Великий князь Русский

Глава 1

Вправление мозгов

Дьяк Андрей Ярлык имел все основания для довольства: после многих мучений, проб и ошибок, он закончил и сегодня представил мне роспись устроения нового сословия «писцов и дьяков государевых, и городовых, и уездных, и разрядных також».

По сему случаю явился он при полном параде: в сафьяновых сапогах желтого цвета, в красных полосатых шароварах и синей рубахе под зеленый охабень. Сочетание цветов для человека XXI века дикое, но тут идет на ура. Все тот же принцип «дорого-богато», только здесь он воплощается не посредством переоцененных в десятки раз брендов, а яркостью ткани. Хорошие, стойкие красители сейчас во всем мире недешевы, оттого чем глубже и насыщенней цвет — тем дороже материал. Ну и отделка, шитье всякое, пуговицы с камушками, да серебряная чернильница на груди — знак отличия чиновного ордена, так сказать. Дьяки и писцы попроще носили медные, а вот такие, как Андрей, выделывались.

И полосатую эту расцветочку я точно видел в Крестовоздвиженских подвалах у Ховриных. Вот интересно, купил Ярлык ткань или получил за услуги? Сделал пометочку — поручить Никифору Вяземскому выяснить, сам же вернулся к докладу Андрея сына Савельева.

Создать сословие дьяческое я задумал давно, нечто вроде французского «дворянства мантии» — прослойку людей, которые могут делать карьеру благодаря образованию. Ввести экзамены, наподобие китайских, но только не на знание Конфуция, а на умение читать-писать-считать, на понимание законов и так далее. А поскольку у нас тут профессии в сильной степени наследственные, то дьяческая корпорация будет заинтересована в поддержании и развитии школ — ну, чтобы родная кровиночка мимо экзаменов не пролетела. А еще такое сословие станет неким противовесом чисто военным подходам аристократии. И социальным лифтом для тех, кто попал в монастырские школы сиротами и сумел выучится. Как и положено в менеджменте, одно действие работает сразу на несколько задач.

К Ярлыку у меня, помимо утверждения проекта, имелось еще два дела. В оставленном мной времени водилось интересное звание и одновременно должность — главный сержант армии США. Таковой имелся в единственном экземпляре на всю армию, представлял перед командованием всех сержантов (а их у американцев без малого половина личного состава), и вообще выступал как главный ходатай по их делам и защитник их интересов. Вот я и хотел ввести нечто подобное для писцов и дьяков. С феодалами-то проще — вот тебе боярская дума, в чистом виде срез мнений и желаний. А канцеляристы наши и управленцы невидимы-неслышимы, так, шуршат по разрядам и приказам, на думе появляются изредка.

Андрей идею «набольшего дьяка всея княжества» просек и в росписи кое-где постарался неявно указать на себя, как первого кандидата. На это я как раз и рассчитывал — должна быть личная заинтересованность, иначе «сопротивление на местах» не преодолеть.

А вот второе дело…

— Юрий, тебе на учение не пора?

Старший княжич недовольно поджал губы — он любил сидеть вместе со мной в рабочей комнатке, недавно расширенной, чтобы вместить часть моих книжных сокровищ. В том числе новых книжек с картинками, только не для детей, а для взрослых. Нечто вроде наставлений по фортификации, травничеству, тот же «Домострой», сводки по странам, ну и азбука Шемякина, куда уж без нее.

А еще у меня в кабинете водились модельки, сделанные Збынеком и Кассиодором, красивые камушки, привезенные из разных мест, цветные стеклышки в окнах, через которые так интересно рассматривать Кремль, а также многое прочее, столь привлекательное для мальчика девяти лет. Потому выпереть наследника порой бывало непросто.

— Юра… не пора? — повторил я сыну.

— Пора, пора, — от двери отбил мне поклон Илиодор, приставленный спас-андрониковским ректором наставник княжича.

— Нуу… — попытался отбояриться Юрка.

— Баранки гну, ступай, сам знаешь, коли князь порядок не блюдет, то и подданные не будут.

Сын еще раз вздохнул, сгреб свое хозяйство и вышел, не забыв поклониться. Так-то я старался, чтобы он имел возможность наблюдать и впитывать мои управленческие приемы. Или даже участвовать в процессе — иногда детский взгляд, не замутненный амбициями, выгодами, закостеневшими отношениями бывал очень полезен. Ага, как мальчик, закричавший «А король-то голый!»

Но второе мое дело к Ярлыку слишком серьезное, да еще сопряженное со словом. А поскольку я государь, то дело и слово тоже государевы.

Дождавшись, когда за Илиодором и наследником закроется дверь, я повернулся к Ярлыку. Он оглаживал знаменитую на всю Москву бороду с проседью, волосок к волоску, ухоженную и тщательно подстриженную. Не иначе, чаял монарших милостей, надеяться на которые ему позволяла законченная работа.

— Ну что же, Андрей Ярлык сын Савельев…

Обращение полным именем означало переход к официальной части, и дьяк благовоспитанно сложил перед собой руки, глядя на меня с достоинством и ожиданием.

— Есть у меня для тебя особое дело, могущее большую пользу принесть…

Смотрел я на него внимательно, неотрывно и мне показалось, что и без того сидевший ровно Андрей выпрямился еще немного.

— Хочу назначить тебя главным дьяком, — я уловил полыхнувшую в его глазах радость, — в Чердынь, надзирать за добычей меди.

Такого удара Ярлык точно не ждал — если и есть в московском государстве медвежий угол, так от него до Чердыни еще верст двести. И что с того, что лет через десять я там хочу сделать форпост для освоения Зауралья? Сейчас-то там русских людей раз, два и обчелся, кругом нехристи и сыроядцы, и как прикажете московскому дьяку с чады и домочадцы бросать богатое подворье, села, да ехать устраиваться на голом месте?

Пока я на него глядел, Ярлык менял обличье, как хамелеон: сбледнул, покраснел, вспотел, но выдавил только «ык» и «дык». Он в годах, того и гляди, кондратий хватит, это я зря так.

Наконец, он кое-как совладал с собой и возопил истошно:

— Государь, за что???

— За умствования излишние, а первым делом за длинный язык.

Я некоторое время смотрел, как он ловит ртом воздух, а потом вытащил из кожаного тула листы — отчеты Никифора Вяземского и Федьки Хлуса о наших новоявленных вольнодумцах.

— Сказано же у святого апостола Матфея, не соблазняй малых сих…

Андрей с трудом сглотнул, на шее дернулся кадык — еще бы, как человек образованный, он наверняка помнит, чем продолжается этот стих из Евангелия. Да-да, «уне есть ему, да обесится жернов оселский на выи его, и потонет в пучине морстей», то есть, тому лучше сразу с мельничным жерновом на шее утопиться. И вот теперь Ярлык судорожно думает, сразу его в Москва-реку бросят или медведям скормят уже в Чердыни.

И что характерно, не чует дьяк за собой никакой вины.

Я подвинул ему листы, и он вцепился в них, прежде всего чтобы занять гуляющие руки и унять дрожь в пальцах. Убористой московской скорописью без всяких там фит и капп мои сыскари кратко излагали содержание бесед дьяка с кружком молодежи. Собирались они на ярлыковом подворье в Олексеевской деревне, что за Спольем, по дороге в Троицу. Обсуждали многое, и реформы мои (в положительном ключе, кстати), и промыслы монастырские, и шемякины нововведения в войске и вообще все на свете.

В том числе невеселую историю с впадением митрополита Исидора в унию, его последующим расстрижением и ссылкой в Калязин. Вот тогда-то Ярлык и высказался в том смысле, что зря мы унию отвергли, а так бы вместе с Европой — ого-го! Всем бы показали и воссияли!

Идея, конечно, завлекательная, да только Московия ничем, кроме периферии католического мира стать не могла. Сырьевой придаток, ага. Ганза, кстати, давно зубы точит, как бы всю нашу дегтярную, поташную, мыльную и прочие торговли прибрать и все доходы получать без совершенно лишних в этом бизнес-процессе русских.

Не говоря уж о жестком неприятии «латинства» среди клира и мирян, особенно после присоединения Шемякой русских земель, успевших пожить под католиками Великого княжества Литовского. Сведения о тамошних порядках широко разошлись, да и как иначе, если часть «лицвинов» по службе или в результате подавления ненужных в государстве настроений переселилась на восток.

— Рассказывай, Ярлык, — обратился я к дьяку, — как ты докатился до жизни такой?

Но он все никак не мог взять себя в руки, и пришлось мне малость его успокоить:

— Я ведь тебя почитаю за одного из самых умных и дельных людей на Москве, а иначе бы ты давно в монастырском порубе сидел. Рассказывай, откуда у тебя мысли такие.

Андрей отдышался и угрюмо начал:

— Горько мне видеть, как христиане между собой которуют, а басурмане оттого торжествуют.

— Мыслишь, что уния бы изменила сей порядок?

Он кивнул.

— Ошибаешься, Андрей. Вот смотри, английские немцы латиняне?

— Да…

— А франки латиняне? — спросил я и сам же ответил: — Тоже да. Сколь лет они меж собой воюют? Сколь лет папа их примирить не может?

Дьяк молчал — а Столетняя война на нынешний год, 6954-й нашим счетом или 1446-й латинским, и не думала кончаться, и он это хорошо знал: по моему приказу всех иноземцев, попавших в пределы великого княжества, расспрашивали о событиях у них на родине и составляли своего рода справочники для «высшего круга», куда мой собеседник безусловно входил.

— Басурмане торжествуют? А сколь помощи латиняне подали Царьграду, стонущему в окружении османов? Ведь ради этой помощи император и патриарх на унию пошли, ну так где она? Нету!

Ярлык опустил голову и уставился в стол.

— Скажи, какие патриархи, кроме Константинопольского, признали унию? Александрийский? Иерусалимский? Антиохийский? Ни один! Мало того, сами латиняне унию не признают — что в Польше, что в Литве бискупы от нее отказываются!

Это тоже было хорошо известно — уж политическую и религиозную обстановку у наших ближайших западных соседей, с которыми, неровен час, возобновится большая драка, мы отслеживали тщательно. Тамошние католические иерархи не то что унию, а самого папу Евгения IV в гробу видали, поскольку в большинстве стояли за Базельский собор, альтернативный Флорентийскому. И никаких литургических или догматических отличий «схизматикам» сохранять не предполагали — либо полное окатоличивание, либо никак. Даже те немногие православные, что поддержали унию в Польше, не получили ничего, кроме символических уступок, и уж тем более никакого уравнения в правах.

— Бог един и христианский мир тоже един бысть должен, — упрямо прошептал Андрей.

Вот же дурень старый! Ну надо же понимать что возможно, а что нет, иначе хрустальные мечты о всеобщем благе вдребезги разобьются о каменную задницу реальности!

— Бог един, да нас разными создал. Как думаешь, зачем? Так мыслю, чтобы мы не единым гласом его славили, а разными! Как говорят греки, симфонИя!

Дьяк совсем замкнулся, а я решил попробовать зайти с другой стороны, коли рациональные аргументы на него не действуют.

— Скажи, Ярлык, ты готов ради унии бороду сбрить?

Пронял, пронял! Он вскинулся и вытаращил на меня глаза.

— Латиняне ведь бороды бреют: у папы Евгения бороды нет, у кардиналов нет, дьяки их тоже безбороды ходят. Да что там дьяки, даже антипапа Феликс не отращивает!

— То касательства к унии не имеет! — бросился отстаивать свою гордость Андрей сын Савельев.

— Еще как имеет. Знаешь ведь, что такое plenitudo potestatis?

— Полнота власти…

— Именно. Полнота власти папы. И коли он считает, что бороды носить невместно, то и все вокруг бриты будут.

Черт, какими извилистыми путями удается порой достучаться до человека! Поколебался дьяк в убеждениях, крепко поколебался. Одно дело отвлеченные рассуждения и другое — пожертвовать даже не деньги, не обилие, а потраченные время и усилия и преступить собственную гордость.

— Вот так, дьяк Андрей Ярлык. Теперь понимаешь, почему я хочу тебя в Чердынь отправить?

— Смилуйся, государь! — он сполз с лавки и бухнулся мне в ноги.

— Встань, не люблю этого. Ты мне умом и верностью ценен, и что ты внутри себя думаешь, мне без разницы. Но младших с пути не сбивай! Я стерплю, если вы начнете рассуждать, не поменять ли меня на Шемяку или Юрия, а то еще на кого… — мне пришлось удержать его от второй попытки упасть на колени, — или бояр ругать, или посчитаете преобразования мои бездельными и ненужными. Но в православии нужно стоять крепко, без этого корня нам конец! Понял?

— Да, государь.

— Тогда иди в церковь, молись, завтра придешь снова, обмыслим, как дьяков и писцов обустроить.

— Спаси Бог, государь!

— А если еще какие мысли в голову придут, ты лучше со мной их обсуди, чтобы беды не случилось.

Вот так вот.

Нету у меня ни других людей, способных тянуть мои реформы, ни другой идеологии, кроме православия. Может, другая система и подошла бы в сто раз лучше, да где ее взять и как внедрить? До либерализмов с коммунизмами сотни лет, даже до абсолютизма лет полтораста, не меньше. Новую религию изобретать? Увольте, тут христианство-то всей своей мощью лет триста укоренялось, где уж мне в одно лицо такое дело вытянуть. Так что я за православие из практических соображений. И не надо фыркать и отворачиваться — Владимир Святославич к нему пришел точно так же и признан святым.

С вразумлением Вереши все проще и в то же время сложней — парень он молодой. Не то чтобы ветер в голове гуляет, нет, тут взрослеют рано, просто он из самых низов. Это не минус, но Ярлык за свою жизнь многое повидал, разное прочел, а Вереша еще не успел. То есть свое писцовое дело он исполняет со всей тщательностью, а вот в остальном, что называется, открыт новым веяниям. И никакого иммунитета у него нет, ни врожденного, ни приобретенного. Плюс радикализм и бескомпромиссность юных лет. А малый он толковый и далеко пойдет, если не споткнется, мне такие очень нужны.

Мизансцена у нас прямо-таки с картины Ге «Царь Петр допрашивает царевича Алексея в Петергофе» — за исключением Петергофа, разумеется. И бархатных скатертей пока не нажили, и картин на стенах. А так все точь в точь: я за столом, Вереша перед.

— Звал нас в гости, в Олексеево село, — запинаясь, рассказывал историю своих идейных исканий молодой дьяк.

— Светильники зажег… — заполнил я паузу в тон Вереше.

— Да, — несколько удивился парень. — Мы допоздна сиживали, часто ночевали.

— Об унии спорили… — все так же в тон продолжил я.

Вереша аж вздрогнул. Вольнодумец, прости господи, пионер-герой. Нет бы о чем полезном поспорить, так лезут непременно в высокие материи. Полчаса убил на то, чтобы выспросить как следует и прокапать мозги — но нет, идеализм и упертость молодости. Впереди сияющие дали и надо все бросить и бежать к ним, задрав портки.

— Чужие они, понимаешь? — тяжело вздохнул я в который уже раз. — И мы для них всегда чужими будем

— Господь Вседержитель всех людей по своему образу создал…

— Ты на Пушечном дворе бывал?

— Да, — растерялся подьячий.

— Литье видел? В руках держал?

— Да, — ответил Вереша, не понимая, куда я клоню.

— Даже по одному образцу сделанное литье хоть немного, да отличается. А тут люди! Нам разными быть на роду написано, и не надо всех в одну меру ровнять. Это как с водяным колесом верхнебойным, чем выше плотина, тем шибче оно крутится. Сделай уровни одинакие, так колесо встанет. Посему не надо в латиняне лезть, надо уметь эту разницу использовать во благо.

Насоветовал я ему расспросить наших чехов, кто с католиками нос к носу сходился — но Вереша разумно возразил, что гуситы латинянам враги и потому хорошее вряд ли расскажут. Ничего, есть у нас и Головня, и Клыпа и многие другие, кто своими глазами Европу видел.

— Ты немецкую речь разумеешь?

— Нет, государь…

— Зря, зря… Знал бы, так на Немецком дворе многое бы узнал.

— Так они бы наоборот, свои порядки хвалили!

Вот за что я парня ценю, так это за честность — не промолчал.

— Не без этого, но ты же умный, ты же внешность от сути отличить можешь.

Он даже покраснел малость от похвалы. Но тут с полу на стол запрыгнул один из теремных котов и с мрявом принялся тереться о верешин бок. А подьячий на автомате его погладил, но потом испугался, что позволил себе вольность при великом князе, и руку отдернул.

— Любишь кошек?

— Да, — расплылся в улыбке Вереша, — и они меня тоже.

— Вот, а латиняне почитают котов и кошек слугами Сатаны.

Подьячий перекрестился, а я вытащил с полки «опросник фландрского немца Ивашки Ванвермерова», нашел нужное место и прочитал вслух:

— … Град Меце, что на слиянии Мозеля и Селя… ага, вот! На Видов день гражане Меца елико мозжаху кошек ловят, не менее трех и десяти. И учаша жечь живьем их во клетке во железной, непрестанно молящеся о милости Божии и об избавлении гражан от напасти бесовских плясок.

Верешу аж передернуло. Меня, когда я первый раз это прочел, тоже — такой вот прогрессивный метод лечения от «пляски святого Вита».

Сильно я парня озадачил, ушел он в глубоких раздумьях. Ничего, лучше сейчас макнуть по самые ноздри, чем потом эти мысли боком выйдут. И хорошо еще, если самому носителю, а не его делу.

С третьим фигурантом дела о слове оказалось проще всего — Ермолай Шихов и повзрослее, и торговую выгоду хорошо понимает. И меньше всего в говорильне замазан, поскольку занят торговыми и миссионерскими делами вокруг Чебоксарь-городка, от Нижегородского наместничества до казанских земель.

Полагаю, он унией прельстился как раз из-за более решительных миссионерских практик у католиков — крестом и мечом. Я-то ему наказывал только добром и лаской, а это трудно и медленно, зато без крови и потерь. Если же сравнивать темпы христианизации у нас и латинян, то выбор вроде как не в нашу пользу. Только Ермолай не хочет видеть, что для форсированного крещения нужна немалая сила, которой у нас пока нет. Это сильно населенная Европа может позволить себе выбрасывать излишки активного населения в крестовые походы на Ближний Восток, в Прибалтику, а вскоре и за океан. А нам каждый погибший, русский он, чуваш или татарин — большой убыток, особенно если учесть нерожденное потомство.

Но до Шихова я достучался через понятные ему вещи — демпинг, картельные соглашения, рейдерство, пусть они пока и не имеют таких названий. И уж сын гостя сурожской сотни Андрея Шихова и сам гость государев Ермолай Шихов все на отличненько понял. Уния для него в первую голову обернется тем, что русских купцов с рынка вышвырнут. Ну, может, оставят какую-нибудь мелочевку, чтобы не путались под ногами у серьезных людей типа Ганзы или Московской компании.

Отпустил Ермолая, встал из-за стола, потянулся до хруста… Давненько я столько не говорил, надо срочно перебить делом. И вообще, надо валить из Кремля, на загородном дворе работается лучше.

Ну, а раз так — то можно напоследок и на санках прокатиться, к механикусам моим. Вернее, на одно опытное производство.

Остались позади соборы и Фроловские ворота, промелькнул Торг, проскочили Великую улицу, с нее на Варьскую, мимо Кулишков… Эх, хорошо! Стучат копыта упряжки и скачущих позади коней моих рынд, свистит разбойным свистом возчик, скидывают шапки москвичи, вжух — и мы въезжаем сквозь караулы на Пушечный двор.

К визитам моим тут давно привыкли и почти не обращают внимания, да я и сам давно запретил отвлекаться от работы. Так, старшие отобьют поклон и на том все — дескать, видим, приветствуем, но твое же повеление, государь, исполняем.

Огороженный частоколом с башнями двор понемногу обрастал избами, амбарами, литейными, кузницами и бог его знает еще чем, а в дальнем углу само собой получилось нечто вроде цитадели — там сидели мои Винтик и Шпунтик, инвенторы Кассиодор и Збынек. И вокруг них не пушки лили, не пищали ковали, а занимались изобретательством и всякой тонкой работой, вроде полировки линз. Терли их бронзовыми «грибками» порошком, полученным из растолченных персидских камушков-алмастов.

Вот я и нагрузил их — если у нас алмазный порошок есть, то почему бы не попробовать гранить драгоценные камни? Тем более, что я кое-что про это знал.

Удивительное дело, сколько пользы можно извлечь из такого пустого существа, как моя любовница Ольга. Ну вот какой от нее толк был, кроме пускания моих денег на ветер? Ну, выглядела хорошо, ну, на четырех костях честно отрабатывала, вот и все. Но сколько я благодаря ей вспомнил! Больше, конечно, благодаря сериалам, в которые она залипала каждую свободную минуту, но хотя бы за мыловарение ей отдельное спасибо.

И за брюлики, на которые она время от времени меня разводила, тоже. Как говорится, «в дорогих часах и автомобилях разбираются преимущественно бедные люди». От себя добавлю — и в драгоценностях тоже. Знать не знал, но волей-неволей пришлось узнать, что такое кабошон, ашер, роза, изумрудная или бриллиантовая огранка.

Вот «розы» мы уже освоили, а сегодня я приехал посмотреть, как там у нас идут дела с «бриллиантами». Начинали мы с простеньких октаэдров, затем перешли к однорядной, с площадкой и коническим павильоном, то есть нижней частью. Тренировались на камнях подешевле (алмасты вообще сейчас не ценятся, мы их скупаем вроде как на талисманы), подбирая форму и размеры граней.

Гранильщик из первых выпускников «политекнио», то есть, по сути, ремесленного училища, подслеповато сощурился, когда мы вошли, разглядел меня, вскочил и поклонился. Вроде и окна сделали побольше, и свечей я не жалел, но зрение у мастеров садится, ничего не поделать.

— Вот, — подал мне деревянную коробочку довольный Кассиодор.

Внутри, на кусочке красного итальянского бархата искрился и переливался гранями наш первый настоящий бриллиант.

Глава 2

Смотр и форум

Вологодский городовой полк пришел на Москву еще вчера, за день до назначенного смотра на Кучковом поле, что меж Владимирской дорогой, в моем времени ставшей Сретенкой и проспектом Мира, и Ольховецким ручьем. В тот же день вечером, после трудов праведных, я с рындами выехал поглядеть на вологжан.

Глядели мы инкогнито, со второго поверха корчмы «Кочедыга», где заправлял Коранда из Рокицан. Я разглядывал воев, а рынды переминались с ноги на ногу, и шмыгали носами — пива им на службе не положено, так хоть понюхать.

Точно так же принюхивались и шедшие мимо рядами две сотни мужиков, коих от обычных крестьян отличало разве что некоторое равнение и сулица на плече каждого пятого — вместо кос, лопат или грабель. Суконные колпаки и кафтаны, онучи да лапти, портки и домотканые рубахи до колен, разве что подпоясаны не простенькими кушаками или там веревкой, а кожаными ремнями. У некоторых даже наборное серебришко посверкивало, а уж медные клепки да кольца, почитай, у каждого.

Видок такой полк имел вовсе не от зачуханности или провинциальности — нормальную сряду грех в походе трепать, она вместе с сапогами, оружием и бронями спокойненько ехала в обозных телегах. Сулицы же носили на всякий случай, больше для бережения от дикого зверя, чем от ворога, как то предписывала «Уставная грамота городовому полку».

Так же спокойно и сноровисто стали они лагерем на указанном путным боярином месте, запалили костры из заранее подвезенных дровишек и повесили над ними котлы с варевом. Но это мы рассмотрели краем глаза, когда во весь опор проскакали мимо, в Москву — я не хотел, чтобы меня узнали и догадались о негласной инспекции.

На построение в полдень следующего дня вологжане вышли во всей красе: форменные кафтаны, лихо заломленные шапки, сапоги и все такое прочее. Часть полка, разумеется, осталась в Вологде, а этих вытребовал сюда, для начала на смотр. Так-то мы городовые полки время от времени вызывали то в соседний город, то куда подальше — чтобы не застаивались и были готовы «в любой момент выступить на защиту». А то вдруг война, а они марши совершать не умеют!

Посмотрим на них, подумаем, куда их определить — скорее всего, усилим какой гарнизон, а часть может в полевые войска переведем. Нам сейчас степовую сторожу накачивать надо, чует моя душенька, что Сеид-Ахмет копит злобу и может в любой момент выплеснуть ее набегом. Да и на западных границах не все слава богу, как Дима ни старается.

В любом случае, Вологде послабление выйдет. Так-то содержание трехсот детей боярских и послужильцев дело недешевое! Тем паче, что ныне государев город боронить особо и не от кого: Новгород наш, кочевники в такие дебреня в жизни никогда не забирались, с Урала в набег не дойти, так зачем там столько оружных держать? А те корма и деньги, что на большой полк тратили, потратят либо на оставшихся воев, либо на какую другую нужду.

После малого утреннего приема докладов, с небольшой свитой поскакал на Кучково поле. За последние пять лет оно заметно выросло в размерах: подступавший лес свели на строительство вокруг Спас-Андроника, пни выкорчевали и получили обширное ровное место. Вот эти гектар тридцать (на глазок, конечно) я повелел не занимать и оставить под воинские дела. А уж когда город разрастется, придумаем, что там построить. Университет, например.

Полк, вернее, две сотни, уже стояли в развернутом строю, под красным знаменем с ликом святого Дмитрия. Серые кафтаны, башлыки, вздетые кольчуги и шлемы, сабли устюжские, бердыши тоже — орлы! А уж командир вологжан, Леонтий Злоба, вообще идеальная модель для батального полотна — рослый, румяный, глаза горят, усы вразлет!

И, судя по тому, что все у его бойцов как положено, воевода неплохой, во всяком случае, для мирного времени. А уж как себя в бою окажет…

Справа от вологжан новая батарея строится — пять легких пушек, месяц как отлили, расчеты подобрали, Басенок над ними вьется, все поправляет что-то. Тоже выглядят молодцевато, даст бог, не дрогнут, когда на них татарская лава или рыцарский таран помчится.

Кстати, о кавалерии — а где поместные? Кроме московских пушкарей и бойцов Злобы, сюда и поместные вызваны, из моей тарусской береговой вотчины. Я даже привстал в стременах — не видно вокруг, зато по дороге от города мчится во весь скок всадник. Прямо к нам, и тормозить не собирается — рынды мои аж за рукоятки сабель взялись и сдвинулись плотней, прикрывая меня от потенциально лихого человека.

— Тарусский верхи бежит, — успокоил всех Федя Палецкий, приставив ладонь ко лбу. — Вон, прапорец их на пике.

Наездник лихо осадил коня, едва не подняв его на дыбы, развернулся и шагом подъехал поближе, кланяясь до гривы и еще ниже:

— Государь, яз от берегового головы послан, сотня поместная сей же час будет, на перевозе застряли.

Пока там эти разгильдяи добирались, мы во главе с Федей Пестрым-Палецким и Басенком осмотрели вологжан и новодельных пушкарей. Федька влезал во все щели, проверял заточку бердышей, щупал сукно, требовал показать баклажки и вообще дотошничал так, что я порадовался за свое положение — меня он проверить не сможет. Басенок же при виде любимых пушек чуть не плясал и скалился во все тридцать два зуба, нахваливая передки с зарядными ящиками и стандартные клинья вертикальной наводки.

А мне при взгляде на телеги обоза и стоявшие совсем рядом с ними пушки пришла в голову мысль — а почему у них колеса разные, у пушек побольше, у телег поменьше? И даже на передках поменьше… По идее, если их сделать одинаковыми, будет малость полегче с полевым ремонтом, да и проходимость телег и орудий сравняется. Во всяком случае, во всех ковбойских фильмах у фургонов большие колеса, наверняка неспроста. Озадачу Кассиодора со Збынеком, пусть подумают.

— А вот и тарусские, государь, — махнул рукой в сторону посада вихрастый Ванька Острожский, недавно включенный в число моих рынд.

И точно, из Устретенской улицы посада выезжал конный строй. Шли легкой рысью, на грунях, за что сотнику плюсик — одного гонца вборзе прислал и хватит, остальных не гонит напоказ, а ведет правильно, чтобы ненароком коней не запалить. Что не избавляет его от втыка за опоздание.

Правда, делать внушение при подчиненных непедагогично, поэтому я поступил иначе — шепнул Пестрому с Басенком проверить сотню, но молча, ни слова не говоря. А сам демонстративно отъехал общаться со Злобой.

— С воеводами Голтяем да Челядней на черемису немирную ходил, — степенно рассказывал свою воинскую биографию Леонтий. — С Шеей да Морозовым за Пырос, где обитель Стефана Пермского.

— Много вас ходило?

— Так и князь, и бояре, и дети боярские, и посельские, сотен пять собралось. Когда великие государи о Новгороде были, с Иваном Руно с казаки на пермские места ходили. В Чердыни острог ставили, тамо с сыроядцами дважды секлись и оба раза одолели, никоего не потеряв.

Смотри-ка, вполне приличный послужной список. Нет, у Диминых ближников всяко покруче будет, ну да они из войн и не вылезают, а для вологжанина в самый раз. И на месте не сидел, и саблей помахал, вон, мочки уха нет, срублена.

— А что в городе, как управляются?

— Твоим, государь, повелением, — поехал отбивать поклон Злоба, но я придержал, — дьяк Мячков всю землю круг города описал и голове то описание передал и на Москву отослал.

— С головой как? С тысяцким, с выборными?

— Нам грех жаловаться, корма в срок дают, не обижают. Службой нагружают, ну да такова наша доля.

— Судья княжеский судит право?

Вояка запнулся, пришлось подбодрить:

— Не сумуй, говори, мне надо знать, как на деле.

— Есть на него жалобщики, — потянулся почесать потылицу Злоба, но осекся и опустил руку. — Но так думаю, больше по обиде али с непривычки, все ведь на новый лад.

— Новогородцы не подзуживают?

— Давно не видели! Все на московский лад… — он опять запнулся и быстро глянул на меня исподлобья, проверить, не брякнул ли чего лишнего.

Но я только улыбался — на московский так на московский.

— И волостели, и посельские, и слободщики, и всякие кто ни буди люди, все попривыкли.

Ну и отлично.

Процесс унификации управления я отслеживал плотно. Превращение дикого конгломерата из великих, обычных и удельных княжеств, переложенных боярскими и монастырскими владениями, в скроенные по единому образцу уезды и государевы города шло непросто, порой до саботажа. Что характерно, бывшие новгородские владения переживали этот процесс куда легче, видимо, ввиду близости новых установлений к «вечевым». Ну да мне нужны порядки буржуазные, чтобы мало-помалу капитализм развивался, а из прижившихся на Руси на них больше всего похожи именно новгородские, взятые в сильной степени за основу.

Так что еще лет двадцать-тридцать и можно будет дьяка, прикащика или воеводу из Вологды безболезненно перемещать в Муром, из Зубцова в Белозеро и так далее — везде структуры управления будут одинаковые. Не знаю, доживу ли я сам до этого, а вот сыну Юрке точно будет полегче.

По результатам смотра пожаловал Злобу и начальника пушкарей рублем, а когда выяснилось, что гонца в Тарусу задержал береговой голова в Серпухове, то и сотника тоже. Теперь осталось решить, куда пристроить вологжан — на запад или на юг, но это надо с воеводами обмозговать.

После смотра мне предстояло принимать редкого гостя — из Устюжны приехал отче Савватий. Теперь уж точно отче — строг, сед, солиден. Даже без анекдотической полноты иеромонах выглядел впечатляюще — при его немалом росте он… накачался, что ли?

— Отче, ты там ядра из свинского железа ворочаешь, что ли? — подошел я под благословение.

— Ну… — а вот бас у него стал совсем хрестоматийный, — случается. Как же чадам моим не помочь?

Савватий пришел судовым ходом до Дмитрова — по Мологе и Волге до Дубенского мыта, по Дубне, Сестре и Яхроме до Дмитрова, а уж дальше обычной дорогой, с устюжским обозом.

— Насады от Кириллова монастыря с солью и рыбой по дороге кажен день встречались, — докладывал он после бани. — Обратно же съестной припас, больше всего рожь везут.

— Большие насады?

— Смотря, сколь донных досок в набоях. В набольших и сто четвертей ржи али тридцать пудов соли возят.

Полтонны, значит.

— Князь тверской с монастырских грузов мыто не емлет, но, мыслю, надо мыто по грамоте великого князя для всех отменять.

— Почему? — мысли Савватия, толкового управленца образца XV века, могли быть весьма интересны.

— Много товара сквозь идет, а коли в Дмитрове али прямо на мыте Дубненском, ярмарку на Петров день поставить, много больше можно выручить.

Ай да монах, ловко посчитал! Идея правильная, но вот надо бы подумать — в Дмитров ход больно узок, большие суда Яхромой пройти не могут, много до Рогачева доходят. В тверских пределах затевать большую ярмарку пока рановато, вот ассимилируем княжество полностью, тогда да. А пока в Калязине или Угличе. Туда и столицу, вернее, ставку великого князя. Наверное, все-таки в Калязин — там и библиотека моя, там и Волга, там и дорога от Троицы на Бежецкий верх и дальше на ту самую Устюжну…

— О том помыслим позже, ты сказывай, что привез.

И вот тут Савватий убил наповал, ибо в его личной обозной телеге, заботливо увязанная в кошмы и дерюгу, лежала настоящая чугунная пушка.

С цапфами.

Про цапфы я вспомнил сам еще довольно давно, и Дима Шемяка их внедрял, так что тут особого восторга не случилось, но вот что орудие отлито из чугуна…

— Как набольшие домницы запустили, свинское железо пошло гладкое да прочное. Не только на котлы, ядра и сковороды годное. Литейщики по твоему слову все обдумали, потом спробовали, да не один раз, а несколько.

— Пушку спытали?

— Один раз, потому и привез, чтобы здесь проверить.

Мать честная, если все сойдется, мы перестанем зависеть от поставок олова, и у нас будет дешевая артиллерия! Никакая Ганза не сможет взять нас за горло, а мы ее — сможем!

Так, стоп, что-то я развоевался слишком. Надо успокоиться и выспаться, завтра нас ждет большое заседание моей коммерц-, берг- унд мануфактур коллегии.

Проще говоря, по редкому случаю приезда Савватия соберется весь мой «экономический блок». Чтобы не пугать кремлевских обитателей сильно разным социальным положением участников, действо назначено в тереме загородного двора, с возможным переходом на Спас-Андрониковскую промплощадку.

Опять же, соборы в Кремле достроили (ну, остались мелочи, вроде росписей в отдельных местах или купола не везде докончили), а вот стены и башни еще возводят. А это, как ни крути, шум, гам, грязь и вообще нервная обстановка. Мастера и надзирающие за строительством бояре вполне справлялись в мое отсутствие, но как только узнавали, что я на месте, тут же являлись, чтобы я разрулил их разногласия, будто без них у меня дел мало!

Высший совет народного хозяйства дорогими одеждами и шитьем не блистал — во-первых, тут кичиться не перед кем; во-вторых, все знали, что я предпочитаю одежду попроще; и, в-третьих, участники из простецов не то, чтобы не могли себе позволить такую роскошь, она им попросту не по чину.

Палату для заседаний выстроили по моим наметкам — на третьем поверхе, с большими (по местным меркам) окнами, с полками для книг и образцов, с дубовым столом во всю длину помещения. У каждого места тумбы с полочками, чтобы принесенное с собой не вываливать общей кучей.

Каждый входящий первым делом крестился на красный угол, где Феофан собрал впечатляющий иконостас: Святой Николай — покровитель ткачей, Святая Варвара — покровительница рудокопов, Святые Косьма и Дамиан — покровители кузнечного дела, Святой Спиридон — покровитель всякого бизнеса вообще. Тут ведь у каждого человека есть свои небесные покровители, по имени или по занятию, без этого никак.

Даже заседание считается открытым только после прочтения специальной молитвы, чем тоже ведал Феофан.

Во главе я да Маша, на ней, помимо великокняжеского хозяйства еще и Хамовный двор с новомодными широкими станами. Дальше по старшинству: Дионисий Ермолин, келарь Троицы, совсем пожилой стал, все на покой просится, но я пока не отпускаю, не уверен в его смене.

Елага из Лучинского, Савватий, Кассиодор и Збынек. Два последних уже вцепились в иеромонаха, требуя поскорее представить пушку на испытания. Вот невтерпеж им какой эксперимент учинить! Пришлось обломать:

— Из пушек новодельных стрелять предстоит Басенку, вот пусть он спытает. А вы в сторонке постойте, посмотрите.

Федька Басенок за последние годы женился, заматерел и наловчился командовать так, что никто ему возражать и не пытается. Вот и эти двое пусть со своими внезапными идеями не лезут, а фиксируют результаты.

Между Елагой и Савватием место Молчана из Леоновского, да помер Молчан прошлым летом. Пришлось весь мыльный двор и разработку новой продукции повесить на его сына Ивана. Вон, до сих пор смущается, что за одним столом с князем и княгиней сидит. А лет ему уже двадцать пять, всего на годик младше Маши и ровесник тому же Басенку.

Меняются поколения, Андрей Голтяй тоже нас покинул, хотя жить бы да жить — то ли в холодной воде искупался, то ли холодного молока напился, только сгорел в лихоманке за четыре дня, как над ним травники ни бились. Тверской мастер-литейщик Микула Кречетников вдруг постригся в монастырь, князь Патрикеев болен, Федор Добрынский тоже нездоров, сидят оба по своим вотчинам. Хорошо хоть сыновья их в силу вошли — Ванька Гвоздь-Патрикеев да Васька Образец-Добрынский, бывшие мои рынды.

Вот Владимир Ховрин, несмотря на возраст, здоровьем крепок и, надеюсь, долго еще казначейскую должность тянуть сможет. Но и ему смена растет — сын Иван Голова в Спас-Андрониковской школе учится.

Дьяка шемякина Евлампия Коросту тож позвали, он вроде как постоянный представитель Димы, ему прямо положено быть в курсе.

Последним из непременного состава, как всегда поближе к двери, подальше от начальства, сидел Якунка Бортник, креатура Маши. Он у нас всем пчеловодством ведает, пасеки и рамочные улья внедряет. Уж не знаю, как Кассиодор ухитрился ему про ноль объяснить, но освоил Якунка индийские цифры и позиционную запись.

Поначалу каждый, по кругу, кратенько доложился: что должен был сделать, что сделал, что нет, какие причины, какие меры предприняты. Если своих сил не хватает, то какая помощь требуется и так далее. Обычная управленческая рутина, которую я старательно внедрял на всех уровнях. С присовокуплением наград за сделанное и наказаний за прощелканное. За пятнадцать лет моего присутствия в этом времени более-менее научились, во всяком случае, в Москве все идет заведенным порядком. И выпускники Спас-Андроника так же работают.

Дальше приглашенные, кто чем порадует. Сегодня Угрешского монастыря инок Ириней (едва-едва из послушников, у него и борода еще толком не растет) привез новое стекло. Так-то им и со старым неплохо, но я всем монастырям и вотчинам, которые взлетели благодаря моей экономической политике, строго-настрого наказал не почивать на лаврах, а все время пробовать новое.

— Вот обычное, что мы на продажу варим, — Ириней выкладывал небольшие образцы, — зеленью отдает. Но коли подольше в печи выдержать, то цвет на желтый переходит, а коли еще дольше, то на червоный, а там и в пурпур отливает.

Рядом с зеленым легли желтый, красноватый и фиолетовый шарики.

— Как твой мыльник Иван Леонов сын Молчанов насоветовал, — Ириней бросил взгляд на покрасневшего Ивана, — мы малую печь сложили и в ней стекло с разными добавками варим.

На столе появились несколько прозрачных шариков.

— Коли поташ добавлять, то стекло такое большой жар держать может. Коли красный песок, из коего твои, государь, рудознатцы медь плавят, то синее или зеленое выходит, смотря сколько в печи держать.

Я покатал разноцветные шарики — неплохо, очень неплохо!

— Отче, а неудачные варки куда идут?

Ириней от такого обращения аж вздрогнул, не привык еще.

— Перевариваем, государь. Или в бусы отливаем, сыроядцам все годится.

Совсем хорошо. Но это, как оказалось, не предел.

— А коли свинец отжечь, да охру свинцовую добавить, то стекло выходит чистое и звонкое.

Ба, да они же до хрусталя додумались!

— То Гавря Иокай подсказал, государь, — вставил слово Иван.

Алхимика Габора Йокаи мне прислал Шемяка. Как к нему в руки попал подданный венгерской короны — бог весть, но кого только в последние годы в Москву не заносило! Габор-Гавриил, кстати, не совсем венгр, скорее, словак или что-то в этом роде, но гонору у него поначалу на трех поляков хватило бы. Ничего, пару раз посидел в порубе, подумал насчет идей о превращении свинца в золото (да-да, пытался мне эту прогрессивную технологию впарить) и сейчас под надзором Молчанова-сына занимается протохимией.

— Кассиодор, — обратился я к морейцу, — забери свинцовое стекло у монасей, а что с ним делать, я потом скажу…

Если это действительно хрусталь, то его можно отшлифовать и огранить. Должно резко скакнуть качество линз, и у гранильщиков появится дешевый тренажер. И «кристаллы сваровски» в идеале. Я даже зажмурился, представив, сколько денег можно будет на таком товаре поднять, но полет фантазии тут же уперся в ресурсную базу.

— Только нам теперь думать надо, где свинца сыскать, — оглядел я своих инноваторов, — нам еще и для рушниц его много потребуется.

— Знамо кде, на Камени, — как об очевидном, сказал Збынек. — Ладислав и Гонза рекли, же на восход и полночь от Чердыни е мнохо разных руд, доконца и злато.

Как ни крути, а на Урал двигаться надо, без сырья не вытянем. Значит, надо готовить на следующий год экспедицию. Кого бы послать? Из Спас-Андроника кого, из рынд… о! Затоку Ноздрева, парень толковый и смелый.

Главное, на Урал нацеливать купцов, а не феодалов. Мне там не вотчины, а промышленность нужна. Пусть идут Калинниковы, Строгановы (если они уже появились) и так далее. Ну и монастыри, куда ж без них, главные опорные пункты.

Я уже нацелился расспросить Ивана, что он успел содеять еще, но… если я и дозволял нарушать мой распорядок, то в редких случаях — например, при визитах митрополита или Димы Шемяки. Ну, или получения от них срочных вестей.

— Князь Дмитрей Шемяка из Киева гонца прислал! — вполголоса от двери доложил постельничий.

— Ступай, без тебя закончу, — улыбнулась Маша.

В захолустном по нынешнему времени Киеве у нас ожидался крупный дипломатический прорыв — прямые переговоры Великого князя и моего со-попаданца Шемяки с первым ханом свободного и совершенно независимого Улуг Орда ве Дешт-и Кипчак, то есть Крыма, Хаджи-Гераем.

Киев выбрали как равноудаленное и относительно безопасное от набега из Большой Орды место — во всяком случае, на раз-два через Днепр переправиться непросто, сторожа заметит, а за это время можно участников саммита на высшем уровне эвакуировать.

Союз между Москвой и Чуфут-Кале (Бахчисарай еще даже не основан) прямо-таки напрашивался «на почве личной неприязни» к Большой Орде и ее хану Сеид-Ахмету. Но мы с Димой понимали, что союз этот ситуативный, как только мы разберемся с Большой Ордой, ее остатки проглотят крымцы и сами тут же станут угрозой с юга. И потому Диме предстояло возобновить побратимство Юрия Звенигородского и Тегине-бея, сыновья которого тоже ехали в Киев, как представители рода Ширин.

Глава 3

Смоленский саммит

Гонцы из Киева, Чернигова и Турова шли потоком всю зиму — отложив геройство на полях сражений, Дима геройствовал на дипломатическом поприще.

С Хаджи-Гераем договорились к Святкам, что называется, при полном непротивлении сторон. Шемяка заключил даже не пакт о ненападении, и не оборонительный альянс, а полноценный военный союз, с признанием Казани сферой московских интересов. Правда, в ответ пришлось признать Хаджи-Тархан, будущую Астрахань, сферой крымских, но я так думаю, это только к лучшему. Пусть они там друг друга сковыривают с престола и сажают обратно, а мы тем временем сил накопим.

Крепости вдоль Оки поднимем, сторожу в степь выдвинем еще дальше… Тут некоторые горячие головы предлагали отстроить заново Елец, но там с населением беда. Лучше мы кремник в Туле усилим, как раз оконечность Муравской дороги, да и металлообработку надо в княжестве развивать. Только не прямо сейчас, а чуть попозже.

Еще Дима и Герай подписали отмену всех пошлин для гонцов и посольских, и понемногу думали насчет торговлишки. Но тут, я так полагаю, особой нужды нет — если мы свалим Большую орду, то неизбежно начнем резаться, и все торговые дворы разнесем вдребезги пополам. Не спрячемся мы от набегов, хоть с торговлей, хоть без. Но можно попробовать подготовиться и одним броском, за четыре-пять лет, сдвинуть Берег с Оки на Быструю Сосну и Сейм.

Последний посланец от Великого князя Шемяки прискакал на Сырной седмице, то есть Масленице, с приглашением прибыть в Смоленск. Так-то мы друг друга старались видеть почаще, но зря не дергали. Значит, есть какое-то дело, требующее нашего обоюдного участия.

Четыреста километров до Смоленска в моем времени, да по Минской трассе — четыре-пять часов ходу. Даже если с водителем, то спокойно подумать все равно не выйдет, телефон не даст — жена, дети, Ольга, люди из правительства или Центробанка, которым никак нельзя сказать «Василий Васильевич просил не беспокоить». Может, из-за этой дерготни мы и не успеваем все обмыслить как следует, ошибаемся, принимаем решения, которые через год-два выглядят откровенно дурацкими…

То ли дело тут — пять дней скакать одвуконь, а если княжеским поездом, то все десять, а то и пятнадцать. Целое предприятие — подправить обивку возков изнутри, княжеский медвежьим мехом, свитские волчьим, а остальные обычным сукном. Проверить и при нужде починить жаровни. Вставить слюду в окошки, коли выпала или, на крайний случай, волоковые дощечки. Собрать ларцы, тулы, сундуки и туеса с одеждами, казной, необходимым снаряжением. Снедный припас упаковать, перевязать, уложить. Подарки соправителю прихватить, среди коих два десятка клеток с белыми кречетами и другими ловчими птицами. Парочку самому Диме, остальные на переговорах разойдутся: дипломатии без презентов не бывает. Для нежной птицы, чтобы в дороге не померзли, четверо сокольничих на санях построили нарочитую лубяную избушку, с обогревом. А еще меха, стекло, наливки, порох (это уже точно Шемяке), устюжское оружие, несколько пушек…

В самом деле, коли такая оказия, как не воспользоваться?

Княжеский поезд растянулся километра на два, порой ни головы, ни хвоста за увалами не видать. Едут бояре, рынды, послужильцы и слуги — ну ровно кавалерийская дивизия на марше, особенно две сотни конвоя. Они-то больше для солидности — вдоль дороги разбойный люд повычистили.

Зимняя поездка скучна и холодна.

Это летом хорошо путешествовать, особенно когда слабый дождик прибьет пыль — кругом зелень, свежесть, мужики в полях вдоль дороги пашут-сеют-косят-убирают, телеги снуют, дети боярские попадаются. Движуха, есть на что посмотреть.

А сейчас дураков нет в холодрыгу из дома выходить, оттого и скучно. Даже если ехать верхом, чтобы размяться, много ли увидишь? Кругом снег, все однообразно белое, порой на дальних опушках промелькнет волк или кабан, а уж из возка сквозь мутную слюду вообще ничего не разглядеть.

Можно бы стекло вставить, но оконца все равно маленькие, к тому же иней никто не отменял, а ехать, уткнувшись в узкую щелку с риском расшибить нос, когда возок подбросит на ухабе или в кривой колее — так себе идея. К тому же, стекло я предпочитал расходовать там, где оно давало больше пользы: в мастерских, в парадных палатах, чтобы пыль в глаза пустить (феодализм, без понтов никуда), просто на продажу, а княжеский возок и слюдой обойдется.

Во, тряхнуло так, что я чуть башкой о крышу кибитки не ударился, а служка вцепился в жаровню, чтоб не опрокинулась.

— Что там? — рискнул я приоткрыть окошко.

— Трупие замерзлое, — пробасил ехавший обочь возка всадник.

Видать, какой-то бедолага не дошел. Тяжелый выдался год, холодный и мокрый, ржи уродилось мало, кое-где голодали, жрали лебеду и кору. В городах и деревнях сразу по лицам видно — худые, сероватые, костистые. Только упрямый блеск в глазах: ничего, приметы добрые, снега много, лето обещается теплое, Бог даст, перебедуем, будем с хлебом!

Всех, кто стекался в города за пропитанием, я велел собирать и ставить на работы. И сделал несколько крупных втыков подручным князьям и наместникам, кто просто раздавал хлеб голодным. Потому что надо приучать людей искать не милостыню, а заработок.

Но как вернусь на Москву, надо будет собраться с Машей, Дионисием, Елагой и прочими, подумать, что можно предпринять на будущее. При нашем климате, когда недород через два года на третий, да еще голод раза два в десятилетие, надо иметь продуманную политику и ресурсы на такой случай.

Раздавать хлеб и тем более деньги — делать только хуже. Можно ввести монополию по образцу поташной и дегтярной — при голоде зерно скупают только государевы житницы, всем остальным запретить прямо под страхом смерти, чтобы даже мысли о наживе отбить. Хлеб тратить на оплату работ (во всех городах строить да строить, те же амбары) и продавать по твердой цене. Что еще? Запретить вывоз из пострадавших местностей? Не знаю, это хорошо, когда хлебородные места в разном климате лежат, а у нас пока все в одном. Хлебных торговцев пока одними увещеваниями церкви в узде держать можно, вот потом, когда моими трудами возникнет протокапитализм, будет хуже, расчухают те самые «триста процентов прибыли» и забьют на христианскую любовь к ближнему. Тогда придется принуждать внеэкономически. Что еще? Импортировать не получится, больно хреновая у нас скорость доставки… Хотя… Обычно наступающий неурожай виден еще до середины лета, так что можно успеть обернуться до Персии и обратно, там с хлебом обычно хорошо. Только наших могут в Хаджи-Тархане задержать, значит, нужно заранее с тезиками падишахскими договориться…

— Стой! Стой! — донеслось снаружи и выбило из головы государственные мысли. — Сейчас расчистим!

Ржанул конь, за ним другой. Я поплотнее запахнул шубу и выбрался наружу, на скрипящий снег — впереди, у головы колонны, некая колгота и затор. Едва сделал шаг подойти посмотреть, как тут же Волк подвел Скалу, негоже великому князю пешком. Со вздохом вставил ногу в стремя и приложился задницей к холоднющему седлу. Вот же ж, прошелся бы сам, размялся, а теперь отмораживай седалище, встроенного обогрева еще лет пятьсот не будет, только на собственное кровообращение и надежда.

Поперек дороги встряли, сцепившись оглоблями, двое тяжело груженых саней. Две заиндевелые лошаденки, кожа да кости, безразлично уткнули головы вниз.

Объезд только по целине, никакого двухполосного движения нет и в помине, а если метель, то даже с однополосным беда. По колено в снегу стояли худой мужик, мужик посправнее, тощая баба с дитенком на руках и еще пятеро мальцов, примерно от двенадцати до двух лет. Все в разнобойных тулупчиках и шубейках, у кого из зайца, у кого из овчины.

— В город перебираемся, село запустело, голодно, вот, братанич в город позвал, — надтреснутым голосом вещал худой мужик, кивая на молчавшего второго.

Баба только косилась на толпу оружных, не зная, пугаться или радоваться, а старший сын глядел с восторгом, переминаясь ногами в лаптях.

Подъехал, посмотрел — румянца нет, лица землистые, но вроде ничего, не пухнут:

— Как с хлебом?

— Спаси Бог, боярин… — поклонился мужик.

Волк да и некоторые вои начали набирать воздуха в грудь, дабы пришибить охальника акустическим ударом, но я отмахнул — мне совсем не нужно, чтобы селяне валились на колени в снег.

— … наместник княжий, дай Господь ему здоровья, велел всех, кто в работы придет, кормить.

Ну вот, не один я такой умный.

— До города далеко еще?

— Так вон, за тем бором, пять поприщ, не боле.

— Ну, помогай бог.

Я тронул коня и отъехал, дав знак веселому и румяному Ваське Патрикееву, младшему брату вошедшего в возраст Ивана Гвоздя. Он сунул мужику в руку московскую копейку, а потом вполголоса спросил:

— Знаешь, с кем говорил?

— Не-ет…

— С самим государем и великим князем Василием Васильевичем! — гордо выпрямился и подбоченился в седле Васька.

— Ох ты ж… — только и вякнула молчавшая все время баба.

Сплошной прибыток мужику — и серебришко, и будет что внукам рассказывать. Не просто на паперти у собора князя повидал, а разговаривал!

Кони, словно почуяв близкий ночлег, наддали и до Вязьмы мы добрались еще до конца короткого зимнего дня, под красноватый отблеск вечерней зари на облаках. В отличие от оставшихся далеко за спиной бывших Можайских владений, включенных в состав великого княжества давным-давно, окрестные земли присоединились благодаря Диме. Именно отсюда происходил род, давший нам Никифора. Вяземские вообще очень серьезно вписались в «новую политику», вплоть до того, что отказались от удела, передав его под управление наместнику, а сами разъехались исполнять государевы службы по всем землям, от Витебска до Вятки.

После встречи с мужиками на дороге я пересел обратно в возок и чуть не проклял все на свете — по мере приближения к городу дорога делалась все хуже и хуже, полозья местами скрипели по земле, а кибитку качало, как в шторм. Но уже потянуло горьковатым дымком от десятков очагов, совсем чуть-чуть осталось до натопленных палат, горячего варева, теплого, только из печи, хлеба.

Вяземский наместник расшибался в лепешку, чтобы угодить, накормить, устроить, показать, но я уже был мыслями в Смоленске, радость близкой встречи затмевала все остальное.

Волк тоже рвался вперед, мне даже казалось, что его конь на остановках приплясывает от нетерпения, да и всем остальным зимняя дорога осточертела. Так, в мыслях и чаянии скорого конца пути, мы добрались.

Дима, как обычно, не мог удержаться, чтобы не пустить пыль в глаза. Две сотни почетного эскорта с пиками, в золоченых нагрудниках, почти настоящие кавалергарды. Равняйсь-смирно, к встрече справа, под знамя и все такое. Смотрится эффектно, и надо бы мне тоже вводить — строевая подготовка основа любого регулярного войска по крайней мере лет на пятьсот вперед.

На снег от возка до красного крыльца расстелили цветные сукна (я так полагаю, просто потому, что ковровые дорожки еще никто не ткет, но это поправимо — заказ в Персию отправить недолго).

Встречающая свита одета добро, без вызывающей роскоши и без попугайских расцветок, как в прошлый раз. Торлопы под влиянием Шемяки мутировали в бекеши (у конвоя единого образца, у свиты с различиями), а чтобы на нынешних диких морозах не задубеть, поверх еще башлыки и суконные плащи — у рядовых серые, у десятников синие, у самых старших красные.

Котты-пессы-шоссы ускоренно отмерли, да и не годятся они для нашего климата. Но все равно, литвины до сих пор выделяются — держатся за свои остроконечные шапки, на круглые не переходят. Среди рынд Диминых полно знакомых по Москве лиц — младшие Ховрины, Голтяевы, даже внучок Всеволжа Андрей Кутиха и прочие. Мы вообще старались знать перемешивать и переселять — кого по службе, кого в опалу, чтобы подрезать сепаратизм. Так что на Вятке и Чердыни сейчас немало литвинов, на Литве — новгородцев, в Новгороде — галичан и так далее.

После торжественной встречи у трапа самолета (эх, если бы…), лобызаний и объятий, Шемяка сразу потащил в баню. Ну, я последний буду, кто от такого откажется, баня для русского человека вторая мать, да еще после дороги! Раньше-то я по баням все больше переговоры переговаривал, а здесь распробовал. Это же кайф, когда все правильно сделано!

А у Димы все по уму, всегда завидовал его умению налаживать жизнь. Баню он отгрохал прямо на берегу Днепра, из здоровенных бревен лиственницы.

— А что не из дуба?

— Дуб на стены и прочее городовое строение идет, — хозяйственно объяснил Дима, — а лиственница гниет меньше. Из нее еще все полы сделаны.

Отличная баня, а еще трофеи охотничьи в палате развешаны, шкуры волчьи да медвежьи, головы кабанов, туров и прочих зверюг. В такую баню не стыдно пригласить хоть из правительства людей, хоть из администрации президента, разве что освещение только свечное, но это на аутентику списать можно.

У кирпичной печки возился самолично отче Ипатий, подкидывая дровишки за чугунную дверцу. Он разогнулся, без малого уперся макушкой в тесины потолка и прогудел:

— По здорову ли, княже!

