Николай Zampolit Соболев

Тамо далеко (1941)

Глава 1 — Кто я, где мои вещи?

— Рота, подъем!!!

Кому из служивших не снился кошмар о повторном призыве в армию? Я в конце девяностых и в нулевых видел такой минимум раз в году, потом пореже, а последние лет пять вообще без него обошелся, и ни разу по этому поводу не страдал. А тут на тебе, да еще настолько яркий!

Еле разлепил веки и сквозь щелочку оглядел нестандартный сводчатый потолок серенькой казармы, узкие койки, крашеный деревянный пол, на который бодро вскакивали молодые ребята в сизых майках и кальсонах.

Да ну нафиг.

Отслужил, дембельнулся, повоевал добровольцем в Боснии, вернулся, женился, развелся, женился, двое детей — какой еще нахрен «ротаподъем»? Я натянул неожиданно тонкое одеяльце на голову, но сквозь него мне заорали прямо в ухо:

— Подъем! Сабуров, тебе отдельное приглашение???

Точно сон, я не Сабуров, я Мараш.

А-а-а, сука!

Меня сдернули на пол и я чувствительно грохнулся всеми мослами о доски. Ах ты ж падла…

Шибануло забытым запахом армейской ваксы — прямо перед носом торчали два начищенных ботинка, с трещинками на ранте, складочками кожи и краем подковки. Пока вздевал себя на ноги, обозрел и уходящие вверх темно-синие суконные брюки, странную белую гимнастерку поверх них и непривычного вида ремень. Венчала пейзаж торчащая над стоячим воротником злющая курносая рожа с круглыми щеками, прилизанным пробором и перекошенным в крике ртом.

Намерение уделать прервавшего мирный сон дедушки российской армии уступило недоумению: слишком уж подробная картинка, слишком четкие запахи, слишком все ярко. Я тупо разглядывал стоящего передо мной совсем молодого парня, необычный покрой его старорежимной, что ли, гимнастерки (на мой взгляд, примерно такие носили до Войны), тонкие усики… И тут он попытался меня ударить.

Меня, отслужившего!

Ну это уже вообще ни в какие ворота!

Я на автомате отшатнулся — кулак юнца пролетел мимо — и врезал в ответ.

Коротко, резко, с доворотом, добавив к силе и вес корпуса.

Салага сложился пополам и упал, в свою очередь грохнув тупым лбом в пол, а я победно оглядел казарму.

Но вместо ожидаемого сочувствия, напротив, двое или трое, преодолев ступор, закричали:

— Бунт! Бунт!

И на меня накинулось несколько человек сразу.

Драться в узком проходе между койками дело неспособное, и куча-мала выкатилась на «взлетку», где меня и скрутили, связав руки полотенцами, а потом, по приказу офицера в древней, вообще дореволюционного вида форме, уволокли и заперли за дверью с надписью «Карцеръ». Оставалось утешаться, что я успел неслабо вломить пять-шести «сослуживцам».

В карцере, выпростав руки, я оценил потери: пожалуй, легко отделался. Несмотря на пару крепких тумаков по ребрам, ничего не болело, ничего не сломано, разве что разбита губа и наверняка помята рожа. Проверил языком ссадину, поморщился — да уж, веселенький сон, даже привкус крови наличествует.

Оглядел камеру: железная койка, полочка-стол, параша и забранное решеткой окошко под самым потолком. В голове плыл туман, глаза слипались, вот я и завалился на койку с намерением доспать и проснуться дома, в своей постели.

Но нет, очнулся я там же, а судя по тени, прошло не меньше часа.

То есть это не сон и надо определить — я совсем рехнулся или просто чего-то не понимаю? Ладно, как учили: начнем со сбора информации. Подпрыгнув, вцепился в стальные прутья, подтянулся и принялся обозревать окрестности.

Панорама открылась небогатая: за пыльным плацем торчали совершенно южного вида беленые домишки — мазанки, что ли? — все крытые черепицей, за ними виднелись сады и поля, а на самом горизонте синели горы. Судя по солнцу, синели они примерно на юге.

На юге! И пейзаж совсем южный, Краснодарский край или Ставрополье. А «КарцерЪ» и форма — наверняка понты какого-нибудь из новомодных кадетских корпусов, «возрождающих славные традиции казачества»!

Теперь осталось понять, как меня сюда занесло. Потому как никаких связей ни с Кубанью, ни с Тереком у меня отродясь не было — ну, ездил пару раз в те края отдыхать, и все. А, стоп, как это не было? Здоровенный казачина с позывным «Терек», АГС-ник нашего взвода в Боснии, родом как раз из этих мест… Но я с ним давным-давно не виделся, знал только, что после возвращения он сильно поднялся на сельхозке, в нулевых чуть ли не агрохолдинг создал, вхож к министрам и все такое. Ну точно!!! Терек, когда улетали из Боснии, обещал нас собрать лет через двадцать пять, а при его склонности к дурацким шуткам (вспомнить только, как одного новичка чуть заикой не сделал!) он мог и не такое разыграть!

Вот же сукин сын!

От волнения я принялся грызть заусенцы, есть с детства такая повадка, но только не успокоился, а наоборот, охренел окончательно: между большим и указательным пальцами красовался шрамик!

Которого у меня никогда не было.

К тому же старый.

Оглядел организм и напрягся еще больше — при родных габаритах и полном ощущении себя в собственном теле нашлась куча мелких отличек. Где родинка лишняя, где пигментное пятнышко отсутствует… Оттянул резинку трусов — масть светлая! Не веря происходящему, дернул волос с головы, зашипел, поглядел — нихрена не черный! Дернул еще раз, справа — все равно блондин, а я отродясь жгучий брюнет, наследство дедушки-черногорца…

Мама дорогая, что же это? Никакой Терек такого не сможет! Может, меня какой-то дурью накачали, вот и мерещится?

***

Генерал-майор Попов, директор 1-го Русского Великого князя Константина Константиновича кадетского корпуса, был не то чтобы рассержен, но несколько выбит из колеи — драка в старшем классе! Прекрасно успевающий и дисциплинированный кадет Сабуров поднял руку на вице-фельдфебеля Левченко. Немыслимо!

— Николай Алексеевич, подробности выяснили?

Воспитатель полковник Чудинов коротко доложил:

— Во время побудки кадет Владимир Сабуров замешкался с подъемом, вице-фельдфебель Левченко подошел к нему сдернуть одеяло. По словам кадетов, сдернул настолько резко, что завернувшийся в одеяло Сабуров упал на пол…

Генерал поморщился и неслышно чертыхнулся в усы.

— …дальше показания расходятся: одни утверждают, что Левченко ударил Сабурова, а тот ответил, другие — что первым ударил именно Сабуров.

— Выясните поточнее!

— Непременно, Александр Григорьевич, — четко склонил голову полковник.

— Что произошло потом?

— Групповая драка, в которой Сабурова скрутили и поместили в карцер.

— Черт знает что такое! — раздражение генерала все-таки прорвалось.

— Если позволено будет заметить…

— Господи, да что еще?

— Сабуров в драке сумел не только отправить в нокаут вице-фельдфебеля, но и крепко намять бока еще нескольким кадетам. При этом он никогда не показывал сколько-нибудь заметных успехов в боксе, штыковом и рукопашном бою. Я полагал, что из него получится скорее инженер или артиллерист, нежели пехотный офицер. Да к тому же кричал нечто непонятное и никого не узнавал.

— И что?

— Видите ли… — замялся воспитатель.

— Говорите!

— Доводилось слышать, что сумасшедшие могут проявлять недюжинную силу и ловкость, вот очень похоже.

— Только этого нам и не хватало!

Генерал тяжело поднялся из-за стола, сделал два шага до окна, за которым бушевала короткая и стремительная, как всегда в этих краях, весна. За неделю температура скакнула градусов на пять, буйно выстрелила зелень, радостно загомонили птицы. Попов постоял, покачался с каблука на носок и повернулся к терпеливо ожидавшему решения полковнику.

— Николай Алексеевич, доведите расследование до конца. Кадетам объявить, что у Сабурова временное помрачение рассудка, пусть его проверит доктор Заманов.

— Может…

— Никаких «может», полковник! Обстановка крайне тревожная. Мало нам было переворота неделю назад, так Симович еще и договор с Советами подписать собирается!

— Вы полагаете, это приведет к войне с Германией и ее союзниками?

— Неизбежно! И нам придется защищать интересы русской общины, а для этого нужно полное единство в корпусе.

Чудинов скептически свел брови:

— Разрешите идти?

— Идите, Николай Алексеевич, — слегка кивнул Попов. — И распорядитесь, чтобы с сего дня часовые стояли с заряженными винтовками, приказ по корпусу я уже подписал.

Полковник вздернул голову, четко развернулся и закрыл за собой дверь.

***

Похоже, про меня забыли, или оставили тут «до выяснения». Всех событий — примерно в полдень молчаливый курсант в сопровождении мрачного вьюноша с мосинской винтовкой выставил на «кормушку» двери жидковатую мамалыгу и молоко. Через полчаса та же пара с единственным словом «Посуду!» забрала миску и кружку обратно, на чем общение с внешним миром и закончилось. Понять, где я и что со мной, без информации со стороны невозможно, а взять ее неоткуда, разве что перечитывать нацарапанное в уголке «Адамовичъ козелъ!» и над койкой «Константиновцы, впередъ!» И делать в карцере особо нечего, разве что зарядку, но сколько можно подтягиваться на решетке?

Несколько развлек суточный развод, но любоваться им в висячем положении, уцепившись за прутья, тяжеловато. Да и что я там не видел? Равняйсь, смирно, господин директор корпуса, кадеты для вечернего развода построены и прочая рутина, вплоть до по местам службы шагом марш. Форма с закосом под царскую, российский триколор, винтовки… дворянское собрание, ети его.

Вот я и завалился обратно, тем более, что никто не запрещал и муть в голове не проходила. Спать не получалось — так, проваливался в полудрему, и потому тихое шуршание у двери в карцер поначалу принял за глюки. Но потом сообразил, что там действительно кто-то скребется. Встал и тихонько ступая босыми ногами, подкрался к выходу.

— Кто там? — более дурацкого вопроса мне в тот момент в голову не пришло.

— Володя! — горячо зашептали из-за двери. — Володя! Это я, Сергей! Караул сменился, Жемчужников заступил, позволил тебе передать…

Скрипнул засов, откинулось окошко в двери, за ним мелькнули встревоженные голубые глаза:

— Ты как?

— Нормально, — если честно, я не знал, как себя вести, что отвечать и кто этот доброхот.

— По корпусу объявили, что у тебя помрачение рассудка, это правда?

Рассудок-то у меня в порядке, но я тут же сообразил, что разубеждать в этом не стоит.

— Не помрачение, а скорее затмение. Накрыло утром, сейчас вроде в порядке.

Из-за двери глянули настороженно, но просунули газетный сверток:

— Вот, от мамы сегодня присылка была, держи, дымлена пилетина…

— Спасибо.

— Ой, идут, я побежал!

Кормушка захлопнулась, а я сел на койку, опустив руки со сверточком на колени. Дичь какая-то, я этого Сергея в первый раз вижу. Ладно, надо хоть посмотреть, что мне принесли…

Зашуршала малость пожухлая газетка, в нос ударил запах копченой курицы, но я не смотрел ни на грудку, ни на два куска хлеба, а на заголовок «Срби, хрвати и словенци» и текст под ним — «у овом тешком тренутку за наш народ одлучио сам да узмем у своjе руке Кральевску власт».

Отложив еду в сторону, я заторможенно развернул лист с пятнами жира на фотографии сидящего за столом молодого человека в военной форме, и под лозунгом «Живео Краль» нашел искомое — «Београд, петак, 28 март 1941».

Господа бога душу мать через семь гробов в центр мирового равновесия, это ж как меня угораздило?!? Я застыл на полувздохе — накатил вал понимания, кто я и где я, в чьем теле и в какой стране, мозг захлебнулся в потоке новых сведений, и меня накрыло затемнение рассудка, строго во исполнение приказа директора корпуса.

Очухался только ночью, в поту и незнамо где, но точно не в камере, потому как растущий месяц сиял сквозь большое окно без решеток. В его свете я разглядел и стоящую рядом мебель, крашенную белым — тумбочку, табуретку, еще две кровати, шкафчик… Если все белое, то это, наверное, больница. Втянул воздух носом — точно, пахнет карболкой и еще какой-то медицинской дрянью, как в детстве, когда я угодил в стационар.

В детстве… Сердце пропустило удар, я вспомнил маму и папу, а потом сына, дочку и двух своих бывших жен. Родителей уже нет, с женами в разводе, дети оперились и разлетелись, внуков пока нет. Похоже, обо мне скучать некому.

Последнее, что помню — закончил рабочий день в Федерации, трезвый, здоровый, при памяти, планировал еще на выходные в Можайск сгонять, потом провал, потом ослепительное сияние перед глазами. Больница? Тот самый свет в конце тоннеля? Электричка навстречу? Явление высших сил? Ни малейшего представления. Проснулся — нате, кушайте, не обляпайтесь, Югославия. Что дальше будет неизвестно, но надо как-то устраиваться.

И здесь я никакой не Владимир Мараш, следовательно, надо разбираться со своей новой ипостасью. Итак, Владимир Сергеевич Сабуров, 1924 года рождения, кадет выпускного класса 1-го Русского Великого князя Константина Константиновича корпуса, вероисповедания православного, холост, не был, не имею, не привлекался. Страна вокруг — Королевство Югославия, городок — Бела Црква, восемьдесят километров от Белграда и пять от границы с Румынией.

Отец — бывший штабс-капитан Добровольческой армии Сергей Владимирович Сабуров. Мать — Ольга Борисовна, в девичестве Рауш фон Траубенберг, дальняя родственница Врангеля, того самого «черного барона». Родители выбрались в двадцатом году из Крыма чуть ли не последним пароходом, но встретились и поженились уже в Сербии. Отец служил по железнодорожному ведомству, и до его смерти в 1930-м мать не работала, а после вынужденно устроилась преподавать языки — французский и немецкий. Шпрехаю я совсем хорошо, парляю не очень, зато свободно говорим српски. Добавить мой средненький английский — совсем хорошо, только нафига мне посредь Сербии в сорок первом английский и французский? Немецкий-то понятно зачем…

Брат — Сергей, младше меня на три года, кадет пятого класса, он-то мне передачку и принес. Мать по старым связям сумела пристроить нас в корпус, потому как тянуть одной троих детей (еще и сестренка есть, Ольга) очень непросто. Серегу предполагали на днях произвести в вице-унтер-офицеры, но как оно теперь сложится, неизвестно.

Перепало от меня Мишке Левченко, с коим мы враждовали с первого года обучения из-за его карьеризма. Все время лез вперед, не стесняясь порой распихивать остальных. Ну долез ты до фельдфебеля — и успокойся, дальше кадету расти некуда, жди выпуска, так нет! Ничего, я ему…

Стоп. Не о том думаю. Или это не мои мысли, а Сабурова?

Мне надо сообразить, что делать дальше — ведь завтра-послезавтра, за неделю-другую фашисты раскатают югославскую армию в блин, оккупируют и раздербанят страну на паях с итальянцами, болгарами и венграми! Что тут успеешь? Предупредить, что набранные из хорватов армии перекинутся к немцам и обрушат всю оборону? Да кто мне поверит… Удрать из корпуса и пробираться через Румынию или Грецию в Россию? Без денег, без знания языка? Ладно, предположим, но меня в СССР если не сразу расстреляют, так в Гулаг упекут — белоэмигрант, кадет, офицерское отродье. Даже если нет, то какие перспективы? А никаких, призыв и фронт. И никто мои прогнозы слушать не будет.

Оставаться здесь? Нет уж, увольте, валить надо отсюда, и как можно скорее. Я когда в Боснии по молодости вышивал, такого про здешнюю историю наслушался — мама не горюй! Хорваты — католики, сербы и черногорцы — православные, босняки — мусульмане, все говорят на одном языке и каждый народ обожает соседний так, что кюшать не может. И такая любовь без надзора сверху мгновенно скатывается в резню. Единственная сторона, мало-мальски симпатичная в конфликте — и то коммунисты, но даже они успеют отличиться, когда начнут стрелять русских, обвиняя их в поражении. И в ответ русские создадут Охранный корпус, который неумолимая логика событий приведет под гитлеровские знамена.

Вот, собственно, и весь небогатый выбор.

Ладно, что у меня в активе? Идеальное знание местных условий от Сабурова и восьмилетнее обучение в корпусе от него же. Четыре языка, два года службы в российской армии, два года войны добровольцем в Боснии. Почти тридцать лет работы спортивным функционером, сперва в Федерации стрелкового спорта, потом в Федерации практической стрельбы. То есть, я носитель весьма неочевидных местным методик и приемов, не считая знаний о том, как будут развиваться события. Уж чего-чего, но историю Второй Мировой войны мужчины моего возраста помнят прилично, по крайней мере основные вехи…

Что в пассиве? Я для всех чужой. Белых русских сербы невзлюбят, поскольку королевскую армию немцы отплющат за неделю, и вину за это повесят именно на русских офицеров, что приведет к попыткам резни. В ответ белоэмигранты чуть меньше, чем полностью вольются в «Русский охранный корпус», и что-то мне подсказывает, что кадетов заметут туда же. Сербские четники поначалу будут с партизанами против немцев, а потом с итальянцами и немцами против партизан, пока не начнут с нацистами в десны жахаться. Хорваты ан масс тоже подадутся за немцев, устроят себе государство и разведут в нем оголтелый фашизм с погромами и геноцидом.

В Румынии и без того собственный фюрер Антонеску, в Болгарии тоже несладко, остальные страны вокруг — Италия с Муссолини, Венгрия с Хорти да Третий Рейх с Гитлером, роскошный комплект. И куды крестьянину податься? Валить, валить куда подальше! Хватит, навоевался.

Сперва разузнать обстановку и добыть деньжат. Скорее всего, надо будет добраться до Белграда, к матери Сабурова. На дно залегать смысла нет — рано или поздно выловят. Выбираться через Хорватию-Австрию и прочих сателлитов Рейха дураков нет, значит остается только дорога морем. То есть, в любой порт на Адриатике, а оттуда… А действительно, куда? В Греции вот-вот война начнется, Франция под немцем, в Африке Роммель и Монтгомери друг друга по пескам гоняют… Не в Турцию же! Разве что в Испанию… Ага, к драгоценному каудильо Франко, разве что пересадку там сделать? Во, оттуда в Аргентину! Матросом наняться, европейцев в Аргентине привечают, там как раз должен быть этот, как его, с железнодорожным именем… а, Перрон! Работа там есть, с языками не пропаду, испанский как-нибудь выучу. Здесь же, чтобы от меня толк был, надо для начала убедить местных, что я ценный кадр. Но сейчас буча поднимется такая, что меня скорее пристрелят, чем выслушают.

Глава 2 — На Белград!

Сдернуть из лазарета можно без проблем — открыл окно и беги, только куда я в кальсонах убегу? Надо как минимум вернутся в строй и добыть свою форму. Блин, опять терпеть «ротаподъем», а делать нечего. Не скрываться же по огородам и не тырить шмотки с веревок после стирки — прибьют. Ладно, потерпим.

После завтрака меня отвел к доктору очередной молчаливый кадет из состава наряда по лазарету. Кабинетик у господина Заманова оказался скромный — стол, клеенчатая кушетка, резной шкафчик с лекарствами, начищенный стерилизатор да этажерочка, прикрытая выглаженной простынкой. Судя по тому, что простынку многочисленными глажками довели до цвета кофе с молоком, с финансами в корпусе не ахти — да и халат, что на докторе поверх костюма-тройки, тоже пережил не одну сотню стирок. А уж на фельдшере…

— Ну-с, как самочувствие, молодой человек? — продудел под нос вместо приветствия доктор Заманов.

— Добрый день, господин корпусной врач! — на рефлексах Сабурова ответил я. — Самочувствие хорошее, только два раза сознание терял.

— М-да? Любопытно, любопытно… Раздевайтесь, садитесь на кушетку и смотрите сюда.

Док вытащил из кармана неврологический молоточек и принялся водить им влево-вправо, приближать и отдалять его.

Затем последовали удары по коленкам и прочий набор: закройте глаза, достаньте до носа одним указательным пальцем, теперь другим, сдвиньте ноги, вытяните руки вперед, закройте глаза, до ветру часто ходили? а родители не сумашедчи ли? папаша пьюшшый ли? а кака пинтература?

— Лицо симметричное, — бубнил Заманов фельдшеру, царапавшему пером в толстом гроссбухе, — в позе Ромберга устойчив, зрачки одинаковые, нистагм… отсутствует, сухожильные рефлексы… в норме. Ну что же, ничего серьезного я не диагностирую, есть сильное торможение, но это пройдет.

Торможение, значит. Вот почему я был так спокоен, когда понял, куда попал. По хорошему бы завыть, забиться, захрипеть, а мне все пофиг, будто так и надо.

— Причина же ваших обмороков мне совершенно не-яс-на, м-да. Посему я оставлю вас в лазарете на пару деньков, а там посмотрим.

Я чуть не застонал — это же одуреть можно! Но Заманов заметил мою вытянувшуюся рожу и подсластил пилюлю:

— Визиты и чтение разрешаю, за сим пока все. Ступайте, кадет, отдыхайте.

Вечером, после чая, примчался Сергей, принес книги и сногсшибательные, с его точки зрения, новости — правительство генерала Симовича подписало договор с Советским Союзом! Брат глядел на меня широко распахнутыми глазами и все спрашивал, что теперь будет, придут ли красные?

— Война будет, — не стал я щадить младшего.

— С немцами? — потерянно выдохнул Сергей.

— С немцами, итальянцами, болгарами и венграми. В общем, со всеми, кто с Югославией граничит.

Подумал наладить брата добыть мне одежду, но поглядел в его чистые глаза и понял, что нет, не выгорит, не поймет кадет Сабуров 2-й таких запросов кадета Сабурова 1-го. Сергей убежал, время шло к отбою, а я чертыхался: одежды нет, денег нет, что дальше — неясно. На карту хотя бы посмотреть, где там Бела Црква, а то проснешься, а кругом война и немцы.

Попробовал читать, но при слабом свете ни Чехов, ни Лермонтов в голову не лезли, так что сразу после обхода фельдшера я накрылся с головой и залег спать впрок, бог весть когда в следующий раз высплюсь.

И оказался более, чем прав — на рассвете меня разбудил странный гул, сперва нараставший, а потом постепенно удалявшийся на север. Несколько минут я лежал, уставившись в потолок, а потом меня словно подбросило — это же самолеты!

Накинув халат, я встал и открыл дверь из палаты, просто прикинуть, в какую сторону бежать, если вдруг начнут бомбить и Белу Цркву. В коридоре я столкнулся взглядом с глазами по пять копеек — дневальным стоял кадет еще моложе Сергея, класс четвертый, наверное. Их так и прозывали — младенцы.

— Господин Сабуров, — обратился он ко мне, изо всех сил пряча испуг, — это пушки?

— У тебя карта есть? — ответил я вопросом на вопрос.

Младший замер, потом подумал и отрицательно покрутил головой.

— Ладно, — чуть не чертыхнулся я, — что там на севере?

— Вршац!

— Растояние?

— Двадцать пять километров! — тут же отрапортовал кадет.

— Большой город?

— Не очень, станция зато большая…

— А, значит, полетели ее бомбить, — заключил я, припомнив, что Владимиру Сабурову неделю назад доводили информацию о строительстве немцами полевого аэродрома в Румынии, совсем рядом от границы. — Война, младенец, будь она неладна.

Вот немцам новая взлетная полоса и пригодилась: сквозь тихую и холодную ночь до нас донеслись глухие звуки разрывов. Услышали их не только мы с дневальным, вскоре по всему корпусу началось шевеление. В сером сумраке через двор, застегиваясь на ходу, пробежал воспитатель Чудинов, будто не зная, что в военное время вид бегущего полковника вызывает панику.

Сыграли побудку — по моим ощущениям, примерно минут на пятнадцать раньше распорядка. Недоспавшие кадеты громыхали ботинками по полам взлеток и умывален, под водительством вице-унтер-офицеров и вице-фельдфебелей строились во дворе. Потом их распустили на завтрак, а через полтора часа снова собрали на плацу, видного как на ладони из окна лазарета.

— Господа! — откашлявшись, начал генерал Попов. — Страшную весть принес я в наш дом, господа! Война!

Строй темно-синих шинелек заволновался и зашептался, но воспитатели быстро водворили порядок.

— Нам сообщили из Белграда, что итальянские и германские войска начали обстрелы и бомбардировки югославской территории! Наш долг — соблюдать спокойствие и выполнять указания властей Королевства. В связи с чем увольнения в корпусе отменяются до особого распоряжения. Для несения службы будет привлекаться усиленный наряд, особенно в части охраны корпуса. Господа воспитатели, разведите кадетов по занятиям.

— Корпус, равняйсь! Смирно! — вылез вперед дежурный офицер. — Напра-во! Шагом… марш!

Бумкнул барабан оркестрика, взвыли трубы и сотни две обескураженных мальчишек в возрасте от девяти до восемнадцати лет потопали в классы.

***

Директор корпуса отложил рапорт полковника Чудинова и вопросительно уставился на врача. Доктор Заманов чуть подвинулся на стуле и коротко доложил:

— Физически кадет Сабуров полностью здоров, наблюдается некоторое торможение и дезориентация. Природу обмороков я пока объяснить не могу, требуется глубокое обследование, м-да…

— Боюсь, у нас нет на это ни времени, ни возможностей, — вклинился в паузу генерал.

— Именно так, Александр Григорьевич, именно так. К тому же, я не могу исключить появление рецидивов, м-да. Полагаю, что с точки зрения интересов корпуса необходимо кадета Сабурова отчислить.

Полковник Чудинов прикусил ус.

— Николай Алексеевич? — перевел на него взгляд Попов.

— Жаль терять способного кадета, — досадливо ответил воспитатель, — но, боюсь, иного выхода в сложившихся обстоятельствах у нас нет.

Генерал раскрыл лежащую на столе кожаную папку, вынул отпечатанный на машинке приказ и передал его для ознакомления полковнику и доктору. Как только лист вернулся на стол, генерал макнул перо в чернильницу и поставил на листе подпись, следом расписались и воспитатель с доктором.

— Пригласите Сабурова, — распорядился генерал, прокатывая бронзовый пресс-бювар по свежим чернилам.

Через несколько минут в дверь постучал дневальный и после разрешения впустил в кабинет молодого парня в больничном халате — среднего роста, хорошо сложенного, светловолосого и сероглазого, с немного выдающимся вперед подбородком и небольшой горбинкой на носу. Чудинов подавил вздох и уставился в угол.

— Ознакомьтесь, — передал вошедшему приказ директор корпуса.

Сабуров принял лист, прочитал, криво усмехнулся и протянул его обратно, даже не потрудившись встать ровно.

— Доктор Заманов не исключает повторных помрачений в будущем, — раздраженный неподобающим кадету поведением начал Попов. — Посему на основании врачебного решения, с сего дня вы из корпуса отчислены. Родительницу вашу мы уведомим в ближайшее время. Извольте сдать форму и выданное вам корпусное имущество.

И тут Сабуров удивил:

— Вот спасибо-то! Форму я сдам, а дальше что, ваш-дит-ство, в подштанниках в Белград добираться?

— Как вы смеете так говорить со старшим по званию! — взвился генерал.

А полковник Чудинов, замерев от изумления, наблюдал, как Владимир, вместо того, чтобы принять, как положено, строевую стойку, шагнул к столу.

— Согласно вашему же приказу, — тут Сабуров потыкал пальцем в лежащий на столе документ, — я отчислен и, следовательно, стал гражданским лицом. Потому вы мне более не старший по званию, а посторонний человек.

Корпусное начальство, все трое, даром что рты не открыло.

— С другой стороны, вы мне ничего не должны. Но мне очень любопытно, хватит ли у вас совести выставить меня за дверь в исподнем.

— Гм, — отмер Чудинов, — Александр Григорьевич, позвольте, я подберу кадету Сабурову штатскую одежду?

— Господину Сабурову, — неприязненно поправил его Попов. — Да, буду весьма признателен.

Генерал замолчал, переложил ручку, перелистнул страницу календаря, передвинул папку, но все-таки добавил:

— Сегодня мы отправляем часть имущества в Белград. Господин Сабуров может отправиться с обозом. Николай Алексеевич, проследите. Честь имею.

Бывший кадет несколько даже ернически поклонился, и вышел без четкого поворота кругом и строевого шага.

***

С Чудиновым я простился с грустью — воспитатель всегда привечал толкового кадета и сейчас не скрывал разочарования таким поворотом судьбы. Впрочем, на словах он обошелся только приличествующими формулами вежливости, но зато постарался устроить мой отъезд в Белград с наибольшими удобствами.

Он собрал мне по знакомым подходящую одежду — брюки, рубашку, пиджак, даже галстук. В Белград отправляли три телеги, груженые увязанными тюками с вещевого склада корпуса и, похоже, именно из них Чудинов и добыл мне крепкие ботинки и старую шинельку. Отвоевавший Мировую и Гражданскую полковник твердо знал, что на войне надо беречь людей, а не барахло. Да и чисто формально, имущество, как и предписано, ехало в Белград — только не в качестве груза, а на мне. Чудинов же назначил меня «помощником возчика» и перекрестил на дорогу. Я от души поблагодарил его и ей-богу, обнял бы, но это слишком вызывающе.

Обнял же я Сергея и велел на рожон не лезть, а коли начнется заваруха — лучше добраться до матери. Малой все-таки не удержался и смахнул рукавом предательскую влагу с глаз.

В Дубовац мы дотрюхали к вечеру, а утром, после ночевки, под сообщения о всеобщей мобилизации, собрались дальше.

— Завтра заночуем в Баваниште, — определил маршрут старший над небольшим караваном, — а там и до Белграда.

— По мосту? — подал я голос.

— По мосту, по мосту.

— Не стоит, дядя Йован.

Возчик фыркнул прямо как лошадь.

— Ишь ты, умный какой… Что же нам прикажешь, на ковинском пароме болтаться?

— На ковинском или каком другом, неважно.

— С чего это вдруг? — влез в разговор второй серб.

— С того, дяденьки, что немец паром, может, и пропустит, а вот мост в Белграде бомбить будет обязательно.

Мужики переглянулись и общеславянским жестом зачесали в затылках, сдвинув на лоб барашковые шубары.

— Ну, — порешил Йован, — нам дорога всяко через Ковин, тамо увидим.

Пока ехали, зарядил мокрый дождь со снегом, но дважды в просветах над нами проходили эскадрильи немецких бомбардировщиков. При их виде идея не ехать через мост в Белграде овладела массами и стала материальной силой. Йован, несмотря на изрядную и растущую толпу, ожидавшую переправы, размахивал бумагами корпуса и орал, что везет «военный груз». Сербский полицейский влез в пару тюков, нашел там шинели и форму и пропустил нас на паром.

Дунай у Ковина широченный, с километр, наверное. Пока отходили от берега, дождь припустил снова и все, кто сумел забраться на тарахтящую движком баржу, жались друг к другу, укрывались под телегами и пытались спасти хоть крохи тепла от гулявшего над рекой ветра. Меня пробирало уже с утра, заложило нос, а на середине реки вообще начался кашель — еще не хватало простыть и заболеть.

Я как мог укутался в шинель и вжался в тюки, разглядывая пассажиров.

Вот трое полицейских, охраняющих паром. Вот возчики вроде наших, вот лощеный шофер у автомобиля большой шишки или богача. Вот семья с тремя дочками тревожно поглядывает на небо. Вот крестьяне с мешками…

Еще не беженцы, но война уже довлеет над ними — новости и слухи пересказывают совсем не мирные… В Далмации наступают итальянцы, хорваты не желают воевать, немцы вовсю бомбят Белград и вроде бы разнесли в щепки королевский дворец…

Мокрый снег понемногу прекратился, ветер затих и между туч даже показалось солнце, люди заулыбались. Я же зашелся кашлем и мрачно думал, что радоваться еще рано — чем лучше погода, тем выше шанс налета.

До южного берега оставалось всего метров сто, а то и меньше, когда из разрывов облаков на западе вынырнули самолеты с характерными лапами шасси и не менее характерным переломом крыла. Ну вот, накаркал… Оставалось надеяться, что «юнкерсы» отбомбились по Белграду, возвращаются пустыми и мы им неинтересны

Однако, хрен.

Головная «штука» завалилась на крыло и с полуразворота, завывая сиреной, нацелилась на паром, ее маневр повторила вся эскадрилья.

В голове как компьютер включился — до берега нам шкандыбать минуты три, лаптежники до нас доберутся минуты за две…

— Эй, готовьтесь прыгать в воду! — крикнул я, скинул шинельку, и полез поближе к леерам парома, борясь с приступом кашля.

На меня смотрели с недоумением — но только до того момента, как рядом рухнула первая бомба.

Столб воды взметнулся ввысь и обдал палубу.

Закричали женщины, кто-то заорал паромщику «Ходу! Ходу!», задергались и заржали лошади.

Второй взрыв бухнул вдалеке, накрыв нас лишь мелкими брызгами, а вот третья бомба легла почти под кормой, крепко встряхнув нашу лоханку.

От четвертой заложило уши, сорвало ограждениея и бившаяся в постромках лошадь свалилась за борт, утянув за собой и телегу, и вцепившегося в поклажу возчика.

Пятая бомба попала.

Грохнуло так, что панические крики я услышал даже сквозь вату в ушах — вверх и в стороны летели куски борта, кровавые ошметки, вещи и мусор. Несколько человек выбросило в воду, баржа быстро кренилась и повозки одна за другой съезжали в воду.

— Златка! Зорка! — страшно заголосила женщина, мертвой хваткой державшая третью девочку.

Я оглянулся на вопль — отца девчонок не видно, их самих тоже. Кинул взгляд на воду — увидел две детские головки с раскрытыми в крике ртами и уже ни о чем не думая, сбросил пиджак и сиганул за борт.

Мать моя женщина!!!

Вода холоднющая, шпарит не хуже кипятка!

В три гребка я достал первую девочку, по инерции дотащил ее ко второй…

И понял, что попал — плавать в стылой воде, в одежде, в ботинках, когда обе руки заняты детьми, почти невозможно! Но есть бог на небе — несколько разрывов подняли волну и она толкнула нас к берегу, до которого оставалось от силы метров тридцать.

Только бы дотянуть, только бы дотянуть! Я молотил ногами, пихал девчонок и даже не заметил, когда прекратился налет.

Ну, еще немного… И хоть бы помог кто!

Волна захлестнула раскрытый рот, я заперхал, пытаясь выплюнуть ее и чуть не ушел под воду с головой.

Давай, давай! Из последних сил я боролся с течением, так и норовившем унести нас в сторону, но силы понемногу оставляли меня. Как некстати будет утонуть…

Я снова хлебнул воды, вынырнул, судорожно разевая рот, почти паникуя и… и нащупал ногами дно.

Дальше я вытащил девчонок не мелководье, навстречу по колено в воде добежали люди, приняли обеих, а я дополз до берега на карачках и упал ничком, выплевывая воду.

Нахрен такие приключения, валить надо отсюда, и побыстрее…

Понемногу начал пробирать холод, а моя шинелька сейчас плывет в Черное море или вообще лежит на дне. Я с грехом пополам поднял себя на ноги, стащил и выжал рубашку и взялся было за штаны, но меня снова сотряс приступ кашля.

Черт, холодно-то как!

Я огляделся в поисках чего-нибудь накинуть — кругом кипела суматошная деятельность, ей пытались руководить двое полицейских, откуда-то появился десяток солдат и санитарная машина. Лощеный шофер, потерявший кепку, стоял со стеклянными глазами у кромки воды, мычал и нелепо тыкал руками туда, где над водой торчал угол крыши почти целиком ушедшего под воду автомобиля. Между полузатопленным паромом и берегом уже сновали семь или восемь лодок.

Ага, пытаются вывезти уцелевшее.

— Вот он! — раздался женский крик.

Ко мне бежала тетка, умудряясь держать за руки сразу трех девочек, две из которых были по макушку закутаны в одеяла или попоны. За ней бежали Йован, полицейский, два солдата, возчики и санитар.

Меня тормошили, тетка визгливо рассказывала, как я спас ее Златку и Зорку, мужики хлопали меня по спина, кто-то влил в горло ракии, отчего я чуть было не помер сразу, до того крепка! Санитар понемногу перехватил управление, растер меня той же ракией, по его приказу натащили тряпок…

Минут через пятнадцать я согрелся и даже обрел овчинный кожух, презентованный мне Йованом. Откуда уж он его достал, я и не спрашивал — вон сколько бесхозного барахла образовалось, поди, человек тридцать бомбежку не пережило…

Йован присел рядом, достал свою баклажку, гулко глотнул и передал мне.

— И как дальше-то будет?

— Продадут генералы, — резко ответил я, хлебнув ракии. — Займет страну немец.

— А делать-то что? — оторопел возчик.

К нашему разговору прислушивались и сидевшие рядом. Я огляделся — полицейские и занимались грузом с парома и малость повысил голос:

— Не боятся! Оружие добывать и прятать, в плен не сдаваться, а расходиться по домам.

Что еще я мог посоветовать сербам? Не бежать же со мной в Аргентину.

Глава 3 — В Белграде все спокойно

После ракии сон пришел почти мгновенно, но лучше бы и не приходил — навалился кошмар, будто я потерял ключи от моей холостяцкой квартиры в Москве. Причем в подробностях, был у меня похожий эпизод — пришлось вызванивать уборщицу, ехать к ней через весь город и забирать ключи. Только во сне уборщицы не оказалось, зато я незнамо как очутился в квартире и перевернул ее вверх дном, но вместо ключей нашел паспорт и пистолет.

Проснулся, оглядел безумными глазами комнату смедеревской механы — постоялого двора, выдохнул… Кругом сопели возчики и прочий люд, завернувшись в овчинные кожуха или пропотевшие куртки-антерии. Кожаные опанаки и нестиранные шерстяные носки воздуха тоже не озонировали.

Осторожно выбрался на предрассветный двор, соображая, с чего бы такие сны. Ну, с квартирой понятно — домой хочу. Потерянные ключи — обратного ходу нет. Пистолет — кругом война, нужно оружие, подсознание шепчет. Паспорт… И тут я прям вздрогнул: а насчет паспорта оно ведь практически орет — документов же у меня нет, утопли с пиджаком…

Мать вашу, хреново-то как!

Парень призывного возраста, да еще в собранной с миру по нитке явно не городской одежде, да без бумаг — ну явный же уклонист, при объявленной всеобщей мобилизации любой патруль без вопросов загребет меня в рекруты.

Я плеснул в лицо холодной воды из рукомойника и постарался успокоиться. Все равно другого варианта, кроме как пробираться к матери Сабурова в Белград, нету. А вот Йован сопроводиловку из корпуса сохранил и даже две телеги имущества собрал, хоть и намокшего. Мало того, он еще с полицейских стряс справку, что остальное утонуло при бомбежке, форс-мажор и все такое. Правда, судя по разбухшей котомке Йована, часть барахлишка утонула вовсе не в Дунае. На это я ему и намекнул, когда возчик проснулся, а дальше мы договорились — я закрываю глаза, а он довозит меня до места.

Дорога на Белград с каждым часом все больше походила на фильмы о 41-м годе: чем ближе к столице королевства, тем плотнее поток беженцев навстречу. И не только важные господа на личных авто, набитых ухваченными впопыхах ценностями, но и люди попроще, кто мог себе позволить выбраться из-под бомбежек. Ехали на чем нашлось: на телегах, ландо и велосипедах, шли рядом, держась за повозки, в запыленных пальто и куртках, стискивая в руках чемоданы, мешки и узелки.

Поток в город, как ни странно, тоже имелся, но по большей части военный — грузовики или возы, зеленые мешки или ящики, солдаты строем или мотоциклы посыльных, даже один броневичок нас обогнал.

