Аристарх Риддер, Саша Токсик

Игрок

5на Не садитесь играть с сочинцами. Они знают прикуп.

Народное творчество.

Глава 1

— Не может человек так играть! — орёт красномордый, — Он все мои карты насквозь видит! Юра, кого ты к нам привёл?!

Возражать ему бесполезно, все оправдания уже сказаны, а единственный кто, может за меня поручиться, стоит молча опустив глаза.

— Шулер он! — гнусит сутулый мужчина, выглядывая из за спины красномордого.

Профессор физмата, кажется. Ректор какого-то мухосранского ВУЗа. Десять минут назад я посадил его «на паровоз» на мизере.

— Шулерам у нас наказание простое! — звереет красномордый. — Толик, тащи его сюда!

Раньше, чем приходит боль, я слышу хруст. Понимаю, что это хрустят мои пальцы.

* * *

— Фёдор Михайлович, с вами всё хорошо? — подскакивает ко мне девушка.

— Да, извините, задумался. — отвечаю. — Можно мне воды?

Высоченная, метр восемьдесят, не меньше, в белой блузочке и очень короткой, но строгой чёрной юбке, она моментально приносит мне стакан воды со льдом на крохотном подносе. И где их таких красивых только находят? Все одинаковые как на подбор, только цветом волос отличаются. Эту, по имени Юля, лично ко мне приставили.

Лет двадцать назад, я бы порадовался. Но сейчас она обращается со мной не как с мужчиной, а как с ценным антиквариатом. Не дай бог, рассыплется от старости, а ей влетит.

— У вас было такое лицо, словно вы привидение увидели! — волнуясь говорит она.

— Почти, милая, почти…

Я увидел большой зал ресторана «Прага», в котором не был уже полвека. Именно здесь началось то, о чём я всю последующую жизнь хотел, но не мог забыть.

Кажется, что здесь ничего не изменилось, хотя я понимаю, что вокруг почти сплошной новодел. Новый владелец старейшего ресторана столицы отметил завершение реконструкции большим турниром по преферансу. В духе модного сейчас «Советского винтажа».

Любимая игра ушедшей эпохи, в которую сражались инженеры и академики, прокуроры и киноактёры, сейчас оказалась на обочине жизни. Слишком медленная, слишком много надо думать… Сейчас всем подавай холдем с его мгновенными выигрышами и комментаторами на околоспортивных каналах, из той породы, которая умеет вынос мусора превратить в зрелище… Преферанс, это такой же, в своём смысле антиквариат, как и я сам.

А ещё — отличное шоу для тех, кто в теме. Все столики в зале забиты зрителями, а на сцене стоит большой игорный стол на четверых. Финал. Одно из мест — моё.

— Пора, Фёдор Михайлович, — перерыв заканчивается, и Юля подкатывает моё инвалидное кресло ближе к столу.

Партнёры улыбаются мне. В их глазах смесь уважения и жалости. К таким взглядам я привык, как и к своему креслу, в котором провёл больше половины жизни. Не спился, не сдался, в свои 74 года написал несколько десятков книг и стал широко известным в узких кругах специалистов по карточным играм.

Кстати, ни в одно казино России меня не пускают. В Монако, Монте-Карло и Черногорию тоже. США уже двадцать лет, как отказали в визе. Такие, как я у них на особом счету. Да и врачи давно запретили волноваться. Сердце. На приличную и безбедную старость хватает сбережений. Только для этого турнира я решил сделать исключение.

— «Пас!», — я неуклюже кидаю раздачу на стол.

Непослушные пальцы торчат во все стороны. Со временем я научился держать в них вилку… карандаш… Для карт пользуюсь специальным «держателем», иначе рассыпятся.

Мой соперник, молодой мужчина в солидном тёмном костюме улыбается и записывает себе «в пулю» четыре очка. Очередная «семерная» игра прошла без вистов. Поверили на слово, так сказать.

Владельцу ресторана, Виталию Арнольдовичу удивительно везёт. В финал он прошёл легко, как нож сквозь масло, и сейчас явно лидирует. Как говорится, в своём доме и стены помогают. Он явно рассчитывает сегодня на триумф.

Сидящая по правую руку женщина заметно злится. Она очень красива той зрелой и эффектной красотой, которая приходит после тридцати пяти и не уходит, пока не заканчиваются деньги. Прямые волосы цвета воронова крыла, тёмные глаза, золотистый южный загар, который подчёркивает серебристое коктейльное платье.

Светлана Ларская — бизнес-леди и меценат. Женщины в преферансе — редкость. Слишком эмоциональны и неусидчивы, а уж настолько яркие чаще всего бывают «подсадными». На стоимость её украшений можно купить десяток моих квартир. Но играет хорошо, разве что слишком любит риск. На прошлой раздаче я оставил её «без двух» и записал в гору приличный штраф.

Это Арнольдыч на сверкание декольте загляделся. А нам старикам на такое наплевать. Мы в карты смотрим, а не выше. Так что очередной круг торговли она тоже пропускает.

Четвёртый игрок, спортивный журналист Семён Лозинский, высокий и тощий мужчина лет пятидесяти заметно уступает остальным. Сейчас он на раздаче. Обычно, как раз после этого сидящему по правую руку от него Виталию Арнольдовичу особенно везёт. Вот и сейчас он расплывается в улыбке.

— «Раз», — говорит он, заявляя игру.

Голос звучит значительно и весомо, словно лев накладывает свою лапу на добычу, объясняя всем — кто здесь царь зверей. Ему достаточно одного хорошего розыгрыша, чтобы закрыть пулю. Арнольдыч смотрит на нас поверх развёрнутого веера карт, предвкушая свой бенефис.

— Пас! — бесится Ларская.

Что же вы, ребята, эмоциональные такие. Здесь не покер, конечно, но по вам читается всё насквозь. У Арнольдыча полная рука «крупняка». Само «надуло» или Лозинский подложил — оставим вопрос открытым. Важен факт. Подтверждает это и Ларская, будь у неё хоть что-то приличное — поторговалась бы, а так сразу «упала».

Интересно, а в каких изданиях печатается этот самый Лозинский? Что-то я не припомню такого журналиста.

— Сергей Петрович, — спрашиваю, — а вы где работаете? В какой газете?

— С-с-с-с… — Ларская выпускает через зубы воздух.

Получается у неё это очень по-змеиному.

— Это к игре не относится, — раздражённо говорит Виталий Арнольдыч. — Говорите уже своё слово.

Только Лозинский молчит, выдавая тем самым роль глубоко подчинённую. Ну что же, это даже на руку. Если расклад для Арнольдыча готовил он, то картам других игроков вполне мог не уделить внимание. Обычное дело для людей с быстрыми руками и медленным мозгом.

— Мизер, — говорю.

Если хозяин обычной игры обязуется взять как можно больше взяток, то сейчас я делаю заявку не взять ни одной. Этакая игра в «поддавки». В игровой торговле почти самая старшая. Перебить меня может только «девятирная» игра или «тотус» — обязательство взять все десять взяток.

— Девять! — припечатывает Арнольдыч.

Его лицо идёт пятнами, наливается дурной кровью. Видно, что он рассчитывал на что-то меньшее. Семерную или восьмирную и сейчас рискует. Ларская от любопытства прикусывает кончик языка и становится похожа на хитрую лисичку. Чувствуется, что её симпатии на моей стороне. Женщины любят победителей.

— Мизер без прикупа!

— В соглашении это не обговаривалось! — выкрикивает Арнольдыч.

— Обратное тоже, — говорю. — Обговаривалось прикуп «в морду» не кидать, — я выразительно смотрю на Лозинского, и он опускает глаза.

«Соглашение», это договорённость перед игрой, по каким именно правилам она идёт. Преферанс существует во множестве вариаций. «Сочинка», «Ленинградка» — это только самые известные. Поэтому все спорные моменты проясняются, что называется «на берегу».

К Виталию Арнольдовичу подходит представитель жюри. Они о чём-то шепчутся. «Признанный авторитет…», — ловит моё чуткое ухо «… репутационные потери…», «…живая легенда…».

— Какой злой дедушка, — смеётся Ларская, — отнимает у мальчика игрушку.

Арнольдыч снова густо краснеет, и на меня накатывают скверные воспоминания. Сердце колотится, как ненормальное. Только не сейчас, милое. Продержись немного.

Мой «мизер» далеко не идеален. Если бы крупные карты были раскиданы по рукам моих соперников, они смогли бы подловить меня. Весь расчёт на то, Что Арнольдыч заграбастал всё себе. Единственная возможность перебить меня — объявить «десятерную», но для этого он слабоват.

— Играем, — кивает, наконец, Арнольдыч.

Они с Ларской раскладывают свои карты в открытую. Теперь будут «ловить» меня вдвоём. Проверять мизер на прочность.

Но я уже не волнуюсь. У Арнольдыча две сплошных масти и одна-единственная семёрка треф. С неё он начинает, и я скидываю свою единственную «бланковую» восьмёрку. Взятку забирает Ларская, а дальше мы раскидываем «мизер», словно пасьянс.

— Десять очков! — громогласно сообщает ведущий. — Итого тридцать два очка! Турнир завершён, жюри приступает к окончательному подсчёту, но уже очевидно, что победителем стал Фёдор Михайлович Евстигнеев! Наш почётный гость… знаменитый…

Слышу, как громко аплодирует «прикреплённая» ко мне Юля. Все вокруг встают с мест и к горлу подкатывает давно забытый восторг победителя. Пытаюсь вздохнуть, но вслед за ним приходит боль. Она словно нож врезается в сердце.

Звуки меркнут… кто-то вдалеке зовёт врача… ещё кто-то визжит… Я ничего не чувствую и только вижу, как надо мной кружит громадная сводчатая люстра с хрустальными подвесками и свет её постепенно меркнет.

* * *

Первое, что я вижу, это люстра, но уже совсем другая. Простая такая штука из семидесятых. Три пластиковых плафона весёленькой раскраски. Один салатовый, второй розовый, а третий голубой, да ещё и с белыми полосками.

Точно такая же когда-то висела у меня в спальне, когда я жил на проспекте Калинина. В Переделкино я переехал ещё при Горбачеве, так что не довелось пожить на Новом Арбате.

Вообще, это очень интересный глюк, так-то в моей спальне интегрированные светильники, да и потолок тут какой-то странный. На больницу не похоже. На «Прагу», даже на какую-нибудь подсобку тоже. Где я вообще?

А потом я чувствую то, чего не было уже полвека и что разом перекрывает все прочие несуразности.

У меня начинает чесаться левая нога.

Да так сильно, что это точно не может быть чем-то вроде фантомных болей, которые нет-нет, да и преследовали меня большую часть моей жизни.

Рывком сажусь и, несмотря на сумрак, понимаю, что нахожусь не дома, а в той самой старой квартире. Модный югославский гарнитур, как сейчас помню, отдал за него премию со второй опубликованной книги, две прикроватные тумбочки, письменный стол с печатной машинкой и целый ворох каких-то смятых и разорванных листов.

Но всё это ерунда, по сравнению с тем что я чувствую своё тело ниже пояса! И не только ноги, но и ещё кое-что!

Вскочив с кровати, я осматриваю себя в зеркале Алёны, в памяти сразу всплывает имя моей пассии тех времён, когда я мог ходить и у меня всё было в порядке.

Я молод и здоров! И у меня всё прекрасно работает!

Может, так и выглядит рай для атеистов? Я снова оказался в возрасте больших надежд и пика физической формы? Или, возможно, я сейчас мотаюсь между жизнью и смертью, а сердитые медики, хрипло ругаясь колотят меня электрошоком, пытаясь вернуть в тело старой развалины заскучавшую по свободе душу?

Даже если это и глюки, и я сейчас лежу в коме к какой-нибудь московской клинике, то пусть так. Деньги у меня на счете есть, душеприказчик тоже, так что пусть этот глюк с путешествиями по моему прошлому продолжается! Честное слово, он мне нравится!

Правда, когда я подхожу к письменному столу с до боли знакомой тяжеленной печатной машинкой «Москва» иронично названной «портативной». Хорошо помню, как мне её выдали под роспись в Союзе Писателей, то вижу нечто, чего в моей памяти не было.

Наверное, еще недавно это было рукописью, но сейчас весь стол был завален порванными листами бумаги, сверху которых лежит один единственный целый, исписанный аккуратным женским почерком.

«Евстигнеев, ну ты и урод! Мало того что вчера завалился пьяный как скотина, чего я от тебя никак не ожидала!!!

Так ещё и я прочитала твой роман. Эта твоя Лидочка, о которой ты рассказывал, что вдохновлялся мной. Мало того что она ведёт себя как шалава, так ещё и склочная и глупая истеричка!!!

Евстигнеев, это последняя капля! Раз ты обо мне такого мнения, то пошёл ты в задницу!»

И снизу приписка.

«Ключ от твоей квартиры на кухонном столе. Вещи я забрала.

17 мая 1972.

Теперь уже твоя бывшая невеста».

Вот это поворот! Что-то я не помню, чтобы мы с Алёной ругались, да ещё и так сильно. Она была девушкой яркой, но тщеславной и прощала мне богемный образ жизни писателя, ради знакомств, которыми можно было хвастаться перед подругами и интересных событий, на которые у меня всегда были приглашения.

Алёна меня бросила значительно позднее, когда я уже стал инвалидом, а следовательно «бесперспективным».

Честно сказать, я вздыхаю с облегчением. «Баба с воза, кобыле легче». Я помню, что у нас с ней так ничего и не получилось. Пусть виной всему и был тот злосчастный случай в Крыму, но всё-таки обида на Алёну преследовала меня очень долго. А так, переживаний от разлуки никаких. Посторонний, почти забытый человек.

В рассуждениях о внезапно бросившей меня подруге из прошлого, я как-то привыкаю к окружающей меня действительности. К молодому телу, к моей старой квартире, к яркому и тёплому солнцу за окном. Не похоже это всё на бред умирающего мозга. Слишком подробное.

И вообще, вдруг это не глюки, а что-то совсем иное? Второй шанс, реинкарнация, путешествие в прошлое, не знаю. Но в любом случае раз уж этот самый второй шанс мне выпал, то грех им не воспользоваться.

А еще, прощальное письмо Алёны подсказывает мне две вещи.

Какая сейчас дата и самое главное, какие у меня нынешнего планы на следующие несколько месяцев.

Мне же издательство заказало роман о виноделах! И именно сегодня я приглашён в «Прагу», на закрытую дегустацию новинок крымских заводов, которую организовали для чиновников из Мосторга и директоров ресторанов.

Я очень хорошо помню это время, и сейчас словно сверяю свои новые чувства с воспоминаниями. Тогда всё считалось таким обычным, а сейчас самое простое действие кажется мне удивительным.

Щёлкаю оконным шпингалетом, и в комнату врывается шум московской весны. Несмотря на календарь, лето уже практически вступает в свои права. На улице очень солнечно и столбик термометра замер на отметке 24 градуса, и это в тени! Погода ясно даёт понять, что одеться мне нужно легко.

В одних трусах и майке-алкоголичке, даже странно, что в молодости, а сейчас мне всего 25, мне нравилось носить их, я прохожу в кухню.

Хоть Алёна в своей записке и написала, что я пришёл вчера домой пьяным, но сушняка или головной боли совершенно не чувствуется. Вот что называется — повезло.

Зато желание своими руками приготовить завтрак и заварить чай, желательно с травами, чабрецом или зверобоем, у меня огого какое сильное! Как-никак я этих радостей, которые другие люди и за радость-то не считают, был лишён очень и очень долго. Так что наслаждаюсь этими простыми вещами, даже боясь в глубине души, что меня реанимируют и вернут в постылое будущее.

С квартирой мне откровенно повезло, как и со многим другим, на заре моей писателской жизни. Складывается впечатление, что судьба щедро раздавала мне авансы, чтобы потом, буквально за несколько дней всё отобрать.

Свой первый сборник рассказов я опубликовал в 17 лет. Вряд ли его заметили из за больших художественных достоинств. Скорее заинтересовались самим автором. Упрямый и пробивной мальчишка-детдомовец, без знакомств и связей поступивший в Литинститут имени Горького.

Самым молодым членом Союза Писателей я не стал, оставив пальму первенства 19-летнему Евтушенко, но в двадцать один год уже обзавёлся заветной корочкой. В отличие от избалованных «коренных москвичей» я хватался за любые заказы издательства. Писал повести о хлеборобах и мелиораторах, спортсменах и манекенщицах.

Мне были интересны люди, как таковые. Их мотивы, поступки и психология, и это прекрасно пересекалось с другим моим увлечением, которое позволяло жить не только безбедно, но порой и с шиком.

Когда я защитил диплом, и прав на пребывание в ВУЗовской общаге не стало, оказалось, что собственной жилплощади я не имею. Как раз в ту пору я закончил повесть о монтажниках высотниках, тех самых, что «не кочегары и не плотники», обогатившую Литфонд сразу на несколько десятков жилищных ордеров.

Начальство оценило мои успехи, и неожиданно для самого себя, из обшарпанной комнатушки на четырёх человек я переехал в новую двушку на Калининском проспекте, с отдельным, как и положено писателю, кабинетом в двадцать квадратных метров.

Кухня встречает меня тихим дребезжание холодильника Зил. Он у меня сейчас вполне соответствует духу времени, закруглённые линии, блестящая никелированная ручка и большой чёрный бытовой трансформатор, который стоит сверху.

В холодильнике обнаруживается батон колбасного сыра, даже странно, что в молодости я ел эту гадость, сливочное масло в маслёнке, пяток яиц, початая бутылка молока и докторская колбаса.

В навесном ящике над холодильником нахожу хлеб, чай и заветную трёхлитровую банку с травами. Так и есть зверобой и чабрец. Обожаю это сочетание!

Пока руки заняты приготовлением омлета, деланием сразу двух бутербродов — колбасный сыр оказывается парадоксально вкусным — и завариванием чая, я размышляю.

Это дело настолько затягивает, что я продолжаю думать и за завтраком, наслаждаясь ароматным, собственноручно заваренным чаем.

Роман о крымских виноделах был моей давней мечтой. Культура, которая пошла ещё от древних греков и развивалась в генуэзских колониях, впитала в себя традиции множества народов. Несмотря на шутки коллег, что «Пускать Евстигнеева на винзавод, как козла в огород», я упорно шёл к своей цели, обивал множество порогов и прошел через десятки кабинетов.

Но сейчас я этого не просто не хочу. При одной мысли о поездке меня охватывает ужас. Слишком мрачные остались воспоминания так, что даже само слово Ялта вызывает фантомные боли.

Я даже и не замечаю, как погружаюсь в воспоминания о том, что случится всего через полтора месяца…

* * *

— Тащите его сюда, — сквозь красное облако боли слышу я. Нос у меня уже сломан, рёбра тоже, но эти уроды всё никак не успокоятся, — сейчас мы этого мудака проучим как с уважаемыми людьми мухлевать.

Сразу двое подхватывают моё избитое тело подмышки и тащат, через улицу этого богом забытого домика в Ялте в гараж.

Я пытаюсь сопротивляться, но куда там. Наградой становится еще один удар, на сей раз ниже пояса, такой силы, что я теряю сознание.

Когда прихожу в себя, то вижу, что пальцы обеих рук уже в тисках. Три поворота винта, и вот я снова теряю сознание и снова от боли.

Меня опять тащат. На сей раз в багажник по курортному ярко-красной Победы. Крышка опускается, и вот меня куда-то везут… опять темнота…

Темнота закончилась на дороге. Наверное, замок у багажника машины оказался с браком, так что он не сработал как следует. А может, просто поторопились.

И на одном из ухабов багажник открылся.

В тот момент я долго не думал, что меня ждёт и так понятно. Поэтому я приподнялся на сломанных руках, — боль была адская — и вывалился из машины. Благо что на этой дороге, несмотря на вечернее время, были и другие автомобили. А при свидетелях эти уроды вряд ли рискнули останавливаться и запихивать меня обратно.

Так и произошло, «Победа» не остановилась, а наоборот, водитель дал по газам.

И всё бы было хорошо, но, на мою беду, прямо за машиной моих похитителей ехал сто тридцатый ЗиЛ. Затормозить он не успел.

Выжить-то я выжил, но вот всё что ниже пояса оказалось парализовано. Включая то, о чём вы подумали. Вообще всё. Часто потом я гадал, подарок ли это от судьбы, или издёвка.

* * *

Из воспоминаний меня вырывает телефонный звонок. Машинально хлопаю себя по карманам и только потом вспоминаю, где искать аппарат. Прохожу в прихожую и снимаю чёрную бакелитовую трубку.

— Алло, Михалыч, ты? — слышу я голос.

Через секунду понимаю, кто это. Мой редактор в издательстве, Костя Синицын.

— А кто ещё? — отвечаю. — Конечно, я.

Внутри возникает странное чувство, что я играю сам себя в любительском спектакле и сейчас не должен сфальшивить. «Синдром самозванца», так, кажется, это называется.

— Звоню тебе напомнить, что у тебя сегодня вечером встреча с крымскими виноделами.

Значит, дату я угадал верно. Тот самый день.

— Знаешь, Костя, я что-то не хочу писать эту книгу, — говорю, а отголоски воспоминаний о Ялте по-прежнему вертятся у меня в голове. — Отдай это задание кому-нибудь другому. Любой зубами вцепиться в возможность летом за государственный счёт поехать на ЮгА.

— Э нет, старик, ты не соскочишь, — смеётся Костя. — Главный хочет роман именно «нашего молодого дарования». Напомнить, кого так называют?

— Не надо, я помню, — у меня вдруг возникает чувство, что время — это такая упругая субстанция, которая сопротивляется моим попыткам его изменить. — Но я всё равно не буду его писать.

— Вот что товарищ Евстигнеев, — тут же голос Синицына становится серьёзным. — Выкиньте эту дурь из головы.

— Нет, и ещё раз нет. Я в Крым не поеду.

Услышав это, он тяжело вздыхает и продолжает более участливо:

— Писатель, твою мать, творческая натура чтоб тебя. В общем, так. До этой дегустации ещё целый день. Так что подгребай в редакцию. Если ты так сильно настаиваешь, то сам говори с главным. Но сначала зайди ко мне. Хочу разобраться, почему ты отказываешься от того, что сам добивался три месяца. Ты же сам идею этого романа предложил. В общем, жду тебя через час.

Сказав это, Синицин кладёт трубку, а я достаю из телефонной тумбочки сигареты и коробок спичек. Надо же, помню, где они у меня лежали.

Выкурив сразу две сигареты в открытое окно кухни, я захожу в ванную, умываюсь и иду собираться.

Глава 2

К старинному особняку с белыми колоннами я подхожу минут за пятнадцать. Это здание, известное в Москве как «Дом Ростовых» знают все счастливые обладатели корочки «Союза Писателей СССР». Улица Воровского, которая до и после советской эпохи именуется Поварской, как раз соединяет старый и Новый Арбат. То есть, сейчас просто Арбат и проспект Калинина.

В Советском Союзе, чтобы быть писателем недостаточно просто марать бумагу. Нужно быть признанным коллегами, старшими товарищами, собратьями по перу. «Писатель» — это такая же профессия, как слесарь или бухгалтер. Так что одного желания мало, требуется квалификация.

Чтобы быть причисленным к составу избранных, надо не просто публиковаться в журналах и получить известность, но и пройти специальную аттестационную комиссию. В составе моей, например, присутствовала сама Наталья Дурова, знаменитая дрессировщица. Только потом я узнал, что она ещё и детские книжки пишет.

Прохожу вдоль кованой ограды, вбегаю вверх по мраморной лестнице, которую можно снимать в кино про балы и дворянские усадьбы и погружаюсь в круговорот людей и кабинетов.

В редакторской висит густой сигаретный дым, постоянно звонят телефоны и по ним отвечают сразу несколько голосов. Место Кости Синицына пустует. Его блондинистая коллега из за соседнего стола пожимает плечами и я ухожу на поиски, ныряя обратно в людской поток.

— Евстигнеев, ты почему без носков, — слышу за спиной строгий женский голос.

На мне по случаю жары надеты сандалеты. Попрошу не путать эту обувь с несерьёзными сандалиями. Сандалеты — практически то же самое, что и туфли, но с многочисленными прорезями, позволяющими ноге дышать. Сейчас в таких на улице каждый второй, если не каждый первый. Разнообразия в одежде и обуви вообще маловато, но это не может испортить мне впечатления от возвращения в сильное и молодое тело.

К тому же в отличие от большинства жертв фабрики «Скороход», воспетой журналом «Крокодил», у меня на ногах чехословацкие «Цебо». К ним я надел лёгкие парусиновые брюки и рубашку-поло, которую все в то время почему-то называли «бобочкой», с лихим якорем на нагрудном кармане.

Передо мной возвышается Прасковья Валуйчик, поэтесса и общественница, дама баскетбольного роста и рубенсовских статей. Творит она под псевдонимом «Зинаида Фабричная».

Завод гудел своими трубами,

И ты сказал, в потоке дней

Пускай ты, Зинаида, люба мне.

Но Пятилетку выполнить важней.

Так начиналось первое стихотворение её сборника. Сколько лет прошло, а до сих пор помню.

Внутри её монументального тела скрывается большое и впечатлительное сердце, но годы, проведённые в роли школьного завуча, дают о себе знать. Прасковья терпеть не может беспорядок.

— Я тебе, больше того, скажу, Прасковья, — я придвигаюсь к её уху, — по последней парижской моде не только носков, но и трусов носить не полагается!

— Вот ты охламон! — пунцовеет она, — врёшь ведь!

— А ты у Фимы Егорова спроси, — хохочу, — он там недавно в командировке был.

— Вот малахольные, — качает головой Прасковья.

Не знаю, кого она так называет, меня с Фимой или легкомысленных французов. Ефим действительно съездил этой зимой Париж в составе советской культурной делегации. Оттуда он привёз красный нейлоновый плащ для Алёны, на который ушло половина моего гонорара за последнюю повесть.

Писатели вообще живут не как все нормальные люди. Если обычные трудящиеся каждый божий день ходят на работу и получают зарплату, то писатели кажутся беззаботными словно птицы. Никакого распорядка и трудовой дисциплины. Никаких статей «за тунеядство». Зато гонорары такие, что можно на них автомобиль купить.

Ну ладно, автомобиль, это только у писателей из «первой обоймы», с миллионными тиражами, государственными премиями и прочими регалиями. У середнячков — на мотоцикл, или в лучшем случае — на мопед. Вот только «капает» такой гонорар, не каждый месяц, а хорошо, если раз в полгода. Какая-нибудь повесть, или даже простой рассказ должны отлежаться, проверяться на актуальность и идеологическое соответствие.

Так что писатели живут как студенты, сначала по принципу «правой руки», когда в ресторане заказываешь, закрывая ладонью цены. Потом по принципу «правой», когда прикрываешь названия и смотришь, на что хватит денег. А затем «волчка». Покрутишься, покрутишься и уходишь.

Правда, ко мне это не относилось. У меня был свой способ безбедного существования между гонорарами. Который позже и сослужил мне дурную службу.

— Федя, дай четвертной взаймы? — ловит меня за пуговицу Феликс Забавлин, детский писатель-сказочник.

У него округлое добродушное лицо и такие же круглые очки с большими диоптриями. Настоящего имени Забавлина уже никто не помнит.

— Федя в лесу съел медведя, — говорю, — а я Фёдор Михайлович.

К своему имени я отношусь трепетно ещё с детского сада. Сколько с тех пор носов было разбито — не счесть.

— Хорошо, Михалыч, — покладисто соглашается Забавлин. — Ты, главное, одолжи. Веронике сапоги предложили новые, югославские. А я тебе со следующего гонорара верну… Вот сказку несу новую… тебе почитать?

Детский писатель Феликс Забавлин был твёрдым и окончательным подкаблучником, и если бы не жена Вероника, так бы и прозябал на последних страницах журнала «Мурзилка». Но растущие потребности супруги вывели Забавлина на невероятную продуктивность. Как говорится, за каждым успешным мужчиной стоит очень неудовлетворённая женщина. Я имею в виду — материально неудовлетворённая.

— Откуда у меня деньги, Феликс? — говорю, — я уже полгода ничего не публикую, на новую книгу материал собираю.

— Так, все уже знают, что ты вчера Лотарева с Юшкиным в преферанс обнёс, — потирает ладони Забавлин, — Юшкин насилу при своих остался, а Лотарева жена из дома выгнала.

— Во как, — говорю, — а я думал, мы в доме Писателей пили…

— Пили, — охотно подтверждает Забавлин, — Лотарев гонорар свой отмечал. Потом ресторан закрылся, и вы к Юшкину поехали. А уж что дальше было — история умалчивает.

Странно, не помню я в своей прошлой жизни подобного эпизода. Хотя в произошедшее охотно верю. «Расписать пулю» было любимым развлечением, а азарт, который не находил выхода в размеренной советской жизни, в таких случаях зашкаливал. Даже в дружеской партии «по копейке за вист», можно было проиграть несколько червонцев. А уж если ставки росли…

Уже в школе я обладал прекрасной памятью и мог перемножать в уме многозначные числа. Мне пророчили карьеру в математике, но свою роль сыграло врождённое упрямство. Я не хотел становиться вундеркиндом и «цирковым медведем», на которого сбегаются посмотреть как на диковину.

Поэтому свои способности перестал выпячивать, и со временем все решили, что ничего такого у меня и не осталось. Подростковый возраст он такой, у одних голос ломается, а у других цифры из головы вылетают.

Но мои способности никуда не делись. Более того, я нашёл им отличное применение и отточил до совершенства. Всё началось с Пионерского лагеря «Ёлочка». Мой сосед по комнате, огненно-рыжий Коля Жук предложил разыграть ежедневное дежурство в подкидного дурака. Кто продует, тот и полы моет, заявил он, вытаскивая засаленную колоду. Выгода была очевидна. С тех пор я не проигрывал в карты никогда.

Кстати, дома я денег не нашёл. Не иначе как Алёна, не совладав с жадностью, решила прихватить их в качестве выходного пособия. Легко достались, легко расстались.

— Синицын тоже вчера с нами пил? — уточняю внезапно возникшую идею.

— А куда он денется? — отвечает Забавлин, — эй, ты куда?! А четвертной?! — кричит он уже мне в спину.

Костю Синицина я нахожу в буфете. Он поправляет своё здоровье бутылкой Нарзана и бутербродами с салями. Перед ним стоит блюдце с винегретом, на которое Костя поглядывает с явным отвращением.

Хотя современный писательский буфет и уступает описанному Булгаковым «Грибоедову», — осетрину тут не получишь в любой свежести, — но за многие деликатесы из меню большинство граждан готовы были бы стоять в очереди хоть несколько суток. А как готовят! Одно только заливное из судака или пожарские котлеты чего стоят.

А уж что говорить о главном зале ресторана дома Литераторов — Дубовом. Стены здесь отделаны массивными панелями резного дерева, вдоль одной из них тянется резная лестница на второй этаж, а рядом с ней красуется самый настоящий камин, не горящий по причине жаркой погоды.

Во втором по размерам зале, Пёстром, располагает длинная барная стойка, специально для любителей формата «50 грамм и бутерброд»,

О, молодые, будьте стойки

При виде ресторанной стойки

— Написал об этом месте советский Расул Гамзатов.

Балует страна своих писателей. Это и понятно, находясь в тепличном мирке буфетов, банкетов и ведомственных командировок гораздо легче поверить, что всё идёт по плану, и скоро наступит коммунизм и всеобщее процветание. Так и книги получаются бодрее и оптимистичнее.

Кстати, попасть сюда можно только по заветным «членским корочкам». Ходит легенда, что однажды сюда не пустили самого Анастаса Микояна, хотя тот занимал высокий партийный пост и, более того, был приглашён на мероприятие.

— Будешь силос? — Костя придвигает мне блюдце с винегретом, — Я сам не осилю.

— Спасибо, — говорю, — я позавтракал.

— Везёт тебе, — обличительно указывает на меня бутербродом Синицын, — мало того, что увёл в плен первую красавицу столичного Дома Моды, так она ему ещё и завтраки готовит.

— Я себе и сам могу приготовить, — не соглашаюсь я.

Костя не случайно считается одним из лучших редакторов в Союзе. Намёки и детали он ловит на раз.

— Поругались? — спрашивает он.

— Видимо, — пожимаю плечами.

Подробностей добавить не могу, все они прошли мимо меня. В «прошлой жизни» столь серьёзной ссоры с Алёной у меня перед командировкой не случалось, хотя мелкие стычки происходили регулярно. Моя избранница отличалась на редкость склочным и истеричным характером.

И зачем я терпел эту дуру? — приходит в голову. Ради престижа, наверное. Чтобы такие, как Костя мне завидовали.

Алёна была чрезвычайно хороша собой. Жгучая брюнетка с загадочными тёмными глазами и весьма аппетитной фигурой. Каноны женской красоты в начале семидесятых были куда гуманнее, и по подиумам ходили не костлявые «вешалки», а весьма симпатичные девушки с нормальными человеческими пропорциями.

Не зря она бросила филологический факультет, ради карьеры модели, в Советском Союзе, между прочим, весьма уважаемой и почётной. Советская мода гремела в Европе, и для девушек это был шанс увидеть далёкую и запретную «заграницу» и прикоснуться к местным материальным благам. Ну и престиж, куда же без него…

Внешне моя избранница была похожа на модную в то время Софи Лорен, а ещё больше на знаменитую модель 60-х Регину Збарскую, которую западная пресса называла «самым красивым оружием Кремля».

— Ушла? — участливо интересуется Синицын, — ты из за этого в командировку ехать не хочешь?

— Нет, конечно, — говорю.

— А почему тогда? — на лице у Синицына проступает сочувственно-понимающее выражение, за которое хочется съездить ему по физиономии.

— Просто, планы поменялись… — импровизирую я, но не слишком удачно, — Ну что это за тема, виноделие? Лучше про нефтяников написать… Или про геологов…

— Михалыч, ты дурак? — говорит Костя с искренним сочувствием, — Тебе охота в тайге гнус кормить? Три месяца, в Крыму, на всём готовом… Вино… пляж… Да я бы чёрту душу заложил, лишь бы в такую поездку смотаться! «Я-а-а-лта… где растёт золотой виногра-а-д»!

На нас оборачиваются, причём некоторые с откровенной завистью. Слухи про мою командировку просочились глубоко в писательской среде. Наверняка не один труженик блокнота и пишущей машинки стучал дома по столу, говоря: «Меня, заслуженного человека к пчеловодам в Тамбов отправляют, а этого прощелыгу, который и в „Союзе Писателей“ без году неделя, в Крым! Вино пить и на солнышке греться!».

Ни одной резонной причины для отказа у меня нет. Но и двигаться навстречу слепой судьбе, сотворившей из меня калеку, не хочу. Поэтому упираюсь изо всех сил.

— Костя, — говорю, — ну не могу я. Долго объяснять, но это чистая правда. Может, поменяться с кем-то… Любой согласится на три месяца в Ялту поехать.

Синицин мотает головой.

— Главный тобой уже на всех уровнях похвастался, — объясняет, — и на краевом, и на республиканском. Едет, мол, к вам наше юное дарование. Лучший из лучших… Ты сам соображаешь, что говоришь? Как он другого пошлёт? Иди и сам с ним разговаривай…

Главный, это оргсекретарь «Союза Писателей» Сергей Сергеевич Бондарь, человек с армейской выправкой и понимающим взглядом. Злые языки утверждают, что выправка неслучайна и Сергей Сергеич имеет звание полковника, причём в тех службах, где погоны носить не принято. Ни одной книги за его авторством я так и не читал.

Если по всему зданию царит шум и суета, то коридор напротив его кабинета с медной табличкой пуст. Такое чувство, что здесь даже температура воздуха на несколько градусов ниже. Когда стоишь перед дверью, слегка знобит.

— Фёдор, заходи присаживайся, — с ласковой, отеческой улыбкой приветствует меня Бондарь. — Как твоя командировка? Уже оформил? Смотри не затягивай…

Кабинет у Бондаря смотрится представительно. Посередине огромный стол буквой «Т», обтянутый зелёным сукном. На нём ни единой бумажки, только медный канцелярский набор с пресс-папье и лампа со светло-зелёным абажуром, как в «Ленинке».

«Дорогой Леонид Ильич» на портрете молод, бодр и чернобров. На его груди всего две скромных звёздочки.

Сбоку стоят сразу три телефона. Чёрный, жёлтый и красный. Когда у Бондаря звонил чёрный телефон, он просил всех выйти, даже если шло совещание. Красный при мне не звонил ни разу.

— Я как раз по этому поводу, — говорю, — я не могу поехать по личным обстоятельствам.

— Да ты смеёшься?! — Бондарь хлопает ладонью по столу. — Какие могут быть «личные обстоятельства»?! Тебя уже люди ждут, я их лично просил о твоей персоне!

Чёрт, я думал, что найти желающего поехать вместо меня в Крым будет легко. Пошёл по пути наименьшего сопротивления.

То ли в этой моей командировке и правда замешаны административные рычаги, о которых я не знал, то ли сам поток времени толкает меня на уже накатанные рельсы.

— Может, я поменяюсь с кем-то? — понимаю, что мои слова выглядят и правда каким-то глупым капризом.

— А что? — голос Бондаря становится вкрадчивым, — могу тебя с Юшкиным поменять. Полетишь через неделю в Анадырь, писать повести про жизнь оленеводов за полярным кругом! Мы по-едем-мы-пом-чим-ся! На-о-ле-нях-ут-ром-ранним!

Огрсекретарь привстаёт и начинает приплясывать, отчего мне становится немного жутко.

— НА ПОЛГОДА! — выкрикивает он, — чтобы лучше тему изучил!

Не люблю, когда меня гнут через колено. В целом, я человек дружелюбный и незлой. Но чем больше на меня действие, тем сильнее оказывается противодействие. Да и после всего пережитого, крики оргсекретаря выглядят для меня, как дурно сыгранная пьеса.

— Отправляйте — говорю. — Воля ваша. Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть». В за полярным кругом тоже люди живут. Наши, между прочим, советские люди.

Бондарь, понимая, что кавалерийским наскоком ничего не добиться, тут же меняет тон. Не нужен я ему в Анадыре. А в Ялте — нужен.

— Что ты, милый друг, совсем скис, — моментально переключается он на сочувственный тон, — устал… перегрелся… творческий кризис. Ты пока с выводами не торопись. Сходи в «Прагу», поговори с людьми, выпей вина… туда же самое лучшее привезли. Я тебе даже завидую… дегустатор…

— Сергей Сергеич…

— Всё, никаких возражений! — довольный собой, Бондарь хлопает в ладоши, — Фёдор Михайлович, шагай на дегустацию. А после мы с тобой о командировке поговорим. На трезвую, так сказать, голову.

Глава 3

Как там говорил товарищ Ленин, чтоб ему в мавзолее икалось? Объективные законы развития общества? По-моему, так.

И исходя из этих объективных законов мне, как ни крути, нужно вечером в «Прагу». Как я не старался соскочить с этого мероприятия, ничего не получилось.

Это не отменяет того факта, что я очень не хочу ехать в Крым. Но ещё больше я не хочу подводить Костю и тем более навлечь на себя гнев Бондаря.

Он, Бондарь, запросто может устроить мне такую сладкую жизнь, что небо с овчинку покажется. Я, конечно, могу хорохориться, и даже пойти на принцип. Но спастись от проблем, сломав себе карьеру, тоже вариант — так себе.

Устроить что ли в Праге дебош? Такой, основательный, в лучших традициях советских литераторов времён НЭПа. Пойти по стопам Есенина, так сказать.

Накидаться в дым и начать приставать к присутствующим дамам с разными скабрезностями.

Дамы там наверняка будут. Лучший ресторан Москвы, крымские виноделы, работники «Мосторга» и элитного, столичного же, общепита. Сто процентов как минимум пяток, а то и больше красоток из Общесоюзного дома моделей одежды, в просторечии Московский Дом Моды, там точно будут.

А девочки в этом, пардон, блядушнике, соответствующие. Я лично с некоторыми водил очень тесные знакомство.

Год назад, именно там я встретил Алёну.

* * *

Московский дом моды. Я только что сдал свою первую рукопись в издательство и Бондарь, восхищённый глубиной смыслов, богатством слова и там ещё много восторгов было, тут же выдал мне новое задание.

Сто процентов, этому хрену запал в память визит в столицу самого передового государства рабочих и крестьян моделей Кристиан Диор в 59-м.

И он захотел роман, ну или повесть, на худой конец о наших красотках из этой индустрии. Советская мода всё последнее десятилетие на подъёме. Принцип «Всё лучшее — советское» очень удобно демонстрировать с помощью красивых девушек.

Только что закончился показ. «Мини-бикини 69», та сценка из «Бриллиантовой руки» была, как говорится, основана на реальных событиях, и меня как писателя пропустили за кулисы.

Сыграли знакомства в писательской среде. Да и вообще, парень я всегда был очень видный, бабий магнит. Так, о таких как я, говорили.

— Так ты писатель? — удивилась моя новая знакомая.

Я сразу запомнил имя «Алёна». Очень соответствует популярному стилю «под русскую старину». Совершенно фантастическая девушка с ногами от ушей, высокой грудью и полностью противоположными официозу взглядами на то, какая должна быть советская комсомолка.

— Именно так, милая. — подтвердил я. — Как раз сейчас пишу производственный роман про творческий путь самых красивых девушек Советского Союза. И мне нужна муза.

— Федя, ты меня смущаешь, — зарделась она.

Таким, как она я всегда прощал «Федю». Федор, Михалыч, или не дай бог Федор Михайлович в постели звучат ну очень нелепо.

— Ну а что? Каждому времени нужен свой символ, — соловьём заливался я. — Ты же видела репродукцию картины «Свобода ведущую народ»? Чем ты хуже модели, которая для неё позировала?

А девочка, молодец! Культурный уровень у неё на уровне. Но как же мило она смущается! Таким красоткам очень идут румяные щёчки.

После этого я повёл её в ту же «Прагу». Кошелёк с гонораром у меня в кармане пиджака это позволял, и к концу вечера смущения и след простыл.

А уж какая она стала, когда мы приехали на такси ко мне! Так, меня за ночь никто не уматывал! С тех пор Алёна и задержалась в моей жизни на целый год.

В общем, да. Надо будет как следует дать джаза в Праге вечером. Глядишь, и проблема исчезнет.

* * *

Из дома Ростовых я решаю тоже возвращаться пешком.

Обычные люди, те кто привык ходить на своих двоих, не понимают этого кайфа. Пройтись по майской Москве. Чувствовать асфальт мостовой под своими ногами и улыбаться по-летнему одетым девушкам.

А их в моём любимом городе просто аномальное количество. Сказывается наш вечный русский центризм. Так уж заведено, что столица — это центр притяжения тысяч и тысяч молодых парней и девчонок.

В покинутом мною времени ВУЗов в Москве было две с половиной сотни. Сейчас, меньше, но всё равно их очень много. А в них очень много студенток. И на тротуарах центра сейчас самый настоящий цветник.

Так что, несмотря на думы горькие, прогулка до дома у меня вышла приятная.

И она была тем более приятной, потому что я не ловил на себе взгляды, полные брезгливой жалости.

Как ни крути, но советское общество в базе своей создано исключительно для здоровых людей. Такие, как я после той истории в Крыму, в это общество не вписывались органически.

Не предусмотрены были в светлом коммунистическом обществе инвалиды-колясочники.

Нас, а я всё ещё нутром воспринимал себя как инвалида, как и безруких-безногих ветеранов войны, которые, вообще-то, своё здоровье отдали за то, чтобы вот эти девочки на московских улицах наслаждались солнцем, а не отрабатывали своим телом рабскую пайку в немецких борделях, вкупе с больными детьми, не должно было существовать в природе. Не вписывались мы в светлое коммунистическое завтра.

Но это всё лирика. Ласковое московское солнце светит так, что мои мысли кажутся брюзжанием. В любом случае мне предоставлен новый шанс.

* * *

Раз уж от банкета в Праге мне не отвертеться, то выглядеть на нём нужно соответствующе. Благо что я, пока ходил, то старался следить за своим гардеробом.

Я не помню, как одевался в 72-м, но краткая инспекция гардероба показала, что всё небезнадёжно.

Парочку двубортных костюмов из катастрофически грубой ткани, по меркам двадцатых годов 21-го века, конечно, я отметаю сразу. И цвет и фасон были такие, что в них впору на похороны идти, а не на светское мероприятие.

Куда только смотрели мои глаза когда я их покупал?

А, впрочем, сейчас время развитого социализма. Так сейчас многие ходят.

Твидовая двойка, висевшая рядом с похоронными костюмами больше отвечала моим представлениям о прекрасном. Фасон очень неплох.

Но вот сама ткань! Тяжелая и очень плохо дышащая. Спасибо, но нет.

Спасением стали пиджак и брюки, занимавшие сиротское место в самом углу платяного шкафа. Льняные, о чём свидетельствовали бирки, те, которые, на самом деле инструкция для женщин, как эту вещь стирать и как за ней ухаживать.

Лён — это очень хорошо. Лёгкий, удобный. Он, конечно, мнётся, но это всё равно.

Цвет тоже вполне соответствовал моим взглядам на прекрасное. Серый такой, то что надо.

Подобрать рубашку не составило особого труда. Как сейчас помню, мы с Алёной полгода назад устроили настоящий набег на двухсотую секцию ГУМа, спасибо «родному» Союзу Писателей за пропуск в это благословенное место. Мы там купили для меня сразу четыре одинаковые польские рубашки. Белые и очень приятные на ощупь.

Там же и тогда же я приобрёл югославские туфли, не чёрные, как принято сейчас, а некондиционного бежевого цвета.

Я практически определяюсь с одеждой и остался последний штрих, он же непременный атрибут любого уважающего себя советского мужчины. Галстук.

И с ним натуральная беда.

Всё, что находится в моём платяном шкафу просто отвратительно. Понятное дело, что сейчас такая мода. Но все, абсолютно все, галстуки соответствуют времени. Они короткие и очень широкие. Вот прям очень. Я в них словно клоун на арене Цирка, что на Цветном бульваре.

Как я с ними ни колдовал, как ни прикидывал, но всё равно. Получается какая-то порнография. В любом случае выглядит очень глупо.

В итоге я решаю плюнуть на этот атрибут мужского костюма и обойтись без него. Буду фрондировать окружающих, хотя на этот момент, это почти бунтарство. Но я же скандалить собираюсь. Мне можно.

Определившись с одеждой, я иду в ванную. Щетина на моей физии буквально кричит, что надо с ней что-то сделать. Время, когда трёхдневная небритость считается нормой, ещё не пришло.

Там меня ждёт простое советское мыло, помазок и опасная бритва с броским названием Gillett. Даже странно, что я не помню, что она у меня была, вернее, есть.

Но руки помнят, как этой устрашающе острой штукой пользоваться, я даже не порезался!

Закончил с мыльно-рыльными процедурами, спрыскиваю лицо шипром и отправляюсь гладить рубашку и брюки. Бритвенно острые стрелки на брюках это обязательный стандарт.

Марля, через которую и полагается гладить брюки именно там, где и должна быть. Висит на гладильной доске, которая примостилась за диваном.

Через час после того, как я зашёл домой всё готово. Смотрю на себя в зеркало в прихожей и понимаю, что лучше уже не сделать. Каблуки туфель, конечно, высоковаты, но сейчас других и нет. В общем, всё готово.

К разврату готов, как сказал герой Василия Шукшина в известном фильме.

* * *

У дверей «Праги» уже выстраивается приличная очередь. Молодые парни с нарядно одетыми девушками и люди постарше терпеливо ждут, когда освободятся посадочные места.

Хотя девять залов «Праги» могут вместить больше тысячи человек, желающих попасть в этот легендарный ресторан всегда больше, особенно по вечерам. Конкретно эти граждане по какой-то причине не прошли фейс-контроль сурового белобородого швейцара. Для меня до сих пор остаётся загадкой, как он определяет, кого пустить внутрь, а кого оставить в «вечно ожидающих».

— Молодой человек, вы куда?! Вас здесь не стояло! — слышу сзади возмущённые голоса.

Видя меня, суровый страж расплывается в улыбке и распахивает дверь.

— Добрый вечер, Фёдор Михайлович.

— Добрый, Тимофей Кузьмич!

Я пожимаю ему руку в белой перчатке, и пятирублёвая купюра по волшебству меняет владельца. Это не взятка, а скорее ритуал. Многим сюда не попасть и за пятьдесят рублей. Сегодня я на работе, и мог бы вообще не платить, но зачем обижать уважаемого человека.

— Где дегустация проходит? — уточняю у швейцара.

— В «Зеркальном» зале, — поясняет он, — началось уже.

Оказываюсь в фойе и чувствую укол страха внутри. Ещё несколько часов назад меня, немощного старика закатывали сюда на инвалидной коляске. Боюсь того, что всё вокруг окажется бредом, и я вдруг приду в себя. Понимаю, что отчаянно этого не хочу. Хорошо, что дегустация организован не в «Королевском», зале, проходила игра. Там бы мне было совсем не по себе.

Дегустация устроена по случаю невероятного события. В конце мая в Москву прибудет президент США Ричард Никсон. Кормить его предстоит поварам из «Праги», которые в числе прочего обслуживали Большой Кремлёвский дворец, а вот за право поить гостя развернулось настоящее сражение.

Производители вин прекрасно понимаю, что после договоров о дружбе и разоружении, между двумя странами могут быть подписаны и торговые соглашения. Так что распитая за успех переговоров бутылка вина может проложить путь к экспорту, что поднимет престиж предприятия на небывалую высоту.

Так что формально, дегустация — сама по себе, а Никсон сам по себе. Но по факту и сами виноделы и экспертное жюри держат «нос по ветру».

В «Зеркальном» рябит в глазах от бутылок с вином и красивых девушек. Совершенно «чумовое» сочетание, и хитрые винзаводчики прекрасно это понимают.

«Великаны», такие как Массандра, Инкерман, и НИИ «Магарач» выставляют целые стенды со своей продукцией. Представляете себе, научно-исследовательский институт, который занимается изучением вина?! Хотел бы я там защитить хотя бы кандидатскую диссертацию!

Не сильно отстают от них и предприятия помельче. В Крыму едва ли не каждый совхоз делает своё вино, и зачастую отличного качества.

Мускат белый Красного камня, Крымская Мадера, Чёрный доктор, Качинское Каберне… глаза разбегаются от этого великолепия. Как говорится в анекдоте: «Всё такое вкусное…».

— Михалыч! — слышу громкие, и уже слегка нетрезвые голоса, — Ты чего там застрял?! Подгребай к нам!

Из за столика машет мне Костя Синицин. Рядом с ним Володя Лотарев и Толик Юшкин. Вся наша компания в сборе.

— А вы здесь чего? — удивляюсь.

— Главный прислал, за тобой присмотреть, — комментирует Костя.

Ему такие мероприятия в новинку, и Синицын непрерывно вертит головой. Пускай ресторан ЦДТ не уступит «Праге» в изобилии блюд, но вот количество красивых девушек вводит его в ступор.

— Спасать тебя пришли! — заявляет Лотарев, — Бондарь так и сказал, загинается мол ваш брат-писатель ОТ ЛЮБВИ!

Долговязый и губастый Володя Лотарев похож на троечника из «Ералаша». От него всё время ждёшь, что он скажет какую-нибудь глупость, и он почти всегда оправдывает эти ожидания. Самым невероятным образом к нему моментально липнут совершенно незнакомые женщины.

Мне кажется, он сам не знает, как это получается, и просто привык к происходящему. Вот и сейчас проходящая мимо блондинка в эффектном платье-тунике «обновляет» его бокал и одаривает кокетливой улыбкой.

Это его качество приводит в бешенство Володькину супругу. Она дико ревнует и регулярно выгоняет Лотарева из дома с фразой; «иди туда, где ночевал». Совершенно неэффективная, на мой взгляд, тактика, поскольку человека с такой магической способностью лучше держать под присмотром.

Обычно, Володька уходит жить на пару недель к холостому Толику Юшкину. Ко мне было нельзя, у меня была Алёна.

«Номер 12… вино десертное, красное», — объявляет ведущий.

Конечно же, это дегустация. Напитки пьются «вслепую», после чего жюри выставляет оценки. Мнение остальных собравшихся, коих оказывается не так мало, никого не интересует. Мы просто приобщаемся к прекрасному.

— Старик, да что ты скис?! — хлопает меня по плечу Юшкин, — не сошёлся свет клином на твоей Алёне! Вон какие вокруг королевишны порхают!

Проворная невысокая брюнетка приносит мне бокал и наливает туда немного вина из бутылки без этикетки. При этом она с любопытством стреляет глазками.

Девчонки и правда симпатичные. Нет в них ни холодного высокомерия вышколенных официанток, ни хищной любезности постоянных посетительниц, которых швейцарам велено пускать «для атмосферы».

«Дорогие гости, заверяю вас, что все девушки, которые помогают нам на сегодняшнем мероприятии, являются сотрудницами винодельческих предприятий. Прошу относиться к ним вежливо и уважительно, а сейчас поприветствовать аплодисментами!», — объявляет ведущий.

Костя и Толик громко хлопают, Лотарев свистит, хулигански засунув в рот два пальца. Брюнетка рядом с нами мило краснеет.

Чёрт, я же хотел скандал устроить. Дебош. К таким невинным созданиям и приставать как-то неудобно. Или, наоборот, «винным»… ведь они работают на винзаводах. Крепкое бархатистое вино постепенно обволакивает мозг своими парами. Отсюда и странные мысли.

Помню только, что в «прошлой жизни» нашей гоп-компании на дегустации не было и прошла она чинно и благородно.

— Закуска дрянь! — заявляет Лотарев.

В блюдцах на столике разложены слабосолёный сыр и безвкусное печенье. В открытых бутылках стоит минеральная вода.

— Милая, выручай, — Лотарев ловит за локоть пробегающую блондинку. Та внимательно слушает, чуть наклонившись вперёд, так что из-под туники выглядывает эффектная грудь. — Можно нам какой-нибудь нарезочки, колбаски…

— Закуска должна быть нейтральной по вкусу, чтобы оттенять букет вина, — объясняет она.

— А вы правда на винзаводе работаете? — вступает Костя Синицин. — А кем если не секрет?

— Правда, — она смущается, — я лаборант.

— Вот! — пихает меня локтем Костя, — тебе же надо пообщаться с работниками, обзавестись контактами…

— А у нас тут товарищ, — подхватывает Юшкин, — он знаменитый писатель… я, правда, тоже знаменитый писатель, но он ещё знаменитее…

Блондинка впивается в меня заинтересованным взглядом.

— Он знаменитее, — пихаю пальцем в Юшкина, — и как раз пишет книгу про виноделов.

— Нет, он! — Юшкин возмущён моим коварным манёвром.

