Zampolit

Прямой наследник

Глава 1

Без меня меня женили

Мда.

Видок.

Как там, «Москва — большая деревня»? Вот она и есть.

Столица, прости господи.

А я — князь и глава государства, мать его.

И жених.

Эх-хе-хе, хорошо хоть свежий снег выпал и прикрыл самое уж неприглядное.

Митрополичий двор, Спасский, Вознесенский да Чудов монастырь, дворы служилых князей, узкие улочки… И это Кремль, на минуточку. Музейной обстановкой, привычной в моем времени, тут и не пахло. Пахло же чем угодно — едой от подворий кремлевского духовенства, навозом от конюшего двора, выгребными ямами, теплым духом деревянных изб кремлевского люда…

Каменных зданий — раз, два и… и обчелся. Пара церквей еще Калитой строенных да стены Дмитрия Донского, остальное — дерево. Впрочем, и стены тоже кое-где уже деревянные — мягок известняк, «плывет», приходится подновлять дубовыми бревнами. Вон, у Швиблой башни проплешина, у Фроловых ворот другая, еще лет десять-двадцать и Кремль сам развалится, никаких осад не надо. И дерево везде старое, темное. Разве что свежесрубленный терем на подворье боярина Хромого радовал глаз янтарными бревнами и дранкой крыши.

Весь материальный мир вокруг, буквально весь — деревянный. Про телеги, дома и мебель не говорю, так инструменты тоже — грабли, лопаты, молоты. Посуда деревянная, лапти тоже, как ни крути, из дерева, в глухих местах, говорят, из хвои шерсть делают и ткут, разве что книг деревянных нет, сплошь пергамент. А, нет, вру — таблички-вощаницы для записей деревянные.

Да уж, наследство…

Я оторвался от перил и прошел в другой угол гульбища — оттуда лучше видна набережная часть. Сзади шевельнулся молочный брат, Волк, всегда и везде сопровождавший меня. Истинный волчара — здоровый, резкий, ни грана размышлений, чистое действие. Де-юре мой холоп-телохранитель, де-факто подает стремя и ведет коня, потому и зову его «стремянным», хоть это и неверно. И холоп он только по названию, живет куда лучше, чем многие ратные. Одна одежда чего стоит — кафтан суконный, кушак алый, поверх крытый тулуп, шапка волчья, сапоги сафьянные. И сабля хорошая, ордынская, с бою взятая. Вот не знаешь, кто таков — запросто можно за боярского сына принять. Впрочем, «холоп, молочный брат великого князя» как бы и не повыше будет. Холоп ныне это не крепостной, а обязанный службой, а князь волен его освободить и наградить хоть звонкой монетой, хоть поместьем или кормлением каким. И станет Волк родоначальником бояр, а то и князей Волковских, к примеру.

Мысли мои скатывались к вечным темам о деньгах, вотчинах и кормлениях, но никак не хотели возвращаться к главному событию недели, а то и года. Летописцы тут не только чернила, но и пергамент экономили, всех событий за год напишут «Преставился Григорий, епископ ростовский, месяца мая в третий день» и все, больше ничего за двенадцать месяцев не случилось. Так что великокняжеская свадьба — очевидный претендент на единственную запись под 6941 годом. Это, значит, 1433 от рождества Христова — но так лета считают только богопротивные латиняне, мы же, православные, ведем счет от сотворения мира. Все же знают, что именно шесть тыщ девятьсот сорок один год тому назад Саваоф сказал «Это хорошо!», вот и начался календарь. Только не дай бог такое ляпнуть, великий князь московский должен быть праведен, благочестив и богобоязнен.

Проехаться, что ли, мозги проветрить? А и то.

— Свистни, чтобы Скалу поседлали.

— Мигом, княже.

Скала — мой вороной жеребец, единственный конь, который мне нравится. Навыки езды я от своего реципиента унаследовал, а вот любовь к лошадям — нет. Ну звери, ну красивые… а они тут не только показатель статуса, некоторые в пересчете на доллары стоят никак не меньше чем бентли-майбахи, кони здесь основа всему. И под воду, и под воеводу, и под князя, то бишь под конного предводителя, конязя. Но Скала мне пришелся с первого взгляда, еще трехлеткой. Напомнил мой Кадиллак-Эскаладо, потому и Скала.

Выехали вчетвером — я, Волк и два моих рынды, телохранители из детей боярских. Сразу же от крыльца я ожег коня плеткой и пустил его вскачь, под запоздавшие крики «Разойдись!» и прямо у воротного столба стоптал замешкавшегося мужика. Тот грохнулся оземь, смешно размахивая руками, но я уже не смотрел, ушел в думы, а конь нес меня вперед, вперед, на Кучково поле…

Свадьба тут у меня, понимаете ли.

А вот если я был в свое время женат, а теперь меня женят еще раз, можно ли меня считать двоеженцем? Или счет идет, так сказать, по головам? Тамошняя голова — одна жена, здешняя — другая… И, главное, спросить некого, не к духовнику же с такими вопросами бежать. Хорошо еще решит, что умом скорбен, а коли на одержимость бесами подумает?

Как на минном поле живу, потому больше помалкиваю, да читаю все, что можно тут сыскать. Не сказать, чтобы прям очень много, но кое-что и после Тохтамышева пожара уцелело — летописи, грамоты и прочие, так сказать, финансово-юридические документы. В них-то я первым делом влез, потому как без этого никакую фискальную основу не выстроишь, а не будет налогов — не будет и государства.

Ишь, как заговорил… Раньше-то всеми правдами и неправдами старался заныкать от властей побольше, а как присел на великий стол, так все перевернулось. Как там, бытие определяет сознание? Вот точно.

Скала нес меня по городу, народ шарахался посторонь и ломал шапки — князь! князь скачет! Остался позади Торг, промелькнули Никольская, деревянные стены Посада, Устретеньская улица и вот Кучково поле!

О том, что меня вознамерились женить, я узнал из давнего разговора бояр, севших пошептаться в горенке набережного терема (до дворцов мы пока не доросли, обходимся теремами). Горенка имела наверху продухи для вентиляции, через которые из верхних светелок, если знать, какую плашку сдвинуть, было неплохо слышно.

По голосам судя, рядили Федор Добрынский, Андрей Голтяев, сын того самого Федора Кошки, от которого Романовы пошли, да служилый князь Юрий Патрикеев, из гедиминовичей. Вот он и начал:

— Женить пора князя, в силу вошел, а все девок по углам валяет.

— Пусть валяет, — хохотнул Голтяй, — а мы пока ему невесту присмотрим.

— Вот и мыслю, — продолжил Патрикеев, — хорошо бы Литву к Москве привязать, а то Свидригайло слишком Юрию Дмитриевичу потакает.

— Эк ты хватил, князь! — продолжил веселиться Голтяй.

— Хватил, хватил, — рассудительно поддержал его Добрынский.

— Чегой-то? — вроде как удивился Патрикеев.

— Ну посуди сам. Матушка великого князя, — тут Федор понизил голос до шепота, — охоту к литовским невестам отшибла напрочь, ее одной лет на сто вперед хватит. Да и ты тоже, сказать честно…

— Что я? — вскинулся князь.

— Жених литовский, — все смеялся Андрей.

— Да я!

— Тихо, тихо, — успокоил князя Федор. — Ты, Андрей Федорыч, сдержи смешки-то, о насущном говорим.

Голтяй хмыкнул, но промолчал.

— Ты же, Юрий Патрикеич, не в обиду сказано, как на Марии на Васильевне женился, так многих московских бояр заехал и тебе попомнят, стоит о литвинке заикнуться.

— Я Гедиминов правнук!

— И то попомнят. Дескать, за своих волишь.

С точки зрения династической, это да, хорошо бы со Свидригайлой породниться. Союзная Литва и ты ды. Но — Свидригайло за Юрия Дмитриевича, моего родного дядю и противника. И про литвинок Добрынский верно говорит, не тот сейчас момент. А больше из серьезных вариантов только Тверское княжество и остается, да оно с Москвой уже лет сто в контрах. И вот тверичи как раз свою княжну скорее в Литву отдадут, чем в кляту Москву. Новгород? Нешто у нас своих бояр нету, еще и с этими хитрованами родниться. Дальше на запад нас и не знает никто, а на востоке одни татары. Ну в самом деле, не на ордынской же царевне жениться.

Ы-ы-ы-эх! рубанул я с седла направо выставленный Волком прутняк. Ы-эх! налево! И еще раз направо! И налево! Сабелькой вертеть тут надобно уметь, князь хоть и великий, а в первую голову воин и главнокомандующий, все прочее нанизывается. Вон, в Новгороде торговые мужики управление все под себя забрали, князей приглашают в наем, с дружиной, чисто на военные функции. Может, плюнуть на все и туда податься? В финансисты, а? Всю Ганзу под себя подмять… Не, во-первых, засмеют — как же, князь в торгаши подался, невместно! А во-вторых, зарежут или отравят, потому как неизвестно еще, что страшнее, претендент на престол или претендент на чужие деньги.

Почти час мы топтали поле, съезжались и разъезжались воинским порядком, рубали воображаемого противника, но пришла пора возвращаться, сегодня еще свадебный чин утверждать. Легкой рысью, чтобы дать коням отдохнуть от скачки, мы вернулись на посад с Кучкова поля и проехали через Торг до Зарядья, дабы вернуться через Тимофеевские ворота.

В устье Великой улицы сновали лоточники и зазывно кричали сидельцы в лавках, стояло несколько саней с мороженой рыбой.

— Князь! Князь! — снова прошелестело по толпе, народ потащил шапки, малахаи и колпаки с голов, кланяясь нашей небольшой кавалькаде.

У лавочки размером чуть больше письменного стола я соскочил с коня и подошел под навес. На прилавке лежали несколько ножей, кованые гвозди, топор, дюжина подков и другой нехитрый кузнечный товар. Все выглядело крепко, но неказисто, я взял топор, вытащил из ножен булатный кинжал и проверил. Мда, говно железо, мягкое. И гвозди, и ножи тоже. Если и оружие из такого…

— Спаси бог, добрый человек.

— Благодарствую, княже, — поклонился сиделец.

Небогато, что скажешь. Бедненько, но чистенько. Правда, чистенько в основном благодаря свежему снегу. С железом чего бы придумать? Мало его и хреновое, а без железа никуда. Курскую аномалию я помню, но поди ее достань — она под татарами сейчас, и на какой глубине там руда, бог весть. Ладно, мозги проветрились, пора домой, можно шагом, раз кони пообсохли.

Снова полезли мысли о предстоящей свадьбе — а и то, чем тут еще голову занимать? Ни смартфонов, ни телевизоров, газет — и тех нету, и еще лет триста не будет. Вот и остаются бесконечные церковные службы, да думать-передумывать одно и то же по десять раз.

Одно счастье — женитьбами моими занимались обе маман. И у обеих на первом месте не счастье детей, а карьерный интерес. Или государственный, как в последнем случае. И здешняя маман все эти расклады знала куда как лучше меня. Эвон, как боярина Всеволожа через хрен кинула! Уж на что хитрый да ушлый дядька, да только слишком хотел на самый верх пролезть, с великим князем породниться, на чем его и поймали.

И ведь хорошо шел — одну дочь за князя Андрея Радонежского выдал, вторую аж за Юрия Тверского, а вот с третьей облом вышел. Нет, поначалу-то маман ему авансы давала, что вот-вот, посадим Васеньку на великий стол и сразу же. А он и купился — тогда, в Орде, перед царем Махаметом, ух каким соловьем разливался! Вывернул так, что меня в великие князья определили, а дядьку моего отодвинули. Правда, хан присудил дядьке в качестве компенсации Дмитров, но только хрена там, не отдали. Мы тут на Москве такие — коли что в лапы попало, так обратно и клещами не вырвешь.

Ну а как дело сделалось — оказанная услуга ничего не стоит, и маман Всеволожу от ворот поворот дала. Потому как великому князю на боярышне жениться — умаление чести. Боярин от такого афронта разобиделся — да со все чады, домочадцы и холопи отъехал к дядьке Юрию, чей сын женился на его внучке, дочери Андрея Радонежского.

Ф-фух… Вспотеть можно, пока все эти родословные выучишь, кто кому сват, брат и кум. Элитка-то маленькая, все давно переженились, все друг другу родственники-свойственники. Короче, кандидатками в невесты остаются только княжны из удельных. И тут другая засада — уделов у нас как грязи, иной за полдня обскакать можно.

Ржанул конь Волка, почуяв близкое стойло, зафыркали остальные и выбили меня из мыслей. Я вдохнул морозный воздух… гарь???

Поднявшись на стременах, начал вертеть головой — где? Год назад настрого запретил открытый огонь! Ни на подворях, ни в ремеслах — деревянный же город, сколько раз сгорал нахрен!

Дымом тянуло из подворья Юрия Патрикеевича.

— За мной!

Сторожа на воротах, звероватого вида мужики с дубьем, замешкались, не зная, что делать. Но их отрезвил грозный рык Волка «Шапки долой!», и они с видимым облегчением поклонились. Мы ввалились в ворота, слегка пригнувшись под перекладиной. В углу двора кухонный мужик жег всякий мусор в небольшой яме.

— Ааа, падла! — огрел я его плеткой с размаха.

Мужик вскинул руки над головой, заблажил, а я вертелся вокруг на коне и лупил, лупил, лупил… Вдруг дошло, что тулуп этого гада плетка не прошибает, тут меня просто черное бешенство накрыло, и я потащил из ножен саблю.

От смертоубийства уберег Волк — соскочил с седла и без затей врезал мужику кулачищем в морду, да так, что тот покачнулся и сел на задницу. Стремянной пару раз добавил ему по голове сверху, смерд икнул и завалился на снег.

— Поехали, княже, бояре ждут, — тихо потянул Волк за рукав, глядя в мои побелевшие глаза.

Дворовые тем временем, опасливо косясь, заливали и засыпали костерок.

— Увижу еще раз — на воротах повешу!!! — проорал я напоследок.

Тронули шагом, успокаиваясь. Но близ Благовещенского собора снова екнуло сердце — ударила молотом в колокол фигура на часах. Да, куранты в Кремле, оказывается, появились куда раньше Спасской башни, трудами ныне покойного Лазаря Серба[1]. Вот почему такая несправедливость??? Лазарь не дожил, а как сейчас хороший механик нужен! А вместо него — полгорода дураков «да ничо не сдеется», «костерок-то махонький», «батька мой жог и я жгу», ссука. А потом клянчат — княже, погорельцы мы, дай копеечку…

Ладно, сколько там пробило? Час до полудня, вовремя вернулись, в полдень назначено заседание кабинета министров. Собственно, ни кабинета, ни министров пока еще нет, но функции те же — важнейшие государственные вопросы, кто за кем на свадьбе идти должен.

Расседлывал и обтирал Скалу сам — и успокоиться (хотя с чего я так взвился? Не иначе, тело реципиента балует), и додумать без помех о свадьбе. Княжон в уделах у нас, слава богу, хватает. Но тут дело такое — женишься, так и весь ее род возвысишь, а остальные обиду затаят. Но маман нашла вариант — боровский удельный князь годков семь как помер, а наследник его толком в силу не вошел, двадцати лет нет еще, вот и сосватала сестру его, Марию Ярославну. Сущая пигалица, тринадцать лет всего! Я маман тогда высказал, но меня быстренько заткнули, тут это за норму идет, уронила первую кровь — можно замуж. И никакие мои возражения в расчет не принимаются, что там в метрике записано, никого не волнует ввиду отсутствия этой самой метрики, отдела записей актов гражданского состояния и ювенальной юстиции. Волнует только степень родства — что мне, что ей Иван Калита прапрадедушкой приходится, то есть мы четвероюродные. Пытался я и на этом выехать, ибо церковь браки ближе пятой ступени родства не одобряет, но хрена там. Во-первых, все князья друг другу довольно близкая родня, а во-вторых, одно дело простецы и совсем другое князи — венчать будет сам Иона, епископ Рязанский, нынешний де-факто глава русской церкви. Митрополит Фотий прошлый год помер, а нового поставить целое дело, это патриарх в Константинополе решает. А туда-обратно съездить по нынешним временам — колоссальное приключение, это вам не в Анталию слетать. Дорога-то через литовские земли, а с Литвой распря, где митрополиту жить. Формально он «Киевский и всея Руси», а живет в Москве, это еще при Донском так повелось, от Алексия. Так что пока обойдемся при венчании епископом.

Думал я братца невесты подговорить на отказ, да куда там. Он же шурином великого князя станет, причем до кучи со мной договор подпишет. Хоть один плюс — будет у Москвы еще один подручный князь. Хоть и родовитый (там и Гедиминовичи отметились), да всего княжества ему папа завещал «Малоярославец с Хотунью, Вихорной, Полянками, Ростуновой и Рошневской слободками». Уделы мал мала меньше, прямо как в сказках братьев Гримм, где короли из своих замков перекрикиваться могли. Здесь точно так же, только никаких замков у нас нет. Да тут, черт побери, вообще ничего нет — нищая страна. Вон, князья и бояре в духовных грамотах все свои богатства на двух-трех строчках умещают. Кубок дедушкин да икона в богатом окладе, вот и все сокровища. Ну или пояс «на золотых чепех с каменьем[2]», один на семью средневековых олигархов из пяти-шести человек.

Оставил Скалу на конюхов, с Волком и рындами через две ступеньки поднялся в набережный терем, скинул овчинный тулуп на руки служке и быстрым шагом прошел в свой покой, куда уже подтащили с кухни лохань с теплой водой. Привычку мою обтираться после каждой скачки тут не осуждали, считали за безобидное чудачество. Так что в Большую набережную палату, служившую тут и тронным залом, и залом заседаний, я вошел чистый и довольный собой.

И понеслось. Вот, говорят, у Людовика XIV был трындец какой сложный церемониал — кто рубашку подает, кто портки, кто бантик завязывает и упаси бог перепутать, за место повыше и право подавать не левый чулок, а камзол шли нешуточные интриги. Вот и у нас ровно то же самое, одно счастье — пробуждение короля ежедневно, а свадьба один раз.

Нет бы помозговать, где железо взять, как промыслы развить, как людишек грамоте учить, шалишь. Вятшие вопросы — кто в Большом месте сидеть будет? Братьев у меня нет, все померли, а кого попало не посадишь. Кто тысяцким будет? Простому боярину не доверишь, сложному — возгордится. Дружки жениха и невесты, свахи, кто у изголовий стоять будет, кто у постели, кто свечи великого князя и княгини понесет, кто фонари над ними, кто караваи…

Это вам не забежал в ЗАГС, черкнул в книге, да в ресторан с тамадой. Тут государственное дело!

Ничего, управились всего за два дня.

Только в кулуарах боярин Патрикеев меня, что называется, за пуговицу взял. Негоже, говорит, князю самому белы ручки утруждать и смердов метелить. По уму надо было боярину сказать, а уж он бы сам наказал.

— А коли твой холоп Москву спалит, город тоже сам отстроишь?

Вздрогнул боярин.

* * *

Венчали нас в Успенском соборе. Даже тот, что я помнил, не сильно велик был, а уж нынешний, возведенный еще сто лет назад при Иване Калите, вообще для таких мероприятий мал — половина гостей на улице переминалась, слушая происходящее в церкви.

Внутри же душно, накурено ладаном, свечи еще горят, а процедура долгая.

— Обручается раб божий Василий рабе божьей Марье…

Ектенья, молитвы, пение хора, потом еще раз, и еще… как девчонка не сомлела — удивительно. Тренированная, видать.

Но все когда-нибудь кончается, вышли и мы на морозную паперть, под щедро бросаемое на нас и под ноги зерно.

Все, из протокольных мероприятий только свадебный пир остался, там легче, там сидеть буду. Для пиров имеется широченная рубленная повалуша[3], прямо у склона к берегу Москвы-реки, там уже накрыты столы. И снова — в смысле золотой посуды никакого тебе «Иван Васильевича меняет профессию», не говоря уж про послепетровские времена. На все столы единственное серебряное блюдо, на нем подали запеченного лебедя. Гостей, у кого серебряные кубки, по пальцам пересчитать можно, да и то, могли с собой притащить, повеличаться перед прочими. А так подносы все больше деревянные, а миски да тарелки глиняные, разве что ордынские, поливные, в глазури…

— Не боись, Машка, нам бы до ночи досидеть, а там отоспимся, — шепнул я жене-малолетке, от всего пребывающей в полной прострации.

Она только глазами хлопнула. Блин, ну чистая педофилия же…

За столами пили и гуляли, хлебали меды и фряжские вина, потихоньку расслабляясь от официальщины, уже и голоса возвышать стали.

А, вон кузены сидят, сыновья моего супротивника дядьки Юрия — тезка мой Василий Юрич да брат его Дмитрий Юрич, Шемякой кличут. Одеты, как водится, в лучшее, надо же Москву поразить. Пояс на Ваське золотой, все глазеют — ни у кого такого нет. Есть парочка похожих, но попроще, попроще, сильно уступают, большинство-то вообще кушаками подпоясано. А Васька специально кафтан распахивает, чтобы виднее было, гордится напоказ. Вызывающе роскошная вещь.

— Сдается мне, то пояс Дмитрия Ивановича… — раздался слева скрипучий голос Захария Кошкина.

— Как так? — немедля влез с вопросом Добрынский.

— А его Вельяминов у князь-Дмитрия скрал на свадьбе. Подменил, а этот по женитьбе Всеволожу в приданое отдал.

Тут уж встрепенулась маман — отъезда к Юрию она Всеволжу не простила, хотя чего вскидываться? Когда там Донской женился, я точно не помню, но до Куликовой битвы, зуб даю. Значит, не менее пятидесяти пяти лет тому назад. И Захарий, который тогда еще не родился, помнит про пояс и знает, как он выглядел? Да ладно! Ну жжет перец! Не иначе, решил подляну Всеволожу устроить…

Юрьевичи тем временем решили поздравить нас, так сказать, лично. Тезка мой вскочил и с кубком в руке двинулся к нам, за нем пошел Дмитрий.

Э, куда???

Маман сорвалась им навстречу. Блин, с ее-то вздорным характером сейчас сто пудов скандал устроит. Я поискал глазами бояр из тех, кто мог бы вернуть маман на место, но все произошло слишком быстро.

Твою мать! И мою тоже!

Никто даже крякнуть не успел — маман откинула полы кафтана Василия и сорвала пояс!!!

— То князя Дмитрия Ивановича пояс! — возгласила на всю повалушу.

Что же ты творишь, маман, только-только замирились!

Василий от такого опешил, а потом выхватил кинжал, Димка аж на брате повис — тот без малого маман не ударил.

Все повскакивали, кинулись разнимать, ор, крик — бывший с Юрьевичами громадный мужик уволок кузенов в сени, раскидывая всех, кто попался ему на пути.

Ять, сейчас еще зарубят и тогда Юрий вообще Москву сожжет… Я вскочил и, не обращая внимания на заголосивший свадебный чин, кинулся следом, но догнал кузенов только снаружи. — они стояли, загородившись щитами своей свиты и ощетинившись клинками, а вокруг прибывало и прибывало московских оружных… Вот только такой драки на свадьбе и не хватало!

— Троих гридней насмерть в сенях, — шепнул сзади Волк.

— Стоять!!! — заорал я своим. — Пусть уходят!

И они ушли.

Но, чую, будет теперь драка без свадьбы, да такая, что чертям тошно. Мать мою, все планы коту под хвост…

Глава 2

Село Кукшинское и его обитатели

И ведь началось все тоже со свадьбы, причем с дракой, все, как от предков завещано.

Правда, не хотел я тогда ехать, не-хо-тел.

Ну сами подумайте — дел по горло, с этими чертовыми санкциями весь банк вверх дном, нормальные каналы не работают, запасные через раз отказывают, новые еще не отлажены. Ну и очередные предписания с инструкциями потоком из Центробанка, куда же без регулятора, ити его… Сидят там, радетели, ять, о государственной пользе. Прямо спать не могут, все придумывает, как бы чего отрегулировать, а на деле… Только вкалывают такие, как я, и отвечают если что, тоже такие как я, а им остается тяжелейшая часть работы — стричь купоны.

Еще год назад бросил бы все на замов да улетел на Майорку, там дом, там яхточка, денька три в море — и как новый. А вот хрен тебе, Вася, не улетишь, импортозамещай родной деревней.

И что я в ней забыл, кого не видел? Ну традиция, да. Ну родня, кто остался — старшее поколение почти все ушло, так что больше дядьки-тетки, чем деды-бабки. Когда родители меня каждое лето туда отправляли, пока в институт не поступил, тут понятно — экономили, наверх пробивались. А сейчас-то чего? Здрасьте-здрасьте, как ты, Васенька, высоко взлетел, Нюрочку помнишь, трое внуков уже и все такое прочее.

И отказаться никак не мог, потому как немедля по всему району слух пойдет, что зазнался наш Вася, к родне на свадьбу западло приехать. И кирдык моим негласным планам от родных осин в Госдуму избраться, и обрести полезную в нашем деле неприкосновенность.

Вот и поехал, хотя ясно представлял, как старики будут шамкать, ровесники лезть с воспоминаниями и показывать отпрысков с тайной надеждой что я пристрою их к себе в банк… Ну да, вотпрямщаз. Мне нужны спецы злые и опытные, а не эти недоросли. Тем более, что на всех теплых местах давно сидят дети-племянники-любовницы правления, директората или очень нужных людей.

Родственники и соседи будут ныть, я вежливо отнекиваться, будут орать «Горько!», говорить заумные тосты, потом Светлана Семеновна прочтет длиннейший стих, написанный по поводу. Блин, да у нее последние двадцать лет одни и те же рифмы, любовь-морковь, всегда-навсегда…

Подарки потащат, конвертики, стиралки и прочую ерунду. Хорошо хоть нынешние заранее список составили — че им надо и я тупо выбрал верхнюю позицию. Раньше-то каждый раз мучался, подаришь мало — будут криво смотреть, подаришь много — выстроятся в очередь, а я же не типография Гознака.

Наедятся, напьются, будут песни голосить и вроде как танцевать. Потом начнется драка — свадьба без драки недействительна, тут уж никак, извольте соответствовать. Наутро похмелятся, простят друг другу обиды и все по новой. Так что предстояла мне печальная обязанность обозревать пропитые морды ровесников и выступать свадебным генералом.

Я-то из родни самую большую карьеру сделал, председатель правления банка из первой полусотни, раз в месяц в телевизоре мелькал обязательно. И о том, сколько они раз меня в дурящике видели, мне каждый из гостей на свадьбе непременно расскажет и восхитится.

Социальный лифт запустили мама с папой, спасибо им за это. В первую очередь потому, что я мог спокойно впитывать знание, а не искать, где зашибить бабок, как пришлось многим моим однокурсникам. Оттого я всегда был на хорошем счету — и учиться любил, и многие, кто поумнее, занимались больше погоней за миражами золотыми. Удалось из всех знакомых одному — остальных эпоха первоначального накопления капитала с доски смахнула. И хорошо, если не на кладбище.

Так что — спасибо родителям, маман правильного парня охмурила, пока в финансовом училась. Но у нее характер боже ж мой, недаром всю свою трудовую биографию в профкомах-парткомах прошла, хардкорная общественница. Как что из начальства выбить, путевку или даже квартиру — то к ней, ну и себя не обделяла, как без этого. Меня в финэк засунула учится, несмотря на так себе аттестат. Ну да ее в институте и посейчас помнят, а уж тогда тем более, не отказали. Откажи ей попробуй, как же.

И папахена наверх толкала, пока не дотолкала до замначальника главка в министерстве. А тут как раз СССР закончился, а вместе с ним и партийные комитеты, аморалки разбирать стало некому, ну он и сбежал. Тут же нашлась девка чуть меня старше, дура-дурой, но не стерва, ноги от ушей, остальное — вешалка для платья, но папахену самое то. Дома никто не пилит, крути себе свои схематозы в министерстве, приватизируй потихоньку, связи наращивай.

Вот по этим связям он меня и пристроил, сразу после института. Как раз все эти менатепы-юкосы в гору шли, ну и я следом за ними — системным аналитиком, сперва один банк, потом другой, карьера. Но взлетел я после женитьбы. Каким чутьем маман мою жену выцепила — бог весть, скорее даже не ее саму, а родителей. Пересеклись где-то, обнюхала, потрещали… И признала годными. Правильно признала, тесть, не без помощи папахена в министерстве, вскоре в председатели правления определился.

Вот поминали «девяностые, девяностые», а мне грех обижаться. Рос, наверх пробивался, в Америку и Англию учиться ездил, десяти лет не прошло — директор департамента. Ну и дальше, за широкой спиной тестя, под папиным призором и с мамой-толкачом за спиной. Нет, я и сам кое-чего стою, но с поддержкой всяко легче.

Нечестно? Почему же? Деды-бабки крестьяне, а я вот вырос в банкира — социальный лифт в чистом виде, без него в обществе никак. Ну а кто в рынок не вписался — извините, надо было учиться хорошо и старших слушать. А не водку с жрать, а потом трындеть на завалинке, что «все украли» и «все по блату».

Блин, вот они мне на уши присядут о своих горестях рассказывать… И рассказывать будут долго, последний раз я в деревню приезжал давненько. Вот перебирал всю родню — и никого, чтоб я прямо хотел увидеть. Ну, может, Вовку только, да и то сомнительно. Кузен и приятель детства уехал в путягу в город, потом на заработки по стране, сменил десяток профессий и нигде осесть не мог…

Остается напиться и подраться, пар выпустить. Но тоже хрен тебе, Вася, такое не спрячешь, пойдут круги по воде, тут же набегут за компроматом ушлые ребятки, всю деревню перешерстят. Да и наверх уйдет — по головке не погладят. Ничего нельзя, жизнь как в золотой клетке.

— Леша, дай-ка сигаретку, — пихнул я в плечо водителя.

— Вам нельзя, Василь Василич.

— Будешь мне еще указывать.

— Как скажете, барин.

Охранник сзади стиснул зубы — Леша клоун еще тот, но водитель экстра и надежен как скала, ему многое прощаю. А как что не по нему — «да, барин, слушаюсь, барин, не извольте беспокоится, барин». В банке-то попривыкли, а вот на свежего человека действует убойно. Мог бы сменщика его взять, да он слишком для таких поездок рафинированый, чисто Дживс из этого сериала, как его, будто не я банкир, а он. Так и представил, как он по деревне пойдет, задирая ноги как цапля и выискивая, куда свою начищенную туфлю поставить.

Поэтому — Леша. И Кадилак Эскаладо, на котором я на охоту ездил. Ну как на охоту… Коллективный выезд на природу. Мужикам при деньгах и при власти где еще спокойно поговорить? Дичь егеря бьют, а мы под коньячок и другие полезные напитки дела мутим да ружьями хвастаемся. Некоторые, может, и не стреляли из них ни разу.

Я родне о своем круге общения даже и не рассказывал. Кто вруном посчитает, кто просьбами замучит. Мне-то передать нетрудно, но я же потом должен буду, так что лучше помолчать. Вот казалось — уровень дай бог, банк на виду, кредитовали в том числе стратегические предприятия, потому на особом счету, возможности большие. Однако же хрен, чем выше, тем больше ограничений.

Леша свернул с федеральной трассы на вполне приличную региональную дорогу и притопил — покрытие хорошее, а камер или гайцев там пока не водилось. Невеликие деньги за превышение, но все равно деньги, а я не печатный станок… Тьфу ты, опять на Гознак съехал.

В окно смотреть интереса никакого, не Европа, где каждую минуту мелькают селенья-церкви-монастыри-замки и прочие бельведеры, у нас же все больше лес. Иногда березовый, иногда сосновый, вот и все разнообразие. Кончится лес — пойдут поля, за ними иногда деревеньки, среди которых сверкали редкие крыши из металлочерепицы или сайдинг новопостроенной «усадебки». Церкви тоже, но по преимуществу они в наполовину восстановленном состоянии — обычно приводят в порядок один придел и ждут следующего спонсора. Ох ё, на свадьбу же местного священника сто пудов пригласили, опять эти заходцы насчет сбережения веры православной, под которыми все то же самое — дай денег. Вот интересно, а церковь кредиты берет? Карманные банки у них наверняка есть, а бизнес-план вполне логичный — кредитнутся, отстроится, постричь паству, вернуть. Были у меня контакты в управлении делами патриархии, да только теперь не расспросишь.

Жаль, читать в дороге нельзя — машину потряхивало, а меня, если ловить глазами текст, укачивает. Вот и оставалось только в окно глазеть да вспоминать.

По легенде деревня наша не простая, а золотая, основана чуть ли не при Дмитрии Донском неким не то князем-изгоем, не то княжеским бастардом. Сел он тут на землю со своими людьми, двор отгрохал с тыном — следы рва да вала до сих пор видны. Но что-то пошло не так и ни удельного княжества, ни боярской вотчины вокруг не наросло, а наоборот, потихоньку-полегоньку деградировал городок до состояния деревни. Эдакий древнерусский дауншифтинг, прямо по поговорке, но в обратном порядке — из князи в грязи, хотя благодаря происхождению деревня крепостной никогда не была, только черносошной. Типа Рюриковичи мы, только лапотные. Но гордые, девок из «крепостных» деревень замуж не брали, отчего дрались с соседями чуть ли не с самого основания.

Еще нашу деревню «родноверы» полюбили. Типа тут «место силы» и аномальная зона и бывшее капище и дубы тысячелетние и волхвы до сих пор в погребах прячутся и прочие сказки. Поп местный всю эту неоязыческую публику всеми силами, вплоть до полиции, гонял, один раз, как рассказывали, даже ОМОН из области приезжал.

А больше гордиться и нечем. Ни тебе земляков знаменитых, ни деяний каких эпических, ни-че-го. Пустое место на несколько столетий в истории. Но как выпьют, вспоминают непременно, что мы от князя. Все уши прожужжали.

Лучше бы дома отдохнул.

Хотя дома тоже не фонтан — семейка, ети ее.

Жена вообще в Провансе обитала, так с ковида там и застряла, только денег требовала постоянно, звонила чуть ли не ежедневно. И, главное, чего там битый час рассусоливать? Весь разговор можно в пять фраз уместить. А послать нельзя — тестю нажалуется. Интересно, без меня ее по этим санкциям уже домой выперли или нет?

Сынулька балбес полный, прямо хоть воплощай фильм «Холоп» в реале, одно счастье — наркотиков ни под каким видом не принимал. Но тоже «дай денег, дай денег», а я в его годы уже работал. Этот же не хотел напрочь, хотя его-то бы я на хорошее место пристроил.

Одно счастье, что у дочки дело есть — летала она там на своих кайтах, отдельную федерацию создавала. Но занятие совершенно безденежное, вся хилая реклама или спонсоры — моя заслуга, да еще и приплачивал.

И Ольга, ей блистать надо. Квартира на Патриках, лексус, наряды по цене такой, что скажи я кому в деревне — не поверят, не может тряпка как десять годовых заработков стоить. Собака это ее, тьфу. Одно название, недоразумение хвостатое. Все собирался взять на содержание девчонку помоложе, с запросами поменьше… Но побоялся, что Ольга скандал вселенский устроит, она это умеет, и жену подключит, а деньги они тишину любят.

Точно как в клетке. Шаг вправо, шаг влево — со всех сторон обложили.

Машина выскочила на последний холм и впереди показались крыши, а сбоку, на поляне — разноцветные ящики, я даже к стеклу подался, высматривать, до того заскучал в дороге.

Место князь выбрал хорошее — на высоком берегу у впадения в Волгу речки Кукши, по ней и деревня Кукшинское называется. Ветерок комаров сдувает, за речкой — заливные луга, на нашем берегу — поля и единственная дорога, тупиковая. Сколько себя помню, все время областное начальство упрашивали построить автомобильный мостик, а его как не было, так и нет. И пофиг, что он выгоден не только нашей деревне, но и всему району, не надо сто верст в объезд пылить. Так что на тот берег только на «козликах» или «патриотах», через брод или по льду.

О, колокольню оштукатурили и покрасили! И клуб вроде бы перекрыли заново, и вот на въезде странный балок с сарайчиком появился. А вон там, справа два новых больших дома, раньше я их не помнил. Дачники, наверное.

Дачниками тут называли не только понаехавших сюда ради природы, рыбалки, охоты и грибов «городских», но и своих, кто заработал денег и вернулся отстраивать «родовые гнезда». Лешка Сенцов, погодок мой, в архитекторы выбился, так сперва себе проектик сделал, а потом по нему еще три дома построили. В последний мой приезд дачников человек восемь было, а за прошедшее время, наверное, столько же наросло.

А так-то народ из деревни утекал — раньше заводик казеиновый был, со всей округи снятое молоко свозили, но в девяностые его сперва продали неудачно, потом рейдеры прибрали, а последний хозяин обанкротил и забросил. Молодняк и так в города учится уезжал, а как работы в деревне не стало, тут и старшие ринулись. Так что остались пенсионеры, дачники, да совсем никчемный народец.

— Васян! — немолодой мужик с седой щетиной полез обниматься, стоило только выйти из внедорожника.

— Привет, Вовка, — я ответил сдержанно, пожимая его руку в наколках и повернулся к Леше и охраннику: — Вон в тот дом, под синей черепицей, располагайтесь там.

— Ты где зависнешь, у баб Кати или давай к нам? — радость Вовки, казалась, была беспредельной.

— У Пучкова, он к себе зазвал.

— Это ты ловко придумал, — засмеялся Вовка щербатым ртом, — к водке поближе!

Федя Пучков работал на северах, лет десять назад вернулся, отстроился, замутил небольшой бизнес в райцентре, а для себя открыл домашнее самогоноварение. Причем поставил его по последнему слову науки и техники — хромированные котлы и змеевики, таймеры, манометры, — и достиг в этом деле таких высот, что деревенские даже перестали покупать магазинную водку. Я вообще заказывал у него с каждой оказией по ящику — натурпродукт экстра-класса, на охотах наших такие знатоки-понторезы собирались и то все нахваливали, ни похмелья, ни головной боли.

— Не, у него бойлер хороший, я без горячей воды не могу.

— Совсем в своих верхах расслабился, тебя бы в экспедицию на недельку, — заржал кузен.

— Типун тебе на язык, как-нибудь обойдусь!

— Ладна, завтра с утра молодые в район поедут, расписываться, цветы к памятнику, то да се, сюда вернутся к полудню.

— Где гулять будем?

— Так в клубе столы накрывают, больше негде.

— Чего не на улице?

— А то ты нашу погоду не знаешь! — Вовка задрал голову у небу.

Я тоже посмотрел наверх — там неслись облака, обгоняя друг друга. Н-да, дождь может натянуть в любую минуту.

— Во-во, а в клубе на всех места хватит, его о прошлом годе перестроили.

— Понял. Ладно, сам-то как? Работаешь где?

— Так вон же, — приятель детства махнул рукой на балок при въезде с таким видом, будто я обязан был все знать.

— И что там?

— Омшаник!

— Чего?

— Омшаник, зимовье для пчел! — с некоторой даже гордостью объяснил Вовка.

— А ты каким боком?

— Так пасечник теперь!

И кузен потащил смотреть пасеку, с воодушевлением рассказывая про свои разноцветные ульи, показывая дымари, медогонку, воскотопку, роевни, насосы для меда… Смотреть настоящий улей с живущими в нем пчелами я не рискнул, несмотря на заверения Вовки, что в маске бояться нечего. Нафиг-нафиг, буду потом заседать с опухшей рожей, так что ограничились новеньким, еще не заселенным.

А еще брательник собирал лекарственные травы и сдавал их, и не успокоился, пока не показал мне каждый пучочек.

— И что, жить можно?

— Так вон, — махнул Вовка рукой в сторону одного из двух новых домов, — за год отстроился.

Предчувствия меня не обманули — каждую минуту ко мне подходили родственники и соседи, с кем не успел перекинутся словом поутру, а таковых у меня здесь пол-деревни верных. Охраннику я сразу дал наказ — набрать в бутылку воды и наливать мне под видом водки, а то я бы давно под столом валялся, потому как выпить надо с каждым, а закусить мне не давал следующий жаждущий общения.

Поел я только благодаря Светлане Семеновне, даме, считавшей себя интеллигентной, когда она принялась зачитывать поздравительную поэму. Слушать ее никак невозможно, а вот хождения затихли — уважает народ высокие искусства. Потом все покатилось по-новой, старики вспоминали как носили меня на руках, у кого я забор поломал или малину обобрал, горевали по моей маман, умершей в прошлом году от треклятого ковида. Бог ты мой, сколько я тогда денег извел на врачей, ИВЛ и тому подобное…

Как ни старались мы с охранником, но меня напоили. Да и немудрено — столько народу! И не всегда фокус с водой проскакивал, некоторые подходили со своими бутылками и наливали. С одним полста грамм, с другим полста, с третьим, четвертым, так что дальнейшие события я запомнил урывками.

Вот жених и невеста идут.

Вот сверкает, то ли гроза, то ли фейерверк.

Вот Петрович держит соседа за лацкан «Нет, ты скажи!»

Вот все валят на улицу.

Вот драка.

Вот я с криком «Да гори оно все огнем!» лезу в самую гущу.

Вот я мокрый насквозь, то ли от дождя, то ли окатили, чтоб растащить.

Вот искры из глаз, грохнуло и отбросило.

Вот и все, темнота.

* * *

Что там случилось, я так и не понял. Может, гроза с молниями, может чудо-богатырский удар, а может и та самая природная аномалия, над которой так тряслись самодельные волхвы, или вообще все вместе взятое, но очухался я уже здесь, в пятнадцатом, прости господи, веке.

Очухался, надо сказать, удачно, пусть и с мутной головой, что поначалу я принял за тяжелое похмелье, усугубленное мордобоем, а потом, как разглядел окружающее, так и вообще за отъезд крыши. Бревенчатыми стенами никого в деревне не удивишь, иконами в красном углу тоже, но вот одежда и, главное, речь… Неделю картинка дрожала, звуки плыли, все воспринимал отстраненно, как не со мной. И, наверное, не будь эдакого мозгового тремора — точно рехнулся бы.

Ну в самом деле, вот я председатель правления банка, а вот я Вася Рюрикович, внук Дмитрия Донского и Витовта Литовского, какова карьера, а? Ни майбаха, ни кадиллака, ни дома на Рублевке, про Майорку даже думать забыть. Да какая там, к чертям, Майорка… Самой элементарщины нету — хлопкового белья, горячего душа, кофе, одеколона, книг, музыки, не говоря уж о чудесах техники.

К этому еще инвалидность. Тело-то чужое, не слушаются, я поначалу, когда хотел чего взять, на полметра промахивался, меня первый месяц под ручки водили и с ложечки кормили, а я только мычал, пока немного не освоился. Бог ты мой, чего мне это стоило, год примерно ушел на то, чтобы полностью овладеть речью и движением.

Повезло еще, что Васенька рос мальчиком нервным, капризным, с закидонами и приступами бешенства. Да и как иначе — поздний ребенок, последняя надежда властной родительницы. Отца нет, братьев нет, детей нет, помрет — и все, власть автоматом уходит к дядьке Юрию Дмитриевичу, а для маман это нож вострый, да и для московских бояр тоже. Вот и тряслись над «Васенькой», глаза закрывали на странности, хвост на поворотах заносили. А иначе бы законопатили в какой монастырь и привет.

Но за этот год я хоть расклады здешние просчитал, да к быту попривык. Из истории про это время знал я ровным счетом хрен да нихрена — в 1380 была Куликовская битва, в 1480 стояние на Угре, а посередине ни-че-го-шень-ки. И это я еще в школе хорошо учился! И даже про государей московских в книжках Балашова читал, правда, он дописал как раз до моего вселения. Да и опираться на беллетристику — сомнительная затея, так что косячил я постоянно и порой по-крупному. Странности мои списывали на болезнь да на характер реципиента — слышал, как прислуга шепталась, что Васенька зарезал гавкнувшую на него собаку да и кошек мучал… Но Софья Витовтовна всем рты позатыкала. А я этим пользовался — выпускал «внутреннего васеньку», разряжал напряжение в истериках. И что любопытно, после таких встрясок я как-то легче переносил окружающее. А окружающие попривыкли, что мне лучше не перечить.

Когда внятно говорить начал, затребовал себе учителей. Дескать, привести сумбур в голове в порядок. Первые два ничего, кроме Псалтири да Александрии[4], не знали и на любой вопрос зудели «На все божья воля», пришлось отставить обоих. С третьим же повезло несказанно, летом 6939 года от сотворения мира (так, это минус 5508, то есть 1431 года от Рождества Христова) помер митрополит Фотий. И за меня взялся оставшийся почти без дела его хартофилакс — таким понтовым византийским термином, в подражание константинопольскому патриархату, тут называли секретаря. Ну, не совсем обычного — он ведал всеми книгами митрополии, перепиской, немногими школами монастырскими, так сказать, секретарь очень расширенного профиля.

Мужик оказался — мамадорогая! Никула сын Иванов, из детей боярских, с самого малолетства в учении. Как результат, знал греческий, латынь, фряжскую речь, то бишь итальянский, понимал польский и татарский. Сорок лет от роду, по поручениям митрополии успел съездить и в Литву, и в Орду, и даже в Константинополь. В Орду-то и я угодил, это когда Всеволож хана обаивал и ярлык на княжение мне выбивал. Только дорогонько тот ярлык встал — два годовых выхода выплатить, да Дмитров дядьке Юрию присудили. Офигительная тут верховная власть, чужим распоряжается — закачаешься. Выход, дань в смысле, собирать пришлось, а Дмитров хрен, не отдали. Да и с данью были кое-какие планы, которые после мамашиного перформанса, похоже, вылетят в трубу. Но ничего, ничего, мы с Ордой еще посчитаемся, неизбежно посчитаемся, и чем раньше, тем лучше. Ну невозможно же никакие финансы налаживать, если вдруг — оппа! и давай, плати налогов вдвое. А то и втрое.

Короче, Никула оказался человеком крайне умным, мои идиотские вопросы его, как прочих, не смущали и он многое мне толком разобъяснил. Стало понятно доходящее до исступления православие — держаться-то народу больше не за что. Ни тебе великой России, ни тебе Петра I со Сталиным, ни космоса с хоккеем, только вера. При этом страна размером с Центральный федеральный округ, а кругом католики, мусульмане и нехристи-язычники. Единоверцы либо в Литве от католиков отбиваются, либо в Константинополе от мусульман. И насколько я помню, не отобьются.

Вот об этом мы и говорили и даже планы кое-какие строили. У меня даже появилась мыслишка продвинуть Никулу в митрополиты, но там такой клубок интересов, что с моими силами пока не встрять. Потому мы больше рассуждали, как хозяйство наладить, для чего мне позарез нужны пять-шесть мирных лет, то есть таких, в которые Москву жечь да осаждать не будут.

И вот драгоценнейшая маман все эти планы пускает по ветру.

Глава 3

Мальбрук в поход собрался

С женщинами, конечно, скандалить себе дороже, но я выпустил бешеного Васеньку, надеясь не на логику, а на тупое запугивание.

Как он (то есть я) орал, как орал! Из терема все порскнули подальше, а я битых полчаса вываливал все, что накопилось.

«Дура старая» было, наверное, самым лестным эпитетом.

— Какого хрена??? Какого хрена ты полезла за поясом???

— Как… — открыла было рот маман, но претерпевший от нее Васенька кинулся с кулаками:

— Молчать!!! Не перечь великому князю!

Она и так охренела от того, что сыночек впервые на нее голос возвысил, а уж когда кулаки увидела, то надломилась. Ну в самом деле, всю жизнь над ним квохтала, пылинки сдувала, к дедушке Витовту возила, и на тебе — прямо шкурой ощутила, что от мордобоя Васенька удержался прямо-таки чудом. Что чудо это вселенец в моем лице, ей знать не положено, но управление скандалом я понемногу от Васеньки прибрал и повел в нужном направлении.

Терять-то мне особо нечего, если сейчас спущу маман ее выходку, так навсегда и останусь при ее подоле, за юбку держаться. А расклады я за последние три года просчитал, не всем Витовтова дочка по нраву, есть люди, кто только порадуются, если я ее в сторону сдвину.

— Рать! Рать будет! Только-только замирились и снова! А серебра где взять? Ты со своих волостей оплатишь?

— Так…

— МОЛЧАТЬ!!! — я схватил первое попавшееся со стола и хватанул со всей дури об пол.

Поливная ордынская миска брызнула осколками по всей горнице. Маман всхлипнула.

— В поход вести, припасы тратить — сколько серебра уйдет? Сколько мужиков побьют? Где новых брать? С твоих волостей? Сколько городов пожгут? Жену помладше найти не могла??? — перескакивал я с пятого на десятое, давя по всем фронтам и топая ногами. — Девчонка совсем!

— Так… — вклинилась обомлевшая маман, пока я набирал воздуха для новой тирады, — смерды девок и в двенадцать лет выдают…

— Смерды!!! — заорал ей прямо в лицо, Софья шарахнулась. — А я князь!!! Если выносить и родить не сможет? Хочешь, чтобы мои дети перемерли, как твои???

Это был запрещенный прием, и маман зарыдала.

Все, наша взяла, я перевел дух.

— Посему подожду, пока жене хотя бы шестнадцать исполнится, а вы извольте сами разобраться, и наутро предъявить что там после первой ночи положено, простыню с кровью?

Маман все-таки бросила на меня косой взгляд — знаем, мол, не натешился еще со своей холопкой.

— Мне здоровые наследники нужны! — рявкнул я еще разок. — Так что как покончите со свадебными делами, сразу же в Ростов, с глаз долой! В Богоявленский монастырь и чтобы носу оттуда не казать! И только спробуй мне поперек сделать! В монахини постригу, в Чухлому отправлю!

Впрочем, последнюю угрозу вполне мог реализовать и дядька Юрий, если, конечно, возьмет Москву и сгонит меня с великого стола.

Видно, настрадавшийся от маменькиной опеки Васенька реально был страшен, и маман как обухом пришибло. И не только ее — все, кто не успел удрать с гульбища, кланялись куда ниже, чем обычно. Волк потом рассказывал, что вывалился я из горницы, да саданул дверью напоследок так, что сверху труха и мыши посыпались. И выглядел жутко — глаза белые, рожа красная, волосы дыбом, кулаки судорожно сжаты.

Черт его знает сколько я по этому гульбищу туда-сюда ходил, дыхалкой занимался, успокаивался. Гости тем временем предпочли потихоньку разойтись-попрятаться, внизу остались только десяток самых ближних бояр, да недосупруга да братец ее. Вот меж них я и сел на лавку, обнял обоих и уже человеческим голосом сказал:

— В общем, так, женушка да шурин. Все в силе, все будет, но потом, а сейчас у нас рать на носу. Ты, Маша, с завтрашнего дня старшая на женской половине.

— А Софья Витовтовна? — ойкнула девчонка.

А кому сейчас просто? Никто не обещал, что в великих княгинях легко будет.

— В Ростов услал, с такой свекровью тебе жизни не будет. Понимаю, хозяйство большое, непростое, так старшая ключница поможет. Учись у нее, года два у тебя есть. И вот еще что, ты читать-писать умеешь?

— Псалтирь…

Понятное дело, постольку-поскольку. Ладно, займусь позже, пока надо дела затеянные спасать. Самогонный аппарат, положим, я успею забрать, а куда школу писцовую девать? Что с делянками в Лучинском и Троице будет? Эх, маман…

Бояре встретили меня мрачно — тут только дурак не поймет, что ссора с Юрием ну совсем не к месту, потому они не просто ждали, а ситуацию прокачивали. Помолчали, посопели, попереглядывались, а потом вытолкнули вперед Патрикеева с итогами. По всему выходило, что утка про пояс Дмитрия Донского выгодней всего Ивану Всеволожу. Юрий Дмитриевич воевода знатный, многажды победоносный, посад и торговый люд за него, а не за молокососа Васеньку. Да и бояре с детьми боярскими его уважают. Значит, у Юрия отличные шансы выпихнуть меня из великих князей и сесть самому. Но раз хан решил, что княжить мне, Юрий это решение принял и докончание подписал и против не выступит.

Если не будет явного повода.

И Всеволож это прекрасно понимал, а значит что? Коли такого повода нет, то его надо создать.

И зная хитрожопую да изворотливую натуру Всеволожа, бояре в один голос порешили, что это его рук дело. Ну в самом деле — шепнуть одному, другому, да так, чтобы до моей взбалмошной маман дошло и вот вам оскорбление, которое можно смыть только кровью. Пояс-то это не просто чтобы портки не падали, это как символ достоинства, «муж опоясанный» и все прочее. И Юрий, как человек чести, такого сорома не спустит.

Сука, зла не хватает — восстановила справедливость, вернула дедово достояние в семью, целый золотой пояс с камушками! А что теперь за него пол-страны в мелкий дребезг разнесем — пофиг. И что меня могут запросто в бою убить или потом, в порубе прикончить — тоже пофиг.

Остывал я долго, поскольку почти сразу начали прибывать гонцы с отчетами о деяниях кузенов. Что они намылились в Галич, и коню понятно, что гнаться за ними смысла нет — тоже, успели оторваться, остается сидеть и скрипеть зубами.

Знаете, как кот идет по шкафу и скидывает все, что наверху стоит? Вот примерно так выглядело отступление Юрьевичей. В Кремле троих срубили, по дороге из города полдесятка человек стоптали, из них одного насмерть, еще двое из патрикеевских полегли, когда у Алексеева села остановить пытались…

Прорубились да утекли. В Троице на два дня зависли, тут бы их прихватить, да кто же знал! Пока гонец прибег, пока снарядились — их и след простыл. Медленно тут все делается, медленно.

Дальше они Переславь да Ростов тихо проскочили, не знаю уж почему, зато в Ярославле оттянулись по полной. Чем там Федор Васильевич им не угодил, бог весть, только драгоценные кузены попросту разграбили княжескую казну а самого князя уволокли с собой, в качестве заложника. А что, сгорел сарай — гори и хата, терять уже нечего, дядька Юрий маман такой афронт не спустит.

Но что любопытно — все доглядчики да послухи в один голос твердили, что заводилой мой тезка Василий Юрьевич, а брат его Дмитрий Шемяка, наоборот, подтормаживает. И выкупил сидевшего в троицком порубе латинянина. Вот знать бы раньше — вдруг этот немец специалист какой ценный или просто умеет то, чего мои люди пока не умеют? А так дуриком галицким достался.

Но глаза Шемяки я тогда запомнил — так выглядят обдолбанные, когда не очень понимают, где они находятся и что вокруг происходит. Может, он мухоморов нажрался? Кокаина-то нету еще, Америку не открыли, разве что жаб каких галюциногенных полизать или конопли местной полпуда скурить… Но саблей он вертел на отличненько.

С каждым днем, чем дальше уходили Юрьевичи, чем больше они резвились по дороге, тем тревожнее становилось мне, и тем благодушнее становились бояре.

— Ништо, княже, злобы выплеснут да успокоятся, все равно пока путь не встанет, войско собирать безлепо.

— Коли бы они одними посеченными на Москве обошлись, то да, — пытался я достучаться до мозгов самоуверенных бояр. — А то вон чем дальше, тем больше. Зрите ли, бояре, что после Ярославля им другой дороги нет, кроме войны? А что Юрий быстр на ратное дело, то вам всем ведомо.

— Юрья еще уговорить надобно против ханской воли пойти, он из-за бабской дури в драку лезть не шибко захочет. А коли начнет войско собирать, то к осени и управится — пока мужики сеют да пашут, воевать некому.

И такой мягкий саботаж постоянно — чего я не попытаюсь сделать, все на тормозах, дескать, надо бы с боярами посоветоваться, неча полошиться раньше времени.

Тьфу ты, господи. Ну очевидно же, что Юрьевичи не успокаиваются, а вразнос идут и нас сейчас будут на копье брать, или я ничего в характерах звенигородской семейки за три года не понял! Но пробить толстую шкуру боярской самоуверенности самому никак не получалось, а выпускать злобного Васеньку я остерегался, пока не все еще отошли от моего фортеля с маман.

Блин, а не рано ли я ее в монастырь законопатил? Она с этим болотом умела управляться, а у меня пока ни хрена не выходит.

Подергался-подергался, да и согласился с думой для начала — в конце концов, бояре здешние расклады лучше понимают. Но кое-какие меры я все-таки принял, и когда ежедневно ездил в Занеглименье по Волоцкой дороге (примерно туда, где потом будет Московская биржа), то перетаскал в тамошнюю усадебку изрядно серебра из великокняжеской казны. Там, в специально срубленной под мои эксперименты с самогонным аппаратом избе, сделал я и тайнички, куда ссыпал добычу. А то знаю я этих ухарей, пока будут казну эвакуировать, половины недосчитаешься. Иной день и два раза ездил, потому как больше делать и нечего — делянки только по весне внимания потребуют.

И Липку вывез подальше. Рупь за сто, маман сенных девок, которые ко мне поближе, сама подбирала. Дело-то молодое, кого в темном углу прижмешь, кого в баню спинку потереть стребуешь, кого вообще в спаленке на ночь оставишь… Но выбрал я Липку. Во-первых, сирота. Во-вторых, характер ангельский, любой малости рада. В-третьих, красивая девка — по моим меркам, тут все больше дородных предпочитают, говорят, с деда Дмитрия повелось, бабка Евдокия обильна телом была. А Липка стройная, хоть и не худая, как модели-вешалки, наоборот, налитая, как спортсменка, прям распирает ее изнутри — грудь, губы, даже глаза чуть навыкате. Вот и отправил ее от греха подальше, а то знаем мы, что тут при смене власти творится.

А еще я лазал на верхотуры, чем поддерживал слухи, что великий князь время от времени всходит на какую из кремлевских башен или колокольню и бдит за всеми и за каждым. Оставлял у первых ступеней боевых холопов, а на предпоследней площадке Волка, чтобы уж точно никто не мог меня достать, и забирался повыше.

И разве что не выл от ужаса.

Нет, серьезно, что делать-то? Делать-то что? Ну делянка, ну самогон, но это же мелочи!

Ровно с того момента, как я примирился с попаданством и начал хоть как-то устраивать свою жизнь, меня мучала знакомая всем и каждому, от последнего бомжа до мультимиллиардера, проблема — где взять денег?

Ну в самом деле, князь я или не князь? Под рукой Москвы собралось уже изрядно земель, но… все какие-то небогатые. Я уж не говорю про отвратный климат: и снега зимой больше, и лед на реках стоит дольше и лето короткое, вжух — и нету. Градусник из меня так себе, наблюдений за погодой тут отродясь не было, разве что запишет в летопись мних «бысть стужа велика» и гадай, насколько велика, то ли крепкие морозы, то ли натуральный звиздец. Но шкурой чую — «температура минус десять, ощущается как минус двадцать пять». Градусов на пять холоднее точно, чем в мое время, когда большая часть страны считалась «зоной рискованного земледелия». Здесь же вообще получается «зона пропади все пропадом земледелия». К тому же агротехника феерически допотопная, а поскольку вся средневековая экономика зиждется на сельском хозяйстве, то климат очевидным образом и порождает небогатство. Небось, во франциях-италиях с этим попроще. Хотя вон же Скандинавия… нет, там тоже всю дорогу небогато было, даже невзирая на краешек Гольфстрима.