Небо время от времени вздрагивало от гула, а далеко-далеко, у самого горизонта я пару раз углядел немецкие эскадрильи, идущие на Белград.

— Ништа, ово не Дунай, на суше не потопнем! — подбадривал себя возчик.

— Ты, дядька Йован, коли немец налетит, бросай вожжи, беги подальше от дороги и падай в какую яму или канаву.

— Телегу, значит, бросить? Ты как, сам такую дурь придумал или подсказал кто?

— Подсказал. Так нас в корпусе полковник Чудинов учил, при налете на колонну рассредотачиваться и укрываться, — легализовал я свои знания.

— Господине пуковниче? — хмыкнул Йован и задумался, тревожно обозревая в небо.

Наука эта пригодилась за день дважды и, как оказалась, пошла впрок, хоть и не сразу. От первого, одиночного бомбера возчик удалялся степенно, поглядывая на повозку и лишь посмеиваясь над той скоростью, с которой я рванул подальше. Зато когда рядом с дорогой взорвалась первая бомба, Йован помчался, как ужаленный. Потому часа через полтора при виде следующей тройки немцев возчик, не дожидаясь моего тычка, сиганул на обочину и рванул широкими скачками к ближайшей ямке, неслабо меня обогнав.

Пока я добежал, он устроился поудобнее и даже с видом старого, опытного воина принялся перевязывать кожаные оборы, державшие на ноге опанаки. Но тут на дороге загрохотали разрывы — бомберы вывалили свой груз ровнехонько по оси, накрыв кучу повозок, людей и машин. Страшно закричала раненая лошадь, заплакали женщины и тонко, на одной ноте завизжал мальчик лет пяти, которому оторвало ногу.

Когда утих последний раскат, Йован высунул голову и совсем было собрался бежать к повозке, но я услышал свистящий гул, переходящий в рокот. Повернул голову, и меня аж передернуло: на нас заходила пара мессеров.

— Лежи! — придавил я дядьку к земле.

Эти сволочи прошлись по шоссе пулеметными очередями и даже сделали второй заход, на котором оборвался детский визг. Я сплюнул горькую слюну, оглядел небо и поднялся, преодолевая страх и дрожь в коленках. Самолеты накрыли дорогу бомбами метров на двести вправо и влево, на обочинах лежали убитые, валялись обломки и разметанные взрывами вещи. К превращенному немцами в кровавую кашу шоссе понемногу возвращались люди — отупев от ужаса, завывая от горя, шатаясь от ран…

Стукнул выстрел, перестала кричать лошадь.

Ветерок потихоньку сносил тошнотные запахи развороченных кишок вперемешку с горелой взрывчаткой. Запах смерти, так знакомый мне по войне в Боснии, понемногу уступал дыму балканского табака — Йован и другие возчики первым делом закурили свернутые тут же козьи ножки. Мы понемногу справились с трясучкой в руках-ногах и побрели вдоль шоссе, вытаскивая еще живых и собирая сперва свое, а потом и чужое.

У нашей телеги оторвало заднюю половину, но лошадь чудом уцелела, а вот от второй телеги осталась только груда обломков. Матерясь и чертыхаясь, мы выбрали повозку из оставшихся бесхозных. И едва успели перекидать в нее груз да перепрячь лошадь, как из Белграда показались сияющий черным лаком «Опель» и четыре или пять грузовиков с солдатами следом. Глянул, куда бежать, но всмотрелся и от сердца отлегло — свои, югославы! Не добрались еще сюда немцы.

Везли, судя по тому, как он решительно выскочил и заорал, большого начальника — в аксельбантах, погонах с вензелями и даром что не при церемониальной шпаге. Но некоторый толк из этого вышел — войники довольно шустро освободили проезд, попросту скинув все с дороги, не слушая криков и причитаний уцелевших. Начальник и два грузовика умчались вперед, оставшиеся солдаты частью помогали раненым, частью разобрали лопаты и копали братскую могилу.

Йован по крестьянски рационально закидывал в телегу ничейное:

— Не пропадать же добру.

Поборов остатки воспитания, я решил, что он прав — вот есть имущество без хозяев, вот есть люди без имущества. Вместе со мной вдоль обочины шли пережившие налет и радовались, если удавалось найти свое. Чужое же я по большей части навязывал тем, кто остался без всего — погодка не ахти, а сколько им добираться до теплого жилья, неведомо. Но внезапно нас прервали громкие крики:

— А-а-а, гмизовац, крадливца!

— Сам разбойник! Врати ми!

У прошитого двумя очередями автомобиля, сброшенного в кювет, прямо над вываленными из багажника чемоданами, закипела драка: четыре мужика хватали друг друга за грудки и махали кулаками.

— Йован, за мной! — решительно скомандовал я, ни секунды не сомневаясь, что имею на это право.

— А ну, разойдись! — дернул я первого же драчуна.

Он обернул ко мне оскаленную рожу, замахнулся, но тут же получил от противников кулаком по затылку и осел на землю. Второму, колготившемуся ко мне спиной, я от души засветил по печени, третьего успокоил Йован, как ни странно, выполнивший приказ. Четвертый, худой и усатый, оставшись в одиночестве против нас двоих, примирительно выставил вперед ладони.

— Вы что, совсем охренели? — вызверился я. — Немец идет, его бить надо, а не своих! Мародеры хреновы! В машине есть кто?

— Не, — буркнул четвертый, — войницы раненых одвели.

Черт, а я и не заметил, что солдатики закончили свое дело и уехали. Ладно, буду за старшего.

— Что не поделили?

— Так вот, — драчуны одновременно указали на чемоданы.

— Их четыре, вас четыре, что тут делить?

— Кому што…

— Тьфу, придурки, — плюнул я. — Делаем так: Йован показывает на чемодан, я стою к нему спиной и показываю, кому достанется.

Мужики поворчали, но согласились. За две минуты мы разыграли четыре чемодана и уже собрались вернутся к своим делам, как усач окликнул меня:

— Эй, момче, а это кому?

У него под ногами валялась дамская сумочка.

Твою мать, еще этого не хватало… Но тут Йован решительно выхватил ридикюль и сунул его мне в руки:

— Ово за судие!

Мужики переглянулись, крепко держа чемоданы, и один за другим кивнули.

— Узми, миротворац, — оскалился четвертый, остальные заржали.

Мы вернулись к повозке, взгромоздились на нее, и Йован тронул в сторону Белграда, до которого оставалось каких-нибудь десять-пятнадцать километров. Небо снова затянуло тучами, зарядил противный дождь, хорошо хоть без снега, я накинул поверх кожуха драный мешок из плотной парусины и открыл сумочку.

И тут же закрыл.

Акваланг, оружие и документы. То есть маленький дамский браунинг с перламутровыми щечками, путна исправа на имя Верицы Проданович и… тоненькая пачка денег. Все честь по чести — тетенька с мечом на фоне дунайского города, «Народна банка кральевина Югославийе», сто динаров. Насчитал сорок семь купюр, прикинул — примерно сто долларов. Негусто, но на безрыбье… Вынул магазин, проверил, сунул пистолетик в штаны, паспорт и банкноты за пазуху, сумочку выкинул. Как только Йован довез меня до места, отдал ему половину денег, чтоб не завидовал.

Ольга Борисовна Сабурова снимала квартирку в Професорской колонии — очень тихом и приличном райончике Белграда. Тут почти не ходили патрули или полицейские в шапках-шайкачах, нет следов бомбардировок, но ставни у многих домов все равно закрыли, а на улицах не видно детей и прохожих. Почти все домики в один или два этажа, почти во всех сдавали половину — таким манером преподаватели университета получали деньги на выплату строительного кредита. Зато у каждого зеленели первой листвой садики.

Забрав мешок с телеги, я заставил Йована еще раз повторить этот адрес на случай, если потребуется меня найти, и поднялся на боковое крыльцо. Звонил долго, потом стучал — из квартиры пахло жареным, но открывать явно не торопились. Наконец дверь скрипнула и сквозь щелку на меня уставился недобрый мужской глаз:

— Чего надо? Здесь работы нет!

— Повежливей, уважаемый. Мне нужна Ольга Борисовна Сабурова.

— А ты кто такой?

Ну на ты, так на ты.

— Я ее сын, а ты кто такой?

С господином Зедичем мы друг другу не понравились с первого взгляда и потому все время до прихода Сабуровой с занятий провели в разных углах — я перебирал притащенное, Зедич делал вид, что страшно занят бумагами.

Муттер вошла настороженная, не иначе Зедич успел ей нашептать, но увидела меня и кинулась навстречу:

— Володя!

Тело само метнулось ей навстречу, хотя разум четко понимал, что эта некогда очень красивая женщина, к сорока годам располневшая и постаревшая, мне совсем чужая.

После ахов, охов и слез согрели воды, я с наслаждением вымылся, затем откопал маленький атлас и прикинул дорогу к морю — чем дальше, тем меньше мне хотелось оставаться в Югославии. Белград-Загреб-Сплит или Белград-Сараево-Сплит? Первый путь комфортнее, второй безопаснее, на нем итальянцы вместо усташей и немцев. Значит, второй. С тем и заснул.

До завтрака и за ним разговор шел ни шатко ни валко, пару раз Сабурова поджимала губы, но не выкладывать же планы при непрерывно жующем Зедиче, шнырявшем туда-сюда в подтяжках?

Наконец, Зедич водрузил на голову шляпу, застегнул пальто, холодно поклонился и оставил нас наедине.

— Это кто? — задал я неприятный вопрос.

— Квар… — начала было Сабурова, но смешалась, отвернулась, схватилась за платочек…

Потом, собравшись с силами, ответила:

— Володя, ты уже взрослый, ты понимаешь, как одинокой женщине тяжело…

— Понятно. Ольга где?

— В пансионате, учится. Драган, то есть господин Зедич, устроил.

— Немедленно забери ее оттуда.

— Зачем? — даже отшатнулась муттер.

— Затем, что самое позднее через неделю Белград оккупируют немцы и я не поручусь за безопасность женского пансиона.

Она вздрогнула:

— Немцы цивилизованная нация!

— Да-да, я видел, как они цивилизованно разбомбили и расстреляли колонну беженцев. И вот еще что. У тебя сохранились документы на девичью фамилию? Отлично, тогда срочно перепиши себя, Сергея и Ольгу.

— Идти в полицию сегодня и просить поменять фамилию на немецкую? — горько усмехнулась Ольга Борисовна. — Ну-ну, ничего умнее придумать не мог?

Черт, точно. Самое, блин, подходящее время. Что же делать, что же делать…

— А нет ли знакомых из числа сотрудников немецкого посольства?

— Они интернированы со вчерашнего дня.

— К ним можно попасть? С передачей или еще как?

— Господи, да что тебе дались новые документы? — всплеснула она руками.

— Не только мне, фольксдойчам будет гораздо легче выжить.

— Ты такой… расчетливый, — прищурилась муттер, — и взрослый…

— На войне взрослеют быстро. Да, можешь купить мне городскую одежду? Немного денег у меня есть…

— Я спрошу по соседям.

За час я прикинул, что взять с собой в дорогу и что нужно добыть — например, не помешают хороший нож, зажигалка, ботинки, рюкзак. Пощелкал пистолетиком, убрал подальше православный крестик, шифроваться буду под немца. Рауш фон Траубенберг, ага. Глядишь, и выгорит с немецкими документами, а пока я собрал старые бумаги Владимира Сабурова, а то беспачпортным как-то совсем неуютно. Кстати, надо хоть посмотреть как настоящий паспорт выглядит…

Из книжечки с фото Верицы Проданович выпал сложенный листочек папиросной бумаги с карандашными строчками «В случае, если со мной что-либо случится, заклинаю сообщить моей сестре, Милице, по адресу Белград, Карабурма, собственный дом Продановичей. Молюсь за ваше здоровье».

Карабурма? Это вроде совсем рядом, километра три, а неведомой Верице я обязан как минимум пистолетиком и деньгами. Тащиться туда, конечно, в лом, но не исполнить такую просьбу совсем не по-человечески. Ладно, добреду, только с бумагами разберусь.

Соседи отдали вещи почти бесплатно, Сабурова совсем было собралась обрядить меня в костюм с рубашкой и галстуком, но я предпочел более мальчиковые бриджи, гольфы и курточку — меньше шансов, что заметут по мобилизации. «Взрослую» одежду оставил подгонять, подшивать и гладить, а сам выбрался в город, поводить жалом насчет документов. Не наобум, нет — муттер подсказала пару человек со связями, вопрос только, захотят ли они помочь.

Это я большой молодец, что переоделся, тут в отличие от сельской Сербии носили вполне европейские платья, костюмы, шляпы, пальто, так что в кожухе, шубаре и обмотках выделялся бы как белый хрен в конопляном поле. А так — идет юноша, никому не интересно.

Город находился в стадии отрицания, все делали вид, что жизнь продолжается без изменений, хотя в центре бросались в глаза разрушенные бомбардировками здания — как выбитые передние зубы. И народец уже дерганый, суетливый. Разве что в соборе Святого Марка, чисто византийском по виду, шла размеренная служба. Меня прямо как невидимой рукой потянуло поставить свечку. А кому и за что? Решил, что за душу Владимира Сабурова, чье тело я занял. Даже помолился за упокой, так-то я не религиозен, но здесь война, на ней атеистов нет, это я еще со времен Республики Српской твердо знаю.

Полтора дня мотался безрезультатно — кого не месте не оказалось, кто отговорился под благовидными предлогами, так что фигу мне, а не документы. Зато прошвырнулся по рынку, прикинул цены, добыл нож и рюкзак. В кафане напоролся на Зедича, он там трудился за кофе с ракией и чуть не поперхнулся, когда меня увидел. Ну я на него и насел — если он тут торчит, должен всех знать. Вытряс из него пару местных дельцов. У одного из них и купил сомнительную ксиву, хотя продавец божился, что это настоящее удостоверение банатского шваба, есть тут такое немецкоязычное меньшинство. Отдал аж пятьсот динаров, зато выцыганил себе зажигалку.

Ну что же, придется пробираться к морю с тем, что есть, надо только в Карабурму наведаться. Дорога туда шла мимо Профессорской колонии, так что я заскочил ополоснуться, переодеться во взрослое и взять паспорт Верицы.

Дом Продановичей впечатлил — целая вилла посреди большого участка, засаженного деревьями и кустами, даже с солидным цветником перед фасадом. Но как и город, тоже в раздрае — почти все окна закрыты ставнями, дорожки не метены, никакого шевеления, разве что легкий дымок над одной трубой.

В глазок меня разглядывали долго, даже пришлось отступить назад и поигрывать паспортом, чтобы убедить в своих добрых намерениях, но потом замок щелкнул и передо мной явилась…

Вроде ничего особенного — старше Сабурова лет на десять-пятнадцать, ну фигурка, ну юбка прямая чуть ниже колена, ну жакетик тугой на груди, ну кудряшки по здешней моде завиты… Но секси, даже очень, взгляд кошачий, и так с ленцой спросила, с чем пришел.

А у самой глаз блестит и ощущение такое, будто в меня сейчас когтями вопьются. Я аж закашлялся, покраснел, начал бубнить про Верицу и опомнился только на креслице внутри.

— Вас как зовут, молодой человек? — и голос у Милицы низкий, с хрипотцой.

От ее голоса у меня резонанс по всему телу, аж волосы в носу дыбом встали, не говоря уж про все, что ниже. Сексапил номер восемь, есть такие женщины — или это у меня от корпусного воздержания такая реакция? Но когда по Белграду ходил, на женщин так не реагировал.

— Вл… Вальдемар Рауш.

— Так что опять у Верицы стряслось?

— Бомбежка на шоссе, их забрали военные, — соврал я.

Может, и забрали, тел я не видел. А сам на кресле заерзал, стараясь сесть так, чтобы не было видно, что у меня в штанах делается.

— Вот же послал Господь дуру в сестры… — цокнула языком хозяйка. — Говорила ей, сиди дома, все будет хорошо. Так нет, сорвалась со своим полковником…

Я дипломатично пожал плечами и хотел побыстрее откланяться, но она придержала мою руку:

— Куда вы так скоро? Давайте я вас хотя бы кофе угощу в благодарность.

А сама так изогнулась, рот напомаженный полуоткрыла и смотрит чуть исподлобья. Черт, да она же меня соблазняет! Наверное, любит мальчиков помоложе.

— А ракии не найдется? — сквозь наждак в горле выговорил я.

— О, так по-взрослому?

— Да, я сам зарабатываю и живу сам по себе.

— А где живете?

— Пока в Професорской колонии, но сейчас как раз подыскиваю квартиру.

Милица хмыкнула, встала к буфету и поднесла мне рюмочку, я замахнул одним глотком.

— А знаете, Вальдемар, у меня второй этаж пустует. Не хотите посмотреть, там две комнаты, ванна и… спальня? — спросила с эдакой провокативной паузой.

Канешна, хачу!

Когда она шла по лестнице передо мной, самым сложным оказалось не ухватить ее за обтянутую юбкой попу, зато в спальне я сразу дал волю рукам. Милица едва успела положить стоявшую на туалетном столике рамку фотографией вниз, как я задрал ей юбку и завалил на кровать. Куда там делся жакетик и чулки с подвязками, я уже и не упомню, первый раз прошел быстро и как в тумане. Едва передохнув, я набросился на нее снова, отыгрываясь за Сабурова, последний раз бывшего с женщиной месяца четыре тому назад. Она подвывала, вцеплялась в меня коготками, закидывала ноги, скакала в позе наездницы и никак не хотела сдаваться первой, однако молодой организм выдержал дольше и далеко за полночь она заснула.

Выдохлась, да и я, честно говоря, тоже.

Но проснулся рано — разбудил неритмичный стук. Я оторвал голову от подушки и огляделся — по соседней рассыпались волосы Милицы, по комнате раскиданы брюки, трусики, блузка, пиджак, бюстгальтер, носки… Не удержался, поднял фотографию — Милица в обнимку с представительным военным, генералом, не иначе. Вообще у таких женщин поклонники должны табунами под окнами ходить, а она на на мальчиков западает, но тут мне грех жаловаться.

Звук шел с лестницы — ветер тюкал веткой в окно. Я встал, сгреб свои вещи, оделся и вышел в ванную. Ледяной мрамор умывальника сразу взбодрил, я поплескал водой в лицо, оценил флакончик «Шанели № 5» на полочке, вздохнул и понял, что пора сматываться. Не уверен, что смогу вырваться, если Милица проснется и глянет на меня своим кошачьим взглядом… Нет, будь я Сабуровым, хрен бы меня отсюда выгнали, но мне надо в Аргентину.

То ли я не по той лестнице спустился, то ли вчера не запомнил планировку, но вышел я совсем в другую сторону — метрах в ста накатывал на берег рассерженный Дунай. Закутался поплотнее в пальто, двинулся к воде, постоять на берегу пустынных волн, вдруг какая великая дума голову наполнит.

Вместо дум в голову пришло тихое тарахтение с дребезгом. Дождь, слава богу, перестал еще вчера, и я, подперев прибрежный тополь, принялся высматривать источник звука. И с удивлением понял, что через холодную реку в самое половодье и в самую скверную погоду переправляется группа ненормальных.

Мудрецов в тазу с моторчиком оказалось семеро, и все как один — немцы. В характерных касках, в маскировочных куртках, с торчащими над бортами маленькой лодки стволами маузеров и прочих рейнметаллов. Я схватился было за браунинг в заднем кармане, но только горько усмехнулся: ну куда с этой пукалкой против пистолет-пулеметов? Эх, пропадай моя голова…

И когда на берег выбрались семеро крепких ребят, я шагнул от дерева навстречу старшему, слегка пучеглазому эсэсману лет тридцати:

— Хайль Гитлер!

Глава 4 — Герой Белграда

Винтовки разом уставились в мою сторону, а в животе противно заныло. Краешком перепуганного сознания я отметил, что на меня стволы повернули только трое, остальные внимательно осматривают и держат под прицелом остальной берег.

Натасканные, суки…

Страшно, но делать нечего — я стоял навытяжку, как юный пионер, то бишь гитлерюнга и ел старшего эсэсовца глазами. Он глянул на меня с высоты своего роста, оценил возраст, безоружность, стойку, окинул взглядом берег и ближние дома, убедился, что непосредственной опасности нет и опустил свой шмайсер.

В голове мелькнуло, что нихрена не шмайсер, а вовсе даже фолькер-эрма или штейр, но уж как привык с детства, так и назвал. Почему-то эта отвлеченная мысль немного успокоила, наверное, надо бы еще и дыхательных упражнений сделать…

— Ты кто? — эсэсман быстро указал своим людям позиции и взялся за меня.

— Немец, Иоганн Вайс! — назвался я первым пришедшим в голову именем.

— Что здесь делаешь?

— Прячусь…

— От кого?

— Ну… — изобразил я смущение, — от сербов, после бомбежек в городе бьют немцев…

— Verflucht Schweine! — выругался высокий. — Рядом военные части есть?

В мозгу заметались мысли, что лучше, напугать немцев или навести их на войников? Судя по тому, что Югославия сдалась за неделю, эти и всемером могут наделать дел…

— В полицейском участке, дальше, в Старой Карабурме, целый взвод.

— Вооружение какое?

— Эээ… винтовки…

— Пулеметы есть?

— Точно не знаю… а, из окна ствол торчал!

— Карту читать умеешь?

— Да, немного, — затараторил я, — к нам приезжали гитлерюнги из Баварии, мы в поход…

Эсэсман оборвал меня взмахом руки в перчатке, перекинул вперед висевшую на боку планшетку, вытащил и развернул отличную карту Белграда с пригородами. Я повозюкал по ней пальцами и наконец ткнул в улицу Ивковича:

— Вроде здесь. А вот тут, на Князя Павла, у моста целая рота стоит и там точно три пулемета есть, сам видел.

— В обход провести сможешь?

— Да, — я показал рукой в сторону, — там глиняные карьеры и кладбище, можно через него.

Немец обернулся к своим:

— Курт, дай мне МП, Михель — куртку!

Оба вопросительно уставились на начальника.

— Берите лодку, переправляйтесь обратно, передайте Хайнцу, что нам нужно подкрепление, пусть пришлет всех, кого сможет.

— Jawohl! — отмахнули названные, скинули имущество и шустренько перебежали к моторке.

— Стрелять умеешь?

— Только из пистолета…

Щаз я тебе все расскажу, как же… Немец вздохнул, помедлил, а потом решительно сунул мне в руки камуфло и автомат. Быстро показал как взводить, как перезаряжать и объяснил, что по команде мое дело — палить в белый свет, лишь бы в указанную сторону, по возможности короткими очередями. На вопрос об имени коротко ответил «Фриц» и объявил свое решение — пробираться в город. Лихой мужик, не откажешь, это со мной-то и четырьмя оставшимися бойцами? Ладно, со шмайсером пятерых покрошить всяко легче, чем с пистолетиком семерых, глядишь, еще какой случай подвернется. Я напялил куртку, нарочито путаясь в рукавах и криво-косо повесил железяку на грудь, вызвав иронические взгляды эсэсманов.

Пару километров до угла кладбища мы пробирались примерно полтора часа, прячась от белградцев в канавах или под заборами. Справа виднелась Професорска колония, вперед, вдоль ограды кладбища, уходила узкоколейка. Но стоило нам, прикрываясь надгробиями, выйти к улице, как по ней проехал автобус, набитый войниками.

— Надо добыть сербскую форму, иначе не дойдем, — решительно заявил этот чертов авантюрист.

Блин, надо срочно делать ноги, он меня сейчас в такой блудняк затащит, что кто-нибудь да пристрелит! Не, лучше я сам их пристрелю, надо шанс использовать.

— Там впереди переезд, три солдата и железнодорожники. Но сейчас солдат наверняка больше.

Фриц оглядел свое войско и отправил двоих вперед, а сам зашуршал картой, двое оставшихся заняли позиции за кладбищенскими памятниками. Пожалуй, подойдут вон тот и вон тот, лучше момента не будет…

Ох, как бухало сердце, когда я ковырялся с автоматом! По спине ползла холодная струйка, а я, прикидываясь дурачком, обратился к Фрицу:

— Перезаряжать здесь?

Он оторвался от карты и процедил сквозь зубы:

— Да не так, придурок малолетний!

Отложил свой МП, взял мой, показал, всунул мне обратно в руки:

— Ясно?

Я медленно повторил его эволюции и как бы случайно нажал на спуск.

Очередь мягко воткнулась в спину ближайшего бойца.

— Идиот! — взвыл Фриц, но тут же захлебнулся свинцом.

Третий успел перекатиться на спину и уже разворачивал винтовку, но… Промазать с пяти метров веером нереально.

Я подорвался и, ухватив на ходу автомат Фрица и маузер первой моей жертвы, кинулся за присмотренные памятники — сидеть на месте и ждать, когда вернется посланная вперед двойка никак нельзя, встречу их с новой позиции.

Даже с двух — за первым надгробием я оставил взведенный автомат, за второе свалился сам с карабином. Да, правильно выбрал — между ними можно проскочить пригнувшись так, что со стороны и не увидят.

Патрон дослал, винтовку на боевой, разулся до носок, просунул ствол в кусты, затаился и прислушивался.

Пот заливал глаза и я пару раз смахивал его рукавом, прежде чем до меня донеслись шаги кованых ботинок по песчаным дорожкам.

Натасканные, суки — разошлись и заходят с двух сторон. Ничего, есть у нас методы на Костю Сапрыкина…

Поймав высунувшуюся из-за памятника голову в каске на мушку, я плавно потянул спусковой крючок. Курц бахнул, лягнул меня в плечо, немец икнул последний раз в жизни, а я рыбкой нырнул к первому надгробью, за которым лежал шмайсер.

Следующие тридцать секунд, наверное, были самыми страшными в моей жизни — танец смерти с последним эсэсманом. Только меня в носках не слышно, а он ботинками по песку и гравию нет-нет, да похрустывал. И повезло, что он оказался справа от меня — чуть-чуть не успел довернуть винтовку, когда я высунулся из-за укрытия и жахнул длинной очередью.

Немец вздрогнул и обмяк.

Я тоже, ноги не держали.

Сел, привалился к оградке отдышаться, но понял, что сейчас на выстрелы набегут местные и надо заставить себя встать…

Фрица и второго немца я завалил вчистую, а вот первый все еще хрипел и пускал кровавые пузыри. Четвертому винтовочная пуля пробила шею, пятого изрешетило всего — я выпустил патронов двадцать. Зрелище получилось не для слабонервных, чуть не проблевался. Вот почти тридцать лет убитых не видел и еще столько же не глядел бы…

Пересилил себя, обулся, собрал солдатские книжки, рейхсмарки, засунул за пояс парабеллум Фрица, маузеры и шмайсеры закинул на плечо и побрел к выходу. По дороге догнался мыслью, что нехрен все оружие сдавать властям, самому пригодится. Покружил по затихшему кладбищу, приглядел несколько заросших могилок, под одну просевшую плиту затолкал винтарь, в полузаброшенный склеп сквозь трещину засунул автомат, туда же и магазины. Жаль, что не завернуть в промасленную бумагу, но сейчас не до жиру, сейчас главное запомнить, куда я оружие спрятал.

Когда я добрался до главного входа кладбища, там уже кучковались полицейские и полдесятка солдат, решавших животрепещущий вопрос — рискнуть ли пойти туда, где звучали выстрелы или оно само рассосется?

Потому меня заметили не сразу, а как заметили, сразу схватились за винтовки и пистолеты. И то, выгляжу как у зомби в Халявин день — пальто грязное, видок наверняка безумный, да еще вязанка стволов на плече…

— Стой!!!

Лязгнули затворы и сербы, вытаращив глаза по пять копеек, навели на меня свои стрелядлы.

Я сколь мог медленно свалил оружие на землю:

— Там немцы… убитые, пятеро… вот, собрал…

Старший полицейский, с двумя квадратиками на серых погонах, опустил пистолет и свободной рукой придавил ежик из стволов к земле.

До участка меня отконвоировали минут за пятнадцать, пока шел, все больше укреплялся в мысли, что надо побыстрее отсюда выбираться, растерянные сербы впечатления не производили, никто даже не сообразил обыскать меня. Полицейский начальник вообще впал в ступор — какие немцы? откуда? как убиты?

Ну я и доложил — услыхал стрельбу на кладбище, из любопытства полез посмотреть, наткнулся на трупы, решил, что надо сдать оружие. Начальник забрал зольдбухи, напрягся и прочитал вслух — гауптштурмфюрер Фриц Клингерберг, СС-дивизион «Райх». Тут у меня в мозгу забрезжило — была на редкость дурацкая история, как некий ухарь всего со взводом взял Белград. Очень похоже: переправился на разведку, воспользовался общей неразберихой, вперся в мэрию и потребовал капитуляции, городские власти и сдались с перепугу. Но даже если тот, толку-то? Не он, так другой, дело ведь не в немцах, а в сербах.

Сербы тем временем отправили меня в ту самую мэрию-скупщину, с трофеями и сопровождением. И чем ближе мы к ней подбирались, тем больше следов бомбежек — немцы методично крушили город уже неделю. Выгоревшие здания — стены стоят, перекрытий нет. Завалы кирпича и камня. В некоторых кварталах пострадали все здания, в некоторых — единичные, вроде соседнего с гостиницей «Балкан». То есть стояли три дома вплотную, каждый в четыре окна по фасаду, а теперь остались только два боковых, а между ними — дырка. И следы пожара. Что главный вокзал разбомбили — это хоть с военной точки зрения понятно, но зацепило и церкви, а Национальную библиотеку просто в хлам уработали, не пощадили.

Совсем на подходе к городской скупщине лежал разбитый трамвай, скинутый с рельс и уже оттащеный с середины улицы к стенам. В самой мэрии суетились чиновники, неуловимо похожие на господина Зедича, ахали, охали и все никак не могли понять, что делать. Наконец я не выдержал и начал долбить, что нужно срочно организовывать оборону города, вооружать людей — если пролезли пятеро немцев, то остальные совсем рядом! Кто-то поддакнул, что надо отправить нарочного в Земун, за оружием в казармы, но на нас зашипели, что лезем не в свое дело, а когда я попытался повысить голос, меня большой полицейский чин, прибежавший уже под конец, вообще велел арестовать, как паникера. И что характерно, тоже без обыска.

Ну и куда я лез, если уже решил валить отсюда? Сейчас запихают в тюрьму, потом придут немцы… Я выругался вслух — а ведь Курт и Михель меня видели и коли начнут разбираться, рано или поздно вычислят, кто Фрица завалил. И к стеночке без лишних разговоров прислонят.

На улице уже собралась взбудораженная новостями толпа — человек двести мужчин в шляпах и кепках, загомонивших, как только увидели меня:

— Вот момак, койе убио немце!

— Куда водиш?

— Пустите его!

Видимо, осознание грядущей казни за пятерых замоченных эсэсовцев придало мне сил и я заорал:

— Люди! Я убил немцев, меня арестовали! Это предатели! Бей немцев!

Докричать не успел — горячие балканские парни мгновенно накинулись на стражников, те даже не рискнули сопротивляться и буквально через минуту их разоружили. После чего толпа замерла, в растерянности разглядывая оказавшееся в руках оружие, а я понял, что терять нечего и надо ковать железо, пока горячо:

— Бей немцев! В амбасаду!

Толпа взревела и помчалась по Митрополита Михаила в сторону немецкого посольства, я бежал и орал «Бей немцев!». Опечатанное здание охраняли всего двое полицейских, их снесли не заметив, после секундного замешательства перебили окна и полезли по рустовке на приподнятый над цоколем первый этаж.

На улицу полетели бумаги и мебель, а я проскочил подальше внутрь и пробежал по коридорам, пока не выхватил взглядом буквы «BURO» на солидной дубовой двери. Одностворчатую я бы хрен выбил, но две створки поддались с третьего раза и я провалился внутрь.

А это я удачно зашел…

Долбанул локтем в застекленный шкаф, вывалил папки, принялся перебирать, безжалостно откидывая ненужное. Судорожно перелопатил почти весь, запихал в карманы несколько готовых паспортов и три чистых бланка, когда увидел небольшой сейф в углу за тяжелым столом.

Даже не сейф, а несгораемый ящичек, но без ключей.

Перерыл ящики стола — ничего. Сдвинул акварель на стене — ничего. Даже под ковриком ключа не было, мать его!

Подельники тем временем потрошили соседние кабинеты, ко мне пару раз заглянули, но увидели только бумаги и потеряли интерес.

Черт, неужели ключей вообще тут нет?

Снизу потянуло гарью. Блин, ну кто бы мог подумать! Вот голову на отсечение, такая развлекуха без криминала не обошлась — разгромили, разграбили и подожгли напоследок! Надо бежать, но сейф…

А, была не была!

Я вытащил люгер и несколько раз пальнул по петлям сбоку, чтобы не отрикошетило. По коридору пробежало несколько человек, никто не рискнул даже поглядеть, что тут за стрельба. Пяти патронов хватило, дверца крякнула. Обрывая ногти, принялся отгибать ее наружу, попутно прикидывая, смогу ли я выбраться через окно, если коридор заблокирует пожаром.

Ригель замка противно скрипнул и дверца грохнулась на пол, едва не отбив мне ногу.

И это все???

Щипцы для установки клепок, две печати и небольшой металлический цилиндрик, тихо звякнувший, когда я взял его в руку. Увесистый.

Из коридора ощутимо повеяло жаром и горьким дымом, внизу послышались крики, а на улице завыл сигнал воздушной тревоги. Я рассовал все по карманам и кинулся вон из кабинета.

В правом крыле уже сильно полыхало и выбраться через тяжелую парадную дверь без риска обгореть не получится. Прикинув планировку, крикнул еще трем отрезанным «За мной» и вывел их к окнам во дворик.

Через минуту мы уже выходили из калитки на улицу, деля вид, что совершенно тут ни при чем. Когда перебегал небольшую площадь, едва увернулся от пожарной машины — ну да, как дойче ботшафт тушить, все на месте, а как город оборонять, никого нет!

В Калемегданском парке, поглядывая с горки на суету у посольства, я разобрал добытое. Печати пришлись очень к месту — можно проштамповать чистые бланки, зато пять готовых паспортов ни к черту — все брюнеты. С трудом, зажимая полой пиджака, открутил крышечку пенальчика и аж присвистнул…

Золотые монеты.

С одной стороны голый древнеримский воин топчет лошадью дракона и цифры «1923», с другой английский король Георг V… Зуб даю, немцы фунты или как их там, гинеи, для секретных операций припасли — просто, удобно, не подкопаешься. Ну и мне грех жаловаться, раз, два, три… семнадцать монеток. Еще бы знать им цену, номинал-то не указан.

Добрел до крепости, сыскал полуразваленную постройку, заныкал лишние документы. Блин, не Белград, а остров сокровищ! Здесь оружие, тут документы, золото еще зарыть и пора рисовать пиратскую карту! Да только я давно вышел из возраста, когда в такое игрался. Оставил одну монетку в нагрудном кармане, остальную добычу рассовал поглубже и спустился с крепостного холма в Стари Град.

Искомое нашлось почти сразу — на углу покачивалась на ветру небольшая вывеска «Меньячница», внутри солидно поблескивали витрины с недорогой ювелиркой, золотыми часами и прочими символами достатка.

После приветствий я выложил на прилавок монету:

— За сколько поменяете?

Чрезвычайно солидный и полный владелец с крайне незаинтересованным видом сгреб золотой, взвесил, померял, поразглядывал через монокуляр и выдал через губу:

— Двести динаров.

Еще в девяностых, когда вернулся из Боснии и пытался найти место в жизни, насмотрелся на таких деятелей из ломбардов — повадка и выражение лица у него точь-в-точь. Значит, пытается обуть и как бы не вдвое.

Я издевательски гыгыкнул и вынул у него из рук монету.

— Хотя… — тут же попытался вывернутся негоциант, — это же соверен, значит, триста.

Я укоризненно посмотрел на оценщика, положил монету в карман и развернулся на выход.

— Триста пятьдесят и это последнее слово! — долетело мне в спину.

Замер, подумал и согласился — вряд ли мне кто-нибудь даст четыреста, будем считать, что пятьдесят динаров я недобрал за оценку и определение курса.

На соседней улице весело позвякивал трамвайчик, как раз в сторону Колонии. Пассажиры понемногу переходили в стадию гнева — ругали военного коменданта города генерала Николаевича, по чьему приказу взорвали мост короля Петра через Дунай и мост короля Александра через Саву. Типа замедлить продвижение немцев — а собственной 6-й армии как отходить? Вплавь?

Перечисляли пострадавших или убитых при бомбежках знакомых, шепотом передавали слухи, что разведгруппы немцев шастают по городу, как у себя дома, что хорватские части ненадежны… Но вот не сложилось у меня впечатление «вся страна поднялась против захватчиков». Или это только в Белграде так? Как-то по городу очередей в военкоматы не заметно, батальоны ополчения не формируют…

Выскочил у главного вокзала, поводить жалом на предмет поезда на юг, так хрен, как в здание бомба попала, никто ничего толком не знает и не делает. Один только работяга посоветовал через Младеновац на Чачак ехать, там мосты до сих пор целы. Дошел до черного рынка, сторговал крепкие ботинки чешской фирмы «Батя» и у вчерашнего жучка выменял люгер Фрица на полицейский «Вальтер». Там же нашел фотографа, сделавшего «срочное фото».

Муттер сидела дома — часть учеников покинула город, часть отказалась от занятий — и я загрузил ее шитьем пояса для денег и документов, типа ксивника. Сам тоже вооружился иголкой с ниткой и с грехом пополам настрогал потайных кармашков для соверенов в разных частях одежды. Потом разложил последний рейхспаспорт и чистый бланк, по образцу старательно заполнил все графы на имя Генриха Шварцкопфа, приклепал щипцами фотку, шлепнул печать, оглядел творение рук своих… Ладно, сойдет для сельской местности, чай, не Рейх — там-то расколют без вопросов.

Закончили мы уже после обеда, поезд предполагался только утром, подготовку я завершил и присел передохнуть у окна. И так меня в Карабурму потянуло…

Букет я купил по дороге — дураков нет являться без цветов к женщине, от которой удрал не попрощавшись. Мало того, раскошелился и на флакончик «шанели» — уж не знаю, настоящий он или сделан на местной Малой Арнаутской.

Визит не задался — у ворот перебирал ногами привязанный конь под армейским седлом, в доме разговаривали на повышенных тонах Милица и какой-то мужик, не иначе, владелец лошади, и вообще вилла сегодня была гораздо более обитаема, чем вчера.

На стук открыла тетка в переднике, но ее почти сразу отодвинул молодой офицер:

— Что еще?

На Милицу не похож, глаза горят, усы вразлет, орел-мужчина. Судя по голосу, как раз с ним хозяйка и собачилась. А судя по необмятой форме, одному квадратику на погонах и полному отсутствию медалек, коими так любят украшать себя балканские военные, в офицеры произведен недавно.

— Цветы для госпожи Милицы Проданович.

— Давай сюда! — сунулся офицерик.

— Прошу простить, но приказано лично в руки.

— Давай сюда!!!

— Милош, что там?

— Ничего, дорогая, наглый посыльный, — сквозь зубы выдал поручник.

Но тут из гостинной выплыла сама хозяйка, сверкнула на меня глазами, но букет приняла и распорядилась:

— Сайка, накорми посыльного.

Тетка провела меня на кухню, где я минут пятнадцать пытался сожрать занимавшую почти всю тарелку плескавицу, краем уха слушая разгорающийся за дверями скандал. Сайка при каждом крике только неодобрительно качала головой или испуганно прикрывала рот краешком передника. Закончилось все звоном упавшей с вешалки сабли, хлопком двери, от которого задрожали стены, неразборчивыми ругательствами во дворе и стуком копыт.

— Можешь быть свободна, — величественно отпустила прислугу Милица. — А ты пойдем со мной, расскажешь от кого цветы.