— Юля! — разносится над нашим столиком строгий голос, — ты почему от работы отвлекаешься? Мы сюда не веселиться приехали!

Рядом с нашим столиком возникает мужчина с простым, даже я бы сказал крестьянским лицом, но в дорогом импортном костюме, вот вроде бы и фасон тот же, что висит в секциях мужской одежды наших магазинов, но качество пошива и, самое главное, ткань, сразу выдают импорт. И, скорее всего, не из стран народной демократии а из стана идеологических противников лучшей в мире страны. На лацкане костюма прицеплен прекрасно узнаваемый значок депутата Верховного Совета СССР.

— Тут товарищи говорят, что они писатели, — оправдывается блондинка, — что-то про виноделов пишут.

— Нехорошо, товарищи, — качает головой депутат, — просили же к девушкам не приставать… Зачем же вы им головы морочите? Это вы тут развлекаетесь, а они работают! Большое дело делают! Не то что некоторые, — он с осуждением окидывает меня взглядом.

Видимо, мужчина без галстука на официальном мероприятии не вписывается в картину мира товарища депутата.

— Сергей Геннадьевич, а вы меня не узнаёте? — спрашивает Юшкин.

Тот прищуривается, а потом радостно вскидывает брови:

— Юшкин Толя, правильно? Значит, не соврали, бисовы души! И правда — писатели! Юленька, неси наше марочное!

— А как же дегустация, Сергей Геннадьевич? — удивляется блондинка.

— Без тебя обойдутся, — отмахивается он, — эти ребята для нашего совхоза могут сделать очень и очень многое.

С этого момента наш столик откалывается словно льдина от большого айсберга дегустации и отправляется в гордое одиночное плавание. Сергей Геннадьевич Бубун оказался директором совхоза имени Сидора Артемьевича Ковпака, что в окрестностях Ялты. Не побоявшись конкуренции и наплевав на спущенный сверху план, он набрал технологов с агрономами и открыл собственное производство.

Не иначе нашёл поддержку в районном, а то и в республиканском управлении сельского хозяйства, да и без партийных органов, наверняка, не обошлось. Сейчас не то время, чтобы какому-то директору совхоза, пусть даже и депутату Верховного Совета СССР, позволили самоуправство.

— На международной выставке в Ялте в 70-м году наш портвейн серебряную медаль взял! — горячится он, — Магарач обошёл… Инкермановских обошёл…

Интуиция подаёт мне отчаянные знаки. Не тот ли это «товарищ», которому наш главный наобещал писателя. И Толик Юшкин слишком подозрительно оказывается с ним знаком.

— Портвейн, это хорошо! — ловит ключевое слово Лотарев. — Без портвешка в душе тоска, не твёрд ни разум, ни рука.

Юля смотрит на Лотарева с обожанием.

— Юля, неси портвейн, — командует депутат.

Блондинка по какой-то причине в одиночку не справляется. Вместе с ней появляется брюнетистая и фигуристая Галя. Скорее всего, Гале не хочется бегать с бутылками по залу и хочется посмотреть на писателей. Компания к её появлению относится с большим одобрением.

— Толя, — говорю, когда депутат покидает нас на время по естественной надобности. — это судьба. Вы с товарищем Бабуном практически приятели. Девушки у него на заводе вон какие знойные. Езжай вместо меня.

Юшкин внимательно разглядывает черноглазую Галю через бокал с портвейном.

— Да и чёрт с тобой, — соглашается вдруг он, — поеду. Раз уж ты такой баран, что с тобой поделать?

Я выдыхаю, словно с плеч падает груз весом в тысячу тонн.

— Полегчало? — Лотарев опрокидывает мне в бокал остатки портвейна из бутылки.

Чокаюсь с ним и пью до дна, мне действительно полегчало. В этот момент мне кажется, что Лотарев подмигивает Толику, но списываю это на пьяную гримасу. Тем более что он и Юле подмигивает сразу после этого. Та демонстрирует пример чтения мыслей на расстоянии и без единого слова отправляется за следующей бутылкой.

Дегустация неожиданно заканчивается, но нам это не мешает. Из зеркального зала мы плавно перемещаемся в «Зимний сад», а к аскетической закуске добавляются фрукты и, кажется, дичь.

Мы танцуем, я с Галей, а Толик с блондинкой. Депутат что-то втолковывает Косте Синицину, а Лотерев спит, положив курчавую голову на скатерть.

Потом я помню заднее сиденье такси. Такой тёплый и в то же время немного пыльный запах бывает только в такси. После меня куда-то тащат.

— Ключ под ковриком, — бормочу я на тот случай, если тащат домой.

Тыдых-тыдых… тыдых-тыдых… Мою постель почему-то ритмично покачивает. Открываю глаза и вижу нависающий столик и узкую полоску окна, в котором проносятся берёзки.

Какого хрена я оказался в поезде?!

Глава 4

— Серёга, открой окно, а то тут такой духан стоит, что можно топор вешать, — слышу я голоса.

Открываю глаза, и голову буквально пронзает болью. Толком ещё ничего не соображаю и на автомате спрашиваю:

— Где я?

Ответом мне становится смех сразу двоих.

— Ну ты, мужик, даёшь! Ты в поезде Москва — Симферополь. Это ж надо так нажраться и не помнить, как в поезд сел.

С трудом я сажусь, голова просто раскалывается, а во рту очень гадкое ощущение. Да ещё и пить хочется.

И да, я в поезде. В купе, если быть точным, четыре полки обитые коричневым дерматином, сетчатые полочки под полотенца, столик, на котором разложена какая-то снедь, осветительные плафоны тусклого пластика, перестук колёс, весело мелькающие за окном столбы и деревья. Ну и два моих попутчика. Одного из них, как я понимаю, зовут Серёга.

— Мужики, есть что попить? — спрашиваю я и кряхтя сажусь.

— Держи, болезный, — отвечает мне один и, порывшись в сумке, достаёт оттуда стеклянную бутылку Ессентуков.

— Володь, ну что ты ему минералку суёшь? Не видишь что ли, что человеку очень плохо оттого, что вчера было хорошо? Тут надо поправлять здоровье совсем другими методами. И как звать-то тебя, болезный?

— Фёдор, — мой голос буквально скрипит как несмазанная телега, — но можно просто Михалыч.

Надо отдать должное этому Володе, он сразу всё понимает и через секунду вместо зелёной бутылки минералки появляется сразу две другие, на сей раз уже коричневые.

— Держи, Федор, — говорит Серёга, невысокий, плотно сбитый мужик лет примерно на пять-семь меня старше, — Это рижское пиво Дижалус. Корешок из Латвии привёз целый ящик. Поправляй здоровье, не стесняйся.

Он ловким движением сбивает пробку прямо об столик, проигнорировав специальную открывашку под ним, и протягивает мне пиво, видимо его только недавно вынули из холодильника, так как бутылка запотевшая.

Обычно я не похмеляюсь, не имею такой привычки. Но сейчас голова работает словно троящий движок, с перебоями. Поэтому как в тумане беру привет из Латвии и делаю сразу несколько больших глотков.

Я не большой любитель тёмного пива, вернее, я его люблю, но предпочитаю пить портеры в более камерной обстановке, но сейчас это то что нужно.

Характерная для портера сладость карамелизированного солода смывает мерзкий привкус изо рта, а достаточно крепкий градус разгоняет из головы похмельную муть. Берёзки за окном перестают опасно раскачиваться, словно я стою на штормовой палубе, а колёса стучат не по вискам, а как им и положено, по стыкам рельсов.

— Ну что? Полегчало? — участливым голосом спрашивает Серёга.

— Есть такое дело, — отвечаю.

— Ну вот и славно, — кивает он, — теперь тебе бы ещё в вагоне-ресторане чего-нибудь навернуть, желательно мясного и горяченького и всё, считай, что заново родился. А лучше бабу, — хохочет он, — но где её сейчас найдёшь!

— Спасибо, — отвечаю я, — сколько с меня за пиво?

Мой пиджак, в котором я отправился в Прагу, висит на крючке рядом с окном. Нагнувшись и посмотрев под стол, я вижу ещё и свой парусиновый чемодан с медными уголками. Всё страньше и страньше, как говорила Алиса.

— Да хорош тебе, мужик. Медицина у нас бесплатная. — смеётся Володя.

Исключительно дружелюбные и приятные попутчики мне достались. Их голоса кажутся мне смутно знакомыми, и эта мысль не даёт мне покоя, словно в памяти сидит какая-то заноза. Но будем разбираться с проблемами по мере их поступления.

— Спасибо, парни. Пойду-ка я в тамбуре постою. Проветрюсь немного.

Сначала надо узнать, как я вообще попал в этот поезд. И лучший способ для этого — прямо сейчас подойти к проводнику, ну или к проводнице. Без их участия моё, несомненно, бесчувственное тело не могло оказаться в этом купе.

Я беру свой пиджак, по идее сигареты, а такж, документы и билет должны быть в нём и выхожу в коридор.

Поезд идёт уже несколько часов, так что вагон уже приобрёл черты места обжитого и освоенного с точки зрения дорожного быта. Это, конечно, не плацкарт, где к финалу поездки попутчики становятся практически родственникам. Уровень комфорта и уединения здесь другой.

Но уже носятся по коридору дети, которым трудно усидеть несколько часов в одной клетушке. Сейчас нет гаджетов, в которые можно уткнуть чадо носом, передоверив его воспитание авторам туповатых мультиков.

Как и все дети на свете, эти моментально знакомятся и сколачивают банду из двух девчонок лет десяти, пацана немного постарше и мелкого карапуза младше-детсадовского возраста, который не совсем понимает, чем заняты старше, но таскается за ними щенячьим хвостиком.

Мимо меня величаво проходит молодящаяся дама лет пятидесяти в совершенно домашнем халате и меховых тапочках. Где-то в глубине вагона, ближе к туалету слышен звон гитары и девичий смех. Двери в большинстве купе приоткрыты, кондиционеров не имеется и, таким образом, создаётся естественная вентиляция, благо что окна и в купе и в коридорах опущены и создают необходимый сквозняк.

Надеваю пиджак и тут же запускаю руки в карманы. Так и есть мой щёгольской, привезённый с Кубы одним из наших дипломатов и благополучно у него выигранный пару лет назад, бумажник на месте.

Как и командировочные, которые я получил крупными купюрами, путёвка в гостиницу (название надо посмотреть), два трояка, пятёрка, а также мелочь, примерно рубль мелкими монетами.

Моё удостоверение члена союза писателей оказывается во внутреннем кармане пиджака. А вместе с ним сложенный вчетверо лист бумаги.

Развернув его, я понимаю, что на самом деле надобность искать проводника пропала. Объяснение вот оно, я держу его в руках.

Это оказывается записка, которую кто-то из моих друзей, скорее всего, Синицын, это его манера, оформил, пародируя казённые бумаги с их извечным канцеляритом. Да ещё и на моей же печатной машинке напечатал, козлина. Эту западающую вверх «л» я ни с чем не перепутаю.

«Данная квитанция выдана для сопровождения мужского тела, в количестве 1 (одна) единица, которое силами подсобных рабочих погружено в поезд Москва — Симферополь.

Данное тело принадлежит молодому талантливому автору Фёдору Михайловичу Евстигнееву, и направляется в Крым для написания шедевра советской литературы, а также для того, чтобы оное тело проветрило мозги и привело их в порядок.

Погрузка тела в поезд была произведена после консилиума, в котором принимали участие мы, нижеподписавшиеся.

Итогом консилиума стал вердикт, что данное мужское тело решило загубить свою карьеру из-за одной несознательной особы женского пола, которая своим поведением, несомненно, позорит высокое звание советской женщины и комсомолки.

И нижеподписавшиеся приняли трудное, но необходимое решение довести вышеупомянутого товарища Евстигнеева до нужной кондиции, а потом, после того как вышеупомянутый эту кондицию достигнет, погрузить его в поезд».

Дальше идёт дата и подписи.

Ну и приписка ручкой, видимо, сделанная уже в купе.

«Михалыч, ты, конечно, не обижайся, но ты чудак на букву „М“, раз решил отказаться от поездки в Крым ради того, чтобы вернуть Алёну. Попей там вина как следует, загори до черноты и обязательно познакомься с девушкой, а лучше даже с несколькими».

— Вот уроды, — прошипел я и стукнул кулаком по окну в коридоре, — сами вы чудаки на букву «М».

В голове крутится ещё много ругательств касательно моих друзей, но от их обдумывания меня отвлекает женский голос.

— Я вижу, вы проснулись, товарищ Евстигнеев.

Оборачиваюсь и вижу дородную пожилую тётку в форме сотрудника министерства путей сообщения, очевидно, это проводница моего вагона.

— Да, всё верно, — говорю.

— Сказать по правде, я не собиралась пускать вас в поезд, — строго говорит она. — Мне вдребезги пьяные в моём вагоне не нужны.

— Так и не пускали бы, — в сердцах отвечаю ей.

Ваши друзья оказались очень упорными и убедительными, — объясняет она, — Кроме того, за вас поручился сам товарищ Бубун, депутат Верховного совета СССР. Он, как и вы, едет в Крым. Пришлось пустить. Но учтите. Дебоша в поезде я не допущу!

— Обещаю, что буду паинькой, — я понимаю, что зря сорвался.

Тем более, представляю себе пьяных Лотарева с Юшкиным и от души ей сочувствую. Юшкин как-то раз убедил пилотов малой авиации за водкой на «кукурузнике» лететь. А здесь какой-то поезд.

Тетка кивает и собирается уходить, но я её останавливаю.

— А можно чаю? Простого чёрного, покрепче и без сахара.

— Конечно.

Проводница уходит к себе, а я прохожу мимо её купе в тамбур. Достаю сигареты, спички и, пуская дым в потолок, начинаю думать.

Наверняка мужики ещё и главному сегодня доложили о том, что отправили-таки строптивого меня в Ялту.

Сходить с поезда в каком-нибудь Орле или в Курске с Харьковом не вариант. Прослыву ненадёжным человеком и «истеричкой». Физически останусь цел, зато репутация окажется «с инвалидностью».

Поезд, как говорится, ушёл, и я внутри него. Хотя, что я мандражирую? Всего-то и нужно не повторять прошлых ошибок и держаться подальше от тех, кто в прошлый раз и привёл меня в тот домик в Ялте.

С этой светлой мыслью я возвращаюсь в купе.

— Проветрился, сосед? — спрашивает меня Серёга. — Посвежело в голове? Может, чтобы не скучать в картишки перекинемся?

И тут я замираю как громом поражённый. Я же знаю, кто мои попутчики. Эти добренькие Володя и Серёга. С них-то всё тогда и началось.

Они каталы. Самые обыкновенные советские шулера, которые катаются по стране и обыгрывают лохов вроде меня. В прошлый раз мы как начали расписывать пули сразу после Тулы, так до самого Симферополя и не останавливались. Первые две игры мне карта шла, а потом всё поменялось.

Я тогда понадеялся на свою память и игровые таланты. Не зря, мол, весь Союз Писателей в преферанс окучиваю, и еще остальным деятелям культуры и искусства от меня достаётся. Даже обрадовался тогда, что бюджет свой курортный пополню. Представил себе номер в «Ореанде» с балконом на набережную.

Серёга тогда «нефтяником» представился. Мол едет с вахты, греться под южным солнышком. У таких всегда деньги водятся, и расстаются они с ними легко. Володя напирал на прибалтийские знакомства, Латвия тогда для всего Союза была «маленькой заграницей». Не слишком умело разыгрывали случайное знакомство, но я тогда не настолько разбирался в людях. А уж когда начал выигрывать…

Это потом я понял, что они так закидывали удочку, подкармливали рыбку. Глупый карась наживку проглотил и в итоге остался вообще без денег. Я их пытался просчитывать, а меня просто и грубо разыграли «на пару», как обычного лоха.

Когда двое играют против одного и могут обмениваться информацией, то все мои карты для них, всё равно что открытые.

Я все командировочные тогда спустил. Даже те самые два трояка и пятерку. Рубль мелочью мне благородно оставили.

Ну а с этой самой нищеты и начались все мои дальнейшие неприятности. Правда сейчас я уже учёный и таких глупостей не наделаю. Всего-то и нужно, чтобы деньги, которые находятся в моём кошельке его так и не покинули.

— Нет, — говорю, — что-то башка не варит. Я лучше чайку попью.

— Дело твоё, — равнодушно отвечает Серёга, — отдыхай, мы пока пойдём, пройдёмся.

Не зря поезд «Москва — Симферополь» в определённых кругах называют «золотым». Для всех любителей незаконной наживы он набит «бабками» по самую крышу, как инкассаторский грузовичок. Вот только вместо зубастой охраны со штатными пистолетами, хранятся они у расслабленных оболтусов, у которых все мысли о тёплом солнышке, ласковых волнах и нежных девичьих округлостях на крымских пляжах.

Люди едут отдыхать, и везут с собой сбережения, накопленные иногда за целый год упорного труда. Ехать долго, скучно… А тут как раз соседи весёлые, говорливые…

— Толь, может, не надо? — слышу я женский голос буквально из соседнего купе.

— Люсь, да мы по копеечке всего, ради интереса, — оправдывается мужской.

— Пошли к нам, у нас места побольше, — это точно Серёга, его нарочитое северное «оканье» теперь сразу узнаю. В духе «будете у нас на Колыме…». Тоже мне вологодец недоделанный.

Ну вот и нашли себе жертву. Едет к морю какой-нибудь инженер или учитель. А может и простой работяга. Семью на отдых везёт.

С одной стороны, это не моё дело. Каждый сам кузнец своего счастья, ну или неприятностей.

А с другой стороны, какого хрена Евстигнеев? Ты же нормальный русский мужик. Не какая-то там гниль малодушная! Ну не станешь ты с ними играть и что?

Будешь по-сиротски сидеть на уголке своей нижней полки и смотреть, как эти два ублюдка обувают какого-то лоха? Будешь смотреть на это, всё понимать и ничего не сделаешь? Своя рубашка ближе к телу, так Евстигнеев?

Чтобы не сталкиваться с ними снова иду в тамбур и вытягиваю из пачки пижонского «Кэмела» сигарету. Мой очередной трофей. Веня Кулесов, мой знакомый из Мосторга привёз из их турпоездки, на загнивающий Запад, а потом отдал ими карточный долг.

Сказать проще чем сделать. Обыграть этих ловкачей я со своей практикой и опытом смогу, даже если они учились своим фокусам у самого Игоря Кио. Вагонные каталы — масть далеко не высшего расклада. Руки у них быстрые, а вот мозги не очень, иначе бы они играли в других местах и по другим ставкам.

Вот только в одиночку им шустрить никто не позволит. Наверняка эти умельцы правильных для себя раздач и только им понятных способов коммуникации в доле с сопровождающими состав ментами. А то и с начальником поезда лично.

Ну, пойдёшь ты к ментам. Ну, поднимешь шум. А толку-то? Тебя же и ссадят на ближайшей станции. А то и чего похуже. Нет, тут надо действовать по другому. Вот только так?

А потом, когда огонёк сигареты доходит до фильтра и обжигает пальцы, мне в голову приходит идея, настолько яркая и дерзкая, что я бросаюсь вагон едва ли не бегом.

Стучусь к проводнице. Та открывает с дежурно-недовольной физиономией.

— Подскажите, — спрашиваю, — а товарищ Бубун в каком купе едет? Хочу лично поблагодарить его за участие.

* * *

Депутат Верховного совета и начинающий, но уже успешный винодел Сергей Геннадьевич Бабун, следует в свой совхоз обитая в отдельном СВ.

— Фёдор, — кажется, что искренне радуется он мне, — ну как твоё самочувствие? Друзья твои мне вчера рассказали про сердечные раны. Поверь человеку бывалому и опытному. Горный воздух и доброе вино излечат и душу, и тело! А уж какие девушки у нас! И красивые и ласковые и работящие. Мигом эту стерву московскую забудешь.

— С утра уже полегчало, — говорю. — Кстати, как там Юля и другие ваши совхозницы? Они тоже в этом поезде домой возвращаются?

— Вот шельмец, — смеётся он, — они в плацкарте едут. Купе вчера персонально для тебя выбили. Всё-таки член Союза Писателей. Но ты учти, пока в поезде, я лично за ними присматриваю. Никаких вольностей! Да их и едет двое всего, Юля и Галя. А остальные это девочки из вашего Дома Моды. Ты даже не представляешь, сколько они посуды перебили, пока мы их выдрессировали. Но всё хорошо прошло! Напоим Никсона нашим хересом!

— Нет-нет, я с пониманием, — отвечаю, — просто скучно вот так ехать. Мне тут соседи по купе пулю расписать предложили, так я сразу про вас вспомнил. Вы вчера рассказывали, что хорошо играете.

Бью наугад, но с очень большой вероятностью попадания. Что вчера на дегустации было сказано, уже никто не упомнит. А советскому руководителю не играть в преферанс, это всё равно что дворянину в девятнадцатом веке не уметь плясать мазурку и стреляться на дуэлях. Позор.

Я попадаю в точку, у депутата сразу загораются глаза.

— Почему нет, если да? Я еду один, в СВ нам никто не помешает. Приводи их сюда, сыграем!

Глава 5

— О, пропащий вернулся! — радуется Володя.

— Как самочувствие? — беспокоится второй попутчик, — если покемарить охота, можешь наверху прилечь, на моём месте. Мы тихо посидим, не помешаем.

Понятно, что я им уже не нужен. На столе лежит расписанный тетрадный лист с «пулей». Пока по чуть-чуть. Всего 10 очков в гору. Договорились, небось, играть по мелочёвке. «На интерес». По копеечке к примеру, чтоб не страшно было. После ставки, понятное дело, подрастут.

А вот «фраера», которого они собрались окучивать, на месте пока нет. Слышно, как за стенкой он спорит с женой, уверяя, что водку пить не будет и играть станет «на просто так». Наивная ложь.

Казалось бы, жертва сложная. Как можно обчистить мужика, прямо под оком бдительной супруги? Но всё имеет две стороны. Опасаясь гнева жены больше, чем укора совести, лох сам становится соучастником «кидал». Так что без проблем отдаст долг, лишь бы шум не поднимать. Может и вещами расплатиться, часы с руки снять, или перстенёк, если имеется. Жене потом соврёт, что «потерял».

Кому-то, возможно, было бы неприятно, что я использую слово «лох». Скажи такое, кому в глаза — обидится же. Уважаемый человек, ценный сотрудник, семьянин… а его «лохом», кроют.

Я делаю это нарочно, особенно в разговоре с самим собой. Вещи надо называть своими именами, особенно если имена эти неприглядны и унизительны. «Коррупционера» — вором, «даму полусвета» — шалавой, а «простого человека», который сам несёт свои деньги мошенникам — лохом.

Важно понимать, что эти улыбчивые парни не испытывают к тебе ни симпатии, ни сочувствия. Им на тебя в принципе всё равно, как на овцу, которую стригут на шерсть, или на курёнка, которого отправляют в суп.

И нет в этом ничего обидного. Я в глазах этой парочки точно такой же лох. Только лох зубастый.

— Уже нашли с кем сыграть? — говорю между делом.

Небрежно так, но с лёгким разочарованием.

— А ты что, надумал? — спрашивает Володя, — можем и на четверых пулю расписать. Дело недолгое.

Шмотки мои и сигареты импортные они уже давно «срисовали». Не удивлюсь, если и деньги в кошельке пересчитали, пока я спал. И также аккуратно положили обратно. Зачем красть, если сам отдам, только позже? В отношении меня они не спешат. В одном купе едем, дорога дальняя. Никуда не денусь.

— Знакомый предложил, — говорю, — но раз уж вы начали, то, значит, огорчу его.

— Пускай приходит! — радуется Серёга.

Мотыльки к ним сами на огонёк слетаются.

— Не пойдёт он сюда, — морщусь я, — там такой гусь, его с места не сдвинешь. В СВ едет, с полным комфортом. Да ладно, парни, не берите в голову! Пойду, найду ещё кого-нибудь.

Парни переглядываются.

— А что за гусь? — любопытствует Володя.

— Директор винзавода, — говорю, — я с ним в Москве познакомился. Вернее, не с ним, а с его работницей. Есть там такая Галя, так у неё такая зад…

— Ты про Галю погоди, — перебивает меня Володя. — Ты ж не с Галей играть зовёшь.

— Нет, с Галей я другое хочу, — грустнею я, — самое главное, что и она не против… А этот прицепился, «сыграй, да сыграй». А вдвоём какая игра?

Вагон СВ для моих попутчиков — территория неизведанная. Хотя бы потому, что нет у них никакого основания в нём оказаться. Едут в нём люди ответственные, праздного шатания не одобряющие.

Можно, конечно, подловить их в вагоне-ресторане, но это подразумевает сложную комбинацию, на которую у вагонных катал нет ни времени, ни желания. Вон курортники в каждом купе, только успевай нахлобучивать. Лучше синица в руках.

Но тут пресловутый журавль оказывается не в небе. Его, можно сказать, преподносят на блюдечке с голубой каёмочкой.

Эмоции двух бедняг читаются по их глазам. «Ну что мы поимеем с бедняги-отпускника? Сотни три накопленных рублей? Часы „Слава“ с пятнадцатью амнями? Потёртое обручальное колечко, чтобы сдать в ломбард? Случается и такое, в азарте отдают последнее. А советский директор может и пару тысяч на столе оставит, не поморщившись. Ну а если в азарт войдёт, то тут не просто золотая жила, тут целый прииск…».

— Пойдём, перекурим? — предлагает Володя.

Чувствуется, что из них двоих он более заводной. Наживку проглотил вместе с удочкой.

— А этот твой директор, он что за мужик? — уже в тамбуре спрашивает осторожный Серёга.

— Спокойный, — говорю, — положительный. Совхоз у него, и при нём винзавод, — сдаю я Бубуна с потрохами.

Каталы переглядываются. Угощаю их «Кэмелом», намеренно светя импортные сигареты.

— Вот, угостил. — незаслуженно приписываю товарищу директору щедрость и некоторую легкомысленность, — Бери, говорит, Михалыч, всю пачку. У меня такого добра много.

— Пошли, — приятельски хлопает меня по плечу Володя, — невежливо заставлять человека ждать.

Про соседа-курортника они уже забыли. Забавно, бедняга даже обидится, наверное, не зная, мимо какой неприятности его жизнь пронесла.

«СВ», что означает, всего лишь «спальный вагон», как будто в плацкарте пассажиры по умолчанию уснуть не могут, роскошью не поражает. Всё отличие от купе заключается в отсутствии верхних полок и мягких «спинках» вдоль стен, на которые можно откинуться, как на диване.

Но особое отношение чувствуется. Шторки на окне сияют чистотой, словно только что выстираны и выглажены, стол застелен белой накрахмаленной скатертью. Это даже лучше, карты скользить не будут.

На деревянной вешалке висит пиджак, перевёрнутый лацканами к стенке. Об этом я с товарищем народным депутатом заранее договорился. Парни простые, объяснил я ему, заробеют ещё и играть не сядут. Тот посмеялся моей осторожности, но значок убрать с глаз позволил.

Бубун приветствует новых знакомых, а я, даже не присаживаясь тороплюсь к выходу.

— Фёдор Михайлович, ты куда? — удивляется Бубун.

— Да я, это… думал девчат ваших сходить проведать, — говорю, подмигивая Володе, — да и играю я так себе… посредственно играю, честно сказать.

— Ты девчатам голову не морочь, — хмурится винодел, — я за них ответственность несу. Должен вернуть домой в целости и сохранности.

— Успеешь ещё, Федя, — самым некомпанейским образом осаживает меня Володя, — Первым делом, как известно, самолёты, а девушки потом. Садись, вчетвером игра веселее.

Губит жадность фраеров. Мало им одного «жирного гуся», решили ещё меня под шумок обобрать. С искренним вздохом сажусь играть. А за «Федю» я вам отдельный «штраф» выпишу.

Серёга ловко расписывает «пулю», и мы уговариваемся о правилах. Немного на свете игр, которые позволяют так много разночтений, как преферанс. Иные конвенции так различаются, что думаешь, об одной ли игре вообще идёт речь.

Каталы играют «Ленинградку» с жёсткими и азартными дополнениями. Так, после каждого круга раздач следуют обязательные двойные «распасы», которые даже при небольших ставках позволяют вписать «в гору» солидные штрафы.

Такие особенности мне знакомы. Обычное дело в игре против «математиков», честных и сильных игроков, побеждающих за счёт стратегии и аккуратности. При них возрастает роль «везения», а значит, ловкости рук. Бубун такими правилами немного смущается, но я, как истинный лох, пожимаю плечами, и он тоже соглашается.

Первую «пулю» расписываем минут за сорок. Бубун остаётся в небольшом плюсе, всего шестьдесят две копейки и мы, смеясь, ссыпаем ему в кучку свой проигрыш. Володя предлагает поднять до десяти копеек, «а то столько меди ни у кого не наберётся». Возражений идея не находит.

Володя ведёт себя эмоционально, много шутит, иногда даже смешно. Серёга сидит, насупившись, делая вид, что расстроен. Я играю авантюрно, часто остаюсь без одной-двух взяток при заявленной игре и даже получаю замечание от Бубуна, чтоб не так сильно гусарил.

Мне важно увидеть, какой трюк «исполняют» каталы. В арсенале у мелких шулеров их, обычно, немного. Слишком ленивы они, чтобы совершенствовать своё мошенническое мастерство. Изучат пару «финтов» и дурят с их помощью доверчивое население.

И вовсе не обязательно это — ловкость рук. Способность к карточным фокусам присутствует далеко не у всех. Намного чаще используются разные трюки, которые помогают узнать расклад на картах своего соперника.

Как оно бывает в обычной, дружеской игре? Сидит в квартире компания, режется в дурака и раз за разом «заваливает» какого-нибудь лоботряса. Не везёт ему, и всё. С чего бы ни зашли — всегда не в масть. И невдомёк ему, что сзади стоит шифоньер и в полированной двери его все карты отражаются как в зеркале.

Много в квартирах таких «отражателей». Серванты со стеклянными дверцами, экраны телевизоров, которые, правда, сейчас за великую редкость, светильники, окна… Даже полированная поверхность стола «зеркалит» умелому глазу. И это хорошо, когда такой бестолковый товарищ с приятелями сражается и за свою глупость только щелбаны получает.

В СВ никаких подобных поверхностей не обнаруживается, но, вернувшись с первого перекура, Володя небрежно кладёт на стол массивную отполированную стальную зажигалку, похожую на американскую «Зиппо». Теперь на своей раздаче он видит все наши карты.

Дальше, дело техники. На раздающего, который сидит на прикупе, никто не обращает внимания. А тот между делом, семафорит партнёру. Если трёт нос, к примеру, то на прикупе мусор. А если прикашливает, то Серёга серьёзно усилится, и можно объявлять игру. И коронное, если губы вытянуты в трубочку, то пора объявлять «бомбу» — распасовку втёмную с повышенными штрафами.

На следующей «пуле» мы, предсказуемо, проигрываем. Немного, депутат двенадцать рублей, а я семь.

Это только в голливудском кино лохам сразу дают выиграть. Не выигрыш разжигает азарт, а желание отыграться. Не за деньги ведь садятся играть поначалу. Ради победы. Проигрывать обидно, душа требует реванша. Как трясина затягивает утонувший сапог, с каждым рывком всё глубже.

За окном темнеет. Очень вежливая и симпатичная проводница приносит чай с лимоном в тяжёлых подстаканниках. Всё таки, в вагонах СВ обслуживание отличается. После очередного перекура мы «проседаем» ещё на несколько рублей, а Серёга сразу на сорок. У них с Володей даже перепалка между собой возникает. Талантливо играют парни. С душой.

— Красивая штука, — неожиданно беру в руки володину зажигалку.

Тот аж дёргается от неожиданности. Решил, наверное, что я раскусил его трюк.

— Продай, а? — прошу, — пятьдесят рублей за неё дам!

Депутат даже оборачивается, удивлённый моим бескультурным поведением.

— Не могу, — пугается Володя, — друг подарил. Дорога, как память.

— Сто!

— Сказал же, не могу, — сердится он.

— Ну ладно, — разочарованно кладу зажигалку на стол.

Володя аккуратно поправляет её, чтобы легла на правильное место.

В следующей «пуле» нам дают отыграться, но не слишком сильно. Чтобы итог был всё равно не в нашу пользу. Память человеческая имеет интересное свойство. Последнее произошедшее с ней действие она ценит намного сильнее, чем всё, что было раньше. Делал тебе человек годами подлянки, а потом взял — и пивом угостил. И верится тебе, что не мудак он, а причины у него были так скверно поступать. А вот сейчас он — настоящий, хороший.

Вот и Бубун душой воспрял. Чувствует себя победителем, хоть и в минусе сидит. Плечи расправил и подбородок поднял. И я его движения копирую, потому как такая реакция для лоха — естественная.

— Давайте по рублю за вист, — предлагаю.

— А, давай! — поддерживает меня Серёга.

— Расчёт сразу, — предупреждает Володя, — в долг не играем.

Для депутата это последняя капля. Ему, как человеку денежному, подозрение в нищебродстве неприятно. Не то, чтобы он привык купюрами швыряться. Наоборот, видно что мужик он правильный, советский. Его задевает невысказанное обвинение, что он слово своё может не сдержать и долг не отдать.

— Играем, — говорит Бубун.

Володя берёт в руки колоду.

* * *

— … Итого триста семьдесят четыре рубля. Неплохо ты нас обставил, — это уже четвертая по счету игра и каталы позволяют себе фамильярность в отношении Бубуна.

Это нормально, по-другому и быть не может.

В последней игре Володя с Серёгой резко поменяли тактику раздачи карт и дали Бубуну выиграть крупно.

И как это было сделано! Например, один раз Володя сдал Сереге шесть старших карт одной масти, два туза и марьяж. Любой бы тут заказал девять взяток.

Серега так и сделал. И в результате остался без двух…

— Ложимся, — говорю я Бубуну. Тот не стал вистовать на девятерной. Как говорится на девятерной вистуют только пьяницы и студенты. Ну или люди, которые точно знают, что сейчас произойдёт.

Выход Бубуна первый и мы кладём карты на стол. Серега смотрит расклад и тут же в раздражении швыряет карты в своего напарника.

— Руки тебе оторвать надо за такие расклады!

Я его понимаю. У меня семь пикушек, Туз и валет бубей и единственный козырь, восьмёрка червей.

У Бубна же семь крестей, две маленькие буби и тоже единственный козырь — семёрка червей.

Правда, мой выход и значит, что Серёгиного пикового туза заберёт козырем Бубун, потом то же самое мы провернём с крестовым тузом, и я закончу выходом в бубнового туза. Итого три взятки.

Так как ставки уже серьёзные, а рубль это как ни крути, много, Серёга сейчас разыгрывает целую комедию, наезжая на своего кореша. Повод у него железный. Шестнадцать в гору это сразу минус 160 рублей, целая зарплата.

Вот такими несложными, но действенными методами каталы и подводят ситуацию к тому что, будущая жертва не только отыгрывается за предыдущее, но ещё и в плюсе остаётся. Я, кстати, тоже проиграл в этой игре, но немного. Сорок рублей из общего выигрыша товарища директора мои.

А, значит, что время повышать ставки. Тем более что и наше путешествие вот-вот подойдёт к концу. До Симферополя осталось четыре часа. Как раз на одну хорошую игру.

— Вы как хотите, — говорит Серёга после расчёта с Бубуном, — но я хочу отыграться, — так что предлагаю финальную пулю расписать и на этом закончим.

— Отчего бы и не расписать ещё раз, — добродушно отвечает Бубун, открывая окно и раскуривая Camel, — угощайтесь, мужики.

Все, я не исключение, берут из пачки импортные сигареты и вскоре в СВ стоит такой дым, что хоть топор вешай. Если бы тут ехал кто-то другой, а не Бубун, то нам бы давно замечание сделала проводница, но, учитывая масштаб личности этого пассажира, она и слова не говорит.

— Также по рублю? — спрашиваю я.

— Я бы поднял ставки, — говорит Серёга, — последняя игра как никак. Может, по червонцу?

— Ты что, совсем?! — тут же откликается Володя. — Умножь на десять то, что сейчас спустил. Тебя Любка домой не пустит, если узнает, что ты две с половиной тысячи проиграл.

То, что по первоначальной версии они были незнакомы, парни уже подзабыли.

— Да ладно тебе. Не будешь трепаться она и не узнает. Да и не может мне два раза подряд так не фартануть. В общем, товарищи, я за игру по червонцу.

— Ну как знаешь, кретин, — Володя делает паузу, вот честно, ему бы в каком-нибудь провинциальном театре играть, а потом машет рукой и говорит, — а, черт с тобой я тоже за!

— Не возражаю, — улыбается Бубун, — для него это уже серьёзные деньги, но не чрезмерные.

— Не буду отрываться от коллектива, — говорю я.

— Вот и славно, — тут же откликается обрадованный Серега.

— Только ты огниво своё прибери, — говорю, — А то оно меня блеском своим так и манит. Отвлекает от игры, зараза. — дожидаюсь, когда недовольный Володя спрячет зажигалку в карман, и потираю ладони, — Вот теперь поиграем.

— Блин… — карты неловко рассыпаются у Серёги в руке.

Сгребая их со стола, он словно бы нечаянно заминает угол на пиковом тузе.

— Приметно, — говорит Володя, — как дальше играть?

— У меня новая колода есть, — виновато говорит Серёга. — Упакованная. Сейчас открою.

Ах ну да, новая колода. Конечно…

Серёга отточенным жестом открывает колоду и выкладывает её на стол.

— Давай Геннадич, сдавай.

* * *

Так, Володю вычеркиваем. Только что я сдал товарищу Бубуну лихой мизер, который закрыл каталу и народный депутат поимел на катале сразу сто вистов. А это, учитывая стоимость одного виста сразу целая тысяча рублей.

Появление новой колоды снимает с моей души всякие моральные терзания. Действие, как известно, равно противодействию. Так что я включаюсь в милую игру по правильным раздачам правильным людям. Сложных финтов, понятное дело, опасаюсь. С моими искалеченными пальцами, опыт у меня был много лет чисто теоретический. Но мне и нужно «засадить» их всего пару раз.

Только сдаю я не для себя, да и как это сделать учитывая то что при игре вчетвером сдающий не играет. Нет, я сдаю Сергею Геннадьевичу.

Но аккуратно, так чтобы каталы раньше времени не прочухали что их обувают.

Это дает, то что товарищ Бубун уже в в неплохом плюсе. Теперь надо Серёгу засадить.

И как же хорошо что мы с каталами сразу обговорили второй круг распасов. И моя раздача последняя!

Еще минут пятнадцать и эту сладкую парочку ждёт большой сюрприз.

Сначала раздаёт Володя, а Серёга третий, они специально сидят друг напротив друга, так проще невербально общаться.

Первый круг распасов. Володя вскрывает первую карту, девятка червей. Нормально. Валет от Бубуна, король Серёги и я забираю тузом. Нормально, у меня на руках ещё две черви, но это малки. Тут я по идее ничего не возьму.

Следом Володя вышел своей второй картой. Снова черви, десятка. Бубун берёт королём, Серёга сбрасывает даму, а я восьмёрку.

Потом депутат вышел в пику. Я бью тузом, и забираю оставшееся, чтобы потом отдаться.

Нормально. Итого у меня четыре взятки. У Бубуна пять, Серега забрал одну, а Володя списал с горы.

Следующие два круга прошли ровно. Мы с Бубуном подросли ещё на восемь в сумме. Не критично.

А теперь я сдаю. Пора.

Если бы эти ребятки поменяли колоду, ещё раз, как они уже сделали перед распасами, у меня бы ничего не получилось. Но нет, это сделано не было. Ну это их проблемы.

Это только кажется, что рубашки карт одинаковые. На самом деле нет. Качество советской полиграфии такое что есть крошечные, практические незаметные дефекты. Где-то поплыл рисунок в уголке, где-то краска на четверть тона другая. В общем, для внимательного человека меток достаточно.

А так где их не было, поработали уже мои руки, оставив заметные только мне следы.

Так что, я тасую колоду, нарочито смотря то на другого и при этом знаю, что происходит в моих руках, и как лягут карты.

Даю снять Володе, при должной сноровке и это не проблема а потом начинаю раздавать.

Ну вот и всё. Ловите товарищи, которые мне совсем не товарищи пламенный привет от члена союза Писателей СССР.

Вскрываю первую карту. Король пик.

Может показаться, что это плохо, но всё учтено. У Серёги бланковый туз. Десять в гору, получите и распишитесь.

Снова мой выход. Стараясь не улыбаться, вскрываю вторую. Король крестей. Гейм, сет и матч, как говорится.

— Да ты гонишь! — буквально кричит Серёга, кидая карты на стол, — Да как так-то?

Видать, он в этой паре младший, не умеет сдерживать эмоции. Володя напротив, внешне спокоен.

Хотя я понимаю Серёгу. У него в руке ещё один туз, крестовый. А кроме него полная бубновая масть. Итого десять взяток, плюс десять в гору и минус тысяча рублей из кошелька.

— А ну-ка, закатывай рукава! показывай, что там у тебя! — кричит Серёга, — это какая-то херня! Володя! Ты что молчишь? Как так-то? — как попугай повторяет он.

— Сергей, вы хотите сказать, что Фёдор шулер? — удивлённо спрашивает Бубун.

Он молодец и с соображалкой, как и с умением считать в уме у него всё в порядке.

Он уже прикинул что в итоге выиграл не меньше двух с половиной тысяч рублей. Даже для человека его калибра деньги не малые.

— Не буду я платить, — между тем распалялся Серёга, — не буду, и всё тут.

— Так, дружище, не кипятись, — отвечает Володя, — давай спокойно перекурим в тамбуре и ты остынешь, — извините мужики, мы сейчас, — это уже обращаясь к нам, — за бабки можете не переживать. Мы же не фраера какие-то.

Когда дверь за ними закрывается, я говорю Бубуну.

— Теперь будем ждать.

— Денег? — не понимает он.

— Нет, того как нас арестовывать будут.

Глава 6

— С чего ты взял? — удивляется Бубун.

— Может, конечно, бандиты придут, но я лично ставлю на милицию, — беру очередную сигарету, раскуриваю и продолжаю, — Это каталы, Сергей Геннадьевич, я сначала не понял, а потом, как понял. Из них получились бы неплохие актёры. Они всю дорогу подводили вас, — время фамильярничать прошло, — именно вас к большой игре. А мы её им испортили. Вот они и решили, что нарвались на своих «коллег».

— Если это каталы, то им милиции, наоборот, опасаться стоит, — не соглашается депутат.

— Такие без прикрытия не работают, — говорю, — а поскольку здесь не улица, а пространство замкнутое, герметичное, силой вопрос не решить. Значит, у них прикормлены дежурные милиционеры, и мы сейчас увидим продолжение банкета.

— Ты уверен?

— Да, я же писатель, мы для подготовки к книге с разными специалистами общаемся, — выдаю объяснение не хуже иных прочих. — К нам даже с Петровки 38 оперуполномоченный УГРо приходил, про подобных супчиков рассказывал.

— Что ж, может, ты и прав. Тогда лучше я приготовлюсь, — отвечает Бубун и тянется за пиджаком.

Там у депутата и значок и удостоверение.

— Э нет, Сергей Геннадьевич, лучше не надо. Так вы спугнёте «оборотней в погонах». Они же тут же повяжут этих катал и сделают вид, что вообще их не знают. А если дать им проявить себя, то можно взять всю банду разом!

— Слово-то какое придумал интересное: «оборотни в погонах», — говорит Бубун. — Сразу видно, писатель!

Его глаза горят мальчишеским азартом. Не хватает в жизни директора совхоза приключений.

Едва мы успеваем договориться, как в дверь стучат, а затем самым решительным образом отодвигают в сторону. К нам заходят двое милиционеров. Высокие и крепкие парни примерно моего возраста с простыми крестьянскими лицами. Прямо двое из ларца, одинаковых с лица.

Я слышал, что сотрудников в транспортную милицию набирают из солдат-сверхсрочников. Такие и за себя постоять могут, и дебошира утихомирить, и любое другое безобразие пресечь.

— Дорожный отдел милиции, сержант Егоров, старшина Нечипоренко — говорит, стоящий спереди, сразу за двоих. — Предъявите документы.

Мы с Бубуном протягиваем им свои паспорта. Депутат и винзаводчик едва сдерживает улыбку. Сержант невнимательно листает документы и передаёт коллеге.

— Пройдёмте с нами, — решительно говорит он.

— На каком основании? — спрашиваю.

— Вы подозреваетесь в мошенничестве, — поясняет милиционер. — Имеется соответствующее обращение граждан.

— Эти граждане сами — карточные шулера, — вступает в бесполезный спор Бубун.

— В этом компетентные органы разбираться будут, — отвечает сержант, — когда мы вас с поезда снимем и на станции им передадим.

Угроза прозрачная, как слеза. Статьи за шулерство в Уголовном кодексе нет. Нельзя организовывать притон, а вот обыгрывать в карты сограждан можно сколько угодно. Так что, будь мы настоящими каталами, нас бы после разбирательств отпустили. Хрен знает где, отставших от поезда без вещей и денег.

— Да чего ты с ними цацкаешься?! — подаёт голос второй, — где-то я видел эту рожу, — он тычет пальцем в Бубуна, — похоже, в розыске он!

— Вы не имеете права! — не выдерживает такого панибратства Бубун, — я депутат Верховного Совета СССР!

— А я маршал Будённый, — смеётся Егоров, — пройдёмте, граждане!

Далее ситуация развивается стремительно. Бубун встаёт и пытается дотянуться до пиджака. Сержант резко толкает его обратно. Хрен его знает, что ему приходит в голову. Может, думает, что Бубун правда рецидивист в розыске и там у него пистолет лежит.

«Агента под прикрытием» из винодела не выходит, и это приводит к совершенно неожиданной вспышке насилия. Я не, не ожидая такого расклада тоже вскакиваю с места. Старшина Нечипоренко резко бьёт меня кулаком. Стукаюсь башкой о стенку и отключаюсь.

* * *

— Очухался? — спрашивает Бубун. — Голова как?

— Вроде цела, — я трогаю затылок.

Там набухает здоровенная шишка, но крови нет.

— Давно я так?

— Минут десять.

Башка побаливает, но тошноты нет. Значит, обошлось без сотрясения. Осторожно оглядываюсь, чтобы не усугубить своё состояние резкими движениями.

Никакого карцера или «обезьянника» в поезде, естественно, нет. Нас посадили в пустое купе, заваленное узлами с постельным бельём и штабелями жёстких как наждак одеял.

А ты молодец, — уважительно говорит Бубун, — сразу эту падаль раскусил. И заступаться сразу полез, не сдрейфил. Ничего, доберусь я до телефона, и эти гниды у меня попляшут. Своими руками раздавлю.

И раздавит. Именно поэтому я и привлёк товарища депутата ко всей этой операции. Это меня и менты, и начальник поезда могли смело слать нахер, несмотря на писательскую корочку. А вот обладатель маленького, но очень значимого значка депутата Верховного Совета это совсем другая величина.

Бубун в принципе неподсуден. Депутатская неприкосновенность.

Он вообще мог каталам в своём купе ноги прострелить, и санкцию на его арест после этого должен будет выдать лично товарищ Подгорный. Сейчас именно Николай Викторович рулит этой советской декорацией парламента.

Так что сержант со старшиной, даже если их связь с каталами не будет доказана, сейчас люто превышают свои полномочия. Лет по пять уже себе заработали.

Скорее всего, они сейчас роются у Бубуна в вещах и удостоверение со значком уже видели. Теперь многое зависит от того, умные они или дураки. Поймут, кого задержали или поверят своим корешам, что мы «каталы» и работаем на пару.

Так-то всё складно выходит. Я их «выдернул», а Бубун обыграл. А то, что мы корочками и регалиями трясём, чтобы вывернуться, так это трюк известный.

Игроки в карты находятся где-то посередине между миром обычных советских людей и криминалом. На одном полюсе находятся крепкие стратеги с развитой логикой и памятью. На другом кидалы-уголовники, которые сдадут четыре туза подряд, а потом ещё четыре из той же колоды.

И первые ни в коем случае не подпускают к себе других. Единственная возможность честному человеку обыграть шулера — вообще не садиться. Это как гонка пешего с велосипедистом.

Поэтому каталы всеми способами стараются попасть в круг честных игроков. Через знакомства, «легенды», фальшивые документы. Конечно, подделывать депутатский мандат — это за гранью добра и зла. Но моим попутчикам в это легче поверить, чем в то, что их обнёс настоящий член Союза Писателей. А где один липовый документ, там и другой.

В голову лезет скверное. Восемь лет спустя, в Москве на Ждановской сотрудники транспортной милиции задержат майора КГБ. Польстятся на колбасу из продуктового пайка. Начальник патруля, узнав, что сотворили подчинённые вместо того, чтобы отпустить майора решает «подчистить концы». Нет человека, нет проблемы.

Ментов потом расстреляют, но майору, погибшему из за бутылки водки и палки колбасы, от этого не легче.

Не перемудрил ли я с комбинацией? Вдруг эти двое найдут мандат и впадут в панику?

Первым к нам заходит Нечипоренко.

— Знаете, фраера, на сколько вы сядете за такие ксивы?! — он кричит и размахивает руками, — мошенничество, подделка документов, сопротивление представителям власти!

— Я депутат Верховного Совета, — чеканя слова, произносит Бубун. — И вы за это поплатитесь.

— Видал я тут и адмиралов, и докторов наук, — издевается Нечипоренко. — Заткни пасть, урка.

Его сменяет Егоров.

— Зря вы упрямитесь, — говорит он. — Вернули бы деньги, поговорили бы с потерпевшими… Может, они бы и не стали заявлять. Нам ведь тоже лишние хлопоты… протокол писать… состав задерживать… решили бы всё полюбовно…

— А сколько вернуть-то? — спрашиваю.

— Три тысячи пятьсот сорок два рубля тридцать восемь копеек, — читает с бумажки Егоров.

Судя по взгляду Бубуна, это точная сумма наших с ним наличных денег.

Нечипоренко и Егоров ещё несколько раз сменяют друг друга. Мы проезжаем какую-то короткую остановку. Я надеюсь, что так, за разговорами доберёмся и до Симферополя, но тут состав ещё раз останавливается.

— На выход, аферисты, — объявляет нам сержант.

* * *

Высаживают нас в Джанкое.

Стоит обычная для крымского мая погода. На небе ни облачка, яркое солнце и безветрие.

В Москве сейчас тоже очень неплохо, но юг есть юг. Если бы не всё происходящее то настроение у меня было бы приподнятым.

Но нет, приходится в сопровождении этих козлов Нечипоренко и Егорова идти в привокзальное отделение милиции. Одно радует, пока эти двое здесь, поезд с нашими вещами и документами не уедет.

Помещение линейного отдела милиции в Джанкое оказывается на ремонте. «Оборотням в погонах» приходится вывести нас на привокзальную площадь и (расстрелять в назидание всем шулерам. Конец книги) сдать своим коллегам — наряду ППС. Мы им уже неинтересны, а наше имущество «потеряется» в дороге. Ищи ветра в поле.

Егоров шушукается о чём-то в стороне с постовыми, угощает сигаретами. Даже издалека узнаю свой «Кэмел». Местные менты зыркают в нашу сторону с опаской. Не иначе как сержант сгущает краски, чтобы к нам отнеслись построже. В конце концов, нам выделяют сопровождающих и под конвоем ведут в отделение в центр города.

По дневному времени вся привокзальная площадь Джанкоя плотно заставлена машинами. Как легковушками, в основном Москвичами и старомодными Победами. Правда есть и Волги и даже одна невесть как оказавшаяся Чайка. Не иначе какая-то важная шишка кого-то встречает или провожает.

Люди, которых на площади тоже было полно, смотрят на нас с неприязнью. И понятно отчего. Как ни крути, мы с Сергеем Геннадьевичем, даже несмотря на почти сутки в поезде, выглядим значительно более презентабельно, чем большинство крымчан вокруг.

И наверняка вон та бабулька, с большой хозяйственной сумкой думает сейчас, что наша доблестная милиция задержала спекулянтов как минимум.

— Соколики, за что вы их? — бабка не выдерживает и останавливается рядом с джанкойскими ментами, чтобы удовлетворить своё любопытство.

— Гражданочка, проходите, не мешайте сотрудникам органов внутренних дел делать свою работу. Она у них очень важная, — не выдерживаю и отвечаю бабке.

— Поговори мне ещё, блатота подзаборная, — тут же вспыхивает мент, совсем ещё зелёный сержант с говорящей фамилией Зеленуха, вот уж и правда, Зеленуха.

Его напарник старше и спокойнее. Он никак не комментирует мои слова и просто отвечает бабке.

— Это мошенники. Народ дурят. Их с московского поезда сняли.

— Вот ведь ироды, проклятые! Тьфу на вас, — злобно рычит бабка и плюёт нам под ноги.

— Мне нужно позвонить, — говорит Сергей Геннадьевич, едва мы оказываемся в отделении.

По летнему времени окна в дежурке и в кабинете куда, нас привели распахнуты настежь, и с улицы идёт еле уловимый аромат смеси полевых цветов, выхлопных газов и подсолнечного масла.

— Задержанным не положено, — бурчит усатый возрастной милиционер с погонами лейтенанта и тут-же обращается к одному из тех, кто привёз меня и Бубуна с привокзальной площади. — Что у нас здесь?

— Мошенник, товарищ лейтенант, — рапортует тот. — Их с московского поезда сняли. Говорят, по фальшивым документам ехали и сопротивление оказали. Этот особенно опасный, — тычет он в мою сторону. — Кличка «Писатель».

— Понятно, — кивает тот, — а где сотрудники, которые подозреваемых задержали?

— Лейтенант, — не выдержал Бубун, — если ты сейчас же не дашь мне позвонить, то у тебя будут очень большие проблемы. И не только у тебя, но и твоего начальника, и у всего вашего отделения, вплоть до шоферов и уборщиц! Я директор совхоза имени Ковпака и депутат Верховного Совета СССР, Бубун Сергей Геннадьевич. Ты хоть понимаешь, что с тобой будет, когда твоё начальство узнает о том, что здесь творится? Солнечный Магадан тебе раем покажется.

— А документы где твои, депутат? — с какой-то издёвкой интересуется пока что безымянный лейтенант.

— А это ты лучше у этих спроси! — кивает депутат на привокзальных ментов.

— При задержанных никаких документов не было, — пожимает плечами патрульный, — Нам им передали вот в таком виде.

— Как в таком виде? — битый жизнью лейтенант чует подвох, но пока не может сообразить, в чём он. — И сопровождать не стали? Ну что ты будешь делать?! Ситуация! — он имитирует озадаченность, — И поезд уже наверняка ушёл!. Но ничего, сейчас вас сфотографируем, сделаем запросы и выясним кого и чего вы там депутаты.

