто долго воевал и видел немало смертей.

— Можно сказать и так — воевал. Только та война гражданской, по своей сути была, власть против народа. А смертей хватило, прямо мор прошелся — люди тысячами мерли, на помойках еду искали.

— Да что же у вас там случилось такое жуткое?! Ядерная война, что ли?! Да ведь карточки на хлеб можно было ввести!

— Хуже ядерной войны, «Лаэ», намного сквернее. Ликвидация и распад СССР из-за измены верхушки, и реставрация капитализма, — Павел замолчал, глядя на помертвевшее лицо ветерана…

Глава 15

— Ну и дела пойдут, хуже не придумаешь, хоть вешайся!

Эстонец совершенно по-русски почесал затылок — впервые Павел видел Альберта Генриховича столь растерянным. Сообщение о смерти внучки и о собственной кончине спустя четыре года он встретил совершенно спокойно, по крайней мере, наружно, но рассказ о распаде СССР его потряс — несмотря на распахнутое окно в комнате клубился табачный дым, раскинувшись облаком под высоким потолком.

— Я вот сейчас подумал, а ведь действительно сейчас налицо многие факторы, о которых ты говорил. Но руководство или не признает тяжелой ситуации, или просто отмахивается от решения проблем. Видимо, думают, что все само собой рассосется, как беременность у школьницы. Действительно — «кремлевские старцы», как их называют в народе.

«Лаэ» налил себе кипятка из чайника, раскрыл банку с растворимым кофе, и в чашку ушло сразу две чайных ложки с горкой. Кофе, хотя и было в дефиците, но в Эстонии его еще можно было купить, как и многие другие продукты — все же «витрина социализма» — но каждые выходные дни город был переполнен автомобилями с ленинградскими номерами.

Павел налегал на чай — он был хорош, не грузинский с «поленьями», а индийский из большой пачки со слоном. Посмотрел на часы — только перевалило за полночь. «Исповедь» заняла добрых три часа — ветеран расспрашивал его жестко. По сути, умело вел допрос, используя различные типы вопросов, стараясь поймать на нестыковках и противоречиях. Но разве юноша способен создать целостную картину погибающего мира, которую даже силами ЦРУ и КГБ невозможно придумать, вкупе с усилиями всего института марксизма-ленинизма и резолюциями съезда КПСС?!

— Значит, 26 июля Карл Генрихович будет избран первым секретарем ЦК нашей компартии?

— Да, вопрос о назначении Вайно в Москве будет решен на днях, он сменит на этом посту Кэбина, но Иван Густавович будет назначен председателем президиума Верховного Совета — все же был помощником Каротамма. А в 1983 году его сменит Рюйтель, который через пять лет протолкнет «Декларацию о суверенитете». Потому, сейчас Москва ставит «русского» эстонца, видимо, понимают, что дела здесь совсем плохи, и не на кого опереться — песок ведь плохая замену бетону в фундаменте.

— Ты прав, это чувствуется — все же я член ЦК. Нет, везде говорят правильно, согласно «линии партии», совершенно верные слова, к которым не придерешься. Но ведется саботаж на всех направлениях, и ничего поделать нельзя. Ставить «коренных» эстонцев крайне опасно для любого дела. Они в большей массе имеют отцов, что служили нацистам в карательных батальонах или дивизии СС. А потомков «красных стрелков» и тех, кто выступал с Кингисеппом, как мой отец, и были вынуждены бежать в СССР, крайне мало, и нас держат на отдалении от реальной власти.

— Вайно человек Андропова, на него скоро будет проведен террористический акт — Имре Аракас обстреляет его машину, но безуспешно. И получит всего 12 лет по 66-й статье, хотя полагается за такие штуки «вышка». Выводы сам сделаешь, или помочь?

— В подполье, значит, остался, после побега из здания суда?!

— Какой побег? Называй вещи своими именами — вооруженная демонстрация, показывающая кто в Эстонии настоящий хозяин. Да и зачем ему было нападать на общество «Динамо»?! С целью захвата оружия?! Да тут после войны тайников со стволами осталось множество. Последнего «лесного брата» десять лет назад из болота извлекли. Ведь и у тебя такой тайник есть, «Лаэ», не может не быть — ты человек расчетливый.

— Скорее, прагматичный и предусмотрительный, — усмехнулся эстонец, и тут же спросил, прищурив глаза, превратив их в щелочки:

— Пара пистолетов не помешала, но пока рано, еще не настолько далеко зашло. А вот кастет пригодится уже завтра, мне ведь глаз шпана подобьет, я тебе говорил о том. Ходят к школе чуть ли не каждый день эти «пэтэушники». Эльза им приглянулась, пристают к ней, уроды. Нужно капитально приструнить, отбить охоту — не хочу, чтобы мешали заниматься делом.

— Завтра сам с вами пойду…

— Не нужно, «Лаэ», я ведь не мальчишка, хотя и выгляжу таковым. И прошел специальную подготовку.

— В КГБ?

— И там тоже, но через четыре года. И не только в «конторе» — я являлся сотрудником КПК.

— Ты стал членом партии в столь юном возрасте?

— Было такое, но негласно. Знаком ЦК ВЛКСМ к тому времени награжден, и орденом «веселые ребята». Но никогда не носил — обстоятельства изменились, приходилось под них подстраиваться.

— Удивил ты меня, — эстонец покачал головой. — Но спрашивать, за что не буду, такое не принято. КПК — это очень серьезно, не шутки, там Пельше, а у этого латыша отсутствует душа, как говорят. Мой отец был хорошо знаком с Арвидом Яновичем, да я его сам знаю — и мне он сейчас не нравится, ощущение, что не занимается настоящей работой.

— Если бы они все занимались по совести и долгу, то сами бы не развалили страну. А вместо контроля над государственным аппаратом и партией они все дела превратили в бумажную отчетность, которая и стала тем самым пресловутым булыжником, который привязывают к шее утопающему. Но были люди, что видели это, и пытались изменить ситуацию, вернее есть, это позже они начнут умирать при странных обстоятельствах. Это позволяет сделать вывод, что в стране обширная сеть «пятой колонны», многие члены которой занимают значимые посты на местах, имею в виду республики, и пробрались в руководство страны…

Глава 16

Дела минувшие

март 1985 года

— Там нет советской власти, Алексей, — фыркнул Никритин, — по крайней мере, я сам ее не увидел в привычном для нас виде. Нет, все есть, как и подобает — красные транспаранты на улицах развешаны, партийные и комсомольские органы везде функционируют, отчетность в полном порядке. Субботники и собрания регулярно проводятся, энтузиазм народа на строительстве электростанций и заводов присутствует. Но ощущение, что стоит прекратить Москве гнуть свою линию, как все изменится в одночасье, и пиджаки заменят на халаты. Вывески с райкомов и горкомов сменят на другие, а вполне сейчас надежные товарищи, секретари райкомов, станут баями, как их предки времен бухарского эмирата. А те, кто повыше уровнем обретут свои родовые ханства, вроде Кокандского или Хивинского. Это уклад жизни, который нам, людям иного мировоззрения, в одночасье не изменить, тут века, образ жизни, помноженный на ислам.

— Следовательно, то, что Рашидова отстранили вместе с его ставленниками, ничего не изменит?

— Абсолютно! Как выразился Талейран, это не преступление, гораздо хуже — это ошибка. И Кунаева нельзя трогать, тем более менять его на русского коммуниста — это взорвет ситуацию, там сильны в райкомах националисты. Это многовековой уклад жизни, еще раз скажу. Как товарищ Сухов правильно заметил, что «Восток — дело тонкое». Да и Киплинг, как помню, нечто подобное выразил по поводу востока и запада.

— Вместе никогда не сойтись?!

Алексей Иванович хмыкнул, потирая пальцем переносицу. Павел его уважал не на шутку — умный и решительный, жесткий, порой с нехорошим блеском в глазах, Глебов больше ему напоминал «смершовца» из романа «В августе сорок четвертого», чем «комитетчика».

— Только ты сам Киплинга не приплетай, а то головы не сносишь при новом генсеке. Мне этот выдвиженец покойного «ювелира» и «КУ» решительно не нравится — мутный, как вода в арыке.

— Ты по-восточному заговорил? То-то, я смотрю у тебя загар отнюдь не зимний — на юге также был.

— Думаешь, нам дают возможность в управлении окапываться? Нет, мы «выездные» сотрудники, в командировках больше времени проводим, чем у себя дома. Да, как тебе тренировки?

— Ужас какой-то, — пожал плечами Павел, — я думал все как обычно — бег, подтягивание, самбо, но такого не ожидал. Никогда не верил, что можно пребывать в расслабленном состоянии, пока двое жлобов тебя в узлы связывают, да еще стегают при этом по конечностям, спине и животу. Считал, что хренью занимаются, но через две недели от результата сам удивился. И ведь никаких мышц не появилось, а чувствую себя заметно сильнее и резче в движении, гораздо опаснее, чем был раньше.

— Так оно и есть — мне самому показались эти занятия помесью пыточной и турецкой бани, но это система нацелена на превращение хлюпика за максимально короткий срок в боевика, вроде эсера Каляева или народовольца Гриневицкого — это я тебе как историку пример привел.

— Террористов из нас не сделают этими «массажами», — искренне засмеялся Никритин, не веря в свое предположение, но нарвался на такой взгляд Глебова, что сразу осекся, покрываясь липким потом.

— Именно их, по системе тридцатых годов, — совершенно серьезно произнес Глебов. — Тогда вели подготовку по трем направлениям, под литерами «Д», «П» и «Т». Расшифровывать нужно, или сам сообразишь?

— Диверсанты, партизаны и террористы?

— Именно так, и учти, последних было крайне немного. Самый известный из них осуществил на Ровенщине два десятка успешных акций, стал героем Советского Союза, посмертно, правда. Потому и готовят так, ведь нужно не только выполнить задание, но и уйти, не оставляя следов и зацепок. Учти, КГБ и милиция работать умеют…

— Зачем все это?! Неужели не просто арестовать того или иного «товарища», привезти на Лубянку и там поспрашивать?!

— Раньше без проблем, во времена Берии, хотя это имя не стоит называть, сам понимаешь почему. Информацию мы получаем постоянно, а она тревожит уже не на шутку. Ты попробуй сотрудников в том же Таллинне или Риге, даже в Кишиневе, либо в Тбилиси, задействовать в чем-либо важном против местных партработников?

Задав вопрос, Глебов оскалился, в глазах сверкнула ненависть. Но он моментально ее обуздал, хотя в голосе слышалась ярость.

— Хрен два что выйдет — те информацию заблаговременно получат от своих «внедренцев» в органы, как у Рашидова и получилось. Хорошо, что он со своими людьми сопротивления не стали оказывать, самоубийства пошли волной, иначе бы второе басмачество получили. А без местных товарищей одними русскими не обойтись — это союзные республики, а не оккупированная зона, к тому же без знания реалий и языка невозможно официально работать, — Глебов прикрыл глаза, несколько раз вздохнул и выдохнул, приводя в порядок нервы, и заговорил уже ровно и спокойно.

— Мы только собираем информацию, сделать против партийной номенклатуры что-либо нельзя, бьют по рукам сразу же. Поверь, пройдет немного времени, и наверх станут продвигать тех, кто «запятнан». И плевать будут на заключение КГБ о кандидате, обходиться станут без этого.

— Это будет фатально для советской власти — она перестанет быть таковой, ведь так?

— Процесс этот уже начался, — натянуто улыбнулся Глебов, — потому мы здесь, и с тобой еще трое — группа «Ф», я вас четыре года собирал по приказу. Все со знанием эстонского языка, но не тамошние жители, хотя контакты с родиной сохранили.

Глебов замолчал, и внимательно посмотрел на Павла — тот стойко выдержал взгляд, внешне не проявив эмоций. Хотя прекрасно понял, что подобные группы формируются для всех республик, но вряд ли их много, десятка не наберется. Отказ не предусмотрен — его предупреждали заранее, что вход рубль, а выход «бурый Ильич».

— В случае необходимости будете выдвигаться туда немедленно, выполнять акцию и сразу уходить. Подозрения никакого — вы все «легальные», с гражданскими профессиями, в армии и органах никогда не служили, причем по состоянию здоровья. Так что время для ухода у вас будет много, а на месте проживания обеспечено алиби…

Глава 17

— Эльза, что с тобою? Ты не приболела часом?

Павел посмотрел на девчонку с беспокойством — та с утра была вся пасмурная, как дождливое прибалтийское лето, и необычно молчаливая. И даже не поцеловала после завтрака, не прижалась, не погладила — полная противоположность прошлого утра и вечера, перед тем как они закрылись с ее дедушкой в комнате на многочасовой разговор.

— Нет, все нормально, милый, просто кошмары снились, вся мокрая была, вот и не выспалась.

Ответ полностью удовлетворил Никритина, по своему собственному опыту хорошо знавшего, что лицезрение подобного убийства, которое продемонстрировали «крестоносцы» может в хандру ввергнуть даже устойчивого психикой боевика, прошедшего ни одну акцию. Тем более, девушка крепко держала его ладонь, сомкнув пальцы, что никогда не делала, когда они шли в школу. Павел нес ее портфель в левой руке, через плечо была перекинута спортивная сумка с его учебниками и тетрадями, все же еще две недели учится, потом пойдут выпускные экзамены, которые надлежит сдать только на четверки и пятерки, и получить аттестат без троек. До золотой медали ему, в отличие от Эльзы, не дотянуть, но средний бал в четыре с половиной свою роль при поступлении сыграть должен. Хотя поступить в ЛГПИ имени Герцена будет сложно, вот только в прежней жизни у него был прекрасный выход, пусть и на семь лет позже, как раз к началу «перестройки». Но люди то на факультете сейчас те же самые, только чуть моложе, и события придется немного форсировать.

Он шел спокойно, не торопясь — вышли из дома с небольшим запасом. Дедушки уже не было, он ушел в шесть, а потому Павел не сомневался, что их сейчас «ведут» на заранее обговоренном маршруте. Но наблюдения пока не заметил, но в том, что оно поставлено, не сомневался. Партизаны и подпольщики Великой Отечественной войны прошли самые страшные испытания — выжили среди них только самые крепкие духом, хитрые, изворотливые и смертельно опасные для врага. А все другие, кто этих качеств не имел, погибли в большинстве своем.

Немцы и их прихвостни из числа карателей умели бороться в своем тылу с советскими партизанами. Гибель целыми отрядами, ликвидация подполья начисто во многих городах становилась обыденностью, кошмарной и зловещей по своей статистике.

Тут как в природной эволюции, по законам Дарвина — выживают только сильнейшие звери!

Иначе и быть не может, когда у одной стороны нет ничего, кроме собственной земли под ногами и скупой помощи от «Большой земли», а с другой военно-полицейская машина, созданная нацистским государством. Имеющая все средства для ведения такой войны и огромный опыт, гестапо, зондеркоманды и специальные антипартизанские формирования, хорошо натасканные для действий в лесах и болотах…

— Паша, а ведь они нас ждут, — голос девушки дрогнул. — Вон «боксер» стоит, и два его дружка, сигареты курят.

— Выгонят их из ГПТУ за прогулы. Давно пора, а то прямо Господи, Помоги Тупому Устроится.

Голос Павла был безмятежен, хотя внутри он был предельно собран и давно подготовился к будущей схватке. Вопрос со шпаной, по мнению Альберта Генриховича, нужно было решать предельно жестко, чтобы в будущем она не путалась у них под ногами. Причем старик будет не один — он уже вечером созвонился с Петром, и тот обязательно прикроет на месте. И еще с ним один, у которого нет телефона — вот потому эстонец и отправился к нему с утра пораньше, выехав на своей «Победе», которую холил и лелеял. А в том, что эти двое будут помогать, причем сразу, старый эстонец не сомневался — ведь уже есть доводы, которые будут опубликованы в газетах через несколько дней. А для всех случайных зрителей, буде они окажутся на месте, все просто — помогли защитить школьников от распоясавшихся хулиганов, увидели безобразие и не сдержались.

— Идем за будку, спокойно, пусть они подумают, что мы там целоваться-обниматься будем. Чтобы не случилось, не вздумай кричать, за меня не беспокойся, все будет нормально. И не вмешивайся, отойди там к забору и просто смотри, или отвернись.

— А если «Лысый» нож достанет? Он с ним ведь всегда ходит, тебя ведь порезать могут.

Голос Эльзы дрогнул, и было, отчего девушке беспокоиться — «лысый» самый звероватый, с роскошной шевелюрой, всегда не расчесанной, так что волосы спутались. Прозвище имел свое по соответствующей фамилии Лысцов. С ножом не расставался — слабый мышцами, он на кухонный нож надеялся больше всего, и уже наловчился наносить порезы. Второй «пристяжной» был самым физически крепким из всей этой дружной троицы, с большими кулаками, набитыми в потасовках. Но туповатым, всюду следуя за «боксером» — Витьком Самариным, который позанимавшись в секции парочку лет, возомнил себя самым «крутым», постоянно плевал через выбитый зуб. Именно он постоянно приставал к эстонке — Павел уже несколько раз дрался с ним, и небезуспешно.

Так что немудрено, что сейчас «боксер» прихватил к школе своих дружков — втроем одного бить сподручнее!

— Не беспокойся, Эля, прошу тебя! Молчи только!

Павел завел девушку за угол, и тут же выдернул из сумки две тонких бутылочки «Пепси-колы» местного разлива — они как нельзя лучше подходили для предстоящего действа…

Глава 18

— Трое или двое? Не хотелось бы со спины получить нож…

Никритин был готов к схватке, прекрасно понимая, что сейчас сильно ограничен в действиях. Он не имел права не то, что убивать, даже покалечить этих «пэтэушников», в то время как те запросто могли его превратить в инвалида или даже пинать ногами до смерти. И самая сложность была в том, что его не учили драться в привычном понимании, а убивать, где каждое движение рационально, и несет собой смерть. Не имелось у него оружия, даже ножа, которым он умел пользоваться, тем более стилета, не говоря уже о бесшумном «огнестреле». Но кое-что имелось, так как биться на кулачках с превосходящим по численности противником неимоверная глупость, а любой предмет можно и нужно использовать в качестве оружия.

И таковым стала «пепси-кола», которую начали производить в Эстонии по заокеанской лицензии и наполнять бутылочки емкостью в треть литра. Две бутылки он зажал в руках — в левой для удара, в правой для тычка. «Дубину» и «штырь», как натаскивали на тренировках во времена оно. И сейчас, выдохнув воздух, прекрасно слыша топот, он сделал шаг вперед и вовремя, первым из-за угла выбежал «боксер» с искаженным от злости лицом. Павел успел увидеть его торжествующую улыбку, как вогнал в разинутый рот бутылку горлышком вперед.

— Ох-хра…

«Теперь долго не будет материться! Не убил, и хорошо! Зато плеваться станет удобнее — передок выбит полностью!»

Мысль даже не успела оформиться, а Павел действовал уже машинально, нанеся удар «дубиной» точно в центр лба «тихони» — стекло не разбилось, как он и рассчитывал. Однако и верзила не только не свалился с ног, но проскочил на несколько шагов вперед и начал разворачиваться. Вот только Никритин давать ему время не собирался — ударил ступней в коленный сгиб, ухватив сзади за воротник.

Страшный прием, если его доводить до конца — поставь нож под лопатку и «объект» сам себя заколет, упав на спину. Все просто до жути, если довел прием на тренировках до автоматизма — подбил колено, воткнул сталь, отпускай рукоятку и проходи мимо. Со стороны покажется, шел человек и упал, всякое в жизни бывает. Но сейчас, понятное дело, расчет был на иное — «клиент» стал заваливаться на спину, устоять на ногах было невозможно. И Павел рубанул от души «дубиной», попав точно в паховую область, куда и рассчитывал — после чего можно «пеленать» противника для последующей с ним «беседы», предварительно стукнув по затылку. Чтобы тот не трепыхался при «упаковке» в багажник автомобиля, который отвезет его на место «задушевного» разговора и будущего погребения.

«Правило такое есть у органов — нет тела, нет и дела».

— Ой-ейе!

«Тупица» завыл на тонкой ноте, и его можно понять. Очень больно, когда округлые «дыньки», где собираются сперматозоиды на размножение, превращаются в «параллелограммы». У парня даже глаза из орбит вылезли, но сознание не потерял. Пришлось добить, ударив по синему пятну начавшей образовываться на лбу шишки — своего рода рауш-наркоз верзиле обеспечен на короткое время.

Тем временем из-за противоположного угла выбежал «лысый», сжимая в руке «перо». Видимо, рассчитывал напугать девчонку, когда та кинется убегать, а тут он такой, весь из себя свирепый и кровожадный. Вот только невдомек было пареньку, что количество участников в «загонной охоте» незаметно увеличилось, причем сами «охотники» превратились в беспомощные жертвы. За спиной «лысого» неожиданно появился пожилой мужчина в рабочей спецовке и со штыковой лопатой в руках.

— Хр-ясть!

Черенком по руке всегда больно — Лысцов схватился за запястье, взвыв тоненько, и выронил ножик. А Петр Кузьмич коротко, без размаха, врезал ему по грудине, заглушив крик в зародыше — паренек упал на землю и только разевал рот, как вытащенная на берег рыба, не в силах вздохнуть. А вот рядом с Эльзой уже стоял дедушка, вот только неулыбчивый и добротой от старого партизана отнюдь не веяло. Альберт Генрихович сделал жест рукою, и Павел тут же подошел к девушке, взял у нее сумку и портфель, сжал ладонь в своей руке и повел ее к школе, тихо сказав:

— Улыбайся, милая, веди себя так, будто ничего не видела.

Павел осторожно вел девушку, которая все еще никак не могла прийти в себя, сам заулыбался, шевеля губами, будто что-то ей говоря. Искоса посмотрел на закоулок, где невидимая никому картина получила дальнейшие штрихи. Там Альберт Генрихович намотал волосы Самарина на руку и рывком поднял того на ноги. И не говоря тому лишних слов, нанес короткий, но мощный удар по печени — «боксера» скрючило, подобные удары он наверняка получал, а они крайне болезненные.

«Все правильно, логика у партизана железная. Если я их побью, они не угомонятся, а вот связываться с ветеранами войны не станут — себе дороже выйдет. Им сейчас экзекуцию проведут с пояснениями, что нельзя делать в жизни. Пусть бескровную, но будет жутко больно. Меня бы всерьез не приняли, посчитали бы, что повезло, стали бы искать новой встречи. А с партизанами связываться не станут — крайне чревато, самих посадить могут, если в милицию пожалуются на побои. Но не побегут туда — их свои же побьют, ведь не по «понятиям» такое. А второй встречи не будет — «Лаэ» сейчас им доходчиво объяснит, и вразумит!»

— Милый, ты, где так драться научился?

— Во сне приснилось, — отшутился Павел, но в душе заметно похолодало — начались расспросы, слишком много для нее нестыковок…

Милые ребята, похожие на комсомольцев. Вот только такими были "моталки" — молодежные преступные группы, открыто заявившие о себе в конце семидесятых годов в Казани. И это явление стало повсеместным в стране "победившего социализма".

Глава 19

— Все привез, как ты «заказывал», — последнем слово Альберт Генрихович выделил специально, и кивнул на свою старенькую «Победу», на которой приехал этим вечером на дачу. — И еще продуктов в магазине прихватил, Эльза говорила, что у тебя холодильник пустой.

— Это она преувеличила изрядно, в морозильник не заглянув.

— Да знаю, что пельмени варишь, да суп с фрикадельками, макароны с ними же отвариваешь, если котлет не купишь.

— Так, когда лотки привозят, их раскупают — я еще в школе. А вечером котлет уже не купишь, — пожал плечами Павел. Действительно, килограммовые коробки с пельменями и фрикадельками в это время можно было спокойно купить в любом нарвском магазине, а вот в Иркутске они были дефицитом, и когда «выкидывали» на прилавки, быстро выстраивалась очередь, как и за котлетами, которых набирали по десятку в бумажные свертки. Про колбасу и сыр говорить не приходится — в Сибири выбор был невелик, порой вообще исчезали сии продукты, а в Нарве пять-шесть сортов того и другого спокойно приобрести можно было, так что «палками» колбасу никто не брал, просили отрезать двести-триста грамм на раз покушать.

Даже в сравнении с полу-столичным Ленинградом было изобильнее, выбор товаров широк — как-никак прибалтийская троица республик символизировала для всех остальных «братских народов» своеобразную «витрину западного мира», от которого страны социализма были надежно отгорожены так называемым «железным занавесом».

— Тогда не стой, помоги все в дом занести, у меня рук не хватит.

Альберт Генрихович вручил ему авоську с продуктами, а сам выгрузил небольшой сверток. Затем вытащил две лопаты и грабли, насаженные на новые черенки и связанные тесемкой. Для всех соседей это зрелище стало обыденным — они привыкли к ветерану, что после отъезда родителей Павла на северные заработки, пару раз на неделе приезжал к нему, то один, то с Эльзой, и они все вместе трудились на огороде. Его и девчонку уже давно считали женихом и невестой, и никакого удивления визиты давно не вызывали — инвентарь сельскохозяйственный тем более, у каждого во дворе хватает такого добра, шесть соток постоянно нужно обрабатывать, какое-никакое подспорье, народ в целом живет хоть справно, но небогато.

Русских ведь в городе подавляющее большинство — из тридцати жителей лишь один эстонец, а потому славяне привыкли налегать на спиртное, не только на водку, но и на пиво. «Пивнушек» в городе хватало, одна даже у Дворца Пионеров почти рядышком, на бывшем бастионе пристроилась, и школьники, идя на занятия, постоянно смотрели на эту непривлекательную картину — кому из детей нравится смотреть на пьяных. Хотя Нарва хоть и русский город, но эстонский в тоже время — все было относительно чинно и культурно, хотя женщины жаловались на свои пьющие «половинки». Так что уходили честно заработанные денежки, вместо дач и покупок, на дно пивных кружек, пропадая там навечно.

Се ля ви — как говорят французы!

Павел занес в дом авоську, и быстро разложил на столе продукты — батон и четвертинка черного хлеба, по стеклянной баночке шоколада «Юмбо» и майонеза, небольшой ореховый тортик, обтянутый полиэтиленом. Жестяная банка сардин в масле, нарезка сыра — по три тонких желтых пластинки в упаковке. Десяток яиц с приличным отрезом «Докторской» колбасы — утренний завтрак школьника, на сковородке поджаренный. Кружок кровяной колбасы, весьма приличной по качеству, но очень дешевой — всего 40 копеек за килограмм. Немного желейных конфет «Тийна», самых любимых, маленькая коробка трехслойного мармелада «Калев». Сахар Павел совершенно не употреблял, а чай пил с конфетами или тортом — как раз привезенного должно было хватить на всю неделю.

В среду со школы уехал на дачу, и с Эльзой все эти дни виделся только за партой. Девочка была неразговорчивой не только с ним, но и с другими, а в ее глазах он уловил тоску. Попытку разговорить эстонка пресекла, сказав, что ей нужно с собой разобраться. Пришлось только пожать плечами, надеясь что дедушка сможет ее успокоить — события той первой ночи были чересчур жестокими, не для юной психики.

— Завтра к полудню подъезжай, мы все соберемся и обсудим. Удивил ты их все с Альдо Моро и убитыми милиционерами — я с войны не видел, чтобы они такими стали.

— Какими, «Лаэ»?

— Собранными и напряженными стали. Словно опять нам предстоит на участок полиции нападать или с карателями на болоте драться. Петр уже в курсе всего, но Ивану и Георгию ты сам все объяснять будешь, как мне. В них я уверен полностью, не подведут. Но сразу скажу — я все обдумал, а потому стрелять Ельцина, Горбачева и Яковлева не стоит. Не из трусости — если будет нужно, в клочки разорвем, но сейчас нецелесообразно. И вообще, твои планы нужно серьезно корректировать — вот посидим впятером за чашкой чая и кофе, все обдумаем вместе, и лишь тогда действовать начнем. Но никак не раньше — поверь мне, я все же отрядом командовал.

— Как там эти уродцы? Вы их не сильно того?

— Сегодня посмотрел их в «гэпэтэу» — увидели меня, сразу шарахнулись в сторону, ублюдки, — ветеран усмехнулся, но жестко, да и глаза недобро прищурились. — Еще скособоченные пару недель ходить будут, мы им немного бока помяли. Вразумили, надеюсь.

— Да видел как вы их «обрабатывать» начали…

— Ты ведь парней убить мог легко, так? У тебя глаза были страшные, с такими в рукопашную не раз должны ходить, я знаю, сам с карателями дрался. Откуда у тебя к ним такая ненависть?

— Если я тебе скажу о том, ты их убьешь немедленно, — Павел посмотрел на Альберта Генриховича, и тот впервые не выдержал взгляда, отвел глаза, но желваки на скулах заходили. Ветеран наклонился и положил на стол сверток, развернул его, негромко сказав:

— Тебе это должно пригодиться, раз просишь…

Пистолет ТТ и наган

Глава 20

— Ты прав «Лаэ», такое не придумаешь, тут прожить нужно долгие годы и все это непотребство видеть собственными глазами.

Георгий Янов внимательно посмотрел на Павла, но тот взгляда не отвел, только устало усмехнулся в ответ. «Старики» устроили ему перекрестный допрос без малого на четыре часа, задав сотню вопросов. Ему даже пришлось несколько шлягеров напеть из 21-го века, от которых ветераны только отплевывались. Зато «аристократию помойки» встретили с одобрением, и тут же провели аналогии с существующими порядками, после которых изрядно помрачнели и дружно закурили.

— Прос…ли страну, фыплефали, на джинсы и машины фсю нашу пролитую крофь и смерть тофарищей разменяли, уроды!

Иван, а вернее Йоханнес Теппо, выругался так, как и не всякий русский сможет, неистребимый прибалтийский акцент прорезался явственно. Сын красного эстонского стрелка болезненно встретил известие, что его попытаются судить за ликвидации «лесных братьев», как и героя Советского Союза Арнольда Мэри — но того за проведение депортации.

— Это все Хрущев, гнида плоская, вот где на самом деле предатель. Он бандеровцев простил, за ними местных эсэсовцев. А их отпрыски сейчас всю власть к себе подгребли. За красивыми речами свое фашистское нутро прячут, — Петр Кузьмич рубанул с плеча — партизаны не стеснялись выражаться без всяких прикрас. И только сейчас Павел стал понимать их — они выламывались из системы, привыкнув действовать на войне самостоятельно и на все иметь свое мнение. Их не посылали в бой, и не вели — они сами шли, сделав осознанно свой выбор. Ведь могли и струсить, остаться дома, у жены и детей, и не страдать на болотах, от голода и холода, вечной сырости. И чтобы командовать вот такими людьми, нужно было у них доверие заслужить, особенно у тех, кто как эти четверо с горького сорок первого года начали, и выжили, пройдя через кровавую мясорубку.

Потому и развал стал возможен в 1991 году, когда большая часть ветеранов умерла, а оставшиеся стали немощными. А сейчас им головы не задурить, они еще полны сил и энергии, тем более, когда узнали, что ждет страну в будущем. И не важно, что их всего четверо, партизаны не надеяться на помощь, не ждут приказа, они привыкли к самостоятельным действиям, не дожидаясь «отмашки» с центра.

Такая «самодеятельность», с точки зрения госаппарата, была совершенно недопустимой. Недаром слово «партизанщина» всегда имело исключительно негативный смысл, и с этими проявлениями боролись силами всей государственной машины, вплоть до полного истребления «партизан» как таковых. И примеры этому были и отнюдь не только в годы гражданской войны. Так в 1920 — 1930-е года на западных границах создавалась целая сеть тайных партизанских баз, завозилось оружие, подготовлены сотни профессионалов, что без всякой помощи были готовы действовать на оккупированной врагами советской территории.

Но наступил 1937 год, и «наверху» сочли, что подготовка партизанского движения чревата для самого государства. Ведь эти самые сотни специалистов могут, как говориться, выйти из-под контроля. А умеют они многое — делать засады и совершать налеты, устраивать всевозможные диверсии, убивать исподтишка. А еще подделывать документы и изготовлять взрывчатку из чего угодно, что имеет азотную составляющую — от нашатыря до аммиачной селитры. А ведь есть еще зажигательные смеси, которые можно смастрячить в любой хижине, были бы ингредиенты, а нет, так сосновая живица в дело пойдет — горит великолепно. Да еще массу чего умели люди, прошедшие подготовку по любой из трех букв — «ДПТ», от вербовки, до слежки и ведения многих видов разведки. Головой ведь учили думать, а иначе в тылу врага долго не протянешь.

Вот и пустили во времена «ежовщины» все партизанские кадры под «топор», фигурально выражаясь, уцелели немногие, и то в основном те из них, кто воевал в Испании, поддерживая республиканцев — Старинов, Ваупшасов, Спрогис и другие товарищи. Причем с несколькими из них Никритину удалось познакомиться в свое время — удивительные люди, правда, даже «профессору» генеральского звания не дали, как и звания героя Советского Союза — а ведь он инвалидом в армии чуть ли не полвека отслужил, и перешагнул за столетний рубеж…

— Скоро уйдут те, кто в войну полковниками и генералами был, за ними майоры и капитаны потянутся на тот свет, — грустно улыбнулся «Лаэ». — И все — органы власти наполнятся теми, кто не воевал и не проливал свою кровь. В лучшем случае, мальцом в колхозе работал, хотя как сказать…

— А почему в лучшем, Альберт? И почему у тебя такой скептицизм по отношению к таким товарищам?!

— Недоедали и трудились до посинения, мечтали о вкусной еде, а тут дорвались до кормушки. Не помню, кто написал — продать первородство за чечевичную похлебку?! А тут гораздо вкуснее — много денег, витрины с колбасой и машинами, доступные шлюхи — кто из них от такого соблазна удержится?! Вот и продали страну, суки! Да, не все у нас нормально, много чего не хватает — так страну развивать нужно, а у наших правителей мозги жиром заплыли, о себе думают только, о детках своих — а эти поганцы и прикончат идею! Мы с вами ведь страну из руин подняли, заводы и города строили, в космос первыми полетели, о братстве и социальной справедливости всем народам мечтали. А светлые идеи извратили, но за социализмом будущее, в это я до смерти верить буду. Это буржуи все никак не уймутся, сладко поют, потому что до смертной дрожи нас боятся. А за счет чего их изобилие достигнуто — да грабят весь мир, сволочи…

Альберт Генрихович только заскрипел зубами, беспомощно усаживаясь на стул, будто все силы сгорели в этой вспышке…

Глава 21

— В тебе гнев говорит, «Лаэ», — совершенно спокойно произнес Петр Кузьмич, — а он плохой советчик. Мы имеем сейчас то, что имеем, и никакого прямого влияния на политику партии и правительства оказать не можем. Но предостеречь о таком будущем обязаны, и точка. Остается проработать пару вопросов — как и каким образом, нам лучше это сделать?! А потому выслушаем лучше Павла — раз с него вся каша заварилась, то ему и начинать. А мы, выслушав, внесем свои коррективы.

— Ты полностью прав, сам не заметил, как меня понесло, — Альберт Генрихович мотнул головой и посмотрел на Никритина. Тот кивнул, посмотрел на других партизан — те молчаливо согласились.

— Необходимо передать в Политбюро в хронологическом порядке перечень тех событий, которые свершаться в ближайшие два-три года в мире. И начать с результатов проводимого в Аргентине чемпионата мира — с точными итогами ряда матчей. Затем привести даты смерти наших руководителей и оценить итоги их деятельности — на психику это хорошо действует. Последнее необходимо, чтобы хорошенько разозлить их, чтобы они всерьез оценили наши послания.

— И как только нас всех изловят, а поиск будет серьезным, докладчика спрячут в надежном месте, а нас всех, как приобщившихся к сверхсекретной информации удавят сразу.

— Волков бояться, в лес не ходить. Главное нам не вляпаться, и не вылезти из болота раньше времени, а так пусть ищут.

— Все правильно — партии чистка настоятельно необходима, такая, как ее проводили после гражданской войны или при Сталине. А то они сейчас больше местечковых князей напоминают со своими спецраспределителями. Оторвались от народа, так как действенного контроля за ними нет, вот и скатимся к возрождению сначала НЭПа, затем к реставрации капитализма. Как там, ты, Паша, сказал — «лихие девяностые»? А ведь это время первоначального накопления капитала — все по Ленину. Так что выкладывай свои соображения, чтобы мы не гадали да рядили. Да, кстати, ты сказал, что в университете работал профессором по кафедре истории — так тебе все карты в руки в убеждениях, а наша задача донести их наверх.

— Я напишу необходимые тексты, и мы отправим их адресатам, причем сразу несколько каждому и с разных точек. Одни могут не дойти, другие попадут в руки аппаратчиков, их сочтут бредом и выкинут, либо отправят в КГБ. Зато есть надежда, что третье письмо прочитает сам получатель. Технически это можно проделать и не попасть в поле зрения контрразведки.

— Какое у тебя звание? Знаком ли ты с методами розыска?!

— Капитан госбезопасности, — ответил Павел, не став объяснять, что удостоверение использовалось как документ прикрытия.

— Наградами отмечен?

— Три ордена — Красной Звезды и два «почета», медаль «за отличие в охране общественного порядка», — и тут Никритин не стал объяснять, что один из его орденов российский.

— Пойдет, — кивнул Петр Кузьмич, — подготовленный товарищ, видел его в деле недавно — волк еще тот, фору дать может.

— Не так просто группу найти, если та не действует в районе пункта постоянной дислокации, а потому вычислить место базирования представляется большой проблемой для любой спецслужбы. Засылка в таком случае агентуры невозможна, тем более если группа действует, не расширяя свой состав — то есть все ее кадры многократно проверенные и надежные. В Греции сейчас действует одна такая левая группа, и будет лет тридцать теракты проводить — никого из ее членов так и не задержат.

Партизаны переглянулись и кивнули, люди все сами с большим практическим опытом, прекрасно понимающие, чем грозит подобное расширение рядов. Каратели с гестапо такими мерами с засылкой агентов, немало партизанских отрядов погубили.

— Для деятельности необходимо купить пару портативных пишущих машинок, желательно в самой столице — там сейчас не обратят на это внимания. Однако следует учитывать, что стальные буквенные литеры, могут быть «записаны», и тогда специалисты легко вычислят, где и какого типа были куплены машинки. Потому отсылать нужно третьи-пятые экземпляры, отпечатанные через копировальную бумагу, сами оттиски букв тогда расплывчаты, индивидуальные особенности литер тушуются, — Павел посмотрел на ветеранов — те слушали его с напряженным вниманием.

— Отсылку «адресатам» лучше производить из центральных городов России, допустим в пределах «золотого кольца» — к каждому почтовому ящику не поставишь сотрудника. Пусть думают, что мы именно оттуда. Писчую и копировальную бумагу лучше закупить там сразу большой партией, чтобы надолго хватило, при этом обратить внимание на место изготовления — оно должно быть местным. В столице закупать и конверты, опять небольшими партиями в разных местах, чтобы не обратить внимания. Но киосков и почтовых отделений в Москве много, на покупки не обратят внимания. Тем более мы не начали действовать.

— Вполне резонно, — отозвался «Лаэ», другие кивнули, соглашаясь. А Павел продолжил говорить дальше, чувствуя поддержку.

— Конверты с адресами — последние следует писать печатными буквами, и только тому человеку из нас, кто их не использует в обыденной жизни. Мне легче это сделать — еще нет 17-ти лет и нигде почерк еще не «засветился». В тексте буду просить «обратную связь», что письмо прочитано. Это можно сделать в «подвале» одной из центральных газет под какой-либо рубрикой приводится дословно условная фраза. И там же делается запрос в иносказательной форме. Телефонная связь во всех видах исключается — запись голоса недопустима и ведет к провалу.

— Письма отправлять по адресу «Москва, Кремль, Иванову», как в годы войны писали Сталину?