Несколько минут на меня шипела разъяренная кошка и отчитывала, как мальчишку — как я посмел уйти, не сказав не слова? Я тихо стоял, дожидаясь, когда уйдет Сайка, а потом вытащил из кармана духи:

— Извини, нужно было спасти город.

— И что, думаешь, теперь я брошусь тебе на шею с криком «Мой герой»?

— Бросаться не надо, сам справлюсь, — я подхватил ахнувшую Милицу на руки и понес в спальню.

Историческая справка № 1

В высшей степени нестандартное взятие Белграда разведгруппой в семь человек стало результатом откровенной авантюры.

26-летний выпускник офицерской академии Бад-Тёльц Фриц Клингенберг заслужил репутацию смелого, изобретательного, но упертого и резкого человека. Его командир роты времен французской кампании характеризовал его больше как индивидуалиста, нежели как способного офицера: «Клингенберг умен, но упрям; лоялен, но не боится противоречить начальству; отлично действует в стрессовых ситуациях, но самоуверен до неповиновения».

Перед Югославской операцией Фриц получил чин гауптштурмфюрера и мотоциклетную разведроту дивизии «Рейх» под командование. Бойцов себе он подбирал такого же авантюрного склада, вплоть до того, что натаскивал их на мелком воровстве предметов снабжения.

Белград с 6 апреля подвергался регулярным бомбежкам в условиях полного господства Люфтваффе, в результате погибло примерно семнадцать с половиной тысяч человек. Большинство высокопоставленных чиновников бежали, силы обороны Белграда и население были морально подавлены.

Из-за сильной распутицы, подтопления низин и разрушения мостов основные силы отстали, и Клингерберг с передовым дозором вырвался далеко вперед, двигаясь по насыпи железной дороги. К исходу 11 апреля 1941 года разведчики вышли на северный берег Дуная напротив югославской столицы.

Технически, дозор выполнил свою задачу и должен был вернуться к основным силам. Но один из людей Клингерберга нашел моторную лодку, и 12 апреля, после нескольких часов наблюдения за городом, семь человек высадились на южном, белградском берегу Дуная. При попытке совершить второй рейс лодка утонула, солдаты выплыли и вернулись.

Примерно через час группа разоружила югославский пост, а еще чуть позже задержала автобус с солдатами и принудила их к сдаче. В автобусе, помимо сербов, находился пьяный немецкий турист, которого везли в комендатуру на разборки. Турист прилично говорил на сербском и стал проводником Клингерберга, как только немного пришел в себя.

Эсэсовцы продолжили свой путь, используя пленных и югославское обмундирование, на каждом блок-посту повторялась одна и та же история: охрана сдалась и разоружена. За все время произошла всего одна перестрелка без потерь, не в последнюю очередь потому, что все в Белграде ожидали осады, а не столь быстрого появления немцев в городе.

Клингерберг и его люди въехали в центр столицы на захваченных машинах вместе с пленными. Пользуясь замешательством горожан, гауптштурмфюрер в пять вечера 12 апреля занял гостиницу и приказал вывесить флаг Рейха, а также начать патрулирование улиц. Через некоторое время после этой демонстрации в гостиницу явился мэр Белграда с вопросом об условиях капитуляции. Клингенберг надул сербам в уши, что он и его люди — передовая группа нескольких танковых дивизий СС, и если он не сообщит своему подразделению по радио о сдаче Белграда, Люфтваффе продолжит равнять город с землей. Он также заявил, что за бомбардировками последуют артиллерийские обстрелы, а также атаки танков и пехоты.

Рация у немцев к тому моменту не работала, боеприпасов оставалось с гулькин нос, но блеф вполне удался — над городом весьма кстати прошла немецкая эскадрилья и Клингерберг, указав на небо, напомнил, что время уходит. После часового разговора мэр распорядился готовить Белград к сдаче, Клингенберг дал слово, что, если все требования будут соблюдены, ни городу, ни его жителям не будет нанесен ущерб.

Солдаты и ополченцы сложили оружие, Клингерберг выпустил заключенных из тюрем и организовал из них охрану. Он вообще действовал, как комендант города, имеющий в распоряжении не семь человек, а семь тысяч — арестовывал людей, реквизировал припасы, издавал приказы, объявлял комендантский час.

Первые подкрепления к нему подошли 13 апреля — солдаты его роты переправились следом и, увидев нацистский флаг, поначалу решили, что город взяли главные силы, неведомым образом обогнав мотоциклистов разведки. Клингерберг отправил людей на городскую радиостанцию, откуда они вели передачи, внося хаос в дезорганизованную и без того югославскую оборону.

Наконец, в ночь на 14 апреля в город, в ожидании тяжелых уличных боев, вошли передовые части дивизии, посчитавшие радиопередачи о капитуляции Белграда мистификацией и попыткой заманить их в засаду. К удивлению, их встретили числившиеся пропавшими сослуживцы.

Когда позже курсанты Бад-Тельца спросили, как Клингербергу удалось захватить столицу страны, он просто ответил: «Мне было нечем заняться, вот я и нашел себе дело».

Результаты эскапады Клингерберга:

— город взят без потерь (немецкая разведка прогнозировала две тысячи убитых и до пятнадцати тысяч раненых среди солдат югославской армии и вдесятеро больше среди гражданских);

— мэр Белграда, когда узнал о блефе, застрелился;

— подготовка к наступлению Вермахта на Грецию заметно опередила график;

— Клингерберг получил Рыцарский крест и прозвище «Герой Белграда».

Он дослужился до штандартенфюрера, командира дивизии СС «Гетц фон Берлихинген» и погиб 23 марта 1945 года в бою с американцами.

Глава 5 — Конечная станция — Сараево

Поездка по железной дороге дает отличный шанс сделать паузу. Никуда не надо бежать, ничего не надо делать, сиди себе, смотри в окно, думай и вспоминай. Вот я и перебирал события, удивляясь собственному авантюризму. Ведь стоило мне один разок промахнуться — и сейчас я, а не Фриц с камерадами лежал бы среди могилок. Одно счастье, что закопали бы прямо там, на кладбище, а не в придорожной канаве. Нервно хихикнул, но заткнулся, подавил смешок, еще не хватало идиотом выглядеть в глазах незнакомых людей.

Поезд дергался, как припадочный, то останавливаясь на задрипанных полустанках на час, то вдруг разгоняясь километров до пятидесяти, но в целом уверенно полз по узкоколейке на юг. Сел я на него практически за городом, в Беле Воде. Так после метаний возле главной столичной станции мне посоветовал пожилой серб в железнодорожной форме — в самом Белграде на вокзал уронили очередную бомбу и там было не до пассажиров. А в пригороде мне даже выдали картонку билета.

Вот с ней я и влез в вагон аж второго класса, где без комфорта первого и тесноты третьего устроился в уголке и предался сладким воспоминаниям о Милице. Никаких чувств к ней, как ни искал, не обнаружил, но, черт побери, какой восхитительный секс! Пожалуй, один из лучших что случился у меня в обеих жизнях, а у Сабурова так точно лучший…

Прочь, прочь от этих мыслей, а то еще додумаюсь, что ее надо тащить с собой в Аргентину — вон как организм возбудился, а мне холодная голова нужна. Надо заняться чем-нибудь скучным для успокоения, например, инвентаризацией.

За неделю с небольшим своего пребывания здесь нахомячил я изрядно. Одни штаны из крашеной в коричневое парусины чего стоят — муттер все норовила мне суконные насунуть, но я в эти прямо вцепился, впереди лето, в сукне сдохну. Еще бы на них большие карманы по бокам нашить, настоящие карго получатся! Но с этим придется повременить, займусь как осяду. Если вообще штаны до того времени доживут.

Бельишко, рубашки — тут без вопросов. Джемперок шерстяной плотной вязки сгодится даже летом, пальтишко от кровушки отчищенное, шляпа и в рюкзаке вязаная шапка. Рюкзак, конечно, не легкий-прочный из кордуры или там нейлона, а брезентовый, зато швейцарский, горный — по нынешним временам крутяк. Нож без понтов, но сталь, как я успел проверить, приличная, ножны из толстой кожи, в них точильный брусочек. Зажигалка опять же не «зиппо» всемирно известная, но сильно похожая, разве что крышка не на шарнире, а держится на трении и снимается полностью, как колпачок авторучки. Зато с гравированным королевским гербом.

Ботинки… Я даже вытянул ногу и притопнул — да, «Батя» это фирма. Подметка, рант, дратва, материал добротные, если что и сносится, так это шнурки. Их, бог даст, до покупки новых на телефонный кабель заменять не придется.

Вальтер — самое то, легкий и удобный. Жаль, «эсерика» сделать не успел, чтобы при взмахе пистолет из рукава прямо в ладонь вылетал, случится остановка — сделаю. Люгер, конечно, поглавнее будет, но мне не точность важна, а скрытое ношение. Я вообще на ходячий тайник похож: тут ствол, там деньги и золотые припрятаны, здесь документы засунуты. Денег у меня почти две тыщи динаров, распиханы в разные места — например, частью зашиты в лямку рюкзака. Документов же у меня аж три комплекта, главное не запутаться: сербские на Сабурова, немецкие на Генриха Шварцкопфа и сербско-немецкие на банатского шваба, сомнения насчет которых так и не развеял. Потому и заныкал их подальше, вместе с германскими. А пока оккупации не случилось — еду по сербским.

Жаль, что маскировочную куртку пришлось в полиции оставить, уж больно толковая вещь, и перчатки Фрица очень бы пригодились, но таскать немецкое снаряжение, когда на страну накатывают моторизованные дивизии Вермахта — так себе способ самоубийства. Я воевать не собираюсь, обойдусь без армейщины.

Под эти мысли паровозик дотащил поезд до Чачака, где завис. Сунул рюкзак под голову и задрых на полке, намотав лямку на руку — знаем, плавали. Читал в книжках про такую методу, когда человека резко будят, он вскидывается, тут-то у него из-под головы котомку и выдергивают.

Утром встал, попрыгал — не май месяц, холодно даже в надышанном вагоне спать, да к тому же повалил неожиданный в этих местах и в такое время снег. Как уж там его чистили, но до Ужице мы добрались только через сутки — наверное, пешком быстрее бы вышло. Там опять встали, правда, всего на четыре часа, за которые я успел вдоль и поперек изучить висевшую на вокзале карту железных дорог королевства.

И прикидывал, где какие границы пройдут — саму Югославию упразднят, территорию обкорнают, создадут новые образования, например, «Независимое государство Хорватия». Несмотря на громкое название, оно тоже фактически попало под оккупацию — итальянцам в зону ответственности досталась южная часть королевства, гансам северная. Вот я и гадал, где пройдет линия раздела, отнюдь не от праздного интереса — мой рейспасс немцам лучше не показывать. Макаронники наступали из своего протектората Албании и от Фиуме-Риеки-Триеста, а еще из Задара, который тут внезапно итальянский город еще со времен Первой мировой.

Скорее всего, немцы до Сараева не успеют, их апеннинским союзничкам удобнее и ближе, потому решил именно в столице Боснии сделать большую остановку перед последним броском к морю.

От Ужице поехали веселей, и уже вскоре построенная еще австрийцами узкоколейка привела нас к Дрине, за которой и начиналась Босния. Собственно одну из главных рек Югославии я толком не рассмотрел — ну широкая, ну зеленоватая, ну западный склон обрывистый, ничего особенного, не Волга и не Днепр.

Дорога в горах запетляла, ныряя из тоннеля в тоннель и заставляя пассажиров каждый раз после предупредительного гудка паровоза захлопывать окна. Но едкий дым все равно пробивался в вагоны, а каждые пять минут вскакивать и открывать-закрывать фрамуги быстро надоело. И не только мне — на эту безнадежную затею плюнули и в соседних отсеках и дальше ехали в душном тепле с примесью угольной гари.

Черт его знает как, но на каждой станции до нас доходили самые свежие слухи — народный телеграф соревновался в скорости с железнодорожным и выигрывал. Все уже знали, что набранные из словенцев и хорватов 4-я и 7-я армии, призванные защищать Словению и Хорватию, наоборот, разбегаются или массово переходят на сторону немцев, отчего Загреб сдан уже неделю назад. И что как только над городом взвился немецкий флаг, некий Славко Кватерник провозгласил создание отдельного хорватского государства.

Что офицеры-хорваты саботируют приказы вплоть до расстановки вверенных им самолетов крылом к крылу на открытых пространствах. Что в силу этого рухнул западный фланг обороны и моторизованные части стремительно продвигаются вглубь страны. Что немцами, помимо Загреба, заняты Вировица, Осиек, Вуковар, Баня-Лука и что вчера они уже были в Яйце и Добое, откуда до Сараево всего полторы сотни километров. Что итальянцы в Любляне, Карловаце, Сплите и чуть ли не в Мостаре… Светлых пятен в этой черной картине почти не было, если не считать непонятное стояние немцев у Белграда и затык итальянцев в Черногории.

В Рогатице поезд остановили для пропуска армейских эшелонов и все с недоумением наблюдали, как один, набитый солдатами, проехал мимо нас на восток, а второй такой же — на запад. Третий встал на запасном пути, солдаты понемногу разбредались по округе…

— Так я тебе говорю, предательство! Целый генерал батарею развернул, — втолковывал солдат с густыми черными бровями.

— То не твоего ума дело! — возражал ему пожилой войник. — Генерал, небось, воевать учился! Ты-то откуда знаешь, как батарею ставить?

— Ну да, я слепой, я не вижу, что он нас с высоты сдвинул, чтоб дорогу не достать! Немцам полная воля ездить, а мы бы только зубами скрипели! — бровастый тщательно запахнул шинель, под которой снизу виднелись штаны и обмотки, а сверху рубаха вместо кителя.

— Точно-точно, — зло поддержал другой солдат с цигаркой, — нарочно нас в лощину поставил, чтобы немцы целенькие остались.

— Не, не может быть, — противился пожилой.

— Как же, «не может», — передразнил его длинный. — А ты слышал, как полковник водника Йовича плеткой бил?

— За что? — обомлел старый.

— А что не послушался, оставил пушку наверху и две машины подбил. Так плеткой и лупил, прямо по лицу, и предателем обзывал, пока собственные солдаты не застрелили.

Войники мрачно слушали тех, кто прошел первые бои с немцами, отходили покурить и потихоньку спорили, верить или нет.

Поезд наш встал надолго и я от скуки прихватил рюкзак и умотал шататься по городку. Ничего особенного — в долину между склоном гряды и небольшой речушкой втиснуто шоссе и десяток улочек поперек, уставленных небольшими домиками. Тысяч пять жителей от силы. Ни тебе автобусной станции, ни вертолетной площадки. Хочешь к морю? Топай ногами или жди, когда соизволят пропустить поезд.

Вот я и ждал, но во мне потихоньку взыграло прошлое — воевал-то я примерно в этих краях, только северней. Ходил, прикидывал, как организовать оборону или, наоборот, атаку. Куда лучше поставить пулеметы, где укрыть людей, как назначить цели пушкарям и минометчикам…

Встряхнул головой, чтобы отделаться от наваждения и побрел обратно, где в соседних со станцией кафанах расположились вперемешку пассажиры и войники. И разговоры у них невеселые, вполголоса, и взгляды быстрые, тревожные. И что характерно, в чистом виде цветовая дифференциация штанов — господа офицеры в форме серого сукна устроились отдельно от всех и делают вид, будто происходящее их не касается. А нижние чины в зеленоватом или коричневом варианте хаки гуляют сами по себе. И одеты они кто во что, видать, какие склады при мобилизации вскрыли, то и получили.

Во дворе кафаны дымили злым табаком семь или восемь солдат и местных, а когда я подошел поближе, оказалось, что они слушают давешнего бровеносца. К моему удивлению, он успел сменить обмотки и ботинки на опанаки с онучами, а шинель — на долгополый суконный гунь темно-синего цвета.

— Продешевил ты, Бранко, — посмеивался над ним пожилой войник. — Тесьма у тебя на гуне хороша, а подкладки нет!

— Ага, как же ты, Красный Бранко, без красной подкладки? — подшучивал длинный.

— Уж всяко получше, чем в армейской шинели!

— Ты же присягал сражаться за короля и отчизну! — укорял его пожилой.

— Присягал, да только где тот король? Белград сдал и улетел с генералами, только его и видели!

— Да уж, остались мы без главы…

— И офицерам веры нет, как тому генералу. Сдадут нас, — буркнули из заднего ряда.

— А своя голова на что? — возразил бровастый. — Самим думать! Самим жизнь устраивать!

— Власть есть, ее слушать надо, — гнул свое пожилой.

— И много ты хорошего от той власти видел? Жандармов, что из тебя налоги выколачивали, да стопку ракии раз в год от председника општины!

— Ничего, вот придут немцы, они тебя научат, как самим жизнь устраивать!

Спор все разгорался, но когда участники уже были готовы перейти на крик, внезапно полилась песня:

Синье е море широко,

Широко, хладно, дубоко.

Край му се не да видети

Не могу мисли поднети.

Молодой женский голос выводил берущую за душу мелодию так, что все примолкли, а пожилой даже замер с открытым ртом. Замер и я, настолько поразила меня песня.

Крече се лача француска

Са пристаништа солунска.

Транспорт се крече србади

Ратници, брача болесни.

В песню вплелись мужские голоса: сначала один, потом еще два, а потом и все остальные, и во дворе, и в кафане — все, кроме меня, не знавшего слов. Пожилой украдкой смахнул слезу, а хор продолжал:

Радости нема ни за трен,

Наиче швапски субмарен.

Сви моле Светог Николу

Найвечу силу на мору.

И так меня разбередило, так это звучало в унисон со знакомыми народными песнями — вот ей-богу, почуял я родной славянский корень, хоть и развела нас история тысячу лет тому назад. Чтобы не скатиться в тоску и хандру, тут же купил у кафанщика бутылку ракии, вышел обратно во двор и глотнул прямо из горлышка.

Песня тем временем закончилась, спорщики и подошедшие к ним стояли притихшие и только пожилой печально заметил:

— Все, как было, швабы обложили, кто нам поможет?

— Где тот французский корабль? — вздохнул длинный.

— Не будет вам французского корабля, — отрезал бровастый, — Францию швабы тоже под себя подмяли.

— А что же делать?

— На себя надеяться. Прятать оружие, ждать сигнала.

— От кого, от короля?

— Король бежал, генералы и министры предали, им веры нет. Но есть люди, что придут и поднимут знамя борьбы.

Новой песни не зазвучало, народ помалкивал и потихоньку расходился, солнце свалилось за горы и в темном дворе остались мы вдвоем с бровастым. Я снова приложился к бутылке, поймал его взгляд и протянул ракию. Бывший солдат, не чинясь, отхлебнул.

Из кафаны долетел аромат жареных на углях ражничей, а меня опять пронзило чувство родства и сходства — водку тут пьют как у нас, шашлыки жарят так же, разве что называют иначе. И сало делают, только больше на бекон похожее.

Пока витал мыслями, неотрывно таращился на бровастого, так что он не выдержал и бросил:

— Чего уставился?

— А? — выпал я из размышлений. — Да вот, думаю, не коммунист ли ты.

— Не твое дело, — он резко отбросил окурок и зашагал в сторону.

— В любом случае, удачи!

Бровастый бросил на меня взгляд через плечо, но не остановился.

Ракией я догнался уже в поезде, после того, как дали сигнал на посадку. В черной боснийской ночи я впервые задумался — а ждут ли меня в Аргентине? Будет ли там ощущение, что я среди своих или меня убьет ностальгия?

Хотя там всего лишь ностальгия, а здесь убить могут люди.

Утром в Сараево вошли панцеры 14-й танковой дивизии и наш поезд прибыл прямо в лапы Вермахта. Вокруг с немыслимой быстротой разворачивался орднунг, в городе уже действовала немецкая комендатура и всех пассажиров немедля загнали в станционный пакгауз на проверку документов. И вот тут передо мной встал вопрос — как представляться? Рейспас могут спалить сами немцы, удостоверение банатского шваба даже мне казалось липовым, так что я сжал в руках бумаги Сабурова. Пока дождался вызова на сортировку, весь извелся — большую часть сразу отводили под замок, потому решил демонстрировать беспредельную радость:

— Как я счастлив вас видеть, майне Херрен!

— Руссиш? — удивленно спросил откормленный вояка, раскрыв мои документы.

— Найн, Балтен-дойче.

— Почему фамилия русская?

— Родители считали, что в славянских странах, — тут я постарался скорчить презрительную грмасу, — трудно жить с немецкой фамилией.

— Где они?

— Отец десять лет как умер, — печально потупиля я, — муттер в Белграде.

— Где живет, фамилия?

— В Професорской колонии, — назвал я адрес. — Рауш фон Траубенберг.

Фельджандарм задал еще несколько вопросов и, видимо удовлетворился, что муттер после погромов отправила меня пробираться к дяде в Сплит, что в армии я не служил по возрасту и что как только все успокоится, мы с дядей тут же выедем в Белград.

Сверкнув напоследок начищенным горжетом с золоченым орлом, немец отпустил меня. Я вышел на последних крохах выдержки и плюхнулся на ближайшую скамейку, меня не остановило даже то, что она стояла вверх ногами — не иначе, опрокинуло при бомбежках.

В отличие от Белграда, разрушения здесь имели вид редкий и бессистемный, как потом оказалось, город бомбили итальянцы. Даже скорее не бомбили, а обозначали бомбежки. Но вот чего в Белграде и в помине не было, так это нагловатых парней, нацепивших черные пилотки с буквой U, флагов с бело-красной хорватской шаховницей и афишек на латинице. Под заголовком «Проглас новог начелника Сараево» жителей извещали, что они теперь живут не в Королевстве, а в независимом государстве Хорватия.

По улицам, вслед за бронетехникой и «Опель-блицами» танковой дивизии проехалась машина с громкоговорителем, немцы объявили комендантский час и я заставил себя подняться — на поиск жилья оставалось не так уж много времени. Прикинув, что рядом с вокзалом ловить особо нечего, минут пять шагал в сторону от железной дороги, а потом начал стучаться в каждый дом. Повезло в девятом по счету, на Скоплянской улице, где пожилая тетушка, глянув в мои честные глаза, сдала мне даже не комнату, а целую пристройку размером в пол-комнаты. С пансионом, но за такие деньги, что в Белграде можно снять номер в отеле — в Сараево все цены заметно выше столичных. Ну нет тут удобного пути по Дунаю, есть только узкоколейка, оттого и дороговизна.

Свои небольшие припасы я подъел еще в Рогатице и по наводке хозяйки отправился на местные фуд-маркеты, предварительно рассовав по щелям конурки лишнее. Жилье я выбрал правильное — почти самая окраина города, под невысокой грядой. Там же, у последних домиков торговали прямо с телег. Не успел я запасти вкуснющей домашней сланины и каменной твердости сыра, как из-за возвышенности донесся залп.

То, что на войне стреляют, неудивительно, но залп слишком уж вразнобой означал, что это не регулярные части, а некое ополчение или партизаны. Но для партизан рано, а с оружием шляться могут себе позволить только усташи и это наводило на очень неприятные мысли. Тем не менее я вернулся в пристройку и завалился спать, решив с утра сходить на станцию узнать, когда пустят поезда и прикупить в сухпай галет или крекеров, если они тут водятся.

За ночь немецкие части покинули город и наиболее заметным элементом пейзажа остались усташи, сильно увеличившись в числе. У вокзала они занимались погромом югославских учреждений, полицейского участка и даже школы, вышвыривая на улицы все, что относилось к бывшему Королевству. Вчерашние афишки сменились новыми, в коих сухо информировали о безоговорочной капитуляции югославской армии и о смертной казни за продолжение сопротивления. А рядом уже клеили пахнущий свежей типографской краской «Закон о защите хорватского государства и народа».

И вот тут-то мне попался Марко. Попался не сам — от казарм короля Александра вооруженные усташи конвоировали в сторону той самой гряды разномастную колонну. Из их радостных криков и гогота следовало, что евреев, цыган и сербов сгоняют со всего города на гарнизонный плац, а потом уводят на расстрел. Уводят с шутками, весело, подгоняя уколами штыков и ударами прикладов.

Полный мужчина в хорошем, но грязном и помятом костюме споткнулся, упал и принялся нашаривать слетевшие с носа очки, но ближайший конвоир тут же с гоготом наступил кованым ботинком ему на руку, а вторым с противным хрустом раздавил стеклышки. Следующий со всей силы врезал упавшему носком сапога по копчику, отчего бедолага взвыл и кубарем покатился вперед, разбрызгивая слезы. Шедшие в колонне подняли его и втащили внутрь строя. А меня мазнул отчаянный взгляд перепуганного парнишки, совсем молодого, лет пятнадцати или шестнадцати, никак не больше.

Я сжал зубы и почти прошел мимо, но пацан выглядел, как мое отражение в зеркале — слегка горбоносый сероглазый блондин с упрямым подбородком. И меня пронзило понимание, что с памятью об этом взгляде в Аргентине я не выживу.

— Фриц! Фриц, бист ду дас? — кинулся я к нему и выдернул на тротуар, пользуясь замешательством усташей.

Там я обнял парня, оторопевшего не меньше хорватов, и успел ему шепнуть на ухо «Я Генрих Шварцкопф, ты мой брат», прежде чем его попытались от меня оторвать.

— Хальт, цурюк! — заорал я на посмевшего и сунул ему в нос рейспаспорт.

— Это мой брат, Генрих Шварцкопф! — вышел из ступора и заголосил пацан.

— Документы! — раздался начальственный рык.

К нам подошел усташ в пилотке и портупее с пистолетом.

— Их бин Рейхсбюргер! Дойч, немец!

— Врет! — влез конвоир и ткнул в парня: — У этого православный крест был!

— Найн! Вир зинд Лютеранер!

Старший глянул в мой паспорт, посмотрел в мои озверевшие глаза, вернул книжечку и решил не связываться, а своему подчиненному бросил:

— Ты сам-то давно перекрестился?

Понятненько… Прозелит, новообращенный католик, такие часто желают быть святее папы Римского.

Без лишних слов я довел парня до каморки и накормил его. Он неплохо держался, но разрыдался после вопроса где его родители. Успокоить удалось не сразу, из прерываемых всхипами фраз я понял, что он из села Кривоглавцы, где местные усташи начали резвиться еще вчера, а всех, кто им противился, попросту связали попарно стальной проволокой и скинули в Босну. Марко сумел выбраться к родне в Сараево, где попал как кур в ощип.

Наказал парню не высовываться, а лучше всего залечь спать, а сам все-таки двинулся на вокзал, пытаясь успокоить раздрай в мыслях — куда деть Марко? Тащить с собой? Где взять документы? Купить? Рефлекторно полез в карман, в котором когда-то носил бумажник с кредитными картами, прежде чем сообразил, что никакого пластика тут в помине и нет. Ладно, расплатимся и бумажными деньгами.

В четвертом по счету магазинчике я нашел искомое, мне завернули в грубую коричневую бумагу несколько пачек галет. Я уже шел назад, соображая, что еще нужно запасти, когда на углу Крушевацкой встал, скрипнув тормозами, грузовик, из которого посыпались усташи, уже не в повязках, а в полноценной в черной форме. Я заторможенно прикинул, когда это они успели ей обзавестись, но если Загреб сдали десять дней назад, то время у них было, и почти прошел мимо них, но в меня уперся ствол винтовки:

— Ты кто? Православац?

Глава 6 — Неуловимые мстители

На меня пахнуло бензиновой гарью, потом и… наглостью. Эти разудалые ребята сто пудов не местные, не иначе, прислали сюда из Загреба наводить усташские порядки в Боснии. Ее только что прирезали к Ховатии с широкого барского плеча немцев, не глядя, что абсолютное большинство населения — мусульмане-бошняки и сербы. Вот и хорваты и начали сразу показывать, кто в доме хозяин.

— Православац? — с поганенькой усмешкой повторил светловолосый мужик с поросячьими глазами и ткнул в меня винтовкой еще раз.

Знакомый типаж, наверняка служил на низшей должности и вот дорвался до власти.

— Давай, помолись своему богу, — он поддел стволом сверток и выбил его из моих рук. — На колени!

Я все так же заторможено (жаль, нет тут доктора Заманова, спросить, что со мной не так) наклонился подобрать галеты, но вдруг получил пинок и упал, чуть не пропахав носом мостовую. А когда я попытался встать, усташ под ржание собравшихся кругом остальных, еще и наступил на сверток. Бумага порвалась, галеты рассыпались, но это и вывело меня из ступора, заполнив холодной яростью.

— Славишес швайн! — вскочил и рявкнул я так, что усташ отшатнулся. — Их бин Дойче!

Ох, как у него забегали глаза, он обернулся в поисках поддержки, но большинство соратников сделали вид, что они тут не при чем, просто вышли погулять. И только один, с высокомерной рожей, сквозь зубы процедил:

— Да заколи ты его. Тело в кузов, концы в воду.

По счастью, здание штаба военного округа, где засел немецкий комендант, от Крушевацкой совсем рядом и эта часть города уже перекрыта гарнизонными патрулями. Вот двое фрицев и вывернули из-за угла, топая сапогами, и я, проверенным методом, начал голосить на немецком, именуя себя «гражданином Рейха». После окрика «Хальт!» усташи попятились, а мне пришлось бороться с желанием выхватить пистолет и угробить парочку уродов, но разум взял верх над злобой — их двадцать, хрен знает чем перестрелка закончится! Даже если повезет, непременно последуют разборки с комендатурой.

Светловолосый, поминутно кланяясь, объяснял солдатам, что тут просто недоразумение. Старший патрульный вальяжно отстранил усташа, поинтересовался, где я живу и посоветовал сегодня же обратиться в комендатуру за аусвайсом, чтобы не таскать с собой рейспасс. Но я уже твердо решил, что из Сараево надо убраться в место поспокойнее.

Как только вернулся в конурку, выпотрошил заначки и сложил все невеликое имущество в рюкзак, но тут же встал вопрос — а куда податься? Естественно, вместе с Марко — бросить его не хватало совести. Тащить к морю не вариант, сдать родне тоже, в любом случае, пока надо найти тихое место и отсидеться. По крайней мере до тех пор, пока не появятся партизаны — вот им Марко и отдам, ничего лучшего я не придумал. Если правильно помню, югославы начали войну против немцев почти сразу после оккупации, так что ждать придется недолго, а самому в темпе валить дальше, как только восстановят движение на железной дороге.

У этого плана сразу обнаружились два препятствия.

Во-первых, Марко жаждал мести и не желал прятаться. Стоило ему перегоревать, как он заявил, что усташские рожи он запомнил и непременно их зарежет. Иначе не будет ему покоя, ни в ясный день, ни в темную ночь.

Я еще подивился разнице мировосприятия: у нас лелеют мнимую биполярочку и годами страдают после пустячных детских травм (раскармливая психологов и прочих мозгоправов), а тут после такого потрясения парень стискивает зубы, требует оружия и пусть с биполярочкой мучаются те, кто от него убежать успеют.

Ну и во-вторых, в ходе выполнения плана требовалось жрать. Моих денег на двоих могло хватить на месяц, от силы на два, тем более при сараевских ценах, а на сколько затянется ожидание, неизвестно.

Марко предложил перебраться в Кривоглавцы, где все подешевле, где остались родня и знакомые. Распростившись с хозяйкой, мы двинулись напрямки, чтобы лишний раз не маячить возле станции, казарм, комендатуры и на дорогах. И вот тут план столкнулся с третьим препятствием — путь лежал через гряду за околицей и, стоило нам ее перевалить, стало ясно, что за выстрелы оттуда раздавались…

Эти сволочи даже не выставили оцепления — прятаться новые хозяева жизни и не собирались. На наших глазах они обдирали с приведенных из города людей одежду поприличней, сваливали ее в кучу, а полураздетым мужчинам и женщинам связывали руки. Марко чуть не закричал и мне пришлось буквально затыкать ему рот, валить и прижимать к земле, чтобы нас не заметили. Когда я счел возможным его отпустить, он только тяжело дышал и молчал, не обращая внимания на текущие слезы и неотрывно смотрел на происходящее внизу.

А там люди с винтовками и повязками с буквой U вывели шесть первых человек к краю небольшой лощинки, лениво построились в подобие шеренги и дали залп. Старший подошел к обрывчику, поглядел вниз и пару раз пальнул туда из пистолета. Следующую пятерку даже не ставили на краю, а сразу столкнули в овражек и расстреляли сверху. Потом следующую.

— Побойтесь бога! — донесся крик бородатого мужчины, но его тут же закололи штыком.

На усташей бросились еще двое, но связанные руки не дали ни единого шанса, и убийцы с радостным гоготом просто размозжили им головы прикладами.

Марко тихо подвывал, я стискивал зубы и молился, чтобы нас не заметили, хоть до лощинки и было метров двести. Расстреляв последнюю пятерку, убийцы принялись дербанить разномастную одежду, вытряхивая из карманов всякую мелочь. Чуть поодаль я заметил небольшую кучку домашней утвари — чайники, чемоданы, ведра. Ее тоже расхватали и, даже не озаботившись присыпать тела землей, построились в две колонны и утопали вниз, к долине Миляцки.

Стоило им скрыться, Марко уткнулся лицом в землю и зарыдал в голос.

Да я и сам чуть не завыл, да нельзя при младшем. Порылся в рюкзаке, вытащил недопитую с Рогатицы ракию и почти насильно заставил парня хлебнуть. А потом и сам приложился. Бутылку прикончили за пару повторов.

Овражек обошли по широкой дуге, Марко пришлось буквально тащить за шкирку, но когда к вечеру мы выбрались к Вогошце, парень пришел в себя, отыскал знакомый дом и попросился переночевать. Пожилые хозяева накормили нас мамалыгой, и все охали, не иначе, уже знали про его семью.

— Дай мне пистолет, — потребовал Марко как только мы улеглись на чердаке.

— Зачем?

— Пойду и убью хоть одного гада.

— Тебя тоже убьют или повесят.

— Ну и пусть.

— Ты стрелять-то умеешь?

— Дай пистолет!

— Нет. Мы сделаем лучше. Не нужно, чтобы ты убил одного и погиб сам, нужно чтобы ты убил десять, двадцать врагов и остался жив. Я научу тебя работать с оружием.

— Когда?

— Завтра с утра.

Научу тому, что знаю сам и заодно преодолею все три препятствия плана.

Ночью меня опять накрыло чрезвычайно подробным сном о прежней жизни, будто я ищу свои кредитные карточки. Вот только что были и — фюьить, нету! Ни одной, ни дома, ни на работе, ни даже в банке, кругом только всякая скидочная фигня россыпью. Проснулся в недоумении и некоторое время таращился на тесаные стропила, пытаясь понять, с каких пор в офисах Сбера перешли на эко-дизайн. А потом мучительно вычислял, что на этот раз мне пытается донести подсознание?

Ладно, сны побоку, надо воплощать решение в жизнь.

Решение-то простое — не ждать пришествия партизан, а самому устроить доморощенным фашикам небо с овчинку. По ходу дела выучить Марко, добытое менять на жратву, неменябельные ништяки ныкать в схроны. Будет парню приданое, с которым его в любой отряд примут.

Так что мы прямо с утра пораньше отправились в горы.

Спасибо моим тренерам и старшине роты, методики вбили крепко. Служил-то я вроде по-блатному, в Москве, но гоняли нас, как паршивых котов по палубе. Полк наш только числился мотострелковым — второй батальон в нем был радиотехническим, третий автомобильным, а четвертый постоянно нес караулы в Арбатском военном округе. За мотострелков кое-как мог сойти наш первый батальон, если бы не усиленное вооружение и двойной комплект транспорта — одновременно БТР и грузовики. Время от времени нас внезапно дергали и отправляли стеречь или прочесывать различные объекты в Москве и Подмосковье, а так с утра до вечера шла подготовка нон-стоп. Стрельбы, марш-броски, оружейка, немного подрывного, немного радиодела, но в первую голову физуха. Ребят подбирали по силовым кондициям, старшина вообще попал в полк из цирковых, артист-гиревик Казимирас Гедиминович Урбонас, вот он на нас и отрывался.

Через три дня Марко заныл:

— Хватит уже бегать, когда стрелять будем?

— Бегать никогда не хватит, а стрелять будем, когда научишься безупречно выхватывать и наводить. Иначе патронов не напасемся. Давай еще раз, спину ровно, перезаряжай!

Тренировки пока вели «насухую» — ну там, удержание камня на вытянутой руке, смена укрытий при огневом контакте, прицеливание навскидку и все такое прочее. Парня натаскивал и собственные навыки обновлял, сабуровское тело совсем к другому ведь приучали. Так что по вечерам мы оба падали, как подкошенные и спали без всяких снов.

На первое дело выбрались в Сараево и заныкались в опустевших и разгромленных мастерских при железной дороге — днем между ними и станцией раскидывался небольшой базарчик, а вечером прохаживались усташские патрули, от католической церкви до казарм. Бутылку ракии я выставил так, чтобы она немного поблескивала в слабом свете фонаря. На первом же проходе ее заметили:

— Глянь, Божо! — ахнул первый патрульный.

— Не ракия ли? — второй открыл пробку и нюхнул.

Затем попробовал на язык, чуть-чуть глотнул…

— Ну, что там?

— Не, не ракия, вода, — отвернулся от напарника Божо после основательного глотка.

— А ну, дай мне! — вцепился в бутылку второй.

Полбутылки ушло влет, после чего патрульные решили дальше не идти, а посидеть в темном закутке в двух шагах. Устроились они хорошо, в аккурат под окном, за которым мы и прятались, буквально на расстоянии вытянутой руки. И не будь между нами стенки, патрульные слышали бы, как у меня колотилось сердце.

Рядом блестели вытаращенные глаза Марко.

Дождавшись, когда усташи допьют ракию, закурят и начнут обсуждать баб и начальство, мы одновременно привстали и резко обрушили по кирпичу на их шапки. Божо дернулся, мне даже показалось, что раздался звон, и ткнулся носом в землю.

Марко не подкачал — мало того, что оглушил своего, так еще и придержал, не дал ему упасть.

Правки не потребовалось — обоих выключили с первого удара. Мы быстро обшарили карманы и подсумки и еще быстрей кинулись к окраине. Дуракам везет — собаки подняли лай, но жители в такие времена время предпочитали не высовываться, чтобы не схлопотать случайную пулю, а патрульные остались лежать у мастерских.

Добыли шесть местных гранат, два угробищных «Штыря» — австрийских пистолета и по двадцать патронов к каждому. Винтовки и прочие тяжести решили не брать, только деньги. Ну а дальше пошло-поехало, каждую неделю мы выбирались на акцию подальше от Кривоглавцев, а все остальное время уходили подальше в горы для обучения. Горы тут невысокие, старые, да еще вовсю забушевала весенняя зелень — самое то для партизанщины. Только вот никаких следов ее мы поначалу не обнаружили. Да, шли всякие подспудные разговоры, что бывшие офицеры собирают четников, но пока все слухами и ограничивалось.

Изредка ходили на базары и «на заработки» — с лопатой или топором, вдоль дорог. Движение тут все больше телеги, редко-редко грузовик или автобус, иногда посыльные на мотоциклах. Как-то раз проехали немцы и мне стукнуло в голову, что дорожный знак «Движение мотоциклов запрещено» носил в мое время прозвище «Партизаны убили немца».

Мысль заработала, мы разжились проволокой и устроили засаду. Ждать пришлось почти весь день, что тоже стало неплохой тренировкой — терпения и наблюдательности.

— В Калотичах позавчера на базаре людей ловили, — тихо сообщил Марко. — Когда уже партизаны появятся?

— А ты откуда знаешь?

— Дядька рассказывал. Еще говоил, что в Зенице хватают сербов и бросают в ямы.

И ведь это только начало — впереди полноценный геноцид на полмиллиона человек, просто потому, что они неправильной национальности.

