Тверской баскак. Том Пятый

Часть 1

Глава 1 // Вторжение

Середина августа 1257 года

Мерно покачиваясь в седле, обгоняю шагающую пехоту. Роты идут в колонну по три, вытянувшись на узкой дороге бесконечной петляющей лентой. Вслед за ними плывет плотное облако желтой пыли, а раскаленный августовский воздух словно бы перемешался с мерным топотом ног, скрипом фургонных осей и ржанием лошадей.

Мимо моего придирчивого взгляда попеременно проплывают то лес длинных пик, то отточенные лезвия алебард, то начищенные шлемы стрелков. Посеревшие от пыли лица бойцов радостно скалятся, косясь в мою сторону. По сути, поход только-только начался, еще нет потерь, а войско полно сил и безоговорочно верит в мою счастливую звезду.

Я веду свои полки вдоль правого берега Вислы на Краков, даже не пытаясь угнаться за ушедшими далеко вперед степными туменами. Время от времени Бурундай присылает своих гонцов с приказами не отставать, но я пропускаю их мимо ушей, считая что постоянный контроль над своими обозами и «артиллерией» для меня куда важнее скорости движения.

«Надо будет, подождут!» — Усмехаюсь про себя, ни на секунду не упуская тот факт, что мои баллисты, ракеты и пушки не только страшная сила для противника, но и большой соблазн для всех моих ситуативных союзников. Кому из них не хочется прибрать эту силу под себя, особенно после взятия Сандомира, когда мой огненный наряд показал всю свою разрушительную мощь.

Тут мои мысли невольно вернулись к самому началу. Тогда, в начале июня, когда Бурундай двинул войско в большой поход, он все же последовал моему совету и направил тумен Кули вместе с галицко-волынским полком Василько Романовича на северо-запад на литву. Сам же с главными силами и союзными русскими дружинами двинулся на запад на Люблин и столицу Малопольского княжества Сандомир. Князь Сандомирский и Краковский Болеслав V Стыдливый на бой в поле, естественно, не решился и, бросив свои восточные земли на произвол судьбы, сбежал в Краков, надеясь на мощь его каменных укреплений.

Люблин без долгих раздумий открыл перед монголами ворота, а вот Сандомир, памятуя печальные последствия прошлого нашествия, решился на сопротивление. Мои полки подошли к нему, когда монголы уже взяли город в плотную осаду. Еще на подходе пришла весть, что первый штурм прошел неудачно и передовой тумен Абукана оставил немало своих батыров в крепостных рвах Сандомира.

Бурундай встретил меня насупленным взглядом.

— Ты говорил, что стены городов не станут для меня проблемой, — он мрачно сдвинул брови, — пришло время показать, чего стоят твои обещания.

Поклонившись главнокомандующему, я тогда посмотрел на осажденный город и подумал, что лучшего объекта для демонстрации мощи нового оружия и придумать нельзя. За исключением двух воротных башен стены были сплошь деревянными, а из-за них виднелись крытые дранкой крыши таких же деревянных домов. Лишь городской собор выделялся черепичным шпилем и красным кирпичом возвышающейся колокольни.

К вечеру баллисты уже были выведены на позиции, и за час до рассвета на город обрушился первый залп. Тридцать огненных комет одновременно прочертили ночную темноту, и Сандомир вспыхнул как спичка. Честно говоря, я даже сам не ожидал такого чудовищного эффекта. В считанные минуты город, объятый языками пламени, погрузился в настоящий огненный ад. В разгуле огня как-то не впечатляюще прогремел пушечный выстрел, за ним еще один, и рухнувший кусок стены открыл доступ к городу. Монголы бросились было в разлом, но энтузиазм их тут же остыл, входить в пылающий Сандомир стало уже нереально. Наоборот, жители города бежали оттуда, предпочитая погибнуть от монгольских сабель, чем сгореть заживо.

Такая победа монгольских военачальников нисколько не обрадовала. Город вроде бы взяли, а добычи пшик, все сгорело в жаре ненасытного пламени. В ожесточении монголы порубили большую часть спасающихся от огня поляков, лишив себя этим еще и полона. В чем, правда, тоже обвинили меня.

В тот же день на совете, выражая общее недовольство, Абукан накинулся на меня с упреками.

— Ты зачем, Фрязин, город сжег⁈ — Визгливо кричал он, брызгая слюной в мою сторону. — Тебе приказывали стену снести, а не добычу жечь!

Переждав взрыв недовольства, я спокойно поднял взгляд на Бурундая.

— Я обещал, что стены городов не станут для твоего войска проблемой… — Взяв паузу, я указал рукой на все еще дымящиеся развалины. — Разве это не так⁈

Вспомнив сейчас тот момент, не могу удержаться, и усмешка растягивает мои губы.

«Да уж, уел я тогда Бурундая!»

Надо сказать, что моя ирония хоть и не понравилась старому монгольскому полководцу, но уместность ее он оценил и придираться не стал. В тот момент встретившись глазами с его жестким прищуром, я понял, что Бурундая мало волнует какой-то там сожженный город и ничтожная добыча. Мало ли было и того, и другого в его жизни! Нет, куда больше его интересовала продемонстрированная мощь нового оружия и то, в чьих руках оно находится. Этот взгляд я ношу в своей памяти как предупреждение — будь осторожен, рано или поздно монголы попробуют наложить свою загребущую лапу на твою «артиллерию».

* * *

Стены и башни Краковского замка показались ближе к вечеру. Подняв голову и прикрыв глаза от лучей заходящего солнца, смотрю на далекую громаду. Даже отсюда можно различить два кольца каменных укреплений, что словно коренастые низкорослые стражи закрывают собой торчащие шпили самого замка.

Ткнув пятками кобылу, перехожу на рысь и слышу, как Калида со стрелками охраны срывается за мной следом. Несколько минут бодрящей скачки, и лошадь выносит меня на крутой берег Вислы. Отсюда раскинувшийся на противоположной стороне город открывается как на ладони.

Большая его часть состоит из незащищенных укреплениями кварталов бедноты и ремесленных районов. Они со всех сторон облепили центральный холм с Краковским замком на вершине. Думаю, большинство жителей сейчас там, потому как весь низовской город объят густым черным дымом, что клочьями стелется по всему левому берегу. Там уже хозяйничают ордынцы. Насколько я знаю, тумен Балакана. Сам же Бурундай с главными силами стоит лагерем где-то севернее города.

Мы оказались на разных берегах, потому что все монгольское войско перешло Вислу еще у Сандомира и в отличие от меня двинулось по левому берегу. Идти вслед за ними по разоренной земле и глотать пыль удовольствие небольшое, поэтому я повел свои полки по другой стороне реки, послав вперед инженерную роту. Они вместе с передовыми сотнями конных стрелков вышли к Кракову на несколько дней раньше и уже начали готовить переправу.

Перевожу взгляд с противоположного берега на наш и вижу выше по течению лагерь кавалерийского полка Ивана Занозы. Чуть ниже, у самой воды, копошится народ и царит деловая суета. Методично, как заведенные стучат топоры. В такт им, распуская стволы на доски, шипят пилы. Дело движется привычно и споро. Сложенные на берегу и уже очищенные бревна бойцы стаскивают к воде и сбивают в плоты. Крики командира инженерной роты капитана Ермилы Сытина слышны мне даже здесь. Его зычный рев командует расстановкой плотов на реке и выстраиванием их в одну линию от правого берега к левому.

«Две трети реки уже пройдено, — на автомате оцениваю ситуацию, — значит, самое позднее к утру мост будет готов».

Щурясь на солнце, вновь всматриваюсь в противоположный берег и линию укреплений. За те шестнадцать лет, что прошли с нашествия Батыя, поляки не только подняли из руин разрушенный замок, но и кардинально его укрепили. Видно, что его хозяин времени даром не терял. Не став восстанавливать деревянные стены вокруг всего города, Болеслав V акцентировался только на цитадели, возведя для себя мощное каменное гнездо у самого речного яра. Это укрепление не спасало весь город от разорения, но зато городские богатеи вместе с князем имели все шансы пересидеть тяжелые времена. Даже отсюда мне хорошо видны толстые каменные стены, сложенные из грубо обтесанных валунов.

Не отрывая глаз, иронично хмыкаю про себя.

«Нехорошо, господа польские князья, бросать на произвол судьбы тех, кто доверил вам свои жизни и имущество!»

Словно бы в подтверждении моих мыслей на противоположном берегу из-за горящих домов выскочил отряд всадников в монгольских волчьих треухах и, промчавшись вдоль реки, снова скрылся в стелящейся дымной пелене.

«Понятно! — Зло усмехаюсь про себя. — Ждут моего подхода, а пока развлекаются грабежом того, что доступно!»

Повернувшись к Калиде, киваю ему на лагерь Занозы.

— Определяй полки на ночевку рядом с ним. С утра будем переправляться на другой берег.

* * *

Походная койка жесткая и неудобная, но не это мешает мне заснуть. К неудобствам я давно уже привык и, если на душе спокойно, могу заснуть в любых условиях. Несколько последних ночей все не так, и тревожные мысли не дают забыться хотя бы коротким сном. Не дает покоя ощущение того, что я что-то упускаю. Что за перспективой генеральной стратегии не вижу того, что может поставить под угрозу все мои планы.

— Да что же это такое! — Поднимаюсь и сажусь на койке, понимая что не засну. — Ну что не так⁈ Ну нету сейчас в Европе силы, способной остановить монгольскую лавину!

Неожиданно цепляет ощущение — вот только что прозвучала подсказка, и я пропустил ее мимо ушей. Озадаченный, пытаюсь подойти к проблеме системно и для начала обобщить всю имеющуюся в моей голове информацию о Европе этого времени.

«Середина тринадцатого века, — начинаю выковыривать из памяти все, что там есть о средневековой Европе, — это абсолютный пик феодальной раздробленности».

Крестоносное воинство уже потеряло Иерусалим, но еще удерживает в Ливане узкую полоску земли от Акры до Антиохии. Во Франции после неудачного седьмого крестового похода зализывает раны король Людовик Святой. В Англии правит непрестанно воюющий со своими баронами Генрих III, а Священная Римская империя вообще осталась без императора.

Полувековая борьба папского престола с правителями из рода Гогенштауффенов завершилась, можно сказать, победой Рима. Три года назад в итальянском походе умер от лихорадки последний король этой династии — Конрад IV, просидевший на престоле меньше двух лет и не успевший унаследовать титул императора. На радостях папа Иннокентий IV предал род Гогенштауффенов проклятию и, проявив все свое влияние, добился того, чтобы сам титул императора Священной Римской империи больше не использовался, а имперские курфюрсты избирали лишь короля Германии.

Покопавшись в закромах памяти и сконцентрировавшись только на Германии, я вспомнил еще кое-какие подробности.

«Сыну безвременно скончавшегося Конрада IV, Конрадину Гогенштауффену, на тот момент было всего два года. Он был единственным и законным наследником великого рода, но никто из светских и церковных князей Германии за права царственного ребенка не вступился. Ссориться с папой никому не хотелось, да и сама ситуация была им на руку. Единственным, кто решился протянуть руку помощи вдове проклятого короля, был герцог Баварии Людвиг II, приютивший у себя бывшую королеву вместе с ребенком».

К этому следует добавить, что титул короля Германии и императора Священной Римской империи был не наследственным, а выборным. Его выбирали семь самых влиятельных вельмож империи, называемые курфюрстами. Три князя церкви: архиепископы Трира, Майнца и Кельна, и четыре светских правителя: герцог Баварии, герцог Саксонии, маркграф Бранденбурга и король Богемии.

Сразу после смерти Конрада IV они избрали на трон Вильгельма Голландского, но тот долго не просидел и через два года помер. На вакантный престол тут же положили глаз герцог Корнуоллский Ричард и король Кастилии Альфонсо Х. Начали они, как и положено, с подкупа курфюрстов. Родной брат английского короля и владелец оловянных рудников в Корнуолле был побогаче и смог перекупить голоса четырех курфюрстов Германии, а король Кастилии оказался победнее и ему деньжат хватило лишь на троих. Через год на выборах в Ахене из семи законных выборщиков четверо проголосовали за англичанина, и только трое за испанца.

Усмехнувшись, вспоминаю, что это случилось в начале текущего 1257 года, и что сейчас королем Германии уже считается британский герцог.

«И что это мне дает⁈ — Мрачно подытоживаю свой исторический экскурс и сам же отвечаю. — Немного, но зато наводит на ясное понимание, что сейчас в Германии, да и во всей Европе нет ни силы, готовой противостоять монгольскому вторжению, ни человека, способного объединить разрозненные королевства и герцогства для этой борьбы. По сути, Бурундаю сражаться тут не с кем. Сейчас в Европе две-три тысячи бойцов — это армия. Триста рыцарей — уже огромная сила. Для семидесятитысячной орды Бурундая укус комара и то больнее, а ведь еще дружины союзных русских князей и мое войско — всех вместе тысяч на сто наберется».

Казалось бы, что в этом плохого, передавим всех как блох и делу конец, разве не на это я рассчитывал⁈ Задумываюсь, чувствуя что ответ где-то рядом, и тут вдруг понимаю, что меня мучило все последние дни после взятия Сандомира.

Вскочив, начинаю мерить шагами шатер.

«Ведь что случилось в это же время в настоящей истории⁈ Бурундай вторгся в Литву и прошелся по княжеству огненным смерчем, не встречая сопротивления. Князья и народ попрятались в городах и за стенами укрепленных замков. Что-то монголам удалось взять штурмом, что-то нет, но сразу стало ясно, что лезть на укрепленные позиция — это не самое любимое занятие для степных батыров. Через пару лет еще один поход уже в Польшу. Результат тот же, пара сожженных городов, много потерянного времени и недовольство в войске. А что теперь⁈ — Останавливаюсь, пораженный встающей перед глазами мрачной перспективой. — Сейчас будет все тоже самое, только масштабней. Решить судьбу Европы в одном или нескольких сражениях не удастся. Потому как их не будет! Пара каких-нибудь безбашенных идиотов вылезут в поле, получат по рогам, и все. Остальные короли и графы попрячутся в своих каменных норах и будут сидеть там, уповая на мощь укреплений. Брошенный народ запрется в городах и тоже будет надеяться на то, что кочевники побеспредельничают какое-то время, а потом как в прошлый раз уберутся восвояси. В реальной истории так и случилось, а сейчас Бурундай так просто не утрется, он заставит меня выкуривать их оттуда».

Морщу лоб в тяжелых раздумьях.

«Мне это надо⁈ Сотни городов и замков только в Германии, да у меня зарядов не хватит и на десятую часть! Уйдут годы лишь на то, чтобы обойти их все!»

Больше всего меня печалит то, что нынешнее видение будущего не вяжется с моей генеральной стратегией, не предполагающей затяжной войны и истощения в ней собственных ресурсов. Свой интерес я видел в другом. В моем плане Орда должна была увязнуть в Европе, растрачивая там свою пассионарность, а я бы под шумок оттяпал за это время Эстляндию и подчинил своему влиянию германские города на южной Балтике и в Северном море. В первую очередь Гамбург и Любек, как предводителей набирающей силу Ганзы.

«Вот это была цель! — Закусив губу, недовольно рычу про себя. — Годами шарахаться по Европе, сжигая по пути города и замки, в мои планы не входило, и мне это совсем не нужно! С кем я тогда торговать буду⁈»

Лихорадочные мысли вновь закрутились в голове, ища быстрое решение. Быстрое, потому что я понимаю, упущенное время не вернешь и если уж кардинально менять стратегию, то чем раньше, тем лучше.

«Что тут можно изменить⁈ — Запалив лампу, пытаюсь успокоиться и сосредоточиться. — Оставлять за спиной непокоренные замки и города Германии Бурундай не захочет. Он потребует от меня выполнения взятых обязательств, то бишь, разрушать укрепления сопротивляющихся крепостей. Это может затянуться на годы! Надеяться, что Германия сдастся быстро — глупо! Пока есть хоть малейший шанс усидеть за стенами, немцы на поклон к монголам не пойдут. Будут отбиваться до последнего, даже зная, что в открытом бою им врага не одолеть. Будут бороться отчаянно, до последней капли крови, если только…»

Тут я вдруг понимаю, что приблизился к решению проблемы. Пару секунд пытаюсь нащупать ускользающую мысль и радостно вскрикиваю.

— Если только у них не будет другого выхода!

Теперь мне понятно направление, в котором следует думать.

«Надо проделать все тоже самое, что Батый провернул когда-то на Руси. Поддержать того, кто спит и видит себя на престоле всей Европы. Тогда ни германские города, ни бароны не смогут выступить единым фронтом пассивного сопротивления. Часть из них обязательно встанет на сторону своего претендента, а стало быть, и на нашу! И вот тогда изменится сам характер войны! — Чувство, что возникшая проблема вот-вот решится, заставляет меня довольно ощерится. — Как там говорили большевики — превратим войну империалистическую в войну гражданскую!»

В таком полном противоречий мире, как феодальная средневековая Европа, найти яблоко раздора не сложно, а уж в раздираемой междоусобицей Германии тем более. Не прошло и пяти секунд, как в моей голове проявилась будущая стратегия. Недавний экскурс в истории четко вывел меня на одно имя.

«Мальчишка Конрадин, последний Гогенштауффен, которого оставили без трона, обобрали до нитки и лишили всех прав. На что он готов ради того, чтобы вернуть себе корону и отомстить своим обидчикам⁈ Паренек явно не трус и не лишен амбиций, ведь в реальной истории он через десять лет отправится отвоевывать свое наследство. Неудачно правда, но это уже неважно».

В этот момент у меня уже начали прорисовываться детали будущих действий.

«Ситуация кардинально изменится, если всеми правдами и неправдами уговорить пятилетнего пацана и его опекуна, герцога Баварского, принять сюзеренитет Великого хана. Звучит бредово, но как показала ситуация на Руси, все кажущиеся такими незыблемыми принципы — всего лишь иллюзия. Все будет зависеть от того, насколько сильно у них желание поквитаться и как им эту идею преподнести. Если план сработает, то обиженных сторонников Гогенштауффенов в Германии хоть пруд-пруди, и все они с радостью встанут под знамена своего императора, лишь бы вернуться в игру и отомстить своим обидчикам!»

Часть 1

Глава 2

Середина августа 1257 года

Держа в поводу лошадь, иду по не струганым доскам наплавного моста. Кобыла опасливо вострит уши, но идет, не упираясь. Конструкция хоть и не жесткая, но довольно устойчивая.

Перейдя реку, вскакиваю в седло и выезжаю на крутой берег. Отсюда мне видна вся переправа, где вслед за конницей и пехотой по мосту катятся тачанки с баллистами и артиллерия. Переправа почти закончена, и повернувшись к Калиде, я уже хочу похвалить инженерную роту, как неожиданно где-то на самой середине моста возникает замятня и оттуда доносится отчаянный вопль.

— Держи! Держи, мать ее!

Бросаю туда взгляд и вижу, как колесо тяжелой пушки, проломив доски и раздвинув бревна, ушло на половину под воду. Что там случилось мне не видно, но ясно, что если прорванная дыра увеличится, то орудие попросту провалится под воду. Потерять пушку, на отлив коей ушло полгода и которых у меня всего две, настоящая катастрофа!

«Запорю мерзавцев!» — Вспыхивает в сознании ярость на тех, кого я только что собирался хвалить.

Злость в такой ситуации не помощница, и выбросив ее из головы, пытаюсь сообразить, что делать. Бежать к месту аварии бессмысленно, мост запружен потоком тачанок и фургонов. Прорываться против шерсти — это лишь добавить в общую суматоху еще больше сумбура.

В этот момент вижу возле орудия рыжую всклокоченную голову командира всей моей артиллерии Семена Гречи. Не опасаясь провалиться в воду, он подскочил к лафету пушки и, схватившись за колесо, заорал на застывших в столбняке бойцов.

— А ну братцы, подмогни!

Пример командира тут же вернул окружающих к действию, и облепив орудие со всех сторон, поднатужась, они вытащили из щели провалившееся колесо. Пушку аккуратно покатили дальше, а к месту провала уже примчались ремонтники из инженерной роты во главе с самим ротным. К счастью, плот не развалился полностью. Бревна быстро стянули плотнее и скрепили дополненными скобами. Сломанные доски заменили новыми, и замерший было поток обозов вновь двинулся на левый берег.

С облегчением выдохнув, вижу, как понурив голову, командир инженерно-саперной роты Ермила Сытин угрюмо поднимается ко мне на разбор. Понятно, что надо бы всыпать ему по первое число, чтоб в другой раз следил лучше, а с другой стороны, все закончилось хорошо и сурово наказывать в общем-то хорошего командира не хочется.

Словно почувствовав мое настроение, Калида задумчиво изрекает как бы ни к кому не обращаясь.

— В беду попасть каждый может, то от человека не зависит, а вот выбраться из нее с достоинством — это дано не каждому.

Я понимаю, это он так своеобразно заступается за ротного Ермилу, мол переправа в общем-то выдержала, ну обломилась пара досок, так плот-то не развалился, орудие не утонуло.

В целом я с ним согласен, конструкция выстояла, да и командиры показали себя на высоте.

Тут я не без удовлетворения отмечаю.

«Греча вон, хоть и плавать не умеет, а за спинами прятаться не стал, первым бросился пушку спасать, да и Ермила с аварией справился в считанные минуты».

Четкого решения у меня не сформировалось, а ротный уже забрался на крутой берег и склонился в поклоне в шаге от меня.

— Извиняй, господин консул, — обреченно выдохнул он, — моя вина, признаю! Не доглядел!

Смяв в руках шапку, он застыл в ожидании сурового суда.

Гнев во мне поостыл, да и знаю я Ермилу уже давно. Он и сам плотник от бога, и роту свою держит в ежовых рукавицах. Командир хороший и дело знает отменно. Жестить с ним мне не с руки, но и просто так спускать провинность нельзя, это я уже здесь за двадцать лет твердо уяснил.

Задумавшись над этой дилеммой, решаю ограничиться предупреждением и встречаю подходящего капитана ироничной усмешкой.

— Повезло тебе, Ермила, сегодня!

Тот поднимает на меня непонимающий взгляд, а я убираю с лица улыбку.

— Повезло, что пушка не утонула! — Добавляю в глазах жесткости, дабы пробрало до печенок. — Коли судьба к тебе милостива, то и я не буду карать, но запомни… В этот раз повезло, а в другой уже не подфартит, так что на будущее ты, Ермила, крепко держи в голове. Кабы ушло орудие на дно, то без раздумий приказал бы повесить тебя на первом же суку!

По лицу капитана вижу, что в словах моих он не сомневается, и решаю, что на сегодня ему достаточно.

Взмахом руки отпускаю офицера и, ткнув пятками кобылу, трогаю в сторону дымящегося города.

* * *

В лунном свете на фоне черно-синего безоблачного неба громада замка возвышается темной горой. Кое-где на стенах мелькают огоньки факелов — это, скорее всего, посты ночной стражи.

Обернувшись, смотрю на выстроенные баллисты. От орудия к орудию звучат рапорта о готовности, и вот уже Семен Греча бежит ко мне доложить, что батарея готова начать обстрел.

Здесь за мной стоит десять баллист и три ракетных лафета. Вся батарея буквально в двухстах шагах от крепостного рва. Выдвинулись так близко к стене еще вчера, прямо после переправы. Сходу отгородились фургонами, выставили арбалетчиков, дабы не давать стрелкам на стенах спокойной жизни. Окопались рвом, насыпали горки под орудия, и только после этого я дал бойцам отдохнуть пару часов перед штурмом.

Еще два таких же редута выкопали на других направлениях выбранных Бурундаем для штурма города. Там пойдут на приступ ордынцы и дружины князей, а вот мне поручен отдельный и самый тяжелый участок. Тут и стены в полтора раза выше, и подходы простреливаются шагов на триста. Ни бугорка, ни кустика, укрыться негде!

В этом решении и кроется особая «любовь» ко мне Бурундая. Простая и откровенная, как и вся их монгольская хитрожопая стратегия. В первую очередь надо обескровить союзников, считают они, и даже не скрывают этого. Союзники должны идти в бой первыми во избежание, так сказать, дурных мыслей. Дабы в случае чего не возникло желания ударить в спину. Так считает Бурундай, так считает каждый монгольский темник, и осуждать их за это я не возьмусь. Зерно истины в этом определенно есть, я бы может и сам также поступил. Монголы вообще воюют очень разумно и расчетливо, этого у них не отнять.

За те два месяца, что я следую за войском Бурундая, я тщательно слежу за всеми тонкостями монгольской военной науки. Двадцать лет назад во время нашествия Батыя я уже шел вместе с монгольскими отрядами и тогда также пытался анализировать. Выводы мною были сделаны в общем-то правильные, но все же в то время я был совсем другим человеком. Сейчас я смотрю на все совершенно иными глазами. Двадцатилетний опыт жизни и войны в этом мире бесценен. Он позволяет мне увидеть то, на что раньше я не обратил бы внимания.

Прежде всего, это взаимодействие отдельных туменов и постоянная связь со ставкой. Глубокая разведка и тщательная проработка маршрута перехода из расчета будущего снабжения войск и возможного сопротивления. Это и еще множество мелочей, что подмечает мой сегодняшний глаз, еще больше убеждают меня в правильности выбранной стратегии на союз с Ордой. С какими бы трудностями это не было бы связано, на сегодня это единственно-верный путь. Золотой Сарай еще слишком силен и опасен, чтобы вступать с ним в открытую схватку уже сейчас.

Бурундай не дурак и, конечно же, тоже понимает неизбежность будущего столкновения. Отсюда и его желание сунуть отряды руссов на передовой рубеж, дабы обескровить и лишить потенциала на ближайшее время. К счастью, в монгольском войске кроме меня есть еще дружины князя Александра и полки Великого князя Владимирского Андрея, что наверняка размывает для Бурундая целостность картины — кого из нас троих считать основным противником на будущее. Правда, отсутствие четкого определения ничуть не смущает Бурундая в деле распределения ролей на поле боя. Он всегда и без особых раздумий старается поставить как можно больше русских отрядов на острие атаки.

Такой подход не по нутру ни Александру, ни Андрею, но ничего поделать с этим они не могут и вынуждены подчиняться. Мне, естественно, тоже эта откровенная дискриминация не нравится, и отсюда я только укрепляюсь в правильности вчерашних ночных выводов. Для снижения расходов и потерь нужно срочно и коренным образом менять сам характер войны!

Отбросив ненужные сейчас мысли, принимаю доклад от командующего «артиллерией» и вновь бросаю взгляд на стены. Высота их здесь вместе с валом метров восемь не меньше, второй ряд еще выше. Подходы ко рву на все оставшиеся двести шагов открыты и простреливаются стрелками со стен. Именно это и дает Бурундаю основания думать, что этот участок самый тяжелый для штурма, но я так не считаю. В отличие от монгольского полководца, я рассчитываю на две свои пушки, а для них высота стен только в минус.

Да, оба орудия я оставил себе, как и три ракетных лафета, отдав на два других направления только по одному. Монголы еще плохо разбираются в огненном снаряде и претензий не выставляют, да и что они могут мне сказать — у меня же самый опасный участок!

Усмехнувшись, перевожу взгляд на замолчавшего Семена.

— Хорошо, капитан, коли готовы, то действуй как оговорено. Баллисты пусть закидывают заряды за первую стену, ракеты работают по центру цитадели, а пушки пусть разбирают стену. Лупите прямой наводкой в самую середину!

Гаркнув «сделаем», Семен рванул обратно к расчетам орудий. Через пару секунд уже слышу его крик. Товсь! И следом. Пли!

Тук, тук, тук! Тут же застучали отбойники баллист, и огненные хвосты зарядов, прочертив высокую дугу, жахнули прямо над стеной. Передовые зубцы замка мгновенно осветились вспыхнувшим пламенем, а в небо уже взвелись ракеты. Обдав дымом и запахом пороха, они разорвались где-то за второй стеной, окрасив ночное небо сполохом пожара.

Оглушающе грохнули пушки, и чугунные ядра ударили в стену. Брызнули в стороны осколки, образуя на каменной кладке две серьезные вмятины с разбегающимися трещинами.

Повернув голову влево, вижу, как прикрываясь большие щитами, пошли вперед стрелки Петра Рябо’ва, а восточнее редута двинулись в атаку арбалетчики Хансена. Почти тысяча восемьсот стрелков, вытянувшись в три линии, вышли на самую кромку крепостного рва и взяли стену под плотный обстрел, не давая защитникам даже высунуться из амбразур. Пожар внутри замка отлично подсвечивает фигуры на стенах, оставляя атакующих арбалетчиков в ночной тени. Это вкупе с лавой арбалетных болтов почти полностью подавило ответный огонь, давая возможность моим стрелкам спокойно выцеливать подставившихся бойцов противника.

Еще один залп баллист, шипение пролетевших ракет и грохот пушек вослед. Вонючий пороховой дым заполняет ноздри, но едва он рассеивается, как я устремляю взгляд на то место, куда угодили ядра. Пока стена держит удар, но выбоины и трещина говорят, что это ненадолго.

И вот тут, по моим расчетам, у защитников крепости должно защемить под ложечкой, и обязательно должен возникнуть вопрос, как им быть дальше⁈ То что стена скоро не выдержит и рухнет, вижу не только я, но и они. Поэтому им сейчас предстоит сделать выбор, либо ждать, когда пушки пробьют стену и готовиться к встрече врага в проломе, либо ударить на упреждение. Я готов и к тому, и к другому, но предпочел бы вылазку осажденных. Для этого я и не стреляю по воротной башне, что стоит в пятистах шагах от меня, а выбрал для обстрела и штурма место чуть севернее.

Когда еще только начали насыпать редут, а пушки не выдвинулись на позицию, и Греча, и Калида засомневались в моем решении, мол не лучше ли бомбить башню.

— Проломим ворота с одного выстрела! — Начал было Семен, но я сазу оборвал его.

— А дальше⁈ — Мой взгляд перешел с командира артиллерии на Калиду. — Ворота разнесем в щепки, согласен, но ведь проход за ними наверняка засыпан камнями, и такую массу в два ствола не пробить.

Калида все ж засомневался.

— А ежели нет?

На что я вновь покачал головой.

— Ежели нет, то значит за воротами длинный обстреливаемый с двух сторон коридор с завалом в конце, и защитники планируют устроить атакующим огневой мешок.

— Откуда знаешь⁈ — Стрельнул в меня вопросительный прищур Калиды, и я чуть было тогда не брякнул, что это мол азы средневековой военной фортификации. Вовремя спохватившись, я «прикусил язык», а потом выдал им свое видение.

— Риск тут не оправдан, лучше сделаем по-другому. Оставим ворота невредимыми, и если они не завалены, то защитники обязательно попытаются этот момент использовать.

— Как? — Не сдержал вопроса Семен Греча, и я ответил ему встречным вопросом.

— А ты бы что сделал, если бы видел, что те две смертоносные штуковины, кои рушат твою стену, стоят всего в двухстах шагах от тебя?

Калида среагировал первым.

— Вылазка! Они попытаются выйти и захватить, или уничтожить наши пушки.

— Точно! — Мой рот самопроизвольно растянулся в довольной ухмылке. — А мы поймаем их на этом и попытаемся ворваться в замок на плечах бегущих.

Отбросив воспоминания, всматриваюсь в посеревшее небо. Близится рассвет!

Вот грохнул еще один пушечный залп, и орудия замолчали. После трех выстрелов ствол требуется хорошенько остудить, дабы не разорвало. Все ж таки качество чугуна оставляет желать лучшего.

Приказываю ракеты тоже больше не тратить, и в серой дымке слышны только крики командиров расчетов, треньканье арбалетов и скрип взводимых баллист. Баллисты отправили за стены еще одну порцию ядер, а я слежу за проявившейся на фоне разрывов воротной башней.

«Решатся защитники на вылазку или нет⁈» — Этот вопрос терзает меня сейчас больше всего. Если да, то это значительно облегчило бы мне дело, а если нет, то придется добивать пролом и посылать туда штурмовую колонну из стрелков и алебардщиков. Мне бы этого не хотелось, поскольку ясно, в таком случае потерь будет значительно больше.

Навскидку проходит около получаса, и вновь гремят два пушечных выстрела. Стена ощутимо вздрогнула, когда ядра вонзились в каменную кладку. Посыпались зубцы на бруствере, и в месте удара наметилось проседание. Теперь уже всем становится очевидно, еще один такой удар и все, стена боле не сдюжит!

В напряженном ожидании мой взгляд вновь обращается к башне, и я нервно сжимаю кулаки. Стоящий на поле шум заглушает скрип петель, но мне отчетливо видно, как воротные створки начинают медленно раскрываться.

Мысленно поздравляю себя.

«Господа ляхи позволили-таки себе увлечься азартом и кажущейся простотой решения. Нет, „друзья мои“, простые решения чаще всего ведут к тяжелым последствиям!»

Ворота распахнулись, загрохотал цепями подъемный мост, и около сотни тяжелых латников, опуская на ходу длинные копья, вырвались из нутра крепости.

Я смотрю на эту горстку храбрецов и понимаю, что защитники крепости даже не осознают, с каким противником имеют дело и каков в реалиях численный перевес. Что может сделать эта сотня пусть и бронированных всадников, когда столкнется с бригадой пикинеров в шесть сотен бойцов.

Все так и происходит. Едва заскрипели петли ворот, как Петр Рябой точно в согласии с планом приказал арбалетчикам отходить. Первый десяток рыцарей промчался по мосту и, не дожидаясь остальных, рванулся вдогонку. Видя в прорезях шлемов только спины бегущих стрелков, они не сразу заметили вышедшие из-за сгоревших построек ротные шеренги пикинеров.

Рассчитывая обрушиться на незащищенные спины бегущих, к своему ошеломлению всадники наткнулись на лес выставленных пик. Первые рыцари попытались прорваться сходу, но были буквально растерзаны ударами копий. Их печальный пример вразумил идущих следом, но все равно их судьба была уже решена. Им в тыл уже заходила конная сотня Ивана Зосимы, тогда как весь его остальной полк несся в открытые ворота замка.

Защитники крепости, видя что вылазку им уже не спасти, бросились поднимать мост, но было уже поздно. К несчастью для них, дело это не быстрое, а конные стрелки Зосимы уже мчались по настилу моста.

В этот момент грохнул еще один пушечный залп, и клубы порохового дыма скрыли от меня картину избиения польских всадников. Впрочем, это уже не важно! Командую общий штурм. Пока еще непонятно, что там со стеной, но по грохоту обрушения сомневаться не приходится — результат есть. Большой там провал или маленький еще не видно, но стрелки уже пошли на приступ. Вслед за ними под барабанный бой двинулись вперед и ротные колонны Хансена, стоящие под прикрытием близлежащих городских домов.

Спешка моя понятна, нельзя позволить осажденным перебросить к воротам отряды с других участков. Дым понемногу начинает рассеиваться вместе с оседающей каменной пылью, и мне уже виден изрядный пролом в стене, и Хансен бегущий во главе своих алебардщиков.

«Тут все ясно, а что с башней!» — Мысленно оценив обстановку, перевожу взгляд в сторону моста. Там конница Зосимы уже ворвалась в город, а следом за ними и пехотные бригады Петра Рябо’ва начали втягиваться в ворота.

«Сюрприз удался!» — Позволяю себе немного радостной иронии, потому как уже очевидно, что первая линия обороны прорвана! Теперь надо удержать набранный темп и не позволить осажденным собрать ударный кулак и отбросить штурмующие колоны.

Повернувшись, нахожу взглядом Семена и машу рукой, мол давай. Тот рявкает «пли», и еще три ракеты, прочертив в небе крутую дугу, разорвались прямо над зубцами второй крепостной стены, засыпая защитников осколками.

Теперь, как говорится, можно расслабиться и просто ждать новостей. Хороших или плохих, это уж как бог даст! От меня теперь мало что зависит, я сделал все что мог, а дальше исход боя уже в руках штурмовых колонн и зависит от того, насколько хороша выучка бойцов, насколько крепка их стойкость, и насколько опытны и решительны их командиры. Ни в тех, ни в других я не сомневаюсь, к тому же с двух других сторон пошли в атаку монголы и княжеские дружины. Численное превосходство над гарнизоном таково, что шансов устоять у него нет практически никаких.

Часть 1

Глава 3

Середина августа 1257 года

В шатре Бурундая душно, остро воняет смесью из вареной баранины, застарелого человеческого пота и давно не стиранной одежды. Этот запах, когда-то резавший мне нос, стал уже настолько привычным, что я почти не обращаю на него внимания.

Вместе с Великими князьями я сижу у самого полога юрты. Места не самые почетные, но это тоже уже привычно. Монголы даже в мелочах любят показать урусским князьям на их место. Это монгольское чванство я стараюсь не замечать. Пока союз с Ордой мне выгоден, я готов потерпеть. И честно говоря, пока все движется по задуманному плану, мне вообще плевать на эти тонкости «мадридского двора». Чего не скажешь про Андрея и Александра, их это неуважение и умаление княжеского достоинства задевает. Думаю, про себя они скрипят зубами, но внешне изображают стопроцентную удовлетворенность и лояльность. Предъявлять претензии небезопасно, да и выгоды совместного с монголами похода они тоже уже прочувствовали. Тут как с рыбой прилипалой, пусть большая часть добычи достается акуле, но зато кормежка гарантирована. Одно только взятие Кракова, не считая разорение остальных Малопольских земель, принесло им недурственный довесок к доходу, а ведь впереди еще сотни подобных земель и городов. Ради такого барыша они готовы засунуть свое недовольство куда-поглубже и нацепить на лицо радостную маску, тем более что на пир победителей их все-ж-таки позвали, а это уже немало.

По монгольской традиции после одержанной победы полководец обязан пригласить своих старших командиров на пир и отметить тех, кто особо отличился. Бурундай воин старой закалки и традициями не пренебрегает. Поэтому сейчас я сижу в его шатре в круге прочих высокородных монголов и терплю все прелести монгольского гостеприимства.

Скрестив ноги по-татарски и зажав в пальцах пиалу с кумысом, я со скукой разглядываю черные усики на губе старой рабыни, что разливает в миски горячую шурпу. Вокруг стоит шум ударно работающих челюстей. Гости с наслаждением рвут зубами горячее вареное мясо и с упоением обгладывают жирные мослы. Время от времени, утерев жирные пальцы о волосы и подняв чашу с кумысом на уровень глаз, кто-нибудь выкрикивает здравицу в честь Великого хана и все, одобрительно кивнув в ответ, молча прикладываются к своим пиалам. Настоящее оживление происходит, только когда речь заходит о прошедшем штурме и взятой добыче. Тут им действительно есть чему радоваться, в этот раз казна досталась богатая. Очень много зажиточных людей со всей Малой Польши пряталось в Краковском замке от нашествия. В живых из них мало кого осталось, ибо, следуя заветам Чингиза, в наказание за оказанное сопротивление монголы вырезали в городе всех без разбора.

Это жуткое зрелище когда-то, наверняка, возмутило бы меня и заставило переживать, а вчера оставило почти равнодушным. То ли очерствела душа моя, то ли отгородилась непробиваемым барьером от всех ужасов внешнего мира. Я теперь легко могу понять хирурга в полевом госпитале или просто врача, что за свою жизнь так насмотрелся на кровь, муку и боль, что перестал на это хоть как-то реагировать. Тем более, что ничего изменить я не в силах.

Монгольский пир — занятие довольно унылое и может доставлять удовольствие только самим монголам. Еда невкусная, про питье и говорить не стоит, никогда я не привыкну к этому чертовому забродившему молоку. Никаких иных зрелищ или хотя бы занятных дебатов тут нет, и в принципе быть не может. Согласно монгольским правилам хорошего тона, все гости должны хранить молчаливую степенность, а если уж и говорить, то только после еды, да и то лишь о чем-то срочном и важном. Поэтому все вокруг меня молча и увлеченно набивают желудки, не отвлекаясь на пустую болтовню и прочую ерунду. Думаю, единственно что волнует сейчас монгольских военачальников, кроме еды. Это кто пойдет дальше на запад с главными силами, а кому Бурундай поручит самостоятельный рейд на север, на Великопольское княжество и Поморье.

Пройдясь взглядом по скуластым монгольским лицам, я развлекаю себя тем, что пытаюсь предсказать решение Бурундая.

«Родню Батыя можно отмести сразу, — почти не задумываясь, прихожу к однозначному выводу, — Берке, Тукана и Абукана Бурундай из-под своей опеки не выпустит. Первого, потому что слишком ушлый, а двух других, потому что еще молоды, азартны и неопытны. Значит, по-настоящему выбирать надо только из троих: Балакана, Тутара и Джаред-Асына».

Бросаю еще один внимательный взгляд в сторону монгол и ловлю на бесстрастных узкоглазых лицах тщательно скрываемое нервное ожидание. Это понятно, самостоятельный рейд несет в себе совсем другие возможности. И в плане самореализации, и в плане добычи. Тут ни славой, ни богатством не нужно делиться на всех. Все достается только одному, как впрочем и весь позор в случае поражения, но об этом монголы уже перестали задумываться.

Мне в общем-то безразлично, кого отправят на север. Сейчас меня больше волнует, как лучше донести до Бурундая мои новые идеи и убедить его в необходимости изменения тактики. Разговор об этом я хочу завести сразу после пира, и хорошо бы было, чтобы старый полководец был к этому времени в нужном расположении духа.

«Лучший способ показать необходимость поиска новых путей, — вспоминаю про себя чью-то здравую мысль, — это заставить сомневаться в правильности старых».

Подумав об этом, решаю, что перед серьезным разговором было бы полезно вытащить на поверхность самые болевые точки монгольского войска. Вытащить и хорошенечко ткнуть Бурундая в них носом.

«Полезно-то полезно, тут спору нет! Хорошо бы еще понять, что и как сделать⁈ Что рано или поздно выест изнутри мощное дерево монгольской империи? — Спрашиваю себя и сам же отвечаю. — Конечно, междоусобица! Нойоны ненавидят друг друга ничуть не меньше своих внешних врагов, а подчас и поболе. Сейчас внутренние дрязги в войске — это чуть ли не единственная серьезная опасность, способная остановить поход к последнему морю!»

Промелькнувшая в голове идея мне понравилась, и я тут же приступил к действию. Подняв пиалу с кумысом, я попросил слово и, получив разрешающий кивок Бурундая, начал говорить:

— Позвольте мне, уважаемы нойоны, выразить свое преклонение и восторг перед безудержной отвагой и высочайшим полководческим искусством еще совсем юного, но уже безмерно талантливого военачальника Абукана. Как гениально он повел своих воинов на штурм…

Я несу всякую чушь, расхваливая Батыева внука, только с одной целью — спровоцировать злобно-завистливую реакцию. Ярких красок и сахарной лести я не жалею, и минут через десять мой словесный поток неумеренных восторгов заставил сорваться Джаред-Асына.

Повернувшись к Балакану, он произносит негромко, но так чтобы дошло до всех.

— Я слышал, что наш Абукан такой славный воин, что не может самостоятельно саблю из ножен вытащить! — Сказав, он громко загыкал наигранно веселым смехом.

Балакан и другие нойоны поддержали его кривыми ухмылками, мгновенно доведя юного Абукана до бешенства.

— Да как ты смеешь, жалкий сын рабыни, хулить ханского сына⁈ — Взревел он, засверкав белками выпученных глаз.

Все знали, что Джаред-Асын незаконный сын Арун-бека из рода Толуя, но говорить об этом вслух было непринято. Смех Асына мгновенно смолк, и его узкие налитые кровью глазки уставились на Абукана.

— Бату-хан был великим воином и правителем, жаль только его потомство выродилось в первом же колене! Сплошь жалкие слизняки, способные лишь…

Не дав ему договорить, в ссору резко вмешался Тукан.

— Тявкающую шавку следует проучить палкой, — он вонзился глазами в обидчика, — а низкорожденному ублюдку типа тебя, Джаред-Асын, следует отрезать его лживый язык⁈

То, что Джаред-Асын посмеялся над братом, мало тронуло Тукана, а вот то, что тот посмел тронуть имя отца, взбесило мгновенно. Бросив оскорбление в лицо обидчику, Тукан не подумал, что выставив свое высокородство, он заденет не только Асына, но и такого служаку как Балакан, что поднялся в темники из простых пастухов.

Слово за слово, оскорбление за оскорблением, и через минуту от былого спокойствия и благочестия не осталось и следа. В общем гвалте каждый старается перекричать другого, сверкая глазами и хватаясь за пояс в поисках оружия.

«Интересно, — подумалось мне, глядя на эту перепалку, — если бы у них не отобрали на входе сабли, они реально поубивали бы друг друга или так, орут больше для понта?»

Сделать какой-либо определенный вывод я не успеваю, потому как в общем крике прорезался отрывисто-скрипучий голос Бурундая.

— А ну уймитесь живо!

Для большей убедительности в шатер вошел десяток его личных телохранителей с обнаженными клинками. Это подействовало, и тишина наступила почти мгновенно.

Жесткий прищур Бурундая прошелся по лицам военачальников и безмолвно заставил каждого из них отвести глаза, признавая свою горячность и неправоту. Затем его взгляд впился в меня, словно бы пытаясь проникнуть в мою голову и понять — по недомыслию я устроил этот дебош или по злому умыслу.

На эту попытку покопаться в своих мозгах я отвечаю наивно-простодушной миной, мол сам не понимаю как такое могло случиться, ведь у меня же были самые добрые побуждения.

Не получив однозначного ответа, Бурундай отвел взгляд и, еще больше нахмурившись, поднялся. Махнув рукой, мол заканчивайте без меня, он двинулся ко внутреннему переходу от приемного шатра к его личным помещениям.

Когда спина Бурундая скрылась за пологом, нойоны еще какое-то время, не глядя друг на друга, поковырялись в своих тарелках, но уже без всякого аппетита. Инцидент подействовал на всех удручающе, и общим желанием было поскорее разбежаться и не видеть опротивевшие морды своих «друзей-соратников».

Один за другим монгольские военачальники и русские князья встают и, кланяясь тому месту, где еще недавно сидел хозяин дома, покидают шатер. Я же невозмутимо продолжаю сидеть. Вот, бросив в мою сторону подозрительный взгляд, двинулся к выходу Тутар. Он последний, и старший слуга Бурундая Касым наградил меня непонимающим взглядом, мол чего сидишь, тебе что особое приглашение требуется.

Оставив эту выходку без внимания, я жестом поманил его к себе. Подчиняясь, тот подошел и согнулся, подставляя свое старческое ухо.

Негромко, но четко я произношу в него каждое слово.

— Передай Бурундаю, что Фрязин хочет поговорить.

* * *

С изрытого морщинами лица на меня смотрят узкие щели пронизывающих глаз. Смотрят недовольно и требовательно, мол говори чего хотел и не трать мое время зря.

Я не отвожу взгляда, но и начинать не тороплюсь. Уж слишком хорошо я знаком с монгольскими нравами. Хочешь, чтобы к твоим словам отнеслись серьезно, не суетись, говори медленно и значительно, словно каждая твоя мысль на вес золота. Так велят неписанные правила монгольского этикета и устоявшихся народных традиций. Монголы считают, что если человек торопится изложить свои мысли, значит он сам в них не уверен. Я же хочу произвести совсем другое впечатление, и мой опыт общения с монгольской верхушкой подсказывает мне, как добиться этого наилучшим образом.

Начинаю издалека и иносказательно.

— Ни на миг не сомневаюсь, что многоопытный Бурундай частенько видел, как толстая ветка дерева ломается под грузом навалившегося снега, а тонкая, прогнувшись и скинув с себя гнетущую тяжесть, поднимается вновь.

Старый монгол подтверждающе кивнул, пытаясь понять к чему такое начало, а я, выбрав максимальную паузу, продолжаю.

— Я это к тому, что слабость и мягкость иной раз оказываются более стойкими, чем крепость и сила.

Иронично скривив губы, Бурундай покачал головой.

— Пример красивый, но я все же не соглашусь с тобой, Фрязин! Слабость — это удел побежденных, а мягкость хороша только в постели, когда под тобой прогибается женское тело.

Склонив голову, соглашаюсь, что довод его убедителен, а сам внутренне улыбаюсь.

«Другого ответа я и не ожидал!» — Мысленно поздравляю себя с хорошим началом, ведь именно на подобную реплику я и рассчитывал.

Не споря, одеваю на лицо мягкую улыбку.

— В общем случае так и есть, благороднейший Бурундай. Я с тобой полностью согласен, но на всякое правило, как известно, есть исключение.

Я знаю, Бурундай терпеть не может возражений, и потому выбираю такую манеру вести диалог, когда вроде бы постоянно соглашаюсь с ним, но продолжаю гнуть свою линию.

— Вот взгляни хотя бы на сегодняшний день. Уверяю тебя, что отсюда до самого последнего моря у тебя нет в Европе сколько-нибудь серьезных противников. Твои воины раздавят как клопа любое здешнее войско, потому что все твои враги слабы, малочисленны и разобщены. Да еще на данный момент нет тут такой силы, что была бы способной их объединить.

Бурундай скривился словно от зубной боли.

— Зачем столько слов, Фрязин⁈ Устаю я от них! Ведь все просто и понятно, нет у врага силы, значит у нас будет больше добычи и меньше потерь!

Он наградил меня уничижительным взглядом, и я, опять соглашающе покивав, поддакиваю ему.

— Все так, многоопытнейший Бурундай, все так, но посмотри на эту ситуацию с другой стороны и ответь себе на вопрос. Если враги настолько слабы и разобщены, что неминуемо будут разгромлены в первом же сражении, что тогда они постараются предпринять?

— Сдадутся на милость победителя! — Высокомерно отрезал Бурундай, и я вновь соглашаюсь.

— Может быть! Может быть, кто-то и сдастся, но большинство закроется в своих замках и укрепленных городах!

— И что⁈ — Узкие щели азиатских глаз уставились мне в лицо. — Ты выкуришь их оттуда своим огнем. Всех до единого!

Это та самая фраза, которую я ждал и к которой так долго подводил Бурундая.

— Конечно, выкурю! — Не отводя глаз, выдерживаю его сверлящий взгляд. — Есть, правда, одна проблема…! Этих замков только в одной Германии сотни. Уйдут годы лишь на то, чтобы обойти их все, не говоря уж про все остальное.

Время самый грозный враг для старика. Я вижу, как в черных монгольских зрачках впервые вспыхнуло сомнение, и, не давая ему возразить, дожимаю.

— Конечно, мы можем двигаться от замка к замку, от одного города к другому и сокрушать их один за другим. Рано или поздно враг сломается и начнет сдаваться, но тут возникает другой вопрос. А готово ли, Бурундай, твое войско к такой затяжной и многолетней войне? Не развалится ли оно раньше, чем дрогнет враг, не перессорятся ли между собой твои темники, не разбегутся ли по своим кочевьям воины⁈

Я прям чувствую, как в этот момент в памяти Бурундая всплыла картина сегодняшней ссоры, и вбиваю последний гвоздь.

— А Берке⁈ Он здесь лишь до тех пор, пока на ханских подушках сидит Улагчи. И если вдруг с царственным мальчиком, не дай бог, что-то случится, то Берке не просто умчится в Золотой Сарай, а еще и уведет с собой не меньше половины войска.

На лбу Бурундая прорезались глубокие морщины тяжелого раздумья, показывая мне, что ни одно мое слово не пропало зря и пришло время для главного вывода.

Начинаю, не отказав себе в победной улыбке.

— Вот и получается, что слабость нашего противника становится его силой. Ведь наилучшим вариантом для нас стал бы разгром врага в одной или нескольких решающих битвах, а его слабость и нежелание сражаться приведут нас к наихудшему варианту, о котором я уже говорил.

Бурундай все еще морщит лоб и сидит мрачнее тучи. Признавать мою правоту ему не хочется, но он не был бы великим полководцем, если бы хоть раз позволил эмоциям взять верх над разумом.

— Хорошо! — Проскрипел он, наконец. — Что ты предлагаешь? Только не говори мне, что ты пришел сюда лишь для того, чтобы испортить старику сон своим мрачными перспективами.

За что я уважаю Бурундая, так это за его умение превозмочь свои амбиции. У людей его ранга, возраста и популярности — это наиредчайшее качество. Чаще слава и возраст играют с людьми злую шутку. Они перестают слушать других, а любые возражения воспринимают как досадное недоразумение, которое надо побыстрей устранить. Бурундай тоже терпеть не может несогласие, но в отличие от других, в нужные моменты он может с собой справиться. В этот раз ему потребовалось вся его сила воли, но он таки заставил себя прислушаться к голосу разума.

Глаза Бурундая выжидательно уставились мне в лицо, и я начинаю говорить то, ради чего собственно все и затеял.

— Чтобы избежать наихудшего для нас варианта, необходимо изменить само отношение местной знати к вторжению. Пока германские, венгерские или польские бароны считают монгольское войско иноземным захватчиком, они будут отчаянно сопротивляться, но если нам удастся изменить сам статус войны, то и их отношение изменится.

В глазах старого монгола вспыхнуло раздражение.

— О чем ты! Я думал, ты хочешь предложить мне что-то дельное, а ты потчуешь меня каким-то бредом. Враг подчиняется воле Великого хана, только когда монгольский сапог наступает ему на шею!

Молча пережидаю вспышку недовольства и лишь потом продолжаю.

— Не торопись с выводами, уважаемый Бурундай, я предлагаю тебе только реально-исполнимые идеи. Мой план заключается в том, чтобы не гвоздить всех направо и налево, а возглавить тот процесс, что и так уже идет на этих землях.

— Да о чем ты говоришь черт возьми⁈ — Взвился окончательно Бурундай. — Хватит твоих иносказаний, Фрязин! Говори просто и ясно, или я выкину тебя из своей юрты собственными руками.

Вижу, надо поторопиться, а то клиент сейчас закипит. Сосредоточившись, начинаю излагать максимально коротко и четко.

— Сейчас в Европе и без нас идет постоянная война. Местные бароны лупят друг друга с яростью и упорством обреченных, и я лишь предлагаю воспользоваться этой ситуацией. Не становиться общим врагом для всех, а помочь одному из них одолеть всех прочих.

— Если на этих землях нет единой страны, нет единой власти, которую можно оспорить, то кому ты предлагаешь помогать⁈ — Бурундай впервые за время нашего разговора проявил интерес, и я охотно поясняю.

— Сейчас нет, но еще недавно была — это Священная римская империя. Я предлагаю протянуть руку помощи ее последнему и единственному наследнику. Юному Конрадину из рода Гогенштауффенов. Ему сейчас всего пять лет, он живет под опекой своего дяди — герцога Баварии, и что самое для нас главное, его уже успели лишить всего: и титула, и наследства, и будущего. На сегодняшний день устранить эту кощунственную несправедливость может только воля Высокого неба или божественное вмешательство Великого хана!

— Вот это уже занятно! — Оживившись, вдруг блеснул щелками глаз Бурундай. — Продолжай, я слушаю…

Часть 1

Глава 4

Начало сентября 1257 года

С вершины холма мне хорошо видна вся долина, которой вскоре предстоит стать полем битвы. Узкая речонка О’рлица блестит голубой лентой среди желтых квадратов неубранных полей. Она рассекает долину с востока на запад до тех пор, пока не вливается в бегущую на север реку Эльба. У их слияния прикрытые с трех сторон водой возвышаются мощные башни замка Кениггрец, а за Эльбой на противоположном берегу раскинулся лагерь короля Богемии Пржемысла Отакара II.

Даже отсюда можно различить, что армия противника делится на три обособленные части. Отдельно стоят палатки чешской пехоты и шатры короля Отакара. Не смешиваясь с ними, расположились пришедшие им на помощь войска короля Венгрии Белы IV и саксонского герцога Альберта. Одного взгляда на этот лагерь достаточно, чтобы понять — союзники не собираются переходить реку, а рассчитывают остановить монгольскую армию, прикрываясь водной преградой.

Взглянув на Калиду, вижу, что тот тоже уже успел оценить планы противника, поэтому начинаю без предисловий.

— Замысел неплохой, но исполнить его Отакару вряд ли удастся.

Не захотев вступать в дискуссию, Калида равнодушно пожал плечами.

— А какой у него выбор⁈ Так хоть какой-то шанс есть.

Тут он прав, силы не равны. Даже после еще одного разделения монгольское войско все равно почти вдвое превосходит силы союзников. Понятно, что Бурундай дробит свою армию не из-за презрения к врагу и избытка самоуверенности. Нет, просто такие правила диктует военная логика этого времени. Войско кормит та земля, на которой оно стоит. Стотысячную армию ни одна нынешняя территория не потянет, отсюда и тактика веерного движения.

В идеале веер должен собираться также быстро, как и раскладываться, но имея такое тотальное численное превосходство и полностью владея инициативой, можно и поступиться идеалами. Поэтому после взятия Кракова Бурундай отправил тумен Балакана вместе с дружиной Александра Ярославича на север покорять Великопольское княжество, а сам повел главные силы на столицу королевства Богемии Прагу.

Эта промелькнувшая мысль напомнило мне о последнем разговоре с Бурундаем в ночь после штурма Краковского замка.

— По сути, сейчас, — всплыли в памяти мои собственные слова, — у нас на пути есть только один правитель, которому хватит духу вывести свою армию в поле — это король Богемии Пржемысл Отакар II. Он ныне на подъеме и по духу рыцарь с головы до ног. Думаю, он и не станет прятаться за стенами замка, а попытается разгромить нас в открытом бою. Поэтому следует идти именно на него и не просто победить его на поле боя, а устроить ему такую кровавую баню, что все остальные владетели в Европе вздрогнули бы от ужаса. Потом взять столицу Богемии Прагу и уже оттуда начать переговоры с герцогом Баварии Людвигом II о судьбе как его самого, так и его подопечного Конрадина Гогенштауффена.

В тот момент я видел, что мысль моя Бурундаю понятна, а сама идея вбить клин и разъединить противника ему по нутру, но старый монгол не был бы самим собой, если бы позволил уговорить себя так быстро.

— Как эти переговоры помогут нам в продвижении к последнему морю? — Проскрипел он, и я вновь продолжил его убеждать.

— Тут твоя выгода очевидна. Если вместе с бунчуком Великого хана над головами твоих воинов взовьется еще и штандарт Гогенштауфенов, то они в одночасье превратятся из завоевателей в борцов за справедливость. А ежели единственный наследник династии открыто склонит перед тобой голову, то тогда ты, Бурундай, в глазах местных людей станешь не предводителем ужасной орды, а заступником и гарантом попранного закона. Гогенштауффены род известный, и едва за плечами малолетнего Конрадина вырастет серьезная сила, как сторонников у него найдется немало. Эти люди если и не встанут под наши знамена, то сопротивляться точно не будут. Они откроют нам ворота замков и городов и встретят тебя, благороднейший Бурундай, как освободителя хлебом и солью.

На мои слова Бурундай недовольно поморщился.

— Не нравится мне возраст этого Конрадина. Мальчишка слишком юн! — Продолжил он неуступчиво упираться. — У него нет никакого авторитета. Не верится, что к нему примкнет много сторонников.

Я был готов к долгому разговору и не ждал быстрого успеха. На сомнения Бурундая я смог тогда выложить еще ряд весьма убедительных доводов.

— Согласен, не стоит класть все яйца в одну корзину. С Конрадином это генеральная линия, но есть и другие направления. К примеру, возьмем хотя бы четвертого сына Даниила Галицкого — Романа. Его жена Гертруда Бабенберг — племянница покойного Австрийского герцога Фридриха. Этот Фридрих умер бездетным, и в отсутствие прямых наследников Гертруда, а стало быть и ее муж, имеют право на австрийскую корону. Верный ханский слуга князь Галицкий Даниил не далее как три года назад уже пытался провернуть этот трюк и посадить своего сынка на австрийский престол, но не осилил. Его тогдашний союзник венгерский король Бела попросту кинул его в последний момент. Тогда герцогская корона уплыла у него из-под носа ко все тому же королю Богемии Пржемыслу Отакару. Если сегодня убрать с поля Богемкого короля, то можно все отыграть назад и исполнить мечту Даниила Романовича, сделав его сына законным герцогом Австрии. Став имперским вассалом, Роман Данилович в свою очередь не откажет нам в маленькой просьбе поддержать обиженного наследного принца Конрадина, что сразу же добавит веса малолетнему Гогенштауфену. Да и у самого Даниила Галицкого появится кровный интерес не отсиживаться в сторонке, а принять участие в деле всеми имеющимися силами.

Мой последний довод сделал тогда свое дело. Бурундай еще некоторое время поупирался, позволил себе даже немного поворчать, но было ясно — идея его увлекла. Перессорить противников, вклиниться в их ряды, запутать, смутить, а потом разгромить всех поодиночке, что может быть приятнее для монгольского сердца.

В общем, войско от Кракова двинулось на Прагу, и само собой разумеется, вторжение «несметных степных орд» не осталось незамеченным. Между столицей Богемии и Будапештом, между Прагой и главными городами Германии засновали послы, призывая всех сплотиться и дать отпор монгольскому вторжение. Реально на призыв о помощи Отакара откликнулись только ближайшие соседи. Король Венгрии Бела и Саксонский герцог Альберт I. Бела IV отправил на помощь богемцам своего сына Иштвана с большим отрядом конницы, а герцог Саксонии самолично привел около тысячи наемных кнехтов и полторы сотни панцирной кавалерии. Сколько всего войск собралось на противоположном берегу я точно не знаю, но, думаю, смогу сказать, когда вернется разведка Соболя.

Сейчас глядя с вершины холма на долину, я вижу, как вдоль речки О’рлица прямо по направлению к замку Кениггрец движутся тумены Абукана и Тутара. Еще один тумен, я знаю, обходит замок где-то южнее, а севернее далеко за холмами ведет своих батыров Джаред-Асын.

По замыслу Бурундая, фланговые тумены должны скрытно и без помех переправиться через Эльбу выше и ниже по течению. Тогда как главные силы, наступающие по центру, будут сковывать противника, не позволяя ему помешать переправе войск Тукана и Джаред-Асына. Если все пройдет так, как задумал старый монгольский полководец, то вся союзная армия очень скоро попадет в окружение. Именно это я и имел в виду, когда сказал Калиде, что несмотря на все усилия, Отакару не удастся удержать водный рубеж.

* * *

Две спиртовые лампы, разгоняя мрак по углам шатра, освещают лежащие на моем походном столе свитки. Гусиное перо воткнуто в чернильницу, развернутый лист бумаги лежит прямо передо мной. Морща лоб, пытаюсь сосредоточиться и начать очередное письмо.

Сегодня в лагерь примчались сразу три гонца, два из Твери и один из-под Полоцка от Ратишы. Послания из Твери были от Остраты, которого я оставил официальным вице-консулом на время своего отсутствия, и от Куранбасы — моего личного представителя в городе, опять же на время похода. Как я и ожидал, большую часть своих писем оба посвятили жалобам, без устали обвиняя один другого во всех смертных грехах. Если отбросить эту часть, как несущественную, то в остальном оба сообщали, что в городе все нормально и спокойно. Ни набегов, ни пожаров, ни наводнений, и даже урожай обещает быть богатым! Еще эти два письма объединяло абсолютное недовольство тысяцким Луготой и боярином Якуном, коих, по мнению и того, и другого, следовало бы давно уже поучить уму-разуму.

Послание от Ерша было куда менее многословным. Он сообщал, что к середине августа прибыл в Полоцк. Василько Романович, по его данным, был на тот момент где-то в районе Слонима. Ордынцы шли на Новогрудок, а Миндовг без боя отходил на север, в Жемайтию. Сам же Ерш намеревался в ближайшее время выступить к Новогрудку на соединение с туменом Кули. Также полковник пожаловался на то, что Полоцкий и Смоленский князья не торопятся снабжать его припасами, затягивая дело и ища любую возможность уклониться. Правда, к походу на Новогрудок обещали присоединиться.