— Товарищ лейтенант, так стоянка московского поезда час. До отправления ещё четверть часа, а то и больше, — подаёт вдруг голос Зеленуха. — Дайте распоряжение, и я мигом до вокзала доеду, одна нога здесь, другая там.

— Сержант, не лезь не в своё дело, без сопливых разберусь, — сердится лейтенант.

— Лейтенант, — тут уже я решаю, что хватит в молчанку играть, — Видимо, только у сержанта тут мозги от жары не поплавились. Лучше тебе послушать, что он говорит. Если поезд уйдёт, а мы вдруг правда окажемся теми, кем представляемся. Подумай о последствиях, лейтенант.

— Не нужно бежать, — слышится ещё один голос, — Поезд никуда не пойдёт до выяснения обстоятельств.

На пороге появляются два новых участника этой трагикомедии. Проводница моего вагона и мужик в железнодорожной форме. Вид у обоих очень испуганный.

— Валерий Петрович Красников, — представляется он, — Я начальник поезда, с которого сняли этих пассажиров. — А это Нина Владимировна Усачёва, проводница…

— Я как увидела, что товарища депутата на станции милиция уводит, — от волнения перебивает его проводница, так и начальнику поезда и побежала. Я ж в Москве его мандат видела, когда вы, товарищ писатель, в поезд садились.

— Мы с Ниной Владимировной пошли в его купе, — продолжает начальник поезда, — а там какие-то посторонние. Увидели нас, и бежать.

— Вот ваш пиджак, — протягивает ценный предмет одежды проводница, — Тут и мандат, и кошелёк, и депутатский значок. Вы уж извините меня, товарищ народный депутат, — это уже к Бубуну, — что я по вашим карманам лазила.

Сказать, что летёха сбледнул с лица это всё равно что промолчать. Попытка ареста депутата, это такой залёт, что после него никому не отмыться.

Бубун же, получив атрибуты своего положения, был на коне.

— Кто главный в этом гадюшнике? Быстро лейтенант, отвечай, если погон не хочешь лишиться.

— Полковник Петренко. Но он на совещании в исполкоме.

— Хорошо, я с ним ещё поговорю, — в лучших революционных традициях, депутат берёт командование на себя. — Сейчас тебе будет лучше прямо сейчас брать наряд и ехать на вокзал. А лучше сразу два наряда.

— Зачем, — мент смотрит на Бубуна как баран на новые ворота.

— А затем что там целая банда, — вместо него отвечаю я. — Двое катал и два милиционера, которые наверняка их крышуют. Нечипоренко и Егоров сто процентов в доле. Быстрее лейтенант, думай.

Но лейтенант находится в ступоре. Предвкушает, наверное, службу в Магадане.

Хорошо хоть напарник Зеленухи, старший сержант, оказывается смышлёнее этого горе офицера и вызывает ещё одного обладателя звёздочек на погонах.

Этот оказывается уже не такой тормознутый, так что через десять минут сразу три милицейские машины с мигалками едут в сторону вокзала.

Удивлённых сотрудников транспортной милиции прихватывают прямо на «рабочем месте», а вот каталы успевают соскочить с поезда и их задерживают уже в городе, правда, по горячим следам.

В итоге нам с Бубуном приходится задержаться в Джанкое на целый день. В основном для дачи свидетельских показаний на всю четвёрку, Володю. Серёгу, Нечипоренко и Егорова.

Серёга, кстати, действительно был самым слабым звеном. Он как начал петь уже на вокзале, так и не останавливался.

А товарищ Бубун оказался ну очень большим человеком для Крыма. Герой соц. труда, депутат и директор большого совхоза. На начальника местной милиции было больно смотреть, когда он приносил Бубуну извинения за действия его подчинённых. А тот лейтенант сразу же получил «неполное соответствие» которое, скорее всего, закончится понижением в должности.

* * *

Бубун собирается возвращаться в совхоз служебной машиной. Предлагает и мне, но я решаю добираться до Симферополя поездом. Мои вещи, заботливо собранные и уложенные, ждут меня на вокзале в камере хранения.

Когда мы с товарищем депутатом выходим, наконец, из милиции, Серёгу с Володей как раз сажают в зарешёченный тюремный спецавтобус. Серёга идёт, повесив голову. А Володя вдруг выворачивается в руках у конвоиров и орёт с пронзительной злостью.

— Ты ведь наш, сука! По-нашему «исполняешь»! — рычит он, выплёвывая слова, — Я всем людям малявы отправлю. Тебя найдут падла!

— Вы что-нибудь понимаете, Фёдор Михайлович? — в присутствии посторонних Бубун переходит на «вы» и официальный тон, — он вам угрожает?

— Отыграться хочет, наверное, — отвечаю ему, — только кто к нам с колодой придёт, тот на «распасе» с десятью своими останется.

Бубун смеётся, а у меня на душе, несмотря на жару, пробирает холодком. Не успев появиться в Крыму, я уже здесь наследил.

Глава 7

Не то, чтобы слова неудачливого шулера меня всерьёз задевают. По его уголовным понятиям он сам накосячил по полной программе. Сначала отказался платить карточный долг, потом ещё и милицию привёл.

Неприятно другое, не успев ещё даже приехать в Ялту, я уже отметился в игровом мире. Такое чувство, что судьба, дав мне шанс прожить жизнь заново, всё равно толкает меня на уже пройденный путь.

Сначала поездка в Крым, которой я сторонился изо всех сил. В этом сопротивлении было больше не разумных рассуждений, а страха животного, попавшего в капкан. При слове «Ялта» на меня накатывали фантомные боли в сломанных пальцах. Избежать её не удалось, невероятным, почти мистическим образом я, как персонаж знаменитого фильма, оказался в поезде.

После игра в карты с попутчиками. Казалось бы, что может быть проще? Проживи другую жизнь без карт. Пиши книги, женись на Алёне или найди себе другую девушку по душе. И всё у тебя будет нормально.

Так, судьба снова подсунула мне двух катал, и не просто, а прямо в моё купе. Хотя ни с каким товарищем Бубуном в прошлой жизни я знаком не был и писал свою книгу на базе знаменитого завода в Массандре.

В мыслях об этом забираю свой потрёпанный чемодан и сажусь на проходящий до Симферополя.

Мало кто знает, но любой пассажир может устроить себе «остановку в пути» на десять дней. Просто выйти с поезда в понравившемся ему городе, пожить там, а затем сесть на точно такой же поезд и продолжить поездку.

Учитывая ситуацию, мне охотно меняют билет, и я оказываюсь в купе, в точности похожем на предыдущее, только с шумным соседством в виде молодой семьи с дочкой-дошкольницей и карапузом лет двух.

Мне они не слишком рады, очевидно, надеялись доехать до пункта назначения в семейном кругу. Так что решаю наведаться в вагон-ресторан, за весь долгий день у меня во рту маковой росинки не было.

И тут я в полной мере понимаю, что такое гримаса судьбы. Денег в чемодане нет. Аккуратно свёрнутыми лежат мои льняные брюки и пляжные шорты. Рядом шлёпанцы. Даже солнечные очки на месте.

Присутствует и путёвка в гостиницу, оплатить проживание в которой я должен самостоятельно. А командировочных, которые я положил в чемодан, отправляясь на игру — нет.

Я предполагал, что игра закончится вмешательством «крыши», и решил не брать с собой деньги. Чемодан казался более надёжным местом. А каталы, очевидно прежде чем отправиться за вещами Бубуна, обчистили то, что ближе.

И что теперь делать? Поезд ушёл в прямом смысле этого слова. Мои деньги либо лежат сейчас в качестве вещдоков в милиции Джанкоя, либо что вероятнее, «скинуты» кому-то из сообщников. Возвращаться и искать их? На это можно целую жизнь убить и правды не добиться. Где доказательства, что их взяли попутчики? Отпечатки пальцев с чемодана снять? Смешно.

Забавная получается ситуация. Катал я обыграл, но денег всё равно лишился. Как и в прошлой жизни приезжаю в Симферополь с трёшкой в кармане. Чтобы я ни делал, всё равно жизнь возвращает меня на прежний путь. Как навигатор, который голосит «вы отклонились с маршрута».

Получается, что все мои неприятности, которых я хочу избежать, так или иначе, ко мне притягиваются. От судьбы не уйдёшь. Скверно это.

Чувствуешь себя как в фильме. В чём-то среднем между «Днём сурка» и «Пунктом назначения». С одной стороны, всё это с тобой уже было, с другой — хрен его знает, как этого избежать.

— Дядя, у тебя там змея? — слышу обеспокоенный голос.

Видать, лицо у меня от таких мыслей совсем скверное стало. Моя юная попутчица склонила голову и озабоченно грызёт ноготь на пальце.

— Надя, не надоедай людям, — строго одёргивает отец, — извините, — это уже мне.

— Ничего страшного, — говорю, — а почему, змея?

— А вы что-то страшное в чемодане увидели, — наивно заявляет она.

— Просто я понял, что надувной спасательный круг дома забыл, — говорю. — Плавать я не умею, вот и испугался.

— А я умею, — гордо заявляет моя собеседница, — ты не переживай, ещё научишься!

— Может, вы покушать хотите? — предлагает Надина мама, — садитесь к столу, мы отодвинемся. Я, кстати, Светлана, а это мой муж, Николай.

— Фёдор, — представляюсь я, — нет спасибо.

— Может, вы с собой ничего не взяли? — проницательно замечает она, — так угощайтесь. У нас с собой много всего.

— Неудобно как-то, — действительно смущаюсь я.

Надо же, сначала о людях плохо подумал и хотел из купе сбежать, а они такими хлебосольными оказались.

— Ешьте, а то испортится, — улыбается Николай, — Света всегда готовит на целый полк. Не везти же это всё в Евпаторию.

Они оба невысокие, круглолицые чем-то похожие друг на друга, как все удачные семейные пары. Завидую им в эту минуту. Не представляю себе Алёну, которая «наготовит на целый полк». Верх её кулинарных талантов — яйцо всмятку, и там она умудрялась напортачить. Может, неправильно я себе женщин выбираю?

Светлана выкладывает на стол домашние разносолы. Тушёную курицу, печень с луком, остро пахнущее чесноком сало, нарезает чуть помятый в дороге помидор. В животе у меня бурчит, тем более что вагон-ресторан с тремя рублями в кармане не светит.

На сытый желудок и мысли в голову приходят другие. Да, денег я лишился. Но вагонные шулера Серёга с Володей тоже их не получили. Более того, благодаря мне они «присядут» на хорошие сроки. Их действия вполне тянутся на «вымогательство», да ещё и совершённое «группой лиц».

Значит, влиять на эту новую реальность можно и нужно. И не бегать от неё, а активно бороться. «Кто предупреждён, тот вооружён». Теперь я совсем не тот лопоухий сопляк, каким был в прошлой жизни, когда на ялтинском пляже меня встретил Юра-одессит.

* * *

— Они каждое лето играть приезжают, — говорит Юра, — с семьями, с детками, чин по чину. Только семьи в одиночестве на пляже жопы греют, а эти играют круглые сутки. Нервы успокаивают.

Мы сидим на террасе возле его дома, пьём прохладное «Шардоне» и закусываем сливами. Над нами раскинулся тёмный купол бескрайнего южного неба. Перекрывая плеск волн, надрываясь, трещат цикады.

— Что за люди? — спрашиваю.

Мне лестно, что этот опытный и «матёрый» человек ведёт себя со мной на равных.

— Не фраера, — поясняет он, — крепкие любители. Один, какой-то профессор, второй — прокурор. Третий — большая шишка, я пробивал, но не смог узнать, откуда он.

— Почему я?

— Они к себе никого из наших не подпустят, — Юра смеётся открыто и располагающе, — примелькались уже. Да и не потянут наши честную игру, «исполнять» начнут. А без фокусов, ты один эту компанию обыграть сможешь. Ты не руками играешь, а мозгами.

— Без «фокусов», — говорю. — Я не шулер.

— За это и ценю, — отвечает Юра.

* * *

— Интересуетесь? — голос Николая вырывает меня из воспоминаний.

— Что? — не сразу понимаю я.

Доходит, что в раздумьях мой взгляд уткнулся в карточную колоду.

— Хотите сыграть? — повторяет он, — а то Света только в дурака умеет. Может, до Симферополя, «гусарика» распишем?

Смотрю на него задумчиво, понимая, что все свои жилищные проблемы могу сейчас решить за его счёт. Пары часов до Симферополя как раз хватит.

— Знаете, Николай, — говорю, — меня по дороге сюда шулера в поезде обчистили. Все отпускные, до копейки. Поэтому в Джанкое и выходил, показания на них давал в милиции. Так что вы аккуратнее с картами.

Вру, конечно, но думаю — это святая ложь. Что называется «во спасение».

* * *

В Симферополе, это трудно себе представить, ещё жарче, чем в Джанкое. Когда поезд подкатывает к белым колоннам Симферопольского вокзала, кажется, что сейчас здание расплавится, как восковое и станет оплывать стеариновыми каплями. Приезжие замирают у знаменитого фонтана с голубями, чтобы хоть тут ощутить немного свежести.

Вокзальная площадь забита автотранспортом. К стоянке такси моментально выстраивается очередь. Видно, как стоящий впереди спорит с таксистом, остальные недовольно поторапливают.

— Два счётчика, — слышно оттуда, — или шагай на троллейбус.

Туда я и направляюсь. Такси для меня — немыслимая роскошь, а междугородний троллейбус — экзотика, которую грех не испробовать.

* * *

После покупки билета на самый длинный троллейбусный маршрут в мире Симферополь — Ялта у меня остаётся всего рубль и восемьдесят копеек, три обеда в заводской столовой. Деньги, безусловно, немалые, но их совершенно не хватит на весь срок моей творческой командировки.

Что ж, как там древние римляне говорили, Ducunt Volentem Fata, Nolentem Trahunt, или, если переводить с божественной латыни на наш великий и могучий — «Желающего судьба ведёт, нежелающего — тащит».

Вот я сейчас как раз такой вот нежелающий.

Но хватит переливать из пустого в порожнее. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Доеду до Ялты, а там уже буду действовать по ситуации.

Пока же мне остаётся только наслаждаться шикарными видами, по обеим сторонам дороги, да слушать других пассажиров. Видов пока немного, троллейбус катит через лес, а вот разговоров вокруг достаточно.

Время сейчас такое, что ни телефона с выходом в интернет, ни даже плеера с наушниками ещё нет. Можно было, конечно, купить газету, чтобы скрасить дорогу, но чтобы её купить нужны деньги, а у меня сейчас каждая копейка на счету.

Да и ни к чему отгораживаться от мира словами, напечатанными на газетных листах. Я же писатель, а нашей братии, особенно если она пишет книгу о современности, а не творит фантастическую нетленку или исторический роман. Просто необходимо слушать и слышать, это, как ни крути, разные вещи, что говорят люди. Наши с вами простые советские товарищи, выражаясь языком партсобраний.

Вот такие вот подслушанные разговоры это настоящий кладезь сюжетов, диалогов, типажей и нестандартных ситуаций.

Жизнь иногда выписывает такие фортели, что если о них прочитать в книге, то можно только воскликнуть. «Ну брешет же, падла писательская! Брешет как сивый мерин! Не бывает такого!».

Э нет, дорогой читатель, ещё как бывает. Не недооценивайте широту наших широт и глубину наших глубин.

И едва троллейбус трогается, я в этом очередной раз убеждаюсь. А заодно и подслушиваю замечательную идею для своей книги.

Эту парочку я заприметил ещё на Симферопольском вокзале. Слишком уж они были разные. Высокий, худой как щепка седой старик, который опирается на самую настоящую клюку, и совсем ещё молодая девушка, одетая в сарафан с весёлой расцветкой.

Не сказать, что она красивая, во всяком случае это точно не мой типаж, про таких ещё говорят, что у них кость широкая, но всё равно, очарование молодости есть очарование молодости.

Учитывая то, что у них не было ничего общего, я сделал вывод, что это просто случайные попутчики, которых судьба занесла сначала в одно купе. Ну или на соседние полки плацкарта, а потом и в один и тот же троллейбус.

И едва зайдя в него, они продолжают разговор, который, судя по всему, у них начался давно.

— Ну и фантазёрка ты, Нюра, — голос у старика оказывается противный, как будто металлом по стеклу водят, — скажешь тоже. Виноград в Сибири. Где ты там училась, ну как там её?

— В Московской Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева.

— Вот точно, в академии! Чему вас только в ваших академиях учат! Нет бы чем-то полезным заниматься, а прожекты составлять!

— Захар Трофимович, это не прожект, как вы выразились! — тут же вспыхивает от возмущения девушка, — наши товарищи из братской Болгарии вывели сорт винограда, Плевень Устойчивый…

— Вот видишь, — тут же перебивает её старик, — ты сама только что сказала «В Болгарии», — он со значением поднимает вверх палец, — а где та Болгария? Она же южнее даже нашего Крыма, а ты мне про Новгородскую и Вологодскую область рассказываешь.

— Дед, что ты её перебиваешь? — тут же вступается за девушку ещё одна пассажирка троллейбуса, возрастом она точно ровесница этого Захара Трофимовича, — пусть расскаже, т что там придумали.

Анна, терпеть не могу, когда это красивое имя сокращают до ужасной Нюры, с благодарностью смотрит на неё и продолжает:

— Ну так вот, в Болгарии вывели новый сорт винограда. И вывели его специально для выращивания в том числе и в местах, климат которых не подходит для выращивания классических сортов винограда. И да, экспериментальные хозяйства нашей академии, под Новгородом и Вологдой сейчас этот сорт культивируют. И результаты получаются отличные! Эталонные гроздья по 500–700 граммов, лозы практически не подвержены обычным болезням, характерным для тех сортов, которые, например, у вас в Крыму культивируют. И органолептика ягод превосходна, вкус, аромат, да даже внешний вид! Пройдёт время, и этот сорт будут выращивать по всей стране. Как в хозяйствах, так и на приусадебных участках. Виноград, сладкий, вкусный, а не такой как сейчас, будет расти везде. В Новгородской области, в Костромской, Вологодской, в Сибири!

— В Сибири! — смеётся дед в ответ на эту пламенную речь. Исходя из неё я понял что девушка как раз и работает, ну или учится в Тимирязевке, — Виноград в Сибире! Нет, ну вы слышали это! Сначала вот такие вот умники, как ты, Нюрка, целину распахали, да так, что через пару лет всю эту целину ветром сдуло, потом другие умники придумали кукурузу за полярным кругом сажать. А теперь новые грамотеи всю страну засадят этим твоим плевенем! Плевень на вас! — последние слова дед сопровождает смачным плевком в окно, а потом добавляет, — лучше бы делом занялись! Ладно Нюрка, моя остановка. Бывай, продолжай выращивать свой плевень.

Дед выходит из троллейбуса, тут же закуривает, поперхнувшись вонючим махорочьим дымом, окна троллейбуса открыты, и пассажиры тоже насладились, этим ароматом, смеётся:

— Плевень, какой-то придумали. Грамотеи сраные!

Было видно, что последние слова сильно расстраивают девушку, и она готова расплакаться. Её тут же начинает утешать та же пассажирка, что одёрнула деда.

— Деточка, ну что ты? Нашла из-за чего расстраиваться? Из-за какого-то старого и дремучего хрыча! Да такие, как он родились старыми и ворчливыми. Им всё всегда не так. А сейчас он настроение тебе испортил и рад. А ты молодец. Продолжай выращивать свой виноград, и всё у вас получится!

Это же просто находка, на самом деле! Из очередного подслушанного мной разговора можно сделать отличный сюжет для книги.

И в нём всё будет. И конфликт какой, задорной молодости, которой всё по плечу и застарелой косности и невежества. Такое у нас в союзе писателей воспримут на ура. Да и героем книги можно сделать вот такую вот комсомолку. Женщин в народном хозяйстве страны тоже надо всячески воспевать и продвигать. Особенно если это молодой специалист. В общем, идея для книги практически готова.

Размышления о творчестве, а я как-никак в первую очередь писатель и это моя работа здорово поднимают моё настроение и отвлекли от дум горьких о хлебе насущном.

Поэтому остальная часть пути до Ялты пролетает незаметно. Тем более, скоро за окном и обещанные виды появляются, и у меня захватывает дух от вырастающих вокруг поросших лесом гор.

А вот и конечная.

Выхожу из троллейбуса, тут же ныряю из крымской жары в прохладу здания автовокзала, переодеваюсь в уборной, хорошо хоть тут чисто и имеются вешалочки-крючки, а потом оставляю вещи в камере хранения. Ещё минус 15 копеек.

Тратится на общественный транспорт мне теперь совсем не с руки, так что лучше на своих двоих прогуляюсь до пляжа. Творчество — это, конечно, прекрасно, но мне нужна крыша над головой.

А чтобы её получить нужны деньги. До 80-го года, когда по обещаниям товарища Хрущёва, вот кто-то кто, а он точно был сказочник и фантазёр, наступит коммунизм ещё долго. Поэтому пока что рубли и копейки в советском обществе нужны.

И эти рубли с копейками я могу получить, если вернуть с творческих небес на грешную землю. Азартные игры вроде как грех, если я ничего не путаю.

Так что вперёд, туда где эти деньги лежат в кошельках.

Мой путь лежит по залитым солнцем и украшенными зеленью улицами Ялты. Сказочный город, что ни говори. И его архитектура, так памятные всем советским, ну или постсоветским людям, это только подтверждают.

Царские и княжеские дворцы, ставшие всесоюзными здравницами и музеями, Приморский парк, Никитский ботанический сад, заносчиво возвышающаяся над морем гостиница Ореанда, и венец всего — полуторакилометровая Набережная имени Ленина.

Я как раз иду по набережной, как слышу, что впереди меня раздаётся заполошный женский крик.

— Что вы стоите? Она же плавать не умеет! Родя, Влад, ну, сделайте что-нибудь!

Кричит совсем юная девушка в легкомысленном платье. А двое парней в шортах и рубашках-поло синхронно прыгают в воду.

Я подбегаю к ним, ровно для того чтобы помочь вытащить из воды ещё одну девушку.

Один из её спасителей начинает делать реанимацию, но так неумело, что я понимаю, что он скорее её угробит, а не спасёт. А я умею действовать в таких случаях.

— Так, отошли все! Отошли и не мешайте. — Откуда-то из недр сознания всплывает фраза, — Верьте мне, я доктор!

Глава 8

— Шо Пэтренко, — веселился судья Пётр Степанович Абрамов, — говорят, ты крупную рыбу поймал! Самого Бубуна зарестовал!

Пётр Абрамов считал себя очень остроумным человеком. Даже на максимальные сроки он отправлял подсудимых с улыбкой. Те, его оптимизма не разделяли и именовали Абрамова не иначе как «упырём».

Круглый как колобок, полковник Петренко тоже захихикал. Был он из армейских снабженцев, попался на какой-то мелочи. Чтобы не вскрылось чего посерьёзнее, «Старшие товарищи» сплавили полковника во внутренние органы. А там, видя полную непригодность Петренко к серьёзной службе, сплавили его в тихий Джанкой.

В кругах крымской номенклатуры, Петренко за ровню не считали и слегка брезговали. Случай с задержанием Народного депутата, а затем с арестом целого преступного сообщества на железной дороге сделал вдруг полковника местной знаменитостью.

Всем хотелось подробностей из первых уст, и бывший интендант купался в лучах славы.

Компания сидела в залитом солнечным светом большом зале ресторана «Южный» в Симферополе, который знатоки меж собой звали «Зелёным змием», в честь двух драконов на фронтоне.

— Так что случилось-то? Неужели нашего почётного виночерпия в карты обыграли? — чуть кокетливо склонила голову единственная присутствующая женщина, — Не томите нас, Петренко!

За холёной внешностью Зинаиды Райх скрывался железный характер. Она руководила республиканским ВТЭК, и даже безногие калеки не могли считаться инвалидами без её милостивого соизволения.

— В том-то и дело, что наоборот, — заинтриговал всех джанкойский полковник.

— Не в карты, а в шахматы и не проиграл, а выиграл! — захохотал ещё один участник банкета, рослый и бородатый мужчина, с пышной гривой волос, выдающей в нём человека гражданского и даже, скорее, творческого.

— Как раз в карты, — поправил Петренко, — но, действительно, выиграл.

— Обыграл вагонных катал?! — удивился Абрамов, — как сказал бы ваш коллега Станиславский, — он подмигнул бородачу, — НЕ ВЕРЮ!

Мужчина импозантной внешности, главный режиссёр Крымского госдрматеатра с достоинством кивнул.

— Если верить их показаниям, — осторожно объяснил Петренко, судья слыл человеком въедливым, — то обыграл их не сам Бубун, а его попутчик, некий Фёдор Евстигнеев, писатель.

— Гастролёр? — предположил судья.

— Я тоже подумал, — подтвердил Петренко, — даже запрос дал в Союз Писателей. Подтвердили, что у них такой числится, и как раз сейчас находится в Крыму, книгу пишет о виноделах. Производственный роман в стиле социалистического реализма. Приметы все сходятся. Двадцать пять лет, высокий, черты лица правильные.

Полковник соврал. Идея проверить личность Евстигнеева пришла в голову его заместителю, капитану Пронину.

— Вы, прямо красавчика описываете, — улыбнулась Райх, — я бы с таким сыграла…

Смотрите Зинаида Михайловна, а то выиграет приезжий писака ключи, к вашему неприступному сердцу, — вновь захохотал режиссёр.

Абрамов промолчал, но каждый подумал, что неплохо бы и вправду сразиться с заезжим карточным гением. За исключением Петренко, тот умел играть исключительно в «козла».

* * *

Девчонка совсем молоденькая, симпатичная со слегка вздёрнутым носиком. Сейчас она бледная, как мел, губы посинели. Её приятели неуклюже топчутся вокруг неё. Подружка от страха начинает хныкать.

Стягиваю через голову свою футболку и, сложив, подкладываю ей под затылок. Берег на Набережной каменистый, и голова утопленницы лежит прямо на валунах. Оттягиваю пальцами веки, зрачки расширены, не двигаются.

— У неё сердце не бьётся, — дрожащим голосом сообщает подружка. — Она что у…

— Давно она в воде? — перебиваю.

Ещё не хватало мне здесь истерики.

— Да вот только что, — говорит торопливо, — У неё панама улетела, она за ней полезла.

— Воду надо слить, — советует один из парней, Родя или Влад. — У неё, наверное, вода в лёгких… Нам в институте показывали…

Что за имя такой идиотское, «Родя»? Родион, наверное.

Нет у неё никакой воды в лёгких, она просто не успела туда попасть. У девчёнки рефлекторная остановка сердца. Такое случается особенно у тех, кто плохо умеет плавать. Результат паники.

Кладу ей ладони на грудину, раз, два, три… Не сломать бы рёбра. Кости у девушки тонкие, хотя фигура ладная, спортивная.

Теперь выдох…

— Эй, ты чё!.. Ты чё вообще творишь?!

— Родик, уймись, это искусственное дыхание!

— Какое дыхание?! Я и сам могу искусственное дыхание своей девушке сделать!

— А что тогда не сделал?! — подруга встаёт на мою сторону. — Растерялся?

Раз… два… три… Выдох… выдох… выдох… Давай же, милая, дыши!

— Навредить не хотел, — спор за моей спиной продолжается, — Да с чего вы вообще решили, что он врач?!

Боковым зрением вижу, что вокруг нас собирается толпа. Набережная, место людное. Хоть с советами никто не лезет, то это как сексом заниматься на Красной площади. Разве что этот Родя вопит под руку.

— Родик, не лезь, — одёргивает его приятель. — Видно же, он знает, что делает.

Выдох… выдох… выдох…

— Слышь ты, доктор, — чувствую, руку на моём плече.

Испытываю огромное желание врезать этому Родику, чтобы не мешал. Тут девушка под моими руками напрягается и резко, отрывисто начинает кашлять.

— Ира, ты жива! — кидается к ней подруга.

Останавливаю её жестом и помогаю неудавшейся утопленнице перекатиться на бок. Её тошнит морской водой.

— Ну всё, всё хорошо… — успокаиваю её.

Ирина выпрямляется и оглядывается. Видит рядом с собой незнакомого человека и чуть отшатывается в сторону.

— Что со мной произошло?

— Утонула ты, — поясняет её подруга, невысокая и бойкая блондинка. — А этот мужчина тебя спас!

— Я только первую помощь оказал, — говорю, — а из воды вас друзья вытащили.

Сцены ревности из за прекрасной дамы мне совершенно ни к чему. Мне и дама сейчас ни к чему, мне ночевать негде. Меня невыигранные капиталы на пляже ждут.

— Спасибо вам, дальше мы сами, — Родион помогает своей зазнобе подняться и галантно накидывает ей на плечи свою рубашку.

— Нет, — Ира с неожиданной силой хватает меня за руку, — пойдёмте с нами! — мне просто необходимо узнать о вас побольше, ведь вы мне жизнь спасли!

Она тоненькая, темноволосая и большеглазая, словно героиня фильма «Человек-амфибия». Смотрит умоляюще. Как там у классика: мы в ответе за тех, кого приручили?

— Ирина, ты ведёшь себя неприлично, — отчитывает её Родик, — у мужчины наверняка есть свои планы.

— Нет у меня никаких планов, — говорю, — я только сегодня в Ялту приехал, окунуться шёл. Свободен, как ветер.

Зачем я так сказал? Одинокий мужчина подозрителен, особенно если это новый человек. С какой целью он прибыл на этот праздник жизни? Ни чужак ли это? Ни «гастролёр»? Ни «засланный казачок»?

А в весёлой студенческой компании я сразу впишусь в пляжный пейзаж, не вызвав никакого диссонанса в общей симфонии.

Так, мы и отправляемся в путь через поредевшую толпу. Ирина с одной стороны держит за руку меня, словно боясь отпустить, другой подхватила под локоть Родиона. Влад и блондинка, которую, оказывается, зовут Алла, идут рядом.

Говорит в основном Алла. Ирина ещё слишком слаба, я вижу, что она держится на морально-волевых усилиях, а парни многозначительно молчат. Оба они — крепкие и жилистые, видно, что приучены и к спорту, и к труду. Влад темноволосый и смуглый, ниже ростом и плотнее сбит. Родик — почти блондин с есенинскими кудрями, видно, что привык к женскому вниманию, даже избалован им.

Я им только представляюсь Фёдором Михайловичем, что вызывает у начитанной Аллочки смех. О своей профессии решаю пока умолчать и больше слушаю.

От болтливой блондинки я узнаю, что это действительно студенты одного из московских ВУЗов, приехали отдыхать на каникулы. Часть из них отправилась сегодня на экскурсию к Ласточкиному гнезду, а они остались загорать на Массандровском пляже.

— Мороженого захотелось, — объясняет Алла, — а поблизости раскупили всё. Мы и решили пройтись по Набережной… А потом у Ирки панама улетела…

Их пляжный лагерь осталась охранять ещё одна подруга, Татьяна. Дойдя до места, мы застаём её в компании невысокого и плюгавенького парня в плавках, похожих на семейники, и очках с треснутым стеклом.

— Ваш, — спрашиваю?

— Первый раз вижу, — говорит Алла.

Парни синхронно кивают.

Татьяна, круглолицая и высокая девушка с красивой русой косой выглядит смущённой.

— Ребята, — виновато говорит она, — вы не знаете, сколько стоят 15 ящиков мороженого?

— Доброго денёчка, — улыбается плюгавый, сверкнув золотым зубом. — Мне можно деньгами, я столько не съем.

Здороваемся с ним и мы. Из за неожиданного происшествия меня никто не представляет, и только Татьяна зыркает на незнакомого человека. Ира со вздохом облегчения садится на покрывало. Родик, изображая рыцаря, укутывает её в большое махровое полотенце.

«Разруливать» ситуацию остаются Вадим и Алла, но видно, что они в растерянности.

— Куда же вам мороженого столько? — спрашиваю у плюгавого, — гастроном держите?

— Так это не я, — разводит руками, — барышня предложила мороженым рассчитаться.

Татьяна объясняет, что как только основная масса студентов ушла за мороженым, к ней подошёл этот самый гражданин и предложил приобрести порцию. Мол купил себе, но увидел изнывающую от жары девушку и решил уступить. Подарить не может, скромное имущественное положение не позволяет.

Нет денег? Всё с собой друзья унесли? Давайте, хотя бы в карты его разыграем, чтобы по-честному было.

— Пятнадцать ящиков?! — ахает Аллочка.

— Я выигрывала сначала, — кивает Татьяна, — думала, вас удивлю. Придёте, а я вас пломбиром угощу.

— Барышня исключительно хорошо играет, — подтверждает плюгавый, — просто, сегодня не её день.

— И во что ты её так обыграл, — спрашиваю я, выдвигаясь вперёд.

— Да какая разница теперь, — со слезами на глазах отвечает Таня.

— А зачем нам вообще что-то отдавать? — тут же взбрыкивает Вадим, — вали отсюда, хрен плюгавый, а не то я тебе знаешь, куда эти карты засуну.

— И куда же, молодой человек? — спрашивает подошедший к нам амбал.

До этого он изображал беспечного отдыхающего и лежал на полотенце, прикрыв голову газеткой, а сейчас нависает над нами, как гора Ай-Петри.

Понятно, мелкий играет, а этот крышует. И, судя по всему, делает это хорошо. Учитывая его внешность.

Рост под два метра, широченные плечи, нос перебит, а уши сломаны. Ну и мускулатура само собой. Жирок у мужика есть, но мышцы у него наверняка стальные.

Бывший спортсмен. Боксёр. Хотя нет, судя по сломанным ушам борец. Вольник или классист. Неважно.

Появление этой туши сбивает с Вадика всю его напускную смелость. Хоть нас и трое молодых и здоровых ребят, но лезть в драку с этой осадной башней никому не хочется.

— Ну так что, побежите скупать весь пломбир в городе или обойдёмся без лишней суеты? — спрашивает Аллу плюгавый.

Та дёргается, как от удара током, открывает сумочку и принимается в ней ковыряться.

— Вот, у меня только двадцать рублей.

— Эхх, молодо-зелено, кто же с такой совершенно незначительной суммой едет на юг отдыхать? — плюгавый сокрушённо качает головой. А потом обводит глазами всех остальных студентов и говорит.

— Так что, товарищи комсомольцы, придётся вам проявить сознательность и помочь своему товарищу, который связался с подозрительным элементом и попал в такую щекотливую ситуацию, — он ещё и глумится. Впрочем, тональность тут же меняется, — Выворачивайте карманы щеглы, пока Игорёк вам ноги не оторвал.

Делать нечего, приходится всем друзьям-подружкам Татьяны раскошелиться. В результате они наскребают аж целых семьдесят четыре рубля.

— Ладно, с этим закончили, рубль так уж и быть, отдадите потом. — плюгавый пересчитывает свой капитал. — С процентами отдадите. Ну всё, Игорёк, пойдём пивка попьём да о жизни поболтаем.

— Так во что ты её обыграл? — снова спрашиваю я.

— Как во что? В двадцать одно, конечно. Не в дурака же.

— Давай ещё сыграем. — говорю, — Только теперь со мной.

Негоже этого урода просто так отпускать с деньгами этих студентов. Они ему считай, две стипендии отдали. И для них это много. И эта ситуация уж точно им отдых сломает, а потом они ещё и поругаются. Если не сейчас, то когда-нибудь точно. Одна сглупила, второй сдрейфил… Слово за слово, кто-то обязательно вспомнит эту ситуацию и понеслась.

Да и получить первоначальный капиталец не с какого-то честного трудяги приехавшего погреть пузо и накупаться в море, а с вот такого вот мелкого хищника это совсем другое дело. Хотя какой он хищник. Так, крыса всеядная, раз решил девочку облапошить.

— Я в долг только с девочками играю, — щерится он, вместо двух зубов у плюгавого золотые фиксы, — да и то, на мороженое.

— Денег у меня нет, — начинаю я.

Плюгавый тут же перебивает.

— А на что же ты играть собрался? На «просто так»? — и дико ржёт вместе с подельником.

Тем самым он сразу выдаёт в себе уголовника. В этой среде даже слово «очко» не любят говорить вслух, называя игру «двадцать одно». А «просто так», это предложение на то самое «очко» сыграть. Этим он меня и проверяет, и провоцирует. Человек с понятиями за такое сразу дал бы в морду. А вот лох, вроде меня, даже не поймёт.

— Вот на это, — говорю я и снимаю с себя тёмные очки. — Это фирменный Ray-Ban. этого хватит.

Конечно, хватит. Такие очки двести рублей стоят, даже странно, что каталы в поезде их не подрезали вместе с деньгами, видать не нашли. Плюгавый крутит их в руках, чуть не на зуб пробует.

— Ну, пошли в тенёк, — предлагает он, — в сторонку.

Ирина вскакивает с покрывала и хватает меня за руку.

— Фёдор, вам не нужно идти, — просит она, — это же уголовники! Получается, что вы из за меня пострадаете!

— Ирочка, — отвечаю ей, — вы ведь так и не купили мороженое, это непорядок. Вот я вам его и выиграю.

Плюгавый щерится в улыбке. С его точки зрения, я выгляжу полным идиотом, который перед бабами распустил перья и сам лезет в печь. Студенты, естественно, идут вслед за нами.

— Ты правила-то знаешь, игрок? — усмехнулся плюгавый.

— Знаю, — только играть будем новой колодой.

— А это без разницы, если судьба выиграть, то выиграю. Игорь, сходи до ларька, будь другом и купи новую колоду, а мне пачку Беломора.

Амбал молча кивает, видимо, он тут на подхвате, помимо собственно крыши и через пять минут приносит требуемое. Плюгавый щёгольским жестом распечатывает колоду и подаёт мне её.

— Сдавай.

— Нет, давай по жребию. — Сую руку в карман, достаю оттуда монетку, пять копеек и спрашиваю:

— Орёл или решка?

— Орёл.

Щелчком пальцев подбиваю монетку в воздух, ловлю её и тут же показываю, что получилось. Орёл, плюгавый раздаёт первым.

— Правила какие? — спрашиваю я, перед тем как он начинает сдавать.

— Давай с натуральным очком и Вечерней Москвой.

— Без проблем, — сдавай.

Пока плюгавый тасует карты, я объясняю студентам, что только что сказал мой оппонент. Натуральное очко это нужные для победы 21 на двух картах сразу, туз и десять. Вечерняя Москва это два туза. Хоть это и двадцать два, но эта комбинация бьёт любую другую.

Мои очки шулер оценил в сто рублей, ровно в полцены. Вот на них я и буду играть. Ставлю я их на кон не сразу всей суммой, а как бы разбиваю на несколько игр. Так будет правильнее.

Плюгавый заканчивает тасовать, протягивает колоду мне, я снимаю, и игра начинается.

— Туз и ещё один туз. — с улыбкой говорю я и показываю карты, вот и Вечерняя Москва, о которой мы договорились часом ранее.

Плюгавый от разочарования бросает карты в урну, закуривает свой Беломор и матерится.

Я его прекрасно понимаю. Только что я не только вернул те 75 рублей, которые ребята ему отдали, но и ещё сверху выиграл 325. Финальные коны мы уже играли по-взрослому.

Не люблю ни «двадцать одно» ни блекджек с баккарой, преферанс или, на худой конец, покер, вот мой выбор. Но не вот эти вот развлечения, в которых шулерам просто раздолье.

Но это не значит, что я не умею в них играть и не просто играть, а играть на результат. А умение читать людей у меня тоже есть. Плюгавому недоставало хладнокровия.

Так что я поиграл с ним в кошки мышки, а потом прихлопнул как муху.

И уже он оказался в ситуации, когда должен отдать кучу денег.

Вот, правда, у нас нет за спиной вот такого вот громилы.

Глава 9

— Вы исключительно хорошо играете, — говорю я плюгавому, — но боюсь, что сегодня не ваш день. Попрошу рассчитаться.

— Девчонки смотрят на меня с восторгом и некоторым испугом. Словно я только что по проволоке под куполом цирка прошёлся. Наивные студентки не догадываются, что выиграть — это не самое сложное. Труднее выигрыш получить.

А получить надо. Тут дело даже не в жадности, хотя по всем рассуждениям, это уже твои кровные средства. С тебя бы их стрясли точно. Если допустишь в таком деле слабину, то с тобой никто не будет считаться, и именно твоё слово, а не уклонившегося от уплаты прощелыги не будет стоить ничего.

— Мы завтра продолжим, — как ни в чём не бывало говорит плюгавый, — тогда и рассчитаемся.

— Уговора такого не было, — отвечаю ему твёрдо. — Девочки мороженого хотят, сейчас, а не завтра.

— Перехотят, — скалится проигравшийся, — ещё выяснить надо, с чего это тебе так карта шла. И уверенный ты чересчур для простого фраера. Похоже, что ты мухлевал.

Психологи называют такой приём «отзеркаливание», а мудрость народная ещё до возникновения мозгоправов назвала эту ситуацию «на воре шапка горит». И если сейчас оправдываться, то только ослабишь своё положение. Что прямо сейчас и случается.

— Так, он же вашей колодой играл, — тут же влезает в бесполезный разговор Аллочка.

— Не моей, а покупной!

— Да как вам не стыдно, на порядочного человека наговаривать, — горячится Ира, — он не мошенник, он доктор!

— С чего я знаю? — плюгавый уводит тему подальше от денег, — может вы одна банда? Заманиваете честных людей сисяндрами своими полуголыми, а ошкуряете, как липку!

— А-а-ах! — брюнетка краснеет от возмущения и машинально прикрывает руками грудь.

— Слышь, ты! — повторяет любимую фразу Родик.

Экий он придурок, не видит, что ли, что их нарочно на драку провоцируют?

— Я действительно не мог проиграть, — говорю изумлённым зрителям. — А всё благодаря им!

И я поднимаю с лавочки свои стиляжные очки «Ray-Ban», которые выкупил у вернувшегося из США…. За безумные двести рублей.

— Чё? — выдавливает из себя плюгавый.

— Вы слышали про Вольфа Мессинга? — мой голос становится вкрадчивым.

— Я слышал, — подаёт вдруг голос Игорёк, — у меня тётка на его концерте была в Евпатории. Ох и страшный мужик! Рассказывала, что в башку ей залез, и все мысли прочитал.

У простодушного амбала от такой истории даже глаза загораются. Студенты и вовсе рты пораскрывали. Не рад один плюгавый.

— Ты порожняк не гони, — шипит он, — помер твой Мессинг небось давно. Столько лет про него ни слуху, ни духу.

— Так, не один Мессинг обладает способностями к природному магнетизму, — втираю ему на серьёзных щщах, — Нинель Кулагина, простая советская женщина заряжает вещи так, что они даже летать могут. Её три академика изучали и сказали что это неизученная сила природы.

— Я слышала про Кулагину, — влезает Аллочка, — мне знакомый с физмата рассказывал. Рядом с ней стрелка компаса как ненормальная кружится, а часы в другую сторону идут.

Поразительно, но про Нинель Кулагину я даже не особенно вру. Эта женщина, прошедная войну и имевшая боевые награды внезапно обнаружила у себя сверхспособности. Её изучали несколько советских НИИ, и тщательно фиксировали эксперименты на киноплёнку, но подвоха обнаружить не удалось.

На заре писательской карьеры я мечтал встретиться с ней и написать о её удивительном феномене, но обнаружил непроходимую стену. Сначала Кулагину обвинили в мошенничестве, по какому-то надуманному, не имеющему к её способностям отношения предлогу. Якобы она собирала деньги за покупку мебели с чёрного хода. Потом вышла разоблачительная статья в «Правде».

Писать о ней после такого мне безусловно ничего не позволили. Хотя позже я узнал, что государственные институты проводили эксперименты с Кулагиной вплоть до начала 80-х. Закрадывается мысль, не были ли те «разоблачения», дымовой завесой.

— Я лично на исследовании присутствовал, — рассказываю, — меня как специалиста пригласили, и Нинель Сергеевна мне лично эти очки зарядила. Теперь, когда они со мной, я ни в одну игру проиграть не могу.

— И в шахматы? — удивляется Аллочка.

— Это неспортивно, — укоряю я её, — люди годами учатся, тренируются, и тут я, возьму и буду гроссмейстеров обыгрывать. Этот гражданин — другое дело, — перевожу взгляд на плюгавого, — он сам влез, сам и виноват.

— Брехня, — заявляет плюгавый и бочком-бочком отходит в сторону.

— Куда?! — хватаю его за рукав.

— Игорёк! — верещит он, — наших бьют!

Силовое прикрытие злобного хорька топчется в лёгкой растерянности. Похоже, обычно ему не приходилось вступать в дело, видя этакую гору, люди сами охотно расставались с имуществом. К тому же теперь проиграли не посторонние, а его собственный работодатель. Кроме того, похоже, мои мистические рассказы глубоко запали в его впечатлительную душу.

— Игорь, — говорю я амбалу. — Ты мороженое любишь?

— Крем-брюле, — выдаёт Игорёк, нахмурив лоб.

— Хочешь пятнадцать ящиков крем-брюле?

— А то?! Конечно, хочу.

— Тогда я угощаю, — говорю, — только они вот у этого гражданина, и он отказывается ими делиться.

Рывок, и хорёк оказывается висящим над землёй. Его ноги пытаются бежать, но совершенно без всякой пользы. Игорёк аккуратно, даже нежно встряхивает плюгавого, отчего внутри у того раздаются булькающие звуки, словно потрясли бутылку с лимонадом.

— Бабки гони.

* * *

С плюгавого удаётся получить всё до копейки. Очевидно, до подхода к Татьяне он уже успел побродить по пляжу и «пощипать» отдыхающих. Денег в потёртом лопатнике даже больше, и я отсчитываю свой выигрыш под пристальным присмотром Игорька. Не нужно мне потом разговоров, что я чужое взял.

Мести «нахлобученного» криминального элемента я не опасаюсь. Обыватели склонны считать преступный мир чем-то единым и опасным.

Это в девяностые из обнищавшего вконец населения бандиты и жульё вытянули всё, что можно, и принялись грабить и убивать друг дружку. Тогда даже торговка семечками не могла чувствовать себя в безопасности. Криминал создал систему высасывания денег вверх по пищевой цепочке, на вершине которой шла постоянная игра в «царя горы».

А в начале семидесятых это были мелкие хищники, которые довольно вольготно плескались в просторном океане законопослушных граждан. «Если кто-то кое-где у нас порой…», — как пелось в знаменитой песне. Этот хорёк вполне мог и в гордом одиночестве на пляже промышлять со своим великанским прикрытием, либо в компании подобных ему доходяг.

Существовал, конечно, блатной мир со своими «ворами» и «понятиям», но его представители напоказ себя не выпячивали, интервью по телевидению не давали и музыкальные альбомы не записывали. И до такой шелупони ему дела не было. Пляж большой, на всех хватит.

Студенты получают обратно деньги, узнав по особой скомканности и каким-то другим приметам свои собственные бумажки. Татьяна даже плачет от облегчения.

Одержав победу, мы всей компанией с примкнувшим к нам амбалом направляемся к киоску с мороженым.

— Тут всё продали, — разочарованно вздыхает Аллочка. — Мы потому на набережную и пошли.

В подтверждение её слов на киоске красуется табличка, «Мороженого нет», с приписанной от руки фразой «Сколько ни стучите, не появится». Милый советский маркетинг. Из за этого кажется, что пингвин на рекламном плакате дразнится.

— На Набережной его ещё раньше разбирают, — удивляется Игорёк, — пошли, сейчас покажу!

Мы переходим через дорогу, ныряем в один из переулков и натыкаемся на точно такой же ларёк, только приветливо открытый. Вот в чём польза знакомства с местными.

— У вас есть пятнадцать ящиков крем-брюле? — наклоняюсь я к окошку.

Продавщица, миловидная женщина лет тридцати хлопает глазами.

— Куда ж вам столько? — её взгляд меняется на подозрительный, — или вы на пляже спекулировать собрались?!

Ну да, элементарная операция по перераспределению товара туда, где он нужнее, в советское время уголовно наказуема.

— У меня просто мальчик очень хорошо кушает, — показываю ей Игорька.

— Здрасте, тёть Зин, — лыбится человек-гора.

— Здравствуй, Игорь, — продавщица не теряет бдительности. — Чего это вы удумали?

Игорёк чуть смущённо отводит меня от киоска.

— Я думал, вы деньгами отдадите, — басит он. — Куда мне столько?

— Ну деньгами, так деньгами, — пожимаю плечами.

Вообще-то я так и собирался сделать, просто пошутить решил. Настроение превосходное. Юг, солнце, симпатичные девчонки смотрят с восторгом. К тому же финансовая проблема решилась неожиданно и самым наилучшим способом.

* * *

— Зачем мне учиться всем этим «финтам»? — спрашиваю. — Ты сам видел, что я любого обыграю и так?

Юра-Одессит небрежно тасует колоду, даже не глядя на собственные руки. У него крупные сильные ладони, совсем не похожие на тонкие пальцы фокусника.

Кто-то говорил, что раньше Юра был моряком. Сам он утверждал, что в прошлом строитель, и этот самый дом вместе с беседкой и террасой построил собственными руками. Глядя сейчас на его ладони, я в это верю.

— Снимай, — протягивает он колоду.

Я небрежно толкаю колоду, раздражённый его молчанием.

Юра принимается раздавать карты парами, как для преферанса, скидывая в сторону руку «болвана».

Ради любопытства беру карты в руки. Мизер, практически идеальный. Две масти идут от семёрки сплошняком, на пиках есть одна маленькая дырочка. Крохотная, чтобы она сыграла, нужен крайне неудачный расклад на двух других руках. К тому же прикуп улучшит положение с вероятностью процентов в девяносто. Даже девяносто девять.

— Играешь? — спрашивает Юра.

— Мизер, да, — киваю.

— Открывай прикуп.

Переворачиваю две прикупные карты. Бланковый король на бубях и пиковый туз.

— Сколько взяток ты возьмёшь?

— Минимум три, — говорю.

— Пять, — он открывает карты, свои и болвана. — Финты, Писатель, нужно знать, чтобы их ВИДЕТЬ.

* * *

Преферанс — дело неспешное, а в другие игры я с приличными людьми не играю. Только тут я могу выиграть честно, своим умом и талантом. Пока нашёл бы партнёров, пока расписали бы пулю, стемнело бы уже.

А тут я оказался в роли благородного разбойника, этакого карточного «робингуда». Зло наказал, бедным деньги вернул. Главное, чтобы на мою голову не нарисовался шериф Ноттингемский.

— Крем-брюле стоит пятнадцать копеек за порцию, в ящике их двадцать пять штук… — прикидываю я, — держи свои пятьдесят шесть рублей и двадцать пять копеек.

— Премного благодарен, — отвечает Игорёк, но никуда не уходит.

При этом он похож на большого дворового пса, которого угостили сосиской. В глазах выражение «можно, я просто побуду тут, пока не прогнали?».

— За «Буревестник» борешься? — спрашиваю, возвращаясь к киоску.

— За «Трудовые резервы», — отвечает амбал, — А как вы догадались?

— Ой, Фёдор! — восклицает Алллочка, — а может, ты сам — магнетист?!

— Не знаю, — смеюсь, — но замечаю, что людей ко мне тянет.

Щедрым жестом, несмотря на протесты, покупаю всем мороженое. Шесть порций пломбира, и одну — крем-брюле. Рассаживаемся на длинной лавочке в небольшом сквере. С моря тянет вечерним бризом, пахнет солью, йодом от водорослей и эвкалиптами.

Игорёк, как я и предположил, оказывается местным, борец-вольник, кандидат в мастера. А вот щуплый хмырь — приезжим. Третий год подряд появляется в Ялте в начале сезона и шустрит на пляже.

— По пятёрке за вечер платит, — простодушно признаётся амбал, — просто, чтоб рядом постоял и подтвердил, что мы приятели.

Сумма кажется небольшой, если не вспоминать, что средняя зарплата сейчас — 120 рублей, Игорёк в итоге получает в два раза больше.

У Игорька простоватая круглая физиономия с наивными детскими глазами. Время от времени он кидает взгляды на Татьяну, похоже, спортивного вида студентка ему понравилась.

Молчу, подсчитывая в уме свои капиталы. После всех расходов у меня остаётся 269 рублей и 25 копеек. Глядя на щебечущих рядом симпатичных студенток, хочется забыть про эти чёртовы карты и никогда к ним не возвращаться.

Тем более, что деньги теперь есть. Пускай меньше, чем писательские командировочные, но прожить можно. В крайнем случае, попрошу Лотарева или Юшкина перевод. Позже отдам с гонорара. Можно и сэкономить. Не заселяться в дорогую гостиницу, а поискать что-то в частном секторе.

Законная прибыль любых командировочных. Девочка в гостинице за шоколадку шлёпнет в путёвку штамп прибытия-отбытия, а разницу в оплате можно положить себе в карман.

— Ребята, — говорю студентам, — у вас там поблизости никто жильё не сдаёт? Вы, случайно, не слышали?

— Мы поспрашиваем! — обещает Ирина.

Такой вариант меня не устраивает. Пока они «поспрашивают», мне придётся ночевать на вокзале.

— Чего спрашивать? — подаёт голос Игорёк, — У меня тётка комнату сдаёт. Показать?

— Пойдём, — говорю, — без особой, впрочем, уверенности.

По словам Игорька, дом его родственницы находится в частном секторе, значит, если жильё мне по каким-то причинам не приглянется, то могу и по соседним домам поспрашивать. В сезон в гостиницы без путёвки не протолкнуться, так что обустройство на жительство отдыхающих — «бизнес» ходовой, что в те годы, что в современности.

Прощаемся со студентами, те предлагают встретиться утром, особенно настаивают Ирочка с Аллочкой. Родик этому не слишком рад, но и не возникает. Отговариваюсь общими фразами, так далеко я свою жизнь пока не планирую. Добраться бы до подушки, день выдался долгим и чересчур насыщенным.

Мы с Игорьком углубляемся в лабиринт узких улочек с раскидистыми сливами и гранатами, кроны которых свисают прямо через заборы, постоянно и хаотично надстраеваемых белёных домиков-скворечников и лая дворовых кабысдохов.

— Тёть Валь! — амбал останавливается возле одного из заборов, через который, при своём росте, с лёгкостью заглядывает.

— Чего тебе, оглашенный? — раздаётся недовольный голос. — Пьяный, что ли?

— Я тебе жильца привёл! — ничуть не смущаясь продолжает Игорёк, — Она у нас женщина сурьёзная, но с пониманием, — поясняет он мне.

— Какого жильца? — продолжает невидимый голос. — Мне твои дружки без надобности. Шелупонь они у тебя всё, поздаборная! Мать твоя, не дожила, прости Господи, а то посмотрела бы, с какой ты швалью хороводишься.