— Не стоит, первые уйдут по разным адресам в министерства и ведомства, но внутреннее содержание двойное, причем с предупреждением адресату. Позже мы отправим Брежневу те адреса куда писали, и откуда информация должна была поступить.

— Полетят головы нерадивых и любопытных, — хмыкнул Петр Кузьмич, и добавил. — Лес рубят, щепки летят!

— Есть один момент — расширив круг «невольных участников», мы резко усложним собственный поиск, загрузив наши спецслужбы хлопотливой и суетливой, но абсолютно бесполезной работой. И опосредованно побудим к «чистке» — ведь кому захочется, чтобы информация расходилась кругами, как волны от брошенного в застойный пруд булыжника…

Глава 22

— В наше время везде видеокамеры, по волоску и слюне на окурке можно стопроцентно вычислить любого человека. Людям налоговые номера дают, но это пока — уже идет речь о том, чтобы каждому гражданину электронный чип вживлять в тело. Вот тогда все общество можно поставить под полный контроль, конечно, исключительно в благих намерениях.

Последние слова Никритин произнес с нескрываемым сарказмом, выделяя тоном и скривив губы. Негромко добавил:

— На любом перекрестке коммунистический режим хаяли во все голоса, но тотальный контроль над людьми стараются установить как раз те деятели, кто больше всего говорил о сводах и правах.

Павел вытряхнул из пачки сигарету и закурил, дымил и Альберт Генрихович. Смешная картинка со стороны — седовласый мужчина и юноша курят вместе и общаются совершенно на равных, если только не знать об истинном положении дел. На столе стояли чашки с горячим кофе, а что еще больше нужно для обстоятельного разговора.

— Знаешь, я думал долго над тем, что ты сказал мне о так называемом «Евросоюзе», куда вступили и три прибалтийские республики. Вначале все красиво, пропаганда та еще — коммунисты ущемляют права малых народов, у них нет демократии и свобод. А в итоге получился «Четвертый Рейх», мечта Адольфа Гитлера, воплощенная в жизнь. Абсолютная диктатура над людьми, направленная на превращение их в управляемый скот, обреченный на постепенное вымирание. Это конечная и завершенная форма построения империализма, как системы управления миром.

— Поясни подробнее, Альберт — твои доводы интересны.

Павел чуть не поперхнулся горячим кофе, с удивлением посмотрев на эстонца — такого вывода от него он не ожидал.

— Смотри, что сейчас есть — а имеется Европейское экономическое сообщество, со свободным движением внутри его произведенных товаров, и консолидированной политикой, и военной составляющей в виде блока НАТО. Следующий ход был уже сделан с распадом СССР…

«Лаэ» споткнулся на последних словах, взял пачку сигарет — она была пустая. Смял ее, похлопал себя по карманам брюк, вопросительно посмотрел на Павла и тот правильно понял его взгляд. Встал, открыл створку шкафа и вытащил две пачки сигарет — бело-синюю «Таллинна» и красную «Леэк», положил на стол, последнюю придвинул эстонцу.

— Специально для тебя купил, как раз на такой случай. Удивляюсь, как мне их еще продают, молодой ведь, хотя, может быть, потому что в «сером» магазине покупаю все время.

— Ты повзрослел за эти две недели, даже постарел, на мой взгляд. Глаза тебя выдают — ты гораздо старше.

— Матрица старика внутри молодого тела, — пожал плечами Павел, и негромко произнес:

— Мы отвлеклись, говори, пожалуйста, дальше.

— Да, как же, — Альберт Генрихович распечатал пачку, закурил сигарету и продолжил рассуждать:

— Так вот — с распадом СССР образовался этот «Евросоюз», включив в себя новых членов и сдвинув свои границы непосредственно к границе. Образовалось единое гражданство со свободным перемещением всего во внутренней зоне, одна на всех валюта в виде «евро», и, конечно, новые члены военного альянса добавились за счет бывших членов организации Варшавского Договора и Прибалтики, понятное дело. Касательно НАТО — оно расширялось в тот момент, когда Россия фактически являлась сырьевым придатком западных стран и угрозы не представляла. Следовательно, мы имеем дело с перманентным давлением в виде исторического «дранг нах остен», что и проявилось в той войне на Украине, о которой ты говорил.

— Но Россию на всех углах именуют агрессором, напавшим на соседа. И всячески клеймят…

— А что им остается делать — только валить с больной головы на здоровую. Ведь тот же Гитлер напав, обвинил СССР в этом. А ведь ничего другого России не оставалось — или покориться, приняв «новый порядок», или отбиваться от видоизмененного фашизма всеми силами и средствами. Да-да, именно фашизма, Павел, потому что внешне и внутренне это и есть фашизм в самом натуральном виде, только маски еще не сброшены.

«Лаэ» раскраснелся, закурил новую сигарету. Отхлебнув кофе, поморщился — тот уже остыл. Но наливать чашку не стал, заговорил дальше, блестя глазами и даже жестикулируя, что было непривычно для всегда уравновешенного и спокойного партизана:

— Смотри что выходит — есть вроде национальные государства со своими лидерами, но они уже никакой роли не играют. Основные прерогативы собственной власти они предали некоему единому органу — еврокомиссии, которую никто не выбирает и не перед кем она ответственности не несет. А все эти европейские президенты и премьер-министры потихоньку превратились в выборных гауляйтеров, которые выполняют решения наднационального и надгосударственного органа, никем не выбираемого и непонятно откуда берущегося, и совершенно неподотчетного. Я тебя правильно понял, когда ты о будущем рассказывал?

— Совершенно верно, так оно и есть, — Павлу не приходилось скрывать удивления — не живший никогда в 21-м веке, эстонец рассуждал удивительно здраво, хотя имел минимум информации.

— Зато в руках этого «правительства» есть серьезный рычаг в виде единой валюты «евро», благодаря которой всех членов этого «союза» держат на коротком поводке. А это наиболее наглядный пример, когда банкиры правят миром. Причем создав как раз ту власть, которая правит, но никому не подотчетна. Это и есть видоизмененный «новый порядок» в объединенной Европе — вначале построенный Гитлером, а теперь его идейными потомками. А чтобы он существовал как можно дольше, нужен постоянный враг — и неважно кто он — сербы, русские, китайцы, индусы там, или негры. Потому что конечной целью является установление монополии на власть во всем мире!

Глава 23

— Знаешь, в то мое время принято было охаивать марксизм, как сейчас славословить. И то, и другое, мешает взглянуть на вещи трезво. Я убежден в одном — рано или поздно, но человечество придет к необходимости понимания общества социальной справедливости, и создаст таковое. Да, процесс будет долгим и сложным, и возможно те, кто правит миром, развяжут ядерную войну, исходя из апокалиптического суждения — если не нам принадлежит, так не доставайся же никому!

Никритин отпил чая, в задумчивости постучал пальцами по столешнице. И посмотрев на Альберта Генриховича продолжил:

— В 1917 году была предпринята попытка создания таково общества, своего рода эксперимент. Продлился он семьдесят четыре года и окончился крахом по банальной причине — любая власть, декларирующая построение общества социальной справедливости, то есть социализма, но не находящаяся под постоянным контролем народа, со временем деградирует, так как не будет разделять идеи и принципы этого самого общества. И превращается в то, что имеем, ведь среди равных всегда будут править те, кто считает себя более «равными». Так что не знаю, примут ли кремлевские старцы наши доводы, но совесть у нас будет чиста.

Павел похлопал по футляру портативной пишущей машинки, привезенной «Лаэ» из Москвы, куда он отлучился с Георгием на два дня — съездили на «Победе». Дороговатой вышла поездка — на две машинки, писчую и копировальную бумагу, ленты и нитяные перчатки, конверты и много чего другого, включая расходы на бензин, ушло без малого пятисот рублей, сумма по нынешним временам астрономическая. Свою сотню внес и Павел — родители ежемесячно отправляли ему по семьдесят рублей — этих денег вполне хватало на житие-бытие, еще откладывал по две «красненьких», так и набралось у него в кубышке почти триста целковых.

У него на даче и будет действовать, по определению партизан, «подпольная типография». В городе постоянный стук пишущей машинки в квартире Никритиных засекут сразу — любых соседей, даже терпеливых, это будет раздражать. Пойдут ненужные вопросы, и будет как в известном фильме — «никогда Штирлиц так не был близко к провалу».

У «Лаэ» в доме девочка, а они по природе очень любопытные. Так что единственным местом была дача. От соседних домов она стояла на приличном отдалении, от дороги с площадкой отделял палисадник, берег ручья непроходим, там нет тропинок, а постоянный мостик через ручей в стороне. Но ради спокойствия Павел несколько раз обошел свои владения, пока эстонец барабанил по клавишам и двигал каретку — звук не был слышен. И лишь подойдя к самому окну, да при еще открытой форточке, можно было хоть что-то расслышать. Но при включенном радио или телевизоре звуки уже смешивались, и определить работу пишущей машинки невозможно.

Но ради секретности, можно было оборудовать кабинет в его «кандее», благо там окошко выходило прямо к бане, а при закрытой двери в комнатенку, через кухню на улицу звук вообще не прорывался, даже при настежь открытом окне. Так что недолго думая, они вынесли кровать, вместо нее поставили столик, привезенный «Лаэ», и удобный стул со спинкой. Шкаф освободили от вещей, уложив там все привезенное, благо момент оказался удачный — соседи уехали в город, шел второй день мелкий противный дождик, а потому никто не работал на участках.

— За два дня я все напечатаю, Альберт, тогда ты сможешь немедленно выехать в Москву, и там осуществить первую рассылку. Потом будет опасно, начнутся интенсивные поиски. Так что второй раз придется «сбрасывать» информацию по другим точкам. Но полной гарантии не будет — пойдет тотальный розыск, и любая небрежность может привести к провалу.

Они перешли давно на общение по имени, словно старые товарищи. Впрочем, сами эстонцы старались общаться между собой без «отчества», принятого у русских. Если только обстановка была неофициальной, и отнюдь не на партийном собрании. С «Лаэ» они стали почти друзьями, по крайней мере, общались на равных как старые приятели и товарищи.

— Да понимаем мы. Все же опыт есть. Сам не оставь отпечатков пальцев на листах, работай всегда в перчатках, мало ли что. И на конвертах также, и по ним языком не води — мало они по слюне что-либо выявят, как ты говорил про это ДНК.

— Не учи ученого, — усмехнулся Павел, — лучше сами конверты не попятнайте пальцами, когда в ящики сбрасывать будете. Лучше бросать по четыре штуки — они в щель легко пройдут, больше нельзя. Если человек дважды скидывает в ящик, это может вызвать подозрение. Лучше держать конверты углом через бумажку — сбросил, а ее в карман. Крышку открывать ребром пальца, мало ли что — но перчатки не надевать — в круг подозреваемых моментально попадешь.

— Теперь ты не учи ученого, как сказал мне сам, — Альберт Генрихович улыбнулся краешками губ. — Ощущение, будто снова на войне, и любой неверный шаг приведет к гибели. Вот только опасен не враг, а свои же. Для которых ты становишься врагом, которого будут разыскивать всеми силами, привлекая тысячи людей.

— А им ничего другого не остается делать — как только информация начнет подтверждаться, «пророка» начнут вылавливать, не считаясь ни с чем. Страх пробьет от одной мысли, что такая сверхсекретная информация может оказаться у натовцев. Так что рыть будут денно и нощно. Вот только после второго «сброса» мы сделаем долгую паузу — против нас люди, а они не могут действовать в вечном напряжении, человек слаб, он устает. Главное — не проколоться не мелочах, весь дьявол именно в них!

Глава 24

— Теперь пути назад для нас нет, Павел, — Альберт Генрихович устало присел на стул — он только вернулся с поездки в Москву, и сразу же поехал на дачу к Никритину.

— Еще бы — результаты футбольных матчей лишь подтвердят главную информацию — список из дюжины предателей, двое из которых уже ищут выходы на запад, один «дозревает» до измены, но зато остальные самые что ни на есть курвы. Вот от этого КГБ и ГРУ на ушах стоять будут, потому что также под скромными инициалами я указал их «источники». Так что не зря книгу писал — знания пригодились. К тому же я намекнул, что это лишь завтрак, а может быть обед с полдником и ужином.

— Вот я к тому и клоню, что пути назад нет. Потому тебя и не спрашивал — меньше о том знаешь, быстрее на допросах отмучишься, терзать не так будут, — в голосе «Лаэ» прозвучала безысходная тоска.

— А ты что хотел, Альберт? Я могу принести огромную пользу стране, но меня даже к стенке не поставят, так умучают, ведь я влез туда, куда вход другим заказан. Потому полный по фамилиям список знаю только сам, а ты лишь то, что он существует, и не более. Потому тебя не казнят, но засадить могут всерьез и надолго.

— Да я понимаю это, Эльзу жалко…

— И мне жалко, потому я сейчас скажу тебе то, о чем никто не должен знать. Вас всех помурыжат и постращают, однако возьмут подписки о неразглашении, и выпустят на свободу.

— Хотелось бы узнать почему?

— Тебе не стоит этого знать, и другим тоже — но так оно и будет, — Павел внимательно посмотрел на эстонца и негромко произнес. — Я приму меры, чтобы случилось именно так. Никто вас не тронет, даже наградят. Но это будет только в том случае, если я им живым не достанусь. Вот потому-то попросил у тебя оружие. Но о том ты молчи и не сознавайся, вали все на меня. А мертвые сраму не имут, как сказал Святослав.

— Почему ты так уверен?

— Потому что вы все есть обмен на неразглашение имен «источников» — баш на баш, угроза всегда будет действенной, если тот, на кого она направлена, хорошо знает о возможности ее реализации. А я пойду до конца — так необходимо, без этого никак, просчитывал варианты как мог. Еще раз скажу — никто вас не тронет!

Павел старался говорить как можно убедительней, планы у него на этот счет имелись, но реализация могла быть не раньше августа. Так что требовалось время, и он надеялся только на то, что их розыск окажется для КГБ безрезультатным или надолго затянется. Однако на это рассчитывать не приходилось — одна маленькая ошибка, которая даст зацепку и все будет окончено гораздо быстрее, так что не следует уповать на судьбу.

— У тебя ведь было прозвище?

— Да, конечно, как без него. Макс…

— От Максима? Пулемета или человека?

— Да нет, была акция, за год до распада СССР, в которой я приказал действовать максимально жестоко. И поступил сам также, потому что не мог иначе. Ты видел хоть раз, как разъяренная толпа головы человеческие пинала, будто футбольные мячи?!

— Не приходилось, — негромко отозвался эстонец. — Расстрелы видел, спаленные дома с людьми тоже, но такое нет.

— А ведь это не эсэсовские каратели, нет, еще наши советские люди. Но весь налет с них схлынул в одночасье, и полезла самая жестокая азиатчина, когда в долине погром устроили и людей безжалостно резали. И организовали это действо не отпетые ваххабиты, а вполне себе люди на должностях в обкоме и КГБ. Местные баи уже тогда себе будущие ханства выкраивали, с партбилетами в карманах и депутатскими «флажками» на лацканах пиджаков. И знаешь в чем соль?

Вопрос Павел задал риторический, и не стал ждать на него ответа, глядя на посеревшее лицо ветерана.

— Я действовал вопреки приказу. На их преступления не должен был обращать внимание, мы выполняли иную задачу. Не стали поступать по завету — не суди, да не судим будешь…

— Даже не верится, что через десять лет такое в нашей стране произойти может. Ведь ничего такого и близко нет.

— Потому что гнойник еще вызревает, это дело долгое, «Лаэ». Разве ты не видишь, что идеологическую войну мы уже проиграли не только снаружи, но изнутри. Головы людям засоряют вполне бытовыми вещами — все стремятся достать дефицит — стенку гарнитурную, машину, цветной телевизор, джинсы прикупить, дубленку. Запад бьет по брюху, и правильно делает, а нам ответить нечем. Наша идеология больна старческой импотенцией, а все призывы разбиваются о реальность. Заврались, создав мир иллюзий, в который они сами и поверили, если клинические тупицы, или давно не верят — тогда законченные циники. А партия…

Павел рассмеялся, причем взахлеб, утирая слезы. Посмотрел на эстонца и сказал:

— Анекдот вспомнил. Один старый басмач решил в КПСС вступить, подал заявление, его на комиссию вызвали. Пришел оттуда мрачный, родные стали спрашивать, в чем дело. Он и говорит:

«Задал мне председатель комиссии вопрос — был ли я в банде басмачей. Я и ответил, что был, вот мне и отказали в приеме».

Родные заохали, говорят ему — зачем ты правду сказал, солгал бы, всего дел то. А тот со вздохом и отвечает:

«Да как самому курбаши в лицо соврешь, ведь он секретарь обкома и про всех знает!» После слов Никритина эстонец рассмеялся, но как то невесело, а Павел продолжил говорить:

— Вот тебе маленький пример, совсем недавний — трое хулиганов ходят к школе, а ведь там партийная и комсомольская организация. И все боятся этих уродов до дрожи в коленях. И это уже сейчас! А как пресловутая «перестройка» начнется, то бандитизм волной хлынет и все подомнет под себя — рэкетиры, «моталки» и прочие «отморозки». Это социализм, который мы построили?! Наши правители прос…ли будущее!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 25

июнь-июль 1978 год

— С ума сойти можно! Вовремя успели!

Председатель КГБ Андропов не спал уже целые сутки, после того, как ему принесли три вскрытых в секретариате конверта, отправленных неизвестным по обычной почте. Одно послание предназначалось собственно ему самому, а вот два других содержали копии писем, отправленных на имя министра внутренних дел Щелокова и члена Политбюро Суслова, отвечавшего в СССР за идеологию.

Связываться с последним, которого на Западе именовали не иначе как «серым кардиналом Кремля», Юрию Владимировичу очень не хотелось, но все же придется — сведения носили государственную тайну и требовалось серьезно ограничить круг ознакомленных с нею. Но вот то, что придется ехать к Брежневу, это верно. И там его ждет самая настоящая «головомойка», и в этом сомневаться не приходилось. И за меньшие промашки во времена Сталина могли к стенке поставить. Еще бы, целый клубок предателей свился как гадюки в теплой яме, причем некоторые из них в генеральских погонах — а КГБ «мышей не ловит».

— Хорошо, хоть этот подлец никуда не сбежал, вовремя взяли, — пробормотал Юрий Владимирович, еще раз прочитав донесение. Письмо от неизвестного дало первые результаты — в Женеве успели арестовать сотрудника резидентуры ГРУ майора Резуна, буквально за несколько дней до его побега с женой и детьми, что организовывала ему британская МИ-6. Взяли, когда тот, образно выражаясь, «вставал на крыло».

— Успели…

Предателя с семьей уже вывезли в Чехословакию, провели первый допрос, на котором он сознался, что был завербован британской разведкой при непосредственном участии главного редактора «Военного ревью» Рональда Ферлонга. Таким образом, все изложенные в письме факты полностью подтвердились. И что самое скверное, что автор письма буквально издевался над «бдительными органами», указав, что оный Резун сопровождал сына советского представителя при ООН Шевченко, который еще в апреле остался в США, совершив предательство.

А ведь могли и этого взять, могли…

Зато генерал-майор ГРУ Поляков уже никуда не уйдет, он служит в Москве. Таинственный «Толхет» вот уже 17 лет работает на ЦРУ, предал нескольких ценнейших агентов. А в том, что он предатель, Андропов не сомневался — неизвестный автор рассыпал массу мелких подробностей, от которых скулы от злости сводило.

Следующие изменники были уже из КГБ — Левченко, Гордиевский и другие, ставшие предателями, или думающие вступить на путь иуд. Но главной тварью являлся генерал-майор Калугин — перечень его «достижений» был таков, что читая текст, Юрий Владимирович принял несколько таблеток, и стало полегче, все же смог успокоится. И что самое скверное, этот агент много лет водил «за нос» не только ПГУ, но и руководство КГБ, в том числе и его самого, хотя многократно подозревался в «двойной игре». В письме же подробно рассказывалось, как иуде удавалось это сделать.

Ничего не скажешь, мастерски. И автор письма хорош — словно пощечин надавал, отхлестал его, Председателя КГБ как мальчишку! Но и его заместителю, брежневскому клеврету генералу Циневу досталось еще больше — за «покровительство» предателю Полякову, так что «тупоголовый баран вполне соответствует своему месту в стаде козлов, в которое выродилась нынешняя партийная верхушка».

— Ему таких заключений не простят — слишком дерзок!

Юрий Владимирович посмотрел в окно — летнее небо посерело, Москву накрывала ночь. Сейчас над проблемой, где и как искать «пророка», думали много сотрудников контрразведки, которые уже начали решать сложнейшую задачу выявления круга тех, кто вовлечен в тайну.

А таких оказалось много — письма пришли не только в КГБ, их отправили в другие учреждения, где вскрыв, пришли в ужас, и немедленно переслали бумаги на Лубянку. Со всех приходилось брать подписку о неразглашении, за исключением двух «самых-самых», ведь члены Политбюро всегда находятся на особом положении в стране, тут только сам Генеральный Секретарь Леонид Ильич Брежнев вправе распоряжаться.

— Кто он? И где искать?!

Андропов задумался, прикусив губу. Прежде хаотично метавшиеся мысли уже упорядочились, особенно после вечернего совещания. Хотя количество вопросов росло с каждой минутой, по мере прихода «писем коммуниста, что взглянул на будущее», на Лубянку.

«Ясновидец» его пугал — из текста явственно выходило, что автор не только хорошо знает извилистый жизненный путь предателей, но знает, как звали их жертв, сданных западным спецслужбам агентов советской разведки. Так как специально отмечал в письме, что теперь не последует многочисленных «провалов» в Европе, Америке или Японии, если КГБ поторопится «дезактивировать предателей».

Отложив донесение, Андропов взял два других письма, отпечатанных в той же манере — третьи-четвертые оттиски, смазанный шрифт, никаких отпечатков пальцев — высочайший профессионализм. Текст писал один человек, потому что выдержал стиль с нескрываемым ехидством…

На столе громко зазвонил телефон с государственным гербом — так называемая «кремлевка». На другом конце провода в этот час мог быть только один человек в стране, и, захолодев душою, со вздохом, Юрий Владимирович поднял трубку…

Глава 26

— Что ты думаешь на этот счет, Юра?

Генеральный секретарь партии изрядно сдал за последний год, но был еще подвижен и улыбался. Вот только сейчас лицо Брежнева словно окаменело, под глазами отчетливо выделялась синева.

— Не знаю, что и ответить тебе, Леонид Ильич. Вначале мы подумали, что имеем дело с провокацией западных спецслужб — они ведь могут нас дезинформировать, даже сдать своих лучших агентов, если потребуется — но исключительно в экстраординарных случаях. Но чтобы в таком количестве?! Так что решили принять все на веру и действовать незамедлительно, так как Резун мог уйти. И успели вовремя, опередив англичан на считанные часы. Теперь проверяем другие данные «ясновидца», очень подробная информация, и кое-что подтверждается…

— Поторопись, Юра, никого из предателей нельзя упускать. И аресты начни, хотя бы этой мерзкой твари, что из пулемета в Локоти наших красноармейцев в войну расстреливала!

— По ней следствие уже велось, «ясновидец» опередил своим сообщением, Леонид Ильич.

— Почему он тогда не предупредил нас раньше о Шевченко? Да и зачем именно сейчас назвал имена убийц Альдо Моро, о которых еще сами итальянцы пока не знают?!

— Леонид Ильич, мы подумали, что «дар ясновидения», назовем пока так этот немыслимый случай, пришел к нему не раньше 8 и не позже 22 числа прошлого месяца.

— Почему вы там у себя решили?

— Иначе бы он сообщил об убийстве Моро, которое произошло девятого. Но выдал только его убийц, а это говорит о многом. А крайняя точка напрямую связана с Резуном — требовалось купить конверты и пишущую машинку, мои эксперты уверены, что она новая. Нужно было напечатать письма, разослать их с разных почтовых отделений Москвы, и день-два необходимы на доставку.

— Можешь хоть что-нибудь сказать про «него»?

Леонид Ильич тяжело вздохнул, выдвинул ящик стола и достал сигарету с пепельницей, закурил. Врачи категорически запретили курить генсеку, но тот тайком нарушал запрет, для него даже продолжали делать в Казахстане особый сорт сигарет «Новости» на специальном производстве — исключительно для Кремля.

— Столь точно знать будущее не могли не одни предсказатели, Леонид Ильич. А этот человек владеет информацией из будущего, в этом нет сомнения, хотя это и выглядит безумием на первый взгляд. Но мы не ученые — нам нужно найти «источник» сверхсекретной информации, передача которой нашим врагам недопустима. И у меня нет сомнений, что как только об этом пронюхают на Западе, там предпримут все меры для розыска «ясновидца», будем его называть так.

— Поторопись, Юра, нельзя терять времени — этот человек может говорить правду, и мне осталось жить не так и много. А работать в здравом уме еще меньше. Анекдот про Олимпиаду у него смешной вышел…

Брежнев грустно улыбнулся и затушил окурок, выдвинул ящик и убрал пепельницу. Председатель КГБ знал, что Леонид Ильич любит слушать анекдоты про самого себя, и в отличие от сталинских времен сроки за подобные вещи не давали, и даже рассказчиков не арестовывали. Письмо «ясновидца», отправленное генсеку он прочитал, и три громких буквы «О» на открытии Московской Олимпиады могли рассмешить кого угодно, если бы не было так грустно от все более проявляющейся немощности вождя, которая наступит, если верить сообщению, через два года.

— От его посланий прет нескрываемым ехидством, он ни во что не ставит членов Политбюро…

— Оставь, Юра, если мы прос…м страну, то на самом деле нас уважать не за что, — голос Брежнева прозвучал властно.

— И ехидствует он оттого, что ему очень больно. Так что ты отыщи «ясновидца», обязательно отыщи — мне с ним поговорить надо, да и тебе думаю, будет интересно, — Брежнев задумался, и тут же глаза из под кустистых густых бровей яростно сверкнули:

— Но нет, каковы мерзавцы, Юра — достойную смену мы себе вырастили?! А ведь ты Мишку продвигал, а он, каков подлец! Смотрины ему на западе через шесть лет устроят, нам правителя из иуд определят…

— Может оговор это, Леонид Ильич?

— Нет, тут правда, против которой не попрешь. Все они на запад смотрят, на витрины, а их измена позже к гибели все наше дело жизни приведет. И не ждать нам нужно, а чистку провести, всю гниль выжечь каленым железом, всех приспособленцев и попутчиков, — ладонью генсек придавил листки бумаги. Андропов впервые видел Леонида Ильича таким раздраженным. А тот продолжал негромко говорить:

— Новые люди в руководстве нужны, проверенныевременем, ты понимаешь, о чем я говорю?

Юрий Владимирович кивнул, как нельзя лучше он видел, какие масштабы чистки могут перерасти.

— Они страну на новый уровень поднимут, реформу проведут, какие мы не успели. Нельзя допустить распада страны, сам теперь понимаешь, какие последствия быть могут. А этих всех ушлем послами в Африку, или законопатим секретарями куда подальше. И не говори ничего — нет у меня к ним теперь доверия! Жаль, Михаила Андреевича, но он не то место сейчас занимает, как и Пельше! Идеология главное наше оружие, а оно в их руках заржавело, и меч нужно заново точить!

Брежнев тяжело вздохнул, и Юрий Владимирович прекрасно понимал, что причиной — «ясновидец» высыпал на него уйму упреков, с издевкой прошелся по награждению орденом «Победы», изъятым у маршала Советского Союза Василевского — о том знали лишь несколько человек, что орден под номером 18 не существовал. И того, кто посмертно лишил его этой награды, лягнув напоследок, Леонид Ильич накрепко запомнил…

Глава 27

— Бог ты мой — как я устал…

Павел лежал на полке, вытянув ноги, на секунду даже пришла мысль — «лишь бы не протянуть». В бане было жарко, тело обволокло истомой — ничего не хотелось делать, попариться и пойти спать. И выспаться — впервые за несколько недель. Оставалось еще два экзамена, в том, что он получит по химии и истории пятерки сомнений не было. Особенно по последнему предмету — кто бы сомневался, ведь не простой учитель в нем сидит, а маститый профессор, причем кандидатом и доцентом стал в советское время, всего-то через семь лет, если от нынешнего дня считать.

— Ух, хорошо!

Плеснув ковшик березового настоя на раскаленные камни, Павел снова поторопился улечься, накрытый пологом из горячего воздуха, отдающего запахом березы, дуба и липы — обшитая досками из древесины этих деревьев, парная долго держала их аромат.

— Благодать!

Сегодня «Лаэ» привез к нему на дачу свежий номер «Правды» — передовица разразилась большой статьей по поводу дружбы между СССР и ГДР, опубликовав старую фотографию десятилетней давности, где рядом с Брежневым и Андроповым был заснят Хонеккер. Это был долгожданный знак — Москва четко сигнализировала, что все письма получены, подсчитаны правильно, ничего не пропало. И главное — упомянув в статье Эрнста Тельмана и «Рот Фронт», уже Лубянка давала понять, что по всем предателям приняты самые жесткие меры.

«Попал Резунчик, не будет «Виктора Суворова» — иудам свойственно прикрываться громкими именами. Не напишет «Аквариума», «Ледокола» и прочих романов, хотя за него их сотворят другие, в Лондоне — тема ведь как раз в канву. Вот вам Сталин — поджигатель мировой войны, а в Лондоне все белые пушистые, светоч демократии с огромной колониальной империей. Если не расстреляют, то сильно повезет «грызуну». Хоть что-то успел сделать полезное, предатели должны отвечать».

Думалось лениво, да он и не хотел размышлять, нежась на полке. Мысли крутились вокруг Эльзы — все эти недели девчонка вела с ним себя как чужая, в школе держалась отстраненно, не разрешала себя провожать — какие там поцелуи, за руку подержаться не разрешала. Все расспросы отметала категорично, и он ее поневоле оставил в покое. Но что самое странное, она вела себя также с дедушкой, все делала по дому, но почти перестала с ним разговаривать — «Лаэ» даже сказал, что она дуется на него, как «мышь на крупу», и затейливо выругался, говоря о непредсказуемости девиц, которые непонятно на что могут обижаться.

— Эльза, какая же ты дуреха. Обижаешься, что секреты от тебя завели, и не понимаешь ничегошеньки — а ведь правда погубить легко может. Подальше тебя от всего этого держать нужно. Хотя…

Павел задумался — девчонка как нельзя лучше подходила в качестве напарника и товарища. На одинокого парня прохожие обратят внимание, на целующуюся парочку никогда — таких везде полно, лето. Хотелось любви до скрежета зубовного, он тянулся к ней всей душой, но теперь понимал, что этого лучше не делать. С кем угодно, но только не с ней — ее жизнь и благополучие было дороже всего.

— Не судьба нам быть вместе и во второй раз, — пробормотал Павел, и перевернулся на бок. Расслабился — стало хорошо, начала накатывать дремота. И он не заметил, как отключился на несколько минут…

— Что такое?!

Звук шагов, тихих и осторожных, ворвался в голову тревожным набатом — сонливость отхлынула, как волна с прибойного камня. Он уселся на полке, когда дверь в предбанник, в котором кроме небольшой софы ничего не вместилось, не считать же многочисленные крючки для полотенец с халатами, мочалок и веников.

— Кто там?

Павел прикусил губу — соседи никогда не позволяли такие вольности, а если бы пришли из «конторы», то действовали бы совсем иначе.

— Это я, родной…

Негромкий голос Эльзы, с таким теплым и милым придыханием буквально придавил его к полке. Он смог только промямлить:

— Эльза но ведь вечер, как ты добралась?

— Последним автобусом, — послышался ответ, девушка чем-то шуршала в предбаннике. — Меня послал дедушка…

— Что с Альбертом Генриховичем?! Что он велел мне передать…

Слова застыли в глотке — дверь открылась, и в парилку зашла обнаженная Эльза, настолько красивая и обворожительная, что он только замычал. В полумраке ее тело отсвечивало перламутром, округлая грудь с вишенками вздернутых сосков притягивала взгляд, манил рыжеватый пушок в паху — картина буквально поразила его.

Павел торопливо повернувшись к ней боком, и быстро закинув ногу на ногу, чтобы девчонка не увидела естественной реакции его организма, столько времени обходившегося без женской ласки. Но Эльза словно не заметила его суматошной реакции, подошла вплотную, крепко обняла и он всем боком почувствовал ее обжигающую упругую грудь. Она обвивала шею руками, и горячо задышала в ухо:

— Я все знаю, не удивляйся. А дедушка… «Лаэ» сказал, что браки по любви заключаются на небесах, а не в ЗАГСе. Я твоя, вся твоя — с этой минуты, а ты мой, и только мой!

И тут девчонка принялась ласкать его с такой яростью, что он оторопел, но через несколько секунд ответил ей с тем же пылом нерастраченной юности. Влюбленные встретились губами, их поцелуй надолго затянулся, пока не перехватило дыхание. А руки жили своей особой жизнью, лаская друг друга даже в тех местах, которые в нынешней литературе стараются не описывать. От нахлынувшей страсти они буквально обезумели…

Глава 28

— Зачем мне оружие, Эля?

Павел взял лежащий на столе наган, крутанул пустой барабан. Отложил в сторону, поближе к Эльзе, пододвинул. Затем взял в руки неснаряженный магазин к ТТ, стал набивать его патронами. И зло усмехнулся, негромко сказав сквозь зубы:

— Чтобы успеть застрелится! Потому, что не вижу для себя будущего при нынешней власти, которая в конечном итоге и падет, как сгнившее дерево на тротуар. А обречена она потому, что декларируемые ей цели никогда не будут выполнены. И дело тут в самой системе — народ перестал ее поддерживать и разделять эти самые цели, оторванные от реальности. А это все, если ситуация не изменится, то…

Никритин усмехнулся, положил магазин. Посмотрел на Эльзу — та не сводила с него внимательных глаз.

— Видишь ли, народ по своей массе очень инертен, и может расшевелиться только в двух случаях. В первом при жесткой авторитарной власти, типа диктатуры пролетариата, когда ставятся цели и идет их достижение путем мобилизации усилий всего общества. Примеров много — индустриализация, победа над гитлеровской Германией, восстановление экономики в послевоенные годы. Это реально очень действенно, особенно в простых системах, развивающихся по экстенсивному пути. Впрочем, авторитарная власть может многого достигнуть и при интенсификации усилий — «Третий рейх», или коммунистический Китай из моего 21-го века.

— А второй случай, Паша? Когда народ может расшевелиться?

— Это когда власть откровенно слабая, и сама боится собственного народа. И все видят, что ее можно снести без особого на то напряжения, толкни посильнее, и сама свалится, как пьяный мужик в канаву. То, что произойдет с Советским Союзом через тринадцать лет, поверь мне. Причем в этом процессе будут участвовать абсолютно все, и с большим энтузиазмом. Забурлит такое варево, вскипят проблемы, которые сейчас старательно замалчиваются, и от них такая вонь, пена и накипь поднимется, что смывая все, сама пленкой станет — грязной и наполненной совсем иными вещами, не теми о которых мечтали люди. Но так обычно бывает в большинстве революций — поучают совсем не то, о чем мечтали.

— А как это будет? Ведь сейчас я ничего такого не вижу, вроде изо дня в день одно, и тоже, и по телевизору программы как под копирку. Только песни порой новые звучат, да девчата стали иначе одеваться. Иностранной одежды больше, жевательную резинку и пепси-колу на «Калеве» выпускают — в магазинах уже и не берут как раньше, привыкли.

— Так оно и есть, с виду все замечательно и красиво, какие тут могут быть болезни. Но когда нарыв внутри, и его не лечат, он вызревает. Человек выглядит вполне здоровым, он даже не замечает болезни. Но в один момент болезнь прорывается наружу, и сделать уже ничего нельзя. Живой организм гибнет за короткий срок, излечить его невозможно.

— Да, я видела это, — в глазах эстонки появились слезы. Пережив внезапную смерть отца, она стала замкнутой.

— Так и наша страна — внешне СССР сильный и могущественный, но внутри огромные проблемы, которые не решаются, а загоняются вовнутрь. А власть, не зная как к ним приступить, поступает по привычке, давно усвоенной — или не обращает пристального внимания, авось само по себе со временем рассосется, либо сильно бьет по головам, которые считает неразумными. Так часто ведут себя неумные родители, все запрещая своим детям и держа их под тотальным контролем.

— А ведь ты прав, родной — налицо сразу эти два способа, раз ты наган на стол положил, — Эльза невесело рассмеялась и взяла оружие в руки — все утро Павел ее учил обращаться с боевым оружием. А вот стрелять девчонка умела — ходила на секцию биатлона, отлично бегала на лыжах. Так что с поступлением проблем не будет — в Тарту этим видам студенческого спорта придавалось серьезное значение.

— Какие проблемы выплеснуться первыми? И можно ли их предотвратить или купировать?

— Я не могу тебе так сразу ответить.

Никритин хмыкнул — вопрос был задан настолько серьезный, и в академической манере, что поневоле задумаешься. Он присел за стол, а так как окно было настежь открыто, то достал пачку сигарет с пепельницей. Эльза не возражала против курения, прекрасно понимала, что злоупотреблять столь пагубной привычкой Павел не станет.

— Вопрос в двух плоскостях — политической и экономической. Идеологическую войну СССР уже проиграл, так как те идеалы, которые подвигли людей на революцию шестьдесят лет тому назад, оказались труднодостижимыми, и в жизнь не внедрены большей массой. А это не может раздражать людей, которым из года в год обещают, но не выполняют. Как сказал Хрущев, что в восьмидесятом году население будет жить при коммунизме, но раз его построить не удается, то заменили Олимпиадой. А на последнюю истратили массу ресурсов без всякой пользы — как средство идеологической войны она хороша. Но все дело в том, что ситуация уже проигрышная — люди всегда остаются людьми со своими желаниями и потребностями.

Павел остановился, подыскивая самые простые слова. Приобнял Эльзу, поцеловал в приоткрытые губы потянувшуюся ему навстречу девчонку. Затем негромко произнес:

— А что нужно простым людям? Любить, жить по-человечески, растить детей, иметь хорошее жилье, набор продуктов без ограничений, полные полки магазинов, мебель и модную одежду.

— А разве это плохо? Я тоже всего этого хочу! И любить тебя, и рожать детишек, и жить большой и дружной семьей…

Эльза крепко обняла его, стала пылко целовать, куда только могла дотянуться губами. Он отвечал ей не менее горячо, а что еще могут влюбленные, и политический диспут прервался на час…

Глава 29

— Не знаю, «Лаэ», но думаю, тайник на том самом месте, которое мне должны показать через двенадцать лет. Недаром эти двое там милиционеров убили — просто так на «ликвидацию» никто не пойдет. Но если это так, то тогда это как раз те люди, что хотели подставить как мою группу, так и наших товарищей в апреле девяносто второго.

— Что тогда случилось?! У тебя даже лицо потемнело!

— Позже, «Лаэ», позже. Будет время — все расскажу. Пока тебе о том не стоит знать, есть тайны, которые обжигают насмерть.

— Понял, — усмехнулся эстонец, и обернулся к внучке, что во все глаза рассматривала погост. — Тут не место для пустых разговоров. Эльза, ты как? Можешь, вернешься обратно к Ивану — посидишь с ним в машине?

— Нет, я с вами, — упрямая девчонка мотнула головой. — Хотя и боязно, не думала, что здесь даже днем будет не по себе…

Действительно, старинное и заросшее, заброшенное еще в восемнадцатом веке кладбище, не подходило для беседы, тут и днем было жутковато. Вросшие в землю каменные изваяния и надгробные плиты, полуразрушенные склепы и покосившиеся кресты, чьи перекладины торчали из буйных зарослей, проржавевшие оградки среди деревьев, что проросли сквозь заброшенные могилы, что уже не высились холмиками — ощущения не самые приятные для живых людей. Да и сама атмосфера погоста изрядно давила на психику — таково свойство любых некрополей. Ведь мертвым не место среди живущих на этой земле, свой путь они давно прошли, истлев в земле, превратившись в изъеденный червями прах.