С чего хорваты взбесились, понятно — несмотря на название «Югославия» в королевстве всем заправляли сербы, мне рассказывали, что в югославской армии из ста шестидесяти генералов сто пятьдесят было сербами. Но, блин, вот вы себе отдельную страну вымутили — живите да радуйтесь, какого хрена людей убивать?

Но я задавался тем же вопросом о сопротивлении, что и Марко, тут натуральная резня на носу, а о четниках да партизанах ни слуху, ни духу!

— О коммунистах ничего не говорят?

Марко посопел, но потом выудил из глубин своей одежки мятую бумажку с надорванным краем, разгладил и подал мне.

Так, листовка компартии Югославии. Завершающий лозунг и подпись комитета оторваны, скорее всего, на самокрутку. Пролетарии всех стран, призывы против оккупации, к борьбе за права трудящихся, к забастовке — и ни единого слова о вооруженном восстании! Я даже струхнул — а вдруг здесь все не так, как я помню, вдруг здесь никаких партизан вообще не будет? Наши не придут, потому, что все наши — это мы и есть. Но потом сообразил, что все еще действует «пакт молотого рибентропа», договор между СССР и Германией! Хо-хо-хо, значит, после 22 июня Коминтерн снимет запрет на действия и пойдет настоящее веселье!

На радостях чуть было не проворонил добычу, но Марко вовремя двинул меня локтем по ребрам. С утра, пока мы лежали за валунами, проехало два мотоцикла, но в обоих случаях на дороге хватало лишних глаз — то грузовики урчали, то телеги скрипели. А вот сейчас пусто. Я прислушался к трескотне мотора, натянул проволоку, обмотал ее несколько раз вокруг камня и на всякий случай прижал подошвой.

Немцу если не отрезало голову, то морду разорвало знатно, из седла он вылетел мгновенно, а мотоцикл, взревев на секунду, завалился в кювет, выбросив из коляски пассажира. Пока ганс там летел рыбкой вперед, мы уже выскочили из-за валунов и помчались вниз. Выпавший еще ошалело крутил головой, когда я упер ему ствол в шею и дважды нажал на спуск. Сзади тоже грохнул сдвоенный выстрел — Марко законтролил водителя.

Дальше в темпе вальса мы подняли заглохший моцик, закидали тела в коляску и резво покатили его вниз, от засады, в сторону зарослей на берегу Босны, где укрыли все ветками. Тела освободили от одежды и спустили в воду — ниже по течению наверняка решат, что это очередные жертвы усташей.

На дороге прогудел грузовик и я чертыхнулся — нужен как минимум третий, на стреме стоять, но водила не обратил внимания на ведущие в сторону следы шин и мы принялись резво обдирать и паковать добычу. Шмайсер, винтарь, два люгера, рейхсмарки, динары, хорошая зажигалка, двое часов — теперь все это спрятать или аккуратно распродать подальше от места.

Так вот и прожили до середины июня — десять акций, тренировки, закладка схронов. Марко демонстрировал надежный хват, грамотное перемещение, поражение мишеней двойным выстрелом, смену позиций, да и я вошел в форму. Никаких тебе «штыком коли» или «стрельба стоя производится с полуоборота при удержании пистолета на вытянутой руке», чему Сабурова учили в корпусе.

Чем ближе время подходило к 22 июня, тем больше меня колотил мандраж. Я вскидывался по ночам, принимая скрип дерева за скрип ворот, в которые входит облава, днями думал, надежно ли мы спрятали марково «приданое» и буквально заставлял себя ходить «на заработки». В конце концов, когда возвращались после очередных упражнений и проверки схрона, мы напоролись на пастуха. И то, сколько нам удавалось скрываться от людских глаз? Пастух на нас внимания не обратил, но у меня взыграла паранойя и я решил назавтра переместить схрон в более надежное место. Ночью, естественно, пару раз проснулся с мыслью, что опоздал и сейчас наш схрон дербанит пастух.

Рационального в этом было лишь желание спрятать имущество понадежнее, и прямо с утра мы помчались в горы, выволокли барахло, перепаковали, взгромоздили себе на спины и вышли в путь.

Двое верховых появились совсем некстати, когда мы с Марко тащили незаконно нажитое за Гареж, в заранее присмотренный схрон. Место там больно удобное, да подход к нему поганый — почти голый склон, вот на нем нас и застукали.

— Иди спокойно, не дергайся, — при появлении реальной опасности пустые страхи ушли без следа.

Марко молча засунул пистолет поглубже, но при виде усташской формы нагонявших нас всадников занервничал, то и дело перехватывая мешок и утирая пот.

— Хочешь загадку?

— Какую? — ошалело посмотрел на меня парень.

— Что такое: черное, шесть ног, быстро бегает и очень противное?

— Таракан! — тут же выпалил Марко.

— А вот и нет, усташ на лошади.

Мы нервно похихикали, а снизу донеслись крики «Стой! Стой!»

— Скидывай мешок, ты немой, молчи или мычи, как отвлекутся, вали их наглухо.

Конный патруль догнал нас почти у кромки спасительной зеленки и я понял, что эту рожу с поросячьими глазками уже видел — тогда, в Сараево. И ствол, которым он размахивал, запомнил очень хорошо, до последней царапинки. Очень память обостряется, когда в тебя дулом тычут.

Усташи догнали нас и светловолосый гаденько улыбнулся:

— А, упознатый, а это кто?

— Брат, он немой.

— Куда идете?

— Ягдшлосс, — я махнул рукой в сторону горы, — охотничий домик, его херр комендант себе забрал.

— Точно, — сказал второй усташ, — есть там домик, раньше начальник среза там охотился.

— Что несете?

— Что приказали.

— Покажи.

— Нихт. Выдали завязанным, открывать не велели.

Усташ воровато оглянулся, никого не увидел, и, надо полагать, решил рассчитаться за унижение в Сараево. Вытащил из кобуры пистолет, взвел и уставил на меня.

— Покажи!

Я хмыкнул, сдернул с плеча мешок и взялся не за горловину, а за тесьму так, чтобы мешок своей тяжестью затянул узел. Да-да, в точности, как у Богомолова.

— Развязывай!

— Нихт, их хабе… приказ! Я доложу херру коменденту!

Усташ выругался сквозь зубы, засунул пистолет обратно в кобуру, соскочил с коня и склонился над мешком. Чертыхаясь и сквернословя, он ковырялся с узлом, а его напарник все дальше тянул шею, любопытствуя, что там внутри. Как только узел поддался, я мигнул Марко и он тут же всадил две пули в конного, а я выдернул пистолет и выстрелил в сидевшего на корточках.

Череп брызнул кровавыми осколками, усташ упал навзничь, раскинув руки. Всадник со стекленеющими глазами откинулся на круп и пускал кровавую пену изо рта. Его конь взвился было на дыбы, но Марко ловко поймал уздечку, повис на ней, а потом успокоил лошадь.

Тела, стараясь не извозиться в крови, закинули поперек седел и быстро ушли в зеленку, где скинули их в подходящую лощинку и как могли закидали ветками, землей и камнями. Лошадей расседлали и отпустили пастись, все добытое бегом-бегом утащили в намеченный схрон.

Ну что же, богато.

Еще два угробищных австрийских «Штейра» и два странных карабина с югославскими клеймами «Модел 1924» и «Воjнотех. завод Крагуjевац». Я покрутил их в руках — вроде как маузер, только ствол короткий.

— Сокольски карабин, — объяснил Марко. — Для четников делали, по бельгийской дозволе.

Вот такой вот глобализм — югославское производство немецкой винтовки по бельгийской лицензии. Ну да нам без разницы, кто сделал, лишь бы в цель била.

— К ним еще нож-кама положен, с черепом… — мечтательно вздохнул пацан.

— Нож?

— Ага, вот сюда крепится, — он показал под ствол карабина.

— А, штык! Ладно, не горюй, добудем тебе каму. А теперь — бегом марш!

Эх, видел бы меня Казимирас Гедиминович — вот бы порадовался! Или наоборот, люлей навешал, за слабую подготовку.

Глава 7 — Тамо далеко

К делу, незаконченному два месяца тому назад, удалось вернутся только после разгрузки тюрьмы от криминальных, цыганских и коммунистических элементов. Пришлось даже переоборудовать вполне приличные казармы в Банице в концлагерь — а что делать, если доблестное Люфтваффе скинуло бомбу прямо на главную тюрьму Белграда? Когда ее теперь отремонтируют… Хотя вчера коллеги шепнули, что решение найдено — хорваты выделяют землю за Савой, туда можно будет согнать всю эту еврейскую и цыганскую шваль, которой кишат Балканы в целом и Белград в частности.

Фельдполицайкомиссара Юргена Клопфа аж передернуло, но он тут же взял себя в руки — офицеру СС надлежит сохранять трезвый разум и не давать волю эмоциям. А лучшее средство для спокойствия духа — аналитика.

Клопф раскрыл отложенную папку с аккуратно подшитыми листами и перечитал первый.

Итак, гауптштурмфюрер Фриц Пауль Генрих Отто Клингерберг, командир роты разведывательного мотоциклетного батальона дивизии СС «Рейх». Двадцать восемь лет, член НСДАП с 1931 года, «Железный Крест» первой степени, обучение, служба и так далее. Погиб 12 апреля, утром с группой в шесть человек переправился через Дунай, а днем его тело обнаружено югославами на Новом кладбище…

Комиссар перелистнул несколько страниц и пробежал глазами рапорт чиновника городской полиции… доложил полицейский стражник второго класса, начальник над патрулем из стражников и солдат. Обнаружил вышедший к ним Вальдемар Забуров, русский кадет… Юрген на секунду застыл, пытаясь сообразить, откуда в Белграде взялся русский кадет, а потом с облегчением вспомнил про антибольшевицких эмигрантов.

Так, пятеро убитых, Клингерберг и его подчиненные, в полицейский рапорт данные переписаны из зольдбухов. Доннерветтер, эти сербские бестолочи не зафиксировали ни из чего убиты, ни положения тел! Герр комиссар Тайной полевой полиции вздохнул и успокоил себя — в той сумятице, когда на голову падают бомбы, и он бы вряд ли отметил детали. Не до соблюдения формальностей, спасибо и на том, что в канаву не сбросили, а похоронили. Хорошо бы провести эксгумацию, да только для этого нужны серьезные основания. Пока же все выглядит обычно — гауптштурмфюрер слишком зарвался и погубил разведгруппу.

Но есть, есть некая червоточинка, не дающая покоя…

Вот копии рапортов Курта Гюнделя и Михаэля Кемпински — отлично, что в разведбатальоне догадались снять показания с уцелевших. Оба разведчики со стажем, с крестами за Польшу и Францию, утверждают, что Клингерберг отправил их обратно за Дунай с требованием прислать подкрепление. Из-за погодных условий это удалось только на следующий день. Так, что еще? На берегу группу встретил банатский шваб Иоганн Вайс, он же вызвался проводником. Разведчики молодцы, дали описание внешности — примерно семнадцать-восемнадцать лет, средний рост, спортивное телосложение, волосы светлые, глаза серые, подбородок выступающий, спинка носа слегка выпуклая…

Комиссар встал, вытащил из кармана портсигар и отошел покурить к открытому окну. Что там было дальше? Дальше группа углубилась в город на три километра, но никак себя не обнаружила, что можно посчитать заслугой Вайса. А затем вдруг погибла полностью — но куда при этом делся Вайс, где его тело? Сбежал? То есть весьма серьезный противник уничтожил пятерых опытных разведчиков одной из лучших дивизий, но упустил необстрелянного юнца?

И тут же появляется второй юнец, обнаруживший тела погибших…

Юрген прокрутил эту мысль в голове еще раз, потом еще — пока сигарета не обожгла пальцы. Он чертыхнулся, вернулся к столу, затолкал окурок в пепельницу и снова взял папку.

А что если Вайс завел группу в засаду? Нет, не логично — во-первых, никто не знал, где и когда переправится Клингерберг, а во-вторых, какой смысл устраивать засаду так далеко от берега?

Два юнца, два юнца… Интересно, а как выглядел Забуров и куда он делся? Кто его видел, кроме стражников? Ага, Радован Чареджич из городского полицейского управления, надо будет его допросить.

А пока придется вернуться к рутине и отправить запрос по поводу всплывшего на черном рынке оружия, в первую очередь тех образцов, что стоят на вооружении Вермахта. Фельдполицайкомиссар вызвал машинистку и продиктовал ей серийные номера.

***

В Илияш на базар шли со всей округи, даже из горных сел с другого берега Босны. Мальчишки, управлявшие лодками на перевозе, солидно покрикивали на пассажиров и собирали монетки в карманы драных штанов.

— А, Муса, черти тебя взяли, где пропадал? — орал через весь рынок крестьянин, пригнавший полдесятка баранов.

— Так у чертей и спроси! — перекрикивал в ответ всю площадь черноусый Муса.

Неумолчный гомон стоял над толпой: торговались, ссорились, встречали старых друзей, восхищались товаром, передавали последние новости. Рядами красовались горшки с топленым маслом, миски с каймаком, глиняные бокалы с молоком, плетенки с яйцами. Над мясным рядом висели на крюках связки кур, телятина и ягнятина, привлекавшие несметные скопища мух и стаи собак.

В базарные дни мы с Марко не тренировались в горах и не устраивали акции, а продавали добычу — узнавали заранее, где будет торговля, напрашивались в попутчики к едущим туда, а уже на месте раскидывали рогожку с небогатым товаром. Ну там фляга, зажигалка, перочинный нож, мыльно-рыльное, и прочее, добытое «неуловимыми мстителями». Так-то ценных веников мы запасли изрядно, но светиться с клейменым военным снаряжением или военной формой с дырками от пуль и следами крови дураков нет. Вот если бы найти надежную тетку со швейной машинкой и наладить перелицовку…

Хорошо продавались ботинки, но идеальный для нас товар — наручные часы. И размер маленький, и стоят дорого, только попадаются нечасто. Уже с первого выхода мы выкладывали на продажу по одному-два предмета, чтобы наблюдательный покупатель не смог вычислить происхождение комплекта. Толкнул Марко, например, кусок мыла и помазок (типа от отца остались), и свернулся. А чуть позже на другом месте уже я продавал зажигалку и ножик. Бывало, торговались до умопомрачения за жестяную мыльницу, бывало, покупатель спрашивал «Сколько за все?» и сгребал товар.

Вот и широкоплечий с щербатым сгребли все и мы чуть не влипли.

— Часы не интересуют? — спросил шепотом Марко, когда эта двоица рассовала купленную мелочевку по карманам.

Они переглянулись и кивнули. Марко на радостях совсем забыл про осторожность, запихал деньги за пазуху и повел потенциальную клиентуру в тихий закуток, чтобы не светить сделку. Остановить его я не успел — уж больно мне эти рожи не понравились, так что просто двинулся следом, шагах в двадцати.

Торг обрывался сразу за площадью и если на ближайших тридцати-сорока метрах базар еще можно увидеть и даже унюхать, то за первым же углом, в густой синей тени, о нем напоминал только неясный гул.

— Дай посмотреть.

— Деньги покажи, — с опозданием почуял неладное Марко.

— Дай сюда, щенок!

— Не дам! — Марко отступил к стене и прикрылся плечом.

Щербатый гаденько ухмыльнулся и внезапно потребовал:

— А покажи-ка документы.

«Усы, лапы и хвост!» чуть было не ответил я, но вместо этого краем глаза окинул пустую улочку и шагнул за угол к парочке:

— С каких хренов?

— Мы усташская милиция, — нагло заявил щербатый, прищурив глаз и сильно напомнив мне родную гопоту.

— А у тебя повязка хоть имеется?

— Да что с ним спорить! — широкоплечий откинул полу и попросту вынул нож.

Оба повернулись ко мне, как более опасному, и очень зря — Марко вытащил «вальтер», подшагнул вперед, взводя курок, упер ствол в бок широкоплечего и прострелил ему печень.

Щербатый еще только разевал пасть, чтобы заорать, как я достал его душевным хуком. Судя по звуку удара и падению тела бревном, уркагана можно поздравить с переломом челюсти. А меня с напрочь отбитыми костяшками, которыми я тряс перед Марко, остолбеневшим от изрыгаемого мной потока нецензурщины — пожелание всем усташам вступить в противоестественную связь с рукоятками всех метел в Хорватии было, пожалуй, самым невинным среди прочих.

Отпрыгав и обезболив кулак частым дутьем, я подхватил пацана:

— Валим, и побыстрей!

— Кого? — только и успел спросить Марко.

— За мной!!! — рыкнул я и понесся в сторону околицы Илияша, оставив за спиной лужу черной кровищи, труп и мычащее тело.

На бегу думал, что третий нужен прямо позарез, а еще лучше найти двоих или даже троих участников нашего передвижного цирка, хотя бы для страховки. И глушитель.

Но каковы стервецы, а? Усташская милиция, мать их! Чистые же уголовники, а туда же! Но тупые — умные уже сообразили вступить в усташскую милицию, чтобы потрошить фраеров «на законных основаниях».

За два месяца, что мы исходили и объездили, наверное, всю восточную Боснию от Мостара до Тузлы, я нагляделся на художества усташей и напитался ненавистью по самую макушку. Удивительно, но целое государство, пусть и с приставкой «псевдо», вело себя, как дорвавшееся до власти чмо. Вот в самой что ни на есть официальной газете, «Хорватском Листе», прямо декларировалась натуральная полпотовщина:

«Одну часть сербов мы уничтожим, другую выселим, остальных переведем в католическую веру и превратим в хорватов. Таким образом скоро затеряются их следы, а то, что останется, будет лишь дурным воспоминанием о них. Для сербов, цыган и евреев у нас найдётся три миллиона пуль!»

И после таких высеров хорватских интеллектуалов всякая мелкая шушера семимильными шагами рванула к успеху — еще бы, они получили возможность безнаказанно грабить и глумиться над соседями только потому, что принадлежали к правильной национальности!

А лица неправильной национальности бежали. Кто мог — в Сербию, кто не мог — в леса и в горы, отчего нам стало сложней заниматься подготовкой и делать схроны. Как ни сунешься в тихое прежде место — там прячутся люди, затыкают пасти скотине, чтоб не ревела, боятся даже огонь развести и на тебя поначалу смотрят, как на кару небесную.

Засаду заметил Марко.

То есть сперва он обратил внимание на легкий, почти неуловимый запах дыма, потом ткнул пальцем в сторону давно облюбованного распадка, где мы сделали целых две закладки. Я поначалу даже не понял, а потом прислушался — точно, козы блеют. И дальше мы пошли уже в уверенности, что рядом люди.

— Вон тот валун, за ним человек, — Марко выпятил подбородок в направлении опушки. — И за купой деревьев второй. Но это не усташи.

До предполагаемой засады было еще изрядно и я в очередной раз подивился остроте зрения напарника, мне пришлось пройти еще добрых две сотни шагов, прежде чем убедиться в его правоте.

Ну а раз не усташи, то мы изображали деревенских и спокойно дошли до валуна, откуда нам навстречу с винтовкой в руках поднялся не кто-нибудь, а Красный Бранко. А следом за ним из-за деревьев появился второй стрелок, молодой парень в пиджаке и кепке.

— Стой! Куда идешь?

— Тамо, — махнул я рукой вперед.

— Не можешь тамо!

— С чего вдруг честный человек не может ходить по горам? — делано удивился Марко.

— С того! — отрезал второй, которого я окрестил «студентом».

— Слушай, Бранко…

Густые брови сошлись над переносицей, он всмотрелся…

— А, ты из поезда, я тебя узнал!

— Ага, а вы тут от усташей прячетесь?

Слово за слово, прощупали друг друга — ну, как собаки при встрече обнюхиваются, и нас провели дальше, в лощину, где собралась уже добрая сотня беженцев. Не только женщины, старики и дети, еще и десятка два мужчин, только винтовок ровным счетом две. А ведь правительство Югославии в тридцатых годах карабины чуть ли не насильно насовывало, и сколько еще принесли домой солдаты разбитой армии?

У небольшого костерка Бранко присел сам и предложил нам устраиваться рядом. На огне булькал закопченный котелок с варевом, рядом, на сложенном в несколько раз лоскутном одеяле лежал седоусый дедушка в коротком гуне и цветных шерстяных носках.

— Эх, дечко, что за жизнь настала, — забубнил он сразу же, как только появились слушатели. — Дома не останься… Приходят, убивают, отбирают все… Уезжать нельзя… Мельницей владеть нельзя, в школе нашу азбуку запретили… Племянника выгнали со службы и всех сербов тоже… Останутся только клятые хорваты и чертовы турки…

— Бошняки? — влез Марко.

— Бошняки, турки, какая разница, да отомстит им Господь…

— Такие же бедняки, как и ты, — оборвал его Бранко, вытянувший к огню ноги в потертых опанаках.

Старик серб даже не обратил внимания и продолжал свои жалобы:

— Будь я посильнее, взял бы винтовку, да пошел турков убивать… Как в молодости, когда с Костой Печанацем в одном полку служил.

Бранко только рукой махнул. Усташи скопом зачислили бошняков в хорваты, хотя разницы между ними и сербами — только вера. И продвигали на низовые посты в государстве. Да еще старые, со времен турецкого господства, счеты православных с мусульманами, мешали взаимопониманию.

Мы помолчали, глядя на огонь, а дед, прекратив помешивать варево, вдруг затянул дребезжащим голосом:

Тамо далеко, далеко од мора,

Тамо је село моје, тамо је Србија.

Тамо је село моје, тамо је Србија.

Старую песню подхватили — сперва один голос, потом другой и вскоре весь лагерь беженцев тихо выводил грустную мелодию, песню солдата, покинувшего родину.

По седой щетине прокатилась слеза, молчал Бранко, хмурился Марко, да и меня тоже морально размазало. Тамо далеко… А где мое село, где моя «Сербия»? Россия? Так она сейчас совсем другая и для меня чужая. А та, что не чужая вообще в другом времени, не достать никак. И Аргентина тут никакая не поможет, иллюзия это — совесть замучает, если удеру. Да и перед дедами-прадедами, что с немцами вот прямо сейчас воюют, стыдно.

Тамо далеко… Как ни странно, не тамо, а здесь. Не то, чтобы прямо «мое село», но мои люди. И если я научу не только Марко тому, что знаю — фашистской сволочи придется здесь тяжелее. Может, те мотоциклисты должны были в Россию попасть, но не попали и теперь Красной Армии хоть на мизинчик, но легче? Или те пули, которые на меня потратят здесь, не потратят в СССР и мой дед вернется с войны с обеими ногами?

Так что не плачь по мне, Аргентина, я остаюсь.

— Пошли, — пихнул я Бранко, — поговорим.

Он молча поднялся, но за нами увязался его напарник, а следом и Марко. Ходить вокруг да около я не стал, а спросил напрямую:

— Как с немцами да усташами воевать думаешь?

Но тут неожиданно влез студент:

— Сейчас восстанет весь народ, поднимутся рабочие всего мира и фашистам конец!

— С чего бы это? — слегка опешили мы все.

— Гитлер напал на Советский Союз, страну рабочих и крестьян! Пролетариат в Германии, Франции и по всей Европе восстанет!

Блин, он что, листовку наизусть выучил, шпарит лозунгами? Только идеалиста-энтузиаста тут и не хватало, и я оборвал его излияния:

— Четыре года.

— Что четыре года? — оторопел студент.

— Воевать нам года четыре, не меньше.

— Что ты мелешь, пес!

Он сжал кулаки и чуть было не бросился на меня, но крепкая затрещина от Бранко сбила боевой настрой. А я с удивлением понял, что парень как бы не старше Сабурова на год-два.

— Студент, что ли? — спросил я у так и молчавшего Бранко.

— Гимназист. Старший класс, — угрюмо кивнул бровастый и добавил: — Брат мой, Лука, двоюродный.

— Ладно, так как же воевать будешь?

— Да что тут навоюешь? Люди гирей висят, оружия нет.

Беженцев, предположим, можно увести из Хорватии. Полтораста километров по горам не ближний край, но там хоть этноцид не светит. Но без оружия как-то стремно…

— Поделимся? — опередил меня Марко.

Бойцов вместе с Бранко и студентом набралось двенадцать человек, а в ближайших нычках у нас было только две винтовки, два пистолета и штук восемь югославских гранат. Решили уводить весь табор в Сербию, а на маршруте малость натаскать новобранцев и пощипать, где возможно усташей, заодно и добыть оружия. Студент сразу вылез с предложением напасть на управы в Олове, Хан-Песаке и Братунаце — как раз по дороге, а последний стоит на пограничной Дрине и там есть каменный мост еще турецкой постройки.

Марко, Луку и еще двух ребят помоложе разослали по сторонам к другим схронам — оружия там мало, но шмотки пригодятся. Сам же с Бранко взялся за потенциальных партизан.

До Олово мы дошли за короткую летнюю ночь, даже несмотря на то, что караван наш сильно тормозил, и встали на дневку — подтянуть тылы, послать людей в городок на разведку, прикинуть план.

— Шесть человек, ночуют в управе, присланы из Далмации, — доложил Лука. — А еще на управе углем написано «Срба на вербу».

Бранко выругался.

— Ладно, — махнул я, — устроим им «Гранате на хрвате». Все помнят, как их бросать?

Зачисленные в бойцы согласно кивнули — у югославских гранат надлежало снять предохранительный колпачок, долбануть капсюлем о твердое (да хоть о приклад винтовки) и кинуть. Никакого привычного мне рычага, конструкция простенькая, да только стук капсюля, особенно в тишине, прямо-таки орал благим матом на весь мир «Бойся! Сейчас полетит граната!»

Напасть решили на рассвете, чтобы за ночь беженцы ушли подальше, а боевая группа их догнала после акции.

— Бранко, ты же артиллерист, так? — спросил я красного.

— Служил в артиллерии, — подтвердил солдат. — Противотанковой.

— Так вот, не дай себя убить, ты еще очень сильно пригодишься.

— Кому? — хмыкнул бровеносец.

— Придет время, будем жечь итальянские и немецкие танки.

На дело вышли всемером, остальных я оставил с караваном в качестве охраны. По зеленому кукурузному полю, избегая открытых мест, спустились в городок, стараясь подобраться как можно ближе к управе. Хорошим укрытием стала пустая православная церковь с выбитыми дверями, от нее до управы оставалось два или три двора.

Бранко довел задами, проверяя рукой каждый забор на прочность, но в последнем доме мы чуть не влипли — на галерею-трем вышла хозяйка. Лука чуть было не двинул речь, объясняя, кто мы такие, но Бранко подскочил к женщине, зажал ей рот и прошипел сквозь зубы:

— Тихо! Ни звука и мы никого не тронем. Если поняла, моргни.

Она усиленно заморгала и Бранко осторожно опустил руку.

В предрассветных сумерках мы подобрались к цели — с крыши здания свисал флаг с шаховницей в центре и буквой U у древка. Трое заняли позиции под тремя окнами, вынули по две гранаты и теперь смотрели на Бранко в ожидании команды.

Он взмахнул рукой — бойцы тюкнули капсюлями по прикладам, закинули первые гранаты в открытые по летнему времени окна, и тут же повторили бросок.

Два строенных взрыва вынесли дверь управы с пришпиленным листом под заголовком Oglas — она буквально вылетела на площадку перед зданием. Не слушая воплей раненых, мы с Марко, как наиболее опытные, рванулись вперед, но работы нам не досталось — осколки посекли всех, кто мог оказать сопротивление.

— Лука, быстро найди повозку!

— Зачем?

Бранко снова, не задумываясь, выписал братцу леща:

— В бою не спрашивают, а выполняют! Добытое грузить.

Выставив двух человек в охранение, мы обчистили управу от ненужного мертвым, но зато очень полезного для нас имущества и закидали в найденную в соседнем доме тележку.

Разбуженные грохотом жители боязливо выглядывали из-за заборов и окон, но, видя, что тут убивают усташей, понемногу начали выходить и даже помогать нам. Лука отдал свою винтовку товарищу и тут же устроил импровизированный митинг, в ходе которого к нам присоединились семеро добровольцев. Двум, ранее служившим и умеющим стрелять, тут же выдали затрофеенные винтовки, а все остальное отправили с двумя бойцами на повозке, догонять беженцев.

Пока Лука разливался соловьем, к толпе подъехали два вооруженных человека верхами и первым делом потребовали разойтись. Но один из усташей, оценив последствия разгрома управы, уже потянул с плеча оружие.

— Руки вверх! — заорал он.

— Бросай оружие! — ответил Бранко, прицелившись в него.

Бахнул первый выстрел, завизжали женщины, но все кончилось почти мгновенно — стоявший сбоку Марко не растерялся, а выстрелил в упор — два раза и еще два раза. Обоих всадников снесло на землю, и во внезапной тишине слышно было как стремя первого звякало о винтовку, повисшую на луке седла. Два новобранца подобрали оружие и с очень серьезным и гордым видом закинули стволы на плечи.

Мелкую и неширокую Биоштицу перешли за небольшой плотиной — там, как уверял Лука, вообще по щиколотку. Студент не ошибся, не иначе, по предмету «Родной край» имел только отличные оценки.

Так и пошло — двигались по ночам, днем прятались. Примерно по такому же сценарию провели налеты в Хан-Песаке и Братунаце, только с каждым разом нас становилось все больше — и бойцов, и мирняка. В Братунаце сбили хорватскую охрану и проскочили Старый мост бегом-бегом, мимо застывших в изумлении сербских стражников — за границей пальба, а потом прорыв! Они было попытались остановить нас, но свеженатасканные бойцы попрыгали с телег и довольно шустро разоружили жандармов. Обошлось без стрельбы, но возбухнувшему нареднику Бранко съездил по морде, на том все и закончилось, а караван рванул дальше.

И только после того, как мы отошли от берега километров на десять, державшая людей тугая пружина будто бы лопнула — они, словно обессилев, садились на землю и плакали.

Тут моя Сербия.

Глава 8 — Чужие среди своих

На радостях от избавления забили трех коз, раскупорили два бочонка с вином и устроили праздник: весело трещал огонь, кипела мясная похлебка, звенели песни. Поляна, где мы стали, хранила следы недавних костров — не одни мы такие умные сподобились удрать из Боснии, ставшей Хорватией.

И не только удрать — летом по всему бывшему королевству гремели выстрелы и рвались гранаты, в особенности после того, как коммунисты призвали к вооруженной борьбе и совместно с четниками отбивали города и веси. Так что наш поход только слабый ручеек в том потоке, что затопил страну.

Хотя не такой уж и слабый, всего набралось двадцать пять человек, которых я, Бранко и еще один служивый с опытом пытались превратить в подобие отряда. Казимираса бы сюда Гедиминовича, уж он сразу бы привел всех к нормальному бою, большой мастер, не зря старшинские погоны носил.

Ладно, чтобы не предаваться пустым мечтаниям, я перевернулся на пузо, подоткнул поудобнее солому и, угнездив голову на сложенных один на один кулаках, принялся глядеть вниз, на поляну, где наевшиеся беженцы даже завели большой хоровод — коло. И пофиг, что с неба время от времени накрапывает.

Хорошая жизнь настала. Не гонятся за нами усташи, есть еда, есть оружие, тепло… Ну дождик, но от него можно укрыться под деревьями или вообще построить шалаш. Тем более, что капать перестало, как только стемнело.

А потом ветер разогнал последние тучи и в черноте засияли крупные звезды. Я перевернулся на спину, устроил винтовку рядом и раскинул руки, глядя на дрожащий свет огоньков на небе. Стоило так полежать минуту-другую, как появлялось ощущение, что ты паришь, в точности как Ломоносов писал, «раскрылась бездна, звезд полна, звездам несть числа, бездне — дна».

Но полета не случилось: прошуршали по траве легкие шаги и где-то рядом раздался тихий голос Живки, симпатичной девицы, пришедшей с нами из-за Дрины:

— Не спишь, Марко?

— Не сплю, — удивленно ответил парень.

— А что так?

— Звезды считаю…

Ага, не один я горазд в небо таращится.

— А давай я с тобой тоже посчитаю?

И прежде чем Марко успел что-либо ответить, Живка, судя по звукам, улеглась рядом с ним и чмокнула в щеку.

— Эй, ты что делаешь?

— Звезды считаю, — смеясь ответила девушка и тихо добавила: — А ты красивый…

Ну да. Что Марко, что Сабуров — сероглазые блондины, молодые-красивые. Да еще из-за наших тренировок в хорошей форме.

— Ты тоже, вон коса какая.

— Ты лучше.

— Почему?

— У нас все парни черные, а ты светлый. И глаза у тебя, как серебро.

Чуть было не вякнул младшему, что комплименты он должен говорить, а не женщина, но, похоже, названный братец не растерялся и сам — Живка счастливо ойкнула.

Вскочил и свалил подальше, чтобы не мешать. За спиной сперва встревоженно затихло, а потом раздались смешок, звяканье пряжки ремня и шуршание юбок.

Утром, когда проснулся, винтовки рядом не оказалось.

Я пошарил вокруг, но вместо деревянного ложа или стального ствола нащупал сапоги. Что характерно — не мои, а совсем-совсем чужие. Поднял глаза и как-то сразу вспомнил вице-фельдфебеля Мишку Лещенко с его воплем «Рота, подъем!»

— Вставай, вояка, — слегка пнул меня мужик в полувоенной форме.

Пришлось подняться, отряхнуть прилипшие травинки, заправиться и валить вниз, на поляну.

Там уже распоряжался высокий и широкоплечий офицер с тонким носом и редкой бородой. Волосы он явно отпускал, но они пока не достигли состояния «патлы» и вылезали из-под шайкачи с королевской эмблемой, до половины прикрывая уши.

Его люди, обмундированные в полувоенном стиле Абдуллы из «Белого солнца», при этом все, как один, с кокардами, сгоняли мужчин из нашего каравана в подобие строя. Втолкнули в шеренгу и меня. Следом привели и поставили рядом Марко, на его лице поначалу блуждала мечтательная улыбка, но вскоре ее сменил тревожный взгляд.

Я застегнул ворот, одернул куртку и проверил, на месте ли пистолет. Младший заметил мое движение, одобрительно подмигнул и одними губами сказал «я тоже». Молодец парень, отличный боец вырастет.

Если не убьют, конечно.

Хрен его знает, что это за вояки, тут сейчас по стране куча самых разнообразных формирований в диапазоне от регулярной армии до разбойничьей шайки. Но вперед вышел офицер, поправляя висящий на груди шмайсер:

— Я поручник Янко Милутинович. Мы, Югославская армия на родине под командованием полковника Драгутина Михайловича, ведем борьбу с оккупантами. Все, кто служил или годен для службы в королевской армии, должны вступить в наши ряды. Мы четники, мы не будем распыляться на мелкие атаки, а нанесем немцам мощные решительные удары.

Солнце понемногу поднялось над окружающими поляну деревьями и в его лучах засверкали сапоги оратора. Я еще подивился — полная форма, да еще выглаженная, да начищенные до зеркального блеска сапоги плохо сочетались с торчащими во все стороны прядями волос.

— Кто желает вступить в отряды четников, шаг вперед.

Примерно половина шагнула сразу. Я окинул взглядом их, потом оставшихся стоять и нахмурился — не хватало как минимум пятерых из небольшого отряда, пробившегося из Боснии.

— Почему наши не все? — шепнул я.

— Сбежали ночью, — так же тихо ответил стоявший сбоку Бранко.

— Тихо! — прикрикнул офицер. — Вы почему не шагнули?

— Семья… мать больная… я нездешний… куда мне воевать… хромаю… — нестройно загомонили нерешившиеся.

— Ты? — офицер подошел к стоявшему на правом фланге Луке.

— Наш отряд в Боснии, господин поручник, — вместо Луки хладнокровно ответил Бранко. — Беженцев мы довели, теперь обратно.

Я чуть не подпрыгнул — какой отряд, о чем он? Но промолчал, подумав, что если Лука и его братец действительно коммунисты, то вряд ли они вступят в четницкий отряд.

Милутинович едва заметно кивнул, сделал два шага и остановился напротив меня:

— Ты?

— Кадет 1-го Русского великого князя Константина Константиновича корпуса! — отрапортовал со всей возможной серьезностью. — Возвращаюсь к месту службы, в Белу Цркву!

— Ну и отлично, — кивнул поручник. — Мы завтра как раз выступаем на Каменицу, оттуда совсем рядом.

— Да нет там никакого корпуса, — угрожающе проворчал из-за его спины косматый бугай. — Врет он все.

Я аж обомлел — это как, то есть корпус, то нет, я что, второй раз попал?

— Ничего, дойдем до Пецка, пошлем связного, проверим, за день обернется, — процедил офицер.

Какой, нахрен, день? Где мы, и где румынская граница? И тут до меня дошло: название-то не уникальное, Белая Церковь даже на Украине есть.

— Виноват, в Беле Цркве на Нере, под Вршацем!

— Под Вршацем? — обернулся Милутинович к своим, получил утвердительный кивок и шагнул дальше, к Марко.

— Годами не вышел, — улыбнулся Марко.

— А винтовка у тебя была, — нахмурился поручник.

— Больше некому было, а тут вон сколько мужиков годных!

Тем временем наредник построил и увел добровольцев, а к оставшимся понемногу подтянулись прочие воины Милутиновича. Ну чистая махновщина — вместо сапог галифе заправлены прямо в шерстяные носки, пулеметные ленты навешаны крест-накрест, но вот ни одного пулемета что-то не видно.

Военная форма присутствовала вразброс, примерно как горский костюм у Труса, Балбеса и Бывалого: у одного бриджи, но с вязаным жилетом и гражданским пиджаком, у другого китель, но с крестьянскими шароварами, у третьего форменная шайкача, но не с армейской, а с национальной сербской кокардой, двуглавым орлом.

Ладно, хрен с ними, со шмотками, партизанам все сгодится, лишь бы воевали хорошо.

Четники расспрашивали новичков, искали родню и знакомых, подшучивали…

— А что у тебя, момче, рожа такая немецкая? — сощурил на меня глаза невысокий живчик в шайкаче и с крупным православным крестом на шее. — Есть у меня сомнение, что ты, мил человек, немачок…

На волшебное слово немедля подтянулись и другие четники.

— Точно, на немца похож, — гудел один.

— Да брось, Павло такой же, он что, тоже немец?

— Немец-немец, — насупился детина, что ворчал за спиной поручника, — я немцев да турок насквозь вижу!

И подошел почти вплотную.

Плохие зубы и еда с чесноком создали косматому убойное амбре изо рта, меня чуть не замутило, а он тем временем сгреб и сжал мой ворот в кулаке.

Эвона как. Ладно, как учили — сжал обеими руками его обшлаг с двух сторон и резко дернул от себя, освобождаясь от захвата. Косматый недоуменно посмотрел на свою пустую пятерню, взревел и хотел было мне врезать по уху, но я не стал дожидаться, а просто двинул ему коленом по яйцам.

— Уймись, дядя.

— Кучкин сын, немецка рожа! — согнулся пополам бугай. — Бейте немца, братья!

Двое или трое шагнули в мою сторону.

— Эй, — выставил вперед руку Марко, — это мой брат, какой немец?

— Ты тоже немец, — хрипел косматый.

— А ну назад! — встал к нам Бранко, а следом за ним и Лука. — Придумают тоже! Владо нас из Боснии выводил, с первого дня с нами! Скольких усташей побил, сколько оружия взял! Кого хочешь из беженцев спроси!

Четники зашумели, и понемногу угомонили сторонников косматого. Тот отлежался, встал и на полусогнутых побрел к поручнику, не переставая ругаться сквозь зубы.

— А ты молодец, Джина не испугался, — похлопал меня по плечу наредник.

— Кого? — только джинов мне тут и не хватало.

— Бубку Шопича, его в округе все знают, а Джином за рост и силу кличут.

А, ну да, джин на сербском это же вроде синоним исполина.

— Куришь? — наредник протянул мне вышитый кисет.