Ещё не видя хозяйку, преисполняюсь к ней уважением. Наши взгляды на приятелей Игорька полностью совпадают.

— Приличный человек! — обижается Игорёк. — Доктор!

— Доктор?! — калитка распахивается, ина улицу выглядывает игорькова тётка.

Я почему-то ожидал увидеть пенсионерку, но передо мной женщина лет за сорок. Жгучие чёрные волосы убраны под косынку, томные тёмные глаза смотрят с интересом. Про таких говорят «сорок пять — баба ягодка опять».

— Доктор, — киваю. — Фёдор Михайлович Евстигнеев.

Раз уж моя случайно обретённая специальность играет мне в плюс, зачем от неё отказываться?

— Проходите, чего же вы стоите, молодой человек! — говорит она, сама при этом никуда не деваясь, так что мне приходится протискиваться мимо внушительного бюста. — Валентина Алексеевна я.

В крохотном дворике чисто, вдоль дорожки наливаются бутонами несколько розовых кустов. Вдали видно очертание беседки, увитой виноградом. Дом мне нравится, да и искать что-то на ночь глядя категорически не хочется.

Игорёк, не хелая удлинять общение со строгой родственницей, по английски исчезает. Полученный полтинник ощутимо жжёт ему карманы, думаю сегодня кого-то ждёт гулянка.

— Почем? — с места в карьер спрашиваю я.

— Два рубля в сутки, — хозяйка упирает руки в бёдра, готовая торговаться.

— Помилуйте, Валентина Алексеевна, — возражаю, — за такие деньги я в Ореанде могу проживать.

— От силы в трёхместном, — не соглашается, она — зато здесь одни будете в комнате, и воздух свежий!

Сошлись на десяти рублях в неделю. Я бегом иду на автовокзал за чемоданом, и возвращаюсь назад. К этому времени хозяйка уже постелила мне во флигеле. Едва голова касается подушки, проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь ночью, с трудом понимая, который сейчас час. Слышу отчётливые шёпот прямо в моей комнате. Воры, всплывает в сонном сознании!

Глава 10

От звуков чужих голосов за окном я мгновенно просыпаюсь и рывком сажусь на топчан, который в этом «номере повышенной комфортности» заменяет кровать. Хоть уже глубокая ночь но жара стоит такая что и темнота не приносит долгожданной прохлады, а только слегка сбивает градус.

И в этой «гостинице» еще и очень душно. поэтому окна распахнуты настежь.

Не знаю почему, но я подумал что это меня грабить пришли.

«Зря я Игорька послушал, — в сердцах, но мысленно возмутился я, — это сто процентов тот плюгавый. Пришёл за своими бабками и моими вещами, он же знает что те-же очки все двести рублей стоят. А раз у заезжего фраер такой дорогой аксессуар, то и остальные шмотки должны быть понтовые. Плюс публика, подобному плюгавому, зачастую очень суеверна, они верят во всякое разное. А тут аж целые очки заряженные на удачу».

Даже не став одеваться, и так и оставшись в одних трусах веселенькой красно-синей расцветки, не иначе тот кто утверждал фасон болельщик ЦСКА, я аккуратно подкрадываюсь к окну, замечаю в углу что-то похожее на палку, да, это оказалась трость, крепкая такая, то что надо.

И тут же приседаю чтобы не дай бог меня не увидели с улицы. И не просто приседаю, но еще и зажимаю себе рот рукой, чтобы не дай Бог не засмеяться.

Потому что грабителями оказались три женщины, одна из которых хозяйка этого «отеля». И ограбление действительно планируется, только нужны не мои вещи или деньги а я сам.

— Значит, запала ты на этого доктора, Валька.

— Ты бы его видела! Высокий, спортивный, плечи широкие, а глаза какие!

— И что? — это уже голос третьей, ты этому красавчику скидку на комнату сделала? Или вообще бесплатно дала, — слышен смешок, — ой прости сдала.

— Дура что-ли? — натурально возмутилась хозяйка, — нет конечно. Я скидок не делаю. Пусть даже и мужику с которым хочу кое-что закрутить.

— Ну ты эта, как её там, а вот. Бизнесменша. Любовь любовь а деньги по расписанию. Смотри, капиталист-миллионщик, так и помрешь вдовой Владимир Владимировича.

— Эх, какой у тебя муж был мужчина, — слышу вздох, — капитан Одесского морского пароходства. Да не на балкере каком-то или еще хуже сейнере а на круизном лайнере. Какие он тебе шмотки привозил.

— Прекрати, не порть мне весь настрой. Ну помер мой Володька. Всё. А теперь я хочу развлечься. Оксаночка, выручи старую подругу, одолжи мне ту свою плиссированную юбку и красные туфельки.

— Те которые мне мой из Марселя привёз?

— Да, я про них.

— А вот знаешь что, Валька, не дам. Мой мужик в плаванье ушёл, да не просто так, а перед отходом судна еще и мать свою, кошелку старую, к нам привез, чтобы, как он выразился, я за ней присматривала.

— Хахаха, — сразу две женщины рассмеялись, — это еще кто за кем присматривать будет.

— Что вы смеетесь, дуры? Конечно он это сделал специально, чтобы его молодая жена ему новые рога не приделала, еще раскидистей прошлых. Ну и вот, ты, значит, будешь развлекаться с этим красавцем, а я в это время должна слушать гундение свекрови? Ну уж нет, обойдешься.

— Злая ты, Оксаночка, но хорошо, обойдусь и без твоей помощи. Только и ты больше на мою не рассчитывай и когда твой в следующий раз у меня спросит что мы с тобой делали днем или прошлым вечером, так и скажу. «Я в кафе ходила, а что твоя жена делала, так это сам у неё спрашивай, она мне не отчитывается».

— Ладно, — тут же пошла на попятную неизвестная мне Оксана, — будет тебе и юбка, и туфли, и даже новый парфюм. Шанель номер пять. А то ты опять своей красной Москвой надухаришься. Только с тебя отчет! Что и как. Раз уж сижу в клетке, то хоть за тебя порадуюсь. Но чтобы подробный!

— Да, да. Подробный, — поддакивает третья, — Как, где, в каких позах и сколько раз.

— Ну вы и дуры, — отвечает хозяйка и на этом их собрание завершилось.

Вот как, думаю я лежа в постеле. На меня тут аж целую охоту открыли. И охотник, судя по всему хорошо подготовится. Возьмет винтовку поточнее да патроны помощнее.

НЕ сказать что я сильно против каких-то приключений на амурном фронте, скорее даже за, учитывая то что еще несколько дней назад я был беспомощным инвалидом в кресле. Но всё-таки, хозяйка этого райского местечка не совсем в моём вкусе. Она вполне привлекательная. спору нет. Но я не люблю женщин бальзаковского возраста.

Но в любом случае будет интересно понаблюдать за её поытками соблазнить московского постояльца.

Но в деловой хватке её не откажешь, несмотря на вполне определенные желания цену мне озвучила как и для всех.

Рассмеявшись этой мысли я уснул

* * *

«Отель» Валентины Алексеевны, это прям типичное, практически клишированное место для южных приморских городов.

Вся красота, которая так восхитила меня вечером, все эти розы, дорожки и беседка были перед домом, там и правда очень и очень красиво. А вот во внутреннем дворе, который не виден с улицы, располагался самый настоящий Вавилон.

На участке в каких-то восемь соток такое количество самостроя что московский мэр Собянин словил бы сердечный приступ, от такого беспредела. Потом, придя в себя, он конечно же распорядился всё снести, что и было сделано лет десять назад в Москве.

Небольшой уютный домик, который когда-то был единственной капитальной постройкой на этом участке, буквально оброс пристройками, разной степени капитальности. И помещения в этих пристройках комнатами могут называться только условно, метраж ну просто крошечный. чуланы, вот честное слово. И в каждом из этих чуланов кто-то да живёт.

Кроме этого муравейника чуть ли не на двадцать человек в наличии сразу два флигеля, которые представляют собой точно такую-же картину и бывшая беседка, которую переделали под комнату. Вот в этой беседке я и обитаю.

Она стояла на самом углу участка и окнами выходила уже на другой, владельцы которого не столь алчны, ну или практичны, и помимо дома, имеется беседка, не жилая, в которой и происходил ночной разговор.

Контингент в «отеле» тоже соответствующий. Вот уж действительно большая семья народов Советского Союза. Кого тут только не было.

Нефтяники из Тюмени с женами, желающие погреть свои косточки после сибирских холодов, большая компания студентов из Воронежа, шумные, веселые и очень дружелюбные. Большая семья из Ашхабада, дородная и почтенная мать семейства, муж, худой как щепка, её полная противоположность, и целый выводок ребятишек разного возраста. Их было столько и они постоянно пребывали в движении. так что подсчитать точное их количество не представлялось возможным. Примерно шесть — восемь.

И сразу две парочки молодоженов. Валентина, очевидно опытная в деле сдачи жилья в аренду, их поселила в самом дальнем флигеле, благо что там как раз две комнаты, и ни тех ни других толком никто не видел. Оно и понятно почему.

В общем, повторюсь, это прям клишированное изображение советского южного отдыха для тех кто решил сэкономить, как те же нефтяники, по обрывкам разговоров я понял что мужики-то и не против были пожить в гостинице, а вот их жёны отказались напрочь, или для тех у кого это в принципе единственный вариант, как у тех же студентов.

Хотя, если разобраться, я и сам сейчас одно сплошное клише.

Молодой, но уже успешный, советский писатель, решил выбраться из уютной тишины и прохлады своего кабинета и пожить немного среди тех, о ком он и должен писать свои книги, среди простых советских людей.

По сравнению с условиями у всех остальных у меня еще всё не так уж и плохо. Я хотя бы один, места в беседке много и окна открываются.

Правда с электричеством беда. Я пощелкал выключателем, не работает. Электробритва, которую я взял с собой вместо опасной бритвы тоже не подавала признаков жизни. Что ж, придется идти на поклон к хозяйке.

Облачиться в боевой наряд она еще не успела, туро-же, но и не стала меня встречать в бигудях, с лицом намазанным сметаной или что-то в этом роде. Нет, совершенно обычный внешний вид недавно вставшей женщины но уже успевшей привести себя в порядок. Это ей в плюс. на самом деле.

— Что-то случилось, Федор Михайлович?

— Да вот, что-то в хоромах, которые вы мне сдали электричества нет. хотя вчера было.

— А, ну так это понятно. Я по весерам всё кроме своего дома обесточиваю. нечего по ночам свет жечь, да другим отдыхающим мешать.

— Валентина Алексеевна, — это совершенно неприемлемо. Мне нужен свет не только днем, хотя днем он мне как раз и не нужен, но и по вечерам и по ночам. Я пишу книгу и мне нужно над ней работать.

— О, так вы не только доктор, Федор михайлович, Мо еще и писатель! А о чем она? Эта ваша книга? Надеюсь о любви! — Дамочка расцветала буквально на глазах, — о страстной любви вспыхнувшей на берегу прекрасного черного моря! Вы же дадите мне почитать что-то из вашего романа?

— Нет, книга о переломах шейного отдела позвоночника, методов лечения и ухода за больными. А почитать я вам конечно дам. Вам какую часть? Про сами переломы или про уход. Давайте про уход. Там такие страсти кипят, закачаешься.

— А, — она стремительно скисла как оставленное на солнце молоко, — так это медицинская книга, пожалуй нет, что-то мне не хочется такое читать. Но так уж и быть, раз уж вы настаиваете, то будет вам свет. Только имейте в виду, именно у вас в беседке проводка достаточно слабая, кипятильник и электроплитку одновременно она может и не выдержать.

— Странно, а вчера вы мне об этом ничего не сказали и взяли с меня как и со всех, у которых таких проблем нет.

— Ой, доктор, ну что вы прицепились ко мне с этим светом, ну забыла я такую малость. А вообще, вы знаете, я часто стала что-то забывать. Может посоветуете что-то, или вам сначала нужно провести осмотр? — она достаточно выразительно коснулась лямки своего сарафана.

— Давайте в другой раз. А при когнитивных нарушениях нужно идти к соответствующему специалисту, который вам лечение назначит. Например Пирацетам. Ну и народные средства есть.

— Ну в другой раз так в другой раз, — легко согласилась она, — а вы куда-то собираетесь сейчас?

— Да, мне пишущая машинка нужна.

Не подскажите где её можно в аренду взять?

— Ну вы и спросили, где я я и где пишущие машинки.

— Понятно, что ж, придумаю что-нибудь. Так что насчет света?

— Да, да, я сейчас вам всё включу.

Приведя себя в порядок и наводя лоск в одежде, еще одни льняные брюки, рубаха с коротким рукавом и легкие туфли я прошёл через уже проснувшийся человеческий улей, снял с лестницы ведущей на чердак ребенка, одного из отпрысков ашхабадской пары, поздоровался с одной из пар молодоженов, они как раз собирались в город, уже перед самой калиткой поручкался с нефтяниками, эти спешили на пляж, греть свои косточки и выйдя на улицу вскоре сел в автобус идущий в центр города.

Что бы доехать до ялтинского филиала Крымского отделения союза писателей Украинской ССР. А куда еще податься писателю, который остался без своего главного рабочего инструмента? Только к коллегам.

Коллеги вошли в моё положение, и хоть и изрядно посмеялись над незадачливым московским гостем, но всё ж таки я стал временным владельцем довоенного чуда, на котором в пору печатать пролетарским поэтам а не человеку 1972 года. Одна клавиша западала а каретка возвращалась налево с таким шумом что казалось что это не составная часть печатной машинки а затвор пулемета. Но в любом случае она работала.

НУ а когда я уже вышел на улицу, держа в руках это довоенное чудо то на меня буквально налетел один из моих московских знакомых. Поэт Владлен Алый, это псевдоним, конечно, в миру он был Владимиром Мухиным.

— О, Федор Михалыч, — обрадовался он, и стиснул мне руку в рукопожатии.

— Привет Муха, вот так встреча.

— Да я специально сюда, — он кивнул головой в сторону двери, — приехал чтобы тебя найти. Я тут уже неделю, а ты как-то говорил что в этих числах в Ялту приедешь. Вот я и подумал что сюда-то ты должен заглянуть, отметиться.

— Ну да, Муха, да ты прям дедуктивную работу провел, чистый Шерлок. Но всё верно. А что хотел-то?

— Да есть у меня к тебе дело, по твоему второму профилю. Ну ты понимаешь.

Глава 11

— Не понимаю, — изображаю удивление.

С Мухой мы ни разу за одним столом не играли, а свою карточную репутацию я напоказ не выставляю. Да и вообще, испытываю серьёзное желание завязать с игрой. Может и удастся мне соскочить с рельсов однажды прожитой жизни. И если Мухе тут не с кем пульку расписать, то я умываю руки.

— Ну, по карточной, — смущается он. — Наши говорили, ты в этом деле гроссмейстер.

— Просто везучий, — отметаю подобную славу, — бабы-стервы попадаются, вот карты это дело компенсируют.

Муха смеётся, но в глазах его волнение и даже, пожалуй, испуг. Так что понимаю, что не в пульке дело и не в скуке по вечерам.

— Пошли, — говорю, — поэт, невольник чести, чебуреками с газировкой меня угостишь, заодно и расскажешь, что тебя гнетёт.

Разные народы борются за право называться родителями чебурека. Но я убеждён, что это блюдо крымское, а точнее — крымско-татарское. В подтверждение своих слов скажу, что самые вкусные чебуреки я ел именно в Крыму, в Дружбе на Сухаревской, той что рядом со склифом, тоже делают такие, что пальчики оближешь, такие сочные что нужна ложка. Но здесь продукт совсем другого уровня.

Вот и сейчас небольшая чебуречная, расположенная через несколько домов, наполняет улицу такими ароматами, что я сразу вспоминаю и об отсутствии завтрака и о вчерашнем скудном ужине. А организм у меня теперь молодой, энергии требует много. А режим питания, как сказал Пончик, нарушать нельзя! С этим сибаритом коротышкой я полностью согласен.

Мы берём горячие, с пузырьками масла на румяных боках, чебуреки. Муха норовит напоить меня пивом, я отказываюсь и беру лимонад. Сам он приникает к бутылке «Ялтинского» как верблюд к источнику в оазисе, из чего я делаю вывод, что вчера Муха злоупотреблял.

— Стоймя его поставь, — провожу я краткий курс начинающего чебурекоеда. — Вертикально держи и кусай сверху, а то весь сок на штанах окажется. Какого хрена ты целую неделю в Ялте делал, если до сих пор чебуреки есть не научился?

— Играл, — повесив голову, отвечает поэт.

Поселили беднягу в гостиницу «Приморская», что традиционно для командировочных работников пера. У меня тоже туда была путёвка. Не «Ореанда», конечно, но комнаты чистые, постельное бельё свежее, публика приличная, а персонал по советским меркам хороший.

Муха строчил свои вирши и любовался с балкона южными пейзажами, пока за завтраком не познакомился с одной компанией. Люди солидные, один спортсмен, пловец, свои фото на пьедестале почёта показывал, второй баритон какой-то провинциальной филармонии, а третий — целый контр-адмирал. Уговорили поэта расписать «пулю». И Муха пропал.

Напрасно беспокоились тёща и супруга, Владлен не вдохновлялся прелестями курортниц на пляже и не читал им своих сонетов под луной. Они сидели в номере у адмирала, между прочим, двухкомнатном люксе на пятом этаже, и играли дни напролёт.

Адмирал проигрывал. К исходу третьего дня он был должен пловцу семьсот рублей, а «баритону» тысячу двести. Самым крупным держателем «акций адмиральского долга» был Муха. Ему «морской волк» задолжал три тысячи рублей.

— «Москвич» хотел купить, — наивно делится со мной Муха. — Четыреста седьмой, морская волна с бирюзой. Моих на дачу возить. Тёща давно мечтала, а я с моих гонораров даже мотоцикл с люлькой позволить себе не могу. Не понимают меня редакторы, хоть ты тресни.

Хотя «четыреста седьмые» уже несколько лет, как сняли с производства, взять такую машину «с рук» имелись хорошие шансы. Особенно если покупать у тех, кто пересаживался с этих, эффектных но слабосильных автомобильчиков, на первые «Жигули», точнее, ещё, по факту, «Фиаты» отвёрточной сборки.

Адмирал воспринимал свои проигрыши стоически, даже с юмором, и совесть Мухи спала сладким сном, когда он мысленно пересчитывал чужие накопления.

Не догадывалась тёща, что лучше бы поэт проводил своё время на пляже, подцепил там легкомысленную отпускницу и предавался бы с ней всем прелестям курортного романа. Это было бы куда безопаснее для семейного очага, чем безвылазное сидение в гостинице. Даже если бы стыдную болезнь подцепил, и то не так страшно. Это лечится. Антибиотики есть, без носа не остался бы. А так остался с носом, но в другом смысле.

На четвертые сутки игра длилась почти двенадцать часов. Муха проиграл двадцать тысяч рублей. Везунчик, пловец-чемпион сразу перестал быть «рубаха-парнем» и намекнул на серьёзные неприятности, вплоть до полёта вниз из кабинки фуникулёра. Растерянный Муха, под влиянием момента написал расписку на собственную квартиру в Москве, в которой на тот момент проживали тёща, жена и двое пацанов дошкольного возраста.

— И как они её забрать собираются? — удивляюсь я.

Выселить советского гражданина из собственного жилья — не шутка. Это не девяностые, «чёрные риэлтеры» ещё даже не родились.

— У них всё схвачено, — объясняет Муха упавшим голосом, — оформляем обмен, квартиру на частный дом в Подмосковье. Якобы нам на природу захотелось, к исконной сельской жизни, — он криво улыбается. — А по факту там барак с земляным полом, туалетом типа сортир на улице и колонкой в паре километров. Не знаю, как я это Наде расскажу. Она мной так гордится, ещё бы «творческая командировка», сборник в очереди на печать… Хоть в петлю лезь, только бы в глаза им не смотреть. ТВОЮ МАТЬ!!!

Чебурек у изливающего душу поэта прорывается, брызгая мясным соком прямо на рубашку. По ней расплывается сочное тёмное пятно. Глаза у Мухи краснеют, об ударе судьбы он рассказывал стоически, а теперь вот такая досадная бытовая мелочь срубает наповал.

— Так двадцать тысяч, или квартиру? — уточняю у расклеившегося поэта. — Что-то я не понял из твоих рассказов.

— Через три дня я должен отдать двадцать тысяч, — Муха пытается оттереть пятно на рубахе носовым платком, — тогда они вернут мне расписку на квартиру. Скажи, Михалыч, ты же с разными людьми играл. Разве такое бывает, чтобы квартиру проиграть? Может, это шутка такая? Напугают и простят? У меня дома на сберкнижке две тысячи отложено. Не бог весть сколько, но пускай забирают, может, поговоришь с ними? Не знаю как я это Алисе Михайловне объясню, тёща у нас семейный бухгалтер, но это лучше чем остаться без квартиры.

Не простят, мне это понятно, как белый день. Взбрыкнуть, конечно, можно. Пойти в милицию, заявить о факте вымогательства. А вдруг мстительные товарищи окажутся? Подготовку-то серьёзную провели. И вряд ли конкретно на Муху охотились, просто раскинули сети в гостинице, где много командировочных. А Муха вырвался на свободу от супружеского присмотра и слопал наживку вместе с удочкой.

— Погляжу я на них, — говорю, — ничего не обещаю, но схожу с тобой и взгляну.

— А мне что делать? — спрашивает поэт.

— Подскажи, где тут можно позвонить.

— Да я не про это, я про себя…

— Выпей вина, сходи на пляж… Самое главное — не отыгрывайся, — советую, — Так что, насчёт телефона?

— В филиале можно, — светлеет лицом Муха, — в приёмной.

— Тогда бывай, — говорю, — через три дня загляну к тебе в гостиницу. Часика в два, как раз после обеда. И вот ещё что… — наклоняюсь и шепчу ему на ухо.

— Михалыч, это же подло, — пугается Муха, — я тебя, получается, подставляю.

— По-другому меня туда не пустят, — хлопаю его по плечу, — Не ссы Муха, прорвёмся.

* * *

Секретарша в приёмной филиала, вертлявая брюнетка, довольно симпатичная, но исключительно вредного характера, долго пытает меня на предмет того, не собираюсь ли я звонить в столицу или в другие места. Предлагаю недоверчивой особе самостоятельно набрать телефон совхоза имени Ковпака и пригласить товарища Бубуна к аппарату.

— Фёдор! — радуется мой знакомый, — а я уже удивился, куда ты пропал? Справлялся о тебе в гостинице, говорят, «не заезжал».

— Всё в порядке, Сергей Геннадьевич, — отвечаю, — с барышней с одной познакомился, так что гостиница не понадобилась.

Не знаю даже, зачем так сказал. Наверное, чтобы секретаршу позлить.

— Ну, ты силён! — смеётся Бубун, — правильно я сделал, что к своим работницам тебя не подпустил.

— Я по поводу книги, — говорю, — можно мне к вам завтра приехать в хозяйство? Наглядно, так сказать, познакомиться с материалом?

— Приезжай! Встретим тебя как полагается.

После происшествия в поезде Бубун радуется мне словно старому товарищу, да и я, откровенно испытываю что-то подобное. Хорошо он себя показал в этой непростой ситуации. Как там раньше говорилось: «С ним бы я пошёл в разведку».

— А Галочку увидеть можно будет? — уже откровенно веселюсь.

— Охламон, Дон Жуан недоделанный! — резюмирует Бубун. — Завтра жду.

Уточняю маршрут и вешаю трубку. Секретарша к тому времени успела рассмотреть себя в зеркальце, подкрасить ресницы и подточить ноготь специальной пилочкой.

— Говорят, у них в совхозе очень вкусный «Мускат», — говорит она задумчиво.

— Вы любите «Мускат»? — спрашиваю заинтересованно.

— Очень люблю, — улыбается она.

— Обещаю, приеду из совхоза, и… — говорю уже от самой двери, — обязательно вам расскажу свои впечатления!

Томной домовладелицы в зоне видимости не оказывается, и своё механическое печатающее чудовище я доставляю в комнату без происшествий. Заправляю в него листок бумаги, но работа категорически не идёт.

И этому есть объяснение. Уже второй день в Крыму, а в море до сих пор не окунулся. Решительно встаю из за стола и отправляюсь на пляж.

* * *

Несмотря на то что сейчас только конец мая, на ялтинских пляжах не протолкнуться, просто яблоку некуда упасть. Отдыхающие со всей страны заняли буквально все возможные места для пляжного отдыха.

Кто-то, кому было не жалко отдавать свои кровно заработанные, пользовались лежаками и зонтиками. которые тут сдавались в аренду, но таких было ничтожно мало по сравнению с теми кто просто загорал на полотенцах.

Я это не очень понимаю, какое удовольствие лежать голым телом на камнях, пусть даже и если между тобой и этими самыми камнями полотенце?

Да и вообще, практически все ялтинские пляжи, за исключением разве что Массандры, не отвечали моим представлениям о прекрасном.

Галька. кругом крупная галька, как впрочем и по всему крымскому побережью, ну кроме Евпатории, конечно.

Но там климат намного хуже чем в Ялте. Город-же в выжженной солнцем степи. Так что наличие песка не могло полностью компенсировать его недостатки.

На Массандре чуть-чуть не так. Здесь галька мелкая и ровная, и не надо прыгать горным козлом, рискуя повредить себе ноги.

Поэтому этот пляж и был самым полярным в городе, и местом притяжения не только огромного количества отдыхающих, но и шулеров всех мастей.

А еще, за время пока был инвалидом, я и забыл ощущения которые возникают когда идёшь голыми ногами по раскаленным камням. Хорошо хоть у меня были тапочки для плавания. Без них вообще беда. Пока дойдешь до воды ожог получить можно.

Но, несмотря на то что эта обувь пользовалась среди отдыхающих огромной популярностью, были и те кто ей пренебрегал. Притом и взрослые и дети.

Но это их дело.

Благодаря Щуплому деньги у меня были, поэтому своё первое посещение пляжа, как же я давно не был в подобных местах, я решил сделать комфортным и арендовал, с дикой переплатой, шезлонг и зонтик.

Только устроился с комфортом, разложил полотенце, засунул под лежак сумку в которой были нарезанные фрукты купленные поблизости и вода, как ко мне тут же подскочила какая-то дородная тетка с целым выводком детишек мал-мала-меньше.

— Ой, молодой человек, а вы что, один под зонтиком отдыхать будете?

Я нарочито медленно покрутил головой, и сказал:

— Ну да, вы что видите рядом со мной еще кого-то?

— Вы же не против если мы тоже им воспользуемся? Тут места еще полно а у меня дети к солнцу не очень привычные, первый раз на море.

— Мам, как это первый раз? — тут же сказал мальчишка лет двенадцати, самый старший, — я же в прошлом году в Артеке был, пока вы с папой и Машкой и Витькой в Сочи…

— Ой не слушайте его, — тут же перебила его маман, — он у меня фантазёр.

Если бы она мне так нагло в глаза не врала, я бы был совершенно не против, тем более что места действительно хватало. А так… а так я всё равно махнул рукой и сказал:

— Валяйте, но чур только не кричать у меня под ухом, — что я в самом деле, не отказывать же детям из-за их хабалистой мамашки.

В общем, спокойно полежать позагорать не выйдет. Хотя глупо этого ожидать от переполненного людьми пляжа на котором на каждом квадратном метре по два человека. Этакое огромное людское море. Но я не в обиде.

Тем более что долгое время, очень долгое. я был лишен и этого. Да и не так уж это и плохо.

Для какого-то социопата этот пляж был бы похуже одиночной камеры. Но я то не такой. Быть среди людей, хоть даже и отдыхающих на пляже. это тоже свое совё рода удовольствие. Видеть радостных, довольных людей, слушать детские крики и смех. Улыбаться красивым девушкам и видеть как они улыбаются в ответ. Чистый кайф.

Но еще большим кайфом было море.

Пусть оно похоже на суп с фрикадельками сейчас. Ну и пусть.

Тем более что всего-то и делов что поработать пару минут кролем. До того инцидента я был отличным пловцом, да и после тоже старался плавать.

Так что я отплыл до буйков и просто лёг на воду. Вдалеке от плескавшихся у берега и лежащих на гальке. Красота!

Еще и соседи оказались отличные. Буквально через пару минут в паре минут от меня остановился катамаран с целой тройкой прелестниц. Все как на подбор молодые, красивые, да еще и в одинаковых ярко-красных раздельных купальниках. Советская пляжная мода была что надо. Оставляла немало простора для воображения но и открывала многое. Если конечно обладательница купальника обладала соответствующей фигурой. Как у этих красоток.

— Здравствуйте девушки, — сказал я подплыв к их катамарану и уцепившись за него, — можно я тут немного передохну.

— Отдыхать на берегу надо, дядя, — сказала одна из них. — Тоже мне нашел отдых. Всё, девочки, мне тут уже не нравится. Как обычно нашёлся Дон Жуан, который решил познакомиться. Нигде покоя от них нет.

— Кать, а я не против, — ответила одна из её подруг, — что-ты как бука? Всё тебе не нравится. Всё стараешься парней распугать.

— Да достали они меня, парни твои! И в институте от них покоя нет. И в клубе тоже. Всё норовят подойти, помочь. Как будто мы сами с канатами и парусами не управимся. Достали!

Присмотревшись я увидел у каждой из этих четырех девушек крохотные значки на купальниках. Очень милая парусная посудина и под ней надпись «Ленинград».

— Девушки, так вы спортсменки.

— Да, яхтсмены, времена уродских феминитов еще не пришли, красота, Центрального клуба профсоюзов! — со значением ответила мне пока-что безымянная противница излишнего мужского внимания, — мы первая во всей стране чисто женская команда. Приехали сюда на регату. Вот только нас такие как ты, мужланы не допустили до соревнований, — в голосе девушки звучала обида.

— Центральный яхт клуб Профсоюзов? — переспросил я, — мой коллега и друг Володька Лотырев недавно про ваш клуб и спорт серию очерков написал.

— Лотырев? А я его помню, — тут же подключилась к разговору еще одна девушка, — хорошенький такой, он еще постоянно говорил что у него жена ревнивая. Девочки, помните?

Ответом ей стали слова согласия. Вот ведь Аова, и тут успел наследить!

— Вы, значит, тоже писатель? — спросила меня Катя, — если вы коллеги то это так.

— Верно, мы с ним писатели. Разрешите представиться. Федор Михайлович Евстигнеев. Для красивых девушек можно просто Федя. Красивые, но радикально настроенные, — кидаю взгляд на «феминистку», — могут ко мне обращаться по имени-отчеству. Ну или товарищ Евстигнеев.

— Федя, — а нус как раз четвертого не хватает. Может присоединитесь к нам? А то втроём грести тяжеловато. Того и гляди накачем себе ноги как у велосипедистов.

— Думаю, это никому не нужно, — ответил я, — ножки у вас и без этого отличные.

Сказал и подтянувшись оказался уже на катамаране. Критик всего мужского пола тут-же скривилась и подняла очи горе. А вот её подруги были наоборот рады.

Перезнакомившись, к уже знакомой мне Кате добавилась еще и Вероника, предтеча феминисток оказалась Сашей, мы поплыли вдоль береговой линии.

Хорошо быть писателем. Язык у меня подвешен что надо, а баек и интересных историй заготовлено на десятерых. А то что писатель еще и молодой и симпатичный то это вообще убойный выстрел.

В итоге все три девушки, даже Саша прекратила быть букой и оттаяла, мой пассаж насчёт имени-отчества её зажёг, но она быстро потухла, буквально силком взяли с меня обещание что мы с ними встретимся послезавтра здесь же.

Девушки вообще настаивали на завтрашнем дне, но я уже договорился с товарищем Бубуном насчёт моего визита в его совхоз. Да и округлости Галочки тоже очень и очень приятные. Даже не знаю кто сочнее, она или эти спортсменки.

Хотя тут не стоит вопрос или/или. Я успею и туда и туда.

Идея сюжета для книги у меня была, спасибо тому подслушанному разговору в троллейбусе Симферополь-Ялта, но нужно её, идею, наполнить фактурой, тем что в будущем называли заклепками.

Совхоз имени Ковпака для этого подходил как нельзя лучше.

Мы причалили к берегу и я, еще раз пообещав девушкам следующую встречу отправился к своему шезлонгу.

Попасть в ту же ситуацию что и герой Андрея Миронова в «Будьте моим мужем» мне не грозило и я быстро нашел свои вещи.

Сыграл партию в шахматы со старшим сыном безымянной тетки, парень оказался неплохим для своего возраста шахматистом и довольный улегся на шезлонг, который вытащил из-под зонтика с намерением немного позагорать.

И только я перевернулся на живот как солнце скрыла чья-то тень.

— Ага, а вот и ты, — услышал я голос щуплого, — разговор есть.

Глава 12

— Долго ты ещё? — Толян Некрасов стоял над душой и никак не давал Саньке Бекетову поймать за хвост капризную музу.

— Сейчас, одну заметку накатать осталось, — Санька хмуро гипнотизировал чистый лист бумаги, надеясь, что буквы злополучной заметки проявятся там сами собой.

В редакции «Ялтинского вестника», в обычное время забитой народом и заполненной шумом голосов и стрекотом печатных машинок, было пусто. Санька тоскливо посмотрел на муху, ползущую по подоконнику. Муха доползла до раскрытой створки окна и улетела. А Санька остался вымучивать из себя заметку о происшествии, которой надо было дополнить колонку в завтрашний номер.

— Пиво… холодное… откроешь его, а оно п-ш-ш-ш-ш! — Совершенно не помогал в деле Толян.

Они с Санькой были коллегами и быстро сдружились на почве совместного распития пива и ухлёстывания за курортницами, но сейчас молодой репортёр был готов задушить приятеля. Толя был старше, писал фельетоны и спокойно укладывался в отведённое для работы время.

А вот репортёр Санька постоянно оставался работать сверхурочно. Криминальную хронику в курортной газете печатать не рекомендовали, к чему народ нервировать. Редактор потребовал от Санька «историю бодрую и жизнеутверждающую», а где ж её взять в такую жару?

— Два дня назад, чайка у отпускницы часы золотые спёрла, — включился в мозговой штурм Толян, — утопила прямо возле волнореза. Там потом целый вечер мужики ныряли, но не нашли ничего.

Санька задумался, история с часами выглядела симпатично, но не имеет ли она отношения к криминалу? Все таки кража, хоть и курьёзная.

— Не пойдёт, — покачал он головой, — часы утопили, чего тут жизнеутверждающего.

— Вы чего тут торчите? — гремя ведром, в редакции появилась уборщица, — а ну, кыш!

— Тамара Степановна? — спросил Бекетов в отчаянной надежде, — а вы ничего за ближайшие дни интересного не слышали?

— Вчера на Набережной мужик какой-то студентку откачал. — моментально ответила уборщица.

— Что за мужик? — встрепенулся Толян.

Он, как более опытный представитель профессии, тут же почуял добычу.

— Доктор какой-то, — охотно поведала Тамара Степановна. Сама она происшествия не видела, но соседка описывала всё настолько красочно и в лицах, то оба журналиста тут же поверили, в подлинность истории, — Она воды нахлебалась, помирала, а он такой расталкивает всех, кричит «я доктор!», и как начал ей искусственное дыхание делать. Она и ожила.

— Может, и фамилию этого доктора слышали? — без особой надежды спросил Санька.

— Евстигнеев, — удивила парней уборщица, — так мол девке и представился, — «доктор Евстигнеев, из Москвы».

— Ну что это за тема? — вздохнул Санька, когда уборщица удалилась, — мы, кроме фамилии, и не знаем ничего. Откуда я тут возьму две тысячи знаков?

— Всему тебя учить надо, салага, — гордо подбоченился фельетонист, — Записывай, диктую: «Чудесное спасение. Купаясь в неположенном месте, прямо напротив Набережной, отдыхающая студентка едва не попрощалась с жизнью. Её спасло чудо. В нашем городе находился на отдыхе прославленный доктор Евстигнеев из Первой городской клинической больницы им. Пирогова, город Москва».

— А почему оттуда? — не переставая покрывать лист бумаги мелким убористым почерком, переспросил Санька.

— Я никаких других не знаю, — признался Толян. — Да какая разница? Доктор этот или уехал уже, или через пару дней уедет. И вообще, какой шанс, что он купит наш «Ялтинский вестник»? Не забивай голову, печатай: «быстро приступив к реанимации пострадавшей…»

* * *

Щуплый сегодня пришёл без Игорька. Либо уволил своего нерадивого помощника, либо решил, что в переговорах со мной толку от него не будет. Да и вид у каталы спокойный, даже улыбку изобразить норовит. Рядом с ним маячит высокий и худой тип с грустными глазами.

— Говори, — предлагаю щуплому.

— Что, прямо тут? — он косится на многочисленное семейство под моим зонтиком.

— А что?

— ЛюдЯм помешаем, — мнётся щуплый.

— Так это родня моя, — делаю удивлённый вид, — жены моей сеструха с племяшами. У меня от них секретов нет.

— Я хотел предложить в картишки перекинуться, — меняет тональность катала, — удачу попытать.

— Не хочу, — щурюсь на солнце, — настроения нет, да и не люблю я это дело.

— Не по-людски это, — вмешивается тип, — отыграться не давать.

Вместо ответа я поворачиваюсь к своей хабалистой соседке. Должна же быть от неё какая-нибудь польза.

— Вы бы за вещами приглядывали, — говорю, — сдаётся мне, что это алкоголики местные. Прихватят ещё что-нибудь.

— А ну, пошли отседова! — вскакивает она, скрестив руки на могучей груди.

— Дамочка, вы чего?! — возмущается худой, — мы люди приличные. Знакомые вашего родственника.

— Первый раз вижу, — демонстративно пожимаю плечами.

— Канайте отсюда, шпана, пока я милицию не позвала! — напирает соседка, — а ну, бегом!

Каталы удаляются. Щуплый идёт, опустив плечи, словно побитая дворняжка, а вот длинный оборачивается, разглядывая меня с интересом и, похоже, с любопытством.

— Вот спасибо, — говорю соседке, — они тут вчера ходили, третьего на бутылку искали. А сегодня затеялись в карты людей звать.

— Вы поаккуратнее с ними, молодой человек, — заявляет она, — чует моё сердце, мошенники это.

Вот уж действительно, рыбак рыбака видит издалека.

* * *

Вдоволь накупавшись и позагорав, возвращаюсь в своё временное пристанище. По дороге делаю крюк, заглянув на автовокзал. Автобус до совхоза им. Ковпака отходит в 7.00, так что перед таким ранним подъёмом решаю хорошенько выспаться.

Сердце тянет на Набережную, поискать приключений, неожиданных знакомств и романтического общения, но выработанная с годами сила воли побеждает. Успею еще, у меня командировка на целых три месяца. Иначе бессонная ночь обеспечена, а какое после этого знакомство с успехами крымских виноделов?

Правда, вот так запросто попасть в свою комнату не удаётся.

— Фёдор Михайлович, — встречает меня на пороге домовладелица, — я вас прямо заждалась!

Сегодня она при параде, на каблуке, в роскошной плиссированной юбке и пышной цветастой блузе, подчёркивающей эффектный бюст. Очевидно, жадной подружке Оксане пришлось-таки поделиться своим гардеробом.

В ушах у Валентины цыганские серёжки-кольца, на шее аж три золотых цепочки. Мне на секунду кажется, что она сейчас извлечёт откуда-нибудь гитару и споёт: «Ну что сказать, ну что сказать? Устроены так люди, желают знать, желают знать… желают знать, что будет!»

— Очаровательно выглядите, Валентина Алексеевна, — говорю, — на танцы собрались?

— В гости, — стреляет глазами она, — да вот только собралась, как спину защемило! Вы не посмотрите, доктор?

Домовладелица хватает меня за руку и буквально затаскивает в прихожую.

— Вот здесь, Фёдор Михайлович, посмотрите! Вы чувствуете?!

Она, словно круизный лайнер, разворачивается ко мне кормой с изящными обводами и кладёт мою ладонь на то место, где спина теряет своё благородное название.

— Чувствуете? — повторяет она, — вот тут болит, и ещё ниже. Посмотрите?

С её настойчивостью надо что-то делать. Съезжать категорически не хочется. Комнатка мне нравится, да и расположен дом удобно. При этом и обижать пылкую женщину нет никакого желания.

— У вас явный страктилёз нижнего отдела позвоночника, — на ходу сочиняю я, — это очевидно по симптомам и вашей позе. Есть один безотказный народный метод, но многие не решаются его применить.

— Я согласна, — говорит Валентина, — если вы, доктор, будете меня консультировать.

— У вас растёт крапива? — спрашиваю.

— Да, — озадаченно кивает она.

— Нарвите свежей крапивы, — говорю, — обязательно чтобы «кусачей» и приложите к больному месту. Чем шире будет охват, тем лучше.

— И долго так надо повторять? — энтузиазм в голосе Валентины тает на глазах.

— Минимум, неделю, — подпускаю в голос строгости, — и в эту неделю никакого алкоголя!

— Даже вина?!

— Ни капли! А ещё…

— Простите, Фёдор Михайлович, — домохозяйка торопится к выходу, — кажется, мне уже лучше… меня уже заждались…

Ну вот, убежала. Ничего, к следующему разу у меня есть история про лечебных пиявок.

Теперь уже спокойно скрываюсь в своей пристройке, и до самой темноты печатаю наброски о девушке-агрономе из троллейбуса, наивном великане Игорьке, девушках-яхтсменках и даже о влюбчивой Валентине Алексеевне. Память имеет дурное свойство искажать прошлое в пользу будущих впечатлений, поэтому я заношу на бумагу всё таким, каким только что увидел.

А наутро погружаюсь в заслуженный, тяжело вздыхающий при открытии дверей, лупоглазый автобус и еду в совхоз товарища Бубуна.

* * *

— Ага, а вот и наш московский талант! — довольно скалится Бубун, когда я пересекаю порог его кабинета в правлении совхоза имени Ковпака. — Проходи, Фёдор Михайлович, устраивайся поудобнее.

Кабинет у товарища депутата — что надо. Видно, что он проводит здесь ну очень много времени и постарался сделать его как можно более уютным.

Кожаная мебель, настежь распахнутые окна, вентилятор на потолке, как будто это не окрестности Ялты, а какая-нибудь Аризонщина и это не кабинет директора советского совхоза, а кабинет шерифа. В тему и книжный шкаф с очень подозрительно выглядящими книгами.

— Там у тебя тайная комната? — спрашиваю у депутата.

Советские чиновники всех мастей, начиная от директоров школ и заводов и заканчивая министрами и секретарями ЦК, имеют что-то подобное.

— Верно, как догадался?

— Да просто он у тебя должен быть, — замечаю. — И книги странно стоят. Видно, что их никогда из шкафа не доставали.

— Ага, это так, декорация, — показывает Бубун. — Они у меня склеенные, чтобы с полок не падали.

— И даже классики МаркЛена? — усмехаюсь я.

Чуть ли не на самом видном месте стояло полное собрание сочинений Владимира Ильича и «Капитал» рядом с Энгельсом.

В ответ Бубун только усмехается и разводит руками. Ну понятно.

Подойдя к шкафу, он что-то там нажимает и открывает его как дверь. За которой оказывается ещё одна комната, с большой двуспальной кроватью, диваном и прочим необходимым для создания уюта.

— Как видишь, всё на высшем уровне.

— Это верно.

— Но ты сюда не для инспекции моих жилищных условий прибыл. Так что давай мы сейчас маленько продегустируем продукцию, а дальше я тебе дам сопровождающего и он покажет тебе весь наш совхоз.

— Галочку?

— Тьфу на тебя Федор Михайлович! Но ладно, будет тебе Галочка! А то ты до конца своей командировки так и будешь Гальдеть, — смеётся он своему каламбуру, — но руки не распускать!

— Честное пионерское! — сказал я и шутливо поднимаю руку в пионерском приветствии.

— Смотри у меня, — усмехается он, — а теперь приступим к дегустации.

— А не рано? На часах ещё и десяти нет.

— Так, мы же не пить будем, а дегустировать. Это разные вещи.

Бубун подходит ещё к одному шкафу, на сейчас винному, потому настоящему, а не поддельному, и оттуда одна за другой появляются сразу чуть-ли не десяток бутылок. В основном вина, но есть одна коньячная.

Она и привлекает мой взгляд первой.

— А в Праге у вас не было крепкого на стенде.

— Правильно, не было. Это же было мероприятие, связанное с визитом Никсона в Москву, а с «Араратом» тягаться бесполезно. Армяне считай монополисты. У нас коньяк получается не хуже, но мы даже и не пробовали соваться, — разводит руками Бубун, — С него и начнём, когда закуску принесут.

Через десять минут, которые мы посвящаем обычным, ничего не значащим разговорам, появляется всё та же Галочка, везущая перед собой ресторанную тележку с накрытыми тарелками. Под колпаками оказывается нормальная закуска. Вяленое мясо, колбаса, сыр, и даже горячее.

— Это пусть настоящие дегустаторы и ценители балуются нейтральными закусками. А мы с тобой, Михалыч, люди простые. Верно?

— Верно, — улыбнувшись отвечаю я. — Из народа мы.

Бубун открывает бутылку коньяка и разливает янтарную жидкость по стопкам.

— Ну, с приездом в солнечный Крым тебя.

Коньяк и правда оказывается чудо как хорош ароматный, с хорошим послевкусием. Он обжигает жидким огнём горло и оставляет после себя приятное тепло.

Которое мы тут же поддерживает второй стопкой.

— Так, напиться мы с тобой ещё успеем, — говорит Бубун после конька, а теперь давай к винам. И начнём мы с нашего «Муската».

Проходит час, всё это время мы старательно дегустируем, именно что дегустируем, а не пьем вино в кабинете Сергея Геннадьевича.

Правда дегустируем мы всё-таки алкогольную продукцию, так что гостеприимный хозяин кабинета откладывает все свои дела и решает показать свои угодья лично.

Для этой цели он звонит куда-то и вызывает машину.

Я опасаюсь что он лично сядет за руль, хоть Бубун мужчина крепкий и количество выпитого на нём было почти не видно, так немного раскраснелся, да говорить стал громче обычного, но всё равно, за руль в подпитии нельзя. Даже если ты выпил всего одну стопку.

Но пронесло, за рулём самого настоящего Виллиса, оказывается шофёр в кожаной кепке, а на переднем сидении я вижу всё ту же Галочку. Обещал Бубун её в экскурсоводы, и слово держит.

Не удержавшись, я спрашиваю про машину.

— А это эхо войны у вас в совхозе откуда?

— Не поверишь, я его нашёл несколько лет на Сиваше. Видать, машинка утопла во время войны. Мы её подняли, привели в порядок и теперь вот катаемся на ней по совхозу.

Раз уж Бубун лично взялся меня сопровождать, то и рассказывать про свой колхоз принимается тоже он сам и получается у него очень и очень интересно.

— Вот смотри, Михалыч. Наш совхоз сейчас, конечно, не самый большой в Крыму, но и не маленький. Общая площадь 354 гектара, из них 313 заняты техническими сортами винограда, а 13 столовыми. Плюс ещё 3 гектара занимает экспериментальная площадка академии имени Тимирязева.

— «Плевень устойчивый» выращиваете? — вспоминаю я недавно подслушанный разговор.

— Верно, откуда знаешь?

— Пока ехал из Симферополя в Ялту подслушал один спор в троллейбусе. Девушку Аня звали, она с каким-то дедом насчёт этого винограда спорила.

— А, так тебе попалась наша Анечка. Очень хороший молодой специалист. Её к нам, как тебя, в командировку отправили. Но ты меня не сбивай. Обо всём по порядку.

— Конечно, конечно, — отвечаю я, закуривая очередную сигарету.

— Так вот, — основными техническими сортами у нас являются Алиготе, Пино серый, Каберне-Совиньон, Шардоне, два вида Муската и моя гордость. Рислинг. Вот мы как раз возле него. Давай ка остановимся.

Мы тормозим возле аккуратных рядов виноградника.

— Видишь, Фёдор Михайлович, Рислинг, негодник этакий отличается от сортов, которые обычно культивируются в Союзе. У него завязи образуются довольно поздно, что хорошо это уберегает его от заморозков, а вызревает он, наоборот, даже несколько ранее. Плюс сахаристость у него выше, за счёт того что он подвержен благородной гнили. Из-за неё-то и сахаристость выше и аромат вина получается очень и очень необычным и изысканным.

— Вы так говорите, Сергей Геннадьевич, что складывается впечатление, что это лучший сорт для виноделия, — заинтересовываюсь я. — Почему только массово не культивируют.

— Это тебе лучше Галя расскажет, — уступает право Бубун, — она не только вино красиво приносить умеет, но и выращивает для него виноград. Агроном она у нас. Мы девчат в Москву не только за красивые глаза брали, мы этой поездкой лучших сотрудниц премировали. А красавицы они у нас все!

— Есть свои подводные камни, — смущаясь, рассказывает Галочка, — Он и требователен к почвам, и самое главное очень уязвим как серой гнили, так и к другим заболеваниям винограда. Чтобы его культивировать, механизация должна быть на очень высоком уровне, и расходы будут сильно выше, если сравнивать, например, с Мускатом или Каберне. Не подходить он для всей страны, к сожалению.

После остановки возле Рислинга, Бубун ещё несколько часов катает меня по всему совхозу. Рассказывает он о столовых сортах, главные из которых — Мускат Янтарный и Таврия, и про фруктовые сады, продукция которых тоже используется для изготовления вина и даже кальвадоса. А ещё показывает мне пастбища, пашни, ангары для техники, которой на мой неискушённый взгляд, оказывается ну очень много. Одних только специальных тракторов для виноградников несколько десятков штук.

Ну а заканчиваем мы посещением винодельни, построенной прямо на территории совхоза.

— Так-то у нас есть еще и завод в Алуште, но туда мы съездим в другой раз, там целый день можно провести, — говорит Бубун, — да и в любом случае самое главное волшебство происходит здесь. В самом совхозе у нас не просто винодельня, а, скорее, винная лаборатория, где мои технологи и выдумывают новые сорта вина. Но это уже в другой раз.

Спохватываясь, гляжу на часы. До последнего автобуса остаётся всего полчаса, и я, торопливо прощаясь, спешу на остановку.

Желающих вечером попасть в Ялту немного. Я нахожу себе свободное место у окна и успеваю даже задремать, пока автобус собирает народ на пригородных остановках.

— Молодой человек, у вас свободно? — слышу мелодичный голос, — можно рядом с вами присесть?

Поднимаю глаза, и сердце проваливается куда-то в бездонную пропасть. Передо мной кинозвезда. Нет, мелко беру, богиня!

Глава 13

— Не наш он, — горячился щуплый, — если клиент сам идёт на игру, кто ж из наших откажется?

— А этот отказался? — Юра улыбнулся принесшей кружку пива официантке, сделал большой глоток и зажмурился от удовольствия.

Щуплый, и его тощий напарник всё это время вежливо молчали, чтоб не портить уважаемому человеку удовольствие. Только у тощего кадык тоскливо дёрнулся. Пива им, разумеется, никто не предложил.

— На колоду даже не взглянул, — кивнул тощий. — Ещё и порожняк прогнал за «родственников», хотя с клушей той они с пляжа порознь пошли. У наших как: раз нашёл игрока слабей себя, «грузи», пока не соскочит.

— По себе людей не суди, — веско сказал Юра, и оба его собеседника снова притихли. — Так что же, выходит, тебя фраер обыграл?

— У него стёкла фартовые! — возмутился щуплый, — самим Вольфом Мессингом заряженные.

На всякий случай он решил приврать для солидности. Фарт в среде картёжников считался явлением серьёзным. Едва ли можно найти людей суевернее уголовников. Только предприниматели в девяностые сумеют их переплюнуть по количеству примет, в основном, скверных.

Юра хмыкнул. Сам он не верил ни в удачу, ни в Вольфа Мессинга. Только в собственные руки. Он прикинул, стоит ли делиться информацией с сидящими напротив «гигантами мысли», но всё же решился.

— Малява до меня дошла, что к нам гастролёр прибыл, — сказал он. — Легенда у него — писатель. Даже ксива нужная имеется.

— Это другой! — замотал башкой щуплый. — Он доктор, девку откачал какую-то из тех самых студентов.

— Значит так, — Юра допил последний глоток и встал, раскрывая пухлый бумажник. — К фраеру больше не приближаетесь, увижу рядом — башку оторву. Я сам погляжу, что он за птица.

Он небрежно бросил на стол червонец, при виде которого официантка от счастья залилась румянцем, и, не оборачиваясь, вышел из зала.

* * *

«Чудное видЕнье» моментально прогоняет сон из моей головы. Я даже машинально придвигаюсь ближе к окошку и провожу ладонью по свободному сиденью, словно смахиваю невидимую пыль. Моя суета не остаётся незамеченной и улыбка на лице незнакомки становится шире.

— Экипаж подан, — делаю приглашающий жест. — Присаживайтесь, подброшу вас до Ялты!

— Какой вы смешной! — она садится, расправляя юбку на загорелых коленях. — Я Алла.

— Фёдор, — проглатываю «Михайловича», которого обычно прибавляю при знакомстве. — Алла, вам очень идёт это имя.

Внимательно, можно даже сказать жадно, разглядываю сидящую рядом девушку, но она ничуть этого не стесняется. Блондинка, которая в этом пригородном автобусе выглядит как газель в стаде коров.

Очень яркая девушка. На волосах у неё красная косынка в белый горох, но повязанная не по-крестьянски, а небрежно и эффектно, словно у пассажирки кабриолета, чтобы встречный ветер не растрепал причёску. В тон ей алая помада. Белое летнее платье с красным орнаментом оттеняет загар и завершают картину босоножки, конечно же, тоже красные.

Девушка — вспышка.

Сидящая глубоко внутри трезвая и рациональная часть мозга подсказывает, что я несу полную чушь, но моя спутница радуется моим банальностям и смеётся моим нелепостям.

Алла оказывается лаборанткой с химического завода в Самаре. Они с друзьями собирались осматривать какие-то сады или дворцы, но блондинка подвернула ногу и вынуждена была вернуться в Ялту.

— Зачем вам этот завод?! — возмущаюсь я, — Вам необходимо стать актрисой! Я устрою вас на Мосфильм, у меня есть связи!

Алла хохочет, отвечая, что актрисой может стать любая, а вот хорошим химиком быть куда сложнее.

Закатное солнце бьёт нам в глаза, блондинка щурится, и я отдаю ей свои очки. В них она ещё больше становится похожа на кинозвезду.