— «Лаэ», здесь тайник, как я и думал, — Павел остановился у полуразрушенного склепа, у задней стенки которого лежала надгробная плита, покрытая зеленью. Присел на корточки, внимательно всматриваясь и подсвечивая фонариком по краю плиты — хоть и летний день стоял, но здесь под кронами деревьев царил сумрак.

— Да, но его очень редко посещают, раз в год, а то и реже. Смотри — следов нет, но ветка сломана, и мох у ближней к нам стороны плиты не прижился. Везде зеленый, а тут желтый. Ее нужно сдвигать?!

— Снизу может быть проволочка, конец которой прикреплен за кольцо «лимонки». Нужно вначале посмотреть, приподняв немного ломом. А то мало ли что — хорошие минеры большие затейники.

— О да, ты прав, надо было Кузьмича брать — он сапер от бога, в отряде все взрывал или разминировал.

— Обойдемся — здесь максимум пара растяжек, по крайней мере, когда этот тайник мне передали, так и было. Вряд ли за десять лет что-то кардинально изменилось. Давай здесь подцепим ломом.

— Сейчас, мы аккуратно. Вот так!

Отозвался Альберт Генрихович, засовывая кончик лома под край каменной плиты. Надавил и приподнял на самую малость. Павел прилег, посветил фонариков, ведя луч со стороны в сторону. Ничего опасного не усмотрел и поднатужившись, сдвинул плиту в сторону. Открылся лаз в крипту — подземное погребение. Дело в том, что осквернители могил жили в любое время — одна из древнейших профессий, если не первая, то вторая точно. Ведь люди живут, занимаются сексом и умирают.

— Ждите меня здесь, как разберусь, то позову.

Павел забросил ноги в лаз, опираясь на руки, опустился вниз, и тут же застыл с широко расставленными по краям ногами. В подземелье склепа вел низкий лаз, примерно с метр высотой и полметра в ширину. Посветил лучом под ногами — «сюрприза» в виде противопехотной мины не имелось. А так просто погибель — спрыгнул вниз, поторопился и подорвался. А вот в проеме лаза в луче фонарика что-то блеснуло.

Павел встал на карачки, внимательно посмотрел за лучом фонарика — тонкая проволочка была натянута над самым полом. Все правильно, поползешь и обязательно зацепишь.

— Все правильно, если раз поставили, и никто никогда не являлся, то зачем менять, — усмехнулся Никритин — гранату прикрепили на прежнем месте, «усики» на ней были сведены. Павел быстро их разогнул, теперь можно было отмотать проволоку, что он и сделал. Обычная «лимонка», рубчатый корпус — но выкрутив запал, он только присвистнул от удивления — современный образец, УЗРГМ, скоба почти новая.

— Как интересно, — пробормотал Никитин и втиснулся вовнутрь, освещая склеп фонариком. Помещение три на три метра, лишь с края каменный гроб, прикрытый плитой, которая, по прошлому опыту, легко сдвигалась. И сейчас отошла без всяких трудностей, но Павел соблюдал предельную осторожность, вначале убедившись, что там не установили «растяжку». Второй Ф-1 не имелось, как и человеческих останков, зато внутри гроба имелись два обычных мешка, и что характерно, отнюдь не пустых.

— Сокровища Али-Бабы, два мешка, набитых золотишком, — пошутил Павел, и медленно ощупал мешковину. Не на шутку озадачился предварительным осмотром — в одном мешке оказался самый обычный чемодан, подобный тому в котором небезызвестный счетовод концерна «Геркулес» таскал десять миллионов рублей. А вот во втором мешке оказались два свертка — в одном разобранный автомат Калашникова, только что поступавший на вооружение АК-74, «весло» с тремя магазинами. И оцинкованная коробка с патронами, правда без ключа для ее вскрытия.

— Ай, яй — зачем же такие игры затевать?

Павел только укоризненно покачал головой. Наличие автоматического пистолета Стечника в его бесшумном варианте АПБ, с двумя глушителями и пятью магазинами наводило на разные нехорошие мысли, как и коробка с патронами — словно массовый отстрел жертв намечался по всей республике. Оружие это весьма специфическое, и у обычных граждан сейчас не встречается — не «лихие девяностые» на дворе, а самый махровый «застой». Для следователей было бы очень интересно, откуда взялось эти стреляющие предметы, но Никритин не собирался ставить их в известность о своих находках…

Глава 30

— Теперь, дорогие родственники, мы несметно богаты. Если все это разумно тратить, то советских рублей нам хватит до конца «перестройки», а валюты и золотишка до начала следующего тысячелетия. Как сказал Остап Бендер — «сбылась мечта идиота — я стал миллионером!»

— На миллион тут не тянет, зять, но что нашей семье хватит надолго, это точно. И стволы имеются, чтобы рэкетом через десять лет заняться, разбогатевших соотечественников лишать всего неправедно нажитого, — «Лаэ» включился в игру, и они мысленно посмеивались, глядя на ошарашенное лицо Эльзы. Девушка их слушала с вытаращенными глазами, и сама то бледнела, то краснела, не веря услышанным словам.

И не выдержала, вздрагивающим голосом произнесла, с укоризной:

— Но как так можно, дедушка, Паша. Это ведь не наше, все это богатство. Не честно такое с нашей стороны будет…

И осеклась, смотря на внезапно захохотавших «Лаэ» и Павла, тем до слез стало смешно. Наконец, девчушка сообразила, что ее провели и разыграли, и засмеялась вместе с ними. Веселились минут пять, пока Никритин не стал обматывать чемодан мешковиной, и не произнес уже серьезным голосом, показывая, что шутки закончились:

— Альберт, ты наверх, примешь груз, поможешь Эльзе подняться. А я ее отсюда подсажу. Представляю, как вытянутся рожи тех мерзавцев, кто сюда придет за всем этим. А «пещера Лехтвейса» уже совсем пуста, богатств Али-Бабы нет, и таинственные соперники непонятно кто.

— Жутко им станет, подумают, что «раскрыты». Либо мальчишки набезобразничали, ничего не боятся! Они по таким кладбищам лазят частенько…

«Лаэ» осекся, его лицо стало напряженным. Ветеран достал пачку сигарет, прикурил одну, вот только дымить не стал — наклонился над гробницей и опустил вниз дымящуюся сигарету.

— Снизу воздух идет, дымок то вверх тонкой струйкой поднимается, а должен клубком собираться. А тут как из печки с хорошей тягой. И посмотри на эти плиты, Паша, они ведь иные, ровные, чем на полу. Это крипта с двумя уровнями, с великолепной вентиляцией, не будь я архитектор!

Павел наклонился, внимательно посмотрел, подсвечивая себе фонариком — от лампы эстонца света не хватало. Внутри пустого гроба, но судя по останкам праха, там лежал раньше усопший, кости которого просто выбросили из подземелья, ровно отесанные каменные плиты, причем уложенные на окаменевший со временем раствор.

— Хм, а ведь так оно и есть! Ты прав, «Лаэ», нужно вскрывать, раз пришли и уже испачкались по самое «не хочу»!

— Вот эта плита ровнее и чуть больше других. По ней может быть лаз на нижний уровень. Слышал я о таких хитростях — наверху в склепу первое захоронение, уровнем ниже второе. А под ним еще находится еще одна крипта — там третье погребение.

— Ладно, попробуем вскрыть!

Павел взялся за ломик и принялся отковыривать раствор, кроша его заостренным концом. «Лаэ» тоже включился в работу, и через несколько минут они всунули один из ломов в отверстие. Навалились вдвоем, и неожиданно плита легко сдвинулась с места и приподнялась.

— Там крипта, Пауль, — «Лаэ» от волнения назвал его на местный лад, и хотел было спуститься первым вниз, но Никритин решительно придержал эстонца за руку:

— Не торопись, я сейчас все посвечу внизу фонариком, и посмотрю, что там есть, и чего нет. Хорошо?!

Альберт Генрихович только кивнул в ответ, и Павел улегся в гроб, мысленно отметив, что лишь бы не для «примерки», как он сам поступит спустя тринадцать лет с человеком, который, вне всякого теперь сомнения, имеет прямое отношение к этому погребальному тайнику. Он ожидал окунуться в запах тлена и смерти, ощутить тот самый сладковатый привкус, от которого сердце в груди замирает. Но ничего подобного — «Лаэ» был прав — неизвестные строители обеспечили крипту хорошей вентиляцией, внутри сухо, никакой влаги на стенах.

— Охренеть! Лопни мои глаза!

Луч фонарика осветил три каменных саркофага, накрытых плитами, поверх которой лежали шпаги времен Северной войны с витыми эфесами, тут никаких сомнений не было, видел в музее такие же. И обрывки ткани, шитые серебряной нитью и мишурой на кистях — судя по всему бывшие когда-то офицерскими шарфами.

— Офигеть! «Лаэ» — я вниз, тут захоронения еще со времен шведов, шпаги и шарфы лежат. Собственным глазам я не поверю, такое узреть — надобно потрогать и посмотреть!

— Лучше не прикасайся, вместе посмотрим!

В голосе пожилого эстонца, обычно сдержанном и спокойном, прозвучало еле сдерживаемое волнение. А Павел уже нырнул головой вниз, дотянувшись руками до каменных плит. Оперся на ладони и втянул тело, опустив ноги. Уселся между саркофагами на корточки, чуть не касаясь макушкой каменного свода, что нависал над головой.

Три гробницы стояли рядышком, две у каменных стен, третья посередине, с узкими проходами по сторонам. Была и четвертая, в «ногах», но пустая, каменная плита приставлена рядом, словно ожидала будущего погребения в саркофаге, но так почему-то не состоявшегося.

— Не может быть!

Голос эстонца за спиной явственно дрожал, ветеран едва сдерживал волнение. Да и вид у него был донельзя удивленным, а глаза расширились до максимально возможных размеров, данных ему природой. Наконец, после долгой паузы, эстонец еле слышно произнес:

— Выходит, записи про майора Розена действительно правдивы, раз его саркофаг пустой стоит. А вот в этом, центральном, был погребен капитан Юлештерна, его родственник, убитый в семисотом году в сражении с гвардейцами царя Петра. В двух других гробницах тоже павшие в том сражении шведские офицеры армии короля Карла XII…

Глава 31

— С этого места поподробнее, Альберт — кто такой Розен, почему он решил быть похороненным именно здесь, и почему в сем саркофаге его останков не оказалось?

Павел посмотрел на три других погребальных плиты — на них готической вязью были высечены только имена, и более ничего — ни дат жизни и смерти, ни сопроводительной или нравоучительной эпитафии, либо какого-нибудь орнамента в виде дубовых листьев.

Да и зачем слова с изображениями нужны, если их с лихвою восполняли дворянские шпаги, длинные, и судя по виду, весьма тяжелые. Павел даже взял одну, ножны оказались на удивление крепкие, не рассыпались, хотя время к ним было беспощадно. Потянул клинок — узкий, но толстый, ромбовидного сечения, сталь тронута ржавчиной. Хмыкнул, потерев пальцем, благо руки были в перчатках.

— Их реставрировать надо, от ржавчины очистить, отполировать сталь, рукояти новые, накладки к гарде приладить. Хотя…

Павел призадумался, покачав головой. Окинул саркофаги взглядом, луч фонарика отражался на эфесах блеском. Пробормотал:

— Не стоит, пусть лежат, где находятся. Видишь ли, «Лаэ», это их оружие, пролежавшее с ними уйму лет. Другим оно принесет несчастье, даже если они продадут шпаги антикварам. Нам не стоит их забирать с собою, пусть останутся вместе с ними. Потеряв жизнь, офицеры не потеряли свое оружие, это стоит ценить…

— Я рад, что ты согласен со мною, — кивнул эстонец. — Времени прошло почти три века, нет места ненависти, тем более между далекими потомками. Пусть покоятся с миром. Ведь так, Эльза?

Последнее относилось к девчонке, которая была столь же любопытна, как и все представительницы слабой половины людского рода. Эстонка пролезла в гробницу лишь наполовину, и с нескрываемым интересом разглядывала низкое подземелье, где можно было только сидеть на каменном полу. Видимо, это ее и пугало, так как глаза на сером от пыли лице были расширены, и блестели отнюдь не отвагой.

— Да, дедушка, мне как-то не по душе тут находиться. Потолок давит, будто сама в могиле оказалась!

— Тогда и мы наверх поднимемся, мы тут на самом деле в гробнице. А живым не место с мертвыми!

Ветеран легко выбрался из крипты, а Павел еще раз повел лучом фонарика по лежащим шпагам. Пробормотал:

— Скажи это археологам — они бы уже прыгали от счастья, снимая плиты. Хорошо, что у меня нет к такому любопытства. Не хотелось бы, чтобы кто-то мою черепушку в руках держал и говорил типа «бедный Ерик». Тьфу, придет же на язык такое!

Никритин выбрался через лаз наверх, небрежно пошутил:

— Проблемы всех кладоискателей — сидеть внутри и думать, что уронят плиту сверху, навалят на нее камений, и четвертый саркофаг получит своего обладателя. Богатства лучше делить на двоих, чем на троих — сплошная выгода и прагматизм. Как говорят американцы в подобных случаях — ничего личного, это только бизнес!

— Да ну тебя, с твоими шутками, милый, — фыркнула Эльза, и произнесла чуть дрожащим голосом:

— Может быть, наверх поднимемся? А то как-то жутковато здесь — темно и мрачно, да запах стоит нехороший. Мне кажется, что сейчас стенка склепа вверху развалится, и нас тут погребет…

— А вот это правильная идея, любовь моя, — Павел моментально оценил предложение. — Поднимемся наверх, и камнями заложим лаз доверху. Те, кто эту крипту занял для своих тайных делишек, разбирать завал не станут, сообразят, что тут к чему. А все другие любопытствующие искатели артефактов, мальчишки в том числе, просто не поймут что к чему — камни землей присыплем, будет как везде под плитами.

— Ты прав, Пауль, так мы и сделаем. Я первый поднимусь, за мной Эльза, затем ты — прикрывать «отступление» с мешками станешь. А там закидаем лаз известняком, и замаскируем все по возможности.

Ветеран тут же направился к лазу, за ним Эльза — Павел хотел ущипнуть ее за упругие ягодицы, обтянутые спецовкой, но представив, какая может быть реакция, и без того едва сохранявшей хладнокровие девушки, не стал. Не все шутки уместны, особенно в подобных ситуациях. Это он сам ненормальный — когда становилось особенно страшно, его начинал разбирать нервный смех, и непонятно откуда появлялась лихость. И это было не показное, а действительно внутреннее ощущение.

— Держи, «Лаэ»!

Павел подал два мешка один за другим, и вылез на свежий воздух. И едва сдержал улыбку — три серых от известковой пыли человека, только белки глаз выделялись на их лицах.

— Не смотри ты так, сама знаю, что вся грязная и некрасивая.

— Ничего страшного, внучка, как заложим лаз и наведем тут маскировку, скинем робы и в мешок спрячем. Лица умоем и спокойно до дома доедем. А там, в сауне помоемся и переоденемся — одежду тоже постирать придется, она в пыли вся, — Альберт Генрихович, как всегда, говорил рассудительно, и они немедленно и дружно принялись за работу, скидывая камни полуразрушенного склепа вниз, закупоривая лаз. Управились быстро — все под рукою, выворачивай плитняк и бросай вниз.

Взяв лопатку, «Лаэ» ловко подрезал дерн, накидал сверху тонким слоем землю, быстро ее выкапывая. Подравнял, придавливал камнем, не ботинком, что моментально отметил Павел — не хватало еще отпечаток обуви оставить, береженого бог бережет.

— Тяжелая, зараза! Уф!

С кряхтением заволокли могильную плиту на бывшее отверстие, тщательно подведя ее под край мха, как было прежде.

— Идите, я тут все приберу, как нужно, мало ли глазастые будут, — эстонец посмотрел на небо, на котором собирались тучки. — Нет, дождик к вечеру пойдет, и все наши следы смоет. Идите, я догоню…

Глава 32

— Это то, о чем я предполагаю, Пауль?

Эстонец в своем общении с ним отказался от его русского имени, но Никритин воспринял это совершенно спокойно — Альберт считал его за зятя, и относился порой как к родному сыну, но чаще как к равному, а то и старшему товарищу. Потому и имя употреблял иное, так ему было легче в беседе за столом, на котором были разложены трофеи из чемодана. А вот с оружием разобрались быстро, и хотя дедушка с внучкой не имели об АК-74 и АПБ никакого представления, разборку и сборку научились делать быстро.

Теперь, пока топилась сауна, нужно было разобраться с содержимым чемодана, а оно было весьма интересным.

— Сейчас это писк технического прогресса — миниатюрный фотоаппарат с такими же кассетами микропленки. Через сорок лет над этим артефактом только смеяться будут. Да и сейчас от всего этого шпионского добра пользы никакой нет от слова «совсем».

— Почему ты так решил, Пауль?

— Все просто — будь эти кассеты заснятыми, то плыли бы уже в Хельсинки. В кармане у финского «выпивохи», что прибывают в Таллинн на выходные накушаться водки. Кто на таких обращает внимания? А ведь из них выходят идеальные курьеры, всех не обыщешь до нитки. Международные скандалы сейчас не нужны, в то время как страна отчаянно нуждается в валюте, пусть даже в финских марках.

— Понятно, — усмехнулся «Лаэ», и отложил пачки купюр в 10 и 25 рублей, вот только вместо банковских упаковок они были стянуты резинками. Да оно и понятно — ведь контрразведка моментально выяснит по обертке, кто снимал эти деньги, и где. Да много какой информации можно извлечь — так что долой бумажные ленты, и стянуть обычной резинкой, которая продается в любом магазине для женских надобностей.

С бумажками, на которых изображены лики заокеанских президентов тоже все понятно — несмотря на борьбу КГБ с «черными валютчиками», которых могло ожидать самое суровое наказание вплоть до расстрела с конфискацией имущества, нелегальная торговля иностранными дензнаками процветала, ибо «навар» от нее шел серьезный. По официальному курсу «зеленый» шел за 75 копеек, вот только продавать его не собирались, так как на «черном рынке» за доллар давали четыре «деревянных».

А за такой куш можно было рискнуть многим, даже собственной шкурой, на чем и прогорали согласно поговорке — «жадность фраера сгубила». «Валютная статья» была самой ходовой, и дельцы должны были радоваться, если ее не переквалифицировали на 64-ю — с «изменой родине» было тяжко, могли и «шлепнуть». Но времена либеральные пошли, не сталинские, как то обходились ныне без расстрельных подвалов. Словно игра шла, в которой с увлечением участвовали представители власти и укреплявшегося «теневого бизнеса», пустившего хорошие такие корни.

Только золото выбивалось из привычной «колеи». Ладно, с советскими червонцами с «сеятелем» все понятно — монета полностью соответствовала царским «десяткам» по размерам и пробе. Только эти «кругляши» были «новоделами», которые недавно стали выпускать, используя старые чеканы, для продажи иностранцам, которые желали увести из Страны Советов драгоценный сувенир на память.

А вот другие монеты серьезно озадачили Павла — это были золотые «сторублевики», весом с половину унции, 900-й пробы. Посвящены были эти монеты московской олимпиаде 1980 года, и приобрести их могли только иностранцы за твердую валюту — доллары, фунты, дойчмарки или франки, хоть французские, или швейцарские. Брали в уплаты и шведские кроны с голландскими гульденами, даже итальянскими лирами не гнушались, хотя курс последних постоянно «скакал» на биржах. Но кроме золотых, встретилась одна монета из платины, которую Павел поначалу принял за серебряную. По размеру чуть меньше, зато номинал шел уже в 150 рублей, с той же олимпийской символикой на реверсе.

— Многовато «презренного металла», ты не находишь, Альберт? Тридцать золотых монет, плюс одна из платины — зачем так много?! В магазине такими не расплатишься — просто не примут. Насколько я помню, монеты из драгоценных металлов изъяты из внутреннего денежного обращения еще во времена НЭПа.

— Золото всегда в ходу, Пауль. В войну золотые кольца продавали, чтобы купить хлеб, даже зубные коронки. Про монеты и говорить не приходится — за семь червонцев мы смогли купить медикаменты у германского врача, тот от золота не отказался, взял охотно. Люди всегда прятали такие монеты, они всегда были в цене, у меня где-то несколько монет по две кроны из серебра лежат, с замком Томпеа, их порой «туалетами» именовали, за изображение «данскера» на крепостной стене. Мальчишкой был в тридцать втором, случайно досталось, вот и сохранил на память.

Альберт Генрихович усмехнулся, взял в пальцы золотой червонец, покрутил монету — в глазах не проблеска алчности. Отбросил как ненужный хлам. А Павел вспомнил о разговоре в крипте.

— Ты мне о майоре Розене хотел рассказать?

— Потом, иди в сауну, Эльза уже дважды приглашала тебя. Потом я схожу, и поговорим — девчонке тоже будет интересно послушать, а дважды повторять не с руки. Да, вот еще что — жду от вас, дети мои, внука или внучку, я еще не старый, к тому же на пенсии, и до девяносто пятого года, как ты сказал, доживу. А к этому времени ваши детки уже школу заканчивать будут, а я за ними пригляжу.

Вроде шутливо говорил пожилой эстонец, но по брошенному им взгляду Павел понял, что никакой шутки в его словах нет…

Глава 33

— Что скажешь, Семен?

— Странно все это, Леонид Ильич. Все эти смерти можно было бы списать на естественные, если бы они такой сплошной чередой не пошли. По отдельности все эти случаи объяснить можно, но все вместе они слишком подозрительны. Да и у меня самого опухоли мозга нет, как и легких, с чего бы мне стреляться?! К тому же мне сразу два официальных диагноза поставлено — почему не определились, какой из них верный?!

Первый заместитель Председателя КГБ генерал-полковник Цвигун был человеком Брежнева с давних времен, когда тот еще при Сталине возглавлял компартию Молдавии. Этот крепкий и еще моложавый мужчина шестидесяти лет от роду курировал 2-е (контрразведка), 3-е (военная контрразведка) и 5-е (борьба с идеологическими диверсиями) управления, а также пограничные войска. И данные ему Брежневым листки изучил крайне внимательно, перечитав их трижды, не отрываясь.

— Вот то-то и оно, Семен. Откуда такая избирательность, — Брежнев чуть наклонился над столом, пристально посмотрел в глаза Цвигуна. И негромко, но отнюдь не старческим голосом, произнес:

— О пленуме никто не знает, вернее, о том, что мы будем критиковать Кулакова за ту негативную ситуацию, что сложилась в аграрном секторе. Но о выводе его из Политбюро и речи нет. Так с чего бы вражеским радиостанциям уже муссировать вопрос, что он является одним из моих преемников?! На меня его будущую смерть списать хотят?!

В голосе Брежнева послышалось нескрываемое раздражение, генеральный секретарь и не думал его скрывать.

— Лекарства мне Чазов пропишет, от которых я в слабоумие впаду — и это посоветует ему Юрий. Место Кулакова займет Горбачев, которого близко к Политбюро подпускать было нельзя — но ему Андропов покровительствует, как и Яковлеву с Калугиным. А ведь вся эта троица так или иначе с американцами связана, и дело тут отнюдь не в работе, как мне кажется. Но по докладам все якобы чисто, и навет облыжный!

— Он и сейчас их всех прикрывает, — ощерился Цвигун, — следствие идет так, что я их за яйца взять не могу — не дают!

— Есть за «ясновидцем» правда, недаром он эти письма через Машерова послал, а тот покойником через два года станет. С чего это кандидата в члены Политбюро убирать, подстраивая аварию?!

— Мой «начальник» об этом послании знает, Леонид Ильич?

— Нет, письмо даже через секретариат не проходило, мне его Машеров отдал из рук в руки. И Романов тоже передал — ему в Смольный подброс сделали три дня назад. Вот я тебя и вызвал, Семен Кузьмич, есть вещи, о которых Юрий знать не должен, сам понимаешь.

— Понимаю, Леонид Ильич, — Цвигун кивнул головой, осознавая, что интриги зашли слишком далеко. Андропов первый на пост генерального секретаря, хотя два других члена Политбюро, секретарь ленинградского обкома Романов и секретарь ЦК Кулаков тоже начали набирать определенный вес, куда более значительный, чем «преемник» Горбачев, если принять во внимание, что все изложенное «ясновидцем» правда.

— Быстренько они Мишку на мое место пропихнули, отстранив Романова — а ведь Григорий «оборонку» курировал, а не сельское хозяйство. Тебе это ничего не напоминает?

— Переворот, Леонид Ильич, — твердо ответил Цвигун, сопоставив факты. И понимая, что сейчас нужно сказать, решился. И наклонившись над столом, негромко, но твердо заговорил:

— Захват власти предателями изнутри Политбюро под видом необходимости «перестройки», подобрали же словечко, с последующим уничтожением СССР. Потому последовательно убрали всех тех, кто мог ему воспрепятствовать — кто умер, и не своей смертью, а кого просто отстранили, всячески скомпрометировав ложно.

— Ты прав, Семен, я сам к этому склоняюсь. Подозревать Юрия в двурушничестве не могу, но его могут использовать опосредованно, заронив в голову чуждые мысли. А сам понимаешь — человек на его посту великий вред принести может, «способствуя» выдвижению «агентов влияния США», как в этом послании «ясновидец» выразился. Не верить ему я уже не могу — пока все, о чем он заранее сообщил, сбылось.

Брежнев замолчал, крепко задумавшись. Цвигун сидел, выпрямившись на стуле, прекрасно понимая, что сейчас последуют указания. Причем понятно, какие они будут, исходя из ситуации.

— Мне нужен «ясновидец», Семен, и он не должен погибнуть при задержании, должен осознавать, что такое возможно. Тебе поможет Щелоков — я говорил вчера с Николаем, он выделит самых лучших сыщиков. Нужно его найти, живым и здоровым, и чтобы не один волос с его головы не упал! Да, учти, из всех членов Политбюро, как «ясновидец» оговорился, он знает Романова, встречался с ним в восемьдесят седьмом году. У тебя хоть какие-то результаты по поиску есть?

— Ищем, Леонид Ильич, страна у нас большая, а «ясновидец» отнюдь не москвич или ленинградец. Я сейчас просто сопоставил, прочитав эти бумаги, где он привел о себе данные. Раз он работал в КПК с 1984 года, а являлся сотрудником КГБ с 1982 года, причем с 1991 года в звании капитана и командира спецгруппы «Ф», то сейчас ему около 18–20 лет, никак не больше. Теперь искать станет намного проще — он в своем прошлом доктор исторических наук, а потому либо поступит, или уже учится на историческом факультете одного из университетов или институтов.

— Так что одаренного студента ты найдешь, вот и направь на поиски исключительно только своих сотрудников, никого не привлекая. Тебе поможет Пельше — везде на местах имеется партийный контроль, куда доступа для КГБ пока еще нет, — усмехнулся Брежнев. В этот момент Цвигун понял, что Леонид Ильич давно все проанализировал сам, с его умом, закаленным во внутрипартийной борьбе, он не мог этого не сделать самостоятельно. А генеральный секретарь подытожил:

— Андропову об этом знать не нужно — найдешь сам! И помни — чтобы ни один волос не упал с головы «ясновидца»!

Глава 34

— Нарвская крепость единственная в Прибалтике, что не сдалась русским войскам царя Петра. Хотя осада длилась долго, так как осадная артиллерия была задействована при штурме Дерпта, нынешнего Тарту. Но установив на батареях стеноломные пушки и мортиры 30 июля, удалось развалить левый фас бастиона Гонор, то есть «Честь» уже 6 августа, а вместе с ним центральный угол бастиона «Виктория», по которому стреляли с противоположного берега Наровы.

Альберт Генрихович историю Нарвы любил, мог говорить часами, все же тесть его до войны был одним из ведущих архитекторов буржуазной Эстонии. Да и сам долгое время занимался восстановлением города и крепости, совершенно разрушенных в 1944 году.

— Так вот, к чему я клоню — штурм последовал 9 августа, силы гарнизона были подорваны десятидневным обстрелом, к тому же во время «машкерадного боя» попал в плен полковник Маркварт, погубивший лучшую часть гарнизонной пехоты и потеряв всех драгун. Комендант крепости генерал-майор Горн категорически отказался сдавать крепость, ведь она недаром считалась самой мощной в Прибалтике. Да сами посудите — с восточной стороны прикрывали самые мощные бастионы — «Глория», «Фама», «Триумф и «Фортуна». Обстреливать их пробовали в семисотом году, но безрезультатно. И сейчас Петр выбрал для штурма северные бастионы «Гонор» и «Викторию», хотя они и были утыканы пушками в два ряда казематов. Но зато не прикрывались такими отличными равелинами, как восточные бастионы. И потому штурм прошел как нельзя удачнее — всего час, и русские ворвались на «Гонор», а затем на куртину между «Паксом» и «Викторией» — там совсем невысокая стена и пологий земляной скат с дорогой.

Альберт Генрихович остановился, закурил сигарету, Эльза налила ему кофе. И после короткой паузы продолжил:

— Шведы подорвали мину, взрыв погубил десятки русских гвардейцев, досталось и солдатам Упсальского полка. Но остановить разъяренных русских гренадеров было невозможно — они ворвались на бастионные валы, перекололи канониров. В казематах шла самая настоящая бойня — шведы оттуда через пороховые погреба стали отходить подземными ходами за внутренние земляные стены, в которых были выходы.

— А они сохранились сейчас?

— Кое-где да, есть погреб в куртине между «Гонором» и «Викторией», вот из него подземный ход идет прямо на ратушу. Но он заилен по самый свод, а ползать там смертельно опасно — может обрушиться в любую секунду. Погреба же имели крепкую кладку — так пять лет тому назад стали строить стоматологическую поликлинику на «Глории», так сваи проломили свод — ход в погреб был засыпан немцами, а там были боеприпасы для эсэсовцев, что держали позиции по западному берегу Наровы.

— А подземные ходы есть?

— Имеются, крепость после штурма восстановили. Вот только беда была в том, что в подземельях были проведены подрывы с помощью пороха, так что многие ходы засыпаны. А те, которые остались, были замурованы в полвека тому назад — люди лезли в поисках сокровищ и гибли. Последний такой случай три года назад случился — нашел один токарь с мебельной фабрики лаз у типографии, залез — первый раз удачно. Вынес шведскую шпагу и несколько золотых монет с пряжкой, но когда пошел во второй раз, то сгинул с концами — думаю, там его и засыпало.

— А что, сокровища имелись?

— Да в каждом старом доме в подвале тайники имелись — Нарва богатый торговый город, а бюргеры отнюдь не бедняки. Я сам находил клады, когда на месте старых фундаментов новые дома возводили — приняли тогда решение заново построить новые, современные здания, а старинные постройки можно по пальцам пересчитать — десятка домов не будет, да ратуша.

— Это понятно, сам не раз по городу ходил, на бастионах еще имеются, и более нигде, везде послевоенные дома стоят. Но ты про майора Розена тогда сказал, он то тут каким боком?

— Дело в том, что его не нашли ни среди убитых, не среди пленных. Русские ведь внутреннюю стену взяли легко, земляной вал, его останки есть у ратуши, то есть Дворца Пионеров. И устроили самую настоящую резню, ведь во время штурма ярость солдат неимоверная. Часть шведов бросилась в замок, по улицам, в поисках спасения. Часть попыталась уйти туда по подземным ходам — везде были ожесточенные схватки. Досталось горожанам крепко — их грабили, женщин насиловали, многих убили. Царь Петр впал в ярость, сам убил двух своих солдат — заколол их шпагой. Порядок не сразу удалось восстановить, в горячке даже закололи барабанщиков, что выбивали «сдачу». Да и орудийная пальба заглушала все — штурм был действительно ожесточенным и кровавым.

— Мы читали о нем в романе Алексея Толстого, по школьной программе проходили, — негромко произнесла Эльза, сжав ладонь Павла. Тот ответил ей пожатием, но оба тут же стали слушать Альберта Генриховича, что продолжил свое повествование.

— Генерал Горн хотел отводить солдат в Ивангородскую крепость, но понял, что удержать ее будет невозможно — старые стены, построенные русскими государями до Смуты, будут просто сокрушены артиллерийским огнем. Так что решил сдаться, и по запискам был бит Петром по лицу, и посажен в ту самую камеру в замке, куда по его приказу посадили сдавших русским свои крепости комендантов Ниешанца и Нотебурга.

— Постой, как отвести? Понтона нет, на лодках русские не дали бы переправится, да и течение Наровы там сильное. Подземный ход под рекою?! Так это не вымысел, он был на самом деле?!

Глава 35

— Если ход под рекою и был, то шведы уничтожили его. Они ведь со Столбовского мира владели Ивангородом, могли и прорыть из замка. Так или иначе, о нем ничего не известно, в отличие от подземелий в самой Нарве. Но опять — схем подземных ходов никто и никогда не видел, может где-нибудь в одном из шведских королевских архивов. Они, судя по всему, были весьма разветвленными — от каждого порохового погреба за стены внутреннего города галереи были проложены на глубине нескольких метров, но это только первый уровень. Был и второй, гораздо ниже…

— С чего такое? Это точно?

— Точнее не бывает, Пауль, — усмехнулся «Лаэ», и, поднявшись со стола, подошел к секретеру и взял с полки картонную папку. Развязал тесемки и положил перед Никритиным первый лист серой бумаги.

— Вот схематический разрез типового бастиона. Как видишь, ни один из восточных бастионов просто так не разрушишь — прикрыты равелинами, и каменные стенки как бы ушли в грунт. Это видно на примере «Фортуны», когда на автобусе шестого маршрута мимо нее проезжаем в Усть-Нарву. Перед всеми бастионами вырыт ров с водою, такой же, как перед «Глорией», он сохранился до наших дней, хотя порядком зарос и превратился в болото. Как ты думаешь, гарнизону нужны тайные коммуникации, что ведут далеко за укрепления, в тыл осаждающему крепость противнику?

— Вне всякого сомнения, — мотнул головой Павел, и внимательно посмотрев на схему негромко произнес:

— Ход рыли гораздо ниже уровня дна рва, иначе бы просто тот оказался затопленным. Да есть второй уровень, вне всякого сомнения.

— Не ход, а ходы, по всей видимости. Один шел на север, и, думаю, выходил как раз на том кладбище, где мы крипту нашли. Если поискать хорошо, то его можно обнаружить, весь вопрос — зачем только? А еще ходы шли к «Ореховой горке», холму Германсберг, и, судя по всему, на Кренгольм — туда, где дворянская конница Шереметьева при первой осаде Нарвы стояла. И эти ходы активно использовались лазутчиками — в семисотом году король Карл, перед атакой русских позиций, имел полные сведения об осадном лагере русских. Только не ожидал, что можно будет так легко опрокинуть дивизию князя Трубецкого.

— Хм, пожалуй ты прав — я сам не один раз слышал, что разветвленные подземелья есть, и туда лазили кое-где. Да и сам попытался раз от «Гонора» проползти, но там все заилено, вода, на брюхе лежать только можно. Да и следы кладоискателей везде видны — дырки продолбить пытаются. Но зачем в казематах то, они лишь внешняя облицовка?!

— Потому, как говорят русские про таких — дятлы! Слышали звон, да не знают где он. Я тебе сейчас кое-что иное покажу, смотри.

Альберт Генрихович достал еще один листок бумаги, придвинул его Павлу. Тот сразу отметил, что перед ним типовой план застройки старой Нарвы с прямоугольниками многоквартирных домов. Но между зданиями раскинулось множество красных точек, как на лице больного корью. Он стал их считать, хмыкнул — не меньше двух десятков.

— Это схема после застройки, Пауль. А пятна есть просадки грунта в глубине — не воронки от минувшей войны, а именно провалы в земле. Соображаешь что к чему?

— Подземные ходы потихоньку обрушаются, время безжалостно. Да и бомбардировки в войну свою роль сыграли.

— Абсолютно верно — помнишь, в позапрошлом году улицу перекрыли, что вдоль приречных бастионов идет? Асфальт провалился — и дырка в тротуаре образовалась. Я сам на веревке спускался — подземный ход оказался, земля засыпалась чуть ли не до сводов. Пролезли — со стороны «Виктории» галерея заделана камнями еще с тридцатых годов, а вот от ратуши, а направление именно туда — взорвано, и судя по всему, очень-очень давно. Все сыро и в плесени, видимо, еще шведы взорвали.

— Вопрос — для чего?

— Там, скорее, находился спуск на второй уровень, вот взрывом и перекрыли путь русским вниз.

— Но зачем? Какой смысл хранить секреты подземелий, если там кроме ходов за пределы крепости ничего нет?

— Ты так думаешь?

Улыбка у Альберта Генриховича была весьма характерной, как у умудренного жизнью человека над доводами несмышленого юноши. И Павел моментально сообразил, что к чему:

— Что в подземельях спрятано такое, что шведы взрывали за собой путь вниз? Так поступают тогда, когда отходят, перекрывая дорогу неприятелю. Это связано с майором Розеном, тем без вести пропавшим офицером. Я ведь тебя правильно понял?!

— Именно так и было, по крайней мере, такой представляется картина событий. В Нарве царю Петру достались огромные трофеи — четыре сотни чугунных крепостных пушек, несколько десятков медных и железных орудий, почти пять тысяч ружей и пистолетов, масса всевозможного холодного оружия, огромные запасы пороха и всяческого воинского снаряжения. Досталось многое, но шведские знамена, кроме двух. А ведь в каждой роте того времени имелся свой флаг.

— Ага, так их просто спрятали, — картина стала полной, — и сделал это майор Розен, чтобы знамена не достались русским.

— Не только — ключи от города тоже исчезли, вместе с казной. Их унесли из ратуши непонятно куда. А сундук, судя по описаниям, был немалых размеров, и набит всевозможным серебром, хотя большей частью риксдалеров, чей курс по отношению к обычным далерам был чрезвычайно высок. Ведь последние норовили начеканить из меди, которой в Швеции, в отличие от серебра было много. Так вот — вся медная монета осталась в ратуше, исчезло только серебро и золото. И не только принадлежащее городу — в подвалах хранилась легендарная «казна Шлиппенбаха». Эти деньги предназначались наемникам, а они в оплату брали серебро, за медь погибнуть желающих не имелось. Только серебро могло их заставить сражаться!

Глава 36

— А сколько всего серебра было? Велика ли эта «казна Шлиппенбаха», раз по ней так вздыхают кладоискатели?

— Примерно двадцать тысяч риксдалеров, или «королевских талеров» — для военных расходов, и примерно три-четыре тысячи имелось в городской казне. В монете было 25 с половиной грамма серебра, меньше на три грамма, чем знаменитые иоахимсталеры. Хотя по весу они равны, но проба серебра гораздо меньше. А обычные далеры были счетной единицей, чеканились из меди, той самой, которая на Москве известный бунт вызвала. Как раз примерно в тоже время шведы от безнадежности первыми в Европе бумажные банкноты в ход пустили — серебра у них хронически не хватало из-за постоянных войн, да и поддержание империи требовало огромных расходов. Как и сама идея «Великой Швеции», которой приходилось соответствовать.

— И велика ли была их страна в то время?

Эльза слушала дедушку с интересом, потому и задала этот вопрос, на который ответил Павел, обменявшись взглядом с «Лаэ».