Стратегически что делать понятно — идти на юг, осваивать черноземы, и на восток, осваивать Урал. Но силенок для такой стратегии нет — там как раз доживает свой век Золотая Орда, а на юге вообще Дикое Поле, и жуткая каша из татар, ногайцев, бродников и бог весть кого еще. И в этой каше, сколь я помню, скоро должны зародиться Казанское, Астраханское да Крымское ханства, с коими нам и рубиться следующие триста лет. И народу в степи вроде немного по сравнению с оседлыми Русью и Литвой, но вот поди ж ты…

Ладно, стратегией буду заниматься, если великий стол удержу. Задачу найти денег на рать с дядькой я решил — серебро ведь не просто так в казну попадало, это татарский выход собирали. Вот его я и перепрятывал, вот его я на рать и пущу. Не отобьемся — с меня взятки гладки, отвечать Юрию. Отобьемся — тоже, свалим недостачу на него.

В середине апреля из вотчин Добрынского под Переславлем примчался гонец — идет дядька! Во многой силе! И с сыновьями!

В той же Большой набережной палате собрался весь синклит, шустренько так, почти все в Кремле живут, пять минут пешочком дойти.

— Ну что, бояре, Юрий из-за бабской дури в драку не полезет, да? — уселся я на креслице, выполнявшем функции малого трона.

Патрикеев и Голтяй, больше прочих стоявшие за возможность войны только к осени, попрятали взгляды.

— Войска не собрать, все в разгоне, — рассудительно проговорил Добрынский. — Надо ехать к Юрию, склонять к миру.

Бояре загалдели согласно, но охотников не выдвинули.

— Сам поеду, — пристукнул я по резному подлокотнику.

Бояре загалдели несогласно, но добровольцев опять не выдвинули. Чтож, придется пугнуть:

— Мыслю так, надо Юрию великий стол отдать.

После секундного замешательства собрание взвыло. Аргументы посыпались самые разнообразные, начиная с того, что Юрьевы бояре всех заедут и завещания Дмитрия Донского, до божьей воли и ханского ярлыка на великое княжение, выданного именно мне.

— Негоже! — резюмировал очнувшийся Патрикеев.

Ясен перец, он нынче на первых ролях, а при Юрии в задних рядах окажется. Но собрание взбодрилось и постановило немедля собирать войско, сколько есть, вооружать посадских (я только криво усмехнулся), а к Юрию послать двух бояр — Лжу и Товарко. Товарко, почтенный седой дед, сын того самого боярина Пушки, от которых пошел знаменитый род и Наше Всё в том числе, попал в делегацию благодаря возрасту. На Руси стариков уважали и потому была надежда, что Юрий сразу лесом не пошлет. Убалтывать же Юрия поручили второму, известному краснобаю, о чем свидетельствовало погоняло.

— Будь по вашему, бояре, только попомните мои слова, несть нам ни прибытка, ни чести в которе с Юрием. Он от рати не отступится, коли привел, так должен с добычей уйти, сами ведаете. А мы ему днесь не противники, только мужиков да молодших, кого соберем, зря побьем.

Насупились, замолчали. Вот странное дело, каждый в отдельности вроде бы понимает, что народишко беречь надо, на свои земли заманивать, льготы давать, а как только дело доходит до общегосударственного масштаба — хрен, «бабы новых нарожают». Так и перетягивают из одной вотчины в другую, словно из кармана в карман перекладывают. И так во всем, никто не думает какой новый промысел создать, поскольку все мысли как бы урвать, землицы там или, в лучшем случае, соляную варницу. Чисто экстенсивное развитие, и ресурсы тратятся впустую, на внутреннее трение. Менять такое отношение надо, ломать нафиг, но это если я в великих князьях удержусь. Или, в случае весьма вероятного поражения, хотя бы в удельных. Тут что хорошо, в отличие от просвещенных европ — князья «гнезда Калиты» при всех внутренних разборках всегда держались заедино и друг друга ножиками не пыряли, подушками не давили и отраву в чары не лили. Может, послать тайного гонца к дядьке, договориться заранее? Нет, драки все равно не избежать, бояр не остановить… Да и кого послать? Надежных людей раз-два и обчелся, разве что Волка, но он мне рядом нужен.

Сверху, с башни, сбор войска выглядел поприличнее, чем снизу — сквозь посад текли всадники и телеги, и не слышно было, как лаются ратные, нестройно прущие сквозь Фроловские и Никольские ворота, как с криком хватают друг друга за грудки возчики, вместо того, чтобы распутать сцепившиеся в сутолоке оглобли саней, как орут конные бояре, разнимая готовую вспыхнуть драку… Все вздернуты, напряжены, да еще ни черта не известно, оттого на нервах, плетки так и свищут и хорошо, если лупят своих коней — могут и чужому по морде замахнуть, только успевай растаскивать.

У выезда с Торга переругивались Патрикеев с Добрынским, причем наверняка о том же, о чем недоспорили вчера — выступать надо было на рассвете, а то и с полночи, а не вот так, когда все спутались и растерялись. Полки и без того с бору по сосенке, так еще их теперь поди, приведи в порядок!

Патрикеев, в тулупе поверх охабня, без брони, но зачем-то в шлеме, сверкавшим издали золотой насечкой, кое-как разруливал течение, выпихивая из городского стеснения на дорогу разномастных ратников, готовых из-за сутолоки и бестолковщины вцепиться друг другу в рожи. Злющие от невнятицы и толчеи мужики, выдернутые из привычной жизни ради непонятных затей вятших, понемногу приходили в себя и мерно шагали по растоптанной сотнями ног снежной каше.

Ввиду малого числа собранных воев, шли одной дорогой, Хомутовской, на Клязьму, где путь раздваивался — к полуночи на Троицу с Переславлем, к восходу на Владимир. Там, на берегу, решили сожидать Юрия, туда же должны подоспеть отряды шурина из Серпухова да рязанцы князя Ивана Федоровича.

Воинство топало на восток, звякая рогатинами и редкими пока еще бердышами, мимо трюхала конница, вооруженная тоже непривычно — луки да кистени. Сабель мало, у бояр, у бывалых да самых добычливых ратников. Ни о каком единообразии и речи нет, как и везде в средневековье, но тут диапазон куда шире разумного. Вот еще проблема — вооружать и обучать войско. Янычар, что ли, завести… нет, пороху не хватит, в прямом и переносном смысле. Для начала надо бы с железом разобраться, а уж потом стрельцов вводить. Блин, даже не говоря об униформе, простые накидки с московским «ездецом» тоже непосильны — этож сколько холста надо, сколько ниток, сколько красок… Нищая страна. И эти идиоты еще воевать собрались, чтобы сделать ее беднее.

Ставка в лице меня и десятка бояр отправилась до рассвета следующего дня — все верхом, как раз к полудню шагом да рысью успеем, тут всего верст двадцать. Мда. Выезд братвы на стрелку в чистом виде, каждый понтуется, как может. Золота, правда, в стране маловато, но будь его побольше — голову на отсечение, цепями бы все увешались. Вон, перстнями сверкают, доспехами дорогими… Блин, да за те бабки, что на украшение пошли, можно ведь два-три простых доспеха справить! Но нет, нельзя, не по понятиям, нужно разодеться, как павлинам. Потому и на мою одежду хоть и попривыкли, но поглядывают искоса. Зато мне в ней удобнее, а деньги я предпочел потратить на шелковое исподнее — вши не заводятся.

Вдоль дороги топали припозднившиеся отряды, оглядывая нашу кавалькаду завистливыми взглядами. Вот только не разодетых всадников, а лошадей, главную ценность. Тот же перстень поди еще продай, а конь всегда пригодится.

Когда миновали Яузское Мытище, от войска примчался гонец с известиями о провале миссии двух Федоров. Юрий, снисходя к сединам Федора-Товарко, послов принял у Троицы и совсем было заслушался Федора-Лжу, но тут в дело вступил хитрозадый Всеволож. Он невинно так поинтересовался у молчащего Товарко, а что это молодой да ранний Лжа поперед старшего товарища лезет? И вот тут бы дедушке помолчать, как он раньше молчал, но боярская спесь не дала. Воспрял орел наш, попытался младшего отодвинуть…

— …воздвиглась межи их брань велика, — докладывал гонец помрачневшей Ставке, — Товарко лаял Лжу словами неподобными, а Юрий Дмитриевич усмехались. А Всеволож не дал о мире и слова молвити.

— Бездельни вернутся, — подвел черту Патрикеев. — Что же, с рассветом полки расставлять надо.

Пока разбирались по избам, пока устраивались, бояре все обсуждали как это мы в такой жопе оказались. Начали с истории того самого пояса и по всему выходило, что развел их Всеволож, как лохов — пояс он якобы получил от своего тестя Микулы Вельяминова, да только Микула Васильевич на Куликовом поле погиб, когда Всеволож еще пешком под стол ходил. Поверили, блин, в сказочку, а теперь расхлебываем. Впрочем, русский мужик всегда задним умом крепок, а русский боярин от русского мужика только сытой рожей и отличается.

Худо-бедно улеглись мы спать, а на следующее утро нам выписали люлей.

Глава 4

Бежим, спешим, ужасная погоня

Если не вглядываться — красивишно. Ряды войска, знамена со святыми или Спасом, воеводы в начищеных доспехах зайчики пускают.

А приглядишься… как там покойный митрополит Фотий дядьке сказал? «Никода не видел, сыне, столько народу в овчине». Юрий Дмитрич для массовости согнал мужиков войско изображать, вот и прокололся. А нам даже не изображать — сплошь посадские, кто во что горазд, копья торчат в разные стороны, чисто крестьяне с косами-граблями.

— Вон Юрий, — указал на другой берег Клязьмы Патрикеев.

— Где?

— Да вон же, под стягом с ездецом[5]… шуба зеленым крыта.

— А где Юрьевичи? — только и успел я спросить, как взревели трубы и загрохотали барабаны.

Саму битву толком и не запомнил, стоял на пригорочке с важным видом, а всем распоряжался Патрикеев — да и то, какой из меня полководец? Хотя общую бестолковку и сумятицу при расстановке уловил даже я. А уж дядька Юрий и подавно все видел — он свои дружины на другом берегу Клязьмы развернул, на нас поглядел, оценил, да и ударил в стык между серпуховскими и московскими воями, куда поставили посадских. Ну они с первого напуска и побежали — кому ж охота незнамо за что головы класть?

Стоявшие вокруг растерянно переглядывались, не решаясь отдать приказ об отступлении, только Волк весь напружинился и даже начал подпихивать Скалу своим конем. А сдернул меня шурин — он вовремя просек фишку, вымчал перед своими, увлек за собой бывалых воев, а уже они сумели развернуть всю серпуховскую дружину и малость сбить в сторону галицких.

Волк уцепил повод и просто потащил меня вслед за Ярославичем в сторону Москвы. Понемногу оторопь сменялась страхом — сейчас ведь меня поймают, вывернут наизнанку и все, привет, Вася. Соратнички, князья да бояре, тоже чудеса доблести не демонстрировали, а тикали не хуже прочих. Где-то через полчаса мы пробились сквозь разбегающееся войско и помчались относительно свободно. Хорошо хоть пешцы всю дорогу запрудят, погоня увязнет.

А, нет, не увязнет — выскочили сбоку, человек двадцать. Тут уж не смотри, кто вой, кто боярин — выметнули сабли и пошла рубка-колка, но все подозрительно быстро закончилось, я только успел отмахнутся от галицкого да врезать ему кулаком, рубить на стал, не могу покамест привыкнуть человека рубить…

— Видать, разъезд на догляд посылали, случайно столкнулись, — обтер лезвие и вкинул его в ножны шурин.

Позади остались человек пять убитых, да в грязи копошились оглушенные и раненые — не время сейчас полон хватать, хоть я и видел по глазам, как бояр жаба душила. Еще бы, такое богатство бросать приходится, лошадей и боевых холопов!

— Кремль в осаду забивать будем? — спросил я у Патрикеева, когда мы в очередной раз перешли на шаг, давая коням передышку.

— Не с кем, княже. Посадских вон, Юрий вяжет, дружины в разгоне, только людишек побьем.

Эвона, как заговорил, прямо моими словами.

— И что делать?

— В Тверь уходить, переждать.

Остальные согласились, хоть и прятали глаза.

— Князь! — позвал я едущего чуть позади Серпуховского.

Он наддал ходу и поравнялся со мной, заняв место тут же приотставшего Волка.

— В Москве заберешь сестру и сразу мчи в удел!

— А ты? — бросил всякую субординацию шурин.

— А я в Новгород, не ждать же дядьку на Москве.

Василий сдал в сторону, свистнул одного из своих ратников и принялся распоряжаться.

Сколько мы рысили по истоптанной еще вчера в месиво дороге, заляпывая и себя и коней мокрой и холодной грязью, я не помню, но вряд ли долго. Двадцать верст, да рысью и галопом, изредка переходя на шаг, чтобы не запалить коней — ну часа два от силы. Пока скакунов выводили около терема, я вихрем пробежал по горницам, собирая бумаги и письма, остальное-то барахло и так навьючено на заводных лошадей. Копыта прогремели по Троицкому мосту над Неглинной, осталось слева Ваганьково село, и вот мы влетели в усадебку, где я промчался мимо самогонного аппарата, напугав ключника, отбросил деревянные плахи и вытащил крепкий кожаный турсук, набитый серебром, перебросил догнавшему меня Волку, вытащил другой, третий…

Когда наша небольшая кавалькада выметнулась на Волоцкую дорогу, сзади, от Неглинки послышались разбойный свист и крики.

— Изгоном взяли, — сплюнул Волк.

Да, похоже, Юрий послал вперед ратников, приказав не жалеть коней и они ворвались в Кремль на плечах последних беглецов. Все, теперь назад ходу точно нет, только вперед.

Я вытер вспотевшее лицо и едва успел поднять плетку, как нам вслед от Неглинной поскакала добрая сотня воинов. Волк прикрыл меня конем, ратники развернулись и обнажили оружие…

Сотня легкой рысью приблизилась, там тоже схватились за оружие, а я запаниковал.

Блин, надо удирать, есть шанс, что успею выскочить… Но один? Черт, надо было остаться в Кремле и спокойно ждать! Сейчас налетят, срубят в суматохе…

Трясло так, что я не сразу сообразил, что нас догонял Патрикеев со своими. Все уже убрали сабли, а я все сжимал ее, а потом долго не мог попасть в ножны и делал вид, что замерзла рука.

— Прогневался на нас Бог за нерадение наше, — мрачно прогудел боярин, — отмаливать надобно.

— Молитвой Кремль не вернешь.

— Без молитвы тоже. Пока же надо ко князь-Борису, в Тверь, тамо переждем, сил накопим.

— Туда и едем.

— Надо на Тверскую дорогу сворачивать.

— Я через Волок, — упрямо возразил я.

— Догонют! Из Звенигорода перехватят! — жеребец под Патрикеевым играл и переступал точеными ногами. — А так до Клина разом махнем, там уже тверские земли.

— Сказал же, через Волок. Не перечь, княже, езжай на Клин с богом.

Патрикеев ожег меня взглядом, скривил рот, будто говоря «Ну смотри, пожалеешь!» и повел свою сотню вправо от Черторыя[6].

А я повернул налево, взмахнул плеткой и с места поднял Скалу в галоп.

Пока выбирались из посада и пригородных сел, к нам пристало сотни полторы беглецов — кремлевской чади, потерявшихся было дружинников, даже несколько бояр. Конь шел встречь холодному ветру и я, наконец, успокоился.

За вспольем во главе отряда сам собой встал прибившийся к нам Федя Пестрый-Палецкий — совсем молодой воевода родом из князей Стародубских. Несмотря на свои двадцать три года, он уже успел макнуть носом в грязь самого Всеволжа. Несколько лет тому назад боярин убедил моих дядьев Андрея и Константина прекратить погоню за татарами, уведшими полон, а вот Федор со своим тезкой Добрынским плюнули на приказ и в малой силе татар настигли, награбленное отбили, полон освободили и вернулись на Москву героями. Всеволож, конечно, такого унижения не забыл, оттого Федор сейчас с нами. Ну и к лучшему — командир он от бога, вон как его сразу слушаются.

Вскоре отряд приобрел подобие воинской силы — Пестрый организовал дозоры и заставы, регулярную смену, на ходу произвел ревизию запасов… Ничего, выберемся, будет у меня главнокомандующий. Бояр согну, чтобы вперед не лезли с родовитостью да прежними заслугами.

Да только сперва выбраться надо.

В Лучинское, как ни спешили, добрались к вечеру. Федор выслал сторожу, но все порешили, что ночью погони не будет — даже галицким лошадям нужен роздых после целого дня суматохи, тем более у Юрия сейчас в Кремле дел полно. А мы вымотались, потому и решили рискнуть.

Княжеский ключник ахал и охал, но довольно толково раскидал всех на постой по избам, несмотря на недовольные взгляды мужиков. Беглую Ставку расположил, разумеется, в усадьбе, благо строений хватало.

Поужинали саламатой — сваренным на скорую руку татарским киселем из поджаренной муки с заправкой маслом.

И спать, спать, спать…

С кошмарами — звенели сабли, ржали кони, неслись за нами не то татары, не то назгулы, но все закончилось еще сильно до рассвета, когда всех поднял Пестрый.

В мерцающем свете лучин торопливо похлебали сваренную бабами еще в ночи кашу, Пестрый и Волк умелись проверять укладку и сбрую, так что я остался с ключником.

— Слушай и запоминай, Елага. Я тебя выбрал и на се место поставил за разум и верность…

Ключник попытался было бухнутся на колени, но я удержал.

— Сядет на Москве Юрий — служи ему, как мне служил.

— Да как же…

— Вот так, служи великому столу, неважно, кто на нем сидит. И знай, что ты делаешь с зерном и делянками куда важнее, чем кто над тобой князем. Делай все, что наказано, делай и записывай.

— Так я все как велено… — Елага торопливо вытащил из сундука на столешницу дощечки-вощаницы. — Вот, позапрошлый год, вот прошлый, вот нынешний…

Я глянул на крючковатые каракули человека, чья ежедневная работа — надзирать над мужиками, собирать корма, отправлять их в Москву, а вовсе не вести научные записи. Но Елага из всех кандидатов подошел лучше всего, двух предыдущих пришлось сместить, а последнего вообще сослать на Бело-озеро за ползучий саботаж.

— Не разберу, читай.

Елага схватил первую:

— О позапрошлом годе собрано и просеяно дванадесять четвертей ржи, из них в сито не пролезла двенадцатая доля… Ее отложили и посеяли прошлым годом, нынче же в сито не пролезла доля десятая.

— Сито прежнее?

— Все как велено, княже.

— То есть крупного зерна стало больше…

— Больше, княже, больше, слава Господу Богу!

— Значит, мы все правильно делаем, всему христианскому миру оттого большая польза будет. Вот, спрячь, расходуй помалу, но главное — делянку и отборное зерно сохрани! А я обязательно вернусь.

Целых десять рублей серебром произвели на него шоковое впечатление и мне опять пришлось удерживать его от попыток упасть в ноги. Что ж, если и в Троице результаты такие же, на что у меня были все основания надеяться, то лет через пять можно будет пускать в ход более урожайный сорт. А там, глядишь, и пойдет селекция семимильными шагами…

Лучинское, растревоженное ключником и нашим отъездом, нехотя ворочалось во мраке отступающей ночи, небо едва-едва посерело над просевшими после зимы крышами, когда мы одвуконь выехали на Волоцкую дорогу. За ночь пришло тепло и теперь успеть бы до Твери, пока дороги окончательно не развезет в кашу, оттого почти сразу за околицей пустили отдохнувших коней рысью, повинуясь командам Пестрого.

Как ни старались, быстро все равно не вышло и пришлось заночевать уже в тверском краю, в Микулино, гда нас догнала дальняя сторожа. Похоже, погони или вообще не было, или она безнадежно отстала, во всяком случае падавшие от усталости ратники в один голос божились, что галицких никто не видел, а звенигородские, которые вполне могли прихватить нас в Лучинском, видимо, все ушли к Юрию.

С утра тронулись дальше, с каждой верстой, отдалявшей нас от грозного дядьки, всадники понемногу, а затем все больше и больше начали подтрунивать да подшучивать друг над другом, а после полудня, когда остановились на роздых, покормили и поменяли коней, уже и хохотали, и даже затянули песню. К вечеру, когда уже склонялось солнце, увидали впереди луга Тьмаки и первые избы торговой Твери.

В столице князя Бориса Александровича приняли нас, так сказать, поджав губы — никакой охоты даже краешком влезать в московские разборки у тверичей не имелось. Уже сколько лет и даже десятилетий вокруг набухали и проглатывали русские княжества одно за одним Литва и Москва, и зажатой меж них Твери приходилось все время лавировать, дабы сохранить независимость. Да и то, проживи Витовт еще лет несколько, хрен бы тверичам, а не самостоятельность. Да и Москве тоже — папенька мой Витовта в регенты определил. И была бы у нас сплошная Литва от Буга до Волги. И бог весть, как бы оно дальше повернулось — то ли окатоличили русских поголовно, то ли православная Литва от Польши отбилась? Вон, Свидригайло сейчас как раз этим и занят, только у него по сравнению с несбывшейся «Великой Литвой Витовта» православная партия куда меньше.

Так что определили нас на загородный князев двор, подальше от посторонних глаз — Юрьевы вестоноши уже оповестили соседей о перемене власти. Успел добраться и Патрикеев, правда, не без потерь — погоня настигла его почти под Клином и пришлось отбиваться. Значит, правильно мы на Волок двинули.

На импровизированном военном совете я высказался за мир с Юрием, как и предлагал до драки. Естественно это не понравилось ни Патрикееву, ни Пестрому и они засели за план кампании, начав с подбивания бабок — где чего сколько, кто за нашу масть впишется, кто Юрьеву держать будет. Я же попытался написать письмо дядьке, но вскоре проклял это занятие. Для 21 века, наверное, это бы сошло, обычное такое деловое письмо, но здесь и сейчас так не принято. Тут надо витиевато, с обширными отсылками к Библии и писаниям святых отцов, с непременным упованием на божью волю, а я, несмотря на все мое обучение в последние годы, так не умею, все время у меня какие-то «ваши превосходительства» да «иже херувимы» получаются.

Потому с Волком и еще десятком ратных ездил на торг, где нас поначалу сторонились — известное дело, вооруженные чужаки, мало ли чего ждать можно. Но потом попривыкли, да и расплачивался я честно. Ездил, смотрел товар, разговаривал с купцами — это же волжский город, на прямой дороге в Иске-Казань, Хаджи-Тархан и дальше, за Хвалынское море в Персию — они всюду ходят, все видят, все знают…

В целом обстановочка вокруг Московского княжества складывалась не ахти, уж больно все бурлило. В Литве уже помянутый Свидригайло рубился со своим родственником Сигизмундом, решая, кто будет шишку держать — православные или католики. Ливонские рыцари вроде бы поддерживали Свидригайлу, поскольку больше опасались союза Польши с Литвой, крепко помня не столь давний Грюнвальд. Но союзники из них так себе, чуть выгоду унюхают — переметнутся.

Вроде как спокойно в Новгороде, ну да там торговая республика, им лишние войны ни к чему, но все зависит от того, как в Литве повернется — вон, Витовт с вечевых откуп брал во много тысяч рублей, а мог бы и вообще к ногтю привести.

На юге и востоке тоже рубились, если я правильно все посчитал, то как раз сейчас в Золотой орде «регионы берут суверенитета, сколько смогут унести». Великий хан Улу-Мухаммед, которому я обязан ярлыком на великое княжение, еще как-то сдерживал свары между ногайцами, кунгратами и союзным Юрию родом Ширин, попутно отбиваясь от Кичи-Мухаммеда, претендента на престол. А еще там мутил воду Сайид-Ахмат, внук Тохтамыша, не считая персонажей помельче.

Однако, все эти свары не мешали ордынским купцам везти шелк и пряности сперва в Хаджи-Тархан, а оттуда в генуэзскую факторию Азак. Я даже грешным делом помечтал, как присесть на этот денежный поток, но… Но пока нет сил, а когда они появятся, европейцы уже найдут морской путь в Индию и Китай и снова дорогой товар потечет мимо.

Дальше за Хвалынским морем шла вечная усобица в Персии, относительно стабильно выглядело лишь наследство Тимура в Средней Азии, где в Мавераннахре властвовал некий Улу-бек. Но, по рассказам купцов, сей правитель больше занимался астрологией, чем собственной страной. Про торговлишку все больше плакались, не иначе, опасались, что буду в долг просить, и люто, бешено завидовали тем купцам, кто мог возить эксклюзив издалека — навар сильно выше. А на вопрос, почему сами не возите, уходили в тину. В принципе, тут все ясно — есть налаженные бизнес-процессы, дающие верный кусок хлеба с маслом и неча журавлей в небе ловить. Один только нашелся, кому идея в душу запала, но честно сказал, что ему пока не по деньгам такое предприятие. Да и мне пока тоже, но все равно велел, точнее, попросил его прикинуть, во сколько такое предприятие обойдется. Не сидеть же на заднице ровно, надо новые маршруты пробивать.

Да и вообще, надо экономику поднимать, без нее так и будем во тьме ковыряться. Но тут все в знания и в опыт упирается — одно дело управлять проектами, тут я местным сто очков вперед дам, но весь вопрос в том, какими. Сам я хрен чего придумаю, потому как условий не знаю, а найти понимающего и умеющего человека тут целое дело. Прямо хоть как русские цари иноземцев зазывай на службу, да только платить им нечем. Ох, тяжела наша княжеская доля…

Так что я все больше предавался поначалу бесплодным мечтаниям, но понемногу в голове все укладывалось. Можно, конечно, заниматься селекцией и самогоноварением самому, но куда лучше будет, если этим займутся бояре и вообще все охочие люди. Поначалу наверняка придется силком заставлять, но вот зуб даю — если они сумеют выход с вотчин увеличить, то сами ухватятся.

Но это если у меня бояре останутся, а пока все идет к тому, что навесят мне статус «князя-изгоя», то бишь безземельного. И что тогда? В Орду, в Литву, на службу просится?

Из нараставшего отчаяния меня выдернуло появление хартофилакса Никулы. Пришел он в Тверь кружным путем, при взятии города «по делам митрополии» отъехал к Троице, оттуда его монаси наладили в Дмитров, где уже хозяйничали Юрьевы люди, оттуда он добрался до Клина и… пешочком добрел до Твери. Ага, по дороге, ножками. Тут это в порядке вещей, встал и пошел. Верст тридцать в день — как здрасьте. И порадовал с ходу новостями про делянку тамошнюю — все, как в Лучинском, даже круче, у старцев не забалуешь.

А еще Никула расписал для Юрия все, что я хотел, но не умел высказать. Как положено, со всеми цитатами и этикетом. Он же нашел и гонца, воя из Москвы, что привез князю Борису докончальную грамоту от Юрия. А назад повезет и мое письмишко. Я там сразу всю вину на себя взял, расписал, что маман упек в Ростов, повинился, что не успел гридней остановить и бояр взнуздать, чтобы сидели и не рыпались и никаких погонь за моими кузенами не устраивали.

Так что будем надеятся, что посадит меня дядька удельным князем на тот же Дмитров, там и развернусь со своей новой экономической политикой. Новая делянка, новый самогонный аппарат — старые наверняка разобьют, сочтут бесовским наущением или еще чего придумают, вряд ли кто оценить сможет.

Но человек предполагает, а бог располагает, не дождался я ответа от Юрия, на что надеялся до самого последнего момента. Похоже, дядька в числе условий новой докончальной грамоты потребовал у Бориса лишить меня убежища. Так что посидели мы, помозговали и, несмотря на призывы Патрикеева ехать в Литву, решили двинуться в Ярославль — там после художеств Юрьевичей меня, скорее всего, примут. А оттуда можно попробовать и Кострому урвать. Жена в безопасности в Серпухове, маман в ростовском монастыре, Липка в дальнем селе, деньги есть, люди есть…

Перед самым отходом Патрикеев с Федором еще пошушукались и с моего одобрения отправили несколько человек на Москву разными дорогами — и проведать, что там происходит, и вбросить московскому служилому люду мысль, что сейчас их всех с насиженных мест погонят и заменят галицкими. Во всяком случае, Юрию нужно иметь под рукой верных людей, так что перестановки и вытекающие из них обиды неизбежны. А нам некоторая фронда в Москве весьма полезна будет.

Пока мы в Твери сидели, лед уже больше недели как вскрылся, и отправились мы вниз по Волге. Водным-то путем куда сподручнее добираться, нежели полтыщи верст по кривым дорогам верхами задницу о седло отбивать и ноги трудить.

Нанятые тверские насады спокойно выгребали на быстрину, от ледяной еще воды крепко тянуло холодом, отчего на доски приходилось стелить овчины в два-три слоя, но устроились, притерлись и потек неторопливый быт средневекового речного путешествия.

Изредка скрипели весла, подправляя бег насада или отпихивая льдину, проплывали по берегам деревеньки, возились на непрогретых еще полях мужики, а я беседовал с Никулой.

— Худо что нет у нас митрополита. Он завсегда княжеские которы[7] утишал и к миру приводил, без него нестроение.

— А Иона? Он же наречен в Святейшую митрополию, местоблюстителем?

— Епископ-то рязанский? Муж благоверный, достойный, но греки царьградские уже поставили на митрополию Герасима, а он в Литве застрял, хоть и московит родом.

— Отписать ему, пригласить сюда, мирить меня с дядькой?

— Так вот он розмирья-то и боится, не едет! — хохотнул Никула.

М-да, куда ни кинь, всюду клин. Сплошной замкнутый круг.

Я отвалился на овчины и уставился в весеннее небо, отдавшись мыслям о переделке самогонного аппарата. Первые два я собрал на глиняной обмазке и оттого «спирт» имел странный привкус, но в Твери я посмотрел на медников и сообразил, что да как можно улучшить. Ведь что в самогоне хорошо? Гнать его можно из чего угодно, хоть из табуретки, а крепкие напитки тут практически неизвестны, меды стоялые — и все. Еще бутылки стеклянные наладить, можно такое ликеро-водочный завод развернуть! Торговать на всю Европу, в Орду сплавлять… Эх, мечты-мечты. Прибегут те же из Орды, спалят город, аппарат разобьют и конец заводику.

— Вот скажи, Никула, ты человек знающий, книжный, почему мы татар не бьем, а только отбиваемся? Ведь и литвины их били, и дед наш — значит, силы хватает?

— В большом сражении можем, но они же как вода, на ручьи распались и нету их. И больших сражений не любят, им что по нраву? Набежать, раскинуть крылья, да сгребать добычу.

— Так может, их на отходе бить? Вон, Федор Пестрый отбил же полон под Нижним?

Вот мне книжник да воеводы все по полочкам и разложили. Кочевник что в мирное время делает? На лошади скачет, из лука дичь стреляет, у соседей баранов крадет. А в военное? Правильно, на лошади скачет, из лука стреляет, у соседей крадет людей и все, что утащить можно. При такой организации социума кто умеет ездить верхом и в состоянии натянуть лук, — тот и воин, то бишь все взрослое мужское население бесчисленных улусов. Благодаря чему кочевники всегда могут создать качественный перевес на отдельном участке, а оседлым приходится растягивать и распылять силы.

Я покопался в памяти, где завалялись обрывки когда-то читаного, от «Тараса Бульбы» до «Генералиссимуса Суворова» и по всему выходило, что набеги прекратили только когда численность оседлого населения резко выросла и появился надежный огнестрел. Вот при матушке Екатерине татары уже ничего сделать не могли.

Так что сейчас-то вообще никак — с малочисленными дружинами орду не остановишь, а собирать большое войско дорого. И вооружать его дорого. А денег нет.

Хоть какие деньги есть в Новгороде и по всему получалось, что подъем страны начался, как только Москва Новгород подмяла и села на финансовые потоки. Уж потом обратила свой взор на восток, где противник мельчал и слабел. Пока же — все доходы от морской, самой прибыльной торговли, оседают у новгородцев, которые так и смотрят, к кому бы прислониться.

Глава 5

Село Кукшинское и его основатели

Троицкий монастырь на бывших землях боярина Коляги миновали тихо-мирно, удостоившись благословения на дорогу от основателя обители, старца Макария[8]. В Угличе поначалу местные власти встревожились, не каждый день сотни три оружных неясно чьей принадлежности к вымолам пристают, неровен час и город разграбить могут. Но мы сами отгоняли воев от угличских девок да баб — не в чужой земле, чай, нечего тут пакостить. Так что безобразиев не нарушали, общественный порядок не хулиганили, за все припасы сполна рассчитались серебром, да и сам князь Константин Дмитриевич, объезжал дальние владения и потому обошлось без бурной родственной встречи — мне-то он дядька, а Юрию так вообще родной брат, еще неизвестно, как повернутся могло.

Воспользовавшись моментом, услали гонца в Москву — бить челом о прекращении распри, на всякий случай еще двух втихую отправили к любовнику князя Юрия боярину Морозову. Я когда первый раз этот термин услышал, аж икнул, но нет, все вполне невинно — так именовали фаворитов, а вовсе не пра-ативных. Морозов славился умом и рассудительностью, и я счел невредным отписать ему, что всю эту историю считаю глупостью, что маман за нее упек в монастырь и воевать с дядей желания не имею, наоборот, птенцам гнезда Калиты надо держаться вместе. Ну и сдал боярину одну из моих заначек — с деньгами он всяко будет убедительнее, чем без них.

Солнце вынырнуло из лиловой дымки и над землей поднялось нежаркое весеннее солнышко, по невысоким берегам вплотную к воде стояли густые леса, то ельники, то березняки, изредка расступаясь, чтобы дать место деревеньке или пашне, откуда нас провожали настороженными взглядами мужики, уже выехавшие в поля. Местами вода еще не сошла, заливая луга и деревья так, что между ними можно было пройти на лодке. Плескали весла, играла рыба — нерестился окунь, его жрала только что отметавшая икру щука, от всего этого разгула прятался лещ… Несколько раз ратникам повезло набрести на места, где отдыхали ослабшие после нереста рыбьи стаи, отчего у нас не переводилась ушица.

Растаяло за кормою Мышкино село, блестела весенней быстрой водой река, рассекая ее, под негромкое журчание шла вереница насадов. Время от времени сидевшие на веслах затягивали долгие песни, нечто в духе «Ой да ты мати широкая Волга-река, дай молодцу мне ратному доли». Сравнить с шаляпинской «Ох ты, Волга-матушка, Волга вольная» — так почти ничего за полтыщи лет и не изменилось.

Еще несколько сел поменьше проскочили по большой воде вообще незаметно. После Усть-Шексны, когда вышли мы из московских пределов и понесло нас вдоль берегов Ярославского княжества, старшие подуспокоились — погони нет и не предвидится. Оттого перестали одевать брони, впередсмотрящих ставили не по трое, а по одному, за что и поплатились.

Федя Пестрый шел на головном насаде, а мы с Патрикеевым разлеглись на татарских кошмах в середине каравана и беседовали о пушках. Вернее, я слушал лекцию о современном отношении к огнестрелу.

— Самые добрые пушки в Твери, — наставлял меня опытный князь. — И много, и лепо украшены, и огненным боем сильно бьют.

— А откуда берут?

— Сами делают, есть там Микула Кречетников, таков мастер, яко и среди немцев не обрести. Тому если поход на взятие города или крепости, то тверского князя лучше в подручных держать.

— А стреляют чем?

— Ядра из камения точат.

Логично. Странно ожидать литых чугунных ядер в стране, где так худо с металлом.

— А мелкий заряд?

— Каменный дроб, что ли? — боярин подоткнул кафтан под бок, чтобы не дуло с реки. — Таких мало, да и слабые оне.

— А если из них по коннице, по татарской?

— Эк хватил, княже… — рассмеялся Патрикеев, — такую пушку пока зарядишь, пока пальнешь, татары ополониться и в степь уйти успеют.

Ага, вот и направление для деятельности — легкие скорозарядные пушки для пальбы картечью…

Из какой речушки выскочили три ушкуя, я так и не приметил — может, из Колокши, может из Сонохты, может из какой еще мелкой протоки. Выскочили и вцепились в передний насад, отчего и пострадали через свою наглость и жадность. Шли-то мы в дорожной сряде, с виду купцы, а не княжеская дружина, вот они и порешили взять на гоп-стоп первый кораблик, а остальные сами в руки придут.

Ну они и пришли, конечно — как раз успели брони надеть, пока река нас несла на лихих молодцев. Ушкуйники как движуху у нас увидели, так мигом просекли, что облажались и что сейчас их будут бить. В самом деле, как специально под мирных купцов дружину замаскировали, классика ловли «на живца». И удрали бы налетчики на своих легких по сравнению с нашими лодках, да уже поздно, сцепились все плавсредства в одну большую кучу да так, что наши насады им отход начисто заблокировали.

Звенели сабли, стучали в щиты булавы, ревели воеводы, на хлипких качающихся посудинах сходились ратные, но мало-помалу дурацкая ситуация, в которую мы попали, дошла до всех участников — Федя Пестрый отбивается на первом насаде из последних сил, дальше человек восемьдесят ушкуйников, а уж следом вся наша шобла с тройным перевесом в силах. Некоторым образом пат — Пестрого они добьют, но и мы за то время их вырежем, если не стрелами утыкаем.

Потому рубка сама собой затихла и стороны замерли друг перед другом, сжимая оружие, пока остров еще не погибших кораблей сносило течением.

— Бросай оружие, кто жить хочет! — прогремел Патрикеев, сверкая позолоченным зерцалом доспеха.

— А ты кто будешь, чтобы мы оружие бросали? — ернически вопросил один из сбившихся в кучу ушкуйников.

— Князь Юрий Патрикеев, боярин великого князя московского!

— Это которого? — ехидничал тот же голос. — Что Юрий согнал? Юрьевых бояр мы всех знаем…

Вот же… Ни телефона, ни интернета, но все уже знают!

— Вятские, — шепнул мне Волк. — Они с Юрием давно дружбу имеют.

— Как согнал, так и посадит! — ощерился Патрикеев. — А ну!

По его команде лучники натянули тетивы.

— Эй, эй, православные, — заголосили супостаты, — негоже так, своих побьете!

— А что ж вы на нас, на православных, набросились? И кого под Ярославлем грабите, татар да булгар тут нету!

Крыть было нечем и окруженные недовольно заворчали. Впрочем, их намерения читались по численности — для того, чтобы идти на Низ, бесермен потрошить, их маловато. Значит, рассчитывали на добычу здесь, в русских водах.

Двое ратников прикрывали меня щитами, а я наблюдал всю замятню, не влезая в переговоры. Вон тот, постарше на которого оглядываются — вожак, Флинт местного разлива. А чуть посторонь бешеного вида кряжистый мужик — не иначе Сильвер, даром что при обоих ногах. Мы идем на Кюрасао, блин.

Неизвестно сколько продолжались бы препирательства, но тут наш пелотон наконец-то стукнулся в берег. Толчок вывел всю композицию из равновесия, «Сильвер» с ревом ломанулся вперед, занося над головой топор, но… звонко щелкнули тетивы и целых три стрелы остановили его полет. Рванувшиеся было за ним тоже получили свое, но большинство не стронулось с места, повинуясь надсадным крикам «Флинта».

— Сдавайся!!! — снова потребовал Патрикеев.

— Считаю до трех, — вылез я. — Кто на счет три будет держать оружие — умрет.

Второй ряд ратников снова натянул луки, опустив стрелы так, чтобы они смотрели прямо в лица ушкуйникам.

— Что с нами будет? — угрюмо спросил «Флинт».

— К Ярославскому князю свезем, тут его княжество, как он решит.

Лица пиратов разгладились — видимо, не успели еще в здешних водах напакостить.

— Будь по вашему, — кинул саблю предводитель.

Пестрому, даром что рубился с первого напуска, только бровь рассадили, но кровищи натекло знатно. Залепили его мазью — черт знает, что за мазь, с медициной тут полный швах — замотали тряпицей, уложили на овчины, тулупом прикрыли. Раненых перевязали, убитых пятерых наших да восемь вятских сложили рядком, а вечером, когда к берегу пристали, вырыли могилку да крест срубили, Никула отходную прочитал.

Пока хоронили, кашевары спроворили ужин. После еды разлеглись у костров, но захваченное оружие сгрузили на один из насадов, под охрану, а вятских повязали и тоже стражу приставили, чтоб даже мыслей лишних не возникало. Только Флинта не вязали, а устроили у нашего костра.

Поначалу он все больше помалкивал, нас слушал, а потом понемногу встревать стал. Особенно когда Никула мне про недавнюю историю рассказывал — я никогда не упускал случая информации набраться, что из книг, что вот из таких посиделок. Вышата Андреич Ахмылов, Флинт наш, оказался из хорошей, но захиревшей новгородской семьи, прадед его аж посадником служил, дед у архиепископа, отец уже считался сыном боярским у владыки, а сам Вышата докатился до Хлынова-Вятки, где таких молодцов-удальцов принимали с распростертыми объятиями.

Там же целая разбойная республика выросла, ни дать, ни взять вятское казачество — сами себе начальники, всех вокруг потрошили, набегами чуть ли не до Каспия доставали, на пике могли выставить от пяти до десяти тысяч судовой рати. И вот эта сила давно союзничала с Юрием. Мы только переглядывались с воеводами — оторвать бы вятских от галицких, сразу бы расклады поменялись. Но пока не в наших силах.

— А скажи, Вышата, с чего вы на Волге безобразить решили?

— Мы повольники, где хотим, там и ходим, — буркнул пленник.

— Ну да, ну да, — повернулся я на пузо. — Вы по Волге, мы по Двине, Тверь против Москвы, Новгород против Твери, вот и бьют русских поодиночке то литва, то татарва.

Что Ставка, что ушкуйник уставились на меня с некоторым недоумением — тут по сей день делятся не на «русских» и «нерусских», а на московских, галицких, ярославских, рязанских и так далее.

— Москва больше всех заела, — запальчиво возразил Вышата, вызвав недовольное ворчание моего окружения.

— Конечно, — согласился я, — но без сильной Москвы Куликову полю не бысть. Вот представь — живем мы заедино, как при Владимире Святом, неужто татар не побьем и от выхода не откажемся?

Финансовая сторона единого государства, видимо, ранее не приходила в голову собеседникам, но они, повращав эту мысль в мозгах, оценили перспективы.

— А коли выход не платить, да на внутренние распри серебро не тратить, так сколько содеять можно! Храмов построить, городов, отроков выучить, земли распахать!

Сияющие дали захватили слушателей, а я еще некоторое время изглагал концепцию единого государства под руководством Москвы. Ну и при моем скромном участии, разумеется.

Назавтра на подходе к Ярославлю начерпали ледяной водицы из-за бортов, умылись, прихорошились да переоделись в лучшее, чтобы встретили по одежке. Встретили нас даже лучше, чем мы рассчитывали — после эскапады Юрьевичей престарелый князь Федор на кузенов моих очень большой зуб вырастил и все время сбивался на бормотание с перечислением обид. Наезд, похоже, сильно выбил его из колеи, одежда так и выглядела пожеванной и потрепанной, седые волосы никак не хотели укладываться в благообразную прическу, а руки гуляли по столу или теребили края охабня, отчего низенький и кругленький князь Ярославский сильно походил на встрепанного и суетливого домового.

Ну в самом деле — сидишь себе, никого не трогаешь и вдруг два молокососа хватают за шкирку пожилого человека, грабят и волокут незнамо куда! Обидно, а уж после того, как дядька Юрий ему ущерб не компенсировал, ярославский князь вообще ушел в глухую оппозицию. Сын же его, рано располневший Александр по кличке Брюхатый, прямо рвался в бой и без обиняков заявил, что готов идти со мной хоть сейчас, но осторожный отец его осадил. Не время, мол, в открытую против Юрия выступать. Но втихую Федор Васильевич предложил мне, пока суть да дело, осесть на выморочной вотчине между Ярославлем и Костромой, срубить острожек, подкопить сил и подождать, как там на Москве все обернется. В принципе, мы так и собирались, только целью была Кострома, но почему же не обзавестись лишним опорным пунктом?

С ушкуйниками вятскими обошлось даже лучше, чем предполагали — дознание ярославские бояре провели быстро, опросили купечество и рыбаков, кто по Волге шарился, пленники наши действительно напакостить не успели, вины за ними не нашли и отпустили с богом. Ну а без оружия куда идти? Вот Вышата и явился ко мне — «отпусти меня, Иван-царевич, я тебе еще пригожусь». Пришел, доложился, поясной поклон отбил — все честь по чести. Да и то, одно дело со служивым князем лаятся, хоть и гедиминовичем, и совсем другое — бить челом великому князю московскому. Пусть и отставленному от престола, но по лествице, за соблюдение которой так рьяно бьется дядька Юрий, после его смерти наследник-то я. И коли кузены мои власть добром не отдадут, то от их «партии» очень немало народу ко мне отшатнется. Вот и думай, ушкуйник.

— Ну и чем ты отслужишь? Купцов на Волге пощипешь? — не удержался подколоть вятского Патрикеев.

Палецкий-Пестрый только криво усмехнулся и поправил на голове чистую тряпицу, я еще заставил монахов Спасо-Преображенского монастыря, принявших на себя догляд за посеченными в сшибке, прокипятить повязки, прежде чем накладывать раны. Микробиологическую теорию я им, конечно, объяснять не стал, просто вкинул соображение, что заживление идет лучше, когда душевная чистота сочетается с обычной. Монахи хмыкнули, но исполнили. Ничего, увидят, что заживает быстрее у тех, у кого бинты чище — примут на вооружение.

За эти пару дней на Ярославле и все остальные мои спутники привели себя в порядок, выпарились, оружие и брони начистили, маслом смазали, бабы-портомои все наше барахлишко выстирали-подлатали, так что предстали мы перед просителем во всей красе.

— Куда нам без справы, княже, — просительно гудел Вышата, — любой куренок затопчет, неровен час в полон бесерменам угодим…

Я глянул на Патрикеева — заиметь подручную ватагу на Волге соблазнительно, но ведь вильнут хвостом и поминай, как звали! Надо полагать, такие же соображения пришли в голову и Юрию Патрикеевичу, только он знал решение.

— Крест великому князю Василью целуйте в том, что будете в его воле ходить.

Блин, вот все время забываю про нынешнее отношение к религии. Крестоцелование преступить — душу свою бессмертную сгубить, никто на такое не пойдет, кроме уж совсем отъявленных мерзавцев. Можно еще сложить с разрешения игумена или епископа, если они грех на себя примут, да только на такое ради волжского разбойника не пойдут. Вот князя разрешить от клятвы — это да, это можно.

Вышата помолчал, перекатывая в голове варианты и, наконец, выдавил:

— Коли на Юрия и галицкое семейство звать не будешь — давай крест.

— Мне нужды нет с дядькой ратиться, котору нынешнюю полагаю ненужной, от бабской глупости возникшей. И в том сам готов крест целовать.

— Только давай уж все добрым порядком сделаем, завтра с утра, перед отходом, всех своих соберешь, — зафиксировал договоренность Патрикеев, — а мы с преображенского игумена позовем, крестоцелование принять. Ряд[9], ушкуйник?

— Ряд, боярин.

Вот так и появилась у меня своя пиратская команда. Трое, правда, не дожидаясь утра, из города сдернули — да и бог с ними. Даже если к дядьке добегут, мне скрывать нечего, я на него не умышлял.

Остальные же вместе с нами спустились ниже по Волге, где княж-Федоровы тиуны провели нас вверх по малой речке Кукше и указали место, где можно поставить острожек. Срубили его за неделю — почти три с половиной сотни рук, привычных к топору, да ярославцы лошадей дали, хлысты из леса таскать. Бревна, конечно, сырые, ну так и нам тут не Китеж-град строить, пока так обойдемся.

Пока молодшие частокол поднимали, ставили избы, баню да конюшню, пока мотались за припасом да свозили его, ставка в лице князей и примкнувшего к нам Вышаты планировала налет и захват Костромы. Город уже полста лет как перешел под московскую руку и сейчас в нем распоряжались дядькины наместники, чему радовались далеко не все. Так что шансы взять город изгоном имелись, что подтверждали и вятские, успевшие смотаться туда на догляд. Причем через Кострому шла самая удобная дорога в дядькин Галич и переняв ее, мы становились серьезной костью в горле у Юрия. Удержаться против всей его силы мы, конечно, не удержимся, но нам-то не город нужен, а хорошая переговорная позиция. Безместный Васенька и Васенька на Костроме — это две большие разницы.

— Ну что же, коли Господь пособит, город наш будет, — закончил обсуждение плана Патрикеев.

— Воеводы дельны, ратники храбры — не попустит Господь! — подбодрил я заулыбавшихся соратников.

Город мы не взяли милостью великого князя московского Юрия Дмитриевича — когда уже все было готово и мы без малого грузились в насады, примчался гонец из Ярославля с вестью, что дядька порешил со мной «смирится» и по моему челобитью дает в удел Переславль-Залесский. Не иначе, боярин Морозов свое отработал и убедил дядьку, что лучше иметь меня рядом под присмотром, чем отпустить шляться незнамо где. Причем братец Дмитрий такое решение поддержал, а вот братец Василий прямо на стенку полез и даже изрыгал проклятия в адрес Морозова.

Задним числом я понял, что дело не только в Морозове, дядька же выступал как защитник традиции, законов «гнезда Калиты», заветов Дмитрия Донского. И сам попал в эту ловушку — став великим князем, он не мог нарушить «старину», по которой мне полагался удел в составе Московского княжества. Будучи человеком последовательным, он и пожаловал мне Переславль, хотя вокруг многие отговаривали от такого шага.

От таких новостей ставка вздохнула, но порешила на рожон не переть и Кострому не брать — нет у нас силенок воевать с Юрием напрямую, да и неправильно это, гражданскую войну устраивать, коли обе стороны склонны к миру. Вятских мы оставили на Кукше, тверские насады отправили по принадлежности, а сами верхами двинулись в новообретенную столицу удела, застряв только на пару дней в Ростове — сыновний долг обязывал посетить маман. Я уж изготовился к скандалу, но нет, происходящее вокруг вполне убедительно показало Софье, какую глупость она совершила, и потому не возбухала против статуса насельницы монастыря. Почему насельницы? А чтобы оставался рычажок пострижения, если вдруг она начнет кобенится.

В Переславль мы въехали во всем блеске — со стягами, под трубы и барабаны, при полном параде. Первым делом отслужили молебен, приняли дела от великокняжеского наместника, коим до сей поры оставался Федор Добрынский, владевший несколькими селами и здесь, и под соседним Юрьевом. Он нашему приезду порадовался, ввел в курс последних новостей и… уехал на Москву, официально докладывать о передаче удела. Неофициально же он занимался поддержанием слухов о замене Юрием всех московских служивых на галицких и звенигородских. Впрочем, основания для этого слуха давали и вполне естественные кадровые перемены в великом княжестве, мы же только усиливали опасения бояр, дьяков да детей боярских.

Понемногу собрались на берега Плещеева озера ближники, жена моя условная так и сидела у шурина в уделе и я отправил Волка под Москву, откуда он вывез Липку. Пока я с ней отрывался и давал волю молодому телу, ставка отовсюду сзывала в Переславль всех желающих. Изначально просто предполагали помалу усиливать собственные позиции, но неожиданно это вылилось в массовый отъезд из Москвы! Вот реально — из города попер такой поток, что казалось, в столице вообще никого не останется. Примчавшийся одним из первых Голтяй подтвердил — по всей дороге беспрестанно идут и едут на Переславль.

— Все, все москвичи! — восклицал он, бурно размахивая руками, отчего крылья его охабня так и летали по горнице. — И князья, и бояре, и воеводы, и дети боярские, и дворяне! Все, от мала до велика!

— А купцы и посадские?

— Торговый люд больше за Юрья, — не стал врать Голтяй.

— Так с чего служивые вдруг поехали? — я до сих пор не мог поверить в такие расклады.

— Потому как ты есть великий князь, — отбил Голтяй поклон, — а удельным князьям мы служити не повыкли![10]

Вот подумал бы, что лесть, но сам, своими глазами видел ежедневно прибывавших в Переславль. Тоже проблемка — куда всех деть, куда расселить, куда к делу приставить… Терем и двор наместника уже не вмещал всех, кого хотелось бы видеть поблизости, загородная усадьба Княжево тоже переполнена, кое-где пришлые начали рубить новые избы, но все это паллиатив — ну не влезет вся Москва в Переславль, как ни крути, не влезет.

Почти все лето мы бились с этой задачей, распихивая народ по всему уделу, отправляя ратных на Кукшу и во владения в других княжествах — была у московских князей такая фишка, «примыслы», когда они скупали имения у «соседей». Вот так сидишь себе, княжишь суверенно, а потом вдруг хоба! и у тебя самый большой землевладелец вовсе не ты сам, а хитрозадый московит, и все, конец независимости. Новогород даже в договоры с великим князем включал такой пунктик — не продавать вотчин московским, а то знаем мы вас!

Но все равно, «у нас сегодня вечером вся Москва!» уже не шутка, а тяжелый головняк и бог весть, как оно повернулось бы дальше, но…

Но Юрий Дмитриевич, глядя на пустеющую Москву, решил оставить трон, то бишь стол. Доглядчики мои так и сообщали — «непрочно ему сидение на великом княжении», а сам Юрий вызвал меня в Москву для заключения нового докончания, то бишь договора о взаимоотношениях. Для солидности, на моей «высокой договаривающейся стороне» выступали брат Юрия Константин Дмитриевич, да мои кузены, а Юрия племянники Иван да Михаил Андреевичи, да шурин Василий Ярославич. И дядька по всей форме признал меня «братом старейшим», то есть главой дома Калиты[11].

Подводный же камень был в том, что ни Василий, ни Дмитрий в этом договоре не участвовали, отчего пришлось вносить в текст требование дядьке и мне Юрьевичам не помогать. И всем князьям, буде объявятся у меня недруги, выступать против оных заедино.

В конце августа Юрий отбыл в свой любимый Звенигород, а я остался княжить.

И взойдя на гульбище набережного терема, впервые осознал, что вот теперь я настоящий великий князь, без дураков. И все делать надо быстро, очень быстро, время дорого, а свершить нужно ой как немало. И что править теперь придется самому — нет рядом ни Витовта, ни Софьи, ни Всеволожа.

Впрочем, насчет последнего я ошибался.

Глава 6

Вот и нету таракана

Всеволож приперся, когда я подбивал итоги недолгого правления дядьки на Москве. Времена нынче простые, феодальные, стал великим князем — получил в личное владение княжество. Все вокруг колхозное, все вокруг мое. И если самые толковые правители обычно считали свое достояние достоянием княжества, то ан масс все думали так же, но с небольшой разницей: считали достояние княжества своим личным. Ну и поступили дядька с кузенами соответственно, набивая в первую очередь кубышку, а на них глядя так действовали и остальные, каждый тащил все, что плохо лежит. Как чуяли, что недолго им гужеваться.

Юрий вывез великокняжескую казну — вернее, то, что в ней оставалось после того, как большую часть эвакуировал и припрятал я. Зато теперь, когда татары потребуют выход, я мог законно валить все на галицких — было серебро, не отрицаем, но оно самоликвидировалось. Князем кто был? Юрий? Вот с него и спрашивайте.

Ладно бы только казну — деньги дело наживное, но и обстановка, и одежда и даже иконостасы в тереме понесли потери. Бояре галицкие точно так же выносили усадьбы своих коллег, о чем мне плакались и Патрикеев, и Голтяй, и Добрынский и многие другие, от бояр не отставали рядовые ратники и в целом Москва будто пережила налет иноплеменной силы, везде что-нибудь да сперли. Впрочем, причину этого понять можно — бедная страна, если военный поход не принес прибытка, князь разорится, а его воины разбегутся. Вон, лет тридцать тому папенька на Двину ходил, очень там хотели из-под Новгорода к Москве уйти, отменный шанс выпал прибрать весь край к рукам. Не прибрали, просто из-за того, что войско принялось грабить, да так, что на Двине и по сей день ни о какой Москве и не говорят, кроме как в бранном контексте. Или, например, литовские воеводы, когда чуют, что вот прям щаз их московское войско по стенке размажет, попросту бросают обоз. И все — каждый ратник бросается грабить, а войска как такового нет. И хорошо еще, если литвины удирают, а не разворачиваются и не начинают избивать потерявшую управление толпу.

Так что ходил я по ободранным теремам, сеням и повалушам, считал убытки, да слушал стенания соратников. Тут вообще к таким поворотам судьбы относились не то чтобы как к должному, но ко вполне обычному — ну да, все пропало, все, что нажито непосильным трудом, но так ведь оно регулярно пропадает! Сколько раз город дотла горел, сколько раз его татары на копье брали, сколько раз моровое поветрие выносило — бог дал, бог и взял. Трудись, молись, помогай ближнему — бог снова даст.

И снова загудел торг, где посадские присматривали новую утварь взамен утраченной, повезли корма княжеские и владычные данщики, застучали топоры, подправляя избы, клети и заборы…

Наверное, при здешних раскладах другой modus vivendi и невозможен, но я так и не привык и потому убивался над каждой потерей. Житный двор расточили почти весь — в корм войску, лошадям, а что и с собой прибрали уходящие галицкие. Причем в спешке, неаккуратно, сердце болело видеть втоптанные в пыль зерна. Приказал смести и просеять, чему все удивились, ну ясно же, что такое зерно в пищу негодно, а через несколько седмиц навезут новый урожай. Объяснил, что нужно отобрать на сев крупные семена — выполнили, но меж собой шептались о странностях великого князя.

На поварне ущерб оказался не то, чтобы велик, но заметен — уехали в Галич да Звенигород большие котлы, да несколько хороших ножей. Меньше всего пострадали конюшни, но в основном из-за того, что коней там почти и не осталось — и маман в Ростов забрала, и мы на Клязьму одвуконь выехали, и жену к шурину тоже на чем-то отправлять надо было.