— Здоров, здоров… — и отошел в сторонку, давая Волку обняться с приятелем.

— Все готово, коли желаете, можно первый жар поймать.

Сунул нос в парилку и тут же выскочил обратно — этот прохиндей натопил так, что чуть глаза не полопались. И почему-то показалось, что там гуляет слабый хвойный аромат, хотя как раз парилку положено делать из ольхи или осины.

— Так мы кусочек намерено кедром пустили, как раз для запаха, — объяснил Шемяка, тоже сунулся было в парилку и тоже выскочил обратно: — Ипатий, твою мать! Сожжешь князей к хренам!

— Так обождите, — рассудительно посоветовал юрод. — Жар малость уляжется, а мы пока с Волком похлещемся.

И эта парочка нырнуло в адское горнило, откуда тут же донесся здоровой гогот, шлепки веников, мычание да охи.

В палату незаметно проскользнул Никифор Вяземский, а следом мой потешник из скоморохов Ремез и тихонечко устроились за столом, делая вид, что их тут нет.

— А-а-а-а! — вылетел из парилки Волк и, распространяя вокруг волну жара, выскочил через предбанник прямо на улицу, где рухнул в сугроб.

Над сугробом мгновенно поднялся столб пара, рядом бухнулся блаженно стонущий Ипатий. Они сделали еще один заход, затащив с собой Ремеза, отчаянно вопившего, когда его хлестали в два веника, а потом выбрались в палату и уселись с благостными рожами.

— Ну что, пошли мы? — Шемяка нахлобучил войлочный колпак, рукавицы и прихватил из кадки распаренный дубовый веник.

— Никифор, поддай!

Вяземский зачерпнул ковшом и плеснул издалека, чтобы не попасть под струю. Смешанная с квасом и мятой вода дала чумовую волну, ударившую в лицо, в стену, в спину…

Когда после третьего захода мы закончили париться, Волка, Ипатия и Ремеза в бане не оказалось. Наверняка отправились в загул, дай бог, чтобы город не спалили. Так и представляю, как эти трое веселятся под песни и похабные частушки скомороха — мужики вокруг ржут, как кони, девки и бабы демонстративно затыкают уши, а сами все равно слушают…

— Ох, хорошо… Вся скверна вышла, — растекся главный сыскарь.

Мы устроились за столом, завернувшись в льняные простыни, и потихоньку потягивали пиво, под которое Дима выставил самолично пойманную и засоленную до состояния воблы рыбу.

— Казимира короновали, — отдышавшись, начал серьезный разговор Никифор.

Три года тому назад старший брат Казимира Ягайловича польский король Владислав ввязался в «крестовый поход против турок» и весьма эпично погиб под Варной. И все три года польская и не перешедшая к нам литовская знать интриговали за королевский трон. Не без нашей, надо сказать, помощи. Партия Казимира за это время ухитрилась схарчить Михаила Жигмонтовича и посадить Казика на престол в сильно обгрызенном Великом княжестве Литовском. Но против его избрания королем упирались не только имевшие собственный интерес польские магнаты, в том числе происходившие из Пястов, но и литовские князья-бояре, как ни странно. Впрочем, почему странно — они вполне резонно опасались, что при едином правителе Польша быстро проглотит остатки Литвы.

— Что, уговорил Казимир литвинов? — потребовал я деталей.

— Да, ценой привилея, — Никифор повернулся к стене, подтянул суму и выудил из нее грамотку.

Мы с Димой чуть не стукнулись лбами над текстом «Общеземского привилея». Ага, уравнение в правах польской и литовской шляхты, гарантия независимости Литвы, пожалования землей только уроженцам Литвы, должности и звания тоже…

— Ну, лет на десять поглощение замедлит, если мы к тому времени все не отберем, — хохотнул Дима.

А я полез читать дальше и аж присвистнул — запрет принимать беглых холопов, запрет переходов от одного владельца к другому, это же натуральное крепостное право, насколько я помню.

— Варшава сей привилей признала, а от Гродненского отказалась, — дополнил Никифор. — Но так мыслю, долго паны не удержатся, подминать полезут. Кардинал Стшемпинский за то стоит. А еще от Казимира будет к великим князьям о мире послано. Сейм условия утвердил.

— И какие же? — хором спросили мы.

— Чья сегодня земля, тот ее и держит.

Ага, то есть признание всех Диминых завоеваний.

— Новгород и землю новгородскую за великими князьями на веки вечные признают.

— С чего это они добрые такие? — повернулся ко мне Шемяка.

— Ну, им теперь до Новгорода десять верст и все лесом, так чего бы не отказаться. А вот что они взамен захотят…

— Вестимо, — продолжил Никифор, — великим князьям противников круля ни в Литве, ни в Польше не прельщать.

Тут мы посмеялись втроем — ага, нашли дураков. Мы, конечно, им дровишек подкинем, но поляки при их уже проявившихся склонностях вполне себя замучают сами.

— Кто в Польше боле влияния имеет?

Никифор начал отвечать как по писаному:

— Перво кардинал Стшемпинский. Канцлер великий коронный Ян Концепольский. Ярема Оссолинский. С Казимиром его сторонники из Литвы приехали, Василий Острожский прозваньем Красный да Михал Кезгайло, сын каштеляна виленского.

— А кто в Литве остался?

— Братья Корибуты, Юрий князь Несвицкий да Василий князь Збаражский, маршалок великий Петр Монтигердович, но он стар вельми. А ежели кому прелестные письма слать, так боярину Радзивилу Остиковичу, маршалку надворному. Сей муж великого честолюбия, родом величается и даже на престол метил.

Если он родственник тому, про которого писал Сенкевич, то веселенькая семейка у Радзивиллов получается, прямо как наши Шуйские, не к ночи будь помянуты.

Ну вот и тот вопрос, ради которого я тащился в Смоленск — подписываем мир с Казиком или нет? Так-то прибрать остатки Литвы куда как заманчиво, да нам бы сперва нахапанное переварить. А с другой стороны… А с третьей…

Решили — подписываем. Пауза для приведения государства в приличное состояние, накопления казны и ресурсов. А чтобы полякам жизнь медом не казалась, формируем нашу «пятую колонну». Мы еще пообсуждали вероятных кандидатов в нее, а потом Никифор накинул свою рясу, взял суму и посох, перекосился и уковылял. И остались мы над пивом и рыбкой вдвоем.

— Сейчас отужинаем, у меня поварня роскошный лагман делает.

— Поварня? Стряпуха?

— Не так сказал. На поварне. Мужик. Сам понимаешь, лагман сварить или там баню истопить женщины тоже могут, но не так.

— Попробуем, попробуем. Ты, кстати, когда на Москву?

— Так у тебя там жить негде, — усмехнулся Дима.

— Э, нет, братец! — я поводил указательным пальцем. — Достроили твой терем, еще прежде моего.

— А Кремль? — удивился Шемяка.

— Стены со стороны торга полностью подняли, сейчас башни заканчивают. Стены вдоль Неглинки наполовину, а за москворецкую сторону еще не брались. Но все просевшие и оплывшие места поменяли. Случись чего, Кремль против прежнего куда сильней, а еще Спас-Андроник.

— А зубцы на стенах какие?

— Как положено, ласточкин хвост.

— Сами додумались?

— Не, я приказал. Нарисовал и мастерам отдал, — хлебнул я малинового кваса.

— И что, сразу так взяли и сделали? Они же все упрямые, как…

— Ага, но я схитрил. Сказал, что такие делают все, кто против папы.

Где-то я слышал историю, что характерный кремлевский зубец унаследован от итальянских гибеллинов, и этот довод сработал.

— А предполье? — не унимался Дима.

— После пожара Торг сильно расширили, в Занеглименье запретил строить ближе полутораста саженей.

Шемяка прикинул и кивнул — подходяще, будет куда бастионы вкарячить, когда до них дело дойдет.

Пока он там считал, заведя глаза к потолку, я придвинул принесенную с собой шкатулку, открыл и выдал ему золотой обруч с чеканкой, сапфирами и бирюзой в оправах. Над лобной частью играл веселыми бликами и пускал искры прозрачный граненый камень.

— Брюлик? — ахнул Дима.

— Не, пока горный хрусталь. Алмазы точат, но пока хорошей игры не выходит.

Дима примерил обруч — венец лег идеально, не промахнулись златокузнецы.

— Хорош, хорош…

— Хочу с ним одну аферу провернуть, — и я зашептал крестному брату на ухо, не доверяя даже проверенным стражам за дверью.

Дима ржал, как подорванный:

— Вот же банкирское отродье!

Отсмеявшись, он налил себе из корчаги еще пива и отломил соленую рыбью спинку.

— Эх, жаль, таранки или воблочки нет…

— Ничего, дойдем до Астрахани и Азова, будет!

Глава 4

Монастырь особого назначения

Стольник государев Илюха Головня привстал в стременах и оглядел обоз — снова он шел зимней дорогой на полуночь, да только на сей раз у него как бы не полтысячи людей под рукой. Вспомнить, как они тут три года тому двумя десятками саней пробивались, да сравнить — дух захватывает, как взлетел! Да только государь великий князь Василий Васильевич и награждает зело, и нагружает зело, а коли волю его не исполнишь, так и наказывает зело.

Вот и мотался Илюха от носа до хвоста своего, первого обоза, а на стоянках в городах сожидал второй и третий, и шел дальше с каким из них, до следующей стоянки. Пригляд за всему нужен — разные шли людишки в караване, кто по доброй воле или как монахи, на подвиг духовный, а кто и в опалу или ссылку, избыть государеву кару.

Пока до Ростова доправились, многие неустройства наружу вылезли, так на то и рассчитано было — в городе поправили и двинулись в Ярославль, где забрали загодя собранный припас.

С государевым наместником Иваном Гвоздем-Патрикеевым при встрече обнялись, как старые знакомые.

— Ты никак за старшего теперь? А где Чешок?

— Помер Иван Данилович осенью, как первые морозы ударили, — осенил себя знамением Гвоздь.

— Упокой, Господи, душу раба Твоего Ивана, — перекрестился вслед Илюха.

За ужином Патрикеев-младший рассказывал, как все три года обустраивали Ярославскую землю, превращая ее из княжества в наместничество, как судили-рядили, разбирали ябеды и жалобы, как, наконец, все сладилось и заработало.

— Доходов вдвое от прежнего стало, людишки новые промыслы ищут, вотчинники тож на месте не сидят, многие в Троицу на тамошние поля смотреть нарочно ездили. Мнихи завели торговлю серой, вниз по Волге ходят…

— А татарове их не трогают? — удивился Илюха.

— Обычно нет, так еще с Батыевых времен повелось.

День, пока сожидали остальные обозы, Илюха потратил чтобы пройтись по городу — на берегу бурлил торг, с саней бойко торговали мороженой рыбой и дичиной, в лавках железным товаром и персидскими тканями, в сторонке, подальше от глаз церковных властей, на утоптанном снегу кувыркались скоморохи. Среди песен и прибауток Илюха узнал те, что пел княжеский потешник Ремез. А потом повстречал знакомого, тверского купца Данилу Бибикова, коего многажды раз видел у великого князя.

— Торговля, как Казань новую отстроили, куда как бойко идет, — засунув ладони за цветной кушак, вещал Данила. — Вона, три новых анбара отстроил!

— А монахи не мешают?

— Не, — добро оскалился купец, — им княжья грамота только на серу и прочее, что из земли добывают. В наш товар они не вхожи.

— А чем сам торгуешь?

— Персиянским да немецким, в Новгород и обратно.

— Сам ходишь? — изумился Головня.

— Да кто нас в Хаджи-Трахан пустит? — изумился Бибиков. — До Казани, а дальше казанские сами с единоверцами договариваются.

Он помолчал, разглядывая заснеженный простор Волги и вздохнул:

— Вот если бы Хаджи-Тархан под нас взять…

— Придет время, возьмем! — ответил Илюха так, как отвечал великий князь.

Отставшие обозы дошли скоро, ведали ими старые товарищи — Затока Ноздрев да Аким Татаров, так что исправлять пришлось всего ничего. После молебна в Преображенском монастыре, половину которого занимала стройка нового каменного собора, Илюхино воинство снова двинулось на полночь. Над Волгой гулял студеный ветер и после полуверсты по льду у многих от дыхания бороды примерзли к воротникам тулупов.

Государевы города Вологда, Тотьма и Великий Устюг встречали путников горячей баней, жарко натопленными палатами и густым варевом, а от волков, по старой памяти, Илюха выдал послужильцам плетки. Да и волк ныне пошел осторожный, народу-то по дороге все больше ездит, почуял зверь, что тут скорее жизни лишиться можно, чем добычи сыскать. Так, десяток раз выходили к опушкам, смотрели и уходили обратно, и только одна стая, самая отчаянная, голов в десять, попыталась догнать. Но как только всадники повернули на нее со свистом, размахивая плетками, тоже предпочла отвернуть и скрыться в лесу.

В Устюге застряли надолго, ждали ледолома, принимали еще людей и припасы, конопатили суденышки, многажды проверяли, все ли сделано и уложено. Едва кончился бурный, с заторами ледоход, спихнули просмоленные лодьи да насады, погрузились и с молитвою отправились.

Двина река плавная, медленная, хоть и вниз, но веслами помахать пришлось. Следуя указаниям местных кормщиков, догребли до самых Колмогор, где сделали последнюю остановку, а уж оттуда до Свято-Андреевского монастыря рукой подать.

За три года вокруг того маленького острога вырос целый посад, а в самой крепостице меняли частокол на городни — срубы, забитые землей, и ставили башни выше прежних. Чуть правее по берегу раскинулось лодейное поле — хозяйство Ставра Грека, уже совсем русского по говору и одежке. Вот только черные волосы и навсегда прокаленная солнцем кожа резко отличали его от светловолосых и голубоглазых… русичей? Да, русичей, тут ведь и новгородцы, и москвичи, и вятские, и тверские, сам Головня суздалец, Затока коломенский, Аким вообще татарин крещеный, а все вместе — русичи. Так что и Ставрос тоже.

Пока прибывали обозы, да разворачивало стан Илюхино воинство, он ни мгновенья спокойного не имел. Все принять, всех обустроить, припасы и товары разгрузить и сложить в заранее для того построенные амбары, в церкви монастырской помолиться, с настоятелем перемолвиться…

Настоятель же в чувствах двояких пребывал: с одной стороны, с Илюхиным обозом к нему пришло два десятка иноков, средь них трое выучеников Спас-Андрониковской школы. А еще сотни полторы человек на поселение, по большей части в светские братья, Ставру под начало. С другой же всех надлежало разместить, обиходить, каждого к делу по способностям приставить.

— Ох, Илья Гаврилович, сколико нагрузил обитель государь, — вздохнул игумен.

— Грех жаловаться, авва, — наружно не показал Илюха, но внутри то ли удивился, то ли возрадовался, что повеличали его с отчеством. — Землицы да тоней рыбных монастырю приписано. И так скажу, урок государев сполняйте, в чести и прибытке будете.

Но ушлый игумен все стенал и выбил-таки постройку новой церкви — дескать, народишку зело прибавилось, так что пока рабочие руки есть…

Церковь рубили яро и весело, припасенного леса по всем прикидкам хватало, а Ставрос увлек Илюху смотреть лодейное поле. Среди кораблей, стружки, досок и канатов Ставрос ходил гоголем, смотрел гордо — совсем ожил при море, не сравнить с тем греком, что некогда волков испугался.

Лодьи у берега стояли непривычные — о двух мачтах, огромные, как рыба-кит, что пророка Иону проглотила.

— А там что ж пусто? — указал Илюха на отдельный вымол, выдвинутый в море на сваях.

— То мы по государеву указу для англицких немцев сработали.

— Приходили? — ахнул Головня.

— Пока нет, ждем.

— А почему наособицу?

— Так наши-то лодьи плоскодонны, — незнамо откуда вывернулся Елисей Груздь, — к любому берегу пристанут, а коли льдом затирает, так и вытащить недолга.

— У немцев корабли килевые, как у нас, на Месогийос Таласса, то есть Междуземном море, — объяснил Ставрос, — таким место поглубже надобно. Вот как в государевой грамотке написано, так и сработали.

Корабельщик и рыбацкий староста еще долго объясняли сухопуту Илюхе, ходившему большой водой только при побеге из Ферары, как на разных морях корабли по-разному делают. Как здешние лодьи и кочи не гвоздем шьют, а вяжут деревянной веревкой-вицей, что крепка, дешева и не гниет. И что корабль, годный для плавания на полудне, здесь, на полночи, неминуемо сгинет.

— Так что же, англяне не дойдут?

— Отчего же, коли они в мурманы ходят, то и сюда дойдут, лишь бы льда не встретили.

Половину своих Илюха оставил у монастыря, а с другой половиной, на новопостроенных лодьях под водительством Елисея готовился к отходу. Гладко не вышло — в последний момент примчался с котомкой отче Пахомий, сложивший некогда «Сказание о Казанском взятии», и чуть ли не в ноги Головне бухнулся.

Илюха подумал было, что инок желает отправиться на Москву, но нет, совсем наоборот — Пахомий упрашивал взять его с собой, желая подвига духовного. Отец-настоятель, застигший его за просьбами, еле-еле уступил грамотного монаха и то, потому лишь, что выученики андрониковские Пахомия заменили.

Остались на берегу монастырь, амбары, избы, негустая толпа провожающих. Махнули яловцом с раската крепости, где поверху, вдоль заботливо укрытых пушек прохаживался караульный, ударила в скулу волна дышучего моря и уже через полчаса Илюха спросил Елисея:

— Сколь нам идти?

— Тудотка за седмицу всяко поспеем, а коли ветер попутный, то и в три дни добежим.

Стольник тяжко вздохнул, утешаясь лишь тем, что дорога лежала все время вдоль берега — чай, не теплое море меж Италией и страной хорватян, здешнее холодней и опасней.

Малые облака на виднокрае все росли и росли, волны украсились пенными шапчонками, натянуло дождь и ветер. Тяжело груженые лодьи и кочи на ветру вдруг будто обрели крылья, вздули паруса и понеслись под скрип мачт.

— Не потопнем?

— Почто? — удивился Елисей. — Добрая погода, а молиться надо, коли буря-падера, тогда все в руце Божьей.

— А как знать, буря али нет?

— Примет множество, — пустился в объяснения Елисей и к нему поближе подсели еще сухопуты. — Вечор на закате небо красным горело, а с утра мгла тонкая упала, оттого и вышли спокойно. А вот коли воздух чист, прозрачен, до самого окоема все видать, да ветер все шибче, тогда что есть сил к берегу надо торопиться, укрытие искать. Мы так завсегда ходим, и вы не сумуйте, живы будем — не помрем!

Слабые утешения Елисея вчистую проигрывали волнам, что мотали и порой даже клали набок кораблики, но исправно несли вперед, на заход солнца. В три дни не уложились, но к концу четвертого, вытянув лодьи на берег, путешественники попадали на колени перед деревянной церквушкой.

Встречать ватагу Головни вышел сам здешний игумен Зосима, а с ним иноки Герман, Феодосий и Макарий. Настоятель неодобрительно смотрел на разгрузку лодий, будто там работали не две сотни человек, а тьмочисленные рати — нарушили покой обители! Но Илюху с Затокой и Акимом благословил, в маленькую трапезную пригласил, хоть и глядел ревниво, правильно ли татарин крестится, кладет поклоны и вообще как ведет себя в монастыре.

Первым делом Головня передал игумену ручительную грамоту Василия Васильевича, Зосима принял ее, прочел и без лишних слов перешел к застольной молитве. После четырех различных рыбных яств игумен благословил на отдых, оставив все разговоры на следующий день.

После заутрени Головня первым делом, чтобы не терять времени, попросил указать, где рубить острог, чем вызвал поток жалоб от монахов — скудна обитель, насельников мало, задача неподъемная, слуги боярские вечно пакостят, на монастырских тонях рыбу тишком ловят.

— А варницы? — спросил Илюха и был прямо за рукав утащен смотреть, яко соль добывают.

Варница, здоровенный четырехугольный сруб, отличался только двумя башенками-продухами над крышей. Внутри, на цепях над печной ямой висел громадный противень-црен. Зимой, когда соли в морской воде больше, в яме разводили огонь, а в црен подливали выпариваться рассол из вырытого колодца.

В душном едком пару, с красными от соли глазами работали монаси: варничный повар, подварки, водоливы, солевары да истопники. Рассол кипел, густел час от часу и осаждался хлопьями, их вычерпывали, сушили, мололи и ссыпали в кожаные мешки.

— Тем и живем, не святою молитвую, а трудом ежедневным спасаемся! Летом рыбу ловим, зимой соль варим.

Соль-морянка Илюхе не глянулась: грязновато-серая, да на вкус горька. Хмыкнув, он вытребовал у игумена место для острога, распорядился послать туда привезенных мастеров городового дела, а сам пригласил настоятеля и старшую братию в разбитый неподалеку шатер.

— Слуги боярские боле вам пакостить не будут, вот государевы грамоты на острова сии, монастырю в вечное владение. О том же послано известие наместнику в Новгород, також в Корелу, Сороцкое да Усть-Онегу, — Илюха развернул бумагу и прочитал: — «…кто через мою грамоту что у них возьмет, и я, князь велики, казню, занеже мне обитель та надобна».

Монахи удивленно переглянулись.

— Насельников вам привез сотню человек в светские братья, десяток иноков, двоих из Спас-Андроника и отче Пафнутия, гимнографа знатного. Как острог срубят, сразу же ставьте для них избы, кельи, да амбары, припасу мы на год вперед навезли.

Зосима потемнел лицом:

— Мы от мира спасаемся, а государь мир к нам присылает!

— Не только государь, — Илюха в который раз подивился предусмотрительности князя и подал настоятелю очередную грамотку, на этот раз от митрополита.

Иноки благочестиво перекрестились, Феодосий прочел послание — его же словами, «не от мира спасаться, а трудами мир спасать» призывал митрополит Николай.

— Никто покой ваш не нарушит, — добавил Головня, — ближнее жительство от монастыря в ста верстах морем, здесь же только братия останется, миряне же со мной уйдут. А коли кому многолюдно, дак все острова теперь ваши, есть где скит поставить.

Брат Герман мечтательно возвел очи горе.

— А что скудна обитель, так вот еще, — Головня усмехнулся и вытащил последнюю бумагу. — Владение Борецких за великого князя взято, там государевы волостели управляют, им наказано передать монастырю леса да ловища на Корельском берегу, амбары в Усть-Онеге, тони по Выгу-реке…

— Так туда поди, доберись! — не выдержал Макарий. — Вот если бы по Кеми…

— Кемскую волость, коли первый урок монастырь справит добро, в управление получит всю, — отрезал Головня.

Монахи почали переглядываться — тучный кусок, да что за него потребуют?

— Мы же с послужильцы и миряны вверх по Кеми пойдем, к лопи, чуди и кореле, искать указанное князем.

— Тамо каянские немцы немирны, — упредил Зосима.

— Потому в силе идем, — заключил Илюха и встал под благословение, показывая, что разговор окончен.

До Кемского погоста дошли быстро, в два дня, последний все петляли между островками, искали стрежень в Кемскую губу, наконец, ткнулись в берег прямо возле укрепленного двора волостеля.

— Да-а, слабоват погостец, — протянул Затока, оценив невеликие размеры поселения.

Пять избушек, три сарая, да бревенчатый дом с глухими стенами наружу.

— Так и хорошо, что мал, бачка, — осмотрел округу Аким. — Где хошь строить можно.

Четыре седмицы возили сквозь окрестные болота лесины, шкурили, тесали, рубили острог, как велено великим князем. Ставили малую церквушку, как только ее подняли до шатра, Головня взобрался на самый верх. Все вокруг, будто снегом, засыпала щепа да стружка, над погостом поднимался густой древесных дух, без малого как в бане. А за ближними полянами раскинулись зеленые проплешины болот, невысокие леса, прорезанные речками да ручьями. И по неохватному небу плыли белые-белые, как щепа внизу, облака.

Работали споро и весело, с шутками и прибаутками, но чуть было не попались по оплошке — сторожи выставили мало, понадеялись на болота. Да только разве это преграда для местной чуди? Они-то все тропки да гати сызмальства знают…

Вот и выскочила немалая толпа в шкурах, с короткими охотничьими луками да сулицами. Пока спохватились да вздели брони, застигнутые врасплох отбивались топорами и ослопами, прячась за недостроенными срубами. Аким сообразил взлететь на последний венец церкви и оттуда бил стрелами.

Чудь уже ввалилась в погост, опрокинула котел с обеденным варевом, но подоспели оборуженные, рубились саблями и копьями, резались вплотную. Ловкий находник вышиб сулицей саблю Затоки, да Ноздрев не растерялся, бросился вперед и задушил голыми руками.

Илюха тем временем выстроил воев и ударил сбоку — а как только Аким чуть не последней стрелой свалил предводителя с мечом в руках, чудь побежала.

Преследовать не стали — и взять с них нечего, и в болотах незнаемых сгинуть можно, но с тех пор береглись в полную силу, пока не достроили почти все. Дальше ждать уже никак нельзя было, наказано вернуться к Свято-Андреевскому монастырю к началу сентября.

Оставили сотню с тремя лодьями погостец доделывать и на зимовку, дожидаться весной каравана из Усть-Онеги, что обещал великий князь. Помянули убитых, погрузили раненых и уплыли обратно на Соловки. Там уже вовсю устраивали новую варницу спас-андрониковские, с процеживанием рассола через войлоки, отчего он становился чистый да прозрачный. Коли и соль такова будет, цена ей выйдет на третью долю выше.

Ставили новоприбывшие и коптильню, и кузню, куда сдали весь вывезенный из Кеми железный камень. Даже малое поле озимых посеяли — баял андрониковский монашек, что-то зерно холода легче переносит. Игумен Зосима только головой качал — сколь разительно переменилась жизнь тихой обители и насельников ее!

На Соловках караван снова принял Глузд. Пообвыкший малость на море Головня наконец различил, чем пахнет от приятеля: ну, рыбой вестимо, Елисей чешуей даром что не с головы до ног облеплен. А еще смолой от лодей, ворванью от пропитки шапки, кафтана и сапог, да морским простором.

Когда на красноватом небе взошло по-северному негреющее солнце, Елисей только крякнул, но все равно велел грузиться да отчаливать:

— Ветер будет, Бог даст, до берега добежим, а там укроемся.

В снастях пронзительно завывали холодные вихри, лодьи и кочи у вымолов скрипели, терлись бортами, но отваливали один за другим. Из бухты выгребли на веслах, а за мысом, в Кислой губе, развернули паруса.

Илюха стоял за спиной у Елисея и грыз огромный ржаной сухарь — с утра ни росинки маковой во рту не было.

Может, потому его и не вывернуло, когда началась болтанка.

Било и бросало их всю дорогу до Онежского берега, Елисей только посмеивался да поглубже натягивал шапку из тюленьей кожи, чтоб не сдуло ненароком. Но то были еще цветочки, ягодки начались за мысом Ухтанаволок. Двинская губа встретила такими волнами, что Илюха оробел — как стены городовые!

Но Елисей твердо правил на восход, куда гнал караван суровый попутный ветер. Головня только держался покрепче — все скрипит, трещит, будто лодья сей же час развалится. Каждый бросок в яму меж валами, когда дух уходил в пятки, а страх сжимал горло, Илюха молил пресвятого Николу, покровителя моряков, о спасении. Елисей же, крепко расставив ноги в высоченных, до середины бедра, рыбацких сапогах, в застегнутом под горло кафтанце из шкур морского зверя, всей силой наваливался на рулевое весло и ругательски ругал морскую непогоду.

— Не сиди, воду отливай! — рявкнул Груздь сомлевшему было Илье.

Монотонная работа деревянным черпаком да кожаным ведерком отвлекла от ужасов бури и даже качка перестала донимать. Уже под вечер сквозь марево в голове Головня услышал:

— Прячь парус! К берегу!

А еще через малый час он стоял на берегу на четвереньках, даром что не целуя твердую землю.

— Лодьи на берег! Щели конопатить! — покрикивал Елисей на своих, покамест послужильцы рубили близко подошедший к берегу лес и складывали шалаши да костры под рев ветра.

Пол-седмицы они пережидали бурю, но к Свято-Андреевскому монастырю успели в срок. День приходили в себя, а потом отъедались пирогами с палтусиной да семгой, ухой, битой треской в рассоле, горячими кашами, житными шаньгами в сметане, калитками с рубленым яйцом и запивали кежем, киселем на ягодах.

Набив пузо, Илюха засел писать отчет, как заведено по делам великого князя. Лучше сделать это сейчас, потому как на дороге в Москву времени не будет, а в Москве Василий Васильевич может сразу, без роздыху, послать с новым поручением и крутись, как хочешь, а отчет сдай.

…В Соловецкой обители пища толстейшая, нежели в самой Фераре, имут бо многия рыбы зело тучные и жирныя, яко палтусы, семга, сиги да сельди.

Твое, Государь, повеление, на Корельском берегу сполнили, не попустил Господь Всемилостивый разбойной чуди, но людишек твоих два на десят человек оная чудь убила до смерти. В Кеми острог крепкий поставили, тамо государева каравана ждут о весне 6957 года от сотворения мира.

Илюха зажмурил глаза, представил — по берегам Дышучего моря поднимались городки и острожки, меж ними сновали лодьи да карбасы…

— Илья Гаврилович! Илья Гаврилович! — заголосил внизу отрок, приставленный на побегушки. — Корабли с моря!

В крепостице тоже затрубили тревогу и, схватив вместо пера саблю, Илюха выскочил из избы.

На раскате стоял, раскрыв рот, Затока и зачарованно наблюдал за невиданными кораблями — две мачты с прямыми и одна с косыми парусами, наверху здоровенные корзины, из которых торчали по одной-две головы, а в носу и корме целые дома с оконцами… Над парусами вились белые яловцы с красным прямым крестом.

Корабли встали в виду монастыря, спустили по лодке, каждая человек на десять и Головня облегченно выдохнул — с наворопа на крепость не пойдут. Кликнул монаха из андрониковских, разумевшего немецкую речь, два десятка оружных, вздел брони и отправился встречать.

— Кто будете?

Гости поклонились и протянули грамоту, на которой Илюха узнал великокняжескую печать:

— Джон Бейкер и Томас Кирби, по согласию с его величеством Базилием привезли запрошенное олово и свинец и готовы принять русский товар без ограничения, сколько поместится в корабли наши, именуемые «Гуд Хоуп» и «Гуд Траст».

Глава 5

Кольца и венцы

Обручение Юркино чуть не полетело под откос — в Твери открылся очередной мор. Так-то он начался на Николу Зимнего и шел до весны, как извещали, «кому явится железа, то наскоры умираша», а потом вдруг затих — то ли поветрие слабое, то ли внедряемые карантинные меры возымели действие. Но я прямо извелся весь: на обручение должна приехать туча народу, целый праздник, пир непременный, а ну как занесут заразу? Не держать же их сорок дней до въезда в город!

Потом плюнул и разрубил узел одним махом — отписал Борису Александровичу, что бережения здоровья ради делаем все малым чином, и не в Москве, даже не на любимом загородном дворе, а в великокняжеском селе Воробьеве. Там малолюдно, высокий речной берег, ветер, хоть какая-то защита от миазмов.

Тверской князь ответил, что резоны мои понимает и соглашается, но я так думаю, что не последнюю роль сыграли и финансовые причины: тащить в Москву большую свиту денег стоит, и немалых! А так — обойдется по минимуму, сплошная экономия. Разве что мамок-нянек придется брать целую кучу, нареченной невесте шесть лет всего, совсем дите. Юрке уже одиннадцать, серьезный такой молодой человек, но ему все это обручение в силу возраста как пятое колесо телеге. Куда завлекательней с ребятней в красном бору веселиться или шемякины книжки с картинками смотреть.

Золотой возраст. Забот почти никаких — только учись, но это же так интересно! Да еще родитель столько знает, он умней всех на свете! Ну, еще года два-три точно будет в рот смотреть, а уж там как повернется. Впрочем, тут с переходным возрастом борются просто и решительно — с пятнадцати лет считается взрослым. Назначу в соправители и перевалю часть груза… А, нет, нельзя — соправитель Шемяка, третьего не дано. Прямо хоть вводи порядки времен поздней Римской империи — два цезаря, при них два августа, итого четыре императора.

Сзади неслышно прохаживался Волк, пока я стоял на воробьевской круче, озирая крутой поворот Москвы-реки, будущие Лужники и далекое Семцинское село на Остожье. На заливные луга, едва зазеленевшие под весенним солнцем, уже выгнали стада на первые выпасы после проведенной в стойлах зимы… На другом берегу Москвы — Колычева слободка, Хвостовское село, вырубка голутвенная, Кадаши… Широко разбросанные избы с посеревшей после зимы соломой крыш, редкие шатры деревянных церквей. Амбары возле обоих кремлевских мостов, пока наплавных, но уже роют ямы под быки первого на Москве каменного. По дорогам в город и обратно катятся обозы, скачут конные и кажется, что ухо различает стук копыт, молодецкий посвист, щелканье кнутов да скрип тележных осей.

Дальше — Кремль, уже опоясанный красными кирпичными стенами, легкие дымки над бесчисленными слободами и деревнями, черные полосы свежей пашни, пригородные монастыри, белеющий на горушке Спас-Андрониковский собор и бесконечная русская равнина, уходящая невысокими холмами в синие леса на самом горизонте.

Но смотреть нужно из-под ладони, только так можно увидеть, оценить и впитать самое главное: простор и волю, что не вмещаются в узкий глазок подзорной трубы.

Не той, первой, слепленной на коленке, а серийного изделия. Хайтек по нынешним временам невдолбенный, два года отлаживали процесс и подбирали форму линз, сейчас делают по штуке в месяц. Могли бы и больше, но так эффективнее по затратам, да и людям попривыкнуть надо: ну явно же без нечистой силы не обошлось, хлоп — и далекое близко! Сорок труб за все время наработали, покамест выдали только в полки самых больших городов, да нескольким воеводам. Ну и мне, в силу служебного положения. Но что характерно — все трубы до единой считаются моим личным имуществом и пользователям выдаются «во временное держание». Мало того, каждую получают под роспись — вещь ценная, и совсем не нужно, чтобы она оказалась в соседних государствах раньше времени. Собственные подзорные трубы есть только у меня, у Димы и, в знак особого благоволения, у Феди Пестрого-Палецкого, чему ужасно завидует Басенок.

Еще оптическая мастерская по моей подсказке занялась очками. То есть о таком полезном девайсе и без меня знали, в Италии их уже лет полтораста делают, но я приказал подобрать линзы для гранильщиков и подкинул идею дужек за уши. С ней, правда, сел в лужу — делать складные нам пока не по силам, слишком мелкие винты, а постоянные из толстой проволоки неудобны. Так что пока у нас нечто вроде летчицких очков — линза, оправа, узкая кожаная маска и ремешок.

Парню из андроновских, кто ныне в оптической мастерской главный, подсказал заняться геометрической оптикой — измерять фокусные расстояния и вообще нарабатывать научную базу. Глядишь, спектр опишет, камеру-обскуру или призматический бинокль изобретет. Про бинокль, кончено, мечты, но с методом проб и ошибок пора понемногу завязывать.

— Вроде едут, — прищурился Волк.

Я повернулся в указанную сторону — точно, у Сетуньского перевоза движуха. Снова поднял подзорную трубу, разглядел вереницу возков и всадников, тянущуюся от Можайской дороги, которую все чаще называли Смоленской. Прапорцы на пиках не оставляли сомнений — тверские! Значит, надо возвращаться в Воробьево для встречи и завтрашнего обручения.

Чин его мы утверждали с Никулой, то есть митрополитом Николаем, и чуть было не перессорились. Он стоял за предписанный солунским архиепископом Симеоном, или же за тот, что выдал киевский митрополит Киприан. Я же требовал делать по народному обычаю — литургических или догматических аргументов у меня не имелось, просто Симеон был греком, а Киприан, несмотря на должность, болгарином и представителем «византийского потока».

И вот тут мы схлестнулись — число ромеев, почуявших, что от крепко взявших за горло османов можно свалить на Русь, понемногу росло. С одной стороны, мы получали образованных людей, которых нам до сих пор жутко не хватало, несмотря на ежегодные выпуски монастырских школ, а вот с другой…

Греки (да и сербы с болгарами) тащили с собой архаичную византийскую традицию, умирающую средневековую письменность с непривычной для русских грамматикой, вычурность и многословие, понемногу отдаляя язык «высокий» от языка разговорного. И ладно бы дело касалось только речи и письма, но они неизбежно волокли обычаи обанкротившегося государства, с его сложнейшим и совершенно не нужным в наших условиях церемониалом, рассчитанные на давно прошедшие времена и совершенно другие условия! Думал я об этом давно, тем более что в историческое время иноземная традиция дважды затоптала отечественную. Своему княжеству я такого не хотел, тем более византийщина несла отчетливый запашок тления и могла надолго отравить едва-едва проклюнувшиеся ростки. Потому я и сворачивал разговор на тему, так сказать, развития самобытной культуры.

— Обручение церковное и посему делать надо, как от святых отцов заповедано! — уперся Никула и для верности пристукнул пастырским посохом.

— Мы не императоры цареградские, а князья русские, мы должны заедино со всей землей быть! Святые отцы Симеон — грек, и Киприан — болгарин, они взращены и привыкли к другой жизни, коей у нас не было и нет!

— Константинопольская патриархия есть наша материнская церковь и никак негоже от нее отрываться!

Никула спустил руку с навершия посоха, и я в который раз залюбовался работой: среди сплетений древ и трав стояли святые и угодники, неизвестный косторез не упустили ни единой мельчайшей детали одеяний, расшитых крестами.

— Никто не говорит об отрыве, но мы русские, а не греки. И нам надобно свое, сродное. Ты же знаешь, сколь быстро постигают грамоту отроки, которые учатся московской скорописи! И сколь тяжело даже знающим людям читать Библию!

— То святые словеса! — стоял на своем Никула.

— Скажи, авва, сколь много из голтяевой печатни, что я передал митрополии, книг продается? — зашел я с меркантильной стороны. — Не раздается на службы в епархии да монастыри, а продается?

Архипастырь на секунду задумался и ответил:

— Семьсот пятьдесят и восемь за последний год.

По моим данным, чуть больше, но важнее другое:

— Много ли из них набрано московской скорописью?

И вот тут Никула завис — я-то точно знал, что основной спрос идет не на мудреные церковнославянские тексты, а на писаные просто и понятно «сказки» о заморских землях, «хождения», лечебники и тому подобное.

Митрополит промолчал, а я продолжил давить:

— Чехи наши из латинства вышли не потому ли, что им проповедь на непонятном языке читали?

Спорили мы долго. И что церковнославянский больше похож на болгарский, а не на русский, и что северные наши говоры от него еще дальше… Историю я помнил так себе, но что Реформация разгорелась не в последнюю очередь из-за требований вести службы не на латыни, а на немецком, французском или английском; и что вся эта протестантская движуха была в сильной степени буржуазной, знал. Ну, пусть не совсем буржуазной, но предбуржуазной. И вообще, нехорошо, когда народ перестает понимать элиту. Вон, Петр I из Европы столько натащил, что дворянство новыми обычаями от крестьян попросту отгородилось. Это ведь буквально чудо, что до пяти лет не говоривший на русском Пушкин сумел овладеть языком до такой степени, что стал великим национальным поэтом! И разделение это — не последняя причина террора и революций, хоть и глубинная, не сразу видимая.

Но сила привычки, все его воспитание и образование держали Никулу в прежнем русле, так что под конец я бахнул термоядерное предложение — взять и перевести Библию на русский!

— Не вижу в том нужды, — сумрачно ответил митрополит. — Пусть язык священных текстов темен для непосвященных, но он нам не чужой.

— Помяни мое слово, авва, что латинян два языка до большой беды доведут. И нас доведут, коли мы сближением не озаботимся.

Митрополит, судя по его дальнейшим действиям, идеей перевода не то чтобы загорелся, но не отбросил и кое-какую подготовительную работу провел. И некоторых новоприбывших греков, вместо того, чтобы сразу поставить учительствовать, засадил за написание подробной грамматики греческого языка. А я потом ему подсказал и про латинскую грамматику — во всяком случае, немало признаваемых православием отцов церкви писали на латыни. Те же Тертуллиан, Григорий Двоеслов или сам Блаженный Августин.

Но это позже, а пока мы встретили тверское великокняжеское семейство — Бориса Александровича, Анастасию Дмитриевну (нашу с Шемякой кузину и родную сестру старца Меркурия) и шестилетнюю невесту Машу.

Вот уж кому вся процедура была пофиг, так это ей, но все положенные службы будущая великая княгиня выстояла как взрослая. Хорошая девочка, спокойная, а к ее голубым глазам прямо так и просятся большие белые банты. Моя Маша тезку вообще забаловала, Анька же, которая Васильевна и Московская, от тверской троюродной вообще не отходила. Дочке-то нашей всего четыре года, а тут такая солидная великовозрастная подруга образовалась! Может, еще оттого прилепилась, что неосознанно видела в гостье свою старшую сестру Софью, помершую два года назад. Да, как ни наводил я гигиену и прочую санитарию, с педиатрией в частности и медициной в целом тут по-прежнему беда. Остается уповать на генетику, закаливание и умеренность.

С кузиной мы вполне поладили — я предполагал, что после того, как я приказал постричь ее брата Ивана, она затаит ко мне некоторое нелюбие. Но… Можайского удела уже нет, а жена, как известно, с мужем «одна плоть». Борису же Александровичу наши отношения только в пользу: начисто отпала необходимость выстраивать оборону, со всех сторон только свои; резко скакнула торговля по Волге, приносившая городу немалые доходы; где авторитетом, где демонстрацией силы все тверские уделы приведены «к нормальному бою» и твердо следуют в фарватере политики центра. То есть, опосредованно, Москвы. Библиотека, опять же — свою я собирал весьма ревниво, но не забывал делиться с Борисом и купленными старинными книгами, и напечатанными новыми. Жаба порой давила, но пусть у нас побольше библиотек будет, неровен час одна сгинет, так по другой восстановят.

Из трехдневного обряда обручения больше всего запомнилась разряженная до состояния золотого кокона маленькая Маша — нечто голубоглазое, закутанное в шелковую зендень, бархаты и лазоревый объярь. Да само рукобитие, для которого нам с Борисом подали специальные холщовые рукавицы. Ударили по рукам, обрученные махнулись кольцами — жениху железное, невесте золотое — передали задатки и залоги, прочитали последнюю службу… фффух. Сколько времени такая церковная обязаловка съедает — уму непостижимо, а отказаться невозможно, на том земля стояла и стоять будет еще долго

Из числа неформальных мероприятий мы с Борисом зарыли бочку старки. Тут в традиции закапывать мед на рождение ребенка, чтобы на свадьбу откопать, но мы люди простые, да и обручение не рождение, можно отойти от канона. Технологию подсказал Шемяка — нагнали зернового дистиллята, залили в бочку, закинули яблоневые да вишневые листья, закрыли, набили обручи и засмолили. И в землю, до обручения Юркиных детей.

Тверские гостили еще неделю, я так понимаю, опять же в целях экономии, великие княгини проводили время в мастерских, Борис в библиотеке, дети играли…

А я мотался по делам.

Работы на пушечном дворе заметно прибавилось после того, как из Колмогор пришел первый обоз с английским оловом в сопровождении самих Бекера да Кирби. Я одарил их бобровыми шубами, шапками да всякими ништяками с востока и наших мастерских, выдал грамоту на загрузку товара, пристегнул к ним ховринских прикащиков из Крестовоздвиженского братства и вообще показал, что бизнес с нами весьма прибылен и без сквозной торговли в Персию. На одних мехах озолотиться можно. Всю зиму сновали туда-сюда обозы с металлом и пушниной, а двое негоциантов дегустировали мои настоечки, а потом, получив по паре бочонков в дорогу, убыли обратно, дабы успеть в Колмогоры к открытию навигации. Так что проблема со свинцом и оловом временно снята, с Англией нам лет триста не воевать, а с Ганзой пусть они сами разбираются.

— Спытали мы большие колеса на телеги, государь, — слегка поклонился Кассиодор, — идут ходко, от пушек при равных запряжке и грузе не отстают.

— Йен тежко тронуть се, — не мог не сказать поперек Збынек.

— То так, чем больше колесо, тем труднее сдвинуть, — подтвердил мореец.

— Невелика беда, в войске всегда есть, кому подтолкнуть, куда важнее, что все с одной скоростью двигаться будут. Отныне все колеса делать для пушек и обозных телег одного размера, заодно помалу менять на тех, где колеса другие.

Механикусы мои приняли к сведению и потащили смотреть новации — во-первых, калибры, по которым положено лить новые пушки. Оных у нас пока три: малый, средний и полусредний. До тяжелой артиллерии пока рано, стены крошить не надо, да и пороха жалко. Как вспомню шемякину бомбарду…

Еще мне показали многоствольные орудия — нам пальба в первую очередь нужна для отражения конной атаки, значит, надо быстро сделать много выстрелов. А заряжание, как ни крути, как ни натаскивай расчеты, процесс медленный. Значит, надо иметь больше готовых к залпу стволов. А для ускорения заряжания эти двое выдали съемные каморы — нечто вроде здоровенных металлических кружек, куда заранее забивался заряд и снаряд, потом камору приставляли к сквозной трубе пушки и подбивали сзади клином. Для картечного выстрела самое то, отдача у него невелика, а вот лафеты больших пушек такого глумления не вынесут. Из трех вариантов «огненных дудок» наиболее удачной оказалась конструкция Збынека, чему он немало обрадовался, как и очередной денежной премии.

Ивашку Молчанова, наоборот, хотел наказать — слишком увлекся экспериментами, совсем мыловарение позабыл. Нет, искать новое надо непременно, но не в ущерб делу. Нравится тебе с Гаврей Йокаи фигней страдать — на здоровье, воспитай и обучи себе замену и вперед, к вершинам науки.

Но Молчанов сын внезапно порадовал.

Его поднадзорный алхимик с самого начала бахвалился, что умеет получать некий «олеум» по методу Альберта Магнуса или Василия Валентина, из камня, именуемого греками «пиритис литос».

— Сей олеум, мой князь, — рассыпался мелким бесом Габор, — суть жидкость маслянистая, вельми плотная, при смешивании с водой сильно греется, капли оной ткань насквозь проедают. Но сосуды, что делают монахи вашего благочестия, ее содержат без изъяна.

Я сдержал вздох — финэк это прекрасно, но что же я химию да физику не учил как следует? Так, обрывки… По всем столбам, олеум этот — сильная кислота, но какая?

— Из камня пиритоса можно также извлечь серу…

Ага, теплее… Кислота, скорее всего, серная. Ободренный тем, что я его не прерываю, Габор сел на любимого конька и понес про трансмутацию, красную тинктуру и прочие алхимические премудрости.

— Мы, государь, — крайне вовремя отстранил его Иван, — раствор олеума оплошкой в корчагу с битыми черепками опрокинули, хотели было вылить, но по твоему слову решили, что дальше будет посмотреть.

Я заинтересованно поднял бровь.

— В той корчаге весьма много квасцов наподобие белого моха наросло. Те квасцы кожемяки спытали и сказали, что добрые.

— Пойдешь к Феофану, пусть тебе опытного счетовода даст. Запишите все тщательно, сколько чего на олеум потратили, сколько квасцов получили.

Квасцы-то что в красильном, что в кожевенном производстве нужны. И стоят немало, товар привозной. Так что если эти двое мне импортозамещение наладят, можно очень неплохо торговый баланс в нашу пользу сдвинуть.

Напоследок забрал у гранильщиков и златокузнецов шкатулку, завернутую в красный шелк, и уехал в Воронцово.

Там меня встретил задумчивый Юрка и серьезно спросил:

— Я что, теперь женат?

— Ну, не совсем.

— Понарошку, что ли?

— Как сказать. Семьи у вас нет и до венчания не будет, но женатым ты уже считаешься.

— А до венчания долго?

— По меньшей мере, лет пять, пока ты в возраст не войдешь. А до семьи и того больше, лет десять.

Юрка, кажется, облегченно выдохнул. Ничего, годика через четыре начнет за юбками бегать, по иному взглянет.

Пока же его надо собирать на пару с братом в дальнюю дорогу, к Шемяке, да еще на целый год — подручными наместников, в Мстиславль и Витебск. Вполне в духе времени поставить собственно наместниками (да хоть удельными князьями), только это получится не учеба с практикой, а сплошная бутафория. Лучше пусть они при здешних управленцах потрутся, людей себе присмотрят, себя покажут. А там верну их обратно, обтешу окончательно.

Сборами Юрке и Ваньке предстоит заниматься долго — не на охоту едут, с собой чуть ли не все барахло тащить придется, да еще малая свита, да слуги, да казна… Из-за мора большую свиту пока отменили, потом нагонят. Я-то затеял собрать в «жильцы» новиков со всей страны. Ныне все княжества и наместничества делятся на полсотни с хвостиком уездов, в каждом уезде один стан и до десяти волостей. Вот и выходит сразу тысяча или полторы человек, поделить их между мной и Шемякой. Поживут пару лет на хлебах великих князей, погоняем их по разным поручениям, будет у ребят шанс выдвинуться. Кто сумеет — останутся в постоянном штате, остальных менять по ротации. Такой вот своеобразный социальный лифт и способ наработки кадрового резерва, примерно как с Головней, только с ним почти случайно вышло, а тут системно, целый социальный институт.

А потом, когда мы все мелкие княжества сожрем и нивелируем, создадим разряды, как по Берегу, только внутри страны они будут играть роль военных округов. Два-три государевых города поставляют пешие полки, вотчинники конницу, великий князь пушки — при мобилизации имеем вполне автономное войско из земляков.

Ну и тверских с рязанскими под эту систему понемногу подтянем.

Вот, кстати, и первый шаг подоспел — уезжает, наконец, дорогой сват со сватьей и уже почти родной Машей. Вот я и выкатил ему на прощание дорогой подарок — развернул ту красную шелковую тряпицу, да открыл шкатулку.

Последовала немая сцена, все аж замерли — я ведь не просто время и место выбрал, а чтобы солнышко правильно светило.

Ну оно и не подкачало, ударило всеми лучами, сверкнуло сквозь граненый хрусталь на великокняжеском венце. Да не только прозрачный, но еще и зеленый, и синий — по нынешним временам такой вещи ни у кого нет (ну, кроме меня и Димы, конечно). Попускал зайчиков, полюбовался всеобщим обалдением — да, тщеславен в этом отношении, обожаю людей изумлять.

— Владей, Борис Александрович! По твоим заслугам и шапка!

Тверской князь едва ли не дрожащими руками принял вещь, цену которой он даже боялся определить. Зато я знал, что венец выглядит раз в десять дороже, чем стоит, на то и весь расчет был. Производство их уже пошло в серию, следующий достанется великому князю Рязанскому Ивану Федоровичу — первая доза бесплатно.

Тверское семейство погрузилось в возки и тронулось в сопровождении обоза и эскорта. Афера с княжескими венцами началась.

Глава 6

Князь я или не князь?

Никаких сов, которые не птицы, жизнь XV века не подразумевает: люди тут сплошь и поголовно жаворонки. Солнце встало — значит, все уже на ногах. И никакие биоритмы ничего с образом жизни сделать не могут: светлое время надо использовать по максимуму, чтобы в сумерках или ночной тьме зря не палить лучину и не жечь свечи.

В монастырях, даже если не служат всенощное бдение, порой вообще не ложатся, во всяком случае, от полунощницы до утрени не разоспишься, а пропустить утреню, главное богослужение суточного круга — грех и стыдоба.

Что в селе, что в городе первыми, еще до света, встают бабы и девки — натаскать воды и растопить печь можно и затемно. Потом кормят и доят скотину, выгоняют ее пастухам (город-то от деревни разве что стеной отличается), творят квашню, ставят хлеб, пекут, жарят и парят.

Соседи с перфоратором тоже поднимаются на заре: плотники да кузнецы начинают свой перестук, опережая петухов. У сапожников, огородников, резчиков или портных, конечно, потише, но они тоже на ногах — время дорого!

— Посторонись! — орет возчик и щелкает храпящую лошадь кнутом.

— Да чтоб тебя лихоманка взяла, окаянного! — грозит ему вслед лотошник с коробом, едва не спихнутый скрипучей телегой в канаву.

Оба торопятся — один в длинную вереницу таких же к стройкам, другой на Торг, обоим зазорно отстать от прочих. В опаздывающих тыкают пальцами и хохочут здоровенные мужики, но не умеряют скорый шаг, чтобы поспеть на вымолы. Там весь день предстоит таскать груз — мешки с зерном или солью, бочки с рыбой или хлебным вином, дорогие иноземные диковины или чудесные творения княжеских мастерских, на которые нынче спрос немалый.

Купцы отпирают лавки, кое-где отвешивая затрещины заспавшимся сторожам или припозднившимся приказчикам и настороженно оглядывают ряды: не последними ли сегодня открылись?

Встает весь город и князю тоже невместно проспать зорю, как бы ни хотелось понежиться еще, обнять теплую и ласковую княгиню, вошедшую в самый золотой женский возраст, подгрести ее под себя… Но Маша уже вывернулась и вскочила, дел у нее никак не меньше, чем у любого на Москве.

Откинул легкое одеяло верблюжьей шерсти, зарылся ступнями в густой ворс ширванского ковра, секунду малодушно подумал «А не послать ли всех нахрен и не залечь ли обратно спать до полудня?», но тут же представил, какой переполох поднимется — князь занедужил! — и встал уже окончательно.

В мыльной палате уже приготовили кувшин, бадейку, толченый с мятой мел и щетку жесткой свиной щетины. Княжий постельничий полил на руки, на шею, на спину, подал рушник. Мальчонка с поварни притащил горячую воду, в малой мисочке кисточкой тож из щетины взбил мыльную пену, пока постельничий правил стальную устюжскую бритву на ремне.

Полированное серебряное зеркало отразило солидного мужа в возрасте Христа — тридцать три года, самый расцвет, пора свершений. Помазал щеки и шею пеной, привычно снял щетину бритвой, вытерся тем же рушником — надо бы бороду подправить, клочна местами.

Все, теперь краткая молитва и к делам. Маша уже ставила слуг на работы, на Житном и Заднем дворах принимали далеко не первые обозы, на конюшнях чистили и проверяли коней — кипела жизнь от самых глубоких подвалов и ледников до самых высоких светелок и маковок терема!

Дела же мои, как всегда, вокруг да около Спас-Андроника, так что поседлали коней и вперед, привычным путем.

Торг раздвинулся от прежнего вдвое, до самого Ильинского монастыря. Вдоль нового Псковского рва, названного так в честь зодчих Кремля, оставили пустое место метров в пятьдесят, где никакого строительства, даже шалашей-времянок, не дозволялось. Дальше ряды лавок с широкими проходами и тремя большими проездами к Никольский, Ильинской и Великой улицам. Под лавками нарыли погребцов, и в паре мест ушлые сидельцы размахнулись так, что и собственные, и соседние лавки завалилась, за что виновные были драны прямо тут, на торгу, и присуждены к восстановлению всего порушенного. Но торговый человек всегда ищет лазеечку — кто лавку за счет прохода расширить, кто товар на том же проходе разложить, кто вообще вынести торговлю в ближайшие улицы… Потому бирючи-глашатаи во всеуслышание объявили, что коли конные или пеший наступит на товар вне лавки и тем его попортит, то урон весь падет только на владельца товара, а иски о возмещении приниматься не будут. Но все равно попадались рисковые, кто нарушал.

Сотни, а то и тысячи человек ныне на Торгу! Продавцы и покупатели из Твери, Можайска, Новгорода, Смоленска, Владимира, Нижнего, Витебска, Устюга… Тезики персидские и ширванские, немцы рижские да ливонские, казанцы и крымцы, изредка генуэзцы-сурожане или залетные поляки… Монахи, коробейники, мастера в поисках найма, коробейники, шиши, юродивые, мытари, доглядчики, нищие, скоморохи — всякого роду-племени и занятия люди.

Каждый вечер и еще раз с самого утра ряды выметали назначаемые в очередь приказчики, да только уже через пару часов снова все замусорено, снова несет капустным варевом, подгнившей кожей, снулой рыбой или еще каким поганым запахом.

Шильники новгородские, девки гулящие, ярыжки княжеские гомонили, орали, спорили до крика, но рук не распускали — велено каждому, кто полезет в драку на Торгу, здесь же и всыпать десяток горячих, а коли нож достанет, то повесить высоко да коротко, не разбираясь.

— Проедемся, — остановил я свиту, и завернул в один из проходов.

Впереди заполошно убирали разложенное на земле: два десятка всадников это вам даже не сто пеших, коню пофигу, куда копыто ставить, да и потверже оно, чем сапог.