— Эля, тогда это собственно сама Швеция с Финляндией, и кроме того с куском центральной Норвегии, последняя являлась датским владением. Кроме того, в состав включили почти всю приладожскую Карелию, кроме Олонца, отобранную у Московского царства, а также Ингрию с городами Ивангород, Ям, Копорье, Орешек. Здесь же наследие Ливонского ордена — вся Эстония и Лифляндия с Ригой. Плюс ко всему этому шведская Померания с остров Рюген, Голштиния, а также отдельные города, бывшие прежде ганзейскими — Висмар и Бремен. Шведы со времен Густава-Адольфа пытались наложить удавку на торговлю германских земель, какое-то время держали Данциг и Мемель, но были вынуждены их уступить. Как и потеряв все захваченное в войне с речью Посполитой, которая в нынешней Польше именуется «Потопом» — ибо с востока на поляков надвинулась казачья вольница от Запорожья и московские войска царя Алексея Михайловича.

— А я и не знала, — пожала плечами Эльза, — думала, все гораздо меньше по размерам было. А двадцать тысяч этих риксдалеров большая сумма?

— Очень большая, девочка — шесть центнеров, чуть больше половины тонны чистого серебра. На эти деньги можно было построить парусный линейный корабль, вроде знаменитой «Полтавы», что изображена в учебнике, и на почтовых марках. Кстати, Петр Великий оформил завоевание шведских владений на Балтике как покупку по условиям Ништадтского мира, заплатив шведам три миллиона «ефимков». Так русские называли иоахимсталеры, несколько искажая первую часть названия, в то время как шведы или жители Нового Света взяли к постоянному употреблению вторую часть наименования монеты — шведский далер или американский доллар.

— А почему не рублями? Я слышала, что стоимость московского рубля была значительно больше.

— Эльза, первыми рубли стал чеканить именно Петр, и началось это с 1704 года, когда были одержаны первые победы над шведами. До него чеканили из проволоки копейки, они тонкие и весом в четыре десятых грамма. Их недаром именовали «чешуйками». Попытка заменить их медными деньгами и полушками и вызвала бунт во времена правления его отца, царя Алексея Михайловича. Хотя, что оставалось делать в сложившейся ситуации войны с поляками, которая опустошила казну. Любой правитель в таких случаях, чтобы заполнить казну и компенсировать возросшие расходы начинает порчу монеты. Рубль был расчетной единицей, самыми большими монетами были ефимки, на которые ставили штемпель. Но и их было немного в обращении — с одного талера, то есть двух третей рубля по весу, ухитрялись начеканить 75 копеек — разница шла в казну, принося доход.

— «Лаэ» правильно отметил, но я скажу другое — посмотрел статью, там сплошное лукавство в утверждении, что доходная часть бюджета России при окончании Северной войны возросла чуть ли не в три раза. А ведь Петр тоже прибег к порче монеты, о которой старались не писать. Дело в том, что первые рубли имели вес талера, плюс-минус полграмма, но держали нормы в 28 грамм. Вот только проба серебра разительно отличалась — у первых рублей она была 875, то есть чистая масса 24 с половиной грамма. К Полтавской битве снизилась до 802, или 22 с половиной грамма. После победы расходы пришлось компенсировать, еще раз уменьшив пробу до 750, или 20,6 грамма чистого серебра. А после злосчастного Прутского похода проба стала «шестисотой», и «чистый вес» чуть больше 17 грамм. Так что порча монеты на лицо, при том же весе доля серебра уменьшилась больше, чем на третью часть, монета чуть ли не стала биллонной. Лишь когда была объявлена империя, рубль несколько «укрепился» до 729 пробы, и вес серебра стал в двадцать целых и семь десятых грамма.

Павел потер лоб, память его никогда не подводила — цифры запомнил накрепко. И подытожил экскурс в прошлое:

— При Екатерине проба стала 750, зато вес уменьшился до 24 грамм, из них 18 чистого серебра. И все — на этом и остановились, в дальнейшем только увеличили пробу до «девятисотой», соответственно уменьшив общий вес рубля до двадцати грамм. Полтонны серебра в нынешних монетах, даже если принять их за лом без всякой исторической ценности, это составит примерно двести пятьдесят тысяч долларов, или по принятому у нас курсу примерно 180 тысяч рублей.

Павел подсчитал машинально, делая поправку на рост цены драгоценных металлов после отказа США в 1971 году от «золотого стандарта». И цена начала резко расти, пройдя за десять лет от 35 долларов за унцию до шестисот, увеличившись в семнадцать раз.

— Если мы найдем эту «казну Шлиппенбаха», то нам положена четверть суммы от находки, — глаза Эльзы округлились от удивления. — Так это целых сорок пять тысяч рублей!

— Ты наивна, любовь моя! Закон ведь что дышло — кто нам такие деньги выплатит, это раз! А два — попробуй еще найти этот клад, ведь без малого три века прошло…

— Постой, Пауль, а ведь я примерно знаю, где это серебро со знаменами и ключами от города сейчас находится, — тихо произнес эстонец, и Павел, посмотрев в глаза Альберта Генриховича понял, что тот не шутит…

Глава 37

— У меня нет ни малейших сомнений, «Лаэ», что за социализмом будущее. Ведь капитализм, по большому счету, уже дать человечеству ничего полезного не может, все его усилия направлены только на то, чтобы всевозможными приемами закрепить свое господство, вернее удержать его любой ценой. А это можно сделать только одним способом, который применяется на протяжении тысячелетий.

— «Дивиде эт импэра»?

— Да, именно так и есть, «Лаэ» — «разделяй и властвуй»! И если посмотреть на всю историю человечества последних четырех веков, то все кровавые преступления совершали не Аттила и Чингисхан, а дельцы, что перебирали в закромах золотые монеты. Вспомни небезызвестного счетовода Корейко, который торговал медикаментами, когда тиф косил людей тысячами, и продал эшелон с продовольствием, который шел в голодающее Поволжье?! Это один из маленьких примеров, но все капиталы создавались исключительно преступным путем, что Ост-Индскую кампанию взять, либо обе мировые войны, которые привели к величию заокеанских дельцов, с их мировым господством, основанным на культе доллара.

— Брейтон-Вуд?

— Это частность, Альберт, всего лишь один из инструментов. Можешь сказать еще про Голливуд — это система насаждения чуждых людям ценностей с «промывкой мозгов», которая идет ежечасно, и девиз этого действа незатейлив, как сама пуританская этика — «ничего личного, это просто бизнес». И отличная мимикрия — от разбойничьего колониализма отказались чисто внешне, но оставив его внутреннюю составляющую — жить за чужой счет, нещадно эксплуатируя страны, недра, народы. Стравливая всех, кого только можно, шельмуя опасные идеи и людей, делая черное белым. Если посмотреть внимательно, то такие действа идут повсеместно, как коронное блюдо в ресторане, к которому только соус меняют!

— Но так и социализмом люди тоже недовольны, я ведь не слепой и все хорошо вижу — бывал в российской глубинке и видел, как живут обычные люди. И в магазины хожу, у нас ведь прилавки полные, а вот где-нибудь подальше от Москвы, в «глубинке», в провинции, так сказать, совсем иная картина наблюдается, бедность тотальная, если не нищета, — «Лаэ» усмехнулся и лукаво посмотрел на Павла.

— Так проблем выше крыши — ведь, по сути, эксперимент идет, первый в истории. И ошибок допущено столько, что через десять лет все медным тазом накроется. Но это не означает, что опыт останется невостребованным — его капитализм себе на вооружение примет, и начнет по всей Европе массово внедрять в жизнь!

Павел рассмеялся, глядя на ошеломленное выражение на лице Альберта Генриховича — да что там, старый партизан и коммунист был ошарашен его словами, словно окатили кипятком из чайника.

— Не может быть!

— Может, еще как может! Вижу, ты несказанно удивлен, а потому послушай мои доводы. Ты ведь ни ЦК, ни Политбюро не выбираешь, это кооптирующее само себя руководство, по типу у кого власть, тот и правит. Причем, не перед кем не отчитывающееся за свои промашки. «Косяки» попросту. Тоже будет в Европе после распада СССР — еврокомиссии делают что хотят, благо в руках инструмент в виде «евро», общеевропейской валюты, которая в руках банкиров. А тот, кто платит, тот и музыку заказывает — это общеизвестно. Почти как у нас — выбирайте в республиках кого угодно, с учетом того, что нормальных выборов нет как таковых, но реальная власть только у Политбюро. Разве не так?

— Так, согласен, хотя услышь кто наш разговор, донос обеспечен, — теперь усмехнулся эстонец, но как-то невесело.

— И там такое происходит, «Лаэ», тоже самое, ничто не вечно под луной! Сейчас обосную — мы пытаемся сейчас сделать некую общность — советских людей, «хомо совьетикус», как смеются за «бугром». Но пройдет всего четверть века, и во всех европейских странах будет прочно привиты либерализм, толерантность, феминизм, гендерность…

— А это что такое, и с чем его «едят»?

— Новые европейские ценности, «Лаэ», отстал ты от жизни. Ты же эстонец, а потому все европейское должен принять. Начну с основы — семьи, это ведь ячейка общества. Будут поощряться разводы, причем повсеместно — на десять браков примерно семь-восемь разводов ежегодно, а как ковид начался, то все десять, а то и одиннадцать — будто перевыполнение планов у стахановцев. Так как царствует феминизм, то раздел «совместно нажитого» имущества и «алиментный бизнес» приняли самый широкий размах. Да, детям теперь там не пишут в свидетельствах «отец» и «мать». А исключительно «родитель первый» и «родитель второй». Потому что это ущемляет права тех мужчин или женщин, что сменили пол, или создали однополую семью, и решили обзавестись детьми. Допустим, Ганс с Карлом обвенчались в кирхе, появилась нормальная немецкая семья, как тут напишешь одному «мама», а другому «папа», если оба педерасты.

— Что за дьявольщина! Семьи из мужеложцев?!

Альберт Генрихович не сдержал закипевших в душе эмоций, выругался, а Павел только рассмеялся в ответ.

— Не только, лесбиянки и гендеры, то есть сменившие пол, тоже могут заключать брак, и брать на усыновление детей. Это вполне в духе либерализма, то есть максимальной реализации всевозможных свобод.

— Так куда же прийти можно с такими «свободами»?! Разве два педераста смогут нормально воспитать ребенка?!

— Этими словами, «Лаэ», ты нарушаешь принципы будущего европейского сообщества. Ты злоумышленник, посягаешь на свободу выбора?! Потому не можешь «правильно» воспитывать внучку — на это есть ювенальная юстиция. Эльза подлежит отобранию у тебя и передаче в нормальную европейскую семью на воспитание двум педерастам. А там ее уговорят сменить пол или сделают лесбиянкой либо феминисткой, что практически…

За чуть приоткрытой дверью на кухню послышался грохот посуды, со звоном разбитых об пол тарелок и кружек, заглушивших сдавленный вскрик подслушавшей их разговор Эльзы…

Глава 38

— Видишь ли, Альберт, европейские страны через все это проходили во времена Адольфа Гитлера, которому, кстати, многие верно служили, разделяя идеалы «Третьего Рейха», построенные на идеях превосходства арийской расы над всякими «унтерменшами». И воевали за Германию вполне приличное число коллаборационистов — если не ошибаюсь, но только из одних латышей развернули две дивизии ваффен СС, эстонцы укомплектовали одну дивизию, голландцы служили в двух дивизиях, датчане в одной, даже французы из дивизии «Шарлемань» сражались в рейхстаге до конца. «Новый порядок» Гитлера был как раз той идеей, которая сплотила всех европейцев правых нацистских взглядов, — Павел закурил сигарету, посмотрел на задумавшегося эстонца. И продолжил говорить, спокойным тоном небрежно роняя слова, от которых мог бы взвиться на месте любой «демократ» из его далекого 2023 года.

— Видишь ли, сейчас машина по «промывке мозгов» настолько успешно работает в Европе, что скажи я, что Евросоюз является «Четвертым рейхом», меня бы линчевали на месте. Везде насаждается либерализм — так лесбиянки и педерасты, составляя ничтожную часть населения изначально, получили полную свободу навязывания своих взглядов остальному населению. Причем это теперь подкреплено правом — в Германии те родители, что не разрешают детям ходить на уроки гомосексуализма преследуются правоохранительными органами. А пропаганда эта крайне агрессивная — ЛГБТ сообщества не стесняются в способах воздействия на психику, к тому же имеют значительное финансирование. И хотя многие страны, особенно восточноевропейские с устойчивой христианской культурой, пытаются сопротивляться, но рано или поздно эти либеральные «ценности» будут ими приняты.

— И моя Эстония?

— Примет, куда денется. Дело в том, что объединенная Германия является самым мощным по экономике государством, а потому не заинтересована в промышленном производстве той же Прибалтики. В Нарве безжизненными строениями застыл Кренгольм, «Балтиец» давно прикрыли, еще гикнулось шесть заводов, и населения всего полсотни тысяч. Мы вот с тобой сигареты курим эстонские, а их в моем времени давно нет, как и целого ряда традиционных товаров. И уже никогда не появится — в колониях не принято производить товары, они должны их покупать!

— Но как же так? Ведь нужно на что-то жить, а для этого требуется импортировать продукцию, чтобы иметь возможность покупать необходимое на внешних рынках.

— Евросоюз выделяет дотации, на это и живут. Хотели прикрыть добычу сланцев, что сильно вредит экологии, но в Таллинне сообразили, что останутся без электричества наших Прибалтийской и Эстонской ГРЭС. В Литве закрыли Игналинскую атомную электростанцию, и покупают дорогую электроэнергию из Польши, от более дешевой белорусской или российской отказались. Так что промышленность сразу обанкротилась, не в силах конкурировать с той же Германией, а огромный восточный рынок закрыт из-за политического разрыва с противостоянием. «Спасение» в том, что население уменьшилось на пятую часть в Эстонии, а в Литве почти на треть. Молодежь уезжает в богатые европейские страны на заработки и уже не возвращается на родину. Нужно подождать еще лет двадцать, и маски будут сброшены — ведь недаром прибалтийские страны в тридцатые года именовали «картофельными республиками» — ты ведь сам прекрасно знаешь, что до распада империи там было много промышленных предприятий. А что потом?

— Мало что осталось, — пожал плечами «Лаэ», — несколько электростанций на торфе построили, а большая часть заводов и верфей закрылись. Да и заказов не было. Зато сейчас…

— Все будет закрыто, «Лаэ». Придут иные времена — эсэсовцы станут героями, коммунисты преступниками, причем всех русских сделают «козлами отпущения», и самым мягким словом в их адрес станет «оккупант». Впрочем, ты ведь сам прекрасно знаешь, как к ним относились в буржуазной Эстонии, хотя русские там жили со времен императора Петра, причем никакой эстонской государственности тогда и в помине не было. Да, кстати, а в будущем будет еще хуже — половина проживающих в Эстонии русских с самого начала получила паспорта, без предоставления гражданских прав. Вот такая «демократия» на марше! Но это и понятно — капитализм всегда насаждает воинствующий национализм, «переделывая» мозг у подрастающего поколения, — Павел тяжело вздохнул, и негромко добавил:

— Одно утешение — уровень коррупции не столь велик как в России, так что сравнение нарвского «променада» с Ивангородским не в пользу последнего — «джунгли» остались, право слово, но только без кавычек!

— Сам интернационалист, и как ты считаю, что будущее за социализмом. И таких, как я много…

— Гораздо меньше, чем ты думаешь. По одной простой причине — декларируемые социалистические идеи вошли в противоречие с экономическим и жизненным укладом, а потому быстро «размываются». И чем дальше, тем больше. Только и всего — «болезнь» уже зашла слишком далеко. С нашего места не видно, но это не значит, что ее нет. Я сам начал понимать это после начала «перестройки», и слишком горестно было это прозрение.

— Расскажи, Пауль, о том, что случилось.

— Если хочешь, тогда послушай…

Глава 39

Дела минувшие

июль 1989 года

— Бля… Попались, Катя. Тебя изнасилуют, меня забьют до смерти или искалечат так, что под себя гадить буду. Их пятеро — крепкие ребята!

— Мы с тобой незнакомы, ты меня с остановки провожаешь. Предложу им отпустить тебя, и «отсосу» троим, думаю, справлюсь. А с пятерыми никак не смогу — только стрелять наповал.

— Нельзя, пули из трупов достанут и все — провал полнейший! Да и «отмазать» не смогут, и на «след» нам выведут — сыскари ведь тоже люди, и за денежку весомую выдадут все, что знают. Так что «дезактивировать» нужно всех пятерых, и провести «контроль».

— Я понимаю, только никогда с таким не сталкивалась…

— Надо, Катя, соберись. Это «куклы», только пока живые, и думающие, что им позволено все! У нас нет выбора, только резать — впереди смерть!

Павел незатейливо выругался сквозь зубы, такой встречи он не ожидал, хотя именно подобные случаи происходили сейчас повсеместно и постоянно, неся одним глумление над беспомощными жертвами, а другим истязания, а порой инвалидность и даже гибель…

За четыре с лишним года после начала «перестройки» страна съехала с «катушек» основательно. Порой Никритину казалось, что московские власти во главе с «меченным кляксой» лысым генсеком старательно делают все, чтобы вызвать всеобщее недовольство народа именно этой властью.

Первым делом началась борьба с пьянством, но приняла она такие безобразные формы, что за голову в пору хвататься. Вопрос состоял не в том, «пить или не пить», а «как пить и сколько». Как историк Павел прекрасно знал, какие доходы приносила и царской России, и СССР «пьяная статья» с монопольной продажей алкоголя. А тут все делалось не только во вред бюджета, который потерял четверть доходов по самым скромным прикидкам, но и для создания крайне напряженной, нервозной и взрывоопасной обстановки в самом обществе, которое буквально зверело прямо на глазах.

И было отчего!

Ведь количество магазинов, продававших спиртное, резко сократилось, возникли чудовищные многотысячные, больше чем к мавзолею, очереди, в которых люди, дабы обрести желанный «спиритус вини», теряли время драгоценными часами, натурально зверея. Ползли по головам к прилавку, дрались, калечили друг друга, насмерть затаптывали слабых. Закон тут царствовал один — выживает сильнейший!

Но это полбеды — настоящая беда в том, что спекуляция, порождающая преступность, стала носить повальный характер, и справиться с этими проблемами у государства просто не было сил. Милиция буквально «зашивалась», и хуже того — сотрудники стали сговариваться с криминалом, порождая явление, которое в Италии называли «Мафия». Но там все культурно, как в кинофильме, все же Европа, а на отечественных просторах все приняло куда более суровый характер, скоро до стрельбы дойдет.

Самогоноварение нарастало лавинообразно, люди стали пить всякую гадость, из продажи исчез одеколон и лосьоны. И что самое непонятное — вместо замены водки нормальным сухим вином стали повсеместно вырубать виноградники в южных районах страны, лишая десятки тысяч людей возможности заработка. А вот это настораживало, и Павел сделал для себя вывод, что «антиалкогольная кампания», кроме декларируемых целей, имеет тайные задачи, не подлежащие оглашению. Последние имеют откровенно подрывной характер для всего советского государства, и направлены на дестабилизацию положения в стране.

Теперь принялись вводить карточную систему на спиртное, и всем стало понятно, что скоро и основные продукты питания, такие как мясо и колбасы, сахар, сливочное масло и вино с водкой, и главное, сигареты с папиросами, станут нормироваться. Ситуация с последними напрямую являлась экономической диверсией — на «ремонт, переоснащение и реконструкцию» были одновременно закрыты две трети табачных фабрик.

Это даже не безобразие, которое можно списать на непроходимую глупость партийной номенклатуры — нет, это тщательно спланированная акция, направленная исключительно во вред советскому государству. Вот только за вредительство и саботаж сажать никого не станут, наоборот, похвалят, орден вручат и переведут на вышестоящую должность.

Социализм «полоскали» на всех углах, виновной во всех бедах становилась компартия, что стремительно теряла доверие народа. К тому же в «Огоньке» и «АиФ» стали публиковать такие статьи о деятельности КПСС, начиная со времен РСДРП(б), что население задумалось — а кто же нами правит, и не пора ли всю эту шайку-лейку к такой-то матери отправить. А «возвращение» к «ленинским нормам» вызвало совершенно противоположный эффект — с этого момента Павел осознал, что началась агония, и она будет недолгой, вряд ли затянется еще на пару лет.

И ничего не поделаешь — убивают СССР его руководители. Казалось, что власти действуют по зловещему правилу, направленному на разрушение государства — «чем хуже, тем лучше»!

Подобное было в феврале 1917 года, когда в результате заговора, и искусственного дефицита хлеба в столице чиновники и капиталисты вызвали революцию, которая привела к свержению монархии. Похожее происходило и сейчас, но в масштабах огромной страны приняло чудовищные размеры. И межнациональные противоречия встали во всей остроте — в части республик стало шириться движение за выход из состава СССР. И хотя все пока шло относительно мирно, но Павел уже понимал, что скоро начнет проливаться кровь, дабы примирение и возможность для переговоров исчезли полностью. Как там, в одной революционной песне пелось — «ведь дело прочно, пока под ним струится кровь»…

Глава 40

Дела минувшие

июль 1989 года

— Катя, стволы не достаем до последней возможности, работаем стилетами. Обрадуй «покладистостью», их нужно разделить…

Павел прикусил губу, понимая, что нарвались на «моталку» — пять коротко стриженых парней, «спортсменов-рэкетменов», как поется в одной нынешней песенке, перегородили им дорогу. Время для преступных «забав» самое подходящее, к полуночи, и милиции в парке днем с огнем не отыщешь. Удостоверения КГБ предъявлять бессмысленно, и не потому, что они «липовые», будет еще хуже — к «карающему мечу революции» почтения уже не было, за пять лет растворилось, а вот ненависть явственно нарастала. Потому ситуация была хреновой, откровенно говоря. У них лежали в сумке пара полученных ПСС — малогабаритные пистолеты со специальными патронами, которые и обеспечивали роль глушителя. Но пускать их в ход нельзя, в городе имелось одно интересное заведение КГБ, а там быстро два на два умножат, а потом их с Катей могут на ноль помножить — такой вариант Павел не исключал, и сейчас жалел, что привычного ПБ не было с собою. А еще имелось сомнение — девчонка в акциях уже участвовала, вот только нож в дело еще ни разу не пускала, а резать живого противника либо стрелять в него — большая разница. Ведь, несмотря на тренировки, в последний момент могут сдать нервы, и удар не выйдет.

— Надо же, какая хорошенькая, и без охраны?!

Рослый парень лет двадцати преградил им путь, на куртке Павел заметил легко узнаваемый значок — уменьшенный в размере комсомольский флажок на фоне щита и надписью ОКОД — «оперативно-комсомольский отряд дружинников». На секунду вспыхнула надежда, что удастся разойтись с миром, но она тут же пропала:

— А девка ничего, побаловаться можно! И титьки увесистые!

Второй «мотальщик» был полной копией первого, в таком же прикиде, только без значка. На Катю взглянул с нескрываемой плотоядностью, пальцы несколько раз сжались и разжались, словно уже тискал девичью грудь. И посмотрел на Павла, который сгорбился и придал лицу испуганное выражение, трусливо отведя взгляд в сторону. Сейчас нужно было играть роль как можно убедительнее, пятеро против одного это слишком много, не справишься. А потому нужно было создать ситуацию, при которой противнику уверуют в свою полную безнаказанность и расслабятся, давая ему ту самую секундочку для внезапного нападения.

— Да какая охрана «Ребро»? Шкет совсем хилый, дядечка в очочках. Ты откуда такой взялся, прыщ?!

— Вот девушка попросила сумку пронести с остановки, ей тяжело было. Я и пошел, — голос Павла задрожал, взгляд заметался со стороны в сторону не цепляясь за лица — в таких ситуациях нужно вести себя максимально правдоподобно. Он сбросил сумку с плеча, и отступил на несколько шагов назад, промямлив негромко, пятясь, и напрягая живот:

— Да мне это, мне сходить надобно…

Какое пук — «выхлоп» от горохового пюре, ужина в заводской столовой был весьма громким и характерным, и, несмотря на легкий ветерок, «аромат» пошел соответствующий. «Спортсмены» заржали что кони, но на лицах удивления не проступило, видимо давно уверовали, что наводят на обывателей жуткий страх. И расслабились — испуганная девчонка, «обосравшийся» прямо на глазах парень — чего им бояться.

— Простите, мне какать нужно…

Павел еще раз «выпустил ветры», подавая условный сигнал, и присел на корточки, чуть приспустив спортивные штаны, с новомодными клапанами, словно собираясь нагадить прямо на тротуар.

— Ты куда срешь, засранец?! А нам здесь на лавке нюхать?!

«Ребро» заорал чуть ли не во все горло, а стоявший рядом с Никритиным парень даже пнул его кроссовкой по заднице, вызвав повторный, весьма характерный звук. Главарь с руганью отскочил, ветер подул как раз на него, и он в полной мере оценил изыски общепита:

— «Бес», и ты «Сипон», отведите этого засранца за будку, пусть там посидит, срет сколько вылезет. А нам с девочкой поговорить надобно. Ты сама разденешься, или тебе ножиком помочь?

В ладони «Ребра» щелкнула «выкидуха» — лезвие больше для страха, чем для реального боя. Девушка испуганно согнулась, ответила задрожавшим голосом:

— Не надо, пожалейте, не убивайте, я сама…

Павел отметил, что играет Катя великолепно, и готова к действиям. Пора было начинать, игра могла зайти далеко. А потому он еще раз «испустил злого духа», уже больше имитируя, и снова попытался присесть на корточки, чего ему уже не дали, дернув за рукав:

— Там сядешь, иди да…

Договорить «Сипон» не успел, вскрикнул. У Павла с собой всегда были два специальных стилета — тонкий, четырехгранный клинок в ножнах. Обычно один был на левой руке, а второй прикреплен к голени правой ноги. Но сейчас оба были «ножными», и выхватить их можно было через раскрытые клапана на штанинах, потому он и приседал, заранее приучая противника к обыденной ситуации — страшно хлюпику, вот и боится. Зато «Сипон» ничего понять не успел — получил сталь в сердце. «Бесу» тоже не подфартило — потому что нельзя стоять столь близко к жертве, давая возможность работать двумя клинками. Все заняло не больше секунды, и Павел уже развернулся для боя — и вовремя, с ним пошли трое, а не двое.

— Ах ты, сука! Да она с «пером»!

«Близнец» от дикого вопля дернулся, и этого движения Павлу хватило, благо сменил хватку на одном из стилетов. «Мотальщик» не успел отреагировать, а так обычно бывает, когда думаешь, что имеешь дело с пушистой белой собачонкой, а вместо нее оказывается свирепый серый волк. Стилет вошел прямо в грудь — удар был отработан, и нож вошел вплоть как в масло. Павел успел заметить выражение «понимания» в глазах умирающего — такой взгляд он видел не раз.

— Сука, сука…

У лавки корчился главарь, схватившись за живот. А вот его напарник уже успокоился — на груди по футболке разливалось кровавое пятно. Нервы у девчонки были как стальные струны — она наклонилась над «Ребром», ткнула стилетом в сердце и тот угомонился, перестав дергать ногами. Павел хладнокровно добил свою «троицу», убедившись, что все окончательно мертвы и «правки» не требуется. Посмотрел на девушку, протирая клинки платком — та была бледная, но явно не испытывала тошноты, спокойно все восприняла, и сейчас также тщательно вытирала стилеты.

— В сумке сменная одежда, переодеться нужно. Но то сделаем в конце парка, а там, и на поезд успеем. И лови-свищи! Все, Катя, уходим!

Глава 41

— Вот такие пироги с котятами вышли у меня, «Лаэ».

Павел отпил чая, усмехнулся и закурил свой «Таллинн», благо дымить им сейчас можно было еще девять лет, потом с прилавков исчезнет, и это во внешне благополучной сейчас Эстонии.

— Потом выяснилось, что столкнулись мы с детьми вполне приличных родителей, коммунисты и лауреаты, орденоносцы, и детушки у них такие же, согласно характеристикам — «с активной жизненной позицией», комсомольцы, бляха муха! Потом по своим каналам собрали информацию о покойных — несколько изнасилований, грабежи, издевательства и избиения, даже мужеложство, и, по всей видимости, парочка убийств. А может и больше — ведь пропавшие без вести пошли косяками уже тогда, а сколько среди них убитых и прикопанных в лесу, бог знает! Развлекались по полной программе, как в одном фильме про дедушку, что отомстил за изнасилованную внучку — в моем том времени весьма поучительный фильм. Кстати, у одного из насильников папа был начальником ГОВД, как и в киноленте.

— До сих пор не верится, что страна так рухнула!

— Не удивляйся, «Лаэ» — идеалы выветрились, и людям не стали мешать показывать звериное нутро. Все произошло за несколько лет, и население само удивилось, в какой заднице все оказались.

— Но ведь в войну такого не было, живо к стенке ставили!

— Так-то война — весь народ на нее поднялся и воевал. Потому что Гитлер с его порядками был страшнее чумы и всех казней египетских. Война и объединила всех. А «перестройка» разъединила — цели разные, потому и результаты иные. А смутные времена в России всегда так оканчивались — окраины под себя живо подгребали соседи, пока русские с увлечением лупили себя, чем ни попадя, и без всякой жалости.

— А избежать всего этого непотребства можно?!

— Только таким образом, как в Китае сделали — реформы в экономике стали проводить потихоньку, не трогая главенство партии, а протестующих намотали на гусеницы танков. А потом коррупционеров там ставят к стенке после короткого судопроизводства, а казни проводят публично. Зато за те же 38 лет провели ряд реформ и создали вторую, а по многим показателям и первую экономику в мире. А Россия с построением олигархической власти оказалась проблемной страной, с ворохом «заболеваний», с разворованной и загубленной промышленностью, с тотальной коррупцией сверху-донизу, и возможностью новой, третьей за столетие, «Смуты». Все как в учебнике — от «семибоярщины» до «семибанкирщины», а потом до «семи друзей»! Сакральная цифра, что тут скажешь!

Павел зло хохотнул, вытянул сигарету и закурил. Он не думал, что тот давний случай, так его сейчас разозлит. А ведь когда они вдвоем с Катей сели в купе, где поджидала их пара товарищей, он понял, осознал скорее душою, чем разумом, что все усилия напрасны — «чистка» уже бесполезна, страна сгнила на корню. Но тогда он еще не догадывался, какой страшный урок получит через два года, а через четыре, оставшись один, уже обстоятельно займется наукой, вспоминая свою вторую тайную жизнь как чудовищный кошмар, случайно приснившийся.

Вот только сейчас, за этим столом Павел словно заново проснулся. Однако именно от него самого сейчас зависит не только собственная судьба, но и будущее огромной страны, уже обреченной на заклание внешними врагами, и гниющей изнутри, разлагаемой «болезнями».

— Пауль, ты почему сейчас постоянно с оружием ходишь? Я имею в виду стилеты, что тебе Кузьмич сделал. Тебе нравится людей резать, ты прости меня за такой вопрос?!

— Нет, «Лаэ», отвратное для души занятие, скажу тебе честно. Просто я ими лучше всего управляюсь, хотя стреляю неплохо. Дело в том, что меня не учили драться…

— Не верю — я видел, как ты с хулиганами у школы поступил!

— Я сказал правду — меня не учили драться на кулачках, меня учили использовать оружие в конкретных ситуациях, когда объект нужно «зачистить», так сказать. «Убрать» попросту. А этим «гэпэтэушникам» несказанно повезло — обычно в действиях я себя не сдерживаю, а тут поневоле пришлось. Учти — эти парни злопамятные, и будут искать встречи в укромном месте, потому стилеты со мной. Превращаться в инвалида я не собираюсь, пусть четверо ведут в суд, чем шестеро несут на кладбище! Так что следующая встреча для них может обернуться «ликвидацией».

— Странный ты человек, Пауль, никогда не употребляешь слово «убил» или «убить», всегда какие-то иные термины находишь, и в каждом случае разные. Да и «человека» не упоминаешь, заменяешь терминами.

— Убивать свойственно всем людям, но движимыми личными чувствами или желаниями. Я убивал только по приказу, то есть служил инструментом по большому счету. И лишь три раза я поступил исходя из собственных желаний, но находясь в ситуации, которая мне самому грозила несчастьем. Ты ведь сам людей резал, Альберт, что тебе это приносило удовольствие? И не смотри так — тебя несколько раз глаза выдали!

— Это было только два раза, когда я был очень молод, и шла война, — пожал плечами «Лаэ», — до сих пор на душе тяжко.

— А я что из другого теста слеплен, хотя мальчики кровавые не снятся. Просто тех убитых нами я не считаю людьми, они ими и не были, только телесной оболочкой похожи. В основном это твари, сами виновные во многих преступлениях, в которых гибли люди. Разве пристрелить бешеную собаку, которая кусает других, или раздавить ядовитую змею, что нацелилась ужалить тебя самого, считается убийством? Но вся штука в том, что на сегодняшний день, я никого не убил, и не собираюсь этого делать, если меня только не принудят к этому…

Глава 42

— Сбылась мечта профессора — получил аттестат о среднем образовании с похвальной грамотой. Вместе с женой — а ты вообще у меня медалистка, единственная в выпуске. Горжусь без всякой иронии — умная половина всегда дополнит мужа и станет с ним одним целым, глупая превратит в две отдельные четвертинки, потеряв добрую половину, — Павел говорил вполне серьезно, без шуток. Он приобнял Эльзу за талию, развернул к себе лицом, и влюбленные стали неистово целоваться, благо вокруг никого не было, и можно не стесняться. Все, они больше не школьники, а будущие студенты, а в том что поступят, Павел нисколько не сомневался. Вот только еще размышлял, куда следует подать документы — или ЛГУ имени Жданова, либо в ЛГПИ имени Герцена. И там, и там у него были хорошие знакомые из будущего времени, которые в этом еще не подозревали о том, что он у них будет защищаться, пройдя и аспирантуру, и докторантуру.

Впрочем, это может случиться только в том случае, если его не разыщут после того как он сам «подставился». Но на то были серьезные причины, просто так в своей жизни Павел ничего не делал. Через три недели он напишет последнее письмо Брежневу, и отправит из Питера вечером 26 июля — отреагировать генсек не успеет, но серьезно призадумается. Ведь странной смертью умрет член Политбюро, а на его место в реальной истории протолкнули «меченого», и тот за шесть лет сделал феерическую карьеру, став преемником одряхлевшего Черненко.

Именно за этот период начнется массовый «падеж» в Политбюро — и старцы, и еще крепкие шестидесятилетние мужчины начнут помирать один за другим. И что занимательно — в 1984 году одновременно пострадают министры обороны стран ОВД. Медицина окажется бессильной, и уйдет из жизни последний сталинский нарком, маршал Устинов. И самое странное — все будут старательно делать вид, что это естественный ход событий.

Помер Максим — ну и хрен с ним! Закопаем! Или в кремлевскую стену урну с прахом замуруем!

В том, что в Политбюро еще до смерти Сталина шли постоянные «подковерные войны» в стране знали многие, хотя о том в газетах писалось глухо, намеками. Но выводы любой здравомыслящий человек сделать мог вполне логичные, просто сопоставив факты.

В том же «ленинградском деле» после войны пустили под «нож» все руководство второй столицы, и тех, кто с ним был связан. Странная смерть Жданова, весьма преждевременная и как по заказу, и пошли аресты Вознесенского, Кузнецова, Попкова и других товарищей. На Сталина потом «свесили», хотя вождь в то время в себя приходил после инсульта. А дальше вовсе интересно — стоило генералиссимусу назначить на конец марта 1953 года пленум КПСС, причем ходили слухи, что он желает «обрезать» полномочия Политбюро, как тут же он преждевременно или «своевременно» умирает. И охрана его ведет крайне странно, и врачи уверены, что имеет место банальное отравление вождя замысловатым ядом. С бодигардами все ясно — начальник охраны Сталина с давних времен генерал Власик оклеветан и убран, так что участь вождя была предрешена.

Затем генсеком стал Хрущев, который как кукушонок в гнезде, стал выбрасывать с оного своих подельников. Первым отправился Берия — всесильного сталинского помощника боялись все, а потому сплотились и стали «дружить» против Лаврентия Павловича, с понятно каким для того итогом.

Потом грянул ХХ съезд партии, на котором осудили «культ личности», и только тут бывшие сталинские наркомы сообразили, что вслед за покойным вождем примутся и за них. Молотов, Каганович, Маленков и другие товарищи, включая обладателя самой длинной фамилии «Ипримкнувшийкнимшепилов», выступили против Хрущева на пленуме, и фактически вывели бы «кукурузника» из политических расчетов, если не всесильный министр обороны маршал Георгий Константинович Жуков. Тот быстро сообразил, что к чему, и бортами ВТА ВВС в Москву доставили членов ЦК, преданных или лояльных к Никите Сергеевичу.

И вот тут стало ясно, что переворот не удался — поддерживающие Молотова, Кагановича и Маленкова товарищи, включая знаменитого маршала Ворошилова, оказались им совсем не «товарищи», быстрее флюгера уловив смену ветра на политическом Олимпе. Так что главную троицу и Шепилова исключили из партии, сняли со всех постов, и они фактически канули в небытие, благо на дворе был не тридцать седьмой год, и выпавших из «раскладов» уже не расстреливали. Кстати, фамилия последнего деятеля прочно вошла в народный словесный обиход — обычно бутылку водки «соображали на троих», однако если добавлялся четвертый участник этого действа, то его по обыкновению именовали «Шепиловым».

Дальше предсказать действия «кукушонка» было легко, только Жуков не сообразил. Так что министра обороны сменили, а впавший в опалу маршал по советской традиции уселся за мемуары, которые увидели свет под названием «Воспоминания и размышления». Там Георгию Константиновичу, с его властным характером, пришлось смирить гордыню, упомянув никому неизвестного в годы войны полковника Брежнева. А как иначе, если оный политработник низового звена в те годы ныне стал генеральным секретарем. Тут не хочешь петь, а поневоле осанну запоешь!

Однако оставшись одиноким на политическом Олимпе, Хрущев не сразу сообразил, что теперь настала его очередь — Политбюро сплотилось против него, и притянутые силы оказались немалыми, потому что вся мощь в коллективе, как известно любому советскому школьнику. «Свалили» Никиту Сергеевича в конце 1964 года, дав ему поправить подольше Бориса Годунова. И по-быстрому определились с преемником. Пусть Леонид Ильич Брежнев был не самым «авторитетным» из товарищей, зато покладистым. Его кандидатура всех устроила, но это совершенно не означало, что «подковерная борьба» в ЦК и Политбюро не будет продолжена…

Глава 43

— Видишь, Эля, еще ничего не ясно, и совершенно непредсказуемо. То, что мы оба сейчас счастливы может кардинально изменится в ближайшие если не дни, то недели. Носителя такой информации, — Павел притронулся ладонью к собственному лбу, и усмехнулся, — постараются «изъять» как можно быстрее, попросту «вывести из оборота». Сама посуди — будь ты на месте правительства, и, имея возможность получить монопольную власть на информацию о том, что произойдет в ближайшем, и возможно, отдаленном будущем, как бы ты сама поступила?

— Постаралась бы найти тебя как можно быстрее.

— А если враги бы тоже стали торопиться поймать предсказателя? Учти, без самого живого участия западных спецслужб развал СССР затянулся бы еще на доброе десятилетие.

— Думаю, в таком случае тебя просто убьют, — лицо девчонки посерело, это было заметно даже в сумраке «белой ночи». Павел мысленно зааплодировал — Эльза думала быстро и верно, умная девушка, выводы у нее получились правильные.

— Убить то могут как раз не «товарищи», это невыгодно, а вот предатели вполне. Им такая акция по силам — ты ведь сама видела «работу». Потому я вооружен, более того, и тебя нужно научить многому. Ты мое слабое звено, и если тебя схватят, то можно шантажировать и меня. Причем, неважно кто успеет первым это сделать — «свои» или «чужие». Вот только даже если они решаться на это, то выгоды не приобретут. Я им могу сказать полуправду или солгать, ведь проверить предсказание они не смогут.

— Я понимаю это, — тихо произнесла эстонка и крепче ухватилась за его локоть, прижав к себе. — А почему ты сказал «возможно» по отношению к отдаленному будущему?