Оружейную палату большей частью мы тоже вывезли «на себе», но остальное подчистили галицкие. Да что там оружие, если они даже железками не брезговали! Целая проблема оказалась коней перековать — вычистили все! И железо, и меди сколько было…

Маша испереживалась вся — еще бы, в ее хозяйстве, в постельной палате недосчитались ковров и перин, татарских тюфяков и шелковых подушек… Пропали многие полсти белые и войлоки, коими обивали стены и потолки. Машка носилась по подклетям и чуланам и даже с лица спала, настолько ее разорение обидело. Пришлось поймать в переходных сенях, обнять и успокоить, не ее это вина, сейчас главное все в порядок привести, ну и повторил местную максиму, что главное все делать правильно, а за Богом не пропадет. Но у самого сердце болело и с каждой потерей все больше.

И ладно бы только барахло умыкнули-попортили, тряпки-цацки, но свое, вымученное, выстраданное…

Книги!!! То, что я собирал по крупицам, вымаливая у настоятелей монастырей, у немногих переписчиков или выкупая у владельцев «колоссальных библиотек» в двадцать-тридцать томов. И пусть половина — исключительно религиозного содержания, без практического применения, но я упрямо собирал всю доступную литературу. Без книги нет образования, без образования нет экономики. И тут на тебе! Единственное, что утешало — в основном уволокли те, что переплетами побогаче. Но все равно, треть собранного как корова языком, отчего меня начало потряхивать.

Вот в таком состоянии я пошел под перелом кремлевской горки, посмотреть недавно срубленную подклеть с устроенной в ней самой первой перегонной.

А там…

Полное разорение.

Ну, положим, ожидать, что победоносное воинство оставит без внимания бочки с приготовленной для дистилляции брагой, не приходилось — выпили все. Точно так же, как первые наши пробы настоек и наливок, потому как они получались у нас, по моим ощущениям, градусов в двадцать, немногим больше, чем у вареных медов.

Котел выломали и утащили, но тут хоть понятно, ценная вещь. Но зачем змеевик сперли? Медник его два месяца делал! И это не считая неудачных вариантов!

Меня шибануло в пот от злости, а внутренний Васенька так просто места себе не находил и душевных сил едва хватало на удержание его на месте. Знаем, чем такие закидоны кончаются, состояние аффекта и хорошо, если без смертоубийства.

Дверь в каморку, где мы хранили жидкость, полученную после третьей перегонки, и потому назначенную быть спиртом, выглядела как полгода назад и я уже порадовался, что продукция уцелела, но стоило распахнуть створку…

Суки!!!

Нахрен вы его разлили??? Ну не пьется он вчистую, так оставьте, нахрен пакостить все??? Все залитые воском укупорки вспороли!!! Зачем горшки с притертыми пробками перебили все??? Вы знаете, сколько мы возились, пока их сделали??? Твою мать!!! Ну дядя, ну стерво!!!

Как ошпаренный выскочил я из подклета и, рыча от бешенства, взбежал на гребень, к сеням набережных хором, где у крыльца толпилась очередная боярская чадь во главе с боярином — не иначе, жаловаться прибежали на разорение.

— Княже! Княже! — заголосили страдальцы, чуть ли не хватая меня за полы.

Мать вашу, тут впору меня самого утешать, вы-то куда лезете? Я мазнул взглядом по просителям и сделал шаг в сторону крыльца, но бросил мимолетный взгляд и встал соляным столпом — просителем оказался Всеволож.

Уловив паузу в моем стремительном движении, он принялся бить челом мне на обиды:

— …от князь-Юрьевых воев имение мое на московском дворе расхищено…

— …сельцо Новинки по Хомутовской дороге разорено и опустело…

— …усадебка на посаде, что у Троицы на Грязех…

— …сведено… попорчено… испакощено…

Я оторопело слушал перечень потерь, пытаясь понять, где предел наглости, жадности и самомнению этого человека, затеявшего кровавую свару и теперь стенающего о потерях из-за нее! Мозг выхватил заключительную фразу:

— … за службу князю бью челом возместить семьдесят и пять рублей…

Ах ты ж падла, еще и денег тебе!!!

Васенькино бешенство одним махом вырвалось наружу и затопило разум.

Губы задрожали, руки нервно зашарили по поясу, нащупывая рукоятку сабли…

Дальнейшее я запомнил как кошмарное кино, действиями тела управлял «Васенька» — вот я выхлестнул лезвие из ножен и в одно движение отмахнул Всеволожа под горло.

Вот он схватился за шею, издавая булькающий хрип.

Вот я, брызгая слюной, рубанул еще раз наотмашь.

Вот с клинка срываются красные горячие капли.

Вот они падают на пыль у крыльца.

Вот грузное тело боярина в располосованном дорогом кафтане оседает мне под ноги.

Вот в ужасе шарахаются от сабли в сторону оторопевшие чада и домочадцы Всеволожа.

Вот из гридни валят молодшие во главе с Волком, оттесняя просителей, а я страшно кричу чужим голосом:

— Вор и князю своему изменник!!!

Как я взобрался на крыльцо на неверных ногах — бог весть, не иначе, Волк поддержал, пару раз чуть не подогнулись коленки. Бухнулся на первую же лавку за дверями, уронил саблю и завыл.

Трясло и колотило меня минут пять, прежде чем я восстановил контроль над телом. Вот ей-богу, закурил бы, но сука Колумб еще даже не открыл гребаную Америку, а конопля у нас растет поганая.

Черт, черт, черт… Надо что-то с этими закидонами делать. Транквилизаторов нет, ничего нет, травок что ли каких попить — так спирта теперь тоже нет, на чем настойку делать?

Я дышал, смахивал заливавший меня пот и пытался унять дрожь в руках и ногах. Волк подобрал и обтер лезвие, глянул и, не надеясь, что я справлюсь, откинул полу моего опашня и сам вложил саблю в ножны. Я только смежил веки, показывая, что оценил, а потом ухватился за подставленное плечо, вздел себя на ноги и побрел к себе в покои. Ну как покои — опочивальня, перед ней крестовая палата с иконами и аналоем, комнатка рабочая, комнатка передняя и передние сени. Две последние, по сути — приемная и предбанник приемной. Вот и все личные апартаменты великого князя, даже на четырехкомнатную квартиру еле-еле, площадь совсем невелика.

На княгининой половине дым стоял коромыслом — Машка затеяла генеральную уборку, раз уж все в порядок приводить и на меня из одной двери надвинулась… задница. Крепкая такая, завлекательная — сенная девка мыла полы, подоткнув подол и сверкая на весь переход голыми ногами. Недожженый адреналин полыхнул желанием и я ухватил ее за ягодицу, девка мигом разогнулась и замахнулась на охальника мокрой тряпкой.

Правда, шлепнуть не успела — опознала, ойкнула и порскнула в сени, на ходу оправляя юбку, а на шум и топот из горницы некстати вышла Машка, вопросительно вздернув бровь, но увидела меня и подошла поближе.

— Васенька, на тебе лица нет…

В полумраке перехода сверкнули голубые глаза, красные губы и к щеке прижалась прохладная ладошка. Мне потребовалось все самообладание, чтобы тут же не затащить венчанную жену в темный угол и не исполнить супружеский долг. Не-не-не, держаться надо, у меня Липка есть…

— Ништо, — махнул я рукой и зачем-то поведал причину, — боярина Всеволожа зарубил.

— И что теперь будет? — тоже ойкнула великая княгиня.

— Перемелется, мука будет, — постарался я улыбнутся, изо всех сил сжимая зубы и пятясь к лестнице.

Ссыпался вниз, пробежался по подклетям, распугивая прислугу, не успевшую спрятаться при вести «князь нынче грозен!», в чулане при мыльне нашел Липку и притиснул ее к стене, потащив с плеч сарафан.

— Погоди, погоди, миленький, не здесь, — жарко шептала Липка, упираясь мне в грудь руками и подпихивая в мыльню.

Я подпер дверь лавкой, а когда обернулся, Липка уже стягивала с себя через голову рубаху, отсвечивая в полумраке налитым телом. Дальше помню только как сыпанулись по углам несчетные пуговицы, когда я рванул ворот опашня, как ойкнула уже Липка, как мы почти упали на полок, как она обвила меня ногами…

Липка сидя переплетала растрепанную в возне косу, бесстыдно выставив на обозрение тугую грудь, я же отвалился к стене и заторможенно соображал, стоит ли промочить пересохшее горло из стоявшего прямо тут жбана. Не рискнул — бог весть, что там за вода, а я себе еще здоровенький нужен.

Из истомы и расслабухи нас вывели заполошные вскрики, беготня и суматоха во дворе и по всему терему.

— Небось, тебя ищут, княже, — догадалась Липка, подтягивая к себе раскиданные одежды, и вдруг засмущалась и прикрыла рукой соски.

Еще полным тумана взглядом я оглядел ее, лениво соображая, а не послать ли всех и не остаться ли тут еще на раз-другой, но крики не умолкали, а ноги протопали уже совсем над нами. Да и пить хотелось.

— Ищут, — согласился я и начал подгребать штаны, портянки и прочие тряпки, нашаривать сапоги и понемногу одеваться.

Опашень зиял оторванными пуговицами.

— Ой, гудзики все рассыпались, — засмеялась Липка, — дай мне, пришью.

Хорошо с ней. Только обо всем на исповеди докладывать надо — странно думать, что здесь, где нет никакой приватности, где ты все время в окружении бояр, слуг, холопов, клира, дворских, где даже ночью за твоим порогом, в двух метрах, спит Волк, никто не узнает о моих шашнях. Как там классик писал, «домработницы все знают, это ошибка думать, что они слепые», вот оно самое, только в гораздо большей степени, ибо у меня вокруг не единственная домработница, а десятки ближников.

Ничего, доложу — Никула грех мне отпустит, не зря я его своим духовником сделал. Умный человек и во многом мои идеи разделяет, и не зудит напрасно над ухом, а мягко подталкивает в нужном направлении. Мне вообще повезло с окружением — что он, что Липка, что Федя Пестрый, что Волк… Таких бы ко мне в банк — да мы бы всех сожрали, всех!

Обнял я Липку, прижался, поцеловал, вздохнул тяжело и пошел управлять государством. А к вечеру от всех треволнений и оттого, что бегал полдня в одной рубахе, поднялся жар.

— Малинового листа заварила, испей, — на полочку у лежанки встала исходящая паром кружка.

Маша плавно присела рядом со мной, наклонилась и сняла подсохшую тряпицу у меня со лба, макнула ее в корчагу, отжала и вернула на место.

Ох, счастье…

Я перехватил узкое запястье и чмокнул ее в ладонь.

Хорошая жена будет. И характер уже виден — на княгининой половине всех застроила, не смотри, что мелкая еще. А если еще и красавицей вырастет…

За что мне такое счастье? Не иначе, авансом боженька выписал. Но я отработаю, ей-ей, все отработаю! Сделаю из Московии — ого-го!

— Спи, ладо, — отняла у меня руку Маша, встала и вышла.

На нагретое место тут же запрыгнула кошка, устроилась у меня под горячим боком и замурчала.

Сил хватило только пару раз ее погладить и я провалился в горячечный сон.

Утром принимал доклады и отчеты от чади и прочих ответственных должностных лиц и по всему выходило, что Шемяка действовал куда разумнее, чем остальные галицкие. Не просто «хватай и тащи, до чего дотянешься», неет. Он на Москве не только карманы набивал, но и выискивал толковых мастеров, сманивал к себе вообще всех спецов, включая вояк. И что характерно, даже в кровавой сутолоке взятия города не давал обижать людей, а нескольких своих ратников, застигнутых за насилием, так и вовсе зарубил.

Но самым интересным оказался отчет кузнеца с конюшенного двора и смотрителя плотины на Неглинке — кузен, оказывается, рисовал им некую хитрую машину, чтобы от водяного колеса работал здоровенный молот и все домогался, что требуется для постройки. Ох, чую я, непросто с ним будет, сплавить бы его куда подальше, в Литву, к Свидригайле, что ли…

Епитимью за порубленного боярина епископ Иона, местоблюститель митрополичьего престола, мне вкатил умеренную — съездить к Троице на богомолье и кажин день по сто раз читать «Богородице дево радуйся». Такая мягкость наказания определялась в первую голову общественным мнением в лице боярской думы, посчитавшей что Всеволож совсем берега попутал и вообще «повинен смерти». Так что мне попеняли только тем, что я опять сам утрудился, а не предал подколодную змею в руки катам.

Ну и под это дело все вотчины да имени Всеволожа конфисковали, в том числе и села с деревеньками на Бежецком Верху, Вологде и Устюге, усилив тем самым московские позиции в новогородских и совместных с новгородскими владениях.

Чуть позже выяснилось, что в сентябре великое княжество лишилось сразу двух вятших бояр — в рамках культурного обмена кузен Вася зарезал Морозова. Что уж они там не поделили, бог весть, но полагаю, что расплатился боярин жизнью за мое серебро и советы дать в удел Переславль. Надо бы не забыть его семейство, все-таки без него могли меня Галицкие придушить по тихому и править и володеть вообще без помех.

К Троице мы собрались как только травники отпоили меня своими отварами, и я почуял, что могу спокойно ехать верхом. Но верхом я проехал только до Олексеевской деревни, где к нам с Никулой присоединился ее владелец, а мой дьяк Андрей Ярлык, обладатель исключительной, волосок к волоску, бороды, и мы втроем дальше двинулись в возке, обсуждая события на Литве. Там прямо со смерти Витовта бодались за власть два претендента: его родной брат Жигмонт-Сигизмунд и двоюродный брат Свидригайло. Оба уже в летах мужики, первому почти семьдесят, второму почти шестьдесят, по нынешним временам — возраст весьма и весьма почтенный. Что не мешало им сшибаться, как молодым петухам.

— Так и ты княже мог бы потягаться за стол в Вильне как внук Витовта, но ты православный, а князь литовский только католиком быть может, — искоса поглядывая на меня, вещал Никула. — Ты ведь не восхочешь веру сменить ради…

Ага, проверочка. Даже не говоря о том, что менять придется шило на мыло, резона в этом нет никакого. Сменю, а потом поляки меня проглотят и не заметят, этож какое им счастье привалит — великий князь со стороны, без опоры в княжестве!

— Это за что ж ты так обо мне думаешь?

— Молод ты, княже, не обессудь, — удовлетворенно откинулся на подушки Никула.

— Клубок там запутаный, где кончик и не найти, — начал свою политинформацию Андрей. — Свидригайло возгласил ся великим князем, не дожидая поставления от круля польского, паны радные и бояре то признали. Но порушил Витовтово докончание с Ягайлой.

— Что за докончание? — спросил я, несмотря на то, что расклады немного знал, но тут дело такое, лишний раз знающего человека послушать невредно.

— По Витовтову докончанию великого князя литовского круль польский ставит, князь должен круля старшим братом признать, Подолию и Волынь отдать, — неторопливо объяснял Андрей. — Но Свидригайло не отдал, а чтобы крепче сидеть, сравнял православных и латинян в правах.

— Поляки против выступили, верно?

— Верно, начали воду мутить, Ян, епископ куявский, многажды в Литву ездил, подбивал на мятеж супротив Свидригайлы. Вот о прошлом годе князя и пытались убить, но Бог не попустил, бежал Свидригайло в Полоцк.

— А Жигмонт?

— Избран великим князем и круль его утвердил, — не спеша склонил голову дьяк. — Вот с тех пор и ратятся, за Жигмонта Литва, Жемойтия да Минск с Берестьем и Польша поддерживает. За Свидригайлу же Полоцк, Вицебск, Смоленск, Чернигов… да старый союз с Орденом, и дружба с дядькой твоим, Юрием.

— Так, то есть силы пополам, примерно равны?

— То так, княже, то так.

— И поддерживать нам, кроме Свидригайлы, некого?

— Свидригайло такой же латынянин, как и Жигмонт, — бескомпромиссно отрезал Никула. — Нам же о православных радеть надо.

А православная партия поддерживает как раз Свидригайлу.

Так, прикинем хрен к носу… Вот у нас дядька Юрий со своими буйными детишками и хорошо бы их куда подальше от великого стола сплавить. Вот друган дядьки Свидригайло, которому ох как нужна помощь против католической прозападной партии… Идеально же все складывается! Ага, оборвал я сам себя, это если татары не налезут. Думать, думать, такой шанс раз в полтыщи лет выпадает. Но по всему выходит, что поляки на Кресы Всходни начали зарится вовсе не в XX и даже не в XVIII веке, а совсем недавно. Да и Смоленск самостоятельным княжеством перестал быть сколько лет назад, двадцать? Да тут прямо «воссоединение Украины и Белоруссии с Россий» напрашивается… И тогда открываются просто колоссальные перспективы, если пупок не развяжется, конечно. Для чего нам позарез нужно усиливать влияние на православных всея Руси (то есть и Московии, и Литвы и прочих княжеств), с ним можно многого добиться — как добился митрополит Алексий при деде. Посему в в первую очередь нам надо засевшего в Литве митрополита Герасима в Москву перетащить.

— Патриарх его на всю Русскую землю поставил, на Киев и Москву разом. Пришел Герасим из Царьграда на Смоленск, на свою прежнюю кафедру, — неторопливо докладывал Никула, пока возок тащился Переславской дорогой на север. — Литовские епархии окормил, архиепископа на Волынь дал, а к нам идти не восхотел, зело убоялся распрей княжеских.

— Значит, нашей которы он убоялся, а литовской нет? — усмехнулся я.

— Выходит так.

— Митрополита надо зазвать к нам, любой ценой. Пусть едет, утешать, вразумлять, наставлять, здесь без него в церковных делах нестроение.

Оба моих собеседника согласно кивнули.

— Поедешь к нему, — посмотрел я на Никулу.

— А в Царьград как же? — удивился хартофилакс, с которым мы столько обсуждали поездку в Византию.

— А в Царьград только если кир Герасима уговоришь. Скажешь, что если покачнется православие на Москве, то покачнется оно и по всему свету, — я подумал и выдал главную угрозу. — А коли он не приедет, то митрополита поставим сами, собором архиереев русских.

Андрей с Никулой нахмурились — спокон веку митрополитов ставила патриархия в Константинополе, немыслимое дело ставить самим, но коли мы хотим сами свою жизнь строить, автокефалия нужна позарез. Тем более, что Царьград турки сожрут и патриархия будет все время на них оглядываться.

— Я грамоту напишу, что коли владыка приедет на Москву жить, передам ему волостей и деревень, — выдал я в пару к угрозе пряник, на который церковь всегда была падка, невзирая на «отрешение от мирских благ».

— Не тем, князь, о горнем думать надо.

— Горнее в горних сферах, а я князь, мне о земном заботится. Кто, если не я?

Собеседники, хоть и со вздохами, перекрестились, принимая мою правоту.

— Езжай к Герасиму, зови на Москву, — повторил я.

Вот чуял, что с митрополитом наше дело пойдет куда лучше.

И что приезд митрополита сегодня важнее даже чем «образовательный проект», о котором нам в Троице предстоит говорить с Зиновием, тамошним игуменом.

Глава 7

Как у барина-боярина…

Мелкий осенний дождь всю дорогу то начинался, то переставал, то меленько накрапывал, а то вдруг обрушивал с неба поток, и так же внезапно пропадал всего через несколько минут.

Князю в Троицу пристойно въехать поутру, потому заночевали в Радонежском городке, некогда владении Владмира Андреича Храброго-Серпуховского, а ныне московском — перешло в цепкие лапки как выморочное. Мужики на полях, мимо которых проезжал великокняжеский поезд, провожали его мимолетными взглядами, разве что один из десятка разгибался и смотрел из-под ладони — дел невпроворот, урожай не убран. Даже волостель весь день мотался по полям, отчего не успел встретить князя, как должно, и вечером, за наспех собранным ужином все виновато заглядывал мне в глаза — не гневаюсь ли.

— Пустое, — успокоил я местного управленца, — главное хлеб собрать…

— Не успеем, княже, — повинился главный над волостью, — людишек нет, а рожь уже осыпается.

— Куда делись?

— Так весной еще, на Клязьму ушли, с князь-Юрием биться… вот, ся не вернули…

Твою мать. Феодализм, ети его. Эти вот туда-сюда, вечные дерганья и драчки внутри страны — сплошное разорение и тормоза развитию. Когда там внутренние таможни отменили? При матушке-императрице вроде бы? То есть еще триста лет всякие мелкие княжества будут свой мыт взимать. Нет, надо с этим заканчивать, единое таможенное пространство, вот это вот все. Но для этого надо сперва мозги вправить, потому как не поймут: деды и прадеды мыт брали, а мы откажемся?

— Княже, — наклонился к уху и тихонько сказал сотский, — до Троицы рукой подать, столь дружины и не надо, може, молодших в помочь оставить?

— Сколько? — повернулся я к советчику.

— Половину, два десят. У Троицы все едино меньш двух дней не простоим, так здешним пособим.

Князь на богомолье едет вовсе не один, это важное дело и совершается оно по местному церемониалу — духовник, дружина, остановки у церквей и все такое. Вот и меня сопровождало почти полсотни народу. А до Троицы действительно мало осталось, верст десять.

— А толк будет?

Сотник развел руками с видом «спрашиваешь!», а я спохватился и сообразил, что тут нихрена не привычное мое время, когда охрана первых лиц ничего, кроме охраны первых лиц не делала и делать не умела. Здесь же все ратные и сеют, и пашут и выполняют другую крестьянскую работу — у каждого если не сельцо или деревенька, то близкая родня с земли живет. Нет еще этого жесткого разделения, дворянин сам с бороной или серпом управляется, крестьяне с рогатинами на рать ходят, мужик в сыны боярские может возвысится, а боярский род охудать, умалиться или пресечься. Социальная мобильность в лучшем виде. Конечно, персонажи калибра Патрикеева или Всеволожа за сохой уже не пойдут, слишком много веса набрали, а вот за Федьку Пестрого не поручусь, хоть он и князь. Что топором умеет работать — зуб даю, здесь и сейчас, в лесной стране, где дерево еще лет триста будет самым дешевым и доступным материалом, топор главный инструмент, им владеют все. Ну, кроме меня, хотя еще современник моего деда Дмитрия Донского, княжич Михаил, впоследствии великий князь Тверской, по легенде срубил дом крестьянину. А так — иноки себе кельи ставят, дети боярские свои владения обустраивают, все руками работают. Все в этом смысле заедино и это мне чертовски нравится, поскольку раскол между верхушкой и простым людом ничем хорошим кончится не может. И потому меня всегда удивляло восхваление деяний Петра — вроде и землями он прирос, и промышленность поднял, зато мужиков угробил прорву и с него началось дичайшее крепостничество. Воздвиг, так сказать, имперское могущество ценой социального прогресса. Но самое главное, с него фактически началось разделение на два народа — дворянство перестало говорить по-русски и зажило радикально отличающимся от простого люда образом. Из этого раздрая и разночинцы с революционными идейками выросли, и непонимание верхами а чего, собственно, мужику надо, и все закономерно завершилось семнадцатым годом. Разрыв элиты с народом — страшное дело.

У Троицы я оказался далеко не впервые, но каждый раз испытывал диссонанс. В голове чуть ли не с детства сидел образ застроенного церквями и соборами монастыря — твердыни с высокими стенами и десятком мощных башен, в Смуту выстоявшей два года против польской осады. Здесь же каменным был только недавно построенный собор Живоначальной Троицы — почти такой же, как Спасский в Андрониковом монастыре на Москве. Небольшой, с высоким барабаном и прорезями узеньких окошек, даже не с куполом, а полукруглым шлемом, как в Византии.

Каждый раз я поражался заметному уклону стен внутрь — так зодчие компенсировали тяжесть и мягкость известняка, делая стены книзу все толще и толще. И каждый раз мне казалось, что храм выше, чем я помнил — ровно до того момента, как я припоминал термин «культурный слой». Здесь-то церкви лет десять, деисусный чин[12] Андрея Рублева и Даниила Черного еще во всем сиянии новизны, а я, когда катался в Лавру «по должности» вместе с разного рода начальниками, видел собор сильно ушедшим в землю.

Лес прямо в обители растет, внутри дубовых стен, и среди зеленых деревьев и бревенчатых келий — собор белого камня без украшений, только с пояском из трех лент резаного по известняку узора вокруг здания и барабана. Красотища.

Дядьке, крестнику Сергия Радонежского, за такое дело большое спасибо — строился храм его иждивением. Да и Рублева с Черным сюда наладил тоже он, «Троицу» Андрей как раз для знаменитого здешнего иконостаса написал. Пять рядов икон, как мне хартофилакс растолковал — образ Града Небесного, явление Церкви Небесной Церкви земной. И смотреть на это чудо приходят не только насельники монастырские и крестьяне из окрестных сел, многие издалека приезжают, вот как я. Всегда тут народу много.

И первым делом — в собор, разговоры с игуменом потом. Вошел и сразу как по команде расступились молящиеся, освободили проход к самому иконостасу и место возле — князь приехал! Мне бы лучше в уголке, незаметно, но положение обязывает, нужно все время быть на виду. Поначалу я мучался ужасно, а потом приноровился. Ведь что такое молитва, как не медитация? Вот я и медитировал — рука на автомате крестные знамения кладет, тело кланяется, а я мыслями витаю. И так натренировался, что ближникам несколько раз приходилось меня «будить» и отрывать от молитвы. Большой плюс, кстати, всем теперь ведомо, что князь молится истово и коли он в часовне или в крестовой палате, то лучше не тревожить.

За обедом передал Зиновию вкладные грамоты — епитимья же не просто съездил и назад, молчаливо подразумевается, что монастырю вклад обломится. Никак не может не обломиться, некузяво без вклада, это как на день рождения без подарка прийти, не поймут — поклоны у икон бьет, а вкладом пожлобился. Вот и отписал я монастырю бывшее сельцо Всеволжа на Бежецком Верху, наполовину нашем, наполовину новгородском. Жалко, конечно, но чем больше там промосковских владельцев, тем крепче к себе привяжем. А наследнички мои рано или поздно церковную собственность секуляризируют. Или вон эти, как их, нестяжатели. Вот я потихоньку и капал наиболее продвинутым инокам на мозги на предмет интенсивного развития, селами прирастать неплохо, да только селекция в стратегической перспективе даст гораздо больше..

— Зерно крупнее год от года, — довольно басил Дионисий, келарь[13] монастыря. — Також репу стали отбирать, но пока все та же, роста не заметно.

— Не останавливайтесь, — поддержал я главного агротехника обители, — то дело не быстрое, может, только внуки наши узрят итоги. Отче, а репу отбираете лишь по размеру или какова на вкус?

Дионисий, выходец из знаменитой купеческой семьи Ермолиных, задумался. Видимо, идея отбора по нескольким параметрам еще не приходила ему в голову.

— Нет, такого не измыслил, — насупил брови бывший гость суконного ряда, — но думал, ежели крупный приплод от лошадей или коз отбирать…

Ай, молодец! Я прямо расцвел улыбкой, а Дионисий подвел теологическую базу:

— Господь наш Вседержитель единый, и все в природе едино, потому и полагаю, что можно и со скотом також пробовать…

— Пробуйте, отче, Господь не оставит ваши труды и молитвы!

А у меня будет селекционный центр на Троице. Поднять урожайность, поднять производительность… Господи, какие у меня нынче мысли… Раньше-то все кредиты, депозиты, нормативы резервов, собственный капитал, ключевая ставка, инвестиционный портфель и прочая маржа с дивидендами…

Теперь же хочешь не хочешь, приходится думать о другом. Ноблес оближ.

От экономики мы понемногу перешли к образованию.

— Школьных отроков в Спас-Андрониковом монастыре ныне два на десят и три, — делился опытом Никула. — Послушание общее несут, отдельно учатся греческому языку с грамматикой, диалектике и риторике. Коли все выучат, на следующий год арифметику, геометрию и небесную механику начнем.

Игумен Зиновий дернул бородой и покосился на Дионисия — дело невиданное, да еще в таком объеме!

— А откуда учителей добудете?

— Мыслю, Никула возможет кого из Царьграда сманить, — поучаствовал и я. — Трех лучших отроков он с собой заберет, дабы там в Пандидактерион пристроить или еще в какую школу.

— Грекам и там хорошо, к нам ехать не восхотят, — скептически заметил Дионисий.

— Кто поумнее, видят, что турки империю обгрызают, как яблочко наливное. Съели Фракию, съели Трабзон, съели Болгарию, от великой Византии Царьград да Морея остались, и помощи ждать неоткуда, не от латинян же.

Клирики помрачнели, а я добавил:

— Сколько град Константинов простоит против турецкого потопа? Десять летов, двадцать, много пятьдесят?

Вот чтоб я помнил, когда турки с Византией покончат. Но Сулейман Великолепный, про которого я знал из любимого Ольгой турецкого сериала, правил как раз в самом начале XVI века и как раз в Стамбуле, значит, до конца века турки Царьград точно возьмут. И надо успеть как можно больше оттуда полезного народу выдернуть. Ну и сколько можно своих людей там обучить.

Вот и пойдет Никула сперва Герасима уговаривать, а потом, коли уговорит, в чем я не сомневаюсь, из Смоленска по Днепру в Киев, дальше в Крым, из Сурожа в Царьград.

— Сманивать ремесленников и архитектов искусных, узнавать, есть ли кто из алхимиков.

— Уж не золото ли их диавольское тебе нужно? — вскинулся Зиновий.

— Мне нужны их приборы, игумен. Перегонные кубы, сосуды, чаши, резцы, лжицы. И книги, как можно больше книг.

Тут возражений не последовало. Учится, учится и учиться, для чего крайне необходимы книги и наставники. Вопреки сложившемуся у меня со школы мнению, литературы тут хватало, и не только духовной или апокрифов. Каждый князь как минимум читал «Александрию», «Поучение Владимира Мономаха» и «Девгениево деяние», лежали в книжарнях списки «Сказания об Индийском царстве», повести об Акире Премудром, о разорении Рязани Батыем, о посаднике Щиле, о взятии Царьграда крестоносцами, о Темир-Аксаке. Читали про татарского баскака Шевкала, «Задонщину», «Мамаево побоище», о нашествии Тохтамыша, ехиднейшую повесть о Митяе… И это не говоря уж о том, что каждый образованный человек, совершивший путешествие в дальние страны, непременно писал «Хождения» — дорожные дневники и заметки.

Так что есть у меня шанс войти в историю как создателю крупной библиотеки, а чтобы не постигла ее судьба книг Ивана Грозного, размещу ее в спокойном месте, до которого ни один враг не достанет за всю российскую историю — в Кирилло-Белозерском монастыре. Ну и кой-какие меры насчет пожарной безопасности тоже приму, есть у меня идейки.

На обратном пути я с удовольствием заметил, что сжать успели все — во всяком случае те поля, что были видны с дороги. Успели и повязать снопы и собрать их в бабки — по шесть-восемь штук стоя колосьями друг к другу, накрытых сверху еще одним снопом. И точно, издалека очень похоже на бабу в платье.

В Радонеже волостель обрадовал что вместе с ратными успели не только убрать, но и свезти к большому овину немалую часть и работы осталось немного, довезти остатки да высушить все. Как будут сушить при дожде, неясно, но вопросы я придержал и переглянулся с Никулой и сотским — задержимся на денек?

Сушили в овине, выстроенном над ямой поодаль от жилья. Свезенные с полей мокрые снопы закидывали деревянными вилами через сенцы на жердяные сушила, насаживали вплотную. Как только набивали всю площадь, начинали ставить второй ряд, колосьями вверх и вниз, попеременно и так далее, пока места хватит. Ребятня и бабы тем временем натащили негодного дерева — коряг, пеньков, кривых сучьев да коры, все это богатство складывали в ямник под овином, а потом в подлаз нырнул мужик, повозился там с огнивом и трутом и выскочил, когда пошел едкий дымок.

Деревянный мусор разгорался, горячий дым валил все гуще и выбивался из-под засыпанного землей и крытого соломой наката.

Вокруг, мокрые и обтруханные соломой, но довольные, стояли и смотрели на дело рук своих ратные и мужики вперемешку. Даже книжник Никула не удержался и тоже набивал овин вместе со всеми, один я торчал без дела, впрочем, из меня крестьянин полное говно.

Всю ночь у ямника, сменяя друг друга, сидели мужики и следили за огнем — не хватало еще такими трудами собранный урожай спалить по оплошности. Наутро сухие снопы поволокли обмолачивать, а волостель, сияющий как масляный блин, провожал нас в Москву, не переставая благодарить и кланяться.

Под Москвой поля стояли голые, только кое-где виднелись невывезенные бабки или одна-две, специально оставленные до снега. В деревнях рвали здешний картофель — позднюю репу, основу питания на Руси лет на триста вперед. Тут коли запас на зиму телегу репы — значит, до весны дотянешь.

Бабы вязали собранный лук в косы и таскали в избы, где он будет висеть всю зиму у печей. При виде этой пасторали, Никулу пробило на философию:

— Отрадно Богу христианский род, работающий на земле зреть! Каждый свой труд знает, каждый Божьей милостью плоды труда своего получит, и никто кроме него самого сей труд не свершит. Каждый в своем дому живет…

Дома тоже почти одинаковы, что у смерда, что у князя — клеть[14], вокруг клети еще несколько, только в тереме больше горниц, а у крестьянина жило, а вокруг него в таких же клетях-подклетах и житница, и хлев, и сенник и бог весть что еще. Впрочем, у меня точно так же — подклеты, в них службы, в клетях жилье, в горницах-светелках мастерские, вокруг конюшни и амбары для сена и зерна, прямо как у крестьян, только размерами и числом поболее, да крыша местами с позолотой. И княжеский двор, по сути — та же крестьянская семья, но большая и без родственных связей. Все, от последнего закупа до великого князя, верят одинаково, говорят одинаково, думают одинаково и работают, от мала до велика. Нет здесь праздных в принципе, невозможны такие персонажи, как моя Ольга, чтобы по кабакам и вернисажам разгуливать, а заниматься только своей собачкой. Здесь боярыни и княгини не лясы точат, а занимаются немалым хозяйством, ведают запасами, кухней, челядью, теми же рукодельницами, портами то бишь одеждой, бельем, хранят мягкую рухлядь… Ух, даже голова закружилась, когда представил, что там на тонкие Машины плечи упало. Надо бы узнать, справляется или нет, а коли нет, найти ей в помощь еще двух-трех ключниц. Пусть они сейчас, в самую горячую пору, когда надо принять корма и заложить их на хранение помогут, а потом мне доложат.

Вот так. Никаких ресторанов, отелей, клинеров и прочего аутсорса, сперва бы до управляющих дорасти, чтобы сбросить на них часть вопросов, забыть и спрашивать только за результат. А пока хочешь, чтобы сделали хорошо — если не сам делай, то сам вникай до последней мелочи. И как у земледельца лень и огрехи покажут себя осенью, в урожае, так у князя его каждодневные дела и заботы проявятся потом, позже, иногда через несколько десятилетий или даже веков.

С Никулиных умствований меня тоже пробило, и до холодного ужаса в сердце я осознал, насколько мои деяния могут поднять или угробить страну. И что вот эта общая жизнь — основа единства, которое и помогало русским выстоять во всех невзгодах, прежде чем выросло сильное государство.

Даже слишком сильное — всегда у нас был перекос в сторону единоначалия против общественной жизни, чересчур велик уклон в военно-феодальную сторону, слишком «люди государевы» выше «презренных коммерсов»… Возможно, таков путь, избранный московскими князьями, но я попробую малость повернуть, нельзя государству без предприимчивых людей и без различных мнений — а идейный и экономический базис только так и родится, приказом сверху не насадишь. Думать разно, но при тревогах собираться заедино и действовать совокупно, как-то так. Пока же вся элита мыслит в категориях войны и сопряженного с ней грабежа, а нужно, чтобы и о развитии заботились. Не просто свел мужиков у конкурента и у себя поселил, а со своей вотчины сумел добиться большего. А то так и будем воевать сами с собой, попусту тратя силы.

Вон, как сейчас Литва воюет.

— …шляхта луцкая, допрежь крулю верная, ожесточилась и за Свидригайлу ополчилась, — «докладчиком по литовскому вопросу» выступал, естественно, Патрикеев, как самый знающий тамошние расклады. — Князь-Федор Несвицкой ко Берестью придя, стоял три дни, Бересть взяв и сжег. Пришел следом Жигмонт и також от Свидригайловых наместников город взял, от Берестья ныне одни развалины еси.

Да уж, гражданская война во всей красе. И брат на брата — король Ягайло послов своего родного брата Свидригайлы схватил и выдал двоюродному брату Сигизмунду. А тот их велел утопить — с дипломатической неприкосновенностью тут покамест очень трудно, не укоренилось еще такое понятие.

— Свидригайло же в отместку послов Жигмонтовых утопив, так друг друга и не признав.

Весело Гедиминовичи живут, не соскучишься. Не дай бог нам так же.

— Людишки же литовские толпами к Свидригайле бегут, он же Троки и Ковну[15] в четыре дни приступом взял и також сжег, ополонившись, а многих людишек и посекоша. Вильну страх обуял, Жигмонт ежечасно изменного умышления опасается, и кого отступником посчитает, того немедля казнит.

Хм. Вот даже родную историю не помню, чего уж говорить о Литве — но судя по всему там православная партия сейчас сильна и может унию разорвать. Как бы ей помочь? Войско не пошлешь, это прямая война с Польшей, опять же, хан Улу-Мухаммед союзник Сигизмунда, стоит войско отослать — жди татарского набега, а нам только такого счастья и не хватает. Думай, голова, думай.

— Юрий Патрикеевич, а что князья Можайские, докончание подписали?

— Так, княже, только не прогневайся, но веры Ивану Андреевичу нет, переметнется коль выгоду себе увидит.

Это да, кузен мой производит впечатление человечка скользкого, ненадежного, думающего только о себе. Такие идут рядом, пока у меня сила, а стоит чуть ослабнуть, вильнут и поминай, как звали. Ни нашим, ни вашим, а только о своем кармане, как Волк говорит — такой в церкви за полушку пернет. А если в Свидригайловы разборки с Жигмонтом влезать, то Можайское княжество, как самое западное и граничащее напрямую с Литвой, ох как важно становится.

Думай, голова, думай.

Ну, положим, против Улу-Мухаммеда встанет его давний соперник Сид-Ахмат, внук Тохтамышев, союзник как раз Свидригайлы. Но чтобы мне руки развязать, он должен напасть на Мухаммеда первым, а как этого добиться?

Почти весь урожай, по докладам даньщиков и волостелей, успели убрать до того, как пошли затяжные дожди. Дороги мгновенно раскисли и наши выезды на Кучково поле каждый раз становились все короче — и кони уставали месить грязь, и мы быстро промокали до нитки. Вот и в этот раз не угадали, просвет между тучами затянуло едва мы покинули посад, а стоило лишь пару раз сойтись-разойтись, как снова полило. Епанчи[16] мгновенно отяжелели от влаги, напиталась сбруя, промокли гривы лошадей… Мы повернули обратно, миновали сады и Златоустинский монастырь и уже свернули в Дмитриевскую улицу, когда хлынуло уже серьезно. Одно счастье, такой потоп ненадолго и мы всей кучей приткнулись под ближайший навес у корчмы на самом краю города.

Внутрь не полезли — там и без нас хватало спасавшихся от дождя, хотя, судя по звукам рожка и бубна, народец мог привалить и раньше, послушать песни.

Под дождь выскочил мужик и, заворачивая подол рубахи, пробежал за угол, а из распахнутой на мгновение двери донеслись еще и припевки-потешки:

— …а как у барина-боярина…

Ага, скоморохи людей веселят, не иначе.

Хляби небесные мало-помалу иссякли, с Дмитриевской, настороженно нас оглядев, к корчме свернули три угрюмых и промокших всадника.

— Владычные, — как о само собой разумеющемся, сообщил Волк.

Теперь уже и я понял, что одеты молодцы, так сказать, более строго, с преобладанием черного цвета — такие кафтанцы носили митрополичьи дворяне и сыны боярские. В ратную пору они воевали отдельным полком, а мирное время служили владыке даньщиками, волостелями, охраняли палаты и дворы митрополита или вот ездили по разного рода поручениям.

Верховые спешились, двое кинули поводья третьему и полезли внутрь. Песни и музыка мгновенно оборвались и через минуту один владычный выволок за шкирку мелкого мужичка с растрепанной бороденкой, второй следом нес бубен, рожок и маленькие, в локоть, гусельки.

— Ко владычному двору, на правеж… — не то чтобы осуждающе, скорее, с сожалением протянул у меня за спиной один из молодших.

Не любит церковь скоморохов, считает бесовщиной, и в церковной ограде хоронить запрещает. А других развлечений разве что хороводы и кулачный бой. Но как ни старались клирики, как не давили, все равно скоморошество выжило. А раз не можешь предотвратить, значит, надо возглавить.

— Эй, ну-ка, осади, — крикнул я владычным, уже потянувшим ременные веревки с седел, чтобы вязать скомороха.

Первый из них, видно, старший, недобро оглядел нас, заляпанных грязью с ног до головы на таких же грязных конях:

— Ступай се мимо.

— Уж больно ты грозен, как я погляжу, — на автомате вырвалось у меня.

— Отвали, — уже злее сказал первый и положил лапищу на рукоять сабли.

Гридни немедля сдвинулись вперед, закрывая меня.

— Шапки долой! — рявкнул Волк. — С князем говоришь!

Злой взгляд сменился ошарашенным, потом в нем мелькнуло узнавание, оторопь, страх… Трое немедля обнажили и склонили головы, но скомороха не выпустили.

— Этого я забираю. Гусли тож давай сюда.

До Фроловских ворот мы добрались как только ослаб дождь. Один из молодших держал под епанчой бубен, другой гусли, третий засунул рожок себе за пояс, скоморох, назвавшийся Ремезом, бежал, держась за стремя Волка и оскальзываясь в лужах. Стоило нам перекреститься на надвратную икону Спаса, как сзади по бревнам моста прогрохотали копыта и взмыленный посыльный прокричал:

— Расступись!

Но в воротах расступаться некуда и он неволей остановил запаленного коня, увидел меня, сорвал шапку и, поклонившись до конской гривы, тяжело произнес:

— Юрьевичи Кострому изгоном взяли!

Глава 8

Экономика должна быть

Ох некстати, ох некстати…

Да когда война кстати, блин?

Только начал обратно свои проекты налаживать, как на тебе, скачи, руби и, главное, кого — своих же! Но пока распутица, воевать смысла нет, больше войско измотаем, да и бояре по свои вотчины разъехались, сейчас самое горячее время — оброки и корма принимать, припасы на год закладывать, так что малость времени есть.

Вечером, после трудов праведных — ладили новые перегонную и книжарню — добрался до «апартаментов», скинул сапоги и пропотевшую за день одежку, сполоснулся теплой водой и полез в домашних войлочных тапках в опочивальню.

Там, на краю кровати, расчесывала ко сну волосы Маша. Совсем молодая девушка, нежданно получившая в руки огромную власть (одних только дворских у великого князя не меньше тысячи, а сколько прочих и не сосчитать), поначалу робела, но понемногу освоилась и принялась гонять прислугу и устраивать немаленькое хозяйство. А потом взялась и за меня — право спать под боком мелкая, но великая княгиня выбила после изрядного скандала, устроенного вдали от посторонних глаз.

В ход пошло все — и мои шашни с Липкой, и Машин долг рожать наследников, и освящение церковью таинство брака. Больше всего меня прибил долг рожать — ну невозможно себе представить, что такое могла сказать моя жена образца XXI века или, тем паче, Ольга. Я отпирался как мог, но у Маши характер дай боже, не смотри что пигалица, не иначе, в деда пошла, во Владимира Храброго.

Пришлось поговорить серьезно, объяснить, чего опасаюсь и оставить взрослеть лет до шестнадцати. Ну и допустить до опочивальни, чтобы лишние разговоры убрать. Маша умная, все поняла, даже с Липкой смирилась — один день чуть не убила меня наповал, когда глядела с гульбища на беготню сенных девок и вдруг выдала:

— Хм… наша-то краше всех!

Как я тогда через перила не сверзился, даже и не знаю.

И вот теперь вечерами, перед сном, княгинюшка докладывает мне о сделанном за день. Сколько за день пришло возов на житный, рыбный или соляной дворы, как проверяла все привезенное — не дай бог зерно сырое! Как пришлось отчитать чашника, из-за которого возчики мокли под дождем и вовремя не поели горячего. Крайне деятельную девицу вырастила серпуховская семейка, ключница за ней не поспевают — княгиня чуть ли не вприпрыжку носится. Жаловались мне — чуть было не поменяла опытных теток на других, помоложе, чтоб не отставали. Пришлось вмешаться, сгоряча просто запретил, но потом поглядел-поглядел на поджатые губы и понял, что при таком характере ей лучше объяснить, куда больше толку будет. У молодых-то при всей скорости опыта еще нет, а здесь и сейчас опыт главное, книжек по домоводству да интернетов пока не предвидится. Выслушала, согласилась.

Волосы у нее красивые. И вообще, на загляденье вырастет, классический славянский тип — волосы светлые, глаза голубые. Красотою лепа, губами червлена, бровьми союзна, ага.

Я скинул тапки и татарский халат, залез под одеяло и ко мне, перекрестившись на иконы в углу, немедля залегла Маша, уложив головку на плечо. Все-таки хорошо, что с Липкой все так просто — догнал, поймал, затащил в темный угол, задрал подол, да и сбросил напряжение к обоюдному удовольствию — а то бы я ей-ей не удержался.

— Ино за весь день и не присела! — начала свою ежедневную повесть Маша. — Умаялась. На рыбном дворе кровля прохудилась, надо перекрывать наново и с промазкой, чтобы не протекала.

— Есть кому исполнить?

— Есть. Еще завтра житный двор проверять буду, все ли сделано, как приказывала. Новые оброки везут, кули с рожью и овсом, частью сразу на мельницу на Неглинке, частью в сусеки. Старую муку отберем, на корм скоту пустим. Надо бы капусты заквасить, да поставить моченых яблок на сусле и груш на медовой воде.

— Так за чем же дело стало?

— На холодке ставить надо, а льда в погребах мало осталось.

— Ну, не сегодня-завтра морозы ударят, пошлешь наколоть, набьешь ледники.

— Лишь бы дотянуть, а так набью не на год, а на два вперед.

— А влезет?

— Влезет, летом новый ледник вырыли, большой, соломой стены проложили.

Маша вздохнула, вспоминая, что успела за день.

— Овощь сухую перепроверила…

Этого добра у нас полны закрома, начиная от простецких репы, гороха, лука да редьки и кончая изюмом, урюком, вялеными ордынскими дынями, орехами лесными и волошскими. Гранаты иной раз привозят, а вот персиков и абрикосов извините, никак, портятся в дороге.

Она на мгновение замолчала, будто решая, нужно говорить или нет, но поделилась малой своей бедой:

— Масла бочонок открыли, так горчит! Велела перетопить. Что в поварню не пойдет, в монастырь отошлем.

Хозяюшка. Вот радует меня, даже в мелочах:

— Студню твоего наварили! И хрена к нему натерли.

— Со свеклой?

— Со свеклой, как ты любишь.

Мои высокопоставленные знакомые всегда посмеивались, когда я в понтовых ресторанах холодец или заливное заказывал, плебейская, дескать, еда, не трюфеля и не хамоны. Ну а мне пофиг — люблю и все тут, а безобидное чудачество иметь полезно для общения, пусть видят, что живой человек. Здесь же пришлось учить, вернее, наново придумывать, как студень делать. В общем-то ничего сложного, я принцип объяснил (варить хвосты, ноги да головы подольше, потом мясо мелкими волокнами нащипать, наваром залить и дать застыть), а все остальное повара и стряпухи додумали сами, и какие травки класть, и лук в бульон, и морковку для красоты.

Маша продолжала ежедневный отчет о своем многотрудном хозяйстве, о ключницах, сытниках, постельничих, похвасталась, что найденная ею лично баба прекрасно управляется со всем пряным хозяйством, с дорогим перцем, дешевым чесноком, уксусом, горчицей…

— Заботы не стало, знаю, что все у ней на месте.

— Так награди, — предложил я, — и других таких же ищи, чтобы тебе меньше беготни.

— Да я бы Липку твою забрала, — искоса глянула на меня Машка.

— Не-не-не, Липка нам для других дел нужна!

Маша прыснула — знаем, мол, для каких! Ну и пусть знает. Один вопрос только, а если залетит? Нет, ребенка я обеспечу, но с незаконнорожденными тут проблем море, не говоря уж о возможных претензиях на престол в будущем.

— Я каждую седмицу все обхожу, в понедельник житничный двор, во вторник кладовые и медовушу, в среду…

— Погоди, так ты на житничный двор только по понедельникам ходишь?

— Да.

— Зря.

— Как это? — аж приподнялась на локте Маша. — Не ходить?

— Ходить, но в разные дни, а то они привыкнут, что ты только по понедельникам бываешь, а в другие дни будут балду пинать.

У нее аж глаза загорелись. Чую, будет многим нежданчик, у нее не забалуешь, кто сачкует — прямой кандидат на конюшню, где розог и вожжей на всех хватит. Впрочем, после того, как она выгнала на мороз старшую стряпуху, уж не помню, за какое прегрешение, да с ней еще полсотни невладелых да нерасторопных, слушаются ее беспрекословно. И, кстати, еда при ней явно лучше, сыр появился, каша овсяная вкуснее стала, перловка вообще невероятная, а такого, чтобы на стол попало забродившее, прокисшее или вообще плесневелое, что изредка, но случалось при руководстве маман, я уже давно не упомню. Маман, видимо, больше политическими играми развлекалась, а Маша первым делом заставила дворню все вымыть-вычистить, часть кадок уксусом, часть ошпарить, а все негодное переработать или вообще выкинуть.

Задумавшись, я почти перестал ее слушать, но она ткнула меня в бок и повторила жалобу на княжеских бортников — все время нудят, что год нехорош для медосбора, а меду требуется все больше и больше, гостей поить, ягоды заливать, да и вообще сейчас это практически единственный источник сладкого.

Так. Бортники. Если я правильно помню…

— Не печалься, Маша, знаю я как тебе помочь. Сейчас моя перегонная заработает, с хмельным питьем проще будет. А бортников пришли ко мне, обскажу им, что сделать можно.

Они ведь мед как добывают? В основном ходят по лесу и диких пчел грабят — рой убивают и выгребают все до донышка, чистый грабеж. Навидался, когда владения объезжал, но так и позабыл подкинуть им идейку насчет если не улья с рамками, то хотя бы колод, куда можно переселять пчелиные рои. Такие недоульи можно собирать в пасеки, да и ставить там, где медоносов побольше. Глядишь, и здесь поднимем производство на недосягаемую средневековую высоту.

Да, хватает у Маши дел, и это ведь только о снедном рассказала! А еще на ней мягкая рухлядь, то бишь меха, ткацкие и швейные мастерские, княжеские сапожники, прачки, скорняки, шорники, вышивальщицы… С ума сойдешь с этим хозяйством. Хорошо, что есть Маша, и что она из небольшого княжества, где приходилось заниматься всем и сразу. И хорошо, что есть Волк, который взял на себя оружейную палату и конюшни, оставив мне только высокую политику, книги и прогрессорство. И учебу — Васенька, балбес такой, не удосужился как следует выучить греческий, приходится мне нагонять.

Перечислив все свершенное за день, Маша повозилась и почти сразу засопела в две дырочки. Привыкла уже к моей «жесткой» кровати, хотя поначалу очень неуютно себя чувствовала. Я-то первым делом всю эту гору перин выкинул нафиг, нехрен пыль да клопов разводить. Велел сколотить простую раму, на нее впереплет натянуть широких кожаных ремней, на них толстый жесткий матрас, набитый конским волосом. А уж поверх тонкий, помягче, на вате. Простыни льняные, по моему заказу сделанное в Сарае одеяло легкого верблюжего войлока, подушки не громадные, а небольшие, прямоугольные, в наволочках. Концепция последних тут вообще произвела фурор, оказалось, можно стирать небольшую тканевую фиговину, а не чистить все перьевую подушку разом! А уж когда я личную мыльню повелел включить в число покоев… Пришлось рубить лесенку вниз, в подклети, там выгораживать отдельное помещение, потому как обливаться водой на поверхах и в горницах никак невозможно — водоотвод, черт бы его побрал, никакой сантехники и труб тут нет. Наверное, можно сбацать из свинца, но, во-первых, для моего небогатого княжества это станет неоправданно дорого, а во-вторых, помнится мне, что свинец в воде очень плохо на организм действует — у Романовых в XVII веке из-за этого хреновенько со здоровьем было, как мне рассказывал один академик-музейщик на президентском приеме. Так что пока дубовыми трубами обойдемся, заведенными еще при Иване Калите.

Маша спала, а я думал о Костроме. Оставлять ее в руках Юрьевичей никак нельзя, уж больно важное положение занимает город — через него идут главные дороги, сухопутная и речная, на Галич, в вотчину дядьки Юрия. Если братцы мои Вася и Дима в Костроме окопаются, то дядька сможет за такой стеной творить все что угодно — хоть Заволочье отжать, хоть Бежецкий Верх, хоть Вологду или там с Новгородом договориться. Хотя он сам не полезет, а вот наследнички запросто могут снова ударить на Москву, тем более с вятской силой. Но воевать, тем более со своими, чрезвычайно не хочется.

Хочется вылезти из жопы, раскрутится, да так, чтобы Европе нос утереть. И не мне одному — вон, перед тем, как меня сюда зафитилило Федя Пучков рассказывал, что есть, мол, такой жанр с «попаданцами». Я-то ни сном, ни духом, а там, оказывается, сотни людей книги пишут, прошлое переделывают. И как-то все сводится к «создать вундервафлю и нагнуть всех врагов», а мне сдается, что это тупик. Если просто копать руду, лить пушки и взвешивать люлей всем соседям, страна так и останется в основе аграрной, то есть обреченной на отставание. Так и будет продавать лес, пеньку и прочее сырье в обмен на продукцию высокого передела, если не будет промышленного рывка. А сделать его в нынешних условиях могут только предприимчивые люди.

То есть надо строить капитализм.

Срезать, так сказать, угол — выходить на те отношения, до которых Европа дозреет только лет через сто-сто пятьдесят. Чтобы у них там один предприниматель был, а у нас — десять! Да, кровищи на этом пути тоже будет немало, но иначе все мои вундервафли рано или поздно расползутся по миру. И та же Священная Римская империя, Оттоманская Порта или Бургундия какая, просто в силу более высокого промышленного потенциала, легко нас обскачут и согнут в бараний рог.

Да и какой из меня создатель вундервафлей? В башке полно всякой хрени или совершенно непригодных тут знаний, а вот рецептов пороха или там оружейной бронзы — хренушки. Вот нафиг мне в XV веке знать, что толстяка, партнера Чарли Чаплина по немым фильмам, звали Роско Арбакл? Лучше бы что-нибудь из металлообработки, но в финэке этому не учили.

Ворочался, ворочался, да так и заснул, в мыслях о высоком.

Как ни пытался я продавить переговоры, но бояре и княжата уже рассылали гонцов, собирать войско и как только встанет путь, двинутся отвоевывать город, Патрикеев прям удила грызет, настолько хочет себя полководцем показать. Ничего, есть и у меня методы на Костю Сапрыкина.

А пока вот, сквозь Торг на Кучково поле снова проходит московская сила. Тут со своими ратными и великие бояре, заматерелые мужики в седине и шрамах, и совсем юные ребята, только-только унаследовавшие удел или вотчину — румяные, застенчивые, все время оглядываются на приставленных к ним опытных дядек и посматривают, а не хуже ли они прочих, не мало ли ратных привели, добро ли оружие и справа. Шурин, серпуховской князь, красуется на аргамаке — все завидуют, цокают языками, восхищаются какого коня выменял. Можайцы подходят, добрые воины, только за их князем глаз да глаз нужен, ненадежен, откачнуть может.

Коломенские ратники, дмитровские, митрополичьи, суздальцы и многие другие идут прямо в Переславль, где назначен общий сбор, как раз на полпути к Костроме — в Москву, конечно, всем проще, но потом топать обратно, сапог не хватит. Стяги с иконописными ликами и архангелами реют, вперед уходят конные дозоры, следом трогаются пешцы, в своих тулупах пока неотличимые от обычной городской толпы — все доспехи уложены на телеги, только малая часть конных везет их в тороках. Обоз большой, помимо броней и тегиляев, везут и щиты, и копья, и припасы, и разное нужное в походе, от котлов до шатров.

Удачный момент — в Литве котора за великий стол, в степи сцепились Улу-Мухаммед и Сеид-Ахмат за власть над Ордой, Новгород и Тверь объявили нейтралитет, но благожелательный. Если все пойдет по плану, то и тверские пушки подтянутся.

А план размашистый — взять Кострому, валить на Галич, взять Галич, валить на Устюг и Вятку. Очень дохрена размашистый план, тут бы под Костромой не опозориться, поелику город войско московское и не упомню, когда последний раз брало.

Да уж, кинулись все прямо поперед собственных криков. Воевать да грабить, грабить да воевать. Шанс поквитаться за растащенное из Москвы. Только в обратку растащат из такого же русского города, из Костромы, которая вообще не при делах.

Потому в Переславле выложил я боярской думе парочку непопулярных решений, а то слишком много они за меня думать стали. Ладно бы поход на чужиих, там пусть резвятся, но здесь я твердо намерен закончить миром. Дядя ведь мне великий стол отдал? Вот и нехрен на него наезжать, а с кузенами я как-нибудь договорюсь.

Начал с того, что объявил:

— Первым воеводой похода на Кострому ставлю Федора Добрынского-Симского!

Патрикеев аж задохнулся и покраснел, до того был уверен, что назначу его. Фигушки, мало того, что он ничем, кроме знатности, в военном деле пока не засветился, так мне еще и местнические закидоны ломать надо. Я бы вообще назначил Федьку Пестрого, уж больно лихой командир, да и ратники его любят — специально просил Волка послушать, что о наших полководцах говорят, так за Федьку все прям стеной. Бывают такие, суворовский тип. Но Пестрый уже при деле и только что прислал гонца из Кукшинского городка, где он и засел со своим передовым отрядом, наблюдать за Юрьевичами. Тоже кому попало не поручишь, там человек нужен инициативный и решительный, не боящийся ответственности. Так что князь Палецкий там самое то, что надо. А воеводой потом, когда малость в лета войдет, а то боярство рассвирипеет поголовно, гвалт поднимут, если над ними «мальчишку» поставить.

— …воеводой Добрынский пойдет в мое место, — пресек я шепотки считающих себя более знатными и годными для такого поста.

«В мое место» — значит, с полномочиями великого князя, а с великим князем уже не поместничаешь. Федор встал и поклонился, сперва мне, потом собранию. Теперь надо Патрикеева удоволить, а то он с горя на Литву отъедет или кондратий его хватит, вон как дурной кровью наливается.

— Князя же Юрия Патрикеевича нарекаю послом в Кострому, також в мое место.