Сидельцы и покупатели отходили к стенам, скидывали шапки, кланялись, самые бойкие кричали «По здорову ли, княже!»

Продавали многое — нужные каждодневно мелочи и дорогие ткани на праздничные наряды, что наденут раз десять в жизни, топоры и белое оружие, зерно и сушеные дыни. Бабы торговались за иголки, ленты, чапахи для льна и шерсти, перед нами разворачивали восточные ткани «в огурцах», шелка и сукна, краску и сладости. Целая лавка торговала вязаным — носками, душегреями, шапками с завязками, варежками. Я наклонился с седла, пощупал — вязано ровно, плотно, петелька к петельке, на каждой вещи свой узор выведен… Хэнд мэйд, ручная работа из экологически чистых материалов, в мое время хрен знает, сколько бы стоило, а тут — повседневность.

Десяток лавок торговал железным товаром, от гвоздя до хитрых замков, и железо явно качеством получше, чем в момент моего попадания. Посмотрел устюжский уклад — добрый, но дорогонек пока, отчего твердо и окончательно решил, что пора ставить заводец на Выксе. Муром наш, Городец-Мещерский наш, случись что — мастеров вывезти успеем.

Но очень меня радовало, что «экспортный» товар — мыло, стекло, сукно — находил все больше спроса внутри страны. Даже резной гладкий змеевик-камень продавался, радуя глаз малахитовыми узорами. И это означало, что все больше серебришка не уходит иноземцам за привезенное, а напротив, остается в стране, оживляет оборот, льется налогами в казну. Так-то на Руси много чего интересного делали, но почему-то никто это до товарного производства не развернул, вот и утекали монетка за монеткой от черных людей к купцам, от купцов наших к купцам пришлым. Хреновенькая схема — князья да бояре своего не упустят, а расплачиваться за все низам. А мне нужен капитализм, для чего необходим внутренний спрос, которого без массового благосостояния добиться трудно.

В нос ударил вкуснющий запах свежевыпеченного хлеба.

— А вот пшеничны калачи, только-только из печи, с дужкой, с ручкой, тертые муромские, мятые московские, крупичаты владимирские, в полденги да в деньгу!

Не удержался, купил один у веселого калачника. Он ловко скинул с плеча палку с низкой продетых сквозь дужку булок, снял и подал мне с поклоном.

Куснул пару раз, но доесть мне не дал Скала, тоже учуял хлебный дух и все норовил повернуть голову, задирал губу, скалил зубы, храпел, требовал свое. Пришлось отдать половину коню.

Дальше поехал довольный, размышляя о том, что именно на Торгу лучше всего видно, как новые знания и умения оборачиваются новым товаром, тот деньгами, а деньги зримо встают красными кремлевским стенами, за которыми едва видны кресты каменных соборов.

От детинца, построенного при Дмитрии Донском, почитай, ничего не осталось: оплывший, а то и треснувший известняк везде уже заменили кирпичом. Вовремя — еще немного и стены, ставшие от времени и ненастий грязно-серыми, могли вовсе разойтись, рассесться как квашня, оставив нам вместо белокаменного Кремля кучу развалин. Последними заменили башни и прясла вдоль Москва-реки, откуда угроза меньше всего, теперь там высили новые стены во всем блеске, их еще не отметили потеки смолы, вылитой при осадах, еще не обожгли пожары, еще не закоптили тысячи городских печей.

Прикинул — от каменного строения Ивана Калиты только маленькая церковь Иоанна Лествичника и сохранилась, мы уже половину Кремля из дерева перестроили! Успенский, Архангельский да Благовещенский соборы, к ним церкви Чудова и Вознесенского монастырей, Шемякин двор, митрополичьи палаты, при них церковь Ризоположения, терема Ховриных, Патрикеевых и покойного Чешка, мой набережный терем, да недавно затеянная думная палата.

Вообще-то она думная де-юре, а де-факто она книжная, но заседать можно и в библиотеке, очень на умственный лад настраивает. Псковские мастера, раздухарившись после нескольких лет успешного строительства, да еще впитав от выписанных из Персии каменщиков секреты выведения сводов, представили мне проект нового княжьего двора с громадным по нынешним меркам тронным залом. Если я правильно понимаю, то нечто вроде Грановитой палаты — на столп в центре опираются крестовые своды. Но повременим пока, уже решил, что деньги пойдут на Выксу.

А Кремль… Дерева-то еще через край: помимо главных теремов и соборов полным-полно всяких построек, вроде амбаров, поварен, конюшен, изб причта, палат бояр и дьяков, клетей разного рода, от житниц до тюрем. Чего только нету в Кремле — псарни, сокольни, винокурня моя, Казанский двор, церквушки, владения Троицкого и Кириллова монастырей. Вот всякая мелочь до сих пор деревянная. Да, с резными балясинами и расписными крылечками, но — деревянная.

Ничего, всему свое время, понемногу заменим. Сейчас у нас главное каменное строение — мост. Наплавной регулярно сносило, по льду можно только зимой, на лодках не всегда удобно, вот и выписал я через Кассиодора византийских специалистов. Фундаменты все равно наши делают, греки к другому климату обвыкли, где земля на сажень вглубь не промерзает, а вот что наверху, арки и так далее, мы покамест не умеем. Вот и научимся.

Учиться я заставлял всех, все наработанные знания фиксировать, собирать и сохранять. По мере сил внедрял новые формы обучения — уроки, потоки, наглядные пособия. Тут же как было? Соберут детин разновозрастных человек двадцать и долбят им подряд, перескакивая с одного на другое. Никакой последовательности и систематичности изложения, сплошная зубрежка «от сих до сих». А у меня и у Димы за плечами школа, стоявшая на четырехсотлетнем опыте развития педагогики. Некоторые вещи внедрили сразу (те же классы по возрасту и уроки по теме), с некоторыми придется пока подождать. А некоторые пришлось из головы выдумывать, например, написание «Хронографов». Исторические и летописные сведения разрозненны, туманны, в них полно вымысла и легенд, вот ученики андрониковские обсуждали, выверяли, очищали от наслоений и сводили все в некое подобие учебника истории. Большую часть, разумеется, про историю библейскую, но и это неплохо — на ней набили руку и далее, при описании завоеваний Александра Македонского, Римской империи или Персии дело шло заметно легче. Греки, сербы да болгары дополняли известными им сведениями, включали куски из опросов иноземцев или дозволенные переводы из латинских книг. Худо-бедно получался приличный очерк мировой истории.

А ныне у нас в Спас-Андронике дипломатический семинар. Из обычной сколии часть в посольские дьяки попадет, из рындецкой почитай все так или иначе в иностранных делах отметятся. Вот их и натаскивали — на старой переписке, на посольских коллизиях или, как сегодня, на известиях из-за границы. Я присоединился по двум причинам — известия свежие, да еще и сам Патрикеев-старший прибыл. Так-то он по болезни все больше в поместье отлеживается, но вот выбрался по своим делам, заодно опытом с молодняком поделится. А еще Вереша, да новенькие, к которым я присматриваюсь — Васька Кулешин да Никитка Беклемишев, да другие с ними.

— Иоанн, базилевс и автократор ромеев, в бозе почил.

Все присутствующие перекрестились, кто с чувством, а кто, вроде меня, дежурно.

— Все, кто к унии понуждал, либо мрут вскорости, либо низложены! — пристукнул посохом Патрикеев.

Ну, насчет патриархов он прав — Иосиф помер во время Флорентийского собора, на котором он вовсю за унию топил, после него почти год патриарший престол «вдовый стоял». Император назначил нового, Митрофана — тоже кони двинул вскорости. Возвели Григория Мамму, сторонника унии — так его собственная паства за это так возлюбила, что патриарх предпочел смыться в Рим. И сейчас там не то местоблюстителем, не то патриархом некий Афанасий. Бардак, одним словом. А теперь вот зятек дуба дал — Иоанн первым браком на моей старшей сестре Анне женился. Правда, Васенька с ней никогда не пересекался — она в Царьграде померла, когда Васеньке на Москве только-только два годика стукнуло.

— Престол брат базилевса унаследовал. Оный Константин Палеолог в Морее деспотом сидел, по сказкам, муж воинственный, ярый, здравого рассудка.

Наставники и ученики пустились в обсуждения перспектив Византии — воспрянет она при новом императоре, на что все надеялись, или нет? А я смотрел и думал — чего вы все в Царьград уперлись? Своим умом жить надо.

— Синклит ромейский к салтану Амураду посылал, дабы он на царствование Константина согласился.

Ну вот, докатились, рухнет ваша Византия не сегодня завтра. Что там из осколков осталось? В Афинском герцогстве правят итальянцы Аччайоли, в Додеканесе тоже итальянцы, Эпирское герцогство вассал османов, Трапезунд платит дань. И везде — сплошное брато- и отцеубийство, дикие интриги, перед которыми деяния Всеволожа просто детская игра в крысу.

Как оказалось, худые вести на этом не кончились:

— Правитель венгров Ян Хуньяди на помощь Искандер-бею Кастриоти поспешал, но встретил его Амурад-султан с войском на Косовом поле, и в два дни разбил. Премного знатных мужей венгерских и хорватских, бояр и стратиг пленено или убито до смерти. Також сто тысяч христиан убиты, чьей кровью река текла, а нечистивых агарян всего две сотни.

Ну, это как обычно привирают, скорее, венгры потеряли тысяч десять-пятнадцать, а турки две-три. Но второй звоночек, после Варны — в Европе никто османам противостоять не может.

— Худо, — резюмировал Патрикеев и буквально повторил мои мысли: — Коли венгры разбиты, боле никто туркам противустать не может. Крали боснийский да сербский слабы, прочие же давно туркам данники.

Старый князь тяжело вздохнул, но все-таки закончил:

— По грехам нашим, а особливо грекам за унию, не стоять боле Царьграду. Как предсказано, при Константине воздвигся, при Константине же низвергнется.

Ученики, учителя, дьяки и рынды замерли на вздохе — умаление Царьграда и ромейской державы все видели явственно, но вот прямо сформулировать близость неизбежного конца не решались. Как же так, свет наш в окошке, да с материнской церковью в придачу, вдруг исчезнет? Это же все устои рушатся!

Вот тогда я прямо шкурой ощутил эту проблему — нет, не будущее падение Царьграда, а что интеллектуалы наши ориентированы вовне. Хоть ты тресни, надо эту установку разворачивать, а то так и пойдет — что сейчас не мыслят себя без греков, что при Петре будут с голландцев, немцев и французов обезьянничать, что потом на «цивилизованные страны» и «мировое сообщество» кивать.

А в силу того, что образованных людей у нас маловато, можно эти воззрения не рубкой с плеча, а понемногу ввести — свои светочи иметь, а не на чужой свет в окошке уповать.

Примерно так я и высказался, чем вызвал локальную гражданскую войну в пределах одной учебной палаты. Опытный Феофан или мудрый Патрикеев помалкивали, а вот молодежь кинулась, чуть ли не до драки. Причем засек я странную особенность: чем выше происхождение диспутанта, тем больше он на сторону глядел. А вот взятые из низов, вроде Вереши, стояли на принципе «Ништо, сами справимся!»

И это еще один довод в пользу постепенного избавления от феодальной иерархии. Князья у нас плодятся и размножаются, сколь ни есть сыновей у князя — каждый будет родоначальником новой княжеской фамилии, скоро плюнуть некуда будет, чтобы в князя не попасть!

Брат Патрикеева-старшего — князь Корецкий, племянник вотчиной на Хованке владеет, внука Щеней кличут, и я готов об заклад биться, что их потомство будет князьями Хованскими и Щенятевыми. Федьки Палецкого двоюродные братья — Ряполовские, Стародубские, Пожарские, Ромодановские, и все как на подбор — князья! И никакие различия, великий там или удельный, владетельный или безместный, не влияют — князь, и точка. То есть у нас даже иерархия не иерархична, никаких тебе рыцарей с баронами, да графов с герцогами, все в одном ранге.

Я так думаю, что носитель известного прозвища «Васильевич» озверел как раз из-за такого засилья князей, ткни в любого — если не Рюрикович, то Гедиминович! Причем каждый еще и права качает — желает в думе заседать и полки водить, да еще местничает… Вот и ввел опричнину, проредить малость.

Может, и мне что-нибудь подобное ввести? Ну, не прямо опричнину, а, например, военно-бюрократический орден, и назначать наместников и воевод только из него. А принимать только на условиях отречения от титулов.

Тоже не фонтан — внутренняя партия, прости господи. Но в любом случае, это при мне княжеские амбиции не очень демонстрируют, но претензии на максимально высокое положение в государстве никуда не делись, и надо что-то делать сейчас, чтобы Юрке не пришлось разбираться.

Надо форсировать ликвидацию уделов. Или вообще майорат вводить. Князь — только старший сын, остальные… а вот остальных как раз в орден. А то так и будут сидеть по вотчинам да княжествам в два села размером и всячески реформам противиться.

Но без митрополита такое не сдвинешь, а он на меня в обиде. Я уж по всякому пытался, но нет, нельзя на Царьград и тамошнюю патриархию бочку катить. Я, чтобы отвлечь от обид, подкинул Никуле идею отредактировать важнейший свод, Номоканон, и создать единый установленный вариант. А то получается, что от епархии к епархии руководства разные, где Мауринская, где Устюжская кормчая, где Новгородская, а где и болгарская, святого Саввы. Вот Новгородскую бы причесать и ввести в качестве обязательной, в дополнение к светскому Судебнику.

Кормчей книгой митрополит увлекся, но на этом и все.

— Також кролем у датских немцев Христиан, а у свейских Карла помазаны, — закончл политинформацию один из подчиненных Феофана.

Знать, кто там где правит, необходимо для общего развития, прямых же контактов у нас с датчанами долго еще не будет, а вот со шведами можем в Карелии пересечься, когда за железной рудой полезем.

Что же, еще один день забот можно считать завершенным. Поприсутствовал, идейную интервенцию произвел, а напоследок ухватил под локоть архимандрита и космитораса Феофана:

— Скажи, отче, чем мне митрополита порадовать? Авва наш в книги зарылся, сумрачен…

— Вестимо, — сверкнул веселым глазом Феофан, — вклад в митрополию сделать, сельцо или несколько отписать…

— Надо, чтобы душа возрадовалась, а мошну мы как-нибудь иначе наполним.

Феофан повел плечами воина, умственно возвел очи к потолку и высказался:

— Митрополит давненько поговаривает, что надо бы мощи святителя Алексия в Архангельский собор перенести…

А это мысль! Никула весьма неровно дышал к памяти митрополита Алексия, бывшего воспитателем и, так сказать, первым министром при Иване Красном и Дмитрии Донском. Опять же, без своих собственных святых государству тяжко, так Алексий достоин поболе многих. Мощи перенести, церковь в память успения построить, а то и не одну…

Перебирал я этот вариант и план действий — что, когда, как и через кого подсказать Никуле — ровно до того, как мы доехали и увидели происходящее у ворот загородного двора.

Возле закрытых дубовых створок колготилась толпа во главе с пятью-шестью всадниками в несколько необычной для Москвы одежде — слишком много меха, чуть другие шапки и прочие элементы.

— Скачи на Пушечный двор, — сразу же распорядился за спиной Волк, — пусть сюда полсотни пикейщиков гонят, бегом! И сынов боярских верхами, сколько есть!

И где-то он прав — кишевших у ворот было человек пятьдесят, но кишели они как две сотни, причем все с оружием.

Глава 7

Военный совет в Калуге

Первым делом я испугался за Машу и дочку. Вторым — сообразил, что одних только послужильцев на загородном дворе человек тридцать, не меньше. Третьим — что за высоким тыном и закрытыми воротами они всяко от полусотни отобьются. Четвертым — что Васенька бы трясся за себя, а не за других.

Прикинул расклады: пусть даже это враги, шансов у них никаких. Если кинутся в нашу сторону, мы успеем ускакать к Пушечному двору, Скала-то меня вынесет точно. Догнать нас смогут только всадники, а уж пятерых эскорт мой всяко порубит.

Видимо, аналогично просчитали ситуацию и в толпе у ворот — оттуда в нашу сторону шагом отъехали три верховых, двое оставшихся попытались упорядочить пеших в некое подобие строя.

Ехали подбоченясь, с отлетом, с шиком, с понтом. Но как в кино, чем ближе подъезжали, тем больше сдувались двое и надувался третий, а когда я услышал позади топот ног пикинеров, понял, почему.

— Битому коту лишь лозу покажи, — хмыкнул Волк.

А я вгляделся в троицу и сообразил, отчего он так высказался и откуда некая несуразица в их внешнем виде — литвины! Из тех, что Шемяка за Можай загнал, только не на запад, а на восток, где в роли Можая Галич.

Ссыльнопоселенцы, короче.

Возбухание бывших подданных Витовта против тяжелой руки князя Смоленского, Витебского, Полоцкого и прочая, прочая, прочая, Дима подавил жестко и решительно. Кого на голову укоротил, кого в монахи постриг, кого сослал. Некоторых пожизненно, а некоторых, кто меньше всего замазался, на десять лет. Вот эти, похоже, десяточку отбыли и ныне возвращаются в родные края. Но все равно непонятно, что они у моего двора забыли — ну правда, не штурмовать же собрались!

А, нет, понятно…

Третий вырвался вперед, встал в десяти шагах — рожа потная, глаза мечутся, рот перекошен и прет его так, что половину слов проглатывает, хрен поймешь. Даже имя не разобрать, не то Ешка, не то Яшка, а то и вовсе Мишка. Толком не поклонился, как завелся перед воротами, так теперь и выливает раздражение на меня. Ситуация из ряда вон — будь ты хоть набольшим боярином, хоть князем, но коли ты с государем разговариваешь, надо держать себя в руках.

Кое-как удалось разобрать, что лишенцам нужно: жрать хотят. Вполне естественное желание, но почему за его осуществлением они приперлись на мой загородный двор, а не в корчму к Козеле или Коранде — непонятно.

Вот это свое недоумение я и попытался донести, но в ответ получил еще кучу претензий. Не просто жрать желают, а много и вкусно, а им не предоставили. Есть такая удивительная порода людей — все им не так и все им должны. Не дай бог еще какую должность занимает, тогда вообще беда.

Но странность продолжала нарастать: если это частная инициатива, то с какого хрена я или кто другой им корма должен? А если не частная, то наша пусть и чахлая, пусть и окраинная бюрократия таких снабжает подорожными.

— Скажи, мил человек, а наместник галицкий тебе и твоим людям опасную грамоту выправил?

Тут он чуть не подавился воздухом и принялся орать, что они-де геройствовали за Вяткой, свое отбыли. Двое понемногу поддакивали — дескать, рубились в Перми, ходили-ка Каму, Вотку, Иж да Симу.

А я смотрел на третьего и чем дальше, тем больше мне казалось, что человек не в себе, словно мухоморов нажрался. В бою такой берсерк, может, и неплох, но сейчас-то не бой. И сильно он мне напомнил кузена Василия Косого, бесславно погибшего под Устюгом.

— Наши вотчины продали! — продолжал орать третий, придвигаясь все ближе и ближе. — Обещали, как наказание избудем, новые дать! А так кормов нет, доходов нет, живи как хочешь! Где наши дорожные корма? Ночевать где?

— Кто обещал? — я уже с трудом сдерживался, чтобы не скомандовать конвою повязать бешеного.

— Князь Дмитрий Шемяка!!! — выпалил берсерк.

— Очень хорошо, князь Дмитрий слово всегда держит. Только скажи мне, этот вот двор, куда вы ломились, он чей? Шемякин?

Вот я и сподобился увидеть, что такое «планка упала». Глаза у безумца чуть не выскочили из орбит, он схватился за саблю и ринул коня вперед.

Рынды мои опешили, только Васька Острожский успел бросить своего жеребца наперерез, и тут же попал под удар.

Испугаться я даже не успел — сзади слитно тренькнули тетивы, и мне под ноги с коня свалилось утыканное стрелами тело. Видя такое, да еще что Волк с покладниками и рынды тоже за сабли взялись, двое литвинов прямо-таки рухнули с седел на землю, на колени.

Я же подхватил Ваську — парень сумел извернуться, но сабля пропорола ему бедро почти до кости.

— Потерпи, Васька, сейчас перевяжем и в Андроник свезем, там вылечат!

Пока ему перехватывали ногу жгутом, заливали водкой и заматывали чистыми тряпицами, парень чуть не плакал, но вовсе не от боли:

— Все, княже, не быть мне рындой…

— Вылечат, будешь как новый! — подбодрил я его.

— Да куда ж я без ноги на службу…

— Не ной! А службы разные бывают, вон, Никифор Вяземский слаб и увечен, а службу тащит!

Перевязанного Ваську тихонечко повезли обратно в монастырь, в лекарскую школу, а я подъехал к двоим, так и застывшим лбом в землю. А стоявшая в отдалении полусотня литвинов тоже как-то порастеряла боевой дух и аккуратно складывала оружие. Прямо даже не верилось, что один убитый такое просветление в уму произвел. Оглянулся — а там не только пикинеры и подоспевшие конные, но еще Басенок развернул три пушки и даже фитили запалил! Вот и хорошо, дальше без меня разберутся.

— За мной! — крикнул своим и помчался к воротам.

Бросил поводья у крыльца, взбежал в терем, сразу на княгинину половину, проверить дочку. Пока искал, где она, чуть не пришиб нерасторопную клушу из мамок, застывшую посреди гульбища после вопроса «Где Аня?».

Ничего, нашел — у нее обед. Мамки-няньки раздались в стороны, и мне предстала Анюта — дочка со страшно серьезным видом доедала пирожок. С малиной, судя по разводам на физиономии. И кроме этого пирожка ей все сейчас без разницы, пусть хоть вся орда в ворота колотится.

Выдохнул, погладил по головке, чмокнул в макушку (она так и не отвлекалась от своего занятия), зыркнул на приставленный к Ане персонал и отправился искать княгиню.

Непорядок ведь — почему у нас до сих пор одна дочка?

Когда после рыка «Все вон!» свора сенных боярынь и девок кинулась, толкаясь в двери, на секундочку подумал, что мой авторитет, как великого князя и хозяина в доме, стоит на заоблачной высоте — даже сапогом для верности топать не пришлось. Или это недожженный адреналин так действует?

Вымелись мгновенно, Маша только и успела вздернуть бровь, отложить рукоделие и привстать мне навстречу.

За спиной захлопнулась дверь, я шагнул Маше навстречу и сгреб ее в охапку.

— Пусти, бешен…

Договорить я не дал — поцеловал и прижал еще теснее, понемногу спуская руку все ниже и ниже. А потом потащил за собой в спальню.

Что хорошо в нынешних женских одеждах, так это отсутствие лишнего, никаких тебе корсетов-панталон с турнюрами — расстегнул душегрею и все остальное легко снимается через голову. Ей-богу, мне разоблачаться дольше, чем Маше…

— Ай, бешеный!

— Дочку хочу!

— Если Бог даст…

Минут через двадцать, когда Волк за вторыми дверями уже замучился отгонять посторонних, я лежал на спине, поглаживая устроившуюся у меня на груди Машину голову. Как там? Княгиня красотою лепа, бела вельми, червлена губами, бровьми союзна? Все так, разве что насчет «телом изобильна» подкачала — настоящая спортивная фигура. Маша ведь на месте не сидит, принимая доклады, она по всему терему и двору носится электровеником, как и пятнадцать лет назад. Не знаю, вроде бы тут должны стареть раньше, но пока жена моя только расцветает. А с чего, собственно, стареть? Отличное питание, подходящие нагрузки, любящий муж… Нам-то все время внушали, что любовь — это кипение страсти, и глазами так — у-у-у, амор! Конечно, здорово, что до сих пор меня пронимает, как вот сегодня — до искр, до судорог, но этого мало, это только одна составляющая. Индусы, кажется, сформулировали, что влечение тела порождает страсть, влечение ума — уважение, влечение души — дружбу, и вот все вместе они и есть любовь.

Как в нашем случае.

Маша упруго потянулась, мазнув мой бок соском и я чуть не повелся… но нет, всему свое время. Поцеловал еще раз, натянул портки-рубахи, и тут забурчал живот — а ведь точно, с утра не ел!

— Сейчас велю подать в трапезную, — подхватилась Маша, натягивая рубашки-платья.

— Да я на поварню схожу.

— А я с тобой хочу.

Пока там собирали малым чином обед в трапезной, примчался городовой боярин, да не один, а тоже с полусотней. И учинил быстрое разбирательство, на которое я сходил поглядеть, что-то меня в произошедшем зацепило. Литвины все валили на покойника — дескать, бешеный, в бою удержу нет, а в прочее время сплошной кошмар. Драки, ссоры, поединки. И во всем виноват — сорвал с места, потащил, бегом-бегом…

— А вы что же, своего ума нет?

Литвины уныло промолчали.

— Оружие все забрать, отдать за приставы, гонять на работы.

— Надолго? — спросил неуверенный голос из толпы.

— А пока не проверю, что вы по дороге сюда натворить успели.

Пикинеры построили бывших ссыльных, перешедших в статус арестантов, и погнали в город, а боярин все заглядывал мне в глаза — не гневаюсь ли? Да только это не его забота. Вот если бы он этих литвинов за здорово живешь в город впустил, тогда да, три шкуры с него драть и на барабаны натягивать.

Потому вызверился на подвернувшегося Басенка:

— Ты что творишь, Федя? С чего ты вдруг решил, что под стенами города и моего двора можно из пушек палить?

— Так я и не собирался, только попугать.

— Зачем ты вообще их приволок?

— Да запряжку испытать хотел.

Я только вздохнул — энтузиаст хренов!

— И как, испытал?

Зря я это спросил, Басенок как пошел выплескивать кучу восторгов, как принялся объяснять, какую повозку надо делать под многоствольную установку… Еле-еле улучил в потоке паузу и приказал сгинуть с глаз моих долой.

Черт, столько времени псу под хвост! А хуже, что не могу ухватить нечто важное из разговора с литвинами. Вот вроде бы поймал, так есть позвали, и все из головы вылетело.

Пришлось чинно сидеть за столом, ожидая, когда стольники, чашники, стряпчие и ситники под руководством кравчего раскрутят свою карусель с выносом и подачей. И делать вид, что не замечаю скачущие смешинки в глазах Волка. Ох, дождется у меня братец когда-нибудь!

Едва притащили заедки и квасы, как я придвинул к себе блюдо с переславской селедкой, но Маша меня остановила:

— Не торопись.

Да что же это такое, в собственном доме поесть не дают!

Но тут стольник подал здоровенную корчагу, снял крышку и положил мне в миску пельмени.

Вот чего я не знал, так это технологии теста и начинки. То есть понятно, что вода, мука, яйцо и соль, но пропорции — темный лес. И с фаршем то же самое, мясо да лук, а чего да сколько, неведомо. Эксперименты с пельменями шли с моей подачи на поварне давно, но все как-то безрезультатно, в основном из-за теста, которое то расползалось, то слипалось, то не проваривалось как следует.

Зачерпнул первый пельмень резной ложкой, критически осмотрел — вроде не разорвался, тесто не толстое, и закинул в рот…

Боже мой, наконец-то! Они!!! Получилось!!!

— Сметаны и перца, живо!

На сороковом пельмене я поумерил пыл:

— Кто?

— Поварня новая, вельми доброе тесто творит, — с полуслова понял кравчий.

— Пожалуй ее, — попросил Машу, — и пусть еще таких наделает несколько тысяч.

— В ледник? — уточнила жена.

— Ага, — доел я последний пельмень.

Господи, это же надо, чтобы зафитилило почти на шестьсот лет назад, чтобы так радоваться самым простым вещам! Никогда, ни в каких «Максимах» или увешанных мишленовскими звездами ресторанах, не было у меня такого острого ощущения радости от еды. Я даже не представляю, что со мной случится, если вдруг здесь образуется сковорода жареной картошки… Прямо хоть экспедицию через океан посылай.

Да только некого и не на чем.

Вон, привозили мне вместе с англичанами рисунки их корабликов — очень похожи на колумбовы каравеллы, только Джон и Томас именовали их карраками. Так у наших от такой огромной посудины прямо шок был, а с чего, собственно? Реплику «Санта-Марии» я в Португалии видел, ничего особенного, средняя яхта от «Блом унд Фосс» раза в четыре длиннее.

То есть даже мало-мальски годное для океанского плавания судно для нас покамест диво дивное, не говоря уж о том, чтобы самим построить и про отсутствие навигацкого опыта. Можно иноземцев нанять, но тогда они все под себя подгребут, просто в силу лучшей стартовой позиции и логистики. Так что отставить океанские мечтания, у нас Урал неосвоенный стоит.

Урал!!! — вспыхнуло в мозгу. Кама, Вотка, Иж да Сима!!! Вот что не давало покоя! Ну, с Камой все ясно, про Симу ничего не знаю, но две другие реки слишком уж созвучны Ижевску и Воткинску. А там стояли знаменитые заводы, бог весть с каких времен. То есть там рядом есть руда, леса завались, транспорт по рекам…

Ну вот и определилось, куда буйных литвинов девать. Только не в ссылку, а вольной охотой, чтобы интерес у них был и рвение.

Совсем я от обеда отключился, Маша кисельку овсяного с молоком похлебала, но меня не дергала — давно привыкла. Если я из происходящего выпал, значит, у меня есть мысль, и я ее думаю.

Переваривать отправился к себе в рабочую горницу, куда вызвал Волка — надо с моей охраной что-то делать. Рынды это хорошо, Волк это хорошо, сегодня трое его покладников не подкачали, но нельзя только на авось надеяться. А то найдется среди умеющих махать сабелькой еще какой псих, вжух — и нету великого князя и всех колоссальных перспектив освоения Урала.

По всему выходило, что надо Волка делать старшим над телохранителями. Но даже страшно подумать, как взвоют дети боярские, если над ними поставить холопа, пусть и моего молочного брата! А рынды, они же все из родовитых! Так что надо Волка в конюшие определять, чтоб хоть чином был выше. Название-то близкое к конюху, да только что маршалы, что коннетабли изначально тоже конюхи и конюшие.

Но от воя меня это не избавит.

Потому что феодализм — и сверху, и снизу. Снизу любой хрен с оружием мнит себя пупом земли, назови его хоть шевалье, хоть дворянином, хоть самураем. Сверху куча бояр-магнатов-княжат-дайме, при которых эта свора кормится. Польшу такой расклад довел до полной задницы и развала, Франция близка была, да Ришелье вытянул.

В положении, когда есть крупный неделимый домен монарха, куча мелких и мельчайших уделов и вольные города, путь один — душить феодальную вольницу, опираясь на города. Прямо хоть учебник политэкономии пиши — великий князь и буржуазия это сила, прямо как галантерейщик и кардинал.

Но тут главное в абсолютизм не скатиться, к которому у нас в России явная предрасположенность. Хорошо, конечно, когда один приказал, и все остальные кинулись исполнять, да только инициатива при этом глохнет. Вон, та же Франция куда как сильная держава была, гегемон всей Европы, а все-таки Англии уступила, и никакой Наполеон этого поправить не смог.

Кто в буржуазные порядки раньше вписался, тот и на коне. В чистом виде принцип «кто первым встал, того и тапки». Та же промышленная революция у кого выстрелила? У тех, кто имел более приспособленное к новым средствам производства общество.

Так что помимо поощрения всякой предприимчивости и протокапитализма, нужно еще и как-нибудь отвертеться от будущего самодержавия. Сейчас-то я хрен с кем властью поделюсь, просто потому что без единоначалия мои реформы тазом накроются, а вот детям надо будет передать работающую систему с предохранителями, и никакого другого варианта, кроме сословно-представительной монархии, я пока не вижу.

Причем многое для этого уже есть, начать хотя бы с прецедента, когда Всеволод Большое Гнездо собирал некое общеземское вече — «всех бояр своих с городов и волостей и епископа Иоанна, и игумены, и попы, и купцы, и дворяне, и все люди». Из государевых городов, что по Устюжской грамоте живут, делегатов хоть завтра вызвать можно. А в уделах и волостях еще не забыли, как перепись кадастровую провели: судья принимал отчеты от владельца, старосты и трех выборных от деревни. С первым сословием, с теми, кто молится, проще всего — за последние десять лет аж два церковных собора случилось, не впервой.

Осталось все вроде бы готовые элементы собрать в нечто цельное. Надо бы с Никулой посоветоваться, как он себе Земский собор представляет, такое дело без митрополичьего благословения не вытянуть.

* * *

Зимой, сразу после Святок, у нас состоялось заседание генерального штаба. То есть официально всем объявили про освящение новопостроенной каменной крепостицы в Калуге. Без великих князей такое мероприятие пройти не могло, а что приехали шурин Василий Серпуховской, да Касым Городецкий с Мустафой Казанским, да Федор Палецкий с Федором Басенком, так в гости же.

У впадения Калужки в Оку подняли шестибашенный кремник размером в четвертушку московского. Досыпали старые, но вполне приличные валы, рвы углубили, в центре, как положено, поставили церковь Живоначальной Троицы и обнесли все кирпичными стенами. Четыре года доходы с города, пригородных волостей, государевых поместий, «путей, сел и всех пошлин» шли исключительно на крепость, не считая «дотаций из федерального бюджета».

Получилось, на мой взгляд, неплохо — место высокое, метров тридцать над Окой, как раз над бродом, но вот Дима не оценил. Еще бы, у него Витебск, Полоцк и Смоленск, не считая Брянска и Гомеля, с пограничной крепостью не сравнить.

Но ведь первая, каменная, на Берегу…

— Весной Сеид-Ахмет готовит большой набег на приокские украины, а коли получится Берег с ходу взять, то и дальше, — выдал главную новость Шемяка.

— Сведения верные?

— Вернее не бывает. Ты ему сколько лет выход не платишь? — повернулся соправитель ко мне.

— Ну… сколько надо, столько и не плачу.

— Мурзы и беи Сеид-ханом недовольны, добычи нет, славы нет, — заметил Мустафа. — Не будет в этом году, так скинут.

Ну вот опять, бросай все сделанное и обороняй южные рубежи…

— Мы с Хаджи-Гераем договорились, — перешел к диспозиции Дима. — Я держу переправы на Сейме, он будет ловить Большую орду на Дону.

— Мы с братом, — высказался Касым, — вдоль Цны до Хопра перекроем.

Оба царевича за прошедшие годы набрали веса и солидности, обзавелись детьми и управляли своими землями вполне уверенно, тем более с крепкой московской поддержкой за спиной.

— А кто в Городце да Казани останется?

— Верные люди, князь.

У Мустафы не забалуешь — к широко развернувшейся торговле шерстью и прочими «нужными для крестьян товарами» он допускал только лояльных подданных. То есть кто зуб на него точил — лишался источника дохода, а те, кто его поддерживал, наоборот, богатели. Последний даже не заговор, а намеки на него случились пять лет назад, и тогда часть потенциально неблагонадежных выслали… к Шемяке. Ну в самом деле, у Витовта были свои татары, так почему бы Диме не обзавестись? Там особо не побунтуют, плюс война всегда рядом, а где война, там добыча, все довольны.

Посидел я, послушал стратегов наших, и не шибко мне понравилось:

— Получается, что Саид-Ахмету прочие пути перекрыты, остается один Муравский шлях?

— Так он не дойдет, Герай не даст.

— А если упустит? Всей ордой на Тулу навалится, не дай бог город не выдержит?

Василий Ярославич тоже помрачнел — от Тулы до его Серпухова Орде два перехода, а если вборзе, то один.

— Я тебе в Тулу князя Друцкого отправлю, Ивана Бабу, он старший над копейщиками. В степь их не возьмешь, пусть город стерегут, — предложил Шемяка. — И пушки большие туда же отправлю, чтобы тяжелое не таскать.

Хорошо Диме, вон как сияет — дорвался до очередной драки, не терпится ему Саид-Ахмата вздрючить. А по мне, торопиться не надо, пусть Герай с Саидом кровь друг другу пускают, а мы лучше в стороночке поддержку изобразим. В степи ведь как? Кто победил, к тому часть побежденных откочевывает. Сомнений, что в нынешних раскладах победит Герай, почти нет, так зачем нам его сверх меры усиливать? Нам бы границу на юг сдвинуть, вот что важно…

Судили-рядили целый день и еще половину, но вроде диспозиция всех устроила. Прикинули разные варианты — кто кому и в каких случаях помощь подает, по всему выходило, что Большой орде предстоит тяжелый год.

— Если Саида разобьем, отдай нам вместо Городца земли по Цне и Дону, — неожиданно предложил Касым. — Мещера хороший край, да только лесной и болотный, нашим людям непривычно.

Заманчиво, черт побери! Вместо засек на юг татар касимовских двигать, но где гарантия, что при неустроении или голоде они не откочуют на юг, в ту же Орду или в Крым? Так-то в Мещере они под рукой и под приглядом…

— Мы там больше овец пасти сможем, больше шерсти стричь, — объяснил экономику царевич, — а твои люди пусть пашут, чтобы у наших коней всегда корм был.

— Так и твои пахать могут,

— Могут, — показал белые зубы Мустафа. — Но пока не очень торопятся, хотя уже видят, что оседлым жить богаче и проще.

Ну да, традиция, от отцов и дедов заповедано.

Но заманчиво, ой как заманчиво — это, считай, наша хлебная база вдвое-втрое увеличится! Только двигать границу в степь без крепостей нельзя, места-то для них давно присмотрены, сторожа далеко в степь ходит…

А крепость — это расходы. Немалые, а тут штук пять разом надо ставить…

Глава 8

По одной короне в руки!

Самый большой затык в подготовке заморской экспедиции случился с датировкой Пасхи.

Данила Бибиков, Шиховы и Ховрины давно ко мне приставали — чего это мы только до Персии торгуем, надо бы дальше! Вон, Хорезм, Мавераннахр и Хорасан неохваченные стоят, не говоря уж про Арабию да Индийскую страну. И добровольцы имеются, аж трое, молодые купцы из Твери, как раз из-под Данилиного крыла.

Собрать, снарядить да отправить! Только в отличие от Афанасия Никитина экспедицию планировали и готовили на порядок лучше. Еще когда Бибиков в первый раз заикнулся о посылке людей за Хвалынское море, я задал ему десяток вопросов, после которых купчина ушел, почесывая затылок. А знают ли кандидаты татарский язык? А персидский? А читали те скаски, что написали со слов тезиков и вывезенных с Кавказа специалистов? А как собираются сквозь Хаджи-Тархан идти? Ну и так далее.

Нагрузил я тогда Данилу и он взялся за дело серьезно. С татарским ладно, это вдоль по матушке по Волге практически «лингва франка», язык межнационального общения, его многие знают. Персидский кандидаты выучили на базовом уровне, общаясь с тезиками, заодно выспросили, что да как торгуется.

Маршрут намечали долго и тщательно.

Это в моем времени, где поезда, интернет и в особенности самолеты сдули мир до размеров резинового мячика, никаких тебе сложностей — трубку телефона снял, билет заказал и через сутки ты в какой хочешь точке планеты.

А тут… огромное, непостижимое, неизведанное пространство — даже эпоха Великих открытий еще не началась. Доехал до соседней страны — герой, путешествовал год — первопроходец, добрался до известных только по названию земель — легенда, о тебе будут песни петь и в учебниках писать. Я даже завидовал этим тверичам: ради такого мира стоило жить, стремиться за горизонт, разгадывать его загадки и тайны.

— Знаемым путем через Хаджи-Тархан в море Хвалынское, оттуда ко Дербенту пойдут, — карта, по которой прокладывал маршрут Бибиков, уже немного походила на мои представления о географии. — От ширваншаховой земли ко Маздрани, в Решт или Амоль, куда Господь доправит. Дале в Рей и Техран, через Спагань в Ширязь, а там за Ларом Бендерь, вымолы Гурмызские на Индейском море.

До Дербента все знакомо, а вот дальше… Маздрань, надо полагать, северный Иран, Техран — Тегеран. Спагань, судя по всему — Исфахан. Ширязь и Лар не знаю, Бендерь получается портовый город, наверное, Бендер-Аббас. Кто такие Гурмызские, вообще не понимаю.

— С чем пойдут?

— С тезиками Асатом да Алудином, как прикащики, весь товар на тезиков записан.

— Не обманут?

— Люди верные, большую торговлю ведут, каждый год здесь, свой двор в Нижнем Новгороде имеют.

Это хорошо, персидским купцам-тезикам есть что терять. Они же и деньгами помогут, сперва так, а коли понадобится, то через заемные письма, под мою гарантию. Лишь бы мне денег хватило, а то уж больно долгое путешествие получается — как бы не год в одну сторону. Но если они пробьют маршрут для индийских пряностей… Когда там Васко да Гама до Индии сплавает, лет пятьдесят еще? Это ж сколько можно успеть бабок поднять! А даже если и нет, то нехрен в своих лесах засиживаться, надо традицию землепроходческую развивать. Лавры Энрике Мореплавателя (он, кстати, вполне живехонький, как раз сейчас экспедиции в Африку шлет) мне не нужны, а вот знания об окружающем мире, да подготовка движения «встречь солнцу» — очень даже да. Глядишь, и нам поставят «монумент первооткрывателям».

— С деньгами ясно. Кто еще может помочь, случись чего?

— До самой Спагани надежные знакомцы, мужи честные и торговые мужики сидят. А дальше все в руце Божьей.

— Дальше это что?

— Море, за морем Гундустан-страна незнаемая, Бог даст, со святой молитвой дойдут.

Так себе планирование. Или дойдут, или нет. Но другое в нынешние времена невозможно, слишком долго все, слишком мало информации, только и остается, что на бога уповать да молиться.

Вот тут и всплыло — а где молиться-то? Нет там ни православных, ни вообще христианских храмов. Но это ладно, на колени встать и «Отче наш» прочесть где угодно можно, а с праздниками как? Пасху как считать? Посты как определять? Двунадесятые праздники?

Вроде бы все просто — православная Пасха после еврейской, в первый воскресный день следующий за полнолунием, которое бывает или в самый день весеннего равноденствия, или после оного. Ну, предположим, евреев в Персии экспедиционеры найдут. Предположим, день равноденствия вызнают. А вот какой день воскресный? Зарубки делать? Ведь ни смартфонов с датами, ни часов с окошечком-аппертурой, ни даже бумажных календариков в помине нет. Конечно, все это можно запомнить, а если в Индии евреев нет? А если там равноденствие определяют со сдвигом на день?

Тут мы и застряли. Наш календарь византийский, солнечный, от сотворения мира, а там? Там мусульманский, лунный, от Хиджры. Можно, конечно, спросить «А какой нынче месяц?», только там и месяцы другие, и год на десять дней короче.

Выволокли древний новгородский трактат «Учение им же ведати человеку числа всех лет» дьякона Кирика, но там все очень непросто, без курса средневековой математики и астрономии никак, а мы ведь не научную экспедицию снаряжаем, а торговую.

Феофана привлекли, он вытащил своих, кто арифметику и астрономию преподавал, судили, рядили, крутили миротворный круг так и эдак, считали расписание лунных месяцев… В конце концов решили, что придется заучивать. Расписали на десять лет вперед даты Пасхи по византийскому, мусульманскому и еврейскому календарям, да свели в табличку. Не забыли и високосные годы, когда добавляется день — только не последним в феврале, а за три-четыре дня до того.

Со всем этим богатством отправились за благословением к митрополиту, где возник новый затык — а не заставят ли в басурманских землях перейти в ислам и тем погубят бессмертную душу? Пришлось напоминать про Атая-бумажника, который на Москву вернулся и похоронен, как христианин. Сошлись на том, то если заставят силой, то этот грех отмолить можно через покаяние в монастыре.

После этих мытарств политические расклады вдоль маршрута уже не казались сложными. В землях, где впоследствии разместились Ирак, Западный Иран и Азербайджан, властвовал некий Яиша-мырза, носивший титулы кагана, султана и падишаха. Ни такого государства, ни такого правителя я вообще не помнил — явно не турок и не перс. Восточнее располагалась держава потомков Тимура, где как раз год назад помер его сын Шахрух, которому унаследовал Улубий — тот самый звездочет Улугбек. И если я правильно помню, он настолько увлекался астрономией, что профукал власть. Причем его не просто свергли, а убили, но вот когда?

Вопрос важный, после него империя Тимуридов рассыпалась, то есть впереди в Иране полоса распада и переустройства с неизбежными при этом войнами. Прикинули и решили, что год у нас есть, успеют проскочить до начала заварухи.

За месяц до начала навигации по Волге я подписал «расходный ордер» в Крестовоздвиженское братство и «накладные» в государевы амбары в Нижнем на имя Данилы Бибикова и трех его подопечных тверичей. Посмотрим, откроют ли они путь в Индию…

Не успели отправить экспедицию, как примчались гонцы с юга — Орда стронулась! Ну да и мы подготовились как следует, вдоль по Берегу перелазы через Оку охраняли разряды и городовые полки, Тулу подготовили к осаде, татары союзные вышли в степь, всех удельных и подручных князей с их детьми боярскими собрали в кучу…

Но — бог отвел, руками Хаджи-Герая. Года три назад Сеид-Ахмет пытался распространить свою власть на Крым и осаждал Перекоп, но безуспешно, зато насмерть попортил отношения с Гераем. Вот он и подловил Большую Орду на переправе через Дон.

Рубка, говорят, была знатная, много народу с обеих сторон полегло, но крымцы одолели. Саид-Ахмет бежал в Сарай, который под шумок уже занял старый хрен Кичи-Мухаммед. Встретил он Саида как родного — накормил и зарезал. После чего перенес столицу в Хаджи-Тархан и заявил себя ханом даже не Большой, а Золотой Орды. Вернее, того что от нее осталось — часть саидовых татар откочевала к Хаджи-Гераю, а самые умные к Мустафе и Касыму.

Мы же вышли из коллизии практически без потерь — разве что поляки пощипали западные владения Шемяки, пока он с основными силами маневрировал вдоль Днепра. Но зная Диму, я мог уверенно сказать, что Ягеллончику это даром не пройдет.

Пользуясь возникшей в степи несуразицей, связанной с оприходованием остатков Большой Орды и установлением новых порядков, мы двинули на юг передовые посты и быстро-быстро, пока никто не догадался, начали рубить новые острожки месте Новосиля и Ельца, еще совсем недавно казавшегося недосягаемым. Рязанцы с нашей помощью строили Рясское Поле на Хупте и Сапожок на Мошке, Касым — Шацк на Шаче. Шемяка с бешеной скоростью поднимал Курск и Путивль.

Даже если их на следующий год сожгут к чертовой матери и вышибут нас, мы все равно вернемся, но уже не на пустое место — успеем хоть частично засеки сделать. Но сдается мне, что года два у нас есть, тем более, если выгорит союз с Ногайским юртом, им усиление Кичи-Мухаммеда поперек горла, прямая угроза Кичи-Сараю, Сарайчику на Яике. А чтобы татарам жизнь медом не казалась, устроили небольшой рейд на Дон, все равно надо в тех местах осматриваться.

Послали туда не сильно большую конную рать воеводы Константина Беззубцева, придав ему дружины княжат, наиболее бухтевших против режима нашей с Димой клики. Пусть прогуляются, оценят перспективы освоения земель, может, одумаются. А если их там потреплют, ну что, на все божья воля.

Ради такого рейда, чуть ли не первого со времен монгольского нашествия, я смотался на проводы рати в Коломну. Ну как «смотался»… Скале уже двадцать лет, совсем не мальчик, гонять его попросту жалко, вот и съездили не торопясь.

Первыми за Оку умчались Касимовы татары — с гиканьем, с резким свистом, с криками «Хурра!» бросались в воду на броде. Касым вписался в дело подобрать ставшие на краткий миг бесхозными кочевья — Саида уже нет в степи, Кичи и Герай еще не дотянулись, не упускать же такой шанс набрать людишек!

За татарами густыми рядами прорысили ратные, в бронях, на рослых конях, скидывая шлемы, когда проезжали мимо кропившего войско святой водой коломенского епископа Варлаама.

Скала, почуяв жеребцов, взбодрился, передернулся всей кожей и заиграл, словно молодой, переступая с ноги на ногу. А мимо плыли знамена, бунчуки, кольчуги, сабли в изукрашенных ножнах, копья с прапорцами, атласные охабни князей, суконные кафтаны детей боярских, лоснящиеся лошадиные бока и сбруя в меди и серебре.

Рейд пришелся в пустоту, возникшую в степи после гераевой вздрючки, и потому аж до незнаемой речки Битюг дошли без столкновений, только Касым сгребал всех подвернувшихся под руку кочевников и гнал их в свои владения. А на Битюге, в двухстах верстах от Ельца, войску попался не сильно большой татарский отряд, от силы тысяча, может, две всадников. Попался глупо, не ожидая подхода сколько-нибудь крупных сил, и потому таранный удар боярской конницы по лагерю разметал их с первого же напуска, а удрать не дали чамбулы Касыма — «побиша много, а инии поймаша». Победа невелика, но зато далеконько в Поле, куда русское воинство давным-давно не хаживало. Это ж мы ого-го!

Вот в таком радужном настроении мы переключили все силы на дипломатический фронт. Княжество Феодоро еще существует? Ну и прекрасно, особо помощи от него, конечно, не дождешься, но канал информации о Крымском ханстве неплохой, грех упускать. Опять же, Орден надо привязывать покрепче — вдвоем Польшу бить веселее.

А с Польшей пока договорились. Им надо переварить остатки Литвы, нам — новые земли и обустроить новый Берег, вот Дима и подписал в Коростене «вечный мир» с Казимиром. Вечный в том смысле, что не перемирие на два-три года, а бессрочный. То есть сколько бог даст.

Поляки, как и предсказывал Никифор, вышли с позиций сохранения статус-кво, что мы с удовольствием поддержали и внесли в договор пространное и старательное перечисление всех городов, волостей, владений и местечек с указанием, какой стороне принадлежат или, на крайний случай, к кому тянут — то есть, в чью сферу влияния входят.

От имени остатков Великого княжества Литовского Казимир щедро отказался от претензий на Новгород и Псков, но тут Дима показал зубы — какой Новгород, пес смердячий? Все, кончилась литовская партия в Новгороде, даже думать забудь.

И продавил отказ от прав на Смоленск, Друцк, Витебск и Полоцк. Ну и всего, что восточнее. Насчет Турова и Слуцка с Киевом поляки уперлись насмерть, ну да ничего, ежовая голица учить мастерица, еще пару раз вздрючим и откажутся.

Вместо Витовтова наследства в виде присяги Тверского и Рязанского княжеств Казимир тоже получил дулю под нос. Также Шемяка сохранил свободу рук в случае войны Польши с Орденом, а взамен благосклонно согласился считать Михаила Жигмонтовича самозванцем и обещал не давать ему убежища. Ну, он и не даст, а вот насчет соправителя в моем лице в договоре ничего не сказано.

Уступчивость поляков, признавших все Димины завоевания, объяснялась просто — разгром Сеид-Ахмета мгновенно лишил их единственного серьезного союзника в противостоянии с нами и Орденом. Как там и когда еще повернется с Крымским ханством (которому еще предстоят разборки с Кичи-Мухаммедом), неизвестно, а угроза посчитаться за налеты на западной границе — вот она, победоносное воинство еще не разошлось по домам.

После летней военно-дипломатической кампании войска распустили, причем генеральный штаб отрабатывал логистику: первыми ушли конные, следом тронулись пешцы, а вот воевод, в роли которых выступали разнообразные князья и бояре, собрали в Москве на торжественный прием, посвященный окончанию кампании 1449 года. Называлось это, разумеется, благодарственным молебном и пиром.

Удельные княжата глазели на буйный изобильный торг, на великолепие каменного Кремля и соборов, на чинную службу, которую вел сам митрополит, и потому на пиру вели себя несколько тише, чем обычно. Разве что шептались, хвастаясь подарками — в основном, устюжским оружием. Паре почтенных возрастом княжат я презентовал очки, и они как дети игрались, то нацепляя их на нос, то снимая и дивясь, как меняется мир. Нескольким, кого я знал как людей образованных (жаль, что их так мало) достались книги, ну и всем по мелочам — мыло, сукно, стекло и так далее. Исключительно продукция отечественного производителя, нехрен на иноземный товар бюджет изводить.

На поварне превзошли себя, и столы ломились от привычной буженины и осетров, от непривычных пельменей, студня и псковских пирогов с рыбой, от фряжского вина и московских настоечек на малине, зверобое, калгане, перце и бог знает чем еще.

Военная элита дивилась на невиданные фаянсовые тарелки и миски с цветной росписью по глазури, куда изящнее ордынских — в Гжельской волости освоили и поставили на поток вывезенную из Персии технологию — но тут случился первый за вечер фурор.

Нет, не явление наместника витебского Юрия Васильевича Московского, приехавшего вместе с Шемякой на свой первый взрослый пир, на который сын таращился во все глаза. А всего лишь появление такого предмета сервировки, как вилка. Четыре серебряных зуба, ручки резной кости — так-то мы их давно использовали, но приватно, а тут впервые выкатили на широкую публику. На всех, разумеется, не хватило, подали вилки только высшему духовенству да великокняжескому столу, где сидели мы с Машей и Юркой, Дима со Стасей, шурин Василий с женой, рязанское и тверское семейства. Дурацкие шепотки, что это вилы как у чертей в аду, застряли при виде того, как Никула, Феофан и прочие архиереи ловко ими орудуют.

Вдоль галереи башни-повалуши сидели и тихонько наигрывали домрачи, создавая приятный фон, пока внизу ели-пили, звенели кубками, проливали вино на скатерти, лазали в общие блюда своими ножами и руками. Челядь непрерывно подавала — стерлядь и кабанятину, мясную и рыбную уху, пироги и заедки.

Когда после первого насыщения и обязательных здравиц в застолье наступила некая пауза, пришло время для второго фурора. Мы-то с Димой, Иван Рязанский и Борис Тверской щеголяли в парадных венцах, пуская зайчики от стразов в оправах. Но вот когда я выкатил Василию Серпуховскому и Феде Палецкому венцы попроще, но тоже с гранеными камушками, высокое собрание замерло. Как же так — у соседнего князя во лбу звезда горит, а у меня нет⁈

А за стенами повалуши, на кремлевской площади, выпивали и закусывали пришедшие с князьями дружинники: на козлы накидали досок, на них наметали каши, уху, пироги да пиво. И там уже, не без помощи моих людей, пошли гулять слухи один другого хлеще — за какие немерянные сотни рублей Федя и шурин купили себе короны. И оттуда потянулись ближники к своим князьям, донести эти слухи.

На пир привели на толстых цепях медведей, обученных кувыркаться, стоять на голове, изображать мертвого или как мужик на базаре козу продавал. Пока собравшиеся с хохотом взирали на скоморошество, ушлый старикан князь Шуморовский тишком-тишком выбрался из-за стола и пропал почти на час. А вернулся задумчивый — всем нашим велено было отвечать, что венец княжеский вещь дорогая, цены немалой, и меньше, чем за сто рублей никто делать не возьмется.

Следом за Шуморовским выяснять стоимость такой статусной штуки потянулись другие, и всех, как мешком по голове, ударила объявленная сумма. А ведь хочется, феодальные понты дороже денег! И еще два дня ко мне и на Пушечный двор тянулись ходоки, узнать, нельзя ли как-нибудь подешевле… К большим, великокняжеским венцам даже не приценивались — без того ясно, что они стоят вообще запредельных денег.

Три венца я сменял на три небольших вотчины, по недоразумению считавшихся княжествами — удельные ярославские княжата расстались с владениями по примеру Александра Брюхатого. И это породило обвал, за следующие пять венцов чуть не случилось рукопашной драки, когда стало ясно, что больше нет, и следующие будут только через полгода. Продал я их в среднем за полторы сотни каждый, чем почти окупил затраты на Калужскую крепость.

Под конец у нас образовалась очередь за дефицитом, только без номерков на ладонях, но я первым делом решил прибрать к рукам стародубские владения. Там и без того Палецкие, Пожарские и Ряполовские давно служилые, так нечего мельчайшие уделы плодить.

Счастливчики разобрали вожделенные короны, и еще не знали, что вскоре я запущу вторую волну, когда князем будет считаться только тот, у кого есть венец. При соотношении цены с многодетностью в княжеских семействах это означало, что закончится размножения веером, когда, например, из одного небольшого моложского удела выйдут княжеские фамилии собственно Моложских, Сицких, Прозоровских, Шуморовских, Ушатых, Дуловых и хрен знает каких еще. Один венец — один князь, все остальные мимо, причем за это больше всего будут топить не мы с Димой, а те, кому венцов не досталось. То есть первый шаг к введению майората мы сделаем не приказом сверху, а силой общественного мнения. Ну и бабок на стразиках поднимем, не без этого.

Пока же несчастливичики обиженно гундели — они же природные, Рюриковичи, им положено!

— А у меня такой будет? — Юрка, как только закончилась круговерть с венцами, проник ко мне в рабочую палату и сразу же перешел к главному вопросу.