— Так ведь если изменить ближайшее время, так через десятилетия может быть совсем иная обстановка.

— Резонно, я так и подумала, — Эльза поцеловала его в губы, и прошептала. — Ты за меня не бойся, они не смогут тебя шантажировать через меня. Действуй, как сам сочтешь нужным и не обращай внимания на угрозы. Я сама выбрала тебя, по доброй воле, и пойду с тобой, чтобы не случилось. Надо будет — стрелять умею!

— Я в тебя верю, любовь моя, ты самая лучшая на этой земле!

Павел стал целовать мягкие податливые губы девушки, чувствуя, как по телу разгорается пожар. Да и Эльза отвечала ему не менее яростно, даже губу прикусила, а руки то обнимали его за шею, то гладили, а потом ладошки заползли не только под легкую курточку, но и под рубашку, а ноготки впились под кожу, что возбудило молодой организм чрезвычайно. Он рывком поднял ее на руки, прижал к груди.

— Да, Паша, да, хочу тебя! Здесь и сейчас…

Мало кто из молодых удержится от исполнения такой откровенной просьбы любимой девушки в прекрасную летнюю погоду, в теплую «белую ночь», наполненную романтизмом и кипением страстей. Павел не смог сдерживаться — он унес любимую от дороги за деревья, и тут же наткнулся на ровную полянку, покрытую травой, от которой шел вниз крутой склон прямо к реке, берег которой внизу имел песчаную кромку. Машинально, одной половинкой незамутненного вожделением мозга, отметил, что комаров нет, а потому вниз спускаться не стоит, особенно с ношей на руках.

— Люблю тебя, люблю…

— И я тебя люблю!

Что еще можно сказать, когда тебе семнадцать лет, ты предельно искренен, и не умеешь прятать чувств и желаний?!

Руки опустили девушку, сняли с ее плеч легкую курточку, тут же подстелив на траву. Затем рядом раскинул и свою курточку — получилось ложе для влюбленных. Спорхнули рубашки с плеч, будто гонимые ветром, а с ними полетели спортивные трико и белье, и два обнаженных тела сплелись воедино, больше не тратя время на слова…

— Хочу ребенка, и хорошо, что ты не осторожничал, не жалел меня. Все было так прекрасно!

Эльза провела пальцем по его груди, и тут же поцеловала в шею, продолжая крепко обнимать. Они уже оделись, только куртки продолжали служить влюбленной парочки ложем. Восторги несколько утихли — комары, непонятно откуда взявшиеся, прилетели и устроили кровопускание.

— На даче продолжим, моя любовь. Я тебя всего изопью…

— Тихо, девочка моя, замри.

Павел прижал ладонь к ее губам, он услышал звук автомобильного мотора, «легковушка» — ночью по дороге постоянно ездили, и пока они предавались любви, машины три проехало мимо деревьев. Насторожило другое — «москвич-412» медленно ехал, не включая фары. И вот тут буквально завопила интуиция, которая не раз выручала в опасных ситуациях, когда его шкуру собирались продырявить свинцом либо острой сталью. Странное такое ощущение, будто внизу души чем-то покалывать стали.

Детище советского автопрома неожиданно съехало с дороги, и остановилось у деревьев, за которыми притихла пара влюбленных. Мотор заглох, стекла были опущены, внутри алели огоньки сигарет — двое на передних сидениях, третий сзади.

— Да говорю я, он при «капусте» — если дачку хорошо обыскать, то еще найти можно всякого. Я ведь с утра случайно в шкафу наган нашел, и пачку червонцев. Откуда у него такие деньжища?!

Голос «боксера» Павел узнал сразу, и мысленно выругался — тот, оказывается, выяснил его место обитания, кто-то проговорился из бывших одноклассников или струсил, и ему с утра устроили «негласный обыск». А это не просто плохо — прескверно!

— Действительно, откуда у школьника такие деньги, да еще «пушка» с «маслятами». Только куда он делся со своей телкой — по дороге ведь шли!

Голос принадлежал мужчине лет тридцати, со знакомой блатной развальцой, от которой душа Павла как сторожевой пес мгновенно ощерилась. Рука машинально сжала рукоять ТТ, благо он не успел подвесить ствол на тесемки в штанине. И сейчас с пронзительной отчетливостью Никритин осознал, что судьбу во второй раз не изменишь — если суждено ему всяких мерзавцев «валить», то куда денешься…

Глава 44

— Замри, Эля, тихо, милая, тихо.

Эстонка только мотнула головой, показывая, что совершенно спокойна — Павел удивился ее хладнокровию. И убрал ладонь, прекрасно понимая, чо девчонка не издаст не единого звука.

— Наверное, в лес сошли, через него дорога короче, тропинки хорошие, — донесся заискивающий голос «боксера». Видимо, унижение сыграло свою роль, и он решил отомстить руками матерых уголовников, которых в стране имелось с избытком. Излишне романтизировали криминал, даже Высоцкий со своей хрипотцой им песни посвящает. И Павлу стало интересно, какую им участь приготовили. И ответ был получен сразу, после которого не осталась никакого выбора, кроме одного — или ты, либо тебя.

— Парня попытаем насчет деньжат, и «стволов» — ведь где один, там и два. Все расскажет, когда его телку при нем пользовать начнем. Язык сразу развяжет, все заначки укажет. А потом задушим и в багажник уложим, чтобы не мешал развлекаться. Да не трясись ты, дадим тебе телку, после того как сами досыта набалуемся. Можешь ей хоть сиськи отрезать, рот заткнем, чтобы не орала. Да и «крещеньице» примешь, — в голосе уголовника прозвучала угроза, но тут все понятно — «повязать» убийством первое дело.

— А я что, я ничего, побалуюсь да прирежу, — в голосе «боксера» прозвучала похоть, но через нее пробился страх — прекрасно понимал уродец, что если он не убьет несчастную девчонку, то прирежут его. — А потом их с дачей сожжем, что ли?

— Ну, ты и придурок?! Да весь город на ушах стоять будет! Отвезем в лес, да прикопаем в старом окопе, тут их до хрена. Или в болоте утопим, надо будет только к ногам что-нибудь тяжелое привязать. Ведь у мусоров как заведено — есть тело, возбудят дело. А на нет и суда нет! А когда найдут, мы уже на «гастролях» будем, из города свалим, чтобы тут не отсвечивать. И учти — рот на замке держи!

— Да я что не понимаю?! У нее дед на голову прибитый — ветеран гребаный, и дружки у него, старые пердуны такие же — кишки на голову живо намотают. О них держаться подальше надо.

— Ветераны, говоришь, может быть, еще и чекисты?

— Хрен знает — у деда депутатский значок на лацкане, говоря в «цэка» состоит старый хрыч. Орденов у него полно, командиром целого партизанского отряда в войны был. Или диверсантов — не помню толком.

— В «цэка»?! Командир отряда? Хм…

У Павла возникло ощущение, что «уголок» просчитывает варианты — на даче ведь следы преступления останутся. А раз тут замешаны партизаны, один из которых член ЦК, и возможно чекист, ведь они бывшими не бывают, то искать убийц будут рьяно.

— Да и хрен на «цэка». И ты не бойся, «боксер» — с нами поедешь, никто тебя искать не будет. А кроме нас с Саньком никто о предстоящем деле не знает, а уж мы вдвоем молчать будем. Да и ты тоже…

И хотя голос прозвучал обнадеживающе для юного «гопника», Павел мгновенно понял, что тот на белом свете не задержится. Как выкопает могилу на двоих, так получит там «жилплощадь». Оставлять в его в живых теперь никто не будет — «мокрушникам» не нужен «хвост», за который милиция обязательно их уцепит. Да и «Лаэ» моментально сообразит, что к чему, а в его руках «боксер» запоет, что твой соловей, всех сдаст минут через десять, от боли подвывая.

— Ладно, поехали на хазу, машину оставим на отдалении, а сами затаимся — подождем «голубков», да и толковище им устроим. Соседи там есть рядом, ночуют?

— Имеются, как не быть. Только я от ручья зашел, через сетку перелез, и окно возле баньки выдавил. Не увидели…

— И не увидят, — уверенно отозвался главарь, окончательно подписав смертный приговор своему юному подельнику, который оказался законченным глупцом. И понятно почему — месть Павлу затмила разум, как и похоть к Эльзе. Так что этой ночи он уже не переживет.

— Заводи, Санек, поехали!

Мотор завелся с пол-оборота, заурчал, и в эту секунду Павел дослал патрон в ствол, специально дожидаясь этой секунды — лязганье могло насторожить матерых уголовников, у них в таких случаях «чуйка» хорошо работает, могут расслышать — звук весьма характерный.

— Погоди, схожу отолью.

Водитель открыл дверцу, тот самый Витек. Павел думал, что там нужду и справит, и приготовился стрелять. Однако «мокрушник» пошел к деревьям, причем встал с той стороны раскидистой липы, чуть боком, не заметив Павла. Послышалось журчание, а стилет под него покинул ножны. Теперь нужно начинать «игру», и Никритин, чуть отклонив тело, нанес удар под левую лопатку, и, выпустив из ладони рукоять стилета, тут же бросился к машине, поднимая ТТ. Хлопнул выстрел, показалось, что очень громко, но то нервы — ночью всегда так. Плохо, что река рядом, от нее звуки далеко разносятся. А хорошо то, что ветер западный, как раз на Нарову идет.

Голову главаря отбросило, в нее Павел и целился. И подбежав к машине, моментально убедился, что навыки в новом теле не растерял — пуля попала в висок, «контроль» не нужен. Теперь нужно было убираться с места «акции» как можно быстрее, но вначале расставить все точки над «И».

— Я, я…

«Боксер» округлившимися от ужаса глазами смотрел на ТТ, и заскулил побитым щенком, а Павел сунул ему горячий ствол под нос — запах сгоревшего пороха такому уродцу добавит изрядную порцию "оптимизма"…

Глава 45

— Молчи, сука! Убить меня хотели?!

— Прости, я не хотел, это все они! Отпусти меня, никому не скажу! Пожалей! Пожалей. Не надо стрелять!

— Да не трясись ты, будешь жить! Не стану я руки твоей кровью марать. Только молчать будешь, как в рот воды набрал! Понял?! Да не тряси так головой — отвалится. Кроме них, кто еще знает о деньгах и нагане?

— Только они узнали, я случайно обмолвился, а они вцепились. Пришлось рассказать. Но я не хотел, не хотел…

— Да не трясись ты и зубами не щелкай. Не буду я тебя убивать, — Павел мотнул головой, видя, что «боксер» не сводит взгляда с ТТ. Понятное дело, что оставлять в живых эту погань он не собирался — такие мрази опасны в первую для того, кто к ним жалость проявит. Но пока требовалась тягловая сила — таскать трупы на добрую сотню метров в одиночку то еще удовольствие. А там вместо двух и три тела можно легко упрятать, о таком тайнике он сразу позаботился, чтобы под рукой был, мало ли что в жизни произойти может, и ко всему готовность нужна.

— Вылезай из машины живо, и руки на затылок! И смотри у меня — дернешься, сразу пулю схлопочешь! Быстро!

— Я сейчас, сейчас!

«Боксер вывалился из «москвича», улегся на траве, покорно сцепив пальцы на затылке. В эту секунду из-за деревьев вышла Эльза, держащая руки за спиной, мертвенно бледная, но со сжатыми губами. Она подошла к лежащему «боксеру», присела рядом — а вот этого делать было никак нельзя, никогда нельзя давать шанса «оформляемому», а в такой ситуации тот может решиться на крайние меры.

— Эля…

Павел раскрыл и тут же закрыл рот. Хотел предупредить девчонку, но оказалось без надобности — та не из любопытства подошла. Никритин успел заметить два удара под левую лопатку — стилет, оставленный в теле «Санька», оказался в руках Эльзы. И не в «запарке» била эстонка, как обычно бывает по первому разу, а вполне уверенно, будто всю жизнь резала «оппонентов». «Боксер» только вскрикнул, захрипел, засучил ногами и вскоре вытянулся, «притихший» — все заняло десяток секунд.

— Не смотри так, Паша, я ведь слышала об их очередности, кто сиськи мне должен был отрезать. А ты его отпустить хотел…

— На тот свет, — буркнул Павел, — не дальше, но чуть попозже. Теперь трупы самим таскать придется.

— Прости, просто не подумала, — Эльза попыталась улыбнуться, вышло у нее плохо — оскал волчицы, право слово. Но действия девчонки ему пришлись по сердцу — никаких истерик или обмороков, всей этой бабьей суеты. Выверенные движения, хладнокровие — настоящий боец, который не будет терять напрасно драгоценных минут. Не зря с ней занимался, от теории к практике перешла вполне спокойно, а это крайне ценно. Теперь можно быть в ней уверенным — не подведет.

— К машине не прикасайся, не хватало отпечатков на ней оставить. Стилету лезвие протри — кровь сталь разъедает. А я перчатки посмотрю — не могли они на «мокруху» без них поехать, такие твари всегда предусмотрительны, мало ли где кого «завалят».

Павел заглянул в салон, главарь так и продолжал сидеть, свесив голову — а ведь несколько минут тому назад и не помышлял, мерзавец, что так окончит свой жизненный путь. Перчатки нашлись сразу — две пары кожаных, не поскупились на покупку. И сразу же надел на руки, предосторожность не излишняя, да и в чужой крови мараться не хотелось. Наган отыскался, и пачка «красненьких» — все обратно вернулось. Трофеями разжился — ухоженный старый «вальтер», наследие минувшей войны, Павел забрал, хотя прекрасно понимал, что тот может быть «засвечен» и числится в картотеке. Но в его положении оружия много не бывает, полежит «ствол» в тайнике, когда-нибудь и пригодится, когда времена суровые настанут.

Бросил взгляд на Эльзу — стилет был протерт, а девчонка, встав на четвереньки, что-то разглядывала, вороша пальцами траву. И подобрала гильзу, надо же, даже успела заметить, где он стрелял. Нужды особой в том не было — шансов, что именно эту гильзу отыщут и свяжут с «акцией» практически не имелось, вернее их доля оставалась в пределах арифметической погрешности при тысячных, а то и больше. Но все равно хорошо, что занимается делом, причем проявляет инициативу, а не сидит на траве, распуская сопли, как поступили бы практически все особи слабого пола.

— Само то, что нужно, — открыв багажник, Павел отодвинул железную канистру — внутри жестянки булькнуло, наполовину залита бензином. Он подошел к Эльзе, протянул ей пару новеньких перчаток. Девушка немедленно их надела на руки, понятливая. Посмотрела с немым вопросом в глазах, и Павел негромко произнес:

— Одного в салон впихнем, другого в багажник — поедем на погост к «шведам». Там есть еще одно укромное место, тот тайник уже мой, с прежних времен, сама понимаешь. Там эту троицу оставим, камнями закидаем, как тот лаз, и плитой сверху придавим.

— Что с машиной делать будем, Пауль?! В ней же пятна крови останутся, сразу убийство заподозрят.

— Ты у меня умница — вопрос исключительно по делу. На карьер поедем, есть там одно укромное местечко. В багажнике канистра с бензином, и бак полон. Подожжем и ходу в лес. Петлю сделаем, со следа собьем, если собаку привезут. И тайком через ручей на дачу пройдем. И три дня будем, как все жить, и радоваться, что смерти избежали. И учти — мы их не убивали — это они сами себя из списка живых вычеркнули…

Глава 46

— Паша, разговор к тебе есть мужской, подойди. Да присядь за малиной, чтобы нас из дома не увидели!

Сосед по участку поливал у себя картошку — Владимир Семенов работал на трансформаторном участке Прибалтийской ГРЭС, вместе с отцом, пока тот не отправился в командировку на «севера». Молодой еще мужчина, лет тридцати пяти, сунул шланг в бак, и воровато оглянувшись, подошел к канавке, что служила границей между участками. Уселся на трубу, по которой от речной насосной станции по вечерам подавалась вода для полива на дачных шести сотках. Павел сделал тоже самое — закинул шланг в бак на кубометр, отец его сам сварил, и нырнул в заросли малины.

— Что случилось, дядь Володя?

— Ты что творишь, Пашка, смерти нашей хочешь?! Мне терпеть невмоготу, а Федор с лица спал и еле ноги передвигает. Устроил нам отпуск, век будем тебе «благодарны»! Да и на себя ты когда смотрел — весь расцарапан, как тигра, засосы везде!

— Да что случилось то, дядь Володя!

— Да какой я тебя дядька, — окрысился сосед, — пока ты с красным галстуком бегал, то, да — так и звать принято. Но не сейчас — ты это, с Элькой по тише любите друг друга. С заката до рассвета охи и вздохи, а потом на дню вообще одно оханье — понимаю, что жара стоит, но окна закрывайте. Целую неделю ваши «серенады» слушаем, наши бабы совсем сдурели, такой же неистовой любви от нас требуют. Невмоготу стало, Паша, тяжко нам — ты уж головой своей думай! В скелет от любви своей превратился, она ведь тебя всего исцарапала и высушила!

— Все понял, Володя, будем себя тише вести.

— Закурить есть? А то не взял с собою, а тут в теньке с тобой перекурим. Ты уж меня извини, но серьезно переговорить нужно, ты уже взрослый, не мальчишка и все понимать должен.

Павел извлек из кармана пачку «Таллинна», наделил соседа сигаретой, да и сам задымил рядом с ней. Мысленно отметил, что алиби полностью обеспечено — теперь все соседи даже под пытками твердить будут, что они с Эльзой всю неделю на даче провели безвыездно, хотя с той «акции» всего пять дней прошло.

— Ты смотри — от этого оханья дети бывают…

— Так мы и стараемся, дед себе внука требует от Эльзы. Говорит, что вырастит сам, как ее саму.

— А, понятно, если сам Альберт Генрихович, то, что уж. Тогда в ЗАГСе вас живо распишут, раз Эля беременной станет, и вопросов не будет. Держи «пять» — взрослый совсем ты стал, почти семейный, и дите через девять месяцев появится, — сосед протянул ладонь, и они обменялись крепким рукопожатием. Однако пролетарий тут же встрепенулся:

— Постой, но тебе в армию в следующем году идти? Или второго ребенка «строгать» начнете? А куда сам работать пойдешь?

— Нет, пока только одного, вот стараемся сотворить, — Павел чувствовал, что краснеет. Да и вопрос понятен — с двумя детьми молодых отцов на службу не брали, давая отсрочку. — Мы завтра в Ленинград поедем, документы подавать — я в университет, Эля в институт. У меня там военная кафедра будет, на выпуске после сборов лейтенанта присвоят, вроде как отслужившим уже буду. А там хочу наукой заниматься — аспирантуру закончить.

— Ты умный, сможешь, — во взгляде соседа проявилось нескрываемое уважение — ученых в Советском Союзе уважали, они пользовались авторитетом, фильмы про них снимали.

— Альберт Генрихович поможет, и работает, и пенсию получает с доплатами — поставит дочь на ноги, и тебе от него великая помощь будет. Да и родители твои уже весной приедут — мать твоя моей супруге постоянно отписывает. А тут прямо к рождению внука или внучки приедут. Все помогут, пока вы учитесь. Ну, раз так получилось, эту ночь мы еще перетерпим, дело молодое, понимание имеем.

Обменявшись рукопожатием на прощание, сосед направился поливать. Павел, хихикая про себя, пошел в дом, прекрасно понимая, что там его ожидает. Эльза словно с тормозов слетела после того, как «боксера» заколола, и не скрывала, что теперь отчаянно хочет забеременеть. Сплошные афинские ночи начались, превратившись в бесконечные сутки.

— Да уж — перестарались, словно с цепи сорвались, — Никритин пробормотал себе под нос, и, вспомнив, что они вытворяли за эти сумасшедшие ночи, смущенно покраснел. И каково такое было слушать их благонравным соседям, людям не столь молодым, и особенно их «половинкам» — сплошная демонстрация «дасиш фантастиш» по телевизору с включенным звуком и затемненным экраном. Зато сейчас все «устаканится» — семья в СССР дело святое, а раз молодежь не прелюбодействует, а занимается делом создания нового гражданина, то пересуды далеко не пойдут. Болтать не будут, а лишь похохатывать, дело молодое с кем не бывало!

А в Питер ехать надо — дела там продолжать надо, последние штрихи нанести. А там и замолчать, устраивая личную жизнь — информация «слита», пусть над ней в политбюро думают, а его в советники как то не тянет. А вот с «уголками» дело не начнется — в городе за месяц три машины угнали, две сожгли, причем мальчишек из ГПТУ поймали. Так что найденный в карьере сгоревший «москвич» списали на «малолеток», и теперь там завис «глухарь». А тела не найдут — они с Эльзой хорошо их замуровали, век не найдут…

— Так ты с Володей говорил о наших с тобой ночах? Понятно — устали мужья супружеский долг с прилежанием выполнять. Ничего, завтра станет спокойнее, но сегодня ночью пусть постараются хорошо!

Эльза рассмеялась, задорно выпятив упругую грудь с вишенками сосков, покрытую багровыми пятнами засосов. Поймав взгляд Павла, лукаво потупилась и тихо произнесла:

— Твоих отметин на мне больше, чем у дедушки наград, да и ты «орденоносцем» стал изрядным… Люблю тебя, моя радость, мой суженный, желанный. Иди ко мне, хочу…

И от первого прикосновения Павла так протяжно простонала, совсем не сдерживая себя, что соседушки наверняка спали с лица и побледнели…

Глава 47

— Карл, посмотри на эту русскую парочку, явно молодожены, которые не могут оторваться друг от друга, — офицер ННА в скромном лейтенантском звании, в характерной фуражке с задранной тульей и традиционными германскими «катушками» на оливковых петлицах.

— Девушка не совсем русская, больше похожа на немку. Похоже, что эстонка или латышка, они живут рядом. Зачем ты смотришь на них, Фридрих, ведь послезавтра будешь в Берлине и обнимешься с Мартой.

— Потому и смотрю, мечтая о встрече. О, русский хлопает себя по карманам, не может найти спички. Сейчас попросит прикурить — кроме нас ведь курящих поблизости нет.

Павел себя еще раз похлопал по карманам, держа пачку сигарет в руке — и оставив Эльзу пошел к ухмылявшимся немцам. В своих расчетах он не ошибся — именно на улице, названной в честь террориста, что в 1905 году удачно метнул бомбу, располагалась военное училище с очень длинной аббревиатурой из заглавных букв, которую не то, что правильно произнести, запомнить невозможно. Но именно на этой улице в свое время он часто натыкался на немецких офицеров из ГДР, униформа цвета «фельдграу» сразу попадала в поле зрения в летние и осенние дни.

Документы на поступление у них приняли, оставаться в «северной столице» еще на один день не имело смысла — вечерним автобусом они могли вернуться обратно в Нарву. Но он задержался именно здесь, прийдя с Эльзой к знакомому месту. И удача — сразу же наткнулся на двух немецких офицеров, один из которых послезавтра будет в ГДР. Нужно было рисковать, и Павел решился, памятуя, что нельзя складывать все яйца в одну корзину. Но прямых выходов на «восточных немцем» у него не имелось. Потому пришлось прибегнуть к крайне ненадежному варианту, надеясь, что письмо дойдет до намеченного им адресата.

— Камераден, у меня к вам просьба, пожалуйста, не дадите ли мне прикурить, у меня нет спичек?

Хороший немецкий язык произвел на офицеров потрясающее действие — они оба как будто «затвердели» лицами, да и немудрено. В их глазах Никритин явно мог быть сотрудником КГБ, или иной другой советской спецслужбы — хотя вроде бы и союзники, но многие немцы из ГДР принимали советские войска на своей территории за оккупантов.

Павел наклонился над горящей спичкой, прикурил и с улыбкой негромко заговорил, стараясь, чтобы со стороны это выглядело каким-нибудь житейским вопросом.

— Эту записку нужно доставить в «штази» для генерала Вольфа. Я обер-лейтенант Алоиз Хаген, другими «каналами» не могу воспользоваться. Лично в руки любого доверенного офицера, но не из 13-го отдела — там сидит предатель, обер-лейтенант Вернер Штиллер. Улыбайтесь, лейтенант, я и так очень сильно рискую. Возьмите пачку сигарет — это пароль, генерал поймет, послание для него там.

Павел выпрямился, отдал сигареты, заслонившись спиной от возможного наблюдения — Фридрих с «окаменевшим» лицом машинально положил сигареты себе в карман. Павел негромко произнес, улыбаясь немцу:

— До свиданья, товарищ!

— Данке шен, ауфидерзейн, камераден, — негромко ответил немецкий офицер, второй смотрел на действо немного вытаращенными глазами, но молчал. И Павел их прекрасно понимал — все действо могло быть как «подставой» со стороны КГБ, так и действительно экстренной передачей информации минуя отработанные. Союзники союзниками, но разведка разведкой, и свою агентуру на территории «старшего брата», восточногерманское МГБ, которую неофициально именовали «штази» просто не могло не иметь. Такие игры идут всегда и везде.

В свое время он прочитал мемуары начальника внешней разведки генерал-лейтенанта Маркуса Вольфа, а заодно перелопатил массу литературы, благо интернет позволял многое. «Штази» постоянно обрабатывало своих партнеров по «социалистическому партнерству», благо была возможность привлечь к оперативной работе много привлекательных молодых немок, не отягощенных излишней моралью. Зато нуждавшихся в деньгах, необходимых в этой жизни. Хоть для покупки модной одежды, или оплаты продуктов. Да и «крыша» в лице МГБ многого стоила.

«Медовая ловушка» стара как мир!

Тут все идет как по нотам — «случайная встреча», «внезапно вспыхнувшая любовь», уединенный альков, напичканный камерами и записывающей аппаратурой. А дальше приходит улыбчивый немец, и поясняет товарищу, что выбора у того нет — или доверительное и взаимовыгодное сотрудничество, о котором никто не узнает, либо о «моральном грехопадении» заговорят очень скоро, и о том первой узнает супруга и собственное начальство. Выбор только за вами, камераден…

— Кажись, пронесло, Эля, за нами никто не увязался — я трижды проверился, прости, что мотал тебя по переулкам.

— Я понимаю, милый. Как ты любишь приговаривать — раз пошли такие игры, — она прижалась к нему, уцепившись за локоть. И негромко прошептала, обдавая горячим дыхание ухо:

— До начала экзаменов две недели. Чем мы будем заниматься все это время? Готовиться к поступлению или как?

— Думаю, уделять первому время не стоит — в тебе и в себе я не сомневаюсь — соответствующие знания у нас имеются. Потому выберем второе — нужно довести до логического конца поиски майора Розена, меня крайне заинтриговала эта история.

— Лезть в подземелье? Ты с ума…

— Не сошел, не думай так. Более того, Альберт Генрихович «темнит», чувствую, что он знает, как пройти в подземелье. Так что нужно поговорить с «Лаэ» предметно на этот счет, думаю, нас ожидает много удивительного!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 48

июль-август 1978 год

— Все просто, Пауль — вода себе всегда дырочку найдет. Как она прибывает в подземелья, так и с них прорывается.

Голос «Лаэ» глухо прозвучал в каменном склепе, отразившись от низкого свода. Говорить приходилось шепотом, камни, как казалось Павлу, держались над головой на «честном слове», норовя обрушиться вниз, и похоронить под завалом троицу незадачливых кладоискателей. А таковых завалов уже было четыре на их пути, впору впадать в отчаяние. Ведь, к сожалению, более путей вниз не оставалось. Потому от безнадежности и принялись за «мартышкин труд», чреватый возможной погибелью.

Как и рассчитывал Павел, старый ветеран хорошо знал если не сами подземелья, то входы в них. А таковые имелись, правда, заложенные камнем. Дело в том, что после войны старый город не стали поднимать из руин, а построили новые, вполне современные кирпичные дома серого мышиного цвета на два-три подъезда, в три-четыре этажа. И канализацию, понятное дело, подвели новую, но оставив при этом участками старую, еще средневековую. И Альберт Генрихович имел к этому самое прямое отношение — если не руководил подведением коммуникаций, то отвечал за проведение работ. И хорошо знал, все те входы в подземелье, которые были заложены в те далекие года по его распоряжениям.

— В старинной «ливневой» канализации целые провалы были. Вот туда и устремлялась дождевая вода. Она потом из бастионов выходила, отчего там все было заболочено, а первый ярус казематов на «Гоноре» вообще наполовину залит — воды там по пояс.

— Ага, сам ходил — казалось, что все сознательно затоплено. Слухи среди школьников даже такие имеются, что это шведы сотворили.

— Пустое, — отмахнулся «Лаэ», — после взятия крепости по приказу царя петра восстановили практически весь внешний обвод, кроме обвалившегося фаса «Гонора». И частично подземелье, и все пороховые погреба — без последних любая оборона лишается всякого смысла, потому что боеприпасы всегда нуждаются в наиболее надежной защите. К тому же их нужно содержать в сухости, так как порох быстро отсыревает.

Ветеран вытер платком пот со лба — в гидрокостюме человеку всегда жарко. Особенно, если поддето теплое белье, потому что в подземельях прохладно и сыро. Снаряжение эстонец разыскал довольно быстро, всего за один день — многие горожане увлекались подводной охотой и плаванием. А найти три рабочих спецовки было еще проще — они нужны для защиты самого гидрокостюма, ведь в подземелье проще простого разорвать резину. А вот потеря защитной изоляции чревата множеством неприятностей, включая всевозможные кожные заболевания — запашок в подземелье стоял пакостный, ведь сверху стекала не только дождевая вода, но всякая дрань. Да и воздух внутри затхлый — Павлу порой чувствовался в нем привкус давней смерти, ощущения не самые приятные, тягостные, что ли.

— Доченька, прикури сигареты мне и Паулю, устроим перекур, и дальше завал разбирать начнем, — ветеран в последние недели именно так называл Эльзу, обращение «внучка» просто выпало из оборота. Но так по большому счету было от первого дня ее рождения — заботился и воспитывал дед, отец принимал лишь опосредованное участие.

Эстонец с наслаждением затянулся сигаретой, дым потянуло вверх — какая-никакая вытяжка имелась. Закурила и девчонка, неумело пыхая, и Павел хорошо понимал ее страдания — посидите семь часов в канализации, тогда поневоле закуришь. Сам он тоже затягивался, с наслаждением ощущая вкус табака, а не дерьма во рту. И что самое скверное — противогазы не помогали, а больше мешали, работать в них было невозможно.

После изучения четвертого завала, они на совете решили пробивать штольню в самом левом — по расчетам «Лаэ» именно он и вел к подземному ходу к «Глории». Рыть решили с самого низа, сверху не пройти — на них просто обваляться тонны земли, и погребут под собой. А так был шанс пройти завал — если выбирать камни и землю от стенки, ставя подпорки наискось, то по такому «треугольному» проходу можно проползти метров семь. Вряд ли завал окажется шире — тут «Лаэ» исходил из собственного опыта, скорее будет метров пять, не больше.

«Сороковку» напилили быстро, используя запас на даче. Доски получились метровой длины, подпорки были вдвое короче. Привезли на машине, Иван использовал свое служебное положение, начав «внеплановый ремонт» в одном из подвалов. Он и «прикрывал» на официальном уровне, так как являлся начальником ЖЭКа, благо Альберт Генрихович продолжал работать в отделе архитектуры, и состряпал соответствующие бумаги. Необходимые инструменты имелись, включая фонари, батарейки к ним продавались свободно. И начались подземные трудовые будни…

— Ты как, Пауль?

Павел оторвался от размышлений — перекур закончился. Он укрепил на капюшоне фонарь, включил свет. Яркий луч осветил штольню — они уже проложили почти четыре метра, уложив ровно два десятка досок. Труд адский — один выгребает, другой осторожно подбивает доски, проход удлиняется прямо на глазах с каждым часом. Затем всю мерзостную жижу и камни нужно вытянуть из штольни и начинать по новой — тягостно до невозможности. И самое страшное, так это ощущение полной безнадежности в случае обвала — придавит так, что смерть будет мучительная…

Вода найдет куда просочится. Даже если это бастионные казематы.

Глава 49

— Осторожней, Паша, прошу тебя, — Эльза в который раз умоляюще посмотрела на него, а он только пожал плечами, слушая ее постоянное напоминание. Самому не хотелось быть заживо погребенным, жизнь ведь только началась по большому счету.

Отшутился, натянув на лицо улыбку:

— Все нормально, в дерьме искупаться, само то. Ты сама уж дыши через раз, а то сама дерьмом пропитаешься!

Лег на живот, и медленно пополз вперед, задевая то одним плечом каменную кладку, то другим доски, что чуть выгнулись, но уверенно держались, что внушало нешуточные надежды. Единственное, от чего каждое такое ползанье превращалось в муку, это мерзостная по запаху и консистенции жижа, что наполняла штольню на добрых две ладони. Оттого каждый раз приходилось мыть лицо, вылезая из штольни, да и дышать было неимоверно трудно. Но организм молодой, справлялся, а вот Альберта Генриховича пришлось раз вытаскивать — задохнулся и практически потерял сознание. Противогаз просто не помогал — миазмы пропитывали все, ощущение, что всю жизнь ассенизатором проработал.

— Еще немного, еще чуть-чуть!

Установили за два дня работы уже три десятка досок — почти пять с половиной метров. Несколько раз у него и «Лаэ» возникало желание бросить все, смирившись с поражением, но после обмена взглядами они продолжали трудиться. Вот и сейчас, прижавшись к стенке боком, Павел откидывал камни и грязный грунт на лоток, который ветеран вытаскивал веревкой. Второй шнур был привязан к его ноге, чтобы вытащить уже самого «шахтера», если задохнется и потеряет сознание.

— Пара ударов, и хватит — перекур, мочи уже нет…

Слова дались с трудом, голова кружилась, пора была пятиться ногами вперед, выползать из прорытого прохода. Павел сильно ткнул лопаткой, желая ковырнуть пласт потолще, но стальная кромка МПЛ легко проткнула грунт, который рухнул прямо перед его лицом в жижу обдав зловонными брызгами все лицо.

— Твою дивизию и танковую роту…

Павел выругался в три загиба, поминая на все лады и подземелье, и собственное любопытство. Но тут же ощутил, что воздух стал чуточку «приятнее», миазмы стали не столь убийственными для дыхания. Он вытянул заткнутую за кромку резинового капюшона тряпочку и обтер лицо. И свет фонаря тут же ушел вверх, осветив каменную кладку свода над головой, что была на расстоянии не больше метра.

— «Лаэ», я прошел, тут уже галерея началась. Ты слышишь? Вытаскивай лоток, я буду вылезать.

— Только осторожней, Пауль. Осмотрись вначале.

Словно эхом донеслись ответные слова эстонца, и Павел вытянул вперед руки, откидывая грунт, больше напоминавший дерьмо. Протиснулся, повернул голову в разные стороны — налобный фонарь осветил узкий проход, тесаный известняк, именно он шел на строительство крепости, каменоломен вокруг города имелось во множестве. Ведь рыцарский ливонский замок со шведскими бастионами построили. А к ним в дополнение на правом берегу Наровы возвели Ивангородскую крепость, которая даже по российским меркам является отнюдь не маленькой по своим размерам. Чтобы ее стены по периметру обойти, причем быстрыми шагами, четверть часа потребуется, не меньше, чуть ли не на бег переходить придется. А вокруг нарвской крепости уже часовая прогулка потребуется, никак не меньше — от Колодезной башни если взять, то мимо всех девяти существующих и одного срытого бастиона — «Фамы» — пройти придется, чтобы обратно вернуться…

— Офигеть. Явно взорвали — камни в копоти.

Павел негромко говорил сам с собою, так было меньше страшно. Они все же прошли завал, но здесь, на этой стороне, он сейчас находился один, по праву «первооткрывателя». Правда, сидел он сейчас в три погибели, чуть не касаясь головой свода. Галерея была порядком заилена, но вода стекала куда-то дальше, видимо подземный ход шел под уклоном. Но ведь вся грязь, что шла сверху, год за годом, век за веком, оставалась здесь, спрессовываясь со временем, особенно в те года, которые были засушливыми, или на определенный срок прекращалась «подпитка» из-за постоянных обвалов, но уже сверху, выше уровнем.

— Надобно проверить, что к чему, куда ведет этот проход дальше. Ты меня слышишь, Альберт?

— Слышу. Ты только тихо говори — мало ли что. Осмотрись внимательно, потом лезь сюда на перекур. И я полезу — попеременно работать будем, двум вместе нельзя.

— Понял, «Лаэ». Ход явно под уклоном — судя по всему под ров направлен — ты прав, наверное, он идет далеко за стены подо рвом. Жди меня четверть часа, я посмотрю, что да как.

— Понял, только осторожней.

Последнее слово, судя по всему, было сказано для успокоения Эльзы. Да и понятно, сейчас девчонка сходила с ума от беспокойства за него. Павел усмехнулся и стал продвигаться вперед, и уже через несколько метров понял, что или каменный свод поднялся над его головой, или слой ила стал намного тоньше под ногами. Он воткнул лопатку, надавил на черенок — так и есть — сталь уткнулась в камень, жижа дошла лишь до верхней кромки МПЛ. Так оно и понятно — по уклону все вниз и сходит.

— Что за хрень?

Из ила торчало нечто, похожее на ведро, вернее бочонок — видел он такие не раз, размером с молочную флягу на ферме. А на него какая-то толстая палка приставлена — в тусклом свете фонарика разглядеть было трудно. Да и далековато, метров десять еще пройти. Павел передвигался уже на ногах, сильно согнувшись. Он старался не задеть нависавшего над ним каменного свода, памятуя о том, что малейшее касание может вызвать обвал. Подошел поближе, присмотрелся, и потрясенно произнес:

— Так это же фузея, прах подери. А рядом короткая шпага, шведская. Опа-на, а это что за круглое?

Павел ковырнул лопаткой какую-то полусферу, типа ядра, и чуть не вскрикнул — на него скалился череп…

Глава 50

— Да, угораздило тебя, братец, головы тут лишиться, — задумчиво пробормотал Павел, пытаясь разыскать рядом с черепом скелет. Понятно, что органика в столь разъедающей все жиже не могла просто сохраниться, но кости куда долговечнее. Однако ничего похожего не имелось, хотя он пустил в ход лопатку, и старательно откидывал ил в сторону. Так что десять минут работы ушли впустую.

— Ох, ни хрена себе, — лопатка уткнулась на что-то объемное и тяжелое — сдвинуть с места предмет не удалось. Пришлось его обкапывать со всех сторон, и вскоре перед его глазами пристало нечто, очень похожее на футляр швейной машинки, вернее, какой-то ларец, разобрать точнее было невозможно из-за слоя грязи. Вскрывать не стал — не те условия, полная антисанитария, да и любопытство нужно удовлетворять в нормальных условиях. Теперь уделил время оружию, склизкому, облепленному грязью. Большим знатоком он никогда не был, но отличить фузею от винтовки даже наощупь можно, да еще ружейный замок с правой стороны торчит. И шпага длинная, проржавевшая, без ножен.

— Потом покопаться нужно внимательнее, может, что еще найдется, местечко интересное.

Павел присел и решил продвинуться немного вперед, посмотреть, что дальше будет в подземной галерее. Пошел осторожно, освещая все фонариком, и присматриваясь. Вот только зайдя за отворот, встал как вкопанный, незатейливо выругавшись:

— Пришли, девочки, притопали! Тут только нырять, не иначе!

Действительно — подземный ход резко уходил вниз, под слоем ила и грязи были видны очертания двух высоких ступенек, и затем маслянистым слоем колыхалась жижа, от ступенек до верхнего свода. Моментально стало понятно, что путь вниз перекрыт…

— Ух, как хорошо — Эля еще раз пролей костюм, меня эта вонь с ума сводит. Вот так, хорошо!