Реально информативных новостей пришло не густо, но ответить следовало каждому. Еще для острастки надо было написать в Смоленск и Полоцк, дабы напомнить, что я все вижу и слышу, и отсутствием памяти не страдаю. Что за содеянное, как и за невыполнение договоренностей, когда-нибудь придется ответить, и спросится со всех по делам их. Каждое письмо требовало времени, а глаза слипались, и жутко хотелось послать всю эту писанину к чертям да завалиться спать.

Взяв себя в руки, я уже было потянулся к перу, но тут из-за откинутого полога появилась голова Прохора.

— Господин консул, там Соболь вернулся! Ты его как сейчас примешь али пусть до утра ждет?

Оставляю перо в чернильнице и хмурю брови.

— Чего спрашиваешь⁈ Я же сказал тебе, как вернется, сразу ко мне!

Голова Прошки тут же исчезла, а через пару секунд во входном проеме появилась фигура Соболя.

— Позволишь войти, господин консул⁈ — Он остановился на пороге и, стянув шапку, склонился в поклоне.

— Заходи! — Киваю ему, а сам вдруг отмечаю, что склонившийся суровый мужчина совсем не похож на того недоросля, которого когда-то давным-давно я зачислил в свой первый боевой отряд.

«Да уж, — мысленно усмехаюсь про себя, — бежит время! Был ведь еще недавно долговязым шебутным пареньком, а теперь вон богатырь, не приведи бог кому встать у него на пути!»

— Ну проходи, не стой у порога! — Пригашаю Ваньку к столу, раскладывая на нем весьма приближенно составленную карту.

Подойдя, Соболь наметанным глазом окинул план местности и сразу же внес свои коррективы.

— Вот здесь овраг, — он провел пальцем по левому берегу Эльбы у лагеря противника, — а вот этот лесок подлиннее будет, — его палец приписал к нарисованному массиву изрядный кусок.

Одобрительно киваю на это.

— Хорошо, потом Прохору покажешь, он исправит, а сейчас расскажи о противнике.

Огладив усы, Ванька поднял на меня взгляд.

— Что тут скажешь, войско у них справное. Народ по большей части обучен и хорошо вооружен. Вот здесь, — он указал место выше по реке напротив замка — по-моему, угры стоят. Там у них еще флаг такой с двойным крестом и красно-белыми полосами.

Когда-то в прошлой жизни я написал дипломную работу по периоду междуцарствия в Священной Римской империи тринадцатого века и неплохо знаю всех действующих лиц этой страницы истории.

«Двойной крест на зеленых холмах! — Быстро отгадываю этот ребус. — Герб венгерских королей из династии Арпад»

— Значит, здесь у нас стоит принц Иштван с мадьярской конницей. — Усмехнувшись, втыкаю туда красно-белый значок. — Что можешь сказать об уграх?

Соболь ответил, не задумываясь.

— Конница хороша! Жеребцы как на подбор — здоровенные и холеные. Вои тож все в броне и в шлемах, навскидку, тысячи две, не меньше. Дисциплина на высоте, посты выставляют и службу несут исправно.

Одобрительно киваю.

— Хорошо, а кто у них в центре?

— В центре… — Ванька на миг задумался и почесал затылок. — Там у них каша какая-то. У больших шатров гербы со львом в короне на красном поле, а дальше кто во что горазд. И сине-полосатые знамена и гербы с тремя башенками и еще много разных, всех не упомню даже.

«Двухвостый лев в короне — это король Богемии, — тут же мысленно реагирую на услышанное, — башни есть на гербе Праги, полосатые знамена не знаю чьи, но скорее всего центр занимает сам король Отакар со своей дружиной и чешским ополчением».

Пока я втыкаю значок со львом в центр, Ванька продолжает рассказывать, что у этих тоже порядок в войске на должном уровне. Шатры выстроены ровно по линии, караул несется, но вооружены по-разному. Конница вся в броне, даже лошади, а вот у пехоты дела куда хуже. Кто в кольчуге и с мечом, а кто и просто с одним копьем без всяких доспехов.

Тут мне тоже все ясно — ополчение есть ополчение. У кого что нашлось, тот тем и вооружился. Этих всех вместе, по словам Соболя, он насчитал около десяти тысяч.

Пока я осмысливаю услышанное, Ванька тычет пальцем в левый фланг союзной армии.

— Здесь латной конницы немного, сотни полторы, зато пехота как на подбор. От тысячи до полутора, и все в кольчугах с длинными пиками наподобие наших. На главном шатре штандарт с черно-желтыми полосками и скрещенными мечами.

«Это герб герцогов Саксонии, — выуживаю из памяти давнишнюю информацию, — значит, как я и предполагал, саксонцы герцога Альберта стоят на левом фланге».

Воткнув в карту еще один значок, поднимаю взгляд на Соболя.

— По тому, что я только что от тебя услышал, их там от тринадцати до пятнадцати тысяч. Из них около трех тысяч конницы. Так⁈

Ванька согласно кивнул, а я мысленно добавляю про себя.

«Из общего числа конницы процентов десять — это тяжело бронированные рыцари, то бишь около трехсот».

Данные совпадают с теми, что я видел с холма, и с тем, что рассказывали многочисленные пленные. Все это подтверждает Ванькину информацию.

Поблагодарив Соболя, отпускаю его отдыхать, а сам возвращаюсь к карте и смотрю на расстановку сил. На нашем берегу мои полки занимают левый фланг прямо напротив венгерской конницы королевича Иштвана. Кроме того, от больших щедрот Бурундая мне еще отдана блокада и штурм замка Кениггрец. Центр Бурундай отдал юному Абукану, а правый фланг опытному Тутару. В резерве, естественно, остался Берке с пятью тысячами тургаудов.

«Итак, — подытоживаю я, — на этот момент против пятнадцати тысяч чехов, венгров и саксонцев на нашем берегу собрано почти вдвое больше. И это, не считая туменов Балакана и Тукана, что обходят сейчас союзную армию с флангов. Шансов устоять у наших противников, мягко говоря, немного!»

* * *

Поднимая фонтаны брызг, конница Абукана врезалась в реку. Первая волна атаки пошла широкой лавой, но едва лошади вошли в воду, как стройная линия тут же сломалась. Брод, где глубины по колено, оказался только в районе замка, а ниже по течению Эльба уже поглубже, и низкорослым степным лошаденкам по самое брюхо.

Из-за этой задержки левый фланг сходу вырвался вперед и понесся на выстроенные ряды противника. Навстречу ему двинулись несколько сотен венгерской кавалерии, но лобовой стычки не случилось. Выйдя на дистанцию выстрела, ордынцы выпустили град стрел и развернулись обратно к реке. Угры азартно бросились преследовать.

Мощные венгерские лошади начали быстро нагонять коротконогих монгольских лошаденок, но перед самой береговой линией ордынцы вдруг дружно шарахнулись в сторону. Для тяжелых рыцарей такой маневр оказался непосильным, и они сходу врезались в воду. Атака застопорилась, и тут вступила в дело уже выстроенная на противоположном берегу рота громобоев. Тридцать шагов ширины реки почти идеальная дистанция, и общий залп изрядно проредил венгерскую конницу, заставив их спешно разворачиваться и уходить. К счастью для них, перезарядить ружье дело не быстрое, и из-под второго залпа им удалось-таки вырваться без потерь.

Остатки венгерских сотен помчались к своим, а развернувшиеся монголы тут же сели им на хвост. В считанные минуты картина развернулась стопроцентно наоборот, и теперь ордынцы гнали перед собой венгров

Видя неудачу своего авангарда, Иштван бросил ему в помощь еще несколько сотен, но и ряды ордынцев усилились подкреплением.

На правом фланге союзной армии завязалась кавалерийская сшибка, а вот по остальному фронту до рукопашной не дошло. Там основная масса всадников Абукана занялась привычным делом, обстреливая чешскую пехоту с дистанции в полсотни шагов.

Оценив, что первая линия уверенно закрепилась на вражеском берегу, Бурундай бросил в бой и свой правый фланг. Воины Тутара неспешно перешли реку и, наращивая ход, развернулись плотной лавой против саксонской пехоты.

Отвожу взгляд от линии боя и, махнув рукой, командую сигнальщику.

— Давай!

На сигнальную мачту взлетает красный треугольный флажок, означающий начало атаки, и боевые фургоны из первой бригады полка Хансена покатились вперед. Они пересекают брод, выстраивая линию обороны в тридцати шагах от кромки противоположного берега. За первой бригадой следует вторая и третья. Откидываются борта фургонов, и первые четверки арбалетчиков занимают свои места.

Задач передо мной поставлено две. Первая, закрепиться на противоположном берегу и поддержать атаку Абукана, а в случае чего, не дать венгерской коннице перейти реку и ударить монголам во фланг.

Вторая — это замок Кениггрец. Он на нашем берегу и, по сути, остался уже в тылу у армии Бурундая. И с ним до сих пор мало что ясно.

Сколько там людей, какие у них планы⁈ Способен ли гарнизон на активные действия за пределами стен замка или рассчитывает только на оборону? Все это поручено мне выяснить. И как минимум блокировать любые вылазки, а как максимум взять стены замка приступом.

Часть 1

Глава 5

Начало сентября 1257 года

Замок Кениггрец стоит на невысокой возвышенности с обрывистыми берегами и с трех сторон окружен водой. С южной и юго-восточной стороны его обтекает речка О’рлица, а с запада река Эльба. Без форсирования рек пригодной для штурма стороной остается только его северная стена с двумя воротными башнями.

Подготовка началась еще с вечера. Под прикрытием арбалетчиков выдвинули фургоны на дистанцию сто пятьдесяти шагов от крепостного рва. Стрелки заняли позиции, а за линией фургонов пехота насыпала вал под «артиллерию». Прикрывать их встал полк Петра Рябо’ва. Конные стрелки Занозы и бригада Соболя в полном составе остались в лагере, который разбили на холме в пятистах шагах выше по течению О’рлицы.

Мой наблюдательный пункт прямо перед лагерным частоколом, и отсюда с высоты холма вся панорама боя лежит передо мной, как на ладони.

Вижу, что в той конной рубке, что сейчас идет на нашем левом фланге, венгры имеют явное преимущество. С высоты своих громадных коней закованные в латы всадники рубят легко вооруженных ордынцев как капусту, и те, не выдержав избиения, уже покатились обратно к реке.

Наученный горьким опытом в этот раз Иштван не стал преследовать бегущих, а бросил часть своей конницы против ордынцев, что заваливали стрелами чешскую пехоту. Косой удар с фланга в центр стал полной неожиданностью для воинов Абукана. Не выдержав натиска, они начали отходить обратно к реке.

Видя такой оборот, герцог Альберт тоже повел своих рыцарей в атаку и, прорвав жидкую монгольскую линию, обратил ее в бегство.

Ордынцы начали откатываться по всему фронту, и что должно последовать за этим, мне хорошо известно. Отрыв преследующей конницы от своей пехоты, и ее дальнейшее окружение превосходящими монгольскими силами.

Провернуть привычный трюк на этот раз степнякам не удалось, потому как свое роковое слово вновь сказала река. Естественная преграда застопорила отступающий ордынский поток и не позволила ему оторваться от преследователей. Прижатые к Эльбе монголы тут же попали в неприятное положение, подставившись под удар тяжелой конницы.

С интересом поворачиваю голову в сторону ставки Бурундая и не могу отказать себе в иронии.

«И что нам на это ответит 'товарищ Жюков⁈» — С улыбкой вспоминаю момент из старого советского фильма.

С каждой секундой становится все очевидней и очевидней, что заманить вражескую конницу в капкан не удастся, и трата времени лишь увеличивает потери. Бурундай тоже это видит и потому не затягивает с решением. Его приказ бросает в бой вторую волну туменов Абукана и Тутара.

Удар мощного ордынского навала отбросил было рыцарскую конницу от берега, но тем на помощь уже успела подойти пехота, а во фланг атакующим ордынцам ударили остатки венгерской кавалерии. Несмотря на численное превосходство, пробить эту стену степная лавина не смогла, и растянувшаяся вдоль берега схватка закипела с новой силой.

Мне уже очевидно, что битва окончательно вышла за рамки начального сценария, в котором планировалось, что вражеская конница в азарте преследования перейдет реку и попадет под двойной удар тургаудов и дружины Андрея Ярославича. Теперь рассчитывать на это не приходилось, и у Бурундая оставался только один вариант продолжения. Бросать и бросать в топку кровавой сечи все новые и новые резервы, сковывая противника лобовым сражением и ожидая подхода засадных туменов Тукана и Джаред-Асына.

Словно подтверждая мои мысли, пошла в атаку последняя третья волна ордынской конницы. Растягивая фронт, она ударила по флангам союзников, пытаясь обойти их, в то время как в центр Бурундай бросил Владимирский полк и дружину князя Андрея.

Владимирская пехота схватилась с чешской в центре сражения, а степная кавалерия насела на фланги, пытаясь в открытом бою сломить сопротивление венгров и немецких кнехтов. На правом фланге ордынцы потеснили было саксонцев, но в помощь тем ударила резервная конница Богемского короля, и битва вновь разгорелась, не принося ни одной из сторон ощутимого перевеса.

Не отрываясь, слежу за яростной резней на противоположном берегу. Там у Бурундая почти полуторакратный перевес в живой силе, но благодаря плотности строя и превосходству в вооружении союзники не уступают ни на шаг и даже теснят ордынцев к реке.

У Бурундая все еще есть мощнейший резерв в виде пяти тысяч тургаудов и всего моего корпуса, но он не торопится его использовать, и я даже могу сказать почему.

«Бросать элитную конницу в кровавую мясорубку вот так вот в лоб — дело неблагодарное. Пересечение реки, атака в гору, все это неизбежно снизит ударный потенциал тяжелой кавалерии. Подобный маневр желаемого результата может и не дать, а вот к большим потерям приведет точно. Потерь же на сегодня и так будет предостаточно. Отправить в бой мои полки?!. Та ведь они по его же приказу должны штурмовать замок и перекрывать брод. Менять свои решения без веских на то оснований не в правилах Бурундая. — Подумав, делаю окончательный вывод. — Нет, такой многоопытный полководец, как Бурундай, дергаться не станет, даже несмотря на внеплановую ситуацию. Он предпочтет до последнего делать вид, что все идет по плану, и ждать подхода своих засадных туменов».

Вспомнив о своей задаче, отрываю взгляд от противоположного берега и перевожу его на замок. Обстрел крепости начался еще затемно, и теперь, когда дело идет к полудню, оттуда уже валит густой черный дым, а северная башня наполовину развалена.

С артиллерийской позиции жахнул очередной выстрел, за ним еще один, и оба ядра под фонтан каменных брызг вонзились в полуразрушенную башню. Замок заволокло пеленой порохового дыма, а Петр Рябой, видать заскучавший без дела, подал голос.

— Гля, защитнички-то вовсе попрятались! Может дозволишь, господин консул, я их взбодрю манёха⁈

Не отвечая, молча разглядываю крепость и мысленно соглашаюсь с полковником.

«Да, действительно, воинов на стенах почти не видать, и замок в трех местах уже полыхает в полный рост. Можно бы и попробовать, но…».

С неудовольствием закусываю губу. Создавая армию, меньше всего я рассчитывал на то, что ей придется штурмовать чужие города. Мои роты, полки и бригады заточены в первую очередь на борьбу с конницей. Хоть с легкой, хоть с тяжелой, без разницы! На худой конец с пехотой в открытом поле, на пересеченной местности или в лесу, но никак не на крепостной стене. На обучение каждого бойца, на боевое слаживание подразделений потрачена уйма времени, и все же их никогда не готовили к штурму городов. Каждый боец первоклассно владеет своим оружием, но ни четырехметровая пика, ни тяжелая алебарда, ни тем более арбалет для штурма не годятся. На лестнице или на узком парапете стены они скорее помеха!

Конечно, кроме основного оружия у каждого бойца есть еще короткий тесак, и в тесноте штурма он достаточно эффективен, но это совсем не то, к чему их готовили. Бросать хорошо обученных пикинеров и алебардщиков с тесаками на штурм это настолько непрофессионально и расточительно, что меня аж коробит. Это как забивать гвозди хрустальным молотком! Поэтому, как и Бурундай, я решаю не торопиться и потянуть время.

«Замок некуда не денется, а лишние потери мне не нужны! — Окончательно определяюсь с решением. — Пока Бурундаю недосуг, и на штурм он меня не гонит, не стоит и дергаться. Сейчас лучшая тактика — ждать и продолжать обстрел, а вот когда защитники увидят разгром своей армии, тогда, можно сказать, плод сам упадет мне в руки».

Окончательно утвердившись, поворачиваюсь к полковнику.

— Не суетись, Петр Тимофеич, успеешь еще…

Тут, словно почувствовав неладное, нервно бросаю взгляд на поле боя и вижу, что несмотря на численное превосходство, легко вооруженные всадники Абукана вновь не выстояли против закованной в железо венгерской конницы. Левый фланг ордынского войска дрогнул и начал постепенно откатываться назад к реке.

Этот успех зажег венгерского принца надеждой на победу, и последний резерв под штандартом самого Иштвана пошел в решительную атаку. С полсотни рыцарей в блестящих на солнце доспехах как острый нож вонзились в потерявшее уверенность степное воинство, и медленное отступление мгновенно превратилось в повальное бегство.

— Твою ж мать! Вы что делаете, идиоты! — Не сдержавшись, крою бегущих ордынцев в голос, потому как несущаяся к реке лава катится прямо на боевые порядки Хансена. Вместо того, чтобы растекаться левее или правее, отступающая орда летит прямо на мои бригады, что на левом берегу перекрывают подступы к броду.

Катастрофичность ситуации растет прямо на глазах. Несущийся к реке ордынский поток закрывает собой висящих у них за плечами венгров. То бишь, степная лава не только грозит полностью смять выстроенную на берегу оборону, но и мешает моим стрелкам сделать прицельный залп.

К счастью, в этой непростой ситуации Хансен не поддался панике и сохранил хладнокровие. Вижу, как по его приказу рота громобоев отошла за линию фургонов, а на передний план выступили пикинеры.

«Молодец, Эрик!» — Мысленно хвалю полковника и нервно сжимаю кулаки.

Стоящий рядом Калида тоже удовлетворенно крякнул.

— Не стушевался датчанин! — Он легонько ткнул меня в бок. — Не зря ты его тогда выходил, как знал, что толк будет!

То, что Калида так многословен, тоже говорит мне, что ситуация критическая. К счастью, Хансен действует абсолютно верно, демонстрируя что ему все равно, кто напорется на его пики, ордынцы или угры. В этой ситуации куда важнее удержать строй и не позволить несущейся конной массе расстроить порядок и сбросить бригады в реку.

Видя перед собой лес выставленных пик, степные всадники попытались избежать с столкновения, но неудачно. Для подобного маневра нужна была синхронность и взаимодействие всего потока, что было уже безвозвратно утеряно. Враг висел у них на хвосте, азартно рубя всех, до кого мог дотянуться. Огромные венгерские кони и длинные тяжелые мечи наводили ужас на бегущих степняков, отключая разум и любую возможность к организованным действиям.

С разгона конская лава налетела на плотный строй пехоты и попыталась было прорваться сходу, но не тут-то было. Пикинеры сработали как жнецы на поле, не щадя ни ордынцев, ни венгров. Сверху, с высоты фургонов, заработали арбалетчики, сшибая с седел наиболее рьяных.

Та часть ордынцев, что оказалась зажатой между двух огней, была порублена буквально в считанные минуты, и окрыленные успехом венгры решили на том же кураже опрокинуть и пехотные порядки. Тут их энтузиазм быстро угас. Потеряв скорость и затоптавшись на границе выставленных пик, грозные всадники внезапно сами почувствовали себя добычей арбалетчиков.

Сменяя друг друга на площадках фургонов, четверки стрелков начали засыпать замешкавшуюся конницу смертоносными стрелами. Недосягаемые для венгерских мечей, они тщательно выцеливали уязвимые места рыцарей, стараясь чтобы ни один болт не пропал зря.

Видя, что остановка грозит погубить его воинство, Иштван во главе своего ударного кулака сам бросился на острия копий. Этот отчаянный порыв пробил-таки узкую брешь в непроходимом частоколе пик, и бронированная дружина принца ворвалась в зону ближнего боя. Эта дистанция, по сути, мертвая зона для пикинеров, и удары мечей посыпались на головы бойцов, ставших вдруг беззащитными. К счастью, эта замятня продлилась недолго. Ровно до тех пор, пока бронебойный венгерский кулак не напоролся на строй алебардщиков.

В ближнем бою для панцирной конницы нет пехоты страшнее, чем алебардщики. Тяжелые топоры пробивают доспехи, крюки стаскивают с седел, а острия на древках работают как копья. Вот и сейчас бойцы встретили прорвавшийся рыцарский клин так, как делали это сотни раз на учениях. Выставленные алебарды остановили рвущихся вперед лошадей, и на всадников со всех сторон посыпались тяжелые удары. Деловито и неотвратимо завертелись адские жернова, круша и перемалывая враз отрезвевших рыцарей.

Неудержимая стремительность атаки венгров окончательно затухла, переходя в изнурительный ближний бой, где конница начала нести катастрофические потери. К этому времени еще две бригады Хансена перешли реку и вступили в бой на флангах линии фургонов.

Положение венгерского принца из радужно-пьянящего как-то быстро сменилось на печально-незавидное. Новые бригады грозили зажать его всадников с флангов, а неожиданная передышка позволила сотникам Абукана остановить поток бегущих соплеменников и на своем берегу реки начать перестроение для контратаки.

Я уже было подумал, что неожиданности на сегодня закончились, но не тут-то было. В этот момент до меня долетел скрип провернувшегося колеса и грохот тяжелых цепных звеньев. Еще не веря услышанному, поворачиваю голову к замку и вижу, что подъемный мост еще целой западной башни начинает опускаться. Сначала медленно, словно бы неохотно, но с каждой секундой все быстрее и быстрее он полетел вниз и с лязгом шмякнулся на каменные плиты другой стороны рва. Звонкое эхо еще не успело раствориться в воздухе, как по мосту уже застучали копыта и отряд всадников вырвался из замка.

Бригады Петра Рябо’ва, выставив пики, приготовились к отражению атаки, но всадники и не думали их атаковать. Наоборот, воспользовавшись возникшей сумятицей, они проскочили мимо моих порядков, целясь в тыл готовящейся к атаке коннице Абукана.

— Черт! — Раздраженно сплевываю под ноги. Замысел затеявших вылазку защитников замка стал понятен. Никакого безумия, а только трезвый расчет и отвага. Мои шеренги их не интересуют! Они собираются ударить в тыл ордынцам, которых едва-едва удалось остановить. Протаранив их, вместе с венграми опрокинуть оборону Хансена и весь левый фланг монгольского войска. Это, конечно, в случае удачи, а если не повезет, то хотя бы вырваться из горящего замка.

Почему-то первым что приходит на ум — это злая озорная ирония.

«Может не мешать им и дать Абукану опозориться третий раз за день. Спеси у него тогда точно поубавится!»

Если бы удар шел не с контролируемой моими войсками стороны, то я может и поддался бы искушению, а так, здравый смысл все-таки взял верх.

«Удар в тыл Абукану может и порадовал бы меня, но пропустить его я не могу, — решаю однозначно, — потом будет не отбиться от обвинений, а ссориться с Бурундаем мне сейчас не с руки!»

Мгновенно все обдумав, резко оборачиваюсь к Ивану Занозе.

— Давай, полковник, с богом! — Взмахом руки показываю ему цель атаки. — Останови этих безумцев!

Тот, сорвавшись с места, вскочил в седло и с ходу бросил коня в галоп. Тут же истошно завыла труба, и выстроенные сотни конных стрелков рванулись вслед за своим командиром.

Бронированный клин вылазки успел-таки вонзиться в едва собранную рыхлую массу степных всадников и вновь посеять в ней хаос. Правда, на этом удача оставила смельчаков. Конные стрелки Ивана Занозы ударили им в тыл, а ордынцы пришли в себя после первоначального ошеломления. Плотное кольцо из многократно превосходящих сил сомкнулось вокруг рыцарей замка, и участь их стала незавидна. Воины Абукана выместили на них всю свою злость за сегодняшний позор и не успокоились до тех пор, пока не перебили всех до единого.

Этот момент стал переломным и во всей битве. Потому что на вершине холма, что к северу от идущего сражения, показались первые всадники. С каждой минутой их становилось все больше и больше, и вскоре вся холмистая линия горизонта покрылась крохотными фигурками на низкорослых степных лошадках. Это на исходную позицию вышел тумен Джаред Асына. Еще через секунду над всей долиной загремел монгольский боевой клич «урааагх», и степная конница покатилась в атаку.

Обходящий с юга тумен Тукана задерживался, но это было уже и неважно. Столь впечатляющее появление Джаред Асына сделало свое дело. Не дожидаясь удара в тыл, союзная армия начала отходить, но организовано это отступление продержалось недолго. Уже через пару мгновений фронт дрогнул и обратился в повальное бегство.

Печальная судьба вылазки и всей армии произвела такое гнетущее впечатление на оставшихся защитников замка, что у них не осталось сил на сопротивление. Открытые ворота так и остались распахнутыми, а на мачту воротной башни взлетел белый флаг. Замок Кениггрец сдавался на милость победителя, и для меня это была отличная новость. Непростая задача решилась сама собой, без штурма и тяжелых потерь.

Обернувшись к Калиде, киваю ему на замок.

— Давай-ка съезди туда сам, проследи чтобы наши там не переусердствовали. Мы пленных не убиваем и сдающихся не трогаем, пусть все об этом узнают!

Часть 1

Глава 6

Конец Ноября 1257 года

По обе стороны лесной дороги высятся могучие сосны. Их тяжелые кроны шумят над головой, и кажется, что они упираются прямо в нависшие грозовые облака. Солнце почти не показывается из-за туч, а таящийся за деревьями полумрак делает лес еще более хмурым и недобрым.

Калида едет впереди, и даже по его спине я чувствую бурлящее в нем недовольство. Все потому что отряд Соболя остался у переправы вытаскивать застрявшую в реке повозку. Как водится, в самый неподходящий момент сломалось задняя ось, и телега чуть не вывалила в реку все находящееся в ней добро. Незапланированная остановка грозила затянуться, а томиться без дела мне не хотелось. Бросить обоз без охраны на чужой земле было бы явной глупостью, вот я и оставил там Соболя с полусотней бойцов, а сам с Калидой и двумя стрелками поехал дальше. Калида конечно же упирался как мог, но он всегда перестраховывается, решил я и не стал его слушать. Поэтому он сейчас едет впереди и в знак протеста со мной не разговаривает.

Я не обращаю внимания, ибо знаю, долго злиться на меня Калида не умеет и скоро отойдет, а пока к нему лучше не лезть. Честно говоря, сейчас меня больше волнует предстоящая встреча с герцогом южной Баварии Людвигом II Суровым. До Мюнхена осталось чуть больше суток пути, а я все еще имею весьма расплывчатые контуры будущего разговора. Да, я еду послом, можно сказать, самого Великого хана! Да, Бурундай наделил меня практически неограниченными полномочиями в плане обещаний, но бессовестным болтуном я никогда не был, и прослыть таким в будущем мне тоже не хочется. Стало быть, упор надо делать на те позиции, выполнение которых я реально могу гарантировать. Отсюда и проблемы, потому как пообещать баварскому курфюрсту я могу немного. Сделать его племянника королем Германии и императором Священной римской империи — это да, но вот вопрос, нужно ли это герцогу? Был бы сам Конрадин постарше, можно было бы сделать ставку на него самого, но пятилетнего ребенка, тут Бурундай прав, никто не будет воспринимать всерьез. Значит, надо работать с герцогом, и тут очень важно знать все тонкости натуры этого Людвига Сурового.

«Что я о нем знаю? — В очередной раз начинаю прокручивать хранящуюся в памяти информацию. — Ему сейчас около двадцати восьми лет, и он уже получил в народе кликуху „Суровый“. За что⁈ Да за бытовуху, можно сказать! В прошлом году он казнил собственную жену по подозрению в измене. Именно так, не застал в постели с любовником, а лишь заподозрил, и этого ему хватило, чтобы отправить ее на эшафот. Приказал отрубить гулящую головушку прямо на городской площади, что даже по нынешним суровым времена выглядит диковато. Причем, по некоторым источникам, он потом признал, что подозрения его были безосновательны, и даже во искупление греха основал в честь невинно убиенной цистерцианский монастырь».

Хмыкнув, делаю однозначный вывод.

«Значит, это человек крайне эмоциональный и несдержанный, склонный к спонтанным решениям. У него не было уверенности насчет измены жены, и тем не менее он ее все же казнил. Его наверняка уговаривали не делать этого, ведь казнь жены приведет к конфликту с ее отцом, а это не кто-нибудь, а герцог Брабанта. Уговаривали, но он не уступил, что говорит о нем как о человеке крайне упрямом, который, единожды приняв решение, никогда его не меняет. Это же подтверждает и его участие в судьбе Конрадина. Ведь очень скоро за помощь Гогенштауфену папа Урбан V отлучит его от церкви, но герцог все равно не уступит».

Учесть эти качества и обратить их себе на пользу. Вот стоящая передо мной задача, и пока у меня нет стопроцентной уверенности в том, что мне это удастся. Естественно, я ни с кем своими сомнениями не делился. Даже более того, я убедил Бурундая, что проблем с герцогом не будет и он непременно примет все наши условия. Именно поэтому, разгромив короля Отакара, Бурундай повел свои тумены на Прагу.

После чудовищного поражения у замка Кениггрец столица Богемии была полностью деморализована. Слухи о жутком разгроме смешались со слухами о тяжелейшем ранении и чуть ли не гибели самого короля. В общем, к подходу монгольских войск в городе воцарилась настоящая паника, и тем не менее на предложение сдаться горожане ответили отказом. Через неделю подтянулись мои полки, и началась бомбардировка. На следующее после ночного обстрела утро, когда в разных концах города запылали пожары, Бурундай повторил свое предложение о сдаче, и городской совет сломался. Ворота со скрипом отворились, и бургомистр с выпученными от ужаса глазами вынес ключи от города.

Несмотря на сдачу, Бурундай все же хотел наказать пражан за первоначальную строптивость, но я убедил его этого не делать хотя бы до окончания переговоров с Баварским герцогом. Мой аргумент, что тотальное избиение жителей Праги не добавит нам доверия, сработал, и столица Богемии избежала печальной участи Сандомира и Кракова.

Помиловав Прагу, Бурундай наложил на горожан огромную контрибуцию и встал лагерем недалеко от города. Здесь он решил дождаться результата моего посольства, а пока отправил тумены Тутара и Абукана на юг преследовать уходящих к Будапешту венгров, а Джаред-Асына и Тукана на север пощипать земли Саксонии и Бранденбурга.

Крепко задумавшись, забываю одно наиважнейшее правило. Двигаясь верхом по лесной дороге, нельзя терять концентрацию ни на секунду. На что не знающая снисходительности реальность тут же об этом напоминает. Низкая ветка, хлестнув по лицу, чуть не выбивает меня из седла.

Чудом усидев, мысленно благодарю небеса за то, что уберегли меня от позора, и, уже не отвлекаясь, полностью сосредотачиваюсь на дороге. Как раз вовремя, потому как Калида вдруг резко осадил своего коня.

Вижу, что впереди дорога делает крутой поворот, а прямо перед ним ее перекрывает лежащее дерево. До него еще шагов тридцать, и Калида явно не торопится их сделать.

Ткнув пятками, ровняю свою кобылу с конем Калиды. Я пока никакой опасности не вижу, но уже то, что мой друг остановился и его ладонь легла на рукоять меча, говорит само за себя.

— Что не так⁈ — Спрашиваю и в тоже время внимательно вожу глазами по ближайшим зарослям.

Калида молча кивает на комель лежащей сосны, и только теперь я замечаю на нем следы топора. Стало быть, дерево тут неспроста. Оно точно не упало само, а его срубили и положили поперек дороги специально. Значит, вот-вот появятся те, кто все это затеял.

Калида тем временем вытащил из седельного чехла легкую пищаль и, не спуская глаз с леса, взвел боек и сыпанул на полку пороху. Оба стрелка, объехав меня и встав рядом с Калидой, словно сиамские близнецы повторили все тоже самое.

Тут надо сказать, что два десятка таких легких коротких стволов специально отлили для спецбригады Соболя. В отличие от громобоев, больше всего походивших на пехотные тяжелые мушкеты, эти пищали напоминали мне кавалерийские аркебузы семнадцатого века. От них, как и от их будущих аналогов, в поле толку было ноль. Полет пули такой, что хоть целься, хоть нет, предсказать его невозможно. Зато вот для штурмовых действий и ближнего боя выходило в самый раз, потому как заряжались эти пищали не пулей, а картечью. Дабы с дистанции в пять-семь шагов накрыть любую цель градом смертоносного свинца.

Едва щелкнули взводимые бойки, как из ближайших зарослей донеся хрипучий голос.

— Положите десять золотых флоринов на землю и можете ехать дальше, мы вас не тронем!

Кричали нам на баварском диалекте немецкого, и Калида, естественно, не понял.

— Хотят десять монет золотом. — Перевожу ему, а сам недоумеваю.

«Это ж насколько обнаглели здешние грабители с большой дороги, что нападают посреди белого дня на вооруженный отряд!»

Не удержавшись, Калида осуждающе покосился в мою сторону, мол ну что доигрались⁈ А ведь я предупреждал!

Ничего не говорю, но про себя вынужден признать, что мой друг, как всегда, оказался прав, а моя излишняя самоуверенность может вот-вот обернуться большой бедой.

«Вот так вот, — иронично прохожусь по собственному поводу, — строишь вселенские планы, а споткнешься на какой-то ерунде, типа бандитского ножа на лесной дороге!»

Мне, также как и Калиде, понятно, что требование денег — это всего лишь способ прощупать нас. Они видят четверых хорошо вооруженных всадников, в кольчугах и шлемах, и явно в сомнении, нападать или нет. Ежели прогнемся и положим деньги, то станет ясно — чужаки трусоваты и глупы, их можно брать нахрапом. Ежели откажемся, то тогда, возможно, дадут развернуться и уйти назад, но пройти засаду без боя точно не позволят.

То, что Калида остановился на расстоянии, а не бросился растаскивать завал, смешало им все планы. Ведь место для нападения выбрано не случайно. Там, где лежит сосна, по обе стороны от дороги густой кустарник, который должен скрывать разбойников до самого последнего момента атаки. Теперь же, чтобы добраться до нас, им придется преодолеть три десятка шагов открытого пространства, потому как ближе к нам зарослей уже нет, а только хорошо просматриваемый сосновый лес и дорога. Не подкрасться, не обойти, только атака в лоб, а это, как известно, не самая сильная сторона джентльменов удачи.

С другой стороны, нам тоже есть о чем подумать. Платить, понятное дело, мы не станем, но и поворачивать обратно тоже не выход. Уступать каким-то лесным бродягам для посла Великого хана унизительно, а весть об этом точно мгновенно разнесется по всей округе, тут сомневаться не приходится. Можно, конечно, вернуться потом с отрядом Соболя и восстановить статус кво, но у меня нет ни времени, ни желания гоняться за бандитами по незнакомым лесам, да и имиджевые потери это уже не исправит.

Бросаю взгляд на Калиду и понимаю, что он думает так же.

«Тогда что же, — азартно решаю рискнуть, — надо принимать бой, пока условия максимально выгодны для нас. А если „наши друзья“ все еще сомневаются нападать или нет, то надо бы подтолкнуть их к более решительным действиям».

Сделав выбор, кричу в сторону зарослей громко и вызывающе.

— Хочешь наши деньги, так иди и возьми их, мерзкая тварь! — Дальше крою его всем имеющимся в запасе арсеналом германских ругательств.

Я обращаюсь в единственном числе и оскорбляю только одного, того самого конкретного человека, что минуту назад орал нам из зарослей, и делаю это сознательно. Потому что мой волшебный дар подсказывает мне — тот неизвестный голос, что я слышал принадлежит не крестьянину и кому-то из простонародья, а скорее всего дворянину, привыкшему отдавать приказы и командовать на поле боя.

«Дворянин таких оскорблений не потерпит, — решаю я однозначно, — тем более в присутствии всей ватаги. Ему и гордость, и авторитет не позволят, а значит он поведет своих в бой, несмотря на невыгодность позиции».

Интуиция меня не подвела, потому как в ответ на мой поток брани слышу из зарослей яростный рев и следом шум ломаемой листвы. В ту же секунду из густого кустарника на дорогу вылетел квадратный крепыш в пластинчатом доспехе и кованом шлеме. Издав бешеный вопль и вскинув над головой меч, он кинулся прямо на нас, ведя за собой с пару десятков разношерстного отребья, вооруженного чем попало.

Краем глаза вижу, что это не вся банда, а еще несколько человек, скрываясь за деревьями, пытаются обойти нас по кромке леса. Рука тут же интуитивно скользнула в седельную суму и вытащила гранату.

Набитый порохом медный шар увесисто улегся в ладони. Щелкнула зажигалка, и язычок пламени лизнул вымоченный в селитре запал. В голове тут же застучал отсчет: один, два, три…

В этот момент почти разом грохнули три аркебузы, и всю дорогу заволокло вонючим сизым дымом. Пороховой туман наполнился криками боли и стонами, а Калида, не дожидаясь прояснения видимости, бросил своего коня вперед.

Стелющийся дым скрыл от меня противника в лесу, но долго не раздумывая, я что есть силы кидаю одну за другой пару гранат в лево от себя и на всякий случай еще один заряд направо.

От разрывов закладывает уши, но это терпимо. Осколков же я не опасаюсь, мой дымный порох еще очень далек от совершенства, и я точно знаю, что радиус поражения гранат не превышает восьми-десяти шагов.

На всякий случай вытаскиваю саблю из ножен и готовлюсь к появлению врага, но дым рассевается и ничего не происходит. Бросаю взгляд на дорогу, там уже все кончено. Пять или шесть трупов валяются в пыли, еще несколько стонущих раненых пытаются отползти в лес. Оставшиеся члены разбегаются по лесным зарослям, спасаясь от Калиды и его стрелков.

Глядя на это, с облегчением выдыхаю.

— Кажись, сегодня опять пофартило!

Тут мой взгляд натыкается на неподвижное тело главаря банды. Он лежит, уткнувшись лицом в пыль, но крови вокруг не видно, и мне становится занятно.

— Живой что ли⁈ — С любопытством спрыгиваю на землю и подхожу. То, что это тот самый главарь, которого я спровоцировал на атаку, у меня сомнений нет, он единственный из нападавших был в броне и шлеме.

Подцепив носком сапога, переворачиваю его на спину и оцениваю на глаз вмятину на грудной пластине кольчуги и еще одну на шлеме.

«Насквозь не пробито, крови нет, стало быть, судьба пощадила атамана. Из прихоти или со смыслом⁈ — Подумав так, не сдерживаю усмешки. — Ну уж точно не для того, чтобы удовлетворить мое любопытство!»

Подошедший Калида без лишних церемоний впечатывает носок своего сапога лежащему в бок.

— Давай, пес худой, поднимайся! Хватит пузо греть, нас не проведешь!

После такого бодрящего приветствия главарь застонал и зашевелился. Сотрясение мозга, видать, он таки заработал приличное, ведь картечина угодила ему прямо в шлем.

— Была бы пуля, башку бы разорвало, как гнилую тыкву, — словно бы размышляя со мной в унисон, проворчал Калида, — а с картечи лишь синяком отделался. Удачливый пес!

Главарь, наконец, открыл глаза и попытался приподняться. Его лицо тут же исказилось от боли, но пересилив себя, он все же сел, сжимая контуженную голову обеими руками.

— Ты кто такой? — Спрашиваю его на том же диалекте баварского, на котором он недавно выставлял условия.

Несмотря на головную боль, пленник поднял на меня удивленные глаза, но на большее сил у него не хватило. Сморщившись от приступа боли, он вновь согнулся и лишь бессвязно замычал.

— Отвечай, песий сын! — Калида замахнулся для удара. — Али хочешь на дыбе повисеть⁈

Удерживаю руку своего друга, понимая, что еще один удар в голову выключит пленника надолго.

— Подожди! Наш приятель сейчас сам все нам расскажет. — Сказав, присаживаюсь на корточки рядом со стонущем главарем. — Ведь так?

Встречаю вскинутые на меня мутные глаза и повторяю вопрос.

— Кто ты такой⁈

В этот раз кривясь на каждое слово, пленник все-таки ответил.

— Альтман, барон фон Регенсдорф.

Я ожидал чего-то подобного, но все же позволяю себе долю злого сарказма.

— И как же это столь достойный дворянин докатился до разбоя на большой дороге⁈ Нехорошо!

В ответ лицо пленника исказилось гримасой спесивой злобы.

— Кто ты такой, чтобы обвинять меня⁈ — Он даже забыл про свою контузию. — Я вассал герцога Баварского, и лишь он вправе судить меня по делам моим.

— Ого, вижу нашему приятелю полегчало! — С усмешкой поднимаю взгляд на Калиду, но тот настроен не так миролюбиво, как я. Носок его сапога вновь с силой врезается баварскому барону под ребра.

— Ты на кого лаешь, пес смердящий⁈

Пленник со стоном завалился на землю, а я бросаю удивленный взгляд на Калиду, мол что с тобой, чего это ты так разошелся. Тот опускает уже занесенную для очередного удара ногу, и по тому, как он отвел глаза, я понимаю, что немцу так сильно перепало не за слова, а из-за меня.

«Злится на меня, что не послушал его, и не стал дожидаться починки фургона! — Читаю невысказанные эмоции на лице друга, и так же мысленно извиняюсь. — Согласен, был не прав! Ну кто же знал, что у них тут такое творится!»

Эта мысль в купе со словами пленника неожиданно наводит меня на занятную идею.

«А что, может этот барон и прав, — иронично усмехнувшись, продумываю детали, — почему бы и не отвести его туда, куда он хочет — на суд герцога. Пусть их высочество увидит, что мы не беспредельщики какие, а люди, уважающие закон. Не повесили его вассала на лесном суку, где ему самое место, а отвезли сюзерену на суд, ибо закон и чужое право уважаем».

Идея мне понравилась, и я уже другим взглядом обвел поле боя. В этот момент один из стрелков вытащил из зарослей прятавшегося там раненого разбойника. Бросив его к трем остальным, он вскинул на меня глаза.

— Господин консул, с этими-то что…? Вздернуть может⁈ — Он убедительно посмотрел на толстый сосновый сук.

Улыбнувшись, качаю головой.

— Нет, Васюта, пусть поживут еще! — На удивленный взгляд стрелка поясняю. — С собой заберем! Послухами пойдут, а то вдруг наш славный барон на суде отпираться начнет.

Часть 1

Глава 7

Конец Ноября 1257 года

Вода в реке по пояс, и лошади, еле справляясь, тянут тяжелый фургон через брод. Спешившиеся стрелки, уперевшись с двух сторон, помогают вытолкать из воды тяжелую колымагу.

Это очередная переправа, и я надеюсь последняя, потому как крыши Мюнхена уже в прямой видимости. Прямо на север, на вершине холма, хорошо видны стены города и торчащий в небо шпиль собора Святого Петра. Накатанная дорога ведет прямо туда, но нам нужно немного в другую сторону, куда и указывает мне проводник.

— Герцог Людвиг редко бывает в городе, — неразборчиво лопочет сутулый человечек с осунувшимся землистым лицом. — Он предпочитает свой замок, что на острове Коленинзель.

Мое внимание сейчас приковано к фургону, и я слушаю на автомате, но баварец, не обращая внимания, тычет рукой вдаль.

— Видишь, вон там за поворотом шпиль торчит⁈ Там река Изар раздваивается, образуя между двух рукавов остров. Там родовое гнездо Виттельсбахов.

Стрелки, наконец-то, вытолкали фургон на берег, и успокоившись, я перевожу взгляд в ту сторону, куда указывает проводник. Там, над кронами деревьев, действительно виднеется треугольная крыша, но всего остального разглядеть отсюда невозможно.

«Ладно, упремся — разберемся!» — Проворчав про себя, тыкаю кобылу пятками и выезжаю на дорогу.

Наш маленький караван вновь трогается в путь, и примерно через полчаса движения вливается в широкий тракт, заполненный беженцами. Бредущие люди с серыми потухшими лицами, телеги со скарбом, гурты мычащего и блеющего скота. Все это непрестанным потоком движется в сторону города.

«Немудрено, ведь вся земля к северо-востоку отсюда сейчас в огне. — Прохожусь взглядом по согбенным горем фигурам и мысленно восклицаю с какой-то горькой самоиронией. — И за все свои страдания они могут благодарить тебя! За сожженные дома, за убитых и угнанных домочадцев, и за все свои сегодняшние и будущие невзгоды!»

Несмотря на сарказм и патетику, я не чествую за собой вины. Да, я направил вторжение Бурундая в центр Европы, но разве без меня его бы не было. Просто тогда брели бы в пыли другие люди, и горели бы дома в других местах. Где-нибудь на Волыни или в центральной Руси.

«История Золотой Орды — это история постоянных войн, — возмущенно пытаюсь сбросить цепляющее чувство вины, — если монголы сейчас творят зло здесь, то значит в этот момент их нет у меня дома, и на всем пространстве от Волги до Днепра царит относительный мир и спокойствие».

Тут мой рот самопроизвольно кривится в ироничной усмешке.

«Если вообще эти понятия применимы к этому кровавому времени!»

Чувствую, что кто-то дергает меня за рукав, и поворачиваю голову. Это проводник. Он настойчиво пытается привлечь мое внимание.

— Эй, тебе не туда! — Он тыкнул в поток людей и телег сворачивающий к городским воротам. — Тебе прямо! Замок герцога там.

Под любопытные взгляды беженцев берем правее и выезжаем на дорогу, что идет в обход Мюнхена на юг.

Все это время проводник не затыкается и непрерывно болтает.

— Людвиг Суровый не любит город, ныне в Мюнхене стало слишком тесно и грязно. Герцог предпочитает жить в замке, что я показывал тебе. Помнишь остров…?

Конечно я помню, но пускаться в разговор со словоохотливым немцем мне неохота, и я лишь молча киваю.

Видя мое нежелание, проводник тоже умолкает, и дальше мы уже едем в тишине, пока из леса на другом краю равнины не появляется большой отряд всадников. Даже отсюда различим блеск металла и характерная дрожь земли под копытами тяжелых рыцарских лошадей.

Сомнений нет, навстречу идет отряд тяжелой конницы и намерения его далеко не ясны. Да, мы ехали не таясь, и новость о посольстве должна была уже достичь герцога, но во избежание неприятных сюрпризов два десятка стрелков по команде Соболя выезжают вперед и достают пищали. Выстроившись поперек дороги в две шеренги, они готовятся встретить возможное нападение дружным залпом. Еще три десятка во главе с Калидой собираются позади них для контратаки. Мы готовы к любому исходу, но я все же очень надеюсь, что нам навстречу мчится почетная встреча, а не атакующий отряд.

«Ну не идиот же герцог! — Мысленно убеждаю самого себя. — Хотел бы напасть, так устроил бы засаду на переправе!»

Пыльное облако приближается, и уже можно различить всадников в кольчугах и шлемах под сине-белым штандартом герцогов Баварии. Стук лошадиных копыт врезается в уши, Соболь поднимает оголенную саблю.

— Товсь!

Стрелки вскидывают пищали, целясь в приближающуюся конницу, но у идущий галопом кавалерии хватает здравого смысла сбросить ход шагов за сто, и я облегченно выдыхаю.

— Отставить! — Кричу на всякий случай, ибо не дай бог нервы у кого-нибудь не выдержат.

Стрелки поднимают стволы ружей вверх, а я, ткнув кобылу пятками, выезжаю вперед. Калида и Соболь тут же пристраиваются справа и слева. От команды встречающих тоже отделяется всадник и парадным аллюром скачет нам навстречу.

«Встреча на Эльбе, мать его!» — Выматерившись про себя, успокаиваю натянутые нервы и одеваю на лицо радушную улыбку.

— Посол Великого хана и консул Твери, Иоанн Фрязин! — Представляюсь подъехавшему всаднику, и в ответ тот, едва склонив голову, лишь намечает приветственный поклон.

— Граф Отто фон Вильденау, командор замка Коленинзель.

Граф и не менее сотни всадников в полном вооружении. Пробегаюсь оценивающим взглядом по рядам встречающих. Хауберки с латными пластинами на груди, кольчужные чулки, кованые шлемы с забралами… В общем полный набор, который по мнению герцога должен произвести на нас неизгладимое впечатление'.

«Отсюда и галоп, и штандарт, и боевые копья! — Делаю очевидный вывод. — Нас банально пытались припугнуть! Нет, господа, не на тех напали. Нас такими штучками не пронять! Мы и сами кого хошь напугаем!»

Усмехаясь про себя, выслушиваю приглашение графа проследовать в замок Коленинзель.

* * *

В высоких потолочных арках застывает эхо наших шагов, а в десятках нацеленных на нас глаз я читаю удивление, перемешанное с разочарованием. Думаю, очень многие в этом зале рассчитывали увидеть жутких страшилищ. Тех чудовищ, что примчались с другого конца земли и истребили по пути сотни народов, а тут вроде бы обыкновенные люди и даже одежда не сильно отличается. Надо сказать, у меня тоже довольно странные ощущения. Все вокруг напоминает мне любительскую постановку в провинциальном театре. Какой-нибудь Золушки или Короля Лира…! С высокими колпаками и тяжелым бархатом платьев у дам, с мужскими чулками и буфами у мужчин, и длинными носами туфель без каблуков у тех и других. Но нет, пожалуй, беру свои слова назад, ни в одном даже самом задрипанном театре не будет такого острого, пропитавшего стены запаха сырости и немытого человеческого тела.

Мы с Калидой проходим через зал и останавливаемся перед креслом герцога. По обе стороны от него полукругом выстроились придворные. Зал небольшой, прямоугольной формы, и высоченные потолки визуально делают его еще меньше. Народу за герцогским кресло выстроилось немало, и всем им приходится тесниться. Сам герцог Людвиг II тоже напряжен, на его еще молодом лице написана тщательно скрываемая растерянность. Единственно, кто чувствует себя совершенно свободно в этом зале — это шут. Он сидит на каменном полу, прямо перед троном, в грубых зеленых лосинах и колпаке с рожками. Точно таким, каким бы нарисовал его художник все того же провинциального театра.

Остановившись в трех шагах от герцога, склоняю голову в поклоне и приветствую хозяина замка на баварском диалекте немецкого. Моя речь, как и произношение, вызывает у придворных общий вздох удивления, что только подтверждает мою мысль о том, кого они все ожидали увидеть.

— Повелитель необъятной империи, на которой никогда не заходит солнца, Великий хан Мунке послал меня к тебе, высокородный герцог, дабы выказать тебе свое уважение и расположение богатыми дарами.

Я не знаю всех титулов Великого хана и пунктов обязательной церемонии, поэтому леплю отсебятину без всяких угрызений совести. Как скажу, так и будет! Проверять меня некому, и претензий ждать не от кого. Меня больше волнует результат, и пока стража вносит сундук с дарами, а стоящая за троном знать восторженно реагирует на щелчок зажигалки, я думаю о том, как бы мне перевести формат общения из общедоступно-парадного в кулуарный.

Смотрю, как Калида поднимает тяжелую крышку и медленно достает подарки. Каждый из них сопровождается восхищенным вздохом придворным, которые не в силах скрыть своего изумления.

Маленькое овальное зеркало в золотой оправе, рулон шелковой ткани, ящичек с пряностями, сабля дамасской работы с украшенной рубинами рукоятью, и прочее… Все это для стоящей передо мной немытой, но напыщенной знати представляет собой такое немыслимое богатство, что они даже не пытаются скрыть свой завистливый восторг.

Надо сказать, что для этого представления Бурундай не выделил мне даже медного обола. Весь «праздник» так сказать за мой счет. В понимании монгольского полководца, любой и так с радостью должен ухватиться за его милостивое предложение, и еще должен сам ползать на коленях, благодарить и слать в ответ бесчисленные дары. Наверное, поэтому в реальной в истории так часто казнили монгольских послов. Они нарушали все правила хорошего тона, были вызывающе грубы и непочтительны.

У меня планы совсем другие, как и цели. В первую очередь, я хочу надавить на жадность, а потом уж на страх и доводы разума. Для этого мой взгляд ищет того, к кому в этом замке прислушиваются больше всего. Вот священник с тонким изможденным лицом, но в рясе из отлично выделанного дорогущего сукна, склонился к герцогу и стал что-то нашептывать тому на ухо. Его холеные пальцы, унизанные крупными перстнями, панибратски легли на герцогское плечо. По этому жесту и по тому, как хозяин замка отвлекся от созерцания своих подарков и начал усиленно внимать шепоту священника, понимаю, что я уже нашел искомое. Осталось лишь выяснить, кто этот высушенный церковный щеголь.

В это время Калида закончил с демонстрацией даров, и я продолжаю.

— Великий хан также озабочен несправедливой судьбой Конрадина, наследника великого рода Гогенштауффенов. Не подобает носителю крови Императоров Священной Римской империи влачить жалкое существование в безвестности.

Еще один общий вздох удивления! Никто в этом зале даже подумать не мог, что речь может пойти о Конрадине. Все поражены уже тем, что степным дикарям вообще знакомо это имя! Большинство были убеждены, что сегодня речь пойдет об ультиматуме и требованиях дани. Я даже уверен, что многие готовы обсуждать ее размер уже сейчас.

Мой наметанный глаз не упустил, что при упоминании имени Конрадина в глазах щеголя в рясе блеснул неподдельный интерес.

Мотаю на ус и перехожу от пряников к суровой реальности.

— Войско Великого хана разгромило армию королей Богемии и Венгрии, герцогов Саксонии, Малой Польши и Литвы. Ныне оно стоит в Праге, и от того, примешь ли ты, герцог, изложенные в послании требования, будет зависеть, куда направят копыта своих коней бесчисленные степные батыры, что выстроились сейчас у твоих границ.

Поклонившись, демонстрирую, что я закончил, а Калида, сделав шаг вперед, передает свернутый пергамент камергеру герцога.

Обязательная процедура исполнена, но я не хочу, чтобы герцог здесь и сейчас зачитывал ультиматум Бурундая. Общий зал, разгоряченная публика настроена негативно, а эмоции худший враг правильного решения. В такой ситуации люди частенько говорят лишнее, чего говорить совершенно не собирались. Отказаться потом от слов сказанных прилюдно бывает трудновато, и необратимый поток уже покатится бесконтрольно. Мне такое продолжение совсем ни к чему, поэтому, едва свиток оказывается в руках камергера, я подаю знак, и два моих стрелка вводят в зал пленного барона.

Руки у неудачливого грабителя связаны, на лице здоровенный кровоподтек от падения лицом вниз. Зал встречает его появление возмущенно-непонимающим гулом, из чего я делаю вывод, что многим здесь этот человек хорошо знаком.

Сидящий на троне герцог мгновенно напрягся и нахмурил брови.

— Что все это значит, посол⁈ Немедленно развяжите барона Регенсдорфа!

Его люди бросились к пленнику, но я остановил их поднятием руки.

— Не торопитесь! — Не отводя глаз, спокойно встречаю гневные молнии в глазах баварского владетеля. — Я мог бы повесить этого человека еще вчера и, поверьте, имел на это все основания, но посчитал для себя неприемлемым вершить правосудие на чужой земле. Поэтому я привез этого дворянина сюда, на суд к его сюзерену, но прежде, чем вы его развяжите, вы должны знать…

Делаю эффектную паузу, добиваясь полной тишины.

— Вы должны знать, что это барон промышлял разбоем в Форстенридском лесу.

— Форстенридский грабитель…! — Прерывая мою речь, по залу прокатился общий ошарашенный вздох, и я понимаю, что деяния моего пленника успели широко прославиться.

На общем эмоциональном фоне отмечаю невозмутимое лицо ранее выделенного священника. Его негромкий голос заставляет умолкнуть галдящих придворных.

— Такое обвинение требует доказательств.

Я готов к такому повороту и встречаю нацеленный на меня взгляд легким кивком головы, мол, конечно, вы абсолютно правы!

Выдержав пронизывающий взгляд священника, обращаюсь уже к герцогу.

— Ваше сиятельство, кроме барона я привез на ваш суд и членов его шайки. Я не стал тащить этих горемык сюда, но ваши люди могут забрать их в любое время. Первый же допрос покажет вам истинное лицо вашего вассала.

Сказав, я кланяюсь герцогу, демонстрируя что закончил. Ответом мне звучит гробовая тишина, и тогда, не дожидаясь реакции, я разворачиваюсь и решительно шагаю к дверям.

* * *

На добротном, но грубо струганом столе стоит моя спиртовая лампа и освещает лишь часть большой комнаты. Несмотря на размеры, своими узкими маленькими окнами и убогостью убранства она больше напоминает тюремную камеру. Стол, кровать, сундук — это все, что здесь есть. Единственное положительное отличие — отсутствие решеток на окнах и горящий камин.

В камине ярко пылает пламя, но такое ощущение, что весь жар улетает в трубу, оставляя мне лишь жалкие крохи. В комнате, мягко говоря, прохладно, и я кутаюсь в накинутую на плечи шубу. По нынешним меркам уже довольно поздно, но я не ложусь спать. Я жду посланника герцога. Вернее, я надеюсь, что он обязательно придет, иначе моя миссия грозит закончиться полным провалом.

Условия, изложенные в переданном мною свитке — это абсолютный ультиматум. Требование безоговорочной капитуляции, признание власти Великого хана, дань и все такое-прочее, иначе вторжение и полное уничтожение. Условия настолько жесткие, что я абсолютно уверен, герцог их не примет.

«Тогда что⁈ — Мысленно завожу сам себя. — Завтра ты уезжаешь, и получается, что приезжал только за тем, чтобы осыпать бедолагу Людвига богатыми дарами. Передать ультиматум мог и простой нукер Бурундая, зачем ты ввязался в это дело, если сидишь тут сиднем и ничего не делаешь⁈»

Тут я немного лукавлю. Все мои эмоциональные претензии к самому себе имели бы основание, если бы не одно «но»…! Затронув на приеме имя Конрадина, я явственно дал понять, что ситуацию можно кардинально поменять в выгодную для герцога сторону. Мог бы, наверное, заявить об этом открыто, но тогда это было бы уже прямое предложение, полностью противоречащее требованиям Бурундая. Такая разноголосица внесла бы сумятицу в баварские головы, лишь укрепляя их в мыслях, что они могут поторговаться. Мне это ни к чему! Я хочу, чтобы в качестве просителя за малолетнего Конрадина первым выступил герцог, а не я. Тогда уже мне можно будет выдвигать условия, о которых Бурундаю знать ни к чему.

День прошел в ожидании, настал вечер, и я уже заметно нервничаю. Время идет, и с каждой минутой моя уверенность в правильности расчетов все тает и тает.

«Может не надо было так мудрить! Зачем всегда так сложно⁈ Сказал бы этим олухам прямо, мол так и так… — Мысленно крою себя и сам тут же не соглашаюсь. — Ну не идиоты же они! Ведь я явственно дал им понять — у вас есть козырь, с которого вы можете зайти. Если не поняли, так приходите, я вам растолкую!»

Меня бесит, что я так нервничаю, но тут ничего не попишешь, на карту поставлено слишком многое. Если сейчас я не реализую свою идею, то придется признавать, что я плохой стратег не только в политике и дипломатии, но и в военном деле. На меня давит тот факт, что расход боеприпасов оказался куда бо’льшим, чем я ожидал. Даже не просто бо’льшим, а по-настоящему катастрофичным! Еще парочка осад и мне попросту нечем будет стрелять! Запас пороха и ракет растаял как утренний туман всего в нескольких сражениях, а кампания еще только-только началась. Снабжение запаздывает! Куранбаса написал, что очередной обоз с огненным зельем вышел из Твери, но до меня он до сих пор так и не добрался. Цел он или кто-то уже наложил на него свою лапу, я понятия не имею. Возможно, вскоре все разъяснится и он таки прибудет, а возможно и нет! Но худшее не в этом, самое плохое в том, что даже когда обоз придет, он все равно кардинально не изменит ситуацию. Мои заводы на сегодняшний день попросту не состоянии обеспечить такой расход, какой потребует эта война, если я не сумею качественно изменить ситуацию.

Как я так просчитался, мне думать пока не хочется, посыпать голову пеплом всегда успеется! Вся моя жизнь в этом времени говорит мне, что не надо себя заранее хоронить и упираться только в одно, пусть и неплохое решение. В любой ситуации всегда требуется искать и находить альтернативные пути. Идея с Конрадином мне нравится не только своим политическим изяществом, но и тем что с ее помощью я сумею скрыть от Бурундая как свои истинные цели в этой войне, так и дефицит боеприпасов. Ему да и вообще Золотому Сараю незачем знать, что огненный наряд у меня не бесконечен и довольно быстро может истощиться. Хоть мы сейчас и в одной упряжке, но все может измениться в любой момент, и я об этом никогда не забываю.

— Если я не привезу согласие герцога, — зло бормочу и сжимаю кулаки, — то в глазах Бурундая буду выглядеть пустым болтуном, и это меньшая неприятность из тех, что потом может произойти!

Мое нервное хождение из угла в угол прерывает скрип двери и показавшееся в щели лицо Прохора.

— Тут это, пришли к тебе, консул!

С трудом удерживаю себя от порыва спросить «кто» и, не торопясь, словно бы нехотя, произношу.

— Ну что ж, коли пришли, так зови!

Прохор широко распахнул дверь, и появившийся в проеме церковный служка негромко, но торжественно объявил.

— Архиепископ Мюнхена и Фрайзинга, Лаурелий Эберсбах!

Поднимаю взгляд и вижу холодные расчетливые глаза того самого щегольского священника, на которого я обратил внимание в приемной зале.

Скрывая свою радость за маской холодного безразличия, я мысленно поздравляю себя с успехом.

«Хвала небесам, я был-таки прав, и мои нервные клетки потрачены не в пустую!»

Часть 1

Глава 8

Конец Ноября 1257 года

Склонив голову, выражаю почтение к сану вошедшего и предлагаю ему стул напротив себя.

Придерживая полы длинной рясы, Лаурелий Эберсбах садится и тут же вскидывает на меня острый проницательный взгляд.

— Ведь ты же не азиат, почему ты заодно с этими дикарями?

«Дикарями⁈ — Слово резануло слух, и я не могу не поразиться. — Даже сейчас, когда Европа в полном дерьме и ничего путного еще не достигла, спесивое чувство превосходства уже цветет тут пышным цветом!»

Подумав так, отвечаю гостю ироничной сентенцией.

— Вовремя встать на сторону сильного — это не предательство, а предвидение!

Получаю еще один укол проницательных глаз, но на лице архиепископа ни тени улыбки. Наоборот, он слегка кивнул, словно бы абсолютно серьезно обдумал мои слова и согласился с их разумностью.

Удовлетворившись ответом, епископ попытался было продвинуть беседу в том же ключе, задавая вопросы о том, кто я и откуда.

Мне такое развитие ни к чему, и я резко пресекаю это направление.

— Разве сейчас имеет значение моя скромная персона⁈

Мой гость на мгновение умолк, и я тут же беру бразды правления в свои руки.

— По-моему, сейчас гораздо важнее, какой из двух возможных вариантов будущего предпочтет герцог Баварии Людвиг II Виттельсбах.