— Конечно, — обнял я сына. — Даже лучше.

— А у Ваньки? — не оставлял серьезный тон потомок.

— У него будет попроще.

— Почему?

— Потому, что ты будешь государь и великий князь. А он — сын и брат великого князя.

— А я ему удел дам!

— Видишь ли, Юрий… Я ведь не зря княжества упраздняю и ввожу вместо них уезды и наместничества. Нам нужно единое государство, а не так, чтобы на Москве одни порядки и обычаи, в Новгороде другие, в Галиче третьи, в Полоцке четвертые. Так управлять проще и налогов собирать можно больше.

На улице кто-то страшно заорал и немедленно заткнулся — не иначе, из понаехваших на праздник. Местным-то давно объяснили, что буйство и шумство в Кремле, где работают дьяки, князь и митрополит, весьма не одобряется. Юрка наморщил нос:

— Если везде будут только наместничества, то мытищи не нужны будут. Значит, мыта меньше соберем?

Толковый парень растет, очень правильные вопросы задает. Надо будет поощрить тех, кто его в Витебске натаскивал.

— Мыта меньше, а других налогов больше.

— Почему?

— А купцам да гостям легче торговать будет, вот с них и прибудет.

Юрка задумался — похоже, я его не убедил. Ну да ничего, еще увидит все на практике.

— Хорошо, а как другие князья?

Звуки снаружи все усиливались — да что там такое, в конце концов? Гулянка позавчера закончилась, все давно проспались… Хотя это не моя забота, городовые бояре разберутся.

И я вернулся к объяснениям задумки с венцами и майоратом. Наследник собрал на лбу мыслительные складки и принялся искать обходные пути, но пару раз уперся в статьи городского Судебника, который мы понемногу распространяли на всю остальную страну. По нему у вотчины всегда один владелец, и продается или передается она тоже одному юридическому или физическому лицу. Братству или товариществу — пожалуйста, а вот такого понятия, как «княжеское семейство», не предусмотрено.

Юрга угукнул и собрался было задать следующий правильный вопрос, но его прервал заполошный топот сапог в сенях перед рабочей палатой, а следом вместе с Волком ввалился один из покладников:

— Войско взбунтовалось!

Все еще оставаясь в разговоре с сыном, только и спросил:

— Чего хотят?

— Князь, говорят не настоящий!

Глава 9

Живьем брать демонов!

Сначала даже затупил, ведь где-то они правы — Васенька давно сгинул, а я точно кто угодно, только не истинный сын Василия Дмитриевича и Софьи Витовтовны. Но потом ситуация добралась до мозгов, организм жахнул адреналином… Черт, как некстати Дима уехал!

— Где городовой полк?

— На Кучковом поле, учение у них…

— Кто взбунтовался?

— Княжата с дружинами!

Ага, зависть заела и утеснения последних лет. А тут такой момент подходящий… Снизу донесся грохот — не иначе, вышибали дверь в терем. Я вскочил и потянул за собой Юрку.

— Волк, уводи княгиню и детей!

— Куда? Конюшни уже заняты!

— Переходами, к митрополиту или на подворье Троицы!

К монахам и тем более к авве Николаю ломиться не посмеют, эдак и на анафему нарваться можно. Хорошо еще, что вся казна тоже по церковным подвалам… Черт, о чем я думаю? Нас всего шесть человек, а сколько нападающих — неизвестно. Впрочем, Волк пятерых стоит…

— Где Басенок? — спросил я на бегу.

— На Пушечном дворе, — тяжело дыша, ответил один из покладников. — Палецкий там же.

— А в Кремле кто остался???

— Дык эта… стража да мы.

Твою мать, бога душу! А пришлых дружинников сотен пять, не меньше! И это только здесь, в Кремле, а сколько еще на постое по городу? А наши кто где! Зла не хватает, нажили геморрой на ровном месте! Выберемся — порву городовых воевод!

Мы проскочили среднюю палату и через два поворота выбежали к переходу на княгинину половину, но тут с постельного крыльца вломились человек десять оружных и отрезали проход.

В раже и суматохе они на малый миг приняли нас за своих, Волк немедля дважды взмахнул саблей. Ближний беззвучно свалился под ноги, второй схватился за рассеченное горло и булькал им, все больше бледнея. Волк с приживленным лоскутом кожи на морде и в обычное время выглядит страшно, а уж в бою… Находники попятились, мы с ревом кинулись в атаку.

Звон металла, искры, матюки — и вдруг все разом закончилось! Я даже не успел поучаствовать и запомнил только как старший нападавших слишком размахнулся и зацепил кончиком сабли притолоку. Так он и умер, пытаясь выдернуть оружие, с раззявленной пастью, заколотый покладником. Но и мы потеряли двоих.

В постельной избе ни слуг, ни теремных девок не нашлось, только в княгининой палате жалась пара сенных боярынь. Маша, бледная, но спокойная, встала навстречу.

— Уходим, на митрополичий двор, быстро!

Боярыни заскулили.

— Цыц, клуши! Где дочка???

Вот кто в этой заварухе самый спокойный, так это Анька. Даже Иван жмется к матери, а этой все пофиг — не желаю никуда идти и все тут. И даже Машин окрик не помог. Ох, чую, достанется кому подарочек в жены или, хуже того, в тещи…

— В охапку ее! — скомандовал покладнику, и тот сгреб дочку.

Анька немедленно заголосила.

— Цыц! — рявкнул я еще раз, но бесполезно, сирена не выключалась.

Я чуть было не шлепнул дите по попе, но вовремя остановился — лупить надо не ее, а мамок-нянек, избаловавших ребенка.

Так мы и рванули со звуковым спецсигналом по ходам, клетям и переходам — с «чистой», княжеской части на служебную, в безумное хитросплетение прирубов, лесенок, крылечек, «чердаков и теремов», в путаницу коридоров и сеней. Если здесь посторонних нет — выберемся, хрен нас достанут, в этих лабиринтах находники точно потеряются, тут порой блуждали даже опытные слуги!

Кстати, а где они? Ни одного по дороге не попалось! Вот же сучье племя, попрятались! Тут, может, их князя убивать будут, а они как мыши, за печкой! Ох, дайте только выбраться, наведу порядок, мало никому не покажется!

— Что с Василием? — у Маши от быстрого движения хоть немного прорезался румянец.

— Неведомо, — выдохнул я.

В самом деле, где шурин и где его люди? У него же собственный двор как раз между Архангельским собором и Тимофеевскими воротами. И воев с ним человек двести точно было. Пробиться к нему? Нет, нас слишком мало, да с женщинами, да с детьми, да через Соборную площадь — враз переймут.

Среди срубов и бертьяниц на нас выскочили мои рынды Сенька Чарторыйский да Петька Ходкевич, а с ними еще человек десять. Выскочили так резко, что даже Анька икнула и, наконец, замолчала.

— Князь! — радостно завопил Петька, но тут же осекся.

— Воротца, что к Троицкой башне, свободны! — деловито доложил Сенька, крепко стиснувший изукрашенную саблю.

— Вперед! — скомандовал Волк

Наша небольшая ватага двинулась по извилистому коридору меж стенами клетушек и амбарчиков придворных служб.

Удача покинула нас, стоило выйти на первое открытое пространство — от помянутых Куретных ворот валила куча пришлых.

— В круг! — заорал Волк. — Отходим к митрополичьему двору!

Хорошо до него метров сорок, не больше, да вокруг всякого барахла наставлено — бочек, кулей, тележек… Обычный хозяйственный двор, с обычным хозяйственным бардаком.

Но как мы ни рвались, нас прижали к тыну, разделяющему владения светской и духовной власти.

— Юрка, ко мне! — дернул я сына, собравшегося рубиться. — Баб через тын!

К нам подскочил еще Петька, первой перекинули боярыню, следом ей на руки Аньку, пока возились, я заметил, что Маша плачет.

— Ты что?

— Муку рассыпали… — дернула она подбородком в сторону пропоротых кулей.

Хозяюшка, прости господи!

— Давай! — по нашим рукам, как по ступенькам, великая княгиня перебралась под крыло к митрополиту.

Последней почти закинули оставшуюся сенную, она с визгом перелетела тын, мелькнув белыми заголившимися ляжками, на которые никто даже не обратил внимания. Только кусок неизвестно чьего платья остался трепыхаться на верхушке тына.

— Юрка, ты!

— Я с вами! — вцепился в свою сабельку наследник.

— Пришибу!!! — истошно заорал я. — Кто мать защитит???

Вместе с Петькой мы перекинули крайне недовольного Юрка и метнулись в сечу. На меня навалился ловкий парень с растрепаной бородой, но мне повезло смахнуть с него шапку, под которой оказалась идеально лысая башка, настолько не по годам, что я нервно всхрюкнул. А он от внезапного холодка по макушке и моего смеха на мгновенье запнулся, но хватило и этого, чтобы возвратным движением черкануть его по горлу. Он так и завалился, заведя глаза под лоб.

Весы качались в обе стороны: в общую свалку вступали новые люди, то к нам прибивались стражники, то снова теснил супостат, но вдруг я понял, что нас рассекли надвое и Волк остался в другой части.

— Уходи! Уходи! — закричал я ему между взмахами сабли.

— Я с тобой!

— Уходи, к Маше!!!

Но и без приказов нас окончательно раздвинула новая волна, и пришлось узкими переходами и коридорами отступать с боем обратно в терем, через крыльцо в сени, через сени в думную палату.

Мы успели завалить дверь тяжеленными лавками и стояли, запаленно глотая воздух. Понятно, что передышка ненадолго, а потом всех порубят.

Всех, кроме меня — табу.

Не принято великих князей, кроме как на войне, убивать.

Постричь — могут, даже ослепить могут, а вот убивать — нет, шалишь. Значит, надо спасать ребят, им жить да жить.

— Петька! Вышиби окно!

Ходкевич тут же подхватил и швырнул в раму резной аналой, с которого дьяки зачитывали думе грамоты. Эх, жаль, дорогущее цветное стекло вдребезги!

— Что там?

— Пусто!

— По тяге пробраться можно?

— Запросто!

— Слушайте все!

На меня уставился десяток молодых глаз.

— По одному, по тяге на крышу и оттуда прятаться.

— Нет! — выдохнули как один.

— Я сказал! Вы мне нужны живые! Давай, пошел! — я толкнул оказавшегося ближе всех Сеньку к окну.

В дверь долбанули, лавки затрещали, но удержались.

— Пошел!!! — я буквально вытолкал упиравшегося Чарторыйского, а следом и остальных.

После чего сел на свой резной стулец, выполнявший функции малого трона, положил саблю поперек колен и принялся ждать, когда вышибут дверь.

Возились они непростительно долго, я успел прикинуть самые неприятные варианты — если что, власть автоматом переходит Диме. Или как великому князю, или как регенту при Юрке, неважно. Важно, что мятежников он размажет тонким слоем.

Жаль, что добра много пропадет, но тут и при пожарах до хрена всего гибнет. Тем более, что самое ценное хранится либо в Крестовоздвиженском братстве, либо в Спас-Андронике и на Пушечном дворе. А великокняжеская казна в подвалах Благовещенского собора практически пуста — деньги должны работать, а не по сундукам лежать.

Когда дверь, наконец, рухнула, я успел выровнять дыхание и смотрел на эти грязные потные рожи с высокомерной брезгливостью, как остзейский барон на эста или лива.

Такой прием огорошил мятежников, и они бестолковой кучей столпились у дверей. Хотел было задать классический вопрос «Какой паразит осмелился сломать двери в царское помещение?», да мы в цари пока не вышли. Поэтому лениво протянул:

— Куда вперлись, холопы? Вы что, бояре думные или дьяки?

— Может, и дьяки! — дерзко ответил самый бойкий, молодой вой с новеньким бердышом.

— А у тебя чернильница-то имеется?

— Тогда бояре!

— Это кто тут в бояре лезет? — вслед за вопросом раздался звук затрещины, и бойкий отвалил к стеночке, потирая затылок.

А на его место нарисовались целых два князя: Вадбольский и Голибесовский. Но тоже малость тормознули, когда увидели меня сидящим.

— Ну что дальше делать будем?

— А ничего. Шемяку на княжение, а тебя в монастырь! — выпалил политическую программу мятежа Голибесовский.

— Точно, Шемяку! — пристукнул бердышом бойкий, развернув его при этом к свету.

На полотне заиграло новое устюжское клеймо — два скрещенных меча под княжеским венцом.

— Шемяку? — засмеялся я. — Вот ужо он тебе задаст…

— Чегой-то? — не сдавался бойкий.

— А того, ты его великокняжескую оружейную палату разграбил, — я уткнул обличающий перст в бердыш.

Бойкий попытался спрятать бердыш за спину, но уж больно велика железяка. Да и остальные тоже предпочли убрать новенькое оружие с глаз долой.

— Хватит болтать! — оборвал Вадбольский. — Пошли, князь!

— Куда?

— В Чудов монастырь, на пострижение.

Я опять ошарашил мятежников — расплылся в улыбке. Это же просто праздник какой-то! Буду спокойно заниматься книгами, отроков учить, наставления писать… Ну да, службы надо выстаивать, но там все доведено до автоматизма, мозг свободен, многое можно передумать… Ни тебе войны, ни забот о вотчинах, Судебнике, дрязгах бояр…

Мечты мои прервались на Соборной площади — посреди, в крови, с разрубленным плечом лежал, уставя в небо остекленевшие глаза, Никифор Вяземский. Умный, надежный Никифор, совершенно не воин, и вдруг зарублен? Черная злоба закипела внутри, и я выдавил только одно слово:

— Кто.

И видно, так жутко спросил, что державшие меня за руки дружинники отвернулись, стараясь не встречаться со мной взглядом. А я поклялся, что хоть слепым, хоть постриженным в монахи, этого с рук не спущу. Узнаю, найду эту сволочь и выверну наизнанку. Нет, просто отдам Вяземским.

— Куда поспешаете, чада? — прервал страшную паузу совсем неожиданный вопрос.

От Успенского собора к нам шествовал митрополит, с двумя десятками послужильцев — черные кафтаны, шапки, ножны сабель без украшений, чисто опричники.

— Так… эта… в Чудов, отче, — пробормотал Вадбольский.

— Зачем? — строго спросил предстоятель.

— Постригать ведут, — сквозь зубы выдавил я.

— Без моего ведома? — ух ты, а я и не знал за Никулой такого взгляда, что все аж присели.

Голибесовский даже открыл рот, но ничего не сказал, да так и остался стоять с открытым. Следом замерли остальные, я решил было, что оттого, насколько сильна у нас церковная власть, но нет — под дробный грохот копыт на площадь выметнулась дружина Василия Ярославича, а следом и Федька Палецкий со своими конными.

— Живьем брать! — прокричал шурин.

Отовсюду, как тараканы из щелей, полезли находники, под шумок тырившие кремлевское обилие. Но с бегством не задалось — одного смахнул саблей Федька и тот просто осел на землю. Второго достал серпуховской дружинник, мародер, переходя с крика на визг и обратно, повалился под ограду Чудова монастыря, зажимая рану рукой. Третьего стоптали конем и он, нелепо взмахнув руками, проломил жердевую загородку вокруг строящейся церкви Ризоположения и рухнул в яму.

По Никольской и Спасской, топая сапогами, валили пешцы городового полка, тараща копья.

Подскакал Палецкий со своими, оттер конями находников, заставил их побросать оружие… Мне подвели коня, Василий выдернул чью-то саблю, сунул мне, и только тут я заметил, как дрожат руки.

Вечером, в спальной палате, Маша рыдала у меня на плече и все никак не успокаивалась — накрыл отходняк. У меня, честно говоря, тоже все внутри тряслось, стоило подумать о детях.

Через день примчался Дима — успели послать гонца, вернуть с дороги — и началось! Следствие шло быстро, Федька Хлус, заменивший Никифора, церемониться не собирался, из допросного подвала только и успевали оттаскивать сомлевших.

А потом подоспели Вяземские…

Дважды я пытался зайти в пыточную, и дважды обламывался. Первый раз я только взялся за ручку двери, ведшей на лестницу под Тайницкую башню, как оттуда донесся такой вопль, что меня передернуло, и я от греха свалил подальше. Ну не может так орать человек, которого просто кнутом секут, даже на дыбе, по дознанию после смерти дядьки запомнил.

Через день собрался с силами и сделал второй подход. Но когда мне навстречу распахнулась дверь и оттуда на рогоже выволокли даже не человека, а кусок мяса с содранной кожей…

Короче, удрал как можно быстрее, чтобы не блевать на виду. Отдышался, пот вытер и хотел было Вяземских отозвать, но потом решил оставить, как есть. Это их отмщение, пусть по своим меркам отмеривают. И пусть остальных злобят, себе дорожку отрезают, вернее служить будут.

Так что я убрался заниматься экономикой — мятеж мятежом, а у нас сегодня давно задуманное заседание комиссии по борьбе с голодом.

Мягко стукнула дверь, первой вошла Маша, следом Юрка. Оба бледные и тихие, Маша села за стол на свое место, сын устроился в уголке. Тут же зашли Владимир Ховрин, Андрей Шихов, Елага Лучинский и последним, бочком пролез самый молодой, Василий Ермолин, сын троицкого келаря. Дионисий весьма ветх годами, вот и налаживает сына вместо себя, готовит смену. Покамест Василий показал себя неплохим организатором, вот думаю — отпускать его на постриг в Троицу, как у них в семье принято, или держать при себе, мирянином?

Честно говоря, я бы и сам сейчас устроился в уголке рядом с Юркой — и нервы успокоить, и в сельском хозяйстве я почти ничего не понимаю, кроме самых общих вещей. Но голод происходит и по другим причинам…

— В тех волостях, что видал, — начал доклад Ермолин-младший, — сеют рожь, овес, да репу с разным овощем. В три поля мало где пашут, про четыре и речи нет. Оттого, коли Божьим попущением рожь вымерзнет или вымокнет, сразу треть урожая пропадает. Надо за тем, чтобы сеяли разное, следить.

А ведь он прав — если упираться в монокультуру, то можно потерять все разом.

— Семена разные в заводе должны быть, и кажный год надо сеять часть крупным зерном, часть что к холоду стойка, часть еще каким. Тогда, коли беда случится, разные посевы разно и пострадают, а не так, чтобы все махом под корень сгнило.

Я кивнул и сделал себе пометку — в моих вотчинах и государевых поместьях обязательно провести ликбез на эту тему.

— Много где можно вдвое, а то и втрое распахать…

— Так людишек мало! — возразил Ховрин.

— Ежели не каждый за себя, а совокупно, толокой, то всегда больше сделать можно.

И это верно — производительность в моих госхозах выше, делают больше, урожаи снимают лучше. Вотчинники да монастыри, кто поумнее, давно перенимают, прочие же не торопятся, а заставлять силой тут нельзя.

— Мыслю, что от скупщиков, кто стакнулся и цену на хлеб подымает, вреда больше, чем от однородной запашки, — о своем, купеческом, заявил Шихов.

— Еще на хлебное вино зело много зерна уходит, — вряд ли кто кроме Маши мог бы ткнуть мне в нос винокурением.

Наливки-то и водка товар экспортный, получается, «не доедим, но выпивку вывезем!» Обсудили и еще несколько проблем, но довольно быстро согласились, что перечислено главное. А вот с мерами противодействия быстро не вышло: Шихов требовал пороть скупщиков, Ховрин считал, что надо указом объявить о разных семенах и посевах, Маша — что надо обязать вотчинников на совместную запашку…

Юрка же слушал и не отвлекался. У меня понемногу складывалась система мер, которые можно предпринять без ломания сложившихся практик через колено. Во-первых, завести в государевых городах хлебные амбары. У купцов есть, так почему у государства нету? Закладывать неприкосновенный запас, за который головой отвечает наместник или городской голова. А лучше оба вместе. И наказать большим монастырям делать то же самое — но это только через митрополита.

— При вести о недороде или посевов гибели, хлеб в казну скупать, — перечислял согласованное Ховрин, — а ежели, не приведи Господь, голод откроется, весь хлеб кому бы он не принадлежал, под страхом кнутобития описывать.

— Еще худо, что в тяжелый год у крестьян зерна посеяться не остается, — дополнил Ермолин. — И совсем беда, что занимают под такую лихву, что выплатить не могут.

— Значит, из хлебных государевых амбаров давать зерно на сев без лихвы, до нового хлеба, — сверкнула глазами Маша.

Судили и рядили еще долго, но списочек составили. Главное — хлеб не раздавать, а использовать как фонд оплаты труда. Нам ведь много чего в городах строить надо, да хоть бы камня впрок наломать или кирпичей нажечь… Начинать решили, как обычно, с владений Троицы да моих личных, Елаге первому амбар строить.

Как там Дима разобрался с остатками мятежа, а Вяземские с кровниками, не знаю, даже попыток влезть больше не делал — у меня и так работа нервная. В целом, если бы не смерть Никифора, от этого бестолкового заговора княжат сплошная польза.

Федька Хлус под творческим руководством Шемяки выявил практически весь нелояльный элемент в высшем слое аристократии. По итогам мы ликвидировали десяток удельных княжеств и еще столько же временно перевели в статус наместничеств — до отбытия владельцами наказания. В Чудовом монастыре постригли два десятка княжат и вборзе отправили путем инока Меркурия, в дальние обители на Каму и Пермь. Следом и тех, кто принял участие, но не слишком замарался — там люди нужны, чусовские городки ставить.

Бояр, кто вляпался в заговор, отправили с чады и домочадцы в такие же отдаленные места, новые вотчины завоевывать, а старые, почти сотню, конфисковали и прибавили к великокняжескому домену.

Удельных детей боярских и дружинников раскассировали — кого на запад, с поляками бодаться, кого на юг, от татар отбиваться, кого на восток, сыроядцев примучивать.

Часть самых отъявленных казнили. Я бы с удовольствием вообще без казней обошелся, но — никак, просто потому, что требовалось показать «жесткую руку». А в нынешние времена это кровь, головы с плеч, деление на четыре, кол-центры и тому подобные малоприятные вещи.

Но смертных приговоров вынесли больше, чем казнили, по ним с моей подачи дума приняла постановление «егда кто от злодействующих осужден к смерти, и аще уйдет служить в те городки береговые и чусовские, то тамо да избудет смерти своя за десят лет». Штрафники в чистом виде, причем с возможностью реабилитации и получения военной добычи. Ну мало у нас людей, мало! Жаль гробить своими руками, приходится работать с теми, кто есть.

Большинство служилых, кто распробовал новую систему, нас горячо поддержало. Голову заговору мы срубили, а все прочие просто не смели вякнуть против. Грех было в такой ситуации не ликвидировать остатки Моложского и Великоустюжского уделов. Ну заодно и половину Ростовского княжества, которое еще оставалось за тамошними князьями. Собственно, эти уделы и сами бы вскорости рассосались, но зачем терять время? И цена невелика, как по мне, ну сверху еще пообещали двум ростовским по венцу.

Глядя на такое, добровольно отказались от удельных прав старшая ветвь Стародубских и Пожарские, пришлось им тоже пообещать венцы.

Тишь да гладь наступили, и на той же волне улетело в Вятку грозное распоряжение — все, город окончательно уходит под руку Дмитрия Шемяки, и там вводятся те же суровые порядки. Но кто хочет прежней разгульной жизни — добро пожаловать в камские городки, а того пуще на вольную Волгу, где в нее впадает Сызранка, и где ближе всего прижимается к ней «дублер» Свияга. Глядишь, заведутся у нас казачки в Жигулях пораньше.

После чего мы притормозили, не стоит сразу всего и много вводить да ломать. Заговор-то не просто так возник, слишком все один к одному легло — и следствие по «литовскому» делу, и разговоры о майорате, и венцы. И все «не по старине!» Всегда я этому удивлялся: почему-то большинство предпочитает думать, что ради мало-мальски приемлемого будущего надо непременно вернуться к тому, как было.

Причем не к реальной старине, а, скорее, к ее романтизированному образу. А такие образы, как правило, крайне нежизнеспособны — ни тогда, ни сейчас, ни в будущем.

Как бы то ни было, мы дешево отделались. Ну, попортили да расхитили имущества, но это дело наживное, как там, «спасибо, господи, что взял деньгами»?

Завершили все семейной поездкой в Троице-Сергиев монастырь, посмотрел я еще разок на рублевские росписи и уже решил, что все, эпопея с мятежом окончена ко всеобщему удовольствию.

Однако, хрен, самые страшные последствия ждали впереди.

Пока к Троице ездили, спали раздельно, богомолье ведь, практически сверхнормативный пост, а когда вернулись, Маша велела постелить себе не в нашей спальне, а на своей половине.

— Что-то случилось? — задал я, наверное, самый дурацкий вопрос в такой ситуации.

— Ты меня больше не любишь.

Увы мне, увы Василию Васильевичу…

Глава 10

Дан приказ ему на запад

Всяко видал Илюха Головня: и разоренные города, и отстроенные после пожаров, но Андреевску дивиться не уставал — в шесть лет на пустом месте вырос посад! Да не махонький какой, а в тысячу человек и расти продолжает!

Вот уже год как вместо частокола встали вкруг прясла и городни, изнутри забитые землей, а снаружи обмазанные глиной, для бережения от огня. Шесть башен, в них трое ворот — Апостольские, Воскресенские и водяные, на Двину, Покровские. За башнями, в кремнике, спрятался Свято-Андреевский монастырь. Слободы и промыслы раскинулись в окольном городе, где ныне ставили острог из сплавленных по Двине бревен. И крепость, и посад, попервоначалу названные Новыми Колмогорами, все больше именовали по монастырю — Андреевском.

По всему, удачное место для него выбрали — удобное и рыбакам, и кто морского зверя промышляет, и кто по Дышучему морю с самоядью торговать ходит. Землицы окрест много, только рожь худо растет. Оттого государевы хлебные обозы идут чуть ли не круглый год, заполняя немалые амбары. Ставрос как-то говаривал, что запаса хватит на четыре лета.

Добрую крепость поставили, со рвом, с надолбами, с пороховым погребом и двумя десятками устюжских пушек нового образца. От разбойных мурманов и того много, но государь все равно обещал прислать еще, и наказал везти в город и понемногу запасать камень…

Два шпиля втыкались в небо — церкви, что поставили три года тому, и сторожевой вышки. Головня усмехнулся, вспомнив, что когда пришла государева грамотка ставить вышку в двадцать саженей, у него с архимандритом целая пря случилась, — негоже возносить выше креста! Уж как спорили, как уламывали — уперся отче и ни в какую! Да еще анафемой грозил!

Илюха тогда приказал надставить шатер церкви и поднять крест елико возможно, вышку же отстроить на сажень ниже, а на Москву отписал. О прошлом годе преосвященный митрополит Николай прислал свое благословение на вышку в двадцать саженей, отчего архимандрит озлился и целый месяц Илюху под благословение не подпускал.

На саму верхотуру Головня слазал дважды — сразу после достройки и как приехал из Москвы особый дозорный. Привез он приписаное к крепости личное государево имущество — зрительную трубу, чудо великое, в коей дальнее близким кажется. Некоторые полагали оную трубку искушением от нечистого, да только по ней «Отче наш» написан и Крест Животворящий об осьми концах медной зернью выложен.

Но то вещь тайная, выносить с вышки запрещено, как и рассказывать о ней посторонним, а даже и своим домочадцам, а кто запрет преступит, того велено бить кнутом без жалости. Хранится она в замшевом туле, передается от дозорного к дозорному с великим бережением, но только государеву человеку дозволено чистить и смазывать трубку.

Вот в нее и разглядел востроглазый паренек давно чаемые англицкие корабли, что шли к Андреевску под красными крестами на белых прапорцах.

Едва получив весть о том, что гости показались на виднокрае, Головня еще раз проверил, все ли готово, все ли успели довезти. Купцу ведь каждый день дорог, ждать — деньги терять.

Меха в бертьяницах преизрядно, да еще Елисей Груздь успел до Мезенского острога обернуться, где дважды на год большой торг с пермянами и самоядью. Мягкой рухляди нынче набралось много — сверх всего запаса государев воевода Вышата Ахмылов с Камы особый обоз прислал. Тамошние людишки мех над паром выделывают, отчего шкурки становятся дымчатые, да мягкие, словно пух.

Привел обоз подручный Ахмылова, из жильцов московских, с кем Головня в Спас-Андронике у греков-номикосов учился. Вот он сказывал, что ставят там по рекам по Чусовой да по Вишере крепкие городки и сажают туда охочих людей да великому князю изменников, казни избывать. И те людишки который год с рудознатцами от Чердыни и Перми на Камень ходят, бережения ради.

Что из красных песков в чердынских краях медь плавят и добывают змеевик-камень на поделки, Илюха знал, что иные руды ищут и находят, тоже знал. Из той меди да англицкого олова государевы мастера Кассиодор и Збынек многие пушки и колокола льют. Но знакомец шепнул, что не только медь и железо есть на Камне: будто по речкам по Улсе, Сурье, Кутиму да Велсе золото рассыпное сыскали.

Но то знание тоже тайное, не для всех. Уж англянам про то ведать точно не положено. Как и про вологодскую эр-го-ста-сию, прядильню великую, где чуть ли не сто человек работает, и в которую свозят пеньку с окрестных уездов. Англяне-то в прошлые разы распробовали канаты да веревки, да пожелали впредь смоленые покупать. Пожалуйте, гости дорогие, для вас нынче целый амбар мотками забит.

Есть и мыло, и наливки в стеклянных бутылках, и тертый до гладкости змеевик-камень и многие другие государевы товары. Вроде все готово, но без неурядицы не обошлось — Ставрос на лодейном поле под англян три вымола построил, а они в пять кораблей пришли!

Встречать их весь посад вышел, все светские братья — послушники без пострига, даже почти все монахи. Да что там братия, ученики, что в сколии монастырской сидели, сорвались и смотреть побежали, за что потом были розгами сечены. Новенькие, порядков еще не знают. Много сюда народишку прибывает от Вологды, от Галича, от Соли Вычегодской, даже с самого Новгорода. Их-то сразу видать — о себе высоко понимают, но уважение оказывают, Ильей Гавриловичем величают, по отчеству. Приятно, что не говори.

— Караки большие, наряду на них много, людишек пол-триста, — докладывал Затока. — Четыре с торгом, пятый корабль в охрану, чтобы от дацких немцев и мурманов идти бесстрашно, головой же на нем сын боярский Ульян Разсон, а с ним торговые мужики Иван Бекер, да Фома Кирби, да Яков Пекот, да Егорей Торсен.

— Куда пятый корабль отвернул, сказывали? — насупился Илья.

Вот только не хватало, чтобы англяне в Дышущем море шастали, ходы высматривали.

— Иван Бекер баял, что Разсон пошел мурманов проведывать, чтобы сюда, на корельское устье, безвестно не пришли.

— Скажи Елисею, чтобы сам сбегал посмотреть, али кого из опытных мореходов послал за англянами приглядеть.

Едва Затока обернулся, как явились сами Бекер и Кирби, с улыбками до ушей:

— Сколь рады видеть сэра стольника…

— Окольничего, — прервал льющуюся из англян радость Головня.

Минут пять ушло на поиск подходящего перевода, сошлись, что окольничий еще не лорд, но уже не стюард. Звание государь дал вперед, поездки ради: велено Илюхе, а с ним иным людям, отправляться за море с англицкими гостями. Головня когда грамотку с указом прочел, понял, почему князь-Василий с первого же появления англян их язык учить заставлял. Да прислал ведающего их наречие толмача, из рижских немцев, да велел тех англицких прикащиков, кто в Андреевске зазимовал, всякий час выспрашивать.

Закончив с поздравлениями, Кирби перешел к жалобам:

— Кораблю места у пристани недостало, разгрузка затягивается, время уходит!

— Позапрошлый год разгрузились в два дня, так за навигацию успели дважды обернуться! — покивал Бекер.

— Вы прошлый год двумя кораблями тогда ходили, «Гуд Хоуп» и «Гуд Траст», а нынче четырьмя, баш на баш и выходит.

— Так оборот больше, если четырьмя обернуться… — начал было объяснять Бекер.

— Эээ, нет, гости дорогие! — лукаво улыбнулся Головня. — Великий князь путь чист дал пяти кораблям в год.

— Пять в год это очень мало! — заволновался Кирби.

— Можно и больше, но то позволено будет только торговому братству, в кое с нашими купцами совокупиться надобно.

И подал им грамотку.

Англяне, пока читали, то глаза пучили от изумления, то губы растягивали в улыбке, но как закончили, Кирби сказал:

— Компани дело доброе, но учреждение оной без королевского решения невозможно.

— Ну так съездим в Англицкую землю, к крулю вашему, — и предъявил Илюха вторую грамотку.

У англян-то рожи вытянулись, да с государем не поспоришь. А когда Илюха сказал, что с ним посольский дьяк, да торговый мужик, да Затока, да толмач, да слуги пойдут… Оба англянина в голос завопили, что на кораблях места нету, что одного, край двух человек, возьмут, а десятерых, да с посольскими поминками, невозможно никак!

— Коли я один приеду, а хоть бы и вдвоем, — строго отмел возражения Головня, — государю вашему великое умаление чести будет. Тем паче, если без поминков. Мыслю, что вас он не пожалует и новую компани учредить не дозволит.

Англяне призадумались, да Илюха им медку добавил, чтоб сговорчивей были: великий князь разрешил часть товара отпустить без оплаты, на пробу. Полотно льняное, да пищали устюжские на вертлюгах, зело годные к морскому бою. А как Головня назвал, почем впредь их торговать будет, так Кирби да Бекер примолкли, а глаза их от жадности забегали. Еще бы, столько товара, да с оплатой через год! Но все равно Бекер попытался цену сбить — дескать, товар новый, и как еще с ним повернется, неведомо.

— Ну, нет так нет, — притворно вздохнул Головня и потянул список к себе.

— Почему же нет, — зло зыркнул на Бекера Кирби. — Мы согласны!

— Коли мы урядились, дам своих людей, караки ваши разгрузить и товары в них покласть. Своих же людей отпустите отдохнуть, им в кабаке за государев счет нальют. Но предупредите, чтоб без непотребства, с этим у нас строго!

— По рукам, — согласился Кирби. — Коли все быстро сладится, да ветер не упустим, в три седмицы до Скарборо дойдем.

Когда закончили грузить «Гуд Лак» и «Гуд Чарити», вернулся «Гуд Форс», а следом Елисеев человек — доложил, что англяне крутились в рукавах да протоках, глубины вымеряли, но трижды садились на мель и стаскивали себя гребными лодками.

Государь как знал — так и сказал, что коли начнут иноземцы к Свято-Андреевскому монастырю ходить, то пути вызнают. И сразу же стало ясно, для чего в крепости столь много пушек и для чего пришлют еще, литых в Устюжне из свинского железа.

Перед самым отходом недосчитались англяне пятерых, пришлось вборзе учинять розыск.

— Слишком сильно поите! — негодовал Кирби.

— Кто ж знал, что у вас с кораблей людишки бегут? — возражал Илюха, отлично знавший, куда делись пропавшие. — Они давеча с лодейщиком сговорились и ушли на Колмогоры.

— Догнать!

— Седмицу потеряем, — потеребил бородку Головня. — Лучше я вам за свой кошт мужиков дам, к морю привычных, все равно обратно вертаться.

Так и попал в посольство Елисей Груздь, осмотреть морской ход в немцы. Да помочь Илюхе прицениться к тамошним кораблям — такое без опытного человека никак невозможно.

Помимо обычного товара, взяли еще малый бочонок квасцов, а Головня — привезенный с особым бережением мешочек. В нем, завернутые каждый в отдельный кусочек замши, лежали дивные граненые камни, красоты небывалой.

Лета года 6958 от сотворения мира окольничий Илюха Головня, да дьяк посольский Михайло Неклюдов, да торговый мужик Тифун Окладников, да сын боряский Затока Ноздрев да мореход Олисей Груздь да толмач с ними дождались англинских пяти кораблей на Корельском устье да пошли на них в Англицкую землю.

И шли полуденным ветром все корабли вместе четыре дни, а пятый день встал ветер встречу с северу, и на море почала быть мгла и буря велика, и корабли многие портило и разнесло их врозь безвестно.

Посольство осталось на корабле, где головою Ульян Разсон, он, как буря утихла, пояснил, что надо идти дальше, и там назначена встреча. И кто первый туда придет, остальных дождется.

— Так завсегда делают, есть места знаемые, куда после бурь сбираются, — подтвердил Елисей и добавил: — Если будет на то Божья воля.

Шли розно девять дней, за которые Головня неожиданно понял, что его перестала терзать морская немочь — первые дни совсем худо было, а затем обвык. А вот дьяк Неклюдов мучался невероятно, Елисей всяко ему помочь старался, да не преуспел.

На первой встрече, уже у датских земель, их дожидался «Гуд Хоуп», да только о таких местах знали и мурманы — утром, как развеялся туман, увидали путешественники четыре лодьи, резво идущие впереймы.

— Шнеки с чердаками в носу и корме, — приставил ладонь к глазам Елисей, — мурманов по тридцать в каждой. Догонят за половину часа.

Головня пожалел, что нет с ним зрительной трубы, но ужаснулся, едва представил, что тайная вещь попадет в руки врагу.

— Прижмут нас к берегу, где нет маневра, и абордируют, — Разсон уже подготовился к бою и сверкал пластинчатыми латами. — Или пожгут.

— Так уходить надо! — Илюха с Затокой тоже вздели брони, что в малюсенькой каморке, выделенной посольству, было отнюдь не просто.

— Они быстрее, — флегматично заметил Разсон, — к тому же, их больше. Наша судьба в руце Божьей. Молитесь, каким у вас принято святым.

— Николе Морскому да Егорию Победоносцу, — перекрестился Илюха.

— Да? — удивился англянин. — У нас принято им же, будем надеятся, что они нас не оставят.

— А ежели те устюжские пушечки в ход пустить? — влез Затока.

За то время, что мурманы гребли наперерез, из трюма добыли, развернули, зарядили дробом и поставили вдоль борта пять пищалей. Приставили к ним трех англян, знакомых с огненным боем, да Затоку. Остальные же, кто в бронях, кто в тегиляях, кто с арбалетами, кто с широкими саблями, выстроились у борта. Пятеро лучников забрались в воронье гнездо на мачте.

Затока, кусая губы и бормоча молитву, наводил и ждал, примеряясь к движению волн. Когда до шнек оставалось саженей десять, он гаркнул «Пали!» и поджег фитиль своей пищали.

Мелкий дроб ударил в головную шнеку, вышиб сноп щепок и дощечек, снес троих за борт, а еще человек пять посек. На шнеке взревели от боли и ненависти.

Но остальные только прибавили ходу, в воздух уже взвились крючья, но тут, наконец, справились со своими пищалями англяне…

Грохнуло разом, заложило уши, и дальнейшее Илюха слышал будто сквозь войлок. Но как валится в воду мурман с кровавой кашей вместо головы, увидел. И как в строе у борта одной шнеки всю середку, как косой, срезало, а на ногах лишь трое-четверо по краям устояли…

В них разрядили арбалеты, а когда «Гуд Хоуп» накренился на волне, с нависшего над шнеками вороньего гнезда по устоявшим на ногах добавили лучники.

Но выжившие все равно вцепились в веревки, притянули шнеки к караке, перекинули мостки и полезли вперед с отчаянным ревом.

Затока выпалил еще раз и отскочил назад, утащив с собою пищаль, за ним поспели англяне, остальные же ринулись в сечу.

Ох и зло рубились мурмане, ох и зло!

Да и куда им деваться — отступать нельзя!

Драться на палубе среди бочек, свернутых канатов и кулей было несподручно, перед Илюхой мелькали щиты, тесаки, бородатые рожи, раззявленная пасть с тремя последними зубами, куда он удачно воткнул острие сабли…

Через несколько мгновений свалка разбилась на несколько кучек, звенело железо, рычали люди, под ноги, пятная доски черными каплями, упала отсеченная кисть. Головня вертел саблей, стараясь не оступиться о наваленное на палубе и не задеть соседей. Илюха и так сабелькой владел получше многих, а уж тем более морских разбойников, да еще к нему пробился Затока и они двинулись вперед вдвоем, прорубаясь сквозь нападавших.

Мало-помалу мурманов отжали обратно к борту, где они сбились в кучу и ощетинились железом, готовясь продать жизни подороже.

Это и стало их ошибкой — один из англян успел-таки зарядить пищаль и пальнул в упор. Прямо в здоровенного мужика в центре, не иначе, вожака.

Его щит разнесло в клочья, а его самого — в кровавые ошметки, коими забросало бившуюся внизу о карак шнеку. Остались только ноги, которые спустя миг, при общем потрясенном молчании, подогнулись и рухнули на палубу, заливая доски кровью и черной желчью.

— А-а-а-а! — истошно завопил стоявший сбоку мужик чуть поменьше, но сильно схожий с убитым вожаком, и кинулся вперед, прямо на Головню.

Отчаяние придало силы обреченным — они рванулись за ним вперед, но числом уже сильно уступали англянам.

Илюха отступал от обезумевшего противника, но запнулся о канат. Нелепо махнул саблей, пытаясь восстановить равновесие, но по ней со страшной силой ударил мурман и выбил из руки. Головня хотел было отшагнуть, да сзади под ногами оказался ящик.

Падая навзничь, Головня успел увидеть летящее к нему лезвие.

Глава 11

И в другую сторону

Затока не оплошал, сбил удар, Головня перекатился, вздел себя на ноги, но… сабля лежала далеко, и он выдернул из-за пояса первое, что попало в руку — привычно заткнутую туда волчатку.

Вдвоем с Затокой они добили мурмана, полоснул ему Илюха по башке плетью, да так, что глаз брызнул. Оглянулись — все, кончились находники, и бой кончился.

Англяне ловко раздели тела до исподнего да покидали в воду: своих с молитвой, а мурманов так, на корм рыбам. Русские только и перекрестились, уповая, что их минует смерть в море — как же упокоиться без могилы, без креста?

За тот час, что приводили «Гуд форс» и «Гуд Хоуп» в порядок после сшибки, на окоеме показались еще два корабля, а к вечеру пришел и последний, пятый.

Сэр Ульян повеселел — весь сквадрон в сборе, никто не потерялся!

Повеселел и Головня — все люди его целы, царапины не в счет, до англицкой земли заживут! Только Елисей ворчал:

— Опасный ход англянин выбрал, еще предки наши сюда токмо в бронях хаживали.

— Так другой дороги нету? — дьяк Неклюдов наконец оклемался от ужасов сшибки.

— На полуночь править да обойти. Только там льдины великие, а к зиме ближе так и вовсе сплошные. А мурмане ледовитый ход не любят.

— А как же льдом лодьи не бьет, не давит?

— Баял же, наши лодьи вичем вязаны, дном округлы, льдины их наверх без урону выжимают.

В три седмицы дойти не поспели, все тянулись и тянулись слева дацкие земли. Елисей угнездился в носу, в кастле, и все высматривал где губа, где островок и особенно оживлялся, когда видел на берегу знаки, сложенные из валунов или срубленные из бревен. Все увиденное заносил неведомыми закорючками на кусок пергамента, который всегда держал при себе.

— Жаль, вымерить нельзя, — пожаловался он как-то Илюхе.

— Да зачем?

— Морской ход описать, воду и ветер сметить, в число положить. Вон, к примеру, губа, так может в нее корабль зайти или нет?

— По большой воде али по малой? — спросил нахватавшийся морской премудрости Головня.

— Во-от! — воздел палец вверх Елисей. — Места разные есть, годные и негораздые. Зайдет не зная великий корабль по большой воде в губу, а как море вдохнет, так его на камни выкатит.

От дацких земель повернули на заход, к шкоцким, и на второй день увидали бредущий навстречу когг. Разсон сразу послал на мачты людишек, высматривать, чьи яловцы и прапорцы на корабле, а когда увидели, что дацкий, велел трубить к бою.

— Почто? — спросил Ульяна Илюха.

— Корабль бурей побило, да от своих отстал, легкая добыча, — оскалился Разсон и чуток поклонился: — Буду признателен, если велите своим людям достать фальконеты, это сильно облегчит абордаж.

— Того сделать не могу, сэр Ульян, — отказался Головня. — Тут ваше дело, а послам такое невместно.

— Жаль, вам же прямая выгода.

— В чем?

— В том, чтобы король данов и норвегов не узнал о нашем пути.

— Да что ему с того? Море велико, корабли многие ходят…

— За проход через пролив Зунда установлена с каждого корабля пошлина в один золотой нобль, наша торговля в обход, северным путем, его прибыли лишит.

Илюха только пожал плечами, но Разсон настаивал:

— Мурманы, от которых мы отбились, суть подданные датского короля, и вы вправе отомстить!

— То мы себя и государевы грамоты боронили, сей же час данцы не нападают.

Разсон все равно приказал сходиться.

Все кончили быстро — и народишку на кораблике было мало, и один противу пятерых не боец. Засыпали стрелами, подтянули крючьями, перепрыгнули с борта на борт да порубили, кто остался. Всех, насмерть, даже раненых добили.

Англяне весело перетаскали невеликий товар на свои корабли, а потом трое корабельных плотников перебрались на когг и прорубили ему днище. Через малый час обломанная мачта скрылась под водой, не оставив никаких следов разбоя.

— Что грустите, сэр? — спросил Головню перешедший на «Гуд Форс» Кирби.

— Недобро содеяли, — указал Илюха туда, где недавно пузырилась водная гладь.

— Море, мой добрый сэр! Тут кто сильнее, тот и прав, — осклабился купчина.

Илюху и остальных такой подход привел в недоумение — это как же с англянами дела вести, коли они в любой миг тебя ограбить могут? Записал в книжицу путевую, да всем велел тож запомнить и обязательно донести до великого князя.

Три дни шли мимо шкоцких земель справа, в Барвик не приставали. А всего от Андреевского устья до Скарбора тридцать ден. А город Скарбар камен, не велик; стоит у моря на берегу; а посад за городом не велик же: а в городе один воеводский двор. Противу Авспрока в имперских землях город Скарбар так и вовсе мал.

А город Хуль камен и домов в нем много; а домы все камены; а стоит у губы морской. И того города воевода спрашивал «Коим обычаем и для чего сюда приезд ваш?», на что дьяк Михайла Неклюдов отвечал «Посланы от своего государя великого князя, к крулю Генриху о торговых делах уговориться». И воевода посольской чести ради дал корм.

Еще воевода Гульский предлагал ехать сушею в Ерк, но толмач прошелся по городу, завернул на рынок и вернулся с вестями, что на Рышара, удельного князя Еркского, король зело опалился и услал в ирланскую землю.

Пошли водою мимо Ермута да Ипсича в самый Лунд, что на реке Темисе, и довольно скоро доправились. Головы Лундские в сам город не пустили, велели стоять на дворе у Белой Часовни и ждать, пока круль приставов своих не пришлет. А тем временем алдермана Мартина назначили в приставов место, а с ним Иоанна Бекера да Фому Кирби.

Крулю же Генриху передали поминки — три раза по сорок соболей, а с ними список переводной с верящей грамоты.

Головня спутникам своим еще на корабле про города немецкие да фряжские рассказывал, чтобы удивление свое не показывали, но куда там! Уже у самого кремника королевского, у Белой башни, пришлось напоминать, чтобы рты не раззявливали. А уж в самом Лунде! Дома все каменные, высоченные, народу много, а улицы узкие, едва повозка проехать может, и дома тесно стоят. Оттого дух в городе тяжелый, а по улицам помои выливают.

Ходили, дивились, алдерман Мартин показывал большой камень, что положил первый круль англицкий, и если тот камень разбить, Лунд потонет.

Две вещи поразили в городе бывалого Головню: церковь во имя Святого Апостола Павла, со шпилем невероятной высоты — куда там двадцати саженям! Вот бы архимандрит возрадовался, никто выше не вознесется!

И мост, что поперек Темиса. В двести саженей длины, на восемнадцати быках, столь широкий, что две повозки разъехаться могут, а по бокам у него лавки в три поверха! А на Темисе лодий видимо-невидимо, и когда лодье надо под мостом пройти, на ней мачту складывают. А когда корабль велик, то на мосту поднимают целый пролет и корабль проходит.

А еще на мосту на пиках торчали десятка два отрубленных голов.

— Это за что же их? — спросил Илюха алдермана.

— Мятежники, сэр, — сморщил нос упитанный Мартин. — Вздумали бунтовать противу нашего доброго короля и грабить имущество его подданных.

Но толмач позже расспросил людишек, что посольству приставили в услужение, и выходило иначе.

Генри досталась корона не только англицкая, но и францовская, но тамошние немцы его за круля не считают, и владения генриховы на саблю берут. Весной побили крулевского племянника Эмуна Бофора и всю Норманию отвоевали, один град Кале у англян остался. Вои, кто в той битве ратился, очень на Бофора злились, а как почали возвращаться в англицкую землю, народишко перебаламутили. В Кенском уделе объявился боярин Мортимер, да к нему набежало крестьян, холопей, подмастерей, а даже и сынов боярских, и послужильцев, и многих городов головы и тысяцкие его поддержали, больно худа жизнь стала. Еще бы, коли вся торговля с францовской землей враз кончилась! Оный Мортимер и людишки его желали дурных советников извести и в Англицкой земле добрый порядок устроить.

Архиепископы того Мортимера увещевали, да без толку. Собрал он войско да побил королевского воеводу Хамри Ставорда.

— Побил? — изумился Затока.

— Как есть побил, и бронь его драгоценную себе забрал. И в Лунд пришел, и трезеря-казначея Фанса, которого король в Белую башню посадил, казнил смертью.

— А как же… — Илюха обвел руками вокруг, показывая, что обстановка вовсе не похожа на разгул восстания.

— Прешед в Лунд, распустил людишек своих грабить, так город собрал ополчение и вышиб его, а там уж и королевские воеводы подоспели, поймали того Мортимера с ближниками и четвертовали, а головы на мосту выставили.

— Так вот кого мы видели… — выдохнул Головня. — Да, весело тут живут, не соскучишься.

Чтобы зря приставов от круля не ждать, следующий день смотрели лавки на Бриж Род, торговой улице, что от моста идет. Товара всякого — не сосчитать! Все, чем Ганза торгует, да еще везут с Белого моря, по которому Илюха из фрязей бежал, и с моря великого, что францискую землю омывает, и с других земель Божьего света. Ткани, оружие, хитрый прибор для всякого ремесла, золотые да серебряные украшения…

— Зайдем-ка, — остановился Головня у лавки ювелира.

Навстречу им вышел солидный торговец в платье до полу, отороченном мехом, в плоской красной шапочке:

— Что угодно добрым сэрам?

— Узнать цену, — Илюха выудил из-за пазухи ладанку, растянул тесемку и достал малюсенький замшевый сверточек.

На крытый сукном прилавок лег ограненный алмаст. Хозяин, неуловимо напоминавший менял из Буды и Ополя, ухватил его, поднес к свету, покрутил…

— Пустая поделка, вряд ли дороже гроута, треть шиллинга…— бросил он через губу, но камушек из рук не выпустил, глядя на Головню с прищуром.

— Ну пустая так пустая, — окольничий ловко выхватил алмаст и пошел к выходу, запихивая его в мешочек.

— Постойте, добрый сэр! — возопил торговец.

На его крик из дверей в углу немедля выскочили два дюжих молодца. Затока шагнул им навстречу и положил руку на саблю. А с улицы всунулись два человека алдермена Мартина, сопровождавшие посольство.

— Прошу вас, не надо торопиться! — выставил вперед ладони ювелир. — Мне нужно рассмотреть внимательно.

Илюха хмыкнул, но играющий искрами на свету камешек вынул обратно.

— Что это за камень? — хозяин поднял его к глазам и крутил против света у окна с цветными стеклами в свинцовых переплетах.

— Криптонит, — назвал Головня заученное по велению государя.

— Криптонит? Никогда о таком не слышал, а я знаю о камнях все!

— Мир Господень велик и полон чудесами, — скромно заметил Илюха.

— И все-таки, он не может стоить дороже шиллинга.

— Не дороже шиллинга? — криво усмехнулся Илюха. — Вот что не дороже шиллинга!

И с этими словами высыпал на суконку десяток криштальных стекляшек, граненых точно в размер алмаста.

Глаза хозяина вспыхнули:

— О, позвольте!

Он взял один и сравнил с драгоценным камнем, потом второй, третий… а потом ловко уронил алмазик в общую кучу.

— Ай-ай-ай-ай! Что я наделал! Как же я теперь отличу криптонит? — запричитал торговец. — Вот что, я заберу их все за два нобля! И это очень щедрая плата!

— Отличить его проще простого, — Головня взял один кристаллик, сделал полшага к окну и провел им по стеклу.

Потом второй, третий…

Четвертый оставил четкую царапину.

— Это под силу только криптониту, — доверительно сообщил окольничий взгрустнувшему ювелиру. — Он может оставить след даже на драгоценных камнях. Хотите, проверим?

— Нет! — взвизгнул ювелир и отдернул руку, как только Илюха потянулся к перстню на ней.

— Ну нет, так нет, — Илюха сгреб свое и затолкал в ладанку. — Подумайте, я зайду через пару дней.

Через пару дней не получилось — круль приказал перевести посольство в иное место, Вынзор, где он сам жительствует, двор дать лучше и просторнее, да по городу ходить невозбранно позволил.

Кабаки да лавки Вынзора от лундских отличались тем, что в них больше детей боярских, а черного люда поменьше. Вот среди дворян и жильцов круля толмач вызнал, что приехал посол из Гданьского города, от Казимира Польского. Услышав знакомые названия, Илюха оживился и велел расспросить подробнее, однако, весть о посольстве оказалась пустой — всего лишь гонец, привез письма.

А там боярин Иван Бошан, новый трезерь-казначей, позвал к себе для разговору. Головня отправился честь по чести, с поминками, отчего трезерь учал быть весел и пригласил за стол, отобедать.

— Досточтимый сэр Холовниа, я звал вас узнать, что ваше посольство и о каком деле, чтоб вы то дело объявили.

— Сэр трезерь, посланы от государя нашего великого князя, — начал Илюха шпарить по заученному. — Круля Генриха торговые люди который год ходят в нашу землю и великий князь их жалует, как своих людей. И хочет от брата своего Генриха, чтобы велел к нашей земле серу, земляное масло, олово и свинец привозить. Да мастеров всяких и рукодельных людей пропускать. А государь наш по тому же всякие товары из своего государства в англицкую землю без вывету пропускать велит.

— Мало кто согласится ходить к вашей земле, тяжел и опасен путь вдоль Нордена датской короны, — вздохнул казначей.

— Для того государь наш хочет учредить братство, по вашему, компани, и прислал меня к крулю Генриху, дабы он своим людям вступать дозволил.

— Что же мешает торговать через порт Риги? Я слышал, ваш герцог в большой приязни с Орденом.

— Ганза, мой добрый лорд. Ганза печется о своей корысти и того ради готова наши товары топить, лишь бы никому не достались.

Говорили долго, за вином и едою, трезерь лишь кивал и все оставил на усмотрение круля. Но Головня все равно вернулся на двор довольный — из обмолвок стало ясно, что польский круль писал с просьбой англицким кораблям ходить не в Гданьский город, а в Колберг в поморянской земле, чтобы торговать в обход орденских немцев.

Так или иначе, через день после разговора с казначеем посольству сообщили, что круль назначил им быть у палат завтра же.

Как вели их в палаты, то стояли с оружием человек триста и больше, а на всех платье алое, а на иных пурпурное. А в палатах же с одной стороны бояре и мужи честные англицкие, а с другой боярыни и девицы. Девицы же англицкие ростом высоки, лицом длинны, очами серы.

В набольшей палате сам круль на стульце резном сидел, а по лево от него крулева Магрет. Илюха разузнал, что за ней в приданное обещали Ажуйские да Менские земли, но не дали ничего, оттого вражда круля с франками лишь усилилась.

Головня да Неклюдов передали верящую грамоту на русском, латинском и немецком, с печатями, а за ней большие поминки — и мягкую рухлядь, и камешки граненые. Круль весьма обрадовался, а крулева звала к руке.

Генрих спрашивал про здоровье великих князей, да детей их. И крепко ли стоит земля русская, нет ли в ней шатости?

— Люди у государей наших в твердой руке, — с благодарностью поклонились послы, — а которые были в шатости, вины свои узнав, государям били челом и просили милости. И ныне все люди служат прямо, а государи их жалуют.

Советники крулевские приняли грамоту, что на Андреевск прислана, в коей великий князь Василий все про торговое братство расписал: как компани учредить, алдерманами же поставить Тифуна Окладникова, да Фому Кирби. И дать гостям компани путь чист торговать и ходить на обе стороны, коли своим товаром торгуют, а чужих товаров, что у иноземцев брали, никому без запросу не привозить. И если кто из русских людей останется жить в Англицкой земле, или англяне на Руси, то судить их по местному закону.