Она выходит за одну остановку до автовокзала, и я естественным образом увязываюсь за ней. Мы даже не прерываем беседы. На улице становится видно, что она немного прихрамывает, что придаёт её эффектному виду трогательную беспомощность. Предлагаю свою помощь, и она, ничуть не жеманясь, берёт меня под руку.

Идти под руку с мужчиной, это отдельный вид искусства, которым обладают далеко не все девушки. Одни при этом повисают тяжело, словно мешок с картошкой, другие тянут вперёд, как буксир. Третьи никак не могут поймать ритм совместного движения, и их болтает вперёд-назад на каждом шаге.

Алла идёт рядом, невесомая словно пушинка, и в то же время изящная, как прогулочная яхта под защитой грозного крейсера. Крейсером я, естественно, считаю себя.

Вдруг моя спутница запинается, сжимая мой локоть, и с виноватой улыбкой просит присесть, чтобы отдохнуть. Все ближайшие скамейки, как назло, заняты, зато прямо рядом с нами светит неоном вывеска кафе.

— У меня есть идея получше, — говорю.

Народу внутри не протолкнуться, но нам везёт. Прямо перед нами поднимается компания из трёх мужчин. Алла кидается к освободившемуся столику с неожиданной ловкостью. Место очень удобное, этакий отдельный кабинет в нише, в котором можно полностью отгородиться от мира занавеской.

— Рислинг в наших широтах обычно не вызревает, — у меня появляется повод блеснуть эрудицией, — но для наших виноделов нет невозможного! Давайте, отметим их успехи?

Алла не возражает. Официант принимает заказ, а я, пользуясь паузой, отлучаюсь в туалет. Вернувшись, застаю сцену неожиданную и неприятную. Двое из трёх мужчин, освободивших наши места, сейчас вернулись и сидят напротив блондинки, а моя спутница имеет весьма бледный вид. Более того, на ней нет золотой цепочки и крохотных золотых серёжек.

— Добрый вечер, — говорю без всякого дружелюбия, — чем обязаны вашему присутствию?

— Зонтик забыли, — поясняет один, — а поскольку дама скучала, развлекли её парой фокусов.

Он выкладывает на столе перед собой три карты, рубашками вниз. Две дамы, бубновая и червонная хитро подмигивают мне. Между ними тяжёлой жабой лежит пиковый туз. У мужчины самая заурядная внешность. Выделяют его только глаза с неподвижным стеклянным взглядом, словно у рептилии.

Перевернув карты, он начинает быстро перекидывать их между собой. Как игра в напёрстки, и я уже догадываюсь, чем она закончится.

— Здесь! — Алла протягивает палец, едва я успеваю открыть рот.

Мужчина с неподвижными глазами переворачивает карту. Дама червей. Алла молча снимает с себя тонкие дамские часики и кидает на стол. Её лицо бледно, а зрачки расширены.

— Алла, остановись, — прошу я, — ты всё равно не угадаешь.

— Ты не понимаешь! — она вырывает руку, — я проиграла твои очки. Мне нужно их вернуть.

Она отворачивается и пытается содрать с пальца колечко с красным камнем, возможно, с рубином. То упирается и никак не хочет слезать.

— Сколько за всё? — спрашиваю, доставая бумажник. — Я заплачу, и мы расходимся.

Второй мужик, верзила с помятым морщинистым лицом принимается гыгыкать.

— Вы обижаете нас таким предложением, молодой человек, — говорит «рептильный». — Не желаете ли сами испытать удачу?

— Я в цирковые фокусы не играю, — говорю, — ты ещё кролика из шляпы достань.

— Тогда в деберц, — предлагает он.

Деберц, игра почти забытая в двадцать первом веке. Ушедшая в тень буржуйского холдема и откровенно плебейского «козла». А когда-то она, совмещая вариативность преферанса и быстротечность «двадцати одного», гремела по всем советским курортам, обогащая одних и разоряя других.

То ли алкоголь в крови, то ли присутствие Аллы делают меня отчаянно смелым. Сама ситуация напоминает недавнее происшествие на пляже. Тоже девушка, которую обыграл мерзавец и я — заступник и спаситель.

— Новой колодой, — отвечаю.

— Согласен, — пожимает плечами мой соперник. — Тогда мы с вами прогуляемся, а Витя присмотрит за вашей спутницей. А то знаете, какие здесь казановы? Только оглянешься и ищи-свищи, как ветра в поле.

Пугает, понимаю я. Не то чтобы прямо угрожает, но на нервы действует. Алла кидает мне испуганные взгляды. Я пожимаю ей ладонь, мол: «Жди меня, и я вернусь, только очень жди».

Мы выходим на улицу и прогуливаемся до ближайшего киоска «СоюзПечати».

— Колоду карт, пожалуйста, — опережаю я рептильного.

Тот, похоже, не имеет ничего против. Мы возвращаемся, Алла нервно пьёт «Рислинг», верзила читает вытащенную из кармана чрезвычайно мятую газету. Всё выглядит прилично.

— Короткую, — предлагаю, — время позднее. Всем пора по домам.

«Рептильный» кивает и раздаёт карты. А затем начинается разгром.

Я точно вижу, что «финтов» они не используют, но при этом видят мои карты, словно они стеклянные. Никаких зеркальных поверхностей вокруг нас нет. Видя, как я озираюсь и прикрываю расклад ладонью, мой противник победно усмехается.

Ради проверки, я «заряжаю» колоду и в следующей раздаче оба соперника меланхолично пасуют, несмотря на отличные комбинации, «полтинники» у каждого на руках. Проходит меньше часа, и я лишаюсь всей наличности.

— Стоп, — говорю, — деньги закончились.

— По вам видно, человек приличный, — вкрадчиво говорит «рептильный», — мы вам в долг поверим.

— Значит, вы обо мне лучшего мнения, чем я сам, — делаю вид, что поражение меня не расстраивает, — и всё же, я предлагаю остановиться.

Двести пятьдесят рублей переходят к моим соперникам, у меня остаётся мятая трёшка. Маловат мой капитал для серьёзной игры. Уходя, «рептильный» кладёт на стол десятку.

— Банкет за счёт заведения, — усмехается он. — Если хотите вернуть побрякушки вашей прекрасной спутницы, жду вас завтра за этим столиком.

Мы тоже долго не засиживаемся. У Аллы глаза на мокром месте. Серёжки оказываются маминым подарком, а часики бабушкиной семейной реликвией.

— Ты ведь не пойдёшь завтра играть? — постоянно переспрашивает она меня, — пожалуйста, не ходи. Я сама с ними договорюсь как-нибудь. Выкуплю твои очки. А насчёт моих вещей не переживай, это я сама виновата.

В итоге она добивается того, что завтра мы встречаемся утром возле того самого кафе. Отпускать её одну я не могу, а оставаться дома блондинка отказывается.

У калитки какого-то частного дома Алла быстро целует меня в щеку и, стуча каблучками, скрывается в темноте. Я бреду домой, точнее в мой съёмный угол, полный задумчивости и меланхолии.

Загордился ты, Михалыч. Возомнил себя непобедимым, решил, что ухватил бога за бороду. И тут тебя так образцово-показательно высекли, да ещё и при девушке. Пьяный был? Такое себе оправдание. И всё же, как они это сделали?

Сажусь на кровати, раскладывая перед собой колоду. Никаких пометок на картах нет, рубашки чистые, колода совершенно новая. Медленно, закрыв глаза, вожу по картам кончиками пальцев. Мне рассказывали, чтобы почувствовать крап, шулера пемзой стирали себе кончики пальцев почти до мяса, делая их чувствительными к малейшему прикосновению.

Свои руки мне на такие эксперименты жаль. Как я потом на машинке печатать буду? Так что аккуратно веду картой по тыльной стороне ладони, затем по запястью, и только там определяю едва заметные бугорки на «рубашке». Крап. Значит, в киоске нам продали уже помеченную колоду.

За окном уже начинает светать, когда я, наконец, откладываю карты, и проваливаюсь в короткий, но глубокий сон.

* * *

Вчерашний разгром, я игра в деберц была именно разгромом начисто выбила алкоголь из моей головы и проснулся я до отвращения трезвым и очень-очень злым. Пошёл умываться и чистить зубы и пока я это делал то старался держать свою голову абсолютно пустой. Вот чтобы ни одной мысли в ней не было.

Этот мой личный способ концентрации и медитации, что ли перед важным днем.

Первые двадцать тридцать минут вообще не думать и выполнять только простые, доведенные до автоматизма действия.

А вот когда моё дыхание стало пахнуть приятной мятной свежестью можно уже думать.

Я просто идиот, по другому не скажешь. Нашёл себе на задницу приключений. И что мне мешало остаться в совхозе у Бубуна или хотя бы взять машину, чтобы меня довезли прямо до дома?

Но нет, поперся на автобусе, писатель хренов. И как итог влип в ситуацию.

А всего лишь разговорился с молодой красивой бабой и всё. Поплыл Федор Михалыч, как есть поплыл. захотел построить из себя невесть что.

В итоге второй раз на моё творческую командировку я без копейки в кармане.

Ободрали как липку! И во что? В самый вульгарный, идиотский дебер!

Хорошо хоть понятно как. Всего-то крапленые карты.

Но какие молодцы ребята. Целый спектакль разыграли с этой колодой. Прикормленный продавец продал нужную колоду и всё, клиент, то-есть я, обречен.

Нехитрый трюк. на самом деле. Но очень эффективный. Тем более что я сам её и купил.

И это показывает что ребятки не простые. Вот только зачем такие сложности при игре со мной? Неужели из-за того что я брякнул тогда на пляже щуплому про то что очки мне удачу приносят.

А что? Вполне можно в это поверить. Шулеры, как и многие другие жулики очень суеверные люди. И верят, зачастую во всякие глупости.

Даже странно, в Бога такие ребята не верят, верили бы по-настоящему не играли бы, а вот в суеверия пожалуйста.

Хотя, это свойственно не только жуликам всех сортов. Вон в покинутом мною времени куча народа, притом вроде как образованного, культурного и богатого, начало искать эзотерические практики всех сортов. От каббалы до саентологии. И чем их обычное христианство не устраивает? Которое так-то намного глубже и даёт ответы на куда больший спектр вопросов. Но нет. Шамбала куда как привлекательней.

Так и здесь. Заговоренные очки это отличный повод и сладкий приз.

А возвращать и мои и Аллочкини вещи и деньги надо. Во первых мне именно эта модель от Рэйбан очень нравится, во вторых засаленная трешка это не деньги, а в третьих перед девушкой стыдно!

Так что надо устроить матч реванш.

Только играть я буду не в деберц или не дай бог в очко а в то в чём действительно разбираюсь. В преферанс.

И желательно это сделать при Аллочке. Чтобы на месте со всем разобраться. Да и красивая баба в качестве способа отвлечения внимания это тоже очень хороший вариант.

Осталось только сделать одну единственную вещь. Крап я конечно на колоде запомнить не смогу, слишком уж чувствительность пальцев низкая, а вот рубашку каждой карты вполне. Так что слава советской полиграфии во всем её несовершенстве. Что колода тех шулеров в поезде, что эта. Они как сестры близняшки. Не в плане одинаковости, а в плане «характера», у обеих он дефективный.

Всю первую половину дня я запоминал карты. У меня даже голова разболелась от напряжения. так сильно я старался. Но в итоге результат неплохой. Я вижу расклады, так как будто карты сданы рубашкой вниз. Это хорошо.

Оставался только вопрос на что играть, но вчера ребятки сами предложили сыграть в долг. Вряд ли они будут против того чтобы сделать это сегодня.

Вот только остаётся один маленький, но очень важный нюанс.

Они наверняка снова купят «новую колоду» и играть будут только ей. А мне нужны эти карты.

Есть вариант попробовать незаметно подменить карты. Но это очень слабое решение. На лохов расчитано. Мне это сделать не позволят.

Значит, буду действовать по другому. Нагло и самоуверенно.

* * *

До дома Аллочки я дошёл пешком, опять в кармане дырка от бублика, тут не до поездок на такси или даже автобусе.

К моему счастью она никуда не ушла и даже, вроде как ждёт меня. Это хорошо.

— Ну и какие у тебя сегодня планы? — Спрашивает девушка после того как мы поздоровались.

— Может быть это и глупо, но я хочу отыграться.

— Федя, — а может не надо? Тебя и так вчера ободрали как липку. Да и я вчера уже говорила что я об этом думаю.

— Вчера был ретроградный Меркурий и Сатурн в девятом доме, — несу я откровенную чушь, — вот вся эта астрология на меня и повлияла. А сейчас всё указывает на то что у меня будет удачный день.

— ТЫ веришь в астрологию? — недоверчиво спрашивает она. Да еще и с таким видом что становится понятно что мои акции стремительно падают.

В ответ я только засмеялся.

— Что? Нет конечно. Я пошутил. А если серьезно, то это просто несправедливо, воспользовались тем что я был в лёгком подпитии и обыграли. Сегодня я свеж. бодр и максимально собран. И хочу всё исправить. А раз другим способом это не удастся, но придётся играть.

— Ну если только так. А то я уже начала в тебе разочаровываться. Хорошо, пойдём.

Через полчаса мы на месте. И эти ребята тоже.

— ЧТо доктор. — не здороваясь начинает разговор один из моих противников, — решили прогуляться с дамой?

— Нет, хочу отыграться. Ты вчера говорил что-то насчет игры в долг. Я не против.

— Вот как! Хорошо, фортуна дама переменчивая, глядишь и повезет тебе.

— Только у меня два условия. Первое, играем в преферанс.

— Отлично, — только и сказал «рептильный», — нас это устраивает.

— А второе, играть мы будем той-же колодой что и вчера, — говорю я и выкладываю карты на стол.

Глава 14

— А зачем нам играть старыми картами? — недоумённо спрашивает «рептильный», — новая игра — новая колода. Сейчас купим такую же и сыграем.

— Ну нет, так нет, — притворно сокрушаюсь я, — просто колода мне уж больно понравилась.

— Колода как колода, — «Рептильный» удивляется, — они во всех киосках одинаковые продаются.

— Ну и ладно тогда, — легко соглашаюсь я, — пойду, схожу за новой.

— Пойдём вместе, — встаёт наш спутник, — преферанс, игра долгая. Тишину любит, здесь в неё не поиграешь. Мамзель свою с собой будешь брать?

— Конечно, как иначе.

— А я и не против, красивая баба — это завсегда хорошо. Будет на что посмотреть в перерывах.

Он рассчитывается за моё пиво и бокал вина, который успела выпить Алла. Сам «рептильный» пьёт минеральную воду.

Проходя мимо урны, вытаскиваю из кармана колоду.

— Точно нельзя?

Алла смотрит на меня почти с презрением, «рептильный» усмехается.

— Надеешься на везение? — говорит он с сочувствием.

— Снаряд в одну воронку не падает, — объясняю, — И раз вчера эти карты были не на моей стороне, то сегодня должны помочь.

— Да хватит уже, — восклицает Аллочка, — не позорься!

Она берёт у меня из рук колоду и швыряет в урну. Эффектно так получается, они чуть веером не разлетаются по ветру.

Мы доходим до киоска и получаем от румяного продавца с усиками точную копию вчерашней колоды. Но едва отдаляемся от ларька, как с нами случается непредвиденное происшествие. Откуда-то из переулка выскакивает пара босоногих мальчишек, смуглых как индусы от загара, и окатывают нас из водяных пистолетов.

Точнее, пистолет есть только у одного, у другого приспособление, которое мы в детстве именовали «сИкалка». Пустой флакон из-под шампуня в колпачке у которого проделано отверстие, где закреплена нижняя половина шариковой ручки. Устройство куда более дальнобойное и мощное, нежели фабричная поделка.

«Налётчики» устраивают беспощадный обстрел. Попадает больше всего по Алле, ведь она так забавно визжит в ответ. На тонком летнем платье у блондинки расплываются мокрые пятна, придающие ткани интригующую прозрачность.

— А ну, пошли отсюда! — кричу на нарушителей порядка, и они с хохотом скрываются обратно во дворах.

— Вот дряни, — ругается Аллочка.

— Что поделаешь, дети, — пытаюсь её успокоить, но она возмущённо отворачивается, прикрываясь ладонями.

Идти недалеко. Нам всего лишь требуется перейти дорогу и зайти в неприметную обшарпанную дверь. За которой скрывался своеобразный клуб по интересам.

С громилой типа Игорька на входе, круглым столом под зелёной скатертью, пятком разномастных кресел и диванов и большим сервантом, на полках которого стояла разнообразная выпивка.

Прислушавшись, я понимаю, что откуда-то идёт небольшой гул, а само помещение несмотря на жару, стоявшую на улице, было прохладным, да ещё и лёгкий ветерок.

Надо же, хорошо устроились господа ялтинские каталы. у них тут и кондиционер имеется.

И это важный знак. Кондиционеры сейчас в СССР не производятся. Если я ничего не путаю, то только в конце семидесятых в Баку будет налажено производство знаменитых БК, шумных, громоздких, но при этом исключительно надёжных и производительных кондиционеров.

А здесь, в Ялте образца 1972 года у каких-то катал есть или Daikin или Toshiba. Знать бы кто их крышует, раз ребятки могут позволить себе с комфортом обувать ничего не подозревающих граждан.

— Проходи доктор, садись, — «рептильный» делает рукой приглашающий жест, — тут играть будет всяко удобней, чем в ресторане или на пляже. Тут чужие не ходят, тут только свои.

Я усаживаюсь на стол. Алла изображает обиду и молча проходит к серванту, выбирая себе напиток.

— Свои так свои, — соглашаюсь я, — где твой вчерашний дружок? Не в «гусарика» же нам играть.

— Сейчас-сейчас, доктор. Буквально пару минут.

Шулер уходит в глубину помещения и появляется буквально через минуту с каким-то мужиком, в тёмных очках. Притом судя по тому, что «рептильный» ведёт его за руку, тот вообще слепой.

— Вот, доктор, поздоровайся-ка с одним моим хорошим приятелем.

Он усаживает слепого в кресло, а потом тот протягивает ко мне свои руки.

Я аккуратно кладу свою правую руку на его ладонь и чувствую, как пальцы буквально забегали по моей коже.

Ну понятно. Он сейчас пытается понять, не обработаны ли подушечки моих пальцев, на максимальную чувствительность. Интересно, тут всех так проверяют, или их смутило моё предложение сыграть той же колодой?

Ну, давайте-давайте. проверяйте.

— Вторую руку, — тоном не терпящем возражений говорит слепой.

— Да, пожалуйста, мне не жалко, — отвечаю я.

Проходит ещё десять минут, пока слепой заканчивает со второй моей ладонью.

— Пойду я, пожалуй, Коленька, — говорит он. Ага, понятно. Значит «рептильного» зовут Коля, запомним. — И зачем ты меня только звал? С доктором познакомиться? Ну, познакомился я. Хороший он, наверное, доктор, раз ту девочку на пляже спас. Но не хирург. У тех, кожа от мыла и воды совсем другая, а ногти острижены очень коротко. А у этого доктора руки как руки, ухоженные но не более. Обычные у него руки, Коленька.

Ну вот и понятно, что это сейчас было. Этот слепой Пью тут что-то типа охранной системы. Вычисляет умельцев сыграть краплёными картами. И почему он слепой мне тоже понятно. У них чувствительность пальцев очень и очень высокая. Но теперь я чист, наверное.

— Всё, Коля, проверка закончена? Я не шулер и можно играть? — спрашиваю я у своего вчерашнего оппонента.

— Ты у нас человек новый, — не смущаясь поясняет он, — зато теперь можно считать, ты принят в семью.

— Избави бог, от таких родственничков, — вроде как шучу.

Уход «слепого Пью», как я прозвал для себя шулерского «секьюрити» ускоряет события.

В этом игорном клубе есть ещё одна дверь, которая открывается и за стол садятся сразу двое. Вчерашний Витя и ещё один, высокий и грузный мужик, который представляется аж целым адмиралом.

Интересно, а это не тот же адмирал, который Муху без штанов оставил? Если так то просто чудесно, все пауки в одной банке, так сказать.

Может и получится Мухе помочь, но сначала надо выяснить тот ли это «адмирал».

— В общем так, господа-товарищи. Тут доктор предлагает пулю расписать, — берёт слово Коля, — Человек он проверенный. Я не против, скорее даже «за». Вы как?

— Я на мелочь не играю, — заявляет «адмирал», — по десятке за вист, как минимум. Потянешь, доктор?

— Да можно и побольше, — предлагает Витя. — Вот только вчера доктор сказал, что у него денег нет, и в долг играть он отказывается. Что-то изменилось? Нашлись деньги?

— Нет, не нашлись, но я передумал, — говорю. — Играть буду в долг. Вчера я был не в форме, так сказать. А сегодня верю в удачу и свою звезду.

— А есть у что за душой, мил человек? — вкрадчиво спрашивает Витя.

— Есть, три тысячи на книжке, в Москве остались и квартира. Я не беден.

— Ну и хорошо, мы люди честные, — «рептильный» Коля улыбается, — верим на слово.

Улыбка у него мёртвая, резиновая. Глаза так и не движутся.

Мы быстро договорились насчёт правил и кто будет писать, а потом я пододвигаю Николаю только что купленную колоду. Он распечатывает её на глазах у остальных, перетасовывает колоду. Тасует медленно, тщательно, словно щупает. Так и есть, он проверяет, на месте ли крап. Взгляд рептильного теплеет, подвоха нет. Фраер на месте, осталось только вонзить в него свои зубы.

*. *. *

Конечно, это риск, и очень серьёзный. Я один, а их трое, да ещё и играем мы вчетвером, так что при необходимости сдать себе хороший расклад я не могу.

Но зато все карты были у меня как на ладони. Абсолютно все и при каждой раздаче. Я знал не только прикуп, но и расклад у каждого на руках. Как? очень просто.

В руках у Николая была колода, которой мы играли вчера и которую я выучил лучше, чем «Апрельские тезисы» на экзамене по марксизму-ленинизму. Для того чтобы она там оказалась, мне понадобился небольшой сеанс уличной магии, с её последующим разоблачением.

Для начала я купил ещё одну колоду. «Рептильный» не соврал, по всей Набережной в киосках они были совершенно одинаковыми. Чтобы извлечь из упаковки новые карты, и запечатать внутрь вчерашние мне понадобилась безопасная бритва и капля канцелярского клея.

Новой и некраплёной колодой я размахивал перед Колей в кафе. Собирался выкинуть её сам, но моё недостойное рыцаря нытьё добило экспрессивную Аллочку, и она сработала за меня.

Далее, следите за руками. Я покупаю новую колоду для игры под тщательным присмотром Николая. Мы идём по улице, и на нас налетают брызгающие водой мальчишки.

Их участие обошлось мне в две порции пломбира и триста граммов ирисок. Ещё две шоколадки я должен выдать им после успешного завершения операции, и обязательно это сделаю.

Пока Аллочка визжала, а «рептильный» пялился на её полупрозрачные прелести, новая колода отправилась в урну, а старая в запечатанной пачке скользнула мне из рукава в ладонь. Финита. «Рептильный» тасует колоду, чувствует крап и доволен как слон. Ему и в голову не может прийти, что это другая колода.

А ещё я практически сразу выясняю, что нет, это не тот адмирал, который обыграл Муху.

Этот не был шулером, а так, состоятельный и при этом скучающий бездельник на пенсии. Да и адмиралом Тихон Петрович Глебов никаким не являлся. А был он каким-то там начальником в одесском морском пароходстве, на пенсии, конечно.

То что денег у него не просто много, а очень много я понимаю практически сразу. Тут и часы, неприлично дорогие, и это не наши котлы, а заграничный Breguet type 20. В середине 21-го века такие стоят 10+ тысяч долларов, А тут, наверняка не меньше четырёх. Сколько за них можно выручить на нашем чёрном рынке даже страшно представить. Волгу, а то и две, это как минимум.

Плюс золотой браслет и печатка. Притом опять же это импорт и не из стран народной демократии, даже не близко. Что-то из логова капиталистов. Наше цыганско-жёлтое золото видно за версту, а у него что-то совсем другое. Да и та лёгкость, с которой Тихон Петрович получил 28 на распасах, и только отшучивался, говорила об очень многом.

Так что нет, он не в банде, скорее «адмирал» здесь для того, чтобы облегчить карманы его щёгольского пиджака. Решили совместить стрижку двух фраеров разом.

Что до меня то мне карта не то чтобы идёт, но, благодаря тому что я вижу расклады, оказываюсь способен несколько раз избежать опасных ситуаций.

Один раз я не скинул бланкового короля при длинной масти, просто потому что видел, что у адмирала и Вити нет передачи, а есть бланковый туз, ещё раз наоборот скинул, то что в обычной ситуации предпочёл бы оставить.

В общем, всё идёт нормально. Даже более чем.

Сама игра тоже не чета вчерашнему деберцу. Я неоправданно много рискую, ну с точки зрения обычного человека. Но риск хоть и дело свинячье, в данном случае полностью оправдан.

Для того чтобы выиграть, если видишь все карты противника, не нужны финты и трюки. Надо просто играть головой. И в этом я оказываюсь значительно сильнее уже сыгранной парочки из Вити и Николая.

На исходе игры становится понятно, что я выигрываю, и выигрываю много. Правда, больше у адмирала, тот играет любительски небрежно, часто отвлекается на блондинку, обсуждает с ней погоду и напитки и, кажется, просто с удовольствием проводит время.

Но и Витя, которому вчера достались мои очки и вещи Аллочки, тоже в серьёзном проигрыше. И вот в этот момент меня стараются крупно подловить.

Раздают практически задачку из учебника. Вроде как и девять взяток, но на самом деле шесть, которые я и заказываю.

Был бы мой выход, нет вопросов, сыграл бы девять. А так: туз-король перебивается козырями, притом есть передача, одна единственная. А ещё один туз снова забирается бланковым козырем. В итоге только пять на старших козырях и марьяж. Выглядит эффектно, а при розыгрыше получилось бы глупо. После этого Витя не отрываясь следит за моими руками.

— Пиджак ваш можно осмотреть, молодой человек? — говорит он ледяным голосом, когда мы заканчиваем. — И рукава закатайте, будьте любезны.

— Не валяй дурака, это не покер или блекджек с баккарой. Как я могу карты подменить, если будет дубль? Но я не возражаю, — снимаю льняной пиджак и небрежно перебрасываю Вите, — осматривай! Но только после расчёта.

— Виктор, — меланхолично говорит адмирал, — Вы не правы, в отличии от нашего сегодняшнего оппонента. Всё чисто. Так что, вот, доктор. Извольте принять. Семь тысяч рублей. Под расчёт.

— Спасибо, Тихон Петрович, с вами было очень приятно играть. Витя? — обращаюсь я к разозлённому шулеру.

Тот хмурится, но лезет в карман за бумажником.

— Мне нужны мои очки и вещи Аллы, — говорю ему, — Не забудь.

Кроме тех денег, что я выиграл у Глебова, мой бумажник пополняют ещё пять сотенных купюр от Вити. Тот с недовольным видом ощупывает мой пиджак. Тщательно проверяет каждый шов, явно имеет опыт в подобных вещах. После чего возвращает его мне и выкладывает на стол цепочку, серёжки и, наконец, мои очки. Их я тут же цепляю себе на лоб, становясь похожим на стилягу.

— Алла, забирай вещи, мы уходим, — командую я.

Блондинка молча сгребает свои украшения. На её лице я не вижу особой радости, скорее злую сосредоточенность.

— Ладно, доктор, это было неплохо, — подводит итог Коля. — Но хватит уже, повеселились и будет. Так и быть, забирай то, что вчера проиграл и проваливай отсюда. Всё остальное на стол.

— С чего бы? — небрежно откидываюсь на стуле, закуриваю первую сигарету за вечер и при этом осматриваю обстановку.

Окон нет, единственный возможный проём заставлен сервантом. Может, чтобы прикрыть происходящее в комнате от лишних глаз, а возможно, чтобы предотвратить подобные побеги. В прихожей стоит бугай, через него не выбраться. Вторая дверь где-то за ширмой и ведёт неизвестно куда.

От адмирала помощи ждать не приходится. К тому же постоянные партнёры по преферансу для него, считай, родные, а я — двоюродный. Но, пожалуй, только ради адмирала каталы и пытаются придать своим действиям подобие справедливости. Он явно не в курсе их махинаций.

— Не пойму я в чём твой секрет, — отвечает мне «рептильный», — но он точно есть.

— Какой секрет, Коля? — спрашиваю я, — В отличие от вас я краплёными картами не играю. Может быть, везение?

— Что ты сказал? — мгновенно реагирует Витя? — А ну, повтори, урод!

Глаза у него навыкате, а от крика изо рта летит слюна.

— Сопли подбери, смотреть противно, — отвечаю ему и надев пиджак, достаю из внутреннего кармана платок, который и подаю ему. Позерство, да, не спорю. Но сейчас оно очень в жилу, — я не дурак и знаю, что колода краплёная, они по всему побережью крапленые, знаю я вашу породу. Ваш слепец же не случайно руки мне смотрел, может, я их пемзой обработал для большей чувствительности. Но нет, я такими вещами не занимаюсь. У меня всё честно, в отличие от вас.

— Ну, допустим, ты не шулер, — спокойно говорит Коля, игнорируя мой выпад — но с чего ты взял, что колода краплёная?

— Да, доктор, мне тоже интересно, — адмирала вся эта ситуация всё более увлекает. Адреналиновый наркоман, вот честно.

Вроде и сидит спокойно, откинувшись в кресле, и пьёт коньяк, закусывая его сигаретным дымом и «николашками». Видимо, в мои слова не слишком верит.

Но вот глаза-то! Глаза! Зеркало души не обманывает. Блестят они у него. И это точно не блеск от выпивки и присутствия здесь красивой бабы. Очень Тихону Петровичу нравится то что здесь происходит. Нравится настолько что он готов и дальше открывать свой бумажник, лишь бы только нервы пощекотать.

Что ж, не будем лишать его удовольствия.

— Позвольте вашу ладонь, Тихон Петрович, — я кладу руку адмирала на стол и провожу «рубашкой» карты ему по запястью, — чувствуете?

У адмирала чуть сигарета изо рта не выпадает от удивления. Видимо, не первый раз он захаживает в этот «клуб для своих» и расстаётся тут с приличными суммами. Одно дело, если проигрывать мастерам и совсем другое — понимать, что тебя тут держат за дойную корову.

— Но ты же держал их по нормальному, в руках, — от волнения он переходит на «ты», — Как ты мог узнать, что у кого?

— Я не пользуюсь крапом, меня проверяли при входе, — по глазам адмирала вижу, что его тоже подвергали когда-то подобной процедуре, — просто везение и мастерство.

— Вали отсюда, — теряет терпение Витя, — пока на своих ногах уйти можешь.

— А то, что? — спрашиваю, — «мокруху» на себя возьмёте? И Тихона Петровича заодно, как свидетеля? Вы же понимаете, что с вами теперь никто за стол не сядет? Что «катран» ваш в трубу вылетит?

— Забирай выигрыш и уходи, — решает Николай, — но если будешь «барабанить», тебя люди найдут и накажут.

— У меня другое предложение, — говорю, — расписываем ещё одну пулю. Я ставлю весь сегодняшний выигрыш. А вы играете на неё.

И я киваю на обомлевшую Аллочку.

Глава 15

— Ты что себе позволяешь?! — кидается ко мне Аллочка, — Ты… ты негодяй, ты мерзавец! За кого ты меня принимаешь?

— А за кого должен? — приподнимаю бровь, — ты хоть раз в Куйбышеве была, лаборантка? К твоему сведению, нет там химических заводов.

— Какая разница?! — она упрямо складывает руки на груди. — Я приличная девушка!

— Приличная девушка в карты с незнакомцами не играет, — ухмыляюсь, — особенно на чужие вещи. Так что ты у нас со всех позиций — неприличная. А вот можно ли тебя выиграть, это я не у тебя спрашиваю.

Николай сверлит меня взглядом, словно пытается понять, всерьёз я говорю или развлекаюсь досужей болтовнёй. Сейчас он особенно похож за змею. На удава, который пытается меня загипнотизировать.

— Что ставишь? — бросает он. — Конкретно, что?

— Ой, как интересно, — затягивается сигаретой «адмирал». — Много я чего повидал, но такое шапито с конями наблюдать не доводилось.

— Вить, это он чего? — Аллочка тут же «палится» по полной программе. — Витя, скажи ему!

— А ну, цыц! — рычит на блондинку Витя. — Захлопнись и не отсвечивай.

— Я ухожу! — дамочка демонстративно направляется к выходу.

— Села! — не оборачиваясь бросает «рептильный».

От его безжизненного голоса Аллочку словно прибивает к стулу. Она замолкает, и только нервно теребит подол платья.

— Что ставишь? — повторяет Коля.

— Весь сегодняшний выигрыш.

Я выкладываю на стол семь тысяч, полученные с «адмирала» и добавляю к ним пять сотенных, выигранных у Вити.

Горка получается немалая, учитывая, что советские деньги к таким легкомысленным расчётам приспособлены мало, и после реформы 1961 года светло-коричневая сторублёвка — самая крупная купюра.

Интересно, Мухе двадцать тысяч в чемодане нести бы пришлось? — приходит в голову вдруг.

Извините, что вмешиваюсь, а как вы эту мамзель разыгрывать собираетесь? — интересуется «адмирал», — по сколько вистов за руку, а по сколько, предположим, за задницу?

Блондинка обжигает его взглядом, но в силу волнительности сложившейся ситуации предпочитает промолчать.

— Очень даже запросто, — поясняю, — расписываем обычную ленинградку, а затем, если у меня вистов больше всех, я забираю приз. Ну а если кто-нибудь меня обойдёт — отдаю сегодняшний выигрыш.

— Азартно, — качает головой «адмирал», — рисковый вы человек, доктор.

— Кто не рискует, тот не пьёт «Мускат», — улыбаюсь ему, — не желаете присоединиться к розыгрышу?

— Не ко двору мне такая фемина, — с сожалением цокает языком «адмирал», опасаюсь я, что Софья Марковна не оценит моих имущественных приобретений. Я лучше с трибун понаблюдаю за вашим состязанием.

Игроков становится трое. С одной стороны, я заведомо в более слабом положении. Против меня играют двое, и если один будет заведомо подыгрывать партнёру, то преимущество станет ещё значительнее. С другой, у меня появляется возможность раздавать самому себе. А с этим и один в поле — воин.

— Пошли за колодой, — говорю. — Вы же не думали, что я этим фуфлом буду играть? Я игрок, а не самоубийца.

Амбал при входе провожает нас удивлённым взглядом. Видимо, клиенты после посещения этого милейшего заведения обычно выглядят иначе.

— Дай колоду, — бурчит Витя, — да не эту, простую, беспонтовую.

Удивлённый продавец убирает с прилавка коробочку и кладёт вместо неё точно такую же.

— Я проверю, — напоминаю, — давай без фокусов, чтобы два раза ходить не пришлось.

— Откуда ты такой взялся, доктор? — щурится Витя, — хитровыкрученный.

— Откуда взялся, там больше нет, — отвечаю, — пошли, там мамзель извелась вся в ожидании своего счастья.

Витя докуривает папиросу и рисуясь сплёвывает через передние зубы.

— И всё таки ты фраер, — говорит он, — всегда вас губит жадность и бабы.

Колода новая. Я ощупываю её со всех сторон, глажу по запястью и даже прикасаюсь нижней губой. Едва заметных бугорков, на которые может ориентироваться рука раздающего, нет. Теряется и моё преимущество. Никаких закономерностей в рубашках я не вижу.

— Хватит уже их мусолить, — злится Витя, — «знаков» понаставишь.

— Кропить ведь можно не всю колоду, — отвечаю я, — достаточно тузы пометить, и уже в прибытке.

Нарочно после этого выбираю из колоды четырёх тузов и старательно проверяю каждый по очереди. Запомнить за пару минут всю колоду невозможно. Четыре карты из неё — вполне реально. У пикового чуть светлее пигмент в одном из углов, у бубнового красные линии уходят точно в середину каждого из углов, на крестях заметный типографский брак — одна из зелёных линий заметно толще остальных. А червы… там я успеваю сделать ногтем крохотное углубление на грани, которое тут же затасовываю.

Уже через два круга мне раздают верный мизер. Две длинные масти без дыр при единственном бланковом короле. Шансы улучшить положение десять к одному. И только в прикупе лежат мои «питомцы» — два туза. Один ляжет в пару к королю, второй становится единственным, и три этих ловушки уже не скинешь.

— Семь пик, — сообщаю им.

— Уверен? — переспрашивает нетерпеливый Витя.

— Играю семь пик.

— Вист!

Оставляю их без двух, они не вистовать готовились, а мой мизер ловить. Дальше бью их аккуратно и решительно, к игре «вслепую» без крапа, они оказываются непривычными. Выкладывать себе сильную руку не рискую, зато раз за разом сажаю обоих на распасах, постепенно закрывая пулю. Особенность «Ленинградки» в том, что штрафы за каждый следующий круг «распасов» увеличивается и глядя на «гору» мои соперники смурнеют.

Финиширую я с отрывом от Николая в пятьдесят вистов. Витёк и вовсе остаётся далеко позади.

— Да чтоб тебя! — бросает он колоду на стол.

— Запомни, — Николай напускает на себя грозный вид, — ты нас никогда не видел и про это место ничего не знаешь.

— Да не нужны вы мне, — встаю и принимаюсь собирать свою ставку, — Алла, пойдём.

На улице блондинка напускает на себя вид оскорблённой невинности, шмыгает носиком и поблёскивает глазками, словно готова заплакать. Я молча иду в сторону пляжа, она, также выдерживая молчание, шагает рядом.

— Ты зря старался, — не выдерживает она, — я не такая, как ты подумал.

— Я не такая, я жду трамвая, — передразниваю её, — хотя, погодите, сколько дадите?

— Хам!

Аллочка замахивается, готовая съездить мне по физиономии. Вот сейчас она не играет, по настоящему в бешенстве. Перехватываю её за запястье.

— Башку включи, — говорю, — думаешь, за шлюх выкладывают по семь тысяч рублей? Да им цена — сто рублей пучок в базарный день.

На лице у блондинки отражается сложный мыслительный процесс. От этого у неё даже лобик хмурится, но менее обаятельной Аллочка при этом не становится.

— Тогда зачем? — спрашивает она.

— Тебя хотя бы Алла зовут?

— Алла.

— Это хорошо, — говорю, — я уже привык. Не хотелось бы переучиваться. Пойдём, Алла, перекусим. А то алкоголем натощак можно и желудок посадить.

Мы присаживаемся на летней веранде одной из гостиниц. Швейцар почтительно принимает купюру и проводит нас в ресторан «только для постояльцев». Алла быстро поглощает котлеты «по-киевски» и рассказывает свою историю.

Она оказывается никаким не лаборантом и даже не приезжей, а молодой актрисой ялтинского театра. Эта профессия только для девочек-старшеклассниц звучит романтично и маняще. На самом деле, для амбициозных и юных прелестниц это тот ещё серпентарий.

Зарплаты маленькие, ролей не дают, «примы» уступать своё место не собираются, а жить хочется здесь и сейчас, а не став морщинистыми и заслуженными. У некоторых симпатичных девчонок были свои покровители, но грань после который можно было влететь за «аморалку», была слишком тонка.

И тут в жизни Аллочки появился Витя. Он смутил сердце девушки ресторанами и подарками, а потом пару раз попросил «помочь». Алла попробовала и вошла во вкус. Задания были несложными к тому же «по профилю». Она изображала и биатлонистку из Тулы, и художницу из Перми и даже стюардессу из Казани.

Никакого интима не требовалось, чаще всего, сев за карточный стол мужчина забывал обо всём, а встав уже не имел ни финансовых, ни моральных возможностей для продолжения общения.

Деньги Алле перепадали редко, зато от Вити она получала польские чулки и чехословацкие туфельки, а иногда и золотые побрякушки. В том числе и «бабушкину» цепочку.

— Так зачем я тебе? — переспрашивает меня Алла.

— За тем же самым, — говорю, — теперь будешь работать на меня. Встречаемся завтра возле твоего дома в десять утра. А пока — свободна.

* * *

Что делать с выигранными деньгами? Мне они даром не нужны. Возвращать деньги шулерам и адмиралу я конечно не собираюсь, много чести, но держать при себе такую сумму здесь, на отдыхе это просто глупо.

Это делать просто негде. не в трусы же вшивать дополнительный карманчик с внутренней стороны, чтобы все сокровища рядом лежали.

Прокутить их что-ли? На семь тысяч можно шикарный банкет закатить, да не один. Тем более что и со спортсменками я договорился встретиться, да и девочками студентками мы тоже обменялись контактами. Спасенная мной Танечка очень плотоядно на меня смотрела, таким взглядом что было понятно что она очень не против отблагодарить меня как следует.

Решено, сегодня устраиваю загул со студентками, а завтра гуляю со спортсменками. Вот только что делать с деньгами я так и не решил.

А впрочем есть у меня одна мысль. Можно же поступить как бессмертный персонаж блистательного Иннокентия Смоктуновского…

А что? Хорошая идея. Оставить себе максимум тысячу, а всё остальное перевести в какой-нибудь детский дом. Да хоть в мой родной, куда я попал после смерти родителей и сразу двух бабушек в автокатастрофе. Одним махом лишился всех родных. Были и нет их.

Да, решено, отблагодарю место в котором человеком стал. Тем более что и проблем с этим никаких. Я уже не один раз деньги перечислял, правда не столько. Так что реквизиты я помню. Осталось узнать адрес сберкассы. Так я и решу проблему с деньгами и благое дело сделаю.

Сказано-сделано. До ближайшего телефона-автомата откуда можно позвонить в справочное бюро минута хода. Потратив пять копеек я всё выяснил. Идти оказалось недалеко.

Перевести деньги у меня заняло меньше часа. Как раз управился к закрытию сберкассы. Притом тётка которая там сидела сначала не хотела меня обслуживать, но узнав куда и сколько я перевожу денег смягчилась.

Потом встреча со студентами и вот мы уже идём в ресторан, я всех угощаю.

И уже на входе Танечка у меня спрашивает.

— Ты же уже видел заметку про себя? Про то как ты меня спас.

— Нет, не видел. Что за заметка?

— Да вот же, она достаёт из сумочки газету и подаёт мне.

ЧТо за фигня какая-то? Ну какая первая городская клиническая больница? И зачем тут фотография совершенно левой бабы?

— Тут всё неправильно. Таня, значит так. Завтра мы идём с тобой в редакцию и заставляем их написать опровержение. Да и ты намного красивее этой мымры, и смотреться в газете будешь намного лучше. Вот такие у нас с тобой планы на завтра. А теперь гуляем!

* * *

Черное море в конце мая — начале июня нравится далеко не всем. Температура воды всего плюс двадцать и для некоторых это холодно.

Как например Галине Ивановне Евстигнееве, томной женщине слегка за пятьдесят которая приехала отдыхать в Ялту вместе с мужем, врачом-терапевтом первой городской клинической больницы им. Пирогова, что в славном городе Москва.

Галина Ивановна была мерзлячкой, да к тому же вредной, да к тому же еще и ревнивой. Вот буквально, эта женщина была вся из достоинств.

Будучи заведующей отделом в ЦУМе Галина Ивановна считала себя несколько выше других по положению. Еще бы! Она же работник торговли, повелительница дефицита и заклинательница импорта!

Как и полагается столь важной фигуре она свой отпуск планировала в бархатный сезон, в сентябре.

Когда с одной стороны море всё-еще по летнему теплое и ласковое, а с другой стороны уже не так печёт как в июле-августе.

Да и детей она не чтобы не любила, скорее предпочитала их избегать.

«Чем меньше этих полуголых маленьких варваров бегает по пляжу и улицам, тем лучше», так она объясняла это своим подружкам. Таким же как и Галина Ивановна дородным и обстоятельным.

Поэтому известие что её муж, Владимир Михалыч за каким-то хреном поменялся с коллегой и вместо того чтобы взять отпуск в сентябре он взял его сейчас привело мадам Евстигнееву в ярость.

Пришлось ломать все свои планы, чтобы только не отпускать мужа одного в Крым.

А тот на самом деле и поменялся с коллегой для того чтобы побыть немного одному, без жены, которая за последние пару лет буквально извела его различными придирками и необоснованной ревностью.

Если бы был повод это еще ладно! Не так обидно.

Но хуже всего что и поводов Владимир Михалыч никогда жене не давал. Не из большой любви, её уже давно не осталось, а просто из-за того что доктор Евстигнеев считал себя порядочным человеком. «А порядочные люди при живой жене по чужим бабам не шастают».

В общем, не получилось у него спокойного отдыха. Дражайшая супруга тоже поменяла даты, «только чтобы не отпускать тебя одного, кобелина» и они поехали вдвоем.

И каждый божий день Галина Ивановна припоминала мужу что это из-за него ей холодно в воде и что он, гад такой специально потащил её в такую холодину.

В общем, «отличный» отдых для них обоих.

Вот и сегодня чета Евстигнеевых пришла на пляж «Массандра», заплатила за шезлонги с зонтиком и с комфортом расположилась для отдыха.

Вскоре к ним присоединились Афанасьевы, два брата, один из которых был с женой, Светланой.

Евстигнеевы сдружились с ними с неделю назад, сильный пол нашёл общий язык на почве карт и выпивки, а женщина сошлись на том что все мужики козлы.

— Смотри-ка, Галка, — Светлана подала подруге местную газету, — тут про твоего пишут. Он у тебя герой.

— Галина Ивановна развернула газету и точно, в самом конце, там где печатаются всякие объявления, кроссворды и прочая ерунда она увидела заметку.

«Вчерашний день чуть было не был омрачен трагедией которая могла произойти на центральной набережной.

Молодая студентка Татьяна М упала в море и так как девушка не умела плавать чуть было не утонула. Находившиеся рядом отдыхающие вовремя вытащили пострадавшую из воды но к тому моменту пострадавшая уже успела нахлебаться воды и потеряла сознание.

Всё произошедшее могло бы законится трагически но рядом оказался отдыхающий в Ялте с женой врач, после представившийся доктором Евстигнеевым из первой городской клинической больницы города Москвы.

После проведения комплекса реанимационных мероприятий, включавших в себя искусственное дыхание Татьяна М пришла в себя.

От комментариев настоящий герой дня, доктор Евстигнеев отказался.»

И внизу была еще и фотография этой Татьяны М, девушка оказалась действительно молодая и очень симпатичная.

Пока суд да дело муж Галины Ивановны успел уже искупаться и вернуться к своему шезлонгу.

Чтобы моментально попасть под яростную атаку.

— Вова, кобель ты этакий. Это как понимать я тебя спрашиваю? Ты совсем уже распоясался? Совсем страх потерял?

На голову ничего не понимающего мужчины тут же обрушилась газета.

— Галя, о чём ты? Я не понимаю, — говорил он закрываясь руками.

А между тем на это бесплатное шоу собралось уже большое количество зрителей, которые с интересом смотрели на начавшийся семейный скандал.

— Ах не понимает он? Не понимает? Светка, ты посмотри на этого козла старого. Нас отправил в дендрарий, а сам с какой-то шалавой в десна долбился? Искусственное дыхание он делал! Тоже мне Айболит! Да ты специально стал эту девку «спасать», чтобы полапать её как следует. Развратник старый! Козёл! Отвечай, ты же на набережной не просто так оказался. Ты с этой бабой хотел там встретиться?

— Галочка, что ты такое говоришь, не был я ни на какой набережной. Я не понимаю.

— Зато я понимаю, сволочь ты этакая! Я теперь всё понимаю!

Злосчастная газета не выдержала ярости разъяренной женщины и была отброшена, после того как превратилась в труху. А в руках Галины Ивановны появилось оружие посерьезней. Вафельное полотенце.

— Я всё понимаю, — продолжала Галина Ивановна, — ты специально в Ялту сейчас поехал чтобы с этой Татьяной М шашни закрутить!

— Так, с меня хватит Галя! Прекрати эту истерику, люди смотрят! И я не понимаю о чем ты говоришь.

В этот момент Галина Ивановна решила что с неё хватит и схватитв свои вещи пошла прочь с пляжа, её подруга семенила следом.

— На, МИхалыч. смотри из чего твоя мегера закипела, — сказал один из братьев и подал остатки газеты, — вот уж баба дура, ты уж прости что так про твою жену. Ты человека спас а она такую сцену тебе устроила.

Ошарашенный мужчина прочитал эту заметку и буквально закричал.

— Да не я это был, не я! Сегодня же пойду в редакцию и потребую чтобы они опровержение выпустили.

Кое-как одевшись он побежал к телефону-автомату, чтобы позвонить в справочную и узнать адрес редакции.

Там ему всё подсказали, но огорчили тем что она уже закрыта. Делать нечего, пришлось идти до арендованной на время отпуска жилплощади в частном секторе.

Жену Владимир Михалыч там не застал, а квартирная хозяйка сказала что та ушла к подруге.

Идти к Афанасьевым и мириться доктор не решился. Сначала нужно было добиться опровержения этой глупости а только потом, с фактами в руках восстанавливать семейный очаг.

Глава 16

— Федор Михалыч, а вот и ты! — Родик в компании моих знакомых студентов самый глазастый и видит меня издалека, чуть-ли не подбегает и начинает жать мне руку. После того как я двинул ему во время реанимации Танечки, парень походил-походил букой да и оттаял. Общаемся мы с ним вполне нормально. Как и с его другом Владом и всеми тремя девочками, Аллой, Ирой и Танечкой.

И что-то мне кажется что если у парней ко мне вопросов нет. По Владу видно что он сохнет по Алле, а Родя не прочь ухлестывать за Ирочкой, обе мне безразличны, тот вот девушки явно не прочь выяснить между собой отношения на предмет того кому достанется докторское тело в качестве трофея.

Смотреть за всеми тремя, а также за парнями, видимо очень надолго застрявшими во френдзоне, очень весело.

Особенно учитывая как все три комсомолки старательно подают мне вполне очевидные знаки того что ни одна не против.

В отличии от меня. Нет, они безусловно хороши, все три. Но я что-то не могу смотреть на них как на сексуальные объекты. Уж слишком все три по детскому наивны и чисты. На долгие отношения я не настроен а крутить курортный роман чтобы потом помахать рукой на прощание я с этими девушками не хочу. Вот взять хоть ту же Иру, у неё наверняка ко мне что-то подобное импринтингу, как к своему спасителю. Так часто бывает, особенно если он, спаситель, не страшной, а вернее даже симпатичной наружности.

Как говорится, это страшные коллеги мужского пола занимаются абьюзом, а красавчики не такие, они флиртуют. Вот примерно таким вот красавчиком я и был в её глазах.

Уложить Ирочку в постель не просто, а очень просто. Но вот если для меня это останется просто приятным моментом летней командировки, то для неё вполне возможно грядущий разрыв, а он неизбежен, принесет серьезную психологическую травму. Девочка же на меня запала.

Так что нет. Отпускать невинные шутки и так же невинно флиртовать, не переходя определенных, пусть и достаточно широких, рамок это пожалуйста, но не более.

Другое дело Алла номер два, неудачная подсадная утка местных катал, которая теперь работает на меня. Вот её типаж сексуальной хищницы вполне подходит для того чтобы отдохнуть душой, но в большей степени телом.

Но вот загвоздка в том что надо разделять личные и рабочие отношения.

Нет, есть конечно такие деятели что совмещают. Но чаще всего ничем хорошим это не заканчивается.

Так что со студентами я просто хорошо проведу время в приятной для меня компании, с Аллой буду работать, а с личной жизнью что-то другое придумаю.

Тем более что у меня на примете аж целый женский коллектив из Ленинградского яхт клуба. А там фигурки что надо. Очень качественный женщины.

В общем, пока я определялся в себе, мы с Родей подошли ко всей остальной компании.

Здороваюсь с Владом за руку, целую девочек в их милые щечки а потом предлагаю:

— Молодёжь, вам не надоело на солнце жариться?

— А что, Федор, у тебя есть какие-то предложения? — тут же откликается Ира, конечно же Ира. Еще чуть-чуть и она за спиной парней язык своим подругам покажет. «Смотрите, мол, я вас опередила».

— Есть, а давайте махнем в ресторан. Вот прямо сейчас. Я угощаю.

— А мы сейчас не можем, — Танечка не даёт Ире вырваться вперед и вступает в разговор, — кто же в таком виде в приличное общество идёт?

— Скорее в очень неприличное, — каламбурю я.

— Тем более! Нам нужно время чтобы переодеться и привести себя в порядок.

— Хорошо, если никто не против, то встречаемся возле ресторана через полтора часа. Вот только куда пойдём?

— А давайте в Алупку, — предлагает Родик.

— Скажешь тоже, Родик, в Алупку! Там антисанитария жуткая, это место по двадцать раз за сезон закрывают из-за разных нарушений, — ответила Аллочка.

— Откуда знаешь?

— От верблюда, Родик. Я в отличии от тебя газеты читаю. Тот же Курортный Крым об этом писал. Там еще карикатура была как повар в супе полотенце отжимает.

— Ну тогда в Джалиту, — сказала Ирочка. Судя по тому как заблестели её глаза девушке очень не нравилось что Аллочка, вот ведь змея подколодная так сильно себя выпячивает.

— Джалита тоже не подойдет. Там за дичь домашних гусей и уток выдают.

— Ну и что? Просто не будем это заказывать и все дела.

— Вот ты голова садовая Ирка. Если они обманывают в одном, то где гарантия того что вместо кролика тебе кошку не подадут, там же скелетик тоже махонький. Или еще какую гадость?

— Да ты, Аллочка, прям ресторанный критик. Может ну её эту твою Плехановку? переводись на журфак. Будешь акулой пера и грозой всего советского общепита! — с улыбкой говорю я.

Чуть было не ляпнул: «а я тебе помогу, я же писатель», но вовремя прикусил язык. Ни к чему самому разрушать легенду что я доктор.

— Ну тогда в Ореанду, — говорю я, — насчёт этого места ни у кого возражений нет?

— Но это же интуристовский ресторан, — с каким-то пиететом говорит Родя, — туда просто так не попасть.

— Это не проблема, есть у меня один друг, который нам в этом поможет. Ну так что, через полтора часа возле Ореанды?

Против этого ресторана никто не был против, и девушки, в сопровождении парней отправились приводить себя в порядок.

Мне это не требуется, костюм у меня такой что и где-нибудь в мишленовском ресторане в нем будет не стыдно появится.

Но я тоже пошёл к себе. Вот не лежала у меня душа тащиться в ресторан с целой штукой.

Понятное дело, что там и больше можно оставить, дурацкое дело нехитрое.

Но перед кем мне там сорить деньгами? Перед студентами? А надо ли?

Как бы мне не оказаться в ситуации Остапа Бендера, который в Золотом Теленке тоже распушал хвост перед почти такими же советскими юношами и девушками. Хотел произвести впечатление, а в итоге в ответ получил только жалость и неприязнь.