— Выбирать особо не из чего! Безоговорочное подчинение или полное уничтожение! — Тут же надменно скривил губы архиепископ. — Ведь так, если мне не изменяет память, выразился в своем ультиматуме твой повелитель.

Старательно нажимая на слово «повелитель», он невольно показывает, что прекрасно знает с кем сейчас говорит и специально стремится меня задеть. Это даже слегка забавляет.

«Он что действительно думает, что имеет дело с простодушным варваром, которого можно вывести из себя подобной уловкой!» — Успеваю мысленно сыронизировать, но вслух продолжаю мягко и вкрадчиво.

— Все верно, но безоговорочное подчинение — это ведь не полновесная константа. Этот шаг имеет множество нюансов, порой так сильно отличающихся друг от друга, что иногда со стороны даже не понятно, а была ли эта безоговорочная капитуляция.

— Ты изъясняешься так, будто закончил богословский факультет в Болонье, — в глазах Лаурелия сверкнула ироничная искра. — Красиво, цветисто, и никакой конкретики!

Мы оба с ним понимаем, о чем я говорю, иначе его бы сегодня здесь не было, и тем не менее он явно хочет, чтобы я произнес имя первым.

«Ладно, будь по-твоему, сейчас это уже не проблема». — Усмехаюсь про себя и продолжаю.

— Хорошо, я буду абсолютно предметен. Вы, наверняка, уже слышали, что случилось с княжествами Польши, Моравии и королевством Богемия, что пытались противостоять монгольской империи. Поэтому первый вариант, где Бавария превращается в выжженную пустыню без городов, замков и жителей, я опускаю, ибо этот путь для узколобых фанатиков, не способных на компромиссы.

Едва заметный кивок головы подтверждает согласие архиепископа с моими словами, и я записываю это себе в актив.

«Выходит, я был прав! Встать на пути безудержного потока и славно погибнуть в планы моего гостя, а значит и герцога, не входит».

Отметив это, перехожу к тому, ради чего, собственно, я сюда и приехал.

— Вариант второй кому-то может показаться не таким славным и рыцарским, но это, как говорится, на вкус и цвет… По мне, так задача государя в первую очередь состоит не в том, чтобы геройски погибнуть на поле боя, а в том, чтобы спасти от гибели свою страну и сберечь вверенный ему народ.

— Ты хочешь убедить меня в том, что, отдав землю на разграбление, можно спасти ее народ? — Вновь скептически кривит губы архиепископ. — Считаешь меня настолько наивным⁈

Пальцы Лаурелия Эберсбаха сложились в замок, блеснув сразу всеми перстнями, а я одеваю на лицо свою самую обаятельную улыбку.

— Ну что вы, святой отец, какое разграбление! Наоборот, я предлагаю герцогу из врага превратиться в союзника и тем спасти свою Землю, и свой народ. Более того, спасти не только Баварию, но и всю Германию, став регентом при императоре Священной Римской империи — Конрадине Гогенштауфене. Он должен принять на свои плечи всю ответственность и присягнуть от его имени Великом хану.

При слове регент в глазах архиепископа блеснул интерес, но он продолжил держаться прежней скептической линии.

— Полностью подчиненный и зависимый…! Это не союзник — это раб!

Громкие слова меня не смущают. Я же вижу, что рыба заглотила наживку и уже не соскочит.

— Раб — это слишком сильно сказано. — Мягко улыбаюсь одними глазами. — Я все-таки предпочитаю термин союзник. К тому же, ведь монголы как пришли, так и уйдут, а власть здесь, в Германии, останется у того, кто сможет сохранить свои силы или того лучше их преумножить.

Архиепископ молчит, делая вид что обдумывает мои слова, и я добавляю им веса.

— Я буду честен с вами, монгольская империя слишком огромна, и ее постоянно сотрясают внутренние войны. Германия находится на самом дальнем западном ее краю, и у Великого хана попросту нет и не будет постоянной возможности контролировать эти земли. Править здесь будет тот, кому хан окажет доверие. Тот, кто сумеет сейчас сделать правильный выбор и не подставиться под удар. Тем более, что кроме власти такой шаг принесет и несказанные богатства.

Архиепископ старательно держит на своем лице недоверчиво-равнодушную маску, но свои истинную натуру ему все же скрыть не удается. Я вижу, как после слов о богатстве в его зрачках вспыхнула алчная искра.

«Как обычно, ты делаешь ставку на худшие человеческие пороки!» — Саркастически хмыкаю про себя и достаю из стоящего рядом сундука свиток.

— Ваше сиятельство, я хочу преподнести вам подарок. — Раскатываю на столе рулон плотной бумаги, на которой красиво, но схематично изображена карта Европы. — Взгляните, вот здесь Бавария, здесь Балтийское море…

Мой палец ведет линию от башенки, изображающей город Любек к Новгороду.

— Вот так пойдет новый торговый путь на Восток и сказочную Индию. Через Новгород, Русь и Золотую Орду по великой реке Волга прямо в Персию и Индию.

В этом времени сама по себе карта уже наиценнейший подарок, а проложенный маршрут и кажущаяся его простота делают мои рассказ просто завораживающим. Архиепископ аж привстал и, проследив за моим пальцем, с нескрываемым интересом уставился на конечную точку с жирной надписью — Индия.

Дожидаюсь, когда его взгляд вернется ко мне, и вновь обращаю его к карте.

— Вот здесь, — обрисовываю контур Руси, — поток золота и товаров с Востока буду контролировать я, а вот здесь, — тут мой палец медленно обводит сначала Германию, а затем и всю Европу, — я предлагаю вам.

Смотрю моему гостю прямо в глаза и гашу последние очаги сомнения.

— Вы же видели те дары, что я привез герцогу, поверьте, это просто капля в море. Союз с Ордой откроет для вас такие перспективы, какие вам даже не снились!

На миг потеряв контроль, архиепископ сейчас как открытая книга, с которой легко читается главный вопрос — хватит ли у меня сил отхватить такой огромный кусок⁈

Видя это сомнение, я тут же перехожу от далеких проектов к тому, что будет интересно моему гостю прямо здесь и сейчас.

— Да, я знаю, на сегодняшний день влияние епископата Мюнхена и Фрайзинга в Германии невелико. Есть в вашем пруду рыбы и покрупнее, но эту проблему легко исправить… Особенно тому человеку, что будет представлять интересы императора до его совершеннолетия.

В глазах Лаурелия вспыхивает еще один немой вопрос, и на этот я уже отвечаю прямо.

— Вы все правильно поняли, Ваше преосвященство, я предлагаю вам стать вторым регентом при малолетнем Конрадине!

Этот аргумент мгновенно отмел все сомнения и перевесил чашу весов, но архиепископ все же взял себя в руки и постарался максимально завуалировать сдачу позиции.

— Ну, предположим, герцог примет ваше предложение. Как вы себе представляете дальнейшие шаги? Не все зависит от Людвига! Императора Священной Римской империи выбирают курфюрсты семи Германских земель, и буквально в этом году в Ахене королем Германии уже был избран Ричард, герцог Корнуолла. Четверо из семи проголосовали за него и Людвиг Суровый в том числе.

— И что⁈ — Не отрываясь, смотрю прямо в глаза своему гостю. — Этот Ричард придет воевать за свою корону⁈ Может быть, его брат, король Англии, придет⁈ Мы оба знаем, что нет! Ни у Ричарда, ни у Генриха III нет на это ни сил, ни возможностей. Зачем Германии король, который не может встать на ее защиту? Это вопрос герцог Баварский может задать на внеочередном съезде курфюрстов и поставить легитимность Ричарда под сомнение. На этом основании он также сможет потребовать его переизбрания и выдвинуть кандидатуру законного наследника великих императоров, Конрадина Гогенштауфена.

— Папа Римский будет категорически против. — Как бы про себя, но вслух произносит архиепископ, и я его дополняю.

— Конечно против, но если все провернуть очень быстро, у него не будет возможности вмешаться.

Теперь мы понимаем друг друга с полуслова, и у нас получается весьма занимательный диалог.

— Какие сроки? — Отрывисто произносит Лаурелий Эберсбах.

Я отвечаю коротко и без пояснений.

— В течении следующего года.

— Нереально!

— Вполне, если у каждого из курфюрстов загорится земля под ногами.

— Что заставит их проголосовать за Конрадина?

— Монгольские всадники на границе и сторонники громкого имени Гогенштауфенов в их собственных землях.

Тут мой гость посмотрел мне прямо в глаза и произнес с так не вяжущейся с ним откровенностью.

— Никакой страх не заставят их проголосовать за Конрадина, если регентами при нем станем только мы с Людвигом.

Держу его взгляд и растягиваю губы в усмешке.

— Там, где не справится страх, там всегда на помощь ему придет жадность!

* * *

Дверь за архиепископом захлопнулась, и я с облегчением откидываюсь на спинку стула.

— Уф! Кажется, я его таки сделал! — Немного преуменьшаю свой успех, потому как уже очевидно следующее. Несмотря на отсутствие твердого «да» и сухие слова Лаурелия, что он передаст наш разговор герцогу, есть полная уверенность, что они примут мое предложение.

С наслаждением вытягиваю ноги и пытаюсь сбросить все еще давящее напряжение. На дворе уже глубокая ночь, и хорошо было бы сейчас завалится спать, ведь завтра тяжелый день, но в моей крови еще столько адреналина, что заснуть нереально.

Понимая это, пытаюсь использовать оставшееся время с пользой и вытаскиваю пачку недописанных писем. Взявшись за работу, увлекаюсь и останавливаюсь, только когда усталость все же берет верх, и я чувствую, что глаза вот-вот закроются сами по себе.

Потянувшись и широко зевнув, уже собираюсь дунуть на лампу и погасить свет, как вдруг слышу какое-то странное шипение. Я бы не обратил внимание, но есть в нем что-то тревожное. Возникшее ощущение, будто звучит оно совсем рядом, заставляет занервничать.

— Будь я в лесу, то мог бы подумать, что это змея. — С этими словами беру со стола свечу и опускаю вниз к полу.

— Твою ж мать…! — Затаив дыхание чуть не выпускаю светильник из рук, потому что в шаге от меня, свернувшись кольцом, шипит здоровенная гадюка. Треугольная башка агрессивно раскачивается над полом, раздвоенный язык ходит туда-сюда!

'Мать честная…! Как она здесь оказалась⁈ — Мой взгляд на полном автомате бросается к закрытой двери и упирается в щель между ее нижним краем и полом.

Извивающийся след на пыльном полу отметает все сомнения разом.

«Ни за что не поверю, что в конце ноября эта тварь по доброй воле выбралась из своей глубокой норы и заползла на третий этаж замка! Ее подбросили! Это не чудовищная случайность!» — Вспыхивает в голове понимание, которое сейчас уже никак не может мне помочь.

«Вот дерьмо! — Пытаюсь воспользоваться пока еще имеющимися у меня мгновениями, и мысли бешено скачут в голове. — Что делать⁈ Что делать⁈ Что делать⁈»

Понятно, что любое движение или крик спровоцирует змею на атаку, но и неподвижность ничего не гарантирует. Тем более, что в такой скрюченной позе я долго не протяну.

Медленно, не разгибаясь, одними лишь глазами кошусь на стол в поисках хоть чего-нибудь пригодного для защиты. Ничего подходящего! Только бумага, чернильница, перья. Еще, правда, лампа и походная икона Богородицы. До лампы точно не дотянуться, а вот до иконы можно. Ее Прошка положил на край стола, не найдя в комнате красного угла, коего в католическом замке не могло быть по определению. Распятие на стене вон висит, а икон здесь не держат.

Тут надо сказать, что до того, как попасть в эти темные века, я был в общем-то атеистом, хотя и наличие какой-то неведомой, не подвластной человеческому осмысление силы признавал. Ни в церковь, ни в мечеть, ни в синагогу не ходил ни по воскресеньям, ни в какие другие дни, но здесь, понятное дело, такой роскоши позволить себе не могу. Не будешь ходить на службы, церковь ополчится против тебя, поплывут слухи, народ откачнется, а без поддержки народа мне никак. В общем, верю я сейчас в бога или нет, теперь это уже неважно! В церковь хожу регулярно, на иконы крещусь и все прочие православные ритуалы блюду, как положено. Вот и икону богородицы-заступницы вожу с собой в походы, ибо так принято, не басурман же я, чай…! Вернее, иконой, как и прочими хозяйственными делами занимается Прохор, а я принимаю это как должное и подчас даже не замечаю. Вот и сейчас, только увидев икону на столе, я вспомнил, как Прошка, не найдя красного угла в моей комнате, обозвал хозяев замка безбожниками и перекрестившись, положил ее на стол.

Стараясь не шевелиться ни одной мышцей и не спуская глаз со змеиной головы, тянусь пальцами левой руки к иконе. Тянусь к ней лишь как к единственно-доступному тяжелому предмету, а не как к чудодейственному амулету, способному меня защитить.

Зацепившись, наконец, за доску, подтаскиваю ее к себе. Слава богу, пошла беззвучно. Все ближе и ближе подтягиваю икону к своему краю, еще толком не понимая, как буду действовать. Мышцы спины, как назло, так свело, что сохранять полную неподвижность в этой скрюченной позе уже совершенно невозможно.

Сцепив зубы, терплю из последних сил, и вот икона уже на самом краю стола.

«Дальше что⁈ — Мысленно пытаюсь сподобиться хоть на какое-то разумное решение. — Попробовать метнуть ее в гадюку? Может она испугается и уползет⁈»

Здравый смысл говорит мне, что это полная чушь. Я только рукой двину, и тварь тут же вцепится мне в ногу. Из обычной-то позы тягаться в реакции со змеей дело неблагодарное, а уж из той в которой я сейчас нахожусь, и подавно.

Не придя ни к какому решению, чувствую, что держаться уже нет никаких сил. Все равно я сейчас непроизвольно дернусь, и змея бросится на меня.

«Аааа, была не была!» — Решаю рискнуть, но опережая меня, вдруг с душераздирающим скрипом приоткрывается дверь.

Этот звук подействовал как сигнал к действию, и тут уж сработали рефлексы. Разжавшиеся пружиной ноги бросили тело в сторону, а рука чисто на автомате смела со стола икону.

Валюсь на пол и жду боли укуса! Мозг импульсивно отмечает где-то совсем рядом странный глухой звук, но не задумываясь, я сразу же качусь в угол. Укуса все нет!

И тут сквозь грохот ударов сердца в уши врывается шмяканье тупых ударов и остервенелый рев Прохора.

— На тебе, тварь! На…!

Пытаюсь подняться, но сведенные судорогой мышцы не слушаются, отвечая на каждое движение разрывающей болью. Несколько секунд борьбы, и боль отпускает. Приподнимаю голову и вижу перекошенную физиономию Прошки, испачканную кровью кочергу в его руках, и изувеченное тело змеи.

Все еще не веря в спасение, осматриваю руки и ноги на предмет укуса — может, в порыве броска не почувствовал! Нет, следов змеиных зубов не видно.

«Пронесло что ли⁈ Не бросилась⁈ — Мелькает недоуменно в голове. — Прошка отвлек гадюку на себя!»

С этой мыслью поднимаюсь и тут вижу лежащую под столом икону, а на ней след от зубов и мутно-желтую каплю яда.

«Бросилась-таки, тварь! — Останавливаюсь, пораженный догадкой. В памяти мгновенно всплывает звук глухого удара, что я слышал во время падения. — Это бросок гадюки встретился с падающей иконой, и та приняла на себя укус ядовитых зубов!»

Не веря глазам своим, поднимаю икону и подношу к свету. Потек яда и след укуса настолько очевидны, что все сомнения отпадают сами собой.

В этот момент, бормоча оправдания, со спины подошел Прошка.

— Ей богу, господин консул, поверь, на миг лишь единый по нужде отлучился! И господин Калида тож, как назло, ушел посты проверять…

Резко оборвав свое бормотание, он заглянул мне через плечо и чуть не присвистнул от изумления.

— Ух ты…! Неужто Царица небесная уберегла тебя, консул, от смерти мучительной!

«Может и так, а может быть вмешался его величество случай! — Не отвечая ему, задумчиво иронизирую про себя. — Хотя подчас это одно и тоже!»

Стою в какой-то очумелой прострации, а Прошка, глубокомысленно наморщив лоб, изрекает с совсем несвойственной ему философской убежденностью.

— Видать, правильное ты дело делаешь, консул, раз Богородица тебя хранит!

Прохор смотрит на меня с безграничным благоговением, явно ожидая от меня каких-то слов в ответ, но я сам еще в шоке, а в башке полный сумбур. Все что я могу сейчас, это вспомнить хорошо известную в будущей России фразу.

— Мы русские, с нами бог!

У Прошки глаза полезли на лоб, словно в этот миг ему открылась самая главная тайна бытия.

— Мы русские, с нами бог! — С не меньшей убежденностью повторил он, и в этот момент я понял, что только что сплагиатил еще одну крылатую фразу, которую теперь будут связывать именно с моим именем.

«Да и ладно! — Мысленно отпускаю себе этот грех. — Лишь бы на пользу!»

А то, что пойдет на пользу, я вижу по тому, как Прохор, прежде чем положить икону на место, утер рукавом яд и еще раз прошептал.

— Мы русские, с нами бог!

В этот момент, скомкав всю торжественность, в комнату влетел каштелян замка и изумленно застыл на пороге.

— Что здесь происходит⁈

Как и мне, Прохору тоже, видать, нужно спустить пар, потому что, схватив мертвую гадюку за хвост, он резко сунул ее под самый нос каштеляна

— А вот что…! Гля, какие твари у вас по терему ползают!

Отшатнувшись, тот ошарашенно замотал головой.

— Откуда?!. В жизнь такого не видал! Нет у нас в замке такой нечисти! — Он попятился от болтающегося у него перед носом змеиного тела, пока не уперся спиной в уже собравшихся в проходе слуг.

Оттуда из толпы вдруг раздался чей-то голос.

— Так это ж францисканца змеюка!

Я смотрю на все это и пока не могу разобрать, что сейчас происходит. Хорошо отрепетированный фарс или действительно хозяева замка не в курсе⁈

В этот момент общий гвалт разом стих, и в коридоре вслед за грохотом тяжелых сапок стражи раздался строгий голос герцога.

— Что за сборище⁈ Артуро, что происходит⁈

«Артуро, видимо, каштелян». — Поясняю самому себе и смотрю на входящего герцога.

Поприветствовав меня, тот выслушал доклад каштеляна. Вид у него при этом настолько возмущенно-растерянный, что я вынуждено признаю — если он и играет роль, то весьма убедительно.

Затем послали стражу за монахом, но тут же выяснилось, что этой ночью тот покинул замок. Герцог немедля отправил за ним погоню, но я ни на секунду не усомнился в том, что погоня вернется ни с чем.

Часть 1

Глава 9

Ноябрь — Февраль 1257/58 годов

Второй день в замке стоит адская суета. Случай с покушением заставил герцога взглянуть на свою собственную безопасность с другой стороны. Его стража вытаскивает изо всех щелей нищих странствующих монахов и прочую братию, что пригрелась в замке с расчетом переждать здесь зимние холода. Всех без разбора теперь гонят за ворота.

Мне эта шумиха, как кость в горле, она здорово смешала мои планы. Покушение заслонило собой предшествующий ему разговор с архиепископом, и вот уже два дня я не могу получить ответ на свое предложение. Ни герцог, ни сам Лаурелий меня не принимают, ссылаясь на занятость или вообще игнорируя мои запросы.

Сейчас я стою у узкого стрельчатого оконца, затянутого полупрозрачной слюдой, и думаю о том, что если бы в моих силах была возможность вернуться назад, то я бы приложил все усилия, чтобы покушение осталось в тайне.

Слышу сзади скрип двери и голос Калиды.

— Консул, тут к тебе от герцога.

Поворачиваюсь на голос и вижу замершего в дверях друга. Он виновато отводит глаза, и это мне тоже не нравится. В том, что случилось, Калида продолжает винить только себя и места себе не находит. Корит за свое отсутствие и не отпускает меня одного ни на шаг. Пока же я в комнате, он все время торчит у двери, не доверяя ни Прохору, ни стрелкам, которых сам же дополнительно выставил в разных концах коридора. На все мои увещевания, что ничего со мной больше не случится, и попытки спровадить его спать, он отвечает, что у него свои обязательства, и перед Богом, и перед народом русским. Так что пока мы не покинем это гиблое место, он лучше сам у двери покараулит.

Зная, что если уж Калида уперся, то спорить с ним бесполезно, я махнул на него рукой — хочет, пусть делает так, как ему спокойней.

То, что кто-то пришел от герцога, означает, что дело-таки сдвинулось, и повисшая неопределенность, наконец, разрешится. В любом случае это лучше, чем бесконечное ожидание, и я жестом показываю «пусть заходит».

Чуть посторонившись, Калида пропускает в комнату человека, в котором я узнаю уже знакомого каштеляна замка. Также замечаю, что едва гость просочился в комнату, как рука моего друга легла на рукоять сабли, а его взгляд вцепился в дородную фигуру распорядителя замка.

«Мало ли что еще выкинут эти латиняне», — без слов кричит напряженная фигура Калиды, заставляя меня мысленно улыбнуться.

«Хотели бы убить, так убили бы без всяких выкрутасов! — Разумно считаю я. — Каким образом и от чьей руки я бы тут не умер, все равно герцог за все в ответе — его дом, ему и отвечать!»

Тем временем каштелян расшаркивается и приглашает меня проследовать за ним, дескать герцог приглашает. На вопрос, что случилось, тот лишь извинительно улыбается и пожимает плечами, мол их сиятельство сами вам все объяснят.

«Ну, хоть так! — Выдыхаю про себя. — Главное, дело сдвинулось!»

Выхожу вслед за каштеляном. Впереди длинный коридор, за ним узкая винтовая лестница и спуск. Второй этаж, первый…! Не останавливаясь, мы продолжаем спускаться.

«Какого черта⁈ — Вспыхивает тревожная мысль. — Зачем он ведет меня в подвал⁈»

Подходим к запертой решетчатой двери, и стража начинает греметь засовами. Пока они возятся, каштелян оборачивается и упирается взглядом в Калиду.

— Их сиятельство звали лишь посла и никого боле!

Калида отрицательно повел головой, мол это невозможно, но я успокаивающе кладу руку ему на плечо.

— Все нормально! Я уверен, ничего со мной не случится!

Калида попытался было возразить, но я повторяю уже более безапелляционно.

— Жди здесь, я скоро вернусь!

Уже не глядя на него, шагаю в темный проем распахнутой двери и иду, не оборачиваясь, вслед за стражником. За спиной слышится лязг замков, и надо сказать, это действует на нервы. Низкие давящие своды, пляшущий свет факела, и проникающее сквозь одежду ощущение подвальной сырости. Все это не добавляет настроения, особенно когда впереди полное неведение. Куда ведут, зачем⁈

Сворачиваю за угол вслед за широкой спиной стража и останавливаюсь вслед за ним перед дубовой дверью. Она не заперта, и мой провожатый распахивает ее одним рывком.

После сумрачного полумрака глаза жмурятся от яркого света. В нос бьет запах крови, человеческой мочи и пота, а в воздухе зависает почти физически ощутимая волна безграничного ужаса. Щурясь, различаю внутри силуэты людей, факелы по стенам и горящий в центре очаг.

Выдохнув, делаю шаг вперед, и теперь я уже со стопроцентной гарантией могу сказать — я в камере пыток.

'Слава богу, пытать тут, вроде бы, собираются не меня! — Глядя на висящего на дыбе человека, пытаюсь иронией снять нервный накал. — Почетное место уже занято!

Мой взгляд скользит дальше, отмечая на автомате присутствующих: герцог, архиепископ, палач…

В этот момент сидящий на табурете герцог поворачивается в мою сторону.

— А, это ты посол! Проходи, садись! — Он жестом указал на свободное стул рядом с собой. — Я приказал позвать тебя, дабы ты мог лично убедиться, что моего участия в покушении на тебя не было и быть не могло!

Сказав, он вновь повернулся к висящему на дыбе человеку.

— Итак, кто ты такой⁈ Назовись!

Тот начинает бессвязно хрипеть, и герцог дает знает палачу опустить жертву.

Под мерзкий скрип деревянных блоков подхожу к своему стулу и сажусь. Теперь мне видно лицо страдальца и обрывки рясы на нем. Его голос звучит невнятно, но я разбираю.

— Я, Руфино да Пьяченца, монах ордена Святого Франциска и верный слуга господа! Я ничего плохого не сделал, я лишь хожу по миру и несу слово Господа нашего…

Понемногу прихожу в себя и понимаю, что жертва на дыбе — это тот самый францисканец, что сбежал в ночь покушения.

«Вот видишь, — поправляю самого себя, — а ты был убежден, что никого не поймают! Получается, либо герцог действительно ничего не знал, либо он все еще продолжает какую-то свою, непонятную мне игру».

Неожиданно всхлипывания человека на дыбе прервал возглас стоящего поодаль архиепископа.

— Ордена Святого Франциска… А ведь я его знаю! — Он подскочил вплотную к пленнику и вперился тому в лицо изучающим взглядом. — Да, точно!

Лаурелий обернул довольное лицо к герцогу.

— Людвиг, этот человек был на выборах в Ахене в свите кардинала Оттавиано Убальдини.

Упоминание кардинала заставляет герцога нахмурить брови, а меня сфокусироваться на прозвучавшем имени.

«Оттавиано Убальдини! — Напрягаю извилины, и в закромах памяти всплывает-таки кое-какая информация. — Личный представитель и доверенное лицо Святого престола. Откровенный безбожник в мантии. За время его жизни сменилось несколько пап, но при всех он был эдаким специалистом по тайным спецоперациям. Можно сказать Отто Скорцени тринадцатого века».

Теперь мы все втроем вопросительно смотрим на монаха, и под этим немым давлением тот вынуждено соглашается.

— Да, я сопровождал кардинала в Ахен… — Запнувшись на этом, он попытался было остановиться, но герцог подстегнул его вопросом.

— Зачем⁈

Помолчав, монах все же ответил.

— Папа поручил кардиналу проследить за тем, чтобы на выборах короля Германии не возникло непредвиденных случайностей. Мы поддерживали кандидатуру герцога Корнуоллского.

Мне стало занятно, и я не удержался от восклицания.

— Неужто английский герцог дал взятку Святому престолу⁈

В ответ францисканец глянул на меня так, будто я совершил вопиющую бестактность, но промолчать не осмелился.

— Возможно, но я об этом ничего не знаю. Убальдини говорил, что папе в общем-то все равно, кого изберут, лишь бы не всплывало имя Гогенштауфенов.

Эта тема явно пришлась не по душе хозяину замка, и он резко сменил тему.

— Что ты делаешь в моем замке? Кто приказал тебе убить посла⁈ С какой целью⁈

— Я не…

Захлебываясь, монах начал яростно все отрицать, но герцог не стал слушать его вопли, а брезгливо скривившись, подал знак палачу.

Заскрипели деревянные блоки, натянулись веревки, и тело францисканца вновь оторвалось от земли. Лицо его искривилось в муке, но он все еще хрипит.

— Не я! Не губите невинную душу, не я это…

Монах продолжает жалобно всхлипывать, но ни на кого из присутствующих его вопли не действует. Палач деловито подхватил с жаровни раскаленные клещи и уже поднес их к волосатой груди подвешенного.

Запах горелого волоса забивает мне ноздри, вызывая животный спазм, и я прилагаю максимум усилий, чтобы сохранить на лице полнейшую невозмутимость. К счастью, ужас и горелая вонь добивают и францисканца.

Выпучив глаза на жуткие красные клещи, он орет не своим голосом.

— Не надо! Я расскажу…! Все расскажу!

Не обращая ни малейшего внимания на демонстративное раскаяние, палач вжимает раскаленное железо в грудь жертвы, и своды подземелья оглашает отчаянный вопль. Паленым мясом воняет так, что закладывает нос и щиплет глаза. Я еле сдерживаюсь, чтобы не наблевать прямо на глазах почтенной публики, а вот герцог и архиепископ даже бровью не повели. У меня ощущение, что им даже понравилось все это представление с вонью, кровью и витающем в воздухе ужасом.

Дальнейшую экзекуцию герцог все же останавливает, и монаха опускают на землю. Ведро вылитой на голову воды приводит его в чувство, и на повторный вопрос герцога он уже не тянет с ответом.

— Мы возвращались из Кельна в Рим, когда до Убальдини дошла весть о монгольском посольстве к Людвигу Суровому. Кардинал вызвал меня к себе и велел пробраться в замок Коленинзель и убить посла так, чтобы все подумали на Баварского герцога.

Тут францисканец поднял умоляющий взгляд на хозяина замка.

— Я не хотел! Я убеждал кардинала, что это святотатство, что нельзя убивать гостя в чужом доме, но он был непреклонен. Он сказал, что это дело божье. Что убийство посла убережет герцога от страшного греха — предательства Святой католической церкви.

Замечаю, что эта фраза вызвала яростную гримасу на лице Людвига, и понимаю, что этот парень терпеть не может, когда его принуждают к какому-либо решению. По этой же причине эти два дня он противостоял уговорам архиепископа, но сейчас по части давления меня сильно переплюнули. Затея с моим убийством в его замке выходила за рамки любых приемлемых компромиссов и была прямым оскорбление. Папский престол бросил ему вызов, а на вызовы он привык отвечать.

Посидев пару минут с каменным лицом, Людвиг Баварский вдруг обернулся ко мне.

— Пожалуй, Лаурелий был прав! — Его взгляд уперся мне в лицо. — Мне следует принять твое предложение, посол!

* * *

Огромный лагерь монгольской армии вытянулся вдоль обоих берегов реки Влтавы в трех верстах от пригородов Праги. Выбирая это место для долгой остановки, Бурундай руководствовался прежде всего тем, что река здесь мелководна и легко переходима вброд, а значит, всегда есть возможность для маневра.

Его юрта стоит на правом берегу на возвышенности. Старый монгольский полководец не любит воду и предпочитает держаться подальше от сырости, хотя сейчас в начале февраля от нее нигде не скрыться. Идет мелкий дождь, холодно и промозгло.

Это снаружи, а вот внутри большого приемного шатра Бурундая сегодня скорее жарко. Герцог Баварии Людвиг II и его племянник Конрадин Гогенштауфен приносят вассальную присягу Великому хану Менгу и вану улуса Джучи — Улагчи.

Сидя на своем малопочетном месте у самого выхода, я смотрю на то, как герцог с побледневшим от напряжения лицом стоит на коленях в ожидании разрешения подняться. Рядом с ним в той же коленопреклоненной позе и его племянник. В глазах пятилетнего Конрадина застыло выражение неконтролируемого ужаса.

«Ничего, им будет полезно! — С каким-то философским равнодушием рассуждаю про себя. — Каждому правителю хоть раз в жизни надо попробовать каково это, стоять на коленях! Лучше будут понимать своих подданных».

Принимая мое предложение, герцог Баварский даже представить себе не мог, как все будет выглядеть на самом деле и что ему придется испытать такое унижение. Я расписал ему весь ритуал в деталях, только когда мы уже прибыли в монгольский лагерь. Надо сказать, что герцогу тогда хватило выдержки не сорваться на крик и оскорбления. Ведь мы оба понимали, что путей отступления у него уже нет. На тот момент отказ был равносилен самоубийству.

И это я еще уговорил Бурундая слегка сократить церемонию. В полном объеме ритуал выглядел куда более жестко. Правитель покоренной страны, выражая свою бесконечную преданность, должен был ползти на коленях от самого порога юрты до трона. Мне пришлось изрядно попотеть, дабы объяснить упертому монголу почему в этом случае надо сделать исключение.

— Эта земля еще не завоевана, — убеждал я Бурундая, — и не следует сейчас давить по полной. Да, надо дать всем понять, кто теперь хозяин на этой земле, но излишне унизительными требованиями ты отпугнешь других властителей. Местная знать не знает должного почитания власти, и ползание на брюхе воспримет как неприемлемое унижение. Заставив герцога и будущего императора выполнить сей унизительный ритуал, мы скомпрометируем их в глазах их будущих вассалов. Им будет труднее вербовать сторонников, а нашим противникам мы дадим лишний козырь. Вот когда ты дойдешь до последнего моря, и на земле не останется неподвластных Великому хану государств, вот тогда ты сможешь требовать все что угодно, а пока следует учесть сиюминутную ситуацию.

Принцип «разделяй и властвуй» всегда был принципом монгольской политики, и Бурундай, конечно же, его полностью поддерживал, но, думаю, главную роль в его согласии все же сыграло не это, а тот факт, что сейчас здесь нет ни Великого хана, ни вана Улагчи, ни их назначенных представителей, а значит и умаления чести им не будет.

Поэтому сейчас церемония идет по чуть упрощенной схеме, и этим некоторые из монгольских военачальников недовольны. Особенно сидящие слева от Бурундая джучиды: Берке, Тукан и Абукан. В этой тройке всеми крутит Берке, а младшие лишь поддакивают ему. Берке презрительно кривит рот, храня каменное выражение на лице, и его младшие племянники старательно изображают тоже самое.

Сидящие слева от Бурундая темники Балакан, Тутар и Джаред-Асын — это потомки Толуя, и они наоборот согласно кивают на каждое слово сказанное старым полководцем. Означает ли это безоговорочную поддержку Бурундая, или они просто делают все, чтобы насолить Берке и джучидам, я точно сказать не возьмусь. Ясно только одно, обе эти группы терпеть друг друга не могут, а Бурундай даже в собственном войске полагается на тот же краеугольный принцип «разделяй и властвуй».

«И это еще союзники, — мысленно иронизирую над увиденным, — а что говорить про их отношения с потомками Чагатая и Угедея!»

Я имею в виду совсем недавно закончившуюся в Степи гражданскую войну между властными родами империи Чингисхана. В которой наследники Толуя и Джучи безжалостно расправились с проигравшими потомками Чагатая и Угедея.

Прерывая мои размышления, звучит хриплый голос Бурундая.

— Поднимись, правитель земли Бавария, и принеси клятву верности Великому хану.

С интересом наблюдаю, как поднявшийся с колен Людвиг произносит слова клятвы, присягая на библии в верности Великому хану, и как следом за ним все тоже самое повторяет пятилетний Конрадин. Глядя на них, я думаю о том, как мало значат все эти слова и клятвенные заверения. У меня нет сомнений, что призывая Господа в свидетели искренности своих слов, герцог ни на миг не забывает, что Святой престол в любой момент может освободить его от взятых на себя обязательств без ущерба для его христианской души.

Заканчиваются слова присяги, и от имени Великого хана Бурундай объявляет, что признает Конрадина единственным легитимным королем Германии и императором Священной римской империи, а до его восемнадцатилетия назначает при нем регентами герцога Баварии Людвига II и архиепископа Лаурелия Эберсбаха.

Слова еще звучат, а я уже подытоживаю про себя.

«Ну вот, дело сделано, осталось только вернуть этому малолетнему императору его империю!»

По большому счету меня мало волнует судьба этого мальчика Конрадина, и уж тем более судьба Германии. Мечты Бурундая по созданию Великой империи от золотого Керулена до последнего моря мне тоже глубоко чужды. За время поездки в замок Коленинзель у меня было время все хорошенько обдумать, и я выделил для себя три основные цели, ради которых я так старательно тащу на трон малолетнего Гогенштауфена.

Первая, это по-прежнему выведение Руси из-под удара Орды на максимально возможный срок. Чем глубже Золотоордынские ханы увязнут на западе, тем выше будет их заинтересованность в безопасности своих северных границ и в союзнических отношениях с Русью.

Вторая, это производная от первой. Чтобы монголы прочно увязли на Западе сначала они должны отхватить тут такой жирный кусок, который им ни за что не захочется отдавать. Даже если он будет тянуть их на дно! Этим куском и должна стать Священная Римская империя под скипетром Конрадина Гогенштауфена. Часть германских баронов и итальянских городов встанет за нового императора, а стало быть, станут данниками Золотой Орды, другая часть обязательно воспротивится. Монголы вместе со мной сотрут это сопротивление в порошок, но полностью искоренить его не удастся. Папа римский поднимет против нового императора всю остальную Европу, и бедняге Конрадину вновь потребуется защита Великого хана. В общем, это надолго станет неутихающей болью и кипящим котлом страстей, где будут сгорать и пассионарность Великой степи, и воинственный германский дух одновременно, что меня абсолютно устраивает.

И наконец, третья цель — это создание безопасного торгового маршрута из центральной Азии в Европу. Через Каспийское море, по Волге в Тверь, оттуда в Ревель и дальше Балтикой до Любека или других германских городов. Препятствий на этом пути немало. Тут и блокада Ганзы, и полный беспредел в Курляндии Ливонского Ордена и Датской короны. Так что монгольские тумены на юго-западном побережье Балтики и свой человек на троне Священной Римской империи будут как нельзя кстати.

Часть 1

Глава 10

Февраль 1258 года

Солнце уже скрылось за горизонтом, но темнота еще не наступила. Серое марево февральского вечера стоит над огромным военным лагерем. Оба берега Влтавы словно накрыты ковром из бесчисленных юрт, шатров и палаток, а зеленые склоны близлежащих холмов заполнены стадами пасущихся коней. Над всем этим скопищем людей и животных стоит не стихающий даже ночью глухой человеческий гул, мычание скота, крики верблюдов и стойкий запах навоза.

После объявления о признании малолетнего Конрадина королем Германии Бурундай взял паузу, решая в каком направлении ему следует двинуть войско приближающейся весной. Отсюда с берегов Влтавы напрашивался поход на Венгрию и дальше в Италию, но прежде чем втянуться в такую затяжную кампанию, необходимо было прикрыть тылы и крепко усадить на трон только что объявленного короля. Для этого требовалось движение в совершенно ином направлении, на север, туда, где монгольские тумены могли бы заставить германских баронов признать власть юного Гогенштауфена.

Пока эта дилемма переваривалась в голове Бурундая, герцогу Баварии было запрещено покидать монгольский лагерь. Маясь от безделья, он каждый день изводил меня одним и тем же вопросом — ну когда же⁈ Я лишь флегматично пожимал плечами, поскольку в отличии от него, у меня не было причин торопиться. Я ждал подхода каравана с порохом, зарядами для баллист и двумя новыми пушками. Он наконец-то объявился и со дня на день должен был прибыть в лагерь.

Еще по вызову Бурундая в ставку монгольского войска приехал Даниил Романович, князь Галицкий, и эта новость указала мне на то, что престарелый полководец Бурундай не страдает забывчивостью и не упускает мелочей. Упомянутая как-то мною идея с Австрийским наследством оказывается пришлась ему по душе, и не особо афишируя свое решение, он просто вызвал Даниила с сыном Романом в ставку. Ведь теперь после разгрома Отакара II австрийский престол можно было бы и переделить заново.

Я узнал о приезде Даниила на днях, когда со слов своих соглядатаев Калида рассказал мне о прибытии Галицкого князя. Вот тогда-то у меня и возникла идея.

«А не созвать ли Великих князей на откровенный разговор⁈»

Идея мне понравилась, когда еще судьба сведет нас всех вместе в одном месте. Грех было не воспользоваться и не попытаться заключить соглашение. Забыть о прошлых обидах и попытаться мирно договориться о границах и сферах влияния.

Да, это было бы идеально, но даже в проекте эта идея показалась мне практически нереализуемой. Во-первых, родственнички совершенно не выносили друг друга. У Даниила Галицкого масса претензий к Киевскому князю, а Александр Ярославич на дух не переносит ни меня, ни Даниила. У Андрея вроде бы неплохие отношения с тестем, но старшему брату он все еще не может простить предательства, да и меня, откровенно говоря, не жалует.

Эти проблемы были, конечно, серьезным препятствием, но в принципе преодолимым. Другое дело, что проводить такую сходку без ведома Бурундая было бы откровенным вызовом. Можно было не сомневаться, что в глазах мнительного монгола она точно предстала бы тайным собранием заговорщиков. Портить отношения с ним мне сейчас никак не хотелось, но и просить разрешения тоже было не с руки. Ведь тогда надо было бы рассказывать о цели этого собрания и посвящать Бурундая в свои планы, что точно было бы верхом глупости.

В общем, пока я ломал голову над этой проблемой, Бурундай вдруг сам снял все вопросы. Вызвав к себе, он поручил мне провести с Даниилом предварительные переговоры и прощупать тему. По-прежнему ли у того есть желание надеть на своего сына Австрийскую корону и что для этого он готов сделать? Я тогда ловко ввернул, что хорошо бы все обставить так, чтобы Даниил не догадался к чему это я задаю такие вопросы. Бурундай бросил на меня испытывающе-вопросительный взгляд, и я, сделав глубокомысленный вид и подумав с минуту, выдал.

— Я могу собрать всех русских князей, что сейчас находятся в твоем лагере, якобы для соглашения о временном перемирии. Например, на время похода отложить старые обиды и не пакостить друг другу при первом удобном случае.

Нахмурив брови, Бурундай посидел с пару секунд в тишине, а потом одобрительно кивнул, мол действуй.

И вот сейчас я еду на эту встречу. Кобыла неспешно петляет между кострами. Сзади, не отставая ни на шаг, едут Калида и пятерка стрелков. Встреча предстоит непростая, а князья, как известно, народ горячий, так что охрана не помешает.

Надо сказать, что так удачно решив главную проблему, я тут же столкнулся с другой. На первое же приглашение Александр ответил отказом. Просто выставил моего посланника, выкрикнув вдогонку, что ноги его не будет в шатре человека, обманувшего его доверие. Оказалось, что память у Александра хорошая и он еще помнит о том, что когда-то я был его наместником в Твери и, по его мнению, воспользовался этим положением в своих корыстных целях.

То, что это просто отговорка, было понятно. Главная же причина отказа крылась в спесивом великокняжеском нежелании встречаться с каким-то там безродным консулом. Да еще на его территории — это мол умаление достоинства, да и небезопасно! К тому же не приходилось сомневаться, что подобные мотивы найдутся и у Андрея с Даниилом.

Тогда мне на ум пришла другая комбинация. Дело в том, что, отправляясь в поход, на всякий случай я подстраховался и «пригласил» с собой старших сыновей тех князей Союза, которые не внушали мне особого доверия. Кто-то скажет, что я мол взял аманатов-заложников, но я предпочитаю называть это по-другому — надо же где-то молодежи приобретать боевой опыт.

Из всей этой молодой аристократической поросли для такого дела больше других подходил Владимир Ма’лый, старший сын Романа Михаиловича Старого некогда Брянского, а ныне с моей «безвозмездной» помощью Великого князя Черниговского. Ему и его людям я приказал поставить отдельные шатры на северной границе лагеря, а потом он, уже как самостоятельная единица, разослал всем приглашения, якобы по крайнему настоянию своего отца.

Обмануть всех я не старался, понимая, что князья люди не глупые и сразу почуют, откуда ветер дует. Я ставил в первую очередь на их любопытство, нейтральность переговорной площадки и равноценно-высокий статус принимающей стороны. Расчет оправдался, и к моему удовлетворению все три князя приняли предложение юного Владимира.

Объехав крайние юрты, выезжаю к лагерю Черниговского княжича, и его стремянной тут же бросается ко мне, дабы принять повод. Князья уже здесь, вижу их лошадей и дружинников охраны. Как и договаривались, в ожидании меня Роман угощает их в специальном шатре для переговоров.

Спрыгнув с седла и размяв ноги, уверенно направляюсь туда же. У входа в него меня встречает ближний боярин княжича и, поклонившись в пояс, ведет вовнутрь.

* * *

Четыре яркие спиртовые лампы освещают пространство шатра, высвечивая сидящих по-татарски гостей. Сидеть прямо на полу все уже пообвыкли, да и поди попробуй найди тут стол и стулья.

От самого по’лога приветствую всех присутствующих. Кланяюсь, как положено, в пояс, но взгляда с гостей не спускаю. Андрей и Александр, едва кивнув в ответ, тут же недовольно отводят глаза, а вот Даниил, не стесняясь, с интересом рассматривает меня в упор. Мы с ним еще не встречались, но не сомневаюсь, он обо мне наслышан.

Владимир поднимается ко мне навстречу и ведет к свободному месту. Большая хонтахта, вкруг которой сидят князья, заставлена яствами. На угощение я не поскупился, тут и несколько сортов мяса, и рыба, и большой графин с брусничной настойкой. Пока я усаживаюсь, слуга наполняет кубки, и Владимир поднимает тост за благополучие и удачу каждого из присутствующих.

Выпили и, мрачно уставясь каждый в свою тарелку, принялись за еду. Я не тороплюсь начинать разговор, потому как знаю, все ждут от меня именно этого и готовятся принять любое слово в штыки.

«Пусть подождут, авось любопытство пересилит раздражение!» — Усмехаюсь про себя и, налив себе еще, поднимаю кубок за гостеприимного хозяина.

За хозяина дома не выпить грех, и все снова присоединяются. Наконец, крякнув и утерев рукавом усы, Даниил с шумом опустил свой кубок на стол.

— Трапеза у тебя, Владимир, знатная, и эта штука, — он поцокал ногтем по стеклу графина, — тож горло продирает! Тока вот не за этим мы здесь собрались!

Он а вслед за ним и Александр с Андреем устремили взгляд на Владимира, и тот с растерянным видом метнулся глазами в мою сторону, мол что дальше-то⁈

Вижу, князья уже разогрелись, и тянуть дольше не стоит. Аккуратно звякаю серебряной вилкой о металл кубка. Резкий звук притягивает все взгляды ко мне, и тогда я начинаю.

— Досточтимые Великие князья, как вы, наверное, уже догадались, княжич собрал вас у себя в шатре по моей просьбе. У меня к вам есть слово о том, как нам обустроить дела наши мирские к общему миру и согласию.

На мои слова Андрей и Александр мрачно нахмурились, не ожидая услышать ничего хорошего, а Даниил саркастично хмыкнул.

— Эво как! Ну что ж послушаем!

Выдержав паузу, я продолжаю.

— В таком деле главное, чтобы все было по справедливости и чтобы каждый не тока выгоду свою искал, но и интересы других учитывал.

— То не для князя Галицкого, — со злой иронией прерывает меня Александр, — он вон городки мои западные захапал, а ныне и к Турову с Пинском лапу свою загребущую тянет! Только не выйдет у него ничего!

Даниил с ответом в карман не лезет и раздраженно бросает в ответ.

— Ты бы, Ярославич, напраслину-то не баял. Городки Межибож и Колодяжен испокон веку за предками моими были.

— Да ну…! — Александр подался вперед, но предвосхищая готовую вспыхнуть ссору, я повышаю голос.

— Уважаемые князья, прошу вас не горячиться, а выслушать меня до конца! — Подаю знак Владимиру, и его слуги тут же убирают посуду и раскатывают на столешнице рулон с картой. На ней весьма схематично изображена вся Русь и Дикое поле вплоть до Черноморского побережья. Общие расстояния и пропорции выполнены приблизительно, из расчета дневных переходов между городами, а вот сами они нанесены практически все.

На сегодняшний день эта карта бесценна, и Даниил не сдерживает своего восхищения.

— Ух ты! Это где ж ты таким богатством-то разжился⁈

Оставляю этот вопрос без ответа, но обращаюсь именно к ему.

— Хорошо, Данило Романыч, давай начнем с тебя. — Вцепляюсь в него напряженным взглядом. — У меня к тебе есть неплохое предложение. Что бы ты, к примеру, сказал на возможность обменять недавно захваченные у Киевского князя городки на Австрийское герцогство⁈

В этот момент я делаю ставку на то, что он до сих пор не знает, для чего его вызвал Бурундай и на то, что старая обида еще не утихла. Ведь пять лет назад, когда его сын Роман женился на далеко неюной Гертруде Бабенберг, венгерский король Бела обещал ему в приданное Австрийскую корону. Естественно, обманул, а когда запахло жареным так вообще переметнулся на сторону Богемского короля. Думаю, для самолюбия Даниила это была серьезная пощечина и поквитаться с Белой IV у него давно чешутся руки.

Мои слова слегка ошарашили Галицкого князя, и он, даже зажмурясь, с силой мотнул головой, мол ты о чем Фрязин.

Медленно впечатывая каждое слово, растолковываю по новой.

— Предложение мое к тебе таково: ты возвращаешь Александру Ярославичу захваченные тобой Киевские города: Межибож, Заславль и Колодяжен, навсегда признаешь на них и на Турово-Пинские земли право Киевского князя, а взамен получаешь Австрию и герцогскую корону для сына.

Вижу, мои слова и уверенность поставили всех в тупик. Такого поворота никто не ожидал, и сейчас не только Даниил, но и Ярославичи выглядят слегка растерянными. На лицах всех троих написано практически одно и тоже — что за игру он затеял⁈ Какое ему дело до этих городов⁈ Все лихорадочно пытаются осмыслить, как вообще может быть связано Австрийское герцогство и земли на востоке Волыни.

Пауза затягивается, но в отличие от полного непонимания Александра с Андреем я ловлю в глазах Даниила еще и затаенный интерес. Предложение ему кажется весьма заманчивым, но он никак не может взять в толк, каким тут боком я и как вообще возможно устроить такую сделку.

Это непонимание выливается в раздражение.

— Да кто ты такой, Фрязин, чтобы чужие земли мне сулить⁈ — Зло бросает он в мою сторону, и я тут же ловлю его на этом.

— Кто я такой не важно, сейчас вопрос в другом — согласился бы ты на такой размен или нет⁈

Я сморю ему прямо в глаза и чувствую, что он понимает — его пытаются развести, но не видит как. Давать серьезные обещания взамен пустых предложений, да еще от невесть кого, он не собирается и потому не видит, как его тут могут обмануть.

Пока он ломает голову, я ловлю удивленно-растерянный взгляд Александра. Тому непонятно, чего ради я вписываюсь за его земли. И действительно, зачем мне помогать Киевскому князю⁈ Этот вопрос я себе уже задавал и ответил на него так. Нищий Киевский князь, да еще такой как Александр Невский, для меня куда опасней, чем слегка обросший жирком. Сидя в разоренном до основания Киеве, Александр не успокоится и будет всеми правдами и неправдами мутить воду, добиваясь Владимирского княжения. Поэтому моя цель в этом разговоре не только зафиксировать статус кво в Залесской Руси, но и получить свой маленький гешефт. То бишь, выторговав для Александра несколько городков на западной границе и Турово-Пинское княжество на севере, я хочу получить с него клятвенное признание прав его младшего брата на Великое Владимирское княжение. По-моему, такая клятва, произнесенная даже в узком кругу, примирит братьев и сильно успокоит ситуацию на Руси. К тому же за эту услугу я хочу выбить с Андрея обещание не мешать волжским городам, таким как Ярославль, Кострома и Нижний Новгород вступать в Союз городов.

Вот такая вот комбинация крутится у меня в голове, пока я смотрю на Даниила. Князь хмурится, но понимает, что хоть какой-то ответ ему надо дать.

Покачав головой и усмехнувшись, он все же выдавил из себя.

— Ладно, скажу! Ежели бы в твоих силах, Фрязин, было устроить такой размен, то я бы, пожалуй, согласился. — Он еще раз хмыкнул, давая понять, что абсолютно не верит в реальность такого исхода, и только потому соглашается.

Тут я обвожу всех взглядом и уточняю.

— Думаю, все здесь слышали, как Даниил Романович, князь Галицкий, сейчас сказал, что ежели сыну его Роману придется впору Австрийская корона, то он вернет Александру Ярославичу захваченные у него городки и не станет претендовать на Туров-Пинские земли.

Останавливаю взгляд на Данииле.

— Все так, верно⁈ Я ничего не напутал⁈

Вновь скривившись в усмешке, тот с вызовом кивает.

— Да, верно!

Получив ответ, я беру перо и, макнув его в чернильницу, провожу линию границы по указанным городам, включая в нее и все Турово-Пинское княжество. В полной тишине все смотрят на меня и на появляющуюся на карте линию.

Начертив, поднимаю взгляд на Александра.

— А ты, князь Киевский, что скажешь⁈ Ежели бы я такой размен устроил и ты получил бы обратно земли, как на западе, так и на севере, то согласился бы ты тогда в расчете за столь немалый подарок признать право твоего младшего брата на Владимирский стол и полностью отказаться от претензий на него?

Покачав головой, старший Ярославич тоже натянуто усмехнулся.

— Ну, уж ежели б Галичане так расщедрились, то и я бы скупиться не стал! — Произносит он, всем своим видом демонстрируя, что отбрасывает даже малейшую вероятность подобного варианта.

Понятное дело, он как и Даниил показывает, что в возможность размена не верит и даже в открытую насмехается. Хотя направление его взгляда говорит мне об обратном! Выдавая себя, он не отрываясь смотрит на только что появившуюся на карте границу. Его плохо скрываемый интерес показывает, что где-то глубоко в душе Александр понимает, такой неожиданный подарок позволил бы ему выбраться из осточертевшей нищеты, что связывает по рукам и ногам. Владимирское княжество — пока журавль, до которого все равно не дотянуться, а так хоть синица в руках!

Успеваю подметить это скользнувшее в его глазах сожаление, но не выдаю себя. Храня на лице полную невозмутимость, добиваюсь от него конкретного ответа.

— То есть, да? Признал бы право Андрея на Владимир⁈

Жестко стиснув зубы, Александр все ж таки подтверждает.

— Да, признал бы!

Поздравив себя в душе, перевожу взгляд на Андрея.

— Коли уж все позволили себе столь откровенные признания, то и тебя, князь Андрей, я тоже спрошу. — Широко улыбаясь, одновременно отмечаю на карте волжские города: Ярославль, Кострому, Городец и Нижний Новгород. — Ежели в ответ на широкий жест Галицкого князя, твой старший брат проявит великодушие и не станет боле искать под тобой Владимирского стола! Ответишь ли ты на это любезным богу деянием⁈ Поклянешься, что в этом случае не станешь мешать вступлению отмеченных мною поселений в Союз Городов Русских?

Держу на лице все туже задорную улыбку, показывая Андрею, что это мол такая игра, все сделали ход, теперь твой черед. Даниил тоже щерится подначивающей усмешкой, и даже Александр и тот чуть растянул губы. Возникшая ситуация кажется им какой-то нереально-сказочной и от этого слегка забавной, и даже по-семейному доброй. Пусть и гипотетически, но эти двое только-что позволили себе великодушный жест, а ведь каждому хочется быть щедрым, особенно когда это ему ничего не стоит.

Андрей все еще хранит на лице серьезное выражение, ему непонятно как все только что услышанное вообще взаимосвязано, но общее насмешливо-хорошее настроение заражает и его.

Рассмеявшись, он небрежно махнул рукой.

— Ладно, обещаю тебе, Фрязин, коли случится, как ты сказал, то быть по-твоему. Слова худого не скажу, пусть вступают в твой Союз.

Часть 1

Глава 11

Конец февраля 1258 года

— Что это там за суета у наших ворот⁈ — Калида настороженно придержал своего коня, указывая на мелькающие в темноте факелы, непонятные силуэты и людской гомон перед частоколом нашего лагеря.

Останавливаю кобылу рядом и слышу ворчание друга.

— Не нравится мне это! — Повернувшись к стрелкам охраны, он жестом отправил одного из них вперед. — Глянь, че там за шум!

По части безопасности я в решения Калиды не встреваю, считая коли уж доверил свою охрану человеку, так будь добр выполняй его требования!

Но сегодня я уже так вымотался, что позволяю себе побурчать.

— Ну на воду же дуешь, Калида! Кто к нам сейчас сунется⁈

Тот с каменным лицом сидит в седле, всем своим видом показывая, что ни в какие прения вступать не намерен. Я тоже замолкаю и просто жду возвращения стрелка.

В моей голове все еще стоят моменты только что закончившейся встречи с князьями. Всплывают обрывки собственных фраз, которые мне хотелось бы изменить, что-то добавить, где-то ответить по-другому. Нервное напряжение минувшего разговора до сих пор еще довлеет надо мной, хотя в целом встреча закончилась хорошо. Принципиальное согласие получено, а ожидать большего в такой ситуации было бы глупо. Теперь если-таки удастся напялить Австрийскую корону на голову Романа Даниловича, у меня будет неоспоримое право требовать выполнения договора. А ежели кто заартачится, то всегда можно будет привлечь двух других для принуждения к выполнению.

В общем я доволен, хотя эта встреча высосала из меня все соки. Хочется только одного, побыстрее вытянуться на койке и закрыть глаза, а тут Калида со своей осторожностью!

Начинаю раздраженно закипать, но тут возвращается посыльный. По его сияющей физиономии уже понятно, что там, в лагере, происходит что-то совсем обратное опасениям Калиды.

— Там это, — кричит он еще на подъезде, — обоз большой пришел из Твери!

'Вот это удачный день! — Вспыхивает в голове радостная мысль. — И встреча прошла хорошо, и припасы наконец-то добрались!

Трогаю с места, и через минуту мы уже в воротах лагеря. Здесь действительно радостная суета. Десятки фургонов сгрудились на лагерном плацу, и бойцы со всех подразделений стягиваются туда же. Возчики и охрана обоза — все нарасхват! Все ищут знакомых, стараясь хоть что-нибудь разузнать о своих семьях и близких.

Мне это по-человечески понятно, но порядок есть порядок, и я поворачиваюсь к Калиде.

— Разберись тут, и список всего, что привезли, мне на стол.

Сказав, пускаю кобылу к своему шатру и слышу за спиной грозной крик своего друга.

— Где старший по каравану⁈ Полковников и капитанов ко мне, живо!

Еду к себе и ни на миг не сомневаюсь, что через пять минут на плацу все будет как надо. Вот уже и коновязь, Прошка принимает кобылу под уздцы, и я спрыгиваю на землю.

«Дождусь списка, быстро гляну, сколько и чего привезли, и спать!» — Убеждаю сам себя, но тут Прохор портит мне сей благостный настрой.

— Тут чех какой-то вас дожидается! — Шепчет он мне на ухо, и у меня появляется предчувствие, что лечь спать сегодня вообще не удастся.

Без всяких вопросов читаю по глазам Прохора, что человека, ждущего меня, он не знает и особых подозрений он у него не вызывает.

— Говорит, дело у него к тебе важное! — Продолжает Прохор и без моих вопросов.

Становится занятно, и первая мысль послать этого нежданного чеха куда-подальше, как минимум до утра, уступает место любопытству.

Уже заходя в шатер все же, бросаю Прошке.

— Ладно, зови!

Плюхаюсь в кресло и вытягиваю ноги.

«Посмотрим, что это за чех такой! — Бормочу про себя и наливаю себе полную стопку настойки. — Надеюсь, он стоит моего ожидания».

Слышу за порогом шорохи и в щель приоткрытого полога вижу, как стрелки обыскивают невысокого полного мужчину. Через мгновение Прохор заводит его в шатер, а сам встает у него за спиной.

Поднимаю взгляд на незваного гостя.

— Кто таков, чего ищешь⁈

Тот кланяется мне до земли и называется.

— Я, Якоб Лобко’виц, член купеческой гильдии города Праги!

Имя мне ни о чем не говорит, но вот внешность гостя подсказывает, что он такой же чех, как я египтянин. То, что мужик из колен Изралеевых, настолько очевидно, что вызывает у меня усмешку.

— И чего ж ты, член гильдии, хочешь⁈

Тот бросает недвусмысленный взгляд назад, на стоящего у него за спиной Прохора, мол мои вести не для лишних ушей.

Оцениваю навскидку гостя. Невысокий, с брюшком, лет пятидесяти. Богатырем не выглядит и на киллера, явно, не тянет.

Перевожу взгляд на Прохора, мол выйди, но тот сразу аж взвился.

— Помилуйте, господин консул, Калида не велел! Узнает, что я вас одного с незнакомцем оставил, так со свету сживет!

Вижу, Прошка не перебарщивает, Калида может! После покушения в замке Коленинзель он за безопасность взялся всерьез, и Прохору реально не поздоровится.

«Ладно, — думаю про себя, — береженого бог бережет! Может, Калида и прав!»

Ждущий взгляд чеха все-еще нервно пялится мне прямо в лицо, и я отвечаю на него по-чешски.

— Говори на своем языке, мои люди его не разумеют.

Сдержав удивленный возглас, гость кивнул и начал рассказывать.

— Я торгую с Будапештом и часто мотаюсь туда-сюда. Вожу от них кожу и шерсть, а туда железо всякое да посуду нашу. В столице венгров я многих уважаемых людьми знаю и с Ростиславом Михайловичем, что недавно получил от короля Белы титул бана Мачвы, тоже знаком.

Назвав имя, он замер, уставясь на меня своим темно-карими чуть навыкат глазами, и я сразу понял, о ком он говорит.

«Ростислав Михайлович, — тут же всплывает в голове информация, — старший сын казненного десять лет назад в Орде Михаила Ярославича Черниговского. Непутевый сын, отказавшийся от отца ради женитьбы на венгерской принцессе Анне, дочери короля Белы IV. Про разоренный отеческий стол он давно и думать забыл и со времен нашествия Батыя трется при венгерском дворе. Король Бела своего зятя ценит и, как сказал чех, даже сделал его баном Мачвы, то бишь по-нашему князем области Мачва, что где-то на севере сегодняшней Сербии».

Тут надо сказать, что я вспомнил о Ростиславе еще в самом начале похода, когда прокручивал в памяти всех известных мне людей этого времени. Его личность заинтересовала меня прежде всего тем, что он пару лет назад с помощью своего тестя оттяпал себе кусок Болгарии на самом севере и выдал свою дочь замуж за Болгарского царя Михаила I Асеня. Это позволило ему влезть в Болгарские дела, а после неожиданной смерти Михаила I даже замахнуться на большее. Воспользовавшись возникшим междуцарствием, он захватил Болгарский трон и провозгласил себя царем. Правда, удержаться на нем не получилось. Претендентов и без него хватало, так что вскорости его оттуда благополучно поперли. В результате недолгой войны он потерял все добытые ранее земли, за исключением Видинской области Болгарии. Это крохотный кусочек земли ему все-таки удалось сохранить, что позволило самовлюбленно именовать себя царем Болгарии до самой своей кончины.

Такие амбиции грех не использовать, решил я тогда. Человек, предавший ради приданного отца, способен предать и тестя, если ему посулить большой куш. Через валашских купцов я отправил ему письмо, где, не таясь, указал на то, что мог бы помочь в достижении желаемого в Болгарии. Зерно, видать, упало в благодатную почву, и вот передо мной сидит посланец Ростислава.

Держу затяжную паузу, разглядывая узкое средиземноморское лицо чешского купца. Добиваюсь того, что тот все-таки отводит глаза, и спрашиваю:

— Есть ли у тебя подтверждение твоих слов?

Купец молча распарывает подкладку плаща и подает мне свернутую трубочкой бумажку.

Развернув ее, смотрю на ровный убористый почерк на русской кириллице — податель сего пользуется моим полным доверием. Всего одна строчка и подпись бан Ростислав.

«О времена, о нравы! — Вздыхаю про себя. — Что за детский сад! Такую записульку любой мог накарябать…! Я ведь даже почерка этого Ростислава не знаю, так почему я должен ей верить⁈»

В отличие от меня, мой незваный гость полностью убежден, что сей записки абсолютно достаточно и она полностью доказывает его статус доверенного лица. Он ведет себя абсолютно уверенно, словно бы мы оба видели, как она была написана.

Подумав еще, прихожу к выводу — а чего, собственно, мне переживать! Если мое письмо перехватили, и сейчас передо мной шпион венгерского короля, то это скорее проблемы князя Ростислава, чем мои.

«Значит, ему не повезло, — усмехаюсь про себя, — и король Бела сейчас получит неопровержимое доказательство вины своего зятя».

Купец все еще стоит в напряженной позе, ожидая от меня ответа, и я наконец решаюсь.