Выдохнул Гедиминович, нет в таком раскладе умаления чести. Зато загомонили остальные — зачем посол? Для чего посол? Воевать их, и никаких посолов!

— Значит, драться рветесь, а не договариваться?

— Чего с ними договариваться! — выразил общее мнение Голтяй.

— Свои же, гнезда Калиты князья. И Кострома город великокняжеский. Или восхотели в нем добычи найти?

Попрятали глаза, сукины дети, зарились, зарились на город! Мало того, что там Юрьевичи порезвились, так теперь вы желаете!

— А как же без добычи, княже? — простодушно вопросил Старко-Лжа — Нам же протори свои возмещать, ратных кормить-поить, справу им ладить. Никак невозможно без добычи.

Вот тоже беда, все сплошь «силовики», а вот та самая пресловутая Англия поднялась на том, что аристократия не чуралась торговать. А у нас это разделение так и осталось до моего времени — есть верные служаки и есть неверные торговцы. Может, попробовать его поломать прямо сейчас, не дать закостенеть?

— Да очень просто. Как купцы без добычи свое богатство наживают?

Опять загомонили — как же, посмел намекнуть, что не саблей, а торговлишкой надо.

— Причем самим ведь не нужно с товаром ездить, на то доверенные гости есть.

— Это как, княже?

— Да очень просто. Я вот семейству Ермолиных двести рублей о прошлом годе выдал, так они с товаром обернулись и мою долю выплатили, триста рублей.

Ну да, такие тут обороты и маржи, и это еще не предел. Есть товар, что от закупки до конечного потребителя и в восемь-десять раз вздорожать может. Но цифры на бояр впечатление произвели — вон, примолкли, губами шевелят и глаза под лоб закатывают, не иначе, кинулись считать, сколько могут гостям отбашлять и сколько на этом заработают. Хорошо пошло, ну я им сразу и вбросил проект компании — не каждый поодиночке, а скопом, и вкладывать в разные предприятия, чтобы гарантия была от потерь, своего рода взаимное страхование и укладка яиц в разные корзинки. Не скажу, что проняло всех, но человек пять, похоже, идеей загорелись. Поставлю во главе Григория Ховрю, казначея моего, боярина и гостя, глядишь, развернем Персидскую или там Ганзейскую компанию, опередим англичан и разных там прочих шведов! Хотя с нашим континентальным положением вряд ли, ну хоть денег немного заработаем.

На том порешили пока разойтись, потому как опаздывал епископ Иона, местоблюститель митрополичьего престола, а без пастырского благословения в поход выступать никак невозможно.

— А тебя, Юрий Патрикеевич, прошу остаться.

Князю я долго и старательно объяснял задачу, чтобы его как Лжу и Товарко какой ушлый тип не заморочил, но Патрикеев и сам был не дурак и много толкового подсказал. Например, если Юрьевичи заартачатся, то попробовать их расколоть, чтобы старший, сущий отморозок, умотал из города, а уж с Шемякой всяко будет проще договориться. И что договариваться должен не «посол в великого князя место», а сам великий князь, для чего предложил как место саммита на высшем уровне Ростов, лежащий как раз посередке между Переславлем и Костромой.

— Так Ростов наполовину московский! — возразил я.

— Вот на ростовской половине и встретить, у епископа у Ефрема. Дорогой в Кострому грамотку у него грамотку выпрошу, что под свой омофор призывает.

Да, это хорошая гарантия, священнослужитель такого ранга может запросто проклясть за нарушение условий встречи, кои мы обсудили с Патрикеевым и постановили прописать в той же грамотке от Ефрема. Еще хитрозадый Гедеминович выбил своему сыну разрешение поехать со мной в качестве рынды — парню уже стукнуло пятнадцать и он даже успел заработать погоняло «Гвоздь». Ну а что, хорошее начало карьеры — не среди прочих ратников, а сразу великокняжеским оруженосцем. Толково, уважаю. Но и в обратку это тоже работает, коли Патрикеев накосячит — выпру сына на мороз.

Впрочем, на единственного посла я не надеялся и еще день назад отослал гонца в Кукшинский городок, чтобы оттуда передали мою личную весточку Шемяке.

Я ведь помнил, как Дима себя вел в заварухе с поясом, если братец его рвал и метал, бешенство явно застило ему глаза, он и за нож успел схватиться. А Дима на нем буквально повис и старался вырулить из малоприятной ситуации миром, удерживал брата — не будь Шемяки, Василий бы легко маман зарезал. Вот я и подумал, что коли он в таком стрессе соображал, то уж сейчас, в более спокойной обстановке, наверняка договороспособен.

Окончательно крест в прямом и переносном смысле на идее брать приступом Кострому поставил епископ Иона. Он, стоило появится в Переславле, с ходу закатил проповедь о том, что русских людей сберегать надо, поелику еще Дмитрием Донским завещана великая задача — скинуть окончательно татарское иго да выстоять против Литвы.

Так подошел Патрикеев под благословение от местоблюстителя, да и поехал, а мы остались ждать результатов.

Глава 9

Узнаю брата Диму!

Слава Ростова-города, что на озере Неро, одного из первых городов русских в Мерьской земле, от коего пошли и Суздаль, и Ярославль и даже сам Владимир, не говоря уж о выскочках вроде Твери, Нижнего Новгорода и тем более Москвы, давно истаяла. Та самая Москва даже владела половиной города — менее века, как разделился ростовский княжеский дом надвое, так ушлые москвичи откупили под себя. И ныне в городе две половины — Борисоглебская и Устретеньская, именуемые по «домашним» монастырям владетелей.

Границы как таковой «туда не ходи, сюда ходи» нет, просто половина доходов идет сразу великому князю, за чем зорко надзирает его наместник. Не сказать, что такое устройство необычно — на самой Москве третное управление, когда доходы и суд поделены натрое еще со времен Ивана Калиты, завещавшего доли сыновьям Семену, Ивану и Андрею. Но мороки с этим…

Так и на Ростове, только суд тут единый, местный. На Москве-то все рядом, любую непонятку разрулить можно, а в Ростов не наездишься. Так что пусть их, ростовских, если не наглеют, а потихоньку тырят — разборки дороже встанут. Да и сколько они увести смогут, доходы от невеликого княжества не так чтобы очень большие, а сами ростовские князья давно обеднели, особенно после того, как ввязались в свару за ханский ярлык. Я уж не помню, при Калите или Донском половина к Москве отошла, а сами князья все больше и больше превращались в служилых. И это правильно — надо потихоньку деление на уделы сворачивать, наше светлое будущее уже не феодализм, а капитализм, для чего необходимо единое правовое поле. Князей мало-помалу в бояре определять, а то у нас если селом владеет, то непременно князь, прямо как в Грузии было. Вообще, если взять власть покрепче, то надо ввести такой порядок, что князь — исключительно и только владелец княжества. А коли владений нет, то и титула нет. Иначе не продохнуть от князей будет, где-то встречал, что ко временам Петра I только угасших княжеских родов полторы сотни насчитывалось, а сколько еще продолжалось? Ста фамилий и так выше крыши, не к чему плодить. Вот в таких раздумьях я и прибыл на саммит в верхах.

Ростов давно не знал военной тревоги и потому некогда грозные дубовые городни покосились, а острые кровли башен зияли многочисленными прорехами. Невероятный простор заснеженного озера подступал прямо к церквям, избам и теремам, рифмуясь морозной дымкой вдали с дымом от сотен печей.

Небольшая наша кавалькада, человек в двадцать пять, миновала детинец, проехала город насквозь и двинулась дальше по берегу, в Богоявленский монастырь, где обитал епископ Ефрем и где нам предстояло дожидаться Шемяку.

Но первым прибыл вестноноша из Кукшинского — Федька Пестрый неусыпно бдил и сообщал, что во-первых, Юрьевичи, похоже, разругались и без нашей помощи, так как Василий со своими людьми ушел из Костромы на Галич. Ну и славно, тезка у меня явно буйный и непредсказуемый, чем дальше он от переговоров, тем спокойнее. Во-вторых, ушел он налегке, брат не дал окончательно обобрать город. В-третьих, вятские, кто со мной урядился, из Кукшинского не разошлись, а сидели в городке, но в наши разборки не вмешивались, как и было договорено. Ну и наконец, что кузен выехал в Ростов, тоже в малой силе, пол-тридесят человек и в обход, а не торной дорогой через Ярославль. Тамошние князья, особенно Брюхатый, очень на Юрьевичей после весеннего погрома злы и вполне могли бы в поруб посадить, или еще какую пакость устроить.

Патрикеев, конечно, сразу возбудился и стал придумывать, как бы Шемяку повинтить. Московского наместника с его послужильцами он из Ростова услал, но гонец запросто может добечь до Переславля, всего-то шестьдесят верст, переговоры затянуть, дождаться подхода дружины и — ррраз!

Простые они тут ребята, дают — бери, бьют — беги, на два шага вперед думать — зачем, однова живем! Оттого-то Витовт так ловко их под себя и подминал.

— Ты ж крест целовал, что ему путь чист, Юрий Патрикеевич! — делано изумился я. — Клятву преступить хочешь? Грех это, большой грех!

— Отмолим, — убежденно вздернул бороду Патрикеев. — К Троице съездим, игумен Зиновий разрешит от греха.

— Игумен-то разрешит, чего же нет, коли ты к нему со вкладом придешь. А вот разрешит ли Господь? Ты же как поганые думаешь, мол, жертву принес и все, идолов задобрил. А мы православные, мы сами душу свою спасать должны.

Литвин в изумлении вытаращился на меня и ушел задумчивый.

Шемяка прибыл к вечеру, монастырский двор сразу заполнился ржанием, лязгом оружия, звоном удил, говором, но все мгновенно смолкло, стоило мне и епископу выйти на крыльцо кельи.

— По здорову ли, брат мой Дмитрий, — склонил я голову.

— По здорову ли, брат мой Василий, — отрепетовал кузен.

А я краешком глаза рассматривал его отряд, насколько это возможно в темноте, еле разбавленной факелами. Кони гладкие, потники и попоны на всех одинаковые, да и тулупы у молодцев тоже. И епанчи у всех серые, только у двоих синие, да у самого Шемяки красная. Отборные ребята, меня даже жаба придушила, что у меня Волк один, а тут каждый второй волком смотрит. Хороший, надо полагать, из братца начальник — людей подобрал, экипировал…

В заднем ряду с седла сняли арбалет, настоящий, с воротом! Крут братец, ой как крут, я тут только рычажные видел. Если у дядьки Юрия и такое же отношение и порядок, то понятно, почему он хороший полководец. Завидно, честное слово.

Спустился я с крыльца, шагнул навстречу, спиной почуял, как мои напряглись, да и Шемякины тоже подобрались — а ну как пырну их вождя? Но не при архиерее же, и Дима тоже шагнул ко мне, мы обнялись и троекратно расцеловались. Я прям услышал, как все выдохнули.

Ефрем, как радушный хозяин, приказал монахам устроить новоприбывших, накормить-напоить и спать уложить, а уж разговоры начинать с утра, после приличествующего делу молебна.

Засыпал долго, ворочался, потом сообразил, что меня дмитриевы вои зацепили — неким несоответствием уже привычному образу. Каким? Попоны и тулупы? Нет, многие владетели своих ближних стараются одеть одинаково, у меня тоже по торжественным случаям рынды все в красном ходят. Это бояре каждый наособицу наряжается-величается, а тут обычные дети боярские, послужильцы, что хозяин выдал, то и носят. Епанчи? Кстати, а у них и сапоги в масть — серые, синие и красные… Черт его знает, но в европах вроде все носили цвета сюзерена, а было ли такое на Руси, мне неизвестно. Арбалет? Да нет, таких в Европе полно, вот и к нам попал один. Черт, да что с ними не так?

Утром наскоро помолились в кельях, поснидали монастырской пищи и по приглашению епископа Ефрема собрались в трапезной у большого стола.

— Помолимся, дети мои, — начал епископ и задвинул полноценную проповедь.

На архиереев, памятных мне, Ефрем походил мало — крепкий, подвижный мужик, борода «соль с перцем», лет может сорока, а может и пятидесяти. Никакого намека на пузцо, зато руки с мозолями и глаз, как тут говорят, ярый.

— Господи всеблагой и человеколюбивый, укажи нам путь ко спасению и к миру во князьях, пресеки котору, низвергни гордых, награди смиренных…

— Помните, дети мои, яко рече Господь наш Иисус «всякое царство разделишееся на ся запустеет, и всяк град или дом разделивыйся на ся не станет».

Тут он прав на все сто, если мы меж собой бодаться не перестанем, сожрут нас соседи и не подавятся.

Дослушав владыку, все дружно перекрестились, степенно подошли под благословение и расселись на тяжелых лавках, ради такого случая застланных войлоками. Ну чисто переговоры на высшем уровне. Первым делом я принял поданный мне сверток, снял шелковую ткань и вернул Дмитрию тот самый пояс, «на золотых чепех с каменьем». Он и так знает, что я выходку Софьи Витовтовны не одобряю (маман, кстати, тут же, рядом, в женском монастыре, надо бы навестить), но одно дело просто не одобрять, но при этом заныкать отобранное, и совсем другое — вернуть очень дорогую вещь.

Ну а к ней сабельку аланской работы в хороших ножнах — доглядчики говорили, что любит Шемяка белое оружие, и он действительно порадовался, по глазам видел. И отдарился Дима роскошно, списком из библиотеки самого Кирилла Белозерского, перевод с латыни комментариев римского врачевателя Галена на сочинения великого грека Гиппократа.

Я не удержался, развернул самое начало: «Мир от четырех вещей составися: от огня, от воздуха, от земли и от воды, составлен же бысть и малый мир, сиречь человек, от четырех стихий, сиречь от крови, от мокроты, от чермныя желчи и от черной.»

Эх, хорошо, лишняя книжка в библиотеку Василия Московского!

— Дяде моему, а твоему отцу все по докончальной грамоте подтверждаю, Галич и Звенигород, как дедом нашим завещано, — начал я излагать согласованную в спорах с боярами позицию.

— А ханом присужденный Дмитров? — сверкнул глазом Шемяка.

— Дмитровский удел тебе, — отдавать Дмитров Юрию никак нельзя, слишком галицкий князь осильнеет, а вот принять удельным князем на службу Шемяку вполне можно.

— А Василию? — не дал себя сбить визави.

Московские перехмыкнулись, но промолчали. Братец наш Василий Юрич слишком неуправляемый и бешеный, куда там Васеньке, но его тоже хорошо бы на короткий поводок.

— Вернет протори, покается — дам Коломну.

— В удел? — удивился Дима.

— В кормление, — жирно будет коломенский форпост в удел превращать.

Ход этот подсказал многомудрый Добрынский, спокон веку старшему брату полагалась большая доля, а тут его демонстративно принижают, дают всего лишь кормление против удела меньшому брату. И если Дмитрий на это согласится, то клин между братьями выйдет знатный.

— Хм, — задумался кузен, — протори и у нас немалые.

Стоило только заговорить о возмещении материальных потерь, как весь регламент саммита полетел к черту, сразу обе стороны принялись перечислять побитое-растащенное и меряться глубиной горя, Патрикеев даже голос возвышать начал. Слушал я эти стенания, слушал, да пристукнул кулаком по столу:

— Хватит! Думать надо как замириться, а не протори считать. У меня небось убытку поболе всех остальных будет! Распря в семье нашей ничего, кроме радости врагам и бедствия людишкам не несет, ее заканчивать надо.

Глухо ворча, собрание вернулось к главной теме и мало-помалу потекло обсуждение пунктов договора. Затык случился лишь на «гарантиях» со стороны кузенов — ну в самом деле, чем они могут ответить на мой, действительно широкий, жест с Дмитровым и Коломной?

— Помогите отцову побратиму, князю Свидригайле.

— Повоевать в Литве?

— Да. А я, чем могу пособлю. Подпишем докончание и путь чист на Смоленск или Полоцк. И все доходы с Дмитрова твои, до последней деньги.

— Повоевать можно, мне бы саблю, да коня! — широко улыбаясь, хлопнул в свою очередь по столу ладонью Шемяка и я на полном автомате брякнул в ответ:

— … да на линию огня!

Мне показалось, что он вздрогнул, улыбка сползла с лица и Дмитрий, настороженно заглядывая мне в глаза, тихо спросил, не обращая внимания на окружающих:

— А дворцовые интрижки?

— Это все не для меня… — пролепетал я ошарашенно.

— Кто хотит на… — несколько замешкался Шемяка но нашелся и продолжил, — Кострому?

— Выходи по одному!

Господи боже ты мой, неужели…

— Там у вас тотчас наступит?

— Просветление в уму!!!

— Куда выходить? — встрял ничего не понимающий Патрикеев.

— Из трапезной. Все. Оставьте нас вдвоем.

— Все вон, — повернулся Шемяка к своим.

В отличие от московской делегации, галицкие без лишних слов поднялись и направились к двери. Моих даром что не выпинывать пришлось, но Волк глянул мне в глаза, увидел там твердое решение и вышел первым. Следом вытолкались и остальные — значит, можно, стремянной зверем чует даже самую малую опасность. Последним, снисходя к нашей общей просьбе, нас оставил Ефрем.

Узнаю брата Колю… Я не помню, сколько мы, перебивая и хватая друг друга за руки, вычисляли, кто когда и откуда попал, что делал в прошлой жизни и что собирается делать в этой.

Как же я соскучился по обычной речи, когда не нужно контролировать каждое слово и думать, не анахронизм ли это или, не дай бог, не латинского ли корня оно. Тут ведь за такие фокусы по головке не погладят, могут и снести голову-то. Латынщина — враг экзистенциальный, за такое бьют беспощадно.

Эмоции стравили, наверное, за полчаса. Несколько раз дверь приоткрывалась, но мы в два голоса шипели на дерзнувших и продолжали, пока не угомонились и не пришла пора серьезного разговора.

Дима встал, дошел до двери и коротко приказал:

— Квасу принеси и заедок.

Когда послушник или монашек, в этих холщовых одеждах не разберешь, выставил просимое, мы снова затворили дверь, разлили из корчаги по кружкам и чокнулись.

— Давай о главном, о целях. Ты как жить думаешь?

— Ну, телевизоры-айфоны нам не светят, — хохотнул визави, — значит, нужно устраивать себе удобную жизнь.

— Да, я вот так тоже поначалу думал. Только ресурса маловато.

Дима вздохнул, потер бородку:

— Так, коллега. Но военную добычу никто не отменял. Да и производством можно заняться — кирпич, черепица, стекло, кое-что знаю. Не боги горшки обжигают, знаешь ли.

— Можно. И я кое-что пробовал уже, но тут гребаный феодализм, только варежку раззявишь, как со стола скинут или татары какие с литовцами набегут. И нет твоего производства. Вон, я в Москве перегонную устроил…

— Видел, думал местные доперли, — перебил Дима, — а это ты, оказывается.

— Угу, так после вас только разгром, что не выпито — разбито.

Шемяка вскинулся:

— Я за каждого ратника не ответчик! Везде не успеть…

— Брось, я не обиды считаю. Я к тому, что пока такие налеты есть, никакой гарантии, что наши самые расчудесные придумки выживут, нету.

— Ну, свару московских с галицкими мы же прекратим.

— Само собой. Но не только — над нами Литва и татары висят.

— Слабы мы с ними спорить.

— Слабы, но кое-что знаем. Ты историю помнишь?

— В объеме средней школы, — осклабился Шемяка.

Ну да, я тоже не академик по отделению исторических наук. И даже не кандидат. Да что там кандидат — не любитель или там реконструктор, я все больше по финансовым делам. Узкая специализация, культурку и то впитывал только если какое знаковое событие, на котором по статусу присутствовать надо. Ну церковные праздники еще — куда деваться, если первые лица со свечками стоят и патриарху внимают, немножко поднахватался. Но основные вехи помню.

— Куликовская битва, стояние на Угре да взятие Грозным Казани, верно?

— Ага, а что между — провал.

— Вот, стояние на Угре это 1480 год, Иван III и его жена Софья Палеолог. По всем раскладам это мой сын, потому как он тоже Васильевич.

— А не внук?

— Может, и внук, но скорее сын. И вот он соседей малость урезонил.

— Ну так это еще лет пятьдесят ждать.

— А мне кажется, что если мы сейчас собачится перестанем, то и ждать не надо.

— Не, татар не осилить, я с опытными людьми разговаривал. Разве что не в лоб, а как-нибудь их стравить между собой.

— Вот именно. И как раз сейчас такой расклад в Литве, там православная партия режется с католической.

— Значит, ЧВК, — хохотнул Шемяка.

— Точно.

Развел он меня, конечно, и на добровольцев, и на снабжение с финансированием, но тут дело такое, жалеть нельзя, не на убой же посылаю. Наоборот, нужно Литву по максимуму ослабить, а еще лучше — откусить русские княжества, совсем недавно прибранные Ольгердом и Витовтом.

Дневной свет, и без того еле-еле пробивавшийся сквозь маленькие, высотой всего в одно бревно и по-богатому затянутые слюдой, окошки кельи, совсем померк. По нашей просьбе послушники зажгли лучины в поставцах, свечи сейчас дороги, они только для писцов и чтецов, да в церкви. Принесли еще квасу, хлеба, досочки с нарезанным холодным мясом, пока расставляли мы вышли размять ноги, успокоили свои делегации. Дима сразу распорядился послать гонца в Кострому, я спохватился и отправил вместе еще одного, в Кукшинское.

Соратнички еще зыркали недоверчиво, не понимая, о чем мы там уже который час наедине шушукаемся и глядя на это Дима вдруг предложил:

— Давай крестами побратаемся!

И потащил из-за пазухи серебряный крест на кожаном гайтане, сопровождающие прямо ахнули. Сверкнул позолотой мой крест, привезенный, по сказкам, из самого Иерусалима, перекрестил нас вышедший на шум Ефрем и… и стали двоюродные братья крестовыми.

Все-таки религия здесь — громадная сила. Стоило нам провести этот малый обряд, как зримо ослабла тугая пружина, державшая всех в напряжении. Двоюродный он, конечно, двоюродный, но мало ли… А вот крестовое братство преступить — грех непрощаемый.

Лучины нам меняли еще раз десять, а мы все говорили и говорили, и вроде как составили программу построения если не коммунизма, то развитого феодализма с переходом в капитализм.

Пока прикинули так — по мере сил разжигать рознь у татар и в Литве, а все русские княжества приводить к единому знаменателю. Москва, не Москва, может, еще и перенесем столицу, но чтобы одна страна и все удельные князья ей служат. Выморочные уделы забирать в домен великого князя, князей понемногу превращать в бояр. И потихоньку вводить майорат, чтобы не дробилась собственность и чтобы младшие сыновья пополняли служилую прослойку. И пинать наших бояр, чтобы промыслами интересовались. Хотя тут даже пинать не надо — надо самим запустить несколько для начала, показать, что можно зарабатывать, тогда они сами кинутся.

— Я еще селекцию потихоньку внедряю, а то прямо беда с сельхозом.

— У меня попроще — арбалеты да башлыки.

Ничего себе проще. Это же точная механика и сукноваляние. Технологический план круче оказался у Димы, он, в отличие от меня, многое знал и умел делать руками, а я только водить ими. Вон, греческий огонь на коленке спроворил. Показал — работает!

Но все упиралось в одну очень неприятную максиму — «в геологическом смысле территория Великого княжества Московского представляет собой пустыню». Железо — только болотное. Угля — нет. Камень — мягкий известняк. Селитры — нет. Сера… вроде есть в Поволжье, но там татары, а значит как бы и нет. Зато дерева навалом, настолько, что кирпич делать невыгодно — любому мужику с топором проще и дешевле срубить избу из дармового леса.

— Ну, лесом Россия всегда торговала, — утешил меня братец, — строевым, корабельным. А еще лес это деготь, единственная сейчас смазка.

— Для леса хорошо бы лесопилку построить, не кругляк же гнать.

— Да много чего построить надо, только где специалистов взять?

— У греков, больше негде. Вот, кстати, хартофилакс мой едет в Смоленск к митрополиту Герасиму, я его с тобой отправлю, чтоб под защитой.

— И причем тут «кстати»?

— Из Смоленска он в Константинополь. Там механика найти можно.

Шемяка кивнул и добавил:

— Там турки Балканы завоевывают, я думаю, что оттуда народец к нам побежит, хоть в малости. Лазарь Серб был, почему другим не появится?

— Точно. Смотри там на людей, всех мало-мальски ценных гони сюда. И пособи насчет митрополита — он здесь нужнее.

Еще пытались придумать, что делать с братцем нашим Василием Юрьевичем. Взрывной характер, сперва бьет, потом думает, причем случись что сейчас со мной — он второй в линии наследования после Юрия Дмитрича. А такой князь нам не нужен.

Судили, рядили, порешили понемногу выдавить его на Вятку — там народец разбойный, буйный, эдакие прото-казаки, Васе в самый раз. Кукшинских вятчан ему отдам, пусть там княжество себе делает. Хлеба там нет, значит, можно поставками его нежно держать за горло, не вильнет, а иметь там силу, способную прищемить и новгородцев, и казанцев очень полезно. Да и путь на Урал торить надо, а оттуда ближе всего. Нет, через Казань тоже неплохо, но там опять же татары.

Утреню мы за разговорами пропустили, пришлось под недовольные взгляды владыки Ефрема наверстывать на богослужении первого часа. Епископ же по окончании мне попенял, что я еще не сподобился посетить Софью Витовтовну.

— Сама просила? — уставился я на архиерея, подозревая очередную интригу маман.

Ефрем твердо выдержал мой взгляд:

— Негоже матерью брезговать, княже, сыновний долг превыше мирских дел.

Ну превыше так превыше, тем более я сам собирался совершить «визит вежливости». Но раз просят, да еще через такого ходатая, надо произвести демонстрацию…

— Братец, а вздень-ка пояс.

«Нахрена?» — всем видом показал Дима.

— К матушке поедем, показаться.

Шемяка неприлично заржал и вскоре два князя в сопровождении тридцати человек свиты выехали в направлении Устретеньского монастыря, рядом с которым и срубили подворье для маман.

Вся кавалькада отстала от нас шагов на десять-пятнадцать и мы двигались впереди бок о бок, изредка стукаясь стременами и удерживая жеребцов, чтобы не задрались.

— И что, так и живет, не высовывается? — спрашивал Дима.

— Не-а, обустроилась, доходы ей капают, поди плохо.

— Что, и весь двор притащила?

— Ага, человек сто всего.

— И сенных боярыней тоже? — неожиданно пихнул меня Шемяка.

— Само собой.

— А помоложе и посисястей есть?

От гогота двух молодых глоток взвились вверх гревшиеся у дымоходов галки.

Ох, чую, загуляем…

Глава 10

Как во городе то было во Устюге

6942 год от сотворения мира, начавшийся, как и положено, в сентябре (это только у богопротивных латинян он 1434-й и начинается в январе), принес в Великое княжество Московское мир — Юрий Дмитриевич вместе с младшим сыном Дмитрием Красным деятельно занимался обустройством своего галичского удела, средний сын Дмитрий с дружиной и охочими удальцами ушел в Новгород, а оттуда на Литву, в помочь Свидригайле, старший…

Старший же Василий разрывался от собственных желаний. Хлыновские молодцы готовы были признать его не только ватаманом ушкуйным, но и первым среди них, и некоторые даже поговаривали, что хорошо бы Васю князем вместо Димитрия, незнамо где шлявшегося. Однако партия эта была маловата и Василий затаил великую обиду.

Но размаху на Вятке Василию не доставало — ходить на татар вниз на Каму да на Волгу можно, да не слишком прибыльно, так что остаются только русские княжества, за набег на которые ныне можно и под анафему загреметь. Еще примучивать вотяков, черемисов и пермяков, но с них тоже прибыток невелик, разве что пушной товар.

Или же плюнуть на буйную Вятку да и погнать вслед брату Дмитрию, в богатые литовские земли, сойтись сабля к сабле с латинянами-кафоликами? Как по мне, то лучше бы такого неуправляемого персонажа унесло куда подальше, но сведения из Хлынова поступали скудно, да и особых рычагов влияния не имелось, так что отложил я эту проблему в сторону и отправился в Устюг, только не Великий, а Железный.

Москва-река уже встала, хоть и не очень прочно, но опасаться нечего — дорога знакомая, через Ростов на Ярославль, а пока доберемся, Волга и Молога заледенеют накрепко, уж в ноябре-то, именуемом здесь груднем, так наверняка.

Мороз еще не сильный, но солнце ушло за тучи надолго — серая хмарь будет висеть до самой коренной зимы, когда ударит по-настоящему и раскинется над всей землей высокое голубое небо, звенящее от холода. А пока по неглубокому снегу бежал княжеский возок, набитый нужным в дороге припасом, следом тянулись груженые сани и розвальни обоза, по бокам скакали всадники Собственного Его Императорского Величества Конвоя. Ну, во всяком случае, его местного аналога — рынды, молодшие, ближники и все, кому положено сопровождать князя в поездках.

Татарские тулупы и малахаи давно и прочно заменили суконные корзна[17] и шапки, но верхом все равно холодновато и я, невзирая на ворчание спутников, установил строгий порядок — четверть личного состава отогревается в возке или под шкурами на санях. Несмотря на шепотки «Мужам воинским невместно!» не отказался ни один.

Кони с храпом несли нас сквозь сияющие белым поля и росчисти, сквозь матерые леса и немногочисленные деревеньки и села, где мы вставали на ночлег. Каждый раз смотреть на наш караван сбегалось чуть ли не все население волости — еще бы, сам князь нагрянул! — такие события случаются ой как не часто и помнятся ой как долго. Утром обычно служили общий молебен, либо в церкви, если таковая наличествовала, либо импровизировал сопровождавший нас иеромонах Савватий, коего я намеревался оставить на Устюге для догляда. Не управления, нет, для этого с нами ехал подьячий, а именно для догляда — в Устюге, помимо промышленной базы, я затеял осуществить локальную административную реформу. Поскольку там все предполагалось реформировать от и до, то почему бы заодно не устроить управление по-новому?

— Запоминай, Савватий, накрепко, — в который раз объяснял я монаху, — все кузнецы, что есть в городе, входят в единое братство с писаным уставом.

— Помню, княже, сколько ж можно повторять? — Савватий укоризненно глядел на меня из угла возка, куда мы засели для разговора.

— Сколько нужно, пока не будет, как Псалтирь от зубов отскакивать. Братству дается урок от меня, пока не сполнят, ничего на сторону продавать не могут. А чтоб им легче работалось и никто не мешал, сами выбирают городского голову и помощников ему.

— А голова все устраивает так, как удобно, — подхватил Савватий, — но права суда у него нет, то дело твоего, княже, наместника.

— Правильно, а за уроком следит мой подьячий. А ты следишь за всеми, как устав блюдут, как наказную грамоту, по справедливости ли судят, не берут ли лихвы.

Говорили мы почти нос к носу — в небольшой возок натолкали сундучков и тючков с платьем, кошелей с казной, тулов с грамотками, да еще хитрую железную жаровню, гревшую нас и привязанную крепкими ремнями так, чтобы не опрокинулась, когда дубовые полозья наезжали на заледеневшую колдобину.

— И решений их ты не отменяешь, а действуешь увещеванием и отписываешь мне, — продолжая я инструктировать своего квазипрокурора.

— А коли чего совсем непотребного поделают? От причастия отказать?

— Ты власть духовная, решай сам.

Из Ростова, где маман после нашего с Димой визита даже и видеть меня не желала (поговаривали, что этот разбойник обрюхатил ее любимую сенную, но я так думаю, врут — и времени мало прошло, и мужиков вокруг достаточно и без заезжих гостей), свернули прямо на Углич, поскольку встречные из Ярославля сказывали, что лед на Волге еще слаб.

В Борисоглебском монастыре заночевали в накрепко рубленых из строевого леса кельях, выстояли потребные службы в церкви и двинулись дальше, сквозь серо-голубоватый полог зимы и могучие еще леса, не сведенные под пашни. Лес да поле, поле да лес, глазу не за что зацепиться, и вдруг расступаются заснеженные березы и сосны и за белым полем тянутся ввысь десятки дымов… И так городок за городком, село за селом, только возница, жмурясь от слепящей белизны вокруг, вскрикивает:

— Э-ге-гей, залетныя! — и щелкает ременным кнутом.

Звенели бубенцы, невысокие татарские кони часто-часто перебирали ногами, выбрасывая снежные ошметки, встряхивали гривами, бежала и бежала под копыта и полозья бесконечная русская дорога.

Кузнецов на весь Устюг сыскалось тридцать человек без малого. Собственно, выбор кандидата на роль металлургического гиганта однозначен — ставить надо там, где есть приличное месторождение железа, руды при нынешней логистике не навозишься. А таковых мест на все государство три — Серпухов, Белоозеро да вот Железное поле. Серпухов хоть и ближе всего, но отпал сразу, ибо стоит прямо на Берегу, то есть на Оке, на главном рубеже обороны от степных находников. Тащить стратегическое производство прямо на границу дураков нет, наоборот, подальше нужно. Я вот подумываю столицу вообще в какую-нибудь Вологду определить, чтобы у супостата даже мыслей не возникало, что туда можно добраться. Это же только с таким умищем, как у Петра I можно главный город страны под бок врагу запихнуть, чтобы потом наследники мучались с этим анатомическим казусом — «сердцем на кончике пальца».

Белоозеро в этом смысле совсем хорошо, но далековато, раза в полтора дальше Устюга на Железном поле. Да и юридические аспекты играют, Белозерским княжеством ныне рулит мой двоюродный братец Михаил, сын недавно помершего дядьки Андрея Можайского. Устраивать великокняжеский «комбинат» прямо в центре чужого владения идея так себе, споров не оберешься, мне Миша нужен как союзник, а не как обиженный. Тем более в можайском семействе одного Ивана Андреевича хватит выше крыши, так и глядит, где чего урвать можно. А Устюжскую волость мы к Бежецкому княжению, что давно уже в московском владении, завсегда приписать сможем.

— Работу делать новым порядком, не каждый сам наособицу, а всем заедино.

Лезть вперед со своим ценным мнением, когда задачу ставит самолично великий князь Московский, никто не рискнул, но в глазах собравшихся застыл немой вопрос — это как?

— Кто из вас лучшие крицы варит?

— Можайка и Телеш! — погудев, решили кузнецы.

— А кто лучшие гвозди кует?

— Блоха, Якуш и Аксен!

— А сабли?

— Верзей и Лука!

— Вот Можайка и Телеш пусть на всех крицы делают, Блоха только гвозди кует, Лука только сабли, ясно?

Я прям услышал, как заскрипели мозги. В самом деле, тут каждый кузнец обеспечивал полный производственный цикл — сам руду покупал, сам в домнице варил, сам перековывал, сам выделывал окончательное изделие, сам продавал. Работать же сообща предполагалось только в виде «я начальник — ты молотобоец», потому идею государевой артели на ура не приняли. Ну что же, значит, примут на административном ресурсе, я-то отлично знаю, что специализация повышает производительность. Целая Римская империя стояла именно на мануфактурном серийном и стандартизированном производстве. Значит, оно может быть повторено и на здешних технологиях.

— Ежели каждый будет делать то, что у него лучше всех получается, то и вы все вместе сделаете лучше и больше прочих.

— Ну так-то оно да, но так-то поди и нет…

— Мне белого оружия, гвоздей, котлов, замков, железа на варничный или иной обиход много потребно, потому работать разрешу только так.

— Так мы столько не сдюжим!

— А я вам еще в братство кузнецов пришлю. И корма продавать буду по той цене, что на Москве.

Мне этот стимул подсказал еще Никула. Здесь, независимо от того, кому принадлежали земли — Новгороду, Москве или Галичу — рожь росла плохо, весь север зависел от привоза «с Низу». Доставка, естественно, увеличивала стоимость, а срезав ее, я получал отличный пряник, но к нему еще требовался кнут.

— Кто не желает — тому из государевых кузнецов путь чист, а кто урок не исполнит, будет мне ответчик.

Мужики зашушукались, но вскоре самый шустрый высунулся с вопросом:

— А железо да кованину забирать в казну тоже по цене, что на Москве будешь?

Вот так вот — дай палец, норовят всю руку отхватить.

— Слишком жирно, — отрезал я, — сделаете больше, так и получите больше.

Железо кричное и опарошное, прутовое и плужное, на сохи и гвозди, ножи и подковы и главная цель — ядра и легкие пушки, планы у меня на Устюг огромные.

Но все эти планы чуть не накрылись сразу и окончательно прямо на следующий день. Сперва на невеликом остроге, рубленом невесть когда, чуть не в пору новгородского владения городком, забили в колокол — по Мологе от Кротыни валила ратная сила, человек на первый взгляд до полутысячи. У нас же даже с устюжанами и двух сотен не наберется, да и к осаде нихрена не готово — ну откуда здесь вороги? Литве и татарам не добраться, ухарям-ушкуйникам тут прибытку нету. Соседние князья, коли собрались куда, пятьсот человек с собой не потащат, прокорма не напасешься.

Народ с посада валил за покосившийся частокол, гнал скотину, городские ратники с матерком пытались затворить перекошенные ворота. Черт, а там еще и обоз немаленький, то есть войной идут, но кто? Ярославский князь мне мирен и в подручных ходит, дальше на восток только дядька Юрий в Галиче сидит, но он слово блюдет и ловить меня изгоном не станет, а больше и некому… Васька! Васька с вятскими в Литву ломится! Ну точно — в обход Ярославля, где его на лоскуты порежут, сразу через Устюг в Новгородские земли и оттуда к Свидригайле! Не через Москву же ему идти, в самом деле.

Почти час мы смотрели, как нежданные гости подваливают к городу. С неменьшим, чем у нас, удивлением они оглядывали наконец-то затворенные ворота, пересчитывали ратных на заборолах стены, соображали, что больно много оружного люду в Устюге и на всякий случай вздевали брони, отчего у обоза образовалась сутолока.

Ревела скотина, плакали детишки, голосили бабы. Сотники и десятники пытались как-то расставить людей на стенах, а к воротам двинулась небольшая группа в ярком платье.

— Василий Юрьевич, князь Звенигородский, просит ночлега!

Ага, угадал я, Васька! Умные советники наверняка подсказали ему, что ситуация патовая — приступ им станет слишком дорого, вот и решили добром. Ну, коли так, надо отвечать тем же.

Заскрипели створки, мы выехали на мост и шагом подъехали к парламентерам.

— Василий Васильевич, великий князь Московский, в городе ночует, — объявил подьячий.

У стоявшего в десяти шагах Васьки аж морду перекосило. Не-е, с такими эмоциями в князья никак нельзя, уметь нужно сдерж… Конь его рванул вперед, сверкнуло лезвие, а я так и стоял, хлопая глазами.

Ну в самом деле, неужели он такой дурак?

Неужели ради секундной вспышки готов все порушить?

Так бы и встретил я свою смерть, да страшно оскалившись ринул мимо меня Волк, вскинув саблю. Но Васька тоже вояка не из последних — ушел от удара, ответил, и Волк едва успел парировать удар, рассекший тулуп и проскрежетавший по доспеху.

Звук этот выбил меня из оцепенения, кровь ударила в голову, я на секунду задохнулся и понял, что отступать некуда — бей, или убьют тебя! Я выдернул из ножен саблю и следом за мной, вспыхнув лицами, кинулись застывшие было ратные, а из ворот с ревом «Москва!» повалили остальные.

Волк и Васька кружили, рубились со звоном и скрежетом, зная, что первым умрет тот, кто попытается отскочить, москвичи смяли нестройную, совсем не ожидавшую удара кучку галицких, но из улочек и с реки уже набегала остальная васькина ватага, потрясая саблями и копьями…

Но счастлив бог попаданцев — впереди несся Вышата.

— Вышата!!! Стой!!! — заорал я изо всех сил, продолжая кошкой вертеться в седле, чтобы не попасть под случайный высверк сабли.

Я еще успел заметить раскрытый в бешенстве рот Васьки, когда у него споткнулся жеребец, что и решило сшибку. Волк вздел своего коня на дыбы и ударил сверху по открывшейся шее, хрустнуло и князь звенигородский рухнул под копыта и покинул сей мир.

Это ли, мой ли крик остановили вятских, но они встали, не добежав до нас полсотни шагов, глядя на пять тел, упавших на залитый кровью и избитый копытами снег.

— Вышата! — уже спокойнее позвал я, обтирая саблю полой.

Господи ты боже мой, председатель правления банка, вилла в Провансе, дом на Рублевке, высшее экономическое образование, а туда же, саблей махать…

Вот не знаю, как бы все обернулось, не случись в этом великом западном походе кукшинских ватажников. Помимо них Вышата набрал для участия в предприятии еще сотни полторы и потому столь очевидный перед столкновением расклад сил оную очевидность потерял, когда ушкуйник объявил о нашем крестоцеловании. Даже собственные дружинники убиенного Василия Звенигородского, даже галичане его отца прикинули хрен к носу и предпочли решить дело миром, а не пластаться за Устюг и уж наверняка порушить перспективу прибыльного похода в Литву. Право прохода, малость кормов, Вышата в качестве предводителя и обещание похоронить князя в Звенигороде или Москве, по слову Юрия Дмитриевича. Волка мы от греха подальше спрятали и предъявили вместо него тело ссеченного в сшибке московского ратника, в общем, разошлись с минимальными потерями. Но еще долго, когда мы катили под скрип полозьев на полдень, через Спас-на-Холму, Городецк, что на Бежецком верху, Раменку, не отпускал меня мандраж — в самом деле, все ведь на волоске висит! Не Васька саблей, так лихой человек в лесу самострел спустит и привет, нету великого князя и весь прогресс псу под хвост.

Так и въехали в тверские пределы, а потом и в саму Тверь, в гости к великому князю Борису Александровичу, о чем договорились еще до начала путешествия. Две вещи интересовали меня в Твери прежде всего: пушки и книги. И еще купцы. То есть три вещи: пушки, книги и купцы. И пожрать. Точно, четыре: пушки, книги, купцы и пожрать. Но для начала нас всех, прямо как в сказке, в баньку сводили, потом уж накормили и спать уложили, а разговаривать начали наутро.

По счастью, распри между Москвой и Тверью остались в прошлом и ныне мой дальний родственник и близкий свойственник, женатый на моей кузине, дочери дядьки Андрея Можайского, больше всего заботился не о возможности стать великим князем Владимирским, а о сохранении независимости тверского княжения. А как учили нас всякоразличные коучи и прочие тренеры, с человеком надо разговаривать о том, что ему приятно. Вот я и разливался про Литву, Новгород и татарские дела, каждый раз выставляя Тверь союзной и суверенной. Ну да, лицемерил, поскольку никакого отдельного Тверского княжества в более-менее известной мне части русской истории я не помнил. И вариантов немного: сожрут либо Литва, либо Москва. Я-то знал про Тверскую губернию, то есть про то, что вроде бы должна сожрать именно Москва, но как тут еще при мне повернется, пока неведомо. Так что вели мы приятные разговоры, двигали дивные резные шахматы (мне даже не пришлось поддаваться, Борис играл сильно) и перебирали книги.

В свои тридцать пять или около того лет тверской князь не утратил страсти к чтению и насобирал целых триста томов, что по нынешним временам очень и очень серьезно. Из них сорока титулов не было в моем собрании, но в обмен я мог предложить почти пятьдесят, отсутствующих у Бориса. Вот и договорились — обе княжесские книжарни снимают списки с выбранных книг и меняются по мере написания. И так все у нас хорошо пошло, что закинутую кем-то из тверских бояр удочку на предмет переженить пока еще нерожденных детей восприняли весьма положительно. «И бысь радос велиа, и москвичиж радовашесь, яко учинись Москва Тферь, а тферичи радовашеся, якож Тферь Москва бысь и два государя воедино совокупишася», как гласило официальное коммюнике по результатам визита на высшем уровне.

Как оно там со свадьбой выгорит, неизвестно, а вот хорошее отношение князя очень помогло при визите на пушечный двор к тому самому Микуле Кречетникову. Военно-промышленный комплекс здесь занимался не только пушками, но и всяким железом и отливкой колоколов. Ну и выглядело это все совсем не как цеха корпорации «Сухой» или «Калашников», где довелось побывать как представителю банка-кредитора — кругом рубленые клети, ямы, горы песка и глины, чумазые работяги в онучах и прожженых рубахах, темень, смрад, грохот… Как они в таких условиях что-то умудряются делать, уму непостижимо.

Пушечный мастер Микула, обстоятельный седоватый мужик невысокого росточка ловко скакал между бревен, кулей, порогов и прочих препятствий этого паркура, неудержимо увлекая нас либо к перелому конечностей, либо, на что все-таки хотелось надеяться, к знакомству с пушечным производством. Нас — это меня, Волка и двоих сопровождающих от князя, сам Борис от экскурсии благоразумно отказался. Никаких секретов производства нам не показали, но гордо продемонстрировали две недавно выделанные пушки, предназначенные для крепостных стен. К окончанию осмотра я натвердо убедился, что такое дело надо начинать с нуля и самому — выбрать место, расставить производства, вышколить мастеров, иначе все так и будет через пень-колоду. Но вот что любопытно, если у местного технологического лидера все так, то что же там «у немцы»?

Ходили мы и по торгу, он здесь побогаче, чем в Москве, что, впрочем, неудивительно, город же на главной торговой трассе, на Волге! Меня всегда поражали рассуждения историков о причинах подъема Москвы — дескать, выгодное географическое положение на пересечении торговых путей! Интересно, эти историки карту видели? Где там «пути» — третьеразрядная речка, приток второразрядной Оки? Пересечение великих караванных путей из Серпухова в Дмитров, из Можайска в Юрьев?

На торгу и разговорились с местными гостями первого ряду, коих и не сразу отличишь от бояр — разве что без сабель, а так и шубы с бобром тканью крытые, и сапоги сафьянные и вообще одежка такая, что пары деревенек легко может стоить. Чиниться я не стал, приглашение самого бойкого, Данилы Бибикова, принял и явился к нему в терем.

Хозяин ради такого дела расстарался и стол накрыл лучшим, все загашники, небось открыл. Рыба красная и белая, икра, соленья-варенья, меды ставленные, вина фряжские, не каждый день великого князя потчевать приходится! Набилось и купцов, поговорить да послушать.

— Скажешь тоже, княже! Вся наша дальняя торговлишка — до Новгорода или Казани, дальше ходу нет.

— Что, ни в какую сторону?

— Верно, ни в какую, — принялся загибать пальцы Данила, — смотри сам. Волгу татары держат и в Хвалынское море ходу не дают, а кто пробует пройти, могут и ограбить, и убить. Днепр Литва обсела, а в низовьях те же татары…

— А Двина?

— Так ливонцы же, мимо Риги не поторгуешь!

— Нет, северная, что от Сухоны?

— Хм… дикие там места, разве что острожек малый новгородский на Колмогорах, да и с кем торговать, с мурманами? Те еще разбойники…

Да уж, все ходы-выходы закупорены, но больше всего обид на Новгород, что держит выход в Соленое море, то есть Балтику. Потому как литовцы, татары и ливонцы — чужие, а новгородчи мужи — свои. И зуб у тверичей на вятшую господу северного соседа вырос немаленький, но тут уж такое дело, каждый норовит транзитную торговлю пресечь и на том навариться.

И только мы собрались к отъезду на Москву, как примчался гонец из Смоленска от хартофилакса Никулы — никак не хочет митрополит Герасим к нам ехать, побаивается. И пофиг, что у нас мир, все на недавнего покойника Ваську Звенигородского кивает. Значит, нужны новые аргументы… С этим я напоследок и пришел ко князю Борису, скорчив максимально унылую рожу.

— Что невесел, Василий Васильевич?

— Пишут из Смоленска, не восхотел митрополит к нам ехать.

— Вот досада! — огорчился тверской князь. — А я боюсь Илию на рукоположение к нему слать, пока в Литве розмирье.

По нынешним временам это большая проблема, прежний тверской епископ Антоний отдал богу душу еще осенью, нового без санкции митрополита взять неоткуда, а каково княжеству без верховного иерея?

— Кто таков Илия?

— Успенского монастыря игумен, муж зело рассудительный и в вере крепкий.

— Может, — я сделал вид что задумался, — митрополита сюда пригласить?

Такое нарушение субординации несколько выбило Бориса из колеи — ездить на поставление положено к старшим, а никак не наоборот.

— К нам, на всю митрополию, во Владимир, Москву, Тверь, Новгород…

Лицо князя прояснилось — если так, то митрополита приглашают совершить пастырский объезд, а вовсе не приехать и хиротонисать одного игумена, это не против обычаев.

— Отпиши ему, княже, что тяжко без пастыря не только Тверской земле, но и всему Залесью, — добавил я.

Борис уже махал рукой служке, велев позвать писца.

А я со своей стороны допишу, что и Василия Звенигородского больше нет с нами и бояться совсем нечего. И если это письмо и совместные усилия Никулы и Шемяки не стронут Герасима с места, то ну его нафиг, такого митрополита.

Глава 11

Скажи-ка, дядя

В Москву, в Москву, в Москву!

По древней тверской дороге, с угора на угор, вверх и вниз, и снова вверх и вниз мчит княжеский возок с малым конвоем, бросив остальной обоз далеко позади — кругом мир, кого бояться?

Звенят-заливаются бубенцы да колокольчики, копыта неутомимых коней бьют в укатанную дорогу, поднимая по бокам облако снежного крошева, обдавая пригнувшихся в седлах детей боярских, с каждой верстой все прочнее и прочнее сковывая их шапки и тулупы белой коркой.

Мчит возок, мчат рынды, мчит челядь и мчит домой великий князь московский.

Домой. К Маше, к Липке, к осточертевшим боярам, к делам и многотрудным занятиям.

До Москвы добежали в четыре дня — по большаку, вдоль часто стоящих сел и деревень.

Последнюю остановку сделали в волости Петровского монастыря, не доезжая Сущева села (ибо негоже великому князю и людям его въезжать в столицу в снегу и дорожной грязи), привели себя в порядок и уже степенно одолели последние версты.

В городе меня сразу огорошили известием, что в столицу едет сам Юрий Дмитриевич, сына хоронить. Никто, включая меня, не рискнул выбрать место погребения без дядьки и потому тело Василия еще в Устюге заморозили льдом, да так и довезли до Москвы. Но представить, как бы мы намучались, случись все летом… Б-р-р-р.

До приезда оставалась минимум неделя и я с головой влез в самое срочное, оставив подготовку к прибытию Юрия Дмитриевича на более сведущих в этикете бояр во главе с Патрикеевым.

Делегация и почетный караул для торжественной встречи князя Галицкого, Звенигородского и прочая, выстроились у Сретенского монастыря, что прямо на краю города, у Кучкова поля, на Владимирской дорожке. Она, кстати, пролегает тут вовсе не на восток, как я привык, а очень даже на север и только потом, у Щелковы, сворачивает на восток через Кержач на Юрьев и Суздаль. Классической «Владимирки» нет и в помине, потому как дороги проходят между крупными населенными пунктами, а с этим на будущей трассе М7 пока не очень. Надо бы озаботиться, а то каждый раз лишнюю соточку километров накручивать не дело.

Первыми на дороге показались две цепочки конников с пиками, на которых трепыхались цветные прапорцы, следом группа всадников в дорогой одеже, не иначе, дядя и ближние бояре, а уж потом весь остальной караван — возки, сани, розвальни, охрана, челядь… В точности, как у меня.

Не доезжая до нас шагов пятидесяти передовые колонны раздались, давая проезд князю с ближниками и нам явился Юрий Дмитрич во всем великолепии — шапка из серебряных бобров, кунья шуба, крытая узорчатым шелком, вышитые сафьянные сапоги, даже перчатые рукавицы с раструбами. Вот зуб даю, ехали в обычных бараньих тулупах, а перед въездом приоделись. Кони сытые, лоснящиеся, сбруя с наборным серебром, сабельки в золоте и местами с камушками — дорохо-бохато, как ныне принято. Иной боярин на себя половину состояния напялить может, лишь бы понтануться.

Сделав своим знак оставаться на месте, я двинулся навстречу один. Дядька тут же повторил мой знак и мы съехались, оставив свиту позади.

— По здорову ли, дядя.

— По здорову ли, — его удивило такое обращение и потому пауза перед следующим словом тянулась чуть дольше, — …братанич.

— Добро пожаловать в Москву, — я повернул Скалу так, чтобы оказаться бок о бок с жеребцом Юрия.

Дядька почти неслышно хмыкнул и тронул коня вперед. Обе свиты тут же выстроились позади попарно, так мы проехали сквозь весь город, рядком да ладком, к вящей радости посадских — князя галицкого народ любил, да еще такое зрелище не каждый день выпадает.

Спешились мы только на Соборной площади, где синхронно перекрестились на Успенский собор пращура нашего, Ивана Калиты, кинули поводья стремянным, и тут я дядьку обнял.

— Прости меня, Юрий Дмитриевич, что сына твоего не уберег.

Дядька промолчал.

Ну что же, с ходу не получилось, будем пробовать другие методы.

После молебна галицкие отправились на двор князя Юрия, что у Чудова монастыря — да, удельные князья и даже некоторые удельные бояре имели в Кремле свои дворы. С дороги выпариться, выспаться, а предъявы кидать утром.

Сели по-семейному, в малой столовой палате, вдвоем, четверо слуг (двое наших, двое ваших) не в счет, бояр оставили разбираться с деньгами, что положены Юрию с московской трети — вражда враждой, а прописанное в завещании Дмитрия Донского вынь да положь.

Палата невелика, в гладко тесаных стенах резные лавки, да стульцы, да резной же стол, крытый вышитой скатертью, на которой играли отблески от цветных вставок в мелких переплетах окошек. Уже вступив в палату, Юрий Дмитриевич понял, что ошибся, явившись в праздничной сряде — я специально оделся без выпендрежа, в рубаху да домашний кафтанец. И потому дядя простецки снял дорогой зипун с жемчугами, шитый поверх лазоревого шелка золотыми цветами в кругах и клеймах, и сел за стол в одной рубахе, благо от печки в углу шел ровный жар.

Стараясь не отводить взгляд, я рассказал ему все подробности про стычку в Устюге, коя не была нужна ни мне, ни Василию — разумеется, не называя Волка. Его я услал подальше, как только узнал про визит, чтобы случайно не опознал кто из галицких.

Дядя выслушал спокойно, хоть его лежащие на столешнице руки и подрагивали, когда дело дошло до последних минут.

А потом, набычившись и глядя из-под седых бровей, потребовал:

— Выдай убийцу головой.

Да еще по столу пристукнул.

— Нет в том вины, Юрий Дмитриевич, — выдавать Волка я не собирался ни при каком раскладе. — Сам знаешь, за удаль в бою не судят. Да и человека моего в той стычке тож насмерть убили.

У меня и так верных людей раз-два и обчелся, так и они разбегутся, если я вернейшего из них отдам на расправу.

— То не удаль, — резко возразил дядька, — подло срубили, исподтишка.

— Василий сам полез, первым саблю вынул, — уперся я. — Могу на Святом Писании поклясться.

И размашисто перекрестился на образа.

Но дядька как смотрел, так и продолжал сверлить меня взглядом.

— Мне не веришь, так его дружинников спроси.

Побитых и пораненых в Устюге обиходили прямо там, на месте, а потом они вместе со мной добрались до Твери, откуда их отправили долечиваться в Москву. Была у меня чуйка, что их показания пригодятся, да и куда их еще девать — не тащить же в Литву?

— И спрошу, — с угрозой насупился родич.

— И спроси, коли тебе моего слова не достает, — уперся я. — но виру, по Русской Правде, как от Ярослава Мудрого завещано, заплачу.

Вот тоже проблемка государственного управления — законы здешние писаны аж четыреста лет тому назад. Срок не то чтобы запредельный, но даже за двести лет непрерывного действия Кодекс Наполеона во Франции сколько раз подправляли? Тем более, сколько всего со времен Ярослава Мудрого поменялось! И татар тогда никаких не было, и Литвы, даже великое разделение церквей еще не случилось! Вот разгребу самые срочные дела, засяду законы писать. Судебник какой, если не для всего княжества, то хотя бы для государевых городов и вотчин.

Дядька кинул еще несколько претензий, но я видел, что ему тяжело предъявлять за сына-беспредельщика. Сам-то Юрий всегда всегда строго соблюдал договора, жил по понятиям, за то и любим в народе. И который раз я подивился: это же чисто конкретно наши девяностые! Группировки — Солнцевские, Галицкие, Тамбовские, Тверские, — понятия, кликухи… Тут ведь кого не возьми, у каждого погоняло либо по месту, либо по жизни приклеилось. Чем, спрашивается, отличаются Добрынский от Тбилисского, Иван Можайский от Жоры Питерского, Дмитрий Меньшой от Шакро Молодого? Север, Красный, Цветомузыка — и Швибло, Лжа, Телепня. И не надо думать, что это только у нас так, все эти приставочки «делла», «фон» и прочие «ле» ни что иное, как обозначение крышуемой территории.

Все разборки — кто под кем ходит, да кто общак держать будет. Баскаки — смотрящие от хана, съезды князей — стрелки, дипломатия — разводки. Получается, что я в правильном направлении думаю, ведь на моих глазах уголовные авторитеты с развитием общественных отношений трансформировались в бизнесменов (ну, кто жив остался). Значит, нет у прогресса иного пути, кроме как разбойный беспредел превращать в капитализм. На стенах рабских бараков в древнем Риме писали «Да здравствует феодализм — светлое будущее человечества!», а я буду выращивать буржуазию. Она ведь откуда взялась — от буржуа, то есть жителей бургов, городов. А славяне города называют «место», и живут там мещане. Вот и будет буржуазия в русском изводе именоваться мещанством или гражданством. Значит, и в Устюге я все правильно сделал, пустил по нужному пути, и ровно так же надо поступать и дальше, всемерно множить число государевых городов.

От разговоров запершило в горле и по знаку моему подали запивки-заедки, кувшины с квасом и мою гордость — разноцветные бутыли с настойками. Даже сами стеклянные сосуды по нынешним временам стоят неприличных денег, пришлось у сурожских гостей заказывать, а уж содержимого такого точно ни у кого нет. Хотел я и стопки хрустальные, да их делают только в Венеции и толкают по астрономической цене, потратить бабаки только ради понтов я не решился, обошелся серебряными чарочками.

Служки быстро уставили стол плошками и мисками с ветчиной и холодной телятиной, капусткой и солеными огурцами, грибочками и мочеными яблоками. Не обошлось и без икорки, балыка и нежнейший переяславской селедки, моего студня и розоватого сала с нарезанным ржаным хлебушком.

Я разлил чистую водку по чаркам:

— Помянем раба божьего Василия.