После позвали в застолье, где подавали мясное, не глядя на постный день, и пришлось Илюхе и Михайле оскоромиться. Круль же пил чашу за великих князей здоровье, послы же пили за здоровье круля и жены его. И в той столовой палате заиграли в сурны, домры, трубы и многие иные игры. А бояре и дворяне крулевские с боярынями и девицами плясали.

— Танцуют ли у вас на приемах, досточтимый сэр? — после разговоров о погоде спросил казначей

— Такого у нас в обычаях не ведется, — покачал головой Илюха.

— У вас строгие порядки, как я погляжу, — хмыкнул казначей, — надеюсь, вы не осуждаете, что у нас приняты во все дни потехи и пляски после стола?

— На то воля круля, как ему годно, так и чинит, — дипломатично поклонился Головня.

Отстояв бал в сторонке, послы были отпущены, но отдохнуть не вышло: примчался к ним давешний ювелир. И как только сыскал, на каком дворе остановились, не иначе, припекло болезному.

— Мой добрый сэр! — чуть ли не в ноги бросился он к Илье. — Я готов купить ваш криптонит за два нобля!

— Поздно, — оскалился Головня.

— Как⁈ — вскричал торговец. — Неужели вы продали его кому-то еще, вопреки вашему обещанию?

— Я подарил его крулю.

— О! — отступил и поклонился ювелир. — А другие камни, что вы оценили в шиллинг?

— Этого добра сколько угодно.

Вырученные двадцать шиллингов окольничий, когда в Лунд вернулись, стратил на бумагу, да на подарок великому князю — дивные часы, навроде башенных, только маленькие, по кругу коих ходили Луна и Солнце. А Тифун бочонок квасцов продал за добрую цену.

А там и круль прислал свое дозволение учредить новое братство-компани.

— Пора нам обратно в Андреевск трогаться, — после застолья и поздравлений новым алдерманам Окладникову и Кирби молвил Илюха.

— То никак невозможно, досточтимый сэр околниши! Меньше, чем пятью кораблями, идти теперь невозможно, но обернуться мы не успеем — зима близко! А стоять пяти кораблям до весны в ваших землях накладно.

— Нам государем велено как можно скорее к нему прибыть, — надавил Головня, а Неклюдов и Окладников подвтердили.

Англяне зашушукались.

— Есть у моста Стил Ярд, фактория ганзейская. Их корабли ходят сквозь Зунд и далее, в Данциг и Ригу. Только там в алдерманах купцы любекские.

— И что с того? — не понял Головня.

— Они, мой добрый сэр, — Бекер малость подвинул Кирби, — сейчас с королем в нелюбии.

— Но за спрос-то денег не возьмут?

Только плечами и пожали, пришлось разбираться самим. Толмач с Окладниковым, да сам Головня с Неклюдовым ходили по лавкам, приценивались да выспрашивали торговый люд.

Все, как один, жаловались, что дела худые, что серебра ходит все меньше и меньше, а линкольнского сукна и бристольских тканей продается на треть меньше, чем прежде! Разве что Фландрия и особо город Бруге покупают много шерсти, но шерсть нынче дешева, как и другие товары — все хотят серебра, все сбрасывают цену.

Нелюбие же с Ганзой имело причину простую — о прошлом годе лихие англяне напали на ганзейские корабли с солью, отчего любекские купцы Англицкую землю покинули и дацкого короля понуждали Зунд для аглицких кораблей закрыть.

Однако наибольший убыток торговлишка несла даже не из-за поражений во Франциской земле, а из-за котор между боярами и князьями. Тот самый князь Еркский, Ришар Плантажен, Генриху троюродный дядя, желал править, но тому крулевна Магрет весьма противилась. А прочие дети боярские, жильцы и послужильцы на разные стороны становились, чем сильно напомнили Илюхе события двадцатилетней давности, когда точно так же разделилось великое княжество. И только государи Василий и Дмитрий сумели его обратно в любовь и спокойствие привести.

Оттого так ухватились гости англицкие да сам круль за братство для торговли через Андреевск, оттого так быстро все и решилось — иной раз прошения по году, а то и по два от советника к советнику передавали, собирали Думу и Земскую палату, судили да рядили…

За неделю посольские свели знакомства на Стил Ярде, сводили прикащиков в кабаки, да нашли путь. Немцы ганзейские в Росток возвращались тремя кораблями, а их старшина гер Шенгальс собирался оттуда в Крулевец орденский. А из Крулевца до Риги али Шемякиных княжеств рукой подать.

А земля Англицкая не велика; стоит на море на одном острову с Шкоцкою землею; всего, сказывают, Англицкой земли верст с пятьсот, а поперек с триста верст; только земля людна добре, и богата, и изобильна всем; а воинских людей, сказывают, сбирается в Англицкой земле до пятидесяти тысяч; а коли де чают приходу воинских людей к Англицкой земле, и в те поры де сбирается всякого человека бойца до полутораста тысяч и больше. А товар там нынче дешев, поскольку торговля худа.

Пользуясь каждой минутой, когда море спокойно, Илюха писал отчет о путешествии. Не все, конечно, следовало класть на бумагу, но многое можно и нужно. А то налетит ветер и всей заботы за стенки держаться, чтоб не убило. Или воду качать, когда совсем невмочь.

В Зунде вышли им напереймы дацкие корабли и все трюмы проверили — нет ли неуказанного товара. Даже в посольские тюки полезли.

— То великого кня… — выступил было Затока, но Головня вовремя его заткнул.

— Плохо, брат, ты латинян знаешь, сколько раз тебе говорил! Они за лишнюю копейку не то, что великого князя добро перевернут, они и мать продать могут.

В Ростоке застряли на неделю, и Елисей с Тифуном, как в Лунде, пошли на лодейное поле, прицениться к кораблям. Но немцы, что ростокские, что англицкие, никто твердого зарока не давал, а цены говорили разные — и девяносто три рубли, и полста, и всяко иначе, смотря по жадности корабельщика. Но в оплату соглашались принять только золото и серебро, бо своего в немецких землях мало сделалось. Тому Головня весьма удивлялся — он же помнил глубокие штольни в Рудных горах, неужто истощились?

Из Ростока доплыли в Данциг, из Данцига в Крулевец, из Крулевца в Ригу. По сходням спустились на берег и пошли, пошатываясь, пока нанятые носильщики разбирали поклажу.

Знакомым путем довел Илюха посольских под Песчаную башню, на разросшийся Московский торговый двор. Прошел в ворота, где стояли два торговых стражника, мимо восковых, дегтярных, поташных, мыльных, стеклянных, винных, канатных амбаров, туда, где белела каменная церковь во имя Николая Угодника…

И пал на колени, не доходя до паперти, а следом и его спутники, истово крестясь. Работники со двора набегали посмотреть на незнакомых людей, а у Илюхи билось в голове одно:

— Свои…

Глава 12

Ученье — свет!

Середина 6958 года от сотворения мира оказалась богата на разного рода знамения. В сечень или же февраль 1451 года от Рождества Христова на небе стояло небывало красное солнце, на котором юроды видели крест. По такому случаю в церквях назначали молебны, богатые постились и раздавали подаяние. Бедные же постились и без всяких знамений, а подаяние могли и сами просить.

После Масленицы, в четверг на Федоровой неделе налетел ветер великий. Сначала с юга пришла огромная туча, затянувшая все небо, отчего в моей рабочей палате, и без того не очень светлой, сделалось темно, как ночью.

Посмотрев на мрак за окном и на свечную лампу, я накинул легкую шубу и вышел на гульбище терема, продышаться. И чуть не задохнулся — воздух вбивало в ноздри с такой силой, что для выдоха пришлось повернутся спиной. Но ничего, кое-как совладал, вцепился в перильца. Ветер выжимал из глаз слезу, но сквозь сощуренные веки я все равно глядел на склон кремлевской горы и реку.

Галки и вороны, что называется, летали хвостами вперед, вслед им неслись сорванные тряпки и пучки соломы из крыш. Люди, кого застало на улице, пытались спрятаться под прикрытие стен или заборов, шли, наклонившись чуть ли не до земли, лежа грудью на тугих вихрях. С визгом промчалась сенная девка, прижимая к груди ворох сдернутого с веревки белья и придерживая подол, который норовил задрать подгонявший ее ветер.

На гульбище принесло и шваркнуло об стену воробья, обалдевшую пичугу подобрал Волк и подсадил под стреху, в затишье. Внизу с треском взмахнула крыльями над бывшим Чешковым двором крыша — даже не соломенная, а плотной дранки.

Следом, сливаясь с треском, ветвями на пол-неба шарахнула молния, на мгновение превратив мрак в день. И вот тут уж грохнуло так, что я даже присел — будто вокруг рушилось все построенное.

Ударил дождина, струями не вниз, а вбок, по ветру, нас окатило с ног до головы, но я, отплевываясь от воды, все смотрел, как разверзшиеся хляби небесные обрушивают на землю сущий потоп, смывая почерневший за зиму снег, снося неубранное на подворьях, размывая плахи деревянных мостовых…

У прорубей на Москве хрустнул лед, ветер ставил реку на ребро под звон колоколов — нет, не звонари забрались на звонницы, а тот же ветер раскачал и сорвал била с привязей.

По воздуху понесло уже кровельный тес, снова грохнуло, терем вздрогнул и я пятками ощутил, как расходятся венцы. Казалось, еще секунда и ветер обрушит палаты, но нет, сруб вздохнул, скрипнул, протрещал и улегся пазами обратно на нижние бревна.

В блеске молнии пронесло клубок истошно кудахчущих кур вперемешку с сеном — не иначе, разметало птичник. В небесах загрохотало, будто там рвали гигантское полотно, с крыш служб под горой и построек на берегу медленно сдирало дранку и тесины, беззвучно валило стропила.

Страшно и весело, страшно и весело!

— Пойдем, — крикнул и потянул меня за плечо Волк, вцепившись рукой в косяк. — Вымокли, не дай Бог застудишься.

Да куда идти-то, коли тут такая мощь!

Молнии раскалывали мрак, мгновение — и после каждой весь мир содрогался от обвального грома. С неба бил огонь, яростно ревел ветер, вздрагивала от ударов земля, хлестала сверху злая вода, превращая улицы в протоки, а дворы в озера.

Но как ни упивался я буйством стихии, но разумом понял, что братец прав. Два шага к двери дались с трудом, еще тяжелее оказалось открыть дверь под напором ветра — чуть на оторвали приклоченную насмерть ручку, когда тянули за нее вдвоем.

Дверь, едва не наподдав, с грохотом захлопнулась. Скрипнул засов, ветер швырнул вслед горсть градин и по всему терему забарабанили удары. Где-то звякнуло разбитое стекло, заголосили слуги, а я стоял в темном коридоре посреди натекшей с одежды лужи и отстраненно думал, успели снять крылья с мельниц на Воробьевых горах или нет…

Гроза за стенами бушевала еще с полчаса, сверкая молниями и пугая сенных девок. Да что там сенных — даже стоявшие в караулах вои через раз крестились и бормотали молитвы, да как тут не молиться, когда, того и гляди, разойдется весь терем…

Ветер стих к вечеру, дождь наконец пошел, как и положено, сверху вниз, но лил и лил дальше, только к утру превратившись в снег.

— В двух местах Кремника от молний загорелось, — докладывал утром городовой боярин, подбористый мужик лет тридцати пяти, — и на посаде в четырех.

— Пожары?

— Бог миловал, столь воды с небес лилось, что затухло само, — он перекрестился и продолжил: — Також в государевом саду на Балчуге…

— Погоди с Балчугом, — остановил я его. — Что на Пушечном?

— Сказывают, без потерь, сами управились.

— Спас-Андроник?

— У сколии крышу в трех местах попортило, — тут же доложил боярин, — отче Феофан велел старшим отрокам помогать в починке, а младшим дал день на молитву.

Ага, то есть занятия все-таки отменили…

— Загородный двор?

— За помощью не присылали, боле пока не ведаю, к полудню вызнаю точно.

Я махнул рукой — не страшно.

— По городу людей пустил, где помощь нужна смотреть, да коли прибило кого, прибрать. Мостовую в Кремнике в трех местах поправляют, на Торгу лавки чинят.

— Из Воробьево, с мельниц известия есть?

— Сей час пошлю проверить, — встрепенулся боярин.

— Сиди, сам съезжу, все равно собирался.

Отпустил его, а себе сделал заметочку: не забыть наградить. Толковый, обстановку знает, распорядителен по делу, не тушуется.

Пока шел к детям, слышал бубнеж из разных углов — сколько окон выбито, сколько крыш повредило, где протекло… У выхода на одно из крылец во двор возились мужики с топорами, крякая и глухо ругаясь. Снаружи им отвечали тем же. Завидев меня, поклонились и объяснили:

— Залило, косяк разбух, дверь заело…

Я успокаивающе махнул рукой — работайте, а когда завернул за угол, сзади гулко бумкнуло, загомонили и меня догнал холодный сквознячок с улицы. Справились, значит.

— Эй, отроки, готовы ехать?

— В сколию? — радостно подскочил Ванька.

Вот старшему лишь бы саблей помахать, а младшему в сколии как медом намазано. Впрочем, он и сабелькой неплохо крутит, а Юрка от учебы не отлынивает.

— Нет, нынче в сколии крышу починяют. В Воробьево поедем.

Они тут же подорвались седлать своих коняшек — невысоких монголок, как раз им по росту. А мне подвели Сокола, такого же вороного, как некогда Скала…

Года два как я отправил своего состарившегося жеребца к Ваське Образцу, доживать. И вот совсем недавно мне сообщили, что Скала, с которым я был неразлучен почти двадцать лет, околел.

Весь тот день я ходил, как в воду опущенный — конь ведь это не машина, это живое существо, с которым ты должен составлять одно целое. Даже не собака, с собакой все-таки в бой не ходят, а вот от коня жизнь всадника зависит напрямую.

Чувствовал себя предателем — вот что стоило оставить его здесь, в княжеских конюшнях, чтобы время от времени заходить и может даже выводить его самому? Но потом вздыхал — на вольном выпасе старичку лучше, конюшен он в своей жизни видел и так немало. А там луга, река, отборный ячмень, чистая вода… Васька мне слал отчеты — разумеется, о конном заводце, но попутно и про Скалу писал.

С новым жеребцом мы поладили довольно быстро — конник я теперь опытный, а его выездили еще трехлеткой. Так что морковка или яблочко, ржаной сухарь с солью, частые поездки и вот мы уже вполне кентавр.

Сразу за Боровицкими воротами, за мельницами, в Занеглименье шла муравьиная суета: убирали снесенное и поломанное ураганом, пяток горожан с хеканьем ставили на место забор, дальше катили бревна и везли доски, не иначе с яузской лесопилки. Веселый мужик, ловко коловший усечки, тонкую дранку, распевал ремизовы частушки, потешая работавших рядом.

При нашем приближении вскочил, отряхнулся, поклонился в пояс, а когда я показал всем, чтобы не прерывались, снова вернулся к своему занятию.

Сетуньский перелаз остался цел — намороженную переправу ветер не разбил, и мы по уложенным в несколько слоев жердинам, схваченным льдом, перебрались на другой берег, а оттуда поднялись на Воробьеву горку.

Мда.

Тут все разнесло вдребезги пополам, куда круче, чем в городе. Неудивительно — место высокое, всем ветрам открытое. Такая вот плата за чистый воздух и за то, что моровые поветрия обходят Воробьево село стороной. Даже здоровенный дуб, которому бог весть сколько лет, выворотило из земли и он лежал на боку, вздымая вверх корни с комьями мерзлой земли.

Навстречу нам кинулся тиун, ломая шапку:

— Княже! Мельницы…

— Про мельницы потом, люди целы?

Он на секунду осекся, задумался, а потом радостно доложил:

— Все целы, только Оньшу по голове бревном приложило!

— И чему тут радоваться?

— Да у него голова крепкая, бревно пополам сломалось!

Сзади гыгыкнули княжичи, пришлось показать им за спиной кулак.

— Оньша этот ходит? Не блююет?

— Да что ему сдеется! Поначалу проблевался, так теперь вон, бревна шкурит!

— Дай ему денек отлежаться.

Мельницы лишились крыш и всех лопастей, две попросту скинуло с ряжей, третью перекосило. Одна из упавших рассыпалась сама, вторую раскатывали на бревна и ставили на них значки-зарубки, чтобы потом собрать по месту.

— Терем как?

— Терем погорел малость…

— Молния?

— По оплошности, как буря началась, свечку выронили…

— Кто?

— Дык… я и выронил… — повинился тиун.

Я оглядел разор, прикинул объем работ и количество рук:

— Если в неделю поправишь мельницы, амбары, терем да бертьяницы, наказывать не буду.

Развернулись и поехали обратно, мимо уполовиненного бурей сада, мимо побитой сосновой рощицы, мимо всякого барахла, разметанного ветром и стащенного посельскими в кучу, чтобы разобрать позже…

— Тятя, а отчего гром всегда после молнии? — прорезался в Иване почемучка.

— Оттого, что молния… — начал было я и задумался.

С чего начать теорию электричества? Надо что-нибудь простое, привычное…

— Вот к тебе ночью на постель кошка пришла, ты ее гладишь, гладишь, гладишь…

— Ага, до искр!

— Точно, а когда искрит, треск есть?

Ванька и Юрка задумались, а потом одновременно кивнули.

— Так вот молнии суть такие же искры, только огромные.

Сыновья раззявили рты — как это? А как же Илья-пророк в колеснице? Пришлось пообещать им мастер-класс с разного рода фокусами из курса элементарной физики.

Пока мы возвращались сквозь город, наполненный деловой суетой плотников, запахом свежей стружки с бревен, криками возчиков и древоделей, ломал голову, что им показать. Вспомнил про шерсть и стеклянную палочку, мех и застывшую смолу, китайский воздушный шарик из тонкой бумаги.

Много каких опытов пришло в голову, только большинство вида «возьмите батарейку…», а тут не то, что батареек, тут нет ни пластиковых бутылок, ни пакетов, даже аптеки, чтобы купить марганцовки, нет, не говоря уж об алюминиевой или магниевой стружке. Пришлось напрягаться и выбирать физические фокусы, осуществимые в XV веке… Хорошо на глаза попалось творение Вацлава Рогача, развернувшего в Гусской волости целый стекольный комбинат — достакан! Нормальный такой прозрачный стакан, только покамест не граненый, но он и в таком виде уходил у купцов влет. Не знаю, чего уж там Вацлав наэкспериментировал, вроде бы известняк толченый в шихту добавлял, но стаканы у него получились прочные, при падении на деревянный пол не кололись. Толстые, не без этого — тонкое стекло тоже наловчились делать, да вот с перевозкой его целая проблема, как в стружку и солому не пакуй, все равно часть бьется.

Вот со стаканом я показал сыновьям, как достать из миски с водой копейку, не замочив рук, и что будет, если накрыть стакан с водой листом бумаги и перевернуть. Или как оборачивается в другую сторону нарисованная стрелка, если на нее смотреть через налитую в стакан воду. Впечатление произвело колоссальное, пришлось даже повторять шоу в рындецкой школе, а потом и для преподавательского состава.

Трюки-то простые — например, воткнуть в пробку две вилки и гвоздь и поставить качаться на край стакана. Кассиодор, например, сразу въехал, что у этой конструкции центр тяжести (кентро варититас, как он выразился) находится как раз там, где гвоздь опирается на ободок. Он же глубокомысленно объяснил и другой фокус — когда на сложенный в гармошку лист бумаги можно поставить груз. Ну, вроде как получаются балки несущие — это давно известно, что если поставить доску на ребро, то она выдержит гораздо больше, чем лежа плашмя.

А вот железные опилки, приводимые в движение стеклянной палочкой, натертой шелком, привели моих умников в оторопь. Парочка монасей из преподавательского состава незаметно крестилась и бормотала молитвы, но их убедило, что каждый может проделать то же самое без каких-либо заклинаний и с молитвой. Тем более, что к обычной железной руде, привезенной из Кемской волости, стальной ножик прилипает точно так же, как опилки.

Так что я дал некоторый толчок изучению магнетизма, хотя для нынешнего человека это все выглядит сущим чудом. Пришлось даже сделать внушение в духе «Господь нам даровал волю и разум, и мы этим даром обязаны воспользоваться!»

Освоение электричества имело и неожиданные последствия: сыновья утром явились на завтрак исполосованные кошачьими когтями и наотрез отказывались говорить, в чем дело. Но тут семи пядей во лбу не нужно, чтобы догадаться: тиранили стеклянными палочками теремных кошаков, за что и поплатились. Пришлось запретить опыты над животными.

На следующий день Маша привела ко мне Юрку и Ваньку за уши:

— Знаешь, что они вытворили?

— Откуда же?

— Они твоими стеклянными палочками всех подряд стрекают!

Я уставил суровый взгляд на красных, как неизвестные тут помидоры, малолетних негодяев.

— И если бы только сенных боярынь да девок, — продолжила обличение Маша, — так сестру до слез довели!

Пришлось княжичей выпороть, объяснив таким образом, что истинные ученые ставят опыты прежде всего на себе.

— Мы на себе тоже пробовали, — сумрачно заметил Юрка.

— Больно?

— Ничуточки! — буркнул Ванька.

Вот так вот. Хочешь научить чему-нибудь интересному или полезному, а получается как всегда. Как и у нас в детстве — «Гы! А давайте бензину в костер плеснем! А давайте старый аккум разобьем!» и тому подобное. Юрке-то пора бы уже девок не стрекать, а по углам тискать, надо бы озаботиться, подобрать ему через годик девицу побойчее…

Но ладно недоросли, ведь и у взрослых точно такое же бездумное любопытство — как у урфин-джюсовских дуболомов при первом контакте с огнем, просто потому, что отсутствует минимальный научный базис и понимание. Страшно подумать, что они натворить могут, если дать им хотя бы вольтов столб. Тут представления о природе вещей самые зачаточные и даже где-то мифологические, вон, некоторые на полном серьезе считают, что в мире помимо людей проживают псоглавцы и аримаспы.

Хорошо хоть Кассиодор со Збынеком не стеклянными палочками увлеклись, а склеенным из тонкой бумаги пакетиком кубической формы, взлетавшим к потолку после наполнения горячим воздухом. Эдак, глядишь, и до эскадры дирижаблей дорастем, лет через двести.

Про фокусы мои довели до митрополита, и преосвященный Николай возжелал меня увидеть.

— Что ты еще измыслил, сыне? — сурово вопросил мой учитель после непременного ритуала встречи с иерархом.

Волей-неволей, хоть мы во многом единомышленники, но общение с Никулой становилось реже. Сама позиция митрополита не подразумевала товарищеских отношений, да и возраст по нынешним временам у него изрядный — шестьдесят с лишком лет, остается надеяться, что он, как и многие епископы, в силу умеренности и хороших условий, протянет подольше. Еще ведь неизвестно, кто ему на смену придет, как с новым главой церкви отношения сложатся…

Но так-то Никула заметно постарел — и седой весь, и вместо того сына боярского, с которым я познакомился двадцать лет тому назад, сейчас мне предстал сухощавый старец… Я как-то раз прикинул, что ему приходится тащить и аж обомлел. Ну, церковные дела это понятно — поставления, рукоположения; исправление литургии; проверка ранее поставленных священников и дьяконов, особенно в части грамотности; суд и разбор прошений; утверждение новых приходов и монастырей; освящение и так далее. Но кроме того: все хозяйственные дела, включая недоимки с даньщиков, устроение новых промыслов, сборы положенных за митрополичий суд денег, строительство новых и починка старых церквей, их росписи… А еще переводы разнообразных текстов, их переписка и размножение в новодельных типографио, украшение книг рисунками и буквицами в лицевых мастерских, иконопись, житийные, полемические и учительные сочинения… И обязательные службы в церкви, при том, что всякое княжеское или боярское семейство стремилось крестить чад своих или отпевать покойников именно у митрополита.

К тому же, церковные структуры фактически вели прокурорский надзор — за исполнением законов, уставных грамот, за верностью торговых весов и мер. Уж не знаю, когда Никула успевал заниматься составлением латинской грамматики и первыми работами по переводу Библии. Тем более, что в последнее время все больше на его разбор попадали дрязги между двумя наметившимися течениями в монастырском устроении: землевладельцами и промысловиками.

Первые предпочитали по старинке, набирать землицы и сажать на нее смердов и холопов, то есть выступали чистой воды церковными феодалами. А вот вторые заводили промыслы помимо земли — как стекольное производство в Николо-Угрешской обители или корабельное дело в Свято-Андреевской. Надо ли говорить, что я всемерно, хоть и негласно, поддерживал вторых? Что характерно, Троицкий монастырь, стоявший на землевладении, принадлежал ко второму течению — сказывались годы селекционной работы.

Все это пулей пролетело у меня в голове, когда я глянул в потускневшие от возраста глаза старого товарища, и как-то расхотелось мне выпендриваться. Да, я тоже тащу немало, но моральный авторитет для всего княжества не я, а Никула. А во взгляде у него отчетливо читалось «Мало мне забот, так еще этот сукин сын какую-то чертовщину измыслил!».

Потому я не стал ерепениться, а просто затребовал, что нашлось под рукой и показал ему пару-тройку опытов. И не ошибся — Никула возрадовался, как ребенок, когда я достал копейку из миски или при фокусе с вилками.

— Мир Господень велик и непознан, — резюмировал книжник Никула, он же митрополит всея Руси Николай, — многое только детям и внукам нашим откроется, а многое так и останется тайным…

Он повернулся к своему столику, нашарил там пару бумаг и протянул мне первую:

— Давеча из Царьграда весть пришла. Патриархи Иерусалимский Феофан и Александрийский Филофей, а також Синод епископов матери нашей Вселенской церкви, лжепатриарха Григория Мамму Стратигопула за впадение в униатскую прелесть низложил.

Хотел было брякнуть, что опять придется на поставление в Византию посылать и каждый раз кланяться, да только здешняя жизнь давно приучила делать паузу перед тем, как высказаться. И в самом деле, сколько того Константинополя осталось? Год, два, пять? Перетерпим как-нибудь, и следующая новость в этом намерении только укрепила:

— Салтаном турским вновь стал Мехмед, сын Мурада, от роду ему восемнадцать годов.

Ольга, моя содержанка из XXI века, прямо фанатела от сериалов, в том числе от турецкого «Великолепного века», и мне волей-неволей пришлось немножко подковаться в вопросах турецкой истории — ну, чтобы дураком не выглядеть, когда она вопросы задавала. Значит, если я правильно помню, дедунюшкой Сулеймана Великолепного был некий Мехмед Завоеватель, получивший свое прозвище как раз за взятие Константинополя. Он там много чего еще к рукам прибрал, но Царьград превыше всего.

По всему выходит, этот Мехмед у кого надо Мехмед, не ошибся я в сроках падения Византии, скоро уже. А еще Мехмед, которого мне предстоит величать «братом», отличился при своем первом правлении тем, что чеканил неполновесные акче — даже при всех богатствах османов содержание янычар обходилось в копеечку. Вот они-то, недовольные уменьшением оплаты, и скинули Мехмеда. Правда, тогда был жив Мурад, победитель под Варной…

— Латиняне же, прознав о том и уповая на юный возраст салтана, вновь собирают крестовый поход на турок…

— Не выйдет, они еще не отошли от поражения под Варной, — помотал я головой.

Да и не помнил я никаких крестовых походов после гуситских. То есть может они были, да только результата не принесли и потому известны только специалистам.

— А еще, сыне, — усмехнулся митрополит, — знаешь, что латиняне удумали?

Брови мои поднялись в немом вопросе.

— В землях архиепископа Маинса некий немец книги тискать стал. Отлил граммы, нарек «литерами», собрал в строки…

Посмеялись, у нас-то типографео давно работают, сколько уже напечатано… А сколько и каких предстоит, мы как раз обсудили. И богослужебных, и учебных, и даже худлит — «Девгениево деяние». И очень прочувствовал я, что надо бы написать некий экономический учебник, самый простенький — земля и труд как источники богатства, почему выгодно разделение труда и концентрация производства, и вообще,

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

Забьем, так сказать, Адаму Смиту баки.

В этих мыслях я вернулся в свои покои, где меня обрадовали еще одним знамением — судя по всему, в степях между Днепром и Волгой нашествие саранчи. А это значит, что надо ждать набега.

Глава 13

Знамения и пророчества

Одно счастье, если они идут за зерном, то набега надо ждать не прямо сейчас, а осенью, после жатвы. На такой случай порядок действий понятен — дальняя сторожа уходит в степь, засечные линии и крепостицы вдоль Берега готовятся к обороне.

Понемногу к Брянску и Калуге, Серпухову и Коломне, Рязани и Городцу потянулись обозы, поехали группки увешанных оружием жильцов, детей боярских и послужильцев, с заводными конями в поводу.

На кремлевских подворьях толкотня, гонцы снуют десятками, в городе слухи и брожение и в эту круговерть несколько не вовремя приехали Стася с детьми — старшим Васей, девчонками и мелким Димой. Так-то визиты эти я полагал весьма нужными — чтобы Маша не закисала, чтобы дети общались, но, главное, чтобы в атмосферу московского высшего общества врывалась свежая струя.

После первых Стасиных приездов княгини и боярыни уже не считали за немыслимое участие в соколиной охоте наравне с мужьями, затем у нас привились своего рода пикники — весенние и летние «улицы» — и хороводы аристократической молодежи. Под надзором мамок, разумеется, но, тем не менее, возникла некая площадка для общения, кроме совместного стояния на церковных службах. Да и что там в храме увидишь, когда женский пол замотан в дорогие тряпки по самые брови, а поближе подойти нельзя?

В последнее время дело дошло и до осенних капустников, зимних посиделок, совместных колядок и масленичных гуляний с катанием на санях. А на ворчание ревнителей старины отвечали просто — в конце концов, если черному люду можно, то почему боярам нельзя? Чем ближе обычаи народа и элиты, тем лучше, я так думаю.

Вообще, появление переселенцев из Литвы и Новгорода заметно встряхнуло несколько застывшее и слегка отатарившееся высшее общество Великого княжества Московского. Но вносимые ими новации встречали естественный отпор, и Стася тут была незаменима. Одно дело, когда за такие непотребства ратуют лишенцы вроде Гаштольдов и прочие ссыльнопоселенцы, и совсем другое, когда великая княгиня, за спиной которой незримо присутствовал Дима — поди, поспорь с ней!

Митрополия тоже поворчала, но отнеслась как минимум нейтрально — мы же не мусульмане, чтобы женщин укутывать в платки по самые глаза и держать по теремам взаперти.

Ну и я помогал по мере сил, особенно по части фильтрации, нам ведь не нужно перенимать все скопом, мало ли чего они там успели ухватить из польских обычаев. Ручки дамам пусть целуют, против танцев никаких возражений, а вот поединки и прочие шляхетские закидоны нафиг, как-нибудь обойдемся.

Только в этот раз приезд выглядел больше похожим на эвакуацию: Стася привезла письма и отчеты, из которых явственно сквозило новой войной на западе.

Головня-то, который совершил круго-Скандинавское плавание, успел проскочить Ригу и ливонские земли в аккурат до вспышки давно тлевшего конфликта между Орденом и архиепископством. Вот уж точно, «двум медведям в одной берлоге не ужиться», и они там бодались за власть над городом и окрестными владениями. Ландмейстер Финке, из вестфальской партии, которую мы поддерживали, и в которую входили Димины кореша Книпроде и Гейдель, едва успел путем сложнейшей интриги протолкнуть на рижскую кафедру своего человека, и немедленно помер. А «свой человек» Сильвестр, как только почуял, что его больше никто за загривок не держит, мгновенно сцепился с новым ландмейстером фон Менгденом.

В свару тут же влезла примолкшая было партия рейнландцев, а также «Прусский союз» — оппозиция ганзейских городов и духовенства, пытавшаяся ограничить власть тевтонцев и ливонцев. Естественно, что в этом им всячески помогала Польша.

Рейнландцы хотели власти, пруссаки свобод, поляки придушить Орден, Орден придушить архиепископа, архиепископ добиться независимости епархии от Ордена… Дело дошло до натуральных уличных боев в Риге, которые случились недели через две после отъезда Головни в Полоцк.

Но каков Илюха молодец! Быть ему вскорости боярином — брат мой Генрих торговую компанию утвердил, заинтересованные люди нашлись. И пусть король скоро кончится, но компанию уже так просто не сковырнешь.

Откуда знаю, что кончится?

Помимо Ольгиных сериалов, я еще и в театры таскался — жена, пока из России в Прованс не умотала, изображала повышение культурного уровня (хотя прежде всего ей требовалось блеснуть в свете на премьере). А Вильям наш Шекспир накропал десяток пьес-хроник, в том числе вот про этого Генриха VI. Перекладывали их на русский асы первой величины, переводы в театрах ставили часто и обширно, вот некоторые я посмотрел и даже немножко запомнил.

Шекспир, конечно, многое приврал и переврал, но основные вехи не тронул: вроде бы именно сейчас Англия, едва просрав Столетнюю войну, вступает в развеселый период своей истории под названием «Война Алой и Белой розы». Так что пусть режутся, глядишь, наследники мои Ричарду III помогут и малость историю перенаправят.

Кораблей, правда, Головня не сторговал. Но зато девяносто три рубли потратил не зря, образовался у нас канал поставок олова и свинца через Андреевск… Кстати, почему город стал Андреевском, а не Архангельском, который, по моим прикидкам, располагался на том же месте, я так и не понял. Но уж как вышло, я тут совсем ни при чем.

Стаська, приятно округлившаяся с возрастом и щеголявшая в легкой душегрее на беличьем меху поверх платья зеленого аксамита, начала с главного:

— Дима просил передать, что поляки, сразу после «вечного мира» с нами, заключили союз с Кичи-Мухаммедом.

— Та-ак…

Расклад-то очевидный — враг моего врага мой друг. Если мы с Орденом и Крымом, то поляки однозначно с остатками Орды, ушедшими под Кичи. Мы это предполагали, но не ожидали, что паны сработают так быстро. Что-то ученики Никифора Вяземского недоглядели, где-то сумели послы проскочить незаметно…

— Куда поляки пойдут, неведомо, — продолжала Стася, — но вдоль рубежей польские и литовские украинные люди каждую седмицу набеги чинят.

— Братец-то отвечает?

— Отвечает, — поджала губы невестка, — Глинские и Вяземские Овручскую волость пустошили.

Ну да. Налететь, пограбить, скрыться. Сегодня ты, завтра тебя. Прибытка никакого, сплошное разорение, зато движуха! Причем в этом мельтешении проглядеть реальный удар ничего не стоит.

— Воеводишку под Клецком полонили, он Диме баял, что круль сильно против, но кто ж его слушать будет? — она поудобнее устроилась на креслице с мягким кожаным сиденьем.

Тоже верно — Казимиру сейчас Орден костью в горле, вон, даже английскому королю писал, чтобы в обход торговать. Оттого и «Прусский союз» поддерживает, оттого ему и покой на нашей границе нужен, чтобы с тевтонами и ливонцами разобраться.

— Княжата, что земли свои потеряли, сильно злобятся и родню свою польскую подначивают.

— А сами поляки?

— Владислав Равский, из Пястов, помогает, хочет в крулевский замок на Вавели на их спине въехать, — показала мелкие ровные зубки Стася. — А Дубовицкие, Олельковичи пинские, да Иван Кобринский тому рады, все мечтают свои волости вернуть.

— Казимир что?

— Сам прочитай, — Стася открыла нечто, похожее на дамскую сумочку и отдала мне пачку писем, среди которых выделялась парочка с королевскими печатями красного воска.

Казимир, как и предполагалось, клялся в вечной дружбе и намекал, чтобы ему не мешали разобраться с Данцигом. Вот и пойми, что там будет — король смотрит на север, а пограничная вольница на восток. Кстати, ничуть не хуже вариант — у немцев замятня, нам они помочь толком не смогут, а вот мы остаемся против Казимира и Кичи-Мухаммеда, правда, с Гераем… С венграми, что ли, договориться, чтобы поляков понервировали? Да только там тоже бардак, верховодят Хуньяди и Цилли, никак мадьяры с немцами власть в стране не поделят… В Чехии тоже непросто — остатки гуситов до сих пор дают жару, рулит ими пан Иржи из Подебрад, будущий король (если я правильно помню свои экскурсии по Праге).

Черт, как все это некстати!

Да когда война была кстати…

Внизу взревели песню, да так, что Стася вздрогнула. Я прислушался — Волка узнаю, Ремеза узнаю, а еще кто? Но тут мои на секунду замолкли, оставив солировать третьего…

— Господи, это Ипатий, что ли? Его-то ты зачем привезла?

— Вот уж не привозила! — фыркнула Стася. — Сам увязался, да так и протопал всю дорогу пешком.

Ох, едрена корень, только этого прохиндея мне и не хватало!

На следующий день я собрал в кучу младое поколение и потащил на Пушечный двор, где у рындецкой школы нынче занятия. Пусть племянничек вливается, ему все время, что будет в Москве, предстоит в ней заниматься. Ваську, конечно, уму-разуму в Полоцке и Витебске учат, Дима старается, но у нас тут все-таки более системный подход.

Пока ехали по городу, все глазели на воев городового полка, конных детей боярских, поместных, а как выбрались за стены, начали гостя выспрашивать:

— А что ты в Смоленске да Витебске делаешь?

— Девок валяю, — важно зашел с козырей Васька.

— Врешь! — ахнул Юрка.

— Вот те крест!

— А мы зато из пушек стреляли! — попытался перебить впечатление Ванька.

— А у меня вот чо есть! — и племянничек вытащил из седельной кобуры пистоль.

Настоящий пистоль, усохни моя душенька! И не колесцовый, а с ударным замком!

— Так, хватит величаться, дай-ка сюда, — воспользовался я служебным положением и заткнул оружие за пояс.

— Туда с огнестрелом нельзя, — пробурчал Юрка,

— А сам-то, — кивнул на меня Васька.

Я обернулся в седле:

— На Пушечный двор с пищалями нельзя никому. Мне можно.

Пока рындецкую школу таскали по мастерским (впрочем, отроков больше интересовали рассказы Васьки, чем чудеса техники), я с механикусами разглядывал пистоль. Нормальный такой пистоль, уровень XVII века. Штучное изделие, тонкая ручная работа.

Порой я Диму не понимаю — зачем? Вещь, безусловно, статусная, и в острый момент может спасти жизнь… Но мне кажется, что острых моментов нужно попросту избегать, а вместо одного ствола, потратив такое же время, усилия и ресурсы, можно было сделать пять, если не десять, широких ткацких станов. Ей-ей, толку больше выйдет.

Молодежь тем временем продолжала меряться крутизной, понемногу сходя на позиции «А вот у моего бати…», но в какой-то момент рациональные аргументы закончились, и за углом сруба вскипела драчка. Рынды мгновенно разделились на две партии и дрались от чистого сердца — наследнику фингал посадили, племяннику нос расквасили, порваных одежд и затоптанных шапок не считали.

Считали розги — каждому решением Феофана всыпали по десятку, как только я сдал эту шоблу в руки космитораса. Оттого лекцию мою о политэкономии слушали со всем вниманием, хотя и шипели, когда неудачно ерзали на сиденьях.

— Земля сама, без вложенного в нее труда, не родит, — объяснял я вроде бы очевидное.

Княжата и боярчата постарше солидно кивали — знамо дело, надо смердов на землю сажать!

— А труд может принести прибыток без земли.

— Это как же? — вылез глазастый мальчонка, кажется, из Стародубских.

— Так на промыслах же. Там ведь не сеют, не пашут, — улыбнулся я.

— Но промыслы хлебца не дают, а без хлеба никто не труждается! — опять возразил глазастый.

Толковый парень, надо приметить.

— Все так, но прибыток с промыслов вернее, поскольку ни от хлада, ни от дождей, ни от саранчи, — я нахмурился, вспомнив ситуацию в степи, — не зависит. А урожай может и на корню сгнить.

С мальчишками легче — они Зелейный и Пушечный, Хамовный и Соляной дворы живьем видят и с самого юного возраста впитывают понимание, что вотчина, при правильном подходе, может дать много больше, чем просто сколько-то мер зерна с чети. А я их в этом понимании всемерно укреплял — пусть высшее сословие у нас коммерции не чурается. Рассказывал о разделении труда, о концентрации производства, о том, почему это выгодно — буквально на пальцах. Самое горе, что даже терминов еще нет, все приходится самому изобретать. Хочешь рассказать об основном или оборотном капитале — юзай греческие «кефалио», хочешь о промышленности — говори «виомехания».

— Возьмем, для примера, лесопилку.

У большинства тут же загорелись глаза — еще бы, такая штука прикольная! Вода пилы двигает! А доски — дорогущие!

Вот на этом интересе мы, по сути, написали образцовый бизнес-план — сколько стоит поставить лесопилку, какова производительность, с какого количества полотен содержать ее выгоднее, чем терщиков с ручными пилами, ну и так далее. Пусть ребятки учатся бизнес строить.

И задачки в цифирный курс Феофану я такие же подкидывал — типа «Некий купец продает за месяц товар с прибылью в третью долю и всю выручку вкладывает в товар же. Сколько прибыли он получит за три месяца?» Разом сложный процент научатся вычислять, получат понятие об обороте, и запомнят, что деньги должны работать, а не в скрынях лежать. А самые умные сообразят, что у купца еще и накладные расходы учитывать надо.

Может, создать еще и торговую сколию? Подкинуть идею Ховриным, Шиховым, Бибиковым и прочим, пусть скинутся и обучают отроков. Здесь же, в Спас-Андронике.

Когда возвращались, завернули на Кучково поле, посмотреть на маневры пушкарей, а уже у въезда на Торг по Дмитриевской улице, я опять услышал слитный рев Ипатия, Волка и Ремеза — так и есть, загуляли у Козели. Как его Дима в руках держит, ума не приложу, не иначе, животворящими пенделями. К «человеку духовного звания» тут за день целая очередь выстроилась за благословениями, будто к чудотворцу какому, на что весьма косо смотрел Никула. Я подкинул ему идею рукоположить юрода в дьяконы, но сам Ипатий уперся рогом и пошел в отказ. Ну да, в сане он мгновенно попадет в юрисдикцию митрополии, а так вроде как сам по себе, вольная птица…

Список гостей не ограничился Стасей и проезжими на Берег князьями — по Волоцкой дороге примчался Гейдель, главный казначей Ливонского ландмейстерства. Должность он унаследовал от покойного дяди, на мешках с деньгами заматерел, раздался вширь, но сохранил ту же рыжую морду, конопатую и с носом картошкой. Хорошо хоть его Питером крестили, а не Антоном, хотя насчет лопаты и деда ничего не скажу, не знаю.

Заночевал Гейдель на Ливонском дворе, а с утра явился с рабочим визитом.

— Либер фюрст, — начал он после положенных реверансов на вполне приличном русском, — за вами должок.

Я нахмурился и наклонил голову — не помню такого! Все расчеты ведем строго, просрочек нет, какой еще долг?

— Большой, либер фюрст, я бы даже сказал, изрядный. Вместо того, чтобы повесить, вы всего лишь выгнали из города эту сволочь Шельде!

Перед глазами тут же встал кривоногий упитанный ратман.

— Этот поганец, — по лицу казначея пробежала тень, — пролез в рижский рат, а ныне, при поддержке преосвященного Сильвестра, стал одним из четырех бургомистров!

Я только пожал плечами:

— Ваш ратман, вам и судить. И, положа руку на сердце, Питер: разве вы бы первый не заявили протест, вздерни я тогда Шельде на воротах? Так что насчет должка вы, пожалуй, погорячились…

— Знаю, — махнул рукой Гейдель, — считайте это неудачной шуткой.

Ну да, ну да. Не выгорело — шутка, а выгорело — честная предъява, будьте любезны рассчитаться.

— Только дело идет к противостоянию вокруг Риги, и вот что мы подумали…

План «вестфальских» был прост и прям, как кувалда: выпросить у нас взаймы десяток орудий и тем припугнуть «рейнских». Чисто две бригады делят сферы влияния, хорошо хоть меня не зовут разруливать непонятки, на это у них папа римский имеется.

Но в качестве ответного жеста Гейдель предложил учредить совместную компанию, по аналогии с англичанами. То есть нам приоткрывалась калиточка если не в Ганзу, то в обход нее.

Собрались воеводским советом во главе с Палецким, прикинули — вроде хватает сил на отражение татар, да еще Пушечный двор взял повышенные обязательства отлить пять орудий дополнительно…

Гейдель уехал с обозом и увез запрошенный десяток стволов.

Ближе к осени полыхнуло на западе — гонец привез весть, что поляки с наворопа захватили Минск. Дима страшно ругался и грозился перевешать допустивших такое воевод, но война разгоралась, и заваливших службу пришлось ставить в строй.

Ипатий, как только услышал, немедленно засобирался вдохновлять войско, но перед тем вся банда решила устроить отходную.

Ну и устроила…

Утром мне доложили, что вои, которых стянули в Москву, поодиночке расползаются и валят на запад.

— С какого хрена???

— Пророчество было…

— Какое??? Чье???

— Ипатия…

— Где эта сволочь???

Глава 14

Скорая татарщина

Ипатий в бессознательном состоянии дрых в холодных сенях. Будучи разбужен, невнятно мычал, не помогли и два ведра студеной воды на голову, только крякнул и встряхнул космами.

— Что ты там вчера напророчил? — вздернул его за грудки.

С таким же успехом я мог трясти мешок с зерном — у Ипатия только голова болталась, но в разум он не приходил.

— Отливайте, пока не очухается! — бросил я тело, плюнул и вышел.

Город гудел. Точно сказать, что там вчера выдал этот придурок, не мог никто, но общий смысл сводился к тому, что надо срочно и всем миром ввалить люлей полякам, иначе страну постигнет гнев Божий, мор, глад, двенадцать казней египетских и погибель рода человеческого. А кто пойдет, тому отпущение всех грехов.

Поскольку духовный авторитет юрода стоял на небывалой высоте (еще бы, при таком послужном списке и при нашей пиар-помощи), началось натуральное дезертирство: те, кто был назначен оборонять Берег, всеми правдами и неправдами сдергивали к Диме, бить поляков.

Дело, безусловно, нужное и полезное, но не в такой момент!

Вся наша мобилизация пошла к едрене фене, хватаешь такого анику-воина — куда, мать твою? Тебе в Коломне предписано сидеть! А он смотрит остекленелыми глазами и бубнит «Надо построить зиккурат! Надо построить зиккурат» и сам так по шажочку, по шажочку сдвигается в сторону Смоленска.

Свиньи, а не верноподданые!

Ипатий, скотина такая, когда проспался, вообще ничегошеньки не вспомнил! Дескать, пил, гулял, песни орал — это было. Пророчество? Какое пророчество? Знать не знаю, ведать не ведаю! Причем не врал, что характерно.

Людишки тоже хороши, чего уж там. Навешали им лапши на уши, а они и рады, религиозное сознание во всей своей красе и славе. Нет, в целом вещь неплохая, очень повышает единство, стойкость и тому подобное, но сейчас-то что делать?

Буквально за шкирку выпихнул Ипатия на Соборную площадь — пророчествуй, сука! Пророчествуй, что здесь тоже можно отпущение заработать! Юрод от моего вида проникся и гудел во всю мощь, да только, как в детстве говорили, «первое слово дороже второго». И чувствуется, когда человек от всей души вещает, а когда из-под палки.

— Ты-то куда смотрел? — набычился я на похмельного Волка.

Ремез, гулявший с ними третьим, благоразумно предпочел сныкаться где-то в глубинах терема и на глаза мне не показывался.

— Да я… — растопырил ладони молочный братец.

— Головка от торпеды! — рявкнул я в ответ. — Нажрались да начали нести, что в голову взбрело! Короче, тебе от митрополита епитимья, три года хмельного в рот не брать.

— Да как… — у Волка аж глаза-щелочки раскрылись.

— А вот так, — злорадно припечатал я.

Пока там Ипатий по Москве шатался с контр-пророчеством, пока оторванный от своих забот митрополит молебны организовал, пока князья да бояре своих воев встряхнули, пока новость о втором пророчестве, опоздав на два дня против первого, добралась до Берега…

В общем, от трети до половины войска как корова языком слизнула.

Вот так вот — замкнуло в башке у одного раздолбая, и мы теперь с голым задом перед набегом, Орда-то уже стронулась.

Планы все полетели к черту, оставалось только бегом-бегом забивать города в осаду. Надеяться на молодость и неопытность царевичей Махмуда и Ахмата, сыновей Кичи-Мухаммеда, не приходилось — в степи взрослеют рано, да и старших советников у них хватает.

Потекли обозы в крепости и на север, прятать самых ценных специалистов и оборудование, пустели деревни. Люди, не отвыкшие еще от татарских набегов, быстро и привычно собирали и увязывали в тюки лопоть, иконы, ковань и прочий скарб, гнали надрывно мычащую скотину и уходили в леса. Там, в непролазных чащобах, отсекали последние тропки завалами из срубленных вперехлест деревьев с заостренными сучками.

Жгли хлеб.

Жгли там, где не успевали вывезти или закопать, жгли со слезами, лишь бы не достался татарам.

Семью я отправил в Углич и даже перекрестился — после того мятежа, вернее, после той размолвки, что-то у нас с Машей никак отношения не налаживались, спали по-прежнему раздельно. Она только кивнула, резко развернулась, смахнула пару листов ветром от подола, и ушла собираться, а вот Васька уезжать отказался наотрез:

— Мне пятнадцать, я воин!

— Не пятнадцать, а идет пятнадцатый.

— Я буду драться, как все!

— Вот я сейчас кому-то по заднице всыплю…

Но Васька уперся и смотрел так, что я махнул рукой — обидится ведь на всю жизнь, да еще на Юрку перенесет, а нам в семействе одной свары за глаза хватило. Пусть за весь феодализм Йорки с Ланкастерами отдуваются и режут друг друга.

Услышав, что Ваську оставляют (а он немедленно похвастался), загундели мои, но с ними разговор короткий, что у меня, что у Маши не забалуешь. Так что кони борзые увезли княжеский поезд с барахлом, слугами, припасами и прочим по Троицкой дороге.

Мне все время Кремль казался тесным — по сравнению с XXI веком и широко расставленными крупными зданиями Сената, Арсенала, Кремлевского дворца, Дворца съездов, с полностью свободным от строений Тайницким садом. Ныне же это не музей, не парк, а обычный средневековый город внутри крепостных стен. Вот как сохранились в Европе узкие улочки — так сейчас и в Кремле переплетение проходов между монастырями, дворами князей, бояр, митрополита, между конюшнями и подворьями дальних обителей… И в эту тесноту набилось вдесятеро больше народу, да еще со скотиной!

И всех надо напоить, накормить, разместить, обогреть, приставить к делу.

Посадские еще ладно, а люд из окрестных сел и деревень скученной жизни не обучен. Даже если они будут просто справлять малую нужду возле крыльца, как привыкли у себя — так за пару дней весь Кремль зассут!

Воинов не хватает, но ведь надо и внутри за порядком глядеть, чтобы, например, не разожгли костер в простоте душевной — еще не хватало без всякой осады самим все на хрен спалить.

Городовые бояре разбили пришлых на сотни и приписали их к башням и пряслам на помощь обороне. Из нестроевых посадских отобрали людишек потолковее, поверстали в стражники и кое-как наладили внутреннюю жизнь.

Но все равно сумятица и неустроение. Выходишь с парадного крыльца, а тут баба корову доит и только рот раззявливает — гы, князь! И лепешки коровьи валяются неприбранные.

Но ниче, денек-другой и пообтешутся.

А еще по всем клетям и подклетам шебуршение — прятали ценности. Закапывали крынки с московскими копейками, с доставшимися от матерей серьгами, создавали задел для будущей исторической науки. Нетушки, хрен археологам, лишим их такой радости, не сдадим Кремль!

Во всяком случае, на людях я именно такое настроение демонстрировал. А внутри грызли червячки — а вдруг нет? Тем более вои, да прочие, кто мог носить оружие глядели сумрачно — одни потому, что их не пустили избывать пророчество, другие потому, что отлично понимали, чем все это может кончиться.

Только Федька Палецкий-Пестрый с Басенком как заведенные мотались по стенам, носились между Кремлем и Спас-Андрониковским городком, проверяя, правильно ли сложен порох, готовы ли котлы для смолы и кипятка, натасканы ли камни, верно ли расставлены пушки…

Палецкого ратные знали и любили, мало-помалу оборона оживала, десятские застраивали попавших под команду, караулы менялись, дозорные таращили вдаль зрительные трубы, в Кремле складывался хоть и кривенький, но порядок.

На всех поварнях кипели котлы с юшкой, каждый получал ломоть хлеба и миску похлебки. Митрополит велел всякий час держать церкви открытыми, дабы каждый мог помолиться, и храмы отнюдь не пустовали, заполняясь по преимуществу бабами и детьми. А мужики укрепляли оборону — где ров подновляли, где лишний дом на посаде раскатывали по бревнышку, чтоб стрелять не мешал, где наскоро рубили навесы и нары… Даже в казалось бы новом Кремле, которому и десятка лет еще не стукнуло, нашлось куча мест, требующих ремонта, от кровли боевых галерей до переходов в башнях.

За Федькой или Басенком, как привязанный, следовал племянник — я отпустил его под клятву, что как только закроются ворота, он будет безотлучно при мне.

Пока впопыхах готовились, Орда проскочила вдоль Цны, мимо Пронска и Тулы, прямо на окский Сенькин перелаз и устремилась к Москве.

Если считать, что им нужно зерно, то логично — Житный двор именно в Москве, запасы многих князей и бояр тоже, а попутно, если взять город, можно принудить непокорных урусов выплатить выход за последние десять лет, да набрать полона, да пограбить…

Последнее мы, сколько могли, затруднили, вплоть до того, что всем попам Никула настрого приказал увозить, закапывать и прятать все мало-мальски ценное. Потому татары почти сразу, со злости, подпалили Занеглименье, Замоскворечье и Китай. Кремль затягивало черной гарью, в дыму вдоль Неглинки скакали степные всадники в косматых малахаях, жадно глядя на торчащее за краснокирпичной стеной золото — маковки церквей и кованые прапорцы-флюгера на теремах.

Главные силы Ахмат привел к вечеру.

Всю ночь по верхним ходам стен топала стража, вглядываясь сквозь боевые ставни меж зубцами на костры, которых вокруг крепости с каждым часом становилось все больше. Ржали кони, ревели верблюды, стучали топоры, догорал посад.

Время от времени небольшие отряды подскакивали ко рвам и выпускали десяток-другой стрел туда, где на стене виднелся огонь фонарей или факелов. Убитых за ночь случилось всего трое, но в напряжении держали, а с утра татары полезли на приступ.

Лучники подняли в воздух тучу стрел, в ее тени спешенные татары закидывали ров, волочили лестницы. В Кремле ударили в набат, вдоль стен пошли митрополит с попами, распевая псалмы и молитвы.

Я взобрался на угловую Собакину башню, на самую верхотуру, откуда просматривались стороны вдоль Неглинки и вдоль Торга, третья сторона была безопасна — прикрывала река. Со мной влез только Волк, на площадке ниже сгрудились рынды и среди них Васька Шемякин, которому я настрого наказал от меня не отходить.

Татары перли густо, особенно из Китай-города, где им быстро удалось преодолеть ров, самый неглубокий из всех. Стукнули приставленные лестницы, снизу дружно ударили лучники и вверх, сжимая сабли и копья, полезла пахнущая овчиной и бараньим жиром масса.

На прясле, примыкавшем к Глухой башне, приподнялась на жердинах кровля, под нее с дружным хеканьем подсунули здоровенное бревно, ррраз — и отпустили вниз.

С грохотом и треском, под крики полетевших вниз татар, бревно поломало три лестницы. В ответ жахнула одна из немногих ордынских пушек и разнесла в щепки боевой ставень.

Страшный вопль пронесся над торгом — у Никольской башни вниз, пачкая доселе чистый кирпич, через стену плеснули смолу. Несколько фигур в заляпанных черным бронях с воплями катались по земле, и только один догадался броситься прямо в незаваленное место рва, в воду.

От Никольской и Фроловской башен по взмаху прапорца бахнули картечью вдоль стены пушки, следом громыхнули орудия из печур у Троицких и Боровицких ворот. Над всем кремлем стоял неумолчный ор — лили кипяток, швыряли камни, жердинами отпихивали лестницы, кололи копьями визжащих басурман, отбиваясь от самых ловких, забравшихся выше всех, но царевичи гнали и гнали своих людей на приступ.

— Айда к Фроловским, — я двинулся к лестнице вниз, за мной потянулись Волк, Васька и рынды. — Что-то за ними кутерьма нехорошая.

Бегущий князь в мирное время вызывает смех, а в военное — панику, но это если увидят. Так-то все на стенах и под стенами заняты по самое небалуйсь, им недосуг разглядывать, кто это пронесся мимо, позвякивая доспехами.