— Передай князю Ростиславу, что Великий хан умеет ценить оказанные услуги, а на престоле Болгарии ему нужен человек, доказавший свою преданность. — Выдержав паузу, добавляю. — И это не мои слова, это слова Великого хана.

Последнее я вворачиваю для пущей убедительности, ведь ничего конкретного я так и не сказал. Такое обещание стоит недорого, но чем черт не шутит, может Ростислав и купится.

Купец кивает, мол он все понял, и застывает в смиренной позе, всем свои видом показывая, что добавить ему больше нечего.

«Нечего так нечего!» — Проговариваю про себя и жестом демонстрирую, что он свободен.

Чех, еще раз склонившись до земли, пятится назад, пока не пересекает порог шатра. Я же, смотря ему вслед, думаю о том, как бы мне получше разыграть эту карту.

* * *

Положив передо мной три кожаных тубуса, Калида кивает на них.

— Это письма, а это, — он протянул мне свернутый рулон бумаги, — перечень того, что привезли.

Кивнув, беру протянутую бумагу и читаю.

«Составлено дьяком Афоней, главой пушкарского приказа Твери. Принято старшиной обоза, сотником Еремеем Глебовым».

Далее идет полный перечень всего, что доставили:

1. Гранаты керамические для баллист.

— под горючий заряд легкие одноковшовые — 251 штука

— под горючий заряд тяжелые трехковшовые — 123 штуки

2. Гранаты медные для баллист.

— под пороховой заряд легкие полуковшовые — 175 штук

— под пороховой заряд тяжелые одноковшовые — 89 штук

3. Жидкость горючая — 11 бочек трехведерных

4. Ядра чугунные для пушек — 225 штук

5. Порох — 179 двухведерных бочонков.

Глаза слипаются, но я через силу дочитываю до конца, пока не нахожу строку — пушки чугунные 100-миллиметровые две штуки.

«Вот и отлично!» — Бормочу про себя, потому как прибавка в артиллерии как нельзя кстати.

Поднимаю довольный взгляд на Калиду.

— Ну вот, теперь и дальше воевать можно!

У моего друга свое мнение на счет этой войны, но он держит его при себе, потому как мы уже все обговорили, а повторяться он не любит.

— Так что, пойду я⁈ — Кивает он на колышущийся полог, и я машу рукой.

— Давай!

Едва Калида выходит, как передо мной вновь встает уже знакомая дилемма: лечь наконец поспать или все же сначала прочитать письма?

Любопытство пересиливает, и я разворачиваю первый свиток. Это послание от Ратишы Ерша, и меня радует первая же строчка.

Писано 28 студе’ня 6765 года под градом Ревель.

«Стало быть, — тут же перевожу в понятное летоисчисление, — Двадцать восьмого декабря 1257 года он был уже под Ревелем. Неплохо!»

Читаю дальше.

'За лето совместно с татарами взяли городище Вильно, замки Крево и Троки. Миндовг отошел в Жемйтию, но и там к кону августа пал его последний оплот замок Россиены. После этого, как ты и указывал, я сказал темнику Кули, что гоняться по болотам за литвой мне не с руки, мол никого прибытку, одни хлопоты. Сказал, что ежели ему охота, то пусть один последних литвинов гоняет, а я займусь делом куда более прибыльным. Татарин сразу заинтересовался, мол чего и как. Тут я ему на карте показал Ливонские земли, все городки и замки ихние. Наплел, что вояки из ливонцев так себе, а вот злато-серебра там в избытке. Темник Кули калач тертый, но уж больно жаден, как услышал про золото так сразу загорелся. Видать, ему тож по литовским болотам бродить было неохота. Сговорились так, как зимник встанет, так сразу и ударить. Я отвел войско на Полоцкую землю, к Бреславлю, Кули и Василько Романович отошли к Вильно.

Зима пришла ранняя, и уже в начале декабря я двинул полк на ливонские замки Динабург и Розиттен. Кули же атаковал городище Кокенкузен, что чуть западнее. Василько в зимний набег не пошел, а отступил еще дальше на юг к Новогрудку.

Замки сии взяли с ходу, ибо там укрепления слабы были. С татарами встретились у городка Ронебург и тож пожгли его. Оттуда Кули пошел на Феллин, а я на Дерпт. Над этими крепостями пришлось повозиться. Татары там завязли на месяц, а мы ток на неделю, и вот уж к концу студе’ня обложили датский Ревель. Тута быстро не получится, и опасаюсь я, хватит ли зарядов!'

Отложив письмо, думаю, что проблемы у Ратишы те же, что и у меня, вот только подвоза боеприпасов в ближайшее время он не дождется, поскольку все мне отправили. С этой мыслью срываю печать со второго свитка. Это послание от Куранбасы из Киева. В отличие от предыдущего, это написано почти идеальным каллиграфическим почерком. Потому как половец грамотой так и не овладел, и выводил красивые буковки, явно, писарь. Куранбаса хоть и говорит по-русски вполне сносно, но вот читать и писать — это не его.

Усмехнувшись про себя, прохожу глазами строчку за строчкой.

'Как ты и указывал, выехал в Киев сразу же, как встали реки. Добрались в конце месяца студе’ня. В городе голод и разруха. Татары, что прошли летом, хоть и не грабили, но поля многие потоптали. Хлеб в Киеве аж по три гривны за пуд, тогда как на Твери по гривне за два. Как ты и велел, мы цену назначили в трое меньше, и народ за то нам в благодарности клялся, но боярам тутошним это умаление не по нутру пришлось и послали оне людей своих на нас. Вышла сеча злая, но народ Киевский вступился за нас и потому боярские кмети отступили. Я после этого велел на Подол съехать и лагерь там разбить. Живу теперь в юрте и юность свою вспоминаю каждый день.

Полон гонят с запада сплошным потоком, и мы, как приехали, стали перекупать людишек у ордынцев. Даем по пятьдесят Тверских рублей, то бишь по полгривны серебром, за полноценного мужика и четверть гривны за баб и детишек. Ежели приводят полную семью: муж и женка с детворой, то плачу по две гривны. За мастеров — каменщиков там, кузнецов и прочих — как ты и указывал, тож плачу по две гривны. Потому от ордынцев отбою нет, ведут ко мне людишек и днем, и ночью. Местный баскак Юлай-бек, по слухам, даже начал перекупать полон на подходах к Киеву подешевле и мне потом перепродавать.

Народ, чтоб не скапливался в Киеве и не дох тута от голода и холода, везем на Чернигов и Брянск. Местные бояре и дворяне там охотно людишек берут, ибо в хозяйствах запустение по нехватке рабочих рук. Платят иной раз вдвое против того, что я ордынцам уплатил. Мастеров же, как ты сказывал, не отдаем и всех гоним на Тулу и Тверь.

Письмо длинное, сразу видно, что писал Куранбаса не сам, а поболтать он горазд.

«Вон Ерш-то своей рукой кропал, — усмехаюсь про себя, — так лаконичен как спартанец!»

Новости меня обрадовали, выкуп пленных у монгол дело наиважнейшее. Мастеров у меня крайняя нехватка, особенно каменщиков и литейщиков. Железо вон есть, завод стоит, а литье пушечных стволом идет так медленно, что хоть тресни! Рабочих нет! Мастеров по пальцам пересчитать, а новых надо учить и растить. Не грибы, сами не вырастут! На все требуется время, а жизнь моя далеко не вечна. Тоже и с пожарами в Твери! Проблема стоит по-прежнему остро. Закон о замене соломенных крыш на черепичные уж когда вышел, а половина города стоит, как и прежде — черепицы не хватает, да крыть некому! В Тверском кремле я давно приказал бы снести все деревянные дома и заменить их на каменные, но кто класть будет⁈ Да и производство кирпича тогда надо увеличивать, а людей на это где взять⁈ Конечно, можно подождать, рано или поздно вырастет новое поколение, обучатся новые кадры, только когда это будет, а хотелось бы увидеть все своими глазами.

Потому и делаю ставку на этот поход. Ордынцы гребут всех, кого не зарубят в азарте, и дабы зря кровь не лили, я организовал покупку пленников и здесь, при ставке. Цены, конечно, пониже чем у Куранбасы в Киеве, но зато не надо никуда конвоировать.

Зимний лагерь еще только-только вставал на берегу Влтавы, а мой человек уже поставил несколько больших юрт у восточной границы и начал скупать полон у прибывающих ордынских отрядов. Желающих нажиться на человеческом горе оказалось немало, так что не прошло и месяца, как вокруг моих шатров возник стихийный невольничий рынок. Кое-кто из внезапно народившихся торгашей не сразу разобрался что к чему, попытались даже диктовать свои цены, а то и перекупать нужных мне людей. Пришлось навести порядок. Парочку самых борзых отправили в мир иной, а остальные приняли имеющийся статус-кво с простыми и понятными правилами. Хотите торговать, торгуйте, но ежели какой-нибудь богемский стеклодув или германский литейщик уйдет на сторону, то вам придется иметь дело с Калидой, а после известных событий иметь с ним дело уже никому не хотелось.

Слух о рынке рабов в лагере и еще где-то на востоке пошел по монгольским туменам, и желание рубить направо и налево у монгол поубавилось. Стоимость мастеров заставила воинов Бурундая ценить их жизнь, а цена на полную семью сократила немотивированное убийство мужчин при захвате городов и селений.

Вздохнув, откладываю прочитанное послание Куранбасы и перехожу к третьему письму. Оно из Твери от Остраты. Боярин писать сам тоже не мастак, видно, что надиктовывал писарю.

Быстро пробегаю по тексту.

'Извещаю тебя, консул, в том, что весь огненный наряд, что удалось изготовить и собрать к открытию зимника, отправил тебе немедля. Все заводы работают в полную силу, и к концу зимы что наберется отправлю Ершу в Ливонию.

В городе все спокойно. Осенью, в конце вересня, случился пожар в гончарной слободе, но с вышки заметили вовремя и успели потушить раньше, чем занялись соседние дома. Урожай в этом году по всей Руси неплохой, и зимняя ярмарка обещает быть многолюдной. К январю все князья Союза собираются приехать в Тверь, и уже сейчас до меня доходят слухи, что Черниговский князь, Смоленский и Полоцкий хотят требовать от Союза возмещения убытков, что учинили на их землях проходящие ордынские тумены. За вытоптанные посевы и разграбленные деревни. Мол, Тверь в этом походе участвует, так с добычи пусть и заплатит. Ежели успеет мое послание дойти, то хотелось бы узнать, что ты об этом думаешь, а коли нет, то постараюсь как-то унять крикунов'.

Дальше пошли всякие городские сплетни и опять жалобы на Якуна и Луготу.

— Ладно, это до завтра подождет! — Бросаю письмо на стол и прикрываю слипающиеся глаза.

Часть 1

Глава 12

Конец Февраля — начало Марта 1258 года

Глаза Бурундая прикрыты, и кажется, что мои слова загнали старика в сон, но я знаю, что это не так. Как говорится, не первый день «замужем» и все трюки старого лиса уже изучены. Прикинуться эдаким полуживым старцем, а самому из-под полуопущенных ресниц следить за мимикой говорящего — это излюбленный прием Бурундая.

Зная это, я воспринимаю его закрытые глаза как должное и говорю спокойно, излучая абсолютную уверенность.

— Даниил, князь Галицкий, готов привести все имеющиеся у него силы и лично возглавить войско, ежели ты пообещаешь его сыну Австрийскую корону.

Бросаю взгляд в сторону Бурундая, но ни один мускул на плоском, словно вырезанном из камня лице не дает мне подсказки на вопрос — что же он решил с австрийским наследством?

Вместо него, воздух вдруг режет голос Берке.

— Галицкий князь не внушает мне доверия! Он слишком себе на уме! Зачем нам еще его усиливать⁈ Австрия подождет. Этой весной лучше всей силой ударить на Венгрию, а не размениваться по мелочам.

Я знаю, что Берке недолюбливает Даниила, и в таких вопросах он прямолинеен как бревно. Ему хочется унизить и растереть всех, кто ему не нравится, не считаясь ни с чем. В реальной истории он довел мелкую ссору с двоюродным братом Хулагу до кровопролитнейшей войны только потому, что терпеть его не мог.

Я молчу, а Бурундай, приоткрыв свои узкие как щели глаза, вцепляется в меня взглядом.

— Бела IV серьезный противник, — хрипит он, как старый дуб на ветру, — в прошлый раз, Субэдэю не удалось добить его до конца.

Зная, что Бурундай вообще ничего не говорит просто так, перевожу на него взгляд и вижу, что этой фразой старый монгол меня слегка подначивает.

«Для чего⁈» — Спрашиваю сам себя и по хитрому прищуру Бурундая понимаю. Он хочет моими руками унизить Берке. Ткнуть его, так сказать, носом в его полное непонимание как политической, так и военной стратегии.

«Ладно, — иронично хмыкаю про себя, — возьму этот опасный и тяжкий груз на себя, но вы, ваше превосходительство, будете мне должны!»

В юрте Бурундая сейчас только он, я, и Берке. На ковре между нами разложена та самая карта, что я не так давно ему подарил, и мой палец тыкает в черную точку с надписью Прага.

Короткий взгляд на Бурундая. Получаю его молчаливое одобрение и начинаю.

— Отсюда можно двинуть войско на юго-восток, прямо на Будапешт, — черчу линию от Праги к столице Венгрии и останавливаюсь посредине, — но именно этого венгры от нас и ждут. Они укрепляют города и горные замки на этом направлении. Пока выйдем на равнину, потеряем много людей в штурмах ненужных нам крепостей.

Мой палец вновь возвращается к Праге.

— Гораздо выгоднее ударить сначала на Вену, а уж потом развернуться на восток и обрушиться всей силой на Будапешт. Такого маневра никто от нас не ждет, а ежели еще вместо сопротивления, австрийские бароны присягнут на верность Роману Даниловичу, то… — Тут я поднимаю взгляд на Бурундая. — То твое войско, великий полководец, пройдет через Австрию, как нож сквозь масло, быстро и без потерь!

Закончив, я слежу за тем, как Бурундай переводит взгляд с меня на побагровевшего Берке. Молчаливая сцена выглядит так, словно старый учитель назидательно смотрит на тупого ученика — ну что дошло наконец⁈ Берке в бешенстве, и теперь я понимаю для чего он здесь вообще.

Тут лучше начать по порядку. После бессонной ночи с посланцем Ростислава и чтением писем, поспать мне так и не дали. С самого утра примчался гонец Бурундая с приказом немедля явится к нему в шатер. Я не особо удивился.

«Старому хрычу не терпится узнать, чем закончился вчерашний разговор с князьями!» — Проворчал я про себя, натягивая рубаху.

Наличие Берке в юрте Бурундая сразу меня насторожило.

«С чего бы ему делиться информацией со своим явным недоброжелателем⁈ — Завертелись в голове вопросы, но времени разбираться не было, и я лишь мысленно пожал плечами. — А какое мне, собственно, дело! Хочет Бурундай прислушаться к мнению Берке, да ради бога!»

И вот сейчас мне все стало ясно. Старый матерый монгольский полководец так своеобразно поднимает себе настроение. Он легко просчитал реакцию Даниила и решил устроить себе маленькое развлечение. Вот так вот тонко сунуть носом высокородного и всесильного ханского дядю в его же собственную безграмотность и серость. Да, что может быть приятнее для скучающей души старого человека, родившегося в юрте простого чабана.

Немая сцена продлилась секунду, и Бурундай вновь прикрыл глаза, оставив на губах лишь ядовитую усмешку. Заметно, что он очень доволен собой и настроение у него превосходное.

«Что ж, — решаю про себя, — момент как нельзя подходящий!»

Подумав так, вновь прошу слова и, получив еще один одобрительный кивок от Бурундая, начинаю издалека.

— Чуть больше десяти лет назад по указу Батыя в Золотом сарае был казнен Черниговский князь Михаил Всеволодович.

Вижу, что и Бурундай, и Берке пытаются вспомнить этот момент, но безуспешно. Событие слишком уж незначительное для них, и на лицах обоих появляется раздраженное непонимание — к чему это все⁈

Не обращая на это внимание, я продолжаю в той же неторопливой манере.

— Так вот его старший сын Ростислав Михайлович тогда же женился на дочери венгерского короля Белы IV, а ныне немало преуспел и пользуется в Будапеште большим влиянием. Также пару лет назад он влез в Болгарскую авантюру и попытался примерить на себя корону царя Болгарии, но потерпел неудачу. Корона уплыла у него из рук, а он уже успел почувствовать ее жар и теперь он жжет ему сердце.

Обрывая меня, Берке недовольно скривился.

— К чему мне слушать рассказы про какого-то ублюдка какого-то казненного преступника⁈ Раз мой брат стер с лица земли отца, то и весь род его недостоин даже упоминания!

Склоняю голову в сторону Берке, показывая, что я преклоняюсь перед его мудростью, а затем перевожу вопросительный взгляд на Бурундая — мне продолжать?

Веки старого полководца на миг приоткрылись и тут же опустились, говоря мне да. Склоняю голову теперь в сторону Бурундая и веду свою нить дальше.

— Недавно я говорил с доверенным лицом Ростислава и понял, что если пообещать ему корону Болгарии, то он может быть очень полезен.

На это вновь получаю порцию злого сарказма от Берке.

— Фрязин! Ты разбрасываешься царскими венцами, как лошадиным пометом! Откуда такая щедрость⁈

С маской абсолютного смирения повторяю туже комбинацию, что и минуту назад. Благодарный поклон в сторону Берке и вопросительный взгляд на Бурундая. На этот раз глаза старого монгола не закрылись, и в них зажегся огонек интереса.

Не поворачивая головы, он произнес тихо, но непреклонно.

— Я понимаю, что великому Берке недосуг слушать скучные истории, и не задерживаю его дольше. Он может идти заниматься своими важными делами.

«Ого! — Не могу удержаться от мысленного восклицания. — На моих глазах всесильного брата самого Батыя только что послали куда подальше!»

Берке тоже это понимает, и я ловлю в его глазах отблеск бушующего у него в душе пламени. Он в бешенстве, но ни одним жестом не выдает этого. Склонив голову в сторону хозяина юрты, он медленно поднимается и выходит.

Несколько секунд взгляд Бурундая смотрит на то место, где только что стоял Берке, а затем оборачивается ко мне.

— Ну, что ты там рассказывал, напомни…

Его голос звучит с какой-то скучающей ноткой, но меня не проведешь. То, что рассказ зацепил Бурундая, мне абсолютно очевидно, но не выдавая этого, я начинаю по новой.

— Ростислав, сын казненного… Он очень хочет стать царем Болгарии и ради этого готов предать своего тестя!

Бурундай удовлетворенно опустил веки, показывая, что все услышал и понял. Я не сомневаюсь, что выйти на Ростислава он сможет и сам. У старого опытнейшего полководца, кроме обширной войсковой разведки, есть еще и тайная сеть всяких шпионов и доверенных лиц, через кого возможно передать сообщение кому угодно.

В наступившей тишине я смотрю на плоское неподвижное лицо монгола и думаю о том, что пора приступать к главному. Все эти комбинации с Галицким князем и Болгарской короной я раскручиваю перед Бурундаем только с одной целью. Я хочу, чтобы он закусил удила удачи и почувствовал азарт. Я знаю, что для него превзойти великого Субэдэя значит намного больше, чем все золото и добыча мира. Сделать то, чего не смог Субэдэй — дойти до последнего моря! Победить того, кого не смог до конца одолеть самый великий полководец мира — разгромить и уничтожить венгерского короля Белу IV. Всего этого желает Бурундай, и при этом он хочет, чтобы победа была чисто его, без всякого там огненного боя, на который будут тыкать его недоброжелатели. Мол Субэдэй воевал честно, а Бурундай добился победы лишь с помощью дьявола, то бишь меня. Поэтому так щедро раздавая Бурундаю козыря, я хочу вселить в него абсолютную уверенность в том, что он добьется победы и без моей помощи. Обход через Австрию, предательство Ростислава — все это должно натолкнуть его на мысль, что он сможет взять Будапешт только своими силами. Заставить мыслить примерно так…

«Субэдэй не смог, а я смогу, и этого русского лучше бы отправить куда-нибудь подальше, дабы ни у кого не возникло даже мысли принизить мое достижение».

Дело в том, что поход на венгров и вообще на юг меня совершенно не интересует. Мне нужен север и в первую очередь Германские города южной Балтики, и не сожженные в пепел, а целые и здоровые. Готовые к сотрудничеству и расширению нового торгового пути из Азии в Европу. Для этого мне необходим император Конрадин и полная свобода маневра. Самый идеальный вариант, если бы все это Бурундай дал мне сам, поскольку ссориться с ним сейчас было бы верхом глупости.

Все это промелькнуло в моей голове, и я продолжил плести свою сеть.

— Единственное, чего я опасаюсь и что может поставить под угрозу весь поход на Венгрию и дальше на юг, это по-прежнему остается Германия. Конрадин слишком мал, а его опекуны слишком ненадежны. Смогут ли они собрать всех Германских курфюрстов и обеспечить его избрание? Подчинятся ли Германские князья?

В глазах Бурундая блеснула раздраженная искра.

— Еще недавно ты говорил совершенно иное, и уверенности в тебе было поболе.

Изображаю смущение, мол что я могу поделать, человек всегда полон сомнений. Несколько секунд тишины, и снова проскрипел Голос Бурундая.

— Для вразумления упорствующих я пошлю с герцогом тумен Балакана.

— Это сильный ход! — Поддакиваю ему и тут же вношу сомнение. — Вот только Тукан и Абукан едят с рук Берке, а из верных тебе темников с тобой останется только Джаред-Асын и Тутар… Не маловато ли⁈ Может на север лучше отправить Абукана?

При имени Абукана Бурундай брезгливо поморщился.

— Нет, этот туповат, не справится!

Киваю в знак согласия и тут же словно осененный внезапным порывом:

— Может быть пошлешь с Абуканом меня, тогда и толку будет больше, и Берке руки укоротишь.

По лицу Бурундая пробежало очевидное сомнение. Идея была со всех сторон соблазнительной, но перспектива остаться совсем без огненного боя останавливала его своей нерациональностью.

Читая эти сомнения, спешу их тут же исправить.

— В этом случае я смог бы разделить свое войско и взял с собою лишь часть, а полк Хансена с баллистами и прочим огненным боем отправил бы с тобой.

Вот теперь в голове Бурундая пошел настоящий раздрай. С одной стороны отправить любимца Берке — Абукана — вместе со слишком уж сообразительным русским на север было очень соблазнительно, а с другой…

Бурундай овладел собой и уставился на меня испытывающим взглядом.

— Хорошо, я тебя услышал! А сейчас иди, мне надо подумать.

* * *

В большом приемном шатре Бурундая сегодня собраны командующие всех соединений, что находятся в его войске. Здесь и ордынские темники, и союзные русские князья, и герцог Баварии Людвиг Суровый вместе с архиепископом Эберсбахом. Все спокойно сидят по кругу, скрестив ноги по-татарски, и лишь немцы с непривычки все вертятся, явно испытывая дискомфорт.

В полной тишине звучит скрипучий голос Бурундая.

— По просьбе князя Даниила Галицкого я рассмотрел его обиду на умаление сына его, Романа, и по праву, данному мне ваном Улагчи, принял решение. Коли жинка его единственная наследница трона Австрийского, то следует ему принять корону герцога на себя. Князь Даниил верный слуга Великого хана, и отныне сыну его надлежит быть таковым вместе со всей землей австрийской. По окончании похода князю Даниилу с сыном следует предстать перед повелителем улуса Джучи, ваном Улагчи, дабы тот закрепил мое сегодняшнее решение своей волей и ханским ярлыком. Таково мое решение, а всем, кто решится воспротивится, придется столкнуться со всей силой ханского гнева и мощью его непобедимого войска. — Он сделал паузу, и взгляд его узких прищуренных глаз обвел в первую очередь монгольских темников. — Приказываю поднять бунчуки, через неделю мы выступаем!

Легкий гомон пробежал по кругу сидящих, а я спокойно нахожу глаза Даниила. Он держится уверенно, но я вижу, что в душе он потрясен. Представляю, даже какой главный вопрос сейчас крутится у него голове. «Неужто этот Фрязин настолько силен, что может влиять на решения Бурундая⁈»

Если я прав, то подобные сомнения мне только на пользу. Чем больше их будет, тем шире будет мое влияние на Руси.

«Ну что, наш уговор в силе⁈» — Безмолвно спрашиваю его, смотря прямо в глаза. Вижу, как ему хочется увильнуть от прямого ответа, но он в таком замешательстве, что вынужден кивнуть.

«Да!»

Перевожу взгляд с него на Александра, а затем на Андрея. У них такое же смятение, но оба также безмолвно подтверждают наше негласное соглашение.

Я не настолько наивен и не верю, что хоть кто-нибудь из них добровольно выполнит свою часть договора, но до тех пор, пока сынок Даниила будет цепляться за герцогскую корону, у меня будет мощный рычаг давления на его отца. Рано или поздно я заставлю его выполнить обещания, а следом и Александра с Андреем.

Вновь зазвучавший голос Бурундая выводит меня из задумчивости.

— Тумены Тукана, Джаред-Асына, Балакана, Тутара, и особый отряд тургаудов. Полки Великого князя Владимирского, князя Киевского и Галицкого. — Закончив перечислять, он взял паузу и вгляделся в лица перечисленных полководцев. Никто не позволил себе ни тени сомнения, и голос Бурундая заскрипел дальше. — Это войско я поведу на юг через австрийские земли на короля венгров, а темнику Абукану приказываю отправится на север и привести земли Германии в подчинение Великому хану.

С удовлетворением отмечаю, что мои доводы все-таки возымели действие. Раз Бурундай решил отправить на север Абукана, значит, мой план сработал, но все идет как-то уж больно гладко и это кажется мне подозрительным. Где-то в глубине души начинает крепнуть предчувствие, что меня ждет неприятный сюрприз.

«Абукан слишком уж молод и, мягко говоря, туповат, — в наступившей тишине, меня начинают одолевать сомнения, — даже не верится, что Бурундай все-таки решился отправить его одного в самостоятельный рейд!»

Эти слова старого полководца сильно встревожили и самого Абукана. На его лице сейчас написана целая гамма разнообразных чувств. В расширенных от волнения глазах плещется одновременно и заносчивая радость от оказанного ему доверия, и ужас от непонимания, как ему это доверие претворить в жизнь.

В это момент взгляд Бурундая нацеливается на Людвига Баварского и архиепископа.

— Регентам малолетнего короля Конрадина я поручаю собрать всех влиятельных князей Германии, дабы они присягнули ему как императору Священной Римской империи. Тебе же, консул Твери, — тут щели его глаз вцепились мне в лицо, — приказываю быть в подчинении темника Абукана.

«Это еще не сюрприз! — Бормочу я про себя. — Это вполне ожидаемо!»

И точно, еще одна пауза заканчивается поворотом головы Бурундая в сторону Берке.

— Тебя же, уважаемый Берке, я прошу присоединиться к Абукану. Юный нойон хороший воин, но иногда ему не хватает опыта, и твоя мудрость будет ему неоценимым подспорьем.

«Оп ля! — Не могу удержаться от безмолвного восклицания. — А вот и сюрприз!»

На Берке в этот момент страшно смотреть. Его лицо перекосилось от злости и унижения. Мало того, что его буквально сослали в ссылку, так еще и полноценного тумена не дали! А теперь и вообще отправляют чуть ли не подручным жалкого юнца!

Берке кипит, но молча. Возразить открыто значит не подчиниться главнокомандующему, а это уже непростительное преступление. Мягкий тон Бурундая и просительная форма никого не обманывают — это приказ, не менее жесткий, чем все остальные.

Я тоже, мягко говоря, не совсем доволен. Вроде бы Бурундай последовал моему совету, но приставив ко мне Берке, показал, что в искренность моих советов не верит. Берке с его патологической подозрительностью — это не простоватый Абукан. Он мне крови еще попортит!

Несмотря на расстройство, все же нахожу в себе силы мысленно поаплодировать.

«Браво, Бурундай! Одним ходом решил сразу две задачи. И меня взял под колпак, и Берке отправил подальше от армии!»

Часть 2

Глава 1 // Балтийский Альянс

Середина Апреля 1258 года

Недавно прошел дождь, и копыта коней, хлюпая по лужам, разбрызгивают коричневую глиняную жижу. Шерстяной плащ намок и висит на плечах тяжелым грузом.

Нахохлившись в седле, бросаю взгляд на едущего рядом Баварского герцога. Тот выглядит еще мрачнее, чем я. Еще бы, почти месяц прошел, как он отправил гонцов ко всем курфюрстам Германии, призывая их на внеочередную встречу, но пока никто так и не ответил. Даже его родной брат, герцог нижней Баварии, проигнорировал этот призыв присоединиться.

Для меня это не сюрприз, а вот его видать сильно гнетет. Чувствует себя, небось, изгоем и предателем.

«Это плохо! — Хмыкаю про себя. — Как бы не выкинул чего с расстройства!»

Хотя отрабатывать назад герцогу уже поздно. Теперь у него только одна дорога, с нами до конца, тут либо он всех перетянет на свою сторону, либо его сожрут с потрохами.

Я же отсутствием притока сторонников не сильно обеспокоен. Пока их не припекло как следует, они не засуетятся. Поэтому задача номер один — это хорошенечко взгреть сначала восточную Германию, южную Саксонию и Бранденбургскую марку, а уж потом взяться за троицу церковных курфюрстов из архиепископов Кельна, Майнца и Трира.

«Без хорошей трепки никто под монгольскую крышу сам не полезет, — задумчиво замечаю самому себе, — уже то, что с Людвигом повезло, уже удача!»

Сейчас мы движемся на Берлин, недавно заложенную новую столицу земли Бранденбург. Серьезного противника пока не видно и не слышно, города и замки по большей части сдаются без боя, и я замечаю, что это сильно расслабило ордынцев. Тумен Абукана оторвался от меня дней на десять и идет широкой дугой где-то далеко впереди. Степные отряды растянулись от Тюрингии до восточных границ Германии, стараясь загрести под себя как можно больше. Я с этим ничего поделать не могу, командир здесь Абукан, ему и решать. На всякий случай разведчики Соболя идут вслед за монголами, извещая меня о всех их перемещениях.

Подумав об ордынцах, вспоминаю последний разговор с Бурундаем. Вернее сказать, даже не разговор, а настоящий торг. Едва он только начался, как я уже понял, что мне не удалось утаить свое желание отправиться на север, и старый монгол решил этим воспользоваться.

— Раз ты говоришь, что север с радостью присягнет новому императору, то Абукану и помощи от тебя не потребуется. — Он растянул губы в плотоядной улыбке. — Поэтому ты половину своих людей и весь огненный наряд отправляй со мной на венгров.

«Наглость — второе счастье!» — Подумал я тогда, ничуть не стушевавшись. Принцип требовать сразу по максимуму, чтобы в конце получить то, что хочешь, он у монголов в крови, и меня этим уже не удивить.

Мягко, но безапелляционно я ответил ему в той же манере. Мол, не все так гладко, и один тумен не сможет произвести должного впечатления, а вот если бы Бурундай разделил свое войско пополам, вот тогда… Тот, конечно же, не захотел о таком и слушать, и в результате мы потихонечку начали приближаться к реальному соглашению.

До этого я обещал ему половину, но обещать не значит жениться! В конце концов я уступил ему полк Хансена и конных стрелков Ивана Занозы, но отстоял три из пяти ракетных лафетов и восемнадцать баллист из тридцати. Артиллерию же честно разделили пополам, по две каждому.

Проворчав, что за свободу надо платить, я назначил командующим этой отдельной группы Эрика Хансена и провел с ним тщательнейший инструктаж.

— Запомни, — тыкал я ему пальцем в грудь, — пуще всего берегись ордынцев! Они нам друзья лишь до поры до времени! Случись чего, они не упустят случая весь наш огненный наряд под себя прибрать. Твоя задача не допустить этого!

Тот в ответ лишь развел руками.

— Ну что ты, консул, со мной как с маленьким! Неужто я не понимаю!

Тогда в душе я даже улыбнулся, но на деле все же пристрожил еще.

— Смотри, не подведи!

В общем договорились, а в день выхода северной армии я увидел, что торговался с Бурундаем не только я. Вместе с Берке выступила тысяча тургаудов из его корпуса, что означало для него совсем другой статус. Из советника Абукана он вмиг вернулся в ранг командующего самостоятельной элитной единицы. Это уже для Берке было не так зазорно!

По итогу в середине марта в поход на Германию выступило почти пятнадцатитысячное войско. В котором мои силы составляли пехотный полк Петра Рябо’ва, отдельная рота громобоев, и три сотни конных разведчиков Ваньки Соболя. Ну и конечно же, боевые фургоны, обоз, восемнадцать тачанок с баллистами, три ракетных лафета и две сто-миллиметровые пушки. Герцог Баварии Людвиг II Суровый сподобился лишь на три сотни всадников. Таким ничтожным количеством он еще больше обесценил в глазах монголов возможное будущее сопротивление германских земель.

Суета слева отвлекла меня от воспоминаний, и я вновь поворачиваюсь к герцогу. Тот решил сменить мокрый плащ, и оруженосец уже сгонял в обоз и притащил ему новый.

Отстегнув фибулу, Людвиг стащил с плеч мокрую шерстяную накидку, демонстрируя мне свою начищенную броню. Длинный хауберк, усиленный стальными пластинами на груди и плечах, кольчужные чулки-шоссы и откинутый сейчас койф. Кованый шлем с прорезью забрала остался у второго оруженосца, как и длинное копье герцога.

Накинув сухой плащ, Людвиг бросил на меня взгляд.

— Вон там хорошее место для привала, — он ткнул рукой в сторону мелкой речушку, — люди отдохнут, и лошадей напоим.

В этом плане да, место хорошее, но с точки зрения возможной обороны — хуже не бывает. Обзор с трех сторон закрыт кустарником, а с четвертой тянется длинный подъем на холм, идеальный для кавалерийской атаки на раскинувшийся внизу лагерь.

Перекидываюсь взглядом с Калидой, и тот лишь пожимает плечами. Мол смотри сам, о противнике ничего не слыхать, так можно и здесь встать.

«Да ладно, чего я на воду то дую! — Мысленно успокаиваю себя и киваю герцогу. — Согласен, давай здесь!»

* * *

Едва обоз свернул с дороги и начали распрягать лошадей, как на вершине холма показались всадники. Несколько десятков маленьких фигурок на гребне заставили меня непроизвольно выругаться.

— Вот же дерьмо! — Прищуриваюсь, дабы разглядеть что за гости, а в душе уже корю себя.

«Ведь знаешь же поговорку — подальше положишь, поближе возьмешь! И все равно, норовишь вляпаться!»

К счастью, глазастый Прохор успокаивает мои опасения.

— Это Соболь, его люди! — Уверенно объявляет он, прищурившись на солнце.

Через пару минут уже и я вижу Соболя, скачущего во главе двух десятков всадников. Тем не менее, Калида приказывает выкатить четыре фургона на это направление и выставить там усиленный наряд.

Промчавшись через весь лагерь и всполошив баварских союзников, Соболь одержал коня буквально в пяти шагах от меня и, не озаботившись даже привязать его, бросился ко мне.

«Сомнений нет, новости срочные и скорее всего неприятные!» — Бормочу про себя, а Соболь, поприветствовав меня и Калиду, уже торопливо излагает.

— Крупные силы латной конницы нежданно ударили по тургаудам. — Выдохнув, он переводит дыхание. — Остальных ордынцев там не было и охранения тож, видать. Монголы приняли бой, но врага было много больше и все в тяжелой броне. Они проломили центр, а потом уж совсем погнали степняков.

Я быстро прикидываю про себя.

«Опрокинуть тысячу тургаудов, чтоб не отступили, а побежали — это далеко не каждому по плечу. Тут надо иметь преимущество, как минимум, вдвое, а то и больше!»

Словно подтверждая мои мысли, Ванька выкладывает.

— Врага тыщи три будет, не мене! И выглядят оне крепко! Все в броне и верхами! Лошади тож в попонах и в железе!

«Три тысячи конных рыцарей, по местным меркам, сила немалая! — Оцениваю слова своего главного разведчика. — Это точно не какой-то местный барон, это больше похоже на всю армию маркграфа Бранденбурга»

Размышляя, не пропускаю слова Соболя, а тот расстраивает меня все больше и больше.

— Как цент ордынцев дрогнул, так старший ихний Берке приказал отходить и повел остатки своей тыщи на запад, в сторону Абукана. Тот же ноне где-то аж за германским градом Магдебург.

«Далече забрался, мать его! — Молча кляну непобедимую монгольскую жадность. — Это ж надо так растянуться, верст на сто пятьдесят, не мене!»

То, что монгольскую элитную конницу потрепали, беды большой нет. Получили по заслугам, не будут в следующий раз вести себя так самоуверенно и вальяжно. Беда в том, что по всему выходит, будто маркграф Бранденбурга Иоганн I не только не принял наше предложение, но даже не стал отсиживаться за стенами, а собрал армию и напал первым.

«Ай да Еган, ай да сукин сын! — Мысленно аплодирую германскому барону. — Это с чего же ты так осмелел-то⁈»

Ванька уже закончил рассказ, и я переспрашиваю его.

— Так что это за конница там была⁈ Чья⁈ Может ты флаги их рассмотрел⁈

— Обижаешь, господин консул! — Ванькино лицо озарилось довольной улыбкой. — Я ж не первый день в дозоре! Там два значка полоскались. Один с красным орлом на бело-красном поле, а второй черно-желтый крест на серебряном полотнище тож с орлом посредине, но ток черным.

Для наглядности, он присел и нарисовал на песке форму креста.

— Вот с таким!

Первый штандарт мне знаком — это флаг Бранденбурга, а вот второй…? Задумавшись, напрягаю память, и в этот момент слышу голос Баварского герцога.

— Тевтоны! — Все повернулись к подошедшему Людвигу, и тот уверенно повторил. — Второй штандарт принадлежит Тевтонскому ордену.

Тут я чуть не присвистнул.

«А ведь точно, как я мог упустить такую очевидную вещь, что в это время все Поморье, то бишь будущее польское побережье, принадлежит Тевтонскому ордену. К кому, как не к ним, обратиться за помощью бедному Иоганну, решившему дать отпор безбожным монголам!»

Теперь понятна и решимость маркграфа, и наличие такого количества латной конницы.

«Возможно, это еще не все войско! Орден мог выставить и поболе… — Вспыхивает тревожная мысль, но тут же гаснет. — Нет, вряд ли! У них самих сейчас хвост подгорает с другого края. В Ливонии ведь тоже монголы орудуют, да еще полк Ратиши жжет их замки как высушенный хворост!»

Вместо тревоги голова начинает быстро соображать исходя из текущей реальности.

«В любом случае на нас движется вражеская армия, а тумен Абукана растянут на сто пятьдесят верст и помощи от него не дождешься!»

Реальная опасность вернула меня к обычному хладнокровию, и я поднял взгляд на Соболя.

— Как далеко отсюда это случилось, и где сейчас эта конница?

— Ныне они в верстах тридцати отсель! — Уверенно выдает Ванька, и я прокручиваю про себя.

«День, максимум два, можно выиграть, если начать отступать прямо сейчас! Рассчитывать на помощь Абукана не приходится! Пока дядюшка Берке намылит холку любимому племянничку, пока они соберут в кулак все свои разбросанные отряды, пока вернутся… Неделя, как минимум!»

Тут мне вдруг приходит в голову, что я туплю и не понимаю, какой шанс подбрасывает мне судьба. Я даже мысленно напускаюсь на себя.

«А на кой хрен тебе ордынцы⁈ Совсем у тебя крыша поехала! Это же идеальная возможность заявить о себе, как о самостоятельном игроке. Как ты хотел здесь договариваться, если никто про тебя тут не знает, а если и знают, то считают лишь пятым колесом в монгольской телеге!»

Идея мне понравилась. Встретить и разгромить то самое объединенное германское войско, которое только что заставило бежать лучших монгольских воинов. Пусть их было в три раза меньше и они были застигнуты врасплох, это уже детали, в которые никто и никогда не вдается.

«Осталось совсем ничего, — обвожу взглядом вершину холма и берег реки, — взять да сделать, и не облажаться при этом!»

У меня сейчас под рукой почти четыре с половиной тысячи бойцов. Из них всего лишь три сотни всадников Соболя, да столько же баварских рыцарей, а у противника, как минимум, три тысячи тяжелой конницы, а сколько еще пехоты вообще неизвестно.

«Где он сейчас, тоже с уверенностью сказать нельзя! — Морщу лоб от тяжелых мыслей. — Оптимально занять позицию прямо здесь, на вершине холма, и ждать, как будут разворачиваться события. К вечеру подойдут остальные отряды Соболя, и будет больше информации».

Решив, показываю Калиде на вершину холма.

— Ставьте лагерь там и готовьтесь к бою! Встретим германцев со всем нашим русским гостеприимством!

Калида усмехнулся в усы, а Соболь радостно осклабился.

— Это мы завсегда готовы!

Тронув повод, Калида развернул коня к отдыхающим бойцам, а я перевел взгляд на герцога. Этот человек — сейчас самое слабое мое звено. Вывести полностью его из боя я не могу, у противника и так подавляющее преимущество в коннице. Три сотни тяжело бронированных всадников мне нужны как воздух. Это тот козырь, который может решить исход битвы, но могу ли доверять этому человеку⁈ Удар в спину в самый ответственный момент может мгновенно превратить любую выигрышную ситуацию в безвозвратно потерянную!

Смотрю ему прямо в глаза, и Людвиг не отводит взгляд. Вытянутое лицо с жесткими скулами и волевым подбородком. Длинные светлые волосы оттеняют яркие голубые глаза.

«Настоящий ариец, мать его! — Беззлобно выругиваюсь про себя. — Что мне с тобой, ариец, делать-то⁈»

Этот вопрос, видать, написан на моем лице, потому как герцог вдруг горделиво вскинул голову.

— Ты можешь не сомневаться ни во мне, ни в моих людях! Я привык держать данное мною слово!

«Может быть и так, — иронично усмехаюсь про себя, — вот только я-то твоих привычек не знаю!»

Просто слово это одно, а когда оно подкреплено личным интересом, это уже совсем другая история. Поле боя для этого герцога станет моментом истины, после которого у него уже не будет обратного хода, но до этого на его решение могут повлиять десятки всевозможных факторов. Тысячи причин, о которых я понятия не имею, потому как совсем не знаю этого человека.

«Или кое-что знаю, — вспоминаю ночь покушения, — он любит сам принимать решения и не выносит грубого давления. Попытка подставить его под обвинение в убийстве посла привела к совершенно обратным последствиям».

Внезапно меня осеняет одна идея, и я изображаю на лице самое искреннее простодушие.

— Я верю тебе, Людвиг! — Выдерживаю паузу и добавляю. — Я верю, что тебя нельзя ни купить, ни запугать! Я верю, а вот кое-то в Риме не верит!

В направленных на меня голубых глазах вспыхивает немой вопрос. «Что это значит⁈ Объяснитесь!»

Изображаю крайнюю задумчивость, словно бы решаю, говорить или нет, а потом со вздохом решаюсь.

— Я не хотел расстраивать тебя, Людвиг, но вчера мне пришло известие от Бурундая. Его люди перехватили посланца Святого престола к твоему брату Генриху. В нем много обвинений в твой адрес, герцог, которые я не буду сейчас перечислять. Кроме них, там еще очень много посул Генриху на тот случай, если он разорвет ваше соглашение о разделе герцогства и нападет на тебя. Ему обещают твой титул курфюрста, поддержку всех епископов Баварии, ну а в довесок княжество Штирию, и спорные земли в Пфальце.

По лицу герцога пробежала волна гнева, но он сдержался и, молча рванув повод, погнал коня к своим всадника.

Глядя ему в спину, я испытываю сейчас двойственные ощущения. С одной стороны я только что обманул, вроде бы, хорошего человека, оболгал его брата, а с другой… Как всегда, дорога в ад вымощена благими намерениями! Поэтому не буду говорить, что хотел как лучше. Нет, буду честным, я хотел и использовал известные мне качества человеческой натуры в своих интересах, дабы взбешенный очередным коварством Ватикана Людвиг не пошел на предательство. Плохо это или хорошо⁈ Не знаю! Думаю, многие меня осудят, скажут, мол неприлично, аморально и какой-нибудь эпитет найдут. Только я давно такими категориями уже не меряю! Я сужу только в одной плоскости, пойдет мой поступок на пользу тому делу, что я затеял, защитит он тех людей, что доверили мне свои жизни и имущество, или нет. А герцог⁈ Ну чтож, ежели не подведет, то извинюсь и совру еще раз, мол ошибка вышла, прости друг! А ежели не поможет психология, то… Пока еще не решил, но в любом случае понятно, за вельможным союзником нужно будет следить в оба. Риск тут слишком высок, и лучше переборщить, чем недоглядеть!

Часть 2

Глава 2

Середина Апреля 1258 года

На северном пологом склоне холма Эбенхюгель выстроились все шесть бригад полка. Вместе с Петром Рябым и Калидой иду вдоль замершего строя. Начинаем с порядков первой бригады.

Шесть взводных шеренг первой и второй рот пикинеров, за ними в затылок две роты алебардщиков. Три шага расстояния и еще одна такая же колонна второй бригады. Все размерено до метра, как сотни раз на учениях. Общий фронт бригады — пятьдесят один шаг. Ровно на такую же длину позади ротных колон выстроены пять боевых фургонов. Фургон, пят шагов, следующий, еще пять шагов, и так далее. Арбалетчиков сейчас там нет, они должны отойти туда после первого залпа. На начало боя все пять стрелковых взводов выстроены цепью перед пехотным строем.

Командир первой бригады, капитан Петр Сысой докладывает о готовности.

Я этого крепкого сурового мужика знаю хорошо, он из учеников моей первой школы. Начинал еще против литвы подо Ржевом.

Поэтому сейчас, всматриваясь в обветренное напряженное лицо, позволяю себе въедливую усмешку.

— Ну что, Петр, не тушуются бойцы-то твои перед германцем⁈

— Да неее, господин консул! — Тот радостно скалится мне в ответ. — Нам шо германец, шо еще кто, без разницы! Пусть подходят, всех кровушкой умоем!

Бравый тон капитана меня радует, и я оборачиваюсь к Калиде.

— Видал! Богатыри!

Не ожидая ответа, шагаю дальше. Вторая бригада, как брат близнец, застыла в точно таком же порядке. Еще один доклад, и перехожу к третьей. Затем четвертая, пятая и последняя! В целом я доволен, порядок, выправка, настроение, все на высоте! Особого волнения не видно, да и новичков в строю нет. Все уже обстреляны и не раз.

Закончив осмотр пехотных бригад, прохожу за линию фургонов к артиллерийским позициям. Копать горку под каждое орудие при таком узком фронте не имело смысла, поэтому в десяти шагах от фургонов выкопан общий ров с валом. На нем установлена вся имеющаяся у меня огневая мощь. Восемнадцать баллист, две пушки и три ракетных лафета.

Быстро шагаю вдоль артиллерийских порядков, придирчиво осматривая каждое орудие. Капитан Семен Греча, не отставая, тараторит мне на ухо.

— Весь склон промеряли еще с вечера. Вехи выставили, каждую голубушку пристреляли!

Говоря, он всякий раз либо поглаживает чугунный ствол пушки, либо ласково похлопывает по деревянным брусьям баллист, чем заставляет меня улыбнуться.

«Ишь, как он про них ласково!»

Закончив осмотр, иду к командному пункту. Он оборудован здесь же на валу, как на самой высокой точке. Там меня уже ждут Соболь и герцог Баварский. Их конные сотни скрыты на другой стороне холма, но сами они должны быть всегда под рукой. Кавалерии у меня в десять раз меньше, чем у противника, и потому вводить ее в бой надо очень аккуратно и только в решающий момент. Выставить ее сейчас на фланги при таком тотальном превосходстве врага означало бы потерю конницы в первые же минуты боя.

Кивнув на приветствие обоих, перевожу взгляд туда, где на другом конце поля концентрируется противник. Разведка уже дала мне примерные цифры. Кроме полутора тысяч пехоты и пятисот всадников под знаменами маркграфа Бранденбурга, там еще не менее трех тысяч тевтонов и войско Познанского князя Болеслава Набожного. Прошлой осенью этот князь не стал испытывать судьбу в бою против тумена Балакана и убег под защиту ордена. Ныне же, видать, очухался и присоединился к коалиции. С ним пришло около тысячи пешего ополчения и примерно двести всадников его личной дружины.

«Итого, — мысленно подвожу итог, — против моих четыре с половиной тысяч на той стороне чуть больше шести, причем почти половина из них тяжелая конница. Из которой две тысячи — это тевтонские рыцари!»

Особо выделяю тевтонскую конницу не потому, что как-то уж слишком их опасаюсь, просто это самый крупный однородный и сплоченный контингент врага, который отлично вооружен, обучен, и крайне упорен в бою.

«Единственный минус орденского воинства, — замечаю самому себе, — это плохая управляемость, потому и в бой вступают всей силой сразу, дабы по ходу не перестраиваться».

Этому во всяком случае учит меня история и все те известные битвы, которые тевтонский орден проиграл. Потому сейчас я напряженно всматриваюсь в строящиеся порядки противника. По тому, кто и какое место занимает на поле, можно с уверенностью предсказать выбранную врагом тактику.

«У них стопроцентно нет общего командования, — я опять же ссылаюсь на исторический опыт, — каждый наконечник этого трезубца будет действовать самостоятельно, руководствуясь только начальным планом. То есть, спланирован у них только начальный фактор. Кто где встанет и когда пойдет в атаку, а там уж как бог даст!»

В этом плане у меня, вроде бы, все тоже самое, но не совсем! Да, позиции пехотных бригад неизменны в течении всего боя, но отличие моего построения от противника совсем в другом. Во-первых, все бразды правления находятся в одних руках, во-вторых, кроме статичной первой линии у меня есть еще и вторая. Она более мобильна и включает в себя как отдельную роту громобоев, так и спрятанную до поры конницу. И в-третьих, конечно же, «артиллерия»! Она и сама по себе уже сюрприз немалый, так ведь еще ее и перераспределить по фронту всегда можно. Нанести максимальное огневое давление там, где это больше всего необходимо.

Поэтому сейчас я внимательно изучаю линию противника. Мне надо понять, где они планируют нанести основной удар. Задача эта, в общем-то, несложная! Там, где выстроится тевтонский клин, там и будет основная атака. Ежели в середке, то значит коллективный разум врага решил идти по проторенной дорожке и взламывать центр, а ежели сосредоточат на флангах, то знать, кто-то из них мечтает о лаврах Ганнибала.

Слежу за перемещением штандартов противника, и все более очевидным становится первый вариант. Тевтоны выстраиваются в середине, левый фланг занимают поляки, а правый — воинство Бранденбурга. Причем по всему фронту пехота встает позади, а вперед выходит тяжелая конница, что означает только одно. Противник собирается решить исход битвы одним ударом своего бронированного кулака.

Стоящий рядом со мной Калида мрачно уставился в ту же сторону.

— Эти — не ордынцы, карусели крутить не станут! — Он повернул ко мне напряженное лицо. — Сходу попытаются нас продавить!

Кивнув, соглашаюсь с другом.

— Такой ход уже принес им удачу в сражении с тургаудами Берке! Видать, решили, зачем менять то, что и так хорошо работает!

Ход мыслей той стороны поля мне понятен. Они видят перед собой неплотный пехотный строй. Ни щитов, ни железного доспеха! С такого расстояния тегиляи кажутся им простыми кафтанами. Разглядеть нагрудные пластины, наплечники, наручи и прочее издали непросто. Естественно, благородные сеньоры уверены — решительный натиск бронированной конницы разгонит этот сброд, как овец.

«Что ж, — скептически хмыкаю про себя, — пусть попробуют! Нынешнее рыцарство еще не прошло горькой науки Пуатье и Азенкура! Может, этот холм станет для них хорошим уроком!»

Нахожу глазами капитана Ефима Рогожу и жестом подзываю его к себе. Он командует отдельной ротой громобоев, что выстроилась сейчас позади фургонов.

Ефим подбегает ко мне, и я показываю ему на переднюю линию.

— Выводи своих туда, в самый центр. Пусть арбалетчики потеснятся. — Тот кивает, а я киваю на выстроенную тевтонскую линию.

— Подпустишь этих на пятьдесят шагов. Сделаешь один залп и сразу же отходишь за фургоны. Своим все растолкуй, чтоб вразнобой не палили. Один общий залп и отход! Все понятно⁈

— Понятно! — Басит в ответ Рогожа, и я отпускаю его к своим.

«Ну вот, вроде бы, и все! — Выдыхаю про себя. — Мы готовы! Добро пожаловать, господа хорошие!»

* * *

На другом конце поля душераздирающе завыла труба, и, постепенно набирая ход, тяжелая конница пошла в атаку. Сначала шагом, потом рысью, и вот… Земля под ногами вздрогнула от одновременно перехода в галоп тысяч лошадиных копыт.

Мой взгляд на автомате отмечает пройденную атакой пятисотметровую вешку, и я не могу сдержать ироничного замечания.

«Не рановато ли вы, господа, включили пятую передачу? Кабы не запыхаться!»

Первый орудийный залп шарашит по ушам и забивает ноздри вонючим пороховым дымом. В сердцах крою канониров! Выстрел сильно неточен, и пушечное ядро уходит куда-то в «молоко». Зато второй радует, он ложится точно в цель, выкашивая в строю всадников изрядную прореху.

Один точный выстрел погоды не сделал, и общий поток даже не замедлился. Копыта грохочут все громче, огромные кони в белых попонах все ближе и ближе!

Дистанция — триста шагов! Зашипев разгневанной змеей, окутался дымом ближайший ракетный лафет. Следом за ним второй и третий. Прочертив в небе хвостатый след, ракеты жахнули разрывами посреди конной лавы. Под дикое лошадиное ржание вспыхнули по полю грибы клубящегося дыма. Вздыбленная земля и град осколков срубают с ног лошадей и вышибают из седел всадников.

Черные пятна взрывов ложатся проплешинами на поток конной лавы, но общего хода не меняют. Дым поднимается к небу, а пустоты заполняются идущими следом всадниками. Неудержимый ход конной лавины не останавливается, а вся атакующая линия все больше и больше выгибается клином. Тевтоны в центре вырываются вперед, а бранденбуржцы и поляки чуть отстают. Дистанция до цепи арбалетчиков стремительно сокращается. Сто пятьдесят шагов, сто, семьдесят…! Одновременно гремят отбойниками все восемнадцать баллист, накрывая несущуюся конницу полосой разрывов. Тяжелые заряды разрываются сполохами огня, накрывая всю переднюю линию сплошной дымной пеленой. Вслед им единым залпом грохочет сотня громобоев и четыреста арбалетчиков первой линии. Смерч из картечи и арбалетных болтов буквально выкашивает все перед собой, а отстрелявшуюся линию бойцов уже сменяет вторая. Еще один залп, и этот смертоносный град останавливает конную лаву.

В сером дыму разрывов мечутся вздыбленные кони, летят на землю всадники. В рядах панцирной конницы, еще мгновение назад готовой снести кого угодно, царит ужас и хаос. За эти секунды стрелки, не теряя времени, но без суеты, отходят за спину пехотным колоннам, а те смыкают ряды и опускают пики.

Этот миг завис как стоп-кадр! Несколько мгновений, и конная лава, словно споткнувшийся, но устоявший на ногах человек, все же наваливается на строй пикинеров.

Этот удар далек от ожидаемого, и острия длинных пик встречают его сплошной неприступной стеной. Смертоносные жала заставляют огромных коней вздыбливаться перед строем, а копья всадников не дотягиваются до врага.

Самые отчаянные все же бросаются в прорыв, слышен хруст ломающихся копий и скрежет железа. В центре тевтоны все-таки продавили переднею линию и местами прорвались за барьер длинных пик. Тяжелые рыцарские мечи заработали по головам моих пикинеров, прорубая себе проход, но места прорывов тут же заполнили алебардщики. Мощные удары алебард встретили напор бронированных всадников, и атака вновь застопорилась, как коса, наскочившая на камень.

Строй замер в ожесточенной сече. Тысячи длинных пик ощетинились, как один огромный дикобраз, осыпая десятками колющих ударов любого пытающегося прорваться. Там же, где рыцарские клинья вошли в тело бригад, ударно заработали алебардщики. В общей тесноте боя рыцарям не развернуться, и удары сыпятся на них со всех сторон.

К этому времени первые четверки арбалетчиков уже заняли позиции в фургонах, и оттуда на конницу посыпался беглый град арбалетных болтов.

Видя, что кавалерия завязла, в атаку пошла пехота противника. С высоты командного пункта мне хорошо видны стройные шеренги бранденбургских и тевтонских кнехтов, а справа — разношерстную толпу Познанского ополчения.

Поворачиваюсь к Семену Гречи и показываю ему на поляков.

— Все пушки и ракеты направь на них!

Я ставлю на то, что собранные по принудительному набору польские крестьяне и горожане не так стойки под огнем, как бывалые германские вояки.

Семен тут же умчался выполнять приказ, и я уже слышу его крики, заставляющие живее шевелиться расчеты ракетных лафетов.

Бросаю туда взгляд и вижу, что, не тратя время на лошадиную упряжку, бойцы вручную покатили ракетные установки на правый фланг. В этот момент грохнул первый пушечный залп, и оба ядра собрали в польском ополчении свою кровавую жатву.

Пока пушкари перезаряжались, ракетчики, обливаясь потом, оттолкали все три установки на правый фланг. К этому времени пехотная атака перешла на бег, и над всем полем раздался разноголосый рев луженых солдатских глоток.

— Аааааа!

Словно в ответ на него снова жахнули пушки. Пушечный гром еще не утих, как вслед за ним воздух прочертили черные следы ракет.

Левый фланг атакующей пехоты заволокло дымом разрывов. Серая пелена еще полностью не рассеялась, как уже стало понятно — нужный результат достигнут. Польское ополчение, ошарашенное произошедшим, сначала остановилось, а потом медленно и постоянно озираясь на небо, начало откатываться назад.

Тевтонские кнехты в центре и бранденбуржцы на правом фланге даже не заметили этого. Отчаянно вопя, они бежали в атаку, пока общий залп баллист не встретил их полосой разрывов. Огненный шквал сильно охладил германский пыл, а град арбалетных болтов заставил задние шеренги шагать по трупам своих товарищей.

Схватка перед фронтом бригадных колонн закипела с новым ожесточением. По большей части спешившиеся всадники, перемешавшись с пехотой, перли как одержимые, стараясь прорвать фронт. Тевтоны преуспели в этом больше всех, и в центре бой шел уже практически перед линией стрелков. Алебардщики и пикинеры, вжавшись в проходы между фургонами, отчаянно отбивались от озверелых рыцарей, а стрелки наверху, оставив арбалеты, рубились штурмовыми тесаками.

На правом же фланге конница маркграфа оказалась не так азартна, да и пехота тоже не особо жаждала напороться на острия пик. Здесь линия пикинеров, поддержанная алебардщиками, не дрогнула и выстояла, практически не шелохнувшись.

Веду взглядом слева направо и вижу, что основной жар битвы кипит только в центре. Слева бранденбуржцы атакуют уж слишком вяло, а справа польская конница без поддержки пехоты вообще больше делает вид, чем сражается.

Вижу, что польские вельможи все чаще поглядывают вслед своей улепетывающей пехоте, и решаю, что пора.

Обернувшись к герцогу Баварскому, позволяю себе немного дружеской фамильярности.

— Пожалуй, Людвиг, пришло время вам поквитаться за оскорбление! — Показываю ему рукой на мнущихся перед выставленными пиками польских всадников. — Опрокиньте этих болванов и ударьте тевтонам в тыл!

Герцог чуть склонил голову, принимая задачу, а потом вскочил в седло и умчался к своим всадникам. Я же обратил взгляд на Соболя.

— Видишь, Ванька, вон того всадника с перьями на шлеме под штандартом с красным орлом. — Дожидаюсь подтверждающего кивка и добавляю. — Это, скорее всего, наш «друг» Иоганн, маркграф Бранденбурга. Приведи мне его живым!

— Сделаю, господин консул! — Гаркает Соболь, уже взлетая в седло и разворачивая коня.

В этот момент вновь гремят отбойники баллист, и еще одна порция зарядов летит в сгрудившееся вражеское войско. Грохочут разрывы, и под их канонаду на атакующее войско с двух сторон обрушиваются конные сотни Соболя и Баварского герцога. Их немного, но они как та капля, которая переполняет чашу. Поляки, даже не дожидаясь удара, разворачивают коней, и конница герцога, не преследуя их, обрушивается на тевтонский фланг. С другого края разогнавшиеся всадники Соболя врезаются в стоящий строй бранденбургских рыцарей и сразу же опрокидывают его.

В центре еще отчаянно рубятся тевтоны, и я поднимаю взгляд на Калиду.

— Возьми роту Семена Рогожи и поддержи центр, ребятки там умаялись совсем!

* * *

Противник отступает по всему фронту, и если поляки бегут, не оглядываясь, то у тевтонов, попавших в полуокружение, такого шанса нет. Они яростно отбиваются, пытаясь пробить себе путь к отступлению.

На левом фланге конные стрелки Соболя совсем смяли рыцарей Бранденбурга, и те, бросив свою пехоту на произвол судьбы, обратились в бегство. Оставшись в одиночестве, кнехты тоже начали пятиться вслед за конницей.

«Вот и пришло время знамен и победных барабанов!» — Иронизирую про себя и подаю знак к общей атаке.

Стоящие до последнего в тылу барабанщики взялись за палочки, и над фронтом зарокотал маршевый ритм. Знаменосцы развернули пра’поры, и под барабанный бой все шесть бригадных колонн, неукоснительно держа строй, начали преследование бегущей пехоты врага.

Мерный шаг моих бригад не позволяет догнать бегущих, но у меня и нет желания нарубить как можно больше голов. Тут скорее психологический эффект! Пусть этот грозный рокот барабанов и непобедимая поступь «римских когорт» навсегда останутся в головах разгромленных «германских варваров».

Сомнений уже нет — битва выиграна, и мой взгляд устремляется туда, где конные стрелки висят на плечах уходящей галопом рыцарской конницы. Сейчас меня больше всего интересует, удалось ли Ваньке полонить маркграфа или нет.

«Графского штандарта не видно, — шепчу я про себя, — да и шлема с перьями тоже, но это пока все, что можно разглядеть. Придется поднабраться терпения и подождать!»

Часть 2

Глава 3

Апрель — Начало июня 1258 года

Иду вдоль строя пленных и всматриваюсь в бледные, понурившиеся лица.

«Что, немчура, пригорюнились⁈ — Довольно хмыкаю про себя. — Будете знать в следующий раз с кем связываться!»

Среди пленных я ищу тех, кто может мне пригодиться, чью голову можно с выгодой использовать для продвижения своих интересов. Здесь стоит несколько сотен, в основном тевтоны, угодившие в окружение, но есть и остальные. Много раненых, и по большей части пехота, дорогих рыцарских доспехов немного.

Дабы не усложнять себе процесс поиска, останавливаюсь посредине и громко объявляю по-немецки.

— Братьям-рыцарям, дворянам, командирам отрядов выйти вперед!

Мой немецкий оживляет лица пленных искренним удивлением, и под поднявшийся шорох из строя выходят человек десять.

Подхожу к первому из них и задаю короткий вопрос.

— Кто⁈

Верзила с грубым лошадиным лицом опускает взгляд, но отвечает.

— Брат-рыцарь, Отто фон Дибер!

Молча прохожу мимо к следующему. Простой орденский брат-рыцарь мне не интересен, и я бурчу про себя.