Нет, по пути Остапа Сулеймана ибн Мария Бендера я точно не пойду.

Так что да, оставлю в бумажнике рублей двести, много двести пятьдесят, приму душ, освежу аромат шипра и пойду в ресторан.

* * *

Так, куда бы положить деньги? Можно, конечно, просто в чемодан, скорее всего ничего и не случится с ними. Ну или пойти к женщине в самом соку, к Валентине Алексеевне и попросить побыть её моим банкиром.

Так стоп, это не солидно!

Хотя почему не солидно? Я же по моей собственной легенде книгу пишу, медицинскую. Вот и скажу что получил аванс за часть рукописи, которую отправил…

Тэкс, а как я её отправил? Интернета-то нет.

Михалыч, ну ты чего? Телеграфом ты её отправил.

* * *

Когда В. А., что я её всё время называю по имени отчеству? В инициалах есть какая-то притягательность, услышала мою просьбу то сразу-же согласилась. Согласилась а потом спросила.

— А как вы, доктор первые главы своей книги отправили в издательство, да еще и так быстро.

— Валентина Алексеевна! Ну что вы как маленькая. Мы же не в каменном веке живём. Телеграфом, как же еще!

Как телеграфом? — ахнула она, — там же деньги за каждый знак берут.

— Вот зря вы отказались от того чтобы я вам немного почитал, мою книгу очень ждут в минздраве. Так ждут что всё, вплоть до последнего местоимения оплатили. И знаете что? Давайте я вам всё-таки почитаю!

Очень у меня хороший отрывок получился про гнойные осложнения, воздушную гангрену и сепсис. Вот вы, например, знаете чем опасно заражение крови при полостных операциях?

— Федор Михайлович, — В. А так сбледнула с лица что я чуть было не засмеялся, — я вам верю, но пожалуйста не надо. Вам расписку выписать на деньги?

— Ну что, Валентина Алексеевна! Мы же с вами не мещане какие-нибудь а советские люди. Это совершенно излишне.

В. А. взяла у меня деньги и я довольный собой пошёл на выход. Вот голову ставлю против макового зерна что она сейчас очень многозначительно смотрим мне вслед. И сто процентов побежит хвастаться подругам.

Еще бы, такой важный человек у неё угол снимает. Практически светило советской медицинской науки!

* * *

Вообще-то этих двоих звали Мишей и Максимом, но все вокруг называли не иначе как Хриплый и Сиплый. Слишком уж характерные были голоса у этой парочки, которая, схоронясь в роскошных зарослях, во все глаза смотрела как интересующий их фраер вышел из калитки и пошёл к автобусу.

— Этот? — спросил Хриплый.

— Вроде да, адрес правильный, да и по описанию похож, — ответил Сиплый.

— Может тогда сделаем всё прямо сейчас? Бабки точно при нём. Не дурак же он чтобы оставлять такие деньжищи в какой-то халупе!

— Не дурак, точно. Судя по всему тертый калач. Но сейчас мы делать ничего не будем. Сам же на пляже слышал что он в ресторан с девками намылился. Вот после шалмана, когда он накушается, мы его и потрясём. При девках, и бабки отберем и лохом выставим.

— Ну как знаешь, ты у нас голова.

— Вот-вот.

* * *

— Ну вот, как я и говорил, — сказал расстроенный Родик, — мест нет. Я уже и спросил.

У кого он спросил понятно. Вон, перед дверями Ореанды возвышается швейцар.

Практически апостол Пётр, что горой возвышается перед «райскими вратами» и не даёт всяким там шалопутным нарушать покой отдыхающих в советском общепитском раю. Но он не проблема, есть у меня ключи от этих врат.

— Сейчас всё решим, — говорю я Родику и подхожу к швейцару.

— Молодой человек, я уже сказал вашему товарищу что мест нет. У нас все столики заняты.

— А может в всё-таки войдете в положение? — Говорю я, понизив голос, и чуть сместившись, ровно для так чтобы загородить фигуру швейцара от студентов, незаметно кладу ему в нагрудный карман сразу два червонца, — меня Федор Михайлович Евстигнеев зовут.

— Федор Михайлович, дорогой, не признал вас. Прошу пардону, — вот это другое дело, молодец мужик. И какой актер в нем пропадает! Сразу понял что от него требуется и подыграл. Хвалю! — Для вас всегда место найдётся. Прошу за мной, товарищи.

Мы со студентами вошли в зал ресторана и швейцар тут же подозвал одну из официанток, вертлявую такую и при этом фигуристую. Униформа на ней сидела просто идеально. Хотя тут других и не держат, наверное.

— Людмила, это мой хороший товарищ. Федор Михайлович Евстигнеев. Ты уж будь душкой, сделай для товарища Евстигнеева и его друзей всё по высшему разряду. Ну как мы все тут умеем.

— Конечно, Ефим Кондратыч, всё сделаю. Пойдемте товарищи…

* * *

— Федя, а этот Ефим Кондратыч и есть твой друг о котором ты говорил, — спрашивает Ирочка оглядываясь. Судя по тому что этим же заняты и её друзья-подруги, ребята здесь впервые.

Я тоже, на самом деле. До этого я, конечно, был в Крыму, но по ресторанам особо и не ходил. Но держу марку, изображая бывалого.

— Да, он, — отвечаю я. На самом деле, когда я сказал про друга то имел в виду дорого Владимира Ильича, чей профиль украшает все советские банкноты. Но зачем молодёжи знать такие вульгарные подробности?

— Что будете пить, молодые люди? — спрашивает официантка Людочка, она посадила нас за столик, с которого тут же убрала табличку «зарезервировано» и сейчас стоит в позе «чего изволите».

— Скажите, Людмила, — спрашиваю я, — а у вас Рислинг совхоза имени Ковпака есть?

— Как не быть? У вас хороший вкус Федор Михайлович. Это вино не пользуется особой популярностью, но оно превосходно.

— Ну вот и славно. Тогда нам пару бутылок Рислинга, коньяк того же совхоза и что нибудь к напиткам. Сыра, икры и салата с крабами. Пока так. С горячим мы по ходу дела определимся. Только бутылки не открывайте, штопор принесите. Я сам за друзьями поухаживаю.

— Я всё поняла, — говорит Людочка, — сейчас всё сделаю. Один момент.

При этом она кидает на меня очень красноречивый взгляд.

— Михалыч, — спрашивает меня Влад, — а ты зачем штопор попросил? Если мы в ресторане, так пусть персонал работает.

— А затем, дорогой друг. — отвечаю я, — что не хочу чтобы нас с вами напоили сливовым вином и таким же коньяком.

— Как сливовым? Вино же виноградное. Да и коньяк тоже.

— Алла, — обращаюсь я к нашему эксперту, — не расскажешь другу что я имею в виду?

Та в ответ только отрицательно качает головой. Не знает? Ну ладно. Я сам.

— Сливовое потому что из недопитых бутылок в одну сливают и подают как только что открытое. Этим, к сожалению, грешат очень многие. А так даже соблазна не будет.

Вино, коньяк и закуски нам подали очень быстро. Мы к этому моменту как раз успели определиться с горячим. Девочки взяли рыбу, а я с парнями мясо. Дичь, памятуя слова Аллы никто не рискнул заказать.

— Ну давайте, молодёжь, — говорю я вставая и держа рюмку коньяка, — за прекрасных дам…

Да, давно я так не отдыхал. Всё получилось очень и очень хорошо. Моим новым друзьям-подругам всё очень и очень понравилось. Мне тоже.

Особенно то как девушки неумело, но старательно боролись за мое внимание. А парни, вот же лопухи-лопухами толком ничего не поняли. Вот что значит молодёжь необстрелянная. Опыта в общении с противоположным полом у них не очень много.

Я же себе ничего лишнего не позволил и даже подыгрывал и Роде и Владу.

Так что с моей подачи они вдоволь натанцевались с предметами своего обожания.

Был правда один острый момент когда к нашим девушкам решила подкатить компания из сильно подвыпивших гостей с севера, наверное вахтовиков с золотых рудников или нефтяников вместе с невесть как затесавшимся к ним уроженцем солнечной Грузии.

Он то и стал заводилой…

— Слушай, уж очень у вас девушки красивые. Прям спасу нет, — начал этот обладатель шикарного профиля и черных как смоль волос. Притом обратился он ко мне, не иначе решил что я тут самый главный, — мы с друзьями с ними потанцуем?

Что характерно, никакого акцента или чего еще карикатурного в нём не было. Просто мужик из той породы что бабам нравятся. Да еще и не бедный. Золото на нём не такое как у давешнего адмирала, зато он берет количеством. Плюс еще и наглый.

Нет, таких кавалеров нашим дамам точно не нужно.

— Они не танцуют, — тоном не терпящим возражений отвечаю я.

— А с чего ты за баб говоришь? — подхватывает разговор приятель жгучего брюнета. Этот прям типичный славянин, русый, здоровый, хоть сейчас в палату мер и весов, — я же вижу что они хотят. Так что, дядя, подвинься.

— Мужики, ну вы чего? — встревает Родик. Молодец парень, оппоненты явно пьянее и здоровее, таким и море по колено, но он не стушевался. Мужчина, — Федор Михайлович уже всё сказал.

— Отвянь щегол, твой номер шестнадцатый, дай мужчинам поговорить, — сказал русый.

Вот чёрт, как же не хочется чтобы такой приятный вечер закончился банальной дракой. Но уступать нельзя.

Так что я не оборачиваясь говорю:

— Родион, всё нормально. Сейчас я с товарищами выйду и спокойно поговорю.

— А пойдем, поговорим, — легко согласился русый. Его приятели тут же закивали головами.

— Ребята, — обращаюсь я к студентам, — я пойду покурю с товарищами. А вы пока не дайте девушкам заскучать.

Влад, до этого сидевший на своём месте попытался встать но я его окликнул.

— Я сказал быть здесь. Точка.

Вместе с троицей нефтяников-старателей я выхожу из ресторана и брюнет тут же начал на меня наседать.

— Слышь ты, Михалыч. Ты чего такой дерзкий? Шёл бы ты отсюда пока целый.

Ладно, если драки не избежать то надо бить первым. Тем более что Ефим Кондратыч на своем месте, как и милицейский патруль на другой стороне улицы.

Я его вижу а вот подвыпившая компания видимо нет. Хотя нет, надо чтобы начали они.

— Для таких ушлёпков как ты я Федор Михайлович. И никак иначе. Понял меня, скотина?

Ага, сработало! Брюнет купился на эту дешевую провокацию и бросился на меня.

Я немедленно отхожу в сторону и придаю ему небольшое ускорение, толчком в спину. Лети, орёл, лети.

И всё.

Финита ля комедия.

Ялтинские милиционеры вкупе со швейцаром сработали как надо.

Притом если этих бузотеров недоделанных они забрали, то меня нет.

Я же ничего по сути не сделал.

— Товарищ… — обратился ко мне один из милиционеров.

— Евстигнеев Федор Михайлович, — тут же сказал швейцар, — мой очень хороший знакомый.

— Товарищ Евстигнеев, вы бы зашли завтра к нам в отделение. Объяснительную написать.

— Конечно зайду, товарищ сержант. Как иначе? Хотя тут и объяснять нечего, товарищи просто немного перебрали. Только и всего.

— Всё равно, порядок есть порядок.

— Конечно, спасибо.

Когда милицейская машина уехала я поворачиваюсь к швейцару.

— Спасибо, Ефим Кондратыч, очень вы меня выручили, — еще один червонец перекочевал ему в карман.

— Да я сразу понял что к чему. Баб не поделили?

В ответ я только развел руками. К чему слова если всё и так очевидно.

— Вы правильно сделали что их на улицу вывели. И что один вышли тоже правильно. Ваши приятели совсем зеленые. Точно бы кинулись а вы видно что человек бывалый. Да и заплатили мне в два больше чем эти.

— Что поделать, не мы такие, жизнь такая. Вы курите?

Ответом мне стал утвердительный кивок и я поделился с ним своим Кэмелом.

— Ладненько, пойду я, ребята там наверняка места себе не находят. И еще раз спасибо.

— Обращайтесь.

* * *

Когда я вернулся то увидел что девочки что-то выговаривают парням. Очень и очень импульсивно.

— Что за шум а драки нету? — Весело говорю я.

— Михалыч, ты как? — тут же спрашивает меня Родик.

— А что со мной может быть? Всё хорошо.

— Федя, — встряла в разговор Ирочка, — а ну ка покажи руки!

— Пожалуйста, — отвечаю я и предъявляю требуемое для осмотра.

Девушка всё пристально осмотрела, не иначе искала ссадины от ударов. Но нет. Всё чисто.

— Я с товарищами поговорил, покурил. Мы сошлись на мнении что они немного перебрали и я посадил их в такси. Только и всего, — отвечаю на невысказанный вопрос.

Не знаю, насколько мне мне поверили но мы еще немного посидели и я попросил счет.

Расплачиваюсь и вся честная компания идет на выход.

— А давайте немного прогуляемся, вы посмотрите какой вечер! — Говорит Ирочка. При этом её рука так ловко проскальзывает под мою что получается что я веду её. Ох и выскажут ей подруги!

Я в целом не против, скорее даже за.

И едва мы отошли от Ореанды как я слышу ну очень типичный вопрос от парочки мужиков самого подозрительного вида.

— Эй, закурить есть?

Глава 17

Обстановочку, главное выбрали какую подходящую. Только мы с Ирой свернули с заполненной людьми Набережной в тихий переулок, только распрощались с остальными студентами, как здрасте!

Родик ещё попытался рыпнуться, не желая оставлять нас с Ирой в одиночестве, но девушка посмотрела на него холодно, и он наткнулся словно на ледяную стену.

— С Фёдором Михайловичем я буду в полнейшей безопасности, — проговорила она.

Заступаться за парня я не стал, хотя и особых планов насчёт Ирины не имел. Тот весь вечер разрывался между Ирой и Таней, а на двух стульях, как известно, не усидишь. А я отказываться от удовольствия прогуляться с барышней по вечерней Ялте и соловьёв послушать не намерен.

Насчёт соловьёв, конечно, преувеличиваю ради красного словца. Даже отсюда слышно отголоски музыки, гремящей из протянувшихся вдоль берега ресторанов, но романтика в виде полутёмной улочки и аромата всяческих цветущих растений присутствует в полной мере.

И тут сразу два неприятных человека. Двое из ларца, одинаковых с лица. Не в том плане, что близнецы, а выражение одинаковое. Этакое, самодовольно-насмешливое. Нарочно ведь не одинокого прохожего поджидали, а с дамой. Понимают, что даже самый трусливый фраер при таких условиях ноги не сделает, а наоборот станет щедрым и сговорчивым.

Повезло, думаю, что ребята ушли. Те точно в драку бы полезли, а это не кабацкая потасовка. Тут и нож словить можно. Так что к лучшему это приключение в одиночку разруливать.

— Ирочка, постой тут, — говорю девушке, — надо же, знакомых встретил. Пойду поздороваюсь, я недолго.

— Фёдор, ты уверен? — волнуется она.

— Конечно, — отвечаю, — ты на их вид не смотри. В душе они милейшие люди.

Оставляю Иру позади, а сам подхожу к товарищам гоп-стопщикам. Сразу понятно, что сигаретами тут не отделаться.

— Вы, — говорю, — уважаемые, по какому вопросу? Давайте по-быстрому всё решим? А то меня девушка дожидается.

— Слыхал, Мишаня, какой клиент пошёл сознательный! — умиляется один.

Голос у него звучит так, словно мужик шепчет, с трудом выжимая слова из голосовых связок. Наверняка кликуха у него, какой-нибудь «Сиплый».

— Ради такой крали я бы тоже поспешил, — хрипит второй. — Ты, мил человек, карманы выворачивай и хрусты сюда гони.

Открываю при них бумажник, в котором лежит мятая трёха. Прямо-таки кармический круговорот денег. Из Москвы она со мной приехала, вагонные шулера до неё не добрались и Аллочкины приятели не позарились.

В Ореанде я расплатился, что называется «под расчёт», и чаевых накидал щедро. Официантки при следующем визите по стойке смирно вытягиваться будут, если он состоится когда-нибудь, конечно.

— Ну вот, а я решил, что умный, — шепчет «сиплый». — Ты нам дурачка не включай. Хочешь, чтобы мы при фифе твоей тебя до трусов раздели? Так мы разденем, не сумневайся.

— Хрусты гони! — повторяется второй. — А если ты их где их под камешком спрятал или под деревом закопал, так мы и до места сходим, и лопатку прихватим.

Значит, неслучайные. Точно знают, что деньги у меня есть. Жадные всё-таки оказались шулера Коля и Витя. Не игрой, так по-другому решили себе деньги вернуть.

— Выигрыш забрать хотите? — говорю. — Так нет его больше.

— Говори, куда дел! — рычит «сиплый».

Расстёгиваю карман рубашки и протягиваю им квитанцию. Оба уголовника слегка теряются. «Сиплый», который в этой парочке ведёт себя поавторитетнее, разворачивает бумагу и читает вслух в неверном свете уличного фонаря.

— Квитанция… почтовый перевод… дом-интернат номер девять…

— Ты чё?! Семь косых детишкам отправил?! — перебивает его «Хриплый».

— Я там вырос, — говорю, — человеком стал. Шальные бабки счастья не приносят. А так, легко достались — легко расстались. Пускай у пацанов и девчонок будет то, чего у меня не было. А остальное в ресторане потратил, победу отмечал. Тут уж чеков не собирал, придётся вам на слово поверить.

— Интернат номер девять это где? — спрашивает «Сиплый».

— Под Рязанью, — говорю. — В пригороде.

— А я с Пскова, — зачем-то сообщает он, — тоже детдомовский.

— Слышь, фраер, — злится «Хриплый», — бабок нет, значит, котлы гони. Ай, ты чего?! — он натыкается внезапно на выставленный локоть кореша.

— Это, Мишаня, не фраер, — говорит «Сиплый», — это человек. Ты запомни, Мишаня, как настоящие люди выглядят. Я за него любого теперь на ремни порежу, понял?

— Да ладно, чего ты? — хрипит Мишаня, — понял я тебя.

— Мы вас, гражданин доктор, проводим, если вы не возражаете, — говорит «Сиплый», — район тут неспокойный. Мало ли кто встретится. Мы вам с барышней не помешаем, в сторонке пойдём.

— Вы закурить спрашивали, — вспоминаю, — так у меня есть, угощайтесь.

— «Угощайтесь», — начинает ржать «Сиплый», — у-ха-ха-ха!

— Закурить, у него есть, — всхлипывает в ответ Мишаня, — ой, не могу!

Отсмеявшись, они всё-таки берут из пачки сигареты. «С верблюдОм», одобрительно заключает Мишаня, а «Сиплый» варварски отрывает фильтр.

Так мы и идём дальше. Впереди я с Ирой, а шагах в двадцати сзади две серые фигуры, которые заметно по ярким огонькам сигарет.

— Чего они? — испуганно оглядывается назад Ирочка. — Зачем за нами идут?

— Просто по пути им.

— А что хохотали?

— Анекдот рассказал.

— А мне расскажешь?

— Он неприличный, — шучу.

Ирина заливается румянцем.

— Всё равно расскажи.

(Уважаемые читатели! На этом месте появится самый смешной анекдот из тех, которые вы предложите нам в комментариях. Приз за лучшую шутку — промокод на 2 том «Игрока».)

Вот ты… — Ира возмущённо стукает меня кулачком по плечу и при этом хихикает, — … похабник ты, вот кто!

Мы замедляем шаг, но к дому, где Ира проживает вместе с остальной студенческой компанией приходим всё равно слишком быстро. Стоять у ворот под присмотром двух угрюмых типов не слишком романтично, да и я не хочу переходить в отношениях с Ириной дальше ненавязчивого курортного флирта. Так что чмокаю её в щёчку и отправляюсь домой, куда добираюсь без приключений.

* * *

— Семь тысяч? В детский дом? — недоверчиво протянул Юра.

— Ты меня за крысу держишь?! — распалился Сиплый, — Думаешь, я бабки прикарманил?!

— Сукой буду, — подтвердил Хриплый, — доктор бумагу показал. Почтовый перевод.

— Не кипишуй, — осадил его Юра, — и за базаром следи. Я говорю, удивительное дело, так легко с деньгами расставаться.

— Сукой буду, удивительное, — кивнул Хриплый.

У него вообще был не слишком богатый словарный запас.

Швейцар у входа в ресторан «Ялта-Интурист» внимательно разглядывал двух типов, беседующих с представительным мужчиной и постоянным посетителем. В какой-то момент он собирался вызывать наряд милиции, но оба ханыги вели себя вежливо, а посетитель не показывал признаков волнения. Что могло объединять этих людей? Пожилой швейцар повидал всякого, и уже ничему не удивлялся.

— А держался как? — уточнил Юра, — Менжанул, хотя бы?

— Спокойно держался, — задумался Сиплый, — бабу свою в стороне оставил, чтоб сбежать успела, если что. Не дурняком, но без страха говорил, при этом уважительно.

— Хохмил даже, — вспомнил Хриплый, — и куревом угостил.

— Держите, — Юра раздал им по четвертному, — заслужили.

— Премного благодарны, — приподнял кепку Хриплый, — дай вам бог здоровьица.

— Свисти, если понадобимся.

В зале ресторана на Юру обрушился блеск хрусталя, столовых приборов и драгоценностей на женщинах. Вечерами здесь сидели люди, которые могли себе позволить практически всё. Столы ломились от деликатесов, вин и коньяков. Публика блистала импортными пиджаками и пошитыми на заказ вечерними платьями.

…Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно!

Там бы, там бы, там бы пить вино!

Там под океаном, трезвый или пьяный

Не видно всё равно!

Бойкая певица в длинном облегающем платье, похожем на чешую рыбы извивалась в такт песне имитирующей «забугорную» жизнь.

— Юра, ну где ты ходишь? — томно протянула брюнетка, скучающая одна за столиком, — меня уже дважды на танец приглашали. Так и уведут!

— Дела, — коротко бросил Юра.

Он налил игристого даме и коньяку себе, и задумчивым взглядом уставился на танцующую толпу. Если человек расстаётся одним разом с такой суммой, то либо он дурак, либо, для него это совсем не деньги. И второй вариант куда интереснее.

* * *

Проснувшись утром, я первым делом отправляюсь в редакцию газеты «Ялтинский вестник». К своим собратьям по перу я испытываю смешанные чувства, которые блуждают между сочувствием и восхищением. Восхищение вызывает их способность выдавать по несколько тысяч знаков осмысленного текста в сутки, а сочувствие — необходимость делать это каждый день.

В серьёзной литературе всё не так. Текст должен осмыслиться, отлежаться. Надо проникнуться впечатлениями, сделать по ним наброски и заметки. Потом, когда замысел произведения виден целиком, можно аккуратно, лёгкими мазками набросать черновик. Этот текст потом будет многократно вычитываться и правиться строгим писательским «внутренним редактором», пока не предстанет в окончательной рукописи. Как же повезло мне, что я серьёзный писатель, а не какой-нибудь торопыга, выдающий «на-гора» объёмы текста.

С Ирой мы встречаемся на улице Гоголя возле прорезающей весь город речки Учан-су с её многочисленными мостиками. Вчера девушка храбрилась, а сегодня выглядит смущённой.

— А вдруг они нам не поверят? — говорит она, — на фотографии ведь другой человек.

— Мы им всё в лицах покажем, — веселюсь, — чтобы сделали новое фото с места событий.

На Ире сегодня очень милое голубое платьице. Свои волосы она накрутила, а глаза, не смотря на ранний час, подкрасила. Для неё фотография в газете — дело серьёзное. Можно даже сказать, личная минута славы. Будет потом эту газету показывать, мол вон со мной на отдыхе какое происшествие приключилось. Конечно, ради такого стоит восстановить справедливость.

Почти возле самого входа на нас налетает сосредоточенный мужик, довольно молодой, но какого-то замученного вида.

— Вы не знаете, где «Ялтинский вестник» находится? — оглядывается он.

— Так вот же, — показывает Татьяна, — мы тоже туда…

Мужик, недослушав, разворачивается и исчезает за дверью.

— Тоже, небось, перепутали с кем-то, — сочувствую я, — бракоделы.

Ира смеётся и для храбрости подхватывает меня под руку.

* * *

— Саня, к тебе пришли! — в двери репортёрского кабинета заглянула машинистка Валя, — мужик какой-то.

— Что за мужик? — Санька Бекетов запустил пятерню в вихрастую голову, становясь похожим на лохматого домовёнка из детского мультика.

— Какой-то доктор, спас он кого-то там… — хихикнула Валя. — Что-то там неправильно, в общем, расстраивается он сильно.

Из всего машбюро отдела она была самой юной и непоседливой и сбегала от кипы неразборчивых журналистских черновиков при первой же выпавшей возможности.

— Твою-у-у-у ма-а-а-ть, — простонал Санька, — ещё опровержения не хватало.

С утра он побывал на заседании комиссии горисполкома, на которой обсуждался моральный облик исполнителей развлекательных программ в ялтинских ресторанах. «…В репертуаре преобладают произведения интимного звучания, отдаётся предпочтение низкопробным образцам западной эстрады. Солисты большинства оркестров неряшливо одеты, не стрижены, держаться на эстраде развязно, а к концу вечера, как правило, бывают не совсем в трезвом состоянии», — вещала с трибуны приземистая тётка с причёской «воронье гнездо».

На самого Саньку она, и другие члены комиссии смотрели сурово. С их точки зрения, репортёр и сам был недостаточно стрижен, неряшливо одет, а чуткий нос мог обнаружить тонкое амбре утреннего опохмела. Бекетов теперь опасался жалобы руководству на предмет собственного морального облика. А ведь этот бред надо еще в статье отобразить, да так, чтобы потом собственные нестриженные приятели насмех не подняли.

Ответственный редактор уже дважды заходила за статьёй, но текст у Саньки рождался в муках, как и положено шедевру.

— Подержи его, а? — взмолился он, — своди к корректорам, напоите чаем, пусть он там выговорится, успокоится… А я пока статью закончу.

— С тебя причитается, — подмигнула Валя и исчезла в дверях.

Но спокойно поработать Сане не дали.

— Вы, Бекетов? — на стол перед ним шлёпнулся прошлый номер «Вестника» со злополучной заметкой поверху.

Саня поднял голову. Перед ним монументально, словно отлитый в граните памятник над колоннами Первомайской демонстрации, возвышался худощавый светловолосый мужчина, едва ли намного старше самого репортёра. Едва заметный загар безошибочно выдавал в нём приезжего, а решительный и даже вальяжный вид, с которым незнакомец стоял посреди кабинета, говорил о принадлежности к «начальству», неведомо какому, но уважаемому на всех уровнях советской действительности.

Репортёр затравленно оглянулся, все его коллеги старательно уткнулись в свои черновики, и помощи от них ждать не приходилось. Только Зиночка Кулигина задержала на госте мечтательный взгляд.

— Я Бекетов, — обречённо сознался Саня.

«Ну, Валя», — подумал он, — «какого хрена ты не отвела его к корректорам? Фиг тебе теперь, а не чернослив в шоколаде со следующего репортажа о кондитерской фабрике».

— Мы по поводу статьи, — из за спины у мужчины выглянула девушка и застенчиво улыбнулась, — там фото неправильное. Какая-то другая девушка напечатана, а не я.

— Технические накладки, — без зазрения совести соврал Бекетов.

Они на пару вместе с Толиком Некрасовым отыскали это фото в архиве. «Красивая? Молодая? Значит, студентка!» — заявил Толик.

— Опровержение нужно в ближайшем номере, — сказал мужик, — и лучше, если это будет не просто жалкая пара строчек, а полноценная статья. Материал «в продолжение темы».

— Ну, конечно! — озарило Бекетова, — Так и сделаем!

«К нам в редакцию обратилась героиня одного из материалов…» — полетело его перо по бумаге. Он поинтересовался, в каком ВУЗе учится Ира, давно ли она в Ялте и впервые ли отдыхает в Крыму, о чём мечтает, и ещё множеством разных мелочей, которые придают газетным статьям солидность и глубину.

— Пойдёмте! — вдохновлённый Бекетов проводил гостей до фотолаборатории, где передал в руки фотографа Жени Рогалика.

Набивший руку на пляжных красотках, Рогалик устроил Ирине фотосессию в тени каштанов. Её спутник скромно стоял в стороне и в кадр не лез. Предвкушая новый материал, как минимум на полразворота, Бекетов пошёл в кабинет.

— Меня к вам направили по поводу статьи об утоплении на пляже, — на лестнице на Саньку налетел какой-то мужик, — требую опровержения.

— А вы кто? — опешил Саня.

— Я доктор Евстигнеев!

— Из первой городской?

— Да!

— Ну хоть здесь угадали, — обрадовался репортёр, — Не переживайте, опровержение уже готовим. В следующем номере будет напечатано!

— Но я насчёт девушки, — растерялся доктор, — Я её никогда в глаза не видел!

— Конечно-конечно, — привычно закивал Саня, — технические неполадки, в следующем номере всё исправим. А теперь позвольте записать ваши данные?

— Это необходимо? — растерялся доктор.

— Обязательно, — кивнул репортёр, — для солидности.

— Ну ладно, — сдался терапевт первой городской клинической больницы Владимир Евстигнеев, — вам лучше знать.

Ловкой репортёрской рукой Саня набросал биографию доктора в карманный блокнот.

— И ещё, — добавил он, — там на входе фотограф стоит, Женя Рогалик. Передайте, чтобы он вас запечатлел. Мы же не какие-нибудь жалкие пару строчек хотим! Мы сделаем такое опровержение, что топором не вырубишь!

Глава 18

Вернувшись из редакции, мы с Ирой идём на пляж, где я передаю слегка разочарованную девушку в руки остальных студентов.

— Фёдор Михайлович, может, останетесь? — жалобно просит она, — Татьяна черешни купила, сладкой, только что с рынка.

— Простите девушки, труба зовёт, — отнекиваюсь я. — Должен участвовать в конференции по опухолям в задне-крестцовой доле позвоночника.

Моё счастье, что все присутствующие здесь — будущие инженеры-строители, и я могу нести в их присутствии абсолютно любой бред на медицинскую тему. Огорчённые девушки смотрят мне вслед, а я иду, конечно, ни на какую не на конференцию.

Даже с пляжа видно, как заманчиво покачивают своими мачтами яхты. Говорят, что в Ялтинский порт, под защиту волнореза их пускают не всегда. Нечего всякой мелочи путаться под ногами у роскошных круизных лайнеров. Но, видимо, для регаты сделано исключение.

Своих знакомых застаю на борту, где они наводят красоту на без того, на мой взгляд, безупречное судёнышко. Хотя совсем уж скорлупкой яхту не назовёшь. Всё-таки три человека на борту.

— Явился, — первой меня замечает «феминистка» Саша, — а мы уж решили, унесло кавалера брейдевиндом на оверштаг.

— Главное, чтоб не «вмордувиндом», — цитирую небезызвестного Христофора Бонифатьевича Врунгеля.

— Так не бывает такого! — закатывается смехом хохотушка Танечка.

— Ещё как бывает, — возражаю, — но тогда яхта сразу на взлёт идёт.

— А что же ты тогда не принёс нам реактивного топлива? — демонстрирует знание классики детской литературы Виктория, — мы бы сразу регату выиграли.

— Так Саша решит, что это дискриминация по девчачьему признаку, — парирую, — мол сами победить не можете, вот вам секретное оружие. Нет уж, я верю в ваши способности! А реактивное топливо предлагаю распить на берегу.

— Не получится, — огорчается Танечка, — нам в море надо.

— Ни дня без него прожить не можете? — шучу.

— Не в этом дело, — вздыхают девушки. — У нас вчера часть такелажа заменили. Надо попробовать его в деле, на всякий случай, вдруг ремонтники напортачили. А у нас регата послезавтра.

— Жаль, — говорю, — завтра я целый день занят, а потом вас с регаты не вытащишь…

— А давайте Фёдора с собой возьмём? — предлагает Таня. — Вика, можно, Фёдор с нами в море выйдет?

Вика, которая оказывается капитаном небольшой команды, задумчиво кивает.

— Только если обещаешь с места не вставать и вести себя смирно, — предупреждает она.

— Буду паинькой, — обещаю я.

В жизни мне довелось поплавать и на медлительных паромах и на роскошных лайнерах, но вот так, на небольшом судёнышке под парусом выйти в море! От предвкушения даже внутри заныло что-то из детства, из «Острова Сокровищ» или Каверинских «Двух капитанов».

— Усаживайся возле румпеля, — командует Вика.

По её жесту догадываюсь, что румпель — это руль и размещаюсь рядом с ним с видом опытного морского волка. Словно гимнастка балансируя на качающейся палубе, ко мне подходит Саша и занимает место рядом.

— Руками не трогать, — предупреждает она.

— Тебя? — уточняю.

— Румпель! — забавно сердится она, — Меня тоже! Как огрею, если что! И вообще, молчи, не отвлекай! Ветер сложный.

— Почему? — тут же спрашиваю я. — Вроде как, сзади он.

— А должен быть спереди, — объясняет она, — тогда нас бы просто отнесло в сторону, а так погонит на ту яхту, что перед нами стоит.

Яхты стоят вдоль длинного, выдвинутого в море причала словно автомобили на парковке. Я понимаю всю сложность ситуации. Нам надо каким-то образом вырулить в бок, а у нас при этом нет ни мотора, ни вёсел. Только паруса.

Вика тем временем разматывает полотнище, которое оказывается длинным и узким парусом. Девушка подтягивает тросы, парус поднимается вверх и заполняется ветром. Он подхватывает наш кораблик и тянет за собой, но канаты, которыми закреплены нос и корма не пускают. Яхта рвётся с привязи, как нетерпеливый жеребёнок, взбрыкивая при отдельных порывах ветра.

— Отдать носовой! — командует Вика.

Катя отвязывает на берегу канат, и когда полоска воды между берегом и яхтой расширяется, прыгает на борт. Она пробегает мимо меня вдоль борта словно акробатка.

— Это стаксель, — показывает она на парус. — Когда грот поднимем, береги голову.

— Устроили экскурсию, — сердится Саша.

Она нажимает на румпель, и нос яхты клонится вправо «отваливаясь» от причала.

— Отдать кормовой! — кричит Вика, когда яхта, очевидно, занимает нужный угол.

Катя повторяет трюк с канатом на берегу, и судно всё быстрее отдаляется от пирса. Она ловко запрыгивает на борт и смеётся.

— Как всегда, мы лучше всех!

Яхта, набирая ход, направляется к выходу из бухты. Вика и Катя перебрасываются малопонятными фразами, вроде «трави шкот», «левый галс», «поднять грот».

— Голова! — предупреждает Саша, и у нас над башками пролетает длинная штанга, к которой прикреплён второй парус.

Мы огибаем волнорез и маяк и выходим в открытое море.

— У вашей яхты есть название? — я вспоминаю популярную детскую книжку о неунывающем капитане.

— Официального нет, — отвечает Виктория.

— Спортивным яхтам они не нужны. Это же не прогулочное судно, — огрызается Саша.

— А неофициальное? — продолжаю я. Как писатель, мне всегда нравится цепляться за малейшие подробности.

— «Змей Горыныч», — хихикает Катя.

— Потому что у неё три головы, каждая из которых смотрит в свою сторону.

— Серьёзно? — удивляюсь. — А я думал, что-то вроде «Чайки» или «Ласточки»…

— Это потому, что у неё спортивный класс называется «Дракон», — поясняет Виктория.

— А Змей Горыныч — потому что три головы, и все они спорят друг с другом, — дополняет Катя, игнорируя недовольство подруг.

— Катя, сколько можно повторять всякие глупости, — ворчит Саша. — Когда ты уже вырастешь!

Когда яхта выходит из-за волнореза, она набирает скорость и начинает подпрыгивать на волнах своим широким, основательным корпусом, обдавая нас брызгами.

— Она меня выдержит? — подначиваю девчонок, — Ведь я не из маленьких, а яхта трёхместная и лёгкая.

— Это крейсерская яхта, — успокаивает меня Вика. — Это значит, что на ней можно даже океан пересечь, если её правильно оборудовать.

— Раньше на таких яхтах устраивали каюты с двумя койками. — объясняет Саша, — Для участия в регате «драконы» добирались сюда не по автодорогам, а своим ходом. Из Балтики в Чёрное море, вокруг всей Европы. Представляешь себе!

— Почему коек только две? — удивляюсь, — яхта же трёхместная.

— А на вахте кто стоять будет? — хохочут девчонки, — сразу видно ты сухопутный.

— Вот бы на нём в кругосветку отправиться! — мечтает Катя, поглаживая «дракона» по выпуклому борту.

Я замечаю, что девчонки очень любят своего «Горыныча», и яхта, кажется, отвечает им взаимностью. Встав по ветру, судно натягивает паруса и легко несёт нас вдоль Крымского побережья.

Яхта режет воды Чёрного моря, словно бритва в руке закройщика скользит по тонкой, натянутой коже. Я оборачиваюсь, глядя, как за спиной распахивается панорама Ялты, окрашенной первыми лучами закатного Солнца.

Ялта, с её истерическим красочным буйством. Расцветки зданий, кажется, вырвались из болезненного сна художника-абстракциониста. Воображаю, как было, когда впервые разлили эту палитру цветов по городу? Наверное, было что-то вроде «эй, давай-ка покрасим эту башню в цвет мандаринового заката». И там она стоит, яркая, словно забытая скульптура.

И горы. Они вырастают, как бессмертные гиганты, увенчанные зелёными шапками. Они величаво устремляются в небо, словно бросая вызов самой гравитации.

Кто-то сказал бы, что это прекрасно. Но для самих гор это, бесконечная, исступлённая борьба камня и времени. Камень, который стремится в небо, и время, которое безжалостно сглаживает его острые края. Как вечный диалог, в котором нет победителя.

И впереди Гаспра. Стройные белые линии зданий выглядят бликами света на поверхности тёмного моря. Это место кажется идеальным. Не стоит к нему приближаться, это грозит разочарованием.

— Фёдор, ты чего? — спрашивает Катя. — О чём задумался?

Я стряхиваю с себя невольную оторопь и начинаю травить байки.

Про Ливадийский дворец, последний дворец последнего императора Николая Второго, в котором после Сталин, Рузвельт и Черчилль поделили послевоенную Европу.

Рассказываю и про санаторий профессора Боткина, который придумал свой личный способ лечения множества болезней, главными элементами которого были крымские вина и сон на морском побережье. Естественно, в его санатории не было отбоя от посетителей.

Рассказываю про хвалёное Ласточкино гнездо, которое на самом деле — обычный дачный домик с претензией на оригинальность, не более.

Девчонки закрепляют все свои тросы и канаты и практически не вмешиваются в работу волн и ветра, поэтому с удовольствием слушают меня и в нужные моменты разражаются хохотом. Даже строгая Саша немного оттаивает.

— Слушайте, а как же мы обратно поплывём? — удивляюсь я. — Ветер оттуда.

— Ну вот, придётся нам и правда в кругосветное плавание отправиться, чтобы с другой стороны вернуться, — Саша не упускает повода, чтобы меня подколоть, — Яхты, ведь они только по ветру плавать могут.

Девчонки встают со своих мест и показывают мне настоящий класс. Наше судно лавирует, идя под острым углом к ветру, буквально почти ему в лоб. А потом резко меняет курс, подставляя его порывом другую скулу, идя по зигзагу.

У каждого движения яхты чувствуется свой ритм, своя мелодия. Она как бы танцует, ловко маневрируя между волнами, прыгая от одной к другой, точно дети на качелях. Это игривое противостояние, борьба с ветром, которая всегда красива в своей простоте и кажущейся лёгкости.

«Дракон» наконец показывает себя. Он демонстрирует в чём разница между прогулочной лодочкой и торжеством инженерного гения, упакованного в девятиметровый корпус. Каждый блок, трос, шкив и ещё бесчисленное количество деталей и креплений на его такелаже имеют свой смысл и цель.

Девчонки работают как единый слаженный механизм, перебрасывая паруса, что-то подтягивая, отпуская в своих снастях и доворачивая руль, который на самом деле называется румпелем.

Их движения кажутся небрежными в своей отточенности, но я догадываюсь, сколько за ними стоит часов тренировок и упорного труда, чтобы вот так понимать друг друга без слов, по одному взгляду или кивку.

Мне становится не до разговоров, да они сейчас и ни к чему. Я любуюсь их чёткими согласованными действиями.

— Мне нравится ваш «дракон», — говорю я, когда яхта возвращается в ласковые воды ялтинского порта.

— У нас на нём последняя регата, — ласково поглаживает яхту Вика. — Прощальная.

— На 22 пересаживаемся, — объясняет Катя. — Другой класс.

— Зато она в олимпийской программе участвует, — говорит Саша. — Правильно, что всех на них пересаживают. Надо соревноваться и побеждать.

Видимо, они на эту тему спорят уже не первый раз.

— У нас ведь как, — объясняет Вика, — если какой-то вид спорта есть в олимпийской программе, к нему все сразу и начинают готовиться. Были там «драконы», на них весь Союз плавал. С этого года «драконов» убирают и выставляют «Солинги». Будем переучиваться. «22-е» — это их разновидность. Их в Клайпеде делают.

— А мне жалко «Горыныча», — вздыхает Катя. — Столько с ним уже пудов соли вместе съедено.

— Я желаю удачи вам и вашему «Горынычу», — говорю я, сплюнув три раза и стуча по деревянному борту. — Буду за вас болеть, девчонки!

Вытащить их куда либо на вечер не получается, а завтра у меня весь день занят. Так что договариваюсь встретиться уже на регате или после неё.

У меня на носу своё соревнование. Закрытый чемпионат по «грязному преферансу без правил» с товарищами, обыгравшими моего поэтического коллегу.

Преферанс — это игра, обманчивая в своей респектабельности. Это не абсолютно криминальное «двадцать одно», и не до безумия азартная «сека», где ставки могут за минуту вырасти от копейки до месячной зарплаты.

В преферанс можно играть годами без какого-либо вреда для себя, получая большое удовольствие от проведённого времени. Можно проигрывать и выигрывать у друзей, по червонцу, и наслаждаться безопасным, комнатным азартом.

Более того, преферанс относится к той редкой категории карточных игр, в которых мастерство в конечном итоге преобладает над случайностью, почти как в шахматах. Для любого, даже не слишком удачного расклада, есть своя стратегия, и если ей следовать, можно достаточно регулярно оставаться в плюсе.

Набив руку в своих тихих кухонных баталиях, начинающие «чемпионы» мечтают сразиться с более серьёзными игроками. Я это прекрасно знаю, ведь сам был таким.

Ключевое слово здесь: при равной и честной игре побеждает более сильный игрок. Так что даже крохотное преимущество полностью меняет баланс сил. Поговорка «знал бы прикуп, жил бы в Сочи» не зря появилась. Всего две карты могут полностью изменить ход игры: либо значительно усилить комбинацию, которая есть на руках, либо, наоборот, оставить без своих, «повесив» в гору штрафов.

Хорошо, если теряются значительные, но не критические средства. Такие любители возвращаются в свою компанию с запасом историй о том, как они сели играть на ялтинском пляже и, не успели оглянуться, как остались без отпускных, там такие ловкачи, что подмётки на ходу режут.

Можно даже сказать, что в данном случае имеет место взаимовыгодный обмен: отпускник теряет деньги, но приобретает уникальные впечатления, опыт и неистощимый запас историй, которые он может рассказывать друзьям до старости. Именно за этим они часто и садятся играть с заведомыми шулерами, воспринимая проигрыш как неизбежную плату за острые ощущения. Но иногда случается и хуже, как это произошло с моим приятелем Мухой.

К восьми вечера я стою перед гостиницей «Приморской» в ожидании своей спутницы на сегодняшний вечер.

Среди ялтинских дворцов и особняков, гордо выстроившихся вдоль побережья, корпус «Приморской» торчит как больной зуб. Его невыразительный и прагматичный фасад выделяется из общего туристического блеска, как чайник в музее произведений искусства.

Абсолютно типовое здание в форме прямоугольного параллелепипеда с тянущимися вдоль этажей балконами, благодаря особому устройству которых с соседями можно не только познакомиться, но и выпить или подраться. Говорят ещё, что они чрезвычайно удобны для курортных адюльтеров. Не знаю, не пробовал.

К гостинице приземистой нашлёпкой примыкает ресторан, в котором, как в едином суповом котле перемешивались приехавшие отдыхать номенклатурщики и колхозники, портнихи и актрисы филармоний, нефтяники и торговцы гвоздиками.

Сейчас его большие панорамные окна полыхают ярким светом, а в них, как в аквариуме можно видеть очертания столиков и снующих мимо них, словно проворные рыбы, официантов.

Девушка появляется возле гостиницы, как вихрь. За собой она оставляет водоворот обернувшихся мужчин, и возмущённо дёргающих их за рукава жён и подруг. На улице Ялты она казалась инопланетянкой. Аэлитой 1972-го года разлива.

Жёлтая узкая юбка, которую по нынешнему времени можно вполне назвать «мини», мелькающая при каждом шаге, выглядела яркой, как летнее солнце. Разноцветная блузка с цветочным принтом, неуместно свободная и непослушная, подвергала привычный взгляд на моду серьёзной проверке.

Ноги девушки были обуты в оранжевые платформы, настолько громоздкие, что кажется, они готовы в любой момент отказать в послушании и подвести хозяйку. Но девушка, ни капли не смущаясь, продолжала свой путь, похожий на победное шествие, нарушая все возможные законы советской физики и биомеханики.

Её огромные очки в стиле «мухи», закрывали глаза до того, что мимо проходившие граждане невольно пытались взглянуть на своё отражение в этих двух стеклянных монстрах.

На шее у девушки гордо болталась гирлянда из ярких бус, при каждом движении издающая звук, похожий на мелодию космического зонда, встречающего космическую пустоту.

— Привет, — говорит мне Алла, вызвав у всех мужиков в поле зрения завистливый вздох, — ты уверен, что нас здесь не отравят?

— В своей филармонийской столовке небось котлеты без подобных сомнений уминаешь? — отвечаю.

— Это другое, — вздыхает она, — тебе не понять.

Она берёт меня под руку, и мы идём на штурм.

Глава 19

Гостиничный ресторан напоминает провинциального актёра, которому поручили сыграть короля. Вроде и корона на голове и трон под задницей, но в итоге всё равно получается председатель колхоза или третий секретарь райисполкома.

Несмотря на все потуги, это заведение общепита не дотягивает до уровня своих коллег, расположившихся вдоль Набережной.

Здесь люстры светят тусклее, и зеркала подёрнуты слоем пыли. Официанты двигаются лениво и нехотя, словно они делают курортникам одолжение, принимая у них заказы. Однако, пара стопочек «Столичной» или такое же количество бокалов благородного крымского коньяку — и разница между этим местом и, скажем, «Ореандой», уже не так бросается.

Ноздри щекочет запах вожделенных, хотя и слегка пригоревших закусок. Певичка, которая фальшивит на пол-октавы, вдруг берёт своим голосом за душу, а формы местных дам каким-то чудесным образом меняют свои очертания и принимаются радовать взгляд.

Утром и днём это место мало отличается от обычной столовки. Здесь завтракают курортники, сонные и обгоревшие, с полотенцами, сланцами, зонтиками и шумными детьми со спасательными кругами и панамками. Люди из Воронежа и Норильска, Иванова и Свердловска знакомятся, обсуждают погоду, комаров, волнение на море и чурчхелу.

Но вечерами здесь витает аромат приключений и авантюризма. Семейные постояльцы коротают в своих номерах, а в ресторан спускаются холостяки и те, кто по каким-то причинам оказался во временном, и оттого ещё более привлекательном одиночестве.

Этим состоянием ловко пользуются не только любители в лице разбитных разведёнок и мастеров выпить на халяву, но и профессионалы.

За одним из столиков, к слову, сидят три дамы соответствующего рода занятий, выдающие себя не вызывающей внешностью или смелым гардеробом, а внимательными и хищными взглядами, а так тем, что они уже достаточно длительное время мусолят одну бутылку минеральной воды на троих. Действительно, кто же будет напиваться на работе, да ещё и за свой счёт?

Они выглядят, между прочим, бледнее моей спутницы.

— Ты не переборщила? — интересуюсь я на всякий случай.

— Сам же сказал, чтобы все обратили внимание, — парирует Аллочка. — Так и происходит, разве нет?

На мою спутницу реагируют бурно. Даже мужчины, имеющие в своей компании дам, украдкой бросают взгляды. Что уж говорить про более темпераментных товарищей. Я на её фоне совершенно теряюсь, впрочем, так и задумывалось, только, пожалуй, не в подобном масштабе.

Доведись сейчас кому-нибудь поинтересоваться нашей внешностью, любой очевидец охотно и подробно опишет Аллочкину юбку и серьги, а потом добавит «и с ней был ещё какой-то невзрачный».

Моё присутствие, всё-таки, остужает самые горячие головы, но стоит понимать, что это лишь временно. Я же между тем веду себя в строгом соответствии с выбранной ролью, сорящего деньгами фраера, пропавшего под влиянием эпатажной местной красавицы.

Аллочка снимает свои солнечные очки и, пожалуй, удваивает произведённый эффект. Её глаза, как будто очерчены углём, а веки выкрашены голубым мелом. Не девушка — фреска.

Привлечённый её видом, к нашему столику подруливает официант.

Нам шампанского, — не разочаровываю его.

— «Советского Крымского», Новосветского, — уточняет Аллочка, демонстрируя хорошие знания местных вин.

— И вот ещё, — добавляю, припечатывая ладонью к столу червонец, — Как вас величать?

Привычные в двухтысячные бейджи ещё не в ходу.

— Анатолий.

— Анатолий, — говорю, — мы здесь новенькие. Вы не могли бы взять над нами, так сказать, шефство?

— Севрюгу не берите, — с полуслова понимает он, — и паштет тоже не рекомендую. Балык свежий, ещё чахохбили и дичь.

— Дичь! — соглашаюсь.

В памяти сразу всплывает. «Федя, а под дичь, будешь?!»

Официант покидает нас, и я натыкаюсь на внимательный взгляд Аллочки.

— А ты хорош! — замечает она.

— Просто воспринял твои слова насчёт отравления всерьёз, — отвечаю.

Купюра работает магическим образом, и наш стол начинает заполняться сырными нарезками, лёгкими закусками и фруктовыми тарелками.

Анатолий, жестом фокусника с лёгким хлопком открывает бутылку и разливает пенящийся напиток по хрустальным бокалам.

— За наше случайное знакомство, — провозглашаю я тост.

Аллочка не понимает иронии и молча поддерживает.

Вечер движется своим чередом, и моя спутница, которая словно яркая, но далёкая комета приковала к себе на время все взгляды, успевает примелькаться.

Конечно, время от времени подруливают и кавалеры с целью пригласить её на танец. Сначала это практически хрестоматийный «торговец гвоздиками» с Кавказа, затем немного сумрачный и изрядно набравшийся мужичара, похожий на рабочего-вахтовика.

Во втором случае я даже всерьёз напрягаюсь, однако всё обходится мирно и без хамства. Девушка достаточно явно демонстрирует желание никуда не уходить, а продолжать сидеть за столом и употреблять шампанское, закусывая деликатесами. Силком её на танцплощадку, понятно, никто тащить не собирается.

Вообще, на мой взгляд, большинство подобных ссор провоцируется самими барышнями из любопытства, а также скудности фантазии и недоразвитости инстинкта самосохранения. Любят они доводить ситуацию до края, не осознавая, что та легко выходит из-под контроля, и обратно не возвращайся, сколько губки ни надувай и ножками не топай.

Наконец, оркестр играет что-то томное и неспешное, и мы вместе с Аллой направляемся к танцующим парам. Но до места назначения не доходим.

— Муха, — я едва не врезаюсь в своего приятеля. — Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами?

Поэт тоже старательно изображает удивление. С момента нашей последней встречи прошло не более суток.

— Фёдор?! — восклицает он, — Вот уж не ожидал.

Мой вариант внедрения в узкую игровую компанию вызывает у него немалый дискомфорт. Поэт испытывает муки совести, которые, однако, уступают перед страхом потери единственной жилплощади.

— Алла, королева моего сердца, — громко и безвкусно представляю я свою спутницу. — А это — сам Владлен Алый, выдающийся поэт современности. Аллочка, ты не слышала про него?! Обязательно ещё услышишь. Ну что мы здесь стоим? Давайте выпьем за встречу!

Украдкой оглядываясь по сторонам, я оцениваю обстановку в зале. На себе ощущаю как минимум пару заинтересованных взглядов. Поскольку принадлежат они мужчинам и направлены не на мою «инопланетянку», а лично на меня, делаю вывод: моя наживка уже замечена. Сейчас они, как минимум, принюхиваются к ней.

Мой новый друг, официант Анатолий курсирует между кухней и нашим столиком. Он заполняется бутылками с запотевшей водкой и местным коньяком. Алла вытаскивает Муху танцевать, очарованная его поэтическими успехами. Я изучаю зал.

«Адмирала» я замечаю ещё до появления Мухи. Крупный пожилой мужчина с благородной сединой в ослепительно белой накрахмаленной рубашке и неуставной фуражке, вроде как у яхтсмена. Ну а что, солидный человек в возрасте имеет право на чудачества.

Рядом, не скрывая знакомства, находится крепкий парень, которого я опознаю, как «Пловца». То ли охранник, то ли «правая рука». Сидят скромно, с графинчиком чего-то тёмного и блюдом фруктов. С другой стороны, понятно чего. Коньяк у них в графине, виски тут вряд ли в ходу.

Третьего показывает сам Муха. «Баритон» проводит время с дамой, темноволосой и симпатичной, хотя, на мой вкус, чересчур длинноносой. Своего знакомства с Адмиралом он не показывает, а вот по мне тоже несколько раз «мазанул» взглядом.

После танца Алла идёт ко мне, а Муха, «заруливает» к «Адмиралу». Они о чём-то горячо, но недолго беседуют.

— Пойдём, — говорит он, отчаянно краснея, — знакомые зовут за свой столик.

Пока я договариваюсь с официантом о смене дислокации, мою спутницу уже принимают, как дорогую гостью. Седой церемонно лобызает ей ручку, а «пловец» отодвигает стул. Меня тоже встречают приветливо. Милейшие люди.

— Володя говорит, праздник у вас? — интересуется «Адмирал».

— Гонорар обмываю! — киваю в ответ. — Сборник повестей и очерков в печать ушёл. Сто тыщ экземпляров.

— А в деньгах это сколько? — слегка прямолинейно интересуется «Пловец», — я всегда думал, что писателям копейки платят. Не то что спортсменам.

Он напрягает грудные мышцы и плечи, распирая белую майку на радость Аллочке. Я в этот момент получаю законное право возмутиться.