У Никольской башни мы чуть не оглохли — татарам свезло прорваться по мосту через ров к воротам, но Басенок почуял слабое место и подогнал туда легкие пушечки и пищальников. Вот они разом и пальнули, с верхнего, среднего и подошвенного боя, отчего всю башню, стены окрест, площадку у колодца и половину прилегающих дворов густо затянуло белесым пороховым дымом.

С Глухой и Фроловской башен ордынские пушки снесли кровли, но на этом успехи и закончились — из бойниц огрызались огнем, все осадные лестницы валялись поломанные внизу, вперемешку с телами убитых и раненых. Но снизу, ругаясь и ярясь, били лучники, гудящие стрелы иногда пролетали в бойницы. Вскрикивали раненые, один вой неудачно выглянул между зубцами, зашатался, сделал пару неуверенных шагов и рухнул через невысокий внутренний парапет вниз, на землю. Из глазницы у него торчало древко оперенной стрелы, наполовину вошедшей в череп.

На пряслах между Набатной и Тимофеевой башнями шла сеча — татары закидали ров остатками горелых бревен посада, напористо перелезли и уже рубились на заборолах.

— Вперед! — заорал я, заглушая собственный страх, и рванул саблю из ножен.

Мы взлетели по лестницам к зубцам стены.

Лязгала сталь, под страшными ударами вминались и трескались шишаки и панцыри, но снизу лезли и лезли. Я мельком глянул сквозь зубцы — почти у самого рва верхом на коне орал и размахивал саблей разодетый в дорогие одежды мурза, подгоняя в бой свое воинство.

К Тимофеевой ордынцам пробиться не получалось — там во лбу русского клина шел громадных размеров детина, раскидывая штурмующих, как щенков.

Оттого весь удар пришелся в нашу сторону.

— Алла! Алла! — нас выдавливали к башне.

Ровно до того мгновения, когда ратные разглядели меня.

— Князь! Князь!

— Москва!!! — заорал я что было мочи, и мы неожиданно ломанулись вперед.

Одновременно с Набатной у нас за спиной грянул залп, и того мурзу вместе с половиной свиты снесло с коней.

Звенели сабли, густо матерились ратные, русские и татары сцеплялись насмерть и так, в обнимку, ломая жерди парапетов, рушились вниз. Там уже набегали мужики с дрекольем и забивали татар.

Вонища в схватке стояла первостатейная — пропотевшие поддоспешники, оскаленные пасти с гнилыми зубами, из которых к тому же несло бараньей похлебкой с чесноком, разрубленные тела со всеми кишками и дерьмом…

А мы перли и перли, пока не сбросили вниз последнего чужака и не сошлись с теми, кто наступал от Тимофеевой башни. Только тогда я признал в детине молотобойца Никешу, тоже ощерившегося в радостной улыбке:

— Княже!

Последние татары кинулись от стены в отступ, подгоняемые выстрелами и едва успели утащить тело мурзы, от которого остались в основном сапоги и кровавые шелковые тряпки.

Я скинул шлем, утер пот дрожащей рукой и пересчитал своих — Волк, Петька Ходкевич, Сенька Чарторыйский, сын Палецкого Федька Пеструха…

— Где Васька??? — меня как подбросило, хотя только что я едва стоял.

— Так это, — недоуменно махнул рукой Ходкевич, — у Басенка остался, при пушках…

— Выпорю мерзавца!!!

— Кого, Басенка? — выпучил глаза Сенька.

— Ваську, стервеца, ему же наказано было не отходить!

Внизу, в церкви Воздвиженья у Ховриных ударил колокол, стали слышны пение монахов с подворья Кирилло-Белозерского монастыря и разноголосый бабий плач.

Мы метнулись обратно к Фроловским, нашли Ваську невредимым, я на радостях выписал ему подзатыльник и обещал двадцать горячих за небрежение приказом.

Татары продолжали давить, но уже без прежнего азарта и через шесть часов приступ сошел на нет.

— Отобьемся! — уверенно заключил Федька, отстояв благодарственный молебен в Успенском соборе.

Басенок угукнул, и я с ними согласился — пушки есть, пороховое зелье тоже, воеводы крепки, ратники, горожане и собранные за стены окрестные жители надежны… Одна проблема — сущее столпотворение в Кремле. Я только и прикидывал, что делать, если осада затянется надолго… Зерна и скотины у нас в избытке, вода есть, а вот с дровами на такую кучу народа не очень, наверное, придется раскатывать и жечь постройки, вопреки моему же запрету на открытый огонь.

Мы сочли дневные потери — умеренно, часть пораненых уже вернулась в строй, в том числе Никеша, которого, как оказалось, зацепило в свалке. А вот Гриша Кривой Кошель, мытарь и доглядчик, полег у Никольской башни. Теперь думай, кого ставить на его место, чтобы не обидеть остальных и чтобы человек был надежный…

Вечером по стенам прошелся Ремиз, распевая, по своему обыкновению похабные частушки, в этот раз про татар. В наступивших сумерках ордынские лучники уже не могли бить точно, как днем, и потому Ремез несколько раз бесстрашно влезал прямо между зубцами, под боевые ставни, и размахивал вынутым из порток срамом, насмехаясь над осаждающими. В ответ неслась ругань и неметкие стрелы, Ремеза поддерживали пищальники, так и дождались ночи, переругиваясь и грозясь.

— А давай их пугнем? — предложил Федька.

— Угу, как ежа голым задом, — скривился я.

— Не, смотри: они сюда изгоном пришли, нигде боя не имели…

— И что?

— Да то, что они не знают, куда войско делось! Если мы устроим трезвон и пальбу, то могут подумать, что Шемяка с войском подошел!

— А толку-то? — я все никак не мог уразуметь смысл пугания.

— Ну, спать не дадим…

— Ага, а сами, значит, дрыхнуть будем.

— Не, мы на вылазку пойдем. Тогда точно напугаем.

— Бог с тобой, делай, как сочтешь нужным, — в конце концов, полководец и стратег у нас не я, а Федька, ему видней.

Треть ночи прошла в приготовлениях

А потом взревели трубы, во всех кремлевских церквах ударили в колокола, а по всем трем мостам на Торг выкатились многостволки, расчистившие путь Федькиным конным. Как уж он сумел подать известие в Спас-Андроник, тоже крепко державшийся в осаде, не знаю, но оттуда донесся не меньший шум.

Всадники, со свистом и гиком порубав сколько-нито татар, вернулись под прикрытие артиллерии, а Басенок еще врезал навесом из самых больших пушек — успел, шельмец, построить под них наклонные подставки!

Паника разыгралась знатная, в татарском стане вопили как бы не громче нас и палили в белый свет, как в копеечку. Дудели зурны или как их боевые дудки называются, били барабаны, орали десятники и беки, от опрокинутых котлов столбами вставал пар, а огонь под ними перекинулся на юрты и палатки…

К утру, обозрев округу в подзорную трубу с башен, воеводы порадовали, что царевичи, бросив обоз и стан, бежали. Остались только несколько сотен — жечь костры, да пускать в город тяжелые стрелы. Раздухарившиеся конники тут же метнулись за стены, рубить и ловить прикрытие.

— Бежали вброзе, с великим соромом, гонимые гневом Божьим, — подвел итоги скорой татарщины Палецкий.

— Все по пророчеству Ипатиеву свершилось, — довольно усмехнулся утром Волк, но тут же заткнулся, увидев мои осатанелые глаза.

Зла не хватает, пророк, мать его!

Но в целом, все не так уж плохо — город устоял, зажиток сохранили, зерно спасли, людей в полон угнать не дали, и можно считать, что мы отделались малой кровью.

Если бы не шальная стрела, пробившая горло Васьки.

Глава 15

Слуцкая война

Всю жизнь недоумевал, когда в фильмах и книгах герои мучались над составлением похоронок — война же, какие, к черту, эмоции? Стандартное извещение, все давным-давно известно, «пал смертью храбрых», число, подпись.

А тут пришлось писать самому. Как, ну как сказать самому близкому мне в этом веке человеку, что его сын убит? Что я недоглядел, не успел ухватить за плечо и удержать, когда Васька метнулся с конными рубить татарский арьергард?

Изнывал, скрипел пером, зачеркивал, комкал и выбрасывал… Бумаги извел — страсть сколько, но за два дня накорябал только пару строк.

Душу терзала горькая истома, и я малодушно прятался от нее за делами, которых после набега прихлынуло море разливанное.

Народишко из города бегом-бегом расходился по своим селам и деревням, чтобы успеть до холодов починить или наново отстроить порушенное да сожженное. В Кремле тут же сделалось пусто и невероятно просторно, но вид имело самый неприглядный, все надо было приводить хоть в какой порядок до приезда великих княгинь из Углича.

Великокняжеский двор сжирал уйму внимания, один только учет истраченного за время осады на обустройство и прокорм людей не оставлял времени ни на что остальное. Я очевидным образом не вытягивал и только обалдевал — как Маша-то ухитряется со всем управляться?

Сад у житного двора сверкал обглоданными, а кое-где и поломанными стволами, и каждая улочка под стеной — проплешинами от костров, на которых грели смолу, кипятили воду или же варили похлебку. А мусор? От осады, от тесного сидения в крепости тысяч людей и несчитанного числа голов скотины, от пробитых и горевших на приступе деревянных кровель, ставень, ходов и лестниц, его появились просто горы!

Отчаявшись, я бросил вникать в росписи двора и отчеты чашников с ключницами — все равно сейчас проверить толком не смогу, так что хрен с ними, даже если что и прилипнет к рукам, то на фоне общего разорения это немного. Понятное дело, что каждый из слуг и дворских себя не обидит, но рамки были мной и Машей установлены твердо, и за жадность выше меры могли не только кнутами на конюшне шкуру со спины спустить, но и чего похуже устроить, вплоть до потока и разграбления.

Только и приказал все вымести, вычистить и вымыть, чтобы хоть похороны Васи прошли не посреди колоссального бардака. А сам носился вскачь между моими селами, загородным двором, Спас-Андроником — лишь бы подальше от проклятого письма.

Везде уже стучали топоры, плотники поправляли заборы, дворники сгребали и грузили на телеги тот мусор, который не мочно было сжечь в печах. Восстанавливали и поправляли не только свое, но общие мостовые, колодцы, конюшни… Драили церкви, в кои при осаде на непрерывных службах натащили на ногах немало грязи — число прихожан-то внезапно умножилось, служки не успевали прибираться.

В посад, где множество людей осталось без крыши над головой, неостановимо пошли обозы с лесом. Кто мог — рубили себе новые дома, а для неимущих я приказал ставить на зиму общие бараки. Понемногу на закопченных и погорелых улицах разбирали обугленные остовы, меж них зажелтели свежеошкуренные бревна. В немногих каменных церквях ставили леса для изографов — расчищать и подновлять покрытые сажей после татарщины росписи.

На Яузском городке, глядя на опаленные и кое-где пробитые дубовые стены Политекнио и стоявшие неприступно на холме каменные башни Спас-Андроника, спросил у Кассиодора:

— Как отбились?

— Пушками, княже, все больше пушками, — потеребил седеющую курчавую бороду механикус. — Пороха много стратили, а когда совсем худо было, Збынек в пороховой амбар с фитилем пошел, чтобы не досталось басурманам.

Чех только скупо улыбнулся.

— Людей много побило?

— Мастеров никого, почти всех успели отправить в Ростов. Одна мастерская погорела, не успели затушить, за месяц поправим.

— Добре. Запускайте работу, коли нужно что, говорите, а я поехал.

Конвой привычно вытянулся в две вереницы вдоль дороги, по которой тянулись телеги и возы. Пропуская их, рынды и постельничие порой сталкивались и звякали стременами, но уже перешучивались с возчиками, да они отвечали тем же.

По дороге проверили Соляной двор, Варьскую и Великую улицы, где распоряжались городовые бояре, на ходу решили, кому какая помочь нужна. Но вся эта круговерть не спасала от тяжелых мыслей — как написать Диме, что сказать Стасе. Еще наверняка найдутся сволочи, что припомнят отравление Юрия Дмитриевича, повесят на меня и начнут нашептывать Шемяке, что его крестный брат решил потихоньку извести все галицкое семейство…

Сквозь стук топоров и разъезженные до состояния болота улицы мы добрались в многострадальное Воробьево.

Татары сожгли все.

— Мельницы, — чуть не рыдал тиун, — мельницы все дотла, одно погорелое место! Только отстроили, а они…

Он утер шапкой чумазое лицо, собрался и продолжил:

— Мука цела, всю успели в Кремль свезти. Зерно что осталось, закопали, тоже уцелело. Басурмане троих увели, кто последние в селе остались, да один сбег, вернулся, Бог даст, и остальные тоже…

Надежда такая была — на отходе Махмуда и Ахмата крепко потрепали касимовские и рязанцы, по сказкам, даже убили кого-то из царевичей. Так что не исключено, что татарщина обошлась ордынцам куда дороже, чем нам. Но все портило скверное ощущение, будто вернулся в обокраденную квартиру, когда не денег жаль, а выворачивает оттого, что в твоем доме рылся чужой и хватал грязными лапами дорогие сердцу вещи.

— Ставим три большие избы на зиму, хоромы княжеские… — тиун запнулся и посмотрел на меня.

— Не нужно, потом. Сейчас главное поднять хозяйство, терем потом.

Я тронул Сокола пятками и двинулся по бывшей улице, вдоль которой раздавался веселый перестук топоров, уханье потных мужиков, поднимавших венец за венцом… И устыдился — у людей пропало все, но они упрямо, раз за разом, отстраивали село, а я не могу написать правду!

Сразу же по возвращении засел в рабочей палате, сжал зубы и написал все, как было, наплевав на конспирацию — обычным слогом XXI века. Гонец отвезет безопасной дорогой, а Дима не дурак, догадается сжечь.

Осталось решить, как рассказать Стасе.

Но она все сделала за меня.

Великие княгини вернулись через девять дней после того, как в Углич умчался посыльный, когда город привели в относительно приличный вид и успели подготовить похороны.

Тянуть с ними больше было невозможно, тело Васи и так слишком долго пролежало, пусть и обложенное льдом. Служба в Архангельском соборе началась сразу по приезду княгинь.

Митрополит сказал поминальное слово, среди горящих свечей тело, укрытое аксамитом, окурили ладаном и миррой, окропили святой водой, положили в белокаменный саркофаг и опустили сквозь раскрытый пол собора под плачи собравшихся.

На камень легла Васькина сабля, сверху поставили временное деревянное надгробие с резным орнаментом, позже его заменят на кирпичное.

Преосвященный Николай возгласил вечную память отроку Василию, убиенному во брани, авву сменили служки, которым предстояло сорок дней читать над могилой Псалтирь.

А я все косился на Стасю — всю службу она буквально висела на руках у ближников, ноги не держали, и сотрясалась от рыданий. Убивалась она явно не напоказ, как тут принято на похоронах, вплоть до найма профессиональных плакальщиц, а вполне искренне. Такой реакции я совсем не ожидал — гибель Васи вовсе не из ряда вон. И дети мерли, несмотря на мое настойчивое внедрение «Нового Домостроя», и князей в бою убивали. Как говорится, бог дал, бог взял. Вон, хотя бы родного Васиного дядю, тоже Васю, но Косого, Волк зарубил в Устюжне…

Но это, как оказалось, были цветочки.

В палатах служки накрывали поминальный обед, а великокняжеское семейство с ближниками собралось в отдельной комнатке, и вот тут Стася превратилась в фурию. В рваной старой одежде, как того требовал чин погребения и как были одеты все мы, она кинулась ко мне и вцепилась в лицо, выкрикивая проклятия.

Я только зажмуриться успел, чтобы глаза не выцарапала.

Опешили и остальные — не бить же великую княгиню? А Стася все полосовала меня ногтями, пытаясь добраться до горла. Спасла меня Маша — она оказалась единственной, кто мог применить силу, не мне же драться с женщиной. Уж где она этому научилась, не знаю, но коротко и резко двинула невестку под ребра и, пока та ловила ртом воздух, схватила ее за руки и с помощью сенных боярынь утащила на свою половину.

А я разлепил глаза и оглядел обалдевших ближников, застывших с открытыми ртами — когда еще такое увидишь!

По морде стекла капля, я подхватил ее языком — кровь.

— Водку дай, — скомандовал Волку, — и плат чистый. И зеркало.

Да уж, как на поминки в таком виде явится? Сказаться больным нельзя, не поймут, сразу же слухи пойдут, и так почва для них имеется… Придется объявить, что в горе с лестницы упал и всю морду государскую окарябал…

— Все вон, — распорядилась Маша, вернувшаяся с резным туеском в руках. — А ты садись.

Я сел, прижимая смоченную в алкоголе ткань к царапинам, шипя и ругаясь сквозь зубы.

— Дай сюда, — отобрала она тряпицу и приложила вместо нее мазь из туеска.

И продолжала сосредоточенно оттирать мою рожу от крови, чистить и смазывать царапины.

Примерно через четверть часа я почувствовал себя значительно лучше, хотя следы, разумеется, не исчезли.

— Что это с ней?

— Сорвалась, — просто объяснила жена. — Всю дороге ехала, сцепив зубы, да повторяла «На все воля Божья», а тут сорвалась.

— Где она сейчас?

— У меня в палатах, я снотворным взваром напоила, при ней Мавра, Максатиха и Ефимия. И еще стариц из Вознесенского монастыря позвала, пусть молитвы читают, от одержимости.

На поминках прямо в лицо мне смотреть избегали, косились исподтишка и наверняка пытались понять, где это такая когтистая лестница нашлась. А учитывая, что отсутствующую Стасю объявили больной, сложить два и два сумели многие.

Обед прошел в тишине и печали, как ему и положено, а как все закончилось, я побрел к себе спальню, слишком вымотался, сил больше ни на что не оставалось. Скинул платье, все эти порты, кушаки и положенные символы власти вроде перстня с печаткой, глянул в серебряное зеркальце на полосатую, как у тигра, морду и упал на кровать.

За окном понемногу темнело, на ночные службы меня не рискнут разбудить, есть шанс отоспаться до рассвета.

Но нет.

— Нам надо поговорить, — в спальню вошла Маша.

Я чуть не застонал, хорошо представляя, чем заканчиваются такие заходы в отношениях с женщинами.

И ошибся.

— У нас слишком мало детей.

«Да куда ж больше-то» — полыхнула в мозгу первая мысль, а потом ее догнала вторая — «А ведь точно, мало!» Тут двенадцать детей в семье никого не удивляют, у нас же всего трое, а нелепая Васькина гибель показала, что внезапно может стать еще меньше.

— Мальчика хочу, — решительно заявила жена, стаскивая через голову домашний саян.

И как только она в нем не путается — там же клинья да сборки, ширина подола метров пять, если не семь…

Но тут Маша уселась верхом, и все дурацкие мысли вышибло из головы. Особенно когда она наклонилась, прижалась грудью и устроилась поудобнее.

А на мое удивление (раньше она не любила быть сверху, да тут вокруг секса столько запретов наверчено, особенно от церкви — то нельзя, это нельзя, лежи ровно и все!) прошептала в ухо:

— Стася сказала, что когда сверху, как раз мальчики получаются.

Ну, кто я такой, чтобы спорить с мнением женщины, чуть меня не убившей?

Выспаться не получилось, не знаю, как насчет мальчика, но сам процесс…

На следующий день мы проводили Стасю — она предпочла поскорее уехать, даже несмотря на то, что пришла утром в слезах и просила прощения. Наверное, чтобы лишний раз не видеть мою исполосованную рожу.

С ней уезжало многострадальное письмо, а за возком мыкался Ипатий, и эдак бочком-бочком утопал, чтобы не попадаться мне на глаза. Народец московский великую княгиню провожать вышел и всячески пытался попасть Ипатию под благословение, но он на сей раз был, вопреки обыкновению, весьма скуп на раздачу слонов и постарался убраться поскорее.

Тем более, что на западе таки полыхнуло и его присутствие там могло весьма помочь.

Туда же отправился и Юрка.

— Я уже взрослый! — стоял он передо мной с покрасневшим лицом.

— Через год отпущу, — мне только не хватало из-за ложного чувства вины собственного сына угробить.

— Ваське столько же было! — стиснул кулаки сын.

В расстроенных чувствах пошел за советом к Никуле, втайне надеясь, что он меня отговорит. Но нет, митрополит повздыхал и сказал, как отрезал:

— Пусть едет.

Ночь мы с Машей не спали, делились переживаниями. А утром внучка Владимира Храброго поджала губы и пошла собирать сына в дорогу:

— На все воля Божья.

Решение отпустить Юрку стоило мне первых седых волос, а Маше — морщин вокруг глаз, но оно мгновенно пресекло все шепотки. Отправили не одного, а с целым войском, глядеть за которым назначили Басенка. Еще к Юрке приставили несколько рынд, а чтобы он не взбрыкивал, то объявили, что они отпросились родные места повидать.

Пока Дима собирал войска у Полоцка и Борисова, намереваясь идти на Вильно и, наконец, покончить с «Великим княжеством Литовским», удар под дых нанесли Олельковичи. Верховодил у них мой племянник Семен, сын сестры Анастасии, выданной за князя Олелько, внука Ольгерда и правнука Гедимина.

Клан этот мечтал о троне великого княжества, на которое уселся их двоюродный дядя Казимир, а тут Шемяка их даже уделов лишил! Оттого-то они были главной движущей силой всей пограничной резни, а к началу 1452 года набрали охочих людей, заняли у «Прусского союза» денег, наняли войск и внезапным налетом захватили Копыльское княжество, бывшее их вотчиной. Сам Копыль удержался только два дня, отчего раздухарившиеся Олельковичи, не обращая внимания на опасность с фланга, ломанулись отбирать свое главное владение — Слуцк.

Но в городе в малой силе сидел брат Никифора Вяземского, Афанасий. Как писал мне Юрка в регулярных отчетах, «воюясь с поляками и литвой крепко, и не даше им приступать к городу, и бившеся зело».

Три недели протекли в бесплодных попытках, время работало против осаждающих — в любой момент из не слишком далекого Борисова могла подойти подмога. Олельковичи упросили «найвышейшего гетмана литоуского» выделить орудия, дабы взять Слуцк решительным штурмом. А еще успели соорудить подкоп и шедро натолкать в него бочек с порохом, отчего при взрыве начисто разрушило три городни.

Рубка на проломе случилась страшная, Вяземский сумел отбиться и даже погнал Олельковичей до обоза, но тех попросту было больше. Афанасия пленили, в город ворвались и началось.

Если бы обыкновенное «взятие на щит» с грабежами и убийствами в пределах средневековой нормы, но нет. Жаждавшие мести Олельковичи устроили натуральную резню — строили связанных пленных рядами и секли им головы…

Дима и без того после гибели Васьки был в тяжелом состоянии духа, а после известий из Слуцка просто остервенел. И со всей силой, включая подошедший московский отряд, не глядя ломанулся на Новогрудок. Войск набралось преизрядно, так что Олельковичей, и без того немногочисленных, да еще и понесших изрядные потери, можно было не опасаться.

Поляки такого фортеля не ожидали и даже не успели сесть в осаду, Шемяка взял город с наворопа, поквитавшись за прошлогодний Минск. При таких известиях зашевелился Орден — оборона Великого княжества Литовского очевидным образом рушилась, впереди замаячил неиллюзорный шанс вздуть Польшу. При такой перспективе утихла даже внутренняя свара вестфальцев с рейнландцами и прочими.

Гетманы стягивали силы к Гродно, надеясь удержать последний перешеек к землям вокруг Вильны, туда же двигались русские и немцы. Знал бы я, что Дима так безоглядно попрет на запад, хрен бы отпустил Юрку, да что теперь ныть, надо было тогда самому ехать…

Генеральное сражение произошло в июне в одном переходе от Гродно.

Юрка торчал на небольшом холмике над Неманом, где расположилась Димина ставка, и тяжело переживал запрет, который ему выдал Шемяка, увидев желание племянника умчаться в бой.

— Сорвешься — не посмотрю, что княжич и наследник, выпорю прилюдно.

— Но… — неосторожно вякнул Юрка.

Дима сгреб его за отвороты кафтана, надетого поверх начищенной байданы, и подтянул к себе. Юрка почувствовал, что его ноги в щегольских красных сапожках едва касаются земли.

— Мне Васьки хватило, — прорычал ему в лицо Шемяка. — Сиди здесь, не зли меня. Будет можно, сам скажу.

Окружающая свита сделала вид, что крайне интересуется течением реки или завязавшейся вдали схваткой польского авангарда и сторожевого полка.

— Вон надворная хоругвь круля, — Басенок передал Юрке подзорную трубу, — а вон великая краковская хоругвь.

Юрка оглядывал знамена с орлом, с «погоней», разноцветицу прапорцов посполитого рушения и кусал губы — сторожевой полк пятился!

И побежал!!!

Вслед ему выпалили польские бомбарды, коронные хоругви строились в линию, переходили на рысь и склоняли пики…

Остатки сторожевого полка проскочили между невысокими срубами, едва-едва закиданными землей. Из деревянных бойниц встречь атакующей коннице часто ударили пушки. Залп, другой!

— Ишь, как скоро бьют! — подивился Басенок. — Не иначе, каморы с зарядом меняют.

Шемяка услышал и ухмыльнулся краешком рта.

Встречь полякам помчались новогородские сотни, по всей линии завязалась сеча. На дальнем от реки фланге литвины потеснили боярскую конницу и уже втягивались между срубами.

Шемяка махом взлетел на коня и умчался, не забыв показать Юрке кулак. Ему оставалось только смотреть, как за линией срубов дядя, размахивая саблей, выводит под барабанный бой прямоугольники пикинеров, рекомые «баталиями».

Но тут со всей дури в речной фланг ударило посполитое рушение.

Юрка прямо приплясывал на месте, изнывая от желания броситься в бой, но с холма к воям скатился Ипатий с громадным крестом в руках и ринулся вперед, размахивая им, как дубиной.

Четверть часа битва колебалась в равновесии, стороны топтались на месте, но вдруг Юрку как кольнуло — поляки замешкались! И с каждым мгновением это становилось очевиднее — из боя выскочила кучка посполитых, за ней другая, справа Шемяка выдавил противника обратно за линию срубов…

— В сабли, в сабли их! — прямо затрясся Юрка и обернулся к Басенку: — Чего стоишь? Давай, бей их!

— Шемяка сказал тут быть.

— Мне!!! Мне сказал! — закричал Юрка. — Тебе не прещали! Их добить надо!

Басенок еще малость помедлил, внимательно оглядел поле, над которым густо поднималась пыль и крики «Бей!», «Руби!», а потом свистнул стремянного, вскочил в седло и ускакал вниз.

Уставшие ждать московские пищальники подхватили свой снаряд и рванули бегом, да так, что за ними едва поспевали десять конных упряжек с многоствольными «сороками». Они вкатились в линию, когда рушение уже пыталось оторваться от наседающих русских и по взмаху Басенка дали внезапный сокрушительный залп.

Посполитые бросились бежать, следом дрогнул центр и вскоре Юрка с восторгом увидел, как рухнули красные полотнища — сперва со скачущим рыцарем, а за ним и с белым орлом, как вскипела суматоха у королевского шатра по дороге на Гродню…

Уже когда вернулись посланные в сугон полки, когда почерневший от усталости Шемяка указывал, где ставить орудия для осады Витовтова замка в Гродно, стала ясна причина сумятицы в королевском лагере.

Немцы.

Орденские баннеры уже прошли Сейны и были в одном дне пути от Гродно. Поскольку сломить Шемяку не удавалось, перед королевским войском ясно встала возможность попасть между молотом и наковальней, вот паны и предпочли поберечь себя для будущих свершений.

Только каштелян замка уперся и в ответ на довольно миролюбивое предложение свалить куда подальше, причем сохранив оружие и знамена, ответил в духе «Скорее небо упадет на землю и Неман потечет вспять».

Так-то его понять можно — последняя ниточка, соединяющая коронные земли с Вильно, Крево, Троками и Ковно. Пока держатся, есть надежда, что Казимир соберет новое войско и пробьется, а коли сдать крепость, то Литве как княжеству конец.

С утра на Коложе, в тени Борисоглебской церкви, застучали топоры — шемякины чехи ставили площадки для орудий и строили нечто, похожее на колодезный журавль.

— Пороки ставят, — объяснил Басенок, — греческий огонь метать.

Днем к замку еще раз съездили переговорщики, просили каштеляна одуматься и не губить христианские души зазря, но безуспешно. Вечером, как стемнело, Юрка, раскрыв рот, наблюдал за тем, как с порока взмыла и медленно полетела через Гродничанку бочка с горящим фитилем. Она стукнулась о стену, обдав ее кипением пламени, а возле порока забегали мастера, подбивая клинья и закатывая новую бочку.

Вторая бухнулась куда надо, третья и четвертая тоже. Замок запылал.

Каштелян предпринял отчаянную попытку вырваться, но его ждали и встретили вылазку залпом. Пленных вязали, пока догорал пожар.

— Вот же уродец упрямый, — сплюнул Шемяка, — трон, небось, сгорел!

— А на что нам трон? — удивился Юрка. — Он что, драгоценный?

— Нет, деревянный резной. Просто я корону Ягайлову поимал, хотел и трон Витовтов, — потрепал Шемяка племянника по голове.

Через неделю под угрозой греческого огня сдался неприступный Трокский замок, а еще через два дня сияющий Юрка въезжал следом за Шемякой в Вильно. Сиял он от Диминой похвалы — очень своевременно погнал Басенка в бой под Гродно, добрым воеводой растешь!

А в Вильно уже мчались целые сонмы знати бывшего княжества, присягать новому властителю — князья дубровицкие, несвицкие, заславские, лукомские, бояре и дети боярские. Но точно такой же процесс шел и в Ломже, где зависла ставка Казимира — аристократия окончательно выбирала сторону. Разве что Киев заменжевался, да так и остался в подвешенном состоянии

Радовались все — присягнула почти целиком Черниговская земля, княжество Корибутовича, Рогачевское староство и много других. Только я в Москве сидел и обозревал разорение от победных усилий, подсчитывая убытки. Еще пару лет таких побед, и мы с голой задницей по миру пойдем.

Причем это еще у турок до нас руки не дошли.

Глава 16

Одна свадьба и одни похороны

Османы же упрямо двигались к решению главной стратегической задачи и все наличные силы бросали на устранению константинопольской затычки посреди собственных владений.

Собственно Византии осталось с гулькин нос — кусочек вокруг Царьграда, Пелопоннес (это где Спарта была) да парочка островов. На восток, в Анатолии — турецкие владения, на запад, в Румелии — тоже, без османов шагу ступить невозможно. После смерти Иоанна Палеолога его наследник смог стать императором только с согласия турков. Сами бы ромеи давно сдались, но Царьград полон генуэзцев, которым позарез нужна транспортная связь с колониями на Черном море, от Таны до Джинестры, от Кафы до Ликостомо.

Так что иного пути, кроме осады и штурма, у османов не оставалось. На крупный город с мощными укреплениями требовалось собрать много сил, и «брат мой» Мехмед вел активнейшую дипломатическую подготовку. Он подписал договора с извечными противниками генуэзцев венецианцами, с главной угрозой Румелии венграми, заключил мир с непокорным бейликом Караман в Анатолии и сместил регентов в вассальном Афинском герцогстве. Даже передал пару крепостей сербам, чтобы они некстати не полезли их воевать.

И затеял строительство Румели-Хисары.

Мощной крепости в самом узком месте Босфора, ровно напротив построенной полста лет тому назад Анадолу-Хисары. На какой-то из банковских конференций в Стамбуле нас возили увеселяться на яхте, заодно эти два твердыни показывали. Должен сказать, они и в XXI веке производили впечатление, а уж сейчас…

После первого известия о закладке, привезенного купцами-сурожанами, я прикинул, что на сооружение такого масштаба потребуется года два.

Ошибся я примерно в шесть раз: турки начали в половине апреля и закончили к сентябрю, за пять месяцев. Поставленные Мехмедом надзирать за процессом все три визиря, включая главного, действовали решительно и согнали на стройку несколько тысяч человек, из которых чуть ли не половину мастеров-каменщиков.

Оставалось только бешено завидовать и кусать локти — завидовать количеству ресурсов, которыми мог распоряжаться султан, и слабо надеяться, что наши люди успеют выдернуть малость специалистов из-под турецкого катка. Счет-то пошел на месяцы, если не на недели.

А после взятия Константинополя османы передушат все чужие колонии на Черном море и возьмутся за Крым, на что у них уйдет нынешними темпами лет двадцать, за которые нужно очень многое успеть. Так что наш рывок на юг в стратегической перспективе мог кончится худо — налетим на турков раньше времени, когда они будут в полной силе, а мы толком не окрепнем…

Поэтому надо всех прибывающих срочно пристраивать к делу, а их поперло ужас как много — главный прибыток с этой дурацкой войны. Не земли, нет, этого у самих навалом, а люди. Нам бы еще миллиончика три-четыре, мы бы ого-го! Ну, если бы сумели их всех прокормить.

— Немцы орденские, едва Ганза надавила, перемирие с крулем заключили, Шемяку не уведомив, — докладывал Иван Гвоздь-Патрикеев, унаследовавший от отца должность «министра иностранных дел».

— А Ганза-то с чего?

— Так торговлишка через Гданьский город и Ригу страдала, вот они и забеспокоились. А войско, что у Казимира осталось, по свои вотчины и поместья не распущено.

— Они что, опять воевать полезут???

— Паны набольшие и радные крулю нашептали, что во всем виноваты православные…

Ну как бы да, не короля же назначать виновником поражения, а православных удобно — земля, имущество, конфискации, то-се… Ну и пользуясь наличием войска, поляки устроили в коронных землях и остатках Литвы локальный кошмар. С проскрипциями и казнями по религиозному принципу. Подход простой — либо перекрещиваешься в католичество, либо делаем на голову короче.

Оттуда ломанулись таким потоком, от князей до крестьян, что удержать невозможно. И каждого надо бы принять, посадить на землю, обустроить… Урал, конечно, большой, всех примет, но до него сколько добираться! Зато можно Берег укреплять, новые государевы поместья ставить, крепости…

Вторую волну эмигрантов дали, как ни странно, гуситы. Тот самый Иржи из Подебрад, сам гусит и сын гусита, пролез в «земские правители» Чехии, взял последний оплот радикалов — Табор, и устроил бывшим соратникам небо в овчинку. Табориты побежали в разные стороны, но все больше к нам, по нахоженой тропке. Тем более она в результате Диминых завоеваний стала чуть ли не на тыщу верст короче. Но с чехами проще — народ мастеровой, рукастый, много крестьян, этих я всегда к производству или земле пристрою. И заточены на самоуправление, сажай в города, живущие по Устюжской грамоте и радуйся.

Одна беда — проповедники. Так-то они католиков на дух не переносят, но идейки у них и с православием сочетаются не очень. Боюсь, монастырские тюрьмы заметно пополнятся.

Ну и третья, самая проблемная волна.

Цареградских книжников, наконец, проняло до печенок, что под ними подгорает — не всех, но многие ломанулись в Италию, а некоторые к нам, увеличив миграцию раза в два. С религиозными воззрениями у них, в отличие от чехов, все прямо отличненько, но если с механикосами, архитектонами и металлургосами никаких проблем, то с гуманитариями все сложно. За столетия они привыкли, что окраина дикая, мало-мальски образованный человек к вершинам церковной иерархии взлетает ракетой. Вон, греков из сорока митрополитов всея Руси — тридцать!

Но карьера хороша, когда на епархию один-два эмигранта, а когда сотня, а то и две? У всех гонор, все ждут манны небесной, а вакансий мало, сгонять ради пришельцев я никого не буду. Тем более мне клир нужен русский, а не греческий.

— И куда их девать? Языка не знают, приехали своим ходом, я их не звал, — только и буркнул, когда Никула обрисовал проблему.

— То наша материнская церковь, — свел поседевшие брови митрополит.

— Синекуры им создавать? Корма и ругу давать просто за то, что соизволили к нам, а не к фрягам? — мне никак не улыбались непроизводительные расходы.

— А хоть бы и корма, люди знающие, ученые…

— Так и запишем, — пододвинул к себе вощаницу со стилом, — митрополия настолько забогатела, что может кормить бездельных людей, значит, руга великокняжеская ей не нужна.

— Нелепо глаголишь! — пристукнул Никула посохом.

Забавно, как стал митрополитом, так появилась эта привычка — то просто стукнет, то троекратно, то дробью… Целый свод сигналов.

— А что не так? — сделал я невинные глаза.

Никула зыркнул на служку, который мгновенно и бесшумно скрылся за дверью. Митрополит начал набирать воздуха, чтобы дать мне приличествующую отповедь, но вдруг засекся, несколько раз меленько выдохнул, побледнел, отставил посох и принялся растирать грудь, сдвинув палисандровый наперсный крест.

— Авва! — я кинулся к нему.

— Ништо, сыне, сейчас пройдет…

Твою мать, сколько ему? Шестьдесят пять? Да еще все эти треволнения, да вся митрополия на плечах — хватит кондратий и привет, нет у меня Никулы.

— Ты вот что, коли что со мной… — он откинулся на спинку креслица, но руку с груди не убрал.

— Даже не…

— Молчи! — хлопнул он свободной ладонью по подлокотнику. — Мисаила, епископа Смоленского, из князей Друцких, в местоблюстители, а потом и в митрополиты прочу.

— Авва!

— Молчи и слушай! — нахмурился Никула. — Муж сей великого разумения и большой воли. Книжен, учен, языки знает. В монастырях многие промыслы заводит, Дмитрию Юрьевичу первый помощник.

Неплохие рекомендации, но все равно надо бы на человека посмотреть, притереться, и митрополит, словно прочитав мои мысли, добавил:

— Я его на Москву вызвал, с переводом Библии помочь.

Та еще задачка. И не только потому, что тут нет понятия «перевод», а прямо дают подстрочник: священный же текст, каждое слово ценно! Но основная трудность оказалась в том, что Библии, пусть даже на архаичном церковнославянском… нету. Отдельные книги есть, Евангелия еще Кирилл с Мефодием переводили, потом болгары постарались, но как целого Библии нет. Книги Паралипоменона или Неемии вообще ни в одном монастыре и ни в одном соборе не сыскали. А из того, что нашлось, самые свежие переводы сделаны при Владимире Мономахе и Юрии Долгоруком, то есть триста лет тому назад. А самые старые вообще шестьсот.

Это как меня в XV век из XXI забросило, так еще полстолько же отсчитать. Так что сейчас с церковнославянскими текстами мучаются примерно как я при освоении старорусского языка.

«аще земъна рехъ вамъ и не веруете. како аще реку вамъ небесьная веруете. никътоже възиде на небо. тъ къмо съшьдыи съ небесе. Сынъ Человечьскыи. съи на небесе. и яко Моиси. възнесе змию въ пустыни. тако подобаеть. възнестися Сыну Человечьскуму. да всакъ веруяи въ Нь не погыбнеть. нъ имать живота вечьнаго.»

Вот как-то так. Смысл уловить можно, но именно уловить. А там «Если Я сказал вам о земном, и вы не верите, — как поверите, если буду говорить вам о небесном? Никто не восходил на небо, как только сшедший с небес Сын Человеческий, сущий на небесах. И как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную.»

И это еще не самое сложное место, есть куда круче.

С недостающими книгами решили просто — есть греческие тексты, есть латинские. Вот понаехов цареградских, кто здесь уже обтесался, посадили переводить, причем каждому в помощь дали по два ученика из наших. Но процесс очень небыстрый — книга-то священная! Прежде, чем за перевод браться, надо дух укрепить, к испытаниям подготовиться, пост и молитва как непременная часть перевода. А потом еще и сравнить варианты переводов.

Попутно выправить переведенные тексты от ошибок — я когда услышал, у меня аж волосы дыбом встали. Ведь именно с «исправления ошибок» начиналась Никоновская реформа, приведшая к Расколу. Однако нынешние иереи и клирики отнеслись к этому куда спокойнее, в том числе из-за наличия прямо под рукой пришлых «авторитетов».

Никула, пока я думы думал, отдышался и порозовел, так что я рискнул его спросить:

— Что с лишними греками делать будем?

— Ты жаловался, что в сколиях монастырских учителей не хватает.

— Не пойдет, — решительно отмел я.

— Почему? — слабо спросил Никула.

— Нельзя слишком много греков учителями делать. Они всю жизнь на греческом говорили, по гречески думали, тому же и научат. А у нас не греки, у нас русские.

Никула задумался:

— По разным монастырям разослать, не боле пяти в каждый… Чтоб в два года язык выучили.

— Только запрети им меж собой на греческом говорить.

— Боишься, что пренебрегут славянской речью и не выучат?

— Боюсь, авва.

— А заодно пусть переписывают те книги, что из Царьграда привезены.

— Типографео же есть, зря, что ли ставили?

— Так граммы отлиты только русские, — наконец-то улыбнулся Никула, — да русских книг сколько еще печатать и печатать, внукам работы хватит. А там, с божьей помощью, за греческие примемся.

— А латинские?

— А латинские, — лукаво сощурился митрополит, — пусть тот немец из Маинса тискает, негоже у него работу отнимать.

Книжные дела этим не ограничились — часа три мы потратили на обсуждение «Тайная тайных», своеобразной энциклопедии, которую средневековое общественное мнение приписывало Аристотелю. Уж не знаю, чего там воспитатель Александра сам написал, а что его дальнейшие последователи, но авторитет непререкаемый и грех таким не воспользоваться.

За год Никула лично отредактировал текст, выкинув из него все намеки на еретические воззрения, а я добавил кучу своих знаний. Самым сложным оказалось стилистически подогнать их под существующий текст.

Увлеклись, заспорили и чуть не позабыли, ради чего мы вообще сегодня собрались — обсудить чин Юркиной свадьбы. Вошел Юрка в мужеский возраст? Вошел. А раз так, пофиг на то, что невесте еще десять лет. Во всяком случае, такова позиция тверского князя Бориса и его жены Анастасии.

Они прямо из меня всю душу вынули — женить! женить! какие могут быть игрушки! С их стороны все понятно — когда вокруг, помимо собственного, еще три великих княжества, не считая Новгорода, можно покочевряжиться и повыбирать женихов хошь из литовцев, хошь из поляков, чем тверской дом всегда и занимался. А вот когда Великое княжество одно, причем не только по названию, а по размерам и влиянию (а остальные либо у него в вассалах, либо их волки в овраге доедают), то женишка упустить никак нельзя.

Вот они и торопились, и руки выкручивали, чтобы не вильнуло. Нынче позиции «тесть и теща Великого князя Московского» котируются покруче, чем «Великий князь и княгиня Тверские». Такие вот династические и матримониальные выверты.

Но приданое за Машей отвалили роскошное — Кашинское княжество. Сразу еще один кусочек Волги полностью в наши руки попал, сразу Калязин и Углич перестали быть пограничными городками.

На свадьбу мы с женой глядели и умилялись — все, как у нас. Смотрины, девичник с песнями, тот же поезд, за место в котором шла нешуточная борьба между подручными князьями и боярами, те же тысяцкие, дружки, сваты и кто там положен еще.

Платок с головы маленькой тверской княжны снимали честь по чести, надкусанными ржаными пирогами, чтобы не дай бог не заехать острыми углами в глаза. Потом они с Юркой извозюкались при обоюдном кормлении кашей и еле-еле удержались от смеха, едва не порушив всю процедуру. И косы Машеньке переплетали по-взрослому, и убор на женский переменяли, и в храм, под дождем льняного семени вели, и в терем на большой пир.

Но вроде все хорошо. Еще лет шесть и настоящая семья будет, а до того Юрка успеет нагуляться. И будет как у нас с Машей Большой. Вообще, есть определенный резон в таких вот архаичных традициях, когда женят по велению родителей — деваться некуда, изволь полюбить. У нас-то при всей свободе до любви порой и не доходит, больше думают, как разлюбить.

На улицах москвичи в праздничной сряде (чай, не каждый день наследник женится) теснились у бочек с загодя сваренным Козелей и Корандой пивом. Родни понаехало — страшно подумать сколько. Все эти двоюродные и троюродные, с жены, чады и домочадцы — элитка-то у нас маленькая, все давным-давно переженились. Редко когда можно найти двух человек, чтоб не родня и не сваты.

Так что здравствовали Машу Тверскую чрезмерно долго, а потом все стремились добраться до меня. Ну еще бы, свадьба — это повод, отец жениха в благодушном настроении, можно свои делишки порешать. Но я решительно отсек всех просителей — у нас в семье праздник, все остальное потом.

Не то, чтобы великий князь в моем лице голодал или не мог себе позволить, но постоянные дела и разъезды свели нашу домашнюю кухню к ограниченному перечню простых блюд, так что на праздниках я позволял себе распустить кушак и оттянутся.

Студень само собой, как же без княжеского студня, пирогов напекли горы: мои любимые со стерлядью, с красной рыбой, псковских рыбников, рязанских ржаных, одними пирогами на неделю вперед наесться можно. А еще мясное, юшки, кисели, заедки… Перемен полсотни, не меньше.

За стенами терема кормили нищих, раскидывали деньгу, весь город сыт-пьян и песни поет, и так — две недели! На третий день я сам от гулянок устал, и все изнывавшие от желания доложить мне свою беду такую возможность получили. Правда, я когда прикинул, во что мне свадебка обошлась, то просителям многим отказывал. Хочешь помощи? Помогу поставить мельницу. Или стекловарню. Или еще какой промысел завести. А дать с великокняжеского плеча землицы или денег — хрен вам, дорогие феодалы, учитесь зарабатывать.

Митрополит чин венчания выстоял от и до, хотя под конец ликом посерел.

Я уж послал к нему служку — может, пусть епископ Смоленский докончит? Заодно обозначим преемника. Но митрополит только зыркнул на меня из-под шитой жемчугом митры и довел службу до конца.

И даже высидел два дня на пиру, а потом слег. Я, грешным делом, пользовался его болезнью, чтобы вырваться из окружения просителей — все знали, что авва Николай был моим учителем. Вот мы и сидели с Мисаилом в митрополичьих палатах, тихонько переговариваясь.

Ничего мужик, толковый. Со многими моими идеями и планами согласный, разве что не притерся еще. Никула-то со мной двадцать с лишним лет…

Был.

Митрополит скончался, как только мы отгуляли свадьбу. Схватился за грудь, вздохнул хрипло, хотел поднять руку для крестного знамения, да помер.

Иной раз поражаешься, насколько Пушкин видел все насквозь — «у гробового входа младая будет жизнь играть». Все точно, свадьба с переходом в похороны.

Гости со свадьбы никуда не разъехались, а просто натянули одежки поплоше. Еще бы, каждое событие достойно внесения в летописи, не исключено, что с перечислением участников. А тут два по цене одного.

То есть для них по цене одного, а для меня сущее разорение, которое не дало впасть в отчаяние и черную меланхолию. А еще держало понимание, сколько Никула успел сделать.

Школы монастырские, которые ныне есть практически при каждой обители. Года за два-за три отроков учат читать, писать и считать. Результаты двадцати лет образовательной программы таковы, что позарез надо учреждать при Думе челобитную избу. Уровень грамотности повысился настолько, что существующие структуры с потоком жалоб и предложений не справляются, каждый грамотей норовит свои беды представить на суд государя. Ничего, еще лет пять-десять, окрепнут новые города и уезды, будут решать девять из десяти проблем на месте.

Священники, которых в последние годы набирают как раз из школ монастырских, новая поросль, за которой следил и ухаживал Никула, понемногу учат детишек в приходах. И с каждым годом все больше.

Спас-Андроник, который нынче вполне можно величать «университетом» или, по гречески, Панэпистимио. Грамматику-риторику-логику тут преподавали хорошо, а вот арифметику и геометрию, благодаря нашим с Димой усилиям — как бы не на голову выше, чем где-либо еще в мире. Астрономию и музыку в последнее время подтянули, благодаря понаехавшим грекам, но вот чего в европейских университетах и близко нет, так это тесной спайки с производством. Политекнио наше, где учат мастеров, работает в связке со Спас-Андроником, отчего вместо чистых гуманитариев мы получаем гуманитариев с пониманием техники. И это — в немалой степени заслуга Никулы, заткнувшего и местных ретроградов, и греков, поначалу воротивших от «черных ремесел» носы. А когда в дело приходят не только любопытство, но и какая-никакая теория, то процесс познания ускоряется. Те самые мальчишки вроде Ваньки Молчанова уже дошли до реакции кислоты со щелочью, и под руководством Кассиодора составляют трактат с названием «ХимИя».

Громадный воз с переписыванием, исправлением и печатью богослужебных книг — одним этим Никула обессмертил свое имя. А ведь еще и типографии! И затеянный нами перевод Библии, заканчивать который придется Мисаилу.

Разбор непременных дрязг и тяжб о поставлениях, кормах, судных деньгах. Выбивание руги и даней, строительство и освящение новых храмов, росписи их, иконописание — все то, что составляет рутину архиерейской жизни и которая несказанно умножилась в последние годы.

Твердое слово митрополита, коим он поддержал монастыри «промысловые» в сваре с «владетельными», притушив безоглядную феодальную жадность. Да много чего еще, я всего и не знаю. Мы-то с Димой — катализатор, не более, делают же все люди: Никула, Маша моя, Головня, Федька Палецкий, Шиховы и Бибиковы, сотни знакомых по именам и тысячи неизвестных.

Последним делом Никулы стали выборы нового митрополита. Пока шла свадьба, он успел переговорить с приехавшими на нее иерархами и обеспечить Мисаилу избрание. И хотя многие иереи не отказались бы от митрополичьего клобука, все прошло гладко. Архимандрит Чудова Монастыря Феодосий был нами назначен в «спойлеры», епископ Спиридон Тверской не без участия князя Бориса свою кандидатуру снял, за Мисаила хором высказались я и Дима — избрали без малого единогласно.

Столпотворение со свадьбы и до окончания церковного собора архиереев, игуменов, епископов имело еще одно неожиданное следствие. Улучив момент, когда Никулу уже похоронили, а Мисаила еще не избрали, ко мне пробился настоятель Валаамского монастыря со своими спорами хозяйствующих субъектов — где монастырские волости, где нет. После приведения Новгорода под московскую руку и обмена населением, многое в пятинах перепуталось и пришлось по отработанному образцу затевать кадастровую перепись в новых владениях.

Вот настоятель Иоаким и ссылался на Переписную окладную книгу Водской пятины, где поминались «в Сердовольском же погосте волости монастырские, волость Спасская Валаамского монастыря в Сердоволе». А я мучительно вспоминал давнишнюю поездку участников Санкт-Петербургского форума на Валаам…

Просто потому, что тогда зашел спор об оловянных месторождениях Питкяранты. Рядом с которыми находился город Сортавала, подозрительно похожий названием на Сердоволь.

Выспросил Иоакима и по всему выходило — оно! «Долгий берег» Ладожского озера, по нему деревушки, которые настоятель мне резво перечислил. Я еще удивился — уму непостижимо, кого ни спроси, держат в голове всю карту и любые волость или погост знают! Впрочем, тут мозг не забивают с утра до вечера всяким информационным мусором типа мемасиков или какого цвета исподнее давеча надела очередная поп-дива.

Так что получил Иоаким трех чехов-рудознатцев, коих на всякий случай окропил святой водой, и убыл на Ладогу искать олово.

А Затока Ноздрев с архимандритом Феофилом поехали в Царьград, с грамотой об утверждении Мисаила в митрополиты Московские и Всея Руси — в Киевские уже не нужно.

Глава 17

Колумбы росские

Порыв ветра бросил еще одну охапку соленых брызг прямо в коч.

Хорошо тем, у кого одежка из пропитанной жиром тюленьей шкуры, а вот остальные уже вымокли с головы до ног, хоть отжимай. Всего два часа назад караван из десятка лодей шел по спокойному морю вдоль Каниного берега, уваливаясь с одной невысокой волны на другую, пока не поменялся ветер.

Море запестрело пенными гребнями, натянуло серые быстрые облака. Загудели снасти, на небе ветер то разгонял хмарь, то снова сбивал ее в плотное одеяло. Ливень несколько раз начинался и переставал, пока весь окоем не заполнила огромная, чернее черного туча, отчего стало темно как ночью, и дождь полил без перерыва.

Кормщики, повинуясь сигналам Елисея Груздя, поворотили в сторону земли, чая пристать к берегу до того, как падет буря. Тщетно — корабли отжимало на закат, оставалось бедовать в море да искать дорогу меж волн. Валы с каждой минутой становились все больше, мужики и послужильцы из новоприбывших, не видавшие в жизни буйства столь большой воды, крестились, а то и просто падали с ног при ударе в борт, бабы же голосили. Ну да такова их бабья порода.

— Чего валитесь, стойте прямо! — подначивали бывалые, крепко упираясь сапогами в палубы. — То ли еще будет, вода с небом местами поменяются!

Бедолаги-сухопуты шептали трясущимися губами молитвы, а кормщики веселились и пугали — оно самому легче, коли кто другой слабину даст!

Мужичка в насквозь промокшем зипуне волна окатила с головой и он возопил:

— Господи, прими душу раба твоего!

Илюха, держась на мачту, повернулся к нему, схватил за шиворот и вздернул перед собой на ноги.

— Чего голосишь? Моря не видал?

— Не видал, как есть не видал, суждальские мы! — запричитал мужичок.

— Земляк? — радостно осклабился Илюха. — Ратницкое знаешь? От Суздаля по дороге на Юрьев?

— Как не знать, батюшка воевода, через Ратницкое в Гаврилово за конями ездил, — малость ожил страдалец.

— Так я ратницкий и тож до двадцати годов моря не видал, — Илюха вовремя сжал губы и не дал внезапной волне захлестнуть в рот.

Тряхнув головой, как норовистый конь, он продолжил:

— Однако, обвык! И ты обвыкнешь!

— Ох, — вздрогнул мужичок, — помилуй, Господи, мою душу грешную!

Но тут же поймал полный рот соленой воды и едва отплевался.

Кормщики твердой рукой нащупывали путь посреди ярости стихии и преодолели, довели кораблики, кои швыряло в разные стороны как щепки, до речки до Чижи. Укрылись от волны за песчаным заворотом. В море по-прежнему вздымались темные валы и с тяжелым гулом бросались на берег, только для того, чтобы разбиться на тучи брызг и с шипением откатить обратно. На берегу споро сложили навесы, укутав парусиной, развели костры из топляка и малость обогрелись и просушились. Бабы накашеварили юшки, разбавленной вполовину падавшей с неба водой, но от горячего хлебова никто не отказался.

Буря ревела всю ночь, к утру стихла. Головня, перекинувшись парой слов с Елисеем, велел готовиться к отходу и почти сразу к нему с поклоном подкатил мужичок-землячок:

— Батюшка Илья Гаврилович, а нет ли пути рекою да волоком? Нам так привычнее, а то море терпеть никакой мочи нет.

Илюха хотел было дать тому по шее для вразумления — ну положим, суздалец не знает, что дале по берегу надо разметы мореходные подновлять или наново ставить. Но он что, не видит — новые большие кочи о трех мачтах волоком не утащишь! Однако, Головню остановил Елисей:

— Есть волок, как раз из Чижи поперек Канина, в Чешскую губу.

— Не пройдем же!

— А всем и не надо, пусть малые кочи тащат, а мы вдоль берега… — показал направление Груздь.

Непривычные к морю мужики повеселели еще больше, когда узнали, что путь волоком короче раз в десять и резво кинулись заготавливать валки, на коих потом покатят кочи. А Илюха с Елисеем и остальными двинулся на полночь.

На Студеное море насмотрелись еще когда к Мезенскомму острогу шли, а низкий да плоский Канин берег приелся на второй день, оттого две седмицы, что до Чешской губы плыли, больше слушали, что баяли поморы, ходившие далеко встречь солнцу.

Баяли они сказки о неведомых людях, на что Елисей Груздь только усмехался — дескать, видали мы и не такое!

Обычной самояди Илюха успел наглядеться — люди как люди, только ликом плоски и на татар схожи, да ездят что зимой, что летом на санях, что олени или собаки тянут, да вся одежда из меха. А вот будто бы дальше, за Печорской губой…

— За Югорской землею самоядь иная живет, мангазеями рекомая, — сидючи у борта на дерюжном куле, рассказывал помор.

— Да как же там жить, коли хлебца не растет? — спросил рыжеватый послужилец.

— Мясо едят оленье да рыбу, а коли гость к ним откуда придет, детей своих заколют и тем кормят, — со скучающим выражением поведал рассказчик.

— Свят, свят, свят! — закрестились слушатели.

— А кто помрет, гость али свой, тако ж едят.

— Чего ж мясу-то пропадать, — поддал жару Елисей, хитро сощурив глаза.

Аким-татарчонок, чтобы не ржать, сбежал на корму и стоял там, глядя на волны.

— А дальше иная самоядь, что до пупа мохната, а от пупа вверх как прочие люди. Но все лето в воде лежат, занеже на берегу у них тело от сухости трескается.