«Мелковато, мне нужна рыба покрупнее!»

Иду мимо второго, третьего, и останавливаюсь перед низкорослым квадратным мужчиной с одутловатым, нездоровым лицом. Некогда дорогой хауберк с койфом порван в нескольких местах и заляпан кровью, вся левая сторона лица залита багровым кровоподтеком. Видно, что мужик бился отчаянно.

Тот же вопрос заставляет его гордо вскинуть голову.

— Брат Генрих Штанге, комтур Хритсбурга и ландмейстер Пруссии.

Мысленно поздравляю себя с уловом и довольно улыбаюсь.

«Вот ты-то брат Штанге мне и нужен!»

Мой волшебный дар подсказывает мне, что Штанге скорее всего прозвище, ибо на нынешнем рыцарском сленге, это слово означает рыцарское копье!

Поворачиваюсь к Калиде все еще держа на губах довольную улыбку.

— Этого поместите отдельно, и лекарям скажи, что как с нашими закончат, пусть немчурой займутся, и этим, — тыкаю пальцем в крепыша, — в первую очередь.

Сказав, поднимаю взгляд и окидываю поле боя прищуренным взглядом. Весь склон холма завален трупами, и особенно густо тела лежат там, где стояли передовые бригадные шеренги. Там бойцы уже выносят тяжелораненых, тех кто не смог сам добраться до двух больших санитарных палаток.

В одной оперирует Млад Белый, выросший из воспитанников Иргиль в полноценного лекаря, а в другой уже его ученики. Все, что они могут, на сегодняшний день, это обработать рану спиртом, удалить инородные предметы и зашить. Немного, но и немало, поскольку не меньше половины раненых раньше умирало от потери крови и сепсиса.

Над этими палатками стоит тягостная аура человеческого страдания и боли, перемешанная с тошнотворным запахом крови. Стоны раненых, крики бойцов с операционных столов, которых, по сути, режут на живую еще больше усиливают гнетущую тяжелую атмосферу.

Сейчас туда соваться не следует. Млад знает свое непростое ремесло и сделает все, что возможно и без моего вмешательства. Если честно, то и особого желания увидеть человеческие внутренности или посмотреть в переполненные мукой глаза, у меня нет. Поэтому, оставив пленных, быстрым шагом прохожу мимо операционных палаток и направляюсь к своему шатру.

На ходу пытаюсь выстроить четкое понимание, как сегодняшняя победа отразиться на дальнейших моих действиях.

«Тевтонский ландмейстер — это неплохо, — прикидываю про себя, — чин немалый, и Орден за него точно вступится, но что мне с этого. Тевтонцам нечего мне предложить, кроме денег, а на сегодня золото — это не тот аргумент, что меня интересует!»

В мои размышления вклинивается голос Калиды.

— Кажись, Соболь возвращается!

Поднимаю взгляд и вижу отряд конных стрелков, идущий ходкой рысью в сторону лагеря. Напрягаю зрение и пытаюсь разглядеть всадников. Различаю, что один из них связан и в голове вспыхивает радостная мысль.

«Неужто Ванька взял графа⁈»

Такой вариант был бы верхом удачи. Маркграф земли Бранденбург Иоганн I был одним из семи германских курфюрстов, избирающих императора Священной Римской империи. На данный момент на моей стороне было два из семи. Один — это герцог Баварии Людвиг Суровый, а второй — король Богемии Пржемысл Отакар. И если с первым мне пришлось изрядно повозиться, то второй свалился мне в руки, буквально воскреснув из мертвых.

После битвы у замка Кениггрец был слух, что Отакар получил смертельную рану и умер, но я не поверил. Зная, что в реальной истории королю суждено погибнуть совсем в другой битве и лишь двадцать лет спустя, я подумал — судьба так просто своих позиций не сдает. Калида серьезно поспрашивал королевских вельмож, захваченных в Праге, и вскоре выяснилось, что Отакар жив. В тяжелом состоянии он был доставлен в замок Оломоуц, что на границе с Венгрией, где на тот момент и находился. Туда был отправлен Соболь с сотней стрелков, лекарем Младом Белым, и моим предложением. Этот Оломоуц был замком лишь по названию, а так, скорее, слегка укрепленным поместьем. Да и оборонять его, по большому счету, было некому, так что взяли его без труда. Там же Соболь поставил раненого короля перед нехитрым выбором, либо быть удавленным в постели, либо пойти на сделку с весьма выгодными для него условиями. Он присягает на верность Великому хану и юному королю Германии Конрадину, а взамен получает обратно свою корону и все земли за исключением Австрии. Для человека, стоящего на краю могилы, условия, прямо скажем, сказочные, и не удивительно, что Отакар согласился. Правда тут был один нюанс. Бурундай о сей сделке ничего не знал, и обещания мои были абсолютно неправомочны, но все это были будущие проблемы самого Отакара. Главное, что я получил письменно заверенную присягу короля на верность Великому хану и признание сюзереном юного Конрадина. Первая бумага нужна мне для Бурундая, а вторая для будущего съезда германских курфюрстов, куда Богемкий король, к сожалению, не сможет прибыть по состоянию здоровья. Прокатит или нет подобная комбинация покажет время, но пока я считаю, что два из семи выборщиков у меня в кармане.

Пока я размышлял, мы уже подошли к моему шатру, куда вскорости подъехал и отряд Соболя.

Бросив поводья стремянному, Ванька сразу подбежал ко мне.

— Прости, господин консул, моя вина! Не догнали германца! Вот этот, — он мотнул головой в сторону сидящего в седле пленника, — сунулся под ноги! Помешал, падлюка!

Разом помрачнев, я все же стараюсь не показать своего расстройства.

— Не тараторь! Давай спокойно и по порядку!

Бросая злобные взгляды на пленника, Ванька начинает рассказывать.

— Как врезались в германцев, так я сразу стал пробиваться к тому, что с пером. Он дожидаться меня не стал, а погнал коня прочь. С ним еще с полсотни! Я кликнул сотню Трофима и за ними! У нас лошадки свежие, а немчура своих уже загоняла изрядно, да и тяжелее они. В общем стали нагонять… А тут этот, — он стрельнул еще одной злой молнией в пленника, — развернулся и со всей полусотней нам наперерез. Пока рубились, тот с перьями ушел! Догонять толку не было!

Мрачные морщины на лбу Соболя вдруг растаяли, а лицо осветилось задорной улыбкой.

— Совсем-то уж без подарка возвращаться было негоже как-то! Так велел этого отбить, — он вновь кивнул в сторону связанного, — да скрутить живьем, може сгодится тебе, а?!.

Повернувшись, он дал знак своим, и те, не особо церемонясь, стащили с седла и бросили к моим ногам пленника. Тот попытался было подняться, но удар ногой вновь опрокинул его на землю.

Один из стрелков склонился над ним и прорычал.

— Куды, паскуда! Лежи смирно, коли жизнь дорога!

Киваю парням.

— Поднимите его!

Подхватив под руки, стрелки подняли пленника, и я зыркнул на Соболя.

— Ну что ж, давай взглянем на твой подарок!

Вместе с ним осматриваю стоящего передо мной германца. Длинная дорогая кольчуга пробита в двух местах, все лицо в грязи, перемешанной с кровью.

На мой вопросительный взгляд Ванька поясняет.

— Арбалетным болтом без наконечника пришлось в упор в шлем засадить, а то живым бы не взять было. — Он растянул рот в довольной усмешке. — А так с коня брык, и вяжи его тепленьким!

Броня на рыцаре дорогая, и видно, что мужик не из простых. Спрашиваю его так же коротко, как и остальных.

— Кто таков⁈

С заляпанного грязью лица в меня зыркнули яркие глаза.

— Я, Оттон дер Фромме из рода Асканиев!

«Ишь ты, шишка видать! — Саркастически хмыкаю про себя, и тут меня вдруг цепляет. — Из рода Асканиев⁈»

Этот княжеский род не из простых! Тут, в Германии, в какого графа или герцога ни плюнь обязательно попадешь в род Асканиев. Даже наша императрица Екатерина II, и та была из этого рода.

Меня в первую очередь интересует родство моего пленника с графом Бранденбургской марки Иоганном I, о чем я его напрямую и спрашиваю.

— Кем ты приходишься маркграфу Бранденбурга?

В ответ тот вскидывает подбородок и распрямляет плечи.

— Я сам маркграф Бранденбурга!

Решаю, что меня хотят тупо развести и насмешливо переспрашиваю.

— А Иоганн I кто тогда⁈

— Мой брат!

С вызовов бросает мне пленник, и тут я начинаю кое-что вспоминать.

«Точно, Оттон Благочестивый родной брат и соправитель Иоганна I. — Выискиваю информацию в кладовых памяти. — Они мирно, по-братски, делили графский титул и земли, но вот курфюрстом Германии был все же старший Иоганн».

Еще раз окидываю взглядом маркграфа и даже вспоминаю, что погоняло Благочестивый он получил за заложенный в этом году Цистерцианский монастырь.

«Интересно, успел уже или еще только собирается⁈» — Оставляю этот вопрос без ответа, как несущественный, и уже довольно поворачиваюсь к Соболю.

Широко раскинув руки, радостно обнимаю его за плечи.

— Молодец, Ванька! Ты даже не представляешь, какую рыбищу отловил!

Разговаривал я с графом на немецком, и Соболь действительно ничего не понимает и смущенно жмется. Я же, расчувствовавшись, отстегиваю со своего пояса дорогущую дамасскую саблю и протягиваю ему.

— Держи! Жалую тебя сей саблей за службу верную!

Ванька оторопело принимает подарок и с немым обожанием проводит пальцем по отточенному острию. Я же смотрю на восторг в его глазах и напоминаю себе, что надо почаще награждать верных людей, ибо такие вложения окупаются сторицей.

* * *

Позади осталась темный проем воротной башни, и копыта кобылы цокают по булыжной мостовой. Я только что въехал в городок Шверин, и мысль, а не слишком ли я увлекся, не покидает меня. Позади всего десяток стрелков, рядом верный Калида, а вокруг тысячи переполненных ненавистью глаз. Горожане смотрят на меня, как на исчадие ада, и кажется, только крикни кто-нибудь «бей», как вся эта толпа немедленно накинется на меня.

Их можно понять, вся Саксония в огне, город переполнен беженцами, которые своими глазами увидели, что такое ордынское нашествие. Они вправе меня ненавидеть, и думаю, случись действительно такой клич, добрых бюргеров не остановит ни едущий бок о бок со мной герцог Баварии, ни покачивающийся впереди посланник герцога Саксонского барон Дитмар фон Хальслебен, ни его оруженосцы. Звериную злобу толпу пока сдерживает лишь страх и надежда! Надежда, что переговоры с этим страшным чужеземцем принесет им мир и покой.

Вдоль всей улицы от городских ворот до самой Шверинской ратуши выстроился глазеющий народ. Горожане побогаче торчат из окон и с балконов, но отовсюду меня встречает злость, ненависть и затаенный страх.

«Ну что за милые люди! — Подбадриваю себя иронией. — Дай им волю, они сожрут меня без хрена и соли!»

Если честно, то к городу я приехал не в таком малочисленном составе. Соболь с тремя сотнями стрелков остался у ворот, а в город я въехал только с десятком. Таков уговор!

Сразу же после битвы у Эбенхюгельского холма я отобрал из числа рядовых пленных рыцарей троих поцелей и отправил их к герцогу Саксонии, маркграфу Бранденбурга и к тевтонскому комтуру Мариенберга. Маркграфу я предлагал обсудить возвращение брата, тевтонам, спасение их ландмейстера, а Саксонскому герцогу Альберту судьбу его разоренного герцогства.

Я настаивал на общей встрече, хотя и понимал, что это будет выглядеть подозрительно. «Он хочет заманить нас в ловушку и прихлопнуть одним ударом!» — Подумают они все.

Подумают так, но все равно примут мои условия, ибо деваться им некуда. Отказ будет равносилен признанию в трусости, а в этом времени эта мелочь еще кое-чего да значит! Все козыря у меня на руках, и я диктую условия, но для успокоения благородных господ я пообещал, что приеду один лишь с десятком охраны. Надо сказать — это сработало!

Полтора месяца ушло на переписку и согласование места встречи. За это время я взял Берлин и свернул оттуда на северо-запад, в направлении Шверина. Абукан же за эти месяцы окончательно разорил земли Макдебурга и, так и не взяв сам город, двинулся в сторону Ганновера. Он даже пару раз присылал гонцов с требованием огненного наряда и моего немедленного выступления на соединение с ним.

Подивившись тогда наглости Батыева отпрыска — прийти ко мне на помощь он так и не сподобился — я отписался жалобой на большие потери в людях и лошадях. Мол это сильно замедляют скорость движения. К тому же указал, что идти напрямую, через разоренную им Ангальт-Саксонию, невозможно из-за отсутствия продовольствия и фуража. Потому вынужден двигаться в обход через приморские земли, так что «скоро не жди!».

В ответ получил еще одно послание, на этот раз полное гневных угроз и оскорблений. Оно меня ничуть не тронуло и не испугало. Угрозы Абукана меня интересовали мало. Что он может мне сделать⁈ Да ничего! Пожалуется Бурундаю! На что⁈ На то, что он растянул войска, что подставил под удар не только меня, но и Берке, что не пришел ни мне, ни ему на помощь…

Если спросят, я могу еще долго перечислять, но думаю, Абукан жаловаться не будет. Он будет продолжать грабить центральную Саксонию, пока там еще остается что грабить и еще находятся места, до которых он может дотянуться.

Меня такая ситуация вполне устраивала!

«Пусть Абукан развлекается, главное, чтобы не мешал! — Говорил я себе. — Пока его степные батыры висят дамокловым мечом над Саксонией и Бранденбургом, господа будут только сговорчивее!»

И вот я еду по улице германского города Шверин и думаю о том, что не слишком ли я полагаюсь на порядочность всяких там герцогов и графов.

«Да нет, — усмехаюсь я про себя, — не надо лукавить! Ни на какую порядочность ты не полагаешься, а рассчитываешь лишь на здоровый инстинкт самосохранения. Ведь все в этом городе, включая даже несмышленых детей, понимают, что с ними будет в случае моего убийства. Вон даже охрану приставили!»

Пока я развлекаю себя иронией, мы уже выехали на центральную городскую площадь. Копыта цокают по брусчатке, а мой взгляд, стрельнув вверх к вздернутому в небо соборному шпилю, скользит вдоль краснокирпичных, вжавшихся друг в друга домов и останавливается на пузатом здании ратуши.

У широкого каменного крыльца стремянные принимают поводья. Я спрыгиваю на землю и вслед за бароном неспешно поднимаюсь по ступеням. Распахиваются высокие резные двери, шуршит под ногами мрамор еще одной лестницы, и наконец, мы заходим в небольшой зал, заполненный народом.

Кроме герцога Альберта и маркграфа Иоганна, сидящих у противоположной стены, опознаю еще тевтонского посланника. Его белый плащ с характерными черными крестами трудно с чем-либо спутать. Остальной народ мне идентифицировать трудновато, тут и священники в дорогих рясах, и какие-то бюргеры в бархатных беретах. Кто они и зачем их позвали, сказать пока не возьмусь.

Не глазея по сторонам и храня на лице стопроцентную невозмутимость, шагаю через весь зал. Каменные плиты звякают под каблуками сапог, любопытно-встревоженные взгляды жгут мне затылок, а чей-то звонкий голос объявляет.

— Консул Союза городов Русских Иоанн Фрязин, и герцог Баварии Людвиг II Виттельсбах!

Часть 2

Глава 4

Июнь 1258 года

Остановившись в двух шагах от постамента, изображаю приветственный поклон. При этом вижу, что Людвиг не так вежлив и ограничивается лишь кивком головы. Вельможи в креслах тоже не утруждают себя учтивостью и вообще не отвечают на приветствие.

«Ладно, — раздраженно бурчу про себя, — сочтемся когда-нибудь!»

Все взгляды нацелены на меня, и мой голос нарушает застывшую вокруг надрывную тишину.

— Ваши сиятельства! — Еще раз поочередно склоняю голову в сторону одного и второго сидящего герцога. — Я пришел для того, чтобы протянуть вам руку помощи!

Выдерживаю паузу, пока вокруг стоит изумленный гул, и продолжаю.

— Можете мне не верить, но это так! В этой трагической и, казалось бы, безвыходной ситуации я готов предложить вам спасительный выход, которому уже последовали король Богемии Пржемысл Оттакар II и, — поворачиваюсь в сторону стоящего рядом Людвига, — герцог Саксонии Людвиг II Суровый.

Замечаю, как мой баварский «друг» недовольно морщится при упоминании своего имени, и толкую это как то, что где-то в глубине души он стыдится своего выбора.

«Ничего, — усмехаюсь про себя, — стерпится — слюбится!»

Еще одна театральная пауза, и я озвучиваю то, ради чего я их всех тут собрал.

— Выход прост и очевиден! Все, что вам надо сделать, это выбрать королем Германии и императором Священной римской империи того, кто и так имеет на это полное право. Я говорю о Конрадине Гогенштауфене! Я знаю, что он еще очень юн, и тем не менее Великий монгольский хан признал его право на трон, а тот в свою очередь присягнул ему, как сюзерену.

Первые мои слова встречаются недоверчивым гулом, а затем наступает мертвая тишина. Никто в этом зале не в состоянии сразу связать эти две нити. Причем здесь Конрадин и какой-то хан⁈

Наконец, первым находится Альберт Саксонский.

— У Германии уже есть король, хоть я и голосовал против!

Это как раз и есть причина, по которой первоочередным направлением я выбрал наступление именно на Саксонию и Бранденбург. Как я правильно помнил, владетели этих земель были теми двумя курфюрстами из трех, что голосовали против Генриха Корнуоллского.

Смотрю прямо в возмущенные глаза герцога и отвечаю недоумевающим вопросом.

— И где же он⁈ Где ваш король, когда Германия в беде⁈ — Тут я бросаю взгляд в сторону маркграфа. — Может быть, он защитил твоего брата, когда того сбили с коня⁈ Где он вообще был, ваш король, когда вы сражались на Эбенхюгельских холмах⁈

Сейчас я давлю на самые чувствительные струны человеческой души — на обиду и страстное желание оправдаться перед самим собой. Иоганн бросил брата и знает об этом, но сейчас я словно бы говорю ему — нет, это не твоя вина, это вина твоего короля, предавшего вас обоих!

Вместо Альберта, вдруг подал голос представитель Ордена.

— Я слышал епископ Кельна посылал за помочью ко всем христианским монархам, и к герцогу Корнуоллскому в том числе, но ответа не получил ни от кого.

На это я лишь безмолвно развожу руками, мол вы сами все слышали и эти слова в комментариях не нуждаются.

Мой демонстрационный жест зал встречает гнетущей тишиной, а я продолжаю.

— Подумайте, благородные сеньоры, ведь у вас нет никаких моральных обязательств перед британским герцогом! Вы не выбирали его тогда, можете и сейчас отдать свой голос другому. Необходимо только собраться и оформить все согласно традиции и закона!

Перебивая меня, вдруг раздраженно вскричал Иоганн Бранденбургский.

— Да о чем вы говорите вообще! При чем здесь малолетний Гогенштауфен⁈ Как выбор его королем поможет мне вернуть брата⁈ Как этот ребенок может спасти наши земли от разорения⁈

«Так, уже ближе к конкретике, — довольно иронизирую про себя, — это уже хорошо!»

Сдержав довольную улыбку, отвечаю на гневную тираду маркграфа.

— Здесь все просто! Великий хан признал Конрадина королем Германии, стало быть, всякий кто даст ленную присягу Конрадину станет подданым Великого хана, а тот не казнит тех, кто при принял его власть, и не зорит их земли!

Гул возмущенного недовольства стал мне ответом, и герцог Альберт даже позволил себе эмоционально рубануть рукой.

— Никогда! Никогда истинный христианин не покорится косоглазому язычнику!

Оставляю эмоции Саксонского герцога без ответа и поворачиваюсь к маркграфу Иоганну.

— Ваш брат тогда немедля возвратится домой, а Бранденбургская марка, наконец-то, вздохнет свободно! Перестанут гореть города и деревни, ордынцы не станут угонять людей. Подумайте, еще год такой жизни и на землях Германии не останется крестьян! Что вы будете есть, если некому станет сеять и жать⁈

Моя речь заставила Иоганна нахмурить брови, а я уже перевел взгляд на комтура Ордена.

— Я знаю, что Орден не входит в состав Священной римской империи, но если Великий магистр признает Конрадина королем Германии, то ландмейстер Штанге немедленно вернется в Пруссии и ни один кочевник не вторгнется на Орденские земли.

С лица тевтонца можно читать его мысли, как с раскрытой книги, и я дожимаю его.

— Ведь на востоке у вас дела также идут неважно. Епископата Дерпта уже нет, датчане потеряли Ревель, Рижское архиепископство и вся Ливония под угрозой!

Я не знаю точно, взял ли Ерш Ревель или нет. Я даже не знаю, где он сейчас! В последнем послание он извещал, что начал осаду Ревеля, и больше известий от него не было. Сейчас я блефую напропалую, но выражение тевтонской физиономии говорит мне, что мой выпад попал в цель.

В гробовой тишине обвожу взглядом и всю остальную публику.

— Монголы страшны на войне, но тем, кто принимает власть Великого хана, они несут порядок и процветание. Они не грабят и не забирают последнее! Все подданые Великого хана облагаются справедливым налогом. Всего лишь десятина в год!

Вижу в нацеленных на меня глазах недоверие, перемешанное с затаенным страхом, и продолжаю давить.

— Вы знаете, что вас не защитят ни каменные стены городов, ни укрепления монастырей! Единственный способ спастись и сохранить свое имущество — это как можно скорее признать Конрадина королем Германии. Стоит лишь это сделать, и все! Нашествие мгновенное прекратится. Ни один дом, ни один город, ни один монастырь боле не пострадают! Великий хан не воюет со своими подданными, и даже более того, — тут я прохожусь взглядом по лицам епископов, — все монастыри и церкви будут полностью освобождены от налогов.

Последняя фраза вызвала оживленные пересуды и интерес, особенно в глазах гостей в сутанах.

Я понимаю, что вот так вот с ходу этот вопрос не решится и еще предстоит повозится конкретно с каждым из игроков, но то, что мне удалось заронить зерно сомнения в души тех, кто меня услышал — это несомненно.

* * *

— У дверей дома охрана, под каждым окном стоит стража. — Глядя мне прямо в глаза, тяжело вздохнул Калида. — Наших стрелков разоружили!

Еще один укоризненный взгляд в мою сторону, намекающий, что такого уговора не было.

«Да, сдавать оружие мы не договаривались, — соглашаюсь с другом, — но десяток стрелков в переполненном солдатами городе все равно погоды не сделают. Есть у них оружие или нет!»

Киваю Калиде, мол ты прав, но сейчас надо просто все вытерпеть и подождать. Изображаю полнейшую уверенность и невозмутимость, а у самого на душе кошки скребут.

«То, что вопреки договоренностям забрали оружие — это плохой знак! — Четко понимаю угрозу провала всей миссии. — Он означает только одно, в случае неудачного окончания переговоров выпускать нас отсюда никто не собирается! Тут либо пан, либо пропал!»

Проговорив про себя эту мысль, немного расстраиваюсь, но тут же накидываюсь на себя.

«А чего ты ждал, когда совал голову в пекло⁈ Если они откажутся, то выпускать тебя им нет никакого смысла. Наоборот, твоя кровь только повяжет их всех и не позволит никому отступить по-тихому в одиночку!»

Дернув на себя створки окна, Калида впустил в комнату душный предгрозовой воздух. Высунув голову, он бросил взгляд вниз.

— Вон стоят паразиты! Стерегут у каждого окна!

Улыбнувшись, качаю головой.

— Да хватит тебе нагонять… Все будет хорошо! Ты же знаешь, я везучий!

Серьезно посмотрев на меня, Калида произнес без тени улыбки.

— Это да! Только на везучесть твою и остается надеется. — На его лбу собрались тяжелые морщины. — Не часто ли ты стал ставить все на кон⁈ Раньше за тобой такого не водилось!

В какой-то мере он прав, но не совсем. Я и раньше поступал точно также, только ставки в игре были пониже! Так что поделаешь, как известно, аппетит приходит во время еды! За судьбу города Твери одна цена, а за судьбу целой Европы цена другая. Это вполне понятно и закономерно, у судьбы других расценок нет!

Весь остаток дня я ждал посланца от герцогов, надеясь, что они захотят поторговаться, но время уже позднее, а никто так и не пришел. Это еще один дурной знак, и означает он, что господа ближе к полному отказу, чем к поиску компромисса. Дело идет к ночи, и ждать уже не имеет смысла! Надо самому предпринять какие-то шаги.

«Какие⁈ — Пытаюсь быстро найти ответ на нерешаемую задачу. — Кого еще можно задействовать? Вельможам я наживку бросил, церкви тоже! Напроситься сейчас на прием с теми же предложениями значит продемонстрировать свою неуверенность и слабость позиции. Нужен еще один фактор, еще один игрок, способный внести свою лепту и на которого я мог бы надавить. Но где его взять⁈»

В голове крутятся всякие дурацкие мысли, и тут вдруг в памяти всплывает картина сегодняшнего дня. Я вхожу в зал, вижу герцогов, тевтона, церковников и…

«Точно! — В мозгу вспыхивает радостное озарение. — Люди в бархатных беретах. Это могут быть только зажиточные горожане: банкиры, купцы, ремесленники и прочие… Что они делали на совете благородных господ⁈ Им точно там не место, и тем не менее их позвали! Значит сиятельным герцогам что-то от них нужно! И тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться… Уважение к еврейским банкирам проявляют только в одном случае — когда нужны деньги!»

Повернувшись, нахожу взглядом Калиду.

— Ты командира нашей «почетной стражи» видел?

Тот утвердительно кивает, и я озадачиваю его.

— Приведи его ко мне!

Калида тут же шагнул к двери, но, остановившись на полпути, обернул ко мне настороженный взгляд.

— Не знаю, что ты затеял, но у этого старшины стражников морда, как у татя лесного. Я бы такому и копейки медной не доверил.

Одеваю на лицо демонстративно возмущенное выражение.

— Спасибо, дядюшка Калида, за заботу! А то я ведь дитя простодушное, меня ж обмануть каждый может!

— Ты уж не…! — Досадливо махнув рукой, Калида резко зашагал к выходу, уже не оборачиваясь.

Ширк! Закрылась за ним дверь, и я остался в одиночестве. У меня еще нет четкого плана действий, но я верю, что удача меня не подведет и я сыграю с листа.

Прошло примерно с полчаса, прежде чем Калида вновь возник в проеме двери. Отойдя в сторону, он молча пропустил вперед невысокого квадратного человека в короткой кольчуге и железном койфе, вместо шапки.

Остановившись у порога, тот склонил голову и прошипел.

— Командор городской стражи Ганс Криворот!

Обезображивающий шрам на всю правую половину лица без слов объясняет, откуда у моего гостя столь своеобразная манера речи и почему к нему прилипла такая кличка.

Мой двадцатилетний опыт войны подсказывает мне, что сейчас передо мной не местный бюргер, напяливший на себя броню, а старый, опытный вояка.

«Скорее всего наемник на службе города. — Делаю я однозначный вывод. — С таким надо говорить четко и кратко. Любую длинную фразу старый вояка воспримет как ругательство».

Решив, обращаюсь к служивому как командир к солдату.

— Простолюдины были на сегодняшнем приеме. Знаешь, кто они?

Несколько секунд командор обдумывает отвечать или нет, и все же решается.

— Всякие там… Купцы с Висмара и Любека, да ростовщики какие-то…

Он замер на полуфразе, словно бы сомневаясь, а не много ли он уже сказал бесплатно!

«Все, как я и предполагал!» — Бормочу про себя и, подойдя к столу, пишу на листе бумаги одну короткую фразу.

«Предложение, что я готов вам сделать, действительно лишь до утра!»

Отложив перо, поднимаю взгляд на командора и протягиваю ему лист.

— Надо передать старшему купцу из Любека!

Тот смотрит на меня в упор, а потом закатывает глаза к потолку, словно бы размышляя.

— С одной стороны, никто не наказывал мне не делать подобного, а с другой, чего бы это мне стараться ради чужого человека?!. — Не закончив предложения, он перевел на меня недвусмысленный взгляд.

Едва сдерживаюсь, чтобы не заржать в голос, потому как попытка изобразить хитроватую ухмылку превратила и без того малосимпатичную физиономию командора в рожу жуткого монстра.

Держа его взгляд, медленно стаскиваю с пальца золотой перстень с рубином и кладу его на свою открытую ладонь. В ответ в зрачках старого вояки вспыхивает алчный огонек, и его рука на автомате тянется к перстню.

Ловлю его в этой позе и в последний момент сжимаю кулак.

— Получишь, когда приведешь ко мне гостей!

— Такого уговора не было! — Коверкая рот, шипит он, на что я открыто усмехаюсь.

— Никакого уговора вообще не было!

Глядя ему прямо в глаза, вбиваю слова, как гвозди.

— Ты делаешь работу, я плачу! Разве когда-нибудь в твоей жизни было по-другому⁈

Почесав обтянутый кольчужным койфом затылок, тот соглашается.

— Ладно, попробую! — Сказав, он утер потекшую изо рта слюну и молча вышел за дверь.

В коридоре загрохотали тяжелые сапожищи, а я вопросительно взглянул на Калиду, мол что скажешь, сделает или нет⁈

* * *

Когда чего-нибудь ждешь, время течет издевательски медленно. За слюдяным оконцем уже черная летняя ночь, а от кривого командора ни слуху, ни духу. Развлекаю себя тем, что хожу из одного угла комнаты в другой, потому как ничем другим заняться сейчас не в состоянии.

«Да не дергайся ты! — В который уже раз крою себя за лишнюю нервозность. — Ты же видел его глаза! Да за твой перстень он силой приволочет всех ганзейских купцов разом, даже если они не захотят идти!»

Разумом я это понимаю, но все равно нервничаю. Скорее всего, потому что у меня дурное предчувствие. Каким-то шестым чувством я осознаю опасность, и оно, не уставая, шепчет мне прямо в мозг — пока расклад не в твою пользу, и, если ты ничего не предпримешь и не развернешь ситуацию, то для тебя все может закончиться крайне печально.

Еще один круг! В оду сторону, в другую, и тут я замираю, услышав уже знакомое шарканье тяжелых сапог.

Вскоре распахивается дверь, и в проеме появляется Калида.

— Привел! — Он чуть мотнул головой себе за спину. — Пущать⁈

Разом успокаиваюсь и, сев за стол, киваю.

— Давай!

Калида открывает дверь шире и отходит в сторону, пропуская давешнего командора и еще двух человек. Маленького сухенького еврея со злыми глазками и дородного лысого бюргера с нездорово-красным лицом.

При виде меня оба склоняются в поклоне, и мордатый представляется первым.

— Председатель Ганзейского союза в вольном городе Любек, Франц Шульцгруммер.

Следом за ним еще раз склоняет голову тощий мужичок.

— Джованни Бонсиньори, представитель банка Сиены в Любеке.

Произнесенная фамилия поднимает из глубин моей памяти совсем другого Бонсиньори.

«Орландо Бонсиньори, крупнейший банкир средневековья. Основатель банка Гран Тавола в Сиене, финансовый поверенный Ватикана и доверенное лицо папы Иннокентия IV»

Все это вихрем проносится в моей голове, а взгляд независимо от этого фиксирует, что застывший в дверях командор уже проявляет признаки нетерпения. Показывать гостям то, что их визит стоил мне немалых денег, в мои планы не входит. Поэтому резко поднимаюсь и, проходя к дверям, незаметно снимая с пальца перстень.

— Благодарю вас, командор! — Произношу с излишней торжественностью, одновременно протягивая ладонь.

Старый вояка недоверчиво тянет мне свою пятерню. Его кривая морда в этот момент красноречиво изображает возмущение. Рукопожатие и все! Да не хочешь ли ты меня надуть⁈ Переходящий в шрам рот уже было дернулся проклятием, но тут, наконец, он почувствовал в руке инородный предмет, сильно напоминающий обещанное кольцо. Жутковатая маска на его лице мгновенно превратилась в безобразную гримасу, значение которой я уже знаю. Так в его исполнении выглядит всепонимающая хитроватая улыбка.

Расчувствовавшись, командор попытался даже высказать свою благодарности, но, видимо, таких слов в его лексиконе не нашлось, и в результате я услышал лишь невнятное мычание.

Дружески похлопав командора по железному плечу, даю знак Калиде, мол выводи нашего «друга».

Тот сразу же подхватил командора и твердо развернул его на выход. Я же, прикрыв дверь, оборачиваюсь к гостям.

— Рад видеть вас у себя, — надеваю на лицо широкую радушную улыбку, — если можно так сказать в моем положении!

Часть 2

Глава 5

Июнь 1258 года

Присаживаюсь к столу и, снимая с лица улыбку, останавливаю взгляд на худосочном госте.

— Кем вы приходитесь знаменитому Орландо Бонсиньори?

Мой вопрос на чистой латыни с акцентом уроженца Сиены застает его врасплох, и, потерявшись, он не сдерживает эмоции.

— Откуда вы?!.

Сеньор, явно, не ожидал услышать родной язык, а уж тем более такой осведомленности от дикаря и варвара с другого конца света.

С трудом, но он все же справляется с собой.

— Орландо — мой родной брат! — В его голосе в этот момент звучит искреннее почитание и восхищение старшим братом. — Я представляю в Любеке интересы его банка Гран Тавола.

«Это даже лучше, чем я ожидал! — Обрадованно восклицаю про себя. — Есть возможность заполучить в компаньоны один из крупнейших банков Европы этого времени!»

Ничем не выдавая своего удовлетворения, вновь одеваю на лицо лучезарную улыбку, но не тороплюсь начинать разговор, вынуждая гостей сделать первый ход.

Наконец, первым не выдерживает мордатый.

— Время позднее! И нам хотелось бы узнать, о каком предложении шла речь в вашем послании.

Перевожу взгляд с банкира на купца и вновь перехожу на немецкий.

— Дело в том, что я тут на досуге прикинул кое-какие цифры и был слегка удивлен. Получается, что весь доход ганзейского двора в городе Любек, включая операции банка, составляет всего лишь около десяти тысяч золотых флоринов в год.

Теперь они оба выглядят слегка обалдевшими. Дикарь не только говорит на латыни, но в довершении еще и считать умеет!

— Откуда у вас такие данные⁈ — Банкир растеряно переглянулся с купцом. — Они не совсем точны! И что значит «всего лишь»⁈ Десять тысяч флоринов огромная сумма…

По его наигранному возмущению я убеждаюсь в том, что расчет доходности операций Ганзы, что я представил когда-то в своей дипломной работе, оказался достаточно точным.

«Что-то господа слишком взвинчены, — быстро оцениваю состояние моих гостей, — томить их долго нельзя, могут перегореть! Пожалуй, пора заканчивать с прелюдией и переходить к сути!»

Молча пережидаю эмоции гостей, а затем выкладываю свой главный козырь.

— Ваши доходы — это, бесспорно, ваше дело, — перевожу взгляд с одного на другого, — просто я считаю, что вы могли бы иметь в десять, а может быть и в двадцать раз больше!

Теперь они оба ошарашенно уставились на меня. Вижу, что меньше всего мои гости ожидали разговора о прибыли. Им думалось, что я вновь начну агитировать за Конрадина, не понимая того, что они в этом вопросе мало что решают. Это территория, на которую они не заходят, да собственно и не хотят заходить. Им этот вопрос совершенно неинтересен, но отказать мне в открытую господа постеснялись. Рассчитывали терпеливо выслушать мои доводы, извиниться, и побыстрее откланяться. Таким был их настрой еще минуту назад, но моя последняя фраза все изменила. Банкир и торгаш готовы говорить о деньгах в любое время суток.

— В десять⁈ — Переспросил высушенный как мумия Джованни и сам же себе ответил. — Нет, это невозможно!

Ничуть не смутившись, я его поправляю.

— Я сказал минимум в десять!

Теперь уже возмутился и красномордый Франц Шульцгруммер.

— Не считайте нас за идиотов, мы торгуем на этом рынке уже много лет…

Резко перебиваю его, не давая закончить.

— Чем торгуете⁈ Селедкой⁈ Для торговли рыбой в Любеке и соседних городах — да, это предел!

Тут я передвигаю в центр стола стоящую с краю фарфоровую шкатулку.

— Я же предлагаю вам торговать вот этим! — Открыв крышку, выставляю на стол маленькие баночки с паприкой, корицей и гвоздикой. — И не в только в городах Ганзы, а по всей Европе!

Без слов наблюдаю за тем, как мои гости с интересом вытаскиваю притертые пробки и нюхают содержимое. С каждой секундой алчный интерес в их глазах разгорается все ярче и ярче. Я их не тороплю и даю им в полной мере осознать возможные цифры. По азартно расширенным зрачкам вижу, как щелкают в их головах невидимые костяшки счетов, и дожидаюсь, когда эти двое не только насчитают, но и уложат будущие барыши в свои виртуальные сундуки.

Взгляды обоих моих гостей поднимаются на меня почти одновременно, но я предвосхищаю их вопрос.

— Понимаю, вам хочется спросить, откуда это богатство и каков может быть оборот? — Не торопясь, складываю баночки обратно в шкатулку. — Скажу вам честно, это напрямую зависит от нашего возможного соглашения. В наилучшем варианте поток может быть безграничным!

Итальянский еврей недоверчиво покачал головой.

— Откуда⁈ Сарацины полностью блокируют наши города в Палестине. Торговля почти заглохла. Генуэзцы пытаются проторить новый путь через Босфор и Крым, но у них мало что получается.

Соглашаясь, киваю на каждое его слово, а в конце кладу перед ними свернутую в рулон карту.

— Здесь ответ на ваш вопрос и суть моего предложения. — Подогреваю интерес до градуса кипения и только затем разворачиваю свиток.

На схематично нарисованной карте изображены нынешние государства Европы, Русь, Золотая Орда, Иран и Индия. Взгляды моих гостей тут же завороженно упираются в карту, а я, взяв перо, макаю его в красные чернила.

— Мое предложение сводится к следующему. Ваши корабли идут вот сюда! — Веду красную линию из города Любек через Балтийское море к порту Ревеля и заканчиваю ее там стрелкой. — А я в свою очередь доставляю товар вот отсюда. — Веду линию с севера Индии к Каспийскому побережью Ирана, затем через Каспий и Волгу до Твери, и далее замыкаю ее встречной стрелкой в том же Ревеле.

Поднимаю глаза и вижу буквально отвисшие челюсти.

— Это вообще возможно⁈ — Пытаясь скрыть волнение, произносит красномордый Франц, и я убедительно киваю.

— Если мы договоримся, то да!

Банкир первым приходит в себя и сразу же переводит разговор в деловую плоскость.

— Чего вы хотите⁈

Тут я не тороплюсь с ответом и начинаю обрисовывать общий план, только выдержав паузу.

— Начнем с того, что мы создадим с вами единую торговую компанию, скажем, под названием Ост-Индская. Я открываю свои торговые дворы в Ганзейских городах, вы в Ревеле и Твери. Далее я привожу товар на склад в Ревель, а вы забираете оттуда.

— А деньги⁈ — Тут же отработал в своем направлении банкир. — Как вы мыслите контролировать и делить прибыль⁈

«Молодец! — Мысленно хвалю деловую жилку Джованни. — Куда ж без денег-то⁈»

Отвечаю ему уверенно, как о хорошо продуманном деле.

— Никаких темных пятен, все должно быть прозрачно! Ваши люди могут идти на моих корабля вплоть до Индии, а мои контролируют все сделки в Германии. Кроме компании, создаем общий Ост-Индский банк, куда вкладываются все участники. Прибыль делим четко пропорционально вкладу!

Для меня это не ново, на таких принципах уже давно работает Тверское торговое товарищество. Для моих будущих партнеров такой подход тоже не в диковинку, и они сразу же понимают, что надуть меня не удастся и если уж они согласятся, то придется играть по-честному.

И немец, и итальянец некоторое время обдумывают услышанное, и уже Франц озвучивает свои сомнения.

— Ревель под датчанами! Они могут сильно осложнить дело.

С легкой усмешкой отрицательно качаю головой.

— Уже нет! Ревель, как и Дерпт и Нарва, с этой зимы под моей властью.

У меня нет точных данных, взял ли Ерш Ревель и Нарву, но я излучаю абсолютную уверенность в своих словах.

— Не сомневайтесь! Маршрут от Ревеля до Индии я полностью контролирую, на вас же ложится лишь обеспечение безопасности в Балтийском море.

Спустив с моего лица недоверчивый взгляд, гость из Любека процедил, словно бы разговаривая с самим собой

— Допустим! Путь в Эстляндию для нас не новый, и на этом отрезке Ганза способна защитить свои корабли. Другой же отрезок мне кажется уж очень длинным и рискованным. По чьим землям он будет проходить⁈ — Купец нагнулся над картой, щуря близорукие глаза. — Вы сами или ваши люди уже ходили этим маршрутом?

— Неоднократно! — Вкладываю в голос уверенные нотки человека, убежденного в своей правоте. — Мои корабли ежегодно достигают портов Персии и привозят товар в Тверь.

Для убедительности еще раз веду пальцем по красной линии.

— Весной покидают Тверь, проходят через всю Волгу, Гилянское море и к осени возвращаются обратно. — Палец тыкает в черную точку с надписью Тверь. — У меня даже сейчас все склады в Твери забиты этим товаром.

Киваю на шкатулку и с показной легкостью двигаю ее в сторону гостей.

— Дарю! Пусть эта мелочь послужит залогом наших добрых начинаний.

Мелочь по здешним ценам тянет на целое состояние, и мой широкий жест произвел-таки впечатление. Оба моих гостя в одночасье прониклись к моим словам если уж и не полным доверием, то уважением точно.

Через пару мгновений банкир Джованни бросил на меня прищуренный взгляд.

— Не скрою, предложение очень заманчивое и перспективное, но я так понимаю, что это далеко не все! Одним торговым договором вы не ограничитесь. Сверх того, вы хотите от нас какого-то политического шага. Какого⁈

Оба моих гостя уставились на меня в ожидании прямого ответа, но я начинаю издалека.

— Когда начинаешь такое непростое дело, следует иметь в виду, что чем больше оборот, тем выше соответственно доля сопутствующих расходов и рисков! Большой поток товара потребует большого рынка. Ради торговли в одном, двух или даже в трех городах не стоит и начинать. Тут надо нацеливаться, как минимум, на всю Германию, а в идеале и на всю Европу. — Делаю паузу, выдерживая испытывающий взгляд четырех глаз. — Для этого нужна крепкая центральная власть с единым пространством, едиными таможенными и налоговыми правилами, без баронского беспредела и военных рисков. Здесь в Европе этого можно добиться только воссозданием императорской власти и вхождением Германии в состав Великой монгольской империи.

Едва я остановился, как итальянец скривил рот усмешкой.

— Как дорожка не кружила, а все равно вернулась к Конрадину. — Его проницательный взгляд уперся в меня. — Да поймите вы, это не наша епархия! В вопросе выбора императора мы ничего не решаем, нас даже не спрашивают!

На это я изображаю добродушную усмешку.

— Но ведь для чего-то вас позвали сюда! Для чего⁈ — Не давая Джованни открыть рта, сам же и отвечаю на свой вопрос. — Дайте-ка угадаю! Ясновельможные господа просят денег! Нет⁈ Просят очень много денег⁈

Вижу, что угадал, и убираю улыбку с лица.

— Вам не надоело, что вас используют в качестве дойных коров. Нужны деньги — зовут, не нужны — нос воротят и с порога гонят, как скот!

Специально стараюсь задеть побольней, чтобы проняло, и добиваюсь в этом успеха. Красное лицо Франца становится просто багровым, и нос Джованни все больше напоминает орлиный клюв.

— Покажите в конце концов, что у вас тоже есть право голоса! — Жестко вбиваю слова в насупленные лица. — Скажите Альберту, что он получит заем, только если отдаст свой голос за Конрадина Гогенштауфена.

Скулы моих гостей костенеют еще больше, и я понимаю почему. За подобную дерзость их обоих могут ведь и в каземат бросить, а то и на плаху отправить. Нрав у герцога Саксонии склочный, и открытого противостояния он не простит.

Видя такое уныние, вновь перехожу от призывов к уговорам.

— Вы поймите, как только курфюрсты выберут Конрадина императором, тут же прекратится война. Великий хан не воюет со своей территорией. Взгляните на Баварию! Людвиг Суровый дал ленную присягу Великому хану, и его герцогство благоденствует, тогда как Саксония и Бранденбург в огне. Баварский герцог оказался мудрее, он знает, что степной потоп как пришел, так и уйдет, а править в Германии останется тот, кто сохранит больше сил.

Обвожу их взглядом и спрашиваю.

— Как вы думаете, кто победит в будущей борьбе за власть⁈ Людвиг, у которого полные закрома и боеспособная армия, или все остальные владетели, что останутся править на выжженой, пустой земле без денег и войска⁈

С такой стороны они на проблему не смотрели, и ответ на мой вопрос однозначен. Я это читаю в глазах гостей и произношу в заключение.

— Я не прошу у вас невозможного, я лишь хочу, чтобы вы донесли свое мнение и мои слова до герцога Альберта и маркграфа Иоганна.

* * *

Передо мной все тот же зал что и позавчера, только сегодня утро, а не вечер, и народу в зале практически нет.

«Это хороший знак! — Говорю я себе, шагая к помосту, где сидят владетели трех северо-восточных провинций Германии. — Компромиссы любят тишину!»

Прошло уже три дня с момента моего приезда в Шверин, и больше суток с памятного ночного разговора. Рано или поздно мой «домашний арест» должен был закончиться, и вот…

Обвожу взглядом хмурые лица герцога Альберта, маркграфа Иоганна и комтура Мариенберга Генриха фон Брегге.

В этот момент в голове проскальзывает занятная мысль.

«То, что позвали меня одного, без герцога Баварии, больше похоже на то, что эти трое склонны договориться, чем…»

Голос Саксонского герцога прерывает мои размышления.

— Мы слышали от тебя много разных обещаний, но ничего не слышали о гарантиях! — Его светлые глаза уперлись мне в лицо. — Где гарантии того, что все будет так, как ты говоришь⁈

Выдерживаю его взгляд и отвечаю предельно жестко.

— Никаких гарантий! Либо вы говорите «да» и тогда мы все вместе выступаем на Ахен, где избираем нового императора, либо говорите «нет» и тогда Нижняя Саксония вместе с Бранденбургской маркой просто перестают существовать.

— Не надо нам угрожать! — Зло скривился Альберт, на что я лишь пожимаю плечами.

— Я и не думал…! Я лишь констатирую факт того, что произойдет. — Мой взгляд упирается в лицо Иоганна. — Если вы не примите мое предложение, то двадцать тысяч монгольской конницы, что сейчас движутся на Ганновер мгновенно развернутся на север. Вы видели мою армию в бою и можете себе представить, что будет если к ней присоединится бесчисленная орда степной конницы. Кто сможет противостоять такой силе⁈

Мой вопрос завис в воздухе, и отвечать на него, явно, не хочется ни Альберту, ни Иоганну. Вижу это и дожимаю.

— Противостоять этой силе бессмысленно, и вам, мужам государственным, уже сейчас лучше бы подумать о дне завтрашнем. С чем вы останетесь после того, как монгольская волна откатится обратно в степь⁈

В глазах обоих герцогов вспыхивает недоумение, на что я лишь усмехаюсь.

— Конечно откатится! Ваши леса и горы не по нраву степнякам. Монголы сделают здесь тоже, что и во всех остальных покоренных странах. Оставят своих чиновников для контроля, но реальная власть будет, как и прежде, в руках тех вельмож, что присягнули Великому хану и сумели сохранить силы и средства для дальнейшей борьбы. Пока что я вижу, что к такому будущему готовится лишь Людвиг Баварский.

В наступившей тишине обвожу взглядом застывшие лица своих слушателей.

— Вы что хотите отдать все, чем владеете баварцам⁈

По тому, как закаменели скулы герцогов, понимаю, что уступать Людвигу им хочется еще меньше, чем монголам.

После нескольких секунд внутреннего раздрая первым подал голос маркграф.

— Если я соглашусь, когда мне вернут брата?

Отвечаю, не задумавшись.

— В тот же миг, как вы присоединитесь к моей армии!

Иоганн удовлетворенно кивнул, но тут же, спохватившись, вспомнил о своих союзниках.

— А что будет с ландмейстером Пруссии, Генрихом Штанге и другими пленными?

— Ваших бойцов я верну вам вместе с братом, а вот судьба орденских рыцарей… — Тут я перевожу взгляд на комтура Брегге. — Она будет зависеть от того, как мы договоримся по Эстляндии.

Тевтонец недовольно нахмурил лоб.

— Что это значит, объяснись⁈

— Это значит, — чуть усмехаюсь, глядя ему прямо в глаза, — что я готов говорить о выдаче пленных лишь в случае начала переговоров о границах Ордена с Союзом городов Русских в восточной Эстляндии.

Комтур Мариенберга даже чуть растерялся.

— Причем тут Эстляндия⁈ Да у меня и нет полномочий вести переговоры о границах.

В ответ я лишь равнодушно пожимаю плечами.

— Значит, ты как можно быстрее должен сообщить мои условия магистру или тому, кто имеет от него полномочия.

В наступившей тишине я добавляю уже более жестким тоном.

— И поторопитесь, комтур, это в ваших же интересах! Потому как сегодня я готов обсуждать границу в Эстляндии, но завтра, когда падет Рига, а может и Кенигсберг, мои аппетиты могут значительно возрасти!

Покрасневший от гнева комтур Брегге не находит что ответить, а я вновь одеваю на лицо ничего не выражающую улыбку и поворачиваюсь к Саксонскому герцогу.

— Итак, герцог, что вы решили⁈ Каков будет ваш ответ на мое предложение⁈

Не отвечая мне сразу, Альберт бросил испытывающий взгляд на маркграфа, но тот лишь отвел глаза. Выражение лица да и вся поза Иоганна говорят без слов, что тот уже отказался от борьбы и готов принять мои условия в обмен на жизнь брата и сохранение остатков его владений.

Вижу, как нервно дернулся кончик уса герцога, как жестко впились его пальцы в подлокотник кресла, и понимаю, что ему до жути хочется сейчас послать все к черту, кликнуть стражу и заковать меня в кандалы, но он этого не сделает. В его глазах я читаю победу инстинкта самосохранения и здравого смысла над гордыней и самовлюбленностью. Этот момент ясно говорит мне, что разговор с банкиром и председателем Ганзы у него был и те высказали ему свои условия. Сейчас он в бешенстве и панике одновременно! Он злится на них, на меня, на Иоганна, но ничего поделать не может. Воевать одному против всех, да еще без денег! Нет, на такое самоубийство он пойти не готов.

Словно бы подтверждая мою мысль, Альберт поднял на меня тяжелый взгляд.

— Хорошо, я готов принять Конрадина!

Часть 2

Глава 6

Конец августа 1258 года

Изгиб реки Траве скрывает стены и крыши города Любека, но торчащий в небо шпиль кафедрального собора виден даже отсюда. Мой взгляд на мгновение задерживается на нем, но уже через мгновение возвращается к берегу реки, где полк Петра Рябо’ва привычно и споро копает ров нового лагеря.

«Римские легионеры отдыхают! — С изрядным чувством удовлетворения смотрю на работу бойцов. — Фору дадут даже экскаватору!»

Тут, правда, и мне есть чем гордиться. Что-что, а копать мои ребята умеют, ведь, начиная еще с первого дня основания армии, я вбиваю в голову каждого бойца и командира — любая остановка роты, бригады или полка должна начинаться с установки лагеря. Для каждого подразделения раз и навсегда определены размеры лагеря, а для командиров несколько нехитрых принципов выбора места. Таких как: удобная для обороны возвышенность, вода в доступной досягаемости или возможность выкопать колодец. А также наличие рядом леса, пригодного для строительства, и удобного пастбища для скота.

В этот раз место для лагеря выбирал я и руководствовался несколько иными целями. Этот лагерь должен впоследствии стать русским торговым двором в Любеке или, точнее будет сказать, торговым двором Ост-Индской компании. Пару дней назад мои «дорогие партнеры» прислали мне посланника с решением магистрата города Любека. Мол, под торговый двор компании город выделил место в трех верстах выше по течению от городских стен. Такой вариант меня никак не устроил. В моем видении будущего Русский двор должен первым встречать корабли, идущие с моря, а не получать то, что пропустят немцы. Да и в случае чего, это я должен контролировать выход в Балтику, а не городская верхушка Ганзы.

Поэтому, обойдя предместья Любека, я провел армию на полторы версты вниз по течению Траве и приказал Петру Рябо’ву ставить лагерь на правом пологом берегу реки. С этого момента все пошло уже в строго заведенном порядке. Старшина первой бригады размерил прямоугольник триста шагов на двести, и бойцы начали копать. Все как когда-то было заведено в лучшей армии мира, fossa — agger — vallum (ров — насыпь — вал). Начали всего пару часов назад, а ров уже практически выкопан.

В этот момент бросаю взгляд на Калиду и вижу, что тот совсем не разделяет моего бравурно-самодовольного настроения.

Покачав головой, недовольно бурчу про себя.

«Вот обязательно надо ему все испортить!» — Поднимаю глаза на друга с явно выраженным смыслом — ну чего, говори уж!'

Стоящий рядом Калида нахмурил брови, но все же выдавил из себя.

— Не нравится мне все это! Какого рожна мы сюда приперлись⁈ Не ко времени! — Он помолчал и рубанул рукой. — На юге черти-что творится, а мы здесь! Где ордынцев сейчас носит? Где германцы собираются с силами⁈ Мы ничего не знаем, зато вот лагерь у черта на рогах ставим, как ни в чем не бывало!

Он бросил на меня упрямо-укоризненный взгляд.

— Говорил тебе уже и еще раз скажу! Уж коли ты тогда местных князей собрал воедино, то надо было хватать их в охапку и гнать в этот самый Ахен, как ты и задумывал. А ныне мы только время зря теряем! Князей этих потом не собрать будет, да и врагу любая передышка только в помощь.

Ну что тут скажешь, в целом он, конечно, прав! Будь у меня единственная цель разгромить противника и короновать Конрадина, я бы именно так и действовал. Вот только ночной разговор с немецким купцом и банкиром из Сиены тоже требовал немедленных действий и совсем в другом направлении. На двух стулья не усидишь и за двумя зайцами не угонишься, пришлось выбирать приоритеты. И тогда я рассудил так.

«У меня в руках уже есть четыре германских курфюрста из семи. Этого вполне достаточно для избрания Конрадина королем. Оставшиеся трое — это князья церкви, архиепископы Кельна, Трира и Майнца. С ними, точно, каши не сваришь, они будут упираться до последнего. Впрочем, их голоса мне и не нужны, у меня уже есть большинство. Достаточно будет того, что они просто соберутся в городе Ахен и поприсутствуют на внеочередной коллегии. Цена небольшая, приехали, отбыли номер и все, а взамен я могу пообещать им лично и их землям полную неприкосновенность. Нужно только найти человека, кто донесет до западных князей-священиков мое предложение!»

Мысль показалась мне разумной, тем более что и исполнителя для такой миссии я уже наметил.

«Пусть-ка Лаурелий Эберсбах отработает оказанное ему доверие! — С ироничной усмешкой подумал я тогда. — Пусть съездит в Кельн и убедит князей церкви не упорствовать. Архиепископу Мюнхена и Фрайзинга лучше знать тонкие струны других святош. Вот пусть и докажет на деле, что не зря я устроил ему место второго регента при будущем императоре!»

Конечно, можно было бы провести коллегию курфюрстов и в неполном составе, но тогда она потеряла бы, как минимум, пятьдесят процентов своей легитимности. Такие потери мне были не к чему. Конрадин должен получить свой титул незапятнанным, ему и так будет крайне нелегко его удержать.

Обдумав все за и против, я пришел к выводу, что такое решение будет наилучшим.

«За то время, пока Эберсбах решает поставленные ему дипломатические задачи, я займусь Ос-Индской компанией. — Пришел я к окончательному решению. — Ведь, как известно, устные договоренности долго не живут. Надо брать господ купцов и банкиров за жабры, и ковать железо, пока оно горячо!»

И вот я с армией в полутора верстах от Любека закладываю основу первого русского двора в Германии. С минуты на минуту должна подъехать представительная делегация из города Любек для подписания окончательного соглашения. Все, казалось бы, прекрасно складывается, кроме одного — мрачно-недовольного лица Калиды.

Подобный разговор у нас уже был, но тогда, видимо, убедить друга в своей правоте я не сумел, и сейчас приходится проделывать тот же путь снова.

— Да ты пойми, дружище! — Стараюсь говорить как можно мягче и убедительней. — По большому счету мы вообще пришли сюда, в Германию, только ради этого лагеря!

Калида в сердцах перебивает меня.

— Может и так, я всех твоих мыслей не знаю, но только одно скажу. Сначала надо гадине башку отсечь, а потом уж руки к ней совать. Полумертвая змея также опасна, как и живая! Наперво надо всех врагов вот так, — он демонстративно сжал у меня перед носом свой кулак, — а потом уж можешь и двор свой ставить, никто слова тебе поперек не пикнет!

Смотрю на его возбужденное упрямое лицо и думаю о том, что может он и прав, и действительно надо было сначала взять Ахен и всю западную Германию под контроль, а потом уж…

«А ладно! Что сделано, то сделано, назад уже не воротишь! — Решительно отметаю появившиеся было сомнения. — Очень скоро время все расставит по своим местам, тогда и видно будет, прав я был или нет!»

Крик дозорного привлекает мое внимание, и я поднимаю взгляд на показавшуюся из-за леска группу всадников.

«А вот и господа „пайщики-концессионеры“ пожаловали!» — Сыронизировав про себя, окончательно отбрасываю ненужные сейчас мысли.

Оставив Калиду без ответа, поворачиваюсь в сторону подъезжающего посольства. Впереди всех верхом на муле едет председатель Ганзейского союза в Любеке Франц Шульцгруммер, за ним итальянский банкир Бонсиньори, а следом еще человек пять верхами в таких же, как и у их председателя, бархатных беретах и коротких плащах. Бойцы принимают поводья у подъехавших гостей, и те неуклюже, явно непривыкшие к седлу, грузно сползают на землю.

Большинство из посольства еще возится, оправляя одежду, а председатель Франц уже живенько подскочил ко мне. Едва поприветствовав, он накинулся с претензиями.

— Совет города установил место под торговый двор компании, — его красные щеки побагровели еще больше, — и наш человек довел до тебя это решение! Ты должен знать, что такие положения городского законодательства нельзя нарушать! Нельзя ставить двор там, где тебе захочется! Это городская земля…

«Эка он разошелся! — Замечаю про себя, не убирая с лица приветственной улыбки. — И когда же это, интересно, ему пришло в голову, что со мной можно так разговаривать⁈»

Не давая ему выговориться до конца, жестко беру его под локоть и, словно бы провожая, веду к специально для приема поставленному шатру. Он еще пытается что-то сказать, но я с любезной улыбкой на лице жестко пресекаю его бубнежь.

— Подскажи-ка мне любезный, герр Франц! Неужели я ошибся с выбором и надо было вести дела не с вами, а с купцами из Ростока⁈ А может с Гамбургом⁈ Впрочем, это еще не поздно исправить, а здесь вместо города оставить выжженную пустыню, так сказать, в назидание за неуемную жадность и пагубное желание кинуть партнера!

Его взгляд испуганно вскидывается вверх, и ледяная решимость в моих глазах говорит ему, что услышанные им слова совсем не пустая угроза. Дернувшись, он попытался было отшатнуться, но я лишь жестче сжал пальцы.

— Никогда не забывай, герр Франц, — добавляю в голос еще больше льда, — со мной можно играть только честно, а за жульничество я могу наказать! Очень больно наказать!

Еще секунду назад пылающее краснотой лицо немца мгновенно побледнело, и он даже как-то подсдулся.

— Да что ты, герр консул, что ты! У нас и в мыслях не было обманывать тебя! Наоборот, мы безмерно ценим твое…

— Хватит! — Обрываю его на полуслове и, повернувшись, обращаюсь уже к идущему следом посольству.

— Прошу вас, господа, в шатер! Там уже все готово!

* * *

Вытянувшись на походной койке, прикрываю глаза.

«Это же не люди, а энергетические вампиры какие-то!» — Бурчу про себя, вспоминая прошедшие переговоры и только-что оставивших мой шатер, так называемых, партнеров.

Переговоры дались действительно нелегко, немцы отчаянно торговались и засыпали меня бесчисленными вопросами. Кто сколько вкладывает на первоначальном этапе, как эти средства будут расходоваться, кто за что будет отвечать, как это смогут контролировать другие партнеры, и прочее, и прочее. Если честно, то я предполагал, что на сегодня мы подпишем что-то типа рамочного соглашения о намерениях, а дальше уже будем разбираться по ходу дела. Но куда там! В отличие от меня, ганзейские партнеры взялись за дело сразу и потребовали массу конкретики. Кто войдет в правление компании, где оно будет находиться, кто будет председателем, какими правами будут обладать остальные пайщики⁈ Эти и еще масса других вопросов мгновенно поставили меня в тупик, ведь, по сути, вся русская сторона договора сводилась к всего лишь одному человеку, то бишь ко мне. А этого раскрывать мне совсем не хотелось. На бумаге, другой стороной выступала Тверская торговая компания и Военно-сберегательный банк, и мне хотелось, чтобы все именно так и оставалось. Неприятность была лишь в том, что я совсем не подготовился к такому обороту дела. Вот взять хоть вопрос о членах правления. Немцы со своей стороны выдвинули Франца Шульцгруммера, Бонсиньори, еще одного из пятерки прибывших купцов, а мне кого было назвать… Не Острату же с Якобсоном! Один по-немецки ни бум-бум, а второго надо постоянно держать под контролем. Иначе, дай ему волю, так в момент в прибыли только Генрих Якобсон и останется. В общем, пришлось играть с листа и приспустить на тормозах желание немцем утрясти все вопросы здесь и сразу. Договорились пока о малом. Местные оснащают за счет кредита Сиенского банка три когга и отправляют их в Ревель. Джованни Бонсиньори и сам Франц Шульцгруммер отважно вызвались участвовать в этой экспедиции, чтобы на месте увидеть все своими глазами и встретится с представителями Военно-Сберегательного банка и Тверской торговой компании. Моя же сторона за зиму и за свой счет обязывалась доставить товар из Твери в тот же Ревель, а по весне после взаимных расчетов корабли уже с моими представителями должны были лечь на обратный курс.

Сейчас лежа на койке, я с тревогой размышляю над тем, как я все это организую, находясь в Германии, и кого все-таки можно отправить в Ревель. Времени в обрез, и чтобы гонец успел доставить мои указания в Тверь, садиться писать надо уже сейчас. В голове начали лихорадочно всплывать десятки имен из тех, кого я мог бы облечь доверием, но раз за разом я отбрасываю их и продолжаю думать.

В этот момент откинулся полог шатра, и в проеме появилась голова Калиды.

— Тут это, татарина одного взяли, — он как-то неуверенно пожевал свисающий ус, — так он тебя хочет видеть. Божится, что дело у него к тебе сверхважное.

С трудом отрываюсь от раскалывающих голову мыслей и поднимаю взгляд на друга.

— Какой к черту татарин⁈ Гони его, не до того мне!

Тот, качнувшись было к выходу, все же решился настоять на своем.