Павел стоял в гидрокостюме на решетчатом настиле, а девушка обливала черную резину из шланга, и тряпкой стирала грязь, что не желала смываться в канализацию. Рабочие спецовки были содраны и промыты хорошим напором воды, кое-как простираны. Тоже сделали с сапогами устрашающих размеров, иначе ступня под толстым слоем резины просто бы в них не влезла. Теперь всю их специальную амуницию Альберт Генрихович расставлял на трубах для просушки.

— Все, Эля, достаточно, теперь можно снимать резину. Она чистая уже и вроде не воняет, — Павел сошел с решетки, опустив на нее металлическую крышку с ушками — девушка немедленно надела сверху замок и повернула в нем ключ. Теперь путь вниз для любопытствующих был закрыт.

— Ты как, Пауль? Помочь?

— Устал очень, помоги разоблачиться, сопрел весь.

Первым снял фартук, прикрывавший толстый «рулет» на животе — длинные кромки резиновой рубашки и штанов необходимо было скручивать, чтобы гидрокостюм был полностью герметизирован. При помощи Эльзы Никритин разоблачился — Альберт Генрихович тут же забрал гидрокостюм, и разложил его рядом с двумя такими же. По установившемуся распорядку вначале «отмывали» девчонку, затем «Лаэ» и замыкающим шел Павел — за ним таким образом ухаживали, понимая, что основную часть нагрузки он вытягивает на себе, при этом больше всех рискуя.

— Давай, милый, белье с тебя сниму, оно мокрое, хоть выжимай. Весь ты у меня взопрел, бедненький.

С Павла содрали рубаху, кальсоны и носки, надели трусы с шортами и футболку, на ноги сандалии. От усталости он пошевелиться не мог, и мечтал только об одном — выбраться как можно скорее на белый свет, под теплые лучи летнего солнца. А так подземелье постоянно перед глазами, с приступами тошноты и удушья…

— Какое блаженство, милая, — Павел обнял Эльзу, под тонкой тканью рубашки чувствуя пальцами ее горячее и упругое тело. Баня натурально возвратила его к жизни, девушка пропарила его, отхлестала дубовым веником до полного изнеможения.

— Кушать будешь?

— Нет, — мотнул головой Павел — за эти дни он сильно исхудал, спал с лица, чувствовал, что потерял несколько килограмм веса. — От той вони никакого желания не имеется. Забыться хочу, милая, а то каменный свод и ночами давит, сновидения кошмарные.

— Приласкаю тебя ночью горячо, ты лежать будешь и отдыхать, а я сама все сделаю, — от горячего шепота в ухо Никритин моментально покраснел, к тому же шаловливая рука девушки проявила инициативу прямо сейчас, и организм стал живо реагировать на «хитрую ласку». Усталость стала растворяться — действительно, любовь творит чудеса.

— Вижу, вижу — силы у тебя есть…

Договорить девушка не успела, из мастерской появился «Лаэ», призывно махнул им рукою. Павел сразу поднялся, подал руку жене — именно так он уже воспринимал Эльзу. По пустякам «Лаэ» звать не будет, видимо, добрался до нутра ларца, и сейчас уже можно посмотреть на его содержимое. Да и на другие вещи — их необходимо было отмыть и привести в божеский вид, чем старый архитектор уже занимался два часа, пока они с Эльзой парились в баньке, а потом отдыхали на диване.

— Смотрите и любуйтесь, дети мои, — «Лаэ» театральным жестом показал на груду почерневших монет, что была высыпана на стол. Причем, хотя деньги были помыты, как и ларец, но подземельный запашок улавливался. Павел посмотрел на находку почти равнодушным взглядом.

— Тысяча полновесных риксдалеров короля Карла XII, начеканенных из датского серебра — он как раз успел взять с короля Фредерика контрибуцию. Теперь у меня нет ни малейшего сомнения — внизу спрятана легендарная казна генерала Шлиппенбаха. Остается только придумать, как туда занырнуть — а вот с этим проблемы…

Глава 51

— Фу, тяжко будет, но десять минут под водой продержаться спокойно можно. И при этом интенсивно работать…

Павел удовлетворенно перевел дыхание, уже отдышался. Конструкция вполне работала — не акваланг, конечно, но «воздушный мешок» со стравливающим клапаном и присоединенным к нему маленьким баллоном воздуха, служили достойным «эрзацем». Так что знания лишними не бывают, тем более те, что достались в будущие времена. Маска, загубник с трубкой, «мешок» с ремнями крепления и присоединенным баллончиком уже были в полной комплектации. Испытания в двух кубовом баке проведены — на реку не пошли, не дай бог кто из «глазастых» сограждан заметит, последуют совсем ненужные вопросы, на которые придется отвечать.

А оно надо?! Совсем ни к чему!

— Фотографии хорошие вышли, Пауль, — подошла Эльза, приобняла сзади, положила перед ним на стол стопочку карточек. У «Лаэ» был «зенит» со вспышкой, вот он и научил девчонку еще с детства фотографировать, к тому же она во Дворец Пионеров три года ходила в фотокружок, для всей школы такие кадры делала, что все хвалили. Так что в их команде девушка не была обузой, а занимала свое место.

— Отлично, ты молодец у нас, «золотые руки»!

От похвалы девчонка зарделась, еще теснее прижалась к мужу, обвив руками за шею. Никритин внимательно перебрал фотографии — фузея, мушкет, ларец с деньгами — все по отдельности, снимки из мастерской. А вот эти сделаны в подземелье, сняты в деталях, как и находились, когда их обнаружили, даже череп, который пришлось в ил опустить обратно. Бочонок оказался с порохом, понятное дело, слипшимся и окаменевшим. Судя по всему, подрыв еще одного такого же и погубил шведа — ему оторвало голову и отбросило ее за много метров по галерее.

— Пойдем, покормлю тебя, и спать в кроватку уложу. У тебя спуск еще до утра начнется — приедем рано, пока все спать будут…

Пальцы крутанули заглушку, левой ладонью он нажал на «мешок», стравливая воздух. Закрыл, и через секунду простым поворотом «барашка» запустил в мешок порцию свежего воздуха, пару раз дыхнул, упираясь головой в каменный свод. В мозгу тихо щелкал внутренний секундомер, оставалась пара минут для поисков, потом нужно было сильно дернуть за шнур, и «Лаэ» начнет вытаскивать его в галерею.

Хотелось материться — он нашел подземный ход за пределы бастионов, но судя по всему, вода изо рва его полностью заполнила, видимо, случился провал. Хотя, а это тоже вероятно, был подорван очередной бочонок с порохом, что закупорил еще одну подземную галерею, и она со временем заполнилась городскими стоками.

Действовал он исключительно наощупь — разглядеть что-либо было невозможно по определению. Павел так взбаламутил ил, продвигаясь по нему что твой «ледокол», что и в сантиметре собственную руку толком не увидишь, несмотря на яркий свет от фонаря, который используют при проведении подводных работ.

И сейчас приходилось признать собственное поражение — майора Розена с легендарной казной Шлиппенбаха вряд ли удастся найти с их кустарным снаряжением по толщей ила, который перекрывал галерею почти полностью, слежавшись за долгие десятилетия. Все же три века почти прошло с тех давних событий, когда Нарву гвардейцы царя Петра взяли штурмом.

Павел, извиваясь угрем, стал отползать назад — делать ретираду было неимоверно трудно, ведь он всем телом опустился бы в ил, если заранее не стал «стравливать» воздух из гидрокостюма, как обычно делают перед погружением. И сейчас держался за счет этого на самом верху, раздувшись пузырем. Главное, не проткнуть резину, иначе проблем не оберешься. Да еще «мешок» поддерживал плавучесть, как он мрачно пошутил насчет одной субстанции, что всегда на поверхности плавает.

Руки в который раз осторожно ощупали свод, и Павел замер. Сомнений не было — он прошел мимо узкого прохода, который не заметил в самом начале «погружения. Теперь стало ясно, что галерея раздваивается на два хода — один направляется через ров, а этот, судя по всему, идет к бастиону, но скорее к куртине — стене между фланками. И оных стен с этой стороны уже не существует — их засыпали, проведя дороги — от «Гонора» до «Глории», потом до «Фамы», и от последнего до «Триумфа».

Вначале показалось, что свод изогнулся и пошел наверх, но Павел понял, что так оно и есть. Оказался над лестницей, судя по всему. Воздух в гидрокостюме потянул наверх, и молодой кладоискатель вскоре вынырнул как поплавок на поверхность. Вытер рукавом маску, свет фонаря прошелся по небольшому каменному закутку, и сердце чуть ли не замерло в груди, но тут же яростно забилось. Он вытянул загубник и прошептал:

— А все же мы тебя нашли, майор Розен!

У каменной стенки лежал скелет человека в лохмотьях обмундирования — все истлело, условия для сохранности в здешней сырости самые неподходящие. Шпага под рукою, пара пистолетов с замками, два бочонка — можно не сомневаться, что майор их прихватил для подрыва. Но так как последнего не произошло, то перед смертью рассудил, что взрывать нет смысла. Да так оно и было — подземный ход за город ведь не нашли.

Угол каменной площадки забит мешками и мешочками, часть была попорченной временем. Через прорехи высыпались почерневшие от времени большие кружки — можно не сомневаться, что это серебряные монеты шведские риксдалеры. В ногах скелета стояли три солидных сундучка, на крышках которых возлежали свертки.

Павел развернул один из них — ткань ветхая, прогнившая от времени, держалась исключительно на серебряном шитье. В свете фонаря он разглядел на знаменном полотнище коронованного льва, который негодующе поднял свои когтистые лапы…

Глава 52

— Видишь, Альберт, беда в том, что декларируемые идеалы социализма полностью расходятся с реальностью их воплощения в жизнь. Возьмем саму основу — народовластие, то есть выборность всех органов управления сверху донизу, и их ответственность перед населением. Сам подумай — есть это у нас или нет? И смотреть нужно в корень, на сам принцип, а не на то, что можно именовать «симулякром», если использовать термины философских воззрений постмодернизма.

Павел посмотрел на задумавшегося эстонца, что даже стал потирать переносицу пальцем. «Лаэ» негромко сказал:

— А попроще нельзя, Пауль? У меня все же неполное университетское образование, да и война свой отпечаток отложила.

— По-простому говоря у нас квазидемократия, а отнюдь не народовластие как таковое. И мы сейчас создали копию того, чего в природе никогда не существовало. Прыгнули двумя ногами в утопию, как в свое время гуситы — и разочарование будет жестоким!

— История постоянно учит того, кого никогда обучить невозможно. Ни что ни вечно под луной, особенно чего под ней нет.

— А насчет своей образованности не нужно прибедняться. Помнишь, как в «Золотом теленке» один выпускник Пажеского Корпуса любил приговаривать — «мы гимназий не кончали».

Альберт фыркнул, усмехнулся — Павел его хорошо «поддел», ведь архитектор имел добротное образование, окончил гимназию еще в буржуазной Эстонии, и три курса тартуского университета.

— Ты прав, Пауль, насчет квазидемократии. Все ее элементы налицо — имеется выборность, правда из одного кандидата в бюллетенях. Единственная партия, но в «тесном блоке» с беспартийными. Одно мнение — «правильное», и, понятно кого именно.

— Вот ты и договорился, ренегат Каутский, — засмеялся Никритин, и тут же стал серьезным. Закурил сигарету, пододвинул к себе пепельницу. И чуть наклонившись над столом, заговорил:

— Ты прекрасно понимаешь ситуацию. И стоит только начаться «гласности», о которой я говорил, как монополия на власть моментально рухнет и компартию в конечном итоге запретят. Ибо в прошлом много чего нехорошего наделано, на что можно всех собак свешать. А развенчав идею, на которой держалось все, причем без воплощения оной в жизнь, все рухнуло окончательно и бесповоротно, как пьяный мужик в канаву.

— Значит, выхода из ситуации нет, Пауль. Суслов никогда не откажется от затвердевшей до прочности бетона идеологической доктрины. Как у нас любят писать по любому поводу и без повода — «учение Ленина всесильно, потому что оно верно»!

— Доктринерство чистейшей воды, вернее грязнейшей. Прошло больше полувека со дня смерти Владимира Ильича, и мир кардинально изменился. А идеология она ведь как лекарство — если правильное, и для одной болезни предназначенное, то лечит, а если врач ошибся с диагнозом, то пациент обязательно умрет, несмотря на все усилия. Нынешние вожди уверовали в труды вождя как алхимики в «философский камень», и стараются найти рецепты на все случаи жизни. Начетчики, вроде протопопа Аввакума, за деревьями не видят леса, и более того, глаза специально закрывают и голову в песок прячут, что твои страусы в пустыне.

Павел усмехнулся, затушил окурок в пепельнице. Отпил остывшего чая из кружки, поморщился.

— К тому же нынешние правители больны и стары — а в их возрасте даже умный человек практически теряет созидательную энергию, а вместе с ней и решительность. Да и мыслит старик уже не так трезво — ведь только по-настоящему увлеченные умственным трудом люди, такие как ученые и писатели, сохраняют до преклонного возраста ясность мысли. К сожалению, про нынешних правителей этого уже не скажешь, несмотря на якобы написанные ими книжки, которые потомки и не вспомнят. И уже скоро будет ходить шуточка еще при живом Брежневе — похороним на «целине», засыплем «малой землей», и никаких тебе «возрождений».

— Хм, значит, третья книжка будет «Целиной» называться, — покрутил головой «Лаэ», — не знал про опус…

— Про него и сам «Ильич» не знает — авторский коллектив старательно за него пишет. «Вождь» где-то еще год будет в разуме, потом резко сдаст физически. Но это никакой роли не сыграет — в Политбюро коллегиальное руководство. Вот только два десятка посредственных по интеллекту старцев вряд ли заменят одного талантливого руководителя. Да и не играют они большой роли — все являются исполнителями требований партийной номенклатуры. А тем реформы не нужны, они и так достигли всего, что можно, и стремятся лишь упрочить свое положение, подмяв под себя государственный аппарат, и внеся соответствующую статью в конституцию. Тем не только сами сколотили гроб и в него залезли, но и страну на заклание обрекли. Ведь если нет поступательного развития, то любой социальный организм просто обречен, вопрос лишь во времени!

Павел вздохнул, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Сейчас он вспомнил собственное прошлое, вернее ожидаемое будущее, когда до части партийцев дошло, куда они свалили СССР. Вот только поздно наступило прозрение, в трагические августовские дни 1991 года…

Глава 53

Дела минувшие

август 1991 года

— Макс, это не та опера, которую можно смотреть. Ручки трясутся, глазки бегают, и вид как у кастрированных пингвинов, тьфу! Катя, а ты что думаешь по поводу душещипательного обращения и бесконечной трансляции этого балета по телевизору.

— Ничего не выйдет — народ устал от бесконечной лжи, Борг. Хотя, я так думаю, это тоже очередной обман — то, что нам «меченый» подсовывает. Не знаю, но похоже на инсценировку. Ты не молчи, Макс — сердце мое чует, что в какую-то пакость нас втянуть хочешь?

— Уже втянул, завтра нам будет весело. А сейчас поедем на место, нужно подготовить встречу «гостям»!

Павел пожал плечами — за эти четыре года он привык, что товарищи называют его по прозвищу. Так случилось, что своих настоящих имен, как и адреса жительства, вместе с официальным местом работы, они не знали. Их всех связывало дело, которому они посвятили свою «вторую жизнь», о которой даже никто из окружавших их людей не догадывался. И на то была причина — узнай кто, что все они связаны между собой вереницей убийств, которые назывались «ликвидацией» или «зачисткой», то до суда бы и не дожили. Да и допроса бы не было под протокол — вытрясли бы все, включаю душу из истерзанной плоти, и на куски бы потом изрезали.

И это не шутка — в этом году бывали прецеденты, о которых Павла пару раз поставили в известность «кураторы».

— Ты на что намекаешь, Макс?

— Я не намекаю, Гирс, два часа назад я говорил с «Альфредом», и получил четкий и ясный приказ — готовить акцию, которая должна быть проведена завтра днем. Вот так то, — Макс поднялся со стула и выключил телевизор, по которому шел «наевшийся» до оскомины балет.

— «Мутный» этот гэбэшник, глазки свои отводит. Даже на мои титьки не смотрел, и глазами ни разу не насиловал, — неожиданно негромко произнесла Катя, которая два раза подстраховывала встречи, играя роль возлюбленной Никритина. Не будь женщины в группе, многие бы акции просто не удались — на том зачастую и ставился расчет.

— Я на это тоже обратил внимание, Катя, — Павел насупился — уже несколько раз он убеждался в том, что интуиция у молодой женщины действует безошибочно. И в таких случаях к ее словам следует относиться предельно серьезно. Все три прибалтийские страны уже объявили о восстановлении своей независимости, и с этим приходилось считаться сотрудникам местных отделов КГБ. И сомнения в их верности нарастали подобно снежному кому — предательство давно стало обыденным делом.

— Но мы будем действовать не на территории республики, а неподалеку от Ивангорода, на той стороне.

— Опа-на!

Казалось, что все трое дружно выдохнули воздух, удивленными взглядами уткнувшись в Павла. Он их хорошо понимал — с их документами, пусть и выданных «конторой», но «липовыми», риск «провала» на стороне РСФСР многократно возрастал. И любая проверка даже у обычного наряда милиции вызвала бы массу вопросов, что грозило очень нехорошими последствиями. Да, смертью неизбежной, что тут скрывать, и тем, кто их остановит, встанет на дороге, и им самим.

— Сколько «объектов»?

Заданный Гирсом вопрос был главным — одно дело «убрать» одного или двух, и совсем другое — группу. Павел тяжело вздохнул и взял черного цвета пачку болгарских сигарет, немыслимого сейчас дефицита. В любое другое время он бы не стал их брать, и отнюдь не потому, что сигареты были плохие. Нет, он в охотку курил «Родопи» или «Вегу», не говоря уже о коронных «БТ», но на пачке этих сигарет изображена буква «Ф», а именно эта литера была закреплена за их группой. И неважно как она расшифровывается «кураторами» — «Филин», «Факел», «Феликс» или «Феникс», этого и сам Павел не знал. Но одно название этих сигарет ему сейчас не нравилось — каково быть птицей, что каждый раз возрождается к новой жизни в пламени и клубах дыма. Нужно такое бессмертие?!

— Около двухсот человек…

— Сколько?!

Трое агентов спецгруппы «Ф» за секунду побледнели, ошеломленно переглянулись ошарашенными взглядами. Голос Кати явственно задрожал, когда она задала вопрос:

— Двести человек? Я тебя правильно поняла?!

— Да, две сотни, может чуть больше или меньше — прибудут в Нарву на пяти автобусах. Это члены «Кайтселийта», они привезут пограничные столбы, чтобы установить их на старой границе за Ивангородом.

— Охренеть! Это точно?

— Так и будет, Борг. Они приедут — сам видишь, какой момент в стране наступил, — Павел кивнул на выключенный телевизор. И закурил сигарету — на душе было тяжко, он никак не ожидал такого приказа.

— Это пахнет грандиозной провокацией, — тихо произнес Гирс, положив на стол кулаки. — При таком событии будут иностранные корреспонденты, это точно, даже гадать не нужно. Мы их там покрошим, и на западе начнется шумиха до небес…

— Они нас сами перебьют, нас всего четверо, а там две роты. Меня предупредили, что у них будет оружие, автоматы и пистолеты, возможно гранаты. И это не шпана, надевшая синюю униформу.

— Ну да, с начала семидесятых готовились — вначале ЭДС создали для сплочения, через эту структуру и вели агитацию, а сейчас все превратилось в «Союз обороны». Они имеют уже все структуры, подкрепляя свое управление государством, и думаю, добрая половина КГБ с милицией на их стороне, а в Таллинне, в отличие от Риги, ОМОНа нет.

— Зато есть мы, пусть нас всего четверо, — Гирс мотнул головой. — И передо мной дети тех, кто сжег живьем мою родную деревню на гдовщине. Их ведь эстонцы перебили, «кайтселийтовцы», из эсэсовских карательных батальонов. Так что история повторяется — теперь мой час отместку отдавать им. Что ж — у каждого свой выбор!

Улыбка на лице парня стала настолько жестокой, что Павел прикусил губу. Но Гирс прав в одном — они сами выбрали свою долю, как и их враги, и пусть все решит судьба…

Глава 54

Дела минувшие

август 1991 года

— Смотри, как они себя по-хозяйски ведут, Макс! Столбы свои ставят, границы устанавливают прежние!

— Ага, «исконные» эстонские земли — Ивангород, Изборск и православный Печерский монастырь, — Павел зло хохотнул, поглаживая приклад РПК-74. Они успели подготовить «встречу», как только смогли за короткий суточный срок. «Уазик» отогнали на грунтовку, по которой должны были совершить рывок до Луги. А там машину должны были оставить в условленном месте, заменят номера на армейские. И розыск, а он, неизбежно будет, сразу застопорится. На «копейке» доедут до Ленинграда уже спокойно — на этот случай на каждого имеются запасные документы.

Главное, исполнить «акцию», а вот с этим имелись определенные проблемы — и плевать, что «кайтселийтовцев» набралось слишком много. Полчаса назад, оставшаяся у рации Катя получила первый приказ из четырех цифр — «1408», и двух букв — «БЛ». Павел только выругался — им было запрещено стрелять на поражение, в, крайнем случае, бить исключительно по ногам, и то, только если начнется преследование. «Блядский» приказ, право слово, не оставлявший никакого двойного толкования!

— Я думаю, Гирс, что у ГКЧП просто нет железной решимости действительно взять власть над страной. Иначе бы в Москве ввели военное положение, а «Белый Дом» можно «зачистить» за несколько часов. Но этого не делают, а потому возникают одни лишь вопросы. Хотел бы я знать, что происходит на самом деле, а не бездумно выполнять непонятные приказы, идущие сверху, и которые все время изменяют!

— Янаев и Пуго с компанией время бездарно упустили, дерьмо номенклатурное, решимости никакой, — Гирс выругался сквозь зубы, — тут действовать надо, а они позволили народу сбежаться и баррикады строить. Ты сам подумай, Макс, тут все звенья одной цепи — «меченого», судя по всему, взяли под арест, и хотели взять власть. А для этого надо силу показать и решительность ее применения, а вот этого нет. «Прибалтов» еще можно напугать так, что обгадятся и притихнут, но смотри, что в Вильнюсе вышло?! Будто специально на сепаратистов работают!

— Я думаю, что на местах ГКЧП просто не поддержала партийная номенклатура, в этом все проволочки. Если мое предположение верное, тогда все объяснимо — ими двигает не решимость, а страх.

Павел тяжело вздохнул, посмотрел на голубое, без облачка небо, и достал из пачки сигареты — одну протянул Гирсу, другую взял себе. Машинально посмотрел на часы — минутная стрелка подходила к двенадцати, через одиннадцать минут нужно начинать, если не поступит очередной приказ. А делать этого не хотелось — он впервые стал с пронзительной ясностью осознавать, что дело, которому служил, обречено.

Покосился на Гирса, тот курил с окаменевшим лицом. В груди заныло — парень будет стрелять на поражение, а сакральные жертвы сейчас нужны только противникам. Это показал Вильнюс, сомнений не было, что в людей и военных стреляли сепаратисты, им было выгодно пролить кровь, и обвинить в этом исключительно власть. А хай в газетах, по телевидению и радио поднялся такой, что Горбачев сразу попятился и «сдал» армию. Так что сразу ясно стало, на чью мельницу «льет воду» самый натуральный самозванец, «новоявленный президент».

В том, что Гирс не будет стрелять на поражение, Павел понимал — тот никогда не ставил собственные желания выше дела. И не станет их всех доводить до цугундера — но какая-то толика сомнений все же оставалась…

— Парни, стойте — передали отбой, понимаете — я получила три ноля. И приказ немедленно отправляться в Москву. Мы должны прибыть туда к утру, и там получим указания на «точке»!

Павел хрипло вздохнул, отодвинул руку от пулемета. Посмотрел на Гирса, тот сидел побледневший, с застывшим взглядом — Никритин моментально понял, что тот мысленно простился с жизнью, к которой сейчас снова стал возвращаться. А это прямо говорило о том, что парень был готов стрелять на поражение, устроить бойню, убить многих и погибнуть самому. И в который раз мысленно проклял их поганое ремесло, которое прежде считал очень важным для сохранения СССР, ведь на недавнем референдуме три четверти жителей высказались за его сохранение…

— Макс — с броневика говорят своими словами, а не читают написанную кем-то речь по бумажке…

— Сам вижу, теперь понимаешь, во что мы могли вляпаться?!

Павел скривил губы, глядя на еще одного правителя, что пришел на смену «меченному». А ведь Ельцин Горбачева неизбежно сменит, пусть даже того поддержат во всех союзных республиках.

— Ага, понимаю. Капиталистическая революция свершилась, а мы новые охранные псы будущего самодержца. Партии кирдык, советской власти капец, а нас с тобой сдадут позже, принеся в ритуальную жертву. Смотри, как радостно орут, приветствуют новую жизнь. Дурачье верит в будущий капитализм с «человеческим» мурлом!

Гирс как всегда ерничал, шепча ему на ухо. Павел даже подумать не мог, что им прикажут сменить «амплуа», и стоять в огромной толпе народа, охраняя главу РСФСР. Он машинально отвел лицо от камеры, объектив которой направили прямо на него, и посмотрел на Ельцина. Тот продолжал читать текст, его окружали «комитетские» охранники. И тут заметил находящегося в их ногах танкиста. Парень, сидя в люке на башне явно плакал, прикрыв ладонями лицо. И Павел с пронзительной ясностью осознал, что это как раз и есть самое настоящее в этом насквозь фальшивом представлении, что «неизвестные» режиссеры поставили перед всей страной, как дурную сценку в цирковом балагане…

Глава 55

— Извините, Павел Иванович, но я никак не могу отделаться от ощущения, что вы гораздо старше, чем выглядите. Простите, но никакой вы не абитуриент, и не студент, даже не аспирант, вы вполне сформировавшийся ученый! А все непонятное меня интригует, как и эти ваши чудесные открытия, которые бесценны! Я был прав в своих предположениях, и вы это блестяще доказали, дорогой коллега!

От такой похвалы в иное время Павел бы зарделся маковым цветом — профессор был скуп на такие оценки. Сам он в той своей другой жизни был учеником Сергея Константиновича, защитил кандидатскую при его жизни, и позже докторскую диссертацию. А через два месяца его научный руководитель и друг, именно друг, несмотря на огромную разницу в возрасте, тихо ушел из жизни — война, прожитые годы и болезни взяли свое. Но сейчас до этого очень далеко, и он сможет использовать отпущенное время куда плодотворнее, тем более, что встреча состоялась на пять лет раньше намеченного в том времени срока.

— Я так, понимаю, что нет нужды расспрашивать вас о битве на Каталаунских полях и прочих моментах, о которых не нужно рассказывать человеку, владеющему отточенным научным инструментарием. Это пригодно для опроса студентов, но никак не вас. А потому я жду внятных объяснений сего необыкновенного случая — как в юном теле оказался ученый? И замечу сразу — в феноменальные дарования не поверю, там гениальность, а за вами долгие года практики, это сразу чувствуется.

Павел стойко выдержал взгляд, прекрасно осознавая, что настал «момент истины». Как он и рассчитывал, профессор оказался на вступительных экзаменах — по своему обыкновению сидел в стороне и слушал ответы абитуриентов — была у него такая причуда, вполне позволительная для маститого ученого, старого друга академика Павловского. Да и сам Сергей Константинович хотя и был вечным оппонентом, однако и ценителем Льва Гумилева, что сейчас работал в НИИ, при географическом факультете ЛГУ. Не давал «добить» сына Николая Гумилева и Анны Ахматовой, хотя не мог не понимать, что такое вредно и для собственного здоровья, и карьеры, особенно во времена всесильного Жданова.

Экзаменатором у него был «Ступа», пока еще доцент и кандидат, с рыбьим взглядом вечного недовольства. Прозвище дали ему студенты от поговорки «толочь в ступе воду». Если бы Никритин отвечал, так как принято, доцент бы его «обласкал» отличной оценкой, покровительственно изрек, что рад будет обучать сего даровитого юношу, и отпустил восвояси. Но билет попался такой, что напрямую соприкасался с будущей докторской диссертацией «ступы», и Павел выступил — словно его оппонент на защите. И начал говорить такое, что профессор моментально встрепенулся, подсел поближе и сам вступил с ним в дискуссию.

И началось, и завертелось на полчаса, не меньше. Лишь покашливание доцента, словно простывшего на морозе, прервало беседу на самом интересном месте. Действительно, нехорошо получилось — вступительные экзамены все же идут, абитуриенты билеты вытягивают, надеясь выловить самый «счастливый» из них. Оценку он получил от заведующего кафедрой, размашистую, и с такой же подписью. И тут же был увлечен чуть ли не силком в кабинет, где разговор продолжился и растянулся еще на пару часов. А теперь наступила развязка, к которой и стремился Павел.

— Сергей Константинович, представим на секунду, что ваше сознание сейчас перенеслось в ваше собственное тело, но на сорок четыре года раньше. На дворе 1934 год, и до начала Великой Отечественной войны остается всего, или целых — тут как посмотреть, семь лет.

Павел посмотрел на внезапно побледневшего профессора — взгляды встретились, словно отточенные клинки стальных шпаг. И отлетели с искрами — по крайней мере, так показалось Никритину. И он еще раз взглянул прямо в глаза, покачал головой. Профессор только достал платок из кармана, и вытер выступившие на лице капли пота — то ли от кабинетной духоты, несмотря на открытое окно, либо от волнения.

— У вас глаза старого человека, много чего повидавшего в жизни. И не раз убивавшего других — видел я не раз такие на фронте, — тихо раздались слова профессора, который поднялся со стула. Сергей Константинович подошел к двери, закрыл ее на ключ. Вернулся к столу, уселся — пододвинул к Павлу большую пепельницу.

— Курите, что же я, по вашему пальцу видно, что дымите сигаретами — чуть желтоватое пятно на нем, весьма характерное.

Никритин закурил, да и профессор задымил папиросой, в кабинете воцарилось молчание, но отнюдь не тягостное. И нарушено оно было после того, как окурки были потушены в хрустальной пепельнице.

— Сколько вам лет на самом деле?

— В день смерти шестьдесят два года было, только день рождения отпраздновал — начало мая на дворе было — 2023 года.

— Однако, — покрутил головой Сергей Константинович и тут же закурил папиросу. То, что он не отринул слова Павла, не рассмеялся в лицо, говорило о многом — все было воспринято крайне серьезно. Ни слова о сумасшедшем, о безумном, о том, что просто не может быть воспринято наукой.

— Теперь я понимаю, почему вы так заговорили на экзамене — хотели сразу привлечь мое внимание, — слова прозвучали не вопросительно, а утвердительно, констатируя факт как определенную реальность.

— Вам это удалось в полной мере, Павел Иванович. Но почему вы выбрали именно меня?

— Дело в том, что в той моей прожитой жизни, через пять лет я стал бы вашим аспирантом, а вы моим научным руководителем…

— Давайте об этом поговорим предметно, дорогой коллега. И о теме исследования, и о многом другом! Только коньяку выпьем, а то ум за разум заходит!

Глава 56

— Никто не знает, что я пишу стихи, никто. Кроме тебя, — Сергей Константинович тяжело поднялся со стула, подошел к открытому сейфу и достал оттуда обычную ученическую тетрадку. Вернулся, положил ее перед Павлом, и чуть не рухнул на стул, даже деревянные ножки заскрипели.

— Здесь все три стихотворения, ты мне привел семь. И знаешь, что интересно — строчки четвертого у меня здесь, — профессор прикоснулся ко лбу ладонью, — и на бумагу я их еще не помещал, а ты их знаешь. Теперь верю, что после моей смерти эту тетрадь передали тебе, согласно моей последней воле. Может, ты знаешь, какая она будет?

— Знаю, — глухо отозвался Павел, и открыл тетрадь на последней странице, — у вас нет детей, Сергей Константинович, а свою тетрадь вы завещали именно мне, написав вот здесь, в конце, что видели во мне не только ученика, но и сына. А я ваши стихи запомнил на всю жизнь — они чем-то созвучны моим собственным мыслям.

Павел потряс пачку «Таллинна» — сигареты закончились, высмолил все. В кабинете такая дымная завеса, хоть топор вешай, да и бутылка стояла пустая, только хмель не брал ни его, не профессора. Нервы, тут ничего не поделаешь, а у Сергея Константиновича еще огромный опыт с закалкой — бутылка превосходного коньяка на двоих это только для разминки.

— Ладно, ты слишком много знаешь потаенного, Павел, из того, что я бы мог доверить только самому близкому другу… или сыну. Удивил ты меня, сильно поразил, прямо в сердце. Сейчас…

Профессор наклонился над тумбочкой, и выложил на стол две пачки «Герцеговины Флор» — сигареты и папиросы. Потом извлек на свет еще одну бутылку коньяка, ловко ее откупорив.

— Между первой и второй промежуток небольшой, — пробормотал Сергей Константинович, разливая янтарную жидкость по стопкам. Они дружно выпили, и закурили. Нарушил молчание профессор:

— Почему ты открылся именно мне? Из-за нашего давнего знакомства, вернее, твоего со мною?

— Не только. Вы не выбросили партбилет, как другие, следуя всеобщему примеру — отчего вас затравили, и первым это стал делать «ступа» — он давно метил на ваше место, и, заняв его, показал себя истинным «демократом» — принялся давить всех оппонентов. Впрочем, ваши проблемы начались гораздо раньше, с лета 1985 года.

— Твои.

— Что «твои»? Мои проблемы?

— Переходи на «ты», так будет легче общаться, коллега. Странное ощущение — вижу перед собой облик парня, а говорю с ровесником. Так будет проще, когда мы с тобой наедине.

— Хорошо, Сергей Константинович…

— Можно без отчества, мы ведь ровесники. Ты такой же профессор, как и я, к чему условности. Эта тетрадка их просто стерла — так что привыкай. Мы с тобой на одной стороне. Про «лихие девяностые» ты рассказал, а что случилось с началом этой самой «перестройки», когда у меня проблемы начались по твоим словам.

— Григория Васильевича вывели из состава Политбюро — в нем Горбачев видел опасного претендента на пост генсека. Сфабриковали и пустили в оборот откровенную клевету.

— Так, теперь понятно, — профессор, даже если было у него легкое опьянение, протрезвел моментально, даже правый глаз прищурился, что происходило в чрезвычайно редких случаях. — И «ступа» решил воспользоваться удобным моментом и «подсидеть». Ведь так?! Он к этому времени докторскую защитил и профессором стал?!

— Так точно, — кивнул Павел, — еще в последний год правления Брежнева. Доносы на тебя писал, только им тогда хода не дали.

— Этим не удивишь, обычное средство в нашем террариуме, среди ППС, — совершенно равнодушно пожал плечами профессор, и закурил папиросу. Твердой рукой налил себе полную стопку, а вот Павлу плеснул половинку, негромко произнеся.

— Тело у тебя молодое, к алкоголю не тренированное. Нужно понемногу, а то что-то я не сообразил сразу.

— Так и я тоже, состояние как во времена «оно», когда за этим же столом мы выпивали не раз и не два. За диссертацией, когда работали….

— Это я сразу заметил, что с моим кабинетом ты хорошо знаком. Такие вещи чувствуешь моментально. Я все же в войну в особом отделе служил, не наивный юноша. А ты в «конторе» — выходит, и тут мы с тобой коллеги. Ты Брежневу писал — тебя ищут, это ясно. А в обком?

— Тоже написал — я ведь Романова знаю лично, ты познакомил нас на свое семидесятилетие. Как раз перед отставкой Григория Васильевича — все его начали сторониться.

— Так-так, — профессор задумался, постукивая пальцами по столу. Павел же поднялся со стула и походил по кабинету, разминая затекшие ноги. Странное ощущение снова оказаться в привычном для себя мире, да еще с человеком, которого он искренне любил и уважал. А теперь еще в новом для себя качестве в их отношениях.

— Хорошо. Завтра я позвоню Григорию Васильевичу и вечером с ним побеседую наедине. Мы любим порой по парку прогуливаться, — красноречивый взгляд профессора говорил о том, что 1-го секретаря ленинградского обкома могли банально подслушивать. Думаю, вам двоим следует переговорить тет-а-тет. Видишь ли, если тебя найдут сотрудники КГБ, то это одно, а если он, то совсем другое выйдет. Да и сам ты в курс раскладов войдешь. Да, ты зачем оружие с собой носишь? Не выгибай брови — у тебя пистолет в подмышечной кобуре, хотя ты его в портфель свой и спрятал.

— А ты думаешь, что в КГБ нет предателей?! Или хуже того — с источниками информации могут поступить в соответствие с правилом — так не доставайся ты никому!

— Хм, удивительно правильный взгляд на вещи. У тебя сочинение послезавтра будет?

— Да, пойду писать опус в аудиторию, я ведь абитуриент. Проблем не будет — я ведь по твоему примеру стал исторические романы писать. Здесь много такого, что на трилогию хватит, — Павел положил на стол портфель и стал доставать стопки напечатанных Эльзой фотографий, поисковый дневник и несколько тетрадок.

— Почитай — думаю, тебе будет очень интересно. И ночью спать не будешь, и утром сна не встретишь!

— Что это?!

— Мы нашли в нарвских подземельях скелет майора Розена, знаменные полотнища, ключи от города и легендарную казну Шлиппенбаха. Ту самую, в существовании которой у тебя никогда не было сомнений.

— Не может быть?! Ты не шутишь?!

— Еще как может быть, какие тут шутки. А это тебе самое наглядное свидетельство!

Павел достал сверток и развернул его — он выбрал самое сохранившееся полотнище. Развернул на столе и посмотрел на побледневшего профессора, который прикоснулся задрожавшими пальцами к вышитому золотыми нитями королевскому льву…

Глава 57

— Дождливая погода, товарищ, — Павел протянул спички немцу — лейтенант был в штатском, и, судя по тому, как он выглядел, Павел сразу понял, что в Берлине к его посланию отнеслись не просто серьезно. «Дойч» пришел на место встречи точно в срок, обычная питерская погода сыграла на руку — нигде не было видно «наблюдателей», не стояли машины, кроме синих «жигулей», но вот там, весьма вероятно, сидел тот, кого отправили к нему на встречу. Дерзко и неразумно, хотя кто знает этих немцев.

— Спасибо, товарищ, вы помогли, — получив обратно спичечный коробок, он услышал тихий шепот немца. — Идите прямо, через триста метров с вами встретится тот, кто скажет пароль.

Павел не стал кивать в ответ — зачем? Встретились случайно два человека, один другому дал «огонька», какие тут могут быть подозрения. Хотя за «союзниками» КГБ следило, но больше выборочно, не за простыми же офицерами строителями ННА ГДР.

Никритин пошел дальше по узенькой улочке, тротуары с деревьями, старые дома. Шел и курил в руку — капли дождя могли загасить сигарету. И прекрасно понимал, что не вызывает подозрения — походил на школьника, которых в «северной столице» сотни тысяч.

— Вы не находите, что будущее имеет начало в прошлом, — пароль дурацкий, но и отзыв такой же, и Павел тут же ответил, зная что подошедший посланец из «штази» стоит за спиной.

— Главное с дуба не упасть!

— Не рухнуть, если только сами сук не подпилите.

— Тогда не будем стараться это делать, — Павел повернулся, и сразу наткнулся на пронзительный взгляд немца, хорошо говорившего по-русски, с легким акцентом. Лет пятидесяти, легкая седина на висках, волевое лицо, от которого шла уверенность и властность — такие типажи женщинам особенно нравятся. И до боли знакомое — Павел даже себя зауважал — ведь если к нему на встречу отправился такой персонаж лично, то его акции в ГДР выросли на тысячи пунктов, исходя из биржевых котировок.

— Вы на меня так странно смотрите, товарищ.

— Мне знакомо ваше лицо. И я не думаю, что ошибся.