— Десять копеек с экземпляра, не хочешь? — говорю, — десять тыщ рублей, как с куста!

Я нахожусь в достаточном подпитии, чтобы вытащить лопатник и продемонстрировать ему, а затем и Алле плотный пресс зажатых там червонцев. Совсем как в анекдоте времён дикого капитализма, когда барыга говорит качку: «Разве у тебя пресс? Вот это пресс!»

Всего там сейчас чуть меньше ста рублей, остальное — нарезанная бумага. Но впечатление производит, я аж сам вдохновляюсь.

— И на что потратить планируете? — любопытствует «Адмирал».

— «Жигули» куплю, — делюсь с ним планами, — мне льготную очередь обещали.

— За это стоит выпить! — тостует он.

— Анатолий, шампанского! — поддерживаю идею.

Такой план я и предложил Мухе изначально, «подставить» меня каталам, чтобы соскочить с долга, или хотя бы скостить его часть. Так сказать, отработать «натурой».

Дело подлое, но на удивление частое. Фраера обыгрывают на какие-нибудь невероятные деньги, которые он отдать не в состоянии. А затем предлагают выход. Фраер, словно птичка в клювике, таскает им в катран друзей-приятелей, а за это его долг уменьшается.

Он ведь человек свой, не пришлый «с улицы». Ему верят. Так, в лапы к каталам попадают люди осторожные и денежные, которые оставляют суммы, которых первоначальный фраер никогда в руках не держал. Этакий «троянский конь» в человеческом обличии.

Муха, к его чести, сначала категорически отказался, что ещё серьёзнее укрепило меня в желании его выручить. Мне стоило больших трудов убедить его, что только так мне можно попасть за карточный стол без предварительного обхаживания и высматривания, которым обычно занималась эта компания.

Что-то мне подсказывало, что они здесь чужие, гастролёры и «работают» на свой страх и риск. Не зря прячутся в санатории и так тщательно выбирают жертву. Опасаются подстав. Но здесь им просто подаётся всё на блюдечке. Сферический лох в вакууме.

— Фёдор, а как вы здесь проводите свободное время? — кидает пробный мяч «Адмирал», — чем занимаетесь?

Вместо ответа, весьма ощутимо хлопаю по бедру Аллочку.

— Свинья, — шумно возмущается та.

«Адмирал» многозначительно улыбается. Моя степень опьянения кажется ему достаточной.

— Вы в карты играете? — спрашивает он, — в преферанс?

— Он у нас бог преферанса! — подмигивает Муха.

— Никаких карт! — возмущается Аллочка, — опять засядешь на сутки, тебя оттуда клещами не вытащишь!

— Играю! — заявляю ей назло.

— Учти, я у мамы больше денег занимать не буду, — явно апеллирует она к неким событиям в прошлом.

«Переигрывает», — думается мне, но оказывается в самый раз. Быть ей «примой» в своей филармонии с такими-то талантами. «Адмирал» на этих словах обменивается с «Пловцом» многозначительными взглядами и поднимает тост «за знакомство».

Алла танцует по очереди со всеми мужчинами за столом кроме меня и ведёт себя шалависто. «Адмирал» относится к этому с лёгкой иронией, а вот «Пловец» похоже «западает».

Я перехожу на водку. Она хороша тем, что прозрачная и выглядит в точности как минералка в стакан с которой я её аккуратно и сливаю. Спустя некоторое время мне удаётся удачно его перевернуть, обнуляя схему. Так что от спиртного во мне один запах, хотя со стороны кажется, что развезло уже серьёзно.

Для меня это отличный повод отлучаться в туалет и задерживаться там всё дольше. Никого это не расстраивает, все, похоже, даже рады, ведь Аллочка без меня ведёт себя ещё смелее.

— Ты здесь? Федя, ты в порядке? — голос Аллы звучит под самой дверью туалета.

— Достала?

— Вот, — она протягивает мне ключ. — Только учти, я в кражах не участвую. Если там что-то пропадёт, сдам тебя в милицию по полной программе!

— Успокойся, — говорю, — мне это нужно в исключительно познавательных целях. Смотри, чтобы никто наверх не пошёл.

— Не пойдут, — хихикает она. — Мне Коля уже свидание на завтра назначил.

— Это который?

— Который спортсмен.

— Пойдёшь? Только учти, он скоро совсем бедный будет.

— Тогда не пойду.

Аллочке нравится дурить людей. Делает она это вдохновенно и с душой.

— Тогда возвращайся, не разочаровывай народ.

Ключ основательный, с металлическим жетончиком вместо брелка. Номер пятьдесят два. Значит, мне на пятый этаж. Уже поднимаясь по лестнице, вспоминаю про то, что на этаже вполне может быть дежурная.

И присутствовала она там вовсе не для удобства постояльцев, а ради того, чтобы следить за распорядком дня и моральным обликом. Вдруг в номер к себе даму приведут после 23.00? Непорядок.

К счастью, на «люксовом» пятом этаже поста не обнаруживается. Серьёзным людям разрешается жить без присмотра.

Перед самой дверью с табличкой замираю. Вдруг я просчитался? Вдруг там кто-то в номере задержался и решил вздремнуть, вместо того чтобы в ресторане прохлаждаться?

Вероятно такое? Вряд ли. Муха про других людей не упоминал, а ведь последняя игра почти сутки тянулась. Должен ведь он был заметить следы ещё одного постояльца в таком случае. На всякий случай сначала стучу. За дверью тишина.

В прошлой жизни у меня разное случалось, но вот проникновение в чужое жилище впервые. До поездки в Ялту я был исключительно законопослушным человеком, а после сказывались ограничения другого характера. В инвалидной коляске по чужим хатам не полазаешь. Так что, борясь с сомнениями, решительно проворачиваю ключ в замке.

В крайнем случае скажу, что дверью ошибся. Замки в эти времена типовые, про это, вон, даже целый фильм сняли. «Ирония судьбы», называется. Так что жилец такому визиту удивится, но вряд ли заподозрит меня во враждебных намерениях.

Толкнув дверь быстро захожу внутрь. «Люкс» выглядит пристойно, ковёр на полу, мягкие кресла, даже телевизор, а это уже претензия на роскошь. Номер двухкомнатный, через приоткрытую дверь видно угол полутораспальной кровати.

Ради любопытства заглядываю в шкаф и вижу там висящий на вешалке мундир. Действительно, контр-адмирал, даже награды какие-то имеются. Ладно, Фёдор, ты тут не на экскурсии и время терять нельзя. В любой момент хватиться могут.

Зачем я здесь? Хочу понять, как обыграли Муху. Потому что завтра здесь сидеть уже мне. Если это крап, или «ловкость рук», то с этим я справлюсь. Поймаю их на «финте» и будут они кругом виноватые. У меня появится основание все Мухины долги «обнулить». С соответствующей поддержкой, конечно, но это уже другой разговор. А если нет? Если они по-другому обыгрывают?

Посередине гостиной стоит большой стол. Вокруг него четыре стула, а на нём пепельница, полная раздавленных окурков. Игра идёт здесь. Оглядываю комнату на предмет естественных зеркал. Шифоньер с полированными боками стоит в коридоре. Немного зеркалит телевизор, но он в углу, хрен что в нём увидишь с любой точки. Сам стол накрыт тканевой скатертью.

Я даже внутрь шифоньера залезаю, чтобы поглядеть, не наверчено ли там секретных отверстий для наблюдения. Ни-че-го.

Так, Муха сидел спиной к окну. Что у нас сзади? Стёкла могут зеркалить, но сейчас они плотно закрыты задёрнутыми шторами. Основательными такими портьерами, хоть днём спи. Муха рассказывал, что при электричестве играли, значит, так и было. А насколько плотно они задёрнуты? Повинуясь интуиции, толкаю балконную дверь и выглядываю наружу.

Глава 20

— Хреново выглядишь! — вместо «здрасти» говорит мне Алла.

— Спасибо, я старался.

Небритая физиономия, покрасневшие глаза, ради которых утром мне пришлось нюхать разрезанную луковицу и зализанные под расчёску ещё влажные волосы создавали в глазах любого стороннего наблюдателя картину похмелья. Если даже Аллочка со своим театральным стажем оценила, значит, и для моих новых приятелей из «Приморской» сойдёт.

Мы появляемся в гостиничном ресторане в половине одиннадцатого. Здесь почти пусто. Завтрак ещё подают, но обычно отдыхающие выдвигаются на пляж пораньше, чтобы занять место поближе к воде, а до обеда ещё далеко. Такой своеобразный пересменок.

— Фёдор! Алла! — машет нам рукой «Пловец», — идите к нам.

На лице у «Адмирала» при виде моей спутницы появляется лёгкая досада, зато «Пловец» в восторге. Он галантно отодвигает Аллочке стул возле себя, и едва не приобнимает здороваясь. Только суровый взгляд «Адмирала» его останавливает.

Алла сегодня одета не в пример скромнее вчерашнего, но, на мой вкус, пожалуй, даже обаятельнее. Лёгкое летнее платье, облегающее фигуру в правильных местах, югославские босоножки на каблучке, на голове соломенная пляжная шляпка.

— Полечиться не желаете, — предлагает «Адмирал», — местное пиво весьма неплохое.

— А вы будете? — интересуюсь.

— Мне рано, — отвечает он, — я в такой час кофе предпочитаю.

— Тогда и я воздержусь, — говорю. — Тоже кофе выпил бы, если тут приличный.

— Я попрошу, чтобы сварили приличный, — говорит мужчина и кивает «Пловцу».

Тот молча встаёт и уходит в сторону кухни. Точно, на подхвате. И кофе принести и в морду дать, если понадобится. Возвращается он совсем скоро, а потом официантка приносит две маленьких кофейных чашки, мне и Аллочке, хотя её до этого ни о чём не спрашивали.

Лезу в бумажник за чаевыми, но «Адмирал» останавливает меня величавым жестом ладони:

— Я угощаю.

Кофе мы пьём в тишине. Где-то в глубине здания мурлычет радио. С улицы раздаются детские крики, громкие и бессмысленные как у птиц. В дальнем углу зала появляется уборщица с большим цинковым ведром, и, не стесняясь нас, принимается мыть пол.

«Адмирал» выдерживает паузу. Раз я пришёл, значит, собрался играть, не кофе ведь выпить заглянул. Для этого мест в Ялте достаточно. Значит, как «клиент» я уже созрел. Осталось только не спугнуть.

— Володя вчера говорил, вы в преферансе сильны? — запускает он пробный шар, — неужели сильнее его играете?

— Ещё бы, — говорю, — как ребёнка его обыгрываю. Он со мной за один стол играть боится сесть, знает что без штанов его оставлю.

Хвастаюсь, ничуть не боясь спугнуть своего собеседника. Такие вот самонадеянные, как бы сейчас сказали «мамкины гроссмейстеры», для катал самая лакомая добыча. Обычный человек может испугаться проигрыша и пойти на попятный. Привыкший побеждать будет упираться из собственной глупой гордости, пока его не нагрузят по самые брови.

— Оставит он без штанов, — ехидно заявляет Аллочка, — ты сегодня свои штаны едва нашёл! Ты на себя посмотри, игрок! Домой иди, отсыпаться.

— Цыц! — я хлопаю по столу ладонью, и сам морщусь, словно от головной боли, — без тебя разберусь, играть мне или нет. Раскомандовалась!

Аллочка надувает губы и назло мне принимается строить глазки «Пловцу».

— Может, в другой раз? — интересуется «Адмирал», пряча улыбку.

— Я в порядке, — заявляю. — А кто четвёртый? Вовка-поэт?

— Нет, он как раз и составлял нам компанию, — объясняет мужчина, — но сегодня приболел. Я понадеялся, что вы его замените.

Приболел, да. На двадцать «косарей».

— Жалость, — говорю, — какая. А вчера вроде бодро выглядел.

— Продуло, наверное, — «Адмирал» разводит руками, — ангина. Он вчера уже на самочувствие жаловался, даже раньше спать пошёл из за температуры. Неужели не помните?

— Я, честно говоря, не всё помню, — признаюсь, — отравился я вчера чем-то. Видимо, чахохбили было несвежее.

Аллочка фыркает презрительно. «Адмирал» сочувственно кивает.

— К местной кухне не сразу привыкаешь, — говорит он, — А так, вы вчера и с четвёртым нашим партнёром познакомились. С Эльдаром. Очень культурный, между прочим, человек.

На самом деле, не только познакомился, но и пошёл танцевать с его дамой, той самой носатой брюнеткой, которую представили как Жанну. Аллочка тогда закатила мне сцену ревности, после которой мы вполне оправданно смогли удалиться.

Ключ к тому моменту моя спутница вернула на прежнее место, как раз в то время, пока жаловалась «Адмиралу», что я жуткий кобель и транжира. К прикосновениям со стороны нетрезвых дам мужчины относятся без особой подозрительности, а зря.

— Что-то припоминаю, — говорю, — он, кажется, художник?

— Певец, — поправляет «Адмирал».

Аллочка закатывает глаза.

— Тогда пойдёмте, — предлагаю, — А то у меня завтра поезд, время терять не хочется. Где у вас тут играют?

Картёжники снова переглядываются. Мой пассаж с поездом подсказывает им, что долгой «прелюдии» придётся избежать. Ходить за мной неделю, как за Мухой, у них не получится, да и мне тратить на них столько времени на них неохота.

Мы поднимаемся на пятый этаж уже знакомой мне дорогой. Аллочка ахает «люксу», причём, не слишком сильно играя. «Адмирал» изображает гостеприимного хозяина, показывая интерьеры, хвастается отдельным санузлом, а потом щёлкает ручкой телевизора и блондинка залипает на ползущие по полю комбайны.

Коля-пловец приводит четвёртого игрока — Эльдара. Тот тоже прихватил с собой даму. Я так понимаю, для отвлечения Аллочки, чтобы не лезла мне под руку и не мешала играть. Брюнетка Жанна в тёмном платье, чересчур вечернем для такого времени суток, очень выгодно подчёркивающем фигуру.

Минус на минус действительно даёт плюс. Алла усаживается вместе с Жанной возле низкого столика и принимаются листать какие-то журналы мод, с толстыми вкладками швейных выкроек посередине.

Меня сажают на место Мухи, спиной к окну. Щель в задёрнутых шторах сейчас заметнее, чем ночью, но всё равно в глаза не слишком бросается. Обычная небрежность.

— По копейке? — предлагает Эльдар, глядя на меня.

Я оправдываю его мысли и презрительно кривлюсь.

— Пустая трата времени, — говорю, — давайте с десяти копеек начнём.

— Вот это разговор! — радуется «Адмирал», — рад, что вас не ошибся, Фёдор. Солидного человека сразу видно. Я тоже не люблю по мелочёвке играть. Азарт не тот, а я вижу, вы человек азартный.

— Не то слово, — вздыхает Аллочка.

— Ну давайте, — соглашается Эльдар, вроде как с сомнением.

Первую «пулю» я играю настолько плохо, что даже каталы начинают беспокоиться. Вдруг я психану от такой своей невезучести, и уйду. Под конец даже подыгрывать начинают, явно занижая свои заказы и пасуя под мои, хотя могли бы, вистуя, оставить «без одной» или даже «без двух».

Всё равно в финале я умудряюсь проиграть более трёхсот рублей.

— Рассчитываемся? — тянусь за бумажником.

— Неплохо бы, — говорит Эльдар.

Он вообще всем видом показывает, что человек не денежный и в этой компании случайный.

— Вы ведь не уходите? — встревает «Адмирал».

— Нет, конечно. — мотаю в ответ головой.

— Вот после и рассчитаетесь, — он качает седой головой, — человек вы серьёзный, мы вам доверяем.

Повторяется та же история, что и с Мухой. Проигрывать деньги, которые не держишь в руках и которые представляют из себя лишь сказанные вслух цифры куда легче, чем кровные, которые достаёшь из кошелька. Также и с выигрышем. Почувствовав в руках хруст купюр, легче остановиться. Тогда как воображаемые десять тысяч ничем не отличаются от двадцати или тридцати.

Такие уж особенности у нашего скудного человеческого воображения. Бумажную купюру в сто рублей проиграть легче, чем на словах тысячу в долг.

— Фёдор, ты мне обещал шляпку купить! — капризно заявляет Алла.

— Куплю, — говорю, — хоть две. Не отвлекай только.

В следующем круге ситуация повторяется, и мой долг дорастает до семисот. Играю я совершенно бестолково, следя вовсе не за своими успехами, а за реакцией партнёров по столу на расклады у меня на руках.

— Нет у вас минералочки, случайно? — я смахиваю рукой несуществующий пот со лба. — Душно что-то.

Каталы обмениваются понимающими взглядами. Моё похмелье кажется им причиной столь скверной игры. Молчаливый Николай, подчиняясь жесту «Адмирала» доходит до холодильника и приносит мне бутылку «Ессентуков». В номере есть даже такая роскошь, как собственный небольшой холодильник. Пью прямо из горлышка.

— Может, по рублю, — предлагаю. — Дадите отыграться?

— Ну, я даже не знаю, — сомневается Эльдар.

— Федя, не надо! — подаёт свой голос Аллочка.

— Надо, Федя, надо! — посмеивается «Адмирал».

Вот это ему, гниде, отдельно припомню.

— По рублю, — давлю голосом.

— Хозяин, барин, — соглашается наконец «баритон».

В гостинице тихо, пятый этаж с «люксами» и «полулюксами» вообще, похоже, не слишком плотно заселён. Номера тут дороговаты для простого советского человека, а «непростые» ищут гостиницу попрестижнее.

Но в соседнем номере явно кто-то есть. Сначала там включается пылесос, словно туда пришло «обслуживание в номерах». Нас, по какой-то причине оно минует, но это можно объяснить, если на двери вывесили табличку «не беспокоить».

В простых номерах такое вряд ли прокатит. Никто не станет нарушать график уборки ради капризов постояльцев. А вот в «люксе» может сработать. Нас, по крайней мере, не беспокоят.

Затем включается радио, что-то задорное, молодёжное с бодрыми мелодиями и звонкоголосыми ведущими. Потом телевизор: «Агроном Виталий Буряков из колхоза „Красные репки“, обходит опытное поле озимой пшеницы сорта „Тимирязевская“…».

Точно, телевизор. По нему «Сельский час» шёл, значит, ещё не закончился. В названии колхоза не уверен, может не расслышал правильно. Потом снова гудение. «Уборка номеров» вернулась? Про «Красные репки» посмотреть? Нет, тише гудит, вроде фена для волос.

— Беспокойные у вас соседи, — говорю. — Деятельные очень.

«Адмирал» снова пожимает плечами, мол «ничего не поделаешь, никто не застрахован».

Фортуна, между тем, поворачивается ко мне передом. В следующую «пулю» я не только отыгрываюсь, но и «нагружаю» остальных на две тысячи. В основном «Адмирала» и оперного Эльдара.

— Фёдор, я ухожу! — решительно встаёт Аллочка, — ты мне обещал не больше часа, а сейчас уже три! — она тычет мне под нос крохотные часики на запястье.

— Ты глупая, что ли?! — свирепею я, — ты что, не видишь, что мне карта идёт?!

Поднимаюсь из за стола, в раздачах всё равно пауза, и встаю напротив Аллы. Мы просто орём друг на друга. Остальные с интересом наблюдают.

— Вот и забирай выигрыш, пока она идёт! — говорит Алла совершенно правильные слова. — В кои-то веки повезло!

— Мне не повезло! — кричу, — Сколько тебе объяснять, играю я хорошо!

— Хвастун!

— Я для тебя стараюсь, дура! «Жигули» куплю, тебя катать, и ещё на гараж останется!

— Ты как хочешь, а я пошла! — Аллочка разворачивается, и не прощаясь хлопает дверью.

— Я сейчас! — бросаю остальным и выбегаю вслед за ней.

* * *

— Не сбежит? — вальяжно откинулся на спинку стула Эльдар, — сейчас эта фифа присядет ему на уши…

Никаким тенором он, естественно, не был. До встречи с «Адмиралом» он был мелким мошенником «на доверии», работая в паре с Жанной. Чаще всего они обирали доверчивых пенсионеров, сообщая тем про «денежную реформу» и обещая поменять сбережения прямо на дому. Взамен «гробовых», которые часто сберкассе не доверялись, жулики оставляли расписку с красивой печатью и испарялись в пространстве.

— От бабок не сбегают, — ухмыльнулся седовласый, которого все звали «Адмиралом», — тем более от халявы. Вон, повтори, что тебе шмара его вчера заливала? — обратился он к Николаю.

— У этого фраера хаза на Калининском, — охотно поделился «Пловец», — и денег, как у дурака фантиков.

— С чего бы ей откровенничать? — не поверил Эльдар.

— Втюрилась, — похвастался Николай, — на свидание звала. Такие настоящих мужиков сразу видят.

Николай был настоящим пловцом, правда, до серьёзных успехов, а тем более олимпийских медалей никогда не добирался. «Адмирал» подобрал его в команду на Сочинском курорте, где тот существовал за счёт щедрых, но престарелых дам.

— Вот когда фраер обеднеет, ты её и утешишь, — решил «Адмирал». — Может, ещё что полезное выболтает.

Во флоте он никогда не служил, и все свои знания о море почерпнул в мордовских лагерях. Там десять лет назад судьба столкнула шулера с капитаном дальнего плаванья, который неожиданно вернулся из рейса раньше срока.

Анекдотическая ситуация закончилась скверно. Капитан зарубил супругу и её любовника топором и сел на пятнадцать лет за двойное убийство. Прокурор просил «вышку», но судья сделал скидку на чистосердечное признание и положительные характеристики с места работы.

Добыть «липовые» документы и китель оказалось на удивление несложно, тем более что по улице в них «Адмирал» не расхаживал и демонстрировал только в узком кругу.

Легенды оказались успешными, и шайка катал «гастролировала» всё лето, катаясь с курорта на курорт. В Ялте они уже задержались. Фраер Федя, должен был стать финальной жертвой.

— Без меня не начали? — в дверь как раз просунулась его голова. — Бегу уже.

— Ждём, — приветливо отозвался «Адмирал», торжествующе кивая остальным, — Иди, колоду сдвинешь.

Взгляд седовласого мужчины говорил: «От бабок не сбегают».

* * *

— Поругались? — сочувствует Николай.

Видно, что не от сердца говорит. Злорадствует. Но мне и подыграть не жалко.

— Надоела уже, — говорю, — сил моих больше нет. Истеричка.

— Всё равно красивая баба, — причмокивает он, дразня.

— Ты хочешь, чтоб и в картах, и в любви везло, — похохатывает «Адмирал», — Так, милый друг, не бывает. Ты и так нас тут без ножа режешь, должно же тебе где-то в ответ аукнуться? Хоть какая-то мировая справедливость?

— Нет никакой справедливости, — ехидничаю, закрывая ему пулю, — извольте ещё сорок вистов «в гору». «План Маршалла» в чистом виде.

— Силён, — восхищается «Адмирал». — Не врал Володя, ты и правда игрок от бога. Разгромил!

— Отыграться дашь? — подаёт голос Николай. — По червонцу за вист?

Голос его звучит глухо, и тишина в этот момент в комнате устанавливается максимальная. Понимаю, что это и есть та самая партия, та самая «пуля», к которой меня весь день и вели. И кандидат выбран правильный.

Несмотря на моральную подготовку, этот Николай действительно меня подбешивает. А будь, Аллочка и правда моей девушкой, я бы сейчас был на сплошных эмоциях. Мало того, чтоб обыграть, так ещё и появляется возможность соперника потенциального унизить.

Червонец за вист, это очень много. Меня прошибает пот, уже не наигранный, а самый настоящий. Точно ли я всё просчитал? Нигде не ошибся? Это не пляжные шулера, люди серьёзные и, судя по истории с Мухой, безжалостные. Их именно обыграть надо сначала, чтобы они кругом неправы оказались, если выкручиваться станут.

Справится ли Алла? Мы с ней первый раз в таком серьёзном деле вместе. Вдруг струсит, да и бросит меня тут одного, на растерзание. Вроде как понятно всё, и в то же время я тут один среди чужих в полной изоляции. Как в подводной лодке, иду по приборам.

— Можно ещё минералочки? — прошу.

— Жанна, принеси! — кидает «Адмирал» команду, словно собачке.

Та безропотно поднимается из кресла и приносит мне воду, на этот раз перелив в хрустальный стакан. Идёт, покачивая бёдрами, а когда ставит минералку передо мной, невзначай прижимается к плечу мягкой грудью. Эльдар не реагирует, все присутствующие не сводят с меня глаз.

Делаю глоток и прокашливаюсь.

— По червонцу, так по червонцу, — говорю, — раздавайте.

Глава 21

«Адмирал» небрежно, напоказ тасует колоду. Я сдвигаю. Карты парами ложатся на мягкую скатерть. Сама собой за столом устанавливается тишина. С раскладами они не мухлюют, это я уже определил. Может, ловкости не хватает, а. скорее всего, надобности нет, потому что фокус в другом состоит.

Крапа тоже нет, тут не пляжные «каталы» собрались, у них тут всё «по-честному» за одним маленьким исключением, так что не подкопаешься. Пожалуй, если бы не мой рейд днём ранее, я бы и не догадался в чём дело, а даже если бы и «выкупил», то сопротивляться бы и не смог, пожалуй. Сам бы соскочил, а вот долг Мухи отыграть бы уже не смог. Уж больно выглядит всё конспирологически и натянуто.

«Адмирал» сидит напротив меня, Эльдар по левую руку, а Николай по правую. Игра идёт спокойно. Я объявляю «шесть на пиках» и забираю свои, потом по очереди играют «Адмирал» и Эльдар. Потом идут два круга «распасов», на которых Николаи и я записываем себе «в гору» одну и две соответственно.

Стандартный преферанс — игра стратегическая и медленная. В консервативной «Сочинке» можно одну пулю целую ночь расписывать. Нет там особых неожиданностей. Не приспособлена она для ошкуривания лохов в экспресс-режиме.

В таких случаях больше в ходу вариации с повышенной азартностью. Такова упомянутая мной «Ленинградка», с её «карательными» распасами.

Мы играем в самый жёсткий вариант Ленинградки. Распасовка идёт прогрессирующая. Если в первом круге за каждую взятку «в гору» пишется 2 очка, то во втором круге уже 4, в третьем 8 и так далее по нарастающей.

Выйти на каждом круге тоже всё сложнее. Если после первого достаточно «шестерной» игры, на втором требуется «семирная», на третьем «восьмирная», а дальше, обычно не дотягивают. У кого-нибудь, да не выдерживают нервы. Потому как штрафы за недобор при выходе тоже удваиваются.

Радио в соседнем номере предлагает: «А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер». «Адмирал» с улыбкой пасует, Эльдар тоже. Мне на распасы не хочется крайне. У меня на руках длинные пики и червовый марьяж. Туза не одного, но это не показатель. Напихают взяток при таком раскладе только так. На третьем круге это уже по 8 «в гору» за каждую.

Любопытно, в колоде четыре туза. Значит, у моих соперников либо у каждого по два, либо три, и один. Пасовать на трёх тузах, если верить старой байке, способен только начальник станции «Жмеринка». Говорят, его за такие фокусы сам Нестор Махно расстрелял.

Либо кто-то здесь хочет повторить его подвиг, либо тузы лежат в прикупе. Рискую, объявляя «семерную» и забираю из прикупа мусор, мелкие крестушки.

Меня сажают без трёх. Подключаем математику и имеем 24 в гору, а поскольку штраф удваивается, то это уже 48. Переводя на язык денег — четыреста восемьдесят вистов или четыре тысячи восемьсот рублей.

— Магомету не идёт карта, Магомету пишут в гору, — посмеивается «Адмирал».

— Раздавай, — говорю. — Не мели языком.

Звучит грубо, но в моём положении оправданно. За пару минут я лишаюсь всего своего прошлого выигрыша.

— Со всем нашим удовольствием, — сообщает он.

На «ровной дистанции», немного улучшаю своё положение. Играю «шестерную», а потом и «семерную». На вистах оставляю «без одной» Эльдара. По классу игры соперники мне значительно уступают, верные расклады не ловят, но в критических случаях чудесным образом оказываются в курсе моих карт.

Снова случаются распасы. Врубается радиоприёмник, на этот раз удивительно в тему. «А горы всё выше, а горы всё круче, а горы уходят под самые тучи», — декламирует бодрый голос. «Адмирал» и Эльдар пасуют, и седой мужчина с любопытством поднимает глаза на меня. Мол, как поступите, молодой человек?

— Пас, — говорю, — Вы, товарищ адмирал, конечно, не полковник, но правил это не отменяет.

Намекаю на поговорку: «Полковник был большая сука — он пасовал при трёх тузах. Ему придумана наука — он девять взял на распасах». Немного ошибаюсь, тузы оказываются у Эльдара. Берёт он не девять, а восемь, что тоже замечательно. Цифра у него на горе мигом повисает астрономическая.

Эльдар охреневает, и оглядывается на лидера этой компании, с выражением «да что же это творится, люди добрые?». У самого «Адмирала» на лице даже не досада, а сплошное изумление. Он вертит шеей, прислушиваясь к звукам, доносящимся из за стенки. Радиоприёмник смолкает на полуслове, и в комнате устанавливается звенящая тишина. Слышно даже, как Жанна страницами шуршит.

В следующем круге раздаёт «Адмирал». Эльдар, струсив, пасует, чтобы выйти из распасов, надо объявлять «восьмерную».

В соседней комнате гудит пылесос. Может, там горничная развлекается? Поработает немножко, потом радио послушает, потом снова за работу?

— Пас.

Николай мнётся, его щёки сильно краснеют, словно он сидит на морозе. «Пловец» кидает жалобные взгляды на «Адмирала», тот едва заметно кивает.

— Восемь пик.

— Пас, — Эльдар пытается подыграть приятелю, надеясь, что у меня мусор.

— Вист, в открытую.

Николай явно погорячился. Я сажаю его «без четырёх». Даже отвлекаться на подсчёт пока не буду, но долг Мухи, я, кажется, отыграл. Самое славное, что эти ребята в полной растерянности. Они волнуются и начинают ошибаться. А я громлю их в полном соответствии с карточной наукой.

Дольше всех держится «Адмирал», но и он не выдерживает и заявляет мизер, в который я загоняю длинный «паровоз» из пяти взяток.

— Да что за фуфло?! — вскакивает из за стола «Пловец». — Я сейчас вернусь.

— Если игру прерываем, то рассчитываемся немедленно, — говорю. — Или доигрываем, и после решайте все свои неотложные дела.

— Слышь, фраер, ты мне не указ! — тут же вызверивается Николай.

Он быстрым шагом направляется ко входной двери, распахивает её и утыкается носом в монументальный торс Игорька. Того самого борца-вольника из «Трудовых резервов», который очень любит крем-брюле и с которым мы познакомились на Массандровском пляже. Откуда Игорёк взялся в «Приморской» гостинице? Я пригласил, разумеется. А то советские деньги плохо подходят для переноски крупными суммами. Надорвусь еще.

— Вы номером ошиблись, — лепечет «Пловец».

Перед Игорьком он не смотрится абсолютно. На полголовы ниже и почти вдвое уже в плечах.

— Это ко мне, — говорю, — кореш мой. Заждался, видимо, заскучал. Мы скоро! Мы ведь скоро?

— Д-да, — внезапно начинает заикаться «Адмирал».

— Ну вот и отлично, — говорю Игорьку, — Ты присядь пока, с девочкой, вон познакомься. Её Жанна зовут.

— А я Игорь, — говорит борец, — здрасте.

Кресло под ним отчаянно скрипит.

* * *

Причина побед моих соперников становится понятна мне ещё вчера. На балконе прямо напротив раздвинутых штор на подоконнике стоял бинокль, а рядом с ним размещалась деревянная табуретка для той ленивой жопы, которой приходилось наблюдать за игроками.

Я приложился к биноклю. Позиция спиной к окну у наблюдателя как на ладони. Даже если держать карты «поближе к орденам», самому-то игроку заглядывать туда всё равно нужно.

Значит, у играющих есть союзник, который полностью в курсе расклада у фраера. Но это ещё половина дела. Надо как-то передать информацию за стол. Это не будущее, в котором существуют «кликеры». Такие чудесные устройства, которые крепятся прямо к телу, и по радиосигналу вибрируют или, в варианте для мазохистов, колют иголкой в ритме азбуки Морзе.

В эти годы подобное устройство тоже возможно, только выглядеть будет слегка тяжеловато. Вроде как в фильме: «Приём-приём… доцент тупой, но аппаратура при нём».

Внимательно осматриваю балкон, не нахожу никаких подсказок. Пожалуй, единственная странность, это сильно стёртая краска на перилах у самой перегородки слева. Везде она свеженькая, а там дерево видно.

Так, раскинем мозгами. Откуда берётся человек на балконе? Сидит там безвылазно все несколько часов игры? С бутербродами и бутылкой, если приспичит по маленькой? Не исключено.

Другой вариант, наблюдатель появляется с соседнего балкона. Перегородки тут узкие. Встал ногой на перила, ногу закинул, и уже там.

Свешиваюсь с левой стороны и заглядываю на балкон. Там вижу достаточно несложное приспособление. Электрический удлинитель и сразу несколько проводов со штекерами.

Каждый штекер подписан: «П», «Р», «Т» и так далее. Что означают эти буквы — не знаю, но догадываюсь. Похоже на какой-то примитивный пульт управления, причём длины шнура вполне хватит, чтобы затянуть его с соседнего балкона на адмиральский.

Решаю на этом прекратить свою самодеятельность. Неизвестно, кто живёт в соседнем номере и сидит ли он сейчас в ресторане вместе с остальными, или решил не светить свою физиономию и остался внутри. Фактов для размышлений мне уже достаточно.

На следующий день все первые раздачи я трачу на то, чтобы понять сигнальную систему шулеров. Звуков в их распоряжении не так много, и я пытаюсь сопоставить болтовню телевизора, песни по радио и рёв пылесоса с конкретным раскладом у меня на руках.

Сначала я думаю, что они передают раскладку по мастям, потом количество потенциальных взяток, но в итоге выявляю следующую закономерность.

При «слабой» руке, подходящей для распасовки, включается пылесос. Если же, распасовка для меня опасна, но и для уверенной игры карты слабые, врубается радио. Именно на звуках радио, меня «вгоняли в распасы».

Телевизор говорит о сильной карте, с ним я легко беру заявленное. А фен, который гудит слабее пылесоса и на другой тональности, подаёт сигнал опасности. Он означает, что я занижаю заявку, и могу посадить, если против меня будут вистовать.

Самое любопытное, что человек, который наблюдает за картами, должен знать игру даже лучше «Адмирала», чтобы не просто семафорить, а давать годные советы.

Как только в голове у меня выстраивается эта система, мы с Аллочкой разыгрываем ссору. В коридоре я даю ей наставления, причём мои сигналы куда проще.

Я просто кладу с левого края карту определённый масти, в зависимости от которой надо включить нужный электроприбор.

Пики — пылесос.

Буби — телевизор.

Крести — фен.

Черви — радио.

После чего Аллочка, вместе с Игорем навещает соседний номер. Того, кто там находился, я до сих пор не видел и не знаю, но по плану его требуется аккуратно упаковать и заткнуть ему рот, чтобы взять управление в свои руки.

Алла, как самая спортивная из этой пары перелезает на наш балкон и продолжает наблюдение. Теперь мои соперники по-прежнему играют, подчиняясь советам, только сигналы подаю я. Здорово, правда?

Видимо, схема раньше не давала осечек, так что только после позорного мизера жулики замечают неладное. Но к тому моменту я успеваю нагрузить их по самые брови. Финита!

* * *

Пулю мы закрываем быстро. В соседнем номере воцаряется тишина, никто не отвлекает. Играют они скучно, без искорки, без куража, понимая, что проигрыш придётся отдавать.

По итогам вся троица, их сговора уже никто не скрывает, оказывается должна мне шестьдесят семь тысяч советских рублей. У Игорька глаза лезут на лоб, но он мужественно молчит.

Проиграв, «Адмирал» бросает всю свою вальяжность и напускные ужимки. Из под маски выглядывает настоящее лицо.

— На понт взял, — делает вывод он, — у своих крысить не по понятиям.

— Я не ваш, — усмехаюсь, — я сам по себе. А то, что продул ты, так играть надо лучше. Или ты отыграться просишь? Так я вот он я, никуда не ухожу.

— Не буду отыгрываться, — прикидывает «Адмирал», — чего ты хочешь?

— Глупый вопрос. Деньги, конечно.

— У меня столько нет.

— Ты здесь не первый день играешь, и не только со мной.

— А здесь что по-твоему? Ленинградский монетный двор?! — скалится шулер, напоминая в этот момент попавшего в капкан волка, — Для советских тружеников и пятихатка — великие деньги.

— Сколько есть наличными? — спрашиваю.

— Семнадцать тысяч.

Хрен его знает, врёт или нет. С точки зрения выигрыша сумма скромная, для обычного человека — колоссальная. До самой пенсии столько не заработать.

— Расписку Мухи, давай.

— Разболтал значит, сучёнок.

— Конечно, — говорю, — и остальные, сколько есть, тоже давай. Приму в зачёт долга.

Расписок оказывается три. Самая крупная от Владимира Мухина на двадцать тысяч. Ещё некий Константин Глебычев задолжал жуликам семь тысяч, а Семён Прядко — автомобиль Газ-21. Забираю обе, чтобы потом вернуть владельцам.

Сходимся с «Адмиралом» на трёх расписках и семнадцати тысячах рублей, после чего я подтверждаю, что больше претензий к этой гоп-компании не имею.

Уже на выходе, седой кричит мне в спину.

— Передай Юре, что я с тобой расплатился по-честному, и что завтра мы уезжаем.

Молча хмыкаю себе под нос. Я понимаю, о ком идёт речь.

* * *

— Я чуть не свалилась, — жалуется Алла, — мне босоножки снимать пришлось! И юбку задирать! Небось вся улица видела мой зад!

— Уверен, что зрители были в восторге, — говорю, — твой зад, это настоящая достопримечательность. Да что там, культурное достояние Ялты!

Игорёк густо краснеет.

— Тебе плевать, да? — Алла надувает губы, и тут же забывает про свою обиду, — много выиграл? Сколько?

— Очень много! — борец рад сменить тему, — целых…

— Тихо, — прерываю его, — всему своё время.

— Ты моё забрал? — влезает Муха, — отдали?!

— А куда мы идём?! — не успокаивается Аллочка.

— Праздновать, конечно, — отвечаю, — но сначала на почту.

Мы заходим уже в знакомое мне почтовое отделение, где занимаем стол, на котором посетители могут написать адрес на конверте или заполнить бланк телеграммы и я делю трофеи.

Мухе возвращаю его расписку, которую он немедленно рвёт на мельчайшие кусочки. Алла и Игорь получают по тысяче рублей. Деньги огромные и глазки девушки тут же загораются жадностью, а Игорёк просто хлопает ими, никогда не видевший за раз такую кучу денег.

— Положи на книжку, — советую ему, — иначе улетят, не заметишь как.

Борец кивает, но видно, что он уже готовится любоваться тем, как они «улетят», благо мест, чтобы спустить капиталы в Ялте достаточно.

Также демонстративно отсчитываю тысячу себе, на «оперативные расходы», а всё остальное, около 14 тысяч рублей отправляю почтовым переводом в детский дом в Пскове. Тот самый, про который мне подсказал налётчик с сиплым голосом. А может, и не в тот. Главное, на полезное дело деньги пойдут.

Нарочно делаю это при всех, чтобы в голову моим компаньонам не лезли дурные мысли, насчёт того, где я деньги спрячу, и как их у меня в случае чего «вытащить». «Золотая лихорадка», штука скверная и лечить её надо на корню.

— Ну а теперь, отмечать! — провозглашаю я, и мы вчетвером идём в «Тавриду», всё туда же на Набережную.

Душа требует праздника, не клоунского, игрового, который мы закатили с Аллой вчера, а именно расслабления после чудовищного стресса. Это со стороны могло показаться, что я не нервничал, на самом деле ого-го как.

Ресторан дорогой, с претензией на элитарность. Оркестр играет джаз. Мы поднимаем бокалы «за успех» и «за новые начинания». Затем Муха от облегчения, что вернул свою жилплощадь, переходит на крепкое. Никто ему не мешает и не осуждает. Игорёк увлекается закусками.

Мы с Аллой несколько раз выходим танцевать, делает это она умело и с удовольствием, да и я стараюсь не отставать, хотя за годы колясочной жизни и подзабыл, как это правильно делается.

После компания сама собой рассасывается. Игорёк берётся довести Муху до номера и «навалять любому по пути, если чё». А мы с Аллой долго стоим у каменного парапета, слушая почти невидимые в темноте волны и вдыхая их запах.

* * *

Старший следователь Симферопольского ГУВД Виктор Болотин терпеть не мог гостиницы. Нет в них ни бдительных пенсионерок, ни забивающих во дворе «козла» мужичков, ни молодых мамаш с колясками, часами кружащих возле подъездов.

Сплошное безразличие к окружающим. В соседнем номере убивать будут, никто не почешется. Что, собственно, и произошло.

— Отпечатки взяли? — переспросил он у молодого очкастого криминалиста, просто чтобы с чего-то начать беседу.

— Где? — вздохнул тот. — Тут двор проходной.

— Чашки, стаканы, личные вещи… что я тебя учить буду? — разозлился Болотин и прошёл дальше в номер. — Все здесь?

— Ещё один в соседнем номере, и двое этажом ниже, — сообщил коренастый, усатый опер, подглядывая в блокнот, — мужик и баба, возможно, семейная пара.

— Возможно? — удивился следователь.

— По документам, да, — объяснил опер, но документы у всех липовые. — Этим все шестеро друг с дружкой связываются в одну группу. Ну и гостиничные говорят, что их видели вместе. Приехали в одно время, проживают тут две недели, проживали, то есть, — поправился он.

Представительного вида мужчина сидел на стуле. Он был раздет до пояса, руки связаны за спиной, голова бессильно свесилась на грудь. Верхняя часть тела была в порезах и ожогах, очевидно, перед смертью его пытали.

— Это же «Адмирал»! — воскликнул Болотин.

— Откуда вы знаете? — поразился опер, — китель в шкафу действительно висит.

— Гастролёр он, — пояснил следователь, — картёжник. Деньги нашли?

— Какие деньги?

— Если он здесь уже две недели, сумму должен был собрать немалую, — Болотин рассуждал вслух, — отсюда и следы пыток. Спешили душегубы, про тайник выспрашивали. Если денег в номерах нет, их и надо искать. Ломбарды, сберкассы, кабаки… Кто вносит большие суммы, кто покупает дорогие цацки, кто в загул ударится… Ищите! Найдём деньги, найдём убийцу.

Глава 22

— Гражданка Евстигнеева, — почему вы с мужем решили развестись? — голос народного судьи звучал так громко, что раздавался словно отовсюду одновременно.

— Вы лучше у него спросите, — буквально взвизгнула Галя.

Её муж, добропорядочный и тихий доктор Евстигнеев поднял голову и внимательно посмотрел на свою супругу.

Он еще никогда не видел её такой. И, судя по всему, все присутствующие на этом суде были удивлены не меньше его.

Откуда только взялось это странное платье, сшитое из какой-то непонятной ткани, цветом напоминавшим газету? Вот буквально.

В районе груди, точно по центру, привлекала внимание газетная шапка с орденом Ленина и заголовком: «Отдыхающий в Крыму врач из первой градской больницы спас утопающую».

Когда Галочка двигалась, то платье еще и издавало звук похожий на шелест бумаги.

— Не сошлись характерами, товарищ судья, — ответил доктор дежурной фразой.

А что еще он мог сказать в такой ситуации? Как и любой приличный человек он использовал именно эту формулировку.

— Ах, не сошлись характерами? — снова взвизгнула Галочка, буквально взлетела, отчего-то превратившись в газетный лист, а затем спикировала на своего незадачливого супруга.

Доктор Евстигнеев инстинктивно вскинул руки для защиты головы, но это ему не помогло.

Галочка-газета ударила его с очень большой силой.

Доктор закричал и проснулся.

— Ах ты сволочь! Герой любовник недоделанный! Это была последняя капля Евстигнеев! — Кричала Галя уже по настоящему, буквально избивая своего мужа свернутой газетой.

— Галочка, ты чего? — доктор вскочил с хлипкого кресла-кровати куда был сослан после той злополучной заметки и попытался выйти из зоны поражения этой газеты повышенной мощности.

Но не тут то было. Его жена разъяренной фурией продолжала наносить удары а когда от газеты остались одни лохмотья перешла к более тяжелому вооружению. А именно к большому пляжному полотенцу с игривой надписью на французском: Bienvenue à Nice!

Это была настоящая гордость Галины Ивановны, три года назад один дипломат, только что вернувшийся из заграничной командировки отблагодарил гражданку Евстигнееву за организацию шикарного банкета целым набором полотенец, постельного белья и туфлями. Всё это он привез как раз из Ниццы.

Естественно, что и полотенца и белье, и туфли стали предметом зависти всех знакомых и друзей, над ними тряслись как над зеницей око и доставали их на свет только по очень важным случаям. Таким как поездка в отпуск, например.

После вчерашнего отдыха этот привет с Лазурного берега еще не просох, вывешивать на улице своё сокровище Галина Ивановна не рисковала, а в комнате и без него было душно и влажно.

Так что и само по себе тяжелое полотенце было еще и сырым, а это значит его боевые свойства выросли раза так в полтора, а то и в два.

И хлипкая майка-алкоголичка никак не могла стать достойной броней против этого чудовища.

— Сволочь! Кобель! Ты мне всю жизнь испортил, негодяй! Да я тебя сейчас просто закопаю, Евстигнеев, — не унималась Галина Ивановна, пока бегала за мужем нанося ему удары.

Тот, как и полагается воспитанному и, к тому же, робкому мужчине, даже и не думал отвечать на это жестокое нападение и только защищался, прикрываясь от полотенца чемоданом, стульями, крышкой от большой выварки, невесть как оказавшейся в комнатенке, которую они с женой снимали на время отпуска.

Последний предмет, как оказалось, наиболее хорошо подходил для самообороны. Получился этакий щит, который с успехом принимал на себя большинство ударов.

Со стороны это могло даже показаться забавным. Мужчина в одних полосатых семейных трусах и майке, как щитом закрывается от ударов женщины, которая выглядит как типичная мещанка старшего среднего возраста. В халатике веселенькой расцветки с огурцами и засаленными рукавами.

Халат, кстати, тоже заграничный, поэтому, что бы с ним не случилось, выкинут его примерно никогда.

Довершали картину бигуди и лицо в сметане. Вчера Галочкины профиль и анфас немного обгорели и проштрафившийся муженек бегал вечером в магазин за этим народным средством от ожогов.

Правда, эта забота не помогла, утром он всё равно впал в немилость.

— Галя, что случилось? — Жалостливо проблеял Евстигнеев когда «рука бойца колоть устала», — я же добился опровержения.

— Добился он! — слова мужа послужили катализатором для нового взрыва, — я тебе, гаду, покажу, чего ты добился.

Галочка с новой силой ринулась в атаку, и удары снова посыпались на импровизированный щит.

Впрочем, всё бы для доктора окончилось благополучно. В конце концов, всему виной была нелепая ошибка нерадивого журналиста, и, наверняка, после очередного визита в местную газету, правда бы восторжествовала, и ячейка совесткого общества сохранила бы своё существование.

Но как назло Галочкину ярость не выдержало и импортное полотенце. Оно зацепилось за край крышки и с треском порвалось.

А следом еще и халат подвёл, шов на рукаве треснул, и он, рукав, оторвался.

— Ах ты сволочь! Ты посмотри, что наделал! Убирайся отсюда, козёл! Видеть тебя не хочу! Эти вещи стоят дороже тебя! Вон отсюда!

Закончив тираду Галина Ивановна обессиленно рухнула на кровать. Та предательски заскрипела под её дородным телом.

А в голове у доктора как будто что-то перещелкнуло.

Он с каким-то холодным спокойствием собрал свои вещи в чемодан, оделся и не глядя на жену сказал.

— Иди ты в задницу, Галя. Вместе со всеми твоими тряпками, хрусталём, импортной мебелью со всем твоим ЦУМом. Сейчас я даже рад, что у нас детей нет. Развестись будет проще.

Он закурил, взял свои документы, деньги на билет до Москвы и уже в дверях бросил последние слова жене:

— Я возвращаюсь домой и развожусь с тобой. Пока что поживу у Петра Федоровича.

Заведующий отделением в больнице где работал Евстигнеев уже несколько лет каждый день говорил что тому надо бросить эту «торговую жабу» и найти себе нормальную бабу. Чем вызывал вполне обоснованную ярость у Галины Ивановны. Она знала отношение к себе начальника её мужа.

Через час Владимир Михайлович уже был на вокзале, где ему повезло. Нашлось одно плацкартное местечко на ближайший поезд в столицу, правда, как это обычно бывает в таких случаях, досталась ему верхняя боковушка возле туалета. Но это ничего, главное, что уже скоро он окажется в Москве.

Когда посадка на поезд уже началась, его внимание привлекла целая компания, очевидно студентов, которые провожали девушку.

— Тань, а может не поедешь? Зачем тебе сейчас в твою подмосковную Тмутаракань? Что ты там не видела? — спросил один из студентов, высокий и широкоплечий.

Таким мужикам Евстигнеев всегда завидовал. На них бабы всегда вешались. На фоне этого красавчика уже немолодой и щуплый доктор смотрелся очень непрезентабельно.

— Нет, Родик. Я же бабушке обещала. Она обидится. Да и Кольку, моего братца-охламона, я, считай, год не видела.

— Ну, как знаешь.

Вся компания попрощалась с этой молоденькой и очень милой девушкой, которая показалась доктору смутно знакомой, и она зашла в тот же вагон. В отличии от Владимира Михайловича у девушки было козырное место. Нижнее через два купе от проводника.

Видимо грядущий разрыв с супругой, которая была еще и старше него на почти десять лет, так повлиял на доктора. Он даже засмотрелся на эту Таню, особенно на её филейную часть.

А дальше потянулись одновременно скучные и шумные часы в духоте поезда. Как на зло рядом с доктором с моря возвращалась семья, бабушка, дедушка и сразу трое внуков мал-мала-меньше.

Варвара Лукинична, так звали бабулю, типичная курочка-наседка, чахнущая над обожаемые внуками, ни в какую не соглашалась открыть окна, «ты что, милок, детей продует!» Так что и намека на свежий воздух не было.

* * *

Когда до Москвы оставались считанные несколько станций, а часы с флуоресцентными стрелками на руке Евстигнеева показывали полночь, соседи угомонились, и он уже собирался было заснуть.

Но у него не получилось.

В ночную тишину с мерным перестуком колес ворвался громкий звук, и вагон, который шёл вторым за тепловозом, буквально затрясся а потом его еще и повело куда-то вбок.

Воздух тут же наполнился криками боли, видать пассажиров выбросило с верхних полок. А затем отчетливо потянуло дымом, и в окне показался огонь.

«Что-то случилось с поездом» — эта мысль словно молния пронзила голову Евстигнеева вместе с хаотичным всплеском других, — «неужели пожар?!».

— Господи, спасите! Горим! Люди! Помогите! — надрывно кричали откуда-то сзади.

Доктор тут же подскочил к бабке и закричал ей:

— Давай, мать, выводи детей! Я помогу!

После чего тут же подхватил на руки двух самых младших. Они, как на зло, ехали на верхней полке и, упав, получили травмы. Левая нога у самого маленького неестественно вывернулась. Похоже, это перелом.

Муж бабки в это время был в тамбуре и, вместе с еще одним пассажиром, возвращавшимся в свой «Арбатский военный округ», офицером с разбитой головой, открывали заклинившую дверь. Вдвоем мужчины справились и сонные, полуодетые люди начали буквально выпрыгивать из злосчастного поезда.

Евстигнеев, в одних штанах и майке, даже без обуви, с двумя детьми на руках тоже прыгнул и чудом не полетел кубарем. Сдав детей на руки бабке он со словами «я врач» мельком осмотрел голову офицеру.

— Жить будешь, — выдал он свой вердикт.

А потом начал оглядываться.

И открывшаяся перед ним картина ясно дала понять, что произошло. Впереди лежали на боку два тепловоза. Тот, что тащил поезд и еще один, за которым виднелись грузовые вагоны с углем в таком же положении.

Первый вагон пассажирского поезда тоже лежал на боку и вокруг толпились люди, много людей.

Добежав до головы состава Владимир Михайлович налетел на мужчину в железнодорожной форме с погонами. Наверное, это был начальник поезда.

— Что случилось? Я врач, может быть кому-то помощь нужна?

— Составы столкнулись, доктор, — сказал он и схватился за сердце. Упал в руки Евстигнееву и прохрипел, — сердце, у меня нитроглицерин в кармане, помоги.

Владимир Михайлович тут же достал пузырек с таблетками, затолкал их в рот мужчине и проверил пульс. Так и есть. У того была тахикардия. Пульс буквально зашкаливал.

— Посиди тут пока что. Я посмотрю, может ещё кому помощь нужна. И где мы?

— Двадцать километров до Скуратово, Тульская область, — ответил тот, — да, доктор, посмотри.

К сожалению, поездным бригадам и нескольким пассажирам первого вагона помощь уже не требовалась. Железнодорожные катастрофы — страшная штука. Когда из-за ошибки или халатности лоб в лоб сходятся тысячи и тысячи тонн металла, то шансов у человека очень и очень немного. То что в итоге погибло всего 8 человек уже можно было назвать чудом.

А тут еще и второй вагон, который не сошёл с рельс, горел всё сильнее и сильнее. Поэтому те пассажиры, которые не получили травм, помогали своим менее удачливым попутчикам убраться подальше от вагона.

Да и пассажиры остальных вагонов уже покинули поезд и старались держаться от него подальше.

— Вы пересчитали пассажиров своего вагона? — спросил Евстигнеев у проводницы, когда оказался возле неё, свои босые ноги он к этому моменту окончательно сбил об гравий, и майка стала черной от грязи, — все здесь?

— Вроде бы да, — ответила она как-то неуверенно.

— Вроде бы? Думай, дура, все или нет? Ты за людей отвечаешь!

— Я не знаю, — ответила та, — что вы на меня орете?

— На соседнем месте студентка ехала, — вмешался в разговор мужик в окровавленной рубашке, — я её не видел.

Чертыхнувшись Евстигнеев побежал к вагону.

* * *

Владимир Михайлович на самом деле был очень храбрым человеком. Глядя на него, даже и не скажешь, что у этого тихого и незаметного мужчины в груди бьётся очень больше сердце.