— Да я и сам поперву погнал было, так не уходит! — Он помолчал и добавил. — Странный он какой-то! Ты бы все ж взглянул, а то ни мы на еговоном, ни он по-нашенски!

Подавив в себе вспыхнувшее раздражение, бросаю взгляд на Калиду и вижу, что он действительно озадачен, а уж коли сам Калида сомневается, то точно надо взглянуть.

— Ладно, веди! — Опускаю ноги и сажусь на койке. — Посмотрим, что за татарин такой!

Калида исчез и через пару секунд вернулся, таща за шиворот худого человека в стеганом азиатском халате. Синяк под глазом и разорванный рукав халата говорят мне о том, что стража не особо церемонилась с незнакомцем, и тот, действительно, проявил завидное упорство.

Калида разжал ладонь, и татарин сразу же бухнулся на колени. Замерев, он уткнулся лбом в землю, не произнося ни слова.

Выждав пару секунд, осматриваю незнакомца. Халат не бедный, но сильно затертый и грязный. Сразу видно, что одежду очень долго не меняли, и она просто пропиталась пылью и потом.

«А гость-то у меня издалека!» — Делаю мысленный вывод и уже произношу вслух.

— Кто ты такой⁈

Не поднимаясь, татарин лишь вскинул на меня плоское лицо.

— Я Турша, пастух. Пасу табуны Боракчин-хатун.

«Боракчин-хатун!» — Мысленно повторяю за ним имя властительницы Золотой Орды и спрашиваю, не показывая удивления.

— Так что же ты делаешь здесь, пастух Турша, так далеко от ханских табунов⁈

Степняк с сомнением покосился на стоящего позади него Куранбасу, затем на мой, не сулящий ему ничего хорошего взгляд, и все же решился.

— Я привес тебе весть от госпожи Иргиль!

Вот тут у меня екнуло сердце от тревоги, и я с трудом сохранил хладнокровие.

— Подними его! — Кивком показываю Калиде на лежащего и еле сдерживаю нетерпение.

«Возможно, это провокация, — остужаю свой первоначальный порыв, — Иргиль, вряд ли, стала бы так подставляться, да и довериться ей в Орде особо некому!»

Калида рывком поставил татарина на ноги, и я впиваюсь взглядом ему в глаза.

— Врешь, собака! Тебя специально подослали, чтобы оговорить Иргиль⁈ Говори или сдохнешь в муках!

Незнакомец бледнеет, но не отводит глаз.

— Никто меня не посылал, кроме всемилостивейшей госпожи Иргиль.

Всматриваюсь в его узкие глаза, и мне все больше кажется, что этот человек не врет, но все-таки странно, что какой-то степняк помчался за тысячу миль по слову чужачки и ведьмы.

— Получается, незнакомая чужестранка попросила тебя, — вкладываю в голос угрожающий сарказм, — и ты бросил семью, бросил свой дом и скот, и отправился выполнять ее просьбу.

Татарин отчаянно замотал головой.

— Зачем так говоришь! Иргиль не чужая мне. Всемилостивейшая госпожа спасла моего сына от смерти, когда его порвали волки прошлой зимой. Он умирал, и никто не мог ему помочь, а она пришла и вылечила его. С того дня я поклялся, что моя жизнь принадлежит ей.

Он замолк, облизнув разбитые, потрескавшиеся губы, и добавил:

— Она сказала, отвези послание русскому консулу, и я без слов в тот же день сел на коня. Таков закон Великого Неба, моя жизнь взамен за жизнь сына!

Версия прозвучала довольно убедительно. Придумать такое, конечно, можно, но вопрос, зачем⁈ Кому в Золотом Сарае нужна такая затяжная и хитромудрая игра?

«Никому! — Мысленно отвечаю самому себе. — Единственный человек, кто решился бы подставить ближнюю подругу Боракчин-хатун, а стало быть и саму всевластную регентшу — это Берке, а он сейчас здесь, на другой конце света, и при всем желании не смог бы разыграть такую комбинацию».

Обдумывая, не спускаю взгляда со скуластого лица татарина. Тот все также преданно ест меня глазами, и я понимаю, что как ни фантастично это звучит, но выходит, действительно, Иргиль решилась послать мне весть. А это значит, что случилось или вот-вот случится что-то очень и очень плохое.

Не смягчая жесткого взгляда, позволяю татарину говорить.

— Ладно, допустим я тебе поверил. Что просила передать Иргиль⁈ Говори!

Тот вновь энергично замотал головой.

— Нет, нет! Я говорить не умею, и памяти на слова у меня нет. Госпожа Иргиль написала…

«Писать намного рискованней, — мысленно соглашаюсь с действиями свое подруги, — но, пожалуй, да, в этом случае у нее не было другого выхода!»

Татарин продолжает еще что-то объяснять, но я уже не слушаю и обрываю его на полуслове.

— Где письмо⁈

Тот молча кивнул на полог, намекая что оно где-то за пределами шатра. Бросаю решительный взгляд на Калиду, и тот понимает меня без слов. Резко развернув пленника, он толкнул его к выходу.

— Пошли покажешь!

Выходим из шатра, и подойдя к своим лошадям, татарин остановился и протянул руку.

— Дай носс! — Обратился он к Калиде, коверкая русское слово.

Несколько мгновений раздумья, и Калида все-таки подал ему короткий засапожник. Я с интересом смотрю как посланник аккуратно надрезает шов на сгибе седла и вытаскивает тоненькую трубочку.

«Конское седло для степняка вещь почти святая, — автоматически отмечаю про себя, — раз уж татарин решился спрятать послание там, значит, действительно, считает свою миссию волей Небес!»

С трудом сохраняя хладнокровие, дожидаюсь, пока Турша передаст мне письмо, и, только взяв его в свои руки, резко разворачиваюсь и возвращаюсь в шатер почти бегом.

При свете спиртовой лампы впиваюсь глазами в крохотные неровные буквы.

«Улагчи болен и скоро умрет! Ему осталось два-три месяца. Я ничего не могу сделать!»

— Ни здравствуй, ни до свиданья! — С помощью легкой иронии пытаюсь совладать с нахлынувшими чувствами. — Узнаю свою железную леди! Никакой чувствительной сентиментальщины, все только четко и по делу!

Справившись с эмоциями, быстро пытаюсь осмыслить полученную информацию.

«Значит, судьба таки взяла свое, кому суждено умереть в младенчестве, тот умрет, и никакие события вокруг не смогут этого изменить. Моя попытка вклиниться ни к чему не привела. Судьба недвусмысленно дает понять — не погибнет от яда, так умрет от болезни. Линию судьбы исправить невозможно!»

Мой взгляд замирает, уставившись в темноту.

«Два-три месяца! Из них месяц уже потрачен гонцом на дорогу. Значит, остался один, максимум два, и из Золотого Сарая помчится гонец к Берке с вестью о смерти вана улуса Джучи. Накинем недели три на дорогу, и получается, что через пару месяцев Берке получит трагическое известие. Что он сделает⁈»

Тут у меня сомнений нет. Берке немедленно бросит ненавистный ему поход и помчится в Орду. Ведь правителя Улагчи, именем которого его сослали на этот край света, больше нет, а значит, и ссылка его окончена! Хуже всего то, что он не просто кинется обратно в Сарай, а развернет еще и тумены Тукана и Абукана. И это как минимум!

Часть 2

Глава 7

Август 1258 года

Пожилой жилистый монгол стоит прямо передо мной и зло, словно гавкая, вываливает мне заученное послание.

— Я сотник Дамдинсурен, верный слуга нойона Абукана, а ты, урус, жалкий раб и ничтожный червь, недостойный даже валяться в пыли у ног великого нойона. Его волей я должен доставить тебя к нему на суд. Связанным, пешим и голым, ибо ты, урус, злокозненно не выполнял указы нойона и заслуживаешь кары. Ты будешь гнить в яме, а потом палач прольет твою кровь в назидание другим…

Болезненно морщусь от громкого, каркающего голоса. Всю ночь мне не давало сомкнуть глаз послание Иргиль, а с утра вот примчался этот батыр и несет эту несусветную хрень.

«Господи, за что мне все это⁈» — Мысленно вздохнув, поднимаю глаза к небу. Ответа, естественно, не получаю и уже по-серьезному пытаюсь понять, к чему весь этот цирк.

Вглядываюсь в побледневшее лицо монгола и вижу, что тот прекрасно понимает, чем могут обернуться его слова для него же самого. Провожу глазами по не слезающим с седла остальным монгольским всадникам, и мне все становится ясно.

Уже не слушая посланца, задаю себе один простой вопрос.

«Хамит и оскорбляет прямо с порога, явно, с целью вывести меня из себя! Для чего⁈ Вряд ли его хозяин думает, что я испугаюсь и позволю себя связать и притащить куда-то там на суд. Скорее всего, Абукан меряет по себе и рассчитывает, что я вспылю и отправлю этого бедолагу к праотцам. Его полусотня попытается вступится за командира и тоже будет порублена в капусту!» — Еще один оценочный взгляд на хмурые, посеревшие лица монгол говорит мне, что все они это прекрасно понимают и знают, что их послали на верную смерть.

Иронично хмыкаю про себя.

«Ну что за детский сад⁈ Неужели Абукан думает, что я могу так подставиться! Как он себе это видит⁈ Я убью его людей, а он тут же пошлет гонцов к Бурундаю, мол урус совсем спятил. Беспричинно убил моего посла вместе с полусотней кровных монгол. Это уже не просто жалоба, что его, темника Абукана, не слушается какой-то там урусский консул, это уже серьезно! Убить обличенного посольской миссией монгола — это такое преступление, на которое Бурундай обязан отреагировать и сурово наказать виновного».

Почему Абукан опустился до подобных финтов — понятно. Он уже два месяца мечется между Магдебургом и Ганновером не в силах взять ни один из этих городов. На его приказы прибыть к нему с огненным нарядом я никак не реагирую, чем выбешиваю неуравновешенного юношу. К тому же за мной громкая победа, а за ним пшик. Так что на серьезную жалобу для Бурундая ему, как говорится, не хватает материала. Вот он и пустился на импровизацию, а может, более опытный родственничек подсказал ему идею.

Понятно, что вестись на подобную провокацию я не собираюсь, но и позволить какому-то сотнику тащить меня голым и связанным на суд тоже неприемлемо. На секунду задумываюсь, как мне с максимальной выгодой разрулить эту ситуацию, и тут пришедшая в голову мысль трогает мои губы ироничной усмешкой.

Сотник как раз заканчивает свой поток угроз и оскорблений, и я говорю ему с совершенно невозмутимым выражением лица.

— Хорошо! Раз нойон Абукан призывает меня на суд, я готов подчиниться!

Все, что знает обо мне этот сотник, и все, к чему он готовился, никак не вяжется с тем, что он сейчас услышал, и на его лице появляется почти детская смесь удивленного недоверия и облегчения одновременно. Придирчиво покосившись на меня и не найдя ни тени усмешки, он гортанно крикнул своим бойцам, чтобы несли веревку.

Стоящие рядом Калида и Прохор с явным непониманием уставились на меня. Они не поняли, о чем так долго каркал монгол, но то, что дело пахнет керосином, уяснили и без знания языка. По знаку Калиды за моим шатром уже выстроилась первая сотня Соболя, а рота стрелков как бы невзначай вышла во фланг монгольским всадникам.

Оборачиваюсь к Калиде и успокаивающе поднимаю руку, мол все нормально, я все контролирую. Два ордынца уже рядом со своим сотником и один из них разматывает аркан. Дамдисурен делает шаг в мою сторону, и тут я, словно бы вспомнив о важном, демонстративно хлопаю себя по лбу.

— Минутку, уважаемый сотник! — Обращаюсь к монголу на не уступающем его собственному тайчиутском диалекте. — Прежде чем ты выполнишь свой долг, необходимо утрясти одну формальность.

Дамдисурен явно знает о моих способностях, но все равно замирает пораженный таким четким родным выговором. Пользуясь его замешательством, я разворачиваюсь и следую к шатру, демонстрируя своим уверенным видом — всем следовать за мной.

Не оборачиваясь, слышу за спиной Прошкины шаги, сопение Калиды и грузный топот монгольского сотника. Зайдя в шатер, я показываю Прошке на место за столом, перо и чернильницу.

— Садись пиши!

Тот послушно опускается на табурет, а я начинаю диктовать на монгольском.

— О великий и непобедимый воитель Бурундай! К моему величайшему сожалению, я не смогу выполнить твой приказ и прошу не судить меня строго, ибо нет в том моей вины.

Не понимающий ни слова Прохор поднимает на меня вопросительный взгляд, и я, склонившись над ним, будто бы поправляя что-то, на деле еле слышно шепчу.

— Пиши что хочешь, но пиши!

Я ставлю на то, что сотник не умеет ни читать, ни писать, и для него все буквы одинаковые, будь то русский текст, монгольский или арабский. Диктую же я специально на монгольском, дабы тот четко понимал, кому и о чем пишется письмо.

Сделав паузу, вновь начинаю диктовать.

— Сегодня некий сотник Дамдисурен явился ко мне и, вопреки твоей воле, хочет связать меня и бросить в яму. Не гневайся на меня за невыполнение твоей воли, ибо с сего момента я уже не в ответе перед тобой, а вся вина за то ложится на сотника Дамдисурена. Ежели что, спрашивай с него так, как полонит он меня по воле своей, будучи в твердом уме и понимании, на чьего человека руку поднимает.

Заглянув через плечо Прохора, демонстративно киваю и, дождавшись, пока тот поставит точку, беру лист и размашисто ставлю на нем свою печать. Затем демонстративно дую на нее, чтобы подсохла, и кладу бумагу перед сотником.

— Ну что, Дамдисурен, подписывай, дабы потом не отпираться, мол ничего не знал и ничего не ведал!

Для убедительности вытаскиваю из шкатулки бронзовую пайзцу, что Бурундай дал мне на право ведения переговоров с германскими князьями, и тяжело припечатываю ею лист бумаги.

— Так что ты ждешь, сотник⁈ — Напираю на монгола. — Давай подписывай!

Как я и ожидал, монгол абсолютно неграмотен, и как всякий человек, не умеющий ни писать, ни читать, испытывает почти сакральный ужас перед любым текстом, а про подпись и говорить не приходится. Я вижу, как он завороженно смотрит на отливающую бронзой пайзцу, на вензеля печати, и на его простоватом лице отображаются все мысли, что крутятся сейчас в его голове:

«Супротив воли Бурундая…! Абукан такого не говорил! Куда ни кинь, всюду клин! Или Абукан башку ссечет, или Бурундай псами затравит!»

Качнув головой, он непроизвольно отшатнулся от стола.

— Я не…! Неграмотен я, как могу подписать!

— Ничего! — Не даю ему вывернуться. — Оттиск пальца поставь, а мой человек припишет и имя твое, и звание.

— Неее! — Вновь машет он головой. — Я на себя такое взять не могу. Я против Бурундая не пойду!

Смотрю на его испуганно-ошалелое лицо, и меня разбирает внутренний смех.

«Ах Абукан, Абукан! С кем ты вздумал тягаться, морда ты монгольская!»

Не подавая виду, с серьезной озабоченностью поднимаю взгляд на сотника.

— А как же нойон Абукан, что он скажет, коли ты его волю не выполнишь?

Тот уже совсем запутался и с каким-то жалким отчаянием впился в меня своими узкими глазками. Даю ему еще пару мгновений на осознание всей глубины пропасти, в которую он только-что чуть-было не угодил, и подаю ему «руку помощи».

— Ладно уж выручу тебя, сотник! — Панибратски хлопаю его по плечу. — Ты честный служака и лишь исполняешь чужую волю. Зачем тебя подставлять⁈ Скачи к Абукану и скажи ему так. Консул Твери сам к нему идет и готов ответ перед ним держать. Пусть уж Бурундай с него спрашивает, а не с тебя!

Сотник слушает меня и на каком-то автомате кивает на каждое слово. Последняя фраза, где вся ответственность теперь снимается с него и ложится на Абукана, растягивает его рот в счастливой улыбке, и он, весь подобравшись, уже готов броситься в обратный путь прямо сейчас.

— Тады я прям сейчас и…! — Он уже развернулся к выходу, но я ловлю его за рукав халата.

— Не торопись! Люди твои устали, пусть отдохнут, а завтра с утра и тронешься.

Повернувшись к стоящему у входа Калиде, киваю ему на монгола.

— Вот прими полусотню! Накорми людей и коней, а завтра пусть едут подобру-поздорову!

Хмыкнув в усы, Калида махнул монголу.

— Ну пошли что ли, бедолага, определю тебя!

В какой-то счастливой прострации сотник Дамдисурен нырнул под полог вслед за Калидой, а я перевел взгляд на Прохора.

— Кликни-ка мне Соболя и поживей!

* * *

Войдя в шатер, Соболь остановился у входа.

— Звал, господин консул⁈

— Да! — Подзываю его рукой. — Подойди, дело есть до тебя!

Вмиг посерьезнев, Ванька подскочил к столу, и я встречаю его предельно жестким взглядом.

— Поедешь в Орду!

От неожиданности Ванька не смог сдержаться.

— Да как же?!. А здеся кто будет⁈

— Не перебивай! — Резко пресекаю все отговорки. — Дело для тебе будет очень важное, а потому опасное и трудное, так что слушай внимательно!

Соболь сразу осекся, а я продолжил.

— Возьмешь с собой три десятка из самых лучших и поедешь сначала в Киев к Куранбасе. Я ему отпишу, дабы он помог тебе организовать прикрытие. Что-нибудь типа купеческого каравана. Пусть подберет тебе верного человека, знающего язык и нравы Золотого Сарая. Ты хоть и бывал там, но всех тонкостей все равно не знаешь, так что для вида ты сам и бойцы твои будете при караване наемной охраной.

Ванька понятливо кивает на каждое мое слово, но, воспользовавшись паузой, тут же влезает с вопросом.

— Дак чего делать-то в Орде?

Бросаю на него недовольный взгляд.

— Чего-чего…! Пироги трескать! Всему свой час, не лезь поперед батьки!

Несмотря на мой грозный вид, Ванька довольно скалится.

— Да я чего…! Я так…!

Моя нервная реакция понятна. Письмо Иргиль требует от меня немедленных действий, но я все еще не совсем четко понимаю, какого результата хочу добиться. Абсолютно ясно, что как только Улагчи умрет, в Орде начнется большая смута. Боракчин-хатун обязательно захочет посадить на трон улуса Джучи своего рожденного от Тукана сына Туда-Мунке. Ему ныне и двух лет нет, так что она еще долго сможет оставаться при нем регентшей. Многим, в том числе Берке, это не понравится, и разразится война. Результат этой схватки в нынешних условиях может быть и не таким, какой он описан в учебниках истории, но если следовать уже наметившейся логике событий… Тут я имею в виду неизбежную смерть Улагчи. То получается, что судьба уверенно сворачивает с новых проложенных мною рельсов на уже проторенный путь. Значит, победа Берке неизбежна, а Боракчин-хатун ждет казнь. Ближнюю доверенную подругу тоже, скорее всего, не пощадят — слишком уж много знает. Поэтому Иргиль надо вытаскивать!

Влюбленный мужчина во мне на этом всякий раз останавливается, мол вытаскивай немедленно и все! А вот другой человек, уже привычно обосновавшийся в моем сознании, сразу же начинает просчитывать варианты. Консул Твери, глава Союза городов Русских, купец и политик привычно смотрит на два хода вперед и прослеживает открывающуюся перспективу. Если в тумане начинающейся бури вместе с Иргиль вытащить еще и Боракчин с ребенком, то в будущем на престол Золотой Орды можно будет посадить своего хана. Ведь если судьба покатит события по уже проторенному пути, то через двадцать четыре года Туда-Мунке таки сядет на ханские подушки. Вот тут в моей голове и вступают в схватку эти две ипостаси одного меня. Влюбленный мужчина требует забрать Иргиль из Сарая прямо сейчас, пока ей еще ничего не угрожает, а вот консул и политик твердо заявляет, что этого делать не следует. Мол надо дождаться, когда у Боракчин-хатун загорится под ногами земля, и тогда предложить ей бежать не к ильхану Ирана, где на пути ее будет ждать засада, а на Русь, где ей и ее ребенку будет гарантирована полная безопасность. Вряд ли в условиях царящего вокруг нее хаоса она откажется, особенно если предложение поступит от наперсницы и близкой подруги. Поэтому Иргиль должна остаться рядом с ханшей до конца. Риск для Иргиль в этом случае возрастет многократно, поскольку сбежать одной и сбежать вместе с ханшей и наследником престола — это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

С этой моральной дилеммой я промучился всю ночь, но так и не пришел к чему-то определенному. Неоднократно все взвесив, я по-мужски решил переложить бремя выбора на саму Иргиль и написал ей длиннющее послание, в котором изложил все возможные варианты, предоставив ей самой решать, спасать ханшу или уходить одной. В любом случае ей необходимо будет прикрытие, для этого я и надумал отправить в Орду Соболя.

Сейчас глядя в лучистые глаза Ваньки, мысленно повторяю то, что уже сказал себе ночью.

«Лучше него с таким делом никто не справится!» — Повторив, добавляю в голос еще больше строгости.

— В Сарае найдешь возможность попасться на глаза Иргиль. Она, наверняка, ходит на рынок за травами, может еще куда… В общем найдешь, не мне тебя учить! Она тебя узнает и сама найдет способ на тебя выйти. Ты же сам к ней не лезь ни в коем случае! Как встретитесь, передашь ей письмо и будешь делать все, что она скажет, но одно знай твердо — за ее жизнь головой отвечаешь!

Помолчав еще с мгновение, добавляю.

— Когда приедешь в Орду, там уже, скорее всего, начнется смута, так что будь крайне осторожен и…

Тут влюбленный мужчина во мне все-таки подминает под себя расчетливого политика, и я даю слабину.

— На крайний случай! Если почувствуешь, что все уже край, что дольше тянуть нельзя и надо уходить. На этот случай даю тебе волю ее не слушать. Заматывай в ковер и вывози силой! — Упираюсь в него жестким взглядом. — Ты меня понял! Что бы она не говорила, помни! Ее жизнь для меня ценнее всего!

* * *

Едва Соболь вышел, как на пороге появился Калида. Проводив полковника взглядом, мой друг бросил на меня вопросительный взгляд.

— Куда это ты его…?

— В Орду. — Отвечаю односложно, и Калида, не переспрашивая, лишь хмыкнул в усы.

— Далековато!

Я не собираюсь хранить секреты от своего друга и в двух словах объясняю ему ситуацию. Закончив, отдаю короткий приказ.

— Так что готовь армию к выступлению! В ближайшие дни желательно начать движение на юг, на соединение с Абуканом. А сегодня еще надо отправить гонцов к герцогам. Письма им я напишу сам, пусть подтягиваются к Люнебургу. — Быстро глянув на разложенную на столе карту, я прикинул расстояние. — Туда дня три спокойного марша.

Калида кивнул, а я бросил на него вопросительный взгляд.

— Напомни-ка мне имя того взводного, что получил капитана за находчивость в сражении у Эбенхюгельского холма.

Мой друг ответил, не задумавшись, ни на секунду.

— Гаврилка Сыч, сын старосты кожевенного конца Ермилы Зырича. Помнишь такого?

Зырича я помнил, но это было сейчас неважно.

— Хочу оставить его здесь старшим, так сказать, командором крепости. Что скажешь⁈

Калида удовлетворенно поддакнул.

— А что! Парень хоть и молод, но толковый. Всего два года как с училища, а уже показал себя. В бою стоек, сам знаешь! Ветераны его уважают. Опять же, чужого не возьмет, но и своего никому не отдаст.

Мой друг, как всегда, зрит в корень. Именно из-за упертости и дотошности я и выбрал этого парня. В общении со здешним немцем эта черта ему ох как пригодится!

Улыбнувшись, я окончательно подтверждаю.

— Тогда решили! Оставь ему два взвода, а остальных бойцов его роты распредели по тем взводам, где уже меньше двадцати человек осталось. — Подумав еще, я махнул рукой. — Ладно, я потом еще сам с Гаврилой поговорю.

Поняв, что это все, Калида уже было шагнул к выходу, но неожиданно остановился. Повернувшись, он все же не сдержал своего любопытства.

— Сегодня утром я не совсем понял, этот ордынец что, действительно, вязать тебя собирался?

Усмехнувшись, просто отмахиваюсь.

— Пустое! Абукан без нашей помощи Магдебург не взял, а теперь Ганновер взять не может, вот и бесится! Ничего, скоро подойдем успокоим.

— Ну-ну! — Калида расценил мой ответ по-своему и, покрутив ус, вдруг выдал. — А выходит ты был прав, когда отложил поход на Ахен и вдруг двинул торговый двор тута ставить.

За всеми свалившимися на меня новостями, я еще не думал в таком аспекте, и слова Калиды меня немного озадачили.

— С чего это ты так резко мнение свое сменил? — С улыбкой подначиваю друга, но тот отвечает на полном серьезе.

— Коли уж вскоре так случится, что Берке поворотит тумены ордынские назад, то и мы след за ним восвояси отправимся. Одни мы тута не удержимся. Вот и выходит, ежели бы сейчас не пришли сюда, то потом уж и недосуг было б, да и не по силам!

Часть 2

Глава 8

20 Начало сентября 1258 года

Под копытами кобылы звонко цокают гранитные плиты моста Браусбрюк. Дальше, за мостом, открывается дорога на Люнебург, и отсюда уже видны городские стены и открытые ворота города. Впереди меня рысит полусотня конных стрелков под командой своего нового командира. Капитан Еремей Стылый, бывший зам Соболя, а ныне командир бригады конной разведки, едет впереди, настороженно крутя головой и оценивая меняющуюся обстановку.

Картина за мостом действительно открывается живописная. Петляющая дорога упирается прямо в открытые ворота Люнебурга, перед которыми уже можно разглядеть крохотные фигурки встречающей меня делегации. Справа и слева от дороги желтеют еще неубранные поля, чуть дальше темнеет полоса леса, а на холме северо-восточнее города пестрит разнообразными флагами большой военный лагерь. Отсюда, с моста, я уже могу различить красно-белые штандарты маркграфа Бранденбургского, желто-черные, словно пчелиное брюшко, полосы на стягах герцога Саксонии, и уже хорошо знакомая бело-синяя косая клетка флагов Людовика Баварского.

Я далековато оторвался от основных сил моей армии и еду в авангарде под охраной только двух сотен конных стрелков. Калиде это, как водится, не нравится, и он недовольно хмурит брови. Охрана тоже вся на нервах, один я спокоен. Ситуация, как я ее вижу, не предвещает никаких осложнений.

Дело в том, что еще вчера конный дозор наткнулся на моего тайного посланника. Архиепископ Мюнхена и Фрайзинга Лаурелий Эберсбах так торопился мне навстречу, что слегка заплутал. К его счастью, разведка натолкнулась на его застрявшую в ручье двуколку, которую никак не могли вытащить оттуда двое его дородных слуг.

Грязного, замерзшего и злого как черт, его привели в мой шатер, и только три стопки крепкой брусничной настойки смогли вернуть ему привычную циничность и самоуверенность. Слегка захмелев и расслабленно растекшись в кресле, он вяло усмехнулся.

— Новостей у меня много, не знаю даже с каких начать.

— Начинай с плохих! — Резко отрезал я, готовясь выслушать неприятные известия.

Новости действительно оказались нерадостными.

— Понимаешь, — жестикулируя, начал объяснять он, — к тому времени, когда я добрался до Кельна, было уже безнадежно поздно. Помнишь Оттавиано Убальдини⁈

Не дожидаясь ответа, он тут же продолжил и начал объяснять.

— Ну того пройдоху и папского прихвостня, что монаха-отравителя к тебе подослал. Так вот он и тут опередил нас. Хуже того, по поручению Святого престола он успел уже проехаться по всей Франции, разнося буллу Алекасандра IV о созыве крестового похода против монголов. Французское рыцарство ответило ему решимостью сразиться с нехристями, и сам король Франции Людовик вместе с братом Карлом Анжуйским решили возглавить грядущий поход.

Замолчав, он сморкнулся в грязный платок и продолжил уже чуть в ином тоне.

— Честно говоря, булла папы это даже не про крестовый поход, это настоящая мольба о помощи. Вопрос ныне стоит очень остро, и речь идет о реальном спасении Святого престола. Ведь Рим сейчас между двух огней. С севера неумолимо накатываются монголы, поговаривают, что они уже под Равенной и даже осадили город, а с юга наступает этот бастард Фридриха, Манфред Сицилийский. И то, что папа отлучил его от церкви и объявил врагом всего христианского рода, никак Риму не помогает. — Замолчав на миг, он взмахнул рукой. — Хотя все это тебе не интересно! Главное, Людовик IХ и герцог Анжуйский решили помочь папе в его столь бедственном положении и объявили о сборе христианского воинства. Их армия уже почти готова к походу, но, как ты сам понимаешь, прежде чем двинуться на Рим, они должны обезопасить себя от удара в спину, то бишь разгромить врага здесь, в Германии.

Слушая архиепископа, я быстро пытаюсь вникнуть в перечень звучащих имен.

«Людовик IХ — это тот король Франции, что возглавил два самых бездарных крестовых похода, за что посмертно был признан Святым. Карл Анжуйский, этот мужик посерьезней будет. В глупые авантюры не влезал, но в средневековой Европе известен не менее, чем его непутевый братец. Он — именно тот, кто в будущем одолеет того самого бастарда Манфреда, казнит Конрадина и завоюет Сицилийское королевство».

Пока я вспоминал, Лаурелий не умолкал.

— Как только Людовик объявил, что возглавит поход на степных варваров, то к нему сразу же подтянулись герцоги Фландрии, Брабанта и Лотарингии. Есть даже слух, что и Бургундский дом тоже присоединился к походу, но за это не поручусь.

Выдохнув, он развел руками.

— Теперь ты видишь, моей вины в провале миссии нет. Когда на западе вдруг замаячила такая поддержка, никто из курфюрстов со мной даже и говорить не захотел. Ни Конрад, архиепископ Кельна, ни Герхард из Майнца, ни архиепископ Трирский, Арнольд. Все они ныне собирают войска и абсолютно уверены, что великая христианская армия разгромит диких степных язычников.

Он замолчал, а я крепко задумался. Новость и впрямь была ошеломляющая. О нападении крестового воинства из Франции я как-то не подумал. Мои замыслы ограничивались Германией, и мне даже в голову не могло прийти, что кто-то в Европе решится не просто дать монголам отпор, а сам перейдет в наступление.

Тут в памяти всплыло предупреждение Калиды, и я только покачал головой.

«Калида как в воду смотрел. Противник использовал данную ему передышку, что называется, по полной. Теперь, скорее всего, ситуация изменится, и уже мы на поле боя окажемся в меньшинстве. Даже вместе с туменом Абукана! Если выступит вся Франция, то сколько они смогут собрать⁈ — Задумавшись, перебираю известные мне цифры. — Скажем так, через сто лет при Кресси у французов тоже был полный сбор, и вместе с наемными генуэзцами набралось около восемнадцати тысяч. Уже немало, но ежели так, то это не смертельно!»

В глубокой задумчивости я чуть было не забыл про своего гостя, и тому пришлось даже слегка крякнуть, дабы привлечь внимание. Увидев его тревожно-выжидательный взгляд, я нарочито небрежно улыбнулся.

— Ну а хорошие вести у тебя есть⁈

Испытывающе оценив мое выражение лица и не заметив следов испуга и тревоги, архиепископ и сам успокоился.

— Есть и хорошие! Город Люнебург решил не оказывать тебе сопротивления и готов принять твои условия. Они открывают ворота, но твои воины не заходят в город. За это они выплачивают тебе требуемую контрибуцию.

Я удовлетворенно кивнул. В нынешних условиях новость действительно хорошая, поскольку мне до зарезу нужны деньги. Армия уже два месяца не получала жалования, и хоть бойцы пока не бузят, но перед грядущей схваткой хотелось бы ребят побаловать.

Не показывая, что известие меня обрадовало, хмурю брови.

— Еще чем порадуешь⁈

Лаурелий кривит рот в натянутой улыбке.

— Еще скажу, что герцоги Баварии, Саксонии и Бранденбурга разбили лагерь под стенами Люнебурга и ждут твоего подхода. Слухи о крестовом походе уже начали доходить до них и плохо влияют на их настроение. Тебе придется приложить немало усилий, чтобы убедить этих сиятельных господ в том, что солнце удачи все еще светит в твою сторону.

Ехидный смешок Лаурелия, который вырвался из его рта на последних словах, еще звучит в моем сознании, но я уже отбрасываю воспоминания. До встречающей нас делегации не больше двадцати шагов, и стрелки Стылого, окружив группу горожан, освободили мне дорогу.

Пустив кобылу шагом, подъезжаю к трясущемуся от страха бургомистру Люнебурга. Бедолагу так колотит, что подушечка с ключом от города того и гляди вывалится у него из рук. Остальные члены почетной делегации тоже на пределе, и все пялятся на меня, как на вышедшее из мрака исчадие ада.

— Го-город Лю-люнебург приветствует тебя, консул Руси, и вверяет себя в т-твои ру-руки!

«Консул Руси, — повторяю про себя, словно бы пробуя слова на вкус, — а что, звучит неплохо! Так меня еще никто не называл!»

Усмехнувшись, принимаю от него большой бронзовый ключ и отвечаю ему на таком же нижнесаксонском диалекте.

— Перестань трястись, бургомистр! Я слова своего не нарушаю, ежели деньги собрали, то город твой не тронут.

Тот, разом приободрившись, тут же развернулся к стоящей позади него телеге.

— Вот, здесь все! Десять тысяч флоринов, как договаривались! — Он немного замялся. — Только не все монетой! В городе столько не нашлось. — Откинув кожаный полог, он показал прикрытый до этого груз.

Быстро оцениваю взглядом сваленные в кучу серебряную посуду, разномастные слитки золота, серебра, всевозможные украшения и даже оружие. Отдельно стоящие сундучки с монетами разных достоинств и номинала.

Для меня такой подход уже не новость. Это не первый город, что откупается от войны, и я всегда приветствую такой подход. Для меня он куда выгодней, ни потерь, ни траты боезапаса, одни плюсы. Возможно, если взять город на щит и выжать его до предела, то можно получить и побольше… Хотя это как мерить. Тут живые деньги и сразу, а в другом варианте это всякий хлам, отягощающий обоз, и людской полон, сковывающий маневренность армии.

«Если бы они еще и деньгами одного номинала расплачивались, — иронизирую про себя, — так вообще было бы прекрасно!»

Но это я так уж, бурчу для порядка. Я прекрасно понимаю — ну откуда в средневековом городе возьмутся монеты одного номинала, да еще в таком количестве. Поэтому дабы хитрожопая немчура не считала меня за лоха и не пыталась надуть, я принимаю контрибуцию по весу.

Из университетского увлечения этим периодом, у меня сохранилось одно очень полезное на сегодняшний день знание. Самая распространенная золотая монета этого времени — флорентийский флорин — весит три целых пятьдесят три сотых грамма чистого золота, что в пересчете нынешнего курса равняется по стоимости двумстам девяти граммам серебра. Чуть округлив в свою пользу, я принимал серебряные украшения и посуду по весу двухсот десяти граммов за расчетную золотую монету. За полгода моего рейда по северной Германии такой порядок получения контрибуции стал уже привычен. Вот и сейчас немецкая делегация без обсуждений вытащила весы и начала доставать груз из телеги и перевешивать.

У меня для этого даже есть специальный человек. Это бывший меняла из польского Кракова по имени Яков Циммель. Уж не знаю за какие грехи, но этот старый ростовщик сидел в городской яме и ждал казни, когда к городу подошли тумены Бурундая. Возможно, он был единственный человеком во всей Малой Польше, коего приход монгол осчастливил. Ворвавшиеся в город ордынцы самовластно заменили ему смертный приговор на пожизненное рабство, но и тут Циммелю вновь повезло. После штурма случайно проходя мимо монгольского полона, я услышал, как некто из сидящих на земле пленников скулит на иврите, одновременно и безошибочно складывая трехзначные и четырехзначные цифры. Это было настолько странно, что я заинтересовался. Оказалось, у пана Якова такие математические способности с рождения, как и нервная привычка при обморочном испуге считать вслух. В общем я выкупил его у монголов, и с тех пор этот маленький сухенький еврей ведет всю бухгалтерию моей армии.

Вот и сейчас Яков Циммель неловко сполз с лошади и, подойдя к весам, придирчиво осмотрел их. Затем, на вскидку, оценил ценный груз в повозке и только после этого одобрительно кивнул мне.

Это значит, что на первый взгляд все в порядке и впереди предстоит затяжная процедура взвешивания и пересчета. Мне тут делать уже нечего, и я повернулся к Калиде.

— Ты тут проследи, чтобы все прошло гладко, а я, пожалуй, поеду.

Калида молча бросил на меня вопросительный взгляд, и я показал ему на нашу полковую колонну, сворачивающую от моста к германскому лагерю.

— Будет лучше, если я подъеду к лагерю наших союзничков во главе армии. Меня там ждет непростой разговор, и любая мелочь будет иметь значение.

* * *

Четыре спиртовые лампы разгоняют вечерний полумрак по углам, ярко освещая центральную часть шатра, где стоит большой круглый стол. Встав со своего кресла, я приветствую входящих герцогов. Те отвечают мне тем же, а встречающий у входа Прохор разводит их по местам за столом.

После еще одного круга взаимных приветствий я предлагаю всем сесть. Сегодня у меня на приеме расширенный состав. Кроме троих курфюрстов, здесь еще старший брат Саксонского герцога, Генрих, а также не так давно отпущенный мною из плена Оттон Благочестивый, родной брат маркграфа Бранденбурга.

Обстановка максимально благожелательная, и сиятельные синьоры вальяжно опускают в кресла свои задницы. Не стесняясь, они с интересом разглядывают витые подлокотники кресел, тончайшую фарфоровую посуду, и изящное столовое серебро. Сегодня прием максимально помпезный, насколько это вообще возможно в походных условиях. Я хочу, чтобы в наступающей непростой ситуации мои ситуативные союзники почувствовали за мной не только военную, но и финансово-материальную силу. Хочу, чтобы мои гости в каждой мелочи ощутили неисчерпаемое богатство и превосходство их обладателя. Поверили бы в наличие за моей спиной огромного невидимого потенциала, который невозможно одолеть в одной или даже нескольких битвах.

Для чего мне нужна все эта мишура⁈ Да все для того же! Чтобы у моих сиятельных партнеров не появилось крамольной мысли, будто на стороне врага они смогут добиться большей выгоды.

Пока все рассаживаются, Прохор расставляет на столе два графина с горькой рябиновой настойкой, несколько блюд с нарезанным нежнейшим окороком, сыром и слабосоленой осетриной. Затем перед каждым гостем появляется тарелка с большим куском пряной утки в сладко-горчичном соусе, а в центре стола вырастает большое блюдо с фруктами.

Крутясь как заводной, Прошка уже наливает в маленькие пузатые стопки бордовую настойку, и я поднимаю тост.

— За здоровье будущего императора Священной Римской империи Конрадина Гогенштауфена!

Краткий, едва уловимый миг сумятицы, и первым из гостей поднимается Людвиг Баварский.

— За императора! — Басит он, и остальные вынуждено его поддерживают.

— За императора! — Звучат еще четыре голоса, и я с удовлетворением показываю им, как надо пить предложенный напиток.

Опрокинув в рот грамм пятьдесят горьковатой на вкус, обжигающей крепостью жидкости, я накалываю двузубой серебряной вилкой тонкий слайс осетрины и с удовольствием отправляю его туда же. Мой взгляд при этом с интересом следит за гостями.

Уже привычный к крепости настойки баварец почти в точности повторяет мои движения, только вместо рыбы предпочитает окорок. Вслед за ним следуют и другие. Большинство морщится, но уже через минуту алкогольный эффект берет свое, и каждый за этим столом понимает, в чем сила выпитой ими жидкости.

Еще один тост, потом усиленная работа сиятельных челюстей. Нескрываемый восторг и громкие похвалы моему повару. Затем Прохор разливает снова, и только когда гости по-хорошему размякли, я начинаю серьезный разговор.

— Я знаю, что вы уже слышали об объявленном папой крестовом походе, и кое у кого, наверняка, даже зародились греховные сомнения — а ту ли сторону я выбрал⁈

Гости уже успели расслабиться, и такая откровенность застает их врасплох. Пользуясь этим, я продолжаю.

— Можете не отпираться, вы же видите, я с вами предельно откровенен. Мне вполне понятны ваши терзания — никто не хочет оказаться в проигрыше. Вот только трудно бывает сразу понять, а где собственно этот проигрыш⁈ Где реальная победа и выгода, а где за красивой оберткой кроется пропасть, из которой потом будет очень и очень трудно выбраться.

Обведя взглядом разом протрезвевших гостей, одеваю на лицо уверенно-доброжелательное выражение.

— Для этого я и позвал вас сегодня, чтобы вместе разобраться, где лицевая сторон, а где изнанка. — Вижу в глазах гостей вспыхнувший интерес и продолжаю. — Чтобы лучше понять свою долгосрочную выгоду, давайте на миг представим себя поочередно на той и другой стороне. Допустим, вы сохраняете верность клятве, и наше войско громит французского короля. Что получает тогда каждый из вас⁈ Давайте взглянем реально. Очень скоро степняки уйдут из Германии и оставят малолетнему императору всю завоеванную ими империю! От Балтики до Адриатики! Оставят все юному Конрадину, что во всех делах будет опираться на своих верных и мудрых вассалов. Герцогов, что правят на своих землях самостоятельными сеньорами. Думаю, никому не надо объяснять, что это значит! Я уверен, что каждый из нас понимает, кто реально будет править империей!

Выждав паузу и дав слушателям представить нарисованную картину, перехожу к альтернативе.

— Теперь представим, что вы переметнулись к французам и те победили. — Старательно, как и до этого, делаю упор на то, что противник именно французский король и французы, а не идейные крестоносцы. — Как думаете, лягушатники когда-нибудь уйдут с ваших земель⁈

Вновь обвожу всех взглядом и делаю однозначный вывод.

— Нет! Вы лучше меня это знаете. Французы и так лезут к вам изо всех щелей, как тараканы. Французская речь, манеры, одежда! Вы посмотрите на герцога Лотарингии. Его отец при рождении назвал сына Фридрихом, а теперь сынок вырос и требует, чтобы его звали на французский манер — Ферри! Предпочитает все французское, говорит на французском, своим королем считает Людовика, а сына и наследника назвал Матье. Вы тоже так хотите⁈

— Тьфу! Что за мерзость! — Отражая общее мнение, эмоционально выразился Иоганн Бранденбургский.

Я тут же подхватываю это как лозунг.

— Вот именно, и это еще французы не пришли в ваши замки и ваши города. А если придут⁈ — Тут я с пафосом перефразирую слова Александра Невского из одноименного советского фильма. — Ордынцы как пришли, так и уйдут, а вот французы останутся на вашей земле навсегда.

Еще одна пауза, и я отпускаю вожжи, словно бы понимая кому тут решать.

— Вот и подумайте, сиятельные господа, на чьей стороне лежат ваши кровные интересы. Либо вы со мной, и тогда вы, как и ваши предки, будете править вашими землями. Или вы с королем Франции, но тогда уж не обессудьте, коли ваши единоверцы обтрясут вас, как липку. Заставят вас почувствовать себя чужими в собственных замках, где ваши дети забудут родной язык и предпочтут зваться Матье и Людовиками.

Закончив говорить, смотрю в глаза своих гостей и вижу, что мои слова попали точно в цель. Обращение к национальному духу, как всегда, сработало на все сто, и я успеваю сыронизировать.

«Кто мы бог подумать, что французов они ненавидят куда больше, чем меня и всех степных дикарей вместе взятых!»

Мрачные лица германских герцогов говорят мне о том, что никто из присутствующих до моей речи не думал о грядущем противостоянии в таком аспекте. Кое-кто из них даже повелся на идейную чушь про крестовый поход, папскую буллу и прочее. Теперь же они смотрели на ситуацию совсем другими глазами, и все смыслы в их головах перевернулись с ног на голову. Все, что я сказал им сейчас, не было для них секретом, но я помог им до дрожи четко и красочно увидеть реальную опасность грядущего будущего и, можно сказать, уберег от непоправимой ошибки!

«Вот что значит еще девственные, не испорченные пропагандой мозги!» — Продолжаю саркастически подтрунивать про себя, наслаждаясь эффектом своей речи.

Наконец, застывшую тишину нарушил самый старый и опытный герцог Саксонии Альберт.

— Ты сказал, что монголы скоро уйдут. — Сказав, он вцепился в меня глазами. — Почему⁈ И скоро — это когда⁈ Насколько мы можем доверять твоим словам⁈

Он сыпет вопросами, но я к ним готов. На них всех у меня есть один ответ.

— Можете доверять, можете нет, но от Волги до Эльбы не найдется такого человека, кто бы осмелился сказать, что консул Твери хоть раз нарушил свое слово. Если я говорю вам, что не пройдет и полгода как степняки покинут ваши земли, то так и случится. И будет большой глупостью для всех вас не использовать сейчас монгольскую силу, чтобы ткнуть носом в дерьмо поганых, зазнавшихся лягушатников!

Часть 2

Глава 9

Середина сентября 1258 года

Аккуратно перешагиваю через порог юрты, делаю шаг вперед и медленно опускаюсь на колени. Касаюсь лбом ковра и, не дожидаясь разрешения, поднимаюсь на ноги. Это пока весь протест, который я могу себе позволить, но и он кривит злостью скуластое лицо Абукана.

— Разве я разрешал тебе подняться, урусс⁈ — Монгол аж подобрался, как хищная птица.

— А разве я должен у тебя спрашивать⁈ — Не отводя глаз, парирую его наскок. — Я такой же воин Великого хана, как и ты, и непобедимый полководец Бурундай подтвердил мое право…

— Какое право⁈ — Обрывая меня на полуслове, тут же вскинулся со своего места Берке. — У тебя, урусс, нет прав в юрте монгольского нойона.

Такой разговор хорошим не закончится, а мне ссора сейчас совершенно ни к чему. Перед грядущими событиями мне крайне важно примириться с Абуканом и Берке. Поэтому я быстро сворачиваю с опасной тропы.

— Прошу прощения, о многомудрый Берке, если я чем-то по неразумию обидел вас. У меня и в мыслях не было такого, ведь я приехал не ссориться и выяснять права, а лишь для того, чтобы сообщить вам грозную новость. Прошу вас выслушать меня!

— Никто не бу… — В запале выкрикнул было Абукан, но более благоразумный Берке резко прервал его.

— Остынь! — Рявкнул он на племянника и резанул меня щелями своих узких глаз. — А ты, урусс, не думай, что ты ровня кровному монголу и можешь дерзить нойону. За проступки твои и неповиновение старшему тебя бы следовало забить ногами, как шелудивого пса, но Бурундай почему-то ценит тебя и ограждает своей защитой. Благодари безграничную милость великого полководца, урусс, но помни, Бурундай не вечен, а наше терпение не безгранично.

Прикладываю обе руки к сердцу в знак величайшей благодарности и покорности, а про себя еле сдерживаюсь, чтобы не скрипнуть зубами.

«Ладно, до сего дня терпел, потерплю и еще, лишь бы на пользу пошло!»

Удовлетворившись своей угрозой и моим проявлением покорности, Берке снисходительно кивнул.

— Говори, урусс, о чем ты хотел донести!

Беспредельное монгольское чванство бесит меня до безумия, но я не позволяю себе эмоций. Держа на лице почтительное выражение, я в двух словах обрисовываю им обстановку.

— Огромное войско двигается на нас с запада, и нам лучше бы не дожидаться его здесь, а выступить навстречу.

Абукан сразу же недоверчиво вспылил.

— Что за войско⁈ Откуда знаешь⁈

Не отвечая ему, я по-прежнему держу тяжелый взгляд Берке.

— Папа Римский, главный священник всех западных христиан, объявил против нас крестовый поход. Король Франции, той страны, что к западу от реки Рейн, уже собрал против нас огромное войско, и оно может стать еще больше, если мы промедлим. Сейчас многие владетельные князья пограничных германских земель еще не присоединились к нему, но обязательно сделают это, увидев его армию под стенами своих замков. И чтобы этого не случилось, нам следует поторопиться, ведь уже сейчас армия короля превосходит наши силы вдвое.

Я в такую численность врага не верю, но слегка припугнуть этих двоих сам бог велел.

— Кто принес тебе эту весть? — Жестко проскрипел Берке. — Я хочу видеть этого человека и сам спросить с него.

Вновь прикладываю обе ладони к груди.

— Прости, многомудрый Берке, но это невозможно. Новость рассказал мне архиепископ Лаурелий, но он уже отъехал в свои владения и вернуть его невозможно.

Абукан тут же зло скривился.

— Не верь ему, дядя! Урусс лжет! Мои лазутчики ничего такого не доносили!

— Ты посылаешь дозоры за Рейн⁈ — Спрашиваю с демонстративным недоумением и, не дожидаясь ответа, задаю еще один вопрос. — Может твои лазутчики понимают местную речь?

— Господину не нужно знать язык раба, ему достаточно палки! — Спесиво вскинул подбородок Абукан, но смысл своих вопросов я адресую не ему, а Берке.

Тот молчит, и, глядя ему в глаза, я продолжаю.

— Как я и сказал, войско французского короля еще далеко, чтобы ваши конные дозоры его засекли, но уже сейчас улицы германских городов и деревень полны слухов. Если бы ваши лазутчики понимали местных, то они бы это услышали.

Узкие щели восточных глаз стараются прожечь меня до нутра, но я продолжаю, не отводя глаз.

— Я послал дозоры за Рейн, и скоро мы будем знать обстановку точнее, но уже сейчас нельзя просто ждать. Надо начать движение и не дать архиепископам Кельна и Трира объединиться с французской армией.

Вижу, что в названиях и именах Берке не силен, но для него это и не главное. Сейчас он решает другой вопрос — верить мне или нет. Я держусь абсолютно уверенно, и это играет в мою пользу.

Наклонившись к племяннику, Берке произносит еле слышно.

— Пошли несколько сотен за эту реку, что назвал урусс. Пусть проверят!

Абукан недовольно скривился, но возразить не посмел и уважительно склонил голову, мол непременно сделаю, дядя. Взгляд Берке после это вновь вернулся ко мне.

— Мы примем решение после того, как дозорные подтвердят твои слова, а сейчас я хочу, чтобы ты направил свои огненные трубы на этот чертов город. — Он мотнул головой в сторону невидимых за стенами шатра стен Ганновера. — Его надо спалить до тла, а жителей, решившихся на сопротивление, перебить всех до единого.

В этот момент в чертах Берке проявилась такая звериная злоба, что его и без того малосимпатичное лицо стало просто зловещим. Меня такими метаморфозами не впечатлишь. Скорее, этот момент показал мне — Берке до сих пор находится в неведении о событиях в Орде. Ему все-еще не известно о скорой смерти Улагчи, иначе бы он не был так зациклен на взятии какого-то немецкого города.

Это меня радует, а вот его неразумное желание штурмовать хорошо укрепленный город совсем нет. В преддверии грядущего сражения с численно превосходящим соперником терять бойцов и заряды под стенами в общем-то ненужного города — это большая ошибка. Я это понимаю, но вот как сказать об этом Берке, чтобы он не взбрыкнул⁈ Задача!

В голову пока ничего не приходит, и тут вновь недовольно встревает Абукан.

— А почему ты пришёл один, урусс⁈ Где побежденные тобой германские князья, почему они не ползают тут перед нами на брюхе.

«Так, — тяжело вздыхаю про себя, — неразрешимые задачи растут, как грибы!»

Это действительно проблема, решения которой у меня нет. Со времен Чингисхана в понимании монгол у них нет и быть не может полноправных союзников, а есть лишь покоренные или добровольно подчинившиеся народы. Отношение и к тем, и другим одинаково брезгливо-барское и выражается, примерно, в следующем. Вы должны каждый день благодарить нас за то, что еще живы и мы позволяем вам служить Великому хану! То бишь, князь ты там у себя или царь, это неважно! В юрте монгольского повелителя ты должен пасть на колени и ползти к ногам господина, как червь. Следят за исполнением этой процедуры строго и поблажек не делают никому, какими бы последствиями это не грозило.

Зная такое, я голову сломал над тем, как в одном войске связать Абукана и Берке с германскими герцогами. Людвиг Баварский стоял на коленях перед Бурундаем, но ситуация там была несколько иная. Он был один и переживал это унижение без свидетелей. К чести Бурундая, надо сказать, у него хватило на это ума. К тому же у Людвига не было иного выхода, и все же вспоминать при нем этот момент я не советую никому. Сейчас же обстановка кардинально противоположная! Немцев уже трое, и у них появился выбор. Мне хоть и удалось уговорить герцогов остаться на нашей стороне, но я не сомневаюсь ни на секунду, заставь их ползать перед дикарями на коленях, и они тут же, все до единого, переметнутся в стан врага.

Подняв взгляд навстречу узким азиатским глазам, отвечаю на вопрос.

— Германские герцоги со своими дружинами сейчас в одном дне пути отсюда. Стоят лагерем вместе с моей армией и ждут моего возвращения.

— Именно об этом я и спрашиваю! — Грозно повысил голос Абукан. — Почему они там, а не здесь⁈ Почему не вымаливают прощения за то, что посмели оказать сопротивление воинам Великого хана.

Вижу, что говорить с этим молодым, чванливым монголом бесполезно, и вновь обращаюсь к Берке.

— Я мог бы их привести и поставить перед вами на колени, но только ответь мне, о многомудрый Берке, что для тебя на сегодня важнее⁈ Разгромить французского короля или увидеть унижение германских князей⁈

Вместо Берке вновь взвился Абукан.

— Ты что?!. Хочешь сказать, что подвластные местные князья отказываются преклонить колени перед нами⁈

— Нет! — Отрицательно мотаю головой. — Они падут ниц и выполнят все, что от них потребуется, но… — Тут я делаю глубокомысленную паузу. — Спросите меня, смогу ли я им после этого доверять, и я отвечу. Нет!

— Тогда они все должны быть казнены, как изменники! — Чуть ли не брызгая слюной, завопил Абукан, на что я вновь взглянул на Берке.

— Казнить можно, вот только тогда мы лишимся почти двух тысяч бронированных всадников. Поэтому, многомудрый Берке, я еще раз повторю свой вопрос. Что для тебя на сегодня важнее, разгромить французского короля или увидеть унижение германских князей⁈

Особо нажимаю на слова «сегодня» и «французского короля». Мой расчет на гипертрофированную гордыню и змеиную хитрость Берке. Уступить сегодня, чтобы ударить завтра, когда лживые «друзья» уже будут не нужны. Это в стиле Берке! А еще разгромить не кого-нибудь, а западного короля! Этим можно будет утереть нос зазнайке Бурундаю.

Я очень надеюсь, что приманка сработает, иначе делу швах. Без тяжелой рыцарской конницы одолеть французов будет в десятки раз сложнее.

Замерев, жду ответа Берке, и он словно специально медлит и медлит. Наконец, он начал говорить, и вопрос его прозвучал скрипуче и зловеще.

— Ты просишь меня отложить прием местных князей до окончания битвы?

Он четко уловил предложенный мной компромисс, и я утвердительно кивнул.

— Именно так, многомудрый Берке! После битвы они в вашей власти. Судите, казните или прощайте, на то полностью ваша воля!

Говоря эти слова, я не чувствую никаких угрызений совести в том, что грубо нарушаю обещания данные герцогам. Наоборот, я уверен, что у Берке не будет шанса исполнить свой план возмездия, потому как Иргиль в предсказаниях смерти никогда не ошибалась. И это значит, что через пару месяцев, когда информацию о смерти Улагчи достигнет Берке, ему будет не до каких-то там германских князей и прочей ерунды. Все мысли его будут устремлены в Золотой Сарай и посвящены захвату трона.

Не отвечая мне вслух, Берке удовлетворенно кивает и даже выглядит довольным.

«Наверно, представляет, как он будет изгаляться на герцогами после победы». — Иронизирую про себя и решаю, что раз уж удалось подвинуть его в вопросе союзников, то почему бы не попробовать с Ганновером.

Изобразив на лице крайнюю озабоченность и тревогу, я начинаю жаловаться на то, что зарядов для баллист осталось в обрез, так же как и пороха, и ракет.

— Мы забрались так далеко, что ожидать скорого пополнения не приходится. Я опасаюсь, как бы нам к генеральному сражению совсем не остаться без огненного наряда.

— Твои огненные трубы, урусс, — тут же обрывает меня Абукан, — нужны лишь для слома крепостных стен, а в поле монгольские воины справятся и без твоей помощи!

Словно бы не слыша его, я по-прежнему обращаюсь к Берке.

— Как я уже говорил, чем дальше пройдет на восток французский король, тем больше местных князей и городов к нему присоединится, и тем больше вырастет его войско. Наилучшим вариантом для нас было бы не допустить этого и дать ему бой за пределами Германии!

Старый монгол уже понял, куда я клоню, и, словно бы рассуждая сам с собой, произнес вслух.

— Последние месяцы были не слишком удачны. Воины хотят крови и добычи!

— Все так, многомудрый Берке, — тут же соглашаюсь с ним, — опытный полководец знает, когда позволить воинам взять то, чего они хотят! Ганновер большой город, в нем будет много добычи, и еще больше полона!

Тут я словно бы задумался и начал подсчитывать вслух.

— Немало воинов потеряем при штурме, еще надо будет оставить охрану для пленников и добычи! Добычи будет много, а кругом враги. Мало охраны не оставишь! — Вскинув голову, бросаю взгляд на Абукана. — Сколько у тебя сейчас бойцов?

Тот хмурит брови и молчит. А что тут скажешь! Даже без серьезных боев войско все-равно несет потери. Раненые, больные и прочее. Думаю, за полгода у него в тумене осталось тысяч восемь в лучшем случае.

Не отвечая мне, Абукан молча переглянулся с дядей. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять этот немой диалог. Племянник только что безмолвно подтвердил, что я прав.

Отметив эту мимику, я вновь даю им возможность сделать правильный ход, не потеряв лица.

— А что город! Город никуда не денется! После победы всегда можно вернуться и наказать строптивых горожан за дерзость.

* * *

За стеной шатра ночь, но тишины нет. Там в темноте слышится постоянный неровный гул. Полк Петра Рябо́ва и дружины трех герцогов готовятся к скорому выступлению. Позавчера я таки убедил Берке и Абукана оставить на время Ганновер и двинуться навстречу французскому войску. По предварительному уговору, монголы должны выдвинуться к Рейну и, переправившись через реку, ждать подхода моей пехоты и герцогской тяжелой конницы. От Ганновера до Рейна недели две пехотного марша, монголы пройдут этот путь в два раза быстрее. Это важно, поскольку пока нет никакой конкретики о французах. Где они сейчас, сколько их, и так далее⁈ Я не хочу, чтобы они успели перейти Рейн и соединились с войсками архиепископов Кельна, Майнца и Трира. Нужно успеть отрезать боевитых святых отцов от наступающего короля Людовика.

Завтра тяжелый день, и хорошо бы выспаться, но времени на это нет. Как всегда все не вовремя. Меня не было в лагере два дня, и за это время, словно сговорившись, примчались гонцы от всех: от Куранбасы, от Ерша и Эрика Хансена. Их письма, свернутые в свитки, пока лежат нетронутыми на столе. Я вернулся в лагерь буквально с пару часов назад и успел лишь выслушать доклады полковника Петра Рябо́ва и командиров бригад.

Они вышли от меня буквально минуту назад, и, вытянув ноги, я позволяю себя пару мгновений отдыха. Проскользнувший как тень Прохор ставит на стол кружку горячего сбитня, и я с благодарностью киваю ему. Я не просил, но Прошка уже так давно со мной, что знает мои желания лучше меня.

Прохор оставляет меня одного, и я протягиваю руку к ближайшему свитку. Это послание от Хансена.

Срезав печать, разворачиваю и читаю.

«Приветствую тебя, консул, и желаю тебе здравствовать. Ниже доношу тебе, что поход наш с монголами пока успешен, и Бурундай не знает поражений. Ну, буду излагать по порядку. В начале апреле двинулись на Австрию, и как ты и предполагал, часть австрийских баронов предпочли присягнуть на верность Роману Даниловичу, а вернее его жене Гертруде Бабенберг. Остальные реального сопротивления оказать не смогли, и войско Бурундая стремительно прошло через Австрию и вторглось в Венгрию с западной границы. Это, действительно, оказалось для короля Беллы сюрпризом, и он смог собрать войско, только когда мы уже были под стенами Будапешта. Сражение было упорным. Венгры отчаянно сражались, и, возможно, им удалось бы организованно отойти и удержаться на правом берегу Дуная, но левый фланг армии Беллы внезапно бросился в бегство, чем обрек и короля, и все венгерское войско на гибель».

Оторвав глаза от текста, усмехаюсь, понимая, кому именно Белла обязан столь ужасным разгромом.

«Значит таки Бурундай разыграл козырную карту по имени Ростислав Михайлович! И это всем нам на будущее урок — не доверяй тому, кто уже единожды предал!»

Вновь возвращаюсь к посланию и читаю.

«Всю Венгрию предали огню и мечу! Бурундай не забыл неудач прошлого похода и был безжалостен. Будапешт грабили три дня и не оставили там ни единого целого дома, и не единого живого жителя. Оттуда двинулись на Италию, где первое сопротивление нам оказал Милан. Осада была долгой, на этот город потратили почти весь огненный наряд. Город взяли только через два меся к концу июля. За сопротивление Бурундай приказал жителей города не щадить, и, скажу честно, мало кому из горожан удалось выжить. От Милана двинулись на юг почти без сопротивления и встали только под городом Равенна. Из экономии огненного наряда осада пошла тяжело, и Бурундай оставил меня и тумен Балакана осаждать город, а сам повел войско дальше, распустив его широкой облавой. На сем оканчиваю сие письмо, ибо новостей боле не имею!»

Подкрутив фитиль лампы, добавляю света.

«Значит, заряды и порох у Эрика на исходе!»

Этот момент для меня наиболее важный. Успехи Бурундая мне почти не интересы, а вот то, что Хансен так нерачительно израсходовал весь боезапас, серьезно печалит. Исходя из длительности технологического цикла и протяженности коммуникаций, ожидать следующей поставки можно не раньше зимы, о чем я и предупреждал датчанина.

«Видать не дошло!» — В сердцах крою Эрика, хотя и признаю, условия у него не из простых. Бурундай мастак подставить союзные войска под самые тяжелые удары.

«Ладно! — Откладываю письмо датчанина. — Надо будет отписать Эрику, чтобы теперь был вдвойне осторожен. Пусть не тратит все на врагов и держит хоть маломальский запас для „друзей“. Поход скоро может завершится совсем не так, как ожидает Бурундай. Для захвата власти в Золотом Сарае Берке понадобятся воины, и он постарается увести с собой как можно больше. Два тумена как минимум, а может и еще кого сагитирует. Тогда Бурундаю не видать последнего моря, как своих ушей. Зная старика, могу с уверенностью сказать, что он сильно расстроится. А когда он злится, от него можно ждать, чего угодно! На кого-то же надо будет выплеснуть негатив. Решит, к примеру, что огненный наряд должен служить Великому хану, а для каких-то там уруссов это слишком большая роскошь. На полный разрыв пойдет вряд ли, а вот по-тихому прибрать к рукам обязательно попытается. На этот случай запасец Хансену, ох как, пригодится!»

Часть 2

Глава 10

Середина сентября 1258 года

Отложив в сторону письмо датчанина, срезаю печать с другого свитка. Раскручиваю и сразу вижу, это письмо от Куранбасы. Не спутаешь! Ровные каллиграфические строки, написанные профессиональным писцом, говорят сами за себя.