Я отказался и вернулся к своим, вернее, к Марко, снова принявшему вид обожравшегося сметаной кота. Пнув младшего в бок, спросил об успехах с Живкой и полюбовался, как его от шеи вверх заливает красная волна.

— Ну… у меня первый раз… — смущенно выдавил братец и вдруг повернулся ко мне. — А ты умеешь? Научи, а?

Я обнял парня и встрепал ему волосы.

— Обязательно.

До Каменицы Милутинович довел отряд за день, даже несмотря на то, что идти пришлось вне больших дорог, по лесам и холмам Сербии. К моему удивлению, расположились не в каком-нибудь лесном лагере с землянками, а прямо в домах, в деревне, где уже стояли несколько отрядов во главе с офицерами. Рядовых четников определяли на постой в беленые хаты-плетары или избы-брвнары с высокими крутыми крышами под дранкой или досками. Золотопогонники заняли каменные дома исключительно под черепицей или даже железом. А таковых на всю деревню было по пальцам одной руки: поповский, учительский, лавочника, да местного общинного начальника. Так что принцип цветовой дифференциации штанов четники соблюдали неукоснительно. Мы же устроились не в доме, куда помимо нас определили еще пять человек, а на сеновале, где посвежее и попросторнее.

Два дня сытые и довольные господа офицеры вели среди нас буржуазную пропаганду. Себя, как я уже знал, они называли «Югославской армией на родине», что предполагало, что где-то еще есть и другая Югославская армия, но о ней почему-то не говорилось ни слова. Втирали про Равногорское движение — «За короля и Отчизну» (и если со второй частью согласны были все, то вот насчет первой сильно сомневался Бранко, да и не он один). Нахваливали Драгутина-Дражу Михайловича, основателя того самого движения. Ну этот хоть сумел по себе след оставить — помнили и в мое время, правда, собачились хуже, чем про генерала Власова. Одни говорили, что Михайлович герой и вообще спас всю страну и народ. А также выхваченных из-под носа у немцев американских и английских летчиков, сбитых над Югославией. Другие говорили, что Дража натуральный коллаборационист, договаривался с итальянцами и немцами, лишь бы придушить партизан-коммунистов и правильно его Тито расстрелял в сорок пятом. В Югославии Вторая Мировая вообще прошла в форме гражданской, а местами войны всех против всех. Помимо оккупантов (немцев, итальянцев, болгар и венгров), помимо партизан, усташей и четников, помимо Русского охранного корпуса, тут еще и сербы поделились на кучу лагерей. Например, недичевцы — бывший военный министр Недич возглавил гражданское управление в оккупированной стране. А его подручный Летич так вообще благословил формирование Сербского легиона СС. Или вот в полунезависимых Словении и Хорватии организовали вроде как регулярные войска — домобранство.

И, разумеется, в этой каше постоянно случались переходы из одного лагеря в другой, невзирая на взаимную ненависть руководства. Ну, так мне рассказывали, когда я в девяностых в Боснии воевал. Тот еще зоопарк, одним словом, чисто как у нас в Гражданскую.

Помимо политинформаций, нас собирали на прослушивание радио. Да-да, на подоконник управы выставляли радиоприемник, из которого вещало… БиБиСи. Нет, не Сева Новгородцев, к сожалению, а югославское правительство в изгнании. Мировые новости вроде подписания Атлантической хартии, королевские воззвания и, внезапно, списки сербов, сотрудничающих с оккупантами. Типа — вот они, бейте их, люди!

Луку с Бранко новости не радовали — Киев еще держался, но немцы уже на подступах к Днепропетровску и Смоленску, и непобедимая Красная армия откатывается на восток. А усташи продолжают резню сербов, в одной только Глинской церкви убили больше двухсот человек. Известия, в целом, весьма поганые, и мы, возвращаясь на сеновал, их даже не обсуждали.

Лука с его идеями мгновенного восстания пролетариата по всей Европе притих и только рвал зубами кукурузный хлеб и куски свинины, будто это фашисты.

— Тяжело… — проворчал Бранко. — Если Советский Союз не выстоит, нам тоже конец.

— Не боись, будет трудно, очень трудно, но мы выстоим, — утешил я товарища. — Но нам тоже надо помочь, нечего сидеть без дела.

— А как мы поможем, если четники у нас даже оружие отобрали?

— Значит, надо добыть оружие. Где тут ближайшие немцы?

— Валево под ними.

— Вот туда и надо наведаться.

— Давай я туда схожу, разузнаю? — вылез Марко.

Парень обернулся к вечеру, по его словам выходило, что вся округа контролируется четниками и партизанами, а в самом Валево засел немецкий батальон и сейчас оккупанты заняты постройкой блок-постов и бункеров на въездах. Марко еще нарисовал пару схемок, и по всему выходило, что есть шанс разжиться оружием на ближайшей к нам точке, скрытно подойдя через городское кладбище.

Дождавшись когда четники в доме захрапят, мы вчетвером выскользнули из села и отправились в сторону Валево. Оружия у нас набралось два пистолета, да нож, да Лука внаглую стырил винтовку одного из четников, но я больше надеялся на Марко и на выстрел из вальтера в упор.

Ходить ночью по горам и лесам дураков нет, мы топали по проселочным дорогам, сторожко останавливаясь при каждом постороннем звуке, но добрались еще до рассвета, в полном мраке. Шататься среди могил мне не привыкать, я вывел группу к последним памятникам, откуда мы разглядывали чернеющие в ночи основание блок-поста, сложенное из камней. По месту прикинули пути отхода, распределили роли и ползком перебрались в невырубленные пока кусты у самой дороги, метрах в двадцати от недостроенного пулеметного бункера.

Начали после предрассветной смены караула — Марко подошел почти к самому блок-посту и артистично заплакал, когда ему навстречу выбрался полноватый немец. Да, про метод я где-то читал, но мы его отшлифовали в Боснии и дальше Марко заученно споткнулся, падая прямо на караульного.

Не сильно готовый к такому повороту Бранко дернулся, чуть было не испортив все дело — немец обернулся на шорох и уже начал открывать рот, но Марко пальнул сквозь одежду. Как и в Илияше, глухой звук никак не походил на выстрел, и камерады убитого только высунули головы над бруствером, посмотреть, что это там бумкнуло.

И тут этот, мать его, студент швырнул гранату — и откуда он ее взял!

Пока опадал караульный и летела лимонка, я, не иначе как с отчаяния, что все пошло наперекосяк, заорал «Volle Dekung!»

Дисциплинированные немцы четко выполнили команду «Все в укрытие!» и присели.

А меня как подбросило и я рванулся вперед.

Потом уже, разбирая произошедшее, подивился — похоже, мозг за считанные доли секунды успел определить, что я нахожусь в мертвой зоне: при взрыве внутри блок-поста осколки пойдут вверх и в стороны.

Граната ухнула внутрь недобункера, металлически звякнув по каске или оружию.

Внутри екнуло, дернулось и на меня заполошно выпрыгнул самый сообразительный немец, роняя на ходу пилотку и широко расставив руки.

Его-то я и приголубил рукояткой пистолета. Немец только беззвучно открыл рот, сверкнул железным зубом и свалился под ноги.

А вот взрыва, против ожиданий, не последовало. Вместо него послышались возня, сдавленные ругательства и граната вылетела обратно, хорошо хоть не в нашу сторону.

— Сдавайтесь! — рыкнул я. — Или брошу вторую!

Но в бункер уже запрыгнул Бранко с ножом.

Он же добил и оглушенного мной немца.

Похватав оружие и снаряжение, мы крупной рысью понеслись вниз по склонам, к долине Яблоницы, а потом резко свернули направо, в лес. Там-то Бранко сбросил пулемет на землю и мы вломили Луке в четыре руки — нехрен проявлять инициативу и рушить весь план! Взорвись граната, так весь гарнизон вскочил бы по тревоге! Сука, Лука старше Марко года на четыре, а мозгов — как у десятилетнего!

Весь день крались полями, лесами и огородами и в Каменицу вернулись среди ночи, с ходу налетев на четницкий патруль. Но ничего, разобрались, разошлись и, наконец, повалились спать на сеновале.

Только для того, чтобы утром нас грубо растолкали и поволокли на правеж.

Ну как «повололкли»… Весьма неспособно волочь людей, у которых на четверых три карабина, шмайсер, три пистолета и пулемет. Потому присланные за нами ограничились передачей приказа и повели к поповскому дому.

А следом повылезали и другие четники — они уже прослышали про удачный налет и подбадривали нас выкриками и жестами, так что до площади посреди деревни мы добрались в центре небольшой толпы человек в пятьдесят, и еще следом набегали опоздавшие.

На крыльцо вышел капитан и, несмотря на лощеную внешность, обрушил на нас поток такой брани, что я и не слышал прежде — слова-то все знакомые, но вот ударения и сочетания… И негодяи мы, что ушли без команды, и мерзавцы, что напали на немцев, и сволочи, что переполошили весь гарнизон Валево, и подонки, что подвели под удар отряды четников и еще многое другое. Выплеснув всю порцию утреннего раздражения, капитан, дернув острыми усами, потребовал сдать оружие.

— Я те щаз сдам, — вызверился Бранко, отодвигая пулемет за спину. — Добудь сперва, а потом командуй.

Капитан чуть не лопнул от возмущения, но дружный гул четников заставил его изменить намерения:

— Вы все знаете, что Валево окружено! И что мы пойдем на штурм, как только получим приказ!

— И долго еще ждать? Неделю здесь торчим! А мы две! Да за это время до Белграда обернуться можно! — послышалось из толпы.

— Необходим приказ командования! — повысил голос капитан. — Или будет как с отрядом капитана Дреновича! Он взял Мрконич-Град, но через день его выбили с большими потерями! Поэтому нужно дождаться благоприятного момента!

— Ну да, — буркнул Бранко под нос, но так, чтобы его услышали окружающие. — На перинах, со жратвой и ракией.

Четники зашумели — им-то, в отличие от офицеров, назначено спать на жестких лавках, в лучшем случае на сене, а ракию они видели только в кафане, за большие деньги. Да и с кормежкой у них явно было похуже, чем у господ в сером сукне.

— Мы на войне! — надрывался капитан, покраснев, как рак. — Мы не можем воевать каждый сам по себе.

— Хорошо устроились, — прошел шепоток. — Воюем с Германией, но сидим и ждем. А в Черногории коммунисты итальянцев прогнали!

— Коммунистам веры нет! Они против короля! И продадут Сербию своему… Коминтерну! — выплюнул капитан.

Удивительно, но в паузе между «своему» и «Коминтерну» я отчетливо услышал проглоченное «жидовскому».

На подмогу капитану из поповского и соседнего домов подошли еще офицеры и общими усилиями разогнали импровизированный митинг. Про отнять у нас оружие на фоне столь явно выраженного настроения рядовых бойцов, речи уже не шло.

— С четниками каши не сваришь, — резюмировал Лука, когда мы вернулись на почти родной сеновал. — Надо искать коммунистов.

Надо, да где? Бранко вздохнул и занялся пулеметом, а я — шмайсером, поэтому Лука собрался было политически просвещать Марко, да только малой сунулся ко мне:

— Я отойду на часок?

— Чего вдруг?

— Ну… это…

— Да не мнись ты. Говори нормально!

— Живку видел, они сюда добрались.

— А, ну пошли, провожу, только винтовки оставим.

— Зачем?

— А чтоб по одному нас не подловили и не отобрали.

На месте, где только что стоял Марко, только соломенная труха взвилась в воздухе. Секунда — и он вернулся уже без оружия. Точнее, без видимого оружия — вальтер наверняка в кармане.

Шли мы по Каменице и я думал — прав Лука, прав, нет других вариантов. Воевать мне точно против немцев, это пусть четники или Русский корпус над выбором стороны мучаются. Но из всех антифашистов самые последовательные все-таки комми. Да к тому же интернационалисты, им пофиг, серб ты, хорват или вообще шваб.

Так мы дошли до учительского дома и я встал посреди улицы, как пень — в открытом окне раздавался голос Милицы.

Историческая справка № 2

КТО ЕСТЬ КТО В ЮГОСЛАВИИ

Югославию раздербанили не только Германия с Италией, в процессе приняли участие также Болгария и Венгрия. Ну и Албания, но она была в тот момент итальянским протекторатом.

Аннексированы:

— вся Словения (совместно Германией, Италией и частично Венгрией);

— регион Бачка на севере Сербии (Венгрией);

— Далмация вдоль Адриатики (Италией);

— Вардарская (она же нынешняя Северная) Македония (Болгарией);

— Косово и остальная Македония (Албанией).

Оккупированы:

— вся Сербия (Германией), с особым статусом региона Банат, где имелась заметная доля немецкого населения;

— вся Черногория (Италией).

На остальной территории Югославии (Хорватия, Босния-Герцоговина и частично Сербия) создано «Независимое государство Хорватия», разделенное между Италией и Германией на зоны военного присутствия.

Карта оккупации Югославии выложена во вкладке «Доп. материалы».

ОККУПАНТЫ

Германия: до 300 тысяч человек, в т. ч. 113-я, 342-я, 714-я, 717-я и другие пехотные дивизии;

Италия: до 340 тысяч человек, включая 2-ю армию в Словении и Далмации и 9-ю в Албании и Черногории. После капитуляции Италии в 1943 году армии распущены, часть солдат влилась в НОАЮ, где из них сформировали партизанскую дивизию «Гарибальди»;

Болгария: до 70 тысяч человек, включая 5-ю армию в составе 15-й и 17-й дивизий;

Венгрия: до 80 тысяч человек, включая 5-й корпус в составе трех пехотных бригад.

Впоследствии из жителей Балкан немцы сформировали горнопехотные дивизии Ваффен-СС, несших службу преимущественно в Югославии:

7-ю «Принц Евгений» — из банатских швабов;

13-ю «Ханджар» и 23-ю «Кама» — из боснийских мусульман;

21-ю «Скандербег» — из албанцев.

КОЛЛАБОРАЦИОНИСТЫ

Сербия:

Сербская государственная стража («Правительство национального спасения» генерала Недича) располагала примерно 10 тысячами жандармов и 30 тысячами солдат;

Банатская государственная стража — до 1500 человек;

Сербский добровольческий корпус войск СС — максимально 10 тысяч человек;

Русский охранный корпус — максимально 11 тысяч человек;

Четники Косты Печанаца — до 6 тысяч человек.

Черногория:

Черногорская народная армия — до 6 тысяч человек, активны 1500.

Хорватия:

Хорватское домобранство (вооруженные силы Независимого государства Хорватия), включая армию, ВВС, ВМФ и жандармерию — на максимуме около 130 тысяч человек;

Усташска войница — партийная милиция усташей, включая печально известный своей черной формой «Черный легион», на максимуме порядка 74 тысяч человек;

Словения:

Домобранство (военно-полицейские силы в оккупированной Словении) — порядка 15 тысяч человек;

Локальные милиции, самообороны и «войска»:

Добровольческая антикоммунистическая милиция в зоне итальянской оккупации — 6 «корпусов», до 29 тысяч человек;

Словенская «Белая гвардия» — до 10 тысяч человек;

Вулнетари (Косовские албанцы) — до 6 тысяч человек;

Мусульманская милиция Санджака — до 8 тысяч человек;

СОПРОТИВЛЕНИЕ

Югославская армия на родине (Четники Дражи Михайловича, Равногорское движение) — максимальная численность до 300 тысяч человек, активны не более четверти. Ориентировались на короля и правительство в изгнании. Неоднократно вступали в переговоры и соглашения с оккупационными властями с целью не допустить усиления коммунистических партизан. В итоге в 1945 году король Югославии призвал четников переходить к партизанам. Остатки равногорцев разбиты в боях с НОАЮ и Красной армией, Дража Михайлович осужден и расстрелян в 1946 году.

Народно-освободительные силы (Партизаны, титовцы, народно-освободительная армия) — от 80 тысяч в 1941 до 600 тысяч к 1945 году. Созданы и действовали под руководством Коммунистической партии Югославии, ориентировались на СССР. Отряды были сведены в бригады и дивизии, а затем и в армии. С 1943 года НОАЮ — единственное движение сопротивления, располагавшее собственной авиацией и военно-морскими силами.

Глава 9 — Издание второе

Пробрало меня до самых пяток, застыл и вытаращился, пытаясь разглядеть, что там за женщина мелькнула. Платье светлое, городское, фигура похожая, прическа вроде тоже… но что там с улицы увидишь?

Пока я глазами хлопал, она еще раз мимо окна прошла, заметила соляной столп в моем лице, склонила голову и… пропала из виду. Я же мучительно соображал — она, не она? Что делать? Стучаться в дом или валить побыстрее?

Скрипнула дверь и под навесом трема появилась сильно помолодевшая Милица. Приподняла подбородок, глянула свысока и элегантно положила ладонь на бедро:

— Осторожнее, не прожгите мне платье взглядом.

Будь я проклят, но у нее и талия тоньше стала, и грудь больше и… и тут до меня дошло, какой же я идиот, это не Милица, это ее сестра! Издание второе, исправленное и дополненное.

— Я вас где-то раньше видел…

Она снисходительно растянула губы — ну да, подкат, прямо сказать, дебильный.

Но тут меня дернул за рукав Марко, наблюдавший всю эту пантомиму и я отмер:

— Господжица Проданович?

Она распахнула глаза пошире и тягуче ответила:

— Да-а… Откуда ты меня знаешь?

— Дорога от Белграда, машина, бомбежка, паспорт с запиской.

— Ой, а деньги? — тут же вспомнила Верица.

Ну да, мне стыдно, но прямо вот взять и все рассказать? Да сейчас! Пришлось изобретать историю о том, как мы с Йованом разгребали дорогу после бомбежки и нашли пустую сумочку с паспортом.

— А пистолетик? Красивенький такой, перламутровый?

Я только развел руками.

— Жа-алко, он так переливался из розового в голубой… Тяжеленький, я его под подушку клала.

На воспоминаниях о браунинге Верицу как прорвало. Она прощебетала мне всю свою нелегкую жизнь, начиная с отъезда из Белграда — про ужасную бомбежку, когда Милоша ранило и они едва успели выскочить из машины. Как их везли в госпиталь в грязном кузове грузовика, где неуклюжие солдаты раздавили кофр с косметикой и духами, но Милош не наказал их, потому, что был без сознания. Как она плакала, когда пропал второй чемодан, а Милош умер на операционном столе…

Из захлестнувшего меня потока информации я понял одно — Милош, кажется, легко отделался. А страдалицу подобрал некий майор и повез дальше, через всю Шумадию в Чачак, пока туда не пришли немцы. Где-то посреди рассказа Верица спохватилась, а доставил ли я весточку сестре? Пришлось рассказать, избегая постельных подробностей, о встрече с Милицей, а попутно представиться. Ну и добавить, что старшая сестра выражала недовольство поспешным отъездом младшей.

— И то ей не так, и это не эдак! — возмутилась Верица, пропустив почти все детали мимо ушей. — Все время меня учит! Как гимназистку!

Она сердито потеребила синий бантик на голубом платье, фыркнула и вернулась к рассказу о дорожных мучениях — ни в одной гостинице не было английского джема, представляете? А в одной даже не было масла к утреннему кофе!

Где-то посреди ужасных ужасов в городе с подходящим названием Ужице, майор осознал во что вляпался, и вызвался добыть этот самый джем. И благоразумно пропал. Верица совсем было впала в отчаяние, поскольку у нее срывался заказ платья у местной портнихи, но тут появился Слободан, которого она именовала «Слободанчик».

— Он такой хороший, такой хороший, хоть всего лишь капитан! А у тебя какое звание?

— Кадет выпускного класса.

— Ой, а как вы сказали вас зовут? Владо? — внезапно перешла она на «вы» и заворковала почти интимно. — Значит, вы тоже офицером станете?

Я неопределенно пожал плечами, чтобы не сказать ни да, ни нет, но вот с этого момента почуял осязаемый интерес к моей персоне. Ну, не сильный, а так, на скамейку запасных посадить. А то вдруг капитаны-поручники закончатся и придется переходить на кадетов, так чего бы не оставить кандидата в состоянии легкой влюбленности?

А Верица, судя по всему, предпочитала именно военных — красивых-здоровенных, и начала меня понемногу когтить, попутно выясняя, не опередила ли ее сестра. Впервые с начала разговора внимательно осмотрела меня сверху донизу, запомнила, убедилась, что я соответствую вкусам Милицы и продолжила расспросы. Как я нашел их дом в Карабурме, как увиделся с Милицей, да кто у нее был, да что за кавалерист, да как она села, да что сказала…

Пришлось мне включать дурака — отвечал коротко, в подробности не вдавался. Естственно, умолчал и о втором этаже и уж тем более о том, что ее сестра прекрасная наездница.

В окно выглянул сухой и прямой, как доска, здешний учитель, хозяин дома. Характерный типаж — коротко стриженые седые волосы и усы, застегнут до подбородка. Про него мне успели рассказать подвыпившие четники — начинал службу еще до Первой мировой в Нови-Саде и там прославлял Габсбургов, после войны переехал от греха подальше в Каменицу и тут прославлял Карагеоргиевичей. А придут немцы — будет прославлять фюрера. Чья власть, того и вера.

Он не преминул выйти на трем, посмотреть, с кем болтает Верица, но девушку это не остановило.

От заворота мозгов меня спас Слободанчик.

Я даже простил капитану, что он начал с ходу меня строить, топорща тараканьи усы и размахивая портфелем желтой кожи. Но слово за слово и путь ему пролег туда, где растет хрен — в конце концов, если у офицера нет соображения, что нельзя орать на незнакомого человека с оружием, то кто ему доктор?

Слободанчик вспучился, как жаба на соломинке и покраснел, как задница при запоре, но ситуацию разрядила Верица, соизволившая сойти с галерейки и прижаться к своему капитану.

— Зайчик, не кричи, у меня голова заболит.

Серьезная угроза заставила Слобо захлопнуть рот.

— Мальчик нашел мою записку, помнишь, я рассказывала? И отнес ее сестре, ничего такого. Пойдем, — не переставая щебетать, она взяла его под руку и потянула в дом.

Капитан, подозрительно косясь в мою сторону, дал себя увести. Жаль, что у него шайкача, ему бы буденовку носить, чтоб через верхний клапан пар выходил. А то с таким кипением возмущенного разума и до сердечного приступа недалеко.

Вот так вот и бросай добро в воду, всего-то про сестру рассказал… Хотя мне грех жаловаться — стоить вспомнить ночь с Милицей, так что будем считать, что квиты.

Из Пожеги прибыло командование в виде целого майора и распорядилось продолжать сидеть ждать благоприятного момента. Но пока учинить четникам боевую подготовку, а чтоб не ныли, договориться с кафанщиками о снижении цены на ракию. Нельзя сказать, что второе приказание сильно обрадовало людей, зато третье… Выпивка действовала по-разному: кто впал в мрачную задумчивость, кто распевал песни, кто выяснял степень уважения к нему среди собутыльников, кто хвастался подвигами в стиле «одним махом семерых побивахом».

Офицеры ходили из кафаны в кафану и провозглашали тосты:

— За короля! За великую Сербию! За бога и святой крест! За веру и отечество! За сербство!

Четники радостно голосили в ответ, прославляя Петра II-го и проклиная немцев, усташей, мусульман и вообще всех врагов величайшей страны на Балканах, да что там на Балканах — в Европе!

Утром, пожалуй, только наша небольшая группа — Марко, Бранко, Лука и пара примкнувших — выбралась на площадь в чаянии обещанной боевой подготовки. Прочее же воинство после пьянки имело вид и запах самый похмельный, но тоже понемногу просыпалось. До ловли чертей вчера не дошло, но с утра четники реабилитировались, поймали турка.

Мы еще издалека увидели чернявого парня, что шел по улицам Каменицы, придерживая ремень висевшей за спиной винтовки и поправляя тяжелую кобуру. И каждого встречного спрашивал, как пройти к штабу. Жители от таких вопросов шарахались, но чутье привело его в самую середку деревни, к поповскому дому.

— А это что за? — недовольно процедил смурной наредник.

Он только что продрал глаза и вышел к плетню.

Следом на улицу кое-как выполз Джин, увидел красную звезду на шайкаче парня и уставил на него палец:

— Турок!

— Эй, дядя, — улыбнулся ему чернявый и снова поправил кобуру, — где у вас штаб?

— Да ты шпион! — взревел Джин. — Хватай турка!

Чернявый не успел опомниться, как бугай сгреб его в охапку, прижав руки.

— Да я свой, серб! — только и смог придушено выкрикнуть он.

— Все вы так говорите, — косматый огляделся в поисках помощи и рявкнул вылезшим посмотреть на шоу четникам: — Веревки тащите!

На шум появился Слободанчик с портфелем, но вместо разруливания скривил рожу и удалился — не барское это дело.

— Э, — только и вымолвил растерявшийся Бранко.

Джин с помощью четников принялся вязать парня, и что-то мне эта буйная ксенофобия нравилась все меньше и меньше — вчера этот придурок вонял чесноком и ловил немцев, сегодня воняет перегаром и ловит мусульман, а что он выкинет завтра?

Так-то говорившие на одном языке сербы, хорваты и босняки резали друг друга только в путь и мне это совсем не нравилось. И офицеров, как назло, никого…

— Эй, дядя, — скомандовал я вместо самоустранившегося капитана. — Ну-ка, отпусти его.

— Ах ты копиле! — взревел Джин. — Смотрите, немцы за турок вступаются! Да я тебя…

— Да что ты сделаешь, ярац драный? — решил я использовать шанс раз и навсегда разобраться с косматым, а то будет постоянно лезть под руку.

Бранко и Лука тем временем растолкали четников и перетащили чернявого к нам, попутно разматывая веревки. Увидев такое, бугай взревел, принялся шарить в поисках оружия и нащупал на поясе неслабый нож. Собравшиеся отшатнулись к стенам и заборам — похмельный Джин с тесаком ни разу не безопасное явление.

Изрыгая проклятия, косматый двинулся ко мне, чем напомнил знаменитую сцену из знаменитого фильма — похоже, он не знал, что приходить с холодняком на перестрелку бессмысленно. А я знал, но решил понтануться, и пальнул ему над головой из добытого в бункере люгера.

Ну и понтанулся — залепил прямо в лоб.

Вот черт его знает, как так получилось. Вроде целился правильно, но…

Пуля пробила голову навылет с отчетливым чпоком. Джин сделал еще шаг, застыл, свел тупые глазки под переносицу, словно пытаясь рассмотреть, что там ужалило его в мозг. Постоял, качнулся, выронил глухо звякнувший нож и рухнул, подняв облачко пыли.

Блин, как перед пацанами неудобно вышло…

В наступившей тишине возле учительского дома ойкнула Верица, а на площади уже нарисовался майор — я даже не успел толком осмыслить, что натворил.

— Кто стрелял?

Все дружно повернулись в мою сторону, даже пальцами показывать не пришлось.

— Господин майор! — первым опомнился, как ни странно, чернявый, успевший отряхнуть и пригладить помятую после возни с Джином одежду. — Я связной Валевского народно-освободительного партизанского отряда! У меня послание к коменданту Джуричу!

— Кто стрелял? — сощурил и без того узкие глаза майор.

— На меня напали, — продолжал связной, — пытались убить…

— Кто. Стрелял.

Мизансцену майор просчитал и так, но ему требовался формальный ответ и я вышел вперед.

— Дайте послание, — протянул руку к связному майор. — И оба под арест, до выяснения.

Марко хотел было что-то сказать, но Бранко придержал парня, шагнул следом и забрал у меня пистолет и винтовку. Лука повторил его маневр и разоружил партизана. Ну и молодцы, пусть уж лучше они стерегут, чем непроспавшиеся четники. Бог весть, сколько тут еще недострелянных дураков вроде Джина.

Заперли нас в полупустом амбарчике, где шуршали мыши. Бранко и Лука снаружи, мы с Радославом, как представился связной, внутри. Лука прям голову в щель двери воткнул и давай Радо выспрашивать, что там да как. Десять минут — и эти двое опознались, оба комсомольцы или, по местному, скоевцы, члены Савеза комунистичке омладине. На такие новости и Бранко пересел к щели поближе, еще десять минут — и признался-таки, что коммунист. Не арестантская с часовыми, а чисто отчетно-выборная конференция, сплошь члены партии, один я в статусе сочувствующего.

Ну дальше пошло повеселее, Радо целую политинформацию задвинул. Для начала описал военно-политическую обстановку в ближней окрестности — штаб Валевского отряда в Лесковице, Посавского в Струганике, четницкие отряды в Каменице, Бранковине, Словаце и Мионице, полтора батальона немецкой 342-й пехотной дивизии окружены в Валево. Вот партизаны и пытаются договориться с равногорцами и взять Валево, пока немцы не пробились и не прислали подмогу, а господа офицеры тянут и ждут благоприятного момента.

Хотя чего ждать, когда можно навалиться всей силой?

Вот и Радо говорил, что в Черногории, где коммунисты и офицеры выступили совместно, поначалу все прошло лучше некуда — итальянцы растерялись и в их руках остались только четыре крупных города. А всю остальную страну затопили совместные отряды, где коммунисты обеспечивали мобилизацию, а офицеры — подготовку и управление.

Но союз этот долго не протянул, командовавший в Черногории майор Лашич рассорился с уполномоченным от компартии Джиласом, а итальянцы тем временем перебросили в Монтенегро целых шесть дивизий. Лашич оставил свой пост, пошел на переговоры с итальянцами, а потом и вовсе начал призывать к разборкам с партизанами. Ну и за три недели так успешно начатое восстание и закончилось.

Хорошо что на церкви тренькнул колокол, а то бы прения сторон на партконференции продолжались без конца. Бранко спохватился, что скоро их сменят и что будет дальше, неведомо. Решили пока не возбухать, но находиться рядом и присматривать за амбарчиком, кабы чего не вышло. А Марко послать за теми бойцами, кто нам сочувствовал, чтобы потом снова встать в караул.

Смену привел давешний наредник, открыл дверь, проверил, что мы на месте, но в этот раз закурить не предложил. Новые часовые сели поодаль, так что я принялся вытрясать из связного подробности обстановки, но он все время сворачивал на пересказ статьи товарища Тито «Задача народно-освободительных партизанских отрядов». И что-то мне эти задачи не очень нравились — уж больно резко там проводилось размежевание. Это вообще родовая болезнь коммунистов, «кто не с нами, тот против нас», но, блин, за каким хреном устраивать красный террор? Написано-то гладко, «энергично и без пощады избавиться от рыхлых и колеблющихся элементов», а на деле такие призывы ничем, кроме расстрелов, не окончатся, и вместо массовой поддержки партизаны получат массовое недовольство. И я тут ничегошеньки сделать не могу со всем послезнанием.

Обед нам принесла новая смена во главе с целым потпоручником. Ну как обед — хлеб да каша, пища наша. Одно утешает, приговоренных обычно кормят получше.

Молодой офицерик с интересом смотрел, как мы вычищаем миски, а после, похоже, из неистребимого юношеского любопытства, захотел поговорить с арестантами и даже предложил нам папиросы из кожаного портсигара. Я-то отказался, а Радо с удовольствием задымил.

— Не пойму, зачем вы его застрелили? — потпоручник тоже закурил, обмахнул веточкой услужливо подкаченный кем-то из четников чурбак и присел у приоткрытой двери в амбарчик.

— Ну, знаете, когда на тебя идет с ножом такой громила…

— Ну так ранили бы его, в ногу или в руку! — он даже хлопнул веткой по щегольскому сапогу, словно показывая, куда надо было стрелять.

— Вот я в плечо и целил, да промахнулся.

Потпоручник ненадолго замолчал, помялся, а потом все-таки сообщил:

— Майор Джурич хочет устроить показательный военный суд, для укрепления дисциплины.

— Дисциплину разлагает бессмысленное ожидание.

— Мы военные, мы обязаны выполнять приказы командования!

— Ну и как вы намерены победить, если все время прождете? — съехидничал Радослав.

— Ну, например, — прищуриля офицерик, — мы устанавливаем контроль над местной властью, вербуем служебцев и жандармов. А еще можно договориться с итальянцами, а потом воевать с немцами.

Ох ты ж господи, стратег какой, кадет Биглер!

— Итальянцы тоже оккупанты! — отрезал связной.

— Не скажите, итальянский король женат на черногорской принцессе, да и в Далмации итальянцы сколько веков? Венецианская республика! — он назидательно поднял вверх палец. — А вот немцы тут пришлые.

— Да никакой разницы, неужели вы думаете, что итальянцы хоть в чем-то пойдут поперек немцев? — попытался я пробиться через эдакую наивность, но не преуспел.

Он отмахнулся, как от назойливой мухи, но потом все-же поинтересовался, пощипывая реденькие усишки:

— Ну а вы что предлагаете, какую стратегию?

— Немцы завязнут в России и сломают себе хребет, — уверенно ответил я. — А чтобы это произошло побыстрее, нужно как можно больше и чаще пускать им кровь.

— Вы плохо учили военные науки, кадет, — с превосходством отбрил меня потпоручник. — Минск пал, Рига пала. Киев, Таллин и Смоленск падут со дня на день. И что дальше? Москва не продержится и до зимы!

Ну да. У Красной армии сейчас дела идут хуже некуда, котел за котлом и отступление, без малого напоминающее бегство. Но я-то знаю, что все повернется иначе:

— До Москвы немцы, может, и дойдут, только не возьмут. Вы не даже не представляете, насколько упорными становимся мы, русские, когда дело касается жизни и смерти.

Я почувствовал острое желание закурить и чуть было не попросил папироску, но вовремя опомнился — сколько мне еще бегать по лесам и горам с тяжелым железом? Лучше и не начинать дымить.

— Ну, — возразил офицер, — во всяком случае, Россия будет загнана так далеко, что не сможет влиять…

— Слушай, — зло прервал я стратега, — не позже нового года Гитлеру наваляют под Москвой. И еще затверди себе: Сталинград и Курск.

— Зачем? — оторопел собеседник.

— Когда немцы умоются там кровью, вспомнишь мои слова.

Радо смотрел на меня, открыв рот. Да и четники-караульные тоже пересели поближе и прислушивались. А потпоручник, решив, что со мной каши не сваришь, выкинул окурок, поднялся и ушел, приказав запереть дверь.

Связной поерзал и, наконец, выдавил:

— Откуда ты все это знаешь?

Меня аж скривило. Ну что тут скажешь?

— Немцы вязнут, это уже видно. Еще пара недель и начнется распутица, танки встанут, наступление заглохнет. Впереди зима, а русские зимой воюют заведомо лучше немцев, вот и все.

— А Курск и Сталинград? — с надеждой спросил Радо.

— Да что в голову пришло, то и брякнул. Надо же было ему как-то рот заткнуть.

Радо вздохнул, пошевелил бровями, но не стал впадать в задумчивость, а наоборот, перешел к действиям.

— Ты правильно сказал, что надо пускать немцам кровь побольше и почаще, — решительно встал он у двери и выглянул в щелочку. — Мой долг сражаться. Я убегу, ты со мной?

— Да как, если снаружи часовые?

— У меня пистолет есть.

Ну да, Бранко и Лука нас ведь не обыскивали, это только я такой балбес, что ничего не спрятал. Но тут Радо вытащил из складок пистолет и я чуть не заржал — маленький дамский браунинг с перламутровыми щечками. Уж не Верицын ли?

— Даже не думай, — накрыл я его руку. — Наши должны заступить в следующую смену, уйдем все вместе.

Так и вышло — явились Бранко, Лука, а с ними еще четыре человека, не считая Марко. Мы обговорили план, распределили роли и дождались вечерней смены. Пришедшую пару часовых приголубили по затылкам, затащили на наше место в амбарчик и привязали понадежнее. А сами огородами и к Котовскому. То есть к товарищу Здравко, командиру Вальевского отряда.

Проскочили мимо невнятных караулов на околице Каменицы, выбрались на извилистые тропы меж зеленых холмов и двинули на юг. Хорошо, что нас вел Радо, да из присоединившихся двое местных, не заплутали. Плохо, что таскаться ночью по долинам и по взгорьям неудобно, легко можно свернуть если не шею, то ногу.

Да еще Марко витал в мечтах, не иначе, вспоминал Живку, и спотыкался через три шага на четвертый. Пришлось воспитанника встряхнуть и пригрозить хорошей трепкой. И как сглазил — вспомнил Верицу и сам провалился в мечты. Ну хороша же девка! А вот если забрать у Радо пистолетик и принести ей… При мысли о том, какие формы скрывало ее голубенькое платьице и насколько эти формы лучше милицыных, я совсем выпал из реальности.

Вернул меня в разум здоровенный ясеневый сук, росший поперек тропы. Все, даже мечтательный Марко, под него успешно поднырнули, а я вписался лбом. И поделом, нехрен о бабах думать на боевом выходе.

За ночь мы сделали только километров десять и добрались до полуручья-полуречки Ябланицы, которую перешли вброд недалеко от деревни Ровни. В леске на склоне остановились обсушиться и подумать, что лучше — переждать до ночи или не останавливаться? Местные убедили, что до Лесковицы можно дойти часа за три и мы тронулись дальше.

Примерно за полчаса до цели сделали привал — чутка вздремнуть и привести себя в порядок, чтобы не являться пред очи командиров вахлаками. Ребята попадали на землю, а я с Бранко вызвались покараулить — у нас война, и пофиг, что кругом Повленское взгорье, где люди почти не ходят.

Но люди, как оказалось, вполне себе ходят, хотя и не всегда по своей воле. Ниже по склону тихо грюкнуло железо, я придавил чуть было не вскочившего Бранко и мы с обалдением насчитали пять… десять… двадцать егерей. И двух связанных партизан.

Разбуженный и втихую притащеный на наблюдательный пост Радо осмотрел хвост немецкой цепочки и высказался насчет пленных однозначно:

— Это командир второй роты отряда. Надо отбить. Я знаю тропу, по которой их можно обогнать.

Глава 10 — Бой на Градаце

Больше всего я боялся, что при резкой побудке кто-нибудь из задремавших вскрикнет, поэтому будили в шесть рук — Бранко затыкал рот, я расталкивал, а Радо тихо объяснял, что происходит. Из четверых новичков один сразу кинулся проверять оружие, другой нервным шепотом выспрашивать, а много ли немцев, а не подождать ли подмогу, а может дойти до отряда и тогда…

Двое оставшихся отреагировали в стиле «что отступать — бежать, что наступать — бежать, нам без разницы».

— Где ты их перехватить хочешь? — ткнул связного Бранко.

— Смотри, — начал чертить прутиком на земле Радо, — если они идут в Валево, а больше некуда, то идут долиной Градаца…

— Почему? — перебил его я.

— Глухое место, если взять в сторону, начинаются деревни, заметят.

— Так, ладно…

— Долина извилистая, — палочка провела кривую, — а мы поднимемся на дорогу, и срежем через Богатич.

— А они не услышат? — засомневался Лука.

— Дорога от долины примерно в полукилометре. Если не орать и не стрелять, то не услышат. Вот хорошее место для засады, — Радо потыкал в чертежик. — Если бегом, то мы их на полчаса опередим.

— В Богатиче не остановят? — поднял глаза на связного Бранко.

— Немцев, четников или наших там нет.

Я поднялся с колена и скомандовал:

— Становись.

Бранко, как самый старший, уставился на меня и совсем было собрался что-нибудь сказать, но я не дал ему такой возможности:

— Проверить все карманы, чтоб ничего не потерялось. Оружие зарядить, держать готовым. Попрыгали!

— Зачем???

— Чтоб не звенело ничего на бегу. Кому переобуться-перемотаться надо или оправиться — три минуты, ждать никого не будем.

Три не три, но через пять минут после «бегом марш!» мы зарысили по склону вверх и почти сразу выскочили на широкую утоптанную тропу, а еще чуть дальше она привела нас на укатанную проселочную дорогу.