Еще будучи старшеклассником он спас на осенней Зуше, притоке Оки, двух первоклашек. Несмотря на то, что не умел плавать прыгнул за ними в воду и вытащил. Сам чуть не утонул и подхватил в итоге двухстороннее воспаление легких, но спас. За что получил совершенно заслуженную медаль. Ну и решил идти не в строительный институт, а в мед.

Это потом, благодаря «удачной» женитьбе, он как-то потерял сам себя. Превратился в боксерскую грушу для своей жены. На работе орёл, пациенты и их родственники в нём души не чаяли. А дома так, бледная копия самого себя.

Но сейчас эти оковы спали, и он снова стал тем бесстрашным старшеклассником.

Поэтому, он не колебяасяь залез в вагон, чтобы спасти совершенно чужого ему человека…

* * *

Внутри всё заполнилось дымом. И, чтобы добраться до этой студентки нужно было пройти не меньше десяти метров.

Евстигнеев оглянулся и увидел, что дверь в купе проводницы открыта. Он тут же зашёл туда и увидел стопку полотенец и несколько бутылок минералки. То, что надо!

Он тут же обмотал свои ноги парочкой полотенец, а потом взял еще одно, не тратя время сбил горлышки сразу двух бутылок Ессентуков и щедро залил минералкой полотенце, которым обмотал лицо, оставив открытыми только глаза.

После чег7о глубоко вдохнул и пошёл вглубь горящего вагона.

Из-за дыма он не сразу увидел девушку. Та лежала без движения на полу, придавленная целой горой чемоданов.

Раскидав багаж он рывком поднял девушку и взял её на руки. Та была без сознания, хотя и живая. По крайней мере, он на это надеялся. Но сейчас было некогда проверять точно.

Возвращался к выходу он долго. Импровизированный респиратор уже не помогал, да еще и загорелся пол. Так что ему пришлось буквально идти сквозь огонь.

Но он справился и, как и минутами ранее, спрыгнул на железнодорожную насыпь с ношей в руках.

Сорвал с себя измазанное сажей полотенце и тут же занялся девушкой.

Та не дышала, и пульса не было. Зрачки тоже не реагировали на свет. Все признаки клинической смерти на лицо. Случай для учебников.

Правда за каждым параграфом в тех самых учебниках скрывается чья-то жизнь. Жизнь которую нужно спасти.

Поэтому Евстигнеев тут же начал сердечно-легочную реанимацию, искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.

Не тот, который показывают в фильмах, со слабыми практически незаметными движениями, а настоящий, как учили в первом меде.

Массажем сердца, от которого ломаются ребра.

— Давай, девочка, давай! — хрипел он, когда пытался завести сердце, — давай, живи! Тридцать сильных компрессий и два искусственных вдоха. И снова, а потом еще и еще, и еще. Столько сколько требуется! Он же советский врач и мужчина который может. А если может, то должен!

Позже он узнал, что «держал» эту студентку почти десять минут.

Десять долбаных минут этот скромный и тихий мужчина с кризисом среднего возраста и грымзой женой, оставшейся в солнечном Крыму, не давал умереть той, которая и была причиной появления Евстигнеева в этом проклятом поезде.

А потом к ней вернулись пульс и дыхание.

Как раз в тот момент, когда до поезда добралась помощь. Пожарные и врачи. Правда он их уже не видел. Едва появились коллеги, как Евстигнеев и сам потерял сознание.

* * *

Спустя неделю в Скуратовской районной больнице:

— Ну что, Михалыч, — Петр Федорович, начальник и друг Евстигнеева лучился оптимизмом. Как и всегда, этого лысого и полного мужчину не могло ничего сбить с панталыку. Наверняка даже ядерный взрыв он пережил бы с присущей ему жизнерадостностью, — местные коновалы признали тебя транспортабельным. Так что я забираю тебя к нам. Долечиваться будешь уже у нас. В первой градской.

А долечиваться Евстигнееву было необходимо. Инфаркт, когда тебе нет еще и пятидесяти это такая штука, с которой не шутят. А именно его он и словил в ту ночь. На адреналине и морально волевых держался, а когда доктор уже выполнил свой долг, моторчик и сломался. Только чудом откачали.

— Петрович, тут лежит одна девушка, Татьяна Александровна Михайлова. Её три дня назад перевели из интенсивной терапии. Можно и её к нам забрать? — спросил Евстигнеев.

— Ага, рыцарь в грязной майке и с босыми ногами хочет проследить за судьбой спасенной им прекрасной девы? Что ты удивляешься? Мне местные уже успели всё рассказать о твоих геройствах. Мне только непонятно, где твоя гадюка ЦУМовская?

— В прошлом, я с ней развожусь.

— А вот это правильно, дружище. Очень правильно. И да, я всё устрою. Прямо сейчас пойду к местному главному и вызову еще один экипаж. Заберем мы твою спасенную.

В итоге всё время до выписки Евстигнеев навещал Татьяну и возил спасенную им девушку на коляске по дорожкам в парке возле больницы. Помимо всего прочего та еще и ногу сломала.

И как-то само собой получилось, что в Серебряные Пруды, «столицу» одноименного района Московской области, вот где действительно Тмутаракань, они поехали вместе.

А примерно через девять месяцев у Татьяны Евстигнеевой родилась двойня. Мальчик и еще мальчик.

Глава 23

Вообще, на сегодня у моих знакомых спортсменок была назначена регата в Севастополе, на которую они меня пригласили, но в дело вмешался случай и регату перенесли.

И я даже не предполагал, что такое возможно. Думал, что этим страдает только Российская Федерация, но никак не Советский Союз, в массовом сознании моих бывших современников он был вечно застёгнутым на все пуговицы. Но нет, анекдотичные случаи и здесь случались.

В общем, регату перенесли на послезавтра.

А всему виной главком советским ВМФ Адмирал флота советского союза Сергей Георгиевич Горшков. Он должен был открывать регату, но, как сказали мне девочки, за день до этого вместе с командованием черноморского флота куда-то отправился на крейсере Ленинград. Не удивлюсь, если обладатели больших звёзд на погонах решили порыбачить в нейтральных водах. Почему нет?

В результате у девочек образовалось окно, которое они решили провести с пользой, поплавать и позагорать. Я, конечно же, к ним присоединился.

Чем хорош Крым, во всяком случае летом 1972 года так это тем, что диких пляжей тут ну просто выше крыши. Если есть желание и возможность, то совершенно необязательно изображать из себя бычка в томатном соусе и тереться локтями на городских пляжах.

А уж если у тебя под рукой целая яхта, то ты практически король мира.

Именно это я и думал, когда встретился с девочками яхтсменками и мы договорились найти какой-нибудь уединённый пляж и провести на нём целый день.

С девочек транспорт и они сами, не в том смысле, что у меня были на них какие-то планы горизонтального характера, хотя я бы и не отказался, а скорее в это вопрос эстетики. Спортсменки-комсомолки были чудо как хороши.

Ну с меня напитки, лёгкая закуска и прочие не сильно обременительные вещи, призванные обеспечить хороший отдых.

Одной из таких вещей стала Мухина гордость. Катушечный транзисторный магнитофон Волна 302, новинка Симферопольского завода, увидевшая свет в этом, 1972 году. Незадачливый поэт-картёжник купил его прямо перед тем как проиграться в пух и прав и чуть было не отнёс эту классную штуку в комиссионку. Но тут появился я и Мухе не понадобилось распродавать имущество.

На радостях, что всё обошлось, он мне отдал его в длительное пользование и сейчас эта новинка как раз и пригодилась.

Кроме магнитофона, я позаботился и о том, чтобы напитки. Газировка, минералка, парочка бутылок вина и пиво были холодными.

И на самом деле это было даже сложнее, чем раздобыть хорошую музыку.

Купить-то напитки не проблема, они и во время тотального дефицита не были чем-то недоступным. Но вот как сохранить их холодными? Да, в продаже есть экзотика типа автомобильных холодильников или сумок термостатов, но вот беда, это очень и очень дефицитный товар, который не купишь в ближайшем универмаге просто так.

Туристы со стажем для этих целей используют самодельные термостаты из пенопласта, у меня такой в Москве тоже есть. Стоит себе, пылится на балконе. Я как-то не особо был ходоком на природу. Здесь же и такого варианта не было.

Ответом стали два больших эмалированных ведра с крышками, которые я позаимствовал у моей квартирной хозяйки, Валентины Алексеевны. Она после моих медицинских советов то ли сильно меня боялась, то ли, наоборот, зауважала до последней стадии, так что зачем мне эта посуда спрашивать не стала.

И зря, я заготовил целую проникновенную историю про научный эксперимент с пиявками и конечностями из местного анатомического театра. Жалко, что не пригодится. Хотя кто знает, может, ещё использую.

Со своей ношей я с утра зашёл в ближайший гастроном, где мне за сущие копейки отсыпали два ведра чистейшего льда. Потом я купил всё необходимое и как вьючный верблюд направился на пирс, где меня уже ждали девушки вместе со своей яхтой.

— Судя по всему, день будет удачным, — вместо приветствия сказала Саша, — ведра у тебя, похоже, полные. Вот только что в них?

— Да так, ничего особенного. Скоро узнаете.

— Федя, ну всё-таки, что там? — Саша вопросительно скривила брови и сделала губки бантиком. Получилось очень мило. Так бы и запечатал их поцелуем.

— Ну хорошо. Закрой глаза и всё узнаешь.

Подруги протофеминистки в это время готовили яхту к отплытию, но отложили все свои дела, чтобы посмотреть, что же я там приготовил.

Саша послушно закрыла глаза. Я поставил ведра, достал несколько кусочков льда из одного из них и, подмигнув девочкам, насыпал этот зимний привет за шиворот ничего не подозревающей Саше.

— Федя! — её крик был, наверное, слышен на несколько километров, — что за шутки! Я тебя сейчас прибью!

Зато Нике и Кате было весело. Как и мне.

— Ладно тебе, Саша, не обижайся. Держи лучше мороженое. Ответил я доставая сразу три эскимо и подавая его девушкам, — Ника, Катя, угощайтесь.

От сладкого все три отказываться не стали, фигурки у них отличные и девочки спортсменки совершенно не боялись их испортить. Впрочем, это и понятно, парусный спорт тем более на серьёзном уровне это не пилатес инстамоделей моего прошлого-будущего. Он требует большого количества энергии. Так что такая мелочь, как сотня килокалорий им что слону дробина.

— У меня тут клубника, напитки и кое-что из закусок, — пояснил я, — надо бы нам для всего этого дела тенёк организовать, чтобы лёд слишком быстро не таял.

С этим проблем не было, и через десять минут мы уже отчалили. Утром был хороший ветер, который нёс нас прочь от заполненной людьми Ялты в сторону Севастополя.

— Нам завтра снова плыть по этому маршруту, пояснила сменившая гнев на милость Саша. Послезавтра утром регата, теперь уже точно, так что мы нашу ласточку перегоним в Севастополь и там сами заночуем.

— Понятно, — ответил я девушке, высматривая, словно капитан пиратского судна, место для стоянки возле берега.

Нам была нужна бухточка без людей, но с пляжем, куда можно было подплыть на яхте девушке и встать на якорь.

Спустя примерно час такое место было обнаружено, и мы высадились на берег.

И первым Саша высадила меня. Эта очаровательная стервочка таки решила мне отомстить за лёд за шиворотом своего легкомысленного платья и, улучив момент, столкнула меня в воду прямо в моём щёгольском наряде вместе с заграничным рейбаном и прочими мокасинами с гавайской рубашкой.

Как назло, ещё и Мухин магнитофон в этот момент хриплым голосом Высоцкого запел: «уходим под воду в нейтральной воде», очень подходило к моему положению.

— Как водичка, Фёдор Михайлович, — ангельским голосом пропела Саша, когда моя голова показалась над водой. Не слишком прохладная?

— Ладно, Александра, держись, — ответил я, когда мокрый до нитки залез на яхту, — Это война! Сейчас ты сама узнаешь какая тут водичка.

— Нет, Федя, ты не посмеешь! — последние слова она уже кричала в полёте. Я подхватил её и с размаха кинул в воду. Один-один, юная леди!

Правда, через мгновение я снова полетел в воду. Ника и Катя решили отомстить за подружку. Им это удалось, но частично. В последний момент я ухватил обеих за руки, и в итоге все четверо оказались в воде.

Ну а когда девочки снова были на борту яхты, то мне открылась донельзя эротичная картина. Все трое были в лёгких сарафанах, очень лёгких, и мокрая одежда абсолютно ничего не скрывала в их фигурах. Скорее наоборот, дразнила.

Мой организм на это отреагировал вполне определённым образом, и мне снова пришлось нырнуть в воду, теперь уже по своей воле. Не показываться же этим прелестницам на глаза в таком интересном виде.

В итоге выгрузились мы только где-то через полчаса и потом предались пляжному отдыху. С музыкой, помимо Высоцкого у нас были записи и других исполнителей, напитками, карточными фокусами и игрой в дурака на желания. Как без них.

В общем, было довольно весело. Я хорошо провёл с девочками время, и когда дело было ближе к вечеру, мы начали собираться.

Как-то так получилось, что Ника и Катя стали готовить яхту к отплытию, а мы с Сашей задержались на берегу. То, что это не просто так я понял, когда девушка, улучив момент, когда её подружки нас не видят, впилась поцелуем в мои губы, а потом потащила в сторону нагромождения камней, скрывших нас от посторонних…

Вот уж не думал, что девушка сама проявит инициативу в таком интересном вопросе. Впрочем, мне грех жаловаться.

«Что-то в её протофеминизме есть», — думал я, когда мы уже возвращались в Ялту. «Ни намёка на советскую скромность».

В порту мы договорились, что я, как они сказали, «схожу с ними в Севастополь завтра, и поболею за первый в Союзе женский экипаж на регате».

Других дел у меня в Ялте не было. Мои друзья-студенты, проводив Таню на поезд, уехали на какую-то экскурсию на север полуострова, на записку Мухи, которую передала мне хозяйка, я не отреагировал. Володя хотел вместе сходить на танцы. Душа поэта требовала приключений, а один на танцплощадке он боялся появиться. Побьют ещё местные, с его удачей это запросто.

Так что я как добропорядочный писатель решил посвятить время работе над книгой. А то некрасиво получается. Творческая командировка есть, а самого творчества кот наплакал.

Нет, всяческих художеств и авантюрных сюжетов у меня уже на пару книг, но пишу-то я не про криминальный мир Ялты и совсем даже наоборот. В моей книге, считай, торжество идей социализма и коммунизм наступит если не сегодня, то завтра к обеду точно. Там не то что катал и карманников не должно быть, но и любых намёков. Один сплошной советский позитив и вера в светлое будущее.

Впрочем, учитывая то, как закончилась наша морская прогулка позитива у меня и у самого было выше крыше. Так что веранда наполнилась стуком клавиш печатной машинки.

Двадцать страниц я выдал прерываясь только на сигареты и парочку кружек чая. Была у меня в юности такая привычка.

Внезапно от работы, а дело было уже заполночь, меня отвлёк осторожный стук. Судя по всему, это была Валентина Алексеевна, больше некому, так что я решил похулиганить. Быстро вставил в машинку чистый лист и лихорадочно забарабанил по клавишам.

— Войдите, — крикнул я.

Так и есть, она.

— Мне стало интересно, как вы работаете, доктор, — с порога заявила она. Судя по всему, интерес у неё совсем другого плана. Иначе с чего бы на ней боевая раскраска с униформой женщины-вамп: блузка с вырезом, юбка и туфли. Плюс ещё и косметика с духами. Тут налицо явные признаки того, что она решила взять быка за рога. Ну или меня за совсем другое место.

— Спасибо за вёдра, Валентина Алексеевна. Эксперимент прошёл блестяще. Вот как раз по горячим следам его описываю, — ответил я. Допечатал фразу и подал лист незваной гостье. — Как вам?

Она взяла лист и начала читать вслух:

— «Таким образом, экспериментально установлено, что под воздействием моноэтилхлориванного эфира и синильной кислоты полученной из трупов только что забитых пиявок резекция головы проходит удовлетворительно. Следующим этапом станет пересадка головы от донора к реципиенту с сохранением всех жизненных показателей и повторной операцией через девяносто шесть часов.».

— Доктор, а что такое резекция головы? — спросила она дрожащим голосом, когда закончила чтение.

— О, дорогая Валентина Алексеевна, отличный вопрос. Давайте я вам наглядно покажу. У вас такая подходящая шея. Не волнуйтесь, это мысленный эксперимент. Эмпирический, скажем так.

Я подошёл к ничего не подозревающей женщине и дотронулся до её шеи.

— Вот здесь наиболее удачное место. Берётся хирургическая пила номер пять и после того, как пациент внутримышечно, то есть в ягодичную мышцу, получает вышеуказанный препарат из пиявок, хирург проводит удаление головы. Благодаря препарату пациент остаётся в сознании, но абсолютно ничего не чувствует.

Вот чёрт, переборщил. Мадам хозяйка не выдержала рассказа про чудеса науки и хлопнулась в обморок.

Хорошо хоть успел её подхватить и уложить на кровать. Размеры моего номера люкс настолько впечатляющие, что делать лишних шагов мне для этого не пришлось.

Привёл я её в чувство совершенно не гигиеничными методами. Вспомнил товарища Новосельцева и товарища Калугину.

Когда Валентина Алексеевна пришла в себя, я тут же извинился:

— Прошу прощения, не ожидал, что вы такая чувствительная. И это очень жаль. Я же хотел просить вас выступить добровольцем, чтобы вы смогли вписать своё имя в мировую историю медицины.

Вот я идиот! Язык мой враг мой! Не удержался и снова пошутил, так что бедная женщина снова хлопнулась в обморок, теперь, правда, в более комфортной для себя позе. Пришлось снова приводить её в чувства и снова извиняться.

В итоге она, в крайне бледном состоянии и с потёкшей косметикой спешно ретировалась. Что ж, шалость удалась и надеюсь что больше она не будет строить планы разной степени развратности в отношении меня.

Довольный собой, я выкурил ещё одну сигарету, невидимой тенью пробрался к уличному душу и помывшись отправился спать в отличном расположении духа и с предвкушением завтрашнего дня.

* * *

Когда я, насвистывая «ты морячка я моряк», появился на пристани, то увидел заплаканных девочек и их ласточку в совершенно плачевном состоянии.

Ещё вчера это была красавица-яхта, а сейчас она представляла собой жалкое зрелище.

Все до последнего канаты, которых очень много, изрезаны самым варварским способом, а на небесно-голубых бортах и палубе виднеются грубо написанные буквы:

«Катька-шалава. Если ещё раз будешь чужим мужикам глазки строить, то порежут уже не канаты на твоей посудине, а налысо обреют и морду краской зальют».

— Что у вас случилось? Кто это так вашу яхту? — спросил я всех троих.

— Да не знаем мы, — ответила за всех Саша, — Катя с Никой вечером пошли на танцы. А утром, когда мы сюда пришли, то увидели вот это. А ну-ка признавайся, кому ты там глазки строила? — накинулась Саша на свою подругу.

— Да не знаю я, — плача ответила та, — Ника, скажи ей, что ничего подобного там не было и близко.

— Катя права, — ответила не менее заплаканная Ника, — мы немного потанцевали с ребятами яхтсменами из нашего клуба но всё было очень прилично. Да и танцевала Катя только с холостыми. Мы же там всех знаем.

— Однако это точно проявление ревности, — ответил я, указывая на бедняжку-яхту. Видать, там была ещё и какая-то поклонница тех с кем ты, Катя танцевала. А ты девочка красивая, вот завистница и побоялась, что уведёшь предмет её воздыханий.

— Узнаю какая тварь это сделал и сама её налысо побрею и мордой в краску макну, раз пять для гарантии, — злобно прошипела Саша, — мы же из-за неё теперь в регате участвовать не будем. Хотя это мог кто-то из мужиков быть. Вы, козлы на любую подлость готовы только чтобы не дать женщинам себя обставить, — мгновенно Саша ещё и меня сделала крайним. Вот такая вот коллективная ответственность по гендерному признаку.

— Это уже точно? — спросил я, имея в виду пропуск регаты.

— А как мы всё успеем в порядок привести? Мы тут одни и нет ничего. Всё, можно договариваться о транспортировке яхты обратно в Ленинград и ехать домой.

Глава 24

— Так, девочки, не надо пороть горячку, — сказал я, когда выслушал Сашу — сейчас я кое-куда съезжу. Есть у меня в Крыму очень хороший знакомый. Может быть, он сможет нам помочь. Ждите меня здесь и выше голову. Глядишь, ещё и выйдете завтра на старт. Договорились?

Ответом мне стали взгляды трёх пар заплаканных, но при этом очень красивых глаз, в которых читалась надежда. Ради таких взглядов можно и нужно попробовать сделать чудо.

Поэтому я бегом вернулся на улицу, поймал такси, сейчас не время экономить, и поехал в совхоз имени Ковпака. Если кто и поможет сейчас, то только Бубун.

Федор Михалыч, какими судьбами? — спросил меня тот, когда таксист высадил меня возле администрации совхоза и я вошёл в кабинет директора.

— Да вот, мне снова нужна помощь, — не стал я тянуть кота за все подробности и с ходу перешел к делу.

— Очередных шулеров и продажных ментов на место поставить? Боюсь, что вынужден отказать. Завтра в Севастополе регата, на которой сам Горшков будет. Сам понимаешь, что главком ВМФ это такая величина, что нужно показать самое лучшее.

— Подожди-ка Сергей Геннадьевич. Про регату я знаю, я из-за неё к тебе и приехал. Но какое отношение Горшков к твоему совхозу имеет?

— К совхозу? Никакого. Как и мой совхоз к флоту тоже. А это хотелось бы исправить. У меня одни из лучших в Союзе вин и коньяков. А министерство обороны меж тем, закупает для своих нужд всякую отраву! Вот я и хочу это дело исправить.

— Так ваши вина, — до меня начинает доходить, — будут подавать важным гостям на регате?

— Да. И не только вина. Коньяк тоже. Но главный упор, конечно, на вино. На Рислинг, его ты уже пробовал. На Каберне, на Совиньон, на Портвейн и самое главное. На Херес. Это такое испанское вино, ну ты наверняка знаешь. На мой взгляд, за Хересом будущее в Союзе. Он намного вкуснее, чем Портвейн.

— Сергей Геннадич, ты хочешь три топора заменить Хересом? Не думал, что ты идеалист. Три семёрки копейки стоят, а твой Херес наверняка будет на порядок дороже.

— Фёдор Михалыч, — укоризненно смотрит на меня Бубун, — что ты! Моё вино — это не конкурент евпаторийской бормотухе. Это совершенно разные вещи. Я говорю про настоящий Херес и Портвейн а не про то что эти бракоделы гонят у себя на заводе. У нас в стране совершенно не хватает качественных креплёных вин. Вот я и хочу на завтрашней регате подать мой Херес. И не просто подать, но ещё и десяток ящиков подарить ответственным товарищам разной степени важности.

— Да ты прям специалист по рекламе, — совершенно искренне удивился я, — практически акула винодельческого бизнеса.

— Что поделать? По-другому нельзя. Если делать всё по-обычному, то моё вино так и не выйдет за пределы Крыма. Только нестандартными способами я смогу сделать его известным и популярным по всей стране.

— Ты знаешь, Сергей Геннадич, — в голове у меня сразу же появляется шальная мысль, — я хоть и приехал к тебе за помощью, но думаю что в чём-то смогу тебе помочь.

— Слушаю, — тут же откликается Бубун. Правда параллельно этому он разливает по бокалам так нещадно нахваливаемый Херес и закуривает сигарету, последнее делая и я.

Приходится сначала выпить вина и закусить его табачным дымом, Херес и правда неплох. Крепкий и вкусный.

И только потом я перехожу к моей просьбе.

— Видишь ли, Сергей Геннадич, я тут в Ялте познакомился с тремя очаровательными девушками, которые к тому-же еще и яхтсменки. Они должны были выступать на завтрашней регате…

Потом я рассказываю о приключившемся несчастьи и перехожу к сути своей просьбы.

— … Может, поможешь девочкам? Не поверю, чтобы ты какие-то канаты не смог бы раздобыть. И что твои хлопцы не могут покрасить яхту, я тоже не поверю.

— А ты Дон Жуан прям. Самый настоящий Казанова! Не много тебе сразу три девицы? Хотя, дело молодое. Ладно, ладно, шучу я. Шучу и верю в образцовый моральный облик советских писателей и спортсменок. Я тебя понял. А мне что взамен?

— Моя благодарность и благодарность трёх красивых девушек.

— Ну этого добра мне не надо. И вообще, я женат, так что сам пусть твои бабы сами тебя благодарят, — тут же вставил он ещё одну шуточку, — Ты пойми меня правильно Михалыч. Я тебе помогу, это нет вопросов. Я действительно это могу. И за спасибо, просто из-за моего к тебе хорошего отношения я бы тоже помог. Но ты и сам сказал что можешь что-то предложить взамен. Так что же?

— Ну, смотри. Ты, считай, решил устроить самую настоящую рекламную кампанию на завтрашней регате. А над наглядной агитацией ты подумал? Вот представь, Пьёт Горшков твой Херес, а у него перед глазами проплывает яхта на борту которой написано, ну, допустим: Херес производства завода имени Ковпака. Это ж какой эффект будет! Такое точно запомнят!

— Хмм, идея хорошая. Надо посоветоваться с Петровичем. Это мой главный инженер.

Бубун взял трубку телефона и позвонил. Через пять минут в кабинет зашёл мужчина сильно старше товарища директора. Мне почему-то сразу вспомнилась «Поднятая Целина» Шолохова. Этакий дед Щукарь. Только в отличие от своего книжного прототипа наделённый не только большим умом и житейской мудростью, но и большими же полномочиями. Главный инженер совхоза — это не шутка.

— Максим Петрович, вот познакомься, товарищ Евстигнеев. Писатель из Москвы. Пишет роман о нашем совхозе.

— Знаю-знаю я его, — тут же отозвался вошедший мне Галочка, это дочка моя, про него уже рассказала.

— Ну так вот. Фёдор Михалычу помощь нужна в одном деле. Скажи-ка, Петрович. Та дефицитная краска, о которой мы говорили, она у тебя ещё осталась?

— Есть немного. А что?

— Да надо покрасить кое-что. А наша обычная и сохнуть будет долго и боюсь, что морской воды не выдержит.

Ну, скажу сразу, что и мой дефицит морскую воду не очень любит. Но да, она лучше её переносит чем обычная.

— Так ты не ответил. Она у тебя ещё осталась?

— Конечно, мы же её много получили.

— Отлично. Значит так. Бери машину, с пяток своих хлопцев и езжай в Ялту с Федор Михалычем. Там есть одна посудина, которую нужно привести в божеский вид. И вот ещё что, по дороге заедь к Степанову, я ему позвоню. У него должны быть канаты, возьми там их разных и с запасом. Я в яхтах не разбираюсь, так что бери всё что есть.

Машиной, которую выдал нам Бубун, оказался ГАЗ-51 с тентом. В кузов сели сразу несколько работников совхоза, которые погрузили туда же всё необходимое для покраски яхты. Когда с этим делом было покончено, мы поехали.

По пути заглянули в какую-то военную часть, где нам на КПП без лишних слов загрузили чуть ли не полкузова различных канатов. В нагрузку к ним шли сразу два моряка, которые должны были помочь девочкам с канатами.

Вот в таком вот виде мы и поехали на пристань.

Сказать, что моё появление было триумфальным, это значит промолчать. Девочки, к этому моменту уже совсем раскисли и на них было больно глядеть.

Но с появлением помощников всё моментально изменилось.

Пока Петрович со своими людьми красили яхту, яхтсменки с моряками приводили в порядок рангоут и такелаж, по-моему так все эти паруса и канаты назывались.

Я же выполнял роль бесплатной и неквалифицированной рабсилы. Принеси подай и прочее.

Ну а когда носить стало совершенно нечего Вика на правах капитана яхты сказала, что «нечего тут всяким сухопутным крысам под ногами у моряков мешаться. Иди-ка ты лучше домой». То, что в это же время такие же сухопутные крысы красили яхту, её совершенно не волновало.

Но ладно, она действительно права. Тем более что раз я и завтра буду весь день занят, то надо сегодня ударно поработать.

С пирса я направляюсь домой, то есть, конечно, в съёмную комнату, в которой настолько прижился, что даже мысленно именую домом. К моему удивлению, шумный двор Валентины Алексеевны пустует. Не успеваю я удивится этому необычайному событию, как мне на плечи наваливается кто-то сильный и увесистый и я от неожиданности лечу на землю.

Руки выламывают за спиной, я вижу перед носом хорошо начищенные чёрные ботинки, совершенно неуместные в такую жару и воняющие ваксой.

— Милиция! Вы арестованы!

* * *

— Вам знаком гражданин Петруньков Семён Ефимович? — спрашивает меня следователь.

На вид ему лет тридцать пять, невысокий с мягким незапоминающимся лицом. Виктор Владимирович Болотин, так он представился. Общается со мной вежливо, даже закурить предложил. А вот при задержании помяли, до сих пор плечо болит. Да и вообще, позор какой. На глазах у домовладелицы арестовали. Как я теперь ей в глаза смотреть буду.

Страха внутри у меня никакого нет, поскольку я твёрдо уверен, что ничего противозаконного не совершал. Остаётся только ждать, когда возникшее недоразумение разрешится.

— Впервые слышу это имя, — отвечаю.

Следователь ухмыляется, словно я пошутил очень остроумно, и кладёт передо мной фотографию. Человек на ней стоит, чуть наклонив лоб вперёд, «набычившись», и во мне возникает странная уверенность, что к этому снимку «в фас» прилагался подобный «в профиль». Другими словами, фотографировали гражданина в милиции. Хотя мужчине на фото лет прилично меньше, я сразу же его узнаю.

— Я знаю его, как «Адмирала», — говорю.

Отпираться бессмысленно. Десятки людей видели нас вместе за одним столиком. Абсолютно любой из них мог сообщить в компетентные органы о нашем знакомстве. Мы его, особенно, и не скрывали. То, что «Адмиралом» интересуется милиция, тоже предсказуемо.

Он шулер со стажем, это видно, а судя по методам получения выигрыша, ещё и уголовник. Выселение людей из собственных квартир проходит уже по категории мошенничества или вымогательства. Не силён я в Уголовном кодексе, не могу сказать точно.

А теперь вопрос интереснее. Как милиция могла меня найти? Мою личность, Фёдора Евстигнеева могут связать с «Адмиралом» только три человека. Муха, Аллочка и Игорёк. Из них только последний знает мой адрес, он его и посоветовал. Следовательно, как минимум с ним вежливый следователь уже пообщался. Исходить надо из худшего, из того, что поговорили со всеми тремя.

Значит, надо предложить следователю историю, которая объясняла бы все наши действия, но не противоречила закону. Да и вообще, неужто «Адмирал» ментам нас сдал? Чушь! Он сам первый под удар попадает тогда. Значит, буду аккуратно выяснять в чём дело.

— «Адмирал», и всё?! — удивляется следователь. — Даже имени не спросили?

— А зачем? — отвечаю, — не имею обыкновения лезть к людям, если они сами не представляются.

На столе у него вдруг начинает звонить телефон. Большой, чёрный, старый даже для этого времени аппарат выдаёт звонкую трель. Следователь на неё никак не реагирует, а я тем более. Мы оба дожидаемся, пока звонки прекратятся.

— И на какой почве вы с этим «Адмиралом» познакомились? — спрашивает следователь.

— Вы с какой целью интересуетесь? — говорю. — Чем, вообще, обязан нашей замечательной беседой? Ваши коллеги кричали, что я арестован. На каком основании?

— Да вы не нервничайте, — усмехается следователь.

— Повторю свой вопрос, — говорю.

— Интересный вы человек, Фёдор Михайлович, — резко меняет тему следователь, — ваши знакомые говорят, что вы врач. Даже специальности называют, правда, разные. А при вас нашли членскую карточку Союза Писателей СССР. Так кто же вы? Врач или писатель?

— Чехов тоже врачом был, — отвечаю, — это не мешало ему книжки писать. Но вы можете позвонить в Москву или обратиться в местное отделение Союза Писателей. Там подтвердят мою личность.

— Зачем тогда доктором представляетесь? — спрашивает следователь.

— Моя профессия вызывает ненужный ажиотаж, — объясняю, — а я работать сюда приехал, а не чужие рукописи читать и рецензии выдавать. Уверен, что вы тоже не всегда своей работой бравируете.

Кислая физиономия следака выдаёт, что я попал в точку. Я встречал в жизни немало судей или прокуроров, которые представлялись простыми юрисконсультами, чтобы люди в их присутствии не начинали «фильтровать» каждое слово. Иные профессии чересчур «напрягают». Мой собеседник чувствует, что нить беседы ускользает от него, и решает перехватить инициативу.

— Гражданин Петруньков был найден в своём гостиничном номере мёртвым — следователь впивается в меня взглядом, — со следами пыток.

У меня резко потеют ладони. Дело не в страхе перед этим самым следаком, или подозрении в убийстве. Такое ощущение, что сама смерть проходит мимо, буквально в одном шаге от меня, и я чувствую её леденящее присутствие.

«Со следами пыток», дураку понятно, зачем пытали «Адмирала». Выясняли, где деньги. А денег-то и не было. Деньги я выиграл и унёс. Не все, конечно. Уверен, что «Адмирал» себе заначку всё равно оставил, все до упора не отдал. Но оставил сильно меньше, чем должен был иметь всего. Вот ему и не поверили. Пытали, а когда не сказал, убили.

Ты не виноват, убеждаю себя. Один мудак обирал людей до нитки, другие мудаки его за это прикончили. Это их мудацкие дела. Ты здесь — с краю. Ты Муху спасал. И всё равно, скверный, холодный осадок поселяется где-то внутри, словно весёлый несерьёзный спектакль оборачивается вдруг трагедией.

— Испугался? — резко переходит на «ты» следователь.

— Конечно, — отвечаю, — это тебе со смертями иметь дело по профессии положено. А я, мягко говоря, шокирован.

— Не ожидал, что мы тебя так быстро найдём? — говорит он, вроде как даже ласково.

— А я и не прятался, товарищ следователь, — говорю, — А зачем искали-то?

Сейчас самое время потребовать себе адвоката, вот только не предполагается его в советское время. Спасение утопающих, дело рук самих утопающих.

Телефон звонит вновь. Следователь кривится от досады, настолько звонок происходит не вовремя. Он снимает трубку, нажимает на «отбой» и кладёт её рядом с аппаратом.

— Так в чём заключалось ваше знакомство? — следователь «сдаёт назад», словно раскачивает меня на эмоции, давая успокоиться.

— Мы в карты играли, — говорю, — в преферанс.

Игра в карты в СССР никак не преследовалась и не наказывалась. Это я знаю абсолютно точно. Шулера могли посадить за тунеядство, за жульничество, если ловили на подобном, за организацию притона. Но за сами карты — никогда. Кто, во что, и на что играет — личное дело каждого.

— Выиграли? — любопытствует следователь.

— Проиграл, — говорю, — еле ноги унёс.

— А у меня другая информация, — говорит он, — вы применили к Петрунькову физическое насилие и ушли с деньгами.

Точно, Игорёк, думаю. Раскололся до самой жопы. Странно, что физически очень сильные люди, частенько могут быть трусливыми.

— Дело в том, — объясняю, — что человек, известный мне как «Адмирал», оказался шулером. Когда я это выяснил, он и его приятели повели себя агрессивно. Моей девушке удалось ускользнуть из номера и привести помощь. Так что вернул я исключительно своё.

— А у меня другая информация… — снова говорит следователь, но в этот момент дверь в кабинет открывается.

— Виктор Владимирович…

— Я занят! — рявкает следак.

— Это срочно, — не уступает вошедший, — вас к телефону. Симферополь.

Мы оба синхронно смотрим на лежащую на столе телефонную трубку.

* * *

— Болотин, ты охренел! Почему я не могу до тебя дозвониться… Ты что вытворяешь?!.. Что ты там, вообще, о себе возомнил?!..

Следователь вздохнул и немного отодвинул от уха трубку, из которой минут пять сплошным потоком лились ругательства. Его коллега, пригласивший Болотина к телефону пожал плечами и виновато отвёл глаза. До этого Симферопольское начальство трахало мозги ему, и сейчас он просто сдался.

— Товарищ полковник, я считаю, этого Евстигнеева нужно задержать, и как следует покрутить…

— У него алиби, — проявило удивительную осведомлённость начальство, — твой труп гостиничный администратор живёхоньким видел, когда Евстигнеев вечером со всей компанией в кабаке кутил.

— И всё равно, — заупрямился следователь, — он очень подозрителен… по всему выходит, что именно он деньги вынес… не мог же он выиграть у самого «Адмирала»…

— Ты охренел?! — снова взбеленилось начальство, — Да ты знаешь, кого задержал?! Он член Союза Писателей из Москвы! Из за него начальник милиции Джанкоя чуть со своего места не вылетел?! Он с депутатами вась-вась, а ты «покрутить». Я тебя самого так покручу…

Болотин снова отстранил трубку от уха и поморщился.

— Понял, товарищ полковник, исполняю.

Дойдя до двери своего кабинета, он несколько раз выдохнул, чтобы унять эмоции.

— Прошу прощения, за недоразумение, гражданин Евстигнеев, — произнёс он, — вы можете быть свободны. Мужчина засиял улыбкой, которая показалась следователю издевательской. Хорошо, что он не видел взгляд, которым Болотин уставился ему в спину. «Я до тебя ещё доберусь», — говорил этот взгляд.

Глава 25

— Солнце красит нежным светом стены древнего Кремля! Просыпается с рассветом вся Советская земля, — фальшиво пел я следующим утром умываясь отличной ледяной водой.

Настроение несмотря на бодрую песенку у меня было очень и очень паршивое. Мало того что меня задержали по непонятному мне поводу. Так еще и произошло это прямо на глазах моей квартирной хозяйки.

Которая, едва я вернулся из милиции, тут же закатила мне хороший такой скандал. Видно что у неё в этом деле большой опыт…

— Доктор, что всё это значит? У меня тихое спокойное заведение. Никогда, — она повысила голос и для убедительности подняла вверх палец, — у меня не было никаких проблем с жильцами! А тут вы вытворяете такой фокус! Что теперь обо мне подумают соседи?

— Валентина Алексеевна, позвольте спросить. А вы-то тут причём? Товарищи милиционеры пригласили меня побеседовать по одному щекотливому вопросу.

— Я видела как они вас приглашали! И все видели! Что вы сделали, доктор? Это же наверняка связано с вашими опытами! Так?

— Уверяю вас, это была именно беседа. А то что товарищи милиционеры проявили излишнее рвение так это работа у них такая. Немного перестарались с кем не бывает.

— Такого не бывает с моими жильцами, Федор Михайлович. И поэтому я требую чтобы вы завтра-же съехали. Мне не нужны проблемы.

— Договорились, — ответил я, — завтра я уезжаю. А теперь позвольте откланяться у меня завтра тяжелый день.

— Хорошо, — согласилась она, — только скажу сразу. Деньги за комнату, уплаченные вами я оставлю себе в качестве моральной компенсации за сегодняшнее.

Вот же бизнесменша местного разлива! Деловая хватка у этой мадам отличная. Она и обоснование под своё крохоборство хорошее подвела. Не прикопаешься.

Впрочем, я бы и сам не стал с неё требовать возвращать деньги. Мелко это, как по мне.

Так что я молча кивнул и пошёл спать…

* * *

Закончив с мыльно-рыльными процедурами и собрав чемодан я по-быстрому сгонял на автовокзал и сдал свои вещи вместе с пишущей машинкой в камеру хранения. Не тащиться же с ними в Севастополь на регату. Не солидно это. Теперь можно было ехать к девочкам на пристань.

У них всё было готово. Яхта сверкала свежеокрашенные бортами, на которых я прочитал броскую надпись «Херес совхоза имени Ковпака». Ребята Бубуна во главе с Петровичем вывели эту рекламу по трафарету, смотрелось очень и очень неплохо.

Сам Сергей Геннадич тоже был на пристани и руководил погрузкой красавицы яхты на грузовик.

— Аккуратнее, рукожопые, — прикрикивал он на рабочих, — если, не дай Бог, попортите нашу красавицу, то я вам руки поотрываю и в задницу вставлю.

Увидев меня он прекратил костерить почём зря рабочих и сказал:

— Видишь, Михалыч какой херней приходится заниматься вместо того чтобы работать. А всё из-за тебя.

— Это почему из-за меня, — спросил я пожав ему руку.

— А из-за кого? Ты же меня втравил в эту авантюру! Ты и Петрович с его краской. Она только-только схватилась По морю твоим девочкам в Севастополь идти было никак нельзя. Вся бы красота слезла в один момент. Так что придётся нам яхту везти по суше. Но это ничего. Сейчас всё закончим, отвезем, а в Севастополе девушки займут первое место. Правда Сашенька? — улыбаясь спросил он у Саши. Та в ответ тоже улыбнулась.

— Конечно займем. Как может быть иначе.

— Ну вот и славно. Вася, твою мать! Ну что ты делаешь? Аккуратнее! — тут же переключился он на одного из рабочих.

Через несколько минут погрузка была закончена и целая процессия, грузовик с яхтой и две легковушки двинулись в сторону Севастополя.

* * *

Город славы русских моряков встретил нас очень приветливо. Было видно что предстоящая регата это большое событие в жизни города. Афиши и флаги встречались буквально на каждом шагу.

Девушки были последним экипажем которые вышли на старт и к началу регаты они заняли своё место рядом с другим участниками.

Благодаря Бубуну и его положению, как-никак он депутат верховного совета, Герой Социалистического труда, кавалер сразу нескольких орденов за прошедшую войну и целый директор передового совхоза я занял место среди почётных гостей.

Среди которых, неожиданно для себя увидел Володьку Лотарева, моего приятеля-писателя.

— Вова, какими судьбами? Ты что тут делаешь? — спросил я его едва увидев.

— Тот же вопрос Михалыч. Ты же вроде должен писать книгу про виноделов.

— Так я и пишу. Ну и заодно мы с товарищем Бубуном решили поболеть за моих новых знакомых. Ты их тоже знаешь, единственный в Ленинградском яхт клубе женский экипаж.

— Наш пострел везде поспел! — Засмеялся Лотарев, — а мне главный поручил про девушек очерк написать.

Пока мы с ним болтали адмирал Горшков уже успел на своем разъездном катере объехать строй яхт а потом с высокой трибуны объявил регату открытой.

К моему большому удивлению и даже огорчению, сама гонка парусных посудин для лучших людей города и Черноморского Флота была не так интересна как сопутствующий этому событию банкет.

Пока шесть десятков парней и три девушки соревновались ответственные товарищи ели, пили и разговоры разговаривали.

И не последнее, очень сильно не последнее место в этом занял товарищ Бубун со своими винами и коньяком.

* * *

— Вот, товарищ адмирал флота Советского Союза, попробуйте нашу Крымскую новинку. Херес производства имени Ковпака, — голос Павда Макаровича Стенкового, председателя Севастопольского горисполкома был слаще чем мёд, не иначе Бубун и его зарядил для своей рекламной кампании.

Тут же рядом с адмиралом появилась Галочка с подносом на котором была бутылка вина, штопор и несколько фужеров.

Павел Михайлович лично открыл эту бутылку и разлил вино по бокалам. Горшков со свитой, Стенковой, Бубун и еще несколько фигур поменьше тут же выпили и адмирал сказал:

— А хорошее вино, даже не так. Отличное вино, товарищи. Это, значит, Сергей Геннадьевич твоя работа?

— Моя, — без ложной скромности сказал Бубун, — урожай семидесятого года. Лично бутылки отбирал. Хотя и без этого у нас всё вино и коньяк хорошие.

— Товарищ Бубун еще и очень сильно помог одному из экипажей участников регаты, — тут же добавил Стенковой, — у яхты номер 27 возникли трудности и товарищ Бубун лично проследил чтобы яхта вышла на старт. Его работники вчера до самог утра приводили яхту в порядок, красили и много еще чего делали.

— 27 говоришь? — переспросил Горшков и тут же взял свой бинокль, — сейчас посмотрим на твоих протеже.

Сказал, поднес бинокль к глазам и через несколько секунд засмеявшись дал бинокль Бубуну.

— Хороша ливрея у яхты нечего сказать. Мне нравится.

Директор совхоза имени Ковпака взял бинокль, всмотрелся в него и не сдержавшись выругался.

Тут же среди гостей появились другие оптические приборы один изх которых, тоже бинокль но не такой крутой как у Горшкова в итоге попал и мне в руки.

Я нашёл взглядом яхту девушек и понял почему Сергей Геннадич выругался.

То ли морская вода, то ли спешка, то ли самоуверенность главного инженера совхоза сыграла с нами злую шутку и надпись на правом борту получилось, скажем так, неоднозначная.

Нет, она была хорошщо читаемая, но вот некоторые буквы были несколько более яркие чем остальные. И эти, более видимые буквы сложились в еще одну надпись.

«ХЕРес соВхозА иМени ковпака». Вот что я прочитал на борту яхты девушек.

Особую пикантность ситуации придавал тот факт что яхта под номером 27 в этот момент лидировала и обращение было как будто к остальным участникам регаты и тем кто приложил руку к тому чтобы вывести её, яхту из строя.

Но на наше счастье Горшкова это по настоящему развеселило и вслед за ним смеялись уже и остальные. Так что под херес и коньяк, который тоже пользовался успехом у военных и чиновников Горшков и остальные только подшучивали над незадачливыми участниками регаты, которых обставлял женский экипаж.

Жаль только что выиграть девушкам не удалось, вот был бы всех херам хер. В итоге они заняли третье место. Что на самом деле было очень большим успехом.

* * *

Третье место в регате всё-таки немного расстроило девушек, они рассчитывали на золотые медали. А вот Бубун был в восторге. Мало того что его совхоз засветился перед всем крымским «бомондом», так ещё и представители ВМФ заинтересовались его продукцией на самом высоком уровне, и этот интерес уже перерастал в прочные хозяйственные связи.

Зачем Военно-Морскому флоту алкоголь? А санатории? А дома отдыха? Пускай это не рыночная экономика, в которой нужно искать сбыт своей продукции, но конкурировать с гигантами, такими как Массандра, приходится вполне себе агрессивной рекламой. И не последнюю роль в популярности совхоза сыграл чрезвычайно привлекательный вид экипажа.

Так что на благодарности Бубун не скупился. Для всех причастных был заказан стол в Ореанде. Нашлось там место и главному инженеру совхоза Максиму Петровичу и его дочке, агроному Галине, и ещё многим незнакомым, но, наверняка достойным и уважаемым людям.

Но «Королевами бала» были три яхтсменки, Вика, Катя и Саша. За праздничным столом они оттаяли и осознали, что третье место в таком серьёзном состязании, это тоже немалое достижение, тем более что раньше им постоянно приходилось даже просто доказывать окружающим возможность существования экипажа, состоящего из одних девушек.

За них поднимали тосты, за всех вместе и за каждую по отдельности. Не стал отказываться от коллектива и я, когда до меня дошла очередь.

— Я предлагаю выпить за наших замечательных победительниц, — говорю и вижу, что на щеках у Кати появляется румянец, а глаза Саши начинают метать молнии, она больше всего расстроилась из за третьего места и сейчас видит в моих словах издёвку, — я не оговорился, именно победительниц! Ведь ещё вчера никто бы не мог подумать, что они вообще смогут принять участие в регате! Но в ситуации, в которой многие мужчины опустили бы руки, эти хрупкие девушки смогли победить обстоятельства, чей-то злой умысел, собственное волнение! И прославили замечательный Херес совхоза имени Ковпака так, как никто и никогда не прославлял ни одно вино!

Собравшиеся хохочут, поднимая бокалы с вышеназванным напитком. По требованию Бубуна, сегодня за столом присутствует продукция только их совхоза.

— Феде спасибо! — хлопает в ладоши Катя, — это он всех нас познакомил. Без него ничего бы не получилось!

Вика поддерживает её и салютует мне бокалом, а взгляд Саши обещает такие проявления благодарности, из за которых мне хочется украсть её из за стола и уединиться как можно скорее.

— Так и есть, — Бубун хлопает меня по плечу, — действительно, с тобой нас судьба свела!

Не было в моей судьбе тебя, дорогой Сергей Геннадьевич, думаю я. Не было в ней Виктории, Кати и Саши, не было студентов и доктора-однофамильца. Не было, а теперь есть. И в этой жизни мне куда легче и приятнее, чем в прошлой, которую я провёл, запоминая масти и высчитывая комбинации.

Век бы не видеть эти карты и не держать их в руках, даю я себе зарок, и, неожиданно легко соглашаюсь с этим обещанием. Знаю, что так с похмелья обещают завязать с бутылкой, а после очередного скандала и мотания нервов с амурными похождениями, но на сердце становится удивительно легко.

— Ах ты шалава! — моё спокойствие раскалывается вдребезги звуками пронзительной, какой-то базарной потасовки, — Я тебе сейчас все волосяки повыдергаю!

Визжит смуглая худая брюнетка, пришедшая вместе с председателем яхтклуба, за который выступают героини нашего торжества. Я с этим товарищем так и не познакомился, он мелькал в эти дни где-то на периферии, отодвинутый энергией Бубуна и самих яхтсменок. Мне, честно говоря, он показался «никаким». Про таких говорят: ни рыба, ни мясо.

На торжество его решили пригласить, не посторонний человек, всё-таки, а он пришёл с дамой. То ли с женой, то ли с «боевой подругой». Штампов в паспорте у них не проверяли. И вот сейчас этот самый председатель решил потанцевать с не возражавшей насчет этого Катей и навлёк на обеих лютый гнев своей спутницы.

— Соня, угомонись, — просит тот, но брюнетку уже несёт по волнам русской словесности.

— Мало я вам, стервам, снасти порезала! — заявляет она, — Всё равно выкрутились! Но знайте, житья я вам не дам!

На этой патетической ноте дама гордо удаляется, а председатель яхтклуба, тоскливо повесив голову, уходит вслед за ней.

— Ну всё, — приплыли, — говорит Вика.

— А кто это? — задаю своевременный вопрос.

— Софочка, администратор клуба, а по совместительству любовница председателя, — всхлипывает Катя. — Я же с ним ничего… он просто подходил иногда пошутить, полюбезничать… мне приятно было…

Девушка, понимая, что лёгкость её характера едва не привела их с подругами к катастрофе начинает рыдать.

— Она им вертит как хочет, — объясняет Саша. — Так что теперь нам придётся паковать вещички. Вот только кому нужен полностью женский экипаж?

— Да всем! — заявляю я. — Сергей Геннадьевич, а что если тебе выступить инициатором создания яхтклуба в Ялте? Потянет совхоз имени Ковпака такое дело?

— Это дело надо обмы… в смысле обмозговать, — заявляет Бубун. — Сейчас, пока ваши успехи у самого адмирала Горшкова на слуху, может, и выгорит.

Он вместе с Викторией, как капитаном яхты погружается в какие-то детали, а я вдруг чувствую на своём плече вежливое прикосновение.

— Евстигнеев Фёдор Михайлович? — обращается ко мне официант.

Кажется, это один из тех, кто обслуживает наш банкет, хотя я могу и ошибаться. К людям в униформе редко присматриваешься, если кто-то из них не вызывает у тебя особого интереса.

— Да, это я, — не вижу смысла отрицать.

— С вами хотят побеседовать, — он делает жест подбородком, указывая на выход, — снаружи.

— Кто? — удивляюсь.

— Она не представилась.

— Так это девушка?

— Да, — кивает он.

— А почему она не зайдёт?

Официант пожимает плечами. Действительно, откуда он может знать мысли незнакомой ему девушки. Мне почему-то приходит на ум Аллочка. Это в её артистическом темпераменте, прийти и требовать встречи.

Возможно, припугнули её в милиции, теперь она в растрёпанных чувствах ищет со мной встречи, чтобы обсудить все обстоятельства произошедшего. Всё это я додумываю уже на ходу, идя к выходу. Мысль о том, что я никому из ялтинских знакомых не сообщал о банкете в Ореанде, почему-то не приходит мне в голову.

Мозг человека — такая забавная штука. Он способен придумать объяснения чему угодно. Причём, если ситуация будет тревожная, то он набросит ещё десятки поводов для волнения. А если, как сейчас, уютная и мирная, то и мысли будут самые спокойные, объясняющие любые непонятности. Крепкий и сладкий бубунский Херес поселяет в душе редкостное благодушие. А ведь я его ещё и коньячком шлифанул. Не удержался.

Аллочка пришла и не хочет «светить» наше знакомство, вот и ждёт снаружи. Я уже практически уверен в этом, выходя из шумного и душного ресторана в прохладный ялтинский вечер.

На ступеньках никого. Мимо шагает смеющийся народ, в двух шагах гудит полная отдыхающих Набережная. Издалека доносится плеск волн о прибрежные камни.

В удивлении верчу головой. Никакой Аллочки нет и в помине, только вдали в тени деревьев замечаю тёмную фигуру.

— Что за дурацкие шпионские игры, — бурчу себе под нос, делая два шага в её направлении.

Вдруг обе мои руки оказываются в крепком захвате. Не так, как их заламывали орлы следователя Болотина, а словно на каждой повисло по трёхпудовой гире. Хлоп, и на глаза опускается темнота. Мешок на голову надели, догадываюсь своим нетрезвым мозгом.

Пытаюсь заорать, но меня как пушинку запихивают на заднее сиденье автомобиля, и тот трогается с места.

Камер на крыльце, естественно, никаких не было. Швейцара, что удивительно, тоже. Это наталкивает на определённые размышления, по большей части, невесёлые.

— У меня нет денег, — говорю в пространство. — Парни, вы ошиблись, у меня ничего нет.

В ответ тишина. По голове меня бьют и везут не в багажнике, уже хотя бы это неплохо. Хотя какого чёрта?! Снова ищу для себя успокоения. Всё хуже некуда.

Машина останавливается и меня так же аккуратно вытаскивают наружу и ведут. Под ногами не асфальт, но и не лес. Там бы я уже все корни и коряги собрал бы вслепую, а тут ни разу не споткнулся даже.

С головы сдёргивают мешок, и я щурюсь, хотя свет совсем не яркий. Небольшая лампа освещает беседку. Посередине стоит стол, на котором расставлены блюда с закуской и открытая бутылка коньяка. Надо же, с одного банкета на другой попал.

— Прошу прощения, за столь экстравагантный способ приглашения, — говорит сидящий за столом мужчина. — Присаживайтесь, Фёдор, давайте знакомиться. Меня зовут Юра.

Мужчину этого я очень хорошо знаю. Я — прежний. Ну, здравствуй, Юра-одессит.

Наградите автора лайком и донатом:

Content

Аристарх Риддер, Саша Токсик
Игрок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25