Юрий Дмитриевич принял стопку, помолчал и выпил залпом. Н-да, надо было предупредить… Водка в первый раз колом идет, а дядя до своих шестидесяти лет дожил и ничего крепче градусов двадцати, наверное, и не пил, отчего выпучил глаза, но сумел сдержать рвущийся наружу кашель. Пришлось и мне срочно опрокидывать — чтоб не дай бог не подумал, что я его отравил. Со спеху водка пошла криво, меня тоже перекосило и я ухватил соленый огурец, подсунув миску с ними дяде:

— Закусывайте, закусывайте…

Глядя на меня, Юрий зажевал знакомство с водкой и выдохнул. Успех нужно было развивать:

— По второй? — разлил я без перерыва.

— Это что за зелье? — притормозил меня родич.

— Вареное хлебное вино, — объяснил я, накладывая сало на хлеб, — оно куда крепче стоялого меда. Тут главное пить махом и закусывать плотнее.

Дядя покрутил стопку, но я хлопнул свою и с аппетитом принялся за сальце. Отступать старому воину перед лицом девятнадцатилетнего мальчишки никак невместно, он выпил и сморщился:

— Горькое…

Конечно, водку так и будут «горькой» называть, все пятьсот с лишним лет ее существования.

— Горькое? А вот, на малине попробуйте, она послаще, — я пододвинул зеленую бутыль.

Наливочка вышла чудесная, не иначе, повезло угадать пропорцию меда, малины и продукта тройной перегонки.

Малиновая пошла веселее.

— Эх, как в голову ударило, — с удивлением констатировал князь Галицкий и покрутил в руках бутылку, мне даже показалось, что он ищет этикетку. — Это откуда такое питье?

— Сам придумал, сам варю, — поведал с гордостью. — С морозу хорошо, при простуде тож. Вот, анисовой попробуйте, ключница делала.

После третьей стало полегче, не совсем «Ты меня уважаешь?», но близко, пошли разговоры за жизнь. Дядя пригорюнился и начал пытать судьбу, за что ему Бог послал такое наказание, как смерть двух старших сыновей? Я изо всех сил его поддерживал, поминал собственных здешних родителей, у коих до моего появления сыновья мерли только в путь, аж четверых схоронили. Завидовал полководческим талантам дядьки, каменному строению его в Звенигороде и Троице, помянул росписи Рублева и Черного — Юрий воспрял, смотрел горделиво, не иначе, тоже понимал, какое большое дело сделал.

Дошли мы и до тяжелой княжьей доли и смысла жизни. Зачем вообще нужна высшая власть и кому ее передать? В какой-то момент свистнул я спасенного скомороха Ремеза с гусельками и он под нашу мировую скорбь сыграл перенятого у шемякинских «Черного ворона».

— Вот скажи, дядя, от кого сейчас наша судьба зависит? От Литвы? От побратима твоего, Свидригайлы?

— Нет, ему бы свою найти.

— Может, от татар?

— В степи тоже замятня и котора, неизвестно чем еще кончится.

— От Царьграда?

— Так он сам на волоске висит, коий вот-вот турки перережут.

— Истинно! И получается, что надеяться нам не на кого, только на себя и потому надо заедино быть. Потому как сгинем мы — сгинет не только земля, но и вера православная, сожрут нас латиняне либо магометане.

Юрий молча слушал, не иначе, дивился, как сильно изменился злой и трусливый Васенька, которого он знал. И неволей сравнивал с тем, как изменился за последний год его собственный сын Дмитрий Большой Шемяка, нечто общее в них прорезалось, но что именно, все никак не удавалось уловить.

— Вот скажи мне, дядя, как на духу — кому можно высшую власть передать?

Наверное, нынешний галицкий и бывший великий московский князь думал об этом и раньше, но впервые с такой остротой, не просто о законной передаче власти, как Дмитрием Донским завещано, как от древности повелось, а так, чтобы выстояла земля, чтобы не погинула… И ему отчетливо стало ясно, что старший сын его никак в великие князья не годился. В удельные — запросто, горяч, нравен, весь на порыве, в бою удал, но ведь этого мало. Не было в нем мудрости государя, терпения, без которого нет высшей власти, и на народ не благ был Василий Юрьевич. Вои да, любили его, рати в сшибки водить мало таких храбрецов, но вот храмы возводить, города зиждить, землю обустраивать — нет, не его.

Нет в галицком семействе великого князя, помимо самого Юрия, да стар он уже. Иван, старший, помер, да и какой князь из богомольца? Василий убит по глупости, Дмитрий Меньшой нравом уж очень тих и робок, Дмитрия Большого последнее время и не понять вообще. Вот лет бы на двадцать раньше, когда еще не родился этот сидящий перед ним неожиданно помудревший парень…

— Умен ты стал не по годам, Василий Васильевич.

— А дураков даже в церкви бьют. Великий князь либо умнеет быстро, либо умирает. Я ведь потому мать в монастырь отправил, что она своей бабской хитростью слишком много дури творила.

Водка да настойки ударили не только по голове, но и по ногам. Крепко захмелевшего и от выпитого, и от разговоров дядьку мне пришлось выводить, закинув его руку себе на плечо и придерживая за пояс. В таком виде и сдал галицким боярам, остолбеневшим от увиденного. Мда, не научилось пить старичье, а ведь этот еще из лучших!

Боярское толковище о третных деньгах и подсчеты закончили следующим днем, заспорив только из-за полутора рублей мыта. Зная, как мелочи могут разрастаться в проблемы, я махнул рукой и велел покрыть разницу — исключительно в качестве любезности, просто чтобы не задерживать дядю на Москве.

Караван его в Звенигород собрали на следующий день, тело кузена лежало на розвальнях в здоровенном дубовом ящике, набитом доверху льдом, деньги в ларце под охраной двух ражих молодцев, а свежая докончальная грамота в крепком кожаном туле. По ней мы еще раз подтвердили все взаимные владения, уступки и прямо указали, что пока у меня не будет сына, наследником является не Юрий, а Дмитрий Шемяка, потому как больше некому, не суздальским же отдавать.

Прощались по-родственному, обнимаясь и лобызаясь. Прижав меня напоследок к груди, Юрий Дмитрич шепнул:

— Прочих князей заставь в грамотах писать, что они тебя признают не «братом старейшим», а «в отца место».

Ого, этож практически формула абсолютизма!

— Ежели кто против будет — я подмогну.

С этим старый князь легко поднялся в седло и махнул своим — поехали!

В предпоследних санях стояли два бочонка с водкой, а к докончальной грамоте прилагалось подробное объяснение, как делать настойки. Инструкцию по изготовлению вареного вина я не выдал — гнать пока будем только на Москве, монополия наше все.

Отправил, выдохнул и только хотел взяться за отставленные было дела, как примчался гонец — я даже начал понимать всех этих властителей, которые казнили за плохие вести. Дергают постоянно, работать не дают, да еще и расстраивают! Поневоле озвереешь.

Для разнообразия, на этот раз новости доставили хорошие — митрополита Герасима удалось вытолкать из Смоленска общими усилиями Шемяки, Никулы и других заинтересованных лиц. Не надеясь только на уговоры, я создал митрополиту еще и материально-финансовый мотив приехать в Москву. Тут ведь принцип «в кругу друзей не щелкай клювом» работает как бы не лучше, чем в мое время, на любое владение всегда найдутся желающие прибрать его к рукам. Тем более на богатые митрополичьи волости, третий год ждущие хозяина. Вот я и поинтриговал немного — одним втихую намекнул, что во-он там плохо лежит сельцо, другим посетовал, что без доброго хозяина загибается солеваренка, третьих «позабыл» наказать за наезд и экспроприацию деревеньки. Разумеется, местоблюститель престола, рязанский митрополит Иона жаловался мне на своевольство бояр, но я просил его потерпеть, а в Смоленск отписать, что доходы падают. И вообще придержать отсылку митрополиту денег, кормов и прочих ништяков. А как приедет, обвиноватим всех самовольщиков, прижмем и получу я на них еще одну управу.

Вот и прискакал Димкин ратник — тронулся Герасим! И не мозгами, а в Москву, и уже едет и как бы не в Дорогобуже сейчас. День-два простоит, потом Вязьма, потом Можайск, потом не исключаю, что Юрий в Звенигород заманит, а там и Москва. То есть дней через десять легко может появиться новый, но долгожданный гость.

Расспросил гонца про Димины приключения, наградил серебряным рублем и снова за дела.

Весть о приезде митрополита произвела небывалое волнение во всех слоях общества, в первую очередь среди иноков и клира. Церкви и монастыри гудели, как растревоженные ульи, а средоточием этого кипения стал митрополичий двор в Кремле, отчего возникли большие помехи моей работе. Ну в самом деле, каждый день десятки возчиков с припасами, снедью, данями, каждый день вереница просителей и напоминателей от Ионы, куда-то мчатся митрополичьи послужильцы, собачатся с ключниками даньщики ближних и дальних волостей, шум, гам и никакого благорастворения воздухов.

Нервная обстановка передавалась и далее, в церквях готовились к приему и показу себя лучшей стороной, шумел посад, боярство тоже старалось не отстать и скоблило-чистило подворья, а уж на великокняжеском дворе усилиями Машки устроили общий аврал с генеральной уборкой.

Короче, жизни мне не стало вообще, хорошо хоть Волк вернулся и я, захватив Липку, съехал на загородный двор, чтобы хоть немного отрешится от общего сумасшествия. Увез и Ремеза, не любит церковь скоморохов, вот и не надо сразу соваться на глаза. Потом, полегоньку, помаленьку, представим как «княжьего песельника» и так далее.

Спрятаться от суматохи не удалось, добрался до меня вестоноша с письмом Никулы. Хартофилакс подробно описал всю деятельность в Смоленске (ой, зря — а если письмо в чужие руки попадет? А если в недобрые чужие руки?) И ведь говорил я ему, что не все надо на бумагу перекладывать, что просится, но умудренный клирик юнца не послушал.

Зато с остальным все в порядке — все поручения в Смоленске он выполнил, казну дорожную даже и не распечатывал, и отправился далее в Киев и оттуда на юг, в Царьград. К лету надеется быть на месте, а пока очень просит проверить, все ли ладно в школе при Андрониковом монастыре, чтоб перед митрополитом не оплошать. «А вот не надо было заранее хвастаться» — в некотором раздражением подумал я, но в школу все равно поехал, товар надо казать лицом.

Игумен Иоаким ради моего явления отставил приуготовления к лицезрению митрополита, встретил лично и по свежему снежку повел сквозь дубовую городню монастыря, где под стать снегу сиял свежим белым камнем собор Спаса — маленький, на глаз метров пятнадцать на двадцать, не больше, с куполом-полусферой на высоком барабане, арками закомар[18], узкими оконцами.

Всякое хорошее дело начинается с молитвы и потому я следом за Иоакимом вошел внутрь, в стесненное толстыми стенами внутреннее пространство с четырьмя столпами и сияющей, звонкой росписью Андрея Рублева. Вот тогда я твердо решил, что первым делом построю в Кремле каменный храм, потому как кремлевский, великокняжеский собор не может быть хуже, а старые церкви Ивана Калиты со Спасом не сравнить. Показал мне игумен и колодец, вырытый основателем монастыря Андроником, учеником самого Сергия Радонежского:

— Преподобный отец наш Андроник содержал преданную ему паству в благочестии, чистоте и великой святости!

До школьной кельи добрались совсем не сразу, потратив добрый час и так короткого по зимнему времени дня. В рубленой избе, иначе и не назовешь, под скудным светом маленьких оконец сидели за лавками и стояли перед аналоями двадцать мальчишек, на первый взгляд от восьми до двенадцати-тринадцати лет. В комнате стоял тихий гул — они все долбили свои уроки, причем, как оказалось, разные! То есть один заучивал греческие слова, другой жития святых, третий зубрил летописи… Удивительно, как при таком подходе вообще удается выучить хоть кого-нибудь!

И все, как на подбор — худые. Не мальчишеской худобой, когда организм не успевает за ростом, а вот именно голодной. Школа содержалась на мой кошт и очень захотелось взять за шкирку отца келаря и отца эконома, но для начала я задал вопрос о недокорме Иоакиму.

— Отроки пищу вкушают со всеми насельниками купно, по монастырскому уставу.

По монастырскому уставу… Так у них больше половины дней постных, а сколько из них на хлебе и воде?

— Отче, отроки же не послушники, зачем такие строгости?

— Дабы вырастить с крепкой верой в душе, благоугодно и благочестно!

И вот что тут ему скажешь? Ладно, пойдем проверенным путем материальной заинтересованности.

— Отроки учатся для службы великокняжеской, многотрудной, там не только крепость духа нужна, но и крепость тела. Потому кормить их след как молодших ратников, а не как послушников.

— Но…

— Отче, коли ты хочешь вырастить подвижников, то дело богоугодное, отбери сколько нужно отроков, переведи на монастырский кошт. А моих питать как ратных, ибо служба их будет ничуть не легче.

Игумен насупился. А что делать? Это я пока даже в методику обучения не влезаю, надо хотя бы на две группы разделить и учить одновременно одно и то же, а не вразнобой. Ничего, встретим митрополита, займусь… Кстати, Иоакима стоит утешить:

— Хочу вот у кир Герасима просить архимандрию[19] для твоего монастыря. Как мыслишь, сдюжишь?

Глава 12

Герасим, Титов сын

Приезд митрополита прошел как в тумане — так задергали с процедурой торжественной встречи, что под конец начал на ближников попросту рычать. Памятуя, что может выкинуть «Васенька», они предпочли решать своим умом, да и что там особенного вырешишь? Ну благовест со всех церквей, ну народ собрался — сам, не по разнарядке и, похоже, весь. Во всяком случае за Москву ручаюсь, а еще куча народу привалила из ближних и дальних городов и деревень.

Примерно от Хвилей по обе стороны дороги встала непрерывная толпа, снимавшая шапки и падавшая на колени под благословение при виде приближающегося митрополичьего возка. Герасим даже несколько раз останавливал поезд — у Дорогомилова, у Бережковской слободы, у Сетуньской переправы, у церкви Преображенья, что на Песках, чтобы выйти и перекрестить встречающих. Дальше пошло веселее, через Всполье и Арбат, через Ваганьково и Троицкие ворота — и вот пришла наша очередь подходить под благословение.

Толпа князей и бояр, одетая в лучшее, щеголяла дорогими мехами и крытыми чуть ли не парчой шубами, но точно так же валилась на колени, не жалея дорогущей сряды. В этом живописном круговороте, звоне колоколов, оре галок я смотрел на небольшую фигурку Герасима, исполненного радости. Еще бы — на родину приехал, после стольких-то лет. Титов сын, Болванов внук — тут, на Болвановке и вырос.

Кремль прибрали лучше некуда, даже вечный лошадиный навоз сумели сгрести на задворки, а совсем уж непотребную грязь присыпать опилками. Надо запомнить и впредь задачи на уборку ставить «Чтоб чисто, как при митрополичьем приезде было!» Еще бы снежок выпал, но нет, обошлись лежащим уже две недели.

Сам же кир Герасим вылез, наконец, из возка и проследовал сразу в Успенский собор, где епископ Иона тут же начал благодарственный молебен. Собственно, дорога из Смоленска вполне безопасна, если не считать того, что вокруг XV век — и зверья дикого полно, и людей лихих. Нет, лесные тати на митрополичий поезд не позарятся, уж больно охрана сильна, а вот от верховских князей вполне можно такой фортель ожидать. Не ограбить, упаси бог, а пригласить в гости без возможности отказаться.

До обстоятельного разговора с владыкой дело дошло лишь на третий день, когда Герасим малость обустроился, принял первые доклады от своих слуг и посельских и даже успел лично проверить житницы и пересчитать серебро. Епископ Иона держал митрополичье хозяйство твердо и все сошлось, кроме нескольких владений — обычное дело, стоит хозяйской воле ослабнуть, как соседи залезают то с потравою, то с поборами, а то и отжимают кусок целиком. Да и посельские без твердого пригляда начинают блудить и больше думать о своей мошне, нежели о владычной. Не говоря уж о том, что и я к этому руку приложил и теперь изо всех сил изображал сочувствие.

Герасим, наконец, спокойно сидел на резном креслице, но после всей суматохи был похож на встопорщенную птичку — маленький, сухонький, с острой бородкой и без капли той дородности, которую в раскормленных попах моего времени почитали за солидность. Даже подрясник и однорядка у него серенькие, как у воробышка и всего-то митрополичьего — посох, перстень и шитая жемчугом скуфейка. А так — практически близнец Зиновия, троицкого игумена.

Я подошел под благословение, поцеловал протянутую руку и, повинуясь ее жесту, сел за стол с накрытой трапезой. Ради постного дня подавали рыбу и грибы, с коими и приготовили полдесятка разных блюд, от каши до целиком запеченной стерляди.

Герасим ел медленно, отдавая должное искусству митрополичьей поварни, изредка рассматривая меня неожиданно твердым взглядом серых глаз.

— Слышал о затеянной тобой школе, сыне, и о том, чему хочешь учить, тоже слышал. Дело богоугодное, но где наставников найти мнишь? Даже в клире образованных людей не достает.

— Вот и надо учить как можно больше! А наставников чаю найти в Царьграде, да выучить там тех отроков, что Никула повез.

— В Пандидактерионе? Вряд ли.

— Почему?

— Даже пятнадцать лет тому назад, в Константинополе ся убедил, что грекам не до школы, слишком их турки прижали. А ноне и того паче.

Да, Византия, похоже, доживает последние годы. И это еще повезло, что тридцать лет назад Тимур-хромец разгромил Баязида Молниеносного, а то бы греческая империя кончилась еще до меня.

— И даже за серебро не восхотят, кир Герасим?

— За золото, сыне, серебро у них не в цене. За деньги они на многое пойдут, да будет ли с того толк?

— Как же быть?

— Сербы да болгары. Множество наших братьев по вере под властью нечестивых агарян стенают и свою родину покинуть готовы.

— Знаете таких, отче?

Митрополит улыбнулся, собрав морщины вокруг глаз. Он же не стар, сколько ему, пятьдесят, пятьдесят пять?

— Знаю. И уже им отписал, как только с Никулой-хартофилаксом перемолвился.

Я только раскрыл рот, но Герасим опередил:

— Никулу при себе оставлю, ежели с Божьей помощью вернется. В дорогу ему от себя писем дал, в Царьграде люди есть, кто поможет.

— Спаси бог!

Дела византийские закономерно привели нас к возможной унии, а от нее к состоянию дел в Западной церкви, и тут митрополит выдал целую политинформацию.

Во-первых, католики все никак не могли преодолеть «Западную схизму», когда у них случалось по два-три папы и антипапы одновременно. Причем бардак творился такой, что два последовательных антипапы даже носили одинаковые имя и номер. А папу Иоанна XXIII с целью низложения обвиняли во всех возможных грехах — отравлении, симонии, растлении, пиратстве, что не помешало назначить его епископом после отречения.

Во-вторых, уже пятнадцать лет всей католической Европе давали прикурить гуситы — чешское религиозное движение. Причем, судя по размаху и успехам, это был не привычный мне тихий народец, а вполне еще буйные славяне. Во всяком случае, лупили они всех окружающих, включая пять организованных против них крестовых походов. А началось все со скромного каноника Яна Гуса (слава богу, хоть одно имя, которое я помнил из школьного курса истории!) и неприятия католической иерархии. Причем разброс в вопросах веры среди гуситов был весьма широк — от легкой модификации католицизма до его решительного отрицания. Радикалов удалось малость придушить, особенно после смерти вождя гуситов Яна Жижки (ура! Второе имя!), но от этой встряски западная церковь отнюдь не оправилась. Что характерно, католическая Польша играла в основном на стороне антикатолических гуситов — просто потому, что они мордовали немцев, врагов Польши.

В-третьих, продолжалось знатное рубилово на тему «кто главнее — собор или папа?» Я вот что-то соборов у католиков не упомню, значит, папы соборян таки задавят и будут править самодержавно, позволяя себе любые фокусы вроде деления мира между Испанией и Португалией. Ну, пока не напорются на Мартина Лютера и Реформацию. Ольга у меня, любительница сериалов, смотрела про Борджиа — вот примерно те годы, гуситы цветочками покажутся.

В-четвертых, под истошные вопли «Спасите-помогите!», исходящие из Царьграда, латиняне вознамерились прибрать под себя православных, и сейчас широко обсуждали унию, которая сможет преодолеть Великую Схизму — раскол 1054 года, когда папа и патриарх взаимно предали друг друга анафеме. Причем последние четыреста лет обе стороны считали унию возможной, но заметно не совпадали в подходе к земельному вопросу — кто кого в землю закопает. То бишь папа полагал, что главный он, а патрарх, напротив, считал себя главнее всех. Но тут приперли с востока турки и пришлось императорам Византии идти к латинянам на поклон. И в последние годы идет активнейшая переписка (то есть в размере большем, чем два отправления в год) между папским престолом, Константинополем и Вильно с Варшавой — именно в Речи Посполитой сейчас главное поле столкновения православных и католиков. Царьград того и гляди подпишется, там сильная партия за унию, и если это же течение возобладает в Литве, то княжество Московское останется в одиночестве. И что-то мне подсказывает, что Тверь и Новгород откачнут к латинянам. Вот оттого и пишут — папа Евгений Ягайле, Сигизмунду и Свидригайло, они ему в ответ, даже мне понтифик отписал, но так, для проформы. И хвастался, зараза такая, что учредил в Риме университет.

— Мыслю, сыне, аще унии предадимся, то душу потеряем. Вот двадесять лет назад по слову Витовтову собор русских епископов на Киевскую митрополию Григория Цамвлака поставил. Мнилось, то будет облегчение православным в Литве и Польше. Но латиняне как гнули свое, так и продолжали, и дале будут гнуть.

Все так, патриарх за унию потому, что его давят Палеологи в надежде что Европа спасет их от турок. Но латиняне себе на уме, прийти и разграбить Царьград они могут, а вот спаси его забесплатно — нетушки. Да и зачем нам уния? Ради включения митрополитов в кардинальскую банду Красных Шапок? Так примут же чтобы потом сожрать, серые волки они такие, чужие мы для них и потому корм.

— Так, отче. Они силу свою чуют и тех, кто слабее, слушать не станут.

— Так, сыне. А князья руские о княжении великом воюются и секутся, и на Москве, и в Литве.

— Уже нет. С Юрием мы мирны, с Шемякой в братстве. Василий же бога прогневал и убит на рати.

Митрополит покивал, не спуская с меня внимательных глаз. Похоже, он тоже считает унию чисто политическим проектом — ценой подчинения папе получить помощь против турок и кочевников. Да только что-то я не помню, чтобы Европа бросилась спасать единоверцев, она сама от турок отбивалась пока Россия не помножила Оттоманскую порту если не на ноль, то на малую величину. Так что православные нужны не для того, чтобы защитить, а чтобы бросить в огонь и тем самым закрыться самим.

А вообще в Европе сейчас весело. Гуситы, Столетняя война. Еще Базельский собор в разгаре. Конгресс, немцы какие-то… с ума сойти можно. И ведь зуб даю — все вопросы веры только для прикрытия, суть же кто кому десятину платить будет. Я так слегка прикинул — даже при нынешней плотности населения это колоссальный бизнес!

Вот и мы до материального добрались, до вотчин митрополичьих. Многие кусок владычного добра ухватили и уж привыкли считать своим, отрывать придется как бы не с кровью! Потому решили устроить показательную порку и начать не с мелочевки какой, а с самого Юрия Патрикеева.

Его владение в Киове соседствовали через лес с зажиточной деревней Шолохова, что входила в митрополичью Селецкую волость. При такой близости грех же не наложить лапу на временно бесхозное владение церкви? Вот и прибрал ее Юрий Патрикеевич тихой сапой, и мало того — дал в держание сыну боярскому Ивану Парфентьеву, о чем митрополичьи послужильцы многократно доносили Ионе, но тот пока предпочел не ссориться с влиятельным боярином сам, а подождать митрополита.

— Послал я введенного своего дьяка Якова Кожухова все дозрити и опытати истинно, а затем во Дмитрове сожидать. Мы же к Святой Троице поедем…

Да, кир Герасиму не терпится изъять обратно свое владение, но для вида мы поехали на богомолье, заодно узнал, что там с подготовкой к севу на моих делянках. А уж оттуда сделали крюк.

Не сказать, что прям татарский налет, но слуги митрополичьи Лысок и Черт, чье прозвище у меня никак не складывалось с его статусом, действовали решительно и резко. Патрикеевских и тем более парфентьевских слуг вышвыривали на мороз в буквальном смысле, над Шолоховой стоял ор, рев скотины, матюки и летал непременный пух из разодраной перины — в нее вцепилась наезжая ключница, так их и выволокли во двор.

Чуть в сторонке, за погромом наблюдали митрополит, я и дьяк Кожухов, бубнивший на ухо Герасиму:

— …деревню отчиной себе освоил, с хлебом и с сеном, и со всем. В держание Парфентьеву дал, оный Ивашка похвалялся, что взял по старине и по писцовым книгам.

О, а вот и кавалерия из-за холмов — похоже, сам сын боярский пожаловал. Да не один, а с двумя боевыми слугами.

— Ты кто таков? — взревел сын Парфентьев и, не слезая с седла, врезал татарской плеткой, да так, что Черт не успел толком прикрыться.

— Пошел отсюдова!

Сражение при Шолохове немедля получило иное направление — теперь уже парфентьевские гнали и били митрополичьих и пришла пора вмешаться. Возничий тронул вперед и вскоре кибитка въехала в самую середину замятни на утоптанной и широкой площадке, где сходились две поперечные улочки.

Явление владыки никакого эффекта не произвело — в своей серой дорожной сряде Герасим был почти неотличим от дьяка, только внимательный глаз мог бы заметить разницу, да кто там будет всматриваться, когда такое дело! Пришлось и мне влезать, во главе своих рынд.

Два десятка оружных и одоспешенных всадников появились в самое время, Лысок уже схватился за саблю, следом выдернул свою Парфентьев и у меня аж екнуло сердце — не дай бог из-за сраной деревеньки зарубят в суматохе митрополита!

Владычные послужильцы отступили к возку, а Парфентьев и присные с недоумением оглядели явление более грозной силы. Боевой раж понемногу спадал, приходило узнавание, весь ужас содеянного (избивал митрополичьих слуг на глазах самого владыки и великого князя!) понемногу дошел до сына боярского. Ивашка рухнул на колени в истоптанный до земли снег:

— Батька, прости, черт попутал!

Следом повалились и его холопы, крайнему Черт, зажимавший ладонью кровившее лицо, успел врезать носком сапога под ребра, прежде чем его остановил дьяк. Кое-как привели в порядок деревню, переночевали, поутру сам митрополит промыл и перевязал Черту след от плети чистой тряпицей, и поехали мы на Москву, обговаривая, что сделать с Патрикеевым — взыскать на нем все протори серебром за все годы или выдать митрополиту головой? Сошлись не первом, незачем уважаемого человека позорить. На радостях Герасим обещал мне отдать своего писаря, Феофана Григорьева в начальники над школой, но не сразу, сперва тот должен съездить в Новгород и уговорить нареченного архиепископа Евфимия приехать в Москву на поставление. Вот тоже красавцы — четыре года как епископ у них в статусе «исполняющий обязанности», но ехать к митрополиту не желает. Типа подчинение Москве, а мы сами себе на уме. Чую, хлебну я еще горюшка с вечевым городом.

В селе Вельяминово, которое уже частенько именовали и Владыкино, мы расстались — я повернул в Леоново, где на берегу Яузы стояла еще одна моя гордость — мыльный двор. Возникновением его я, как ни странно, целиком и полностью обязан моей любовнице Ольге. Время от времени ее обуревали жажда деятельности и желание вести «свое дело», в основном после общения с подругами, вступившими во владение очередным бизнесом. Все их стартапы жили по одному и тому же сценарию — подруга разводила «папика» на покупку или вложение, проект после денежных вливаний резко стартовал, о чем новоиспеченная хозяйка немедленно растрезвонивала всем вокруг, но потом понемногу загибался, загибался и терялся в забвении, в худшем случае унося с собой все бабки, а в лучшем его продавали за бесценок. Просто потому, что делом надо заниматься системно и регулярно, а не налетами в стиле «чайка-менеджмента».

Меня Ольга сумела растрясти на салон красоты (закрыт после полугода по моему требованию и немедленно продан, отчего потери составили только тридцать процентов от вложенных), дамское кафе (закрыто после четырех месяцев, когда поток подружек окончательно иссяк и перенаправился в другие модные места) и… мыловарню.

Подобные поветрия время от времени охватывали не только Патрики, но и весь наш средний класс — ремесленное мыло! крафтовое пиво! эко-сыроварня! — а дальше, как говорил Вильям наш Шекспир, «начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия». Короче, выживали единицы. Естественно, Ольгина мыловарня, будучи лишь забавой пресыщенной дамочки, тоже сдохла, но за пару-тройку месяцев ее существования мне проклевали мозг технологическим процессом и детали неизбежно в голове засели.

Поглядев, как тут моются золой и щелоком, я вспомнил знакомые слова и определил леоновского ключника в старшего на «мыльной поварне с котлом мыльным и со всею поряднею». Первые опыты варки поташа с салом дали некую жидкую субстанцию, не сильно ароматную и слабо похожую на мои надежды. Но мылился наш первый продукт неплохо и я велел продолжать опыты.

Стоило открыть дверь, как оттуда шибануло паром и запахом хозяйственного мыла, а потом навстречу мне из клубов пара бросился мужик с бешеными глазами и криком «Ах ты, едрит твою!»

Я только и успел отшагнуть в сторону, Волк уже вознес саблю, но мужик подскочил к ближайшему сугробу, сунул в него обе руки и блаженно застонал, не обращая внимание на опешивших зрителей.

Следом за ним вывалился ключник Молчан, но ругательства застряли у него во рту — увидев меня, он ухватил за шиворот мужика и оба бухнулись мне в ноги.

— Прости, княже, недоумка лободырого…

— Что случилось-то?

— Руку щелоком ожог, побег в снег совать…

Волк с ворчанием вложил саблю в ножны и мы проследовали в амбар, так сказать, готовой продукции.

— Вот, княже, с душистым маслом сварили и на противне высушили, — довольный ключник показывал нарезанное ниткой на кубики желтоватое вещество.

Я покрутил их в руках, поднес к носу — запах уже приемлемый, но консистенция мягковата, а мы пытаемся сделать твердое туалетное мыло. Оно хорошо получается при использовании оливкового масла, но вот беда — не растут у нас масличные деревья, а если покупать греческий елей, то себестоимость подскочит до небес. А мне нужен продукт дешевый, чтоб выгодно и не стыдно торговать.

Мыло типа хозяйственного у нас получилось почти сразу, после восьмой, что ли попытки. Сварили мыльный клей, охладили, высушили, нарезали — вуаля. Моет хорошо, пенится неплохо, только руки разъедает, прачкам приказано юзать его в корытах с толокушками. Впрочем, «сразу» это некоторое преувеличение, для начала мы помучались с золой, прежде чем методом проб и ошибок выяснили, что дерево нужно жечь лиственное, а никак не хвойное.

— Вот пробы разных варок, княже, — вел меня по мыльному амбару ключник. — Но все через три-четыре месяца прогоркают.

Плохо. С нашей скоростью торговли такой срок означает неизбежную порчу продукта до того, как оно дойдет до покупателя, или, того хуже, сразу после того, как попадет к нему.

— Пробуй, по разному пробуй.

— Княже, позволь я сына, Иванко, к сему приставлю, — поклонился ключник, — времени недостает за селом и мыльным двором смотреть. А сынок бойкий, пытливый, ему в охотку.

— Сколько лет?

Ключник задумался, возвел очи горе и принялся считать, шевеля губами и пальцами.

— А как отец наш, Епифаний Премудрый у Троицы отдал богу душу, так сынок и родился.

То есть тринадцать-четырнадцать лет.

— Зови.

После некоторой суеты явился кандидат, отбил поясной поклон и спокойно встал ошую отца. Обычный такой светловолосый паренек, глаза умные, не дергается при виде великого князя…

— Добро. Только помни, паря, щелок он опасный, не дай бог вдохнешь много или обольешься. Ежели чуешь, что не убережешь себя — лучше не делай, отложи, мыло подождет, а вот другого мыловара мне сыскать трудно будет, сохрани себя. Читать-писать умеешь?

— Нет…

— Поп в церкви грамоте разумеет? — перевел я взгляд на отца. — Разумеет? Тогда пусть по слову моему выучит отрока. И пробуйте, пробуйте все время — мяту добавьте или там цветочки какие, вдруг душистое выйдет или цветом красное.

Кустарщина, прости господи. Обрывки знаний и метод тыка. Вот, к примеру, я помню, что при варке мыла образуется глицерин. А как его определить, как выделить — не ведаю. Или что в мыло можно добавлять вазелин, но где я его возьму, если тут и названия такого еще лет триста не узнают? Химии нет даже в зачаточном виде, вот на этого паренька надежда, что выучится и опыты все перепишет, будет с чего грядущим ломоносовым начинать.

Другая надежда у меня на Константинополь — в здешних книгах поминается греческое мыло и даже что для него используется некая «египетская соль», так что Никуле приказано поискать византийских рецептов и образцы сырья.

Но главное — добиться дешевизны производства, в конце концов, можно ведь и жидкое мыло продавать, в бочках. Торгуют же дегтем…

— Спробуй вот что, — развернулся я уже в дверях, — добавь в клей малость дегтя.

Авось и выйдет у нас дегтярное мыло. Или еще какое, на основе душистых масел. Какие там Ольга юзала? Апельсиновое и прочие цитрусовые отпадают, миндальное и виноградное тоже… Черт, вот же занесло — ни хрена нет! Хотя именно хрен как раз и есть. Хреновое мыло — отличный бренд, мать его.

Не может быть, чтобы никаких масел тут не водилось. Есть же ароматные растения? Душица, тмин, чабрец — надо пробовать! И делать экспортный товар, без него идти к купцам с проектом компании бессмысленно, на одном дегте не выехать.

Глава 13

Плохо не то, что человек смертен

И чего дяде в Звенигороде не сиделось? Митрополита никогда в жизни не видел? Видел, и не одного. Да что там митрополита, если Юрий многажды самого Сергия Радонежского видел, о котором тут без придыхания и не говорят.

Нет же, едет на поклон к Герасиму. К нему, конечно, многие едут — и князья, и бояре, и епископы с игуменами, но тут случай особый, дядя Юра у нас не просто удельный князь, каких по двенадцать на дюжину. И даже не в том дело, что самый крупный — под его рукой Звенигородское, Галичское, Углицкое, Дмитровское княжения и еще с десяток владений помельче, не уверен, что у великого князя Тверского или Рязанского домен больше. И не в том дело, что Юрий единственный живой сын Дмитрия Донского и старший по возрасту из всех ныне живущих князей дома Калиты. А вот то, что Юрий — пусть и бывший, но великий князь Московский, формально равный мне по статусу и, в особенности, что он крайне популярен, причем и среди черного люда, и среди послужильцев, и среди клириков, может, при неосторожном движении поставить на рога всю хрупкую систему управления, с грехом пополам налаженную после всех пертурбаций.

И ведь великий князь из него ну просто отличный — и полководец не из последних, и хозяйство в порядке, и свору удельную к ногтю легко взять может…

Только вот лет ему шестьдесят или около того и выглядит дядя не очень — лицо серое, землистое, блеска в глазах нет. Вроде бы это симптомы болезней почек, а с лечением тут на редкость хреново, господствуют самые дикие воззрения и вытекающие из них методы, которые иначе, как смертоубийственными не назовешь. Лучше бы подорожник прикладывали, ей-богу. Я тут для своей библиотеки добыл лечебник, заглянул и полдня с волосами дыбом ходил — например, некую сухотную болезнь полагается лечить, разводя в определенных местах на теле больного небольшие такие костерки. Так думаю, что это для того, чтобы после нескольких ожогов пациент о сухотке вообще забыл думать. Или для борьбы с коростой нужно оборачивать пораженное место… свежесодранной собачьей кожей. И это еще не самые серьезные закидоны, европейская врачебная мысль пошла куда дальше, и если ее не остановят, то вымрут они все там нахрен. Вот, к примеру, есть такая беда, как свищ заднего прохода — это когда от постоянной езды верхом и редкого мытья образуется у жопы вторая дырка. И тамошнее светило медицины разработало оригинальную методику лечения: сквозь отверстия пропускается веревка (ни о какой дезинфекции речи, разумеется, не идет), а потом хЕрург со страшной силой дергает за оба ее конца, превращая две дырки в одну. Чисто по Филатову — метод «крут, и с него, бывает, мрут». И потому надо сильно молиться, а коли не выжил, значит плохо молился и сам себе злобный Буратина.

Б-р-р. С травниками хоть все без таких ужасов, я знающих людей понемногу собираю, рецепты их фиксирую, чтобы хоть с подорожника начинать и без сомнительных методов. А там, глядишь, и Парацельса[20] какого вырастим в своем коллективе.

Пока же лечить дядю некому, и сколько он протянет, я сказать не берусь. Похоже, что недолго — с нашей последней встречи он заметно сдал, хотя прошло всего ничего. Вот жил себе, рвался к великому княжению, боролся, держал организм в узде и не хворал, а как только цель в жизни пропала, расслабился и полезли болячки.

Но с коня он спрыгнул по-прежнему легко и шагнул навстречу:

— Здравствуй, Васи…

Договорить он не сумел — черт знает из какой дыры выскочил пяток куриц и кинулся нам под ноги, заполошно кудахтая. А следом за ними из дверцы побольше выпрыгнул дворовый холоп. Не видя ничего вокруг, он широко расставил руки и бросился ловить убегающих несушек и остановился, только когда налетел на нас. Поднял глаза, на секунду остолбенел от ужаса содеянного и с криком «А-а-а-а-а!» исчез в той же дверце. Ну прямо «Уйди дура, я Ленина видел!»

Непойманные курицы порскнули в стороны, но уже через несколько секунд принялись раскапывать свежий конский навоз в поисках зерен овса.

Дядя на глазах наливался красным, но тут к нему на корточках бросился Ремез, закудахтал, захлопал себя локтями по бокам, изображая бестолковую птицу, прошелся, смешно дергая головой, заглянул лошадям под хвосты, да так потешно и похоже, что дядины дружинники давились, чтоб не рассмеяться.

— Здравствуй, дядя, — наконец-то выговорил я.

Скоморох вдруг преобразился в петуха, приставил к голове пятерню, изображающую гребень и, важно вышагивая и кося на всех свысока, удалился за ворота. Откуда раздалось звонкое кукареку. Тут уже не выдержал и Юрий, а следом расхохотались и молодшие.

— Кто таков?

— Потешник мой.

— Скоморох?

— Бывый.

— Кир Герасим как смотрит?

— Не прещает. Ремез к исповеди ходит, святое причастие принимает.

По выдраенным деревянным ступенькам мы поднялись в надворные сени, а оттуда прошли в думную палату, где застали еще двоих петухов — Голтяя и Добрынского. До таскания друг друга за бороды и тем более драки на посохах дело еще не дошло, но собачились они, судя по всклокоченному внешнему виду и красным рожам, изрядно.

Хорошо еще, что дурацкая мода заседать в двух-трех шубах у нас так и не укоренилась, а то бы от них пар шел. Заседали в нормальных кафтанах и летниках, поскольку я летом никаких шуб, естественно, не носил, а зимой скидывал свою на руки служке. А если кто устраивался в палате в шубе, всегда интересовался, не простыл ли носитель и пересаживал его поближе к печке, чтоб не замерз. Кстати, и высокие бобровые шапки у нас тоже не прижились, стоило мне разок брякнуть, что они похожи на штраймлы хасидских раввинов. Как только бояре уразумели, что носят «жидовские» головные уборы, немедля вернулись к отороченным мехом колпакам. И правильно — умом надо выделяться, умом, а не высотой шапки и демонстрацией количества шуб. Кафтаны-то они все равно надевали недешевые, но тут уж ничего не поделаешь, не в рубахах же заседать.

Андрей Федорович и Федор Константинович, как выяснилось, склочничали из-за места — кому ближе к князю сидеть и прекратили только из-за того, что вошли мы с дядей и парочкой его бояр. Расклад я просек — страшно довольный Голтяй уселся впритык к Патрикееву, а надутый и злой Добрынский оказался оттерт, — но проблема от этого не исчезла, а даже обострилась с появлением дяди. Он-то очевидным образом первый и по старшинству, и по статусу и по заслугам, а кроме него еще и галицких сажать надо, и думные бояре все это мгновенно просчитали, отчего на лицах появилась некая оторопь. Н-да, задачка не из легких, я и сам задумался.

Но решил в стиле царя-реформатора, одним махом разрубив сей гордиев узел — усадил дядю на свое место, а сам устроился напротив, на принесенной скамеечке у двери. Надо было видеть злорадную ухмылку Добрынского, оказавшегося ко мне ближе, чем Голтяй.

Понемногу все разобрались с местами и, дождавшись моего кивка, думный дьяк зачитал повестку на сегодня. Такой порядок я ввел чуть ли не с самого начала, чтобы избежать бесплодной говорильни — есть обсуждаемый вопрос, есть подготовленное решение (в сложных случаях я его кулуарно обмысливал вместе с «лидерами общественного мнения»), есть даже регламент, для чего в думную палату поставили маленькую пару песочных часов, примерно на три и на пять минут. Все эти бюрократические штучки из будущего очень сильно сократили время на заседания — все знали, о чем пойдет речь, могли подготовиться и, при необходимости, кратко выступить. Ничего, бог даст, придумаем, как бумагу делать, так всем еще и расписания и решения выдавать будем.

Сегодня же у нас был вопрос вопросов — военная реформа и ее острие в виде огнестрельного оружия. Что характерно, все присутствующие понимали важность насыщения войска пушками да пищалями, но все, как обычно, упиралось в технологическую и ресурсную базу.

— Ручной огненный бой в зело большом числе нужен, пушек помене, — излагал Патрикеев. — Может, покамест рушницы и не делать? Научимся пушки ладить не хуже тверских, тогда и зачнем, а то железа нехватка.

Ну вот и пришло время для моих инноваций. Пушки тут делали здоровенные, тяжелые, исключительно для осад. А мне в первую очередь нужна артиллерия полевая, против конницы.

— Большие пушки пока выделывать не будем. Нужны маленькие, легкие, чтобы стреляли не ядром каменным, а мелким дробом.

— Так ведь крепость не пробьешь? — удивился Голтяй.

— Зато конных посечь можно.

Мысль эта захватила всех, бояре заерзали, загомонили, поскольку все отлично знали, что наш основной конный противник — татары. Если же вместо одной осадной пушки можно получить десять легких, да зарядить мелочью каменной, да бабахнуть, да перезарядить быстро…

— Юрий Патрикеевич, тебе ехать в Тверь. Упроси Бориса Александровича, что хочешь сули, чтобы Микулу Кречетникова хоть на полгода к нам отпустил, пушечный двор поставить.

Патрикеев согласно склонил голову, но высказался:

— Все равно нужно железо, и медь, и олово. Надо и до Новгорода ехать, торговлишку налаживать, боле сегодня взять неоткуда.

— На Камне и железо, и медь, и олово есть, — неожиданно раздался голос Юрия Дмитриевича, молчавшего с самого начала заседания, — вятские, кто ходил туда, сказывали. За Пермь и Чердынь идти надо, искать.

Вот не будь за Юрием его грозной славы — заржали бы все бояре в голос, не поглядели бы, что князь, сын Донского и мой дядя. Ну в самом деле, какой Камень, если до него идти пятьсот верст и все лесом, да не простым, а полным немирных инородцев или того хуже, татар. Но я все эти ухмылочки и рвущиеся наружу возражения пресек:

— Другие предложения есть? Нет? Значит, надо думать, как дешевле торговать с Ганзой и как на Камень добраться. И пусть не мы, так дети или внуки наши туда дойдут, но начать мы можем и сейчас.

Напряглась интеллектуальная элита, даром что в затылке не зачесала. Еще бы, такой горизонт планирования — лет пятьдесят вперед! Тут завтра не знаешь, жив ли будешь, а оно вона как!

— Да-а… — мечтательно протянул Чешок, галицкий боярин, — вот если бы Казань нашей была…

Посмотрели на него косо, пустые мечтания в думе я пресекал, да тем более такие — страшно же! И хоть били ордынцев уже не раз, начиная с Вожи да Непрядвы, но это ведь не залетного царевича или темника разгромить, это урвать кусок от самой Орды, от того самого страшного царя ордынского, то бишь посягнуть на самые основы мироустройства.

— А что же, — поддержал я мечтателя, — цари и царевичи секутся и ратятся о ханстве татарском, неровен час, начнут рвать Орду на куски. Помочь кому из царевичей, посадить с нашей руки на Казань, а остальные пусть себе дерутся.

— И вятские в том помогут, — громыхнул дядя, — а там и вниз по Волге пойти, и на Камень, встречь Солнцу.

— Тем более сейчас, когда Литве не до наших дел.

Это да, это точно, сейчас туда еще Дмитрий Юрич со своими вятскими-новгородскими ввалится, у панов сильно хлопот прибавится. А так и внешнеполитическая стратегия понемногу вырисовывается: союзное ханство в Казани и… и неизбежная ликвидация независимости Новгорода. Ну никак без нее, нельзя единственный торговый канал оставлять в руках людей, готовых за бабки перекинуться хоть в Литву, хоть в Ганзу. И дело не только в канале, монополия немцев в балтийской торговле нам поперек горла что с Новгородом, что без, разрушить ее сил нет, а вот обойти… Я давно уже ночами думал о новгородской крепостице Колмогоры, что недалече от устья Северной Двины — порт не порт, а пристань и торговлишку с Англией можно попробовать завести, англичанам немцы тоже в хрен не вперлись. И железо на Британских островах тоже есть. А уж как с Москвы в Колмогоры попасть, то давно известно — вверх по Шексне, у Кириллова монастыря старый волок в Порозовицу и вот она Сухона, впадающая в Северную Двину! Знал Кирилл Белозерский, в каком месте монастырь ставить — там перевал и в Онегу, что в Белое море течет, и в Ковжу и далее на Ладогу… Вот истинное пересечение торговых путей, может, столицу как раз туда?

— Врага любого, и царевичей и мурз ордынских русичи многажды били, — словно прочитал мои мысли князь галицкий и звенигородский. — И коли встанем все купно, то Орде с нами не сладить.

— Как же нам, княже, всем купно встать? — задал вопрос не без подтекста Добрынский.

— Все князья должны великого князя московского не братом старейшим имать, а в отца место, — отрезал Юрий Дмитриевич.

Ух ты, это же натуральное самодержавие! По сложившейся ныне практике «старейшему брату» еще можно перечить, а вот «отцу» уже нет, шалишь!

— Прости, княже, за дерзость, — мгновенно сообразил, как повернуть ситуацию к пользе Москвы Патрикеев, — но сам-то готов Василия «в отца место» признать?

Вот что значит «взять на понт» и «звенящая тишина», все аж дыхание затаили — двух лет не прошло, как мы с дядей бились, и если он сейчас в отказ пойдет, то биться нам снова.

Вздохнул Юрий, поднял седые брови, глянул с прищуром на сидевших по лавкам бояр, те аж к стенам качнулись. Вот ведь харизма у мужика, понятно, как он полки в битву водил — одним движением руки, ага. Помолчал, уставился на Патрикеева, пока того испарина не прошибла да и сказал, как припечатал:

— Закончим с третными делами и новую докончальную грамоту подпишем.

Лопнула державшая напряжение струна и все расслабились и повеселели — мы теперь мирны и сообща. Так что остальные вопросы сегодняшней повестки порешали почти мигом. И что медь с бронзой надо у немцев покупать, и ямчугу для огненного зелья тоже, а вятских настропалить, чтобы у сыроядцев пермских пушнину выменивали, тоже экспортный товар, тем более в нынешней холодрыге. Чешок очень кстати вспомнил про серу в Поволжье, а уж березового угля мы сами нажжем, так что будем с порохом. Главное, чтобы Патрикеев Микулу привез, первые пушки спробовать.

Князья да бояре понемногу покинули думную палату, дьяк на вощанице сделал последние записи, я в приподнятом состоянии духа заскочил на поварню, чтобы сожрать хоть пару пирожков и застал там все тот же дух суматохи и неразберихи — курицы, конечно, по клетям не бегали, но бестолково суетились кухонные мужики, навроде давешнего холопа, за стеной кого-то распекали, не стесняясь в выражениях, так что я предпочел убраться подобру-поздорову, а то зашибут ненароком великого князя и прощай все грандиозные планы.

Выскользнул обратно в крытые сени, где меня нагнал Волк и со зверски серьезной рожей шепнул на ухо, что Липка сейчас в подклете, одна.

— Двери, — приказал я, заворачивая на лесенку вниз.

— Само собой, княже.

Еле ступая мягкими сафьяновыми сапогами, я прислушиваясь, шел по подклету, пока не услышал шебуршание в одной из клетушек. Тихо подкравшись, я заглянул внутрь — так и есть, Липкина русая коса толщиной в руку спускалась вдоль спины на… вот за это место я ее и ухватил.

Липка испуганно взвизгнула и попыталась вывернутся, но оказалась прямо лицом к лицу со мной и я впился в ее пухлые губы, не забывая тащить наверх подол синего сарафана и льняную нижнюю рубашку.

— Ох, княже, — обмякла Липка и ответила на поцелуй.

Через полчаса, за которые мы успели не только раздеться догола, но и многое другое, я сидел на лавке, привалившись к стене и обхватив сидевшую у меня на коленях Липку за талию, и наблюдал, как в полумраке клетушки она, лукаво улыбаясь, переплетала косу. Вяло шевельнулась мысль «А не повторить ли?», но благостная истома во всем организме подсказала, что не стоит. Будут еще у нас такие моменты, будут.

Через час манипуляции с косами, выпавшими из-под снятого повойника, проделывала уже Маша.

— А скажи мне, солнце, что это нынче на птичьем дворе творилось, что холоп с курями нам в ноги бросился?

Машка замерла и даже со спины было видно, что покраснела. Очень ответственная у меня жена — нерадение-то очевидное, причем в ее хозяйстве, вот и переживает.

— Ремезу спасибо, он все в шутку обернул, так что не для острастки, а любопытства ради спрашиваю.

— Ой, Вася… я по слову твоему затеяла учет всего хозяйства, с записью. Где сколько бочек с рыбой, мешков с мукой, жбанов с квасом и прочего.

— Так, и велика ли недостача? — проницательно спросил я.

Машка удивленно распахнула на меня свои синие глаза — надо же, сколь муж многомудр, не видал, а уже знает! А я просто ни секундочки не верил, что даже здесь, где мораль гораздо строже, материальными ценностями занимаются бесплотные ангелы. Не ангельское это занятие в принципе, обязательно что-нибудь к рукам да и прилипнет, даже если не сильно хочешь. Потому что человек при ценностях не один, у него есть семья, друзья, сотрудники, начальники, родственники и всем всегда что-нибудь нужно. Так что даже из самых добрых побуждений прилипает, не бывает, чтоб не прилипало.

— По-разному, Вася, — повинилась моя хозяюшка. — Где малости не хватает, а вот толокна трети недосчитались.

Ого. Это кто ж так лихо у меня ворует?

Маша закончила укладывать волосы на ночь и юркнула под свое одеяло — мы все еще спали раздельно, хоть и на одной кровати.

— Вот что с ними делать?

— Очень просто. Где недостача не боле десятой части — вразумить, можно вожжами на конюшне. Где не боле двадцатой — наградить, но не слишком.

— А где треть?

— А вот этих ухарей на правеж. Так что там с курями-то?

— Да в птичниках пересчитывали, вот дверцы и распахнулись.

— Сами? Ой, не верю. Наверняка ведь недостача в птице.

— Да, поболе десятой части.

— Ну вот и выпустили, чтобы свалить на то, что разбежались несушки. Тоже на правеж птичников, раз такие умные.

— Умный у меня ты, — подольстилась Маша.

Вот же лиса. И тут же выпросила у меня еще дорогой самаркандской бумаги, вести учет и записи. И это всего пятнадцать лет, что потом будет?

А с бумагой действительно, надо что-то придумывать. Китайцы же технологию создали чуть ли не во времена Римской империи, за столько времени не могла не расползтись по свету. Да и судя по тому, что с востока везут не китайскую, а только самаркандскую, ее и в Средней Азии делают в немалых количествах, и наверняка из хлопка. Правда, у нас его нет, зато у нас есть конопля и прочее лыко, лен, да в конце концов, неужели русский человек с его смекалкой не найдет, из чего бумагу делать? Да хоть из рогоза или осота… Надо, надо какого Афанасия Никитина в те края налаживать, торговлю поднимать да технологии тырить.

С утра ко мне нескончаемой вереницей потянулись тиуны, мытари и городовые жаловаться на разборки, учиненные Юрием Дмитриевичем — он тоже навел ревизию тамги, пошлин и прочих сборов и, сдается мне, правежом кое-кто не отделается. Залез дядя и в мою долю, система такова, что это неизбежно.

— Надо третное устройство прекращать, — в сердцах бросил я Добрынскому, когда очередной жалобщик свалил из палаты, — негоже, когда в великокняжеском городе, в самой столице чужие сборщики и мытари толкутся.

Добрынский скептически хмыкнул — ладно там шурина моего можно подвинуть, а дядю как? Поди, сдвинь такого. Но по-хорошему, надо просто делать все самому, а третчикам выплачивать долю. Но тут проблема — немедля начнутся подозрения, что себе взял больше, чем положено, а их долю приуменьшил. И если с Димой мы это можем напрямую порешать, то как с дядей, с остальными третчиками и, тем более, как в следующем поколении сложится, неизвестно. Платить фиксированную сумму — тоже не вариант, потому как случись, например, пожар, доходы рухнут, а положенное все равно выдай. Оговаривать все случаи нереально, делать общую формулировку — все та же лазейка для крысятничества. Я теперь понимаю, почему общак держать такая непростая работа.

Эти вот «рубль туда — рубль сюда» мы и обсуждали за обедом, на котором, помимо Маши и ее брата присутствовал и дядя.

— По старине надо, держать по годам[21], — Владимир простецки посолил ломоть черного хлеба, прежде чем взяться за резную ложку.

— Держание по годам тоже не поможет, — оторвался я от миски наваристых щей.

— Почему же?

— Так год на год не приходится, вон, семь лет назад мор был — какой уж тут мыт, какая тамга, живы и слава богу.

Дядя крякнул, признавая мою правоту. Ради такого дела я разлил по стопочке анисовой и мы втроем степенно выпили под горячее. Но это тоже не помогло, так мы и не придумали ничего толкового и Юрий вновь ушел разбираться с управителями и выжимать из них положенное.

А через час примчался потеющий от страха сын боярский с вестью, что Юрий Дмитриевич, князь галицкий и звенигородский, умер.

Глава 14

Чрезвычайный розыск

Ох, как запаниковал и забился внутри Васенька, как шарахнуло меня в жар, а потом в озноб, как засосало под ложечкой и ниже…

Так хреново мне было только когда в наш банк нежданно-негаданно нагрянули маски-шоу, случился такой эпизод у нас в ранней истории. Вот вроде бы сделал пусть небольшую, но неплохую карьеру и вдруг бац, и все под откос. Все, что ты успел создать и считал незыблемым вдруг оказывается миражом и завтра ты вместо служебного авто поедешь в воронке и не домой на Рублевку, а в камеру. Здесь-то, конечно, никакой камеры мне не светит, как был, так и останусь великим князем, но репутация рухнет ниже плинтуса. А репутация тут очень дорого стоит, одно дело с уважаемым князем дела вести, а совсем другое — с убийцей дяди. Да не просто убийцей, мало ли князей друг друга резали и травили, не глядя на родственные отношения, а первым таким в доме Калиты, коий всегда заедино стоял.

Панику я унял нескоро, но хоть успел обдумать, что делать.

— Пошли кого к митрополиту, пусть скажут, я скоро буду, — приказал я Добрынскому. — Еще пошли на Юрьево подворье, чтобы набольший из галицких бояр, Чешок, да?

— Чешок, княже, — угрюмо кивнул Федор Константиныч.

— Скажи, чтобы Чешок тоже к митрополиту шел, не мешкая.

— К Дмитрию Юрьевичу послать надо, — напомнил боярин.

— От митрополита и пошлем.

Черт, как некстати я с дядей по третным делам спорил, вон, Добрынский зыркает опасливо. И как тут отмазываться? Начни я сейчас Москву реформировать, немедля восстанет вой, что я Юрия из-за денег и грохнул. Причем я знаю, кто будет вопить громче всех — недобитки суздальские и нижегородские, Кирдяпино отродье. Вот же семейка склочная, сколько они крови Калитичам попортили и сколько еще попортят — их же сейчас в Шую сопровадили княжить, значит, князья Шуйские от них и пойдут. Вот уж кого бы я под нож пустил…

К Герасиму я успел первым, идти-то всего ничего, крытым переходом из княжеских палат в митрополичьи и сразу потребовал меня исповедать. Митрополит уже знал о смерти Юрия и просьбе не удивился, но за полчаса выпотрошил меня до донышка. Сдал я и приступы гнева, и Липку, и радость по случаю смерти кузена Васьки, смолчал только о том кто я и откуда, жить-то хочется, и не в порубе монастырской тюрьмы, а как человеку. Так что у меня теперь епитимий на год вперед хватит, но это невеликая цена за то, что кир Герасим уверился в моей невиновности.

Тем временем подоспели Чешок с двумя галицкими боярами, лично приведший его Добрынский и Голтяй. Патрикеев, которому тут самое место, еще третьего дня уехал в Тверь.

Митрополит начал с обсуждения обряда погребения — дядю, как великого князя московского, хоронить надлежало в Архангельском соборе. Галицких, как ни странно, это удивило — они полагали увезти тело Юрия Дмитриевича в Звенигород, в любимый им Успенский на Городке собор, расписанный Рублевым.

— Дядя на Москве княжил и ему лежать здесь, иначе умаление чести всему дому Калиты.

Один из галицких глянул исподлобья и я будто прочел его мысли — «Отравил, а теперь следы заметаешь».

— Кир Герасим, дозволь крестную клятву принести.

— Зачем, сыне?

— Чтобы не было сомнений.

По знаку митрополита служка подал напрестольный крест и я торжественно поклялся, что не умышлял на дядю и что все наследство Юрия Дмитриевича передам в руки Дмитрия Шемяки. Правду говорить, как известно, легко и приятно, и моя искренность, видимо, убедила гостей. Теперь нужно убедить и весь народ, а это куда сложнее, за каждым с крестом бегать не будешь. Впрочем, есть у меня одна идея и я ее выложил:

— Нужно о смерти дяди розыск учинить, — и, поглядев на галицких, добавил, — причем вести его будете вы.