По горам с оружием хорошо бегать, когда тело молодое-тренированое, а так бы сдох давно, вон, как начавший хрипеть Бранко или трое новичков. Молодняк и Радо держались получше, но скорость пришлось сбросить и даже пару раз останавливаться секунд на тридцать, отдышаться. Но понемногу нащупали нужный темп, втянулись, а я чуть не заорал нашу ротную матерную кричалку, с которой мы бегали на службе — вот так же поднимали и бегом-бегом, с ПК на плече.

Богатич проскочили с ходу, к немалому удивлению местных жителей — видать, сербское воинство предпочитало перемещаться шагом. Не знаю, вызвали мы в селе смех или панику, но, как и обещал Радо, на место засады мы примчались задолго до немцев.

В долинке журчал по каменистым отмелям невеликий Градац, склоны несколько отступали в стороны, образуя прогалину, которую предстояло пересечь егерям.

— Бранко, пулемет ставь вот сюда…

— Это почему еще? — наверное, он предполагал, что станет командиром по умолчанию, вот и возбухнул.

— Смотри, у них впереди парный дозор, так?

— Так… — недовольно согласился пулеметчик.

— Дозор должен пройти поляну, дать знак и двинутся дальше в лес, а на открытое место выйдет основная группа, как раз тебе под пулемет.

— Ну… так. А с дозором как быть? В спину же стрелять будут.

— Дозор мы возьмем с Лукой, вон оттуда.

— А я? — влез Марко.

— А ты вторым номером к пулемету.

Пацан закинул за спину шмайсер, кивнул, а на меня в ожидании распоряжений вопросительно уставился Радо.

— Ты и остальные засядете дальше, вон там, и как только Бранко откроет огонь, закидываете хвост егерей гранатами.

— Наших побить можем, — возразил связной.

— Придется рискнуть. Теперь так. Всем выбрать позиции, чтоб ничего не мешало стрелять или кидать гранаты. Замаскироваться и не дышать до первого выстрела из пулемета. Все ясно?

Группа нестройно угукнула, но я развел их по выбранным местам лично, для уверенности. Еще раз накачал Радо и новичков — они должны пропустить мимо себя всю цепочку немцев, чтобы ни-ни, ни звука.

Эх, вот бы нам хоть парочку раций! Тангенту прижал, шепнул «Начали!» и все разом — бах! бах!

Мечты, мечты.

Прикинул сектор обстрела пулемета, подсластил пилюлю Бранко, сказав, что его задача самая важная, что ему решать, когда открыть огонь, главное — срезать первой же очередью побольше, в идеале человек пять-шесть.

Ну и бегом-бегом к Луке, выбрал два дерева на склоне, упал, рукавом утер пот — ноги гудят, руки подрагивают. Студент вообще к таким нагрузкам непривычный, у него грудь до сих пор ходуном ходит, но хоть хрипеть перестал. Ладно, есть у нас минут пятнадцать, успеем отдышаться.

— Не так, ровнее, — прошептал напарнику. — На раз вдыхаешь, на два-три-четыре выдыхаешь, и не сильно глубоко, а то голова закружится. Как дыхалка успокоится, руки и винтовку оботри, чтоб не скользило ничего.

Сам перевалился в сторону, малость повозился, устраиваясь поудобнее, дослал патрон и замер — сантиметрах в двадцати шуршала змеюка! Я вообще перестал дышать, а она сощурила на меня вертикальный зрачок и проползла по своим делам мимо. Странная змейса, длиной с мою руку, на носу небольшой вырост, словно фак показывает. Скользнула по листве меж корнями и будто растворилась — еще бы, сама вся бурая, с темными пятнами-ромбиками вдоль спины, натуральный природный камуфляж.

Нам бы такую маскировку…

Прислушался — вроде пока тихо, птицы не гомонят. Отполз назад на несколько метров, надрал веток с кустов, вернулся, навтыкал перед нашими лежками. Будем надеятся, что егеря здесь еще непуганые и такое прикрытие сработает. И что Бранко тоже догадался веток надергать, во всяком случае, он когда о службе в противотанковой артиллерии вспоминал, то говорил, что они на позициях деревца рубили, пушки прятать.

Лежали долго, время от времени переваливался с боку на бок, чтоб не затекло ничего, по мере возможности сжимал-разжимал пальцы на руках и ногах, гонял кровь. А в долине все тихо да спокойно, только речушка по камушкам струилась да пернатые цвиркали изредка.

И такое умиротворение снизошло, что прямо беда. Тепло, светло, лепота, а минут через пять придется людей убивать…

Взлетела птица, резко захлопала крыльями и смахнула всю расслабуху. Я еще раз поерзал и глянул на Луку. А он там травинкой перед собой шерудил. Пригляделся — лягушечку щекочет! Такую небольшую, тоже маскировочного окраса — коричневатую с переходом к светлому пузу. Вот почему так, как мне, то змея, а как этому балбесу, то квакушка?

И тут земноводное сигануло так, что Лука чуть винтовку не бросил, да и я обалдел — метра на два, как пить дать! Дощекотал, игрун, дите малое!

Шикнул на Луку, ткнул в сторону тропы — смотри в оба! Он закивал, чуть шапку не уронил.

Ну и где эти немцы? Никаких нервов на них не хватит.

Прикинул — вроде должны уже появиться, да только ни слуху, ни духу. А если они другой дорогой пошли? А если привал сделали? Да черт его знает, что этим егерям в их немецко-фашистские мозги стукнуло и где они сейчас!

Чуть опять в нервяк не понесло, но сумел себя успокоить — в конце концов, даже если мы ошиблись и устроили засаду не там, то уже ничего не поправишь. Осталось только ждать.

И мы дождались — вспорхнула одна птичка, за ней вторая, крикнула третья… Вот будь ты хоть каким разъегерем, но природу не обманешь, если только неподвижным камнем не притворишься.

Выползли, красавчики. Кепи, куртки маскировочные, один с винтарем, второй со шмайсером, оглядели прогалинку, разошлись пошире и потихоньку тронулись вперед.

Очень вовремя скосил глаз на Луку — а он схватился за рукоятку затвора, самое, блин, время дослать патрон!

— Пссст… — шикнул, скорчил самую ужасную рожу, сделал страшные глаза и прижал палец к губам.

Слава богу, этот дятел догадался, что только что чуть не лязгнул на весь лес! Послал бог напарничка…

Дозорные пересекли поляну, первый сделал пару шагов вглубь леса, второй обернулся и махнул рукой. Ну вот и основная группа. В полосатых купальниках, то есть в пятнистых куртках. Надо бы их как белку, в глаз, чтобы шкурку не попортить и затрофеить…

Я плавно вел ствол за головой первого из егерей, и тут сзади как загрохотал пулемет!

Вот ждешь, ждешь, знаешь что будет трындец как шумно, а все равно дергаешься! Чуть прицел не сбил, но успел выстрелить и вроде даже попал — мой егерь завалился всем телом, а вот второй сиганул в сторону…

Обученный, сука…

Лука успел пальнуть ему вслед и теперь терзал затвор, я тоже передернул рукоятку и бахнул в ту сторону, а за спиной пулемет выдал вторую очередь и начали рваться гранаты.

Одна, вторая, третья…

Второй дозорный полоснул из шмайсера в нашу сторону, посшибав ветки и засыпав меня щепками и трухой от коры. Лука азартно палил в его сторону, сзади разгоралась перестрелка. Черт, надо срочно валить егеря, или основная группа задавит Бранко…

— Держи его! — крикнул Луке, а сам дождался маленькой паузы, рванулся в сторону, чтобы взять немца сбоку.

Заполошно прострекотала вслед очередь, но поздно, поздно — я свалился под присмотренный бук и махнул Луке, тот немедля выстрелил.

Высунулся — не видать. Хорошие у них курточки, правильные…

Лука бахнул еще раз. Ага, вот он где! Я почти навскидку выстрелил в егеря — даже если не попаду, заставлю сдвинутся, а там, глядишь, и Лука его достанет.

Но нет, достал сам, следующим патроном — немец выпал из-за дерева, нелепо раскинув руки. Все, теперь рысью к Бранко, прикрыть от обхода.

— Лука, за мной!

Студент поднялся и тут же грохнуло — зараза, первый дозорный еще жив и сподобился выстрелить! Я послал ему последнюю пулю из магазина и торопливо перезарядился, чуть не выронив обойму и крикнув застонавшему Луке:

— Контроль!

— Что? — прошипел студент сквозь сжатые зубы.

— Добей их!

Пулемет огрызался короткими очередями. Твою мать, вот что я забыл, так это выбрать ему запасную позицию. Если немцы пристреляются, то придется туго…

Я на четвереньках добрался до последних кустов у края прогалины и оглядел поле битвы — а молодец Бранко, молодец! Свалил пятерых, нет, шестерых! Если еще и Радо не подкачал, то мы уже уравняли силы.

Прикинул, откуда стреляют егеря и что они будут делать дальше — наверняка попытаются обойти пулемет, значит, нужно их встретить. Прополз еще метров десять в сторону, чтобы добраться до камней на склоне, выглянул — точно, вон они голубчики, крадутся!

Поймал первого на мушку, плавно потянул спуск — одним немцем меньше, но второй успел укрыться. Блин, хреново, что приходится в одиночку работать, без напарника, двойкой гораздо способнее.

От пулеметной позиции застрекотал шмайсер Марко и заорали на немецком, потом взорвалась граната, я аж похолодел — неужели достали? Но нет, Бранко полоснул по кустам, видно, обойти хотели с двух сторон… Если Марко хотя бы одного угробил, то мы сейчас их дожмем!

И тут заскрежетал еще один пулемет.

Со стороны немцев.

Вот нам и кранты, егерей, выходит, не двадцать, а больше — пулеметный расчет мы просмотрели. Сколько там на МГ положено, пятеро?

Второй немец, шедший в обход Бранко, выстрелил в мою сторону, но тут же упал за корень — его взял на мушку добравшийся до опушки Лука. Отчаянно матерясь, я посылал пулю за пулей, стараясь выбить еще хоть одного противника и все-таки преуспел.

Стрельба тем временем понемногу затихла, стороны оценивали положение. У нас хреновое, ведь неизвестно, что у Радо и неизвестно сколько там немцев. Совсем паршиво, что у каждого из егерей опыта куда больше, чем у всего нашего воинства. И нет возможности отойти всем разом, а одному удирать… ну, это вообще зашквар полнейший, своих бросить.

Помирать не хочется, но других вариантов пока нет. Значит, надо побольше немцев с собой забрать. Я лежал и прикидывал, сколько на моем счету различных фашиков, начиная с усташей, и выходило, что размен, в общем-то, неплохой. Как минимум один к двадцати, а то и больше.

— Баци оружье! — с кошмарным тевтонским акцентом донеслось из леса. — Одустати!

Понятно, эти тоже просчитали ситуацию, решили не рисковать потерями в атаке и теперь криками «Сдавайтесь!» зарабатывали медаль «За взятие на понт». Хрен вам, зольдатены.

До меня дополз Лука с наспех перетянутой рукой, я оставил его тревожить егерей, а сам отважился пробраться вверх по склону — у кого позиция выше, тот в выигрыше. Тут главное на немцев не напороться, они уже показали, что не дураки, совсем не дураки…

— Баци… — повторили было егеря, но я выстрелил на голос и перекатился в сторону.

Вовремя — по моей прежней позиции ударили три винтовки.

— Хенде хох! Ауфгебен! — заорал я, направляя ладонью звук в сторону и опять перекатился.

Тихариться никакого смысла уже не имело, стороны о наличии противника знали более, чем достоверно и потому шорох и движуха в лесу, изредка прерываемые выстрелами, нарастали.

И как-то уж очень сильно нарастали, я прямо забеспокоился — неужто егерей привалило еще больше? А уж как я струхнул, когда со стороны группы Радо вступили в дело еще два пулемета… И, судя по частой пальбе, чуть ли не полсотни винтовок.

Теперь точно кранты.

Но едва я себя похоронил и отпел, как снова воскрес — новые действующие лица орали на сербском. Или сербско-хорватском. Или даже боснийском, на слух не различить, но я все равно возрадовался.

И чуть снова не помер — немцев выдавили из леса и они кинулись в отчаянный прорыв, как раз в мою сторону. Но Бранко успел охладить их пыл кинжальным огнем, а там и подмога подоспела. Трех егерей застрелили прямо на поляне, один успел добежать до усыпанного камешками берега Градаца, другой упал уже прямо в воду, на отмели, остальных добили в лесу.

Метнулся мимо изумленного Луки обратно, к заваленным дозорным, и быстро-быстро намародерил с немцев ништяков, пока никто другой не покусился. И уже обвешанный оружием, патронташами, с двумя куртками и прочим полезным барахлом явился под светлы очи спасителей.

«Кавалерией из-за холмов» нам послужила погоня, посланная партизанами после того, как они обнаружили исчезновение командира роты. Во главе с целым комиссаром, который и начал распоряжаться на месте побоища. Что характерно — даже не выставив охранения.

Я добрел до позиции Бранко и плюхнулся на землю.

Бранко, красный не в политическом, а в самом прямом смысле, в кровище сверху донизу, прижимал к голове тряпку.

— Ты как?

— Да кожу срезало в самом начале, чуть не оглушило. Чуть ниже — и все, читай заупокойную.

Понемногу к нам подгребли и остальные. Лука ранен, Бранко ранен, двое новичков убиты. Первым — тот, что трусил. Сидел, сидел за деревом после броска гранат, наконец решился высунуть нос и тут же поймал пулю. А мне везет, как дураку — целенький. И бой провел куда лучше первых вылазок, гораздо спокойнее. Только вот силы противника неверно оценил, дурило.

Отряхнулся, посмотрел, как из убитого на отмели сочится и растворяется в потоке струйка крови, повернулся на плеск — чуть ниже в воде играла рыба. Золотистая, с пятнистой спинкой, уж не форель ли это?

— Эй, студент, — окликнул я Луку, которого бинтовал Марко, — ты все знаешь, что тут за рыба такая?

Он страдальчески оглянулся на речку, дождался очередного прыжка золотистой тушки и выдавил:

— Пастрамка.

Точно, форель. Надо будет при случае ее потревожить…

Спланировать рыбалку мне не дали — появилось начальство и оба освобожденных партизана. После чудесного спасения одного от переживаний пробило на разговоры и он не умолкал, рассказывая, как их вели, как пинали, как взорвалась первая граната, как прыгнул в сторону, как тяжело это со связанными руками… Показывал ободранную морду в доказательство того, что покатился по склону, изображал, как ерзал, пытаясь укрыться, демонстрировал прореху на штанах, просовывая в нее руку… Наконец, второй, судя по повадке, тот самый командир роты, резко прикрикнул:

— Поделом! Нечего спать на посту!

Первый обиженно захлопнул рот и присел рядом с нами, оставив командира шептаться с комиссаром и подошедшим Радо.

— А что я, я ничего, как тут не заснуть, — тихо бубнил партизан дрожащим губами и вдруг поднял на нас подозрительно повлажневшие глаза: — Что теперь, меня расстреляют?

Могут. У коммунистов в этом времени нездоровая привычка к расстрелам, во всех врагов видят, а также «энергично и без пощады» избавляются от всяких там элементов, как завещал товарищ Тито.

Наконец, партизаны закончили сбор трофеев, собрались в подобие строя и комиссар взялся за нас:

— Сдайте оружие.

— С хренов ли? — хором удивились мы с Бранко.

— Мы четникам не доверяем.

— А кто тут четники? — опять удивились мы.

Комиссар посмотрел на нас, как товарищ Ленин на мировую буржуазию.

— Вот он, — я показал на пулеметчика, — вообще коммунист. А Лука скоевец.

— А ты кто? — все так же насупленно спросил комиссар.

— А я сочувствующий.

Комиссар хмыкнул, но все-таки попытался отжать самое ценное, пулемет. Я уж собрался устроить полноценный скандал — ну в самом деле, не трофеи же делим, а оружие, с которым в бой шли, но вовремя освободился Радо и поведал комиссару нашу эпопею. Тот малость отмяк, назвался Мило, то есть Милославом и даже руки нам пожал.

Когда закончили с трофеями, двинулись в Лескавицу. И опять без охранения, пришлось заняться этим самому. Бранко с новичком в арьергард, сам с Лукой справа, Марко со вторым новичком слева. Мило поглядел на наши маневры и принялся меня потрошить, что да зачем. Ну я ему, насколько помнил боевой устав, и объяснил о порядке движения пешей колонной. Он слушал, мотал на ус а под конец даже выслал вперед пару дозорных и спросил, откуда я это все знаю.

— Русский кадетский корпус, выпускной класс. Месяц всего недоучился.

— Это хорошо, что вы, товарищ, — признал меня своим комиссар, — из кадетов.

— Чем же?

— Видите ли… — запнулся он. — У нас крайняя нехватка людей с хоть каким-нибудь военным образованием.

— А что, офицеров совсем нет?

— Почти все офицеры у четников, у нас по пальцам пересчитать можно.

Вот это поворот… Даже в нашу Гражданскую треть золотопогонников служила военспецами в Красной армии, а тут, получается, надо все с нуля… Хотя может это и проще — не придется ломать укоренившуюся традицию. А Мило тем временем совсем развоевался и заявил, что офицеров стрелять надо. А равно и рыхлый и колеблющийся элемент в лице четников, попов и кулаков. Энергично и без пощады, ага.

— Только себе хуже и сделаете, — попытался я малость капнуть на мозги комиссару.

Но прямолинейная коммунистическая парадигма не предполагала такого поворота: как это, мы уничтожим внутренних врагов, а станет хуже? Не бывает такого! Кто не с нами, тот против нас!

— Ну вот расстреляете вы колеблющегося, остальные что, сразу к вам вступят? Нет, скорее убегут подальше, или спрячутся. А обиженные еще и мстить начнут, врагам вашим помогать. Вот и считай, одного грохнете, а троих оттолкнете.

— Это в тебе белогвардейская пропаганда говорит! — возразил Мило. — Наслушался от старших, вот и несешь.

— Так старшие говорили, что в России это в обе стороны работало. После белых расстрелов люди к красным подавались.

— Ну, предположим. А во-вторых что?

— Вот есть вы, левые. А есть правые и колеблющиеся, так?

— Так… — настороженно подтвердил комиссар.

— Как только вы уничтожите всех правых и колеблющихся, образуется пустое место и кто-то неизбежно его займет.

— А мы их тоже!

— Не сомневаюсь. Но появятся новые, а вы, вместо того, чтобы перетягивать людей к себе, так и будете стрелять своих.

— Троцкистские разговорчики, — процедил Мило.

— Ну вот смотри, — я подобрал валявшуюся суковатую ветку и сунул ее в руки комиссару. — Вот левый край, вот правый. Удали правый.

Мило пошарил у пояса, вытащил штык-каму, о котором мечтал Марко, и одним махом срубил правый край.

— Вот так!

— Так, да не так, — я показал на оставшуюся в руках ветку. — Все равно два конца, вот левый край, а вот новый правый. Давай, сруби правый.

— И срублю! — сверкнул нож и новый кусок упал на тропу.

— И опять, вот левый, вот правый. Руби правых!

На этот раз Мило хватанул со злости почти по собственному пальцу и, похоже, задумался.

Так мы и дотопали до Лесковицы, где я впервые увидел конного комбатанта: господа офицеры шпоры-то носили, но вот верхами я их лицезреть не сподобился. А тут три или четыре посыльных туда-сюда, туда-сюда, движуха! И партизаны такие деловые, ходят по пять-шесть человек почти строем, старательно изображая войско.

Нашу группу взял под крыло Радо и привел на постой в тот же дом, где обосновался сам. Там он покопался в мешке, выудил сверточек и выдал Бранко кусочек красной ткани и нитки с иголкой. А мне досталась шайкача с уже нашитой матерчатой звездочкой.

Покрутил я ее в руках, подумал-подумал, и надел.

Глава 11 — Страсти по пулемету

Потертая железяка упиралась прикладом в ступеньки трема и при каждом повороте пускала тусклые зайчики блестящим от масла казенником — Марко любовался стоявшим перед ним пулеметом. Второй номер расчета на какое-то время стал первым, пока Бранко определили в лазарет, размещенный в доме главы општины. Сам глава недальновидно присягнул правительству Недича в Белграде и ныне числился в бегах — не самый худший вариант, если иметь в виду, что коллаборационистов партизаны могли и расстрелять без всяких сантиментов.

Бранко и Луку самоназначенные санитары пытались вернуть в строй, меня уволок для разговора комиссар, одинокий Марко ждал обещанного посыльного, чтобы дотащить вещи в назначенный нам для проживания брвнар. Ждал да игрался с пулеметом, на некоторое время заслонившим в мечтах Живку.

Да, через его руки уже прошло немало оружия — вальтер, штейр, сокольский карабин, маузер, висящий сейчас на шее шмайсер, но это же пулемет! Марко гладил цилиндрический дырчатый кожух, обшарпанную краску на скругленных углах крышки и покоцаный деревянный приклад с верхним выступом, похожим на рог. Прошелся по насечкам рукоятки затвора, потрогал прицел, нажал на защелку рядом с ним — из чистого любопытства.

Казенник неожиданно провернулся на оси, а из торца кожуха выпал тяжелый ствол, долбанув по пальцам ноги.

Но Марко даже не почувствовал боли, он вздрогнул и неверными руками принялся лихорадочно запихивать ствол на место, пытаясь вернуть оружие в исходное состояние. Только с третьей попытки он догадался положить пулемет на колени и задвинуть ствол горизонтально, а не пихать вверх два килограмма стали непослушными пальцами, попутно пытаясь прищемить их между кожухом и ствольной коробкой.

Выступы, ствол, казенник и защелка встали на место и Марко только собрался облегченно выдохнуть, как понял, что собравшиеся вокруг партизаны ржут над его неловкостью. Краска залила его от шеи вверх.

На пулемет, кроме комиссара, нашлись и другие желающие — вокруг Марко, ставшего временным хранителем столь ценного девайса, немедленно собрались интересанты. И если первый натиск парень успешно отбил, то вот сейчас, когда он на глазах у всех чуть было не облажался…

— Эй, момче, такая игрушка не для тебя! — широко усмехнулся партизан с крупным орлиным носом.

Марко только плотнее прижал пулемет к груди.

— Не жмись, отдай, ты, небось, и стрелять из него не умеешь, — уговаривал носатый.

— Да чего с ним говорить, дай сюда! — вылез из-за его спины мужик с угрюмой рожей и тут же протянул свои лапы к пулемету. — Проверить надо, не сломал ли!

Хорошо что у комиссара нашлись срочные дела и он отпустил меня, так что всю сцену я видел по мере приближения к эпицентру. Когда до галерейки оставалось полсотни шагов, угрюмый схватил пулемет за ствол и медленно, но верно потянул на себя. Красный как советский флаг Марко упрямо пытался удержать МГ в руках, но проигрывал по массе и силе. И с каждой секундой и каждым упущенным миллиметром все больше наливался злобой загнанного в угол волчонка.

Я прибавил шагу, опасаясь, как бы Марко, утратив пулемет, не натворил с отчаяния делов — пальнет еще из пистолета в упор, потом разгребать замучаемся. Да и хороший шанс поставить себя в мужском коллективе грех не использовать. Новичок если прогнется, то запинают и будет потом вечным «принеси-отнеси».

— Я тебе сейчас проверю, — недружелюбно раздвинул я троих зрителей, — прикладом поперек спины. Грабки убрал от чужого.

— А ты не охренел ли, дечко? — резко развернулся угрюмый, но пулемет не выпустил. — Как со старшими разговариваешь?

— Глухой? — уперся я в мужика взглядом. — Команду убрать грабки не слышал? Могу поджопник выписать для доходчивости.

Гул среди собравшихся с подтвердил, что я выбрал правильный градус эскалации. Угрюмый, не отпуская пулемет, развернулся ко мне:

— Ты откуда такой резкий?

Мужчины — просто большие мальчики. Просто у них игрушки дороже или убойней, вот как сейчас. И разговоры точно такие же, как в детстве на футболе или на разборках с такими же мальчишками из соседнего двора. Ну, с поправкой на сербский колорит.

— Еще спроси с какого раена.

— Че?

— Через плечо. От пулемета отцепился, три шага назад и вали, откуда пришел.

— А че, твой, что ли? — перешел к новой аргументации угрюмый.

— Вот именно что мой, с бою взял.

— Нет, вы посмотрите на него! — обернулся он к партизанам, ища поддержки. — Сопляк, а туда же! Пулемет он взял! И десять немцев убил, ага!

— Двадцать.

— Что двадцать? — не понял оппонент.

— Двадцать немцев убил. И усташей столько же.

Не вдаваясь в дальнейшие пререкания, я сделал последний шаг, разделявший меня с угрюмым и резко вдавил костяшкой пальца ему за ухо. Он взвыл, отпустил пулемет и схватился за шею, растирая болючее местоо. Но уже в следующее мгновение заорал, наливаясь красным, как только что Марко:

— Да я тебе!!!

— Ладно, один на один, на кулаках, — я сунул винтовку и без того оборуженному Марко и скинул куртку.

— С землей сравняю! — кинулся снимать китель неудавшийся пулеметчик.

— Э, он Джина завалил, — негромко сказал ему на ухо носатый.

Угрюмый еще секунду ярился, а потом до него дошло:

— Джина? Бубку Шопича, из Йованья?

Видимо, услышали и другие — по собравшимся прошел удивленный шепоток. Носатый утвердительно покивал.

— Да? — спросил притормозивший угрюмый. — И как?

— Да лоб ему прострелил, — не стал темнить информатор.

— Ну-у, это не в счет! — успокоенно оскалился готовый к драке партизан, засучивая рукава.

Прикинул — я выше, но он заметно тяжелее и явно не слабак. Значит, надо выматывать, пока не выдохнется и упирать на технику. Но получилось и того проще — он самоуверенно оглянулся на крик «Двинь ему, Глиша!» и открылся, ну я и ввалил со всей дури.

Угрюмый аж сел на задницу, а изо рта у него вылетело нечто маленькое и блестящее. Я уж подумал, что зуб выбил, но нет, всего лишь брызги слюны.

Пока он там ворочался на земле, я успел оглядеть собравшихся, намеренно скаля зубы и раздувая ноздри — дескать, кому еще вломить? Желающих не нашлось, но, к чести угрюмого, он поднялся с намерением продолжать бой.

— Прекратить! Немедленно прекратить!

Невысокий и не слишком объемный мужик в портупее, чрезвычайно похожий на Гжеся Саакашвили из «Четырех танкистов», но только без усов, решительно расталкивал зрителей. Лишившиеся зрелища вместо того, чтобы поставить нахала на место, наоборот, расступались, подтягивались и даже принимали некое подобие строевой стойки.

«Гжесь» вышел на середину круга, оценил мизансцену и безошибочно определил зачинщиков:

— Небош, Глиша! Опять?

Названные немедля приняли вид «А мы чо? Мы ничо! Мы просто мимо шли, оно само!», но если носатому Небошу еще можно было поверить, то разбитая рожа Глиши ставила все точки над «и».

— По два наряда каждому!

Тут уж мое удивление вообще плеснуло через край — да у них в отряде совсем армейские порядки!

Оставшись без развлечения публика разошлась, за исключением стайки малолеток — их, словно магнитом, тянуло к пулемету и Марко. Ну как малолеток, примерно его возраста, плюс-минус один-два года. Все время забываю, что по внешнему виду тоже попадаю в эту категорию тоже.

Пацаны, большинство с оружием, солидно расспрашивали парня о боевом пути, особо интересуясь подробностями добычи пулемета. А «грузин» навел порядок на пятачке перед домом и взялся за нас:

— Кто такие, почему не знаю?

— Радо привел, — появился за его плечом комиссар.

— Значит, теперь наши бойцы, — удовлетворенно хмыкнул «Гжесь». — Я командир Валевского отряда Здравко Йованович. Вы поступаете во вторую роту, пулемет сдать.

Ну здрасьте, мне что теперь, каждому встречному-поперечному, включая командиров, морды рихтовать?

— Во-первых, мы не ваши, а сами по себе. Во-вторых, пулемет мы взяли с боя, если кто себе такой же хочет, пусть идет в Валево, там пулеметов много, на всех хватит.

— У нас положено делиться трофеями, — надавил Здравко.

— Делиться мы любим, — тут же согласился я. — Нашу долю с убитых егерей выдайте и забирайте пулемет.

Командир обернулся на комиссара, тот утвердительно моргнул.

— А, это ты егерей помог разбить…

— Ну, это еще кто кому помог.

— Н-да?

Комиссар вкратце рассказал о бое, да еще вовремя появился Радо с подробностями, так что через пять минут Здравко, и без того поглядывавший на нас с интересом, мнение насчет пулемета переменил. Особенно после того, как связной подтвердил, что командовал в бою не Бранко, а вот этот вот недоросль Владо.

Пошли взглянуть и на пулеметчика, к неудовольствию распоряжавшегося в доме то ли фельдшера, то ли доктора. Три его помощницы-сестрички отмыли полы до блеска и при появлении четверых мужиков в уличной обуви только молча поджали губы, а вот «главврач» высказал командиру все, что он о визитерах думает. Мелькнула мысль о бахилах и я чуть не фыркнул — ну какие бахилы посреди партизанской Сербии, да еще в 1941 году?

Бранко отделался относительно легко и, несмотря на ворчание медика, рвался в строй, а белая повязка через всю голову придавала ему вид лихой и геройский. Луке же пуля недобитого егеря отстрелила кусочек седалища, отчего он крайне настороженно смотрел на нас и ерзал на пузе в ожидании шуточек.

Но командир и комиссар люди ответственные, я сдержался и показал Марко кулак на всякий случай. Лука, конечно, боец так себе, но ведь не удрал, не спрятался, зачем же его сейчас обижать?

Вот заживет, тогда и примемся.

На прощанье за Бранко принялась симпатичная черноглазая девица с внушительными достоинствами, чему он точно был рад. А вот тому, что я проводил ее задумчивым взглядом, совсем не обрадовался:

— Эй, Владо, не лезь к девчонке!

Я вытаращился на соратника — я тут его пулемет защищаю от толп халявщиков, сил не жалею, а он за косой взгляд взбеленился! Вот чего нам точно не хватает, так это пересобачиться из-за женского пола.

Бранко отмяк — не иначе, видок у меня больно ошалевший был, и мы засобирались, чтобы успеть получить пайку на ужин. Стоило нам выйти на трем, как за спиной зашоркал веник и зашлепала тряпка.

После ужина нет бы залежать съеденное — нас дернули на доклад. Командир и комиссар внимательно выслушали нашу эпопею, задали немало вопросов, а потом официально предложили вступить в отряд. И не просто вступить, а заняться обучением партизан.

Вот хорошо, что Здравко имеет военный опыт — служил в королевской армии унтером, наредником-водником, оттого в отряде и наряды, и порядок, и дисциплина. А вот комиссар, Мило из «студентов», как и Лука, только постарше, сам преподавал в учительской школе. По забавному совпадению — французский язык, на котором мы с ним с удовольствием перекинулись парой-тройкой фраз. Ну, это я с удовольствием, а он-то наверняка мою легенду проверял.

— Нам, пока четники думают да собираются, надо подготовить ударные команды для штурма Валево, — объяснял задачу командир. — У нас уже есть группа бомбашей-гранатометчиков, к ней нужно натаскать и остальных.

Первым делом я отказался — ну какой из меня инструктор? Казимираса бы сюда Гедиминовича, вот он бы да, дал просраться всем, от рядового до маршала. Но мне объяснили, что офицеров у партизан нет как класса. А которые есть, тех буквально по пальцам пересчитать можно, и всех на штабную работу припахали. А водники и наредники, хоть и присутствуют в количестве, больше гарнизонную и караульную службу знают, да правильный фронтовой бой в лучшем случае. А тут я такой красивый, со специальными знаниями и показавший себя в деле. Короче, есть такое слово — «надо, товарищ!»

Вот тут я и задумался — а чему и как учить? Ну, с вооружением более-менее понятно, гранаты да шмайсеры, на крайняк карабины, ближний бой, винтовки не роляют. Кстати, хорошо бы выучить снайперов и пулеметчиков для поддержки с дальних дистанций.

Выдернул у комиссара из папки листок бумаги, принялся накидывать карандашиком — от пяти до восьми человек, по автомату и десятку гранат на нос, пулеметчик и снайпер. Перемещение парами или тройками, скрытное, садами-огородами. Контроль секторов. Стрельба навскидку. Саперов бы еще хорошо, да где их взять. Или вот лопатки пехотные, первое же дело в рукопашной…

Что еще? А, группа закрепления, а то штурмовики уйдут, а противник точно так же просочится в захваченные вроде бы дома и кварталы. И резерв. Сигналы еще, тактическое рукомашество.

Удивительно, сколько всяких не особо нужных знаний хранится в голове — просто потому, что читал, смотрел, слышал. А если еще и специально интересовался…

— Сколько у нас времени на подготовку? — вынырнул я из мечтаний.

— Неделя, — ответил Здравко, — я бы не рассчитывал на большее, хоть четники и тянут время.

Ну да, дотянут до того, что начнут действовать немцы.

— Исходя из численности отряда и времени, — почесал я за ухом карандашом, — можно попробовать подготовить человек тридцать, то есть пять-шесть штурмовых групп…

— Каких? Это ударных, что ли?

— Штурмовых. Тех, что пойдут впереди, выбивать из занятых домов и укреплений.

— А остальным что, на месте сидеть?

— Поддержка, закрепление и резерв.

Я подвинул свои каракули командирам и они чуть ли не стукнулись лбами, предварив тем мои объяснения. Некоторые вещи они приняли сразу, некоторые вызвали отторжение, но в целом мне дали не то, чтобы карт-бланш, но довольно большие полномочия и обещали уже с утра предоставить бойцов.

Всю ночь я насиловал память и корябал схемы, обобрав комиссара на бумагу и карандаши. Не знаю, как у всех, а у меня лучше получается вытрясать застрявшее в мозгах, если я рисую или записываю обрывки мысли. К утру вымучил нечто вроде наставления, и провалился в сон, в котором пошел записываться на курсы программистов и очень тщательно выспрашивал все нюансы обучения. Опять прошлое/будущее, опять очень детально, вплоть до запахов, но досмотреть не дали. Разбудил меня Марко, умылись и облились холодной водой, привели себя в порядок насколько возможно и после завтрака вместе с Бранко отправились принимать личный состав.

Как там в одной песне пелось, «В экипаж мне дайте пьяниц и развратников, кумача немного со стола начпо, искупим провинности мы делами ратными…» — вот примерно так и выглядело мое воинство, а хороший боец всегда щеголеват. С виду список прегрешений не определить, но какой командир толкового бойца отдаст неизвестно кому? Подарочек, ити его.

Тело Сабурова никаких неудобств от бессонной ночи не испытывало, чего не сказать о моем разуме и это наверняка отражалось на роже — стоило мне обвести партизан скептическим взглядом, как они подобрались и крепче ухватили оружие.

Но я ошибся, это не мой геройский вид так подействовал. Кумача со стола начальника политотдела не дали, зато на такое важное дело, как формирование штурмовых групп, приперся сам комиссар и задвинул речь. Бойцы слушали, а у меня сводило скулы, слишком уж Мило упирал на коммунистические догмы, революцию и священный долг умереть за освобождение родины.

Когда он закончил, я шагнул вперед, глядя исподлобья на людей, которыми мне предстоит командовать и которые не горят желанием подчиняться неведомому юнцу.

Ну что ж.

— Здраво, другове борцы! — гаркнул я так, что с крыш сорвались птицы.

Передняя шеренга покачнулась, но устояла.

— Здраво… — вразнобой ответил строй, кто-то даже приветствовал меня «Добар ден».

— Плохо. Отвечать всем вместе, «Здраво, друже команданте!». Еще раз. Здраво, другове борцы!

— Здраво, друже команданте! — не сказать, что молодецки, но в первом приближении годится, тем более, что Бранко и Марко ответили четко.

— Командование отряда назначило меня инструктором ударных групп. Поскольку я не коммунист, я скажу поперек комиссара — умереть, даже за родину, дело нехитрое и более того, дурацкое.

Мило начал открывать рот, но я его опередил:

— Мы должны выжить и освободить Югославию. А помирают пусть немцы, усташи и прочая сволочь.

По строю прошла волна одобрения.

— А чтобы мы выжили, а наши враги сдохли, надо много знать и уметь. Как говорил великий русский полководец Суворов, тяжело в учении — легко в бою! Это и будет нашим девизом. И помните, я с вас не слезу, пока своего не добьюсь.

— Этот да, — донеслось из второго ряда, — этот может…

— Кто там в строю разговаривает? Покажись!

Вперед высунулось лицо, с которым не стыдно болеть за «Динамо» или «Зенит» — наполовину белое, наполовину синее. Да, неслабо я вчера Глише выписал, вон как опух… Зато нынче что он, что Небош сомнений во мне не испытывают.

— Друже комисар! — звонкий молодой голос заставил нас обернуться.

Вчерашние марковы приятели, числом десять штук.

— Разрешите нам тоже!

Ох тыж елкин корень… Дети же, чистые дети! Ну куда они в штурмовики, куда? Ладно Марко, он сирота и такого успел навидаться, что для него месть с оружием в руках — лучший вариант. А потом вспомнил про наших сыновей полка, про юных партизан, и мои моральные мучения улетучились. Здесь ведь тоже война на уничтожение, всей разницы, что климат поприятнее, вот и рвутся в строй.

Комиссар поиграл желваками, но я подсуетился:

— Мне нужны помощники, инструкции размножать. И бумаги побольше.

Услышав про бумагу, Мило аж перекосился — я уже выгреб все запасы, и где достать еще, занимало его куда больше, чем участие ребят в тренировках. Потому он махнул рукой, а я показал довольным мальчишкам место в строю. Как там у Буссенара было, рота молокососов? Вот, все шансы у кадета Сабурова дослужиться до капитана Сорви-головы.

Первый день ушел на отбор личного состава и начальную теорию. С отбором очень помог Бранко и, как ни странно, Глиша с Небошем — они тоже служили в армии и потому имели некоторую подготовку. Отбирали на глазок, по силовым качествам и «по характеристике» — кто как себя показал во время летних боев. Отсеяли не так, чтобы много, но человек пять в минус.

Вечером раздал переписанные и перерисованные таблички с жестами. Ну там, окно-дверь, противник-снайпер, ты-я, понял-перезарядка, трое сбоку-ваших нет и другие полезные сигналы и команды. Ну, насколько я их сумел вспомнить и адаптировать под нынешние условия — вокруг Федерации практической стрельбы тактикульщиков водилось куда больше нормы, таскали всякие журнальчики-книжонки, нахватался.

Пока все простенько, дальше добавим, коли потребуется. Велел всем до утра выучить и засел зубрить сам, чтобы не опозориться. Да так и заснул, уронив голову на стол.

Очнулся уже на рассвете с затекшей ногой, но, как ни странно, выспался — все-таки семнадцать лет это серьезный бонус.

Принял зачет по жестам у трети состава, двух лучших накачал про ответственность и определил экзаменовать остальных, а сам с первой группой приступил к тренировкам.

Штурмовой полосой и полигоном назначили Лесковице, ту его часть, что на задах — амбарчики, мишаны, ягничары, сарайки и прочие хозпостройки. Население предупредили, что будет беготня, крики и кидание камней, назначенных гранатами.

И понеслась.

Какой из меня инструктор бог весть, но любая систематизация подготовки, любое доведение навыков до автоматизма есть благо — в бою думать некогда.

Сперва все показывал медленно, как идти, как стволы держать, как гранаты закидывать, куда смотреть. Потом тройками и двойками — сами, медленно. Потом быстро. Потом вторая смена, первая — физподготовка под руководством Бранко. Ничего сложного в отжиманиях и приседаниях нет, справятся и без меня.

Глиша и Небош старались как бы не больше прочих и я, честно говоря, очень обеспокоился — а чего это они вдруг? При случае расспросил комиссара, заглянувшего посмотреть на наш цирк (а зрителей из отряда набиралось порой несколько десятков), так Мило мне объяснил — жаждут быть пулеметчиками и надеются по такой полезной железке захватить при штурме.