— Не думаю — мы с вами не встречались прежде — у меня хорошая память, — легкая усмешка на губах немца появилась на секунду, и Павлу этого хватило для идентификации «объекта». — Позвольте вам задать два вопроса. Вы знаете, что такое трубка Пито и где она находится?

— Конечно, знаю, на любом самолете, — в глазах немца проскользнуло нескрываемое удивление.

— У вас ведь есть брат кинорежиссер, и это так?!

— Вы угадали, товарищ.

— Я не гадал, я это знаю — он носит бороду, усы и очки?! Не отвечайте, мне этого не нужно — вы окончили Московский авиационный институт, до того учились в школе Коминтерна, где прошли подготовку к нелегальной работе, а вашу жену зовут Эмми, — Павел видел, что лицо немца окаменело, и рассмеялся. — Я читал ваши мемуары, которые вы напишите через двадцать лет в тюремной камере. Вы Маркус Вольф, глава внешней разведки «штази», «человек без лица», как называют вас в Западной Германии. Надеюсь, вы задержали Штиллера и других предателей?

— Последний вопрос не уместен, товарищ, ведь иначе меня здесь бы не было. Взяли всех, и даже больше.

— Хорошо, Маркус, меня зовут Пауль, — Павел протянул руку, и немец крепко пожал ее. — Надеюсь, ваши люди страхуют? Я вижу только машину и двух девушек, у них энергичные лица, но мало косметики. А у того старика нет зонтика, а старые петербуржцы в любую погоду выходят с ними на улицу — а так от настоящего жителя не отличишь.

— Учту на будущее, Пауль. Я уже понял, откуда у вас такая информация. Сколько вам лет на самом деле?

— На семь лет старше вас, Маркус. Мы сейчас можем выглядеть как сын с отцом, да и внешне немного похожи. Так что можем идти спокойно, поболтаем немного, ваши люди могут вести дальнее прикрытие. Если что, можно поставить «конверт». Надеюсь, они не с местной оперативной базы, которую вам помогло создать КГБ?

— Хм, я уже не буду удивляться ничему, Пауль. Нет, это мои люди, я прекрасно понимаю, что наш «местный персонал» не стоило привлекать к этому делу. Вы правильно выбрали Фридриха — он служит осведомителем именно в моем управлении.

— Я так и думал — армейский мундир хорошее прикрытие. И взгляд у него «секторный» — зачем такой ставить строителю, пусть и военному?!

— Уже ничему не удивляюсь, Пауль. Простите, у меня к вам масса вопросов, сами понимаете, я не мог не доложить Эрику Мильке о такой информации. Тут есть лавочки неподалеку, и мы можем там поговорить предметно. Или в автомобиле, если вам будет там удобно.

— Второе, Маркус — в машине можно курить, а на лавочке сын в присутствии отца это сделать может, только если они распивают бутылочку. Вот это удивления не вызовет. Менталитет таков, ничего не поделаешь.

— О да, с годами ничего не меняется, — рассмеялся немец, — я сам так не раз выпивал с друзьями. Так что пойдемте, там за углом ждет машина. И мы можем спокойно говорить.

— Надеюсь, у вас нет желания меня схватить и тайно вывезти в ГДР? Не поверю, если вы станете отрицать это, — Павел посмотрел на Вольфа, который только усмехнулся в ответ. И негромко сказал:

— Такое предложение возникло у Мильке, но от него сразу отказались. Просто к нам поступила информация, что КГБ разыскивает некоего «ясновидца». Потому я и поторопился выехать, чтобы успеть переговорить с вами. Смею заверить — вас ищут упорно, привлекая немалые силы. И найдут обязательно, какой бы не была превосходной ваша подготовка. Но приложу все силы вывезти вас, если вы сами того захотите.

— Не стоит, я сам ищу встречи с одним из членов Политбюро. И давайте так, генерал — я отвечу на все ваши вопросы, а вы выполните две маленьких просьбы. По рукам, Маркус?!

— По рукам, Пауль, — и они обменялись крепким рукопожатием…

Глава 58

— Доброго дня, Павел Иванович, рад с вами познакомиться.

— И вам не хворать, Григорий Васильевич, — Павел протянул ладонь 1-му секретарю Ленинградского обкома — они обменялись крепким рукопожатием. Взгляды встретились, но игра в «гляделки» продолжалась недолго. Романов только усмехнулся, и присел за стол, показав Никритину на стоящий напротив стул.

— Присаживайтесь, Павел Иванович, — взгляд у Григория Васильевича стал немного растерянным, — разговор у нас долгим выйдет. Я представлял вас несколько другим, а встретился с молодым человеком, которого всерьез принять трудно. Пока в ваши глаза не взглянул — они пожилого человека, старше меня по возрасту. Да вы курите, дражайший Сергей Константинович предоставил свой кабинет в наше полное пользование.

Павел чваниться не стал, уселся за стол и положил перед собой пачку «Таллинна», закурил сигарету.

— Коньяку?

— Не откажусь, Григорий Васильевич, насиделся в аудитории, карябая сочинение. Не думал, что на старости лет самому придется снова в университет поступать и учиться, хотя за сорок лет занимался обучением других. Но раз выпал шанс начать вторую жизнь, то и отношение ко времени становится совсем иным. Перестаешь его попусту транжирить, начинаешь поневоле ценить отпущенную небесами каждую секунду.

— Вы верите в бога?

— Любой человек в него верит, особенно те, кто под смертью не раз ходил. Или вы скажите, что на фронте вам не было страшно и вы не молились всевышнему? Не поверю ведь, Григорий Васильевич. Да и без божьего промысла со мной такого бы не случилось — видимо на небесах решили отыграть ситуацию, и отвести мир от опасной грани, за которой следует попадание в глубокую жо… Пропасть, можно и так сказать…

— Понимаю вас, — Романов уже извлек из профессорских запасов бутылку «Дойны» — этот выдержанный молдавский коньяк Сергей Константинович предпочитал другим, хотя цена на него «кусалась». А вот блюдечко с нарезанным лимоном было свидетельством того, что подготовительные мероприятия провели заранее. На дворе август, до сбора урожая в Грузии еще ждать и ждать — а в продаже в магазинах Павел лимоны не видел. Так что вывод напрашивался само собой.

— За ваше здоровье.

— И вам не хворать, — Павел опрокинул стопку, закусил долькой лимона — кислинка была приятной. Закурил, посмотрел на Романова, который снова принялся изучать его взглядом.

— Мой начальник охраны сказал, что у вас с собой оружие, пистолет в подмышечной кобуре. Вы чего-то боитесь?

— Вообще-то у меня целый арсенал, Григорий Васильевич. Два пистолета, граната, ножи, — Павел поддернул рукав пиджака и рубашки, показав рукоять стилета, расстегнул пиджак. — И не боюсь, а опасаюсь попасть живым в руки заокеанских оппонентов.

— Вас ведь могут арестовать, Павел Иванович, какой-нибудь милиционер попадется дотошный, и…

— У меня удостоверения КПК и КГБ, сам себе сделал «липовые» по старой памяти. Ничего сложного, их внимательно при проверке документов милиция не рассматривает, сама обложка пугает.

— Да, вы с какой-то легкостью переходите статьи Уголовного Кодекса, — усмехнулся Романов, и снова его взгляд стал задумчивым.

— Так учили этому кропотливо. А жизнь хорошо рассматривать только через две вещи — бокал хорошего вина и прицел автомата Калашникова, — Павел усмехнулся, на щеках под кожей желваки заходили.

— Лучше самому целится, чем быть на мушке у кого-то, Григорий Васильевич. Свинец не лекарство, от передозировки преждевременно умереть можно. А насчет оружия скажу одно — если бы не оно, и умение им воспользоваться, меня бы здесь уже убили. Но я успел раньше…

— Это было бы очень плохо, Павел Иванович. А вот то, что у вас философский взгляд на вещи, это хорошо. Но сами понимаете, что такая ситуация недопустима — вас необходимо охранять…

— Вы разве видели певчего соловья в клетке, Григорий Васильевич?! И не важно, золотые там прутья, или стальные. А жизнь…

Павел усмехнулся, разлил по стопкам коньяк. После разговора с Вольфом он уже не боялся за «Лаэ» и Эльзу — их никто пальцем не тронет, пылинки сдувать будут.

— Я всегда был готов умереть в любую минуту. Как и убивать… Смерть и жизнь всегда в одной упряжке. Угрожать мне, шантажировать — бесполезно. А мертвые на вопросы не отвечают. Тем более, оказавшись в такой ситуации мне врать будет легко — проверить ведь нельзя, только поверить или нет «ясновидцу», который уже предсказал очень многое, включая одну странную смерть члена Политбюро.

— Вы не сказали его фамилию…

— А зачем мне ее было указывать? Предприняли меры, а Кулаков был не на своем месте. К тому же вскрылась «дорожка», по которой «уважаемые партнеры» из Вашингтона хотели провести в Политбюро на освободившуюся вакансию своего человека. Так поступят со многими, включая вас — но гораздо позже и без смертоубийства. Да и зачем прибегать к последнему средству? У капитализма свои законы — как скажет через пятнадцать лет один российский олигарх — «нет необходимости покупать завод, гораздо проще купить его директора с потрохами»!

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить, Павел Иванович.

— Задавайте вопросы, Григорий Васильевич, скрывать от вас ничего не буду. Но предупреждаю заранее — питье будет очень горьким…

Глава 59

— Это какой-то…

Сидящий напротив Павла дородный мужчина в штатском вычурно выругался, поминая все и вся. Генерал-полковник КГБ Цвигун присоединился к спонтанно начавшейся пьянке в самом начале, как раз перед третьей стопкой. Никритин прекрасно понимал, что секретарь обкома, сразу после разговора с профессором немедленно оповестил Москву, и оттуда немедленно выехала в Ленинград группа «товарищей».

— Согласен с вами, Семен Кузьмич, — негромко произнес Романов — тот сохранял спокойствие, только щека задергалась. Павел хорошо понимал их — они прошли войну, были идейными коммунистами, и тут в одночасье оказалось, что окружавшие товарищи совсем не «товарищи». Через двенадцать лет КПСС вообще запретят «вырожденцы» из рядов партийной номенклатуры, которых окажется неимоверно много. От самой коммунистической идеи, и всевозможных способов ее воплощения в жизнь, люди будут отплевываться — идейных защитников останется ничтожно мало.

— А что вы хотите от людей?! Они хотят жить нормально, получать за труд достойные деньги, иметь возможность купить не просто все необходимое, но и то, что по сердцу придется, а не давится в очередях за бутылкой водки, пачкой сигарет или куском мыла. И все это безобразие устроила сама же партия, вернее, ее правящая номенклатура, которая решила обогатиться за счет всей страны, и народное достояние обратить в частную собственность. Видели бы вы, с каким наслаждением эти господа выбрасывали партийные билеты, но оставаясь при сытой кормушке.

Павел усмехнулся, он с трудом удерживался от нервного смеха. Ему с отчетливой пронзительностью стало ясно, что изменить ничего не удастся — система обречена. Реформировать ее практически невозможно, это как очистить бочку с протухшей рыбой и тут же сделать в ней новый засол — вся селедка сразу окажется с «душком».

— Да в бой шли, просили считать себя коммунистами! А тут такое, что поверить в это никак нельзя.

— Так и не верьте, Семен Кузьмич. Вы этого все равно не увидите, а вот Григорий Васильевич поживет в буржуазной России долго, и все время будет отплевываться — капитализм свою истинную сущность сразу же покажет. И устроят его реставрацию высокопоставленные партийцы — первые президенты СССР и России, Горбачев и Ельцин. Хотя нет — уже исподволь идут перемены — копните «Елисеевский гастроном», много чего интересного уже сейчас вылезет, такое, что закачаешься. А иначе просто быть не может — раз есть блага, количество которых ограничено, следует их распределять правильно, и получать за это неплохие деньги.

— «Елисеевский», — встрепенулся Цвигун, — а что с ним не так?!

— А все не так, — ухмыльнулся Павел, — при генсеке Андропове все завертится, директора расстреляют, товарищей из МГК «попросят» уйти в отставку. Потом «хлопковое дело» начнется — Рашидов застрелится, а вместе с ним масса руководителей помельче рангом. Вот это я видел собственными глазами, когда из земли выкопали три молочные фляги набитые пачками купюр в червонец и «четвертной». Молодой тогда был — охренел, когда узнал, что за двадцать тысяч можно купить награждение орденом Ленина за «доблестный труд хлопкороба». Так что сейчас к партии прилипают как к кормушке, как клопы присасываются — вот и наступит полное и окончательное вырождение через тринадцать лет. Все происходит согласно законам Дарвина, ничего нет удивительного…

— Да как ты смеешь о таком говорить, щенок!

Видимо, рассказ произвел на Цвигуна самое гнетущее впечатление, а принятый коньяк в сочетании с юным обликом Никритина сыграл роль дополнительного раздражителя. Нервишки бы подлечить генералу, тем более на такой хлопотной должности, вот только начальственного хамства в той жизни Павел никому не спускал, и в этой не собирался.

— Да все согласно правилу — я начальник, ты дурак, ты начальник, я дурак, — тихо произнес Павел. — Наглядный пример квази-коллективистской психологии, который внедряют в массы под лозунгами — «ты, что умнее всех быть хочешь»! Это и погубило СССР — когда возникла острая нужда в новых технологиях, на которые перешли страны НАТО, у нас всем управляли тупые партийные чинуши, зато верные «генеральной линии». И настолько ей преданные, что «линия» кривой давно стала.

От слов Никритина наступила зловещая тишина. А тот как ни в чем не бывало, совершенно спокойно продолжил говорить дальше:

— Какие уж тут персональные компьютеры и мобильные телефоны — даже стиральные машины толком производить не смогли. Никогда не изменяется власть в России, ничто ее не учит — хамоватое необразованное быдло, дорвавшееся до управления огромной страной с последующим ее ограблением. И возомнившее себя истиной в последней инстанции. А теперь по поводу «щенка», генерал, скажу тебе следующее начистоту…

Павел скинул с плеч пиджак и стал выкладывать на стол свой арсенал — за ТТ последовали стилеты и «лимонка». Вытащил из портфеля пистолет Стечкина, рядом положил глушитель.

— Если бы ты сам, и твои коллеги, служили как должно, и не относились к подчиненным как скоту, количество предателей резко поубавилось. Вы не нашли Полякову четыреста долларов для лечения ребенка, хотя огромные деньги тратятся на «поддержку» компартий, где засела масса бездельников, прохвостов и вообще агентов ЦРУ. Нет у вас к людям искреннего уважения, вы давно себя возомнили небожителями и вершителями судеб, непогрешимой истиной в последней инстанции. Я это и в лицо Брежневу скажу, и всему Политбюро — именно вы и погубили Советский Союз, а вместе с ним сотни миллионов людей обрекли на нищету. А ведь эти люди надеялись на вас, а вы их предали!

Глава 60

Павел чуть ли не смеялся — его попытались вывести на эмоции дешевым приемом, как пацана. Но ситуация сложилась как раз такая, что нужно показать чувства — оскорбление, плюс семнадцать лет и доза коньяка должны вывести из себя любого парня. Он это и продемонстрировал, и, раскладывая арсенал на столе, успел заметить не только пристальный взгляд Цвигуна, но и то бешенство, которое в генерале клокотало. Еще бы — ответное оскорбление оказалось для него куда как более жутким, потому Никритин проявил юношескую запальчивость — горькое лекарство лучше «запивать». Зато по следующим словам станет ясно, какая участь ему уготована.

— Ты где это взял спецоружие?!

Цвигун поднял АПБ, затем пододвинул к себе стилеты, «лимонку» и ТТ. На красные «корочки» взглянул мельком, моментально опознав «липу» — профессионал, ничего тут не скажешь.

— Ты говори, не молчи. Языком болтать, «ясновидением» заниматься большого ума не надо, соплив еще. Тут ты лет на пятнадцать тюрьмы выложил, так что лучше отвечать.

— В тайнике КГБ, о котором знал по прежней работе. Только не думал, что он используется сейчас. Да, кстати, стал невольным свидетелем интересного зрелища, как два офицера из УКГБ Эстонской ССР вечером 8 мая в Нарве убили двух милиционеров. Причем проломили им головы крестами и увезли, чтобы инсценировать убийство в совсем ином месте.

— Ты опознал их? Почему сразу не сообщил?

По выражению лица генерала стало ясно, что тот таких подробностей не знает, хотя об убийстве ему явно доложили. И этих слов Павлу хватило за глаза, теперь он знал, какая участь его ожидает.

«Списали меня, суки, в утиль, совсем не считаются с моим мнением, временщики. Все по схеме, ума не нужно — надавить психологически, пригрозить карами, потом если нужно, взять в заложники родных, и пой канарейка в клетке. За десять часов пробили все данные, вот только до Эльзы вам уже не дотянутся, руки коротки!»

— Потому и не сообщил, что у вас большие «протечки», раз на меня уже иные господа вышли. И уже поспособствовали кое в чем…

— Кто вышел, говори?! Ты кому информацию «сливать» стал, мальчишка?! И где твоя девка, куда она делась?! Что смотришь исподлобья, гаденыш — провести нас вздумал?!

— А чего ты так сбесился?! Уши холодными стали?!

Теперь скрывать свое отношение к действительности не было резона. Павел опустил руку и спустя секунду положил на стол левую руку — «лимонка» была зажата в кулаке, а чеку из нее он выдернул. Щелкнул зажигалкой и прикурил сигарету. Негромко произнес:

— Григорий Васильевич, вам лучше выйти из кабинета — как видите, разговор не состоялся. Помочь Политбюро я ничем больше не смогу — КГБ решило меня взять в оборот и вытрясти душу. Вы сами слышали неприкрытые угрозы генерала — все точки расставлены, и переговоры пора прекращать. Просто Семен Кузьмич не понял одного — я не мальчишка, а смерти давно не боюсь. Да, кстати, меня можно еще по 102-й статье под расстрел подвести, генерал. Совсем недавно убил троих граждан, незаконопослушных рецидивистов, что жаждали умертвить меня и изнасиловать мою жену, которую их превосходительство презрительно девкой назвало. Потом ее хотели удушить и груди отрезать. Одному прострелил голову, двух зарезал — зато выяснил, что прежние навыки не забыл.

Павел посмотрел на Цвигуна — тот начал понимать, что «расклад» совсем не тот вышел, который ему представлялся. Но это и понятно — в теорию «переселения душ» чекист не поверил, как любой здравомыслящий оперативник на его месте, а потому решил не кропотливо разбираться, что к чему, а пошел к цели напролом.

— Тела не предъявлю — в таких случаях трупы прячут. Предупреждаю дальнейшие вопросы, генерал — я прошел полный курс спецподготовки, и могу назвать «учреждения», где занимались по курсу «Т», прозвища инструкторов. В своем времени я все же был командиром спецгруппы, на счету которой два десятка успешных акций.

Через пару секунд оружие от Цвигуна перекочевало на другую сторону стола, а сам генерал получил болезненный тычок, и пропустил удар в плечо, от которого вместе со стулом свалился на пол.

— Это вашему превосходительству за гаденыша! Да, недаром Владимир Ильич Ленин о комчванстве в работах указывал. Мне стыдно за вас, Семен Кузьмич — и поведение у вас высокомерное, и хватку потеряли. Вы ведь за столом сидели не с диссидентом, что по «пятому» ведомству Бобкова проходит, а с профессиональным террористом, «чистильщиком», который к «старым» мозгам получил вторую молодость. Да, кстати, это коронный удар «седого», он редко кого ему обучает в Бал… ну это неважно где, главное, что этот прием много раз меня спасал.

— Да что уж там, на пенсию пора, своего не признал. То-то взгляд мне странно знакомым показался, — голос Цвигуна совершенно изменился, генерал сам поднялся, потирая плечо. Зато теперь посмотрел с нескрываемым уважением, протянул руку со словами:

— Сам виноват, не с диссидентом встретился. Убить ведь мог, я даже не ожидал, что так рванешь.

— Хотел бы убить, убил бы — но зачем? Мы ведь не мальчишки с тобой, «разменяли» седьмой десяток, но я на год постарше. Ты генерал, я вернулся к мирной жизни при капитализме, стал профессором, кафедрой руководил.

— Семен Кузьмич, поверьте, но это так и обстоит. Знает сей «юноша» столько, что заведующий кафедрой готов его хоть сейчас преподавателем взять, — негромко произнес Романов, он совершенно спокойно наблюдал за ходом событий, казалось, что его немало забавляло происходящее.

— За Эльзу прости — сам понимать должен, что на «горло» брал. Нет, ну каков умелец, — Семен Кузьмич потер плечо и негромко попросил. — Ты чеку обратно вставь, мало ли что. И арсенал свой можешь забрать, на хрена он мне. Потом сдашь по описи, если не потребуется. И быть тебе генералом, как только новую биографию сделаем — такими кадрами нельзя разбрасываться. Ведь «просчитал» меня?

— Да понял, что проверку устроили, иначе бы охрана давно уже в кабинет вломилась…

Глава 61

— В магазинах все по карточкам, на полках шаром покати. А в газетах чуть ли не каждый день публикуют фотографии огромных куч испорченной колбасы. Как вы думаете, какова была реакция озлобленного такой «перестройкой» народа?!

— И гадать нечего — саботаж! За такие вещи к стенке ставить надо! Чтоб другим неповадно было!

Павел посмотрел на Цвигуна — в том клокотало бешенство. А вот Романов сидел совершенно спокойно, только хмурился. Они сидели за столиком, вагон чуть покачивался, грохоча на рельсах. И пили чай из стаканов в мельхиоровых подстаканниках — к коньяку никто не притрагивался, не до него было, да и не брал алкоголь.

— Кого ставить, Семен Кузьмич? Это же партийная номенклатура! Причем подобные вещи шли повсеместно, везде и с завидной регулярностью, чтобы народную ненависть обратить не против правящих товарищей, каждый день расписывающихся в собственной никчемности, а на саму систему того социализма, который во всех газетах во всеуслышание именовали «казарменным», и даже хлеще — «людоедским»!

Павел закурил сигарету, обвел взглядом роскошный по советским меркам «люкс». На большом диване сидели Романов и Цвигун, он напротив них на маленьком диванчике. Весь угол занимал большой шкаф для вещей, рядом с которым находилась дверь в персональную уборную. На полу ковер, на окне фирменная занавеска — все убранство строго выдержано в темно-алых тонах, как и сам вагон внутри и снаружи. Да оно и понятно, ведь они ехали на знаменитой «Красной стреле», причем в вагоне «люкс», где имелось всего четыре купе на восемь человек.

Сейчас «пассажиров» ехало всего трое — каждый занимал свой номер, а четвертый был занят отдыхающей сменой охраны. Крепкие парни заняли оба тамбура, и весьма вероятно находились и в соседнем вагоне. Две миловидные проводницы, из «доверенных», тут и гадать не приходилось, по звонку приходили моментально, приносили чай. А до этого накормили поздним ужином — из всяческих разносолов, которых даже в эстонских магазинах не встретишь днем с огнем, как говорится.

— Вот так заканчивалась, не к ночи будь упомянутая, «перестройка», начатая с благими намерениями…

— Всем известно, куда вымощена дорога из этих самых «благих намерений», — усмехнулся 1-й секретарь ленинградского обкома, меланхолично помешивая ложечкой в стакане, хотя сахар там давно растворился.

— А иначе никак, система прогнила. И это не первый раз, — Павел скривил губы. — В начале двадцатых годов «примазавшихся» выперли, потом после НЭПа, когда масса партийцев сплелась с мелкими буржуями, и почувствовала себя настоящими феодальными князьками. Последних придавили в тридцать седьмом году. Хотя масса невинного народа под «раздачу» попала во времена «ежовщины». После войны, сами понимаете, дела уже фабриковать стали, имею в виду Вознесенского и Кузнецова…

— Павел Иванович, лучше сего вопроса не касаться — там много чего такого осталось… непонятного, скажем так.

— А чего непонятного то — если нет многопартийности, то в единственной правящей партии начинается внутренняя грызня. Борьба за единоличную власть всегда будет, как не прикрывай ее принципами коллегиальности. А поведение вождей тут как у кукушонка в гнезде, который всех остальных птенцов выталкивает наружу. Примеров масса — в союзе с Зиновьевым и Каменевым, Сталин покончил с Троцким. И привлек на свою сторону Бухарина, чтобы со «сладкой парочкой», что в октябре семнадцатого выдала Керенскому план большевицкого переворота, покончить. А затем «зачистил» вместе с Николаем Ивановичем всех «бухаринцев», не хрен им под ногами путаться, — Павел посмотрел на окаменевшие лица собеседников и продолжил говорить в той же язвительной манере:

— Хрущев делал также, «копая» под Сталина. С помощью Аббакумова расправился с «ленинградцами», причем Жданов как нельзя вовремя, кстати, помер, и опять же — при странных обстоятельствах. Как и сам Иосиф Виссарионович, которого отравили убойной дозой яда иностранного происхождения — уж больно вождь мешал партийным товарищам, что монополизировали власть. И очень не хотели над собою контроля, а тем более очередной «чистки», видимо имелись на то причины…

Романов и Цвигун переглянулись — да оно и понятно, в друзьях они никогда не числились у историков, а тут стали невольными участниками самой натуральной крамолы. Но сейчас они уже были связаны общими тайнами, а тут уже никуда не денешься. И чем больше будет круг вовлеченных в нее, тем лучше — как от камня, брошенного в пруд с затхлой водой, всегда разойдутся круги в разные стороны.

— Дальше все просто. В союзе с Маленковым и Булганиным убрали «английского шпиона» Берию. Что подобно таким же шпионам и негодяям Ягоде и Ежову тайком пробрался в органы, будто не были они все поставлены на этот пост ЦК, — Павел усмехнулся, глядя в глаза Цвигуна, и продолжил говорить дальше, смакуя каждое слово:

— Никита Сергеевич в союзе с Жуковым убрал всю «четверку» сталинцев и «примкнувшего» к ним Шепилова, а дальше задвинул самого маршала — ведь победитель должен остаться один на сияющем олимпе. А потом все снова произошло по «накатанной дорожке» — товарища Хрущева, который, кстати совсем не «товарищ», если хорошо копнуть его биографию и под другим углом взглянуть на деятельность…

— Не будем о том, — негромко произнес Цвигун, — уже ночь давно и пора вам отдохнуть, Павел Иванович. Вечером на даче в Завидово с вами будет беседовать Леонид Ильич…

Глава 62

— Я вас иным представлял, Павел Иванович, — Брежнев внимательно посмотрел на Никритина, глаза буквально впились из-под разросшихся «кустистых» оценивающим взглядом. Затем генсек спросил надтреснутым голосом, в котором послышалась тоскливая усталость:

— Значит, умру я десятого ноября восемьдесят второго года, и на потеху еще уронят гроб в могилу?!

— Так оно и будет, Леонид Ильич, — пожал плечами Павел, — мне незачем давать вам искаженную картину. Да вы и сами сейчас знаете анекдоты, которые ходят про вас в народе. Добавится еще десяток, а потом вас просто забудут. Не то, что школьники, студенты через сорок лет припомнить не смогут ваше имя. Только те, кто жил при вашем правлении будут вздыхать об эпохе «застоя», как о благостном времени, в сравнении с «перестройкой» и последовавшей за ней распадом СССР с «лихими девяностыми».

— Знаю, ты писал мне о том. А когда ты умрешь?

— В мае 2023 года, в Иркутске как раз выпал снег. Но это было в том времени, в этом я могу умереть в любой момент — пристрелят, отравят, в камере сгноят. Решать вам мою судьбу, Леонид Ильич — сочтете меня опасным свидетелем, так умру быстро, и даже лапками не подергаю.

— Шутник, — хохотнул старик, но моментально стал серьезным. — Если бы я заметил, что ты врешь, и выгоду себе ищешь, то прожил бы ты не долго. Однако говоришь правду, за нее голову положишь. Не враг ты, не враг, враги они другие, всегда друзьями казаться хотят. Когда я развалиной совсем стану? Мне важно знать ответ!

— С пяти букв «О», — усмехнулся Павел. — Анекдот такой сразу заходил, будто вы на открытие олимпиады сказали «о», пошамкали и снова произнесли «о». А когда в третий раз эту букву назвали, ваш секретарь подсказывать стал — «Леонид Ильич, это олимпийский символ, текст выступления ниже, его и нужно прочитать».

— Хм, действительно смешно, — рассмеялся Брежнев, но как-то невесело. Да и кому из живущих понравятся такие анекдоты про себя, столь жестокие. И после паузы генсек неожиданно попросил:

— Ты кури давай, чего мнешься. Ветерок на меня идет, а табачный дым мне нравится — курить врачи запретили.

— Так и у меня табак отобрали, но всегда про запас держу, — Павел вытащил припрятанную пачку сигарет, Брежнев только хмыкнул на такой фокус — кроме рубашки и полотняных брючек на Никритине ничего не имелось, да и сам генсек был одет столь же просто. Дни в Москве стояли жаркие, август отдавал накопленное тепло.

— Теперь ты понимаешь, что к тебе доверие есть?! Мне сказали, какие у тебя ухватки, да и оружия полно. И заметь, тебя никто не обыскивал, да и наедине мы с тобой остались.

— В парке есть тайники с людьми и система сигнализации, возможно снайпера там и там, — Павел усмехнулся. — Но тут вы правы — они просто не успеют, это я сразу понял, мне же будет достаточно нескольких секунд. Хотя, будь вы моложе на десять лет, вряд ли бы удалось — все же вы труса никогда не праздновали и в рукопашную ходили.

После сказанных слов наступила тишина, и Никритин сообразил, что его слова Брежнев мог воспринять за лесть, но он сказал правду — генсек воевал на «Малой Земле», а там всяко бывало. Но объяснять ничего не стал, этого никогда не стоит делать — глупцы не поймут твоих мотивов, а умным это не к чему, себя только ронять в их глазах.

— Ты кури, кури… не стесняйся.

Павел сразу же закурил, устроился на лавочке так, чтобы дым несло в сторону старика. Тот нюхал так, что ноздри дергались, и о чем-то размышлял. И чем больше Никритин смотрел на Брежнева, тем отчетливее понимал, что тот просто не в состоянии руководить страной — час, максимум два работы, отнюдь не напряженной, и у генсека просто не остается физических сил. Следовательно, руководят страной другие люди.

— Про…ли мы социализм…

Слова прозвучали глухо, Брежнев на секунду выпрямился, но снова его развернутые плечи опустились.

— Никак нет, товарищ генеральный секретарь, социализма еще нет, так что прос. ть нечего. Ленин ведь недаром писал, что социализм есть советская власть, плюс электрификация всей страны. А вот с действительными советами, через которые идет «народправство» у нас не имелось, их просто подменила партия, отодвинув народ от реального управления. А ведь именно это позволит построить реальный социализм — управление через общество, которое понимает ответственность за принимаемые решения. А у нас как в детском саду — все ответственные решения принимает нянька, ведь народ как дети неразумные, за него лучше номенклатурный чиновник подумает и примет решение. Так что первой составляющей социализма у нас в стране до сих пор нет, как и второй…

— Ты говори, но не заговаривайся. Ладно, партия, но разве мы не провели электрификацию?!

— Построить множество электростанций можно, но крайне важно, чтобы электричество охватывало все сферы жизни народа. Всеобщая телефонизация населения во благо общества, отсюда потом и мобильная связь. А сейчас телефоны по разнарядке, как предмет роскоши. Хотя это крайняя необходимость. Телевидение заключается не в трех программах, их должно быть намного больше — исторических, культурных, спортивных и прочих. И сразу резко вырастет информированность населения, и как следствие, понимание стоящих перед обществом проблем. Создать систему ОГАС, которую забросили — чудовищная ошибка! Компьютеризация, создание информационных сетей — все это есть самое прямое производное электрификации! Таким образом, она у нас тоже не закончена, и лишь после этого появится возможность создать настоящий социализм. Но хоть одно уже сейчас есть, и это резко отличает СССР от других стран.

— Интересно, а что именно?!

— К сожалению, Леонид Ильич, это пока лишь озвученная на словах идея — «все во имя человека, все для блага человека».

Глава 63

— «Люди хорошие, душевные» — только за пять лет «перестройки» все озверели, перемены произошли разительные — преступность просто захлестнула всю страну. «Зверь» вылез, Леонид Ильич, с клыками и когтями, все по Радищеву. Выходит, идеологическая обработка населения поверхностная происходила, для отчетности. Но этому не стоит удивляться, так оно и бывает, когда тебе лгут каждый день и заставляют принимать ложь за правду. Так что посеешь, то и пожнешь…

— Система, построенная на лжи?

От лица Брежнева можно была прикуривать, но Павел только пожал плечами, и спокойно произнес:

— На лжи, Леонид Ильич, причем на тотальной. Реальная картина удручающая — приписки давно стали нормой. В Узбекистане хлопка реально собирают намного меньше, чем вам докладывают, получая за «туфту» ордена и премии. Причем сговор тотальный, сверху донизу. Про торговлю и говорить не буду — там уже сложившаяся система коррупции, куда включен партийный аппарат. Разворовывать народное достояние увлекательное занятие, а кто не желает делиться «нажитым непосильным трудом», то на этих «товарищей» есть ОБХСС. Давненько существуют «цеховики» и «теневые схемы» — а с телевидения вещают, что капитализм загнивает, но как, сука, приятно пахнет. А вот от гниющего «социализма» нет запаха — гнить через десять лет будет нечему — и полки пустые, и в закромах мыши.

Павел прекрасно понимал, что играет с огнем, и дышит в затылок неизбежное. Но так он жил сорок с лишним лет, первую треть срока убивая, а вторые две трети ожидая, что смерть придет и за ним самим. Привык как-то, и для страха в душе уже не оставалось места.

— Один положительный фактор имеется и самый весомый — сейчас простые люди верят в социализм, которого нет. Вернее, они разделяют идеалы, в то время как их руководители на местах и выше, уже давно стали законченными циниками, просто скрывают свое истинное мурло за громкими словами и партбилетами. Так что только за вами, Леонид Ильич, нелегкий выбор, и от него все зависит. Сейчас ситуация как в той песне из кинофильма — «а куда нас следующий шаг, страшно, если мы шагнем не так»…

— Что за фильм, и что за песня?

— Фильм вроде недавно на экраны вышел — «И это все о нем». Простенький, как я помню, в своем юном теле я еще его не смотрел. Там почти по-детски показаны приписки, безобразие, конечно, но невинная детская игра по большому счету. Но вот песню о России тогда запомнил, и на память она мне пришла, когда я сам чуть не стал зачинщиком локальной войны.

— О России?

— Именно так, Леонид Ильич. Я знаю, что постоянно были установки о борьбе с русским «национализмом» ради идеологии интернационализма. А в песне именно о том говорится, что нас всех уже сейчас потаенно тревожит. Вы ведь знаете, что произошло на Украине с момента распада СССР?

— Ты написал о том коротко, да и признаться, поверить в это трудно. Давай так сделаем сейчас — ты сейчас все расскажешь мне по порядку. А я послушаю рассказ и подумаю.

— Хорошо, только это займет много времени, если приводить детали. А вы как себя чувствуете, сможете выслушать?

— Нормально, ты рассказывай, давай, время у нас есть…

Павел перевел дыхание — он сильно устал, вымотался. И каково было Брежневу, человеку отнюдь не молодому, старцу фактически. Но генсек, к его удивлению выдержал, вот только лицо стало по-настоящему страшным. Тихо произнес, голос был дрожащим, но не от страха или болезни, от ненависти, словно он до краев налился звенящей яростью.

— Не пропололи мы эту дрянь, вот и пришла расплата за мягкосердечие. Не с тем национализмом боролись…

Леонид Ильич взмахнул рукой, и устало прикрыл веки. Вечерело, и уходящее в закат солнце сделало лицо вождя по цвету багровым, но пятнами, как шкура леопарда. Но побеспокоить его никто не решался — ни охрана, ни стоящие на отдалении врачи. Старик так на них рявкнул раз, когда час тому назад они попробовали подойти, что моментально стало ясно, к чему могут привести дальнейшие настаивания.

— Тебя сопроводят, Павел Иванович, в дом. Там сядешь и выпишешь все что помнишь, фамилию за фамилией — всех поименно вспомнишь. Вот их я успею прополоть, с корнями выдеру всех! Всех! Без всякой жалости! Хорошо вспомни и выпиши. Они уже сейчас к реваншу готовятся — а потому их упредить надобно, ядовитые зубы вырвем! А сейчас зови этих — а то от беспокойства с ума сходят…

Лицо Брежнева исказилось, что Никритин испугался — от таких откровений старика запросто мог инсульт шарахнуть. Но вроде миновало, Леонид Ильич снова открыл глаза.

— Завтра еще поговорим, расскажешь как жил, какие задания выполнял. Все что потребно будет, сразу говори — к тебе люди прикреплены. Требуй от них все, что захочешь!

— А если пулемет нужен будет?

Павел хотел пошутить, вот только его шутку генсек не воспринял совершенно. Прохрипел осевшим голосом:

— Да хоть танк подгонят. Все вопросы с Семеном решай, он тебе роту даст, если потребуется для самого себя парад устроить.

От слов Леонида Ильича стало на душе легче — человек не потерял чувства юмора, значит, жить будет…

И эти лозунги, основанные как ни странно, на библейских заповедях, были отнюдь не пустой декларацией… Но только у простых людей.

Глава 64

— Это что такое? Всего три десятка фамилий?! Ты с ума сошел? Леонид Ильич сказал, что нужно вспомнить иуд поименно! Всех записать!

Цвигун с каким-то детским недоумением в глазах посмотрел на Павла, который с совершенно невозмутимым видом пил чай. Он с нескрываемым удовольствием посмотрел на генерала и негромко произнес, выделяя каждое сказанное слово интонацией:

— Ты не понял, Семен Кузьмич — это те члены ЦК и высокопоставленные чины госаппарата, кто открыто выступил против Горбачева с Ельциным и нового прихода капитализма. И это только выжившие из них, а на следующем листе умершие при весьма неоднозначных обстоятельствах, как вот этот маршал, который повесился в собственном кабинете, хотя имел наградное оружие. Странная смерть для маршала, не находишь?!

— Твою мать… Как же так?!

Цвигун ошарашенно посмотрел на короткие столбцы, округлое лицо побагровело, хорошо, что воротник рубахи был расстегнут. Он опустился на стул, чуть не свалившись, будто ноги отказали, с недоумением спросил:

— Это действительно все сторонники Советской власти?!

— Ага, — безмятежно кивнул Павел, — причем среди них только двое, что перешли к вооруженному сопротивлению. Но слишком поздно, чересчур демонстративно и до крайности глупо. Так, крейсер «Очаков» в новой интерпретации, показательное выступление с расстрелом здания Верховного Совета из танков, показанное в прямом эфире. На этом борьба за социализм закончилась, и далее не продолжалась. Все по отработанной схеме — «соглашательство», оппортунизм, «карманная оппозиция» с обильной «кормежкой». И чему тут удивляться?! На корню скупили всех руководителей, оптом и в розницу. Причем очень задешево, почитай даром!

— И ты о том спокойно говоришь, Павел Иванович?! Ты ведь назвал имена основных «фигурантов», но у них есть сторонники на местах и нужно немедленно проводить чистку! Ты чего ухмыляешься?

Цвигун покрылся пятнами, глядя на ехидную гримасу на лице Никритина. Но тот неожиданно нахмурился, и не заговорил даже, тихо зашипел, что твоя змея, перейдя на шепот:

— Ты в своем уме?! Какая чистка? Поздно ее проводить, сейчас не двадцатые и не тридцатые, время упущено. Ты что думаешь, что страхом и массовым запугиванием можно долго управлять обществом? Да, террор, как инструмент управления может дать кратковременный эффект, но потом неизбежно либо следует откат, или самих проводников террора бросают на плаху. Тебе примеры привести, или сам это в тридцать седьмом видел?! Пойми, революция всегда пожирает своих детей, и на смену приходит «термидор», а за ним Наполеон. Все просто — ее задумывают гении, проводят фанатики, а плодами пользуются мерзавцы и ренегаты. В мировой истории события идут по кругу, и мы не исключение.