Бояре переглянулись и первым, как и ожидалось, ответил Чешок:

— Как же мы на Москве сыщем?

— Понимаю, необычно, но необходимо. Эдак и меня отравить могут. Потому думаю сделать вот как…

По мере изложения глаза вылезли на лоб у всех, включая митрополита. Обычно розыск, коли таковой назначался, вели один-два боярина, а тут целая следственная комиссия! Галицкие, Добрынский от Москвы, клирик по назначению митрополита и, что совсем из ряда вон, присяжные заседатели. Вернее, члены комиссии «с улицы».

— Да как же черный люд в княжеские палаты… Немочно… Небывало…

— Совсем черного люда не надо. Приметливых да въедливых везде хватает, тут не саблей махать надо и не полки водить. Пройдитесь по торгу, посмотрите послужильцев, купцов не московских, они народ хитрый, ушлый, любого разговорят. Много не надо, двух-трех хватит. Потом, как найдете, начните с опроса всех, кто готовил и подавал еду что у дяди на подворье, что в моем тереме.

Да, резко и необычно, но и сама ситуация такая — вряд ли у меня будет другой такой шанс внедрить идею сословного представительства, что мне позарез нужно для самоуправления. Цинично, но даже из смерти дяди нужно извлечь нечто полезное.

За день управились — нашли четверых. Двух сыновей боярских, из Суздаля и Рязани и двух торговых мужиков, из самого Новгорода и Твери. Обалдевших «сыщиков» привел к крестному целованию сам митрополит и семеро приступили к расспросам, поставив на рога оба двора, мой и дядин.

Добрались и до меня, правда, несколько опосредованно — страшно расстроенная Маша не знала куда деться, когда выяснилось, что из-за розыска среди служек и, в особенности, на поварне, под откос полетела вся налаженная работа и обед опоздает незнамо на сколько. То есть накормить-то меня накормят, но не горячим и не вовремя.

— Невеликая беда, в походах и не такое бывало, — успокоил я жену и кликнул Волка.

Неожиданные ситуации требуют неожиданных решений и мы отправились в кабак. То есть в корчму, что на Торгу, где молочный братец числился в завсегдатаях.

Явление великого князя не то чтобы сильно удивило — я частенько в поездках по городу заходил в самые разные места, от церквей и боярских подворий до кузниц и лавок, — больше поразило что мы впятером с рындами уселись за немедля очищеный стол и затребовали еды.

Содержатель корчмы Козеля, невысокий юркий мужичок, не переставая кланяться, явился принимать заказ лично и был малость обескуражен командой «Что есть в печи, все на стол мечи», но Волк его успокоил и продиктовал список на ухо. Козеля понятливо кивнул и началось действо.

Во-первых, откуда ни возьмись появилась чистая скатерка (остальные столы могли похвастаться разве что скоблеными дубовыми досками), судя по вышивке ради таких гостей Козеля не пожалел личную праздничную. Во-вторых, вокруг стола с кувшинами кваса, чарками, мисками и прочим, немедля забегали два парня, как шепнул мне Волк — Козелины сыновья. В-третьих, парочка здоровых мужиков насколько можно незаметно выставила из заведения полдесятка посетителей — пьяниц и скандалистов, надо полагать. Остальные прижухнулись и вели себя ниже травы, тише воды, чтобы не давать повода вышибалам. Еще бы, такое событие — с самим великим князем почти что за одним столом сидел! Ну, в одной корчме точно — разговоров, чую, лет на пятьдесят вперед хватит.

На столе появился поставец со свечами, две краюхи ржаного хлеба, заедки и здоровенная корчага со щами, в которой плавала основательная такая кость и торчал деревянный уполовник. Упрежденный Волком корчмарь лично подал кувшин и рушник — сполоснуть и вытереть руки.

Разлили горячее варево по мисам, перекрестились, как положено православным людям и только я взялся за ложку, как заметил, что все в корчме замерли и смотрят на меня.

— Ну, бывайте здоровы, христиане! — отсалютовал я ложкой и закинул в себя первый глоток щец.

— Будь здоров, княже, спаси бог, на здравие, — нестройно откликнулась корчма.

Я ухмыльнулся и заработал ложкой.

Следом на столе возник печеный свиной бок с гречневой кашей, но после отменных щей я лишь вяло поковырял его. Козеля было встревожился, но жравшие с треском за ушами рынды быстро смолотили все до последней косточки, чем успокоили владельца.

Волк кинул монету, мы чинно попрощались и, провожаемые почтительным гулом, вывалились наружу. Толпа, собравшаяся у крыльца корчмы, немедленно сделала вид, что она тут случайно проходила, но двум вышибалам пришлось расчистить нам путь к коновязи. А вообще мне понравилось — солидное заведение, простая честная еда, никаких фокусов с суррогатами, тут за такое и прибить могут, содержатель со всем уважением, но без лишнего подобострастия… Жаль, нельзя часто такие выходы делать, не поймут.

На второй день розыска, когда поварня малость пришла в себя и отпала нужда есть на стороне (меня прямо заклевали бояре, пеняя, что не пришел к ним), ко мне практически вломились Чешок с Добрынским:

— Поймали!

— Кого поймали, бояре?

— Злодея! — выпалил Иван Чешок, радостно пуча глаза.

Ого как розыск тут работает! Или они кого на дыбе раскололи? Как оказалось, все несколько не так, как я себе представлял.

Тот самый сын боярский из Суздаля, когда явился на дядин двор «для проведения следственных действий», почти с ходу опознал в одном из служек суздальского же лиходея, сдристнувшего оттуда год назад. Поскольку тут ни о доказательной базе, ни о следственных экспериментах понятия не имели, служку немедля «взяли в железа» и вздернули на дыбу.

Ради такого дела меня даже потащили посмотреть на процесс здешнего дознания, в подвал кремлевской башни. Мрачное помещение с двумя узенькими продухами под самым потолком, даже не для света, а скорее для вентиляции, чадные смоляные факелы и пронизывающее ощущение сырости, который не могла истребить здоровенная жаровня с углями.

Служка уже висел под потолком на вывернутых руках, а голый по пояс детина деловито раскладывал кнуты и совал калиться в жаровню клещи. Да и запашок тут был прямо как на бойне — кровь, кровушка, кровища и блевота. Не знаю, есть ли запах у страха, но он тут чувствовался отчетливо. Недоброе место.

Мне поставили раскладной стульчик, дьяк сел за стол, детина тут же поднес раскаленный штырь из жаровни и запалил три лучины, после чего все так же деловито взялся за веревки и рычаги дыбы.

— Назовись, чей будешь, — проскрипел дьяк, оглядывая кончик пера.

— Псы… — прохрипел служка, но тут же взвыл, ибо детина легонечко надавил на бревно-качалку, служившее противовесом дыбе.

И пошло-поехало, свистел кнут, подсобники таскали ведра с водой, которой отливали впавшего в беспамятство испытуемого. Дьяк с гордостью поведал, что детина может кнутом и убить с одного удара, а уж дух вышибить легко и просто.

Служка держался, пока дело не дошло до клещей. Детина даже не жег ими, всего лишь поднес раскаленный металл к голове, чтобы занялись волосы — и допрашиваемый поплыл. От запаха паленых волос меня замутило и, чтобы не проблеваться при нижестоящих, я махнул рукой и как можно более спокойно, сдерживая порыв скакать через три ступеньки, вышел наружу, где первым делом втянул в себя такой свежий и такой вкусный воздух.

Следом поднялся Волк, бросил на меня внимательный взгляд, но ничего не сказал. Из того самого продуха раздался истошный визг, я поморщился и бросил молочному брату:

— Скажи, чтоб потом ко мне с докладом.

Вечером, когда служку кинули в поруб и закрыли лаз тяжелой колодой, дьяк с чувством выполненного долга явился в думную палату с допросными листами. После угрозы пытки железом служка сдался и пошло-поехало — он действительно оказался суздальцем, а в Москву его наладила ни кто иная, как маман. Дальше сведения потекли широким потоком — к ней он попал полгода тому назад с «рекомендацией» от Василия Юрьевича, князя ранее Суздальского, а ныне Шуйского. Вот же семейка! Два месяца служка провел в Ростове и только потом явился к управителю двора Юрия Дмитриевича.

Интересное кино получается. Служку маман сосватал князь Суздальский, а она употребила далее. Интересно, зачем? Устранить конкурента любимого сыночка? Но ведь есть еще Дмитрий Юрьевич… Значит, его надо срочно упредить.

— Вот так, бояре, а вы еще дивились, зачем со стороны людишек брать, — усмехнулся я.

— Правда она себя всегда покажет, — согласно продудел в бороду Чешок.

Гонца к Шемяке отправили вслед первому, ускакавшему с вестью о смерти Юрия. Отправили не одного, а с небольшим конвоем, поскольку я настоял на том, чтобы те самые третные деньги передать наследнику сразу — сто пудов ему на войне они очень кстати будут. Еще ему отписали, что за ним закреплено место дяди в думе, что его доля в Москве временно передана под управление митрополита, чтобы он все доходы сберег. И что как только он вернется, надо приниматься за реформу третного управления.

Когда страсти малость улеглись я, наконец, принял просившегося ко мне уже третий день гостя сурожского ряда Андрея, Шихова сына. Купчина явился с подношением — сабельку дамасской работы мне, аксамитовой ткани Маше — и, самое главное, с письмом от Никулы!

По объему оно могло составить небольшую книжку, писал хартофилакс подробно, начиная с обстоятельств путешествия «с нужею дошли устья цареградскаго, тогда бывает ветер великий и валове страшнии», и продолжая наблюдениями о жизни русской колонии в Константинополе, цен на рынках, повадок заселявших Галату генуэзцев и всего прочего, непривычного взгляду.

Русских в широком смысле, то бишь из всех княжеств, включая литовские, в Царьграде хватало. На чужбине они не особо считались кто кому ратен или немирен, а предпочитали жить все вместе, в районе вокруг церкви Иоанна Предтечи у Фанарских ворот, почти на берегу Влахернской гавани Золотого Рога. Райончик ни разу не центральный, но зато дешево и все вместе. И задиристые фряги, коим одряхлевшая империя даровала права экстерриториальности, сюда не заходили, потому как где-где, а у русских выхватить в торец в любом веке было как здрасьте.

Писал хартофилакс и о смешном случае, когда некий русич заступился за девицу, обижаемую на улице сирийскими купцами и раскидал их в одиночку, уронив одного мордой в каменную мостовую, сломав другому руку, а третьего пинчищами согнав по лестнице вниз. Сам герой отделался только порезанным плащом, который ему немедленно поправило землячество, зато с той поры сирийцы на рынках очень привечали русских. Землячество вообще стояло крепко.

Главное же дело, ради чего и затевалась поездка, шло так себе — в Пандидактерион приняли только одного отрока, как писал Никула, из-за желания византийского чиновника получить слишком большую мзду. Зато остальных обучали в школах менее прославленных, причем приняли туда и нашего, и отправленного Герасимом еще из Смоленска, и сироту из землячества, под обещание Никулы забрать его с собой в Москву. Оптимизма, впрочем, Никула не терял — чиновника рано или поздно сместят, а новый может оказаться посговорчивей.

Зато хорошо пошло с набором мастеров и образованных людей, пожелавших переселиться под мою руку — много их бежало с Балкан от турок и ошивалось без дела в Константинополе. С помощью земляков Никула, молодец такой, организовал своего рода экзаменацию и брал кандидатов не по их собственным рассказам (сам себя не похвалишь — никто тебя не похвалит, ага), а по результатам испытаний или экспертных заключений.

Главным приобретением стал Кассиодор из Мореи, строитель и механик. Еще очень порадовал мастер по работе с металлами Лука Болгарин, умевший чеканить монету. Были умельцы «пансырей добрых, плинфы и стекла, осадных махин, литья бронзового и прочего», числом еще шесть человек, но Никула почему-то очень убивался, что не нашел ни единого шелкоткача.

С шелком у нас точно ничего не выгорит — откуда коконы брать, а даже если взять, то как их растить в нашей холодрыге? Да и Сицилия с Венецией этот рынок, как оказалось, прочно застолбили. А вот то, что в Европе есть большой и постоянный спрос на диких соколов, это интересно, этого добра у нас хватает, можно попробовать.

Старательный Никула впихнул в письмо всю показавшуюся ему ценной информацию, в том числе дошедшие до Царьграда расклады в Италии и Священной Римской империи, где впервые мелькнуло знакомое имя — некий Козимо Медичи стал во главе города Флоренции. Завершалось все известием, что первую партию навербованных хартофилакс отправит с купцами через Сурож, а со второй, через полгода, тронется в путь сам.

Но первым из мастеров в Москву поспел привезенный Патрикеевым из Твери Кречетников. Принял я его на бегу, пора было ехать в Ростов, но сам факт, что разговор с самим великим князем состоялся не где-нибудь, а в теремном дворце, привел в офигение не только пушкаря, но и мое окружение. Так они и таращились друг на друга в думной палате — Кречетников, нервно мявший шапку темными руками с намертво въевшимися крапинами окалины и разодетые в дорогие наряды с золотым и серебряным шитьем бояре. Ничего, привыкайте, не одними феодалами земля стоит.

— Вернусь через две недели, покамест выбирай, где пушечный двор ставить, — озадачил я гостя, — да каких амбаров, литейных и кузен там срубить. А ты, Андрей Федорович, проследи, чтобы мастеру ни в чем стеснения не было.

Голтяй солидно кивнул. По-хорошему, его бы придать Кречетникову в помощь, но это уже настолько поперек всех обычаев и традиций, что однозначно взбунтуется. Значит, зайдем иначе.

— Объявите на Торгу, что тверской мастер Кречетников слово великого князя исполняет, чтоб всяко ему помогали.

Ну и поехал в Ростов с малой дружиной, нанести визит маман. Помимо Гвоздя-Патрикеева ехал с нами и Образец-Добрынский, прозванный так за необыкновенное сходство с отцом, Федор Андреичем. Звали парня, как и меня, Василием, было ему лет тринадцать и он так гордился оказанной ему честью и рвался вперед, что ехавшему с нами отцу приходилось его все время одергивать. И только когда ему доверили везти тул с допросными листами, остепенился.

Еще с нами ехал доверенный келейник Герасима с письмом к ростовскому владыке.

А я решал кадровую задачу. Суздалец мало того, что опознал лиходея, еще и неплохо показал себя при опросах, как и Чешок, но боярин вообще мужик на редкость толковый. И вот есть у меня два кандидата на роль главы сыска, но оба не годятся. Ежели я назначу Чешка, то всем все «сразу станет ясно» — сговор, траванули Юрий Дмитрича, следствие запутали, а теперь Василий Московский в благодарность Ивана Чешка приблизил.

Суздалец всем хорош, да к тому же лет на двадцать моложе, то есть его будет легче выучить кое-каким приемчикам, известным мне с банковских времен. Но он суздалец, то есть может быть связан с Шуйскими. А это слишком опасная связь, чтобы такого человека допускать к себе близко. Нелюбие у нас с суздальско-нижегородско-шуйским домом, давнее, лет сто ему и продолжаться ему еще лет двести.

Так вот и доправились до Ростова, до епископа до Ефрема. Прочел он грамотку от митрополита, пошевелил полуседыми бровями, чуть было не зачесал в потылице, но вовремя спохватился и руку с полдороги к затылку перевел на лоб и перекрестился.

В пристроенном к Устретеньскому монастырю тереме Софьи уже творился шум и гам, московские ратники всех, кто попадался под руку, вышвыривали на двор и сгоняли в угол. Там уже сидели и лежали на земле те, кто рискнул оказать сопротивление, сверкая побитыми мордами и баюкая вывернутые руки. Один так вообще успел за саблю схватиться и теперь валялся без сабли прямо посреди лужи натекшей с него крови. Простые нынче времена да суровые — попробуй вякни чего поперек сыну боярскому «при исполнении», живо клинком располосуют.

На урундуце — площадке крыльца уже не осталось никого из Софьиных и я, прыгая через ступеньку, взлетел наверх и дальше, сквозь растворявшиеся передо мной как по мановению двери, в крестовую палату, куда привели маман.

Сдала она за последний год сильно, ей и так почти шестьдесят пять лет, да тут еще любимый сынок Васенька в глушь загнал, от привычных дел отстранил, оставив только вышивальщиц да прочих мастериц. То есть была себе великая княгиня, хоть и вдовствующая, рулила почитай целой страной, а ныне только пелены да пологи в монастыри шьет, больше и заняться нечем. Сгорбилась, ссутулилась, да еще платком замотана так, что я попервоначалу чуть не обознался, блеска в глазах прежнего нет, но злость осталась. Вот прям классическая бабка со скамейки у подъезда, — сделать уже ничего не может, только шипит и числит всех наркоманами да проститутками.

— По здорову ли… — начала маман дребезжащим старческим голосом.

— По здорову, спаси бог, — я не стал разводить политесы и сразу брякнул на стол кожаный тул с допросными листами, раскрыл и вытащил протоколы.

— Вот.

— Что это? — махнула маман ближней боярыне принять листы.

Та было сунулась вперед, но я отвел руку.

— Не стоит, — и повернулся к боярыне и стоявшей у нее за спиной чернавке, — пошли вон, с матерью говорить буду.

В слезы маман ударилсь сразу же, столо мне выкатить предъяву. Рыдала, но краешком глаза косилась — как сыночек реагирует? А я реагировал плохо, добивал ее показаниями и суздальца, и выбитыми из лиходея на дыбе, и прочими.

— Зачем? — наконец задал я главный вопрос.

— Чтобы никто не смел у тебя великий стол оспаривать! — неожиданно твердо сказала Софья.

— А Дмитрий? К нему тоже подсылала?

Маман поджала губы и отвернулась, совершенно по старушечьи вытирая глаза кончиком расшитого платка-убруса.

— А о том, что меня дядеубийцей посчитают, не подумала? Кого к Дмитрию слала, говори! — рявкнул я, не сдержавшись.

Софья зарыдала в голос, я вернулся к двери, приоткрыл и коротко потребовал воды.

К вечеру Ефрем закончил пострижение маман под именем Ефросиньи, жилье ей выделили в самом монастыре, подворье, отстроенное рядом, пошло как вклад. Челядь, приживалок, чернавок, сенных боярынь разогнали за исключением трех, согласившихся постричься вместе со своей хозяйкой. Игуменье монастыря настрого наказали пресекать всякую переписку и гостей. И в Литву к Шемяке помчался третий гонец, уже с деталями и подробностями.

На обратном пути у Переславля Добрынские свернули по свои вотчины, что на полпути к Суздалю. Мы же никак не могли миновать Троицу, посмотрели на мои экономические эксперименты и уже спокойно доехали до Москву куда, как оказалось, слухи о пострижении Софьи добрались раньше нас самих. Вот интересное дело, ни тебе телефона, ни мессенджеров с электропочтой, ни даже завалященького телеграфа, а случись чего — назавтра вся Русь знает! Чудеса, да и только.

Народ московский кланялся да шапки ломал, когда мы ехали мимо, не по обязанности, а со всем уважением — правильно князь поступил, нашел и покарал убийцу дяди, но родную кровь не казнил, а запер в монастыре. И сдается мне, что я сдал некий важный экзамен и никак больше не «Васенька».

Глава 15

Сейчас мы будем вас убивать и грабить

Кто из многочисленных татарских царевичей пошел ополониться на Русь, я так и не понял, именем Нурдавлет, а чей он сын-брат, сам черт ногу сломит. Потомков Чингиза, кто имел право называться «царевичем» развелось как у нас князей, куда ни плюнь — непременно в титулованную особу попадешь. Тем более в нынешних раскладах, когда и собственно «царей» в Орде аж трое — Улу-Мухаммед и его противники Кичи-Мухаммед и Сеид-Ахмат. Первые двое вообще тезки, Улу и Кичи — приставки «большой» и «малый», чтобы как-то их различать.

Количество набегов строго зависело от крепости власти в Сарае — сильные ханы проводили политику «Это наша корова и мы ее доим» и никому не позволяли резать курицу, несущую золотые (вернее, серебряные, с золотом у нас традиционно плохо) яйца. Так что последние десятилетия татары на Руси появлялись исключительно «по приглашению» князей, подсадить на стол или принять участие в усобице; набеги, если и случались, то мелкие, силами какого-нибудь забубенного мурзы и лишь на самое приграничье.

И беда не в том, что жгут и зорят все подряд, а в том, что угоняют людей, коих и так до слез мало в громадном лесном краю от студеного моря до степи. Гонят полон в Сарай и в Кафу, режут по дороге обессилевших и обезножевших наравне с угнанной скотиной, отчего за каждым отрядом идут стаи волков и летит воронье. Выживших продают за бесценок перекупщикам, а уже они и туркам, и генуэзцам, и даже византийцам, всем нужны рабы, гребцы и слуги. Кого-то успевает выкупить из неволи епископ Сарский, но мало, мало таких и пока не встанет прочный барьер набегам, серьезно развивать экономику можно только на севере, у Белозера или Вологды, куда не достают татары. Но там холодно и там не родит хлеб…

Вот в бардаке ордынского троецарствия, да еще и с непонятной пока позицией Литвы, нашелся ухарь, решивший, что раз верховной власти нет, надо пользоваться, собрал мурз и беков, да тронулся в набег. И как бы это не первый звоночек — вертикаль власти в степи разбалтывается и жди теперь других таких же ухарей. Все в мире связано, все уравновешено — бардак в Орде хоть и дает возможность задерживать выплату выхода, а то и вовсе не платить его, но требует вкладываться в оборону южных рубежей.

И как всегда здесь, тягучее течение времени, где все делается не спеша, где каждого нужно пинать, прерывается появлением заполошного вестника и всех словно бьет током. Тревогу подняли верховские княжества — Нурдавлет шел как раз по спорным между ними и рязанцами землям, выводя чамбулы на Сенькин перелаз через Оку, что у впадения Лопасни. Гонец верхом добежал до Серпухова, оттуда к броду кинулся шурин, послав ко мне за подмогой. И вот, собрав едва тысячу сабель, всю наличную в тот момент силу, мы помчались на юг, сгребая по дороге детей боярских и разослав вестонош в прочие волости. Потому как если мы не удержим татар у Оки, то ничто не помешает им ломануться прямо на Москву.

Город мгновенно наполнился беготней, ором и суетой, но привычный глаз легко бы уловил некую упорядоченность, и уже через час первые отряды прогрохотали по наплавному мосту в Замоскворечье, следом на телегах потянулся обоз, а в Москву продолжали стекаться поднятые недоброй вестью ратники, бояре и сыны боярские…

На Оку мы не успели — Василий Ярославич потрепал татар на броде, дав время своим людям попрятаться по лесам или добежать до Серпухова, где и сесть в осаду, но, видя, что ему не выдюжить и не прикрыть все переправы, отступил в сторону Москвы.

— Все правильно содеял, княже, — успокаивал я шурина. — Татаре пришли за полоном, город осаждать не будут. Нам же думать надо, как им загребущие ручонки-то укоротить.

— Много их, тысячи три. А у нас полторы от силы.

Эх, жаль нет с нами Федьки Пестрого, в Литве геройствует. Куда как толковый воевода, а поставленный вместо него князь Оболенский еще незнамо как себя проявит. Разве что кликуха «Косой» теперь его без всяких сомнений, поскольку наш общий покойный тезка не успел оттягать ее себе.

— В Лопасненской волости встретить, — уверенно посоветовал Добрынский, — там у Добрятина на Пахре брод, а дальше три лесочка клином, вот они и разделятся. А мы им в бок ударим и по частям вырежем.

— А ну как на Москву прорвутся?

— Так города им не взять, а с полоном мы обратно не выпустим. А можно весь обоз, как чехи Шемякины баяли, сцепить кругом и поставить им поперек хода, пусть лезут, зубы ломают. А там и остальная сила подойдет.

Так и порешили и двинулись вперед, в надежде перехватить татар, когда они начнут переправу через Пахру. Навстречу потоком текли беженцы, угонявшие скотину, изредка попадались телеги, которые Федор приказал изымать, а я велел выдавать и без того пострадавшим людям по серебряной копейке за каждую. В потоке мелькнуло знакомое лицо, я махнул рукой и к стремени, ломая шапку, приблизился мужик в полосатых портах, заросший по самые глаза густой светлой бородой.

— Чей будешь?

— Якунка Семенов сын, великой княгини бортник.

— Откуда бежишь?

— Так с Оки, повелением княгини Марьи новые борти там ладили, с рамками.

— Целы?

— Не знаю, княже, — потупился мужик. — От татаровей мы убегли, а что с пасекой бог весть.

Вот тебе и развитие экономики. Про рамочные ульи в мое время все знают, я и затеял делать не привычные тут борти да дуплянки, а пересадить хотя бы великокняжеские пасеки в ульи с крышками. И сейчас, похоже, моя затея накрылась из-за того, что каким-то тварям на Средиземном море не хватает гребцов на галерах.

— Ну, помогай бог, — тяжело вздохнул я.

— Спаси бог, княже, — поклонился бортник. — Только прикажи мне рогатину какую выдать, посчитаться хочу.

Утром, в росе и тумане, мы тихо втянулись в лесок над Пахрой.

— Ждем знака, — еще раз объяснял каждому из воевод Добрынский. — Как только увижу, что первые чамбулы оторвались, бьем тех, кто на переправе. Чем дружнее ударим, тем быстрей вырежем.

— А коли первые развернутся?

— Они с обозом сцепятся, не до того будет.

Я зябко повел плечами и обернулся — Волк и рынды стояли за плечом и всем своим видом внушали уверенность. Ну да, мне в бой не лезть, только «быть при ставке», а командует моим именем Федька, ратные его знают и любят. И верят ему, что еще важней.

Шурин встал во главе своего серпуховского полка, Оболенский принял подошедший коломенский, Федор Добрынский с москвичами взял центр, ну а мое дело — при запасном полку сурово супить брови.

Ветер сдул с луга утренний туман и по травам, топча их и белые головки нивяника, синие васильки и желтые звездочки зверобоя, пошла под свист и визг татарская конница.

Орда. Кто в чем — беи и мурзы в шлемах, в дорогих пластинчатых доспехах, нукеры по большей части в кольчугах да мисюрках, все с саблями да копьями. Но большая часть в лучшем случае в стеганых боевых кафтанах, а то и просто в бараньих тулупах. А их оружия — лук и палица. Ну и ременные веревки с арканами.

Не противники они тяжелой боярской коннице, но только если не убегают. На тяжелых конях, в тяжелых доспехах легкого всадника пойди, догони. Может, и нам так надо, не рыцарской конницей, а облегченной, степного типа?

Мысли мои отстраненные текли ровно до той минуты, когда с севера, где ждал наш первый гуляй-город, донслись далекие крики, пришло наше время.

Взревела труба, с испуга я чуть не свалился с коня, а внутри забился и заблажил со страху Васенька и только усилием воли я загнал ужас внутрь и не дал себе дрогнуть. Да и Волк, как чуял, подобрался поближе, чтобы перехватить поводья, если что.

Взвился красный стяг Всемилостивейшего Спаса, все три полка наметом кинулись на только-только выбравшихся из воды татар. Толпа кочевников еще не успела разобраться по десяткам и сотням, и в первом же напуске ее легко разрубили на несколько частей, пройдя насквозь. Я видел, как Федор и оба Василия разворачивают своих ратных, сбивают их в плотную лаву и ведут во второй напуск.

Чамбулы, даром что их застали врасплох, все равно выстроились в подобие боевого порядка и даже, понукаемые криками разодетых мурз, сами двинулись вперед. Со стороны Добрынского заорали «Москва!», клич подхватили и остальные, конные понеслись навстречу друг другу, а в стороны разбегался невеликий полон, который татары успели набрать по дороге.

Плотная масса степняков, сверкая саблями, уже не помышляла о привычном бое стрелами — теперь все зависело от того, кто искусней и яростней в рубке. Две стены, и не думая уступать или отворачивать, сшиблись в звоне железа, вытаптывая всю луговую красоту. Я, сжав зубы, смотрел, как дыбятся и падают кони, как брызжет кровь, как упавшие на последнем издыхании силятся достать врага саблей или копьем. Общий рев и лязг стоял над недавно мирным полем.

В середине свалки рубился Оболенский, пробиваясь со своими к главному мурзе и вокруг него стеной шли коломенские и серпуховские, московские и дмитровские, шли русские и уже одолевали!

— Слева! — страшно закричал Волк и я дернул головой.

Оттуда, от обоза накатывалась еще одна татарская лава, видно, передовые отряды либо не дошли, либо недостаточно увязли в бое с гуляй-городом. Вот сейчас они врежутся в бок нашим и сомнут, и стиснут меж молотом и наковальней.

Васенька требовал бросить все и бежать, но я вдруг вспомнил порушенные ульи и весь ужас в мгновенье ока вскипел и переплавился в дикую злобу, сабля сама вылетела из ножен и с криком «Москва!» я помчался навстречу врагу.

Следом загремели копыта засадного полка.

Мы врубились в татар, когда они еще не успели толком развернутся и сразу вокруг взбурлила резня и сеча. Я рубил и вертелся, Скала храпел и скалил страшные зубы, вокруг с криками бились рынды. Взвился аркан, но в толчее упал бестолково, только помешав своим и вот уже его хозяина наискось развалил саблей Волк.

Краем глаза увидел, как светловолосый мужик в полосатых портках, добыв где-то копье или рогатину, не побег в чащу, а наоборот, выскочил в самую гущу и ловко тычет острием в спины занятых схваткой татар, сшибая одного за другим с коней и добивая на земле.

Крики, топот, сбитые малахаи, залитые кровью оскаленные рожи, сверкание сабель, копыта вставших на дыбы коней, смерть и ад со всех сторон. Мужик успел свалить еще двоих, прежде чем его заметили, татарин выскользнул из свалки и развернул на него косматого коня, и тут я признал того самого Якунку.

— За мной! — не думая заорал я рындам и рванулся на помощь.

Как я уклонился от копья, не понимаю, оно скользнуло выше плеча, пропоров наброшенный на кольчугу кафтан и застряв в нем, я даже не рубанул, а отмахнулся от противника, успев увидеть злые узкие глаза, узкие усы и черную бородку, и мельком подумав, что парень слишком хорошо выбрит и подстрижен. Он бросил копье и потянулся за саблей, но не успел — я тычком вогнал лезвие ему в глаз.

— Москва!!! — переполняющая меня злость вылилась в безумном крике и вокруг тысячеголосо ответили «Москва!!!»

За спиной падал заколотый татарин, сбоку сверкнула сабля, я нырнул к шее коня, отбил другой удар, ударил Скалу бодцами-шпорами и он могучим прыжком вынес меня к той промоине, куда Якунку уже загнал татарин. Мой удар пришелся ему по плечу, не пробив куяк, но точно отсушив руку, чем мгновенно воспользовался бортник и воткнул рожон супостату в бочину.

Обратно в свалку мы врубились плотной группой, раскручивая над головой сабли и с ходу рассекли группку татар. С боков на нас сыпались удары, пару раз меня ткнули копьем, но выдержал доспех, мы же, добивая поверженных и перепрыгивая упавших ломились туда, где бился Федька и где нарастал победный рев.

Меня со всех сторон уже обгоняли московские ратные и в этом потоке я отстраненно заметил, как играет красным лезвие воздетого клинка, разбрызгивая алые капли. Волк сошелся со здоровенным детиной в косматом малахае и теперь они оба, не обращая внимания на свалку вокруг, рубились, не давая противнику выйти из схватки. Я с замиранием сердца увидел, как татарин, сверкая дорогим доспехом с насечкой золотом, схватил Волка прямо за руку с саблей и вывернул ее, но брат исхитрился левой выдернуть нож и ткнуть в только ему видимую щель. С боков сверкнули сабли и упали оба.

Но мы одолевали, и рында, свесившись с седла, подхватил Волка и вытащил его наверх. Татары еще рубились, но падали все чаще, обнажая все больше прорех в строю и вот уже самые хитрые стали заворачивать коней, чтобы уйти, утечь, спрятаться…

Рать Нурдавлета побили почти всю. Протяжно гудели трубы, подошедшие к гуляй-городу владычный и переяславский полки вступили в дело прямо с ходу и Нурдавлет, видя, что его перевес улетучился, подал назад, к броду, где его отступавшие в беспорядке воины, бросая добычу и запасных коней, напоролись на пьяных от крови ратников Добрынского.

Оболенский еще трижды водил полки, к вечеру в седле держалась едва ли половина тех, кто начинал бой утром, но поле от Пахры и версты на две на север было густо усеяно трупами. Безумный кураж, на котором прогнули вдвое сильнейшего противника, теперь, когда мы превосходили татар в числе, не оставил степнякам ни одного шанса. Рубка перешла в избиение, татар резали будто волки овечье стадо, немели руки и глаза заливало потом, но ратники рубили, рубили, рубили… Даже те, кто успел выбраться за Пахру и Оку, ушли недалеко — их чуть позже перехватили и добили рязанцы.

Воеводы с горящими глазами, в посеченных и пропоротых доспехах, залитые своей и чужой кровью, съезжались под водруженный над побоищем великокняжеский стяг. Василия Ярославича поддерживал в седле пожилой воин, не иначе, дядька князя — шурину крепко досталось по голове и его мутило и качало. Шатало и коней, стремянные сразу же взялись вываживать скакунов и оттирать их от остро пахнущей пены.

Недавние полоняники выходили из леса, некоторые истово молились, но большинство сразу включилось в работу. Старые, опытные воины привычно сбивали их в артели и направляли носить и перевязывать раненых, раскладывать костры, готовить варево, а то и обдирать трупы татар от доспехов и прочих ценных вещей.

Бросив все воинские дела на князей и бояр, я кинулся разыскивать Волка и нашел его недалече, лежащего на раскатанной по истоптанной траве кошме. Глянув на него, чуть не свалился в обморок — все мы после такой рубки не красавцы, но Волк выглядел ужасающе. Весь покрытый черной запекшейся коркой, он прижимал к голове наполовину срезанный лоскут кожи с волосами, из-под скальпа сочилась кровь и виднелись лицевые мускулы. Увидев меня, травник затянул чистую тряпицу на плече еще одного раненого и подошел поближе.

— Тяжелых ран, слава богу, нету, но вот лоскут бы срезать…

Ну да, сейчас. А потом мыкаться, затащат ему в открытую рану инфекцию или нет. Ладно, была не была. Как раз на такой случай я и собирал себе аптечку — лубки, бинты, шелковую нить, иголку и, самое главное, спирт. Набулькав свою походную серебряную чарку до краев, я подал Волку:

— Залпом.

Волк понюхал, опознал знакомое зелье, выдохнул и опрокинул в себя, я тут же вложил ему в руку глиняный стаканчик с водой. Пока он откашливался и прочухивался, я вправил нитку в иголку и залил их тем же спиртом в мисочке.

Солнце еще не собиралось падать за горизонт и света хватало, так что я скомандовал Волку взять в зубы деревяшку, рындам крепко держать стремянного, демонстративно пробормотал молитву, перекрестился и приступил.

Два раза протер спиртом руки, аккуратно отогнул лоскут кожи, проверил, не попала ли грязь и протер спиртом все вокруг раны. Видно, попал на ободранное место — Волк дернулся так, что чуть не сбросил четверых рынд, пришлось звать на помощь еще людей. Подоспевший травник протянул баклажку и на немой вопрос ответил:

— Отвар купальницы, рану промыть.

— Отвар чего?

— Купальницы, романовой травы.

Я нюхнул — вроде ромашка, ладно, поверил местному специалисту и принялся проливать срез. Волк рычал, но один из рынд крепко держал его голову, да и спирт внутрь начал свое дело, и я принялся шить. Страшно мне было еще больше, чем в сече, там махнул — и дальше, а тут надо прилаживать лоскут на место, несмотря на рывки закусившего кляп Волка, да еще унимать дрожь в руках…

Закончил операцию и еще раз промыл все спиртом (на этот раз получилось получше — Волк крепко захмелел, да и притерпелся к боли), и тут я вспомнил слово «дренаж» из читанного нам в банке курса первой помощи. Чертыхнулся про себя, плеснул спирта на нож, сделал несколько крестообразных надрезов-проколов в лоскуте, чтобы мог выходить гной, и перетянул голову не просто чистыми, а вымоченными в спирте и высушенными тряпицами из своей «аптечки», закрепил повязку и попросту рухнул на кошму рядом с пациентом.

Отдышатся мне не дали — потащили разбираться с полонянниками. Большинство из них были из верховских княжеств, несколько рязанцев, десяток-другой татары успели ухватить уже здесь, на московской земле.

— Всем стоять здесь три дни, хоронить, — приказал я собранным в кучу мужиками и бабам. — Кормить будут. Потом кто хочет домой — воля ваша, ступайте. Кто желает ко мне — приму всех.

— Так на голое место чтоль? — осведомился из толпы мужик в порваной рубахе.

— В княжеские села. На первое время так, потом избы срубим. Да с обзаведением поможем. А кто себя в работе покажет, могу и старшим взять.

Мужик поклонился.

— Думайте, три дни у вас есть.

Убедившись, что все идет заведенным порядком, я с грехом пополам добрался до стяга, где подоспевшие обозники уже разворачивали шатер и буквально свалился с коня на землю рядом с Волком.

— Княже? — заботливо спросил кто-то из рынд.

— Налей, — махнул я рукой в сторону фляги со спиртом. — И воды дай.

И нас, вусмерть пьяных, к вечеру стало двое.

По дороге в Москву на следующий день я все думал — а может, действительно, перенести столицу подальше? Сейчас это просто, город еще не привязан намертво сетью железных дорог и не придавлен миллионной численностью жителей, тем более в недавней истории великий стол свободно перемещался между Владимиром, Москвой, Тверью и так далее. Где великий князь — там и столица, в Углич, например, прямо на Волгу… Татары туда не добираются, от Твери нынче сторожиться незачем, построить даже не кремль, а просто серьезный замок и в нем же хранить казну.

В первую свою поездку во Францию я выбрался посмотреть замок Пьерфон. Просто потому, что небезызвестный Портос был сеньор дю Валлон де Брасье и де Пьерфон. Обычный такой средневековый замок, экскурсовод, правда, малость попортил впечатление, рассказав, что его восстановили в XIX веке под руководством архитектора-фантазера Виоле ле Дюка, то есть, выглядел замок вовсе не так, как в средние века, а так, как посчитал «правильным» реставратор.

Красота же — сто на сто метров, толщина стен пять-шесть метров, восемь мощных башен, донжон, дом, службы, подвалы… эх, я аж зажмурился от сладкой мечты. И чего я не французский феодал? Впрочем, нет — там сейчас та самая Столетняя война, вероятность получить в бок острое железное пырялово куда больше, чем на моей нынешней позиции. Так что нафиг-нафиг.

И с мечтой о замке пока придется расстаться, слишком дорого. Деньги-то наскрести можно, и камня по Волге доставить тоже, да в конце концов, нажечь кирпича, Дима говорил, что у него производство уже есть, но никто не поймет, если я отгрохаю себе каменный домишко и не построю ни одной каменной церкви. То есть, расходы можно смело увеличивать вдвое. И урезать другие статьи, в том числе вложения в экономику, в оборону и тем самым замедлять развитие. А его замедлять никак нельзя, отставание от Европы уже заметно и если не поднажать, станет еще большим, что выльется в разные неприятности типа поляков в Кремле.

Но идея о переносе столицы витала не только у меня — достаточно вспомнить царя-реформатора, да и Грозный страной правил из Александровской слободы. А один коллега, родом из Вологды, рассказывал, что вроде бы Иван Васильевич собирался перенести столицу к ним, но его чуть не пришибло кирпичом на строительстве собора и царь как-то быстро охладел к этой идее. «А с тех пор в Вологде больше ничего значительного не происходило» — грустно закончил рассказ коллега. Так это же и замечательно! Отличное место, значит!

Если с Шемякой мир-дружба-жвачка, то опасаться с этой стороны нечего, а с другой вообще хрен кто достанет, рядом Белозеро с железом, по Сухоне прямой путь в Двину и дальше, в Белое море, из которого можно торговать в обход Ганзы. На восток — Вятка и Пермь, и Урал, и Сибирь, и меха и железо с медью…

Только хлеба нет на Вологде и хрен знает, сколько еще не будет, пока малый ледниковый период не закончится. А значит, у проекта начисто отсутствует та самая продовольственная безопасность и будет, как с Новгородом — его, несмотря на все богатство, держали за глотки «князья низовские земли», контролировавшие подвоз хлеба.

Глава 16

Сияющие дали

После набега я окончательно понял, что нужно срочно и плотно браться за экономику. Война войной, но без надежного базиса все планы и хотелки могут накрыться даже не медным, в силу отсутствия меди, а глиняным тазом.

И самое главное — я ведь могу сдохнуть в любой момент. При нынешней медицине, вернее, при откровенно безумных методах, именуемых лечением, любая болячка или царапина легко сведут в гроб. И что тогда, все затеи псу под хвост? Нет, есть еще Дима, но он больше насчет саблей помахать.

Значит, нужно все мои затеи подкрепить эдакой «партией великого князя», только экономической. Избранной радой по развитию производительных сил. Чтобы не «Молчан, варить мыло — шагом марш!», а лично заинтересованные и обладающие властью люди впряглись в задачу и понимали весь грандиозный замысел пятистолетки в три года. Или хотя бы в тридцать.

Обдумывать свои дела я привык в длинных поездках — шагает или рысит Скала, тело привычно и совсем без участия мозга привстает в стременах, чуть сзади пылят рынды… Немного тревожно из-за отсутствия Волка, у него плохо приживался лоскут, гноился, куда уж тут ездить. Но все равно, к Троице он меня отпустил только после скандала, пришлось первый раз в жизни повысить голос на брата, чтобы не дурил.

Дорогу я уже знал наизусть, все остановки выверены, я даже специально выкупил парочку сел у бояр, чтобы регулярные поездки совмещать с регулярными инспекциями в этих вот «образцовых хозяйствах». Вот еду и думаю, думаю…

Во главе поставлю Машу. Хозяйственная, организованная, мало того, выучила двойную бухгалтерскую запись, на которую я натаскал ее и моего казначея Григория Ховрю и сына его Владимира. Семейка эта, с выездом их деда Стефана из крымского княжества Феодоро прочно прописалась в Москве на позиции наследственных казначеев. Да еще в уникальном статусе «гость да и болярин великого князя» — то есть, сурожский купец с правами боярина. А мне как раз надо этот статус сделать не уникальным, наставить побольше моих бояр на стезю предпринимательства. Так что Ховрю, который в курсе всех моих экономических проектов, тоже включаем.

Дионисия, троицкого келаря — обязательно. Он во главе селекционного дела, да и сам из купеческой семьи. К нему в пару Савватия из Устюга-Железного, еще надо бы Елагу из Лучинского… А! И Никулу — он ведь наверняка притащит кучу сведений из Царьграда, я специально его озадачивал. Годика три-четыре поработает рада и засажу его писать справочник по экономике, как там по гречески, ойкономикон? Или на русский перевести? Домо… закон? Не, домострой! Книга с этим известным названием еще не написана, я справки наводил, так что есть шанс создать несколько более прогрессивное сочинение, без лишних замутов с положением женщины.

Ну и второй уровень — старшие исполнители, вроде Молчана или Якунки-бортника. Я его после рубки не отпустил, характер у мужика виден, натаскаю — будет всем медовым делом рулить.

И пинать, чтобы не телились, а работали быстро, а то здесь все очень неторопливо происходит. Сейчас, на старте, каждый выигранный день обернется в будущем форой в годы, каждый лишний золотой — миллионами, каждый спасенный человек — тысячами и тысячами потомков. Эдакий расширяющийся конус. Ну и потери тоже — чего прощелкал сегодня, считай, из кармана у будущего вынул. Навсегда.

Я только тут впервые задумался, насколько мощны были предки — практически на голом месте, с горсткой людей, начав из полной задницы, из вассального недогосударства, построили колоссальную державу, постоянно отбиваясь от врагов на юге, западе и востоке. По счастью, на севере Ледовитый океан, а то и там пришлось бы обороняться. И вот теперь у меня есть шанс избежать хотя бы некоторых потерь, сделать страну чуть-чуть сильнее… Это ж черт его знает, где будут проходить границы России! Или не будут — вдруг получится эдакое «Великое княжество Литовское 2.0», православная страна, закуклившаяся в славянском центре и не шагнувшая ни в Сибирь, ни в Причерноморье, ни на Кавказ?

Нет, не может быть. Ну вот я же понимаю, что кровь из носу надо идти вниз по Волге и на Урал — так и предки не дурнее были, вон, Юрий Дмитриевич то же самое говорил. А движение встречь солнцу, коли начнется, остановится может только у Великого океана. И Новгород придется аннексировать, и на юг идти — ничем иным будущее противостояние с Крымом не разрешить, тут кто кого. Но что самое смешное, сейчас Крым нам скорее союзником будет, ну, некоторое время хотя бы. Потому как отделиться от Большой орды в одиночку не выйдет, а вот когда мы Орду уконтрапупим, вот тогда и начнутся систематические набеги. Так что надо бы крымцев придушить, пока они чайники, не то нам угонов в полон да сожженных городов и не перечесть.

Кстати, о сожженных городах, чего это так гарью пахнет?

Я выпал из своих дум и заозирался — спутники мои тоже вертели головами и, поднимаясь на стременах, пытались найти источник гари. Из-за деревьев послышался заполошный набат.

— Похоже, Радонеж горит, — высказался наконец сотник и добавил полувопросительно, ожидая моего решения: — Надо бы поспешить.

— Погнали! — я стегнул Скалу плеткой, жеребец ржанул и с ходу рванул наметом.

И точно, чем ближе к опушке, тем резче пахло чадом. Стоило нам вынестись из леса, как стали видны злые языки огня, весело скачущие по крышам городка.

На колоколенке колотил в било звонарь, сзывая окрестных на подмогу, а мы вборзе персекочили неглубокую Пажу, домчали до околицы и спешились — не тащить же коней в огонь!

Скинули коноводам поводья и кафтаны с охабнями, в одних рубахах кинулись вперед, в дым и поднятую беготней жителей пылищу.

— Метлы вязать! — проорал сотник и пятеро его воев кинулись резать кустарник и валить мелкие деревца.

— Ведра водопойные давай!

В невеликом нашем обозе таковых было два, кожаное и холщовое, и еще двое кинулись за водой к Паже.

Огонь гудел, в клубах дыма бегали радонежцы с баграми, ведрами и крючьями, меня оттерли в сторонку, чтобы не совался, а вся свита включилась в тушение пожара, сбивая огонь мокрыми метлами, таская воду из реки в горку, помогая растаскивать горящие клети…

Меня удержал приставленный ко мне молодший, а когда я попытался все-таки влезть, сказал просяще:

— Упаси бог что случится, княже, меня же Волк убьет…

Тьфу ты, и тут бдит братец.

Дышалось трудно, несколько изб огонь уже выел насквозь и меж черных бревен бил изнутри оранжевый жар. Сотник с крюком в руках командовал молодцами, кидался в дым, следом за ним растаскивали и волокли горящие бревна остальные, успевая при этом озираться — не сбег ли князь? Не сунулся ли в огонь?

Буйство стихии, неслышные на фоне треска горящего дерева крики, цепочка с ведрами от берега Пажи до самого верха горки, где стоял Радонеж, грозная стена огня…

Время от времени из багряного ужаса выскакивал кто из жителей или моих спутников, бегом влетал в реку и, мокрый с ног до головы, бросался обратно. Бог весть, сколько это продолжалось, но понемногу огонь затухал, его загоняли в углы, окапывали и проливали и не давали спрыгнуть с горушки вниз, туда, где стояли амбары и овины.

Управились к вечеру, отстояв запасы, потеряв избы мужиков и терем волостеля, коий выставил уцелевшие в глубоком подполе бочонки с квасом.

— Ништо, княже, отстроимся, — как один отвечали уставшие мужики, хлебая приготовленное женками варево, когда я обходил наспех устроенные шалаши погорельцев.

Вот тоже вызов, не слабее набегов — сколько всего в пожарах сгинуло! Все же деревянное, одна искра и города нет. Москва капитально многажды горела, дотла и не только после набега. Я ведь не зря грозился вешать за открытый огонь в городе, но пока не начнется массовое строение из камня или кирпича, все так и будет — пепелище, погорельцы, шалаши… Пожарные щиты, что ли, вводить? Багры да крючья хотя бы, но это опять утыкается в вопрос, от которого я скоро выть буду «Где взять железа и побольше, побольше?»

— Ништо, мужики покамест так поживут, к зиме землянок нароем… — успокаивал меня тем временем и волостель.

— Так вона, у тебя лес заготовлен, чего ж клети не поставить? — удивился я, указав на лежащие поодаль хлысты, не затронутые пожаром.

— То на твои, государь, хлева и амбары припасено.

— Перебьемся, строй для людишек. И вот что — поставь сразу кирпичный заводец, глина у тебя по берегам есть.

— Зачем? — удивился уже волостель.

— Печи класть с трубами, по белому, от огня бережение больше. Сведущего человека я тебе пришлю, пока глины накопайте.

— Так не управимся, столько дел же, а еще жать…

Сотский под моим взглядом уверенно кивнул — поможем, не впервой.

Утром, когда мы добрались до Троицы, там уже знали о пожаре в Радонеже и крепкий запах гари, исходивший от наших одежд, никого не удивил.

Дионисий-келарь часа два таскал нас с приехавшими ранее Ховриными по делянкам. Делился успехами и отдельно похвастался, что начал отбирать более крупных кур.

— А еще мыслю отбирать несушек, у коих яйца крупнее.

— Смотри, отче, и от каких петухов, бо всегда от двух родителей зависит.

Яйца тутошние смешные, мелкие, не как перепелиные, но не сильно-то и больше, никакого сравнения с моим временем. Мне, чтобы наестся с утра, хватало на омлет четырех яиц, а здешних уходит восемь! Кстати, омлет, вернее, яичную болтушку на молоке, я научил стряпух готовить, не дожидаясь прихода столь важного знания с запада. Чего там уметь-то — взбил яйца с молоком, сыпанул муки и вперед, на сковородку! Самое сложное, кстати, оказалось добыть нужную сковородку — тяжело тут с чугуниной, да еще с толстым дном. Спецзаказ, в общем. Ничего, Дима вроде бы нашел чеха, сведущего в металлургии, начнет Устюг свиное железо да уклад гнать в промышленных количествах, Дионисий выведет породу несушек… Вот только доживу ли.

После того, как келарь умелся по своим монастырским делам, мы засели в горнице княжеского терема, выстроенного для меня о прошлом лете, при распахнутых по теплу окошках, за столом с кувшинами разного квасу.

— Лепо, вельми лепо! — покрутил в руках склянку Григорий Ховря, почтенный старец с заметным и по сей день греческим акцентом.

Молодой да старый, со здоровенными ромейскими шнобелями, глаза черные, а вот мастью разные — у Григория кожа смуглее, а волос белее. И что забавно, так и в одежде — опашень темно-синий, а вот пуговицы серебряные, супротив светло-зеленого с костяными запонами у Владимира. Но обшлага у обоих шиты жемчугом одинаково — не иначе, одна мастерица делала, по тому же образцу.

Выехал Григорий еще с отцом уже лет сорок тому назад из крымского княжества Феодоро, которое — внезапно! — существует до сих пор. Писались Ховрины потомками этих самых князей и чуть ли не византийских императоров из династии Комниных, хотя это вряд ли, скорее всего, приврали при натурализации. Но люди весьма сведущие в «бизнесе и финансах», оттого и Стефан Ховря казначействовал, и Григорий Стефанович после его смерти пост унаследовал, и Владимир Григорьевич растет на смену в то же место. Двойную запись они у меня мигом просекли и немедленно внедрили — им-то проще, обученный персонал мал-мала имеется.

А стекло на пробу потихоньку начали дуть тут же, в Троице — как Дима скинул технологию, так и наладились. И не «вельми лепо», а кривенько и косенько, но зато свое, а не за бешеные деньги покупное. Лепо же будет, когда опыта наберутся.

— Кривовато, — в тон моим мыслям посетовал Владимир, приняв бутыль. — Фрягам да ганзейцам не продать.

— Верно, до немцев мы пока не доросли, — согласился я, — зато можем стеклянные бусы и безделушки выделывать.

— А зачем немцам бусы? — синхронно уставилось на меня семейство Ховриных. — Им пушнину подавай, сало да деготь с пенькой.

— Так у сыроядцев бусы на пушнину и менять.

Метода известная, опробована европейцами в покамест неоткрытой Америке. Причем она не требует завоевания а наоборот, крепко привязывает экономически. Мы же не протестанты, чтобы попутно индейцев сгонять с земли и вообще уничтожать, у нас все инородцы, мирные и немирные, до XXI века в сохранности дожили. Тот же академик на приеме в Кремле рассказывал, что ясачных (то есть таких, кто платил ясак — невеликий налог пушниной) злобное и в край тоталитарное Русское царство берегло, холило и лелеяло. Потому как источник экспортного товара повышенного спроса. Случалось, воеводы инородцев и примучивали, но это шло именно что вразрез с установками сверху. Конечно, в условиях индустриализации и урбанизации малым народам выживать непросто, ну дак это и не осознанная колонизаторская политика, а общемировой процесс. Нивелируются малые нации, никуда не деться.

Так что покамест поторгуем, а как возьмем эти земли под руку, точно так же установим небольшой ясак.

— А это что? — Владимир вытащил из ящичка коричневатый брусок. — Дегтем пахнет…

Григорий последовал его примеру и поднес к носу светло-зеленоватый:

— А этот мятой. Так что это?

— Мыло. С разными добавками, вот зеленое — хвойное, красноватое — с шиповником, но все с конопляным маслом.

Мыльное производство скакнуло вперед после того, как вместо оливкового мы решились попробовать растительное. Падла Колумб Америку еще не открыл и потому с подсолнечником у нас некоторые напряги, а самое распространенное ныне на Руси масло — конопляное. Ну и подключили к проекту травника, он насоветовал нам кучу душистых листиков-цветочков, но половину рекомендаций потом отозвал, сообразив, что от них может зудеть или сохнуть кожа.

— Не прогоркает? — деловито подгреб к себе все образцы Ховрин-младший и принялся их перебирать, щупать и нюхать.

— Пока не прогоркло, сварено полгода назад.

— А цена? В Царьграде бочку жидкого мыла за гривенку серебра продают.

— Гораздо меньше. Пуд твердого обходится в осьмушку гривенки.

— Эдак оно аж пушнины выгодней…

— Чему выгодней? — вопросил у отца Владимир.

— Тому, что объему меньше возить.

Взгляды на средневековую логистику у старшего и младшего Ховрина несколько отличались и они заспорили, не обращая внимания на мое присутствие и даже в запале временами переходили на греческий. Я понимал с пятого на десятое, язык-то я учил, только классический койне, а не крымский диалект, да и в торговых терминах и мерах пока не очень ориентируюсь. Надо бы и латынь выучить, но уж больно косо тут на такие занятия смотрят. Так что дождусь возвращения Никулы и будем придумывать, как сию беду избыть.

— А також, гости мои дорогие, у нас будет много воску, — порадовал я купцов еще одним товаром для экспорта, — только не сейчас, а летов так через пять.

Примерно за это время Якунка со товарищи устроит десяток-другой пасек, да и по вотчинам разойдется технология, позволяющая сохранять пчелиные семьи. А больше пчел — больше меду и воска.

— Воск это добре, но лучше бы свечи продавать, — немедля развил идею опытный Григорий. — Эргастерию великую в годном месте поставить…

Ага, это значит мастерскую или даже мануфактуру. Логично, продукт передела стоит всегда дороже, нежели сырье. Чисто Адам Смит, чьи воззрения мы в финэке проходили. Прав Ховрин — надо ставить промышленное производство, не железом же одним в Устюге заниматься. Мыльный, свечной, пушечный дворы, ткачей вот в кучу собрать, устроить им хамовный двор… Концентрация производства, переход к разделению труда, все по учебникам. И торговлю тоже концентрировать — покупать много, тем сбивать цену, продавать тоже много, давить рынок, устанавливать монополию, — вбросил я Ховриным давно задуманное о купеческой компании.

Раньше-то они, небось, нашли бы десять тысяч отговорок, внутренне посмеиваясь над молоденьким княжичем, ничего не понимающем в торговых делах, но после того, как я обучил их двойной бухгалтерской записи, прониклись и зауважали. Так что идею не отторгли, а принялись крутить-вертеть и обмысливать:

— Афанасьевых, да Петровых, из гостей государевых, взять.

— Антоновых еще, — принялись они перечислять известных московских купцов, все больше сурожского да суконного рядов.

— Тверских возьмите, Бибиков Данила там толковый, — подкинул я кандидатуру.

А вот это вызвало даже некую оторопь — как это, дать нажиться человеку из другого княжества? Пришлось объяснять и убеждать, что рано или поздно все русские земли сольются воедино.

— Тверь бы добре прибрать, — Григорий уже уплывал по волнам далеких стратегических замыслов, — только как? Они же к Литве откачнуть могут.

— Так Дмитрею князю Шемяке помочь, Литве долгонько не до Твери будет. А коли он в Смоленске да Полоцке встанет накрепко, то Твери и деваться некуда.

— А тогда уж и Новгород прибрать! — радостно вскинулся Владимир.

— На Новгород прибиралка не выросла, — поддел его старший.

— Да куда они денутся, коли все низовские земли под московской рукой будут?

Григорий пошевелил седыми бровями, оценил открывающиеся блистательные перспективы и тоже не удержался от фантазий:

— Так-то да, лишнего посредника убрать, да под себя Двину и Печору взять. Зело прельстительно, торговля с Ганзой да серебро закамское наше будут.

Мечтать так мечтать.

— И тогда, купной силой, пробиваться вниз по Волге, — негромко, чтобы не дай бог никто за дверью не услышал, добавил я.

От грандиозности задачи бояре да гости аж шарахнулись и переглянулись испуганно — не сбрендил ли великий князь, это же всю Орду воевать!

— Да как же… — наконец выдавил из себя Григорий.

— В степи замятня, вот и посадить для начала в Казани хана с нашей руки.

— Далеко мыслишь, княже, — уважительно протянул старик.

— А близко мыслить это в земле ковыряться, князю невместно.

— Да только Хаджи-Тархан под Ордой так и останется.

— И до него руки дойдут, не у нас, так у детей или внуков.