К вечеру выдохся и вымотался, как последняя собака. Но потихоньку среди бойцов проявились наиболее толковые и старательные. И среди них все Марковы ровесники — стиснули зубы и работают. И я, кажется, их понимаю: если ты просто партизан, то по определению младший, а вот если ты штурмовик, это совсем другой коленкор.

Выпросил у Здравко еще людей — оборудовать стрельбище в долине Суваи. Да там всего оборудования-то — поставить колоды под мишени, да несколько мешков с песком для позиций притащить. Стреляли вдоль ручья, от одного поворота русла до другого, по шагам примерно двести метров — я так подумал, что дальний стрелковый бой нам не грозит, но проверить способности штурмовиков все-таки надо.

Пацанов посадили в сторонке, на полдороге, чтобы по команде «менять мишени», то есть замазывать попадания в колоды. И тут зоркий Марко начал подсказывать стрелкам — вправо, влево, выше, ниже… Ну, насчет его зрения я не сомневался, но вот что его поправками лучше всех воспользуется Небош, не ожидал.

Эдак у меня и снайперская пара образуется, только бинокль нужен. Его я и потребовал вечером у Здравко и, секунду спустя, с невинной взглядом сообщил Мило, что позарез нужна еще и бумага. На мишени.

Комиссар аж заколдобился.

Глава 12 — Дай человеку удочку

Ответ по серийным номерам оружия с черного рынка пришел всего через каких-то три месяца, что для неторопливой берлинской бюрократии почти рекорд. Но Юрген Клопф все равно помянул столичных коллег недобрым словом — решительно непонятно, как они умудряются возиться так долго! Сюда бы этих дармоедов хотя бы на пару недель, в оккупированный Белград, под выстрелы и взрывы!

Ну вот, прямо как сглазил — за окном бахнуло, вздрогнуло и звякнуло стекло, тут же запереливались свистки городской полиции, а через несколько минут пронзительно завыла сирена пожарной машины и ветер донес запашок сгоревшего тротила.

Фельдполицайкомиссар выругался сквозь зубы — бандиты не только захватили полстраны, но чувствуют себя вольготно даже в крупных городах, что ни день, то диверсии и убийства. А войск нет, 12-ю армию ободрали, чтобы дожать большевиков, дивизии нужны на востоке, до Москвы нужно успеть, пока дороги еще проходимы и не начались эти ужасные сибирские морозы, погубившие Наполеона.

Да, не позавидуешь камрадам в России! Юрген вспомнил даже не Сибирь, а снег и холодрыгу тут, в апреле, на Дунае, и передернулся. Всего-то на пару дней завязли под Белградом, а сколько потом упустили! Перевозки, планы, снабжение — все пришлось менять на ходу.

И ведь работай бюрократия, что армейская, что гражданская, чуточку побыстрее — давно бы уже взяли столицу красных! Понатыкали везде ляйтеров, а они горазды только речи произносить, клясться в верности фюреру и национал-социализму, да набивать карманы при всяком удобном случае.

Словно испугавшись, что его крамольные мысли подслушают, фельдполицайкомиссар на цыпочках подкрался к двери в приемную и резко распахнул ее. Сидевший за столом референт испуганно вскинулся, а потом рефлекторно потянулся за блокнотом и карандашом, записывать указания.

— Кофе! И побыстрее! — рыкнул Клопф.

Референт вскочил с возгласом «Яволь!» и вышел, а Юрген упрекнул себя за несдержанность и невежливость. Хуже всего, он отлично понимал причины своего столь негативного настроения — вчерашний разнос. Да-да, от шефа полевой тайной полиции оберфюрера Кирхбаума, первого заместителя самого Мюллера! Носитель столь высоких должностей прибыл в Сербию с кратким визитом и совсем в неподходящий момент! Фельдгестапо упустило шанс накрыть в Белграде весь комитет местных большевиков!

И Клопфа никак не оправдывал тот факт, что всплыло это только после бегства Тито, Ранковича и Рибара в Крупань! Лучше работать надо, лучше! Придется, видимо, активировать резервы, а он так хотел продержать их в спящем состоянии хотя бы полгода, чтобы дать им врасти в окружение… Жаль, что планы псу под хвост, но что делать. Агент Краббе, агент Гляцкопф и эта, как ее, агент Глаубе. Да, для начала должно хватить.

Шайзе, вот если бы армия разгромила бандитов, у их пособников в городах сразу бы поубавилось возможностей! Ничего, 342-я дивизия закончила переброску из Франции, 717-я и 718-я наконец-то доформированы и прибывают из Австрии. 12-я армия становится армией не только по названию и, судя по шевелениям в штабе, не собирается только города караулить.

Да, решительное наступление, как того требует фюрер! Как Роммель разгромил англичан в Бенгази! Как Лееб разбил русских в Остланде и вышел к Петербургу! Как Гудериан замкнул кольцо под Киевом!

Но к черту стратегию, нужно заниматься делами. Клопф несколько раз вдохнул и выдохнул, приводя мысли в порядок, сел за стол и вернулся к списку номеров. Он читал его с карандашом в руке, ставя пометки и делая выписки на отдельный лист. На середине второй страницы он внезапно остановился, вчитался — и глаза его расширились: один из проданных на черном рынке «парабеллумов» числился за Фрицем Клингербергом!

Референт принес кофе и тут же отправился за делом о нелегальной торговле, а Юрген быстро восстановил в памяти детали гибели разведгруппы — два молодых человека, Йоган Вайс и кадет Забуров, первый известен только со слов, второго допрашивал Радован Чареджич. По счастливому стечению обстоятельств, он же вел дело об оружии и референт, едва передав папку, умчался опять, на этот раз вызывать сербского полицейского. С докладом по черному рынку.

Выяснить, кто продал пистолет, сравнить с описаниями юнцов. Конечно, Забуров мог просто подобрать люгер после расстрела группы, но обстоятельства подсказывали Юргену, что кадет, Вайс и неизвестный пока продавец совпадут по словесному портрету.

***

Хрен мне выдали, а не бумагу. Нету, и все тут. Но русский человек изобретателен и упрям — как это нету, если вот она, управа општины? И не надо рассказывать, что всю чистую уже выгребли, нам и старая исписанная сгодится, два шкафа архивными записями набито!

— Так там же метрики о рождении и смерти, да власничке исправе! — возразил комиссар, а командир согласно кивнул.

Ладно, записи ЗАГСа трогать не будем, а вот документы на собственность почему бы и нет?

— А вам, другове коммунисты, не все ли равно что бумаги на землю и недвижимость пропадут?

Нет, не все равно, крестьянский корень оказался крепче, чем партийный. Тем не мене, выход нашли, отдали мне кипу протоколов заседаний општины, нам на полгода стрельбы хватит. Стрелять-то мы теперь будем иначе. Штурмовикам целиться особо некогда, поливай перед собой из автомата и всех делов, а вот пять человек, кто показал хорошую меткость, могут стать если не снайперами, то стрелками прикрытия. Им бы еще прицелы хорошие, но откуда их взять? Диоптры, что ли, какие придумать — на коллиматоры у меня точно знаний не хватит, тут профессор-оптик нужен, и технолог с образованием и пониманием. Прямо хоть в Йену собирайся, на завод Карла Цейса.

Но кое-каким приемам я обучить могу — как держать, как вскидывать. Тот же ремень переделать, уж скорняки-то местные наверняка справятся, ничего же сложного, только вместо пластика и кордуры — кожа, брезентовые ленты да металл. И вообще, здешнее оружие страшно неудобное, за редкими исключениями. Или это я избалован всяческой эргономикой, анатомическими рукоятками, планками Пикатини и тоннами обвеса? Нет, не избалован — у нас в федерации каждый стрелок оружие по себе подгонял, а тут выдали штампованный на фабрике образец и пофиг, что у тебя руки короче, а у товарища длинней. Марко, например, для шмайсера мелковат, ему с разложенным прикладом держать эту тарахтелку неудобно. Да ее даже мне держать неудобно — не за ствол же, не за магазин! Блин, а может сделать к нему ложу индивидуальную? Если тут есть охотники, то должны же быть и мастера-оружейники.

Кстати, а есть ли тут дробовики многозарядные? Тренч-ганы же с Первой мировой существуют, и Браунинг свой «Авто-5» давно сделал… Понятно, что такое оружие вряд ли есть у кого из крестьян, но в городах может и найдется.

Ладно, откладываем на потом, как и подгонку оружия под стрелка. Вот будет время, создам гвардейскую штурмовую группу, тогда и наколхозим, а пока так. И без того дел по маковку — никогда не думал, что создать отряд с нуля так сложно. Даже не отряд, а рабочее подразделение. И не из готовых штурмовиков как минимум с курсом молодого бойца за плечами, а из такого вот сырого материала. Знает, с какой стороны к винтовке подходить — уже годен в партизаны. Вот и приходится заниматься всем сразу: бойцов учить, по ночам методики записывать, залетчиков строить. Да, залетчиков, без них не обходится. Правда, репутация помогает — помнят и про Джина, и про Глишу, обычно достаточно рявкнуть и явить грозный вид. Но дважды пришлось и по шее съездить, за вопиющие нарушения техники безопасности на огневом рубеже. Прижал одного такого к земле коленом и почти человеческим голосом ему сказал:

— Ты покойник.

— Ык… Эк… — дергался он внизу. — Почему?

— Ты только что застрелил своего товарища и сейчас расстреляют тебя.

— Но я же! — завопил партизан.

— Да, не успел. Просто потому, что успел я. А не будь меня рядом — два трупа. Понятно?

Парни-то они хорошие, но проблема та же самая, что и в России/СССР: крестьяне. Большинство технической культуры не имеет, куда уж говорить про стрелковую. Да деваться некуда, в одиночку немцам капитальную козью морду не устроить. Нужно не самому фигурять, а побольше местных обучить. Или заставить обучиться.

Если у меня раньше голова не лопнет — после трех часов на стрельбище она просто раскалывалась. Может, пороха нанюхался, может от грохота или от бестолковых вопросов, черт его знает. Странно, никогда раньше на стендах и соревнованиях такого не случалось, Сабуров тоже стрельбой не первый день занимается, вроде оба привычные, а поди же ты, башка прямо вразнос пошла…

И чем дальше, тем больше, да так, что Бранко обеспокоился:

— Владо… Владо, с тобой все в порядке?

— Не совсем…

— Знаешь, иди-ка ты отдохни, мы тут с Глишей без тебя справимся. Эй, Марко, проводи!

Как ни болела голова, но по дороге я все-таки допер, что Марко тоже не в себе. Глаза мечтательные, поведение воздыхательное, вид рассеянный.

Живка, однозначно.

Попробовал парень сладкого и пропал, ему бы сейчас не воевать, а под луной гулять да цветы рвать. Тем более, что с удалением от объекта грез влюбленность поначалу возрастает пропорционально расстоянию. Гормоны бьют напрямую в мозг и как бы у парня крышу не накренило. Забавно, но у меня такого не наблюдается, то есть дух довлеет над телом, вопреки всему материализму. Хотя чего скрывать, я бы от любой из сестер Проданович не отказался, но возникающее при мыслях от Милице и Верице возбуждение мгновенно уходит, стоит переключиться на что-либо другое. А Марко зацикливается, так что придется мне поработать не только сержантом-инструктором, но и психологом-задушевником. На фоне войны, конечно, вся эта психотерапия — тьфу и растереть, настолько мелкими кажутся проблемы, из которых снежинки легко и непринужденно сооружали трагедии масштабом во всю жизнь. Но помочь все равно надо.

Вывалил на младшего краткий курс сексуального воспитания, озадачил по самые гланды, пока до дома брели. Что любовь это химия, что в его возрасте реакции ярче и острее, что Живка хорошая, но не последняя женщина в его жизни, что физическая нагрузка очень помогает притупить все эти страдания-терзания.

— Владо, а откуда ты это все знаешь? — вылупился на меня Марко после экскурса в биохимию.

А действительно, откуда? Пришлось выкручиваться:

— Мне доктор Заманов, корпусной врач, рассказывал когда я в лазарете валялся. Ладно, пойду, попробую вздремнуть, вдруг голова пройдет…

— Знаешь, — неуверенно предложил парень, — дядька мой всегда, как голова болела, на реку ходил, на воду смотреть. Говорил, журчание воды помогает.

— Хорошая мысль, — а ведь точно, поспать мне вряд ли дадут, — хоть в тишине посидим. О! Я у хозяина удочку видел, пошли пастрамку тревожить.

Погнал Марко червяков накопать, а сам пошел выпрашивать снасти. Рыбак из меня не ахти, но уж с обычной удочкой как-нибудь справлюсь. Чай, не хай-тек спиннинг карбоновый с безынерционной катушкой и лазерным наведением по эхолоту со спутника.

Хозяин выдал мне гибкий дрын из обожженой для твердости лещины и я впервые в жизни полюбовался на леску, плетеную из конского волоса. Грузило из свинцовой дробины и поплавок из гусиного пера не слишком удивили — у деда в деревне ребятня нежного возраста мастерила нечто похожее, постепенно переходя от перьев на пробки от бутылок, а потом и на покупные снасти. Самые рукастые даже ухитрялись делать блесны из кусочка начищенной меди и гвоздиков, но сам не сподобился.

Хозяин предложил еще взять плетеную из прутьев двойную корзину, типа ловушку для рыбы, но я отказался — не понимаю, как она работает, а выставлять себя неучем перед сербом не стоит. Он-то промолчит, да по деревне и среди бойцов пройдет слушок, начнутся смешки за спиной, а мне пока авторитет нужно нарабатывать, а не ронять.

Еще раз проверил, что все озадачены, кликнул Марко и двинулись. Винтовки-автоматы оставили, взяли только пистолеты и по паре гранат на всякий случай. Вряд ли немцы после уничтожения егерей сюда еще раз сунутся, но береженого бог бережет.

Красота — вода по камушкам бежит, листья осенние на ветерке играют, солнышко сквозь них пробивается… Благолепие, вот только насчет тишины я совсем позабыл, что рядом наше стрельбище, откуда регулярно бахало. Но ничего, прошли еще полкилометра, речка свернула за холм и там уже стало совсем хорошо, даже голова понемногу отпускала. И место отличное, прямо видно, как рыба стоит на течении. Играет золотыми спинками с пятнышками, прыгает, насекомых выхватывает. Значит, и мы ее сейчас выхватим.

Разулся, зашел босыми ногами в холодную воду, наживил, забросил, уставился на несомый водой поплавок… Мимо. Вытащил, забросил еще раз, а сам вернулся к мыслям о прицелах — нет, пока специалиста не найду, самому ничего толком сделать не получится. А вот научить стрелять, не прищуривая второй глаз можно, самое то для штурмовика. И хорошо бы стрелковое наставление написать… Снова закинул наживку прямо к стайке — рыбки только шарахнулись. И снова, и снова, форель будто нарочно подбешивает.

— Владо, ты так ничего не поймаешь, — вырвал меня из мыслей Марко.

— Почему? Сейчас еще разок заброшу, когда-нибудь да клюнет…

— Ты уже сколько раз забрасывал, да только рыба твоей тени пугается.

Точно, совсем упустил. Ничего, вон справа кусты есть, надо попробовать от них зайти. Забросил выше стайки, посмотрел, как сносит течением вниз — хрен там. Забросил еще раз — опять ничего. Да она что, издевается? Так у меня граната есть, коли червяки не нравятся!

И хлоп — первая поклевка! И первый улов! Не иначе телепатия, испугались рыбы моих мыслей о гранате. И пошло-поехало, про голову даже и думать забыл, прав был марков дядька, помогает река! Рыбка некрупная, самая большая еле-еле от локтя до запястья, полкило, наверное. Но красивая — пятнышки черные, красные, белые, с каемочкой, спинка зеленоватая или золотистая.

Тут главное вовремя остановится, чтобы потом не думать, куда рыбу девать, надергал штучек десять, нанизал на прутик и хватит. Счастье, голова почти прошла, и войны почти нет, так бы и жил тут. Но как бы я не прятался, воевать все равно придется, так что ну их, эти пустые мечтания, будем учиться военному делу настоящим образом. И учить.

Пока мы рыбалили, ребята свои задачи выполнили и тоже вернулись по домам. Хотел перед ними золотой рыбкой похвастать, да она вся посерела пока несли, ушла красота. И особого энтузиазма не вызвала. Ну и ладно, мы не гордые.

Чистил рыбу, слушал доклады от Бранко, Глиши и Луки — он, как настоящий коммунист, вернулся в строй, несмотря на простреленную задницу. Вот не было счастья, так Мило назначил его комиссаром в нашу учебную команду. Лука прям сразу возгордился и принялся при каждом удобном случае разъяснять бойцам генеральную линию партии. Пришлось его немного осадить — в первую очередь боевая подготовка, а политическое просвещение потом. И вообще, если хочешь быть комиссаром у штурмовиков, должен быть лучшим среди них. Очень он проникся, а я тем временем задумался, что из рыбы сготовить. И для начала решил научить своих сержантов делать строганину — а что, рыба экологически чистая, без паразитов, самое то что надо.

— Вот, глядите, вдруг пригодится, — продемонстрировал я соратникам тонкие ломтики форели, — солим, ждем минуту-другую и ам ее!

Вкуснота! Еще бы соевого соуса и васаби — совсем сашими выйдет. Но зрители вместо того, чтобы впечатлиться, чуть не сблевнули. Сербы, в особенности те, кто не вдоль больших рек живут, рыбу не очень жалуют, тут в кухне царит мясо, мясо и еще раз мясо. А если рыбу еще и сырой жрать — так это вообще фу-фу-фу, хоть форель это вам не уклейка какая, а самый настоящий благородный лосось. Нету, понимаете ли, рыбной культуры, как и стрелковой, удивительно даже, что у хозяина удочка нашлась. Он, кстати, за моими эволюциями с интересом наблюдал и даже крикнул хозяйке поджарить зеленой фасоли.

— Зря вы, добра господа, носы воротите. Воевать нам долго, трудно, незнамо еще что лопать придется.

А сам застыл от озарения — надо ведь еще и курс выживания делать! Только вот из чего? Сплошь обрывки сведений, да малость опыта с боснийской войны. Но и то хлеб, даже минимальные знания лучше, чем никаких.

Попробовать строганину сподобился только Марко, но бурного восторга не выказал. Ну и ладно, мне больше достанется.

— Не хотите, как хотите, — добрал я остатки. — Разводите костерок, тащите лопухи и глину, запеку вам остальную рыбу.

Тоже ничего сложного — посолил-поперчил, часть завернул в лопухи, обмазал глиной, сунул в костер. Парочку на прутики насадил, воткнул у огня. Теперь только поворачивать да угольки ворошить, рыбка нежная, сготовится быстро.

Хозяин тем временем накидал на стол во дворе сковородень с фасолью, кувшин вина, бутыль ракии, перцы-баклажаны и прочие дары природы. Жаль, картохи нет, не очень ее в Сербии выращивают, вот кукурузы хоть завались, но где форель и где кукуруза?

Помощники мои по команде повыдергивали рыбов, я палочкой расковырял спекшуюся глину и чуть не захлебнулся слюной, до того густой аромат потек. И снова промазал — не оценили мою кулинарию. Что Бранко, что Глиша, что Лука, Небош и подошедшие еще бойцы в лучшем случае ковырнули из вежливости по кусочку и отставили в сторону. Так что вся рыба досталась мне, Марко и хозяину, и нельзя сказать, что я очень огорчился. Припрет — и не только рыбу жрать будут, а сегодня пусть овощи едят.

А вот вино и ракию уговорили почти мгновенно. Хотя чего там уговаривать, на десять взрослых мужиков по стаканчику да по стопочке досталось.

Не успели мы стол подчистить, как в селе поднялась непонятная движуха — промчался, звеня стременами, верховой посыльный, пробежало отделение второй роты, хлопнула дверь, через улицу начали выкликать бойцов по именам…

Югославские села раскиданы куда шире российских, при каждом подворье и сад, и огород, и хозяйственных построек куча. Я еще в Боснии удивлялся — от одного дома до следующего места столько, что у нас бы еще четыре-пять воткнули. Был случай, когда наш взвод ночевал на одном краю деревни, а противник на другом, и узнали об этом только через два дня, когда пленного допрашивали. При таком размахе сразу ведь не въедешь, кто где и кто чей.

— Марко, сбегай, узнай, что там, только осторожно!

Парень ухватил шмайсер и выскользнул за ворота, а мы на всякий случай придвинули оружие поближе. Может, начальство чего придумало, или четники явились, а может и немцы или недичевцы.

Марко вернулся буквально через минуту, да не один, а в компании с Радо и с ходу выпалил:

— Тебя срочно в штаб отряда!

Я вопросительно уставился на связного, но он, как опытный боец, первым делом пристроился к еде и успел набить рот остатками рыбы:

— Вывехаф вевовек ов гвавово фаба.

Радо плеснули вина, он запил, прожевал и разъяснил:

— Приехал человек из Главного штаба, тебя требует.

Ну вот, испортили ужин. Всегда подозрительно относился к вниманию вышестоящего начальства — непременно какую пакость измыслят или задач подкинут или виноватым сделают.

Но делать нечего, застегнул куртку, автоматически разогнал складки под ремнем, поправил пилотку, проверил пистолет в кобуре и пошел. По дороге Радослав немного прояснил обстановку — по отрядам ездят эмиссары Главного штаба, собирают командиров на совещание. В Валевский отряд приехал даже не связной, а член Главного штаба, вроде как с попутной инспекцией. Ну Здравко и Мило похвастались — ведем, мол, подготовку штурмовых групп, вот штабной и возжелал на меня посмотреть…

Вот кто их за язык тянул, спрашивается? Давно известно, перед лицом начальствующим не выпендриваться надо, а вид иметь лихой и придурковатый! И надо не бахвалиться, а прибедняться! Расскажешь, что у тебя хорошо со снабжением — отберут, похвастаешься успехами — нагрузят дополнительно! А будешь плакаться — глядишь, чего и подкинут.

Ожидал я увидеть старого коммуниста, с опытом боев в Испании, а то и участника гражданской в России — кого же еще в Главный штаб назначить могут? Но между Здравко и Милославом сидел молодой человек лет двадцати пяти.

— Иво, будем знакомы, — без церемоний протянул он руку.

— Владо, — ответил я рукопожатием.

Странное лицо — высокий лоб с залысинами по бокам, волосы зачесаны назад, нос широкий, рот широкий, глаза узкие, будто навсегда прищурены, но смотрит прямо, без подвоха.

— Расскажите, друг Владо, про вашу систему подготовки.

— Да какая там система, так, с миру по нитке… Как двигаться, как стрелять, сигналы в бою, всего понемножку.

Начал, что называется, за упокой, но Иво ловко и вовремя задавал наводящие вопросы и я раздухарился, начал излагать, размахивая руками и даже пару раз вскакивал, чтобы показать прием в движении. Вот будто только что сам не пенял командирам, чтобы перед начальством не хвастались!

— Добро, добро, друг Владо! А не хотите поехать со мной и сделать доклад Главному штабу?

Здравко вскинулся — караул, грабят! Но Иво и Мило его вдвоем заткнули. Вот так вот, не хвастай. А по мне так хорошо — чем шире мои знания разойдутся, тем лучше. Может, еще и капну там кому на мозги, чтобы с четниками не ссорились.

— Согласны, друг Владо?

Я на секунду завис: а ведь он хорват, у сербов товарищ — друже, а не друг, а потом вспомнил, что у коммунистов интернационализм и сам Тито вроде тоже хорват.

— Согласен, но только если у вас бумага есть.

Историческая справка № 3

К сентябрю 1941 года восстание в Черногории практически сошло на нет после переброски туда в августе шести итальянских дивизий — Италии была необходима сухопутная связь ее владений в Далмации и протектората в Албании.

В Сербии и Боснии в результате вооруженного восстания, начатого по инициативе КПЮ после нападения Германии на Советский Союз, партизаны и четники освободили значительную часть территории, включая ряд крупных городов (Ужица, Чачак, Крупань и т. д.). Немецкие гарнизоны в Шабаце, Валево и Обреноваце оказались фактически в окружении.

«Народно-освободительные партизанские отряды» действовали под руководством созданного ЦК КПЮ Главного штаба. Главнокомандующим стал Иосип Броз Тито, в штаб вошли члены ЦК КПЮ Милован Джилас, Эдвард Кардель, Александр Ранкович, Иво Рибар и другие. Общая численность партизан на свободной территории Западной Сербии и Шумадии составляла примерно 20–25 тысяч человек, объединенных в 24 крупных отряда.

«Югославская армия на родине» насчитывала в том же районе, по разным оценкам, от 8 до 15 тысяч человек и направлялась штабом Дражи Михайловича в Пожеге недалеко от Ужице. Воеводами — членами штабы — были Никола Калабич, Передраг Ракович, Душан Смилянич, Драгутин Кесерович и другие.

Несмотря на антикоммунистические установки, четники первоначально взаимодействовали с партизанами. 19 сентября прошла первая встреча Тито и Михайловича с целью выработки условий и целей сотрудничества. Однако, этому мешали воззрения на стратегию: коммунисты полагали, что немцев и коллаборационистов следует бить здесь и сейчас, а четники считали необходимым накапливать силы и выступить только в благоприятной обстановке, после перелома, достигнутого союзниками на других фронтах.

Также не способствовало взаимопониманию различие подходов к будущему и текущему устройству Югославии. Если четники твердо стояли за восстановление монархии и предпочитали брать под контроль органы власти режима Недича или вербовать его сотрудников, то партизаны видели Югославию советской республикой и создавали на местах аналог Советов — «народно-освободительные комитеты».

К концу сентября центром освобожденных территорий стал город Ужице, где одновременно действовали комендатуры партизан и четников (как, впрочем, и по всей остальной свободной территории).

Немецкая оккупационная администрация в Сербии, в силу ограниченности в силах, переброшенных на другие, более важные для Вермахта театры, к середине сентября удерживала только самые важные города и дороги. Фельдмаршал Лист ради экономии сил приказал не разбрасывать мелкие гарнизоны, а наоборот, укрупнять их до размера минимум батальона. Мелкие ягд-команды, используемые для борьбы с партизанами, действовали неэффективно, уже в середине сентября численность в 30–35 человек была признана недостаточной, а в начале октября их использование вообще запретили во избежание потерь.

Сербская государственная стража от участия в боевых действиях фактически уклонялась, в силу близости по воззрениям к четникам.

Под угрозой дальнейшего расширения восстания, немецкое командование начало подготовку наступления с целью восстановить контроль над всей территорией страны и подавить сопротивление. Командующим операцией назначили генерала Франца Беме, в Сербию перебрасывались 113-я, 342-я, 704-я, 714-я, 717-я, 718-я дивизии, авиация, венгерская речная флотилия, хорватские домобраны и усташи. Всего под оперативным руководством штаба 18-го горного корпуса числилось около 80 тысяч человек. В качестве меры устрашения предписывалось расстреливать от 50 до 100 заложников за каждого убитого немца.

Глава 13 — От сумы и от тюрьмы

Пролетка неспешно трюхала от дунайской переправы на улицу Королевы Наталии. Раньше визиты в Белград обходились без перекладных — поезд приходил прямо на главный вокзал, откуда до Русского дома пять минут неспешным шагом. Но мост через Дунай полностью не восстановлен, пассажирам нынче приходится высаживаться на том берегу, и дальше добираться через пол-города.

Конечно, поезда ходят через Нови-Сад и тамошний мост, но весь Срем, излучину между Дунаем и Савой, отдали до самого Белграда Хорватии. О том же, что могло произойти в новообразованном государстве с православными, говорили нехорошее, а порой и жуткое.

Генерал-майора Попова вызвал в столицу генерал-майор Скородумов, обсудить дальнейшее участие кадетского учебного заведения в формировании Отдельного Русского корпуса. Попов взял с собой полковника Чудинова и вот они печально рассматривали выбитые зубы города — разбомбленные немцами здания и копошащихся на разборке завалов белградцев.

— Как думаете, Александр Григорьевич, — обратился к директору корпуса воспитатель, — не отзовут ли разрешение после приказа Скородумова?

— Сами разрешили, сами отзовут? — усмехнулся генерал. — Не думаю. Сейчас в Сербии крайняя нехватка сил, они не станут отказываться от союза с нами.

Чудинов только вздохнул — союза, надо же! Похоже, генералы принимают желаемое за действительное: русская эмиграция на Балканах находится в столь жалком положении, что в союзники никак не годится. В подчиненные — сколько угодно и, несмотря на всю фанаберию Скородумова, немцы вполне могут назначить своих начальников. Это же надо такое написать — «Я приведу вас в Россию!», полководец, прости Господи. Чудинов бы еще поверил такому приказу с подписью «Врангель» или «Кутепов», но кто такой Скородумов? Конечно, Михаил Федорович боевой генерал, и заслуг у него хватает, но таких среди носителей погон с зигзагом — каждый второй. А немцев эта эскапада, безусловно, взбесит.

— Полагаю, Николай Алексеевич, нам после визита к генералу нужно будет добраться на улицу Ковачевича.

— Проверить, как разместили кадетов?

— Да, в Топчидерские казармы.

Заметная часть выпускного и двух старших классов, а также те, кто закончил корпус год-два назад, но так и не послужил в армии, уже зачислены в состав трех рот 1-ой «юнкерской» дружины. Остальные батальоны полка формировали из эмигрантов старшего возраста. Тем не менее, караулы в опустевших после апрельского разгрома казармах югославской королевской гвардии все равно несли недавние кадеты, не успевшие отвыкнуть от армейских порядков.

Чудинов по привычке называл своих воспитанников «кадетами», хотя они таковыми уже не являлись. И все так же ощущал за них ответственность, особенно за несовершеннолетних. Он вообще полагал неверным брать их на боевую службу, тут не Гражданская война, нет необходимости гнать мальчиков под ружье, тем более, неизвестно под чье командование. Хотя почему же неизвестно — немцы не допустят никакой «отдельной» воинской силы. За примером далеко ходить не надо — успешно работавшее Бюро по защите интересов русской эмиграции в Сербии разогнали, а на его место поставили полностью подконтрольное немцам Russische Treuhandburo, «Русское доверительное бюро», хорошо хоть Скородумова оставили во главе. Но, судя по его действиям, ненадолго, ненадолго…

Русский дом обвивала очередь в бесплатную столовую — эмигранты, жившие в Белграде, массово лишились работы после закрытия многих фирм, а бежавшие в столицу из небольших городков тоже не имели средств к существованию. Разрыв в цепочке людей оставлял свободным лишь кусок тротуара между двумя полукруглыми лестницами главного входа и черневшими у обочины легковушками с номерами немецкой администрации. Кого они ждали, стало ясно буквально через несколько секунд — из-под классического портика послышался без малого крик:

— Я русский генерал! Требую уважительного обращения!

Двери распахнулись, на площадке между колоннами появился человек в форме Вермахта и махнул водителям — заводи! Рык моторов заглушил следующие слова красного от гнева Скородумова, которого под белы руки вели вниз по лестнице. Уже внизу, после безуспешной попытки освободиться от захвата, он упрямо выпятил и без того длинный подбородок:

— Я буду жаловаться! Полковнику Кевишу!

Но его ловко упаковали в автомобиль, вся кавалькада одновременно вырулила на середину улицы и скрылась за углом, оставив после себя только сизое облачко бензинового выхлопа.

— Это же Вермахт? — потерянно спросил у Чудинова Попов. — Не понимаю, они же сами дали разрешение и теперь арестовали?

— Это не армия, Александр Григорьевич, — ответил более наблюдательный воспитатель, — это полевое Гестапо. Заметили черные ленты на рукавах и шифровку на погонах?

Тяжело вздохнув, директор кадетского корпуса поднялся в здание — бессознательно выбрав ту из лестниц, по которой не топтались гестаповцы. В кабинете Скородумова их встретил насупленный генерал-лейтенант Штейфон.

— Почему арестовали Михаила Федоровича? — первым делом спросил Попов.

— Он выставил список условий, на которых должен существовать Русский корпус.

— И этот список не понравился немцам? — догадался Чудинов.

— Именно так. Список дошел до группенфюрера Нойхаузена, он отдал Фельдгестапо приказ на арест. Извечный конфликт военных и гражданских, господа. Военным нужен наш корпус, гражданским нужно полное подчинение.

— Но группенфюрер? — подался вперед Попов.

— Он глава немецкой администрации в Сербии. — Штейфон поднял взгляд на визитеров. — Тем не менее, господа, мы должны продолжить формирование полков. Всех кадетов старше шестнадцати лет, не закончивших курс, прикажите немедленно переправить в Белград, они нужны как командиры взводов и отделений.

— А что будет с учебной деятельностью?

— Продолжайте как обычно, нам потребуются командные кадры. Я уверен, что ситуацию удастся обратить к нашей пользе, уж слишком немцам нужны наши штыки.

В Топчидерских казармах к ним сразу бросились бывшие кадеты с вопросами — правда ли, что немцы мобилизуют всех русских? Поставят над ними немецких офицеров или нет? Что немцы сделают со Скородумовым?

Хмурый Чудинов отвечал неохотно, мысленно перебирая своих учеников — какова будет их реакция на арест генерала? Левченко, к примеру, без разницы, он пойдет служить под любым знаменем, лишь бы против коммунистов. А вот идеалистично настроенный Сергей Сабуров будет колебаться… Полковник неожиданно подумал, что старший брат Сергея выбыл весьма удачно и его теперь не волнуют отношения между эмигрантами, немцами, сербами и бог его знает кем еще. И что надо бы доехать до Ольги Борисовны, узнать, как дела у ее сына.

***

На лошади хорошо кататься полчаса, может быть, час — тогда это занятие в охотку и в удовольствие. Но если надо сделать за день шестьдесят километров, то уже к половине пути для неопытного человека движение верхом превращается в пытку. Несмотря на то, что кобылка досталась выезженная и смирная, я опасался, что превращусь в ту самую «корову на заборе», но нет — кадета Сабурова неплохо научили держаться в седле.

Иво хотел забрать только меня, но я потребовал взять и младшего, а следом, узнав цель путешествия, напросился Лука, хотя с его ранением в конницу рановато. Выехали прямо на рассвете, чтобы добраться в Крупань к вечеру. Попрощался с ребятами, принял на память от Радо пистолетик перламутровый, отдарился перочинным ножиком и по коням.

Поначалу Иво больше обсуждал маршрут с улыбчивым парнем, старшим над двадцатью партизанами охраны, но через час после выезда оказался рядом со мной и принялся задавать вопросы.

Сначало прямо по анкете — кто, откуда, родители, где жил, где учился, а как услышал про кадетский корпус, попросил подробностей. Ну я и выдал все, что помнил, не слишком уклоняясь от правды, но добавляя труднопроверяемые детали. Могла, например, в библиотеке корпуса быть книжка «Характер операций современных армий»? Или книжка с описанием штурмовых групп первой мировой? Да запросто, но не факт, что их читали. Худо-бедно объяснил, откуда у меня нетривиальные военные знания.

Дорога от самой Лесковицы вела все больше под уклон, наши лошади двигались скорым шагом, А Иво не торопился окончить разговор, прощупывал и у меня нарастало чувство, что я ему нужен, только пока не понимал зачем.

— Ну вот скажи, ты же почти военный, долго нем воевать?

— Долго, года три-четыре.

Дернулся Иво, даже стремена стукнулись, но подбрал поводья и отодвинулся. Вряд ли он, как Лука, надеялся на всеобщее восстание пролетариата, но такого срока точно не ожидал.

— Почему столько?

— Так вся Европа под Гитлером и на него работает.

— Англия же осталась?

— А что Англия? Это остров, а Германия — сухопутная держава, ее на земле бить надо.

Замолчали, наверняка думая одну мысль — некому сейчас Рейху морду набок сворачивать, кроме Советского Союза, а там сейчас ой как хреново.

— Русские выстоят? — не удержался от животрепещущего вопроса Иво.

— Обязательно. Думаю, уже зимой побьют немцев.

— И погонят назад?

Надежду пришлось обломать. Изложил краткую историю Второй мировой, естественно, в виде прогноза, с упором на экономический анализ. Дескать, пока СССР эвакуированную промышленность раскочегарит, пока Америка с поставками развернется, немцы и до Волги дойти смогут. И придется все долго и трудно отбивать обратно, никак меньше трех лет не получится. Дай бог, чтобы англичане в Африке удержались, тогда есть шанс что через год-два они высадятся либо здесь, на Балканах, либо в Италии.

Иво переспрашивал, уточнял, а я каждый раз зависал все дольше и дольше, чтобы лишнего не ляпнуть. Хорошо хоть СССР на пару с англичанами только что занял Иран — я привел это как создание транспортного коридора и доказательство включения в программу ленд-лиза.

— Слушай, — малость притормозил Иво, — а почему ты с нами, с коммунистами? Случайно вышло?

Ну вот.

— Я против фашистов. Навидался, что усташи творили…

Марко, следовавший чуть позади нас, при этих словах дал шенкелей и рысью отъехал к головному дозору, мало приятного такое вспоминать. А Иво насторожился — ну да, он же хорват. Выдал ему мои воззрения на расовую теорию: если считать себя лучше других, то остальные автоматически встают на ступеньку ниже и значит, с ними можно поступать хуже, чем со своими. И все, стопор снят, дальше только под горочку, имея в финале «окончательное решение». Причем не важно, по какому вопросу — национальному или классовому, уклон все в ту же сторону. Правда, про последнее я умолчал, рано еще таким пугать, сейчас фашистов надо бить.

За разговорами проехали Сушице, Ровне, каждый раз после тщательного осмотра дозорами — если где и были недичевские жандармы, так попрятались. А после поворота на Станину Реку смотрю — Марко совсем грустный, так я голову и ломал до Пецка, где встали на обед и где удалось краем глаза залезть в карту у Иво. Елки-палки, так Марко надеялся, что мы через Каменицу поедем, где Живка! Но в Пецке у нас нашлось куда более важное дело — Лука еле слез с седла. И как он не поворачивался к лесу задом, а к нам передом, улыбчивый начальник охраны заметил кровяное пятно на штанах и погнал нашего идейного друга на перевязку под шуточки остальных.

Но Лука все вытерпел, штаны подтянул и твердо заявил, что поедет с нами дальше, несмотря на возможность остаться в Пецке и присоединиться на обратном пути. Прямо молодец — упорный, поставил цель и к ней, невзирая на препятствия! Лишь бы на пользу делу.

Похлебали наваристой чорбы, выехали на дорогу, но только я хотел по-кавалерийски подремать после еды в седле, как снова за меня взялся неугомонный Иво. И мне это нравилось — въедливый, даже настырный, причем въедливый и настырный по делу. Весь небольшой отряд проверил, расспросил, убедился, что все по уму, да и слушаются его не только потому, что он из Главного штаба — видно, что партизаны его уважают. По всем приметам, хороший организатор, а вот вояка из него не очень, его оружие — бумага и карандаш.

— Скажи, Владо, а почему ты не с равногорцами? С фашистами можно воевать и в четниках?

Ну что же, пришло время удивлять.

— Ваша же теория, марксизм которая, — прищурил я глаз на Иво, — построена на классовой борьбе. Так четники классово ближе к капиталистам, чем к вам.

— Ого, откуда такие знания?

— Да так, почитывал понемногу…

— Неужели в корпусе?

Я засмеялся:

— Скажешь тоже! За такое месяцем карцера не отделаешься!

— А где тогда?

— Так, — я неопределенно покрутил кистью, — были знакомые в городе.

И вернул разговор обратно, чтобы не началось выяснение знакомых поименно:

— А фашизм или национал-социализм как раз диктатура именно капиталистов…

— Верно…

— То есть ваша же теория говорит, что от четников до коммунистов куда дальше, чем от четников до королевского правительства и даже до гитлеровцев. Так что антифашисты из них так себе, легко могут продаться.