— А зимой?

— А зимой как прочие люди.

— Чудны дела твои, Господи! — охнул послужилец из недавних, выпучив глаза.

— Ты слушай, слушай, — пихнул его кулаком в плечо Груздь.

— В той стране река великая Обь, поперек ее целый день ехать, за ней земля ровная, безлесная, люди там в норах живут. И никоторого зверя, кроме соболя, в той земле нету. Оттого едят мясо соболье, а платье, шапки, рукавицы и сапоги носят собольи, и торгуют шкурки дешево.

— А как дешево? — подались вперед слушатели.

— Дед баял, в алтын. Соболи у них велики и черны, шерсть долгая.

Зашевелились губы, глаза устремились вверх — все начали считать возможный прибыток.

— А иная самоядь такова, — рассказчик вытащил из куля крепкую репку и принялся ее чистить, — рот у них на темени. Коли есть хотят, так накрошат мяса или рыбы, да кладут под колпак. А когда жует, то глазами вот так, вверх-вниз, вверх-вниз.

Помор откусил от репки и показал, двигая глазами, а рыжеватый только и выдохнул:

— Иди ты!

— Точно-точно, дед мой тоже к ним хаживал, — поддержал Елисей.

— Не убоялся??? Хотя если соболь в алтын… — зачесал в затылке будущий купец. — Да песцы, да пыжик, да кожи оленьи…

Илюха только усмехнулся про себя — байки те он слышал не раз, но помалкивал, зная, чем все веселье кончится. Ночью кто из поморов напялит шкуру да полезет с ревом, якобы мангазеи набежали! Тут главное уследить, чтобы у послужильца ножа или, пуще того, сабли под рукой не сыскалось, а то рубанет с перепугу!

Головня вспомнил, как разыграли Затоку, которого государь ныне услал в самый Царьград. Ноздрев-то от криков «мангазея» кинулся куда глаза глядят, запутался в складках шатра и голосил так, будто его черти в ад тащили, а уж куда храбрый вой!

Насладившись зрелищем вытаращенных глаз и раззявленных ртов, помор заявил, что хочет спать, завернулся в тюлений кафтанец и задремал на том же куле.

Много еще чего услышали новички дорогою: и про умирающих на зиму неведомых человеков, у коих сопли к земле примерзают, и про людей без головы, и про подземных жителей, и про град пречудесный с невидимыми жителями.

Тем легче им будет, когда увидят настоящих самоедов.

С прошедшей волоком частью каравана встретились в устье Чеши и в три седмицы добежали до назначенного места на Печоре. Добежали непросто, и буря на них вдругоядь падала, и мачты ломались, и волной раскидывало караван, но все равно кочи упрямо собирались воедино и шли на восход.

Вдоль Большого Заворота, за которым открывалась Печорская губа, поставили для следующих мореходов два знака, а сколь всего по пути — и не сосчитать.

В Печору входили в мелком дожде, помогая парусу веслами, уповая что здешнее устье не столь каменисто, как Двинское. Шли вверх рекою, мимо проток, на берег коих, мнилось, нога человеческая не ступала. Только птицы гомонили, будто люди…

Головня стоял на носу, высматривая подходящее место и озирая безымянные шири, которые Господь его руками покорит христианской вере и власти великого князя.

Место сыскали на третий день, изрядно далеко от моря, но зато близко от соснового леска. Сразу же принялись насыпать вал поперек мыса, а как закончили, срубили часовню и поставили в нее малый образ Николы Морского. Избы и частокол поднимали всей ратью, по раскладке, отчего росли они не по дням, а по часам. Ну как «избы»… Все под единой крышей рублено, ради здешних лютых зим, из любой избы в любую башню или амбар пройти можно, не выходя на улицу.

Головня, памятуя нападение чуди на Кемский погост, сторожился серьезно, выставлял дозорных и кажный день проверял их. Но — впусте, закончили без помех, самоядь местная прибегала на своих легких санках, но только смотрели издалека, но к острожку не приближались.

Привезенное с собой добро, товар и съестной припас сгрузили в амбар, малые кочи вытащили на берег и поставили на катки — на зиму оставалась почти сотня народу. Мужиков и баб велено было сажать на землю, чтобы изыскивали способы пропитания, а поставленному во главе Печерского острога Акиму передал Илюха государеву грамоту. В оной предписывалось самоядцев не утеснять, торговать с ними честно, под руку великого князя приводить добром и лаской, а коли ясаки платят, то переводить те ясаки на себя, но не жадничать.

Когда Илюхе оставалось два дня до отхода в обратный путь, в остроге объявился первый самоядец — не утерпел посмотреть на большой корабль. Объяснялся с ним взятый из Мезенского острога толмач, худо-бедно договорились — сторговали пять шкур за ножик, да подарили, как первому, стекляшек. За ним приехал второй, третий…

— Зря мы острог ставили, бачка, — посмотрел вслед очередному торговцу, отъезжающему от тына Аким, — оне тут мирные.

— Береженого Бог бережет, — хмыкнул Головня. — И острог тут больше не от местных.

— А от кого же? — удивился татарчонок.

— Немцев англицких из франциской земли давеча совсем выбили и торговлю им перекрыли.

— Ну ты хватил! — рассмеялся соратник. — Где та земля, и где эта!

— Не скажи, — поднял палец Илюха, — англяне народ настырный, везде свою выгоду ищут. Ход до Андреевского города уже знают, да по Студеному морю за ними не уследишь, еще от первого их каравана корабль якобы за мурманами отбился, а сам пути высматривал.

— Сюда не дойдут! — легкомысленно улыбнулся Аким.

— Как прознают, что шкурку соболя за алтын купить можно, так дойдут, не побрезгуют! Так что, Епифан, — Головня повернулся к старшему над новым острогом послужильцу, — сам бди, и людей строжи, чтоб не расслаблялись! Расселяй их по возможности, чем больше вокруг заимок да починков, тем крепче мы здесь встанем.

Провожали уходящие кочи всем острогом.

— Ну, Епифан, счастливо!

— И тебе Бог в помощь, Илья Гаврилович!

Илья еще разок глянул на желтеющие свежей рубкой стены и частокол, махнул рукой и по сходне забежал на кораблик.

— А за теми губами, в трех верстах от Югорской земли, за шаром, лежит остров Вай Хачь, где самоедские болваны стоят, — скрашивал обратный путь все тот же баешник-помор. — И тот остров смертный, запретный, кто на него ступит…

— Тьфу на тебя с твоими сказками! — посмеивался все тот же рыжеватый послужилец.

Обвыкася, почуял себя мореходом, теперь все нипочем!

— Ты лучше скажи, вот вы в море ходите, а коли кто помрет, то как же без отпевания погребать?

— То давно всем морским людям ведомо, — серьезно отозвался помор. — И не только морским, а кто в далекие походы с деды наши новгородцы ходил.

Не каждый ведь купец, что шел за пушной рухлядью или заволочским серебром, брал с собой священника. Порой на сотню верст окрест ни одного православного человека, не то что церкви, а требы ради спасения души исполнять надо. Вот и появились наставления, как причаститься без попа, да как схоронить товарища, коли такая беда случится.

На коче призадумались — куда еще судьба и воля великих князей бросит служилого человека, где найдешь свою смерть? Попутный ветер туго надувал паруса, и кораблики белыми птицами борзо резали волну, торопясь вернутся в Андреевск до того, как встанет лед.

— Илья Гаврилыч, — встрепенулся рыжеватый, — расскажи лучше, как ты в немцы хаживал!

— Ко фрязям или в англицкую землю? — усмехнулся окольничий Головня.

— А и туда, и туда! — тут же выпалил послужилец.

— Бабка, дай воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде! — поддразнил его Илюха.

Собравшиеся в кружок весело посмеялись и Головня в который раз начал свою повесть про далекую фряжскую землю, про город Ферару и город Болонью, про злонравного гардинала Сидора и батьку Авраамия, про реку Паву и теплое Белое море.

Дослушав, примолкли, восхищаясь, сколь чудно все Господь устроил, сколь много языков населяют землю, и сколь разны у них обычаи. И только рыжеватый простодушно спросил:

— А что же тебя государь после всех хожений сюда, во льды законопатил?

— Не твоего разумения дело! — тут же вспылил Аким и чуть было не врезал послужильцу по шее.

— А то, — остановил Акима Илюха, — что здесь как бы не важнейшее дело, чем среди латинян.

На ночевке, укрывшись суконным кафтанцем и свернув тюленью накидку под голову, Илюха перечислял известное ему. Положим, Заволоцкий путь новгородцам знаем был с древних времен. И продолжение его с Двины вверх по Вычегде и Выми и волоком в Ухту и дальше в Печору, тоже. Самые лихие пробирались и дальше, через Собский волок на ту самую Обь, которой пугал помор.

Но уже который год пробивали и другие пути, вослед остякам и вогуличам, приходившим торговать на Чердынь. По Вишере на Посьмак и волоком в Ивдель, до большой реки Тобол, по Каме на Чусовую. Все вместе с пробитым и обустроенным нынче морским ходом на Печору (а на следующий год и далее!) привело Головню к мысли, что великие князья пришли на Камень всерьез и надолго, раз ищут многие дороги. Пока здесь, на полуночи, где нет кочевых татар, а там Бог даст, потеснят сибирцев с казанской помочью, пойдут русские люди через Каменный пояс и на полудне, к степи ближе.

Илюха даже немного оробел — столь необозримы грядущие дали, но потом вспомнил, что точно так же он побаивался идти во фряжскую землю, и в англы, и на Кемь, но все преодолел, преодолеет и новые препятствия. В этой уверенности заснул.

Как дошли до Мезенского острога, повалил снег. Илюха начал подумывать, что придется зимовать тут, но Елисей уверил, что успеют. Тем паче надо скупленные меха в Андреевск до зимы доставить, а то весной придут с захода купцы Бекер да Кирби, ан бертьяницы пусты.

И прав оказался — успели! Хоть и видали большие плавучие льдины, но обошли их, прижимаясь к берегу, обогнули Канин, добежали на Двинское устье, когда реку уже прихватывал морозец.

Елисей вел кораблики в мелом полудожде-полуснеге, сторонясь валов у прибрежных камней, вокруг которых вскипала серо-желтая пена. Тут главное держать коч, не дать волне кинуть на камни, на что потребна не только сила в руках, но и чутье, и опыт немалый. Остальным же, кроме кормщиков и корабельщиков, оставалось только помогать да молиться.

Проскочили почти до самого монастыря и вышли к нему на вздохе морском, когда вода прибывала к берегу. Елисей правил на лодейное поле, где пристать удобнее, но прилив гнал зело быстро — одну из лодей потащило на наволок, на поливные камни, да шваркнуло так, что лопнули натруженные вичи и коч едва не рассыпался.

Пятеро бултыхнулись в ледяную воду и гребли к берегу с матюками и воплями, подоспевшие послушники Ставроса цепляли их баграми, пока два целых коча тянули чалками к вымолам.

— Слава Богу, дошли! — торжественно перекрестился Илюха на маковку собора, в котором как раз ударил колокол.

— Дошли! — валились на колени поморы и послужильцы. — Не попустил Господь!

Напарившись в бане и натрескавшись пирогов с вязигою так, что пришлось распускать пояс, Головня вникал в известия, полученные за время его отсутствия.

Горячий травяной взвар с малой капелькой малиновой настойки согревал душу и тело, окольничий то радовался, то хмурился и местами зачитывал грамотки Акиму.

Орденские немцы с архибискупом рижским совсем задрались, друг на друга войной пошли. Князь-Дмитрий туда войско водил, умиротворять.

— Ха! — ощерился Акимка. — Он их так умиротворит, что мало не покажется!

И как угадал — целый год ратились, множество орденских замков взяли, да потом пришлось все отдать, когда наущением Ганзы свеи напали на Нарву. Только им от этого никоторого прибытку не случилось, а даже наоборот — пожгли их многие корабли каменным маслом-напалмой, заставив свеев от крепости с соромом отступить.

— Эх, жаль нас там с кораблями не было! — размечтался Аким. — Вот бы мы им наподдали!

— Это вряд ли, — серьезно возразил Головня. — Мы корабельному бою не навыкли, да кочи наши маловаты против свейских.

— А ты откуда знаешь?

— Так видел, когда из Лунды в Ригу шли. И данов, и свеев, и ганзейцев. Мачт у них три, в носу и корме кастли, в коих самострелы или малые пушечки ставят. Не, мы им покамест не противник.

— Так надо свои строить, такие же! — загорелись глаза у Акима. — Отписать князю, пусть Ставроса в Нарову пошлет!

— Вот без тебя он бы нипочем не догадался!

Аким примолк — и точно, чего это он? Князь-Василий и князь-Дмитрий разумом куда как крепки, своей государской выгоды не упустят. Но повоевать свеев было бы славно…

Последняя же грамотка чуть не заставила Илюху подпрыгнуть на лавке — наместнику и окольничему Головне велено, нисколько не мешкая, собрать с Колмогорского уезда одного клирика, одного купца, да одного черного человека, кого люди изберут. С ними ехать на Москву, да затем по уездам смотреть, как все устроено, да снова на Москву воротиться, на Земской собор.

От черных людей выбрали Елисея, от купцов Окладникова, сложнее всего оказалось с архимандритом Алексием, который со времен дозорной вышки затаил нелюбие. Головня ему всяко объяснял, что надобно собрать клир, как на церковный собор, да поставновить, кто поедет и утвердить то грамотой. Но архимандрит уперся и на все уговоры отвечал — я тут главный, мне ехать!

Всю дорогу в разных санях просидели, дуясь друг на друга. Вернее, дулся архимандрит, а у Илюхи забот хватало — и за поклажей присмотреть, и за людишками, и за лошадками. Поминки великокняжеские сберечь надо — серебристых песцов, черных с проседью лис, соболей да куниц, красную рыбу кумжу, жирную семужку, копченую на ольховом дыме треску, бочки с засоленными без жабр сельдями, речной жемчуг… А еще англицкий товар, что не успели вывезти водою и прочая, прочая, прочая.

До Кириллова монастыря и его слобод, за коими во весь окоем расстилалась ровная заснеженная гладь Сиверского озера, доправились на день Иоанна Златоуста, когда вокруг трещали крепкие морозы. Вот там, на службе, в набитом до тесноты монастырском храме, и повстречал Илья давнего знакомца, Вышату Ахмылова, тоже шедшего на Москву, но с онежскими обозами.

— Обскакал, как есть обскакал! — скалился и хлопал Головню по плечам Ахмылов.

Сам-то Вышата покамест стольник и до наместника не дослужился — государев доглядчик. Князь великий чинами придворными не шибко баловал, но верных слуг своих не обижал. Тем паче, что трудами Ахмылова вятская вольница на Волгу ушла и вместе с казанскими надежно прикрыла речную дорогу к Нижнему Новгороду и в самое сердце русских земель.

Но и ему пришла такая же грамотка о Земском соборе. Ехали с ним отряженный соловецким игуменом Зосимой знакомый инок Макарий, да двое выборных, от черных людей и от торговых.

Часть поминок оставили обители, посмеявшись при этом, что в обозах почти все одинаково, разве что с Корельского берега вместо трески палтусов везли, а вместо англицкого олова — крицы железные.

Есип Пикин уже не знал, куда расселить гостей, столь много разом приехало, но как-то все уладилось, Головня с Вышатой устроились у Пикина в избе и, почитай, всю ночь друг другу свои новости и хожения рассказывали. Есип только диву давался, в какие концы его знакомцев Господь закидывал!

Дела на Корельском и Онежском берегах творились знатные, каждый год ходили людишки Вышаты вверх по Кеми и каждый год возвращались с полными лодьями доброй руды. Княжеские мастера из Устюжны Железнопольской прошлым годом поставили на Кемском погосте домницу, работали на ней монаси соловецкие да светские братья, всю руду переплавляли в крицы.

— А что ж заводец не поставили и кузни? — удивился Илюха. — Чтоб не крицы возить, а сразу уклад или ковань?

— Для заводца много людей надо, а для многих людишек крепость, от лихих каянцев да свеев борониться.

— Ну дак поставили бы! Выгодно же!

— Это же целый город ставить надо, да с жильцами оружными, с бабами и детишками. А хлеб на прокорм все равно с низовских земель везти, вот и уйдет вся выгода. Думал о том князь-Василий, дорогонько покамест выходит.

— Да уж, — почесал затылок Илюха. — Ну да Бог даст, сподобитесь на заводец! И быть тебе тоже окольничим и наместником!

— Спаси Бог на добром слове, — слегка поклонился Вышата. — Я вот думаю за Камень сходить, там, бают, землица добрая…

Глава 18

Конец империи

Царьград пал с нездешней силой.

Ударная волна от падения заставила испуганно втянуть головы всю Европу — из Второго Рима, словно брызги от ударенного доской гнилого апельсина, разлетелись во все стороны греки, генуэзцы, венецианцы, русские, болгары…

В том числе и группа из доброго десятка беженцев во главе с архимандритом Чудова монастыря Феофилом. Входили в нее Затока Ноздрев, личный состав экспедиции «Афанасий Никитин», несколько человек с Русского подворья в Константинополе и парочка примкнувших греков. Вот захоти я свести таких разных людей в одном месте в одно время — хрен бы что у меня получилось. А тут — судьба! Ну, или выступивший в ее роли Мехмед, уже принявший от благодарного турецкого отечества прозвище «Завоеватель».

Известие застало меня в момент заседания экономического совета, на котором Ивашка Молчанов докладывал об успехах красильной промышленности. Впрочем, какой Ивашка — тридцать с лишним лет, собственный дом в Китай-городе, семья и дети, соседи по отчеству величают, ибо княжий мыльник. И насчет «промышленности» я тоже загнул, пока так, любительские эксперименты.

Большое количество дешевой шерсти, на которой держались наши отношения с Казанью, да придуманные или воспроизведенные Збынеком с Кассиодором устройства повысили выход сукна до величин небывалых. Чесалки, валялки, шерстобитки и бог знает, что еще — я старался не лезть туда, где ничего не понимал. Разве что подкинул идею прялки на несколько веретен. Памятуя афронт с обычной колесной прялкой, механикусы мои взялись серьезно, привлекли своих учеников и за каких-то два года выдали изделие, где нить навивалась аж на четыре веретена разом. А один из этих учеников на этом не остановился и сейчас пытался создать станок на восемь.

Но чем больше мы производили сукна и ткани, тем больше требовалось красителей. А с индиго и кошенилью, как нетрудно догадаться, в России не очень. Даже совсем не очень. Вот я и напряг Молчанова с его людьми — повернуть алхимические эксперименты, которыми увлекался Гавря Йокаи в более практическое русло.

Тем более некоторые заменители красок для ткани у нас водились.

— Травники и травницы государевы зело способствовали, — показывал прозрачные скляночки с красителями Иван. — Вайда синий цвет дает, резеда или дрок в желтый красят.

— Пробы делали? — на всякий случай спросил я.

Поскольку мыльники-зелейники-алхимики уже вполне ловко оперировали с олеумом, в котором я все больше подозревал серную кислоту, то я поставил задачу действовать им на разные вещества и смотреть, что получится. Получилась, например, соляная кислота — всего-то надо было полить олеумом самую обычную соль. Или железный купорос, который оказался неплохим черным красителем.

— Как было велено, — поклонился Иван.

— Путное что-нибудь вышло?

— Вот три скляночки, красная, синяя да яхонтовая, все получены от настоя из просвирняка-травы, сюда добавили соль железную, сюда оловянную…

— Краска стойкая?

— Мы цветное сукно в воду под шерстобитные рычажные молоты положили на два дня, не слиняла! — довольно улыбнулся Молчанов.

Он рассказывал еще что-то про травы кермес и марену, что везут с Кавкасийских гор; про получаемые из гармалы желтые, а из мозгуши серо-голубые цвета; про кору крушины, из которой выделяют коричневый краситель, про папоротники…

А я мечтал о расширении экспансии на внешние рынки. Вышибем Англию! Овец в степи — тысячными стадами, никакого огораживания не требуется! Чесалки и шерстобитки от водяных колес работают, сукно выходит ровное и дешевое. Ткачи на широких станах полотно ткут, какого ни у кого больше пока нет. А если еще и хорошие краски добавить — коммерческие перспективы умопомрачительные. Тем более у нас цена против обычного сукна ниже втрое, а против лунского аж впятеро. Демпинг, перехват рынков, настоящую монополию можно создать! Монополистов я, конечно, не люблю, но вот самому стать — это же другое, понимать надо!

Под конец Иван выдал список причастных, включавших, к моему удовлетворению, княжеских травниц Максатиху и Ненилу. Но до награждений не дошло — прибыл гонец.

Так-то весть о падении Царьграда уже разошлась, но пока без подробностей. Народ молился и недоумевал, за что такое наказание бог наслал на православных — то латиняне (хоть и двести пятьдесят лет назад, но об этом помнили), то вот магометане. А тут целый десяток свидетелей поднялся вверх по Днепру и уже подъезжает к Смоленску. В грамотке Дима туманно намекал на неприглядность деталей и предлагал съехаться хоть в Вязьме, хоть в Можайске, чтобы там выслушать историю горького катаклизма и решить, что с ней делать дальше. И сам уже выехал со всеми «цареградцами» навстречу.

Встретились мы в Можайске.

Город понемногу переходил от теплого лета к дождливой осени, но дороги еще не развезло. Единственное, что мешало благолепию в небольшой кремле за насыпным земляным валом — строительство белокаменных Никольских ворот с неизбежными кучами земли, бревен, камня, криками десятников и работных мужиков.

Наместник Андрей Мамон, классический такой боярин, прямо как с иллюстраций Билибина, службу свою начинал еще при князе Иване, нынешнем старце Меркурии. Но всегда держал сторону Москвы, верно почуяв, что времена мелких княжеств проходят и ставить надо на большое. И не прогадал, после ликвидации удела встал во главе наместничества. А вот враждебный ему клан бояр Замыцких такого чутья не имел и сейчас почти в полном составе геройствовал в Прикамье.

При нашем явлении Мамон простецки сдвинул шапку и зачесал в затылке — где же я всех расселять буду? Но нашел выход, поехал со своими людьми по уезду, а нам оставил и свои палаты, и гридню с молодечной. Разместились, хоть и тесновато.

Первичный опрос бывший опер Дима провел сам, еще во время первой встречи, а ныне устроился обстоятельно, с секретарем и выспрашивал прибывших поодиночке. Их даже поселили розно, хотя я в этом особого смысла не видел — в дороге-то они наверняка общались. Но раз Дима сказал, то пусть, ему видней. В конце концов, могут всплыть важные детали, которые они не обсуждали.

Я же взялся вытрясать из «никитинцев» подробности индийской экспедиции, что оказалось непросто — только что пережитая катастрофа Византии заслоняла все прочие события, но ничего, я справился.

Осталось их двое, Максим Сипяга и Третьяк Лодыгин, третий лихоманкой помер и схоронен в неведомых индейских землях. В неведомых, ибо среди индийских городов я не смог опознать ни одного: Чювиль да Парват, Бедерь да Кулонкей. Там ведь и с правлением не пойми что. Вот кто такой меликтучар? Где, черт побери, Бабур и Великие Моголы?

Но хуже, чем с географией, оказалось с торговлей.

— Сказывали, много для нас товару, — отчитывался светловолосый Максим, за полгода не отошедший от черного индийского загара, что смотрелось весьма экзотично. — Залгали, весь товар на бесерменскую землю годен, нам же только перец да краска, то дешево.

«Так именно это и нужно!» — чуть не подпрыгнул я, но Сипяга мои восторги убил на корню.

— Нам без пошлины провезти не дадут, а пошлин много. На море же разбойники, что молятся каменным болванами, а Христа не знают и Махмета не знают.

Ровно то же самое поведал и Лодыгин. На его рассказе, когда Третьяк помянул Силян-остров, я чуть не прокололся и не начал ржать, но сделал вид, что закашлялся. Вот ведь… Пятнадцать лет назад Цейлон казался страшно далеким и недосягаемым в принципе, а ныне сидит передо мной побывавший там русский человек! И вместо бревенчатых стен терема встают перед глазами пальмы, слоны и прочая индийская экзотика…

— Смирна самоточная есть, и корица благовонная, и тростник благовонный, и кассия, и масло древесное, и перец, и темьян, и другое многое, и дешево.

— А если много покупать и под себя корабль брать?

— Так разбойники же, — развел руками чернявый Лодыгин.

Вот на кого загар лег, как на родного и въелся, поди, до самых печенок.

— Мы когда из Индостана выбирались, на Аденскую пристань поехали, так в море трижды за саблю брались.

— Почему не через Персию или Хорасан?

— Все под войною, княже, басурмане парские воюют с турскими. А ждать в Индостане дорого, все истратишь.

— Разбойники на море сильны?

— Не сказать, но тьмочисленны. И черны, как сатанинское племя, прости меня Боже.

Дальше эти двое добрались до «пристани Жиде, рядом с коей главный басурманский храм в Мягкате». Я напряг все свои знания географии, и по всему выходило, что путешественники наши от Адена йеменского шли в Египет мимо Мекки! Ну да, порт Мекки — Джидда, точно. Рискованный путь, однако, как их там еще в ислам не обратили… Если решим пробивать маршрут, придется касимовских с казанскими слать.

— А сухим путем, от Ормузской пристани на Хвалынское море?

— Сорок ден каравану идти, да пошлины по дороге, да война. И через Миср вывезти никак, тамошние правители запрещают.

Получается, нет у нас шансов наладить прямую торговлю и обскакать европейцев… Вернее, есть, но прибыли не будет. А раз так, то незачем и затеваться, будем по старой памяти закупаться у тезиков.

Помимо индийских чудес, Сипяга и Третьяк писали кипятком от Палестины — еще бы, Святая земля! Наконец-то, после долгих странствий, можно помолиться в храме, да еще в каком — Гроба Господня! Так что подробности устройства государства Миср из них приходилось тянуть чуть ли не клещами. Хотя особой нужды в том не было — ну помер некий правитель, именем Ал Малик и возрастом под восемьдесят лет, ну унаследовал ему Аль Мансур, жестокий и жадный, нам-то что с того? Так что индийскую экспедицию можно считать провалом, хрен мы что с нее получим, кроме литературных памятников.

Потому как я засажу обоих писать «хожение» и не слезу, пока со всеми подробностями все не опишут. И как в Палестине прибились к греческим паломникам, и как через Кипр, Родос и Хиос, на котором правили неизвестные мне «фряжские князья Зустунеи» и где добывали «добрые квасцы», добрались в Константинополь, и подмеченную разницу в устройстве государств османов и мамлюков.

— Мисром правят рабы-воины, их генуэзцы еще детьми у степных и горных народов скупают. Оттого те воины делятся надвое и враждуют, а смердов, хоть и одной с ними веры, вообще за людей не считают.

— А что, у османов не так?

— Не так, княже. Они всех, кто Магомету поклонился, в службу берут и кто откуда, не смотрят. Заган-паша, воспитатель салтана Мехмета и великий визирь, родился арберешем латинской веры. Второй визирь Махмуд-паша из православной сербской семьи Ангеловичей взят. И все войско их, ени-чери, також: отбирают детей, ставят в ихнюю веру, в Махмет дени, учат и нет у салтана слуг более верных.

А еще турки в захваченной Малой Азии унаследовали имперскую систему акритов — фактически казаков, военно-служилых поселенцев, и превратили их в иррегулярных сипахов. И точно так же трансформировали византийскую систему поместий-проний в тимары, а поместное войско прониариев — в тимариотов.

Я призадумался — получается, что Иван Грозный свою военную систему с поместными, казаками и стрельцами в точности скопировал с турок? Или просто условия одинаковые были, а раз условия одинаковые, то и решения схожие? Нет, скорее слизнул — османы в XVI веке самой сильной военной державой были, очевидный пример для подражания.

Дима тем временем свел распросные листы Затоки и Феофила, с которыми тверичи повстречались на Русском подворье в Царьграде, и выдал мне некую справку о падении Константинополя.

«Брат мой» Мехмед управился всего за полтора месяца, но, в основном, потому, что не гнал войска на ежедневные штурмы, хотя имел превосходство в силах не только над обороняющимися, но и над всем населением города.

Ромеи, конечно, упирались. Император Константин даже отправил послов к Мехмеду за гарантиями, что Румели-Хисары не будет использована во вред городу. Ага, разбежался! Зачем же ее тогда строили? И Мехмед попросту казнил послов, чтоб не мешались под ногами.

Цесарь же Константин посылал и морем и посуху в Аморею к братии своей, и в Венецию и Геновию о помощи. И братия его не успела, понеже распря великая была меж ними. А фряги помочь не восхотели, но сказали себе «Пусть турки Царьград возьмут, а мы у них отберем». И тако не было помощи ниоткуда, один только геновьянин князь, именем Иоанн Зустуней, пришел на помощь на двух кораблях, и шестьсот человек с ним.

Мехмед понемногу начал затягивать петлю, сковыривая византийские крепости и замки на подступах к Царьграду. Даже разрешал уходить с оружием в случае добровольной сдачи, ну а если нет — то штурмовал и вырезал до последнего человека. И в начале апреля турки приступили к городу, несмотря на тщетные попытка Константина убедить папу и европейских государей прислать помощь. Заодно он уговаривал отступить от города Мехмеда.

— Он же, безверный и лукавый, град повелел бить пушками и пищалями, приступы и стенобитные пороки строить. Из града же выезжали и греки, и фряги, биться с турками и мешать им, но не преуспели, ибо силы салтанские великие и тяжкие, зане один бился с тысячью, а двое — с тьмою… — печально вещал Феофил.

Рассказывал он здорово, с подробностями, но его постоянно заносило от фактографии в богословие и в «плетение словес», лишнее украшательство.

— Цесарь же с патриархом и священством, и всем собором, со множеством жен и детей ходил по церквам Божьим, молился и плакал, и рыдал «Господи, Господи, мы же, окаянные, силу Твою презрев, гневили и озлобляли Тебя…»

Пришлось в очередной раз останавливать архимандрита и аккуратно направлять его к деталям осады. Текст молитв и плачей вряд ли несет нечто новое — мы грешники, господь нас наказал, мы больше не будем, ну и так далее.

— От грома пушечного и пищального, от колоколов, от гласа и воплей с обеих сторон, от звона оружия, яко молнии блиставшего, от плача и рыдания градских людей и жонок, казалось будто небо слилось с землей и обоим содрогнулись! Битва столь великая и ужасная, что не слышали воины друг друга и не видели, с кем бьются, ибо от огня и пальбы пушечной дым сгустился и покрыл город и войско, и от зелейного духа многие померли.

Я попытался представить себе размах действия, засомневался и перевел взгляд на Затоку — он кивнул. М-да, получается, Феофил тут не приукрасил, это ж сколько там пороха пожгли? Нам бы половину от того… Впрочем, часть пороха турки потратили зря: приволокли некую огромную пушку, окованную железными обручами, бахнули… и ее, как некогда Шемякину бомбарду разорвало на тысячу маленьких медвежат. Значит, правильно мы решили не строить бомбарды, хреново с ними пока получается. Правда, несколько выстрелов супер-орудие успело сделать и даже снесло часть стены. Но вот что любопытно, отлил пушку некий венгр, ранее предлагавший свои услуги Константину. То есть латинянин, которому пофиг от кого деньги получать — от православных или от турков.

Там вообще полное смешение языков при осаде произошло, как в Вавилоне. У султана само собой, войска набраны со всех подвластных земель, даже вассальный деспот Сербии полторы тысячи всадников прислал. Православных, на минуточку. А в осаде оборонялись не столько греки, сколько итальянские отряды из генуэзцев и венецианцев, коим позарез нужна черноморская торговля. А еще турецкий претендент на престол Орхан со своими людьми, лучники, присланные архиепископом Хиоса, даже арагонские и французские моряки.

Естественно, весь этот интернационал между собой не ладил. Ведь даже те из них, кто связан союзом, смотрели как бы чего друг у друга урвать. Ну ладно там давние конкуренты генуэзцы и венецианцы, тем более православные и католики. Но даже генуэзцы разделились — с одной стороны, героем обороны стал тот самый Иоанн Зустуней, а с другой, генуэзская же колония Пера объявила нейтралитет! Мало того, именно Пера сдала османам планы ночного рейда, в коем Зустуней хотел сжечь турецкие корабли греческим огнем. Кстати, он оказался из тех самых Зустунеев, что правили Хиосом,

Отчего мне на мысль опять пришли большие молодцы Иван Молчанов и Гавря Иокай. К осаде Константинополя они, конечно, никакого отношения не имели, но вот квасцов с греческих островов, как что-то мне подсказывает, нам больше не видать. Или видать за совершенно неприличную цену. Они и так-то обходились не меньше, чем в два рубля за берковец, то есть десять пудов. А мыльники-алхимики производство квасцов масштабировали и тот же берковец нам обходится не дороже полтины. А квасцы — это окраска ткани и сукна, на которые у меня огромные планы…

— В двадцать шестой день мая, откликали моллы скверную свою молитву, и все воинство безбожное поскакало к городу. И прикатили пушки, и туры осадные, и две тысячи лестниц, и другие стенобитные пороки бесчисленно. Такоже и по морю придвинули корабли многие и почали бить город отовсюду, и мосты через рвы клали.

— Тогда не смогли на стену взойти, — уточнил Затока. — Зустуней ударил, секся с ними крепко. Но через три дня, в ночь, ударили снова и бились беспощадно, и сам салтан гнал воев в бой железной палкой.

Бог на стороне больших батальонов — Зустунея тяжело ранили, оборона дрогнула, турки проломилсь в город, в последней попытке остановить их погиб император. Все, финиш, занавес.

— Пострадал благоверный царь Константин за церкви Божия и за православную веру, убив своей рукой боле шести сотен турков. И сбылось пророчество: город Константином создан, и при Константине погиб, — завершил печальную повесть Феофил, огладив бороду. — И так случилось по грехам нашим…

Ну да, сейчас только такое объяснение и прокатит — по грехам. А что греки лет триста с каждым годом все больше и больше упускали страну из рук, передав самые жирные куски итальянцам? Что деспоты резались друг с другом, больше, чем с турками? Что даже в последние дни, когда все висело на волоске, жители осажденного Царьграда требовали денег за участие в работах по укреплению обороны?

А турки все время наливались и наливались силой, создавали эффективную систему управления и войско. Вон, едва заняв Константинополь, тут же начали переселять в него людей — а греки веками жили в полуразваленном городе и в ус не дули. Въезд Мехмеда в Константинополь не случайность, а вполне закономерный итог. Как могло получиться иначе, если папа Римский говорил, что пусть лучше городом владеют мусульмане, чем православные? А великий дука, адмирал византийского флота, прямо в последние дни заявил, что лучше тюрбан, чем латинская митра?

Господи, как же хорошо, что меня забросило к своим! Где нет этого разложения, где все при серьезной угрозе встают один за одного… А что серьезная угроза будет, я не сомневался — те же турки, с ними еще лет четыреста воевать.

— Город переименовали? Ныне Стамбул? — мрачно спросил я у Феофила.

Все сперва вытаращили глаза, потом переглянулись, потом Затока осторожно ответил:

— Мехмед повелел именовать по прежнему, Константинополем.

Надо же, не знал.

— Хорошо. Рассказывайте, как выскочили.

— Так на Русском подворье пересидели, а там паломниками назвались, что к Святой земле ходили, — разулыбался Третьяк. — Они еще спрашивали, что да как в Иерусалиме, да мы же только оттуда…

Вышибли их из города, как пробку из бутылки — ходили поклоняться пророкам Исе и Мариам? Ну и валите отсюда, не мешайтесь, мы тут Высокую Порту делать будем.

Дальше на генуэзском корабле из Перы в Крым, через княжество Феодоро и земли Гераев на Днепр, и вверх по нему, прямо в лапы Шемяки. Счастлив наш бог, ничего не скажешь.

После всех рассказов я вытащил Диму на разговор. Сугубо конфиденциальный, по старой памяти устроились на самой высокой башне кремля, чтобы никто уши не грел.

В осеннем прозрачном воздухе вдали плыла Москва-река, стояли маковки собора Лужнецкого монастыря, торчали соломенные крыши, чернели озимые поля, за ними леса и перелески. Отчего-то мне вспомнился Головня — он сейчас разъезжал по стране, как и три десятка делегатов будущего Земского собора из самых дальних (и, как следствие, новообразованных) уездов. Я выдернул их специально, чтобы они познакомились с «организацией службы» в старых уездах, на что отвел целый год. Ничего, потом наверстают.

— Чего хотел? — тяжко вздохнул Дима. — Сигаретку бы…

И картошки. Даже вареная каливка, хоть и малость похожа, не заменяет полностью, а хочется порой до судорог.

— Чего нет, того нет, — вздохнул и я. — Давай думать, что с царьградский делегацией делать.

— А что с ними?

— Да с ними-то все нормально, а вот что они рассказывают, в народ никак пускать нельзя. Натуральный антипиар выйдет.

— Турки слишком сильными выглядят?

— Именно. А православие слабым. Так что надо как-то повернуть, чтобы пользу извлечь.

— А чего я? Ты же за политику отвечаешь.

— А ты писатель, тебе и карты в руки.

Дима хмыкнул.

После гибели Васьки он заметно сдал и частенько пребывал в мрачном настроении, оживляясь только в делах. Вот я и хотел, чтобы он занялся делом.

— Ну… — вперил взгляд в синие дали соправитель, — турок надо выставлять злодеями…

Тем более, что изрядную часть пленных они попросту казнили. И не только пленных — венгра, чью пушку разорвало, тоже. А уж голову Орхана таскали по всему городу.

— Героизма православных побольше…

— Странно получится: турки злодеи, греки герои, а город пал.

— Артиллерия! — вскинулся Дима. — Надо упирать на артиллерию! Дескать, только большим числом пушек и взяли.

— Точно! У ромеев-то пушек почти не было! Ай, молодец! Пусть наши носы от пороха не воротят!

Так вот и осталась в Можайске редакционная коллегия по написанию «Повести о взятии Царьграда» во главе с Феофилом, а мы разъехались в стороны.

Глава 19

То не сильная туча затучилась

Издательскими делами разговоры на башне в Можайске, разумеется, не ограничились — у нас на руках страна с населением миллионов в пять, на территории, где должны проживать минимум пятьдесят, с внутренней и внешней политикой…

Внутренняя ладно — вроде все элементы отработаны, в кучу собрать да на Земском соборе утвердить, это вопрос бюрократических и аппаратных технологий, справимся. Так что в основном обсуждали внешнюю.

На западе у нас покамест устаканилось. Вестфальская партия взяла верх и наглядно, хоть и весьма жестко, объяснила архиепископу Риги, чьи в лесу шишки. Комтур Вендена Книпроде в союзе с главным казначеем Гейделем текущего ландмейстера поддерживал, но и сам уверенно набирал очки и, случись выборы, был очевидным фаворитом на пост главы ордена. Совместное предприятие, Ливонско-Русское торговое братство, работало в полный рост, в том числе и через Нарву, куда по настоянию Гейделя отправили пару орденских кораблей. Формально для защиты ливонских товаров, но де-факто ради бережения русского порта от разбойных свеев.

Польша обломала о нас зубы и зализывала раны, но при этом подгребала под себя ошметки Великого княжества Литовского и одновременно пыталась дожать Тевтонский орден. Так что до тех пор, пока шведы активно не полезут на восток, за это направление можно не беспокоится. У них забот с Кальмарской унией хватает, вот пусть и решают, кто в доме хозяин, а у нас лет двадцать передышки, за которые надо в Карелии укрепиться так, чтобы пушкой не вышибить.

На востоке тоже все славно — Казань расчухала выгоды политико-экономического союза и всякие завлекательные призывы Кичи-Мухаммеда там успеха не имеют. Тем более Касым и Мустафа помнят, как Кичи с их отцом враждовал.

На севере пока пустота в том смысле, что нет противостоящего государства, но пробираться по Студеному морю и за Камень приходится на ощупь, уж больно скудны знания о тамошних землях и народах, вплоть до откровенных сказок.

Остается юг.

Где тот самый Кичи-Мухаммед спит и видит, как Москва снова целует ханский сапог и платит ордынский выход. А союзник наш Герай по уши занят генуэзскими городами в Крыму. Вот стукнулось ему в голову, что раз Константинополь у турок, то связь с метрополией у итальянцев перерезана и надо бы этим воспользоваться. С государственной точки зрения я его отлично понимаю — хреново, когда все торговля идет через чужие руки, но память подсказывает, что ничегошеньки крымцам не досталось, колонии заграбастала Турция.

— Любопытная картинка получается, — Дима набросал на бумаге подобие карты, — Берег от Курска через Кромы на Тулу и Рязань дугой выгнут, так и просится под дых дать, на Москву ударить.

— Так укрепляем берег. Коломна, Серпухов… Дальше в степь городки и сторожу двигаем.

— Укреплять это дело хорошее. Погано, что мы в оборонительной позиции.

— Ну знаешь, — возмутился я, — поход на юг нам не по силам, ты логистику прикинь!

— Знаю. Но сидеть и ждать, когда наши дорогие партнеры решат ударить, тоже неверно! — отрезал Дима. — Сколько набегов уже было? Сколько еще будет? Надо не ждать, а навязывать противнику свою волю, брать инициативу в свои руки! А если война началась для нас внезапно, то грош цена всему генеральному штабу и нам тоже.

Задвинул мне целую речугу. А я сидел и думал — вот лишь бы повоевать с кем! Господи, как хорошо было в нулевых и десятых — девяностые позади, на стрелках никого не мочат, мерседесы не взрывают, разруливают без жертв… А тут пожгут все, попортят, народу зря в землю закопают, не считая расходов на содержание войска. Все мое нутро финансиста протестовало против такого разорения.

Дима тем временем закончил лекцию по стратегиии и разлил по серебряным стопочкам из фляжки. Мы замахнули зубровки, он прищурился на легкое марево над Можайкой, а потом повернулся ко мне и подмигнул:

— Кичи-то небось послания шлет?

— А как же, — хмыкнул я, — раза два в год.

— И чего пишет?

— Да что он может писать… требует уплатить выход за последние лет десять.

— Мзды, значит, требует. Это хорошо…

— Чего же хорошего?

— Легче спровоцировать будет. А как припрется, дадим ему мзды.

— Да ты рехнулся! Самим накликать???

Дима принялся доказывать, что нужно именно так. Вот слово за слово мы и поссорились, как с цепи сорвались, после двадцати-то лет. Орали друг на друга, из Можайска разъехались взъерошенные, даром что не под прицелом, ну прямо как со стрелки… Волка пришлось придерживать, чтобы он чего не начудил.

Зима прошла относительно спокойно, если не считать участившейся переписки и восстания Прусского союза. Псы-рыцари, судя по всему, крепко достали горожан и прочие сословия, так что поднялись все: тевтонские замки, включая такие крупные, как Торн и Данциг, падали один за другим. На радостях бюргеры даже присягнули Казимиру, а он объявил о включении орденских земель в состав королевства.

Но недолго музыка играла — закончилась зима, пришло время весенних работ, открылась навигация и… войско городов буквально растаяло. А Орден, наоборот, навербовал наемников. Казимир, поощряемый магнатами, объявил посполитое рушение, но оно собиралось ни шатко, ни валко — еще не очухались от прошлой войны.

Шемяка ввиду такого бардака укреплял западную границу и делал вид, что меня вообще не существует. Кое-кто из служилых князей и бояр на фоне нашей ссоры попытался поменять сюзерена, но мы с Димой оба к «отъездам» относились весьма негативно и пресекали жестко. Настолько, что прилюдный скандал мне устроил шурин…

— Не по старине! — кричал он на думе. — Князей заезжают!

— Не для себя это делаю! — отбивался я.

— А вотчины их за себя берешь! — орал красный, как его рубаха, Василий Ярославич.

— Не за себя, а на великое княжество!

Князь Серпуховской задохнулся, секунду постоял с вытаращенными глазами, а потом выдохнул:

— Я с себя крестное целование складываю!

— Может, еще и разметные грамоты пришлешь? — успел я бросить ему в спину, когда он развернулся на каблуках и пошел вон из палаты.

Хорошо Маша рядом была, придержала, а то бог весть, до чего бы мы доигрались. Но напоследок я ему с гульбища проорал, что если он к Диме отъедет, то все его владения я возьму именно под себя.

— Как же мы без Шемяки и Василия-то? — простодушно ахнул Владимир Ховрин

Я скроил каменную рожу и зло ответил казначею (вот ей-богу, сидел бы над деньгами и в военные дела не лез!):

— Ништо, справимся с божьей помощью!

В тот же вечер новость кругами разошлась по городу. Но как докладывал Фома Хлус, люди не впали в растерянность и уныние, а наоборот, засучивали рукава и грозили кулаком неведомому врагу. Так что князь засел в Серпухове, откуда тоже делал вид, что никакой Москвы на свете нет. А я судорожно тасовал войска, чтобы хоть как-то прикрыть Берег.

Герай тем временем окончательно сцепился с генуэзскими городами, ему в самоубийственном порыве помогало княжество Феодоро (против генуэзцев хоть с чертом!). Крымскому хану этого оказалось мало и он заключил союз с турками, которым хитрозадые фряги тоже стояли поперек горла. Если я правильно помнил историю, то лет через сто никаких итальянцев в Крыму не останется, Каффа станет Кафой, Воспоро — Керчью, Солдайя — Судаком, а Тана — Азовом. Но только Гераям ничего не обломится, а Феодоро вообще сгинет.

На этом фоне Кичи-Мухаммед прислал не просто грозное, а по всем современным дипломатическим меркам хамское письмо. Ради такого дела я собрал в новопостроенном дворце (наконец-то у великого князя каменные палаты!) ближний круг и попросил Гвоздя-Патрикеева зачитать письмо.

— От высоких гор, от темных лесов, от сладких вод, от чистых полей, — начал Иван, настороженно поглядывая на меня. — Махметово слово к Василею.

Соратники сдвинулись плотнее, словно вставая строем против татар — Палецкий, Образец, Басенок, даже Маша подсела ко мне поближе. Гвоздь кашлянул в кулак:

— Ведомо да будет: кто нам был недруг, что стал на моем царстве копытом, то я на его царстве встану всеми четырьмя копытами.

Я фыркнул, представив парнокопытного хана, но у остальных это никакого веселья не вызвало.

— А яз есть наследник Бату-хана, покорившего Русь саблей, и яз вам государь. И потому подать мою велю в сорок ден собрать шестьдесят тысяч алтын, — Гвоздь гулко сглотнул, но продолжил: — А тебе да боярам Батыево знамение в знак покорности носить, вогнув у колпаков верх. А коли подать в сорок ден не соберешь, да знамение не учнешь носить…

Короче, «великий и могучий Утес с ногой на небе» беспардонно хвастался своими достижениями, перечислял победы, поверженных противников и расписывал, что он сделает с непокорными типа Мустафы или Герая, а также с московским князем и боярами. А дань требовал не просто выплатить, а лично привезти в ханскую ставку с непокрытой головой в знак подчинения. Ну а если в течении сорока дней денег не будет, то он поставит меня на счетчик, то есть придет сам со всей ордой и что возьмет, то его. Тем более, дорогу он хорошо знает.

Я оглядел собравшихся — Ховрин покрылся мелкими бисеринками пота, Гвоздь покраснел, Басенок зло побледнел, Федька сжимал кулаки в опасной близости от заткнутого за пояс кинжала. Маша крепко держала меня за рукав.

По сути — ультиматум, а поскольку его принимать никто не собирался, то объявление войны в том же флаконе.

— Что отвечать будем? — сипло выдавил Патрикеев.

— Ответим, как древний царь Леонид «Приди и возьми». А в городе объявить, что Кичи всех обасурманить желает. И давайте думать, как отбиваться будем.

Несмотря на отсутствие шурина, «генеральный штаб» работал четко — воевод у нас за прошедшие годы выросло немало, не один Пестрый тащит. Прикинули план: Кичи ничего не остается, как ломить прямо на Москву. Не факт, что мы его на Берегу остановим, а вот о каменные стены, куда в дополнение к старым встали несколько десятков новых чугунных пушек, Орда голову вполне может расшибить.

Если, конечно, мы не оплошаем.

Одна беда — пороха не успели запасти в достатке, пришлось выгребать все из запасов городов, которые под набег точно не попадут. Та же Вологда или Белозерск покамест обойдутся. Оттуда же стягивали и людей — без шемякиных и серпуховских нас маловато.

Вот с чем хорошо, так это с оружием и ядрами. На Устюжне три домницы чугун плавят, хоть залейся. Кемь тоже добавляет, даже Выксунский заводец что-то выдавать стал.

А людей… Даже тех, кто на Земский собор вызван, пришлось в строй ставить, дыры закрывать. Так-то войско вроде и немалое, но по сведениям, что тезики привезли, Кичи чуть ли не полста тысяч поднимает. И сдернувшие из Хаджи-Тархана православные подтверждали:

— Безбожный царь Махмет идет на христианство, на Русь, на святые церкви и на великого князя, в силе тмочисленной.

Беженцев перенимали вятские ватаги на Жигулях и споро отправляли в Москву с докладом, так сказать, из первых рук.

— Похваляется злоименитый Махмет все православие пленить и самого велик… — мужичок запнулся, но я кивнул продолжать, — и самого великого князя, как при Батые.

— Всей силой идут, — уточнил без растекания в эмоции вятский, вернее, уже жигулевский казачина в татарском доспехе, — ногаев гонят.

— Почему гонят?

— У них распря с Кичи, не хотели идти, так он аманатов взял. А еще пятигорские черкесы с ним, которые с крымцами которуют. Да Гераевых мурз немного…

Ну да, тут есть шанс пограбить, а государственная принадлежность в Диком Поле вещь весьма условная. Сегодня мурза служит Крыму, завтра откочевал к Астрахани, послезавтра еще куда…

Мимо моего загородного двора и Спас-Андроника по Яузской дороге, шедшей от Кремля на восток, скрипел телегами очередной обоз. Раскосмаченные мужики, вырванные из круговерти полевых работ, угрюмо подгоняли лошадок. Везли припас, везли оружие и брони, увозили ценности… Все, как много раз было и как еще много раз будет.

Город несуетно, но уперто готовился к осаде — памятуя о прошлом стеснении, в Кремль навезли бревен и быстро ставили хлева для скотины и времянки для жилья. Все при деле, ребятишки тоже помогают, один только Евлампий Короста, дьяк и «полномочный представитель» Шемяки ходил, задирал нос, брезгливо переступая через кучи стружки и мусора.

С Ордынского двора на юг понемногу отъезжали купцы, чтобы не попасть под раздачу. А с севера малыми группами подходили пикейщики, пушкари, приезжали по одному-два воины кованой рати, то есть тяжелой конницы.

Не хватало телег, в Коломну пришлось грузить вагенбурги, да там они и остались, когда в Москву прибежал верхами гонец со степи — Орда идет древней Муравской дорогой.

Город встал на молитву. Во всех церквах горели светильники и паникадила, в Успенском соборе у Владимирской иконы Богоматери истово крестясь, толпились бояре и простецы, воины и женки посадские. Митрополит строго и торжественно призывал к одолению на нечестивые супостаты. В полусумраке храма сурово и строго стояли возчики, кузнецы, плотники, дворские, мнихи, купцы и, казалось, что святые тоже взирают с икон суровее и строже. В толпе изредка поблескивали брони — воины заходили в соборы прямо с дороги и, выйдя, тут же отправлялись дальше.

— Многия мнили до основания разорить землю твою, Пречистая Богородица, но каждый раз помощью твоей, Владычица, низвержены были! — возглашал Мисаил.

А когда я выходил из собора, то откуда-то из толпы крикнули:

— Встань, княже, за православных крепко!

И все поддержали согласным гулом. А Мисаил еще и добавил:

— Мужайся и крепись, сыне. Воину Христову и доброму пастырю, как в Евангелиях сказано, жизнь свою положить не зазорно.

Вот уж чего совсем не хочется, так это жизнь полагать. Но деваться некуда, иначе не поймут. Пусть даже главнокомандующий не я, да только мне на передок все равно придется выйти. А Палецкий, стоило после молебна собраться в думной палате, заявил:

— Каширу сжечь надо.

Вот так вот, своими руками, один из опорных пунктов на Берегу???

— Иначе Орда может не Сенькиным перелазом, а Протвинским бродом пойти.

Волк сжал зубы и отвернулся — если Орда там переправляться будет, то его вотчинку разнесут по бревнышку. И заодно Серпухов.

А нам нужно, чтобы они на Кремль ломились. Со «скорой татарщины» пушек прибавилось, так что вряд ли возьмут. И по всему выходит, что каширских надо вывести, а с городом поступить, как Федька сказал, а нам ехать на Коломну…

Как его подталкивали, так Кичи-Мухаммед и поступил — от бродов на Оке ломанулся по Каширской дороге всей силой.

— Что же, государь, — оправил пояс Палецкий, — гонцы князь-Василию в Серпухов посланы, пора и нам.

— Значит, выступаем, — встал я и перекрестился на образа.

Воеводы задвигались, позвякивая байданами и гремя ножнами, но вскоре все разобрались и в относительном порядке вышли на улицу Коломенского кремля.

Теперь все зависело от скорости и от того, насколько плотно конные разъезды прикрыли наше выдвижение. По расчетам, хан должен пройти Домодедово село и только тогда узнать, что творится у него в тылу, иначе свернет раньше и может нас опередить.

Из крепостных ворот сотня за сотней с гиком и посвистом уходила легкая поместная конница — им поставлена задача вцепиться в хвост Орде и потрепать арьергард, сколько можно. Следом, со скрипом и щелканьем кнутов, покатились тяжелые вагенбурги, за ними орудия. Я невольно полюбовался на гавриловских коней, тянущих тяжеленный груз — добрые лошади, не подкачал Образец!

У сожженого татарами Малина села, бывшей вотчины Софьи Витовтовны, перешедшей с ее смертью в руки моей жены, мы подзадержались. Потому на точку рандеву первым успел Василий Ярославич и даже втоптал в землю малый ордынский отряд сотен в пять, оставленный прикрывать тянущиеся следом за ханским войском овечьи стада. Ну, заодно и овец переловили, сколько смогли. Следом подошли мы с конными из Коломны, за нами телеги и пушки и последними — городовые полки.

— Встаем на бугре? — полуутвердительно спросил Федька, указывая на холмик на Каширкой.

— Туда пушки лучше, если день есть, успеем клети срубить, — заметил Басенок.

— Левей бы немножко, к леску, там конных скрыть можно, — добавил шурин.

Диспозицию утвердили быстро и я взялся за серпуховского князя:

— Как с Ордой-то прошло?

— Да как и хотели, — улыбнулся Василий Ярославич. — Я к ним Ивана Товаркова послал, дескать, мы с тобой в розмирье и потому прошу удел не трогать.

— И что, уговорил хана?

— А чего же нет. Хану Москву взять надо, а мы помешать можем. Иван показал, что мы очень напуганы и в городе заперлись, хан и согласился. А там их лукавство ведомо: коли обратно пойдут, и Серпуховым не побрезгуют.

Странное дело — отец Ивана, Федор Товарко, свою дипломатическую миссию провалил наглухо, а сын вот, к шурину прибился и службу тянет.

На бугре застучали топоры, а над вагенбургом взнесся стяг великого князя — Всемилостивейший Спас на красном полотнище, дополнительная приманка для Кичи. Москва это хорошо, Москва это жирный кусок, но если поимать великого князя, то за него и выкуп взять можно, и выход за много лет, а Москву пограбить уж напоследок. Должен, должен клюнуть хан, для того и вызываем огонь на себя.

Кичи-Мухаммед не подвел — Орда развернулась буквально на пятачке и кинулась обратно, на малой речке Северке навалившись на передовой полк.

Ратные встали на взгорке и, сколько было сил, отбивались от налетавших, как саранча, степных всадников. Мертвые люди и кони запрудили речку, дико ржали раненые косматые лошадки, порой таская за собой застрявшего ногой в стремени воина. Татары лезли на берег, сцепляясь в сечу и воевода Василий Сабуров едва не оплошал, но шедший при нем мой бывший рында Ванька Стрига-Оболенский вовремя заметил, что на них валит уже вся ордынская сила, а стрелы кончаются. С кровавой саблей в руках он промчался вдоль строя поместных, заворачивая оставшихся живых и уводя их дальше, по прикрытие основной рати.

Татары мгновенно заполонили броды через Северку, передовой полк едва оторвался, потеряв как бы не половину воев.

У нас же, на берегу Каширки все было покамест спокойно — стояли, укрывшись щитами, пешие, в просветах между связанных цепями телег со стенками из полубрусьев торчали прикрытые вязанками хвороста пушки, на костерках рядом калили пальники.