Мне кажется, я некий мозговой ступор у Ховриных пробил. Во всяком случае, дальше они обсуждали создание купеческого братства не пугаясь собственных идей. И даже сумели вычленить главную на сегодня проблему волжской торговли: грабят. Вульгарно нобигают и грабят корованы, причем занимаются этим и «официальные лица», и незаконные бандформирования. На что я предложил Ховриным деньги вообще не возить, а перейти на бартер — в Персию товар, из Персии товар. Ну какого речного разбойника заинтересует ямчуга? А нам она нужна кровь из носу — порох же. В конце концов, тех же татар можно и к делу пристроить. Вон, Иван Чешок, боярин галицкий, упомнил, что в Жигулевских горах самородная сера есть, вот пусть добывают и продают. Чем больше их будет завязано на торговлю с Москвой — тем быстрее и проще приберем под себя. Ну и опорный пункт надо поближе к Казани создать — крепость посолиднее, пушек побольше. Добрым словом и огнестрелом, так сказать.

— Так где на все людишек взять? И в эргастериях работать, и с караванами ходить, и от лиходеев их боронить?

Весьма кстати вернулся Дионисий и я показал на главного агронома княжества:

— Так вот же, чем больше родит рожь, тем больше народишку прокормить можно, для того этим и занимаюсь. Вы бы у себя в вотчинах тоже зерно отбирали по размеру, отче Дионисий научит, а за вами вслед и другие потянутся.

Практически теорию Адама Смита на пальцах изложил. «Хлеб — люди — товар». А уж затем «товар — деньги — товар».

Ховрины в ответку поведали мне о княжестве Феодоро и перипетиях его недавней истории. В Крыму пока держалось троевластие — вдоль южного побережья и у Керчи (не знаю, есть она сейчас или нет, Григорий называл тамошний город «Боспоро») лежали владения генуэзцев. Этих ушлых ребят слабеющие византийские императоры пустили поторговать как противовес наглым венецианцам, но хрен ни разу не слаще редьки — генуэзцы практически вышибли греков из средиземноморской торговли и понастроили колоний, занимаясь всем, вплоть до работорговли. Их главный крымский город Кафа как раз славился самым большим рынком невольников. Второй по значению — Сурож, через который торговали русские купцы.

Степной Крым нераздельно принадлежал Орде, но вскоре, как я помнил, должен превратиться в Крымское ханство. Шишку там держал глава рода Ширин Тегин-бей, побратим покойного дядьки Юрия Дмитриевича.

А вот между степным и прибрежным Крымом, в горах, то самое православное княжество Феодоро и зажато. И последние годы оно воюет с генуэзцами, наложившими лапы на все удобные порты. Сперва архонт, то бишь князь, Алексий подбил жителей города Чембало (по рассказам Ховриных, стоял он у большой бухты, наверное, где потом вырос Севастополь) на мятеж и забрал крепость с портом, генуэзцы отбили обратно, но тут в дело вмешались татары во главе с Хаджи-Гераем и вздрючили фрягов. И это как бы не родоначальник династии крымских ханов, судя по имени. Так что сколько продержится еще Феодоро — бог весть, что-то я никаких княжеств «времен очаковских и покоренья Крыма» не упомню, а побережьем завладеет Османская империя. Надо полагать, после падения Константинополя, когда у турок освободятся силы для других театров.

Пришла пора повечерять и нам на стол водрузили щаной горшок с варевом на осетрине с капустой, репой и мучной заправкой, а Владимир выдал результаты расчетов:

— На такое братство у гостей… кефалио, — он запнулся, но тут же поправлся, — обилия не хватит, бо надо сразу многое покупать.

— На такое дело дам из казны, из выхода, — подвел я финансовую базу.

— В рост давать не благо, — буркнул Григорий.

— Не в рост, а как долю в братстве. И возможные протори на себя возьму.

Казначей ухмыльнулся в бороду:

— Ты, княже, не обессудь, как дитя говоришь. Мы, купцы да гости, народ хитрый, коли где лазейку увидим — непременно пролезем.

— Не вернут, — перевел отцовский политес младший Ховрин.

— Им будет стыдно, когда предстанут перед Господом, — полез я за своей резной ложкой.

Ховрины засмеялись:

— Так это когда еще будет, а денежки-то вот они!

— Когда, когда, — оскалился я. — Вот коли в оговоренный срок не вернут, на следующий день и предстанут.

Григорий аж щами поперхнулся.

Да, мил человек, даже старые анекдоты должны работать на великую цель.

Глава 17

Чехи, греки, новгородцы

Прогорохотали колеса по плахам Боровицкого моста, возы проехали сквозь воротную башню и между Житным двором и владениями Патрикеева выкатились на небольшую площадь, где в мое время был угол Большого Кремлевского дворца, а ныне заднее крыльцо великокняжеских теремов.

Из светлицы на третьем поверхе сквозь полуприкрытую ставенку с мелкими цветными стеклами я наблюдал, как приехавшие вылезали и вытаскивали из возов свой скарб под надзором старших над караваном. Некоторые даже пробовали ногой кремлевскую землю на прочность — не растает ли, как мара-видение, не расточится ли как морок…

Опустевшие возы завернули на княжий конюшенный двор, оставив два десятка человек разглядывать непривычные церкви, необычные рубленые хоромы с позолоченными крышами, толстую бревенчатую башню и постройки на сбеге кремлевской горы к подолу. Разглядывали кто с затаенным страхом, кто равнодушно — видели и не такое — а кто и с любопытством. Я же, стоя немного в глубине светлицы, чтобы не видно было с улицы, не торопился встречать дорогих гостей, предоставив эту честь понемногу собиравшейся княжеской и боярской чади.

— Это кто такие?

— От князя от Дмитрея от Шемяки присланы, литвины.

— Не, не литвины, что мы, литвинов не видели? Вон, глянь, у этого портки какие узкие, литвины так не носят.

— И колпаки странные…

Да, одежка у сбившихся в кучу хоть и была сильно разбавлена позаимствованной в Литве русской, но все же заметно отличалась от привычной на Москве: шляпы с широкими вислыми полями, чулки вместо штанов у парочки, даже капюшон а-ля Робин Гуд, ну и другие несуразности.

Подождав еще немного, пока соберутся назначенные встречать бояре и дьяки, я соизволил спуститься на крыльцо.

— Грамотка великому князю, — с поклоном передал бумагу сын боярский.

Развернул, прочитал, что Дима пишет — все по уговору. В Литву, после разгрома таборитов у Липан, идет сейчас невеликий, но заметный ручеек беженцев от развернувшихся в Богемии католических репрессий. И тех, кто состоял в боевых общинах, Дима ставил в строй, а вот мастеровщину слал мне.

— Кто такие, что умеете?

— Кланяйтесь князю, — зашипели сопровождающие.

Новоприбывшие вразнобой поскидали шапки, поклонились и вытолкали вперед плотно сбитого мужика с твердым взглядом, не иначе, выбранного старшиной над их небольшим табором.

Мужик прижал к груди шляпу и представился:

— Симон из Дубы над Сазавой, ковач и слевач.

Но увидев мой вопросительный взгляд, сообразил и пояснил более понятно:

— Коваль и… лит… щик.

Блин, мог бы и сам догадаться. Славянские языки еще не сильно далеко разошлись, русы ляхов и чехи сербов вполне еще понимают без переводчиков. Трудно, но понимают, было бы желание. Кузнец и литейщик, значит, металлург.

— Остальные? — я показал на внимавших разговору таборитов.

— Вацлав Рогач, скленкарж, — указал рукой Симон.

Скленарж? Скленач? Склянка? Ага, стеклодув, отлично!

— Кржиштан из Жатца, ставитель водни прехрад и млынов.

Ооо, вообще прекрасно, это же гидротехник нынешними деньгами! Водобойные колеса, мельницы и все такое.

— Анна из Бухова у Вожиц, вишивачка златом.

Тоже хорошо, ее Маше в подчинение.

— Коранда из Рокицан, сладек.

— Кто?

— Э… солодек… для пива…

А, солод, пивовар, значица. Тоже нефигово.

— Збынек из Нимбурка, пушкарж.

Пушкарь? Вообще замечательно!

— Мартин из Прахатиц, Бедржих Гуска, Ян из Стражнице, Блаженка из Вавржинец…

Названные делали шаг вперед и кланялись, глядя на меня кто с опаской, кто с надеждой. А у меня все в душе пело — это ж какая куча спецов! И это только первая партия! Даешь промышленную революцию!

— Пане княже, что с нами буде дале?

— Исполню все, как князь Дмитрий вам обещал, — поднял я вверх грамотку, — а пока жалую каждому шубу лисью с княжеского плеча!

Повинуясь взмаху моей руки, дворские быстро потащили заранее заготовленные шубы и накидывали их на плечи слегка опешивших гостей.

Впрочем, еще больше опешили бояре и ближники.

Так-то подобное пожалование спокон веку полагалось каждому князю или мурзе, выехавшему из Литвы или Орды на московскую службу, но вот чтобы сразу двум десяткам, да еще простолюдинам…

И не понять пока боярам, что это самая ценная инвестиция — в людей. Ничего, понемногу обтешутся.

Разбираться с чехами мы закончили к вечеру — я по специальностям, а кир Герасим по вероисповеданию. Симона из Дубы и нескольких его коллег я уговорил ехать в Устюг и там вступать в братство, что полностью совпадало со взглядами гуситов на мироустройство — их радикальное крыло не шибко любило иерархию и вообще выступало за нечто типа республики. Вот пусть там и налаживают мне самоуправление, да блауфены строят — один из прибывших умел строить эти самые передовые, насколько я понял, металлургические печи.

Вацлава Рогача наладил под Владимир, в Гусскую волость, искать подходящий песок и ставить стекольную гуту. Гидротехника Кржиштана и оказавшегося оружейником, а не пушкарем Збынека пока оставил в Москве, усиливать Пушечный двор. Выделил им вместе со златошвейкой и еще парочкой спецов слободку на горке за Глинищами, рядом с моим загородным двором — пусть начинают обустраиваться, следующих к ним подселять буду. Расписал, какие корма, где пока жить, где избы для них ставить, вроде чехам все понравилось, не обманул князь. Ну и славно, будут работать — будут и в чести, и при достатке.

Утреню в Благовещенском соборе служил сам митрополит и я понял, почему, когда он с амвона возгласил свое видение гуситского вероучения:

— От братьев наших, что от латинского злодейства бежали, мы ясно узнали, что они во господа нашего Христа верою святоотеческой, православной веруют. И в том исповедании истинно можем с ними непоколебимо соединится[22].

Громадный камень снял у меня с души кир Герасим, я-то все думал, как вписать с таким трудом добытых импортных специалистов в среду, где «латинянин» — нечто среднее между ругательством и проклятием. И потому сразу же побежал благодарить.

Ну как побежал — явился в митрополичьи палаты со всем вежеством, заодно прихватил письма, привезенные от Шемяки. Вот тоже удивительно, то месяцами тишина, то вдруг как мешок порвался и начинают сыпаться послания — от папы римского, от грузинского царя Александра, от епископа Сарского, от Никулы из Константинополя, да не только послания, от Никулы еще и целый груз книг приехал!

Ту-то я все вежество и растерял и кинулся сразу в горницу, где два инока да Феофан Григорьев, бывший митрополичий писец, а ныне глава Спас-Андрониковой школы, разбирали свитки да инкунабулы. Феофан, даром что тоже монах, на аскета совсем не похож — морда вечно улыбающаяся, румяная, глаз веселый и живой. Да и силушкой не обижен, такому бы в сыны боярские или даже ушкуйники, сабелькой махать, а вот поди же ты, книжник и грамотей!

Вот мы и зарылись в присланные сокровища. Реально сокровища — в мое время все тридцать две книги «Физики история», то есть «Естественной истории» Плиния стоят невообразимых денег! Иноки отбирали в первую очередь сочинения духовного и философского содержания, с целью экспертизы на предмет ересей, но что-то я сомневаюсь, что Никула такое пришлет. А вот всяких научных трактатов, в которых, впрочем, по нынешней традиции и теологии, и философии валом, тут много.

— Пери… илиси… иа… тик, — с грехом пополам разобрал я греческое название тома с множеством картинок.

Да, надо греческий подтягивать. Учу его помаленьку, да все никак, а тут вон какой повод.

— «Пери илиси иатрикс» или же «О лекарственных веществах», — поправил меня Феофан, — знаменитого древнего лекаря Диоскорида Педания сочинение.

— Это когда такой жил?

— При Нероне-автократоре, жестоком гонителе христиан.

Хрена себе, это же почти полторы тыщи лет тому назад! Не, поменьше — веков тринадцать, но все равно, старовата книжечка, надо бы чего поновее. И Феофан словно услышал мои мысли:

— Вот «Иатрики методос», иже «Способы лечения», книга Иоанна Захарии, коий был актуарием византийского двора.

— Кем?

— Главным врачевателем при василевсе Андронике Палеологе.

Андроник Палеолог? Да это всего сто лет назад, новейшая же книга, краска, поди, еще не высохла!

Ладно, дальше сельскохозяйственный справочник «Геопоника», это нам без надобности — тут не Средиземноморье, но пусть будет. «Гиппиатрика» — о разведении лошадей, это пригодится.

— Вот, княже, что я просил прислать, трактаты о вычислениях, — Феофан передал мне переплетенные в красную кожу пару книжиц в четверть листа.

Так, Михаил Пселл, «Арифметике синопсис»… Ага, математика. Максим Плануд «Псифофория кат Индус»… при чем тут индусы? Я бегло перелистал томик — ба! Да это же арабские цифры!!! Десятичная позиционная система!!! О, вот это везука, с двойной записью я и так счастливый был, а теперь в два раза счастливей стану. Потому что у меня теперь нормальные цифры есть!

— Его же, Максима Плануда, переводы на греческий с латинского, — продолжил было Григорьев, но тут нас прервал служка и затребовал к митрополиту.

Я только и успел посмотреть, что там за переводы и впал в экстаз — Цицерон, Овидий и Гай наш Юлий Цезарь, «Записки о галльской войне». Если я ничего не путаю, эту книжку полагал обязательной для каждого офицера Суворов. Или Наполеон? Не суть, книга полезнейшая.

Радостные от обладания такими сокровищами, мы чуть ли не бегом ринулись к Герасиму.

В малой владычной палате сквозь распахнутые по летнему теплу оконца гулял ветерок, разгоняя застойный обычно воздух, пропитанный запахами воска и ладана. На полу играли цветные пятна от синих, желтых, красных и зеленых стеклышек, вставленных меж слюдой в свинцовые переплеты, сияли блики начищенных риз на больших иконах еще старого, домонгольского и чуть ли не византийского письма. И серебру и золоту не уступали сиянием отмытые и выскобленные полы и стены из теса, затмевая мерцание лампад.

— Авва, — поклонились мы митрополиту и подошли под благословение.

Кир Герасим отошел от аналоя с разложенным на нем Евангелием, уселся на краешек резного стульца, украшенного рыбьей костью да медными гвоздиками, сухой своей кистью указал нам на места за широким столом, куда Феофан и вывалил прихваченное с собой.

— Вот, блаженного Августина рассуждение «О троице», — начал перечислять книжник, — святого Исидора Гиспальского «Начала», сочинения Григория Хиониадиса, епископа табрисского…

Митрополит таким же движением руки остановил его.

— Латинские книги есть?

— Латинских нет, — доложил Григорьев, — Никула таковых не покупает.

— И очень зря, — влез я со своим ценным мнением, отчего митрополит очень недобро на меня посмотрел.

— И зачем же, сыне, тебе измышления кафоликов?

— Не мне, а митрополии. Никула пишет, что многие ученые греки ныне отъезжают во фряжскую землю или в немцы и живут тем, что переводят книги греческие на латынь.

Митрополит нахмурился, а я поспешил добавить:

— Авва Кирилл, основатель монастыря на Белозере, не считал за грех перевод латинских книг и сам их переводил.

— Он лечебные сборники переводил! — сердито возразил Герасим.

— Много есть книг без прелестей латинских, кои не худо бы перевести, — поддержал меня Феофан. — По рудному делу, по арифметике и гармонике, по литью железному, да мало ли нужных книг по миру можно сыскать!

— А что насчет схизматических сочинений… — продолжил было я, но меня колюче прервал Герасим:

— По грехам воздастся им.

— Воздастся, только выходит, что латиняне про нас все знать будут, а мы про них ничегошеньки.

Похоже, пронял я митрополита, задумался он и наконец буркнул:

— Никаких денег не хватит! Вот сколько Никула на все это серебра извел?

— Очень дешево, — защитил книжные сокровища Григорьев. — По случаю скупает, многие, кто от турок бежит, за бесценок продают.

Митрополит помолчал, взялся за наперсный крест, а потом короткой медной палочкой ударил в начищенное било. На звук гонга немедля явился иподиакон.

— Книги перебрать, богословские сочинения отложить, — распорядился Герасим.

Дождавшись, пока служители унесут книги и на их место, повинуясь повелительному жесту, поставят кувшины с квасами, владыка спросил:

— Что еще Никула пишет?

— О церковных нестроениях пишет, о спорах митрополита Эфесского Марка с Георгием Гемистом, — доложил Феофан.

Насколько я могу судить, у византийских императоров сейчас один свет в окошке — возможная уния с Римом. И они ее пробивают всеми силами, несмотря на явное сопротивление народа и низового клира, ибо никаких других способов отстоять Константинополь от турецкого натиска не видят.

— Василевс Иоанн Палеолог послания папе шелт, умоляет ускорить собор, на коем унию обсудить.

— А патриарх? — не преминул поддеть я.

— Отец наш, патриарх Иосиф, к горю всех православных христиан, василевса в том поддерживает. Брат Никола пишет, что древлеречивые правители…

— Кто?

Что митрополит, что Феофан укоризненно на меня уставились, но объяснил только последний:

— Палео Логос, древлеречивый.

Черт, опять греческий! Учиться, учиться и учиться. Клирики тем временем углубились в только им понятные расклады между католиками и православными, высчитывая, какие иерархи могут поддаться унии и как противостоять натиску с запада. Помянули и войну в Литве — причем Герасим, в отличие от своего давнего нежелания ехать из Смоленска на Москву, нынче, наоборот, всячески радовался, что сумел выскочить из заварухи и осесть в относительно спокойном месте.

Там же, трудами Дмитрия, все четче вырисовывался раздел великого Княжества Литовского на две части. Как минимум, Торопецкое княжество, Витебск и Смоленск уже можно считать отколовшимися, да и Верховские княжества точно из-под Литвы уйдут. А при хорошем раскладе, шансы на который после разгрома Сигизмунда у Вилькомира весьма высоки, Свидригайло может прибрать северские земли, Брянск, Мстиславль, Друцк и… и очень хочется, чтобы не потерял Полоцк. Это же какие интересные расклады, а? Надо бы завтра съездить на Пушечный двор, посмотреть, что можно еще Шемяке в подмогу отправить.

— В том на Господа вседержителя, нашего помщника и защитителя, уповаем, — внезапно возгласил митрополит, широко крестясь на иконы, — и паки молимся.

Ага, это они закончили внешнеполитические обсуждения.

— А еще брат Никула пишет, что из бежавших от турок выбрал трех учителей и скоро к нам отправляет.

И разговор плавно перешел в обсуждение школы, где училось уже четыре десятка отроков и назревал первый выпуск. Я там внедрил практически Болонскую систему — тем, кто освоил письмо-чтение-счет, но тормозил на более серьезных науках вроде риторики или геометрии, присваивали звание княжеского (или митрополичьего, смотря по распределению) писца и отправляли на службу. Серьезное ускорение у нас получилось после того, как я в некий момент осознал, что Дима геройствует в будущей Белоруссии — а белорусский язык «как слышеца так пишеца». Этот подход я и внедрил, благо никакой кодификации и устоявшейся грамматики русского языка нет еще и в помине. Более того, в двух соседних монастырях могут писать весьма по-разному — в зависимости от предпочтений игуменов или переписчиков, температуры воздуха, оттенков лунного света… Вот я и придумал «московскую скоропись», для которой выкинул из кириллицы лишние и дублирующие буквы вроде ижицы, омеги и фиты, зато ввел знаки препинания — точку и запятую. С последними, кстати, пока большие проблемы, лепят щедрой рукой куда ни попадя. Ну да ничего, устоится практика, напишет какой будущий книжник грамматику, и все у нас с запятыми будет хорошо.

Герасим, да и Феофан долго отпирались от такой системы, но в конце концов мы сошлись на том, что богослужебные книги нужно переписывать со всеми этими каппами и двойными ятями, а для повседневной корреспонденции и хозяйственных записей хватит и московской скорописи.

— С нового года[23] всем пастырское наставление разошлю, — Герасим вынул из стопки исписанный лист и показал его нам. — Обителям, в коих боле восьми десятков насельников, писцовые и чисельные сколии открыть. Обителям же вдвое меньшим отроков в большие на учебу посылать, а еще лучше, прямо на Москву, к Спасу Андрониковскому.

— Отче, а сколько учеников должно быть в сколии? — немедля вопросил Феофан.

— По способности каждой обители, — задрал острую бородку митрополит.

— Эээ, нет, кир Герасим! — возразил я. — Так не сладится, у всех должен быть твердый урок. А коли не будет — отопрутся тем, мол, никакой возможности нету и такую докуку с себя снимут.

Митрополит задумался, похоже, он даже не помыслил, что его наставление допускает такой подход. А я твердо знал, что приказ должен быть максимально конкретным и в идеале не оставлять исполнителям пространства для трактовок, а то они такое натрактуют!

Посчитали, покумекали и сошлись на том, что учить надо хотя бы по пять ребятишек. Лиха беда начало, монастырей у нас сильно больше сотни, начнем с выпуска тысячи человек в год, а там и нарастим. По способности.

И только я решил, что все и начал вставать, чтобы бежать дальше по своим по княжеским делам, как Герасим усадил меня обратно взмахом руки и, секунду помедлив, обрадовал:

— Евфимий к нам на поставление грядет, и надобно, чада мои, как его встретить помыслить.

Оппаньки, а вот это нежданчик и серьезный внешнеполитический прорыв. Евфимий у нас — нареченный архиепископ Новгородский, то есть не совсем настоящий, а вроде исполняющего обязанности. Ну как у нас Иона «в святейшего митрополита» был, пока Герасим не приехал.

Евфимия новгородцы избрали уже лет семь как, но избрать мало, нужно отхиротонисать по самую благодать, то есть рукоположить во епископы, что должен исполнить митрополит. А это означает автоматическое признание и суда митрополичьего и, что еще хуже для жадноватых новогородцев, оплату оного. Ну там, издержки, пошлины и прочие корма с подношениями.

Кроме того, новгородскому архиепископу на Москву ездить — нож острый, поскольку он фактически является кем-то вроде канцлера вечевой республики. Вот они и тянули, сперва из-за того, что митрополита вообще не было, а на нет, как известно, и суда нет. Потом из-за того, что Герасим сидел в Смоленске, а кругом шла драка, но последние год-два просто из-за вечного нелюбия с Москвой. Герасим даже пастырскую поездку во Псков и Новгород из-за этого отменил, поскольку совсем непотребно получалось, вроде как митрополит приезжает ставить епископа, всей субординации поруха!

— Како нынче с немцами на Новом городе дознаться, — перечислял митрополит, — ибо ведомо мне, что при них есть поп латынский.

— Тот поп только немецких гостей дела ведет, — удивился Феофан.

— Так по Нибурову миру[24] положено, а что на деле, нам неведомо, потому и дознать, — Герасим откинулся на резную спинку и снова вздернул бородку. — Кирха же на Немецком дворе стоит, в городе, то для православных прельщение.

— Кир Герасим, так они своим уставом живут, со свои ратманы и фохты…

— Своим, вон, даже додумались в алтаре ваги и гири хранить! — сердито пристукнул сухоньким кулаком владыко.

А где же еще? Время-то кругом насквозь религиозное, алтарь — самое безопасное место для хранения инструментов, коими серебро меряют. Но вообще да, Новгород, единственные торговые ворота Руси на Запад, надо прибирать. Не завоевывать, а потихоньку-полегоньку, для начала прибрать право суда и внешних сношений, а там видно будет. И для того надо тамошнюю господу в наши торговые предприятия втягивать, привязывать к Москве экономически. Коли они свою выгоду увидят — сами Новгород сдадут. Вся их демократия, к сожалению, развивалась по стандартному пути — поначалу все честь по чести, а затем верх берут те, кто может влиять на масс-медиа или купить их. И неважно, что в одном случае это телевидение с интернетом, а в другом — горлопаны и заводилы. Вече голосует так, как пробашляли «золотые пояса», новгородские олигархи. Инфа 146 %.

Хиротония во епископы — событие редкое, тем более в такие. Одно хорошо, ничего выдумывать не надо, в «Правилах апостольских» все прописано, только одного митрополита для такого дела мало. Посему ехали в Москву епископы Коломенский Амвросий, Суздальский Авраамий, старый знакомец Ефрем из Ростова да из Твери вместе с Евфимием прибывал Илия. Рязанский епископ Иона, сам чуть было не ставший митрополитом, и так половину времени на Москве проводит. Пермский же и Сарский архиереи слишком далеко, Смоленский пока занят, но даже без них кворум полный, можно церковный собор устраивать. Во всяком случае, есть что обсудить — учреждение монастырских школ, чую, без трений не пройдет.

Евфимий демонстративно поселился не на митрополичьем подворье, а в Новогородской сотне, сразу за Хлыновым селом. По моим приблизительным ощущениям это Пушкинская площадь — километр от Кремля по Тверской дороге. И не лень каждый день таскаться… Ну да мы люди не гордые и я, типа едучи в занеглименскую усадебку, проехал чуть подальше, побеседовать тет-а-тет.

Поставление новгородец получил третьего дня и потому был несколько более благостен, чем в момент приезда, но все равно, топорщился как еж. Вероятно, боялся, что навесят обвинение в сговоре с Москвой, оттого в палате, помимо писца, торчали еще и невысокий попик с дьяконом.

— Слыхал, княже, что о торговлишке попечение имеешь, — начал после подобающих приветствий Евфимий, — и о промыслах различных.

— Так, отче, ибо тщусь имение преумножить. И для того предлагаю поставить в Новгороде Московский двор…

Ну вот, сразу встопорщился.

— … а на Москве — Новгородский, чтобы гостям удобнее и проще.

— И чем же торговать хочешь, сыне?

По знаку моему служка подал Евфимию ларчик с образцами мыла, стекла и свечей.

— Прими в дар, авва.

Ничего, я коммивояжером не стесняюсь работать, вот пусть и епископ потрудится.

Глава 18

Подарок из Самарканда

Дима утверждал, что попаданцам везет и в тот глухой проулочек меня дернула заглянуть не иначе, как сама Фортуна.

Закуток этот у Садов почти целиком вымер в чуму лет десять назад, а потом еще и выгорел — народу-то осталось совсем мало, тушить, почитай, и некому было. И с тех времен тупичок за Спасом на Глинищах считали местом недобрым, жилья тут не ставили, одни амбары да клетушки.

И проскочили бы мы с рындами мимо, да зацепился я глазом — прямо на сырой земле, раскинув руки крестом, лежал человек в татарской одежде.

Я развернул коня и со свитой шагом въехал в проулок. Седые волосы и морщинистая левая кисть, видная из-под обшлага халата, не оставляли сомнений в возрасте неизвестного и я крикнул по-татарски:

— Эй, бобо!

Язык этот у нас сейчас навроде английского, для международного общения, его многие знают, оттого слов тюркских в обиходе все больше год от года, а прочие княжества Москве пеняют — совсем, дескать, отатарились.

Лежавший завозился, сел, неуклюже орудуя правой рукой, и повернулся ко мне. На грязном лице выделялись две дорожки от слез и тускловатые глаза, неожиданно голубого цвета.

— По здорову ли, боярин, — ответил дед на отличном русском, хоть и со странным выговором.

— Что здесь делаешь?

— Помирать пришел, — старик спокойно подоткнул полу заношенного халата.

— Кто таков? Почему сюда?

— Атаем кличут. Родился здесь, у Спаса Никодимом крестили.

Он попытался перекреститься левой рукой, но чуть не упал — вместо правой кисти торчала бурая культя, не дававшая опоры, — махнул и молча заплакал, сцепив зубы. За спиной у меня заволновались рынды, Волк бурчал неразборчиво под нос, а я соскочил с коня и подошел к сидящему на земле и опустился рядом на корточки.

— Рассказывай, дедушка.

— В Едигееву рать Божьим попущением меня полонили, — утерся рукавом Атай, — угнали в Сарай, там продали, потом в Хаджи-Тархан, там тоже продали…

Дед замолчал, молчал и я, ожидая продолжения рассказа.

— Потом с караваном в Хорезм пришел, и снова продали, в Самаркан погнали… Там еще трижды меняли и перепродавали, пока не свезло, к Файзуло-усто попал… не злой был, кормил хорошо, к делу приставил, выучил… Только…

Он опять замолчал, будто собираясь с силами, а потом, глядя в сторону, выдавил:

— Обрезали меня. Обасурманили. Да и то, где там церкву сыскать?

Обычное дело. Религия здесь — основа жизни и если даже купцы страдают, что в своих странствиях им бывает негде помолиться, то каково человеку, унесенному от родного дома на тридцать лет без малого?

— Не горюй, старый, не ты первый. Родные есть?

Он обреченно помотал головой.

— Всех мор унес, не дал Бог свидеться, не поспел я. Да и то, кто бы меня отпустил…

— А как же сейчас пришел?

— Не было счастья, да несчастье помогло — земля тряслась, упала с дома матица, руку размозжила, негоден стал, вот у Файзуло и отпросился…

Я попробовал переменить тему:

— Усто твой, что делал?

— Кагаз делал, хороший кагаз, из пахты, дорого продавал.

Кагаз? Кагаз, кагаз, знакомое же слово!

— Из чего?

— Пахта, растет где арыки, прядут его, — сбивчиво объяснил Атай, — а Файзулло кагаз делал, белый да ровный…

Хлопок! Кагаз из хлопка… Бумага!!! Не может быть!

— Умеешь кагаз делать? — голос предательски дрогнул.

— Умел, — печально воздел вверх обрубок Атай.

— Научить сможешь?

— Дело нехитрое, коли пахта есть.

— Пахты нет, зато пеньки сколько хочешь.

Вот так я и обзавелся бумажным мастером. Совсем было собравшийся помирать Атай-Никодим, как узнал, что его берет на службу сам великий князь, да еще обещает замолвить слово перед самим митрополитом (а тут к тем, кто в ислам перешел, отношение церковных властей очень недоброе, смягчающих обстоятельств нет, вполне могут и казнить), малость повеселел.

С владыкой, правда, пришлось собачится — Герасим на полном серьезе желал упечь Никодима за вероотступничество в монастырский поруб, на хлеб и воду. И никакие аргументы, что пленник не волен над своей жизнью, силы не имели — над душой-то волен, и все тут.

Неделю убалтывал Герасима и прятал Атая, в конце концов привлек к спору Феофана и владычного дьяка Кожухова. Они, как узнали, что нам светит своя бумага, навалились на митрополита, а скопом, как известно, и батьку бить легче. Но Герасим свое урвал: половину будущей бумаги. Вот ведь хитрован! Ладно, мы тоже не лыком шиты — договор-то мой с конкретным митрополитом, а не с метрополией, Герасим не вечен, несколько лет поработаеи исполы, а там все под себя верну.

Что главное при открытии банка в средневековье? Нет, вовсе не лицензия, а кирпичный заводец. Этот парадокс я почувствовал на своей шкуре в полной мере, ведь во времена, когда нет свифтов, мгновенных транзакций и даже простенького телеграфа, банк в первую очередь — хранилище, несгораемое и защищенное. Ныне таковые предпочитают устраивать в подвалах церквей, заодно уповая на то, что в божий храм злодеи не полезут. А каменных церквей у нас маловато и те, что есть уже заняты: где княжьей казной, где митрополичьей, на частников не рассчитано.

А младший Ховрин все ходил кругами, да пришел с планом создания банка, к чему я его негласно подталкивал. Нам в финэке некий экскурс в историю банковского дела излагали — тамплиеры, ломбардцы, Фуггеры, Вельзеры (они, кстати, должны вот-вот в немецких землях появиться, если еще не появились). Вот я и задавал вопросики Владимиру Григорьевичу, типа интересуюсь современными финансовыми институтами. Больше всего он о генуэзском банке Святого Георгия рассказывал, просто потому, что с ним контачил. У Банко ди Сан-Джорно, оказывается, контора даже в Кафе была, кредитовали, засранцы эдакие, работорговлю. Ну и остальное, по мелочи, и с княжеством Феодоро, откуда Ховрины родом, финансисты из Генуи неизбежно взаимодействовали в диапазоне от совместной коммерции до прямой войны.

Так что когда я посетовал, что для купеческого братства денег не хватает, Владимир задумался и вот прибыл убеждать меня в необходимости банка.

— А где хранить думаешь?

— Церковь построю, каменную. Воздвижения честнаго Креста Господня, с подвалами, — выдал Ховрин.

— Строй кирпичную.

— Заводец ставить? — мигом сообразил будущий финансовый воротила.

— Да, на Яузе, выше Спас-Андроника. Строить будем не одну церковь, а несколько — надо кремлевские подновить.

У Хворина прям циферки в глазах забегали — это ж сколько заработать можно! Так что благочестие благочестием, но коммерческий интерес вперед. Ничего, создадим свой банк, заткнем генуэзцев за пояс. Или их к тому времени из Кафы вышибут — не помню я в поздней истории Крымского ханства никаких итальянцев, сплошные татары с турками и все.

— Из чехов поспрошай, кто умеет обжигать, да сербов с болгарами спроси, — отпустил я казначея заниматься строительством.

Невеликий поток иммигрантов потихоньку рос, и в нем все чаще попадались очень полезные люди. Нет, на Руси тоже многое умели, да и Дима мне массу информации выдал, но лишний мастер никогда не помешает. Опять же, из разных подходов может новая технология вырасти. Вон, как у Луки Болгарина и Симона Дубчика в Устюге.

Как только встал снег, с Железного поля пришел обоз, и с ним Савватий да Якуш Онофриев, кузнец. По их сказкам выходило, что иностранные специалисты строят там целую домну, которую один называл домницей, а другой — блауофеном.

— Сей Симон муж добрый и знающий, — докладывал Савватий, — однако при себе книжицу латинскую, именем «Карта», держал. Оную книжицу у него забрал и ныне привез, испытать, не еретическая ли.

— Отдай Феофану, он подскажет, кто в латыни разумеет. С уроком что?

— Полный обоз белого оружия, княже, — поклонился в пол Якуш. — По твоему слову работали, выход на четвертую долю больше.

Вот. Специализация, разделение труда, распределенная мануфактура.

— Как с головой, ладно ли правит?

— Грех жаловаться, Верзей муж рассудительный, все по чести справляет.

Ну и славненько. Надо им туда для обмена опытом дмитровских да нижегородских наладить, пусть поучатся. А устюжан не позабыть бы наградить.

Принимал сабли да бердыши с пиками в княжеские оружейные Волк, так и щеголявший жутковатым шрамом на лице — зарасти все заросло, организм справился, но след остался и к бабам молочный братец старался держаться только одной стороной. Так вот, он оружие сдержанно похвалил, а зная его перфекционизм в этом деле, можно уверенно считать, что эксперимент удался.

После чего мы с ним да устюжанами двинулись смотреть на новый Пушечный двор. Поставили его вовсе не там, где потом возникла Пушечная улица, а совсем даже на Яузе, за бором, у Воронцова села — там течение шибче и потому водное колесо будет давать больше мощности. Построили как небольшую крепостицу, в основном по указаниям Микулы Кречетникова, но с поправками от Димы и от меня — не то, чтобы мы офигительно понимали в технологиях, но уж расположить все так, чтобы работалось поудобнее, мы сообразили. Тем более, от моего загородного двора совсем рядом — очень быстро можно с ценными указаниями понаехать. Впрочем, я этим не злоупотреблял, а то насоветую… Просто собирал сведущих да умелых людей и давал им возможность работать, пока в большинстве случаев выходило нечто годное.

А вот экскурсия наша чуть сразу под откос не пошла, ибо влипли мы прямо в склоку двух авторитетов, Збынека и Кассиодора. Збынек, как приехал, всюду свой нос совал:

— А это почему?

— А здесь что такое?

— Это зачем вы так крепите?

Потом начал бухтеть, что все не так надо делать и буквально через неделю ведавший Пушечным двором дьяк приволок мне чеха на расправу. Тут-то и всплыло, что несмотря на все мои упования на взаимопонятность славянских языков, «пушкарж» скорее «оружейник», чем «пушечный мастер». Я и подумал, что надо бы их с механиком Кассиодором из Мореи засадить за создание легкого огнестрела, замок фитильный придумать или какой сейчас можно сделать? Но человек предполагает, а бог располагает, у этих двоих производственный цикл состоял из двух фаз: склоки, когда они ругались, обзывались, призывали всех святых в свидетели до тех пор, пока не утрясали все детали и не приходили к общему знаменателю; и спокойной тихой работы по воплощению в металл. Самое забавное, что ругались они на разных языках — на чешском и греческом, но неплохо друг друга понимали.

Вот нам и повезло попасть в первую фазу. Курчавый тощий грек наскакивал на лысенького упитанного чеха и оба орали так, что даточные людишки, приписанные ко двору круглое таскать, плоское катить, останавливались послушать:

— Лотринска збрань!

— Вомвардизо!

— Драждяны кусь!

— Энетикос пирофис!

— Каренбюксе! Тьфу, возилки пушка!

Как оказалось, это вовсе не ругательства, а поиск наилучшего образца для создания русской артиллерии. Причем грек оперировал познаниями в основном теоретическими, ибо в Византии, как ни странно, своего пушечного производства не было и орудия они импортировали из Италии. Хотя почему странно? Империя скукожилась, сил на промышленный проект на острие новейших технологий просто нету.

А вот чех насмотрелся на огнестрел — пятнадцать лет гуситы успешно отбивались от крестовых походов не в последнюю очередь благодаря пушкам. Збынек даже утверждал, что под Усти-над-Лабем (вот еще бы знать, где это и что там за сражение) у гуситского вождя Прокопа Голого имелось чуть ли не две сотни пушек. Врал, наверное, но даже с поправкой на «пиши басурман больше», все равно впечатляло. Особенно меня заинтересовали даже не тяжелые гуфницы, а легкие тарасницы и по результатам спора-скандала мы выработали техническое задание.

— Можем отлить велку збрань, княже, — втюхивал мне идею осадной артиллерии чех.

— А на что? Нам орду в поле посечь надо.

— Так потшебуете тарасницы, возилки, на дву колех.

Оказалось, легкая полевая артиллерия в европах уже есть, но все увлекаются тяжелой. Чуть ли не каждый властитель требует построить ему бомбарду (те самые вомвардизы, за которые ратовал Кассиодор) максимально большого размера. Да, но нет — начнем пока с малых калибров, с каменного дроба, отработаем технологии, набьем руку и только тогда примемся за стенобитные орудия.

Тем более, что гуситская идея вагенбургов отлично ложится на потребность в мобильности и стойкости против наскоков кочевников. Помнится, у стрельцов было нечто похожее под названием «гуляй-город», вот и внедрим пораньше. Артиллерию же будем делать легче и подвижнее — одна лошадь тянет пушку, другая повозку с зарядами и справой, вот и весь поезд.

Застывшая до каменной твердости земля, засыпанная не в первый раз снегом, дрожала от множества конских копыт — из-за перелеска выметнулись своры хортых собак, следом доезжачие, и погнали матерущего волка. Тот еще чаял уйти, огрызался на ходу, но цепь загонщиков уже выехала навстречу.

Свист, крики, ржание, лай, хрип!

Рядом Волк хищно скалился, отчего рубленое лицо с сизо-красным шрамом еще страшнее, и разбойно свистел, вздымая плеть-свинчатку. Вот он пусть и валит зверюгу, а я обожду, охотник из меня так себе, исключительно по обязанности. Ну разве что еще промчаться верхом на Скале, чтобы ветер в ушах свистел, а вот с холодняком на хищника выходить — извините, слабоват.

Тем более у нас тут две основные причины смерти — нутряной почечуй и медведь задрал, вот и хочется уполовинить шансы старушке с косой. Особенно после той охоты, где меня забодала корова. Лесная такая, лосем называют. Я-то поначалу еще пыжился, пытался соответствовать принятому тут образу князя — воин, охотник, орел шизопузый…

Тогда на меня сквозь осинник ломанулась громадная горбатая туша, я изрядно перетрухнул и в первые мгновения даже не понял, что это. Мало ли, времена древние, вдруг лешие да кикиморы реально существовали, просто до эпохи пара и электричества не дожили? Но секундой позже услыхал храп и скорее почуял, чем увидел, что собаки вцепились в ноги и уши зверюги, но полутонную тушу это не остановило. Оставалось уповать на крепость копья, да на то, что соратнички не бросят князя в противоборстве с разозленным быком, которому что меня порешить, что елку объесть — все едино. Рога здоровенные, копыта острые, даст по башке и поминай как звали, лоси даже крепкоголовым медведям лбы прошибали.

Вот такая животина на меня и выскочила, да Волк успел упереть рогатину в землю и прижать конец ногой, уставив рожон встречь бычаре. Лось мотнул башкой со страшными рогами и сбросил с себя одного из псов — похоже, вместе с откушенным ухом.

А дальше у меня опять замедлилось время и я видел кадр за кадром и как собака отлетает в сторону, и как у Волка поехала рогатина, и как бык, выдергивая длинные ноги из снега, нависает над Волком, и как я, не помня себя, тычу зверя копьем в бок и отстраненно понимаю, что это живая плоть и что надо давить, чтобы достать сердце…

Как там Волк извернулся, не знаю, но лось упал, выбив у меня из рук копье, а молочный братец выхватил нож, вцепился лосю в могучую шею и ткнул несколько раз наугад.

Лось хрипел и молотил копытами, пытаясь встать, я заторможенно соображал, что подойти к нему можно только со спины и кинулся обходить, держась подальше от смертоносных копыт и рогов, но тут выскочил Ваня Гвоздь и пырнул лося длинной рогатиной, а затем и Васька Образец широким охотничьим копьем докончил дело.

— Здоровый… — потрясенно оглядел тушу Васька.

— Кровищи то сколько, — обалдело вякнул Гвоздь, видать, тоже бравший лося впервые, — Волка, эвон, всего окатило, как с ведра.

Они без умолку говорили, а я, опасливо косясь на последние судороги лосиных ног, доковылял до братца и помог ему встать.

— Кочка, — выдохнул Волк.

— Какая кочка?

— Под снегом, рогатина съехала, не удержал…

Со всех сторон набегали ближники, собаки рычали, чуя острый звериный дух, и норовили ухватить лесного великана за мясистую губу. Волк в каше из снега, хворостин и крови искал нож, а я добрел до местечка почище, пробил рукой наст, зачерпнул и размазал по лицу ледяное крошево, мигом потекшее за ворот.

Вот тогда-то, под рев охотничьего рога, сзывавшего загонщиков на добычу, я и решил что ну его нафиг бодаться со зверем один на один, умом надо выделяться, умом, а не строкой в летописи «того года великого князя медведь заел, ничтоже не оставив».

Так что пусть травят, а я просто верхом прогуляюсь, посмотрю на чужую удаль и молодечество. Вон, Волк догнал серого и отмахнул тезке по черепу тяжелой плеткой — вот и все, нету зверя.

Потом мы веселой гурьбой доехали до усадьбы, выстроенной специально для таких вот охот под Переславлем, где нас уже встречали горячим медом да истопленной банькой. Жар и дубовые да березовые венички вышибли из тела всю усталость, заместив ее блаженной истомой и сидели мы с ближниками, попивая квас, кто малиновый, кто яблочный, а кто и простой, ловили носами последние нотки мяты и зверобоя из парилки, да слушали Ремеза, певшего нам былины.

Привычных мне сказок, где Иван-царевич, Серый волк, Елена Прекрасная тут еще не знали. Вернее, не сложили, потому как Ремез помнил невероятное количество баек, припевок, сказов и тому подобного, но все было или нарочито грубо, на скомороший лад, либо отдавало такой хтонической архаикой, что хрен бы мне кто в детстве дал такое читать. Ванятка на лопате у Бабы-Яги перед посадкой в печь это еще цветочки, так что я предпочитал былины. Самое то — складно, духоподъемно, Илья Муромец громит Калина-царя (а царями у нас тут зовут ханов), Алешка, Ростовского соборного попа сын, колотит Тугарина, Добрыня — Змея, ровно то, что надо, имея в виду неизбежные столкновения с кочевыми ордами.

Зима года 6944-го прошла в относительно спокойных трудах, разве что великокняжеский домен прирос двумя уделами, хоть и небольшими, со столицами даже не в городах, а в селах. Князь Юрий Иванович Прозоровский, будучи не сильно способным к хозяйству, запутался в долгах и предложил мне выкупить его масипусечное княжество. Немного уточнив обстановку, я гнусным образом воспользовался безвыходной ситуацией и выкупил не только удел, но и титул, приняв Юрия Ивановича на службу. Некоторые посчитали это порухой чести княжеской, но в то же время им очень понравилось, что местничать с Прозоровским будет куда легче.

Убедившись, что я все выполнил по договору, примеру последовал родственник бывшего князя Петр Семенович, князь Сицкий. Тех сынов боярских и дворских, что остались без места, я забрал и перевел в Устюжну «в городовой полк», негоже оставлять промкомбинат без охраны.

Ехали люди от Шемяки, Никула прислал двоих ученых греков (коих сразу заграбастал Герасим — плохо у нас пока с образованным клиром), да и сам уже собрался возвращаться, потому что сколько же можно? Греки же оказались отнюдь не технарями, но грамматиками, риторами и… номикосами, то есть законниками. И это весьма кстати — пора, пора писать новый Судебник! Но для начала пусть они мне напишут городской устав, чтобы потихоньку вводить его в великокняжеских городах. Практика устюжская есть, вот и добавим теорию, ибо толковое законодательство как бы и не важней всех вундервафель.

Ну и готовили мы экспедицию в Персию. Дело большое, рисковое — отбирали участников, стражу купеческую, осматривали и покупали в волжских городах вытащенные на берег ради зимы лодьи, собирали товар.

— Первым делом доправиться до Иске-Казан, там поставить двор торговый. Людишек казанских нанять, чтобы в излучине у Самары…

— Самархи, — поправил меня Данила Бибиков, единственный из тверичан, кто вписался в этот проект.

— …Самархи, на горах, сыскали самородную серу, и покупать у них по доброй цене.

— А коли нету там серы? — влез сурожанин Андрей Шихов.

— Есть, мне о том верно Иван Чешок баял, а он по Волге до Хаджи-Тархана спускался.

— И много ее там? А то, может, Чешок-то видал кусок с воробьиный носок, — продолжал сомневаться купец.

— Сколько бы ни было. Ты наказ понял? — упер я в Фому Неверующего палец.

— Ну… да… — смешался Шихов.

— Повтори.

— Серу сыскать…

— Где? Кому?

Андрей выдохнул, помолчал и выдал:

— В Иске-Казани нанять людишек, чтоб сыскали серу в излучине Итиля на горах и скупить всю.

Вот то-то же, а то знаю я вас. Так и пошли дальше — задача, уразумение, проверка уразумения. В Персии сейчас много чего делают, сказывали, что там ветряные мельницы ловко строить умеют, вот мастеров и поискать. Оружейники, медники бумагодели, да мало ли какое полезное знание сыщется за морем.

— А коли нас дальше Хаджи-Тархана не пустят?

— Ищите знающих людей там. Но коли вы двор в Казани поставите и серу привезете, считайте, что все исполнили.

Глава 19

Триумф политический и семейный

Радостный гомон сменило потрясенное молчание и неясный рев. Густо собравшийся у самого края посада, где Орбат упирался в мостик над Черторыем, народ напряженно тянул шеи, пытаясь высмотреть источник звука. Не удержался и я и слегка стронул Скалу в сторону, чтобы крайние избы не загораживали Можайскую дорогу.

Мать честная…

Ну кого можно ожидать во главе колонны триумфатора, торжественно въезжающего в столицу? Его самого, в парадной одежде, но тут…

Первым топал босыми ножищами косматый худой поп ростом с высоченный деревянный крест, который он и тащил в руках. Рубище развевалось, на груди в такт шагам болтался немаленький наперсник, а сам поп ревел медведем с такой силой, что издали и слов разобрать невозможно. Мне даже показалось, что при каждом трубном взрыке встают дыбом его давно не мытые волосы. Но нет, просто ветер теребил, а когда он приблизился, стало ясно, что он поет псалмы.

Вроде бы.

Во всяком случае, несколько знакомых слов я сумел разобрать. Скала недовольно фыркнул и переступил ногами, малость отдаляясь от шума, но следом за попом, коего провожали восхищенные взгляды посадских, шла уже вполне человеческая пехота с копьями и даже пищалями, больше похожими на небольшие пушки.

Пушки большие тоже были. Даже очень большие, но одна. Упряжка, не соврать бы, лошадей в двадцать, волокла невдолбенную бомбарду, самое огроменное орудие из тех, что мне довелось тут видеть — калибром, наверное, в локоть. Судя по полоскам и отсутствию декора, пушчонка кована из железных лент и скреплена встык железными же обручами. Вполне пригодное изделие, хоть и не самый хай-тек, хай-тек же у нас это бронзовое литье, которое и пытаются освоить на Пушечном дворе. И лафет у нее — танком не пробьешь. Дуб, окованный железом, весом тонны две-три, не меньше. Одни колеса сплошные чего стоят.

Нда… А я-то думал, чего Дима в Звенигороде завис, а он торжественный въезд готовил. Уж не знаю, сейчас он пешцев своих натаскал или ранее, но шли они, в отличие от привычных ополчений, в ногу, строевым шагом и под команды десятников. И более того — все в сером. Ну, не с ног до головы, но кафтаны (или что там у них) серые. Прямо-таки стрелецкое войско с картинок из детских книжек.

Те же картинки мне напомнил и сам Дима — в красном плаще с красным же подбоем, с белыми перьями на шлеме и солиднейшей золотой цепью с клеймами на груди. Не иначе, с какого магистрата снял или у магната экспроприировал. Едрит, да у него даже перчатки с кружевами! Красава, одно слово. Князь Смоленский, Витебский, Брянский, Полоцкий и прочая, прочая, прочая.

Стоило нам встретиться и облобызаться под крики толпы, как ударили колокола Борисоглебской церкви, зазвонили в Крестовоздвиженском монастыре, следом вступили остальные церкви по дороге, им вторили соборы за кремлевской стеной. Вот в этом звоне, приветствуя собравшийся народ, мы добрались до Неглинки, оставили на берегу весь наряд, а сами в малом числе сопровождающих лиц пересекли мостик у Боровицкой башни и спешились у Благовещенского собора. Дима кинул на собор критический взгляд и едва заметно поморщился.

— Чего?

— Да видишь, — тихо ответил коллега, — Ольгердов собор в Вильне раза в полтора побольше.

— Ну, и мы построим побольше. Вон, у Ховрина уже кирпич хороший идет.

— Да нет, я о другом… Знамена куда вешать?

— Какие знамена? — вытаращился я на Диму.

— Трофейные, — краешком рта сообщил триумфатор, — почти полсотни.

Слово за слово, зашли внутрь храма и встали по ранжиру прямо перед алтарем, ныне всякое торжественное мероприятие в первую очередь молебен, все остальное суть суета и мирское. И никого не волнует, что неделю назад отметили Троицын день, народу нужны зрелища, а что тут кроме праздничной службы придумаешь, если даже скоморохи запрещены?

Пока мы с важным видом крестились да бормотали аминь, я по привычке витал мыслями и вроде бы вспомнил что да, была такая традиция, вешать захваченные знамена в церквях. Турецкие и французские у нас… Точно, мне же чехи говорили, что взятые Жижкой знамена крестоносцев развесили в пражских соборах.

— Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, благоверным князьям победы на сопротивныя даруя и Твое сохраняя Крестом Твоим жительство…

Аллилуйя.

Все, вышли мы на паперть и, не дожидаясь восторгов собравшейся за стенами храма толпы, через Красное крыльцо удалились в хоромы, только ручками с верхних ступенек помахали, чисто проводы на аэродроме.

В столовую палату за нами вошли ближники, рынды и прочие облеченные доверием, а затем шемякины орлы втащили несколько сундуков. После чего Дима лично вытурил всех лишних и со страшно таинственным видом открыл первый. Раскидал несколько подушечек, вынул небольшой сверток красной шерсти, водрузил его на стол и оглядел всех с необыкновенно гордым видом.

— Не томи, княже, показывай, — первым не выдержал я.

Дима медленно, как фокусник, откинул края ткани и явил нам желтый обруч, положив его гладким краем на стол. Второй край украшали резные выступы с гравированным орнаментом, ниже сиротливо поблескивали три или четыре разноцветных камушка.

Шемякины скалились, мои недоуменно пялились на обруч, пока Дима с хитрющей мордой не взял его в руки и не надел себе на голову.

Корона!!!

— Чья? — только и выдохнул я.

— Ягайлы.

Вот же сукин сын удачливый!

— Только это не главная корона, та побогаче, в Кракове осталась, — объяснил Шемяка. — Эта на каждый день или в походе носить.

Он снял ее с головы и протянул мне. Я покрутил в руках начищенный до блеска ободок — ну да, простенько, никаких шедевров средневекового ювелирного искусства — и передал дальше, чтобы все могли рассмотреть этот символический кусок золота.

Пока князья да бояре с благоговением разглядывали корону (помазанник же носил!) мы отошли к открытому оконцу.

— Ты лучше расскажи, где бомбарду надыбал.

— Да так, валялась бесхозная, — хохотнул Дима.

— А серьезно?

— Когда под Вилькомиром Жигмонтовы побежали, то побросали все — шатры, пушки, обозы, вот там и нашлась. Намучался я с ней — сил нет.

— Почему?

— А как ее, дуру такую, волочь? Пока сообразили, пока лошадей подобрали, пока приноровились. Да и тащили верст по двадцать в день, больше никак не получалось. Но я так подумал, что нам вскоре Казань брать, вот и допер.

И как ее под Казань доставить? Сплавлять, что ли? Ладно, будет день — будет пища. А у нас пир по случаю возвращения победителей. Икра черная, икра красная… интересно, а баклажаны у нас смогут расти? Они же вроде из Персии или Турции, надо бы узнать.

— А круль и паны польские так своих подданых и делят, — рассказывал за столом Шемяка, — на христиан и на русских.

Голтяй сообразил первым:

— Это что же, только латинян за христиан считают???

— Да, так и пишут, мол, мы крещеные, а вы схизматики. И православным иерархам и князьям нельзя в Раде заседать, а боярам вотчиной по своему усмотрению распорядиться.

— Да как же это? — имущественный вопрос задел за самое живое.

Про насаждаемые в Литве порядки знали-то многое, соседи все-таки. Знали, что православному не стать воеводой или каштеляном, знали, что браки между католиками и православными запрещены, знали, что решившихся на переход в латинскую веру крестят повторно, как язычников. Вон, даже для православной Софьи Гольшанской, последней жены Ягайло, исключения не сделали. А вот новости из дальних от Москвы, но ближних к Польше земель удивили — там католиков-колонистов могли и вообще от налогов освободить, в городах права предоставляли только «христианам», а иногда в простоте душевной так прямо и писали, лишь немцам и полякам, остальные мимо. Могли и деньги на содержание костела собирать с православных крестьян…

— Да как же это?

— А вот так, — оскалился Дима, — церковь православную «синагогой» называют.

Вдоль стола прокатился гул возмущения.

— Правильно ты их бил, Дмитрий Юрьич! — неожиданно выдал Добрынский, подержанный гомоном всего застолья.

Ну мы и выпили за победителя. На ура пошли мои настоечки — прогрессивное боярство быстренько просекло фишку и налегало на вишневку, грушевку, смородиновую и анисовую, хотя поборники старины бухтели, что надо непременно выстаивать мед лет двадцать, а лучше пятьдесят. Все винокурение было забрано «в казну великого князя», то бишь установлена государственная монополия, но что делать дальше, я пока не решил. Можно оставить его только для производства спирта и настоек для ограниченного круга лиц, а можно и пойти известным путем с кабаками, целовальниками и выходом на широкий рынок. Но идея пополнять казну «пьяными деньгами» вызывала у меня некое моральное отторжение.

А вот идея выпить и закусить по хорошему поводу отторжения не вызывала и мы на радостях нарезались не сказать чтобы вусмерть, но прилично, так что наутро, когда выехали с Димой на загородный двор, что на Яузе, осмотрели помятые рожи друг друга, да так и хихикали всю дорогу, пока не пришла моя очередь хвастаться.

— Начеканил? — Шемяка вертел в пальцах ровный серебряный кругляш с насечкой по бортику.

— Да какое там, первый образец, все вручную. Станочки сейчас Кассиодор доделывает.

— Не сболтнет?

— Первым делом под присягу подвел.

Мореец подивился не только подходу, но и княжьим идеям — вывалил я механику все, что помнил про денежную чеканку. Тут пока сидит дядя с молотком, кладет на железную основу серебряный кругляш, приставляет сверху вторую железку и фигачит со всей силы. Когда криво, когда косо, когда слабо, оттого дензнаки у нас или в лес, или по дрова. А монета нужна, торговлишка, по моим ощущениям, поднимается, бояре понемногу расчухивают прелести вотчинного предпринимательства. Не все, конечно, но самые толковые, и то неплохо. Пасеки ставят, кто колодами, а кто и рамки тешет. Купцов в дальние поездки снаряжают да финансируют. Добрынский вон в своих землях на речке Симке мельницу водяную построил, Кржиштана из Жатца ради такого дела у меня выпросил. Того и гляди, кто свечной заводик поставит. Хорошо бы, конечно, в Самаре, но руки пока коротки.

— Погоди, у тебя бортик рифленый? — нащупал наконец главную фишку Дима.

— Ага, гурт.

— Станком делать будешь или штемпелем полукруглым?

— Станком, штемпелем сложно и долго.

Когда я разбирался с денежным обращением и чеканкой, немедля всплыла так называемая порча монеты — всякие хитрые ребята попросту подрезали драгметалл у краев, чем облегчали и обесценивали деньги. И все княжества-королевства с этой бедой мыкались, пока в XVII веке не изобрели гурт, а монету с насечкой по бортику незаметно уже не обрежешь. Ну вот чтобы двести лет не ждать, я и подкинул идею Кассиодору. Там ведь все несложно: две рейки с насечкой да приводной механизм, ручка туда — закладываем новую заготовку, ручка сюда — монета прокатилась по рейкам и упала в приемник. Сам сэр Исаак Ньютон монетным двором заведовал и такую технологию внедрял, вот мы и последуем примеру великого ученого. Тем более, что пресс для вырубки заготовок и уменьшенную копию сваебойного копра Мореец сделал влет. Последнюю приспособу для того, чтобы не мужик колотил молотком по чекану, а падала с высоты тяжелая бабка, тем самым ударяя каждый раз с одинаковой силой.