'Великому консулу Твери от верного слуги его Куранбасы. Писано в городе Луцк в середине месяца Серпеня 6766 года от сотворения мира.

Не удивляйся, господин мой, что я забрался так далеко на Волынь, но по-другому ныне никак. Баскак, Юлай-бек в Киеве, пронюхал, паскуда, о моем интересе и всюду сует мне палки в колеса. Людишек везде своих разослал, и те полон норовят скупить поперед меня, а потом мне же и продать, задрав цену до небес. Я на происки их не ведусь, так он, паразит жадный, готов пленников голодом заморить, лишь бы гроша ломаного не уступить. Потому собрал я своих, и двинули мы из Киева дальше на запад. Остановились в Луцке, ибо князя Романа ныне нет в городе, а с боярами местными я уговорился. Обещал им, что пока я в городе, они беспредела монгольского не увидят. Ибо страдает народ сильно! Степные отряды идут через город как на запад, так и на восток. В одну сторону еще голодные до добычи и потому злые, а в другую раненые да больные и тож не подарок. Я же торжище за предел города вынес, за что горожане мне земно поклонились. Всем так лучше, и я со своей торговлей для всех полезен, одним продаю фураж, одежу и оружье, а у других скупаю полон, что им в обузу, да добычу разную. Поток большой идет, и, подумав, я вскоре там же и караван-сарай поставил. Отдохнуть с дороги путникам надоть. Коням отдых дать, самим поесть-попить, а там и сыграть в кости али в шиш-беш. Опять же кумыс, вино, девки гулящие и со всего в казну твою, консул, течет ручей денежный. За те три месяца, кои я здесь, под стенами Луцка стою, тута еще один степной город из юрт вырос. Народец все больше шальной да и оружный, но порядок пока удается держать. Ибо всем выгодно, чтоб торг и постоялый двор стояли, тож и пайзца Бурундая, что ты мне передал, в том тоже немалую помощь сыграла. Желающие перья мне пощипать все ж находятся, но пока я справляюсь, ибо их единицы, и старшины монгольские беспредел не поддерживают. Понимают черти, что тоды некому будет продать лишнее и купить что требуется. Потому до сих пор и уберег господь от беды, да и я не дурак, стараюсь казной не светить, и оборону крепкую держать. Дабы каждому было ясно, легко мои денежки никому не дадутся. Ко всему купленных людишек не коплю, а с первой же оказией отсылаю вкруг Киева, через Туров и Стародуб, на Брянск, Тулу и дальше на Тверь'.

Откладываю длиннющее письмо Куранбасы, ибо уже ясно, что по большому счету у того все в порядке, а про то, как он справился с бесчисленным множеством проблем, я почитаю потом, когда будет побольше времени.

Из двух оставшихся свитков беру тот, что с полковой печатью Ерша. Второй — от Остраты из Твери, и его оставляю напоследок.

Ерш, как обычно, краток.

«Довожу до твоего сведения, господин консул, что к середине Березня я все еще под Ревелем. Зимой без огненного наряда осада шла тяжко и медленно. К тому же эсты местные подняли мятеж, и пришлось отряжать отряд обратно к Дерпту, дабы поучить неразумных порядку. Монголы тож с нами ходили, и эстов этих посекли во множестве. После того те угомонились, и дань провиантом стали нам уплачивать. Ордынцы, правда, на месяц Сечень от города отошли. Темник их, Кули, сказал, что городишка этот, Ревель, нищий и не стоит того, чтобы на ветру всю зиму жопу морозить. Я ему не указ, потому ничего не сказал. Ушел и ушел, без него справимся, ибо я помню, что ты приказывал город этот непременно взять. Где монголы ныне, точно сказать не могу. По слухам, где-то в районе Вильно али аж в Новогрудке. К счастью, вчера по последнему зимнику пришел обоз из Твери с порохом, зарядами, а самое главное с ракетами. Теперь осада пойдет бойчее. Поджарим чертовых данов, как следует! Через неделю-другую уж точно выкурю чертей этих из их каменного гнезда».

Немного разочарованно загибаю пальцы.

«Декабрь, январь, февраль, март! Это что ж, Ерш торчит под Ревелем уже четыре месяца, а город еще не взят. Плохо! — Озабоченно наморщив лоб, смотрю еще раз на дату письма. — Получается, он отправил гонца аж в середине марта, а я получил только сейчас в сентябре. С такой оперативностью каши не сваришь!»

Злюсь, но понимаю, что ничего поделать тут невозможно. Ерш командир хороший и делает что может, и даже больше! Датчане тоже вояки знатные, без пушек и ракет их из крепости не выкуришь. А с письмом вышло, скорее всего, так. Ерш отправлял гонца в Тверь, так как не знал, где я был на тот момент. В Твери, видать, шибко не суетились, не до того им было, и Острата отправил послание Ратиши только заодно со своим.

«Судя по тому, что письма пришли все вместе, — окончательно понимаю схему движения, — Острата тоже не знал, куда слать гонца, и отправил того в Киев к Куранбасе. Тот же, получив послания, подумал, что ему самому не след отставать от других, и процесс затянулся еще на то время, пока половец надиктует свое донесение. Как результат, я получил все послания разом и только сейчас!»

Пообещав устроить всем хорошую взбучку по возвращении, разворачиваю свиток из Твери и, посмотрев на дату, ворчу.

«Ну вот, все как я и думал! Писано в июле месяце!»

Острата начал, как водится, издалека и со всей боярской степенностью.

«Зима прошла без больших бед и пожаров. На зимнюю ярмарку загорелась было кузнечная слобода, но заметили вовремя и всем миром отстояли город. И хоть слобода выгорела почти вся, народ тверской с благодарностью вспоминал тебя, консул, за вышки пожарные и команды, что по первому звону колокола на пожар мчат».

Быстро пробегаю глазами уже ставшие обыденными городские проблемы и ищу новости о идущих с Европы пленниках. Вскоре нахожу и читаю.

«От Куранбасы много невольных людей идет, и всем, как ты и указывал, здесь на Твери говорится, что срок их полона десять лет, а дальше уж их воля. Захотят, так к себе на запад могут воротиться, а нет, так могут и доле на Твери остаться. Опять же, как ты и велел, всех полоняников мои люди сортируют и направляют по умениям их. Кузнецов и рудознатцев по большей части оставляют в Туле. Мастеров из Богемии, что со стеклом и глиной знакомы, всех распределяют либо на новый Божедомский стекольный заводик, что в Клину ты поставил, либо на фарфоровую Мануфактуру, что в Вышнем Волоке. Тех, кто по камню ремесло знает, в Твери за зиму много прибыло. Открыли еще один новый заводик по кирпичу и черепице на левом берегу, так что уже по весне цена на них упала значительно, и народец с кузнечной слободы, что погорел этой зимой, уже по новому закону все крыши тока черепицей глиняной покрыл. Крестьянского люда до Твери мало гонют, их по большей части Куранбаса в новых землях оставляет, что на Брянщине и Курщине. В тех, что ты у Брянского князя Романа, выморочил».

Усмехнувшись, вспоминаю, что это мое указание. Курские и южно-брянские земли как нельзя подходят под посадки сахарной свеклы и подсолнечника. Сахар и подсолнечное масло ныне в большой цене, что в Азии, что в Европе, и если Орда мне доступ к пряностям и арабскому золоту перекроет, то уж с этим товаром я все равно все рынки завоюю.

Настроение у меня было приподнялось, но чем дольше я читаю письмо Остраты, тем все больше и больше оно начинает портиться вновь.

«Как ты знаешь, нынешний год — это год очередных выборов консула Союза, и поначалу, как мы и уговаривались, я запросил их переноса из-за твоего отсутствия. Всем князьям отписал, и все ответили пониманием и уверениями, что не будут настаивать на проведении выборов. И тут, признаю, мой грех! Поверил на слово этим лживым собакам, а они развели меня, как дитя. Едва палата князей собралась по зиме, и я объявил о переносе выборов, как Глеб Ростиславич Смоленский поднялся и в отказ. Мол и что с того, что прежнего консула в Твери нет. Это выборам не помеха. Ежели его изберут, то и дальше править останется, а ежели нет, то по приезду дела передаст новоизбранному консулу, и весь тут сказ. Я аж обомлел от такого коварства. Очухался и давай совестить князей, мол нехорошо, вы все слово давали, да и Иван Фрязин за всех за вас ныне воюет. Князья меня выслушали. Кто глаза отводил, а кто и нет. В общем проголосовали, и из восемнадцати князей десять подняли руку за выборы. И Константин Полоцкий, коего ты облагодетельствовал, поднял, и Михаил Черниговский, коему ты стол отцов вернул, тож. В общем, я их всех переписал, дабы в будущем ты знал, кто из них способен тебе нож в спину воткнуть».

Вот тебе раз! Захотелось вдруг заорать вслух. А почему же ты, друг мой Острата, пишешь об этом только сейчас. Уж не сам ли ты в этом заговоре состоял⁈

С трудом сдерживаю эмоции и читаю дальше.

«Ладно! Сказал я им тогда. Ваше слово не последнее в Союзе, посмотрим, что скажет Земский собор! На зиму, как известно, собор не сбирается, и приезжают не все депутаты, а тока выборные от городов. Это оказалось, с твоей стороны Фрязин, большим недоглядом. Почти все посланники княжеских городов с рук княжих едят и в рот им смотрят, а наших новых городков немного еще. Так что с тридцати посланцев за перенос выборов проголосовали токма девять. Тверская дума, глядя на это безобразие, тож от рук отбилась и на поводу у Якуна с Луготой пошла. За малым большинством, но за выборы консула в этом году таки проголосовала. Тут винюсь перед тобой за то, что сразу не известил. Честно скажу, труса я малость спраздновал, показалось мне на миг, что все рухнуло и власть уплывает из-под носа. Испугался, что не справлюсь и подведу тебя и доверие твое высокое не смогу с честью вынести. Хотел даже сам к тебе ехать виниться и прощения просить, а потом передумал. Я это допустил, — сказал я сам себе, — мне и исправлять!»

На этой строчке я как-то враз успокоился, вдруг осознав, что тон письма больше похож на рапорт победителя, чем на вопль покаяния. Ясно же, потеряй я пост консула, так и он, Острата, наместником бы моим не усидел! А этого в письме, явно, не просматривается.

— Ладно, — Бормочу вслух, — заинтриговал ты меня боярин! Слов нет, заинтриговал!

Читаю дальше.

'Остаток зимы и всю весну я с князьями вел переписку. Не со всеми, а в первую очередь с теми, кто не такой упертый как Глеб Смоленский и кого, если не припугнуть, то купить можно. Константину Полоцкому я написал, что мол зря ты, княже, кусаешь руку дающую. Думаешь, татарва разогнала литву и Товтивил боле не опасен тебе. Зря! Монголы уйдут в степь, и литва вернется. Вот ты и спроси себя, тогда долго ли ты без поддержки Твери на столе отцовском усидишь? А ведь Тверь — это Фрязин, консул он или нет, и обид Фрязин не прощает.

Анциферу же, воеводе Василия Московского, тож напомнил, что без нашего слова Смоленская родня жены княжевой враз его сожрет и не подавится. Ведь каждый на Москве знает, что князь Василий человек робкий и мнительный, жене своей слово поперек сказать не может, и потому родни смоленской там с каждым годом все прибывает и прибывает. Воеводу они хотят своего поставить, и Анцифер у них поперек горла стоит. Он это прекрасно знает, и потому слова мои в удобренную почву упали.

Но боле всего я к выборам в Твери готовился. Понимал, коли в Твери усидим, то и весь Союз за нами будет. Во все слободские концы своих людишек разослал, дабы слух пустили, что Фрязина бояре да князья хотят смести и все хорошее, что он сделал, назад повертать. Народ тверской всполошился, ведь, право слово, при тебе жизнь на Твери сильно поменялась к лучшему. Про голод народец вообще забыл, про разруху тож, разжился, жирком оброс, а ныне, когда полон и добыча идет на Тверь потоком, так всем тока в прибыль. Опят же люди видят, за кого их консул на краю земли воюет. В общем, немного переборщили мои радетели со слухами. Народ тверской возмутился да распалился сильно, аж до волнений дошло. Несколько дворов боярских пожгли, но никого до смерти не извели, тока Якуну пришлось на время из города съехать от греха. К маю страсти поутихли, посевная началась, а в июне народ тверской собрался и всем городом избрал тебя, Иван Фрязин, консулом на следующие пять лет. Эта весть все круто поменяла. Те князья, что на поводу у Глеба Смоленского и Михаила Черниговского пошли, враз осознали, что сплоховали. Ведь не дураки чай и понимают, что в Твери вся сила. Кто на Твери консул, тот и во всем Союзе верх держит. Константин Полоцкий враз примчался и втихую поклялся, что завсегда за Фрязина стоял, а зимой что смуту поддержал, так то бес попутал и боле такого николе не будет. За ним и многие другие князья потянулись, так что в июле, когда княжья палата собралась и проголосовала, расклад вышел такой. За Ивана Фрязина прокричали семнадцать из восемнадцати членов палаты, тока Глеб Ростиславич Смоленский промолчал. Как с князьями порешали, так потом и с Земским собором все прошло гладко. Хоть многие депутаты и глядят на Тверь завидущими глазами, да за спиной зла желают, но где сила и их выгода понимают. Опять же для всего люда на Руси Тверь с именем Ивана Фрязина неразрывна, а перемен, как известно, у нас не любят. Проголосовали все депутаты за тебя, Фрязин, и даже Смоленск вопреки воле князя своего тож за тебя голос свой отдал!'

Отложив свиток, я нервно поднялся. С одной стороны, все хорошо закончилось, и можно бы вздохнуть с облегчением. Хотел выборы перенести на год, а теперь и нужды нет. Выбрали уже, правь себе дальше еще пять лет. Острата опять же показал себя достойно, не подвел, не предал, и даже сам, в одиночку, из такой непростой ситуации вырулил. Это дорогого стоит, а с другой…

«Блин! — Выругался я про себя. — Ведь пока я тут всякой ерундой занимаюсь, я мог все потерять! Все, что я двадцать лет строил, на что, можно сказать, жизнь свою положил!»

Ощущение неприятное, и, наверное, сейчас со стороны я выгляжу растерянным. Чувствую это и напускаюсь на самого себя.

«А чего ты хотел⁈ Сам же демократию эту развел! Союз городов, власть народа, и все такое прочее! Вот и кушай на здоровье, да еще спасибо скажи Острате, а то вернулся бы в Тверь никем! Как в сказке, приехал бы в свой терем, а там тебя морда наглая встречает. Кто такой⁈ А ну подь отсюда, голытьба!»

Картинка вроде бы стремная, но мне совсем не смешно.

«И что бы ты сделал⁈ Вызвал Ерша или Хансена и приказал бы навести порядок⁈ Они бы навели, тут сомнений нет!»

В том, что армия в любом конфликте встанет на мою сторону, я абсолютно уверен. Рязань, Смоленск или Берлин моим бойцам совершенно по барабану кого вразумлять. Я единственный командир и авторитет, который они признают! Я отдаю приказы, я плачу им жалование, и за меня они будут сражаться с кем угодно и когда угодно. Это моя армия, я ее можно сказать родил и выпестовал!

«И что⁈ — Вновь пытаюсь понять самого себя. — Вот поперли бы тебя со всех постов, чтобы ты сделал? Перешел бы Рубикон, как Цезарь⁈ Или смирился, и начал бы как Домициан капусту выращивать⁈»

Ответа у меня нет, но я понимаю, что он должен быть.

«Если ты по-прежнему настаиваешь на демократическом устройстве Союза городов Русских, то должен быть готов расстаться с властью в случаи поражения на выборах. Ежели нет, то нечего и в игры дурацкие играть! Объявляй себя царем и будешь править до конца жизни!»

Все это я, конечно, в сердцах! На самом деле я уже все обдумывал и не раз. Ведь я и выбрал когда-то Союз городов, как альтернативу монархии с ее бесперспективностью. Нет у меня желания, опираясь на Орду, бороться с другими князьями ради усиления собственной власти.

«Ведь в чем вся твоя затея была, — вновь накидываюсь на самого себя, — чтобы в новом государстве у имущего класса были легальные возможности бороться за власть. Чтобы не было вековой гражданской войны и чтобы аристократия не подмяла под себя города, надев ярмо на свободное купечество и ремесленников».

Враз успокоившись, я непроизвольно жестко сжал губы.

«А раз так, то не нервничай и не грузи себе лишнего! Никто тебя реальной власти не лишит! Даже если ты потеряешь пост консула, то за тобой все ж останется пожизненное место в палате князей, а еще два десятка заводов и фабрик, земля в Твери, Курске, Чернигове и на Брянщине, Военно-Сберегательный банк, место председателя Тверского торгового товарищества, да еще много всякого, чего и не перечислишь. То бишь, консул ты или нет, а все равно ты остаешься самым богатым и влиятельным человеком как в Твери, так и на всей Руси!»

Прочитав самому себе вразумляющую нотацию, полностью прихожу в себя и вдруг понимаю, что сна уже нет и в помине.

«Раз так, — бормочу, смирившись с тем, что впереди ждет бессонная ночь, — то надо писать Острате ответ. Да и про новое товарищество с немцами надо бы уведомить. А то приплывет герр Франц в Ревель, а его там Ерш ядром чугунным угостит!»

Беру перо и, отточив его ножом, макаю в чернильницу. Писать этой штуковиной крайне неудобно, это вам не шариковая ручка. Я хоть и приноровился уже за столько лет, но, пользуясь положением, предпочитаю надиктовывать Прохору, чем возиться самому. Сейчас уже ночь, и поднимать Прошку рука не поднимается, поэтому пишу сам.

После положенных приветствий и одобрения его действий на выборах чутка вставляю за несвоевременное донесение. Затем указываю уведомить меня о состоянии дел по осаде Ревеля. Ведь я до сих пор не знаю, взял Ерш город или нет. И только после этого перехожу, наконец, к сути.

«Ежели город Рнвель взят нами на щит, то по первому зимнику отправь торговый караван в Ревель и накажи возглавить его боярину… — Отставив перо, задумываюсь на секунду и все же пишу. — Малому Фрол Игнатичу».

Да, боярин не из моего ближнего круга, и прежде, чем остановиться на кандидатуре бывшего наставника князя Ярослава, я многих в уме перебрал. Боярин Малой подходил лучше всего. Пусть он мужик не простой и себе на уме, но одно можно сказать точно. Он человек чести и уж коли возьмется служить, то будет радеть о деле не за страх, а за совесть. К тому ж, у него на людей особый нюх, и обман он за версту чует, а с нашими новыми партнерами такие качества ценнее всего будут.

Прокрутив все это в голове еще раз, пишу дальше.

«С боярином пусть едет также Алтын Зуб со своими доверенными людьми и Генрих Якобсон представителем от Военно-Сберегательного банка. В Ревеле поручаю им встретиться с германцами из ганзейского города Любек, что к тому времени должны уже будут прибыть в город. С ганзейцами этими я заключил договор о создании нового торгового товарищества и свой двор поставил недалече от их города. Так что Якобсон с их банкиром пусть обсудят сумму залога, под который мы отгрузим им на корабли товар. По весне корабли ганзейские покинут Ревель и вернутся обратно в город Любек. Я хочу, чтобы боярин Малой, Алтын Зуб и Якобсон отплыли вместе с ними и проследили за продажей товара на германской земле, а Генрих также пусть откроет в нашем торговом дворе в Любеке отделение банка и организует все так, чтобы каждый, кто в этот банк занесет деньги, мог бы эту же сумму получить в Ревеле или Твери».

Закончив писать, перечитываю письмо и морщусь. Получилось длинно, не совсем четко и понятно, но как написать по-другому и доходчивей, мыслей у меня нет.

— А, черт с ним! — Выругавшись ставлю подпись и печать. — Разберутся, не маленькие! А не разберутся…

Тут я саркастически хмыкаю.

— Тогда дам волю своему царскому гневу!

Часть 2

Глава 11

Конец сентября 1258 года

«В трех верстах к северу от городка Кобленц самая главная и полноводная река Германии, Рейн, мелеет настолько, что посреди реки образуется большой остров называемый Нидерверт».

В моей голове это звучит так, будто я прям сейчас читаю чьи-то строки, и, глядя на свою весьма примитивно составленную карту, я удивленно качаю головой.

«Вот кто бы мне объяснил! Почему я помню этот и множество других когда-то прочитанных и совершенно ненужных мне историко-географических фактов, а не могу с полной уверенностью сказать, что я ел позавчера на завтрак».

Вернее, тут же поправляю себя, ненужных в той прошлой жизни, а вот сейчас проклюнувшихся как нельзя кстати. На моей карте городка Кобленц нет, ведь до сего дня этот город меня не интересовал, зато есть Кельн, Ахен и Трир. До них от места моего нынешнего лагеря отмечена дистанция со слов архиепископа Лаурелия. До Кельна две недели пешего пути, до Ахена на день-два больше, а до Трира дней двадцать-двадцать пять.

Почему я смотрю сейчас на карту и вспоминаю далекий городок Кобленц? Да все по одной простой причине. Называется она река Рейн — самая полноводная и широкая река в Германии.

Тут память опять подбрасывает мне информацию.

«После того, как франки разрушили римский мост в районе будущего городка Кобленц, следующий мост на Рейне был построен лишь в середине девятнадцатого века».

О чем это говорит, подсказывать не надо. Если река режет западную Германию с юга на север на две половины, то мост на ней просто напрашивается. Напрашивается, а построен был только в девятнадцатом веке. Почему⁈ Да потому что широко, глубоко и очень сильное течение!

Почесав лоб смотрю на извилистую голубую линию на своей карте. Она идет от швейцарских Альп до Северного моря. План военной компании у меня был такой, переправиться через Рейн и встретить противника еще до того, как он войдет в Германию. Теперь же при детальном рассмотрении я вдруг понял, что план в первоначально-задуманном виде попросту невыполним, потому как построить наплавной мост через эту реку невозможно.

«Во всяком случае в нижнем течении! — Задумчиво представляю переправу на плотах и лодках и тут же отрицательно машу головой. — Нет, это растянется на недели, да и народу потонет немало».

Выдав самому себе это безапелляционное суждение, я возвращаюсь к городку Кобленц.

— Насколько я помню, он должен быть где-то южнее Кельна верст на сто. — Отмерив на карте это расстояние, ставлю там черную точку. — Примерно здесь!

Прикинув дистанцию от нынешнего положения, получаю около шестнадцати дней пути пешего марша.

— Ненамного больше, чем шагать прямо к Рейну, — глубокомысленно заявляю самому себе, — а проблем сразу насколько меньше! Наведем переправу сначала на этот самый остров Нидерверт, а оттуда уже на западный берег. Тогда никому в октябре купаться не придется!

Еще немного поразмыслив, прихожу к выводу, что противник, скорее всего, думает так же, как и я.

— Если Людовик хочет вторгнуться в Германию, то Рейн для него тоже серьезная проблема. Его полководцы знают этот район не хуже меня, а стало быть, должны повести войско туда, где можно будет переправится без потерь. — Тут память вновь возвращает меня к разрушенному римскому мосту, и я произношу с довольной улыбкой. — Туда, где когда-то уже стоял разрушенный франками мост через Рейн, то бишь, опять же в Кобленц!

Наморщив лоб, вспоминаю слова архиепископа Лаурелия.

«Король Франции собирает армию в районе Реймса и Намюра, а оттуда уже планирует двинуться по главному торговому тракту через Ардены».

Интересно было бы понять, как именно идет этот торговый путь.

«Намюр⁈ — Быстро пытаюсь вспомнить все, что я знаю об этом городе, дабы решить поставленную самому себе задачу. — Это юго-восточная Фландрия, откуда начинается путь через Ардены. Поэтому еще кто-то из Мировингов построил там крепость, как раз на стратегическом слиянии рек Самбры и Маас. На сегодняшний 1258 год здесь находится единственный мост через реку Маас».

Довольная улыбка вновь трогает мои губы.

«В таком случае получается интересная картина! Раз торговый путь через горы и в античные времена тоже начинался в Намюре, то самым разумным для римлян было построить мост через Рейн на конце этого маршрута. И раз я точно знаю, что римский мост когда-то стоял на месте городка Кобленц, то выходит, что все дороги ведут в этот чертов городишко!»

Довольный собой, откидываюсь на спинку кресла, ведь я только что, основываясь лишь на отрывочных знаниях и логике, предсказал движение противника, и значение сего факта трудно переоценить.

В этот момент слышу шаги за полотняной стенкой шатра и понимаю, что это, скорее всего, Петр Рябой, потому как сейчас время ежедневного доклада. Проходит еще пара мгновений, и, подтверждая мою догадку, в проеме полога появляется широкая фигура Петра.

— Дозволишь, господин консул⁈ — Он замер на пороге, и я приветливо взмахиваю рукой.

— Заходи!

Сдергивая с головы шапку, полковник делает пару шагов и останавливается. Не торопясь, привычным и степенным движением он разворачивает свиток и начинает читать.

— Первая бригада! В первой роте один боец скончался от поноса, трое в лазарете. Всего в роте восемьдесят три бойца.

Короткая пауза.

— Во второй роте. Трое после ранений в лазарете. Взводный Ермила Сыч скончался-таки. Не выходили! — Он тяжело вздохнул. — Всего в роте семьдесят девять бойцов.

— В третьей роте…

Это ежедневный отчет о состоянии и боеспособности моей армии. К моему величайшему сожалению, она и без боев каждый день теряет и теряет людей. Болезни косят не хуже железа. За полтора года похода армия усохла на десять-двенадцать процентов, и это меня огорчает, несмотря на то что это фантастически недосягаемый показатель для армий нынешнего времени. Я точно знаю, что у средневековых армии небоевые потери от болезней, голода и дезертирства могли составлять до половины личного состава, а то и больше. Ведь ни госпиталей, ни ухода за ранеными — ничего не было. Простая царапина могла окончиться смертью из-за заражения крови, а любой перелом калечил людей навсегда. Этот бич косил не только простых воинов, но и знатных сеньоров тоже. Лучший пример — это самый знаменитый король Англии Ричард Львиное Сердце, умерший от сепсиса, получив несмертельную рану стрелой в плечо.

А про жуткую антисанитарию и грязь армейских лагерей и говорить не приходится! Я не могу придумать чего-то сверхъестественного, но могу бороться хотя бы с этими проблемами. У меня за армией следует походный госпиталь, где ученики Иргиль довольно успешно справляются с простейшими ранениями и переломами. Первым делом чистят и дезинфицируют рану спиртом, а сами лекари моют и тщательно протирают руки тем же спиртом предотвращая развитие сепсиса. Опять же командирам приказано следить за бойцами, и любой заболевший немедленно изолируется от остальных. Одно только это уже революция по здешним меркам. Воду я требую кипятить, руки мыть, бороды и волосы стричь. По нужде только в специально отведенные места, отходы с кухни тут же закапываются за территорией лагеря. Раз в неделю баня! В общем борюсь с дизентерией всеми доступными средствами. Такие требования в моей армии с первых дней ее существования, и ветеранам они уже настолько въелись в кровь, что те требуют с новобранцев их выполнения, как нечто само собой разумеющееся и неподлежащее никакому сомнению. Тем более что народ не слепой и результат видит. Вон тот же тумен Абукана! Его перед походом на север доукомплектовали, так он за эти полгода вновь усох на четверть, и это без серьезных боев.

Думая о своем, на автомате слушаю Петра, а тот все перечисляет.

— Шестая бригада, первая рота! В лазарете один. Всего в строю восемьдесят пять бойцов.

Наконец он заканчивает, и я про себя подвожу неутешительный итог.

«На сегодня в полку Петра Рябого три тысячи пятьдесят семь человек, то бишь вместо шести бригад осталось всего пять. В роте громобоев вместо двухсот сто пятьдесят два, а про разведку и говорить не приходится. После ухода Соболя из трехсот всадников в строю лишь сто девяносто восемь».

Подсчитываю все союзные силы вместе, и получается, что к походу против короля Франции у нас имеется следующее. Три тысячи четыреста семь моих бойцов, у Абукана порядка восьми тысяч, плюс семьсот тургаудов Берке. У герцога Людовика Баварского с последним пополнением наберется почти пять сотен всадников, у маркграфа Бранденбурга с братом примерно столько же, и у обоих Саксонских владетелей где-то в два раза больше. В сумме, это чуть больше четырнадцати тысяч.

«Немного! — Безрадостно подвожу итог, но тут же нахожу и положительный момент. — К счастью, в „артиллерии“ почти нет потерь. Все восемнадцать баллист на ходу, как и три ракетных лафета, и две пушки. Запас зарядов невелик, но на один бой точно хватит, а там уж будем посмотреть!»

Провернув все это в своей голове, поднимаю взгляд на полковника.

— Вот что мы сделаем, Петр! Одну бригаду, по твоему усмотрению, полностью расформируй и ее бойцами доукомплектуй остальные.

Соглашаясь со мной, Рябой одобрительно кивает.

— Это верно ты мыслишь, консул! Сделаю!

Делаю вид, что не замечаю фамильярности полковника, потому как мы с Петром знаем друг друга уж очень давно. Он еще из той гвардии ветеранов, которым позволено немного больше, чем остальным. Они это знают, ценят и платят преданностью и самоотверженностью, а я считаю их не просто боевыми товарищами… По сути, Соболь, Рябой, Ерш и Хансен — это практически моя семья, и временами я доверяю им даже больше, чем самому себе.

Петр уже готов действовать, но я еще удерживаю его.

— И вот еще что! Роту громобоев тоже укомплектуй полностью. Отбери туда лучших стрелков, и пусть учатся обращаться с оружием на марше. Мне надо, чтобы к бою у меня в строю стояли все двести громобоев!

Полковник вновь кивает.

— Сделаю, господин консул!

Еще пару секунд я думаю, все ли высказал, и, ничего больше не вспомнив, отпускаю Петра.

— Ну, вроде бы все, полковник, ступай! Даю тебе день на подготовку, а послезавтра с утра выступаем!

* * *

Вытянутый заросший ивняком и соснами остров делит Рейн на два рукава. Восточный рукав основной, он и поглубже, и пошире. Шагов пятьдесят не меньше! Западный намного уже, не больше тридцати шагов, но зато там течение посильнее.

Все это я знаю со слов Ермилы Сытина, капитана инженерной роты. Он со своей ротой здесь уже неделю, и наплавной мост, соединяющий остров с обоими берегами, его рук дело.

Сейчас он стоит рядом, и мы вместе смотрим на то, как, держа своих лошадей в поводу, монголы шагают по только что наведенному мосту. Переправа идет не быстро, поскольку ордынцы заходят на мост в колонну по одному. Шагают осторожно, как по тонкому льду, опасливо косясь на колышущиеся у них под ногами бревна.

Окинув ждущие своей очереди монгольские сотни, я качаю головой.

— В таком темпе мы сегодня переправиться не успеем.

Стоящие рядом Ермила и Калида молча кивнули, соглашаясь со мной.

— Хорошо еще большую половину табунов они в плавь отправили! — В глазах Калиды сверкнула насмешливая искра. — Степные лошадки в отличие от их хозяев воды не боятся!

Ирония Калиды понятна, степные батыры все поголовно не умеют плавать, и переправа через широкую реку для них испытание еще то. Я не видел, но говорят, плывут держась за лошадей, и если вдруг пальцы разжались, то капут, сразу на дно. Потому монголы реки не любят и предпочитают искать броды. С Рейном такой финт не прокатит, придется обходить до самых Альп.

Мысль о монголах поднимает воспоминание о вчерашнем дне и о последнем совещании с Берке и Абуканом.

Я с полком Петра Рябо́ва подошел к переправе вчера к обеду, и пока бойцы привычно занялись установкой лагеря, я решил посетить своих «ордынских друзей». За почти три недели марша разведка принесла много сведений о французах, и у меня уже наметился план будущего сражения. К сожалению, командующий в этом воинстве не я, и мой голос лишь совещательный. Поэтому самую большую проблему я видел в том, чтобы убедить монгол в своей правоте.

Войдя в юрту Берке, я сразу почувствовал повисшее напряжение. Абукан даже не затеял обычную ссору, когда я вновь поднялся с колен, не дожидаясь разрешения. Берке же, нахмурив свои кустистые брови, начал без предисловий.

— Ты оказался прав, урусс! Войско франков действительно собирается за этой рекой, и по донесениям наших дозоров, оно намного превосходит наше.

«Проняло-таки!» — Со злой иронией хмыкнул я про себя.

По своей спесивой привычке монголы не считают войска союзников за серьезную силу и, примериваясь к бою, рассчитывают только на свои тумены. И тут им есть отчего приуныть. По данным моей разведки, в королевском лагере под Намюром не меньше полсотни всяких штандартов. Мои парни даже не смогли все их запомнить, выделив только флаги самых крупных соединений. Желтый геральдический лев на черном поле герцога Брабанта, золотые лилии на синем короля Франции, белые башни Карла Анжуйского и красная диагональная полоса на желтом фоне герцогов Лотарингии. Не перечисляя всех, скажу, что только по ощущениям там собралась вся Франция, за исключением, пожалуй, Бургундии. По самым скромным подсчетам, по обмеру на глаз лагеря и пасущихся табунов, под знамена короля Людовика съехалось не меньше двадцати тысяч самого разнообразного воинства.

Мне было понятно, почему монголы выглядели такими кислыми, и, дабы приободрить союзников, я вспомнил слова царя Леонида.

— Чем гуще трава, тем легче косить! — Я изобразил ироничную улыбку, но Берке в тот момент был, явно, не склонен внимать ироничной мудрости. Его крайне осторожная натура не советовала ему рисковать всем ради уже забытых заветов Чингиза, да еще на краю чужого и ненужного ему мира.

Сузив свои и без того узкие глаза, он вцепился в меня взглядом.

— Ты не уважаешь франкских воинов? Считаешь их слабыми и неумелыми⁈

— Отнюдь! — Тут же возразил я. — У короля Людовика прекрасные рыцари, и они отлично вооружены.

— Тогда почему⁈ — Раздраженно развел руками Берке. — Почему ты думаешь, что мы будем косить их как траву⁈

В тот момент я выругался про себя.

«Поосторожней надо с мудростью предков! Не то время! Тут народ привык понимать все буквально, без всяких там ироничных сентенций».

Надо было как-то выходить из неловкой ситуации, и я подумал, что лучшего момента изложить свой план уже не будет.

— Я так считаю, — начал я с полной уверенностью в голосе, — потому что количество врага не всегда идет ему на пользу. Чем больше армия, тем труднее ею управлять, а без пастуха стадо всего лишь стадо, как его ни вооружай.

Берке по-прежнему недоверчиво косился в мою сторону, и я подумал тогда, что сейчас лучше всего сослаться на кого-нибудь из великих монголов.

— Вспомните непобедимого Субэдэя! — Бросил я им. — Сколько раз он сражался с многократно превосходящим врагом и всегда одерживал верх.

— Субэдэй здесь нет! — Запальчиво перебил меня Абукан, но продолжать не стал, а только злобно сжал губы.

Я одарил его укоризненным взглядом строгого учителя.

— Субэдэя нет, — В мем голосе окрепли наставнические нотки, — но его наука побеждать жива по сей день, и именно ее нам следует использовать.

В ответ во взгляде Берке вспыхнуло разраженное недоверие.

— Откуда ты, урусс, вообще можешь знать о военном искусстве Субэдэя⁈ Ты же его в глаза не видел!

Тут, надо признаться, я чутка замялся. Берке вновь застал меня врасплох.

«Откуда⁈ — В голове начался лихорадочный поиск ответа. — Про учебник истории для высших учебных заведений не скажешь! Тогда, возможно, из книг арабских авторов современников Чингиза и Субэдэя! В принципе подходит! Кого из них я помню? Ибн-Ал-Асир, Рашид-Ад-Дин! Нет, Рашид не араб, а перс! Да какая, блин, разница!»

Чуть не обругав себя вслух, я с трудом удержал на лице почтительное выражение.

— Многомудрый Берке, ведь ты же знаешь о моем таланте к языкам. Я много в каких странах побывал и еще больше прочел книг. Арабский историк Ибн-Ал-Сир очень хорошо описал военные победы Чингисхана и Субэдэя.

Мой ответ удовлетворил придирчивого монгола, и с его лица даже исчезло недоверчиво-злобное выражение. Несколько секунд прошли в полной тишине, и лишь потом Берке снизошел.

— Так и что же ты предлагаешь, урусс?

«Ну, наконец-то! — Я даже мысленно позволяю себе немного сарказма. — Не прошло и часа, как мы добрались до сути!»

Выдержав еще пару мгновений паузы, я начал говорить.

— Я предлагаю использовать излюбленную монгольскую тактику — ложная атака, отход и западня!

— Урусс издевается над нами! — Сверкнув щелями глаз, Абукан зло зыркнул на дядю. — Он с умным видом рассказывает нам то, что знает и ребенок!

Берке более терпелив и, видя, что я не закончил, захотел дослушать до конца.

— Это все, или у тебя есть еще что сказать⁈

Приложив обе ладони к сердцу, я изобразил благодарность за понимание и продолжил.

— Нойон Абукан прав, эту тактику знает любой ребенок в монгольском кочевье, но вот применить ее может не всякий. В этом я надеюсь на тебя, многоопытный Берке! — Вновь приложив ладони к сердцу, я поднял взгляд и увидел смягчившееся лицо старого монгола.

«Вот что значит вовремя добавить капельку грубой лести!» — Довольно хмыкнув про себя, я перешел к главному.

— Суть в том, что отряды составляющие войско французского короля очень неоднородны и у каждого свой командир, весьма относительно подчиняющийся общему центру. Даже полностью выстроенным к бою таким войском очень трудно управлять, а уж в движении, в походе, так и вообще невозможно. Несколько дней марша растянут такое войско на много верст, и именно этим я и предлагаю воспользоваться.

В глаза Берке впервые за время разговора зажегся интерес, и я продолжил уже с большим энтузиазмом.

— Весь тумен Абукана вместе с твоими тургаудами, о многоопытный Берке, должен перейти Рейн и двинуться через горы в глубокий рейд. Возможно, придется дойти до самого Льежа или Намюра, но обязательно надо довести дело до столкновения с французским войском. Не с передовыми дозорами, а именно с войском или по крайней мере с одним из крупных отрядов. Столкнуться, изобразить бой и отступить. Необходимо, чтобы французы поверили, что имели дело со всем нашим войском и разбили его. Тогда они точно бросятся преследовать бегущего врага.

— И что дальше⁈ — Вновь недовольно прервал меня Абукан. — Если весь мой тумен будет в передовом отряде, то кто же тогда нанесет засадный удар⁈

Вновь наградив его снисходительным учительским взглядом, я ответил коротко и безапелляционно.

— Я!

Часть 2

Глава 12

Конец сентября — начало октября 1258 года

Жеребец Саксонского герцога вступил на доски наплавного моста и тут же испуганно остановился. Заходившая под копытами поверхность и звук текущей воды заставили его тревожно заржать. Герцог Альберт раздраженно ткнул его шпорами, но животное уперлось, отказываясь идти. Еще один тычек, и жеребец гневно взвился на дыбы, пытаясь сбросить своего всадника.

Показав, что он прекрасный наездник, Альберт Саксонский уверенно удержался в седле и даже позволил себе натянутую улыбку, но как итог, все равно позволил жеребцу сделать несколько шагов назад и замереть перед мостом.

Его оруженосцы засуетились вокруг, а все следующее за ним саксонское рыцарство остановилось и растерянно замерло в ожидании.

Нагнувшись к моему уху, Калида прошептал, не скрывая удивления.

— Он что, действительно хочет в полной броне и верхом проехаться по наплавному мосту⁈ А ежели коняка его нечто подобное на середине реки учудит, ведь потонет же, безумец!

Тут мой друг абсолютно прав, но это же аристократия, мать ее! У них впереди всего вельможный гонор да спесь. Ведь не подойдешь к нему и не скажешь: «Эй, друг, включи мозги, если ты свалишься с моста, то и пикнуть не успеешь, как все навешенное на тебя железо утащит твою благородную тушку на дно». Вчера на последнем совете эти господа мне так и ответили. Мол благородному человеку не по достоинству идти пешком! Рыцарь в походе должен следовать верхом, а не месить ногами грязь. Это удел простолюдинов!

Тогда я спорить не стал, а сегодня вижу, что следовало бы. В свое оправдание могу сказать, что вчера мне и без закидонов сиятельных сеньоров хватало дел. Весь вчерашний день тумен Абукана и Берке переходил Рейн, и все мои мысли были посвящены этому. Да, мне удалось уговорить монгол в том, что мой план — это единственная возможность разгромить короля франков, но зная мнительность Берке, я до последнего опасался, как бы он не передумал. Я был уверен — пока монгольское войско не переправилось полностью, в голове этого человека будет идти нешуточная борьба. Паталогическая подозрительность и осторожность вступят в схватку с безграничным честолюбием, и какое из этих чувств в конце концов победит, с уверенностью не скажет даже сам Берке. К счастью, желание утереть нос Бурундаю взяло верх, и все без малого девять тысяч ордынцев не только перешли Рейн, но и, не дожидаясь переправы остального войска, двинулись к перевалу через Арденны.

Сегодня же с самого утра у наплавного моста вытянулась длинная колонна тяжелой германской конницы и моей пехоты. Господ рыцарей решили пропустить вперед, я как чувствовал, что гладко не пойдет.

Прокручивая все это в голове, я еще раз оценил взглядом застопорившуюся переправу и подумал о том, что ситуацию надо спасать.

— Ежели герцог Альберт потонет на глазах всего войска, то пользы мне это не принесет никакой! — Пробормотав это, тычу кобылу пятками, и она, переходя на рысь, трусит вдоль замершего строя. За мной немедленно трогаются Прохор, Калида и весь десяток охраны.

Подъехав в голову колонны, я спрыгиваю на землю и передаю повод кобылы Прохору. Затем подняв взгляд на герцога, произношу с чуть заметной усмешкой.

— Мой друг, Альберт, не стоит испытывать судьбу! Капризные небеса не разбирают, герцог перед ними или простолюдин. Они не пощадили легендарного императора Фридриха Барбаросу, неужели ты думаешь, что сделают исключение для тебя!

Я не случайно напомнил герцогу о гибели Фридриха I, ведь тот утонул в реке при переправе. Конь сбросил его с седла, а все остальное доделали тяжелые доспехи. Это событие случилось всего шестьдесят восемь лет назад, так что должно быть еще свежо в памяти германских вельмож.

Встретившись с холодными глазами Альберта, я убираю с лица улыбку.

— Ведь не хочешь же ты, чтобы на твоем могильном камне высекли совсем не героическую фразу — утонул в реке!

Не дожидаясь реакции герцога, я, не торопясь, двинулся к мосту. Держа двух лошадей в поводу, Прохор зашагал следом. За ним Калида и десяток стрелков. Все спешились вслед за мной и повели занервничавших коней за собой. Конструкция наплавного моста хоть и зыбкая, но довольно устойчивая, главное не дергаться и держаться середины. Наши лошади к подобной процедуре уже привычны, да и идущий впереди хозяин действует на животное успокаивающе.

Не оборачиваюсь, но каким-то спинным нервом чувствую, что герцог все еще в седле и на берегу. Он смотрит мне вслед и никак не может решиться. С одной стороны, ему не хочется повторить бесславную кончину императора Фридриха, а с другой, дворянская спесь кричит об умалении достоинства!

Я иду спокойно, в полной уверенности, что рано или поздно герцог последует моему примеру.

«А куда ему теперь деваться! — С некоей долей злорадства бормочу про себя. — Ведь с того момента как я ступил на мост, каждая секунда промедления позорит его куда больше, чем прогулка пешком! Ведь все стоящее позади воинство думает, что герцог слегка труханул!»

Где-то на середине моста чувствую, как вся конструкция чуть вздрогнула и качнулась от новой нагрузки.

Остановившись, оглядываюсь назад и вижу, как герцог Альберт осторожно шагает по мосту, а следом за ним оруженосец ведет его коня.

«Ну вот, — удовлетворенно хмыкаю про себя, — здравый смысл возобладал над аристократической спесью и рыцарским самодурством!»

* * *

Дорога идет то вверх, то вниз, петляя между поросшими лесами склонами гор. Сейчас мы на самом пике горы Хое-Ахт, и отсюда открывается прекрасный вид. Невысокие горы, покрытые бесконечным лесом, раскинулись словно зеленые волны безбрежного океана.

Отрываясь от созерцания, слышу булькающий голос проводника.

— Тебе повезло, чужеземец! Обычно в это время здесь идет проливный дождь. — Вздохнув, он обвел глазами горизонт. — Я даже не припомню такого года, когда бы в октябре стояла такая погода.

Поворачиваюсь к старому бельгийцу, взявшемуся провести нас через горы, и улыбаюсь.

— Значит, небеса посылают мне удачу, Гвен Бельг!

Не отвечая, тот уклончиво щурится, мол все может быть.

Этого старика я нанял в предгорной деревушке Охтендунг. Местные крестьяне, как я узнал, частенько подрабатывали на жизнь, водя торговые караваны через горы, а вот вести чужую армию, естественно, желающих не нашлось. Тогда я вызвал старосту деревни и объяснил ему, чем может закончиться их упрямство. Я говорил с ним на той смеси немецкого и французского, на которой изъяснялось большинство этой деревни, и это в купе с моим отлично сыгранным безжалостным равнодушием произвело впечатление. У старосты не осталось ни единого сомнения в том, что этот чужак сожжёт, как обещал, всю деревню вместе с жителями, если ему не дать того, что он хочет. И тогда они нашли этого старика бельгийца, видимо, решив отдать на растерзание самого малоценного члена общины.

Пообщавшись в том же духе, как и со старостой, я объяснил старику, что мне нужно и что будет, если я этого не найду. В этой деревне, видимо, все отличались понятливостью, потому что, подумав, старик вдруг сказал.

— Я услышал, что будет если ты не найдешь искомого, — он вскинул на меня хитрый прищуренный взгляд, — но не услышал, что будет, если я помогу тебе найти.

Усмехнувшись, я вместо слов положил на стол два золотых флорина.

— Один прямо сейчас, а второй после того, как я увижу то, что мне надо.

Взяв монету, старик попробовал ее на зуб и удовлетворенно кивнул.

— Есть одна долина прям в точности, как ты ищешь. — Он спрятал монету в сжатой ладони. — В долине Синьяль, что у северного подножия горы Синьяль-де-Ботранж. Там, ежели ехать от Намюра и Льежа, то как раз дорога прямо с перевала выходит на вытянутую долину, окруженную с двух сторон пологими лесными склонами. С горы тракт идет через сплошной лес, и оттуда долины не видно почти до самого низа. Она открывается лишь с поворота и так внезапно, словно кто-то занавес сдернул.

Бельгиец вскинул на меня хитрые глаза.

— Такое место ты ищешь⁈

По описанию, это было то, что нужно, и я кивнул.

— Примерно такое.

И вот уже три дня войско петляет по лесной дороге, то взбираясь в гору, то катясь подгору. Погода действительно стоит на удивление хорошая, но все равно войско идет медленно, и, по словам проводника, таким темпом шагать еще дня три, не меньше.

* * *

К вечеру того же дня пошел дождь, словно старый хрыч сглазил. Мерзкий, холодный, превративший дорогу в настоящее испытание. Лошади скользили на текущей под копытами глине, и каждый фургон на вершину этих чертовых холмов приходилось затаскивать буквально на руках бойцов.

Еще четверо суток войско прошагало под проливным дождем. В постоянной сырости, холоде и в состоянии предельного напряжения. Мои бойцы привычно терпели, а вот ворчание господ рыцарей становилось с каждым днем все громче и громче.

Сегодня, начиная с переправы через Рейн, уже седьмой день пути. Дождь по-прежнему льет, не переставая. Солнце плотно закрыто серыми тучами, но по ощущениям где-то полдень. Войско только-только встало на краткий дневной отдых. Я устало сползаю с лошади и захожу под крышу наскоро устроенного навеса. Прохор возится с костром, пытаясь по-быстрому соорудить чего-нибудь горяченького.

Сажусь на пень под навесом и тут вижу, как проводник машет мне рукой, мол иди сюда.

«Вот дерьмо! — Рычу про себя. — Дадут мне хоть минуту покоя! Только ведь сел!»

Подхожу к краю дороги, где над обрывом деревья и кусты сплелись в непроходимую преграду.

— Чего хотел⁈ — Недовольно ворчу на бельгийца, а тот как ни в чем не бывало раздвигает густую листву и кивает вниз.

— Взгляни, подходит⁈

Бросаю взгляд в открывшееся «окно», и у меня сразу улучшается настроение. Внизу, у самого подножья горы, я вижу узкую, вытянутую с востока на запад долину. Причем форма ее такова, что широкая на востоке, на вид версты две, она сужается к своему западному краю, как бутылочное горлышко.

Мне уже ясно, что эта равнина как нельзя лучше подходит для задуманного мною плана.

«Пора слать гонцов к Берке!» — Появляется в голове мысль, говоря об уже окончательно утвердившемся решении.

Мой взгляд буквально прощупывает каждый клочок открывшейся равнины, а довольный результатом старый бельгиец добавляет конкретики.

— Вон там на склоне крыши домов видишь? — Я молча киваю, и он продолжает. — Это деревня Моншау, там к долине спускается та дорога, на которой мы счас с тобой стоим, а с другой стороны…

Он ткнул рукой в сторону бутылочного горлышка.

— Видишь⁈ Там, где склоны гор сжимают равнину, как удавка шею висельника⁈ — Его взгляд скользнул по моему лицу. — Туда выходит тракт с Намюра и Льежа.

Я удовлетворенно киваю на его слова, а старик вдруг протягивает мне свою грязную заскорузлую ладонь.

— Я привел тебя туда, куда ты хотел, пора рассчитаться!

Сморю на его похожую на куриную лапу ладонь, потом на лежащую в дождливой дымке долину, и отрицательно качаю головой.

— Придем в деревню, там и получишь свои деньги. — Тут мои губы растягиваются в ироничную усмешку. — А то вдруг там внизу ничего нет, а ты на меня морок наводишь!

Мою иронию старый бельгиец воспринимает на удивление серьезно. Зыркнув на меня глазами, он спокойно соглашается.

— В деревне, так в деревне!

На этом оставляю его одного и возвращаюсь под свой навес. Там уже дымит мокрыми дровами костер, а на треногу Прохор приладил котелок с водой.

«Пока закипит, можно будет еще раз осмыслить увиденное!» — С этой мыслью мой взгляд ищет, куда бы опустить задницу, и тут я слышу за спиной резкий голос Альберта Саксонского.

— Нам надо поговорить, консул!

Оборачиваюсь и вижу всех троих своих сиятельных союзников. Их мрачно-насупленные лица говорят мне, что разговор предстоит не из приятных. В этот момент успеваю подумать, что конечная точка пути показалась как раз вовремя, будет чем успокоить недовольных союзников.

Обвожу рукой свои скудные апартаменты и одеваю на лицо самую радушную улыбку.

— Прошу, господа, располагайтесь.

Прохор уже успел подсуетится и расставил рядом с костром четыре березовые колоды, но господа предпочли остаться на ногах.

Пройдя вглубь навеса, Альберт вонзился в меня глазами.

— Скажи нам, консул! А куда делись эти чертовы дикари⁈ — Он обвел своих сотоварищей взглядом, словно призывая поддержать его. — Нам интересно, где они сейчас и каков в целом твой замысел⁈ Зачем мы вообще премся в эти горы под нескончаемым дождем⁈

«Так, кажется, на корабле намечается бунт! — Иронизирую про себя, оценивая серьезность ситуации. — Всего-то неделя прошла! Недолго же вы господа продержались!»

Я не планировал посвящать союзников в свои планы, но сейчас вижу, что придется. Сеньоры серьезно завелись, и если сейчас не притушить огонь, то может вспыхнуть неконтролируемый пожар.

«Ладно уж, — вновь иронизирую про себя, — придется понизить режим секретности!»

Как справедливо говорили в древнем Риме: «Знают двое, знает и свинья!» Потому в любом деле важна конспирация. Не то, чтобы я совсем не доверяю герцогам. Раз они дошли со мной до этих гор, то, скорее всего, они намерены драться с французами, но кто поручится за их свиту, за всех тех, с кем господа поделятся знанием по секрету. Тут уверенности у меня нет, потому я и тянул до последнего. Вообще было бы идеальным раскрыть им все планы за час-два до боя, но увы… В реальности идеалы большая редкость!

Пауза затягивается, и лица герцогов становятся все жестче и жестче. Решив, что тянуть дольше не стоит, вновь показываю на импровизированные табуреты.

— Присаживайтесь, господа, разговор будет не быстрый!

На этот раз сиятельные сеньоры меня послушались. Подобрав мокрые длинные плащи, они расселись, гремя железом доспеха и оружия. Подождав, пока все окончательно успокоятся и всеобщее внимание вновь вернется ко мне, я подобрал с земли обломок ветки и примерно изобразил ту долину, что я увидел несколько минут назад.

— Сегодня к вечеру у вас господа будет крыша над головой. — Я ткнул точку на юго-восточной стороне своего рисунка. — Вот здесь, в деревне Моншау.

От этой новости лица герцогов немного просветлели, но ненадолго. Стоило Альберту вновь открыть рот, как остальные двое вновь нахмурились.

— Это хорошо, людям и лошадям нужен отдых, но мы пришли не за этим. Мы хотим знать, куда подевались монголы⁈ Где они⁈ Дикари решили свалить и бросить нас одних⁈

Не отвечая на эти вопросы, я ставлю еще две точки на своей импровизированной карте.

— Вот здесь города Намюр и Льеж, где собираются войска короля Франции, а вот где-то здесь, рисую небольшой кружочек посредине между долиной и Намюром, находится сейчас монгольское войско.

При этих словах в глазах моих слушателей вспыхнул искренний интерес, и они склонились к нарисованной карте.

— Какой в этом смысл⁈ — Через мгновение воскликнул Людовик Баварский. — Зачем дикари оторвались так далеко. Они хотят разбить французов одни и лишить нас заслуженной победы⁈

«Рыцарь всегда рыцарь! — Мысленно качаю головой. — Они думают только в одной парадигме. Атака — схватка — победа! Любая другая тактика недостойна и умаляет настоящую викторию!»

Посмотрев герцогу прямо в глаза, отвечаю жестко и без всякой иронии.

— Нет! Абукан ведет свой тумен до встречи с главными силами противника, а потом начнет отступать в нашу сторону. Сегодня же я пошлю к нему гонца и укажу точное место нашей позиции.

— Все равно не пойму! — Теперь меня перебил маркграф Иоганн. — Зачем все это⁈ Не проще ли было встать в этой долине всеми силами сразу и спокойно ждать подхода врага.

В тон ему тут же поддакнул Герцог Альберт.

— Или вообще остаться у Рейна. Пусть бы французы сами ползали по этим горам и калечили своих лошадей!

Я смотрю на них и до конца не верю, что они серьезно.

«Неужели они действительно настолько твердолобы, что неспособны ни на шаг отойти от привычной им тактики боя⁈»

Прохожусь глазами по лицам герцогов в надежде уловить хоть намек на сарказм, но нет. Все трое говорят абсолютно искренне и полностью уверены в свое правоте.

Тогда я задаю им встречный жесткий вопрос.

— То есть, если я правильно вас понял, господа, вы хотите встретить в открытом бою превосходящие силы врага и героически погибнуть в битве⁈

— Почему погибнуть? — Остолбенело переспрашивает Иоганн. — Ведь ты недавно говорил, что у нас есть все шансы одолеть французов!

Встречаю нацеленный на меня встревоженный взгляд и отвечаю все так же твердо и уверенно.

— Я и сейчас говорю вам, что мы не просто победим короля Франции, но и устроим французской армии такую кровавую баню, что разгром в Египте покажется Людовику детской забавой. Только для этого недостаточно просто встретить врага стенка на стенку! Для победы необходимо заманить его в расставленную ловушку!

На мою эмоциональную речь Альберт Саксонский брезгливо кривит губы.

— Ловушка, западня⁈ Так благородные люди охотятся на кабана, а не воюют друг с другом!

Прозвучало довольно обидно, особенно вкупе с брезгливой миной, но я сдерживаю рвущееся наружу злое раздражение.

«Тоже мне чистоплюи! Кому вы втираете, уж я-то знаю, как подло и коварно вы умеете себя вести!» — Мне очень хочется выдать им что-нибудь очень нелицеприятное, но здравый смысл во мне побеждает.

«Держи себя в руках! — Прикрикиваю я на себя. — Сейчас они нужны тебе гораздо больше, чем ты им!»

Я вижу, что слова Альберта понравились и двум другим герцогам. Это наводит меня на мысль, что если я сейчас начну их переубеждать, то скорее всего нарвусь на обратный эффект. Они упрутся в своей дворянской гордыни, и дело может вообще зайти в тупик.

Быстро прикидываю, как поступить, и на ум приходит одна поговорка — легко быть щедрым, если тебе это ничего не стоит!

«А что, — решаю сыграть рискованно, — дадим господам право самим решать, как воевать. Они же любят самостоятельность!»

Все трое по-прежнему выжидательно смотрят на меня, и я вдруг соглашательски пожимаю плечами.

— Ладно, господа! Воля ваша, хотите воевать по-джентельменски, будем по-джентельменски! Сегодня же отзываю Абукана, пусть ведет своих всадников сюда. Будем здесь ждать врага. Встанем в центре долины, чтобы французы могли выстроить свои порядки и будем ждать. Так вы хотите⁈

Все три герцога чувствуют в моих словах какой-то подвох, но пока еще не понимают какой. Иоганн Бранденбургский подал голос первым.

— Да! Так будет достойно!

Двое других соглашаются с ним, и я тоже киваю, но через мгновение, словно бы спохватившись, выдаю свое сомнение.

— А что, если французы не станут играть с нами честно⁈ Их в полтора раза больше, они вполне могут подпереть нас с запада и обойти с востока. Тогда и сражаться им будет не надо! Просто заблокируют нас тут в долине и дождутся, когда мы передохнем там с голода.

Такая перспектива никого не обрадовала, и в наступившей тишине Альберт вновь наехал на меня.

— А я говорил! Не надо было идти в горы! Надо было встать лагерем на Рейне и спокойно дожидаться врага.

Такой наскок я легко парирую.

— Еще не поздно! Мы все тут равноправные партнеры! Принимайте решение, и мы тут же разворачиваемся к Рейну! — Вновь беру паузу и через мгновение добавляю. — Хотя там нас тоже никто не ждет с распростертыми объятиями. Там Рейн-Вестфалия и Пфальц, земли наших врагов, архиепископов Кельна, Майнца и Трира.

Еще одно мгновение тишины, и я начинаю говорить вслух так, словно бы размышляю сам с собой.

— А что, если король Людовик не двинется в поход до весны⁈ Тогда что⁈ Не думаю, что зимой без взятия городов нам удастся прокормить нашу армию на вражеской территории. Мы вынуждены будем отступать дальше на восток и отдавать эти земли французам без боя. До весны придется кормить монголов в Саксонии и Баварии, а потом уж встречать объединенную армию Людовика и архиепископов. — Подняв глаза к небу, я делаю вид, словно бы подсчитываю. — Двадцать тысяч французов, да еще архиепископы тысячи три-четыре наберут…

По мере того, как я говорю, лица герцогов вытягиваются все больше и больше. Перспектива отдать свои земли на разграбление монголам, да еще на всю зиму, их совсем не радует. Возможное усиление врага тоже. Особенно тяжело ситуация выглядит для герцога Саксонии. Его земля и без того сильнее всех пострадала от монгол, и очевидно, что ей вновь придется принять всю тяжесть на себя. Альберт прекрасно понимает, что еще одно нашествие союзной армии ее попросту опустошит.

Я вижу, как каждый из герцогов мысленно ищет выход из ситуации и не находит. Они уже вконец запутались, и им начинает казаться, что положение совсем безнадежное.

Наконец, не найдя реальных ответов, Альберт приходит к самому очевидному решению. Подняв на меня взгляд, он возвращает разговор к тому месту, где ему вздумалось поиграть в благородство.

— Хорошо! Так что ты предлагаешь⁈

Часть 2

Глава 13

Середина октября 1258 года

Встав, нервно прохожусь из одного угла горницы в другой. Ровно пять шагов! Пять шагов туда, пять обратно и так круг за кругом, снова и снова. Я жду возвращение своих дозоров, и нервы натянуты до предела.

«Нашли они Абукана⁈ А если нашли, то все ли тот понял⁈ А где французы⁈ Вдруг они, действительно, уже обошли нас⁈» — Эти и еще с десяток других вопросов разрывают мой мозг вот уже пятый день. Ровно с того момента, как мы заняли деревню Моншау, и я отправил гонцов к монголам, а разведку в дальний дозор.

Сейчас я занимаю дом старосты. Крохотную домушку, сложенную из неотесанных камней и крытую снопами соломы. В ней всего одна комната с очагом посредине, поэтому хозяев пришлось выселить в сарай вместе с поросятами и гусями, что тут жили вместе с ними. Хозяева ушли, а вонь осталась, сколько не проветривай.

Во всех других случаях, я бы оставил семейству старосты их вонючую халупу и предпочел бы свой шатер, но нескончаемый дождь сделал меня менее разборчивым. Пришлось вести себя как настоящий завоеватель. К несчастью, домов в деревне немного и всем такого «комфорта» не хватило. В первую очередь дома заняли герцоги, во вторую, пошли под склады провианта, пороха, ракет, натяжных механизмов баллист и арбалетов. Оставшиеся достались госпиталю и кухне. Простым бойцам, как и прежде, пришлось довольствоваться палатками и без всяких поблажек ставить лагерь, по всем канонам, ров-насыпь-вал.

Делаю очередной круг и тут слышу крики снаружи и быстрый топот. Вскоре распахивается дверь, и, появившаяся в проеме, голова Прохора радостно сообщает.

— Дозор вернулся!

— Ну, наконец-то! — Не сдерживаясь, даю волю эмоциям. — Давай Еремея сюда, живо!

К тому времени, как командир разведки вошел в дом, я уже полностью взял себя в руки. Молча киваю на приветствие Еремея и жестом подзываю его к столу.

— Ну, давай рассказывай, что там и как!

Смяв шапку в могучих ладонях, Еремей выдохнул.

— Так это! Нашли мы ордынцев, были они в верстах пятидесяти на запад. Там еще стены города какого-то виднелись на горизонте, а прямо перед ними лагерем стояли эти… Как их бишь! — Он напряг память и выдал. — Хранцузы чертовы!

— Так, давай по порядку и не суетись! — Успокаиваю Еремея. — Флаги, гербы⁈ Видел какие там?

В ответ Стылый, не задумываясь, кивнул.

— Да там немного и было-то! Видал тока пару, один такой желтый с красной полосой от угла к углу, а второй с двумя зверями гривастыми и синими полосами.

Оба штандарта мне знакомы. Первый, это флаг герцога Верхней Лотарингии. Того самого Фридриха-Ферри, коего я недавно приводил в пример германским курфюрстам, а второй, больше всего похож на флаг графа Люксембургского.

Я так уверенно идентифицирую обоих сеньоров, потому что в далекие студенческие годы в одной из своих работ приводил их как два ярких примера проникновения в германскую империю французского влияния и культуры. Мне даже понятно почему они оба идут в авангарде французского войска. Еще и года не прошло, как граф Люксембурга, Генрих Белокурый, пользуясь слабостью власти в империи, захватил город Намюр. Теперь же присоединяясь к походу французского короля, он фактически легитимизирует свой захват, а заодно и доказывает свою преданность новому сюзерену. У лотарингского герцога Ферри III тоже есть веская причина встать под знамена крестоносного воинства. Три года назад король Людовик позволил ему жениться на Маргарите Наварской. Часть земель в Шампани, входящие в приданое жены, оспорил и захватил ее брат Тибо и получить их обратно без помощи французской короны у Ферри нет ни единого шанса. Заступничество Людовика нужно заслужить и вот Ферри III в авангарде армии короля.