Павел достал из стола пачку сигарет — он не курил несколько дней, с момента своего заточения на даче по охраной добрых трех десятков неулыбчивых автоматчиков в зеленых фуражках, что совершенно сбивало с толку, и породило множество мыслей на этот счет.

— Поздно! Народ стал иной, и тот, кто сейчас схватится за террор, будет обречен. Пойми — какая может быть чистка номенклатурных работников, если их дети сами давно номенклатурой стали. Сын секретаря обкома в МИДе у Громыко трудится. Отпрыск дипломата оперативник КГБ, а племянник генерала КГБ уже сам секретарь райкома. Про работников советской торговли вообще ничего не скажу — там кумовство сплошное, и все значимые посты давно поделены и уже заняты их выдвиженцами. Ведь у нас все как в песне — «молодым у нас везде дорога». Ведь так, Семен Кузьмич?!

Цвигун задумался, а Никритин неспешно поставил на стол пепельницу и выложил коробок спичек. И продолжил тихо говорить:

— Это централизованная власть может вести террор, а вот против самой системы вести террор накладно, он обернется на того, кто его решится внедрить в жизнь! И начнется среди чекистов массовый падеж — и ты первым себе пулю в лоб пустишь, и целых три раза. Такое уж самоубийство выйдет, ничего не поделаешь. Шучу — один выстрел будет — там ведь не дураки, и понимают что к чему, а картина «самоубийства» генерала армии Цвигуна должна быть предельно правдоподобной.

Побледневший Семен Кузьмич выругался, взял из пачки сигарету и закурил. Задымил и Павел — от первой затяжки поплыло перед глазами, накатила приятная расслабленность. Он еще раз хмыкнул и негромко произнес, хотя знал, что дача не прослушивается, но мало ли что.

— Рашидова и других отдали спокойно, понимали, что нужен козел отпущения. Ритуальная жертва, не более, как и все взятые по «елисеевскому» или «ресторанному» делу. Щелоков сам застрелиться, у него в епархии те же процессы идут, что и везде, но Андропову нужен был стрелочник. Я только сейчас стал понимать, что это все банальная «заказуха», пошедшая не на пользу Союзу, а причинившая ему страшный вред.

— Но кто заказал все эти дела? Понимаю, кем являются исполнители, но кто организатор всего этого?!

Цвигун моментально ухватился за сказанное Павлом слово, весь встрепенулся, глаза прищурились.

— Древние говорили — «ищи кому выгодно». Люди, которых подвели под «расстрельную статью» или самоубийство могли принести стране немалую пользу, хотя бы тем, что ими можно было управлять. А после внушения и Щелоков, и Рашидов и иные товарищи заработали бы с утроенной энергией. Но вот другие, кто пришел на смену после странного падежа членов Политбюро и ЦК, из иного теста слеплены. Думаю, Андропова уже втемную используют — он начал продвигать новые пешки в ферзи. А как через пять лет надобность в нем пропадет, то скоропостижно скончается наш Юрий Владимирович от печеночных колик — «мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Оказанная услуга уже ничего не стоит, как говорят за океаном! Только бизнес — ничего личного!

— И что нам теперь делать в такой ситуации?

Цвигун после долгого размышления задал извечный русский вопрос. На который поколениями искали ответ все «правдоискатели», и не находили его. Хорошо, что на другой извечный вопрос никогда даже имени не требовалось, нужно было только успеть указать на того пальцем раньше, чем на тебя укажут другие…

Глава 65

— Леонид Ильич, никакими рецептами «спасения СССР» я не владею, хотя в мое время в интернете тысячи рецептов предлагалось. Все они здесь, я дотошно написал все что вспомнил. Но буду писать дальше — просто рука уже устала ручку держать.

— Ничего, напишешь, вон, сколько у тебя здоровья, прямо им пышешь, — ворчливо отозвался Брежнев, старику нездоровилось — конец августа на дворе, неожиданно зарядили дожди.

— Записи твои я внимательно перечитал, почерк у тебя крупный и разборчивый, мысли четко излагаешь — сразу видно, профессор.

В последнем слове издевки не прозвучало, так что напрягаться не пришлось. Но Павел устал за десять дней непрерывной работы выворачивать наизнанку собственную память. Генсек требовал информации, записи наполняли ученические тетрадки, которые тут же, с соблюдением чрезвычайной секретности, уносились Брежневу самим Цвигуном. Никритин не сомневался, что Семен Кузьмич все их «застольные разговоры» передает дословно, а потому информации у Леонида Ильича более чем достаточно.

— Но то, что здесь изложено есть империя по форме и содержанию…

— Советский Союз всегда таковой и являлся, если отбросить словесную шелуху. Русские становой хребет его, а наша исключительность в том, что его кнутом полосуют постоянно, и при этом требуют, чтобы вывозил других. Так что когда начался «парад суверенитетов», не стоит удивляться такой реакцией, с одним только словом — «доколе»?! То, что сейчас происходит во внутренней политике, которую ведет сейчас партия, называется взращиванием национализма и сепаратизма. Свои компартии, академии наук и прочее, тоже свое, в «национальные» цвета в будущем будет окрашено. И что самое интересное — «нацмены» сейчас на сопли и крик исходят, говоря о «русском засилье», но как к власти придут, себя нацистами покажут. Вы ведь прочитали об их антирусских действиях и законах? Вам, надеюсь, очень сильно «понравилась» их деятельность?!

— Да перечитал я несколько раз, — хмуро отозвался Брежнев, насупив густые брови. Павел решил дальше надавить на эту тему:

— Действительно, им создали республики, включили русские области, чтобы увеличить долю лояльного населения. Они что творят?! Сейчас начали «свои» кадры по постам расставлять, а потом просто выгонять станут, даже убивать, «отжимать» территории, «очищая» их от русских. Язык запрещать будут, русофобию и ненависть насаждать — вы этого хотите, Леонид Ильич?! Так что тут выбора нет — русские по своему менталитету, на это еще указывали народники, носители идей социализма, коллективизма и справедливости. Вы ведь воевали, и прекрасно знаете, какую роль играют заранее подготовленные оборонительные позиции. А они как раз очерчивают территорию «русского мира», который станет частью мира социализма.

— Хорошо, что ты предлагаешь в этом вопросе изменить?!

— Предложить могу только два варианта, а решать отнюдь не мне, Политбюро предстоит. Первый максимально простой и жесткий — все союзные республики становятся автономными, передают главные свои полномочия, что у них остались, Москве. Народы имеют право на язык и образование на нем, культуру и все прочее, а любые националистические воззрения давятся в зародыше, жестко и сразу.

Павел посмотрел на Брежнева, но тот молчал, а потому пришлось закончить мысль:

— Имперский путь, что тут скрывать — по нему шла со времен буржуазной революции Франция — создание унитарного, а не федерального государства. В последние годы моего пребывания в прошлой жизни украинские власти по пути ликвидации национальных меньшинств зашли куда дальше, сознательно провоцируя внутреннюю гражданскую войну, чтобы силой уничтожить или ассимилировать русское население. «Режь русню», «москаляку на гиляку», «замордуй кацапа» — какие «прекрасные», преисполненные «гуманизмом» лозунги майдана. Кстати, одобренные Евросоюзом, благо все три прибалтийских государства гнут ту же политику.

— А каков второй путь?!

По лицу Брежнева было видно, что тот просчитал варианты и перспективы, и они ему явно не понравились, ибо грозили не то что пресловутым «девятым валом» проблем, а накатывающимся цунами.

— Применить политику «интернационализма» в окончательном варианте, с соблюдением всех принципов демократии и народного волеизъявления. Это и есть социализм в его ярко выраженном смысле, когда люди сами выбирают собственную судьбу. На территории РСФСР все народы имеют право на свои автономии в зависимости от числа жителей — республики, области, округа. Тоже предстоит сделать по отношению к русскому населению на территории всех союзных республик, а не только к тем нацменьшинствам, что уже получили там автономию — вроде каракалпаков в Узбекской ССР, абхазов в Грузии, или армян Нагорно-Карабахской области в Азербайджане. Насчет последних, я ведь написал, какие войны там полыхать будут, между «братскими народами». Народы, может и братские, вот только те партийцы, что ими правят, сейчас себе собственные государства надеяться «отжать», — Павел посмотрел на внимательно его слушавшего Брежнева.

Усмехнулся, и продолжил излагать свое видение проблемы:

— Появятся русские автономии в Эстонии, вроде Принаровской республики, как случилось в девяностом году, Латгальская ССР в Латвии. Казахская и Украинская ССР станут федеральными республиками, а еще лучше конфедерациями — вполне демократичное решение. Закрепить право народов на самоопределение с ленинской концепцией — захотела какая-то союзная республика выйти из состава СССР — вот прописанная процедура, проводите референдум. Но одновременно референдум проводится и в автономии, которая решает, выйти ли ей из состава этой республики, и остаться в СССР, или присоединиться даже к РСФСР. Более того, можно и федерализацию провести, с укрупнением, вроде Закавказской СФСР в двадцатые года. Вот тут я многое чего написал, по развитию настоящего социализма не только у нас, но и у соседей. Думаю, эти предложения чехам и полякам особенно «понравится», как и румынам. Момент наступает решающий, а это бомба замедленного действия, так что нужно торопиться.

— Хм, посмотрю сегодня. А это что за Принаровская республика, о которой упомянул. Ты и там отметился?!

— Было дело…

Глава 66

Дела минувшие

май 1992 года

— Наша группа должна захватить пост у моста в семь утра ровно. Всех таможенников, а их там всего трое, мы разоружим и возьмем под арест. Если начнут сопротивляться, уничтожим. К мосту подойдут люди из дружины, мы передадим им охрану, и доставим оружие на площадь — там начнется формирование рот рабочей гвардии и народного ополчения, по примеру Приднестровья. А вот дальше…

— Макс, прости, а где мы возьмем оружие, у нас самих его мало, да и патронов почти нет, — Борг внимательно посмотрел на Павла, и тот моментально внес уточнение, о котором не говорил товарищам раньше, потому что каждый должен знать только то, что ему надлежит.

— Оружие находится в тайнике на заброшенном кладбище. Сегодня вечером мы поедем туда и загрузим его в «шишигу», которая стоит в гараже. Как с ней, Гирс, отремонтировали?

— На ходу, движок здешние умельцы перебрали, бензина под пробку.

— Вот и хорошо, — Павел вздохнул. — Выступление назначено на завтра, мне не по нутру такая спешка, но сказали, что время торопит.

— Кто передал приказ?

— «Полковник», — коротко ответил Павел, — назвал правильный код. И время тоже указано верное — у меня пока нет причин ему не доверять. Он сам передаст нам оружие из тайника.

— Мутный он тип, Макс, как бы нас там засада не поджидала.

— Я тоже думал о том, Катя. Мне приказано прибыть вдвоем с Гирсом, полковник там будет со своими людьми — говорит, что с ним будут двое. Все из республиканского КГБ в прошлом.

— Вот то-то и оно, — негромко произнесла девушка. — А чем они дышат?! Запросто могут ссучиться и уже на натовцев работать.

— Могут, — мотнул головой Борг. — Не нравится мне это. Забастовка на электростанциях только объявлена, министр завтра прибудет в город, а мы тут восстание поднимаем. Парней из рабочих дружин знаю — только полсотни из них сейчас возьмут в руки оружие. Остальные говорят, что нужно провести в Нарве, Силламяэ и Кохтла-Ярве референдумы, объявить о создании республики и ее отделения от Эстонии, затем только воевать. Сделать все как в Тирасполе прошлой осенью.

— Полковник сказал, что правительство в Таллинне пошло на уступки, и хочет предоставить уезду Ида-Вирумаа полную автономию, а всем проживающим здесь русским такие же гражданские права, как эстонцам. И вот тогда поднять три города на выступление станет невозможно, жители просто не станут воевать. Потому и нужно спешить с выступлением, — Павел сказал парням все, что знал, да и сам задумался.

Ситуация сложилась крайне напряженной. Сразу после «августовского путча» эстонское правительство объявило о независимости, а Верховный Совет СССР признал этот акт. Судьба русских стала «подвешенной» — их называли оккупантами и предлагали бежать из страны, хотя многие родились здесь, и ехать им было некуда. А в январе маска «демократизма» была окончательно сброшена — всех русских, прибывших в Эстонию после войны, объявили «негражданами», в которые попала сразу треть населения республики. Большая часть русских проживала на северо-востоке, в промышленном районе, где добывали сланцы, на которых работали две крупных ГРЭС. А собственно лишь в Кохтла-Ярве эстонцев была четверть, в двух других городах не больше трех процентов в каждом.

Советские дензнаки были в обороте, но зарплату ими не платили. Выдавали книжки на два десятка чеков, с обозначенной суммой. Вот их принимали в магазинах, причем требовалось брать много, на мелкие покупки расходовать чек безумие. Ходили слухи, что в Швеции печатают новые кроны, и будет обмен денег, но до него еще нужно дожить. Полная неопределенность и достаточно искры, чтобы полыхнуло…

— Вот это оружие нужно привезти в город, и утром начать вооружать ополчение. О сборе людей будет объявлено через городскую радиосеть. Задача твоей группы — доставить все это в город, разоружить таможенников. Дальше отберешь два десятка добровольцев, вооружишь их и выдвигайся к Кохтла-Ярве. Там тебя встретят товарищи, пароль тот же.

— Есть, товарищ полковник, а кто именно встретит? Какая группа?

— Лучше давай ящики доставать, потом поговорим, — отмахнулся от вопроса «конторщик» и они принялись подавать ящики наверх. В подземелье было душно, поднялась пыль. Пустой каменный саркофаг с открытой крышкой пугал Павла, но он не подавал вида. А так как полсотни ящиков, от небольших с патронами, до длинных с ручными пулеметами, пришлось поднимать им двоим, то вымотался Никритин изрядно. Однако, в глубине души было крайне неспокойно, а своей интуиции он привык доверять. Наконец, последний ящик был извлечен наверх, и Павел вспомнил, что полковник должен был ему передать, но о чем промолчал.

— А деньги где?! В каком из ящиков?

— Они тут, я все привез, — конторщик указал на чемодан солидных размеров, а к нему прислоненный «дипломат». — Рубли и доллары.

Павел присел на корточки, под светом фонарика щелкнул замками — там были плотно уложены пачки купюр по сто долларов, но не в банковских, а в обычных бумажных лентах. И вот тут он моментально задумался — «зеленых» должно быть два миллиона, а в «дипломат» столько не войдет, даже сотенными купюрами. Вес миллиона в такой упаковке десять килограмм, а тут не больше семи выходит.

— Там три миллиона, вручишь, как условились завтра — я закрою его на ключ, откроет человек, который придет за ним. Все понятно?!

— Так точно, товарищ полковник, — негромко ответил Павел, теперь для него все стало окончательно ясно. И как только «конторщик» присел на корточки, чтобы закрыть «дипломат», Никритин выхватил стилет и воткнул клинок под левую лопатку, зажав ладонью рот…

— Жадность фраера сгубила! Ему дали деньги для нас, чтобы спровоцировать преждевременное восстание, которое НАТО раздавит на два счета, а он «открысятничал»! Все парни, «прибираемся», делать нам тут нечего! Гирс — все оружие необходимо увезти в Тирасполь, там оно понадобится — документы сделаем, номера запасные на "шишигу" есть. И рубли отдадим, на дорогу у нас есть. А вот с валютой плохо — посмотрите какая она.

Павел держал в руках пачку «долларов», на которой разорвал упаковку и показал ее обступившим его товарищам. Обычная «кукла» — между двумя настоящими «Франклинами», были даже не фальшивые банкноты, а лишь небрежно нарезанная бумага.

— Все, уходим! Но не через мост, там нас будут ждать. Прорвемся через Латвию или Литву, если попробуют остановить, постреляем на хрен всех таможенников. Уходим…

Глава 67

— Прорвались, Леонид Ильич, через таможенный пост — их стали выставлять, ну а мы напали, очистив себе дорогу. И через Белоруссию, а потом Украину, добрались до Приднестровья. Оружие передали, и двадцать миллионов рублей крупными купюрами в пятьсот и тысячу рублей. Их стоимость тогда примерно в двадцать раз упала от наших нынешних цен — инфляция страшная и ничего не купишь, — Павел тяжело вздохнул, и продолжил, терзаемый душевной болью.

— Там война началась — в Бендерах бои шли. Получили приказ и до Кишинева добрались. Там акцию провели, уничтожили натовских инструкторов. Но Борга и Катю застрелили в схватке, меня Гирс успел вывезти — получил пулю в ногу, и до конца жизни хромал. А Гирса убили в августе четырнадцатого года где-то на Донбассе — он уничтожил грузовик с бандеровцами, но уже постарел, и уйти не смог, подорвал себя гранатой. Вот и все, Леонид Ильич, так действовала моя спецгруппа. Хорошо, что сейчас они все живые, и не думают о том, в какую пропасть страна может рухнуть.

— Найдешь всех троих — партии верные долгу коммунисты нужны. Семен полное содействие окажет. И к пограничникам, что тебя охраняют, присмотрись — люди прекрасные, отбери из них кадры. Работать будешь на контроле, в КПК, как раньше начинал…

— Леонид Ильич, я комсомолец, мне всего семнадцать…

— Новые документы получишь, на другое имя. Павла Никритина больше нет, на все вопросы твои родители будут намекать, что ты учишься, но где и как станут молчать. Рекомендацию тебе я сам напишу, а вторую даст Романов. Что глаза вытаращил? Ухожу после пленума, Григорий пусть воз из болота вытаскивает, у него хватка есть. А тебе два генеральных секретаря доверяют, цени! И находиться ты теперь будешь при нас постоянно, советником. Тебе все ясно, подполковник?!

— Так точно, но я капитан, удостоверение на майора так и не выдали, товарищ маршал Советского Союза…

— Не по званию обращайся, по имени-отчеству, — фыркнул Брежнев, сегодня он был на удивление бодрый, улыбался.

— Насчет подполковника не шучу — звание майора мы тебе вернули, незачем службу снова с нижних ступеней начинать. Как и награды, тобой в той жизни полученные! Подполковника тебе за отличие присвоили — нужно сразу полковника, по возрасту и мозгам тебе давно генералом надо быть, но решили подождать. Хотя риска для тебя нет никакого — ты в зеркало смотришься, и собственными глазами отражение свое видишь. Потому, что тебе сейчас не семнадцать лет, намного больше. По внешнему виду тебе как раз все тридцать — даже первая седина на висках появилась. Понимаю, почему так вышло — саперы ведь в то подземелье опускались, сильно удивлены, как ты там выжил, и непонятно чем дышал. Потому и гранату с собою брал, чтобы в случае обвала не мучиться?

— Да, Леонид Ильич, страшно там до жути.

— Ученую степень кандидата военных наук тебе присвоили, по секретной теме. Желание будет, так докторскую диссертацию немедленно защитишь — твой профессор уже в Нарву выехал, ваши находки изучать. В обычном ученом совете на историка пройдешь — никто препон чинить не станет, наоборот, помогут всячески. Книгу издадим, писателем станешь — почетно для военного, ведь ты «учился» в пограничном училище.

— Но я же не хрена не понимаю, военное дело не знаю…

— И не нужно понимать и знать, но зато любой, кто запрос сделает туда, или попробует твою личность выяснить, немедленно попадет под наблюдение контрразведки. Все остальные вопросы тебе Семен Кузьмич разъяснит, и в курс всего введет.

Брежнев пристально посмотрел на Павла, усмехнулся краешками губ. И после небольшой паузы тихим голосом подытожил.

— Не с чистого листа ты сейчас новую жизнь начинаешь, а человеком заслуженным, причем сам себе судьбу сделал! Помог ты, сильно помог — теперь иначе поступать будем. Да и предателей ты не один десяток на чистую воду вывел — показания уже дали! И еще аресты будут — не нужно гнилым людишкам потакать, Павел Иванович, за них ходатайствовать! Хотя мнение твое я во внимание принял — с Щелоковым переговорил, пусть у себя порядок наводит, а всех нечистоплотных к стенке поставим без всякой жалости! Пусть их военный трибунал судит, раз в погонах ходят, а то развели в метро всякую непотребщину, людей обирают, карманы выворачивают — мародерствуют! Такую сволочь расстреливать нужно!

Обычно добродушное лицо старика неожиданно исказилось, сдерживаемый гнев прорвался наружу.

— Преступность давить нужно, Леонид Ильич, вы правы. И уличных хулиганов, и тех, кто в коррупции погряз. Тут народ поднимать нужно, чтобы люди силу свою почувствовали, для самоорганизации и самоуправления это очень важно. Непримиримость всеобщая должна быть к преступникам, независимо от их положения — раз казну разворовывают, то без пощады. Ведь даже в школьных буфетах у первоклассников подонки деньги вымогают! Уголовная «романтика», а потом серийные убийцы появятся.

— Вот и займись контролем этого дела для начала — а то комсомольские лидеры жиром заплыли, обрюзгли, постарели. Расшевелить комсомол нужно — я ведь фильм пересмотрел, песни прослушал и выводы сделал. Ломать надо всех, кто к партии примазался, через колено ломать! Я на пленуме выступлю — неужто преступность не изведем?! Да мы фронтовиков поднимем, их бандиты никогда не запугают, кишка у них тонка!

Глава 68

— Пошли дела, охренеть…

Павел просматривал бумаги, делая пометки шариковой ручкой. Реформы в стране начались, причем комплексные, по всем направлениям. От «социалистической» монополизации всего было решено отказаться, и в добавление к государственной собственности, которая оставалась в промышленности, добыче ресурсов и в энергетике, вводилась и корпоративная — у кооперативов и фермеров, вернее, в единолично-семейных хозяйствах. Хотя ряд членов ЦК увидели в этом возрождение «кулачества», но решать возникшие проблемы с продовольствием было необходимо.

Пока только «бесперспективные» села, в качестве эксперимента, отдавались на «откуп» фермерам. Для «семейного подряда» вводилось льготное государственное кредитование, передавалась техника, хозяйства обеспечивались топливом. Назначенный секретарем ЦК по сельскому хозяйству и введенный в состав Политбюро Машеров взялся за дело рьяно. «Бесперспективные» колхозы, которые в народе язвительно называли «50 лет без урожая» распускались, создавались вместо них госхозы. А в собственно колхозах вводилось самое широкое самоуправление, в кооперации увидели мощный стимул для поднятия производительности труда.

Понятное дело, что со временем численность населения, работающего в сельском хозяйстве, уменьшится, по мере насыщения последнего техникой и новыми технологиями, тем более, в малоперспективных районах для выращивания зерновых будут всячески развивать животноводство.

Плановая экономика осталась, на нее и не покушались, да и зачем — нельзя все отдавать на откуп рынку, чревато это появлением олигархов. Однако для восполнения «пробелов», ведь все предусмотреть невозможно, вводились кооперативы по производству товаров народного потребления. На них отпускалось необходимое сырье и оборудование — пока пойдет эксперимент, а там посмотрят, что из него выйдет хорошего. Но в том, что мелкие предприятия нужно отдавать на «откуп» владельцам, которые сделают их эффективными, а не убыточными, как сейчас, сомнений не было — получение выгоды основа капитализма, ведь собственник просто разорится, если вздумает работать «спустя рукава». Предприимчивый народец уже сейчас имеется — «теневики» и «цеховики» не просто так появились. Оставалось только работать и ждать, когда все эти «подряды» — «семейные», «кооперативные», «коллективные», «молодежные» и прочие начнут давать осязаемый результат. А в том, что он будет, Павел не сомневался — труд заинтересованного в нем человека всегда являлся позитивным.

Изменения пошли и в промышленности — недоделанные «косыгинские» реформы получили второе развитие, упор делался на развитие наукоемких и технологических отраслей, особенно информационных. Оставалось надеяться, что со временем страна будет со своими компьютерами, собственным интернетом и сотовой связью. К тому же от дотирования отказались — все решало «социалистическое ценообразование». Понятно, что покупательная способность населения несколько упадет, пусть всего на несколько лет, зато дефицита товаров не будет, и полки в магазинах со временем заполнятся. И определенный выбор покупок будет, тем более, когда лозунг «поддержим социалистического производителя» в жизнь внедряться будет, и под это дело самое широкое потребительское кредитование начнется.

— Риск, конечно, остается, но импульс для развития страны может быть дан мощный. Войны в Афганистане не будет, да и Африку кормить не станем — нечего деньги на ветер выбрасывать за пустые декларации о «строительстве социализма». Пусть в «рублевую зону» входят и сырьевые источники под наш контроль, и разработку передают…

Павел еще раз посмотрел бумаги. Новый генеральный секретарь взялся круто, тем более при полной поддержке Брежнева, который остался в составе Политбюро. В странах СЭВ было решено ввести в качестве общей валюты, а не только расчетной, золотой рубль с курсом по тройской унции, с возможностью расчетов им с другими государствами мира. Понятно, что «рублевым» эмитентом становился Центральный банк СССР, со всеми отсюда выгодами и преференциями, так что существование «левов», «тугриков», «остдойчемарок», чешских «крон» и прочих дензнаков становилось вопросом времени. Так что «общий» рубль будет введен в оборот намного раньше «евро», если общеевропейская валюта вообще появятся.

Все эти мероприятия были подчинены одной цели — увеличить поступления в казну. Разрешили даже «приватизацию» квартир в полную собственность делать — жилищное строительство требовало огромных расходов, а тут солидная их часть будет компенсирована. И сейчас рассматривался вопрос о введении ипотечного кредитования, и разрешение строительства коттеджного жилья вместо дачных участков. Если деньги у людей имеются, то их нужно привлекать в экономику, а заодно выяснить круг тех, кто имеет так называемые «нетрудовые доходы». И пусть потом доказывают «честное» происхождение денег, для этого министерство госконтроля создано.

— Вот и «комсомольцев» к работе пристроили, — фыркнул Павел, рассматривая уже главный печатный орган партии. Там были фотографии Шелепина и Семичастного, давних противников Леонида Ильича, отстраненных им от власти, и «задвинутых» на малозначимые посты. Не тридцать седьмой год на дворе, чтобы людьми раскидываться, под расстрел ставить. Вон Горбачева послом в Монголию отправили, а Ельцина в Лаос — пусть трудятся, проводят линию партии, хотя первого вначале хотели отправить в Чукотский округ на развитие оленеводства, но нашлась другая кандидатура. А сопьется в джунглях, туда ему и дорога!

И пусть полиграфа пока нет, «тридцатая» лаборатория КГБ над ним только начала работы, но теперь всех начнут проверять на лояльность и казнокрадство — «комсомольцы» натерпелись гонений, так что счеты начнут сводить незамедлительно, благо «чистка» пошла. А там их самих устранят, если не оппоненты, то по прежнему сценарию.

И это правильно — на то и щука в реке, чтобы караси не дремали…

Глава 69

— Никогда бы не подумал, что снова буду жить при НЭПе — «товарищества», артели, кооперация и прочие «единоличники». Вон как сразу все наши соседи по СЭВ оживились — делегация за делегацией прибывают, за изучением «опыта», которого нет, — Брежнев фыркнул — в последние дни он был оживлен, сумел все же продавить свое решение — «новый курс», который уже будет осуществлять Романов.

— Опыт есть, Леонид Ильич, а потому будет намного легче. Проводимый с двадцать первого года НЭП действительно оживил страну, что пребывала в разрухе после двух продолжительных войн. Другое дело, что его прервали ради индустриализации — мировая война произошла бы в любом случае, так что строительство заводов было необходимо. А вот различные формы негосударственной экономической деятельности существуют и по настоящий день — старательские артели можно взять в пример. Так что многоукладность нашей экономике только в пользу пойдет, люди поверят в свои возможности и принесут стране немалую выгоду.

— А потом появятся олигархи, которые за деньги скупят наши партийные кадры, как бывало порой в двадцатые, и начнут жировать…

— А много ли в двадцатые года они скупили «кадров» и «жирка нагуляли», как вы сказали, Леонид Ильич?! Да ничего им не дали — по рукам сразу били, а «купленные» партбилеты на стол положили, а в тридцать седьмом к стенке отправлялись — ведь дела на них хранились и с них просто стряхнули в нужный момент пыль. Так будет и сейчас, — Павел пожал плечами, и, посмотрев на Брежнева, негромко произнес:

— Олигархов не появится как таковых — у них не будет возможности наложить лапу не на добычу сырья, ни на энергетику, на тяжелую промышленность. Богатые люди будут, вне всякого сомнения. Но если их доходы станут умопомрачительными, то можно будет взыскивать налоги по большей ставке, только и всего. И смотреть, чтобы это богатство не было получено путем жульничества и махинаций. А там задавать богатею или его родственникам, которым он может передать «неправедно нажитое» один единственный вопрос — «откуда у вас деньги и ценности?»

— Хороший вопрос, — усмехнулся Брежнев, — и если на него не будет дано ответа, или солгут, то произойдет конфискация всего имущества, а не только уворованного. И это правильно — для урока другим! А если то будет партийный работник или совслужащий, то под трибунал и без всякой жалости, что другим неповадно было.

— Совершенно верно, коррупция была всегда и будет, эта такая же преступность, только более опасная, ибо обвиняемый использовал те возможности, которая предоставляет государственная служба. А за нарушение присяги с военного всегда строго спрашивается — так и здесь поступать с такими по тем же правилам, жестко спрашивая. Прежде чем на коррупцию идти пусть лучше о своей судьбе подумает, и о семье, которую в назидание нужно за полярный круг высылать — тогда любая жена трижды подумает, прежде чем у мужа себе денежку на покупки требовать. И «мажоров» меньше станет — та еще мерзостная публика, у которых отцы со связями. По блату живут, не по закону — а за это карать нужно!

— Уже наказываем, притихли, испугались, а скоро ниже травы будут, — Брежнев говорил жестко, даже ладонью по столу пристукнул — очень выразительно получилось.

— Навести порядок надо, Леонид Ильич, но не переусердствовать. Да и цензуру убрать там, где наши недостатки высмеивают или приводят. Такая огласка нужна, это как вовремя поставленный диагноз. А те, кто с обоснованной критикой борются, есть либо враги перемен, или дураки, а тех и других держать на должностях опасно.

— Так и будем поступать, — Брежнев совершенно бесцеремонно вытащил из пачки «Таллинна» сигарету и закурил, блаженно прикрыв глаза. И через минуту, уже накурившись, заговорил:

— В союзных республиках, почитай во всех, будут автономии, в основном русские, да и другие народности их тоже получат. И законы проведем, и в Конституцию пункты включим — права народностей, особенно русских, ущемлены быть не могут. А захотят выйти из Союза, пусть будет все честь по чести — отступное заплатят, все, что на них затратили, и свои автономии потеряют, они ведь не только на них, но и на РСФСР «записаны» будут. Хорошо придумано, что в них дополнительные русские территории включили — и теперь все в меньшинстве пребывают. А там потихоньку к общему знаменателю приведем, и дергаться не станут. А то мы воевали, кровь проливали — а они на себя «кур записывают». Нет, мы все их прегрешения этим карателям и нацистским подпевалам припомним.

Действительно, в газетах появился ряд интересных статей, о том, как чехи все шесть лет войны усердно работали на Третий Рейх, и фактически убивали русских также как гитлеровцы. «Ответка» на обвинения за события десятилетней давности. Потом прошлись по Венгрии, что до конца была союзником фашистской Германии, а «гонведы» отличались особенной лютостью к русскому населению. И по латышам, эстонцам и литовцам высказались, показав истинную сущность карательных акций, и отношения буржуазных правительств в довоенный период к русскому населению. И особенно прошлись по жутким преступлениям прибалтийских коллаборационистов — поголовному истреблению всех евреев.

Там наступила очередь поляков — припомнили, как поступили с плененными красноармейцами после «чуда на Висле» пилсудчики. И вот теперь после этого — считать обиды, так считать — предстояло и полякам «троянского коня» всучить, пока возможности есть.

— Отправляйся Павел Иванович в Берлин, Григорий с Хонеккером, а ты от имени Политбюро переговоры вести будешь с Мильке. Сам понимаешь — дело важное, если альянс с ними плотно закрепим, как и с болгарами, то иной расклад будет. Да с женой, наконец, встретишься, а то она там сильно по тебе соскучилась. Да не делай ты удивленные глаза — у нас ведь в «штази» тоже свои люди есть, понимать должен, что со временем найдем!

Глава 70

Вместо послесловия

спустя много лет

— Вот видишь, Эльза, это и есть тот город, с которого я вернулся в наше время, чтобы снова встретить тебя, мое счастье!

— И я рада, Пауль — мы с тобой связаны одной нитью, которая и есть любовь! А большего и не нужно, чтобы пребывать в радости!

Супруга, такая же стройная и худощавая, будто полвека не минуло — а ведь они недавно отпраздновали «золотую свадьбу», прижалась к нему на секунду — глаза эстонки горели неистовым огнем. Четверо детей воспитали, вырастили достойными людьми, одиннадцать внуков и внучек, трое правнуков — чего еще желать более?!

— Вот и хорошо — счастлива ты, и я счастлив — что же желать больше?! Тут ты полностью права, моя милая! А не выпить ли нам молочного коктейля, сегодня довольно жарковато? Как я помню, лет сорок назад здесь чудные напитки разливали, да и прохладно внутри — здание ведь до революции построили, смотри какие стены толстые.

— Красиво здесь, чисто и нарядно — ощущение, что мы в Таллинне или Ростоке, улицы только широкие.

— В Иркутске решили сохранить исторический центр полностью — никаких новостроек и зданий выше пяти этажей. Только гостиница «Ангара», да корпус «нархоза», и более ни-ни. Так, вот и чудненько, девушка — нам два коктейля, пожалуйста. На улице сегодня жарко.

— О да, тридцать два градуса — пятый день припекает!

Девушка с комсомольским значком, Павел машинально отметил «лавровую ветвь» что полагалась при «ленинском зачете», быстро взбила на миксере два коктейля, и они с супругой не торопясь их выпили, не переговариваясь между собой, а молча. А вот комсомолка пристально смотрела на его значок «50 лет в КПСС», приколотый чуть выше кармана рубашки. Таких было немного, встречался намного реже звезды Героя — так что удивление понятно. А скажи он ей, что рекомендацию дали ему два генеральных секретаря — Брежнев и Романов, не то, что она, в обкоме бы у всех глаза на лоб вылезли. А узнай кто он такой на самом деле — заместитель председателя КПК и член коллегии Министерства Государственного Контроля, ужас бы пробрал тех, кто нечист на руку. И было за что таким прохвостам бояться — недавно в одном из городов на Волге в продаже появился слабоалкогольный напиток. В нем, в нарушении всех требований ГОСТ, оказался метиловый спирт вместо этилового — сорок человек погибло.

Первый такой случай за двадцать лет!

После судебного разбирательства четырех прохвостов расстреляли, с конфискацией всего имущества, еще десяток, в том числе работников из контролирующих органов получили увесистые сроки, опять же, с конфискацией. И как итог — все «частники» получили наглядное «уведомление»! Что будет с ними в погоне не то что за тремя сотнями процентов прибыли, на которые буржуа пойдут даже под страхом виселицы, согласно изречению бородатого классика, а всего за десятью!

Павел окинул взглядом прилавки — все свежее, никаких «заморозок», яркие упаковки, ценники. Улыбающиеся девчонки — студентки подрабатывали продавцами, обычное дело. Покупатели трезвые, хорошо одетые, взгляды открытые, на лицах не видно мучительных гримас, полных недовольства жизнью. Разительная перемена между тем, что было в его последний день в том времени, и сейчас. Он сам обошел с два десятка магазинов — товаров много, и на разный выбор. Все же конкуренция в странах СЭВ жесткая, а товарам из враждебных капиталистических стран путь фактически закрыт барьерами. Хотя поначалу было трудно — технологии порой воровали, копировали, но научились делать свои компьютеры и смартфоны, потом и интернет, но под иным названием, а теперь вроде всего хватает, но соперничество продолжается, и гонку нужно выигрывать, благо путь к дешевому сырью странам «большой семерки» наглухо перекрыли.

Жесточайшая идеологическая борьба шла с переменным успехом. Но успели назвать США «империей зла и лжи», и осудить европейских колонизаторов не на словах — африканские страны недавно приняли совместную декларацию об изгнании европейских компаний, и потребовали от правительства Франции, Великобритании, Бельгии, Португалии и Испании компенсации ущерба. И в странах Азии и Латинской Америке похожие события происходили — никакого однополярного мира сейчас не существует с его «волчьими законами»! Того самого «мира», когда одни благоденствуют в «саду», который выстроили за счет ограбленных людей в «джунглях»!

Но сейчас «кайф» обломили — проблемы в Западной Европе нарастают, и хорошо, если их станет намного больше. Рождаемость упала ниже плинтуса, из стран «третьего мира», бывших раньше колониями, навезли рабочую силу, вот только те, кого они считали «цветными» и неграми, лет через десять вырежут хозяев и построят социалистические халифаты. Саудовская Аравия, вместо того чтобы стать «вечным» нефтяным спонсором «большой семерки», двенадцать лет назад «кинула» хозяев, как и другие арабские шейхи. «Веселье» идет по миру, тому самому, который миллиардеры из «клуба» посчитали покоренным…

— Знаешь, милый, я пьяных совсем не вижу! Потрясающе трезвый город. Тут вообще, наверное, не пьют?

— Выпивают, куда без этого, но в субботу, в меру, без криков и не мусорят, — усмехнулся Павел. Он хорошо знал, что происходит — сорок лет вели борьбу за трезвость, жертв было как на войне, ведь всем известно как пьяные реагируют на замечания, но со временем всеобщая нетерпимость одолела. Да, жестокие методы, суровые наказания — но контролер человека или совесть, либо страх. Последний действенен, если все знают, что наказание за проступок или правонарушение неотвратимое, и распространяется на всех. Как и поощрение — стана перешла на шестичасовой рабочий день для женщин, и семь часов для мужчин. Жрешь водку в будни, приходишь на работу с похмелья — получи восемь часов и плюс множество несчастий.

Боролись, напрягая все силы — неравнодушных оказалось много. Да, на замечания часто бросались с кулаками, но только в первые года, а там репрессивная машина живо приструнила буйных. Не демократично, но что важнее — права на спокойную жизнь общества или бесчинство пьяного или преступника. Не хочешь соблюдать законы и нормы — получи по башке! Или отработай 15 суток на благо и чистоту родного города!

«Потребительство» тоже не получило широкого распространения — его сразу именовали «мещанством», да и зачем искать «западные товары», если в том же ГДР сейчас делают вещи по качеству не хуже, чем в ФРГ, а ценой намного дешевле. Да в «восточно-немецких» вагонах миллионы пассажиров каждый год едут, границы между странами СЭВ открыты, никаких виз. Также и с работой — «Икарусы» и венгров можно в Магадане встретить, а немца инженером на Усть-Илимском ЛПК, а кубинца или эфиопа на Омском авиазаводе. Три десятка стран состоит сейчас в «союзе», и на очереди еще дюжина. А кто не хочет работать на благо общества, желает получать миллионы, иметь яхты и особняки на «Лазурном берегу» — уезжай, никто задерживать не станет, ищи счастье по свету. Но помни — родину можно всячески обругать и уехать, вопрос в том, а примет ли она тебя обратно…

1994–2023 гг. Иркутск — Олха.

Уважаемый читатель, эта книга написана в жанре фантастики, очень прошу это помнить. Хотя задумывалась она и была начата давно, но в совсем ином жанре. Все происходящее и в той, и этой книге, слившихся воедино, есть плод вымысла автора, и ничего больше…

Content

Герман Романов
Под знаком феникса

ПРОЛОГ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70