— Государей и великих князей Василия и Дмитрия… — прочитал наконец надпись кузен. — Годно.

— Только вот не знаю, какой рисунок делать. Сложный пока не получается, такие кракозябры выходят, что спаси господь. А из простых только крест.

— Георгия Победоносца?

— Пробуем, пока не выходит. Скорее всего, начнем пока мелкие чеканить, там без сложного рисунка обойдемся, а как подучимся, так уже с Георгием сделаем.

— Копейка, значит.

— Ага, а потом и рубль, посолиднее и с хорошим рисунком.

— Чеканить на Москве? — положил монету на стол Дима.

— Не, надо бы куда подальше, в Вологду, что ли.

На Пушечном дворе показал повозки для легких орудий, которые разработал Кассиодор. Хорошие повозки, со спицованными колесами, легкие, все как я хотел. Причем с поворотными деталями и хвостовиком вертикальной наводки сильно помог тот же Збынек. Я-то думал, что коли он оружейник, так и работает только с оружием, так нет, тут эпоха специализации еще не наступила. Вон, Леонардо почему всем сразу занимался? Знаний накоплено мало, мозг человека может охватить десяток-другой смежных областей на уровне хорошего мастера, а уж мозг гения… Опять же, опытных и обученных людей немного, хошь не хошь, приходится браться за все сразу. Вот и Збынек, чертов универсал, лез всюду, пока не нарвался со своим гонором на меня. Дескать, он человек знающий и нехрен ему указывать. Ну я в раздражении ему и ляпнул, что если он меня разозлит, то легко может вместе со всеми своими знаниями на ближайшей осине повиснуть.

Чех разобиделся, но сотоварищи его вразумили — а чего ты, собственно, кобенишься? Князь уважает, договоры блюдет, слушайся и будешь при славе и достатке. Он неделю-другую подулся, внутри себя ситуацию прокрутил и решил что да, нехрен выеживаться. И сразу все стало заметно спокойнее, а с Кассиодором они вообще в чрезвычайно удачный тандем слились.

— Ух ты, фитильный замок! — восхитился Дима, когда я ему насунул очередное творение механиков. — Да с полкой!

— И крышкой, чтобы дождем не мочило.

Шемяка нажал на спуск, стрелядла щелкнула, пружина толкнула держатель фитиля к полке, от удара откинулась крышка…

— Странный симбиоз. Вроде аркебуза, а полка мушкетная.

— Ну, что вспомнил. Вроде рабочий вариант.

— А фитиль не тухнет? — еще раз приложился к ружьищу соправитель.

— Не-а, поначалу мы его в спирте вымачивали.

— Однако! Красиво жить не запретишь.

— Вот-вот. А потом сообразили в золе вываривать. Так что тлеет медленно, но, сам понимаешь, как ветер или дождь, начинаются проблемы.

— А мушкет выделать не пробовали?

— Тяжеленный и дорогущий выходит.

— Ствол, небось, полосами вдоль свариваете? — ехидно спросил Шемяка.

— Ну да, а как еще?

— Винтом. На оправку навивать, так раза в полтора прочнее на разрыв.

— Точно?

— Точно, на всех попаданческих сайтах прописано.

Я почесал в затылке, а Дима с затаенной тоской поведал, что на этих сайтах знающие люди расписали все возможные изобретения и технологии. Эх, грехи наши тяжкие — где мы и где Интернет? Но про навивку я Кассиодору и Збынеку передал, пусть пробуют.

Дима оставил привезенные с собой изразцы и прихваченного мастера по их выделке, да убыл геройствовать дальше. И почти сразу приехал Никула, без малого три года проведший в Царьграде. Что характерно, приехал раньше, чем отправленное им письмо о том, что он скоро будет, вот так тут почта работает. Или не работает — ямская гоньба только в землях Монгольской империи есть, бывших и настоящих, а в прочих местах пока только с оказией.

И все это очень долго, ибо путешествия не просто медленные, а очень медленные. Если на лошадках в кибитке какой — так это, почитай, скоростной поезд. А так и на волах, и на веслах, когда-нибудь да приедут.

Поначалу я прямо рвал и метал, ну как же — подумал, написал, дзыньк, пришел ответ в мессенджере. Или по электронной почте. Да ладно уж, неча привередничать, хотя бы и по факсу. А тут кинул весточку как в море бутылку и сиди, жди, жди, жди…

Но потом привык и даже начал находить в этом приятное. Не дребезжит постоянно смартфон, не насовываются секретари с просящими глазами, можно спокойно делать одно выбранное дело, не опасаясь, что вот сейчас тебя раздергают на тысячу маленьких меджвежат.

Так вышло, что письмо Никулы застряло по дороге и он явился как снег на голову. Сразу же устроил благодарственный молебен за успешное завершение вояжа, после выпарился в бане, а с утра первым делом кинулся смотреть Спас-Андрониковскую школу, за что потом получил изрядный втык от митрополита, ибо обязан был предстать и доложиться.

— Сто и восем десят отроков? — неверяще переспрашивал Никула в третий раз, наблюдая за веселой возней, ставившей на уши весь городок при монастыре.

Да, пришлось пристраивать к монастырской ограде несколько изб — и для занятий, и для проживания отроков, и для всех служб.

— Так монастыри присылают на обучение, — объяснил я. — По благословению владыки.

— А обучателей где столько взяли?

— Самые первые, кого набрали, письмо да счет уже добре разумеют. Половину оставили в схолии, следующих учить, половину разобрали дьяки.

— А геометрия и риторика?

— Греки твои помогают, да с кир Герасимом пара человек приехала.

— Когда отроки в Пандидактерионе обучение закончат, с ними еще несколько человек приедет.

Радостный и от возвращения домой, и от того, что сделали такое огромное дело, Никула стоически вынес разнос от митрополита и принял наложенную по такому случаю епитимью. Привез он и новых книг, разбором коих занялся вместе с Феофаном, все время отвлекаясь на высокоученые беседы — образованных людей мало, найти понимающего человека трудно, поговорить почти не с кем. Ну да ничего, пусть их, главное чтобы они не перессорились из-за какой схоластической фигни, типа сколько ангелов может уместиться на острие иглы. Поэтому я в их общение понемножку вклинивался с отвлекающими вопросами об устройстве жизни в Царьграде и вообще в империи.

Никула подтвердил все мои опасения насчет Византии.

— Город весь в руинах лежит, никто старые здания не чинит и не разбирает, в казне денег нет даже на содержание Влахерны, — с горечью рассказывал хартофилакс. — Живут в одном крыле, остальные время рушит. Несколько раз свинец с кровли снимали и продавали.

— А что, из Мореи доходов нет?

— Деспоты сами по себе, императора признают, а налоги задерживают или не платят вовсе.

Ну понятно, все как у нас — есть великий хан, но коли он слаб, выход мы попридержим.

— А турки?

— Турки со всех сторон и сильнее год от года. Пятнадцать лет назад салтан уже Царьград осаждал, но без кораблей и пушек не преуспел. Ныне же у него и корабли и пушки в немалом числе есть.

— А люди? Греки на захваченных землях не бунтуют?

— Если бы! — аж скривился Никула. — Напротив, в магометанство переходят.

— Точно знаешь? — с широко распахнутыми глазами вопросил Феофан.

— Вот этими очами видел, — показал на себе Никула, — когда в Эфес и Смирну ездил.

— Никула, а зачем тебе туда понадобилось? — оторопел уже я.

Ну действительно, посылаешь человека с важнейшим делом, а он вместо того лезет буквально в пасть ко льву.

— Виссарион из Трапезунда и Марк Манганский, мужи большого знания, волей императора в митрополитов Никеи и Эфеса поставлены. С ними и я, грешный, поехал, чтоб в митрополиях вивлиофики уцелевшие разобрать. И множество книг оттуда привез.

— А как же вас турки пропустили?

— По просьбе императора Мурад-салтан фирман на проезд выдал.

— А ты видел, как у турок войско устроено? — подался я вперед.

— Знал я, что спросишь, княже, — улыбнулся хартофилакс. — Потому я туда сходно Господу нашему Иисусу Христу на осляти поехал и сведущих людей по дороге испытывал, и сам смотрел.

— Молодец, порадовал.

— У турок войско от тимара кормится, яко же древней византийской пронии…

И вывалил на меня Никула уйму информации. Оказывается, у турок уже все есть — и янычары, и поместное войско. Воины-сипахи получают тимар, который при ромеях назывался пронией и право собирать с него налоги.

— И по зову салтана должны конно, людно и оружно являться.

— Людно?

— Коли собрал три тысячи акче налога, должен всадника выставить.

Может, и нам пора на поместья переходить? А то вон бояре стонут, что воевать дорого, коней не прокормишь, доспех стоит как чугунный мост. Ведь была же такая система на Руси и работала. Значит, можно внедрить.

Я еще покрутил эту мыслишку в голове и чем дальше, тем больше она мне нравилась — ослабление крупных вотчинников, в первую очередь удельных князей. Ну да, они немедля сбросят с себя обузу содержания личных дружин, но я-то им уже другую игрушку подсунул — инвестиции в торговлю и промышленность. А для общего контроля создавать великокняжеских янычар, как правнук стрельцов создал. И зуб даю, Иван Васильевич срисовывал их именно с турок.

Поместья для начала раздать вдоль Оки, по Берегу, на самом опасном направлении. Пехоту в городовые полки, артиллерию же исключительно в великокняжеских руках держать. Вот и система выстроится, дешево и сердито. А на сэкономленные деньги понемногу выкупать титулы и владения у охудавших князей, увеличивать собственный домен.

Со всеми этими разговорами, планами и событиями замотался, забегался, даже Липку не успел в углу прижать, к вечеру решил, что надо бы от греха уместись спать куда подальше, залечь в тишине да посмаковать, сколько дивных книжек мне сегодня обломилось.

И вот шел я поверхом, соображая, с чего начать чтение — с Иоанна Грамматика или с комментариев к «Илиаде» и «Одиссее», как был пойман за рукав Машкой. С загадочным блеском в глазах она весьма целеустремленно, как муравей гусеницу, потащила меня в спальную палату и я уже приготовился слушать остросюжетную хозяйственню повесть «Княжеский двор в лицах», но обломался.

Или нет, не обломался.

Маша разделась, довольно быстро скинула повойник, распустила волосы, а потом, вопреки своему обыкновению, не стала укладывать их на ночь. Вместо этого она одним махом скинула льняную рубашку и голышом юркнула под одеяло.

Под мое.

— Э, э! Я же сказал — до шестнадцати лет!

— А я родилась на память пророка Илии в год от сотворения мира 6929-й! — торжествующе припечатала жена.

Память пророка Илии… так у нее сегодня день рождения!!!

Как ни помнили мужики в мое время всяких дат вроде именин, дня свадьбы или там первого свидания, так и сейчас не помнят. Или это я один такой с избирательным склерозом? За что и постигла меня немедленная кара.

Сладкая до невозможности.

Упали пахнущие ромашкой волосы мне на лицо и приблизились глаза голубые и стали двое одна плоть.

Машка только ойкнула и губу закусила, но второй заход начала сама, хоть и морщила носик. А я только сдерживался и старался помягче и понежнее.

Утром, когда в раскрытые оконца спальной палаты еле-еле забрезжил рассвет, мы проснулись и Машка, прислушавшись к тому, что происходит у нее в теле, довольно кивнула, а потом навалилась на меня крепенькой грудью и серьезно так начала:

— Липку…

Ну да, моногамия и все такое, от жениной юбки ни на шаг.

— Липку не отсылай, пусть при тебе будет.

Вот это да…

Глава 20

Пьем-гуляем и рожаем

— Ну и где этот… — назвать молочного брата «сукиным сыном» не повернулся язык.

— Вестимо, в Кочедыге колобродят, — с некоторой даже завистью доложил Гвоздь.

Понятное дело, вино и бабы доведут до цугундера, а Ванька Патрикеев по младости лет такое времяпрепровождение считает наиболее желанным.

— Ослопом растешь, нет бы книгу почитал!

За спиной Патрикеева хихикнули рынды, он виновато развел руками, но хитрую рожу не спрячешь, видно, что думает совсем иначе.

— Вели поседлать, имать поедем.

Целый год, выпавший нам без особых ратных хлопот, великие князья в обоих лицах метались по всему внезапно выросшему государству. И так-то концы у нас немаленькие, а с прибавлением бывших литовских земель стало и того больше — что я, что Дима в Москве за год побыли, наверное, по месяцу.

То заводец или мельничку где новую поставить, льготы на нее выписать, наместникам все втолковать, то прикупить или выменять землицы, чтобы посадить чешскую или сербскую слободку. После поражения таборитов при Сионе стало ясно, что все, конец — и поток тех, кому слишком стремно было оставаться под возобладавшими католиками, заметно увеличился.

Два чешских полка создал Дима, четыре чешские слободы посадил на землю я — в Москве, Угличе, Нижнем и Владимире. И это не считая тех, кто мало-помалу, но с каждым годом во все большем числе, добирался до нас с благодатных Балкан, кому утеснения турок были страшнее, чем русские морозы и снега.

Мы ковали и лили пушки, Дима муштровал полки «нового строя», я сажал все больше дворян по окским поместьям, раздавали льготы на промыслы, варницы, борти, мы строили городки и чеканили деньги.

Но — кому пожар, а кому погреться. Пока мы там мудро руководили государством, эти два хрена, Волк да зверовидный поп Ипатий, спелись и при каждом удобном случае гулеванили. Дело-то свое они делали исправно, не придерешься, но вот когда ты возвращаешься измотанный после очередных вразумлений твердолобых, чтобы наконец обнять беременную жену, смотреть на эти две поддатые рожи нет никаких сил.

До корчмы за Дербинским селом на Владимирской дороге мы добрались через полчаса резвой рысью. Заведение состояло из нескольких клетей и подклетов, врубленных друг в друга и образующих крюк, да еще крайний сруб заваливал на бок, отчего все и всегда корчму иначе чем «Кочедыга» или «Кочедыжник»[25] не называли.

Жеребец Волка хрупал у коновязи овсом, а где были эти двое — неизвестно. Но судя по гоготу и крикам, доносившимся сквозь сдвинутые заслонки волоковых окошек, можно было допустить, что Волк с Ипатием находятся именно там, валяя дурака, по своему обыкновению. Стоило нам спешится и подойти поближе, как стал различим незнакомый трубный глас:

— Понеже сказано «аще кто ударит в десную твою ланиту, обрати ему и другую»!

После чего последовал звук могучего удара, дверь распахнулась, грохнув о стену, и сквозь нее кубарем выкатился Ипатий. Он по-собачьи тряхнул головой, вскочил и, не обращая на нас никакого внимания, ринулся обратно внутрь, где взревел:

— Паки речено «и в нюже меру мерите, возмерится вам»!

И после следующего удара нам под ноги вылетел неслабых размеров поп в серенькой сряде и с медным наперсным крестом.

Рынды мои малость оторопели и только Гвоздь-Патрикеев уважительно произнес:

— Святое Евангелие толкуют, от Матфея…

Поп крякнул, черпнул воды из стоявшей у двери колоды, плюхнул на лицо и только собрался продолжить диспут, как заметил стоящих полукругом воев во главе с великим князем.

— Э…ык… эта, — объяснил он свои действия, для пущей доходчивости помогая речи взмахами рук.

Все понятно — елы-палы, оппаньки. Опять Волк стырил моих наливок (хорошо если не водку) и напоил непривычных к такому зелью гуляк до изумления.

— Давай, отче, зови сюда Ипатия да Волка, мы внутрь не полезем.

И то — из двери разило пивом, потом и кислой капустой. Да, именно пивом, корчма принадлежала Коранде из Рокицан и славилась пенным напитком. Причем настолько, что мне пришлось выселять ее из города — уж больно народ в нее полюбил шастать и набираться до положения риз. А так получилось заведение для тех, кому не влом проехать четверть часа в седле. Тех, кто приходил пешком, тоже принимали, но таковых мало, разве что Ипатию с его ножищами без разницы, идти или ехать, скорость та же.

Два бражника выползли на свет божий, являя результаты теологического спора. Ипатий сосредоточенно шевелил рукой челюсть, проверяя, точно ли она сидит на месте после удара, а половину рожи Волка занимал исключительный по колористике синяк. У него и так из-за странно прижившегося лоскута кожи морда так себе, а сейчас вообще, можно записных татей пугать. Следом за ними высунулись было две разбитные бабешки, но оценив мою мрачную личность, ойкнули и предпочли исчезнуть внутри, а на их место немедля нарисовался сам Коранда.

— Пан княже, паны рынды, черстве пиво, прецлики, просим сделать честь…

Румяная и благообразная личность чеха, в аккуратной одежде, с чистеньким полотенчиком через руку плохо вязалась с разудалой репутацией корчмы, но пиво он варил отменное и попал, так сказать, в «поставщики двора».

— Спаси Бог, Коранда, при исполнении мы, — важно ответил за всех Гвоздь, но глаза его говорили обратное.

Рынды наперебой закивали, подтверждая, что на службе не пьют. Хотя будь они без меня, уже сидели бы за столами.

— Коня Волку, — негромко скомандовал я.

Братца водрузили в седло, Ипатий уцепился за стремя — как мы ни старались, перемещаться верхом он отказывался наотрез — и мы тронулись в обратный путь.

Как Волк не сверзился по дороге, неизвестно, но до Кремля он малость проветрился и от ведра холодной воды на голову отказался. Выпал же ему путь дальний из казенного дома — доставить притащенную Димой бомбарду в Нижний. Туда понемногу стягивали припасы и снаряжение для грядущего взятия Иске-Казан, вот пришел черед и этого творения сумрачного немецкого гения. Утешало лишь то, что до Нижнего Новгорода путь водный, не надо волочь упряжку, но под эту здоровенную дуру пришлось ладить специальный насад. Сопровождал ее целый караван лодий с охраной, пушкарями, ядрами, огненным зельем и попутным грузом и Волку надлежало стать «княжьим доглядчиком» при этой шобле.

После триумфального возвращения Шемяки из Литвы мы наметили в качестве следующей стратегической цели именно Казань — ворота на Урал, контроль над Волгой и обеспечение восточного фланга державы. И потому в Великом княжестве Московском царило радостное возбуждение, обычно возникающее перед большой дракой. Строили телеги со щитами по мотивам чешских вагенбургов, отливали полевые пушки, принимали обозы с белым оружием из Устюга и за всем этим наблюдали государевы путные бояре. А беспутные удельные и безудельные княжата точили сабли и зубы на предмет разжиться при грабежах.

Дима готовил пехоту, без которой город не возьмешь и мотался на Вятку, сколачивая там экспедиционный корпус, от яма к яму скакали во весь опор гонцы, Ипатия наладили в Нижний поднимать настрой, словом, все при деле, все кипит.

— Торговые дворы государевым повелением поставили на Чебоксаре, Иске-Казане да Бог даст, на Самархе следущим годом уговоримся поставить, — докладывал Данила Бибиков.

Купец за последние годы твердо связал свою жизнь с московским товаром, ну и понемногу с московскими проектами, даже двор себе на посаде завел. И таких людей, кто ехал к нам за мылом или за воском, становилось все больше.

— Бесерменские торговцы бают, что Иске-Казан укреплен слабо, да наши тоже говорят. Владетель казанский, Лебедий, больше о хоромах своих заботится, чем о стенах градских.

— Сколько человек на торговом дворе в Казани?

— Нижегородских пятеро, да тверских трое, да с Углича трое, да ярославцев… — принялся старательно перечислять Данила.

— Всего сколько?

— Два десятка да великого князя людишек тридесят, да бесермен казанских нанято полста.

— Товар что в Казани лежит, понемногу распродайте, лишь малость для виду оставьте, а людишек, кто не из местных, разошлите с поручениями.

По всему выходило, что Казань мы возьмем, если только не случится какой перемены в обстановке.

— Наврус-бий, коего царь Махмуд Большой в беклярбеки возвел, от оного царя отшатнул и к его супротивнику к Махмуду к Малому отъехал.

Ох, едрена корень… Этих биев, амиров, беклярбеков в Орде десятки и нужно помнить все расклады, кто кому сын-сват-брат-друг, кто за кого впишется и какую масть держать будет. Даже не знаю, с чем сравнить — наверное, это как футбольные фанаты помнят всех игроков, их переходы из клуба в клуб и результаты. Только тут интерес не спортивный и не статистический, а напрямую жизненный, стоит ошибиться и можно попасть под такие молотки, что и следа не останется. Хватает пока сил у Орды, может еще очень больно ударить.

Ну да мы тоже не лыком шиты, во всю эту свару понемногу подбрасываем серебришко да подарки ценные. Тегинин род подговариваем от Большой орды отложиться, самое же время — цари-ханы заняты, Литве не до Крыма, генуэзцы на турок оглядываются. Вчера было рано, завтра будет поздно, как говорил один известный деятель. Нам-то пока Крымское ханство союзником будет, потому как между нами останется та самая Большая орда, желающая и нас, и крымцев обратно под свою власть вернуть. А вот после, коли бог даст Орду осилить, дорожки непременно разойдутся.

— Торговлишка по Волге нынешним годом лучше идет, монету нашу с ездецом хорошо принимают, все менялы на нее дивятся, дюже ровная да лепая.

— А что Святой Георгий изображен, не смущает?

— Так они его за багатура считают.

От креста при чеканке, несмотря на все сложности изображения всадника с копьем, отказались. На всякий случай, чтобы у мусульман не было лишнего повода не принимать «христианскую» монету. Так-то сейчас в ходу что угодно, арабские дирхемы, веницианские цехины, даже бронзовые китайские чохи с дыркой попадаются и ничего, все берут, все обменивают, но мне нужно, чтобы, случись чего, и завтра от московских денег не отказывались.

Никто пока не может сделать монету такого же качества, да к тому же защищенную от обрезания. И потому мы будем расплачиваться новыми монетами, принимать старые и перечеканивать их, став, таким образом центром эмиссии. И чем дальше проберутся наши купцы, тем шире будет область, для которой мы будем делать деньги. Короче, идея печатать доллары, но в серебре. Выгоды пока больше имиджевые, но иметь возможность слегка изменить стоимость монеты (в свою, разумеется, пользу) очень мне импонировала.

Да и чеканку в уделах и прочих великих княжествах тем самым слегка придушить — не будет спроса на их кривенькие монетки из проволоки, вытесним потихонечку. А что нашу монету будут ныкать и беречь на черный день, это неизбежные издержки. Но, блин, как подумаю, что лет через двадцать мы будем эдакой Федеральной Резервной Системой, аж дыхание спирает от осознания перспектив. Долго это, конечно, не продлится, переймут и начнут свою монету с гуртом шлепать, но к тому времени, бог даст, мы на Урал выйдем, да и прочего сколько совершить успеем! Но до того монетный двор надо перенести подальше на север. Я пока перебирал возможные места, от Белозера до Вологды и Устюга, дошел до Череповца — наш банк имел дела с «Северсталью». Ну и потянув за эту ниточку, вспомнил и «Карельский окатыш», добывающую часть компании. Причем железняк в Карелии копали открытым способом! И очень кстати подвернувшийся под руку Вышата Ахмылов был налажен в новгородские земли выяснить, не ковырял ли кто руду в карельских болотах, недалече от речки Кемь. Йа-йа, та самая волость. И что характерно, она уже существует, как и поселение с таким названием. И принадлежит новгородскому посаднику с подозрительно знакомой фамилией Борецкий[26].

Так что если месторождение там известно, то есть вариант доставлять нарытое самым дешевым водным транспортом — Кемью до Бела-моря, а оттуда по Онеге, скажем, до Каргополя и проблема с железом будет решена надолго.

Бибиков тем временем продолжал дозволенные речи:

— Грамотку також Андрейка сын Шихов с верным человеком прислал. До Ширвана через Хаджи-Тархан и Дербент-город он с трудами великими доправился. Дале же тамошний правитель, ширваншахом рекомый, пути не дал. Однакож Андрейка купцов парсийских сыскал и про ямчугу с ними уговорился.

— Молодец Андрей, отпиши ему, что жалую шубой куньей.

Данила склонил голову и продолжил:

— Також медника искусного сыскал, именем Сумбат и доброго оружейника Рустема, обоих от армянского рода.

— Когда отправит?

— Пишет, что купцов из Парса сожидает, с товаром и семенем овощи разной.

Машка ходила с заметным пузом, придерживая его руками, а я время от времени строил повитух, временно прописавшихся на княгининой половине. Зазвать-то их зазвали, да только местные светила акушерства и гинекологии впервые столкнулись с требованиями санитарии и гигиены, и оттого, случалось, косячили. Казалось бы, что тут сложного: мой руки, носи чистое, ошпаривай все, что соприкасается с телом, холстины кипяти, ан нет, все норовят по старинке.

Дело наладилось только после того, как Никула с моей подачи написал нечто вроде инструкции, обернув мои требования в понятную верующим людям оболочку и вдалбливая на своего рода службах:

— Всякой повитухе нужно в родовой полати святыя и честныя образы, написаны на иконах ставити на стенах, их украсив, и со светильники, а полату эту всегда содержать в чистоте.

— А судна кипятком обдать, а в каком судне што лежит, и то бы покрыто чистоты ради, и всякая справа и суды с водою, кипевшей на белый ключ, всегда бы покрыто было, а лучше повязано от тараканов и от всякия нечистоты.

— А самой у икон помолиться, руки умыти чисто, и платье чисто и кипячено надеть и воды теплой принести, потиралце на коленах держа…

Ну и так далее. Не знаю, сохранится ли написанное в единственном экземпляре наставление, а то Никула может загреметь в основатели акушерства на Руси. В единственном же потому, что пока у нас не выходило поставить производство бумаги на поток. Атай-Никодим убивался, что пока не может понять, в чем причина. Вроде и мельница куделю измельчает, и застывает пульпа как надо, а вот поди же ты — то картон, то расползается, то неравномерная плотность. А бумаги надо много, если я просто-напросто изложу методики обучения письму, чтению и счету (все эти «Мама мыла Раму», как я их помню), это будет колоссальный шаг вперед. И это не считая той же самой двойной бухгалтерии, да и вообще кучи отрывочных знаний, которые невредно бы систематизировать, то есть записать, для чего опять же нужна бумага.

Машка спала теперь отдельно, ее всенощно стерегли по две сенные боярыни. Расчеты наши были весьма приблизительны и родов мы ожидали если не на этой неделе, так на следующей. Причем все проходило тихо-мирно, без капризов беременных и, видимо в компенсацию этого, каприз настиг меня — дико, до сведенных скул, захотелось творожного сырка. В еще не существующем шоколаде. Вот прям съесть и умереть не жалко.

Но умер не я, а митрополит Герасим.

Объезжал митрополию, монастыри и владычные волости, и, видать, прихватило его то ли дождиком, то ли сквозняком. Слег, да не просто с жаром — порой носом шла кровь, так что духовную грамоту Герасим диктовал урывками. Умер он во сне и служки еще несколько часов, не зная об этом, ходили крадучись, стараясь не шуметь и не тревожить сон болящего митрополита.

На пышные похороны съехались извещенные архиереи, игумены и священство Москвы, ближних и некоторых дальних городов, кто случаем был в городе или не пожалел лошадей, чтобы прибыть вовремя. Плакали о нем искренне, за недолгий срок на Москве Герасим многим помог, многих свел в мир и любовь, многих в бедах и горестях утешил.

Похоронили в Успенском соборе, еще Калитой строенном, рядом с гробницами Святого Петра и митрополитов Феогноста, Киприана и Фотия. И когда над гробом начали читать духовную грамоту, в коей по киприановой традиции митрополит всех благословлял и отпускал грехи, у великой княгини начались схватки.

Сидя на поминках в той же повалуше, где нас женили, я не находил себе места, оглядывая и Диму Шемяку, и прискакавших из Можайска и Вереи кузенов Ивана да Михаила, бояр московских, галицких и иных, но мыслями был там, где рожала Маша.

Вот такая вот штука жизнь — один помер, другой родился.

Сына окрестили в честь Георгия Исповедника, то есть Юрием, что было воспринято как дань уважения дядьке, нагнали кормилиц да мамок, а у нас началась другая головная боль — кого вместо Герасима в митрополиты?

— Жаль, что ты не в Царьграде… — посетовал я Никуле.

— Почто, княже?

— Отписал бы патриарху и синклиту греческому, чтобы тебя и поставили на Киевскую митрополию.

— Да как же такое содеять? — оторопел Никула. — Преосвященный Иона митрополичьего посоха паки и паки достоин!

— Достоин, спору нет. Да нам сейчас не просто достойный, но и многомудрый пастырь нужен.

Из открытого оконца тянуло ветерком с Москвы-реки, в распахнутую створку бестолково долбилась пчела или шмель, а я соображал, как бы извлечь из ситуации побольше пользы.

— Спаси тебя Бог, княже, на добром слове, но худое ты помыслил.

— Жаль. Что же, епископы почти все здесь, остальные через день-другой доедут, вот пусть и решат, кого митрополитом поставить.

— Без патриарха???

— А почему нет? — я резко повернулся к Никуле и уставился ему в глаза. — Почему нет?

— Не по старине, княже.

— Старина тоже меняется. Мы вон, через сто лет для правнуков стариной будем.

Эх, как некстати! Отослать бы богатые поминки, серебра побольше и Никулу для поставления! Знающий, понимающий, сколько он мне с экономикой и школой помог, ровно тот человек, что нужен! Иона хорош, но только как церковный деятель, а у нас задачи куда шире.

— Сколько они думали, прежде чем Герасима посвятили? Три года? Им-то что, а мы три года без митрополита сидели, аки сироты. Или поставят не лучшего, а к своей выгоде человека, сам знаешь, у них кафедры не по уму или благочестию занимают.

Никула смущенно кивнул.

Тем не менее и собравшиеся епископы упирали на старину, не рискуя, даже после моей настоятельной просьбы, выбрать митрополита собором. Свистопляску, устроенную лет пятьдесят тому назад константинопольским патриархом, когда на Руси было аж три митрополита, они помнили крепко, но несмотря на это идею автокефалии пока не принимали. В конце концов, что такое митрополит? Епископ, как и прочие. Хиротонию они все прошли, более того, могут сами во епископы возводить, но в митрополиты… всегда из патриарших рук принимали, самим немочно!

Судили, рядили, послали Иону в Царьград — авва Иосиф, дай его на Киев и всю Русь в митрополиты! Но что там стукнет в головы императору и патриарху, у которых дом горит и заботы Руси им до фонаря? Теперь остается только молится, чтобы нам не насунули какого хитромудрого грека, попросту купившего себе митрополичью кафедру и потому занятого больше восполнением затрат, нежели собственной паствой.

Сын пускал пузыри, качаясь в резной люльке, Маша вилась над ним, отстраняя кормилиц и сенных боярышень.

Первенец.

Глядя на краснощекого младенца я вдруг отчетливо понял, что за сына порву всех нафиг. И это было новое, неизведанное чувство — там, в XXI веке к своим детям я ничего подобного не испытывал. Любил, да. Но не более, не было готовности отдать все. Многое, но не все. Может, это от понимания, что с ними ничего не случится? Ну, кроме бед, над которыми человек не властен? Вырастут и без меня, будут жить в тепле, уюте, с горячей водой, без голода, ну в худшем случае в Бирюлево, а не на Рублевке…

Многое тогда передумал, пытаясь понять, что не так.

Вот жил я себе, учился, работал, сыто жрал, сладко спал и, честно говоря, мог бы и забить на работу. Да, после ухода родителей и тестя меня наверняка бы задвинули, ну так что же, у рантье и напрягов, и нервотрепки меньше. Жил бы в свое удовольствие, в потолок поплевывал. А я зачем-то вкалывал, команду сколачивал, вверх лез…

А тут-то ставка еще выше — если в банке попросту сожрут или понизят, на крайняк уволят, здесь и башку открутить могут без лишних вопросов. Потому так за Диму и держусь, что вдвоем эту стихию бороть хоть немного, да проще. Потому Никулу в митрополиты и проталкивал, что одним серьезным головняком меньше. Потому и пытаюсь вытащить всю страну, что одиночкой тут не выжить, задавят и вовсе не в переносном смысле.

Известия из Царьграда опередили нового митрополита Киевского и всея Руси буквально на две недели. В самом начале 6946 года и осенних дождей в Москву прибыл Исидор, бывший игумен императорского монастыря великомученика Димитрия Солунского, притащив с собой одного монаха-помощника, семь десятков слуг и двадцать девять родственников.

Глава 21

На пороге побоища

Мало своей суеты на митрополичьем дворе, так еще и у каждого второго москвича туда дело нашлось! И всяк норовил свой любопытный нос всунуть в щель между Успенским собором и палатами владыки.

Понятное дело, посмотреть есть на что — не всякий день возможншь увидеть сразу сотню греков, да еще императорского посла в придачу. И все бегают, суетятся, деятельно осваивают новое местопребывание и движуха эта волнами расходится по Кремлю. Первым захлестнуло ближний Чудов монастырь, потом чуть более дальний Вознесенский, потом подворье Троицы и вскоре уже в глазах рябило от снующих везде чернявых, носатых, смуглых и курчавых находников. Уже из распахнутых настежь ворот митрополичьего двора вылетали бравшие с ходу в намет гонцы, выкатывались возки с дьяками, но своих лошадей не хватало и к делу пристегнули конюшенный двор Чудова монастыря…

Исидор решительно вселился в герасимовы покои, забрал священные сосуды и пастырский посох с митрополичьей печатью. Поначалу владычные слуги полностью потерялись в этом натиске (не обошлось и без неподобья, когда проспавший приезд служка отказался отдавать ключи незнакомым чужестранцам и дело чуть не кончилось дракой), тем более, что из греков на русском говорило от силы человек пять, включая самого новоназначенного. Вернее, он говорил на болгарском, но что такое церковнославянский, как не болгарский? Во всяком случае, я его вполне понимал, стоило только привыкнуть к необычному произношению.

— Муж высокой учености, разумеет речь турскую, латынскую, фряжскую и саракинскую, — Никула, несмотря на отрешение его Исидором от должности хартофилакса, был в полном восторге от образованности нового митрополита.

— Многие труды отцов церкви и древних греческих филозофов на латынский язык переложил, — вторил ему Феофан, оставшийся на своем месте только потому, что новому владыке вовремя намекнули о возможной ссоре с князем.

Исидор вообще развил бурную деятельность — пораспихал на многие места свою родню, носился по митрополии как электровеник, успевая делать по нескольку дел сразу. Совсем непривычный стиль, я даже начал подозревать еще одного попаданца, но нет.

— На собор латынский в Базеле от василевса послан был и много там преуспел.

Еще и дипломат до кучи.

— Родился от благочестивых родителей, с детства в учении, и при дворе ромейском в большой чести пребывает.

— Странно это, отцы.

Малость попривыкшие к моим вывертам книжники промолчали, всем своим видом изображая вопрос.

— Вот по речениям вашим — муж многомудр, многоопытен, испытан. Такому самое место в синклите или рядом с василевсом.

— Так, княже.

— А его, если смотреть из Царьграда, отправляют к диким скифам, — при этих словах мои собеседники поморщились. — Во всяком случае, на далекую и бедную окраину, будто в ссылку. Почто так?

Клирики переглянулись и Никула, с горечью в голосе, объяснил:

— Василевс энозиса, сиречь единства с латинянами желает и о грядущем соборе попечение имеет. И многоученых иноков да игуменов в митрополиты не по накупу поставил, а дабы на соборе праведным глаголом могли латинян убедить.

Мечты, мечты. Но, по крайней мере, понятно отчего такой кадр к нам залетел — тут собор на носу, вход открыт епископам, простого монаха не пошлешь. А все кафедры заняты либо по блату, либо прямо за деньги, либо такими стариками, что до Феррары не доедут. Вот и пришлось в пожарном порядке распихивать на должности относительно молодых и толковых, на кого и возложили задачу привести католиков в истинную веру.

Причем греки поголовно уверены в успехе — ну как же, православие очевидным же образом правильней! Плюс западная церковь интеллектуально только-только выползала из пеленок, посылая своих богословов учиться в… Константинополь. Или к удравшим от турок в Италию и другие страны византийским философам. Похоже, гуманизм с Ренессансом не на пустом месте возникли — не наподдай османы ромеям, так бы и сидели европы в грязном Средневековье.

Исидор, кстати, убеждение в грядущем торжестве православия полностью разделял. В нескольких коротких наших встречах он так и говорил:

— Василевс и патриарх не искаха да купить союз с западна церква ценой жертвы православной. Духовенство грецкое суть твердо верит, что истина православия ще блести над латинскато упорство. И тако отидоха на собор с полна надежда, иже обратити латынь в православную веру.

Вот так вот. «Мы идем выпрашивать помощь, но убеждены, что нас признают за главных» — как это не вызвало никаких сомнений у не самых глупых людей, я не понимал.

Мы с Димой над этой невероятной самоуверенностью тихо поржали за закрытыми дверями, особенно, когда Феофан принес историю об Иосифе Вриенние, знаменитом богослове и проповеднике византийском. Дескать, знал он некие правильные слова, стоит только их произнести перед латинянами, как обе церкви, восточная и западная, сольются в экстазе. Да вот жаль, помер Иосиф о прошлом годе, а так бы ого-го! Так и побежали наперегонки папа с кардиналами целовать патриарху туфлю, или что там положено? Воистину, кого бог хочет наказать, того первым делом лишает разума.

Поржать-то мы поржали, а что делать? Теоретически, единая церковь это здорово, отпадет куча совершенно ненужных человечеству проблем. Но практически же это невозможно! Мы-то знаем, что уния закончилась если не пшиком, то ожидаемого выхлопа и близко не принесла, так, решила парочку частных задач ценой новых проблем.

Дима, к тому же, несколько расширил мои знания по истории религий — католики как раз сейчас входят в самый свой проблемный период, перед которым померкнет и папа-пират. Будут и папы-отравители, и папы-развратники и черт знает что еще, а в начале XVI века один монах[27] приколотит списочек претензий к двери церкви и здравствуй, столетие религиозных войн. Сколько там Германия народу потеряла, половину или две трети, оно нам надо?

Ныне же вместо идеологии вера, и люди за нее крепко держатся. Диме без Ипатия в Литве ой как трудно пришлось бы, а тут своими руками развалить основу национального согласия, да еще в такое непростое время? Вот мы и порешили — нафиг. Хочет император под папу лечь — его проблемы, нас не касаются.

Так что месяца через три Исидор через Новгород отправился голосовать за унию. Проводили его без особой помпы, бабла, как он просил, ему не дали, самим нужно, но с митрополичьих владений набрал он и кормов и, в особенности, пушнины. Товар ценный, в Европе при деньгах будет.

И вместе с послом василевса, сопровождающими и кипой верительных грамот укатил. Но кое-что я даже с него урвать сумел — в обмен на двух говорящих на немецком чехов и пятерых сынов боярских в Москве остался десяток ученых греков, переводить да учить. Плюс книжек из библиотеки Исидоровой я вымутил. Что характерно — всяких богословских сочинений у него мало, а вот рукописей естественного и общегуманитарного содержания хватало, у меня прямо глаза разбегались. Еще среди своих дел успел Исидор составить полноценный каталог митрополичьей библиотеки, надо будет того же грека, что проект затащил, посадить за описание накопленного мной. И пора, пора делать большую библиотеку где подальше. Бумага уже получше выходит, можно начинать переписывать свитки.

Вести из новообретенных благодаря Шемяке Верховских княжеств приходили странные: тот самый Улу-Мухаммед стал лагерем под Белевом на зимовку, а сыновья его ходят вокруг в походы с целью добыть пропитания. Но что характерно, не на земли Московского княжества.

— Царь ордынский Махмуд, да с сыновьями с Мамутеком, с Ягупом, с Юсупом, с Мустафой да Касымом, со всей своей тьмой напротив Белева-города крепостицу поставил.

Тьмой? А, десять тысяч по старорусскому счету. Меня аж подбросило — сколько-сколько??? Десять тысяч воинов???

— Оружных по сказу белевского князя пол-шесть тысяч человек[28], прочие же чады и дети, числом втрое большим.

— Всей ордой откочевал?

— Так, княже.

— А почему под Белев?

Почему откочевал — понятно, спихнули с престола Кичи-Мухаммед и Сеид-Ахмат. Но почему именно Белев? Последние известия об Улу-Мухаммеде говорили, что он в Крыму обосновался. Там очередная пертурбация — померла очень авторитетная тетенька, Джанике-ханум, дочь Тохтамыша и жена Едигея. Топила она за Хаджи-Герая, того самого, что вписывался за княжество Феодоро в войне с генуэзцами, а как померла, Герая выперли в Литву, а на его место нарисовался Улу-Мухаммед.

— Мурзы ширинские, допрежь сторону Махмуда державшие, к Седи-Яхмату качнулись. Оный Седи-Яхмат крымские улусы под себя взял.

Ага, значит, благодетеля моего Улу-Мухаммеда на мороз выперли. Но судя по тому, что крымская династия именовалась Гераями, последнее слово еще не сказано. И нам еще предстоят долгие лета разборок со степной аристократией, с этой сворой сыновей, отцов, родных и двоюродных братьев, племянников, побратимов, выкормышей, с удальцами и багатурами, которые всегда знали только один закон: бей первым!

— Махмуд же Большой в литовской замятне держал сторону Жигмонта…

Так. Все ясно, мне все ясно.

На Волге сидит Кичи-Мухаммед, в Крыму и по Днепру Сеид-Ахмет, в Литве Улу-Мухаммеду тоже не рады. Куда в таких раскладах идти? Да только к нам и остается, уповая на то, что Великий князь московский не забыл, кто ему ярлык выдал.

— …из хвороста тын исплел, и снегом посыпал и водою полил, и смерзеся крепко. И с воинством своим хоте там зимовати.

Подарочек, блин. Представляю, как там белевский князь себя чувствует. Кстати, о князьях…

— Верховские князья докончание подписали?

— Руки не дошли, — развел ими Шемяка. — На словах все за нас заложились, но привыкли, вишь, на все стороны смотреть.

— При таком случае склонить дабы князя Московского в отца место признали, — пристукнул резным посохом Голтяй.

Широкая феодальная общественность в лице думных бояр и княжат программу поддержала. И вообще рвалась в бой с целью замочить недавнего благодетеля в сортире.

— Вы уже однажды требовали воевать, чем кончилось, напомнить?

— Княже, господин наш, когда зверь тонет, тогда и убить спешат, ибо если на берег выберется, то многих поразит и сокрушит, — выразил общую позицию ястреб Патрикеев. — И незнамо, убит ли будет или живым убежит.

— Зверя… Люди все же, хоть и басурмане, а люди.

Гуманистическая концепция отклика не вызвала, а вот Дима удивил:

— Войско собирать надо.

Мы переглянулись и коллега-попаданец объяснил:

— Тарасницами и добрым словом добьемся большего.

Так и порешили выдвинуть войско, проверим как минимум в походе, а коли до сечи дойдет, то опробуем и артиллерию, и гуляй-городки в деле.

Пока судили-рядили, разведчики и доглядчики принесли хорошие новости — у татар не пять тысяч оружных, а примерно три. Но сокращать размеры похода, несмотря на дикие расходы, мы не рискнули, вдруг ошиблись и там все-таки пять тысяч?

— Рязанцы на Одоев идут, тверичи на Калугу и у Козельска с московской ратью совокупятся, — излагал план кампании Дима. — При тверичах четыре пушки легкие, да одна великая.

— Мои пушки не успевают, только через неделю закончат.

— Значит, пойдешь с пушкарским нарядом через неделю, догонишь.

Снова через Москву потекли отряды, по зиме больше похожие на крестьянское восстание — все в тулупах или курчавых овчинных зипунах, суконных или меховых шапках, даже новомодные валенки попадались, а вот оружия почти не видать. Разве что у бояр и начальных людей, а большинство предпочитало воинскую справу везти на санях и не утруждаться лишней тяжестью.

Проходили переславцы, дмитровцы, владимирцы, ярославцы и прочих городов, отряды кузенов, удельных князей и бояр — сила немалая, тысяч восемь насобирали. Мрачноватые мужики, оторванные от тягучих зимних занятий, запахивая от мороза простецкую сряду, правили бесчисленными санями с припасами, и заиндивевшие лошаденки косили по сторонам печальными глазами. С моей любимой площадки на верхотуре Москворецкой башни масса войска, все эти повозки, конники, пешцы представлялись огромной змеей, что выползает на Ордынскую дорогу через мост и теряется вдали в ее извивах.

Где-то там, впереди, со своим штабом шел Дима. А я собрал свой «экономический блок», чтобы дать наказ на год. Или на несколько — свербит у меня под ложечкой, может, и не вернусь вообще. Или это Васенька трепещет?

Расписал им программу действий, проверил, как поняли, наказал книги потихоньку перевозить в углицкий монастырь. Тем временем Кассиодор со Збынеком переставили пушки на санный ход и пришла пора выступать.

Маша вышла проводить с сыном на руках, спокойная и красивая до невозможности. И так у меня защемило, так все внутри перевернуло, что обнял я их да так и стоял минут несколько.

— Ты вернешься, — тихо сказала жена и поцеловала меня на прощание.

Да. Теперь точно вернусь.

Путь московского войска прослеживался четко, и даже не столько по сакме[29], занесенной за неделю снегом, сколько по висельникам.

Первых семерых мы увидели стоило пройти Серпухов, встать на Тарусскую дорогу и переправиться через замерзшую Протву в пределы Оболенского удела. Они висели вместо листьев на паре дубов, раскачиваясь под ветром, и слетевшиеся вороны даже не обратили на нас внимания.

Свита моя перекрестилась, а в ближайшем селе я кликнул первого же мужика:

— За что семерых на опушке повесили, знаешь?

Мужик немедля сдернул войлочный колпак, поклонился и с достоинством ответил:

— За неправды великие, княже.

— За какие?

— Православных грабили.

Уже вечером, на околице села, где мне наметили ночлег, нас встретили еще четыре повешенных.

— Животину били и ради добытка людей мучали, а також иное неподобное деяли, за то князь-Дмитрей их и вздернул, — дал на тот же вопрос несколько более развернутый ответ местный староста и, как мне показалось, с некоторым восхищением и гордостью добавил: — Справедлив князь-батюшка и на расправу скор.

Обоз с пушками втягивался в село и я послал рынд провести, так сказать, политбеседу и напомнить воинству, что мы идем по русским землям. А раз так, то Дмитрий Юрьевич все делает правильно, а коли я кого на том же поймаю, то не только вздерну, но и весь род из воинского сословия выпишу.

Еще двоих, качавшихся на одном суку, мы встретили через день.

— Эдак братанич все войско перевешает, — пробурчал я себе под нос, но Волк услышал.

— Ништо, княже, видишь, сколь мы прошли, а мертвяков все меньше. Поначалу семь, потом четверо, сейчас два. Видать, вразумление действует.

И точно — больше до самой штаб-квартиры под Белевом никаких примет средневековья с кружащими над ними воронами не попадалось.

Лагерь над Окой встретил упорядоченной суетой: перекрикивалась стража на обращенных к ледяной крепости острожках, приезжали и уезжали конные разъезды, дымили костры, плотники рубили настилы под пушки, вдали толпа воев внимала трубной проповеди Ипатия.

— От царя Махмуда приходили царев зять Елибердей, да князь Усеин Сараев, да Сеунь-Хозя, — Голтяй успел, едва появившись, выехать к татарам парламентером и теперь, сидючи у жаровни в двухслойном шатре, рассказывал о результатах уже мне.

— Стоят тут, почитай, осьмую седмицу, уходить не хотят, да и куда им идти? На полдень Седи-Яхматовы татары, на восход малого Мухаммеда, а на другие стороны великих князей земля, — дипломатично отвесил два поклона Андрей.

— Зело боятся войска великих князей и ся дают во власть вашу и детей в заложники. И хочет подписать взметную грамоту, клянется не причинять никоего зла и быть в любви до смерти, а сыновьям заказать на русские земли ходить.

Но пока, насколько я понял, ходят они именно на русские земли — жрать-то хочется, а прокормить такую ораву непросто. Оттого и рязанцы, и даже наместник брянский прислали воев.

— Почему не согласились?

— Без великих без князей никак не мочно.

— Ладно, утро вечера мудренее, обмыслим.

Ближники вышли, Вакула и Волк заняли свои позиции при входе. Дима привычно повернул голову, чтобы приказать выйти Зарке…

Эх, какая девка была, огонь!

В предбаннике возник шум, в щель всунул голову Вакула и пробасил:

— Григорий Протасьич, воевода мценской, умоляет принять и выслушать.

Дима дернул щекой — с чего бы Вакуле за одного из десятка воевод просить? Не иначе, серебришко звякнуло.

Но воеводу мы выслушали. Кряжистый дядька, волосы соль с перцем, рожа в шрамах — всю жизнь в пограничье, с копья вскормлен, из шелома вспоен, — первым делом попытался повалиться в ноги.

Мы его с двух сторон под локотки подхватили, на подушки ордынские усадили и… Короче, к нам пришел кунак Улу-Мухаммеда. Лихой воин-порубежник многажды бил и гонял татарские отряды, да как-то раз слишком поверил в данное ему слово и попал в плен мурзе Айдару. А Улу-Мухаммед, узнав обстоятельства пленения, Айдара наказал, а Протасьича обласкал, наградил и отпустил. И потому наш визави принялся упрашивать отпустить хана с миром.

— Ты же сам говоришь, мурза Айдар слово нарушил. Как же нам царю Махмуду верить? В скудости мы все чего только не обещаем, а вот исполнит ли, когда в силу вернется?

— Царь Махмуд — воин честной, мало таких осталось, — достойно ответил воевода, — я готов, коли вы его отпустите, со всеми своими людьми к вам отъехать.

Говорить Григорию, что он и так уже служит Москве, мы не стали — такой ресурс, как несколько сотен, а то и пара тысяч людей, готовых сняться с места и поселиться в нужном месте, дорогого стоит.

— Ступай, воевода. Думать будем, — решительно отрезал Дима.

Вот как так у него выходит? Махнул — и битый-перебитый, тертый-перетертый дядька тут же поднялся и вышел из шатра.

— Ну, положим, мне драться неохота, столько людей собирали, столько бабла в подготовку вбухали, не хочу рисковать, — я поудобнее устроился на полосатых подушках.

— Понимаю, — иронично сверкнул глазами Дима. — Тоже не хочу людей класть. Побить-то мы хана побьем, а с кем потом на Казань идти?

Мы помолчали. Оставлять такую занозу в мягком подбрюшье тоже не годится.

Дима плеснул в чарки вишневой наливочки, взял серебряную стопочку в руки…

— Слушай, а ты не помнишь, когда Касимовское ханство образовалось? — пусть я и хорошо учился, да таких подробностей не помню.

— При Грозном вроде было… — нахмурился коллега.

— Да при Грозном-то понятно.

— Думаешь, сын Мухаммеда Касым это тот самый Касым? Подконтрольную орду создать?

— Ну, Витовт татар на службу брал, — согласился я, — вон, Еголдаеву тьму вспомни.

— А давай дальше, давай Мухаммеда в Казань посадим?

— Вассалом?

— Только надо придумать, как контролировать.

— Крепости построим, чтобы Волгу и Каму держать, — начал я накидывать предложения. — Потом дадим торговлю беспошлинную — купцы сами любого хана зарежут, кто попробует это сломать.

— Вариант. Только Голтяю Мухаммед не поверит, надо мне идти, — потянулся Дима.

— Сиди, сам съезжу. Тебя войско любит, а из меня полководец не дай бог.

За последние год-два Васенька почти не давал о себе знать и я уже думал что все, владею телом единолично. Ан хрен — утром, когда взгромоздился на Скалу, понял, что сам могу и не слезть. И будет здорово, если по дороге к ледяной крепости не обоссусь от затопившего меня ужаса. Пришлось для бодрости духа хлопнуть стремянную, а потом и приворотную. До закурганной дело не дошло только потому, что кургана не было.

Встретили меня честь по чести, да только татары, вместо того, чтобы говорить в чистом поле, сомкнулись и увезли меня с немногими сопровождающими в свой стан. Вежливенько.

За хворостяной стеной фыркали мохнатые степные лошадки, тянуло тяжелым духом от сотен бараньих тулупов или подмокших суконных бешметов. На остроконечные шапки падал сырой снежок, вплетался в хвосты и гривы коней. В загонах покорно блеяли овцы и точно так же, как и в нашем лагере, дымили костры. Запахи успокаивали, внутренний Васенька, хоть и взвизгивал еще, но уже не так резко — наступил откат, некая отрешенность. В конце концов, однова живем, а что я не доделал, сделает Дима. Жаль, только сына не увижу.

В ханскую юрту нас запустили, даже не отобрав оружия, типа высшее доверие.

Улу-Мухаммед с нашей последней встречи шесть лет назад сильно изменился: лицо прорезали морщины, взгляд утратил прежнюю лихость, зато в глазах появилась мудрость. Или мне это кажется? Сколько ему? Лет сорок? Вообще не возраст, если по моим меркам, а здесь это, почитай, край жизни.

Хан отставил тавлеи и взмахом руки отпустил своего партнера. Я глянул на доску — логично, в такой ситуации я бы тоже не стал продолжать игру, будь такая возможность. Три шашки заперты в доме, у противника все козыри.

Улу-Мухаммед внимательно оглядел меня:

— А ты вырос, волчонок. А я вот… — он недоговорил.

— Все мы меняемся, такими нас создал Всевышний.

Нам подали кумыс. Вот никогда не любил его, но порой доводилось пить в разных поездках, так что пиалку я осушил даже с удовольствием — в горле пересохло. И на стремянную-приворотную лег некрепкий градус кумыса, отчего Васенька внутри блаженно икнул и покинул меня.

Поговорили мы о семьях, о здоровье родни, как того требовал восточный этикет, но в конце концов перешли к делу. Мухаммед, как бы тяжело ему это ни было, повторил все то, что говорилось Голтяю — жить хочется, потому готов ходить в воле московского князя.

— Я, хан, добро помню. А воевода Григорий Протасьевич, — хан смежил веки, давая понять, что помнит такого, — баял, что ты слово держишь. Потому хочу предложить тебе вот что…

Идею взять Казань, со всеми обременениями, Мухаммед проглотил сразу — еще бы, вот только что он был изгоем, а вот он уже владетель немалого куска земли:

— Дам грамоту на себя, на сыновей моих и на внуков за печатями золотыми, что они не будут брать с тебя ни даней, ни оброков и не будут ходить в твою землю и разорять ее.

— Сыну твоему дам в удел Городок Мещерский, — в ответ предложил я, — чтобы боронил нашу землю от немирных суваров[30].

Но хотели как лучше, а вышло как всегда. Снаружи поднялись крики, в юрту вбежал и кинулся в ноги хану воин, тараторя с такой скоростью, что я не понимал ни слова, хоть и поднаторел в татарском.

Всей шоблой мы помчались на раскат, где собралась уже галдящая толпа, тычущая пальцами в сторону русского лагеря.

Там, на снегу, на коленях, стоял молодой татарин в богатых одеждах, а над его голой шеей заносил саблю Вакула.

— Коли немедля не вернете нам князя нашего Василия, сына царского Ягупа живота лишим!

Твою мать… Ну чего начали-то? Нормально же сидели, общались…

Я обернулся на шум сзади — нукеры хана крутили Волка и людей из моей свиты, а меня крепкая рука взяла за шиворот.

И даже через шубу и доспех почувствовал, как в бочину уперлось острие.

Конец первой книги

Примечания

1

Лазарь Серб — сербский православный монах родом из Призрена, часовщик и инженер. На Русь прибыл из Авонских монастырей, в 1404 году собрал и установил первые часы в Московском Кремле.

2

На золотых цепях с драгоценными камнями.

3

Помещение для пиров и приема гостей, высокая и широкая рубленая башня на подклете.

4

Александрия — весьма популярное на Руси сочинение о жизни Александра Македонского.

5

Ездец — всадник, в данном случае Георгий Победоносец, святой покровитель Юрия Дмитриевича.

6

Черторый — ручей, протекавший там, где сейчас Тверской, Никитский и Гоголевский бульвары.

7

Которы — ссоры.

8

Макарий Калязинский, впоследствии канонизированный.

9

Ряд — договор, соглашение, отсюда «подряд».

10

В реале массовый отъезд служивых произошел на Коломну, куда посадили Васеньку.

11

Именно так все и было.

12

Деисусный чин — ряд икон, центральная обязательно изображала Христа, две по бокам от нее — Иоанна Крестителя и Богоматерь.

13

Келарь — монах, отвечающий за съестное.

14

Клеть — четырехугольный сруб, основной элемент деревянного зодчества.

15

Ныне — Тракай и Каунас.

16

Епанча — суконный плащ с капюшоном.

17

Корзно — плащ.

18

Закомары — полукруглое завершение наружного участка стены, повторяющее очертаниями прилегающий к ней внутренний цилиндрический свод.

19

Повышение монастыря и его настоятеля в ранге.

20

Парацельс — легендарный средневековый врач, идейный отец использования достижений химии в терапии.

21

Держание по годам — годовой доход не делился на число держателей, а отдавался одному из них, на следующий год другому и далее по очереди.

22

Реальная формулировка о признании гуситского вероучения, выданная константинопольским патриархом в 1453 году.

23

То есть с 1 сентября.

24

Договор между Новгородом и Ганзой, действовал с конца XIV до конца XV века.

25

Кочедыжник — крюк для плетения лаптей.

26

Исаак Борецкий, муж той самой Марфы-посадницы.

27

Мартин Лютер.

28

5500.

29

Сакма — след от прохода конного войска.

30

Одно из старинных названий мордвы.

Content

Zampolit
Прямой наследник

Глава 1 Без меня меня женили

Глава 2 Село Кукшинское и его обитатели

Глава 3 Мальбрук в поход собрался

Глава 4 Бежим, спешим, ужасная погоня

Глава 5 Село Кукшинское и его основатели

Глава 6 Вот и нету таракана

Глава 7 Как у барина-боярина…

Глава 8 Экономика должна быть

Глава 9 Узнаю брата Диму!

Глава 10 Как во городе то было во Устюге

Глава 11 Скажи-ка, дядя

Глава 12 Герасим, Титов сын

Глава 13 Плохо не то, что человек смертен

Глава 14 Чрезвычайный розыск

Глава 15 Сейчас мы будем вас убивать и грабить

Глава 16 Сияющие дали

Глава 17 Чехи, греки, новгородцы

Глава 18 Подарок из Самарканда

Глава 19 Триумф политический и семейный

Глава 20 Пьем-гуляем и рожаем

Глава 21 На пороге побоища

Примечания