Пока из донесения Еремея ясно только то, что в районе, скорее всего, города Льеж стоит лагерем передовой отряд крестоносного воинства под предводительством герцога Лотарингии, Ферри III и графа Люксембурга, Генриха Белокурого. Сколько у них бойцов, какого качества пока неясно, как и то, где сейчас главные силы короля Франции.

Поднимаю на разведчика вопросительны взгляд, и тот понимает меня без слов.

— Тамо конных, на вскидку, тыщи две будет, а есть еще и пешее войско. Тех около тыщи. Конные все в кольчугах и шлемах. Оружье у них тож справное, длинные мечи, копья, сулицы! Пешие вооружены похуже, кто во что, по большей части без кольчуг и другой брони.

«Это скорее всего ополчение Льежа». — Делаю однозначный вывод и задаю очень беспокоящий меня вопрос.

— И что ордынцы? Послание мое Абукану передал⁈

Меня беспокоит тот факт, что описанное Еремеем войско противника представляет такую легкую добычу для монгол, что Абукан может не устоять. Соблазн разгромить втрое уступающего по численности врага очень велик, но такой ход может погубить весь мой план.

Словно специально подначивая мое нетерпение, Еремей замялся.

— Так это… Тут, такое дело, к главному басурману меня не пустили. Отдал послание какому-то узкоглазому, а что тот пролаял в ответ, так я и не понял.

Пресекаю это подобие оправданий на корню.

— Ладно об этом! Говори, что апосля монголы сделали.

— А! — Радостно воспрянул Еремей, поняв, что ругать его не будут. — Так поганые по утру следующего дня двинулись на хранцузов. Те, бросили им навстречу своих панцирных всадников. Монголы, как обычно, стрелы пустили и поворотили коней. Хранцузы за ними!

Еремей запнулся, а у меня от дурного предчувствия аж скулы свело. То, что бывает в таких ситуациях при численном превосходстве монгол, мне хорошо известно. Конница противника отрывается от пехоты, попадает в окружение и уничтожается!

Нервно подстегиваю Стылого.

— Ну! И что дальше-то было⁈

Тот, словно бы вспоминая, поскреб затылок и выдал.

— Да ничего не было! Монголы боя не приняли. Утекли, як трусы, даже часть пожитков своих побросали.

Выдыхаю с облегчением.

«Все ж военная хитрость у монголов в крови. Уж как небось хотелось Абукану наказать зарвавшегося врага, а удержался! — Впервые подумал о младшем Батыевом отпрыске с уважением, но все равно поправился. — А может Берке удержал батыра от глупости!»

Еремей еще что-то рассказывает, но, перебивая его, я спрашиваю о главном.

— Так и что французы нагнали монголов⁈

— Да, куды там! — Стылый махнул рукой. — Тяжелые конники долгую скачку не потянули. Вскоре их жеребцы на шаг перешли, а опосля и совсем встали.

— А дальше⁈ — Вновь подстегиваю рассказчика, и тот продолжает.

— Дак потом, собрали хранцузы свой лагерь и вместе с пехотой по следу ордынцев двинулись.

«Вот теперь все! — Как-то разом отпустило на душе. — Попались, голубчики!»

Через мгновение радостное возбуждение начало спадать, и вновь вернулось тревожное понимание. — «Я по-прежнему ничего не знаю об основных силах противника! Где сам король Людовик и все его войско⁈»

По тому, что было известно до этого, король Франции собирал войска под городком Намюр, но не мог же он там стоять до сих пор.

«После получения известий от передового отряда о приближении монгол, Людовик должен был двинуться к нему на соединение. — Пытаюсь рассуждать логически, но понимаю, что так остаются только вопросы без ответов. — Начал движение? Нет? Как далеко успел продвинуться? По какой дороге?»

Информации по-прежнему крайне недостаточно, и я вскидываю взгляд на Еремея.

— Ты как вообще, устал⁈

Тот по-простому кивнул.

— Да есть манеха! — И тут же, поняв о чем я, испуганно замотал головой. — Тока ежели что, ты, господин консул, об сем не думай. Говори, что надо! Все сполним!

Глядя ему прямо в глаза, понимаю, что человек только-только вернулся с дозора, где пять дней подряд мок под проливным дождем и все же говорю.

— Надо вернуться обратно, Еремей! Те французы, что ты видел, это тока часть малая, а где-то есть их главные силы. Надо их найти!

— Надо, так найдем! — Уверенно пробасил разведчик, глядя мне прямо в глаза. — Счас прям и двинем в обратку!

Я останавливаю его.

— Не торопись! Пусть твои бойцы отдохнут до утра. Обсохнут хоть, да и лошадям отдых нужен. Утром выступите. — Чуть подумав, уверенно добавляю. — Лучше всего будет, ежели языка мне приведете!

* * *

Еще два дня прошло в ожидании. Правда, томительное бездействие мучило только меня, войско же в поте лица готовилось к предстоящей битве. Я определил место почти в центре долины и там начали насыпать вал под баллисты и остальную «артиллерию». Выставили фургоны по фронту, расставили вешки для определения дистанции, размерили позицию каждой бригады и роты.

Предварительно расстановку войск по фронту обговорили с герцогами на общем совете. Я предложил центр оставить за мной, а на фланги поставить спешенные дружины герцога Людовика Баварского и маркграфа Иоганна Бранденбургского. Отряд же Альберта Саксонского отвести за линию баллист и, жестко разбив на сотни, вводить в бой лишь по мере необходимости.

Я ожидал, что наибольший протест вызовет мое желание спешить рыцарей, но ошибся. Это они, как раз, восприняли спокойно. Оказалось, такой подход у них довольно распространен и очень часто применяется. Лошадь используют лишь как средство доставки тяжеловооруженного всадника к месту боя. Надо сказать, это имеет смысл, поскольку не каждый рыцарь способен сидеть в седле как монгол. Степняк взбирается на лошадь раньше, чем начинает ходить и сидит в седле устойчивее, чем стоит на ногах. Европейскому дворянину до такого уровня как до небес и свалиться с вздыбившегося коня он может запростак. А упал с лошади в полной броне — это, как минимум, поломался, а как максимум…

В общем, вопреки моему ожиданию, большую дискуссию вызвал отвод Саксонской конницы на вторую линию. Альберт распетушился и требовал дать ему место на одном из флангов, где он одним лихим ударом опрокинет хвастливых лягушатников. Его брат, как и трое других сиятельных сеньоров с ним согласились и мне пришлось потратить полдня на то, чтобы убедить их в правильности моей позиции. Это было нелегко и порой мне очень хотелось наорать на них и обозвать тупыми кретинами, но я все же сдержался. Сказался двадцатилетний опыт общения с подобными субъектами. Сдержанно, но убедительно я раз за разом втолковывал им, что побеждает не тот, кто удачно стартует, а тот, кто первым приходит к финишу.

— Бой будет долгим, — убеждал я их своей непреклонной уверенностью, — и победит в нем тот, у кого в конце останутся силы на последний решающий удар.

В конце концов я их все-таки одолел. И тут не последнюю роль сыграл тот факт, что я их всех уже бил. Разгром у Эбенхюгельского холма отложился у каждого из них в памяти, придавая моим словам неоспоримый авторитет. Единственно, чего я им не сказал, так это то, что в предлагаемой расстановке сил я видел еще один смысл. Заключался он в том, что я постарался по максимуму обезопасить себя от традиционной рыцарско-удалой глупости. Дабы никто из них не бросился в незапланированную отчаянную атаку, оголив фланг, или не кинул резерв в бой раньше времени, или еще чего-то подобного. Ведь пешком тяжелые рыцари далеко не убегут, а разделенная на отдельные сотни дружина не помчится в едином порыве туда, куда не следовало.

Ко всем этим событиям, еще утром вчерашнего дня от Абукана примчался гонец и сообщил, что сам нойон со всем туменом выйдет к долине завтра к полудню. Я тотчас отписал ему, чтобы тот не торопился отрываться от преследователей и постоянно держал их у себя за спиной.

Весть была такая горячая, что я не дал гонцу даже времени на отдых. Сменили ему лошадей на свежих, подбросили еды на дорогу и тут же отправили обратно.

Сейчас уже заканчивается ночь, и близится рассвет. Мне не спится, и, спустив ноги с походной койки, я невольно прислушиваюсь к звукам за стеной дома. Чего-то не хватает, и я не сразу понимаю в чем перемена. Только через несколько секунд до меня доходит — не слышно шума дождя.

— Мать честная, дождь кончился что ли! — Не веря своим ушам, я пытаюсь уловить звук падающих капель, но нет. За стеной стоит ночная тишина, и я поднимаю глаза к небу. — Спасибо тебе, Господи! Вот уважил, так уважил!

Все еще не в силах поверить в такую удачу, я подхожу к выходу и, открыв дверь, высовываюсь наружу. Дождя точно нет, на голову ничего не капает, и более того, на прояснившемся ночном небе полно звезд. Это дает надежду, что и грядущий день пройдет без дождя, а что это значит для меня объяснять не надо. С мокрым порохом много не навоюешь, а намокшая тетива арбалетов и баллист теряет в своей упругости и прочности. В общем, дождь играет на стороне противника, снижая эффективность моего огненного наряда.

— Спасибо тебе, Господи! — Возблагодарив судьбу еще раз, я уже собрался было вернуться в шатер, но тут услышал приближающийся топот конских копыт.

Не успеваю подумать — кто это может быть, как слышу крики охраны.

— А ну стой! С коня слазь, живо!

В ответ им уверенный бас.

— Да это ж я, Сурей! Не признали штоль⁈

И сначала недоверчивое, а потом более уверенное.

— А, это ты, Сурейка!

Сурея я знаю, он был десятником в специальной бригаде Соболя, а ныне ходит под командой Еремея Стылого. Невысокий, но кряжистый мужик из бывших охотников. Соболь хвалил его за ловкость и умение отыскать самый запутанный след врага.

То, что он сейчас здесь,меня настораживает.

«Какого черта, он же сейчас должен быть с Еремеем⁈»

По моим подсчетам разведка никак не могла так быстро обернуться. Меньше чем за два дня отыскать войско короля и вернуться было нереально. От этих мыслей у меня в душе заскреблось нехорошее предчувствие.

Через минуту из темноты появился взводный охраны и Сурей, толкающий впереди себя связанного человека.

Не дожидаясь пока они меня заметят, ошарашиваю их обоих жестким вопросом.

— В чем дело⁈ — И уже конкретно к разведчику. — А ты почему здесь⁈ Что с Еремеем⁈

Не ожидая встретить меня у двери, они на мгновение застывают в безмолвном столбняке, и первым очухивается Сурей.

— Так это, Еремей же мя послал. Сказал, срочно консулу полоняника доставь.

Я уже вижу совсем молодого парня со связанными за спиной руками. Заляпанные грязью шерстяные чулки, длинноносые туфли, короткий приталенный колет с оборванным рукавом. Юноша смотрится здесь в лесу настолько чужеродным субъектом, что я не могу удержаться от иронии.

«Вы его прямо с бала стащили, что ли⁈»

Ничего больше не говоря, прохожу в дом, оставляя дверь открытой. Уже оттуда, запалив лампу, кричу.

— Чего встали⁈ Давайте его сюда!

Тут же загрохотали по ступеням сапоги, и в горнице стало как-то тесновато. Сурей одним тычком поставил пленника на колени и вскинул на меня горящие глаза.

— Ты уж извиняй, господин консул, что ночью-то! Да, Еремей сказал срочно доставь, вот я и торопился.

Командир охраны застыл в дверях, мол что делать, выставить их, али как⁈ Жестом отправляю его обратно на воздух, крикнув вдогонку, — закрой дверь!

Затем, вновь обращаю внимание на пленника.

— Ты кто такой⁈

Мой французский, с характерным выговором парижанина, заставляет парня вскинуть на меня испуганный взгляд.

— Вы кто?!. — Выдавливает он, но я жестко обрываю его.

— Не заставляй меня повторять вопрос!

Грозный окрик округляет его и без того перепуганные глаза, и он быстро-быстро лопочет.

— Я паж графа Фландрии, Гийома-де-Дампьера, был послан к герцогу Ферри Лотарингскому с вестью.

Перевожу взгляд на Сурея, и тот, не понимая ни слова подтверждающе кивает.

— Да, торопился сильно, но от пращи не убежишь! Мне Еремей сразу сказал, живой нужен! Тоды я его аккуратненько так приложил, тока, чтоб с коня сбить.

Окровавленный висок и разбитый нос парня без слов подтверждают описанную картину. Теперь мне становится интересно. Посол из лагеря короля к командующему авангардом.

Впиваюсь суровым взглядом в лицо пленника.

— Что ты должен был передать герцогу⁈

К моему удивлению, перепуганный насмерть пленник проявляет упорство. Сцепив губы и побледнев как смерть, он произносит с осознанным отрицанием.

— Я не могу вам этого сказать.

Смотрю на совсем юное, хоть и запачканное кровью лицо и качаю головой.

'Вот это ты зря! — Мне не хочется бить и калечить этого парня, но узнать, какой приказ короля он вез, я просто обязан.

Сейчас я могу просто выйти и оставить этого мальчишку на пару минут с Суреем. Вряд ли тот продержится дольше! Могу вызвать специалиста, но как я уже сказал, не хочется калечить юношу.

Подумав с пару секунд, я подхожу к двери и приоткрыв ее, подзываю взводного охраны. Тот мгновенно подскакивает, и я шепчу ему прямо в ухо.

— Приведи мне старика из сарая!

Ныне в сарае живет семья старосты. Сам староста, его жена, четверо детей и старик. Последний, то ли отец, то ли дед хозяина. Сухой горбатый старец с бельмом на глазу и одним зубом на весь запавший рот.

Пока взводный ведет старика, я подхожу к пленнику и жестко схватив его за подбородок, вскидываю ему голову.

— Сейчас ты еще юн и красив, наверное, при дворе нет отбоя от дам. — Мой ледяной взгляд пробирает парня до печенок. — Запомни этот момент, потому что скоро ты будешь выглядеть совсем по-другому!

В этот момент хлопает дверь, и взводный вталкивает в комнату старика. Тот напуган, со сна, и потому выглядит еще ужасней, чем обычно.

Резко поворачиваю голову пленника в сторону старца.

— Вот это человек выглядел вчера, так же как ты, а сегодня он уже полуживой труп. Он все равно рассказал мне правду, вот только было уже поздно. Он выдал тайну, а вот прошлого уже не вернуть! Он навсегда останется таким уродом!

В том ужасе, в котором сейчас паренек, он не разбирает кто перед ним. Он увидит лишь исковерканное тело, обезображенное лицо, а мои слова как раскаленные гвозди вбиваются в его мозг.

— Я дам тебе еще один шанс, паж! — Говорю медленно, пожирая взглядом его обезумевшие от страха глаза. — Сейчас я повторю вопрос, и ты ответишь мне, а если нет, то…

Я не успеваю договорить, как парень почти выкрикивает мне в лицо.

— Я должен был передать герцогу слова короля. Войско Людовика на подходе, герцогу приказывают не торопиться, и не начинать бой в одиночку!

Продолжаем работать! Продолжение уже в пятницу!

Часть 2

Глава 14

Середина октября 1258 года

В центре долины, взвод за взводом выстроены все пять бригад. Все как обычно, впереди цепь арбалетчиков и рота громобоев, за ними ровные прямоугольники пикинеров и алебардщиков. Позади их спин линия боевых фургонов, следом ров и земляной вал под «артиллерию». С обоих флангов мои порядки подпирают не такие ровные прямоугольники спешенных герцогских дружин. Слева баварские рыцари Людвига Сурового, а справа воины маркграфа Иоганна. И там, и там построение одинаково. Тяжело бронированные меченосцы стоят вперемешку с более легкими копейщиками. Соотношение где-то один к двум, на каждого спешенного рыцаря с мечом приходится по два оруженосца с длинными копьями.

На небольшой возвышенности позади войска мой наблюдательный пункт, за ним три конные сотни Саксонского герцога. Еще две спрятаны в лесу на северном склоне, а три последних за крайними домами деревни Моншау. Сам герцог Альберт стоит сейчас рядом со мной и выглядит крайне недовольным. Его «коллеги» заняли место в передней шеренге своих воинов, а он «позорно прячется» за спинами. Сие, не по-рыцарски и ему зазорно! Именно из-за этого настроя его отряды и разбиты на три группы, а сам он стоит здесь, рядом со мной, а не там, со своими всадниками. Это не очень удобно для оперативного командования, но зато страхует от несанкционированной атаки. Альберт может корчить недовольные рожи, но мы все уже не раз обсудили, и каждый из герцогов дал слово держаться оговоренной диспозиции.

Сейчас все мое внимание приковано к западной границе долины. К тому месту, где сужаясь бутылочным горлышком, равнина упирается в Льежский тракт. Самой дороги отсюда не видно, только заросший лесом горный склон. До него от командного пункта ровно две тысячи сто шагов, но даже с такой дистанции уже можно различить выезжающие из леса крохотные конные фигурки. Это выходит в долину тумен Абукана.

По той легкой рыси, с какой движутся всадники, делаю вывод, что монголы не шибко торопятся.

«Значит, французы не сильно наседают им на пятки!» — Делаю очевидный вывод и продолжаю следить за маневрами монголов. Немного нервничаю! Одно дело план, и другое реальность. Тут рации нет, если что, в трубку не крикнешь — не туда претесь, забирайте правее! К счастью, монгольская лавина, следуя незримой команде тысячников, организованно делится на два потока и обтекает наш фронт с двух сторон.

Присмотревшись, различаю бунчуки Берке и Абукана. Нойоны едут под прикрытием тургаудов и, не сворачивая ко мне, проплывают к южному склону вслед за своими сотнями. Это не игнорирование меня, этот момент специально обговорен. Он в рамках нашей договоренности по герцогам. Если Абукан и Берке завернут сейчас в ставку, то бедняге Альберту придется бухаться на колени, приветствуя высокородных монголов. Этого, по крайней мере, до окончания боя очень хотелось бы избежать, и компромисс только такой. С молчаливого согласия Берке, монголы, до поры, делают вид, что никаких германских союзников не существует. Альберт, видать, тоже не горит желанием видеться с ордынцами, и потому никаких вопросов не задает.

Два монгольских потока обходят наши фланги, и забирая все больше и больше к пологим склонам гор, скрываются из виду в лесном массиве. Места для прохода им вполне достаточно. Я даже могу сказать абсолютно точно, поскольку все дистанции в долине Синьяль вымерены до шага. Ширина равнины в месте, где выстроилась армия тысяча восемьсот шагов. Протяженность нашего фронта четыреста шагов. С каждого фланга до поросших лесом склонов примерно в два раза больше, а за моей спиной до восточного выхода из долины почти три тысячи шагов ровного пространства. Все эти дистанции отмечены на моей карте, как и позиция каждой роты и сотни.

Словно подслушав мои мысли, Прохор берет перо и отмечает на плане места, где на поросших лесом склонах укрылись монгольские сотни. Заметив это, успеваю подумать.

«Итак, монголы на позиции, осталось дождаться француза!»

Вчера ночью, кроме приказа короля, разговорившийся пленник поведал мне еще много интересных вещей. Из его отрывочного лепета, я понял, что, торопясь обрушиться на отступающих варваров, войско Людовика IХ сильно растянулось. Впереди, с большим отрывом, двигались конные дружины Карла Анжуйского и графа Артуа. Они практически уже догнали авангард герцога Лотарингии, поэтому король и приказывал последнему не торопиться. Сам же Людовик с основными силами запаздывал, примерно на сутки.

На вопрос, какова общая численность королевских войск, паренек лишь испуганно пожал плечами — много! В том, что тот не врет и, действительно, не знает, сомневаться не приходилось. Юному пажу, не умеющему ни читать, ни писать, не пристало интересоваться цифрами.

Конкретика пришла к утру с возвращением разведки. Еремей оценил отряды герцога Анжуйского и Графа Артуа приблизительно в пять тысяч конных. Но не успел я подумать, что это пока терпимо, как он тут же огорчил меня, сказав, что вплотную за первым идет еще один крупный кавалерийский отряд, примерно в три тысячи всадников. Их знамена я идентифицировал, как штандарты герцога Брабанта.

Остальная армия короля отстала примерно на день. По численности разведка оценила ее в восемь-десять тысяч, но Еремей также отметил: «Значительная часть войска состоит из плохо вооруженной пехоты, а конница пестрит самыми разномастными гербами и штандартами».

Вывод напрашивался сам-собой. Пехота — это подневольно призванные крестьяне, а в кавалерию собралось слишком много мелких и трудно контролируемых отрядов.

Сейчас, имея уже реальное представление, что общая численность крестоносных сил составляет примерно от восемнадцати до двадцати тысяч, я еще больше уверился в правильности своего первоначального плана. Врага надо бить по частям, и главная задача на первоначальном этапе не дать передовым отрядам противника остановиться и дождаться основных сил.

Тут я отбрасываю все посторонние мысли и концентрируюсь на появлении еще одного отряда. Это арьергард ордынцев, их порядка трех сотен, и вот они уж коней не жалеют, потому как у них «на плечах» плотно сидит погоня.

Вырвавшись в долину, монголы, не снижая хода, сворачивают к южному склону, а вот их преследователи осаживают коней. Вид вражеской пехотной линии заставляет их остановиться. Их всего пара сотен, и они благоразумно решили подождать подкрепления.

Примерно через полчаса показались и основные силы. Разглядеть штандарты с такой дистанции невозможно, но само наличие знамен говорит мне, что это уже пожаловал сам лотарингский герцог Ферри.

В рядах вражеской конницы пока царит нервная суета, и это понятно. Они шли по пятам легкой конницы, а нарвались на плотный пехотный строй. Это, явно, сбило герцога с толку и в его действиях заметно слишком много суеты. Это мне совсем не нравится.

«Так ты собираешься атаковать или нет⁈» — Недовольно пробурчав, решаю, что надо бы подстегнуть нерешительного герцога.

Найдя взглядом, подзываю к себе Еремея Стылого. Едва тот подъехал, как я показываю ему на еще не выстроенные порядки врага.

— Возьми своих ребят и обстреляйте-ка их. Пусть озлятся, но в рукопашную с ними не вступать! Как пойдут на вас, так сразу отходите!

Гаркнув мне «сделаем», Еремей махнул своим и сходу бросил коня в галоп. Две сотни его стрелков, тут же сорвались следом.

Наша атака не осталась незамеченной, и навстречу ей выдвинулся отряд рыцарей под штандартом графа Люксембурга. Сам Генрих Белокурый повел в бой не менее трех сотен своих рыцарей.

Две волны покатились навстречу друг другу, но сшибки не произошло. С прицельной дистанции разведчики Еремея выпустили рой арбалетных болтов и тут же развернулись обратно. Строй врага в момент поредел на пару десятков бойцов, но это его не остановило. А вот стрелки Еремея на развороте сильно потеряли в скорости, и несущаяся во весь опор кавалерия Люксембурга буквально села им на хвост. Рыцарям не хватило совсем чуть-чуть, чтобы с оттяжкой рубануть по вражеским спинам, и они азартно бросились в погоню.

Я знаю, что этот маневр у сотни Еремея отточен не хуже, чем у монгол, и тут важна не только слаженность, но и точный расчет. Надо выстрелить с такой дистанции, чтобы и стрелы не ушли в «молоко», и враг не догнал на развороте. И здесь надо учесть много чего: свежесть лошадей как своих, так и противника, тяжесть брони всадников, наличие у врага луков или арбалетов.

Еремей провел маневр на грани, и на несколько секунд заставил меня понервничать. К счастью, у моих разведчиков кони посвежее, да и сами они намного легче, поэтому разрыв с наседающими люксембуржцами с каждой секундой увеличивается.

Теперь преследуемые стрелки несутся уже в нашу строну, а нахлестывающие коней преследователи мчатся за ними, не теряя надежды их догнать. Кому-то надо отсечь зарвавшихся люксембуржцев, и я подаю знак сигнальщику.

Однохвостый бунчук тут же взлетает на мачту. Этот сигнал для монгол на южном склоне, и означает он — ваш выход!

Пара мгновений мой взгляд безрезультатно ищет признаки движения на заросшей лесом горе. Успеваю даже нервно стиснуть зубы, но вот, из-за редких деревьев все-таки появились монгольские всадники. Еще несколько секунд, и, уже растянувшись лавой, пять сотен ордынцев понеслись во фланг азартно скачущим рыцарям.

События мчатся со стремительной быстротой. Только что Генриху Люксембургскому грезилось как он рубит всех врагов в капусту, а теперь печальные последствия уже грозят ему самому и его рыцарям.

На это я лишь мысленно усмехаюсь и подзуживаю все еще топчущуюся на месте лотарингскую конницу.

«Ну, так что же ты, герцог Ферри⁈ Позволишь, чтобы твоих друзей-союзников порубили прямо на твоих глазах или таки сделаешь что-нибудь⁈»

Мой план по втягиванию противника в неконтролируемую азартную битву, пока идет по плану. У Лотарингского герцога нет выхода, он не может бросить своих и командует атаку.

Я вижу это по тому, как двинулась вперед еще не выстроившаяся в боевой порядок конница. Быстро прикидываю ширину и глубину фронта, и получаю, что в атаку сорвалось не меньше полутора тысяч рыцарей.

«Это почти все, что господин герцог имеет. — Иронично замечаю про себя. — Азартный паренек! Как раз то, что надо!»

В это время передовой отряд люксембуржцев оставил преследование стрелков и развернулся против монгол. Перегруппировавшись плотнее, он острым шипом вонзился в разряженный строй ордынцев. В такой сече, даже имея полуторакратное превосходство, монголам пришлось бы туго, но сзади на рыцарей Люксембурга уже насели те, кого они только что преследовали. В один миг там завязалась ожесточенная схватка.

Перевожу взгляд с левого фланга в центр и вижу, как набирая ход и растягиваясь по всему фронту, конница герцога Лотарингского устремилась вперед. Сразу пугать врага огненным шквалом я не планирую, и «артиллерия» пока молчит. Впереди только рота громобоев и арбалетчики.

Вижу, как стрелки вскинули ружья и взвели арбалеты. Дистанция все меньше, но никто не стреляет, все ждут команды. Убойная дистанция — пятьдесят шагов. В бою, стоя перед несущейся на тебя конницей — это значит почти в упор. Только, чтобы выстоять и дождаться команды, требуются железные нервы, опыт и многолетняя выучка.

Наконец, слышу рев Ефима Рогожи.

— Пли!

И вслед за ним крик капитанов арбалетчиков сливается в один крик.

— Плиииии!

Грохот тяжелых мушкетов, заглушает щелчок спусковых механизмов сотен арбалетов. Вонючий пороховой дым застилает все серым туманом, а стрелки уже десятками ручейков утекают за спины пикинеров. Те смыкают ряды еще плотнее, и вырвавшуюся из дыма конницу встречает лес выставленных пик.

Лошади вскидываются на дыбы, сбрасывая всадников. Конское ржание и человеческие вопли накрывают все поле боя. Для рыцарей такой поворот неожидан, и, разом охладев, они топчутся перед выставленными пиками. Не в состоянии дотянуться до пикинеров своими копьями и мечами, они не знают, что делать.

В этой хаотичной суете противника, мои стрелки быстро и привычно заняли позиции на фургонах, и на головы атакующих вновь посыпались арбалетные болты. Этот смертоносный дождь окончательно вывел из себя лотарингских рыцарей, и они начали отходить, пытаясь выйти за радиус арбалетного поражения.

В центре противник начал потихоньку отступать, а вот на флангах ему удалось врубиться в баварские и бранденбургские порядки. К тому же, у южного склона, несмотря на меньшинство, тяжелые люксембургские всадники по-прежнему держатся молодцом.

Глядя на все это, я начинаю думать, что окончание первого этапа было бы неплохо ускорить.

С этой мыслью поворачиваюсь к герцогу Альберту.

— Вы хотели развлечься, Ваше сиятельство! — Показываю ему на свалку у южного склона. — Так помогите нашим степным друзьям, они вам будут за это весьма признательны!

На лице герцога появилась презрительная гримаса, и вместо ответа он лишь с гулким стуком опустил забрало шлема. В следующий миг его меч с лязгом вылетел из ножен.

Взмахнув им над головой, герцог резко бросил коня в галоп. Оруженосцы со штандартом рванули за ним, а следом, сотрясая землю топотом копыт, помчались и две сотни панцирной саксонской кавалерии.

Обогнув наши порядки по левому флангу, саксонцы внезапно врезались в строй рыцарей Генриха Люксембургского. Мощный и неожиданный удар мгновенно опрокинул порядок люксембуржцев, и те обратились в бегство. Герцог Альберт с монголами бросился их преследовать, и теперь уже весь правый фланг лотарингцев оказался под ударом.

Слышу рев трубы, это герцог Ферри командует общее отступление. Я тоже киваю трубачу, и наш сигнал «отбой атаки» звучит вслед герцогской трубе.

Повинуясь сигналу, монгольская полутысяча и разведчики Еремея тут же начали разворачиваться, а вот на герцога Альберта команда не подействовала. Он продолжил преследовать люксембуржцев как хорошая гончая дикого зверя.

Выругавшись в сердцах, мысленно крою всех высокородных сеньоров вместе взятых. Спасение Альберта может нарушить все мои планы, потому как на этом этапе я не хочу разгрома противника. Положение сейчас такое, что стоит бросить в бой еще хоть пару сотен, и отход врага может превратиться в бегство. А ведь это всего лишь передовой отряд! Где-то там, на горном тракте подходят другие отряды. Они намного больше и их лидеры куда авторитетней. На узкой дороге, они остановят бегущих и легко отразят любое преследование. Потом, осмыслят случившееся, дождутся подхода отставших частей, и это будет уже совсем другая армия. Мне это не нужно! Мне нужно, чтобы побежало все войско! И бежало так, чтобы его было уже не остановить, а для этого требуется, чтобы бегущая лавина была куда массивней и тяжелее, чем та преграда, что захочет встать у нее на пути. То есть, необходимо разгромить и заставить бежать, как минимум, весь передовой корпус. Только тогда есть реальный шанс, что этот поток унесет с собой и отставшую королевскую армию.

Проще говоря, мне надо, чтобы все подходящие отряды повторили ту же ошибку, что и Ферри III, а для этого разгром авангарда противопоказан. Наоборот, у противника должно сложиться впечатление, что произошло лишь дурацкое недоразумение, и все легко можно исправить, надо только поднажать.

Словно подслушав мои размышления, со стороны Льежского тракта в долину начали выезжать еще всадники. Пытаюсь разглядеть кто это, но безуспешно, слишком далеко.

Мысленно прикидываю варианты.

«Если королевский паж ничего не перепутал, то это должен быть передовой отряд Карла Анжуйского или графа Артуа. — Тут я иронично усмехаюсь. — Кто бы ни был, они как нельзя кстати!»

Вид появившихся подкреплений подействовал на лотарингское воинство ободряюще, а на саксонского герцога как отрезвляющий ушат воды. Альберт вдруг увидел, что он один посреди врагов и только чудом еще не взят в кольцо. Осадив коня и враз поумнев, герцог развернул своих рыцарей обратно. На его счастье, радостная сумятица и общий хаос в стане врага позволили ему уйти почти без потерь.

Смотрю, как анжуйские отряды все выходят и выходят из леса. Выдвигаясь вперед, они торопятся проскочить узкость бутылочного горлышка и занять более выгодную позицию. Я им не мешаю.

Суета и неорганизованность в стане противника постепенно сменяются подобием порядка, и вот уже вся масса конницы выстроилась в три больших прямоугольника на расстоянии тысячи шагов от нашей стрелковой линии. За ними встало Льежское ополчение, которое по счастливой для них случайности, до сих пор так и не приняло участие в битве.

Мне видно как в центре вражеского строя собралась группа всадников в шлемах с пышным плюмажем. Зная нынешнюю тягу аристократии к выпендрежу, делаю предположение, что это господа командиры съехались на военный совет.

«Сиятельные сеньоры решили посовещаться! — Иронизирую про себя. — Ставлю сто к одному, что сейчас герцог Ферри уверяет остальных, будто ему для победы не хватило совсем чуть-чуть! Что несмотря на численное превосходство врага его маленький отряд был, ну очень, близок к победе!»

Мой расчет на чванливость и самодурство нынешней аристократии. На то, что ее яркий представитель, герцог Лотарингии Ферри III, ни за что не признается в том, что отступил перед какой-то пехотой. Французское рыцарство пока еще не знает горечи поражений при Кресси и Пуатье и полно уничижительного презрения к любой пехоте. Я думаю, Ферри легко убедит себя и всех остальных в том, что теперь, с приходом Карла Анжуйского победа просто лежит на блюдечке и надо только протянуть руку.

На эту рыцарскую браваду и отчаянное бахвальство я и делаю ставку. С замиранием слежу за группой и вижу, как, пришпорив коней, они сорвались с места и помчались к своим отрядам.

'Торопятся! Это хороший знак! — Говорю я себе, и, словно подтверждая мои мысли, с противоположного края поля донесся сигнал к атаке.

Атака! Призывно завыла труба в центре. Атака! Атака! Подхватили сигнал горнисты на флангах. Вслед им дрогнула земля, и тысячи лошадиных копыт сорвались с места.

Набирая ход и растягиваясь по всему фронту, тяжелая конница рысью вышла на рубеж атаки. Пятьсот шагов до противника, четыреста…! Я уже могу рассмотреть штандарты. Теперь очевидно, что в центре сам Карл Анжуйский, справа рыцари Робера I Артуа, а слева слегка потрепанные лотарингцы и люксембуржцы.

Триста шагов! Вражеская конница переходит в галоп, и тут грохочут пушечные залпы. Центр нашей позиции накрывает серым пороховым облаком дыма, и тут же, вырываясь из него, в небо уходят три ракетных хвоста.

Чугунные ядра прорубают чудовищные просеки в плотной анжуйской дружине, а три разорвавших дымных гриба валят в одну кучу лошадей и их всадников. Грохот железа и топот копыт заглушают стоны и крики искалеченных рыцарей. Конная лава продолжает нестись вперед.

Двести шагов, сто…! Бухают отбойники баллист и начиненные горючей смесью пятилитровые керамические шары летят в атакующую массу. Восемнадцать зарядов грохают прямо под копытами передней линии, и огненная стена с клубами черного едкого дыма накрывает атакующую конницу.

Залп громобоев и арбалетчиков идет не целясь, прямо туда в пламя и черный дым. На миг, под рев коней и человеческие проклятия, конная лава останавливается, и стрелки спокойно отходят к фургонам.

Первая линия конницы практически сметена, но задние еще давят на передних, и рыцарская атака все-таки налетает на выставленные пики. Несокрушимая рыцарская кавалерия дезориентирована и практически остановлена «артиллерией» и стрелками, а в статическом состоянии пикинеры уверенно с ней справляются. Две-три пики бьют одновременно и какая-нибудь из них, да находит слабое место. Один за другим падают с коней рыцари, а те, а кто еще в седле, не могут подойти к врагу на расстояние удара. Это выводит их состояния равновесия!

Центр стоит как влитой, а вот на флангах, конница врага врезалась в ряды спешенных рыцарей более успешно.

Бросаю взгляд налево и вижу, что там дела совсем плохи. Свежие силы Робера Артуа смяли передовые порядки баварцев и даже опрокинули штандарт самого герцога. Баварские рыцари еще не бегут, но дело движется именно к этому.

Даю команду сигнальщику, и тот торопливо вздергивает на рею флаг саксонского герцога. Это сигнал к атаке резервным сотням саксонских рыцарей, что спрятаны у деревни Моншау.

'Надеюсь, они там не спят и следят за сигналами! — Зло бормочу про себя, потому как не вижу самого герцога Альберта.

К счастью, мой сигнал замечен, и на фоне крайних деревенских домов появляются рыцари под саксонским флагом. Всматриваюсь туда и различаю штандарт самого Альберта.

«Так вот куда он делся!» — Понимаю, что, скорее всего, после своей лихой атаки Альберт посчитал себя обиженным. Никто его не поддержал, а ведь он был так близок к победе! Поэтому он не вернулся на командный пункт, а отошел к своим в деревню Моншау. Зализывать, так сказать, уязвленное самолюбие.

«Ладно уж, — все же выдыхаю с облегчением, — главное, на сигнал отреагировал!»

Вытянувшись колонной, отряд почти в пятьсот саксонских рыцарей обошел отступающий фланг баварцев и врезался в бочину уже празднующим победу рыцарям Артуа. Те, поначалу опешив, все же приняли удар достойно, и бой на левом фланге закипел с еще большей яростью.

На другом фланге произошло то, чего я и опасался. Резервные саксонские сотни пошли в атаку, не дождавшись моего сигнала. Рыцари увидели знамя своего герцога в бою, и им этого вполне хватило. К счастью, на текущий момент, это уже не важно.

Удар резервных сотен пришелся во фланг потрепанным люксембуржцам. Яростно заработали мечи и секиры, но равное противостояние продлилось недолго. Застоявшиеся саксонцы рвались в бой, а усталым рыцарям Люксембурга нечего было противопоставить этому порыву. Потихонечку, шаг за шагом, они начали сдавать назад. Их примеру последовала конница Лотарингии, а это уже послужило триггером и для центра.

Противник, за исключением фланга, где рубился Робер Артуа, начал откатываться назад, но тут с Льежского тракта им прибыло еще подкрепление. Передовые отряды под знаменами герцога Брабанта начали выезжать в долину. Видя общую нерадостную картину, они с хода отважно бросились в бой. Их заряд подстегнул отступающих, и новая волна атаки покатилась на наши порядки.

Глядя на раскатившуюся по всему фронту конницу, я шепчу, стиснув зубы.

— Вот и последний аккорд, господа!

Вновь загрохотали пушки, жахнули ракеты и баллисты. Вновь, отработав, отошли назад арбалетчики и громобои. Рыцарская конница, как и в прошлый раз уперлась в выставленные пики и с отчаяния все же проломила их в некоторых местах. Там их привычно встретили алебардщики, и прорывы затухли, не принеся атакующим успеха.

На флангах, новый порыв принес было движение, особенно на нашем левом фланге, где рыцари Артуа рубились с отчаянием обреченных, но вскоре и оно остановилось, увязнув в жестокой и беспощадной рубке.

Понимая, что пришел звездный час ордынцев, машу рукой сигнальщику. На мачту тут же взлетает треххвостый бунчук, означающий общую атаку.

Монголы, видать, так застоялись на месте, что не успел еще бунчук достичь верхней точки, как оба склона покрылись бесчисленными точками всадников. Одно только появление такого количества врагов, уже само по себе сыграло свою психологическую роль. Оно просто подавило волю противника к сопротивлению. Рыцари Люксембурга и Лотарингии, что сражались с самого утра, дрогнули первыми, и это было уже не отступление, а бегство. Они повернули коней еще до того, как монголы врезались им во фланг. Их бегство потянуло за собой и брабантцев, а вслед за ними дрогнул и центр.

Видя, что поворотный момент наступил, поворачиваюсь к Калиде и Петру Рябому.

— Ну, с богом! Начинайте!

Те, хлестнув коней, помчались к войскам, и уже через секунду грозно зарокотали барабаны. Атака, атака, атака!

Под этот ритм, все пять бригад одновременно шагнули вперед, опрокидывая оставшееся сопротивление. Теперь побежал уже весь центр! Анжуйцы, брабантцы и прочие, побежали настолько вдохновенно, что не посчитались даже с собственной пехотой. Льежское ополчение, так и не поучаствовавшее в сегодняшней битве, попало под раздачу собственной конницы. Растоптанное бегущей кавалерией, оно испуганно кинулось к выходу из долины.

После этого, бегство французов превратилось в настоящую катастрофу. У выхода на единственную дорогу мгновенно образовалась пробка, и началась давка. Это паническое столпотворение довело ужас до того остервенелого безумия, когда свои топчут своих, и никто никого уже не жалеет. Сзади эту человеческую массу подперли насевшие монголы, довершая кромешный хаос.

Я смотрю на это избиение, и в моей голове пульсирует только одна мысль.

«Вот теперь этот обезумивший бегущий поток сметет всякого, кто попытается его остановить!»

Мои дорогие читатели, эта глава предпоследняя! Следующая, станет завершающей главой пятой книги.

Часть 2

Глава 15

Конец ноября 1258 года

В юрте до тошноты воняет горелым бараньим салом и кислым кумысом. Видно, что ее хозяева совсем недавно изрядно злоупотребили чревоугодием и забродившим кобыльим молоком. Стараюсь пореже дышать и не морщить нос, но, по-настоящему, сейчас меня волнует совсем не это. Все мои мысли на этот момент заняты только одним, что ответить Абукану, бросающему мне обвинение за обвинением.

— Почему ты не последовал за нами после разгрома короля франков⁈ Я простил тебя в прошлый раз, но ты вновь ослушался моего приказа! — Покрываясь красными пятнами, он продолжает орать, не давая мне вставить слово. — И почему ты приехал один, урусс⁈ Почему я не вижу германских князей, за которых ты поручился⁈

Почему Абукан в таком гневе, понятно. Я не поддержал его набег на Францию Тогда, после победы в долине Синьяль, монголы бросились преследовать панически отступающего противника. Беспорядочно бегущая французская конница по пути заразила своим ужасом и идущую ей на помощь армию короля. Плохо вооруженные крестьяне и разномастное дворянство армии Людовика разбежались раньше, чем столкнулись с передовыми монгольскими дозорами. Дорога на запад была открыта. Перепуганное дворянство попряталось по своим замкам, города укрылись за каменными стенами, отдав графство Намюр и восточную Фландрию на разграбление степным варварам.

Я же вслед за ордынцами не пошел, а, дав войску пару дней на отдых, развернулся строго в перпендикулярном направлении. Сделав двухдневный переход на север, я встал лагерем под стенами города Ахен. Грабеж Фландрии и Северных провинций Франции меня мало интересовал. Куда важнее было закончить начатое в Германии.

Союзные герцоги поначалу ломанулись вслед за монголами, но их азарт быстро остыл. Как только сиятельные сеньоры окончательно уверились, что я с ними во Фландрию не пойду, они вдруг осознали, что их желание поживиться, входит в прямое противотечение с нежеланием встречаться с монгольскими военачальниками. Люди не глупые, они сразу поняли, что без моего посредничества, любой контакт с монголами мгновенно доведет дело до прямого столкновения, а им этого бы очень не хотелось. Все они уповали на мое обещание, что еще до весны монголы уйдут в степь и надеялись дотянуть до этого времени, оставаясь в живых.

В общем, германские союзники безобразничали где-то неподалеку в восточной Фландрии и Брабанте. Монголы же ушли дальше на юг и грабили уже Нормандию и Шампань, а я стоял под Ахеном. Я ждал ответа на свои письма, что разослал архиепископам Майнца, Кельна и Трира. В них я уверял добропорядочных князей церкви, что не держу обиды и все еще жду их в Ахене, где они смогут загладить свою вину, отдав свой голос за Конрадина.

Эта переписка затянулась почти на полтора месяца. Святые отцы отчаянно торговались, но страшный разгром короля Людовика был тем аргументом, с которым им трудно было спорить. В конце концов заручившись моим обещанием их личной неприкосновенности, они согласились прибыть в Ахен.

За это время разгульная жизнь монголов во Франции закончилась. Пока можно было безнаказанно грабить, они не особо переживали из-за моего отсутствия, а вот когда начались серьезные трудности, то вспомнили. Их все плотнее обкладывали в Нормандии и возможностей для маневра становилось все меньше и меньше. Вокруг одни города да замки, и в каждом засели враги, которые только и ждут, чтобы ударить в спину. Все чаще стали пропадать маленькие отряды и фуражиры, к тому же король Людовик с братом Карлом вновь собрали армию. Это, конечно, была уже далеко не та армия, с которой Людовик начинал свой крестовый поход, но и с ней, острожный Берке не захотел вступать в бой. И вот тут мое отсутствие послужило ему отличным предлогом, чтобы развернуть тумен в Германию.

Монголы двинулись обратно тем же маршрутом, что и пришли во Францию. Сначала вышли к Намюру, а оттуда в долину Сеньяль. Встав там лагерем, Берке и Абукан затребовали меня к себе на «ковер» для объяснений.

Наверное, я мог бы послать их к черту, и они бы утерлись, но я постоянно держал в уме, что Берке без пяти минут властитель Золотой Орды. Ссориться с Ордой в мои планы никак не входило! Не то, чтобы я все еще опасался большой войны со степью, нет! Просто я смотрел на Золотой Сарай как на тот амбарный замок, что может перекрыть торговый путь из Балтики в Иран и похоронить все мои стратегические замыслы. К тому же, по моим расчетам, весть о смерти Улагчи уже должна была достичь монгольского лагеря, но никаких признаков этого не было. Почему⁈ Ответ на этот вопрос тоже нельзя было получить, не встретившись с Берке, и я поехал.

Сейчас вот молча стою и стоически выслушиваю идиотские претензии Абукана. Про неисполнение приказа, это чушь! Они даже не звали меня! Эту часть я могу оставить без ответа, а вот с союзными герцогами дело куда серьезнее и тут надо выкручиваться.

Я мог бы сказать им правду, что все курфюрсты сейчас на пути в Ахен, где через неделю состоится-таки судьбоносное заседание. Что сейчас это куда важнее, чем их желание увидеть унижение германцев! Мог бы, но я знаю, что для Берке и Абукана это не аргумент. Гордыня и эйфория победы все еще пьянит им кровь, а без преклонения покоренных князей удовлетворение далеко не полное. Они жаждут увидеть немецких герцогов, ползающими у своих ног, а я, по их мнению, лишаю их этого удовольствия.

— Так, где же наши союзные князья⁈ — Это уже подал голос Берке. — Почему до сих пор никто из них не выразил нам своего подчинения⁈ Такое неповиновение должно быть наказано!

Несмотря на прозвучавшую угрозу, решаю придерживаться плана и валить все на указ Бурундая и свое непонимание монгольских традиций.

Склонив голову, прикладываю обе ладони к сердцу.

— О, многомудрый Берке, здесь нет ни капли неповиновения. Возможно, есть моя вина, но я лишь хотел поскорее исполнить указ великого Бурундая. Я отправил всех герцогов в Ахен, на выборы императора, дабы вся эта земля уже безвозвратно приняла власть Великого хана! — Выдержав испепеляющий взгляд Берке, добавляю. — Вы можете направить копыта своих коней к городу Ахен и там принять присягу у покоренных князей Германии.

Я говорю много и витиевато, лишь с одной целью, потянуть время. Бесконечно это продолжаться не может, и кислое выражение на лице Абукана вдруг взрывается гримасой ярости.

— Ты совсем обезумел, урусс! Это жалкие рабы должны приползти к нашим ногам, а не наоборот! Не могут монгольские нойоны следовать за рабами своими!

Он резко повернулся к Берке.

— Я же говорил, дядя! Надо было казнить одного из этих германцев для примера остальным. — Его взгляд молнией вонзился в меня. — А этому болтливому уруссу следует вырвать язык, дабы он не чернил нас своим поганым ртом!

Я смотрю прямо в глаза Берке и вижу, что, в отличие от своего малахольного племянника, тот понимает, что для подобных решений у них ныне маловато силенок. Для таких разборок нужно, по крайней мере, дождаться соединения с туменами Бурундая.

Ситуация для него неприятная, и я, уже привычно, помогаю ему из нее выйти.

— Зачем нойон Абукан так нервничает! Никто не желал обидеть славного нойона! Я лишь выполнял указ Бурундая. Пусть германские герцоги присягнут Конрадину и станут подданными Великого хана. Потом они все будут молить о милости у ваших ног, и если кто-то воспротивится, то я сам приведу их к вам в цепях!

— Урусс кормит нас пустыми обещаниями! — Не сдерживаясь, оборвал меня Абукан. — Раньше он говорил, после битвы, теперь, после выборов, а дальше что⁈ Я не верю ему!

В этом и отличие Берке от Абукана. Тот тоже не верит мне, но не кричит об этом, ибо понимает, за свои слова надо отвечать. Если у тебя нет сил наказать врага, не следует впустую грозить ему, иначе твои слова потеряют цену и превратятся в шум степного ветра. Так, примерно, звучит монгольская мудрость, которой всегда следует Берке и потому во всей Великой степи его почитают умным и дальновидным человеком.

Подумав немного, Берке изрек свое безапелляционное решение.

— Хорошо! Мы подождем неделю до окончания выборов.

'Ну вот, еще неделю я выиграл! — Мысленно поздравляю себя, поскольку считаю, что время играет на моей стороне. Я верю в предсказание Иргиль и жду, что со дня на день, должна прийти весть о смерти Улагчи. Она многое изменит и уж точно произведет переоценку ценностей в голове Берке.

Склоняю голову в знак почтительности к словам мудрого нойона, но исподволь слежу за происходящим. Вижу, как вдруг из крайнего угла юрты к Берке шмыгнул его доверенный слуга. Наклонившись к самому уху хозяина, тот что-то взволновано зашептал.

Вцепляюсь взглядом в лицо Берке, пытаясь уловить по нему смысл сообщения. И не зря! Привычно-непроницаемое выражение на миг сползает со скуластой физиономии, открывая гримасу удивленного потрясения и нежданной радости одновременно.

«Готов побиться об заклад, — мысленно оцениваю свое наблюдение, — такие эмоции могла вызвать только одна новость в целом Свете!»

На лицо Берке вновь легла обычная невозмутимая маска, но поведение его все же изменилось. Он как-то уж слишком живо начал сворачивать прием. Ничего больше не говоря, словно судьба герцогов его вдруг перестала интересовать, он махнул на меня рукой, мол иди, я тебя больше не задерживаю. Более того, он поднялся еще до того, как я покинул юрту, что было просто немыслимым нарушением этикета.

Уже на самом выходе отмечаю, как Абукан бросает удивленный взгляд на дядю и, мысленно усмехнувшись, выхожу наружу.

Вдыхаю полной грудью чистый воздух.

«Догадки — это, конечно, хорошо, но лучше было бы точно знать, что за новость пришла к Берке! — На миг задумавшись, как это можно сделать, вдруг отметаю все варианты, как ненужные. — К чему суетиться, ведь и дня не пройдет, как начавшиеся события сами все расскажут!»

Уже вскочив в седло, оборачиваюсь к Еремею.

— Пусть твои ребятки аккуратно последят за ордынским лагерем. Хочу знать любые мелочи. Куда поскачут гонцы? Начнут ли сворачивать лагерь? Как будут действовать? Будет ли больше суеты и неразберихи? В общем обо всем, что хоть на йоту выбивается из привычного, я должен узнать немедля!

* * *

Площадь перед базиликой Ахенского кафедрального собора до предела заполнена простым народом. Развлечений у нынешних горожан немного, а тут такое событие — коронация самого императора. Людей набилось на площади, яблоку некуда упасть, но внутрь простой люд не пускают. В соборе только аристократия. От входа, та, что попроще, и чем ближе к алтарю, тем все выше и выше рангом. Все три светских курфюрста: герцог Саксонии Альберт I, маркграф Бранденбурга Иоганн I и герцог Баварский Людвиг II Суровый стоят слева от аналоя, на котором разложены королевские инсигнии: меч Карла Великого с поясом, плащ с застежками и жезл со скипетром и короной.

Я стою чуть подальше в тени огромной колонны и смотрю как с противоположной стороны, стараясь не трястись от волнения, к алтарю идет худенький испуганный мальчик. Это без пяти минут новый император Конрадин I и волноваться ему совершенно не о чем! Сегодня лишь помпезно-торжественная декорация ко вчерашнему событию. Вчера, без всякой помпы, в зале Ахенского дворца прошло голосование курфюрстов. Где, шестью голосами из семи, король Богемии, по понятным причинам, отсутствовал, юный Конрадин был избран королем Германии и императором Священной Римской империи. Сегодня лишь завершающий акт многомесячного спектакля, главным режиссером которого, не без оснований, я могу считать самого себя.

Тем временем церемония движется своим чередом, и архиепископ Майнца, Герхард фон Даун уже устремился навстречу малолетнему императору. Взяв того под руку, он повел его к аналою. Там, одевая на Конрадина пояс с мечом, он до неприличия долго провозился, пытаясь приладить богатырский размер к худенькой талии ребенка. Наконец справившись, он выпрямился и, не смущаясь того, что конец длинных ножен волочится по полу, торжественно произнес:

— Прими этот меч, Конрадин, и сокруши им всех противников Христа, варваров и плохих христиан, что…!

Перестаю вслушиваться в монотонную речь архиепископа и иронично усмехаюсь.

«Хорошо хоть монголы этого не слышат!»

Закончив говорить, священник одевает на ребенка плащ и запястья.

— Пусть эта одежда напоминает тебе о том, — продолжает он торжественно бубнить, — какое усердие в вере должно воспламенять тебя…!

Еще пара минут торжественной бессмыслицы, и архиепископ вручает Конрадину скипетр и жезл. Маленькие ладошки мальчика едва могут удержать их, и во взгляде Герхарда фон Даун я замечаю искру презрительного сочувствия. Впрочем, это ничуть не мешает ему торжественно и велеречиво изречь.

— Пусть эти знаки служат тебе напоминанием в том, что ты должен с отцовской строгостью наказывать подданных и протягивать руку милосердия слугам божьим, вдовам и сиротам…!

Едва он закончил, как Арнольд II Изенбургский и Конрад фон Хохстаден, архиепископы Трира и Кельна, тут же помазали ребенка святым елеем и водрузили ему на голову тяжелую корону.

«Ну вот, кажется, дело сделано! — Мысленно поздравляю себя с успешным окончанием многомесячных трудов. — Теперь посмотрим, как долго юноша сможет противостоять своей трагической судьбе».

Тут я имею в виду, что согласно некогда изучаемым мной учебникам истории, Конрадину осталось жить не так уж и много. Всего через десять лет топор палача должен оборвать его непростую и бурную жизнь.

Все три архиепископа провели Конрадина к трону и, усадив его, отступили. Теперь пришла очередь подданных. Первым шагнул вперед герцог Баварии, опустившись на одно колено, он произнес клятву верности. За ним двинулись остальные герцоги и графы.

В этом начавшемся оживлении, я вдруг замечаю проталкивающегося ко мне Еремея. Стоящий за спиной Калида тоже заметил его и встревоженно забурчал мне в затылок.

— Гля, Стылый-то как торопится! Случилось чего, что ли⁈

В душе екает нехорошее предчувствие, но внешне я храню полнейшую невозмутимость.

Еремей, наконец, протиснулся к нам и с ходу зашептал, возбужденно пуча глаза.

— Ордынцы снимаются с лагеря!

«Это, конечно, важная новость, — думаю я про себя, — но спокойно могла подождать до конца церемонии!»

Награждаю Еремея суровым взглядом, но тот, не замечая, продолжает.

— Позавчера гонцов послали. Четверых! Одного за другим! Потом три сотни нехристей куды-то отправили, и те на юг помчали. — Он бросил на меня словно бы извиняющийся взгляд. — Как ты, господин консул, и приказывал, я остался следить за лагерем. Утром, гляжу, начали сбирать лагерь. Ну, решил тоды, надо гонца слать.

Замявшись, Еремей почесал затылок.

— Потом, подумал-подумал и решил сам ехать. Едва тронулись, гляжу по следу, что те три сотни ордынцев, что вчерась на юг взяли, обошли лагерь по кругу, а затем в нашу сторону направились.

Он выдохнул, явно подбираясь к главному, и я уже понял, что впереди неприятные новости.

— Едем, значит, — не прерываясь, рассказывает Стылый, — и тут гляжу, следы нехристей прямо к нашей южной заставе ведут. Подозрительно мне тут стало. От этих басурманов хорошего ждать не приходиться.

Здесь следует сказать, что поначалу город Ахен ворота мне не открыл. Жечь его было нельзя и потому пришлось брать в осаду. Поставили три лагеря. Один, основной, перекрывающий дорогу на восток и еще два, вспомогательных, на юго-западном и северо-западном направлениях. В общем, перекрыли все пути подвоза продовольствия, и через пару недель горожане одумались и решили договариваться. К взаимопониманию мы пришли быстро, но «блокпосты» я решил оставить. На всякий случай, так сказать! Строились они по тому же принципу, что и основной лагерь. Периметр, ров, вал! Гарнизон — рота пикинеров, взвод конных громобоев и две баллисты.

Все это промелькнуло у меня в голове, а Еремей уже подошел к развязке.

— Ну, значиться, пошли по следу. Седня под утро, выезжаем к заставе, а там уже бой идет вовсю. Видно, что наши со стороны города дозор несли справно, а с юга ворога не ждали и проморгали. Ордынцы в ночи перевалили через вал и сразу в сабли! Гляжу, там свалка идет, самый разгар! Наши все в панике, пики побросали и кто-куда, а нехристи рубят их как курят неразумных.

Не дослушав чем все это закончилось, бросаю яростный взгляд на Калиду.

— Кто там ротный⁈ Коли выжил, то под суд и, чтоб без жалости!

Калида мрачно кивнул, а Еремей взмахнул рукой.

— Не, не выжил! Прохора Тимофеича ужо не земным судом судить. Ему топереча бог судья! — Он нервно смял в руках шапку. — Видал я его тамо, со многими тож лежал с порубленной головой!

Стылый сокрушенно замолчал, и я раздраженно вскидываюсь на него.

— Чего застыл, дальше то что⁈

— Так это, — Еремей тут же встряхнулся, — басурмане бы всех перебили, да Гринька, молодец! Он своих громобоев к северным воротам отвел, и как ордынцы туда сунулись, так они залпом по ним. Умылась татарва кровушкой и откатилась, малость. Тут к Гриньке стали остальные подтягиваться, кто еще жив остался. Встали они значит у ворот, кто с чем, а басурмане на них вновь поперли. Громобои их огнем, а те все едино прут. Пошла уже резня врукопашную! И тут баллиста, что у северных ворот стояла, очнулась. Жахнула зарядом прямо в татарскую гущу. Огнем полыхнуло знатно, и враз все черным дымом заволокло. Ордынцы отскочили назад, засуетились! И тута я, значит, замечаю, что с десяток степняков в этой суматохе впрягли лошадок в тачанку, что на южном валу без догляда осталась и уже покатили ее к воротам.

Говоря, Еремей вдруг посуровел взглядом, словно бы вновь вернулся в тот миг.

— Вижу такое дело и говорю тоды своим. Мало нас, а нехристей тьма! Потому никого не неволю! А кто готов за дело правое постоять, за мной!

Гордо вскинув подбородок, капитан глянул мне прямо в глаза.

— Скажу тебе честно, господин консул, никто не дрогнул. Кинулись мы впятером на татар! Тех, что баллисту тянули, порубили враз, но другие облепили нас со всех сторон! Рубились мы знатно и полегли бы все там до единого, но судьба смилостивилась. С главного лагеря заметили дым пожарища и подмогу послали. Ордынцы, как увидали то, так на коней и ходу.

Стылый вновь замолчал, но я не понукаю его. Все уже понятно без слов. Расслабились бойцы за полтора месяца, а война этого не любит. Хорошо, что хоть закончилось все не совсем уж плохо, хоть и крови пролилось немало.

Решив про себя, поворачиваюсь к Калиде.

— Ты, вот что! Разборов случившегося не чини, кто повинен, тот поди мертв уже. Гриню, что громобоями командовал славно, награди червонцем, а бойцов его серебряным рублем за доблесть. Дозорным, что дым заметили тож по рублю! Чтобы все знали, кто службу блюдет худо, тому смерть лютая, а кто радеет, тому награда!

Тут я вновь перевожу взгляд на Еремея.

— Ну, а тебя, Еремей Фролыч, за службу твою верную жалую полковником! Заслужил! Бойцам же твоим, тем кто вместе с тобой баллисту отбивал по золотому флорину! Тому, кто жив остался, Калида здесь выдаст, а за тех, кто смерть геройскую принял, семья дома получит.

Калида одобрительно кивает на каждое мое слово, Еремей, вытянувшись во фрунт, поедает меня глазами, и в этот момент я слышу, как архиепископ Герхард торжественно объявляет, что Германия присягнула своему императору. Его голос эхом растекается под сводами собора, а Конрадин встает с трона и медленно идет к выходу.

Я провожаю его глазами, одновременно пытаясь осмыслить только-что услышанный рассказ Еремея.

«Берке рассылает гонцов и снимается с лагеря. В спешке, почти тайком, даже не предупредив союзников! Что это значит⁈ — Мысленно спрашиваю самого себя и сам же отвечаю. — Только одно, весть о смерти Улагчи до него дошла, и он торопится поскорее вернуться домой!»

Возможно, я не был бы так уверен, но то, что монголы решили напоследок напасть на мой лагерь, отметает любые сомнения.

«То, что Берке, затеял под шумок прибрать мой огненный наряд! — Выделяю главную цель нападения. — Говорит о том, что он рубит концы и не опасается моих жалоб Бурундаю. И я, и Бурундай, и все прочее, отошли для него на второй план. Он торопится в Золотой Сарай и не боится никакого суда, ведь скоро он сам станет судьей над всеми. Правда, он еще этого точно не знает и готовится к борьбе за трон, вот и решил, что пара баллист в таком деле ему не помешает!»

Теперь мне уже абсолютно ясно, новость о смерти Улагчи скоро достигнет и армии Бурундая, а значит и великому походу конец. Хочет Бурундай или нет, но его темники развернут коней вслед за Берке.

«Значит и мне пора до дому! — На этой мысли я смотрю вслед уходящему Конрадину и чувствую, что я даже рад этому. — Пусть не все цели достигнуты, пусть не все получилось, как задумывалось, но главное, ради чего все затевалось, исполнено!»

Словно бы убеждая самого себя, я мысленно начинаю перечислять.

«К Балтийскому морю мы вышли⁈ Вышли! Торговый двор в Любеке поставили⁈ Поставили! Головную боль монголам на западе организовали⁈ Есть такое! Вон она шагает, хоть и росточком пока еще мала! Одного этого уже с лихвой! А ежели к этому еще накинуть сколько мастеров и прочего рабочего люда с Европы на Русь понагнали, то уж точно выходит — не зря мы здесь, без малого, полтора года потратили!»

Мои дорогие читатели! Эта глава завершает пятую книгу серии. По поводу продолжения! Я планирую написать еще одну финальную книгу Тверского баскака, но она появится на АТ не раньше чем через полгода. Т. к. на это время я планирую уехать поработать в сфере своей основной профессиональной деятельности.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тверской баскак. Том Пятый

Content

Тверской баскак. Том Пятый

Часть 1 Глава 1 // Вторжение

Часть 1 Глава 2

Часть 1 Глава 3

Часть 1 Глава 4

Часть 1 Глава 5

Часть 1 Глава 6

Часть 1 Глава 7

Часть 1 Глава 8

Часть 1 Глава 9

Часть 1 Глава 10

Часть 1 Глава 11

Часть 1 Глава 12

Часть 2 Глава 1 // Балтийский Альянс

Часть 2 Глава 2

Часть 2 Глава 3

Часть 2 Глава 4

Часть 2 Глава 5

Часть 2 Глава 6

Часть 2 Глава 7

Часть 2 Глава 8

Часть 2 Глава 9

Часть 2 Глава 10

Часть 2 Глава 11

Часть 2 Глава 12

Часть 2 Глава 13

Часть 2 Глава 14

Часть 2 Глава 15

Nota bene