А на другом берегу татарской силы все прибывало и прибывало. Веяли по ветру бунчуки царевичей Махмуда и Ахмата (соврали видоки, что побили кого-то из них при скорой татарщине, соврали). Подходили ногайские чамбулы и пятигорские отряды, а за ними и тысячи самого великого хана.

Мы с Федькой объезжали полки под радостные кличи — люди рвались в бой. Береговые головы, тысяцкие, пушкари, копейщики, поместные — все ждали сшибки.

И она не замедлила.

В первый напуск татары пошли привычно, конными лучниками. Закрутить свою смертоносную карусель, повыбить людишек… Да только картечь сильнее, чем стрела. Первый натиск мы отбили, только две пушки разорвало и поранило пятерых пушкарей. Басенок ругался страшно и грозил немыслимыми карами неведомым литейщикам, срочно переставляя орудия, чтобы закрыть образовавшиеся бреши.

Впрочем, уже падал вечер и бой затих сам собой.

Ночью жгли костры, прощупывали друг друга разъездами, но обошлось без большой сшибки.

Утром татары под крики «Хурра! Хурра!» двинулись всей громадой, но правое крыло застопорилось: на песчаной проплешине кони с всадниками в тяжелой броне вязли, лава сбилась в плотную кучу. Задние давили на передних, копыта перетирали песок, поднялась пыль, и Кичи, верно поняв, что мощь удара потеряна, велел трубить отбой, дабы перестроить и перенацелить войско.

Пользуясь заминкой, воеводы еще раз проехались вдоль полков, а я все так же торчал на бугре под стягом, сверкая парадными доспехами. Золотая насечка, святые, изречения из библии, то есть все положенные в этом времени атрибуты, они прибавляли уйму престижа, но вот защиту никак не усиливали.

Кичи велел туменам царевичей спешиться и погнал их на вагенбург, стоявший поперек дороги. Лезли густо, степняков было раза в три, а то и в четыре больше, и нас пока спасали позиция на берегу, стояние в обороне и пушки.

Но сколько еще выдержим, неведомо, да и порох понемногу подходил к концу. Свалка кипела по всей линии, грохотали пищали, военное счастье колебалось и тут все могла решить одна песчинка.

Но вместо нее упала глыба.

Слева, из-за леса показались в сверкающих доспехах всадники, над которыми вились «ездецы» — стяги Дмитрия. Тяжелая конница, бившая польских рыцержей, новгородские бояре, собранные из Галича и прочих мест, куда их разметала судьба, дружины московские и тверские, заботливо собранные и укрытые до времени. Под главным стягом, потрясая саблей, горячил вороного коня седок в красном с золотом плаще.

— Успел! Слава те, Господи! — широко перекрестился я.

— А что же ему не успеть, — удивился шурин, — третьего дни еще в Серпухове был.

— Шемяка! — пронесся восторженный гул по всей линии.

Кованая рать склонила копья и выходила на таранный удар, а у меня захолонуло сердце — они же сейчас влетят крылом на ту же самую песчаную проплешину, что и татары вчера!

Обернулся — но Пестрый уже отсылал гонцов.

Поздно, все равно поздно!

Тяжелый строй замедлился, а ему навстречу под резкие звуки труб и удары большого барабана стремительно понеслись, охватывая слева и справа, конные лучники.

— Хурра-а!

Татары со всего скока выпустили по конному клину первые стрелы, новгородцы затормозили, а затем встали, выставив копья для защиты. Но всадники в малахаях, пригнувшись к седлам, уже крутились вокруг, натягивая и отпуская луки.

Дима привстал в стременах и с раскрытым в крике ртом ринулся навстречу врагу, шпорами подгоняя коня. За ним неслась его личная сотня, под пронзительный свист раскручивая сабли. Новгородцы, наконец, тронулись, набирая ход и поднимая облака пыли, еще вчера бывшей песком и заглушая крики топотом копыт.

Взмыл рев и лязг, голова клина врубилась в татарскую массу. Часть степняков, вроде бы ногаи, повернула назад, наехав на своих же и сбив ряды.

Татарский напор на нас тут же ослаб, а когда у меня над ухом страшно закричал «Давай!» Басенок и по его слову пушки вагенбурга жахнули едва ли не последним залпом, атакующие совсем смешались. Часть повернула на бег, не слушаясь биев и мурз.

Шемяка теснил и настырно вел клин вперед, к ханскому бунчуку. Меж коней и копий мелькал громадный деревянный крест, в задних рядах орды уже осаживали и пытались перестроиться.

— Москва-а-а-а!!! — врубились во фланги поместные.

Шемяке ударил навстречу ханский тумен, и Дима пропал из вида в круговерти сечи.

Глава 20

Рождение империи

Орду раскатали в блин.

Кованая рать прорвалась к ставке хана, в поднятой пыли и летавших по полю облаках порохового дыма конные сотни и тысячи сплелись в единый клубок, из которого выхода нет. Каким чудом Федька углядел, что рухнул подрубленный семихвостый бунчук, не знаю, но Пестрый велел трубить немедленную атаку пикейщикам.

Баталии городских полков под грохот барабанов и рев боевых дудок двинулись вперед. Перед ними вылетели многостволки Басенка и чисто по-махновски с разворота врезали по еще державшей строй ордынской коннице. А когда та попытались атаковать, пушки немедля убрались в просветы между баталиями, и степняки налетели на опущенные копья и залпы пищалей.

Пикейщики выдержали удар, замятня в центре поля втягивала в себя все больше и больше людей, но часть ордынцев, еще не стиснутая боем, поворачивала вспять коней, пуская через плечо последние стрелы и стремясь побыстрее выбраться из сечи.

Верхним нюхом почуяв, что пора, Федька взлетел на коня, выхватил саблю и, прежде, чем я успел его остановить, заорал:

— За мной! Москва-а-а-а!

И умчался, взметая пыль.

За ним, сверкая саблями, понеслись береговые сотни. Орда дрогнула, несколько мгновений колебалась, а потом рассыпалась и побежала. Началось избиение — поместные гнали супостатов до самой Оки и посекли почти всех.

А за Окой остатки чамбулов встретили рязанцы и касимовские… Тоненький ручеек вырвавшихся, как сообщали потом тезики, привел в Хаджи-Тархан не более полутора тысяч воинов.

На холм, под стяг Спаса, возвращались радостные и разгоряченные победители:

— Малый Бердяй убит!

— Нарус-белебей убит!

— Царевич Ахмат убит! А с ним тысяча басурман!

Перемазанный в своей и чужой крови Федька Палецкий-Пестрый бросил мне под ноги дорогущую саблю в бирюзе и золоте:

— Сказывают, царская!

Я оглядел густеющую толпу воевод и набольших: тяжело дышал Василий Сабуров, рядом с ним скалился белыми зубами Стрига-Оболенский, ковылял, опираясь на ратного, герой Битюга Беззубцев, с восторгом смотрел Илюха Головня, устало вытирал пот Леонтий Злоба, размазывая покрывшую лицо пыль в грязные разводы…

Подъезжали Вяземские, Сапеги, Мосальские, Чарторыйские, Сицкие…

Следом за шедшими в обнимку, ржущими и покрытыми пороховой копотью Образцом и Басенком явились новгородцы Овиновы, впереди которых Андрей Кутиха тащил тот самый бунчук…

— А где Шемяка? — нехорошо екнуло сердце.

И радость схлопнулась — мгновение все молча переглядывались, потом самые толковые зашипели команды, молодшие метнулись обратно, Волк вскочил в седло…

Где-то ржали кони и лязгало железо, покрикивали десятники, стонали раненые. А здесь, у шатра великого князя сделалось тихо, даже слышно, как хрустела под сапогами и рассыпалась в пыль сухая трава.

Мир пах полынью, солнцем, чабрецом и очень хотелось умереть.

Очень.

Потому, что Дима погиб, и я остался один.

Тело нашли через час, в куче убитых у ставки хана. Принесли его Волк, Ипатий, оглушенный в свалке и провалявшийся все время рядом с Шемякой, а еще Илюха Головня и его подручный Аким Татаров.

Белое без кровинки лицо, доспех со следами ударов, знакомый башлык на шее, расписные сафьянные сапоги. На одежде засохли черные пятна, на шитом золотом красном плаще кровь почти не видно, только пыль налипла. Кто достал Диму копьем сзади-справа, уже не узнать, и сорвать злость и горе не на ком. Я тяжело опустился на раскладной стулец:

— Стягом накройте… Великокняжеским…

Словно огромный кусок вырвали из меня. Как бы ни было трудно, как бы ни заедали дикие реалии XV века, всегда был рядом человек моего времени, соратник и товарищ. И вот хрен, нету.

Душило раскаянье, что после показной ссоры в Можайске мы так и не повидались, не посмеялись над тем, как развели Кичи-Мухаммеда. Ведь все, буквально все сработало, как хотели: пушки, вагенбург, пикейщики, тяжелая конница, легкие сотни, ловушка на Каширке. Все, кроме одного: зачем Дима полез в свалку сам?

Что-то маленькое упало в пыль рядом с носком сапога, я шевельнул головой, посмотреть, тут же плюхнулись еще две капли. Я что, плачу?

— Кичи Махмет царь убит! — радостно проорали на подходе к шатру.

Воин, вертевший на поднятой сабле золотой шлем запнулся и почти шепотом добавил:

— Шемяка зарубил…

Чуть не взвыл — ну что такое жизнь даже десятков огланов и ханов против одного Димы?

— Воину Христову и доброму пастырю, жизнь свою за паству положить не зазорно, — тихо повторил кто-то слова Мисаила.

Ближники негромко распоряжались обычными после битвы делами — приводили полки в порядок, отряжали людей собирать трофеи и хоронить мертвых, собирать раненых и грузить их на повозки…

Как бы ни хотелось сдохнуть, надо жить дальше, хотя бы для того, чтобы отдать Шемяке последние почести.

— Телегу подогнать, для князь-Дмитрия, — не то вопрошая, не то утверждая заметил Пестрый.

— Отставить телегу, — я нашел взглядом Басенка. — Станок пушечный, на нем повезем.

Когда все подготовили, мне подвели коня. Сокол тихонько ржанул, я похлопал его по крутой шее и передал повод стремянному, а сам скомандовал возчику:

— Трогай!

И пошел за наскоро вырубленной колодой, поставленной на лафет и укрытой стягом Спаса.

За спиной, после некоторого замешательства, спешились, разобрались по старшинству и зашагали рядом все наши.

До Москвы, куда уже были усланы гонцы с вестью о победе и гибели Шемяки, мы доправились за два дня. Больше всего по пути меня терзала мысль — что же будет со Стасей?

Но вопреки случившемуся после гибели Васьки, свое вдовство Стася пережила спокойно, только закаменела вся и ушла в дела. Основала в родной Вязьме женский монастырь, начала в нем стройку церкви Покрова Пресвятой богородицы с приделами во имя Георгия Победоносца и Дмитрия Солунского…

А потом приехала в Москву со всеми детьми. Маша ахнула — живой мертвец, ничего от прежней!

— Стася, родненькая, давай в Переславль поедем, по дороге в Троице помолимся?

— Не надо, — едва разлепила бледные губы великая княгиня. — Я в монастырь ухожу.

— Да как же…

— Господь мне знак дал. Сперва Васенька, нынче Дима. Молиться буду, чтобы остальные выжили.

И постриглась, став в своем монастыре первой игуменьей.

Маша такое решение подруги переживала тяжело, а я подумал-подумал и предложил:

— Ты говорила, что у нас мало детей, давай всех Диминых и Стасиных усыновим.

Вот так и появилось у нас еще четверо: трое девчонок и Дмитрий Дмитриевич, коему шел уже шестой год. Объявление об этом заметно притушило волнения среди князей и бояр, присягавших лично Шемяке. Так-то и Ахмылов новгородцев утишал, и у Вяземских не особо забалуешь, но все равно поганые шепотки, что я, дескать, задался целью извести галичское семейство под корень, все равно прорывались. Ничего, Хлус задачу получил, посмотрим, кто там такой умный. А Диму-младшего придется беречь, холить и лелеять — если и с ним что случится, боюсь, тогда вообще не отмоюсь.

Еще очень сильно консолидации помог Ипатий. Он возгласил, что Шемяка принял на себя все грехи московского княжеского дома и тем очистил великий стол (и меня в том числе) от грехов и всяческой скверны. И потому повиноваться князю Василию Васильевичу есть долг христианский, а кто не все, тот бессмертную свою душу изгубить может.

После чего заявил, что тоже намерен основать монастырь. Средств для этого, как у великой княжны Анастасии у него, конечно, не было, зато была популярность, и к нему немедленно потекли вклады «на строительство обители». Пришлось впрягать Мисаила, чтобы поток не вышел из берегов, и вскоре лично митрополит провел освящение монастыря, официально нареченного Вознесенским.

Юрод все принял невозмутимо и величественно «удалился в пустынь» просить Бога о здравии и процветании семейства великого князя. Уж не знаю, насколько там пустынь и молитвенное уединение, но монастырь, немедленно прозванный в народе Ипатьевым, находился в подозрительной близости от вотчины в Дракино, которой владел Волк…

Мне же не давал погрузиться в омут отчаяния и депрессии круговорот дел. В сожженной Кашире затеяли строительство каменной крепости и надо было найти денег, сведущих в каменном строительстве мастеров, обеспечить прокорм и подвоз материала. Многое могли сделать выращенные за двадцать лет подчиненные, но без своего присмотра никуда, это любой управленец знает.

Мисаила я пока не воспринимал как духовного наставника — и возрастом не вышел по сравнению с Никулой, и такого опыта совместной работы, разумеется, у него не было, но достучался до меня митрополит, достучался. Каждый раз поминал при встречах, что уныние — смертный грех. Да уж, тут не наш просвещенный и технологичный век, когда можно послать весь мир нахрен, закрыться дома, залечь на диван носом к стенке и дуться, сколько влезет. Это у крестьянина летний день год кормит, а у великого князя каждому дню, что зимой, что летом, цена как бы не вдесятеро. Страна-то на старте, страшно подумать, чем любая заминка в будущем, лет через сто и там более пятьсот, аукнется.

Вот я и выбирался понемногу — действительно, двадцать лет трудов, что теперь, пустить все прахом? Вон, города здешние раз за разом после набегов и пожаров отстраивают, деревни после мора и чумы заселяются вновь, пахари запустевшие пажити поднимают. Люди упрямо трудятся, а я разнюнился?

В конце концов, Дима бы этого не одобрил. Удар надо держать, кто на ногах устоит при прочих равных, тот и побеждает.

Тем паче, Земской собор никто не отменял, и выборные съезжались в Москву. Человек пятьдесят недосчитались — полегли на Каширке, а новых вытребовать из уездов мы не успевали. Народу под четыре сотни собралось, слабо порадовался, что вовремя псковичи мне Грановитую палату достроили, а то куда бы такую толпу вмещать? Но проблем все равно куча вылезла, чуть не рехнулся. Где жить? Как кормить? Как, извините, отхожие места устроить? Это в специально спроектированном Кремлевском дворце съездов все продумано было от гардероба до буфета, а у нас даже традиции подобных сборов нет, приходится все на ходу создавать.

Кроме наших приехали и «международные наблюдатели». Если касимовских такими можно считать весьма условно, то казанских вполне — Мустафа, хоть и под нами ходит, владетель самостоятельный. А уж делегацию Ордена тем более.

Пока собирались, размещались, специально назначенные подьячие водили экскурсии — показывали новый каменный мост, Соляной и Хамовный дворы, водобойные колеса на Неглинной и Яузе, Спас-Андрониковскую школу, о которой вся страна знала, кирпичные церкви и палаты… Дивились выборные на богатый и разухабистый Торг, где из рук в руки переходили сотни пудов зерна и круп, муки и толокна, масла и сыров, десятки бочек с икрой и рыбой, связки мехов, поставы сукна, горы шорного и сапожного товара и железо, железо, железо!

Но больше всего делегатов поражал городок вокруг Спас-Андроника «со многие механы и чудеса». На Пушечный и Зелейный дворы никого, разумеется, не пускали, зато устраивали показы на Воронцовом поле.

Не то, чтобы лучшие люди со всех уездов обо всем этом не знали или вдруг не ни разу не видели, но когда все вставало перед глазами разом, эффект получался значительный. В дело шло все — даже кормили участников собора не просто так, а с прицелом. Суп на каливке, нечто вроде удачно припомненного немецкого айнтопфа, сыры кислые и сметанные, тот же студень, сельди безжаберного посола, наливки, пироги разные — пусть проникаются и ратуют за внедрение, когда по домам разъедутся.

Заодно в этих подготовительных днях черные люди, посадские, клирики, бояре и дети боярские малость попривыкли, что придется в одной палате сидеть. Новгородцам-то не впервой, у них и посадские, и рассеянные ныне по стране «золотые пояса» к такому сызмальства привычны, а вот остальным это в новинку и против шерсти. Ничего, бог даст, будут и мужики-своеземцы заседать, на страх князьям.

Как и любое официальное мероприятие, Земской собор открылся общим молебном. Выборные из далеких уездов порой глазели на недавние росписи или вздрагивали, вдруг осознавая, что службу ведет сам митрополит, синклит же московский держался степенно и достойно.

В первый день собора выяснилось, что понятия «регламент» тут не существует, а уповать на здравый смысл участников нельзя — высказаться хотели все, натуральный Съезд народных депутатов. Пришлось немедля призывать в помощь Андрею Ярлыку еще дьяков, писцов и подьячих, зарядив Верешу на составление списка ораторов. То есть с обеда вывешивали вопросы, которые будем обсуждать завтра, чтобы каждый мог застолбить свое выступление.

Вторым серьезным нововведением стали песочные часы — желающих много, так что кратенько, на десять минут, не более, за исключением главных докладчиков. Но все равно, приходилось многих обрывать — токовали, как тетерева, ничего вокруг не видя.

Еще выяснилось, что по каждому вопросу готов выступать отче Варсонофий, сухонький и кривоносый монашек с Белозера. Правда, все его выступления были довольно кратки и сводились к одному пункту — надо срочно печатать «Толковую палею», своего рода богослужебный справочник для мирян, с приложением полемики противу латинян, а не то худо будет.

Первый раз, когда обсуждали укрепление Берега, его послушали с недоумением, второй с неудовольствием, на третий начали шикать, но потом попривыкли.

— Племя презлое и прелукавое, и что нынче мы с ними в мире, завтра бранью обернутся может! — докладывал Гвоздь-Патрикеев о политических перспективах на юге. — Царь Герай ныне остатки Кичи-Махметовых татар собирает и силу свою множит.

— Крепости ставить! — выкрикнул с места довольно молодой сын боярский.

Его немедленно заткнули, но парня я на примету взял.

— Многие потребны, — согласился Гвоздь, — на Проне, Упе, Шаче, у Рясского поля на волоке, в Епифанском лугу, и другие городки. Каширу в камень одевать, Саранский острожек крепить, на все то немалые деньги надобны.

Собрание призадумалось.

— Земля там добрая, хлебца много родит, — рассудительно заметил кто-то из береговых. — Многих испоместить можно.

По залу прошла волна, даже представители северных уездов, кого проблема набегов волновала меньше, прикинули, что есть шанс сбросить «лишних» детей боярских на юг. А я сделал себе еще пометочку — организовать «выкрики с мест».

— Для строения крепостей и засечной черты взимать особый налог на пять лет, десятое ото всего! — припечатал Патрикеев.

Вот тут гул поднялся до небес — это же как Батыевы баскаки собирали! Лаялись, хватали друг друга за грудки, еле-еле назначенные приставы (слава богу, вовремя вспомнил перебранки и драки парламентах и сообразил, что нужны будут особые служители) утихомирили.

Два дня спорили, утомились, отче Варсонофий с «Палеей» трижды вылезал — чуть по сопатке не выхватил, а она и без этого кривая. Но после рассуждений и работы в кулуарах договорились — десятое! Но только на три года. В принципе, я так и рассчитывал — проси вдвое, дадут половину. Трех лет экстренного налога нам должно хватить, а пять могут всю экономику порушить.

А этого никак нельзя, надо в боях капитализм строить, пусть он станет нам лучшим памятником. Для чего дальше у нас блок стратегических вопросов — превращение Великого княжества в сословно-представительную монархию. Почему не в республику сразу? Да как с электричеством: не готовы и не поймут. К тому же, как показывает практика, все феодальные республики за сто-двести лет скатываются в голимую олигархию, как у нас в Новгороде. Я по Европе напутешествовался, гидов наслушался, везде власть прибирали аристократы. Генуя, Дубровник, Венеция — все одно и то же, а во Флоренции «республика» вообще стала личной вотчиной Медичи.

А коли это происходило раз за разом, то налицо объективный процесс и его предотвратить нельзя. А если нельзя предотвратить, надо возглавить!

Судебник приняли, что называется, «в первом чтении». Ну так неудивительно — он много где внедрен, и успешно используется. Ну, пара поправок не в счет. Устюжскую уставную грамоту государевым городам тоже утвердили без вопросов. Номоканон, Кормчую книгу — из мирян вообще никто не пискнул, а клирики малость пошумели, но склонились перед волей митрополита. Только отче Варсонофий…

Свара началась с Уездной уставной грамотой. Те края, где она действует — за нее, бывшие новгородские пятины — тоже (что неудивительно, я в сильной степени опирался именно на новгородские порядки), а вот делегаты из бывших литовских земель возбухнули.

С одной стороны, принцип «в уезде избраны самими жителями старосты и целовальники, головы и доводчики, чтобы уезды могли управляться сами собой» это приятно и завлекательно, особенно вариант «без государевых наместников и волостелей». Но вот принцип разделения властей (раньше-то все в руках наместника было) и, тем более, выборы из числа «подлого сословия» вызвал большие волнения. Правда, на этом фоне легко проскочило, что вся судебная система остается в руках великого князя…

Ну да ничего, технологию работы в кулуарах я наверняка знаю лучше всех в этом времени. Перерывы у нас долгие (кому в церковь сходить, об успехе помолиться, кому, как отче Варсонофию, свою идею другим в уши влить, кому своими успехами похвалиться), тут мы и натравим специально обученных людей.

— Так он прямо заявил, дескать, город государев, а он сам по себе! — рассказывал невысокий смолянин в кафтанце коричневого сукна, поводя мощными плечами.

— А город что? — выспрашивали собравшиеся вокруг слушатели.

— А мы что, мы ничто! Он-то не по городу числится, только двор держит.

— Так и оставили? — ахнул вроде бы ярославский иерей.

— Не-е-е, — довольно ощерился крутоплечий, — как же можно! Если все також объявят, это какой убыток городу выйдет!

— Так что поделали-то? — пролез вперед псковской купец.

— А ничто. В грамоте как сказано? Город может въезд закрыть! Вот мы вокруг его дворя рогатки поставили и караулы. И со всех мыт и проездную плату требовали.

— И что, платил? — распахнул глаза сын боярский из Мурома.

— Ну, поначалу хорохорился, грозил, даже послужильцев своих из вотчин вызвал…

— Задрались? — снова ахнул монашек.

— Мы их в город только после уплаты проездного впустили. А ко двору две сотни городового полка выставили. Денек покочевряжился, да все равно мировую подписал! — триумфально закончил рассказчик. — Все по воле смоленской!

Слушатели крякнули, зачесали в затылках и пустились в обсуждения. Надо же, простые горожане набольшего боярина принудили грамоту соблюдать! Знать, наша сила!

Два месяца такой круговерти. Вот не будь у меня закалки многочасовых совещаний в банках, министерстве и при губернаторах, рехнулся бы. Но ничего, высидел, вытерпел, свои установки не то, чтобы навязал, но протолкнул — где на ура, где компромиссом, а где и авторитетом пришлось надавить. Ничего, коли система заработает, лишнее сама отсеет.

Но как же тяжко без регламента и привычных процедур — вместо того, чтобы просто поднять руку при голосование, все по порядку встают и свое мнение излагают, порой весьма долгое. Даже шаров для баллотировки еще нет! Да еще отче Варсонофий, чтоб ему.

Но и польза есть — посмеялись над упертым иноком, да так под смешки и приняли, что холоп, проживший в государевом городе год, становится свободным человеком. Меня, правда, попытались подъелдыкнуть:

— А Волк твой, он сколь на Москве живет?

Но ответ многих обескуражил:

— Так он давно свободен, и даже вотчиной владеет.

За отмену вечного холопства сильно выступали клирики из «промысловых» монастырей и делегаты из государевых береговых поместий.

Под конец все умаялись и выдохлись, но остались два сложнейших вопроса.

Местничество и майорат.

С первым-то все попроще, такого разгула, как при Грозном или Тишайшем, пока нет. Тут невозможно еще представить, что два воеводы начнут ммм… родословными мерятся и упустят возможность взятия города. Или из местнического спора командующий правым крылом не придет на помощь левому. Но зачатки надо душить в зародыше — кто выше кого сидит, кому та или иная должность не годится в силу происхождения и подобные заморочки. Двадцать лет мы с Димой ставили не родовитых, а способных, кое-что у людей в мозгах засело. Головня по моей просьбе сделал вброс — давать всем придворные чины, от ясельничих-сокольничих до окольничих и бояр. Вот эту бледную копию «Табели о рангах» и приняли взамен местничества, будет у детишек известных семей мотивация вверх карабкаться, чины зарабатывать, а не на заслуги предков уповать.

А вот со вторым… Ну совсем поперек традиции. Каждому сыну хоть кусочек землицы, да выдели, оттого у нас переизбыток княжеств размером в одно-два села.

— Я князь! — горячился кто-то из мелких владетелей.

— А у тебя венец-то имеется? — ехидно интересовались из толпы.

— Мы от Рюрика!!!

— Да какой ты князь, коли у тебя в уделе суда нет?

Опять же, княжеских и боярских отпрысков в рынды, в ученики спас-андрониковские, в жильцы московские я набирал охотно — как ни крути, а у них культурный и образовательный уровень выше. Самородки, конечно, в любом сословии попадаются, но пока так. А у большинства жильцов и, тем паче рынд, уровень жизни повыше, чем в отчем доме, не говоря уж про то, что на Москве интересней. Жилец сразу получал от великого князя платье служилое и оружие, да такое, что наследственная прадедова сабля в подметки не годилась. Ну, за исключением камушков и прочих украшений.

И карьерные перспективы — закачаешься. Вон, сидят мои бывшие рынды — первые кандидаты в бояре, и все это видят. Так что со скрипом, но приняли, что все имение наследует только старший сын. Но сделали уступку — там уж как он решит, может выделить братьям по кусочку, но титул все равно за ним одним остается.

В последний день осталось утвердить Приговорную грамоту, с росписью результатов собора. Порешили, даже без особого на то случая, каждые пять лет собираться. А в промежутке, для помощи Боярской думе, создать думу Земскую — тридцать человек из числа делегатов «подлого сословия», то есть купцов и горожан. Англию с Палатой общин мы уже не обскачем, но нам того и не надо, пусть у нас своя Дума двухпалатная растет. Главное, Англию по экономике обскакать и на то все шансы имеются.

Все шло к концу, когда в зале возникло некоторое шевеление — а где отче Варсонофий? Как-то привыкли уже к настырному монашку…

— Отче приболел, в Чудовом монастыре лечится, — ответил Собору Мисаил.

— Коли так, — поднялся я с тронного кресла, — скажу за Варсонофия: Толковую Палею печатать надо!

В палате захихикали.

Так, под шуточки и прибауточки, и подписали все делегаты великую хартию. Капнули на нее горячей струйкой красного воска, шлепнули новоутвержденную большую печать с Георгием Победоносцем… Это вам не «князь решил и боярская дума приговорила», это вся земля так постановила, от Москвы до самых до окраин, от степей до северных морей. Теперь и помереть можно спокойно, система запущена.

Еще неделю выборные разъезжались — кто старался поймать остатки речной навигации, кто, напротив, ждал санного пути, а я гулял.

Верхом, разумеется, ножками князь только у себя в палатах гулять может.

Хотя гулять по стройке так себе удовольствие — ставили новые церкви и терема, избы и амбары. По примеру Витебска и Смоленска с каждой порожней телеги, въезжавшей в Москву, взымали камень на новые здания. Их уже немало — дворец с Грановитой палатой, церкви, широкий Новый мост, Андроников городок…

Не доезжая до него, остановился на Болвановской горке — даже сюда долетал перестук топоров вместе с криками каменщиков. И звуки эти, а вовсе не гром пушек, знаменовали рождение державы.

Да, впереди еще немало дел — Урал, Сибирь, Балтика, Дикое Поле…

Но я почему-то твердо знал, что все у нас получится.

Василий II Васильевич

(выбранные места из справки всемирной сети)

Василий II Васильевич (10.03.1415 — 27.03.1475) — великий князь Московский и государь всея Руси с 1425 по 1475 (1434–1454 — совместно с Дмитрием Юрьевичем Шемякой). В некоторых иноземных источниках, особенно к концу правления, именовался императором и цезарем.

Детство и юность

Поздний ребенок великого князя московского Василия Дмитриевича и дочери великого князя литовского Витовта Софьи. Достоверных данных о раннем детстве Василия не сохранилось, по косвенным сведениям он рос избалованным и нервным.

Престол унаследовал по завещанию, вопреки лествичному праву, против чего выступил синклит удельных князей во главе с его дядей Юрием Дмитриевичем Звенигородским и сыновьями последнего Василием Косым и Дмитрием Шемякой.

…

Вопреки ожиданиям современников, в 1434 году Василий Васильевич и Дмитрий Юрьевич вместо продолжения усобицы заключили союз в Ростове и даже стали крестными братьями. С гибелью в Устюжне-Железнопольской старшего брата Дмитрия, князя Василия Косого, исчезла последняя династическая угроза соправителям.

Соправление

Дмитрий Шемяка возглавил «западный поход» и успешно использовал возможности гражданской войны в Литве. К 1438 году под руку Великого княжества Московского (ВКМ) перешли Витебское, Смоленское, Полоцкое, Мстиславское и другие княжества.

С этого времени на монетах Московского княжества появляется надпись «государи всея Руси». В деятельности обоих великих князей Московских наблюдается заметное разделение обязанностей: Дмитрий Шемяка занят в основном военными вопросами, а Василий II — хозяйственными.

Идеология власти, титул и символ

Одним из обоснований великокняжеской власти стал появившийся в середине XV века мифос об эмблематах Мономаха, в частности, знаменитой «шапки». Также начали ходить мифосы о происхождении Рюриковичей от римского императора Августа. Сам Василий II относился к ним с известной долей иронии и, например, сравнивал новый Успенский собор не со Святой Софией Цареградской, а с Успенским собором во Владимире.

Как итог, идея о происхождении московских князей от Августа вплоть до середины XVI века отражается лишь во внелетописных источниках. В целом, хотя эпоха Василия II — это период зарождения значительной части государственной идеологии, нельзя говорить о какой-либо государственной поддержке этих идей. Наоборот, в московских энграфах прослеживается единственная энойя, совпадающая с волей великого князя, которую приблизительно можно сморфировать как «Мы от своего корня, сами по себе, не хуже прочих»

Во времена Василия II титул московского правителя не имел единообразной протипической морфы и менялся от случая к случаю. Чаще всего использовалась морфа «Божиею милостью великие государи всея Русския земли Василий Васильевич и Дмитрий Юрьевич, великие князья Владимирские и Московские и Новгородские и Псковские и Витебские и Смоленские и Полоцкие и Вятские и Пермские и иных». К концу правления преобладала краткая морфа «Государь и великий князь Русский».

При Василии II в качестве общерусского утвердился символ московских князей — Георгий Победоносец, «Ездец змею».

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА

Польша

К 1450 году соправители добились цели Витовта — объединить под одним скипетром большую часть всех русских княжеств, только со столицей в Москве, а не в Вильно.

Отношения с Польшей изначально омрачены вопросами веры и гонениями на православных в бывших землях Литвы, отошедших польской короне. Напряжение возрастало в годы борьбы за Киев, Подолию и Волынь, окончательно присоединенные к Москве уже при Юрии III; и ослабевало, когда королевство пыталось подчинить своей власти Тевтонский орден, что увенчалось успехом в 1486 году.

В целом, укрепление и развитие союза Москвы с Ливонским орденом, несмотря на постоянные пограничные споры и наезды, привело к ослаблению Польши, вплоть до образования в ней политической коммы, продвигавшей в 1496 году на краковский престол Дмитрия Юрьевича, внука Василия II.

Крым

Первоначально союзные отношения, по мере оприходования остатков Большой (Золотой) Орды неизбежно ухудшались, в особенности после подчинения Крыма туркам в 1478 году и первого набега крымцев на русские украины в 1485 году.

Однако, московские воеводы выработали действенную стратегию «битья с двух рук»: при набеге на западные земли в противо-набег отправлялись воеводы из восточной части страны, и наоборот. Это вынуждало Крымское ханство ограничивать размах действий. Также весьма затрудняла набеги настойчиво сдвигаемая на полудень черта из крепостей и засек.

Астрахань

Метод опоры на стратегических союзников успешно сработал и на Востоке, где соправители, сочетая дипломатию, экономику и военную силу, прочно привязали к Москве Казанское ханство и продолжили диастолию вниз по Волге, а также продвижение на восход, за Камень. Итогом такого продвижения стали присоединение Астрахани в 1484 и бывших земель Сибирского ханства в 1515 году.

После смерти Кичи-Мухаммеда в 1459 году трон унаследовал его сын Махмуд-хан, однако он был в 1465 свергнут промосковской коммой во главе с племянником Муртазой. Два последующих десятилетия отмечены борьбой Москвы и Крыма за астраханский престол. Укреплению экономического влияния Москвы Крым противопоставлял религиозную нетерпимость, что вылилось в погром русских торговых дворов 1483 года. Последовавший поход судовой рати из Нижнего Новгорода, Казани, Сызрани и Самары при поддержке ногайцев привел к окончатльному подчинению Астрахани в 1484 году.

Северо-западное направление

Втягивание Ливонского ордена в экономическую сферу Великого княжества вело к неизбежному раздору с Ганзейским союзом. Поводом для начала боевых действий стала прямая торговля ВКР с Англией, ущемлявшая, с точки зрения Ганзы, права немецких купцов. Ганзу поддержала Дания, терявшая от прямой торговли пошлины за проход Зунда.

В 1465 году ганзейская наутика в составе двенадцати кораблей попыталась захватить Нарву, но была с уроном отбита пушечным боем. Подстрекаемые Ганзой и датчанами шведы предприняли несколько походов в Карельскую землю, но также были отбиты.

За несколько следующих лет Василий II приложил немало трудов для обороны балтийских и карельских рубежей: были воздвигнуты крепости Ивангород, Усть-Луга, обновлен Орешек, значительно расширен и укреплен Кемский острог.

Одновременно корабельные мастера из Андреевска и Риги построили собственную наутику, изрядно насыщенную пушками. После первоначальных неудач навархи ВКР нащупали верную тактику и нанесли серьезные поражения ганзейцам.

В качестве ответной меры за действия Швеции в 1470 году Василий II осадил и взял Выборг, а его воеводы предприняли несколько походов в земли суми.

Противостояние завершилось признанием существующего положения и подписанием Крулевецкого мира в 1473 году.

Продвижение на полночи и за Камень

Диастолия в Студеном море и за Камень находилась под непрестанным вниманием Василия II. Князь направлял туда лучших и ближних соратников — И. Г. Головню, В. С. Ахмылова и других.

Именно Ахмылов возглавил первый поход за Камень на Югру в 1457 году. Предприятие оказалось весьма удачным: подчинив ряд мелких югорских князей, войско вернулось с победой. Однако, противостояние с вогульским князем Асыкой затянулось надолго. В 1459, 1462 и 1467 годах состоялись походы русских и пермских ратей против вогуличей и остяков, в каждом принимало участие свыше 4000 человек. Местную знать переселяли в на Онегу, Корелу и Ладогу. Земли по течению Печоры, Вычегды и притоков оказались под московской властью и выплачивали ясак пушниной.

Походы были сопряжены с крещением народов Великой Перми и Югры. Несмотря на энергичную военную и землепроходческую политику, основной упор был сделан на христианизмос, отчего власть как в духовном, так и в гражданском отношении сосредоточилась в руках пермских епископов. Крупный вклад в закрепление ВКР на чердынских и пермских землях внес епископ Меркурий, бывший князь Можайский (? — ок.1485).

Трудами Андреевского наместника И. Г. Головни были основаны Пустозерск и Усть-Кара, созданы предпосылки для основания в княжение Юрия III острогов в Обдорске и Мангазее.

ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА

Собирание земель

Василий II вел последовательную политику замены удельного устройства единообразным управлением. Уделы в случаях прямого противостояния захватывались, при опале отбирались, но зачастую выкупались или обменивались. Также при Василии II выморочные уделы переходили не родственникам, а в состав великокняжеских земель.

Методика ограничения прав владетельных князей, введение наследования только старшим сыном, единый великокняжеский суд во всех уездах уже к началу XVI века привели к превращению высшей земельной аристократии в служилую знать.

Под конец правления Василия II практически все уделы были превращены в наместничества и включены в состав уездов. Сохранили относительную (не слишком широкую) самостоятельность лишь Рязань, Тверь и Казань.

После смерти Ивана Рязанского в 1456 году его девятилетний наследник Василий Иванович и его сестра воспитывались в Москве при дворе великого князя, а их княжеством управляли московские наместники. Окончательный переход Рязани под власть Москвы ознаменовала женитьба Василия Ивановича на Анне Васильевне Московской.

Почти так же все прошло и после смерти Бориса Тверского в 1461 году. Восьмилетний наследник воспитывался в Москве, впоследствии признал себя «меньшим братом» государя, переустроил княжество по московскому образцу, в 1485 году добровольно передал великокняжеские права Юрию III, а сам удалился в монастырь. Значительная часть тверских бояр и удельных князей перешла на московскую службу

Несколько наособицу стоит присоединение земель вокруг Киева — после разгрома филы Олельковичей и нескольких лет анархии город в 1474 году привел к присяге Федор Палецкий-Пестрый, событие было отмечено мегаломолебном в Кремле, на котором Киев был впервые назван «матерью городов русских».

В 1470 году по настоянию Василия II его наследниками был подписан Московский ряд, по которому:

— полностью уничтожено третное управление;

— право суда даже в вотчинах перешло к великому князю;

— окончательно запрещена чеканка монеты, кроме как в Москве.

Приживление новоприсоединенных земель

Во всех новых перифериях вводились единые порядки, порой довольно жестко. Местных князей и бояр верстали на московскую службу, часть земель переходила в руки великого князя и московской знати. Часть новых периферий получала особые «уставные грамоты», в которых прописывались порядки на переходный срок, обычно 10–15 лет.

Противников такой политики Василий II лишал вотчин, а взамен предоставлял новые в в других уездах. Так, были почти полностью переселены новгородские «золотые пояса», что было с одобрением встречено прочими сословиями. Некоторые волнения вызвала окончательная отмена вече в 1466 году, но «Новгородская уставная грамота» не только сохранила самоуправление города, но и местами расширила его права.

Бояр и житьих людей переселяли в первую очередь на Камень и Берег, что весьма способствовало их развитию. Имущество и владения активных противников Москвы отбиралось, ряд семейств (Борецкие, Грузы и др.) полностью захудали.

На их место переселяли либо таких же опальных из других мест, либо московских жильцов.

Слом господства старой аристократии Новгорода шел параллельно с устройством нового государственного управления. Пятины преобразовывались в уезды, в них избирались гласные и целовальники. После смерти новгородского архиепископа Ионы в 1470 году его место занял московский ставленник Сергий, а права архиепископии значительно урезали.

Судебник

Объединение прежде раздробленных русских земель в единое государство настоятельно требовало помимо политического единства создать также единство правовой системы. Земским собором в 1454 году был окончательно принят Судебник.

Каждый раздел Судебника (государственный, гражданский, уголовный, судебный) открывался общими положениями, за ними следовали вытекающие частные. Судебник окончательно вводил «дворянство чернильницы» — сословие дьяков и судей, устанавливал порядок перехода крестьян, защищает промыслы, определял законную ипостась холопов.

Относительно того, кто мог быть составителем Судебника, точных данных нет, но это безусловно выдающийся правовед. Господствовавшее в течение долгого времени мнение о том, что его синграфом был митрополит Николай II, последними данными не подтверждается. Текст Судебника несет отпечаток участия греческих номикосов, работавших в то время в Спас-Андрониковском монастыре и опирается на предшествующие источники права — Русскую правду, уставные грамоты городам и землям, псковские и новгородские судные грамоты, ряд указов и распоряжений Василия II.

Вместе с тем часть текста Судебника составляют каноны, не имеющие аналогов. Кроме того, главы Судебника четко разделены по темам и не имеют пересечений, как это практиковалось ранее. Рядом исследователей делается вывод, что это результат участия самого великого князя в написании Судебника.

Государственное устройство

На протяжении всего правления Василий II внедрял единый порядок управления. Страна была поделена на ряд уездов, тяготеющих к крупным центрам, а уезды — на стан (центр) и волости. В них избирались гласные и целовальники, ведавшие всеми вопросами, за исключением военных и судебных — эти две ветви власти оставались в руках великого князя. На пограничных украинах это равновесие смещалось к воеводам, во внутренних уездах — к выборным властям. Надзор за соблюдением законов несла церковь.

При Василии II сложилась практика, когда важнейшие государственные решения выносил или подтверждал Земский собор, впоследствии ставший высшим органом власти. Великий князь вообще предпочитал укреплять власть не насилием, а через законность.

Экономическая политика

В экономике Василия II четко прослеживаются основные направления — получение власти над сквозной торговлей, последовательная денежная политика, ставка на развитие ремесла в городах и промыслов.

Созданные торговые братства довольно быстро оседлали товаропотоки из Персии на Балтику, из Андреевска в Англию и др. Введение гуртованной копейки обеспечило торговлю в Восточной Европе устойчивым и надежным средством платежа. Клады с московской копейкой находят по всей территории Евразии.

Огромный толчок развитию производства дало создание Политекнио, первоначально как центра военной, а затем все больше и больше как механической промышленности. Разработанные здесь станки разошлись по всей стране, а созданные выдающимся изобретателем и ученым Кассиодором Морейцем часы-ходики с маятником надолго стали символом Политекнио наравне с кремневым замком его сотоварища Збынека Нимбурова.

Поддержка промыслов привела к широкому развитию лесопильной, стеклодувной, литейной, ткацкой, мыловаренной, красильной, поташной, сукновальной промышленности. Особо следует отметить достижения московских космиматополисов — гранение драгоценных камней, включая алмасты (именуемые в Европе криптонитами).

Как свидетельствуют записи Троице-Сергиева монастыря, Василий II лично уделял внимание зерноводству и растениеводству, а знаменитый Гавриловский конный завод был создан одним из его ближайших соратников, Василием Образцом-Добрынским.

Идеология и культура

Политическое объединение страны сопровождалось её бурным развитием. Развернулось большое крепостное строительство, возводились новые церкви, произошёл расцвет летописания. Резко выросло число письменных источников.

Возникали новые идеи, в полемике трудников и стяжателей закладывались основы будущей идеологии «Трудом земля стоит», не без влияния гуситов получившей некое сходство с позднейшими воззрениями европейских протестантов

Деятельность Василия II в области образования без преувеличения колоссальна. Начав с малой монастырской сколии, к концу правления Василий II имел под рукой целую сеть сколий при обителях, мощный Пандидактерион в Москве с ветвями в Смоленске и Новгороде, Теологическую сколию при Троице-Сергиевом монастыре, Торговое училище в Нижнем и другие образовательные центры.

Именно в его правление происходит переход от средневековых к более современным методам преподавания с опорой на печатную книгу. Некоторые ученые-филопатры даже отстаивают первенство Руси в книгопечатании, но, к сожалению, недостаток энграфов не позволяет поставить точку в споре с Гутенбергом.

Ряд наставлений и учебников, например, знаменитую «Лицевую азбуку» с картинками приписывают перу Дмитрия Шемяки. Аналогично, автором «Экономии» традиционно считают самого Василия II, хотя текст имеет вставки гораздо более поздней стилистики.

Большим подспорьем стало появление т. н. «московской скорописи», значительно облегчившей обучение письму.

Архитектура

Большой шаг вперёд при Василии II сделало русское зодчество; первоначальное приглашение мастеров из Византии, Греции, Персии, Чехии привело к бурному расцвету строительной школы на основе синтеза различных методов и морфированию т. н. «Московского рифмоса».

Началось широкое каменное строительство (преимущественно оборонной направленности) по всей стране, прежде всего вдоль рубежей: Калуга, Серпухов, Нарва-Ивангород, Сызрань и т.д. Также строились соборы, мосты, частные и общественные здания.

Начиная с 1445 года Василий II задумал и осуществил колоссальное для своего времени строительство из обожженного кирпича стен и башен нынешнего Московского Кремля, остающегося символом Русского государства и в наши дни. Подверглись перестройке и здания внутри стен — за счет вынесения в предместья части монастырей и подворий.

Литература

Время правления Василия II было также временем появления ряда оригинальных литературных произведений.

Значительный толчок развитию религиозной литературы был дан полемикой трудников и стяжателей, а также борьбой с ересью латинствующих. Споры о церковных богатствах нашли свое воплощение в трудах Иосифа Боровского и Нила Сорского.

Летописание переживало расцвет; при великокняжеском дворе интенсивно составлялись «Хронографы» и перерабатывались летописные своды. Независимое летописание ввиду уменьшения политической потребности в нем к концу правления свелось к местным хроникам. Церковное (в частности, митрополичье) летописание в этот период также слилось с великокняжеским.

В этот период созданы такие значительные памятники как «Хождение на Ферарский собор» епископа Авраамия, «Повесть о падении Царьграда» архимандрита Феофила, «Хожения индейские» Максима Сипяги и Третьяка Лодыгина, «Домострой», «Палея толковая», «Тайная тайных» и многие другие.

Особняком стоит произведение выдающегося государственного деятеля и землепроходца Ильи Гавриловича Головни «Хождения во фряги, англы и на край земли», сочетающее легкий слог, редкую наблюдательность и твердые убеждения писателя.

В большом числе печатались полемические сочинения против латинян, справочники и наставления, в которых выдерживалась единая русская орфография.

Церковная политика

Важной частью внутренней политики Василия II были его отношения с церковью. Он относился к вопросам веры очень серьёзно, что подтверждается тем фактом, что он сам предложил перенести мощи и воздвигнуть церковь в память святителя Алексия.

Основными событиями, характеризующими церковные дела во время его правления, можно назвать:

— возникновение и укрепление автокефалии московской митрополии;

— широкое привлечение на государственную службу носителей иных вероучений (немцев, греков, татар, чехов и др.), что обогащало русскую теологическую мысль и закладывало основы для симбиоза с Ливонией и бывшими ханствами;

— появление двух церковно-политических течений, по-разному относившихся к существовавшей на тот момент практике церковной жизни;

— появление, развитие и угасание так называемой ереси латинствующих.

При этом на внутрицерковную борьбу неоднократно оказывали влияние внешние факторы. Помимо этого, определенную сложность в дела церкви вносила состоявшаяся в 1439 году Флорентийская уния и попытки папства вынудить Православную церковь к ее признанию.

Ересь латинствующих возникла первоначально среди высших управленцев и дьяков. Развивалась она по мере роста числа образованных людей, взаимодействующих с латинянами, в т.ч. через торговлю. Примечательно, что по молодости сторонником ереси был и выдающийся сподвижник Василия II и Юрия III думный дьяк Вереша Данилов.

Борьбу с ересью начал митрополит Мисаил, усилил митрополит Геронтий, наиболее ярким противником ереси до своей смерти в 1477 году выступал инок Варсонофий, написавший ряд посланий.

Ересь была неоднократно осуждена архиерейскими соборами, а также Приговорной грамотой «Стоять в православии крепко» Земского собора 1482 года, но в целом она продержалась до появления Вормских эдиктов и перехода Ливонии в лютеранство.

В споре о церковном имуществе Василий II однозначно держал сторону трудников, что объясняется его симпатией к идее обмирщения церковных земель и преобразования монастырей в подобие цистерианских обителей Европы. Примечательно, что трудники широко использовали московскую скоропись, а стяжатели тяготели к витиеватому киприановскому письму с большим количеством заимствований из балканских языков.

Великий князь поддерживал добрые отношения с митрополитами, в особенности со своим учителем Николаем II, глубоко вникал в дела митрополии. Так, он всемерно помогал исправлению богослужебных книг, переводу Библии на русский язык, поддерживал мирный христианизмос в Поволжье, Перми, за Камнем и других местах.

При Василии II было подготовлена принятая уже после его смерти в 1478 году полная и окончательная отмена пошлин за проставление в сан, что одновременно одобрили трудники, стяжатели и латинствующие.

ЛИЧНОСТЬ

Семья и престолонаследие

Род: Рюриковичи (Калитичи)

Отец: Василий I Дмитриевич

Мать: Софья Витовтовна

Жена: Мария Ярославна Серпуховская-Боровская

Дети: Юрий, Иван, Анна, Дмитрий Большой, Мария, Василий, Дмитрий Меньшой, Анастасия, Марфа, Симеон (включая усыновленных детей Дмитрия Шемяки)

Василий II передал престол своему старшему сыну Юрию сперва в форме соправления (1470–1475), а затем по духовной грамоте без выделения уделов его братьям. Характерно, что против из представителей знати (включая ближайших родственников) не выступил никто. Завещание было утверждено Приговорной грамотой Земского собора 1476 года.

Смерть Василия II

Летом 1475 года Василий II серьезно заболел. Оставив дела, великий князь с женой отправился в поездку по монастырям, начав с Троице-Сергиевого. Там на Вербное воскресенье наступило ухудшение, но Василий II отказался принять постриг и скончался в Светлый понедельник, 27 марта. Как отмечала летопись, «государь всея Русии быв на государстве великом княженьи… лет 50 и 1 месяц, а всех лет живота его 60». Похоронен великий князь в Архангельском соборе Московского Кремля.

Характер и внешность

До нашего времени дошло несколько изображений и описаний внешности Василия II, в том числе сделанные Дмитрием Шемякой, И. Г. Головней и Ф. Гейделем.

Великий князь имел худощавое телосложение, светлые волосы и голубые глаза. Светлой и голубоглазой была и его жена Мария Серпуховская, что отразилось в дальнейшей парадоси выбора невест и характерном облике князей Московского дома.

Василий II был весьма осторожен, вплоть до обвинений в трусости со стороны противников, однако это связано больше с его привычкой уделять много внимания подготовке и тщательно продумывать свои действия. Его решения порой выглядели неожиданными, но в итоге всегда оправданными.

Почти все источники отмечают меткое слово великого князя, помимо принятых в государственных текстах прозвищ «Калита Меньшой» и «Строитель» до нас дошли еще два — «Остросмысл» и «Острослов», а также встречающееся в подметных письмах «Глуменник».

Известно, что Василий II весьма прислушивался к советам боярской думы; И. Ю. Гвоздь-Патрикеев писал, что великий князь «против себя стречю (возражения) любил и тех жаловал, которые против его говаривали». При этом великий князь был выраженным противником т. н. «местничества».

Характеристика религиозных взглядов Василия II наталкивается на недостаток данных. Оставаясь в русле канонического православия, он поддерживал иномыслов — чехов, немцев, англян и других.

Сохранившаяся переписка Василия II несет черты своеобразного стиля — краткого, четкого, с высокой аналитичностью.

В семейных отношениях великий князь был однолюбом, в быту весьма жаловал баню, студень и настойки на меду, но пил мало.

Мифические сведения

Вокруг личности такого масштаба неизбежно возникали различные слухи и сказания. Так, Василию II приписывается ряд изобретений, даже имеющих достоверно установленных создателей: широкий ткацкий станок, часы с маятником, зрительная труба и другие.

Основываясь на сходстве стиля, зачастую делается вывод об участии великого князя в написании Судебника, «Толковой Палеи», «Тайная Тайных» и других произведений, но такой стиль вообще характерен для «новой дьяческой сколии».

Также в Европе широко распространено мнение о якобы написанном Василием II «Сокровенном наставлении», своего рода политической программе для наследников, в котором предсказаны открытие Америк, Реформация, церковные войны XVI века, промышленный переворот и так далее. Не исключено, что какое-то напутствие Василий оставил, но скорее всего, это было обычное «поучение», которому приписана необыкновенная прозорливость. Во всяком случае, объясняемые существованием «Наставления» действия, вроде внедрения земляных яблок, маиса или подсолнечника, имеют более простые и разумные объяснения.

ИТОГИ ПРАВЛЕНИЯ

К отрицательным сторонам правления историки относят чрезмерную поддержку промыслов и трудников, сосредоточение военных и судебных полномочий в руках великого князя, что привело через сто лет после смерти Василия II к всевластию воевод на украинах и распрям с городскими думами, а затем и к общегосударственной распре земельной аристократии и мещан, городского торгово-промышленного сословия. Разрешить противостояние удалось только через великое и кровавое нестроение, известное как Смута, после которой сморфировался новый строй с опорой на таксон мещан. На тот момент подобное устроение имелось только в Нидерландах, Англия со своим мещанским переворотом запоздала на полвека. Характерно, что в годы Смуты возник такой феномен, как Лжедмитриевичи — многие пройдохи провозглашали свое происхождение от Дмитрия Шемяки.

Также ряд специалистов ставит в вину Василию II массовые переселения знати, хотя такие перемещения перенаправляли энергию недовольных на освоение новых земель.

Однако, положительные итоги многократно перевешивают.

При Василии II произошло окончательное становление независимости Русского государства. Сильно ослабевшая зависимость от Орды прекратилась. Правительство Василия и Дмитрия решительно поддерживало противников Орды среди татар.

За время правления Василия II расширились международные связи с другими государствами, в первую очередь с Ливонским орденом, Англией, были установлены отношения с Османской империей. В английской усобице Василий и его наследники последовательно выступали на стороне Йорков, чем способствовали долгому царствованию Ричарда III и укреплению династии.

Главной целью внешней политики при Василии II являлось объединение Руси в единое государство. В начале правления Василия владения Московского дома были окружено землями русских княжеств, Литвы и Орды; умирая, он передал своему сыну Юрию обширную страну.

Земская система, ставшая основой русской государственности, была основана именно при Василии II, как и многие другие направления развития.

ПАМЯТЬ

Глиптика

Монумент «Крестные братья» в Тайницком саду Кремля

Памятник «Тысячелетие России» в Новгороде Великом

Памятники в Калуге, Андреевске, Нижнем Новгороде, Казани и др.

Художественная библиография

Балашов Д. М. «Господин Великий Новгород», «Юрий», «Крестные братья», «Берег и Камень»

Злотников Р. В. «Раздвигая пределы»

Лажечников И. И. «Предтеча»

Чиркин А. В. «От Кремля до самых до украин» (эпопея в 6 томах)

Живопись

Два рисунка середины XV века (приписывается Дмитрию Шемяке)

Предположительно прижизненные портреты в Лицевом своде

Фреска над местом захоронения в Архангельском соборе

Пелена Марии Борисовны Тверской (последняя треть XV века)

Картина Николая Шустова «Василий II отвешивает мзду ханским послам»

300-саженная тихография на стене Спас-Андрониковского монастыря «Просвещение и образование»

Кинематография и театр

«Хождение за три моря»

«Витовт»

«Сердце Пармы»

«Государи Московские» (в 47-ми эпизодах, в роли Василия С. Безруков)

«Царь Юрий Васильевич»

Дилогия А. Ливонца «Ногою твердой встать при море» и «Презрев угрюмый рок»

В играх для вычислителей

«Рождение империи»

«Поместные»

«Русские идут»

«Универсалис»

В честь Василия II названы:

Московский Пандидактерион

1-я образцовая Суздальская типография

Музыкальный ансамбль «Василий и Дмитрий» (Васи/Диси)

Атомный ледокол

Калужская бронеконная мерархия

Головной корабль межзвездной наутики «Василий Остросмысл».

Конец

Подпишись!

Если вы хотите получать уведомления о новых книгах и обновлениях — подпишитесь!

Сделать это легко: нажать кнопку на странице автора.

Вот так это выглядит на компьютере или ноуте:

А вот так — на смартфоне:

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Великий князь Русский

Content

Великий князь Русский

Глава 1 Вправление мозгов

Глава 2 Смотр и форум

Глава 3 Смоленский саммит

Глава 4 Монастырь особого назначения

Глава 5 Кольца и венцы

Глава 6 Князь я или не князь?

Глава 7 Военный совет в Калуге

Глава 8 По одной короне в руки!

Глава 9 Живьем брать демонов!

Глава 10 Дан приказ ему на запад

Глава 11 И в другую сторону

Глава 12 Ученье — свет!

Глава 13 Знамения и пророчества

Глава 14 Скорая татарщина

Глава 15 Слуцкая война

Глава 16 Одна свадьба и одни похороны

Глава 17 Колумбы росские

Глава 18 Конец империи

Глава 19 То не сильная туча затучилась

Глава 20 Рождение империи

Василий II Васильевич

Подпишись!

Nota bene