Иво помолчал, разглядывая меня из-под надвинутой на правую бровь пилотки со звездой и спросил прямо:

— Получается, ты коммунист?

— С чего вдруг? Мой отец — белогвардеец, семья дворянская…

— Товарищ Ленин тоже из дворян.

— Нет, мне у вас методы не нравятся. Сперва революцию сделали, потом тех, кто делал, расстреляли.

— Значит, мы плохие? — набычился Иво. — И ты все-таки с нами?

— Политика, как говорил один знакомый родителей, это не выбор между плохим и хорошим, это выбор между плохим и очень плохим. Остальные еще хуже, а вы можете стать лучше.

Только вот кругом кровавая бойня и вряд ли у коммунистов прямо сейчас получится стать гуманнее, но выбора у меня как не было, так и нет.

Но до смягчения методов коммунистам как до Берлина раком, нынешняя кровавая драка на полмира никак этому не способствует. Сейчас рулят твердокаменные догматики, готовые за идею идти на смерть и требующие этого же от остальных, иначе никак. И что характерно, после войны все пойдет тем же путем.

Но тут настала очередь Иво удивлять:

— А знаешь, это даже хорошо, что ты не коммунист.

Я повернулся в седле, ожидая продолжения и не ошибся.

— Давно думаю над созданием организации молодежи, объединить всех, кто борется против фашизма, — пристально глядел на меня Иво.

— Всех-всех?

— Да, и наших, и четников, и кто не определился тоже.

Ну да, а руководящая и направляющая роль партии никуда не денется. Но сейчас это, пожалуй, благо — чем сильнее объединение, тем больнее немцам. И если я правильно все понял, то Иво хочет из меня сделать эдакую витрину — смотрите, люди, с нами даже дворяне, да к тому же с белогвардейскими корнями! Вот не было печали, эдак он на всю страну прославит, а зачем мне такое счастье? Вон, у него самого руки совсем не рабочие, больше привычные к блокноту с карандашом, чем к серпу с молотом. Нет, мне высовываться совсем некстати, тем более тут после войны Тито начнет сталинских шпионов ловить и русских высылать.

Крупань, куда мы добрались к вечеру — центр местной горной промышленности. Сербия, оказывается, давала до сорока процентов европейской выработки сурьмы, и в городе имелся завод по выплавке, где также получали свинец из добываемой в округе руды. После таких сведений я ожидал увидеть, наконец, индустриальный центр, полный сербских шахтеров и рабочих, но увидел обычный городок, почти деревню, тысячи на три-четыре жителей.

Видя мою озадаченность, Иво объяснил, что пролетарии здешние — те же крестьяне, приезжают копать руду вахтовым методом, а потом возвращаются в родные села. Но все равно, ячейка компартии тут крепкая. Сдал нас Иво на ночлег в полупустой барак, где обычно и жили рабочие, а сам умчался докладывать по команде.

Лука пережил очередную перевязку и с энтузиазмом сообщил нам с Марко, что если здесь совещание Главного штаба, то есть шанс увидеть самого товарища Тито! Вот, кстати, еще минус коммунистам — вечно они из генерального секретаря или председателя ЦК лепят великого вождя и учителя, невзирая на его реальные способности. Тито, безусловно, отличный политик и организатор, но забронзовел, присвоил себе маршальское звание и стал считаться чуть ли гениальным полководцем, в одиночку выигравшем войну. И неудивительно, что при таком подходе именно он схлестнулся с товарищем Сталиным — двоим вождям в рамках этой идеологии тесно.

Вечером Лука, шаставший в поисках старых приятелей, вернулся и с воодушевлением поведал нам историю недавнего взятия Крупани совместными силами партизан и четников. Отличился тут «наш» Валевский отряд и четники под командой православного священника Зечевича, разгромили две роты немцев и взяли богатые трофеи, с особенным восторгом перечисленные Лукой. Радоваться и в самом деле было чему — полдесятка минометов, двадцать пулеметов, много патронов, винтовок и автоматов, полторы дюжины грузовиков, и даже полмиллиона райхсмарок, но меня больше всего заинтересовали две переносные радиостанции. Вот бы наложить на них лапу…

В этих сладких мечтах я и заснул, а утро вместо завтрака началось у меня с драки.

Стоило только умыться, одеться и выйти к забору оглядеть улицу, как нате — картинка из фильма, «красные ведут белых на расстрел». Красных двое, мужик шахтерского вида в кепке-качкете и второй, скорее крестьянин, с рубленым лицом и вислыми усами. Белых тоже двое — в офицерских галифе, некогда чистых исподних рубахах, со связанными за спиной руками. В целом, несмотря на кровоподтеки и синяки, вида более интеллигентного, чем конвоиры, что никак не мешало одному из них материться на всю улицу. Второй же, напротив, распевал песни.

Что характерно, и матерились они и пели на русском.

Меня как подбросило — это же, почитай, первые русские, которых я встретил после отъезда из Белграда! И это, похоже, те самые попавшие на пустом месте под народную злобу офицеры…

— Стани, другове партизаны! Куда ведете?

Оба остановились, шахтер показал рукой в сторону околицы, а вислоусый буркнул, подтвердив мои подозрения:

— Расстреляем.

— Кто приказал? — вышел я за забор с самым суровым видом, загоняя складки на куртке под ремень с кобурой.

Замолчали «красные», запереглядывались… Не иначе, самоуправствуют, и надо такое дело пресекать, нехорошая эта мода — стрелять всех, кого захотелось. Но для гарантии я спросил еще раз, построже:

— Кто приказал?

— А ты кто такой, чтобы спрашивать? — полез в бутылку вислоусый.

— Наредник охраны Главного штаба, — блефовать так блефовать.

Точно самоуправство — глаза бегают, руки шарят в поисках карманов. Дожал бы я их, но на меня некстати обратил внимание один из подрасстрельных. Оглядел презрительно и сплюнул сквозь зубы, не утруждаясь переходом на сербский:

— Еще один большевичок…

— Не большевичок, а тот, кто может помочь, — ничего, я не гордый, ответил на родном.

— Кучко, такоже Рус! — удивился вислоусый, а шахтер тут же попросту полез в драку.

Первый удар я пропустил, но малость отыграл поворотом головы и с ходу ответил под дых. Шахтер хекнул и отступил, но на меня немедля набросился второй, от которого я едва успел увернуться.

Как учил нас Казимирас Гедеминович, в драке против двоих надо просто убегать. Или наносить противнику несовместимые с дальнейшим вертикальным положением повреждения. Но это если враг настоящий, а тут приходится лупить своих!

Оттого все шло по кругу — едва от одного отобьешься, как очухается и снова подключается второй, одно счастье, что дрались они грубо, как в тумане, и я довольно успешно уклонялся. Но вскоре начал выдыхаться, а офицеры наблюдали, как в цирке, белоручки хреновы, даже не соизволили поставить подножку или там пнуть своих потенциальных убийц.

Рубленый и шахтер наконец сообразили, что кидаться на меня по одному бессмысленно и принялись заходить с разных сторон, но тут выскочил Марко и принялся молотить вислоусого и сразу же попал под нокаутирующий удар.

Ну тут уже озверел я и отбросил все джентльменские штучки — поймал руку шахтера в залом и дернул до хруста, и резко повернулся ко второму, хватая крышку кобуры.

Вот тут и грохнул первый выстрел, слава богу, в воздух — на сцене появились комендачи из настоящей охраны Главного штаба. Всех участников разоружили и доставили в пустовавшую арестантскую при городской полицейской управе, где и рассадили по отдельности в камеры, отгороженные от коридора решетками.

Обозрев шершавую стену, украшенную надписями «Вам это даром не пройдет!», «Здесь был Иосип», «Помилуй мя, господи» и, разумеется, «Поцелуйте меня в фалду», я уселся на деревянную скамейку с мыслью что в последнее время у меня в жизни как-то многовато кладбищ и кутузок.

— Ну что, Юрий Венедиктович, поживем еще? — донеслось из соседнего отсека.

— Поживем, Виктор Харитонович, поживем. Бог даст, доберемся и до Белграда, получим оружие и покажем кузькину мать.

— Эй, православные. — подошел я к решетке, — вы что, за немцев воевать собрались?

— За сербов! — пафосно ответили соседи.

— Мало вам одной гражданской войны было, решили во вторую влезть?

— Да что вы понимаете, мальчишка!

— Ну хотя бы что путей у вас всего два — воевать либо против немцев, либо за немцев, все остальное иллюзия. И если вы доберетесь до Белграда и получите оружие, то будете воевать за немцев.

За стенкой фыркнули. Ну что же, взрослые люди, кто им доктор? Так что я прилег на скамейку и решил поспать. Как там у классика было?

Лучше ляг да обогрейся —

Я, мол, казни не просплю…

Глава 14 — Новый поворот

Сидели в обычном кабаке, таких девять из десяти — скобленые столы из обожженных паяльной лампой досок, тяжелые стулья, витражи в окнах. Между галереей бутылок за потертой стойкой и собранием черно-белых фотографий на стене гнал видовую программу плоский телевизор.

Внимания на него не обращали — Додо сел на любимого конька и вкусно рассказывал, где, что и когда он ел. Причем рассказывал так, что Петрович аж позабыл о семейных делах, Бурят о перипетиях на работе, Зампотех о своих любимых броненосцах и даже записной анекдотчик Лысый молча слушал, полуоткрыв рот.

— …полным-полно всяких соленостей и прочих возбуждающих благодатей, даже соус пикан присутствовал, тот самый, что к маленьким бифштексам. Грибы белые, по особенному приготовленные, с луком, с лавровым листом, со специями, пар такой, что им наесться можно.

Зампотех шумно сглотнул, а Лысый впился в кружку с пивом. Я же сидел, пряча под столом испачканные в оружейной смазке руки — и без того еле отбился от вопросов, почему воняю горелым порохом, сбрехав, что только что со стрелкового стенда.

— И тут приносят громадную чашу, снимают крышку, а там плов дышит, как живой! Каждая рисинка отдельно, жиром лоснится, мясо вот-вот на волокна распадется, барбарис черными каплями и сочные головки чеснока. И аромат с ног валит, все, кто понимают в плове километров на двести вокруг, тревожно принюхиваются…

— Так, надо срочно выпить, а то мы слюной захлебнемся, пока еду принесут.

Звякнуло стекло, все уткнули носы в кружки и я тоже спрятался за донцем, недоумевая, почему всех сидящих вокруг знаю только по прозвищам, без имен? И почему мои рассказы про налет на управу в Хан-Песаке или про усташей будут тут не к месту? Сидел молча и слушал кулинарную поэму Додо и тихую музыку из динамиков заведения, да так и проснулся с треком «Sealed with a Kiss» в голове.

Контраст, конечно, разительный — серые неровные стены, запах параши и бурчащий желудок, какое уж там пиво с пловом… Но в который раз подивился подробности, даже скрупулезности сна, мельчайшим деталям вроде названия фирмы на лезвии столового ножа или матовых бликов на кожаной сумке Зампотеха. Четвертый такой сон за полгода, однако.

Может, я с ума схожу? Выдернула меня неведомая сила из родного времени, засунула сюда, где стрелять-убивать, вот крыша и едет… Прикинул на пальцах — замкнутых помещений не боюсь, тревожности и навязчивых мыслей нет, раздражение не прорывается, неприятные картинки перед глазами не стоят, то есть в первом приближении и насколько я сам могу судить, все в норме. Засыпаю сразу, сплю крепко, разве что вот сны — выплескивается нечто из потревоженного подсознания, то ключи от квартиры потерял, то кредитные карточки, то курсы, то вот ресторан…

Ладно, пожрать бы неплохо, но у народной власти, как я посмотрю, быт арестованных вовсе не на первом месте. И дырка на улицу под самым потолком узенькая, Марко пытался вчера закинуть через нее хотя бы хлеба, но не преуспел. Хорошо хоть кувшин с водой в камере есть, можно и попить, и умыться. Кое-как пригладил волосы, натянул егерскую куртку, под которой спал (комендачи пытались вчера забрать, но я встал стеною — что с бою взято, то свято) и выполз к решетке.

Из соседнего отсека раздавался чудо-богатырский храп и я прямо позавидовал — люди прошли минимум две войны, сейчас угодили на третью, а нервы как канаты. Или им уже все пофиг, полностью отрешились от жизни? Как там православная нирвана называется, исихия, что ли? Ну и бог с ними, я жрать хочу.

— Эй, задрыга-дежурный, завтрак давай!

Докричатся до караульного удалось не с первого раза, для начала зашевелились господа офицеры через стенку, а следом и расстрельщики дальше по коридору. Страж темницы давил массу как бы не лучше их всех, отчего вылез в проход вдоль камер встрепанный, недовольный и волочил винтовку за ремень, звякая оковкой приклада по каменным ступенькам и полу.

— Зашто вичешь? — недружелюбно пожелал он доброго утра.

— Жрать давай, хорош морду плющить!

— Смотрите, Юрий Венедиктович, наш большевицкий спаситель в своем репертуаре!

— А что, покойнички, — обратился я к зрителям, — вы, небось, тоже в рассуждении чего бы покушать?

Неопределенные звуки ответа я решил считать согласием, а караульный, видимо, противоречием:

— Тихо! Или пуцачу!

И, подняв винтовку к груди, зашарил в поисках затвора, глядя на нас сквозь щелочки едва-едва разлепленных глаз.

— Престани! Доста! — раздалось у него из-за спины.

От смертельно опасных пререканий с вооруженным часовым избавило нас более чем своевременное явление не знаю кого, начальника караула, наверное. В отличие от прочего партизанского воинства этот был одет почти по форме — бриджи, китель со споротыми погонами и петлицами, портупея, сапоги и пилотка с красной звездой. Вот сразу видно служившего человека — и пистолетная кобура пузо не перекашивает, и винтовка за плечом как влитая висит, и голос командный. И еще с ним Лука, он-то, наверное, и притащил начальство.

Но на этом плюсы кончились — вместо еды нас повлекли на правеж под конвоем четырех бойцов. Разбирал дело не военный трибунал, и даже не комиссия из партийных товарищей, а назначенный комендантом города партизан. Забот у него и без нас хватало, в дело он вник кратко и вердикт вынес быстро и решительно — расстрелять за самоуправство всех, кроме русских офицеров. И пофиг, что одни собирались людей угробить, а другие наоборот, людей спасали. Вечное армейское «не положено» и все тут.

Первыми против такого решения выступили спасенные — Виктор Харитонович покрыл присутствующих матом в три слоя, да так, что даже не знающие русского оценили, а Юрий Венедиктович, освобожденный из-под стражи, тут же кинулся к коменданту, горячо ему объясняя, где ошибка. Лука же только открывал и закрывал рот, нелепо дергая руками.

— Ладно, православные, не поминайте лихом, — попрощался я с офицерами, когда меня повели на улицу.

Огорошило меня знатно и вместо того, чтобы смотреть, куда можно смыться (на это особых трудов при такой охране не требовалось), я начал соображать, как известить Марко и через него Иво.

Один из конвоиров добыл из кармана два куска хлеба со сланиной посередине и принялся есть, распространяя ароматы сырокопчености, скалясь и крупно откусывая белыми зубами. Жрать захотелось прямо до одури, и от того, чтобы вырвать у охранника бутерброд, меня останавливали только рассуждения о несправедливости жизни.

Ну в самом деле, я всех спасаю — то девочку из Дуная, то Марко от усташей, партизанского командира у егерей отбил, Венедиктыча с Харитонычем, а сам под раздачу! При слове «раздача» вспомнился сегодняшний сон и живот отозвался гневным бурчанием.

Вот тут меня и жахнуло, будто молнией — а ведь родной XXI век снится мне в подробностях в аккурат после того, как я кого-нибудь спасу! Гордый таким открытием, огляделся — а русские понемногу подбирались поближе и похоже, что сейчас под расстрел вернутся еще двое.

Или трое — Лука в себя пришел и настроен решительно. При таком зрелище вышибло у меня из головы все сны, конвой-то мы завалим и даже может быть удерем, а дальше что? Снова в Аргентину?

— Вот он! — раздался голос Марко. — Стойте!

Но кто будет слушать пятнадцатилетнего пацана? А вот следовавшего за ним товарища Иво с пятью партизанами — да, послушались и встали. И даже вернулись всем скопом в полицейскую управу, где член Главного штаба объяснил коменданту линию партии.

Насчет меня приказ отменили сразу, а вот за шахтера с вислоусым пришлось мне вступаться. Наказать — накажите, но своих стрелять не дело.

Потом уже, когда вышли на улицу, товарищ Иво мне колоссальный втык устроил. Но я успел ухватить у Марко сухарь и вгрызался так, что слышно было за околицей. Не скажу, что ничего вкуснее не ел, но что в первой десятке — точно. А втык… ну будь мне реально семнадцать лет, испугался бы и проникся. А так-то я Иво раза в два старше и все эти начальственные разносы, да при полном ощущении моей правоты — плюнуть и растереть.

— Ну и что я должен был сделать?

Иво чуть не поперхнулся:

— Доложить мне, в охрану штаба или коменданту!

— Ну да, их бы и расстреляли, пока я докладывал, — я потихоньку нацепил отобранные у меня ранее и возвращенные ремни, снарягу и оружие.

— Невелика потеря.

— Здесь одного, там двоих, — постарался я достучаться, — а потом глядь, куда все делись?

— Ты бросай этот абстрактный гуманизм, Владо!

— Никакой абстракции, чистая практика, которая, как мы знаем, критерий истины. Людей привлекать надо, а не отталкивать.

— Оставим этот разговор. Верховный штаб принял решение о передислокации в Ужице, ты едешь с нами.

— Верховный?

— Да, вчера переименовали. Главные штабы теперь будут в Сербии, Боснии, Хорватии, Македонии и Словении.

— Ну все, теперь фашистам точно конец.

Иво остановился и взял меня за пуговицу:

— Владо, я знаю, ты хороший парень и боец. Но язык попридержи.

Захваченные у немцев грузовики и автомобили набили под завязку: людьми, имуществом, захваченными в начале сентября трофеями, полевой типографией… Вперед ушел конный дозор в полсотни человек, следом тронулась автоколонна, замыкал сводный эскадрон.

Качались над бортами стволы винтовок, порыкивали на подъемах моторы, порой жалобно визжали шины на осыпях. Несколько раз и без того медленно ползущая вереница вставала и пряталась под деревья, когда высоко в небе проплывал самолет с крестами — кроме немцев летать тут некому.

Колонна ощетинивалась пулеметами, но авианалета так и не последовало и к вечеру, оставив позади Завлаку, Осечину и одноименное кадетскому городу село Белу Цркву, весь табор прибыл в Каменицу. И только мы добрались до места, назначенного нам на ночлег, Марко буквально растворился в сумерках вместе с конем и будь я проклят, если не знаю, куда он сквозанул.

Лука ковылял, держась за раненую ягодицу — кузов грузовика получше, чем седло, но все равно трясет. Здравко и комендант охраны Главного, то есть Верховного штаба, расставляли караулы, а я остался неприкаянным. Ладно, значит, до утра время есть, навещу кое-кого, не одному Марко жизни радоваться.

Точно не одному — чем ближе к центру, тем больше народу в кафанах, массовое братание партизан с четниками. Еще бы — приехали те, кто вздрючил немцев в Крупани и теперь благодарные слушатели внимали рассказам из первых рук.

Истории при каждом повторении обрастали все более фантастическими подробностями, особенно быстро увеличивался список трофеев. Если суммировать все захваченное со слов партизан, то оружия бы хватили на пару полноценных дивизий, а то и больше. Что характерно, господа офицеры и сейчас собрались отдельно в «своей» кафане и слушали равных по рангу — поручника и священника, четницких командиров. Там же весьма кстати мелькал и седой ежик учителя, на чей дом я немедленно и перенацелился.

Выходящие на галерею-трем окна едва светились, хозяйка очевидно берегла керосин, так что я перемахнул забор и тихонько обошел постройку. Сидевший на цепи пес дежурно взбрехнул: последние недели мимо него туда-сюда постоянно шатались посторонние люди, а каждого облаивать глотка не луженая.

Свет из второго окна то тускнел, то снова лился ярко, я подобрался ближе — там ходила Верица, расчесывала перед сном волосы и тихо напевала.

Ну, была не была!

Я тихонько стукнул в стекло, потом еще разок, погромче, она замерла, потом осторожно подошла к окну, увидела мою восторженную рожу и приоткрыла створку:

— Владо?

— Я достал вам пистолет, как вы хотели! — вытащил из кармана подаренный Радославом браунинг.

Верица приоткрыла губки и протянула было руку за перламутровой игрушкой, но я полностью распахнул окно и одним махом очутился в комнате, она только тихо ойкнула:

— Уходите! Нельзя!

Но я уже нес про молодого солдата, не знающего слов любви, про неслучайную встречу утомленного путника и нежную фиалку. Все, как положено: взялся за грудь — говори что-нибудь!

Тем более, взяться там было за что, особенно когда отступая и слабо отталкивая мои руки Верица уперлась спиной в косяк двери. Я шарил от талии вверх и вниз, потихоньку подбираясь к бюсту и подолу, Верица протяжно и с придыханием отнекивалась, но не возразила, когда я накинул крючок на дверь, а только уперлась в меня ладонью.

Когда я дошел с поцелуями до шейки, она только повторяла «Нет, нет», но делала это так тихо, чтобы никто в доме не услышал.

От дежурного взгавка я вздрогнул, но не прервал дозволенные речи, но тут по двору и ступенькам протопали сапоги и стукнула дверь, а затем раздался голос Слободанчика:

— Верица, ты спишь?

Да чтоб ему пусто было! Я скрипнул зубами, послал воздушный поцелуй и сиганул в окно, как заправский герой-любовник:

— Жди меня!

Передавил что там под стенкой росло, хорошо хоть грядка мягкая, зато перепугал пса — одно дело когда приличные люди через дверь ходят, а тут неприличный кубарем выкатывается! Блохастый загавкал в полную силу, ему тут же ответили соседские, заперекликались патрули, на один из которых я и налетел.

Хорошо хоть партизанский, а не четницкий — они меня в колонне видели, за своего признали, но тем не менее, довели и сдали с рук на руки Здравко. Командир только зыркнул недовольно и назначил в караул, в самую поганую ночную смену, куда ставили всех залетчиков.

И куда через пару часов естественным образом добавили Марко. Но только поимка патрулем, втык от командования и ночное дежурство никак на его состоянии не сказались — скалился во все тридцать два зуба и витал в облаках. Ну хоть у кого-то все прошло без обломов.

На пост нас определили вдвоем и после затухания эйфории парень задумался.

— А можно мы Живку возьмем с нами? Больничаркой…

— А что ты меня спрашиваешь? Ты ее мужчина, тебе решать.

Марко помялся, а потом как отрезал:

— Заберу.

И утром умчался, только пятки сверкнули.

А я после полубессонной ночи наблюдал митинг нерушимой партизанско-четницкой дружбы, ну или как оно тут называется — тот самый священник-командир говорил, потрясая густой бородой, о том, что надо вести борьбу всем вместе, тогда немцам конец. Что не надо ждать момента, а бить прямо сейчас, причем говорил он, обильно ссылаясь на Писание и внося немалые сомнения в души четников.

А чуть правее грузовика, с кузова которого вещал оратор, я заметил группку уверенных мужчин, среди которых самым молодым выглядел Иво. Они слушали священника вполуха, тихо беседуя между собой, но замолкали, когда к кому-либо из них обращался перетянутый ремнями человек. Высокий лоб, зачесанные назад волосы, нахмуренные брови и острые скулы — я вглядывался и чем дальше, тем больше убеждался, что это орел наш Броз Тито.

— Вот, привел! — оторвал меня от наблюдений голос Марко.

Рядом стояла Живка с мешком, покусывая край платка.

— С нами? — спросил я девушку.

— Да!

— Родители знают?

— Они тоже в Ужице собираются.

Твою мать, все вокруг знают, куда и когда едет Верховный штаб! Но тут уж я бессилен, тем более переезд в Ужице подтвердил и оратор, заявив в конце речи, что партизаны и четники грозить будут немцу из самого сердца освобожденной территории. Туда же, в Ужице, собиралась и несколько четницких офицеров, включая Слободанчика, отчего мысли о вчерашнем обломе сменились новыми планами.

Старшим машин и командирам конников довели маршрут и колонна установленным порядком по намеченной дороге добралась до поворота на Причевич, где ее успел остановить посыльный.

Немцы ударили прямо в лоб из Валево, сбив четницкий заслон, несмотря на клятвы майора, что но пасаран и все такое. То ли заслон мал оказался, то ли поставили в него некрепких духом, но атаки всего одной роты четники не выдержали.

За те полчаса, что немцам потребовалось на преодоление трех километров по дороге, штаб принял решение свернуть направо и далее двигаться горными проселками, а на повороте оставить новый заслон под командованием Здравко.

— Партизаны, кроме охраны штаба, из кузова, на землю!

С ближайших грузовиков тут же попрыгали несколько десятков человек — умел Здравко приказать так, что никто даже не вякнул. Подошли верховые, тут же собрались в кружок командиры, тыкая пальцами в будущие позиции над дорогой и немедленно заспорили, куда и сколько пулеметов ставить. Несколько бойцов, нахлестывая коней, помчались в разные стороны за подкреплениями, а я внимательно оглядел небо — только самолетов нам еще и не хватало. Но нет, там висели низкие облака, какой «шторх» может и пролетит, а вот насчет бомбардировщиков очень сомнительно.

Меня, Марко, Луку и еще десяток бойцов засунули на фланг, стеречь обходную тропку, старшим поставили почти дедушку, воевавшего еще в Первую мировую. Мандражило меня перед первым фронтовым боем куда больше, чем при засаде на егерей — там-то мы имели преимущество внезапности, да еще место выбрали как надо. А тут немцы точно знают, что мы впереди, остается надеятся, что им силы не хватит сквозь нас пробится. Да еще дед этот, бог весть какой командир.

Вот только мы залегли, обустроились, так немцы и начали знатно насыпать из минометов туда, где с их точки зрения должна была находиться колонна или основной заслон.

— А почему по нам не стреляют? — оторвался от созерцания тропы Марко.

— Не знают, наверное. Да и тратят мины экономно, а не фигачат туда, где два с половиной калеки лежат.

Вот, кстати, о минах, если по уму, поставить тут растяжек, воткнуть бы десяток МОНок и прикрыть парой снайперов и пулеметом.

Тропа по-над речкой не то чтобы крутая, но атакам цепью не способствует, вот я и понадеялся, что так и пролежим до конца боя. Но нет, минометный обстрел малость утих, зарядил моросящий дождик, и тут зоркий Марко заметил шевеление вдали. Как он их разглядел, не знаю, но насчитал человек пятьдесят. Значит, взвод, теперь вспомнить бы штат… Четыре у них отделения или пять? Вопрос-то не праздный, им на каждое отделение пулемет положен.

Немцы тем временем спустились в ложбину и пропали из виду, а я метнулся вдоль цепи, проверяя, как замаскировались партизаны. Большинство послушались советов, только дед на меня окрысился, но сказать ничего не успел — немцы появились снова, заметно ближе.

Впереди дозор, четверо, дальше один в фуражке с автоматом и две цепочки в затылок. Раз, два… четыре пулемета. Это лучше, чем пять, но для нас все равно многовато.

— Марко, давай дуй с докладом к Здравко, скажи, мало нас.

— Не пойду!

Блин, вот пионер-герой.

— Лука?

— Нет.

Но дед и без нас сообразил отправить — скользнул боец по склону и пропал в лесочке.

А немцы тем временем уже неплохо различимы — шли молча, не особо и прятались, пяток очкариков стеклышками поблескивали. На небо смотрели — тоже, видать, дождик не по нраву.

Только я хотел сказать, чтоб целились, как дед заорал:

— Огонь!

Немец в фуражке мягко упал на землю, рядом еще несколько. Себе я выбрал здоровенного ганса с пулеметом на плече, попал — и он грохнулся, аж земля вздрогнула. Остальные вроде бы на секунду растерялись, но тут же быстро метнулись по укрытиям, и уже в нашу сторону ударили два пулемета, а потом третий.

— Лука, выцеливай командиров!

— А как узнать?

— Кто больше орет!

Один из упавших поднялся на четвереньки и тяжело пополз в сторону своих. Наши тут же высунулись, начали в него палить и поплатились — пулеметы срезали двоих. От немцев слышались отрывистые команды — командиры отделений собирали своих бойцов, гефрейтор или кто там остался старшим, указывал, куда поставить третий пулемет.

Э-хе-хе, сейчас прижмут нас огнем, подберутся перекатами и гранат накидают. Или еще какую пакость сделают.

Вот чего они из Валево сюда поперли? На прорыв гарнизону на север, а сюда зачем? Такое впечатление, что точно знали про маршрут Верховного штаба, про него утром на митинге во всеуслышание сказали. Но если у немцев в Каменице нет агента с радиопередатчиком, (а это точно фантастика), то узнали не позже, чем вечером и успели подготовиться и выдвинуться.

Дедовы партизаны в паузе после первой перестрелки подуспокоились, один даже закурить хотел, но дед его остановил. Снизу же, от дороги, стрельба только нарастала и часто бухали минометы.

Так что ждать подмоги нам неоткуда, надо что-то придумывать самим. Посмотрел я на свой маузер, прикинул, дернул за рукав Марко, показал ему на небольшой гребень выше по склону.

Ну и поползли мы, стараясь делать это и быстро, и незаметно. Со вторым не очень вышло — жахнули в нашу сторону две пулеметные очереди, но одна захлебнулсь. Как Лука сумел пулеметчика подловить — понятия не имею, но сумел же! Ну а когда добрались до места, дальше пошло проще — Марко высунул ствол шмайсера и полоснул по ногам пятерке, отправленной нам наперерез. А я, невзирая на пальбу и недобрый свист над головой, достал-таки второго пулеметчика. Или показалось, что достал — немцы как-то быстро разорвали дистанцию и откатились назад, а нас слишком мало, чтобы вцепиться и не дать им выйти из боя.

Потом отошли мы — весь заслон смещался в сторону Пакле. Немцы опять насели и опять отошли, но мы уже перебрались от дороги в лес и там стало полегче.

Ну и к полудню комиссар Мило привел Валевский отряд и ударил по открытому флангу немцев, и они свалили окончательно.

Правда, сучьи дети, забрали почти все наши трофеи.

Глава 15 — Ужице

Лязгнула дверца несгораемого шкафа, папки шлепнулись на стопку своих близнецов, почти невидимое облачко бумажной пыли достигло носа и Юрген Клопф чихнул. Каждый день одно и то же — нападение на патруль, брошенная в окно информатору граната, сходка коммунистов. Фельдгестапо сбивается с ног, отсекая головы у большевицкой гидры, но они отрастают снова и снова! Такими темпами лагерь в Банице скоро забьют до отказа, как и наскоро восстановленную тюрьму Главнячу.

Сербское подполье доставляло Юргену Клопфу головную боль, причем не только фигурально — затылок ломило уже с утра, а две таблетки аспирина, выпрошенные у коллеги Рольфа, ушли как в никуда. Фельдполицайкомиссар распахнул окно, вдохнул прохладный осенний воздух и решил сделать небольшой перерыв, тем более, что только что с почтой доставили последний номер «Сигнала», наполненный бравурной пропагандой.

Статью «Сталин отправляет женщин в огонь», пустопорожнюю этнографию вроде заметок о воскресном дне в Марселе или о датской королевской гвардии Клопф пропустил, а вот фоторепортажем о наступлении на юге России заинтересовался. Роскошные цветные кадры показывади танковые колонны под Житомиром, артиллеристов, ведущих бой в городе, веселых солдат с закатанными рукавами. И тут же — освобожденные колхозники приветствуют немецкую администрацию и даром что не выпрыгивают из штанов от счастья, когда с ними говорят на русском.

Юрген сморщился — видали мы таких счастливых. В России унтерменши еще более тупоголовые и упрямые, чем югославы, наверняка так же днем улыбаются, а по ночам пакостят. Ничего, скоро все переменится — здесь со дня на день начнется наступление на бандитов, фюрер приказал не церемониться и расстреливать по пятьдесят сербов за каждого убитого немца! И до Москвы остался один бросок! А там наверняка дивизию «Рейх» отведут на отдых и пополнение, можно будет послать фотографии Забурова на опознание Гюнделю и Кемпински. Если, конечно, они не сложили головы во имя Великой Германии.

Клопф отложил журнал на столик у окна и достал заветную папочку с делом «Вайса-Забурова» — занимался им фельдкомиссар, так сказать, в частном порядке, ради отдыха от рутины. И еще потому, что после предъявления фотографий Сабурова Чареджичу внутри поселилось хорошо знакомое опытному полицейскому чувство, что он встал на верный и очень интересный след.

Чареджич тогда подтвердил, что допрашивал именно Сабурова, но от Юргена не ускользнуло мгновенное замешательство серба. Полчаса даже не допроса, а форсированной беседы — и Радован, потея и заикаясь, выложил утаенное в тщетной попытке избежать наказания. Сабуров по словесному портрету полностью совпадал с юнцом, возглавившим погром посольства Рейха! После чего вытрясти из местного полицейского (Клопф избегал называть этого сукина сына «коллегой») контакты информатора с черного рынка было сущим пустяком.

Он еще раз проглядел полученные от матери Сабурова карточки — фигурант с семьей, с братом, в кадетской форме… Подумал, что у Владимира настоящее арийское лицо, прямо хоть сейчас на обложку того же «Сигнала», но тут же фыркнул, вспомнив, как села в лужу «Берлинер Тагеблатт» с фотографией «Дер идеале дойче Зольдат» — красавчик Вернер Гольдберг-то мишлинге, полуеврей, хе-хе!

А Сабуров оказался сущим бандитом — его надежно опознали те участники погрома посольства, что нашлись под рукой, то есть в тюрьме и лагере. А жучок, торговавший оружием, ткнул в снимок Сабурова среди десятка предъявленных вообще без малейших колебаний. Более того, он навел на фотографа, щелкнувшего Сабурова для паспорта и сохранившего, по счастью, негативы.

Протокол допроса матери Сабурова вызвал мимолетное раздражение — Рауш фон Таубенберг, надо же! Аристократию Юрген недолюбливал и считал, что в будущем рейхе ей не место, но соблюдать приличия было необходимо и он заставил себя не обращать внимания на поджатые губы фрау Ольги.

Появился внезапно, в деревенской одежде. Нет, в деньгах не нуждался. Как объяснил? Сказал, что получил выплату в корпусе (справка из вршацкого гестапо — в корпусе никаких выплат кадету Сабурову не производили). Купил городскую одежду. Просил сшить пояс с потайными кармашками для денег и документов, собирался в Сплит. Нет, оружия не видела. Нет, бумаги только старые, на фамилию Сабуров. Нет, больше не появлялся и о себе знать не давал.

Очень жаль, что она не видела немецких документов. Пропавшие бланки, фото с рынка и общая дерзость действий Сабурова прямо-таки вселяли уверенность, что он обзавелся рейхспаспортом, но теперь только гадать, на чье имя.

И хотя прямых доказательств, что Сабуров и Вайс — одно лицо и что именно он уничтожил группу Клингерберга, нет, но все косвенные говорят в пользу именно этой версии. Хорошее дело может получиться, если его правильно подать начальству.

Но в любом случае пришла пора это самое дело выделить в отдельное производство, назначить следователя и разослать ориентировку. Клопф вынул бланк Steckbrief и аккуратно его заполнил — разыскивается Владимир Сабуров за организацию погрома в посольстве. Добавил описание внешности, упомянул о возможном использовании чужих имен и пришпилил фото, к требованию немедленно задержать приписал «Особо опасен. Физически развит, вооружен, может оказать сопротивление».

Теперь остается только найти фигуранта. А для этого неплохо, во-первых, съездить в Топчидерские казармы — должны же у него в корпусе остаться друзья, вдруг он там всплывал? Вот и расспросить тех кадетов, кто его знал (то же вршацкое гестапо допросило и воспитателя Tsh… Tschudinow и младшего Сабурова — не видели с момента отчисления). А во-вторых, надо проследить дорогу до Сплита, наверняка он пытался выбраться как можно быстрее и поехал поездом. Размножить фотографию, опросить железнодорожников — пусть сербы займутся этим, уж такую простую задачу можно доверить даже славянам.

Но в любом случае, дорога «Вайса» лежала через Хорватию, а там другое подчинение — Юрген скривился, представив новые бюрократические проволочки. Ничего, господни мельницы мелют медленно, но верно…

***

Самое главное изобретение человечества — вовсе не колесо, а горячее водоснабжение. Груз можно и на волокуше дотащить, а вот кайфа от мытья горячей водой не заменит ничто. И пофиг, что тут не центральная котельная, а дровяная приблуда в подвале, греющая воду по заказу. Зато освещение электрическое — ниже на реке стоит первая трехфазная ГЭС в Европе, построенная с подачи самого Теслы. Почти цивилизация, даже телефон в конаке, то есть гостинице, есть, а вместо телевизора — радиоприемник. Как в лучших домах Лондона энд Парижа. Во всяком случае, мыльная пена и полная ванна горячей воды наличествовали, можно себе позволить в награду за тяжелый маршрут.

После боя на повороте мы оторвались от немцев и дальше двигались с Валевским отрядом. В Дреновцах выдержали еще один бой, но куда менее напряженный — немцы старались уже для галочки. Там же, в Дреновцах воссоединились с моими подопечными — Бранко, Глишей и Небошем.

И вот тут у нас случился третий бой, да похлеще первых двух — Иво заявил командиру отряда, что забирает его «штурмовиков». И Здравко взвился, будто у него под задницей взорвали гранату! И без того похожий на грузина, он в гневе выглядел как сущий генацвале, еще чуть-чуть — и точно заклевал бы Иво носом, а будь у него кинжал, так зарэзал! Командир орал, что это его люди, он их собрал, обучил, вооружил, готовил к атаке на Валево, что сейчас ослаблять отряд никак невозможно, что с таким командованием и врагов не надо. Иными словами, подошел вплотную к пожеланию увидеть весь Верховный штаб в гробу и остановился ровно перед тем, чтобы это пожелание выполнить.

Иво, к моему удивлению, не отставал — давно я не видел таких управленческих техник, чтобы два начальника в присутствии подчиненных друг на друга чуть не матом орали.

А когда они выдохлись, я влез с компромиссом:

— Всех штурмовиков забирать действительно негоже, проще на месте подготовить новых.

Иво развел руками — а чего они тогда спорили?

— Но Бранко, Лука и Марко мои ребята, без них вообще ничего не сладится.

Здравко только встопорщил усы.

— И еще Глиша, Небош и Живка.

Расчет оказался верным — вместо того, чтобы по новой переругаться из-за двух бойцов, Здравко кинулся выяснять, кто такая Живка. И очень обрадовался, когда понял, что она вообще никак к его отряду не относится.

— Договорились?

— Да забирай, черт с тобой.

— Бранко, Лука, Марко, Живка, Глиша и Небош.

— Ах ты хитрая задница! — но сил у Здравко на продолжение спора уже не было, да и отдал он всего двух своих бойцов.

Зато уперся комиссар Мило, только не из-за партизан, а из-за рукописных наставлений — бумага же! И торговался с Иво еще добрый час, пока не выбил компенсацию.

Ну а дальше мы быстренько добрались до Ужице, настоящего города, тысяч на пятнадцать населения и поселились в сарай без всякого водоснабжения. Да еще сено, на котором спали, попалось то ли пересушенное, то ли из злых травок, но весь следующий день я чесался, как безумный. То еще зрелище — человек по поручению Верховного штаба мотается по всему городу, изыскивая место, снарягу и людей для обучения и чешется, чешется, чешется. К вечеру желание помыться стало нестерпимым, но лезть во мраке в холодную и почти что горную речку я не рискнул. Но когда узнал про гостиницу, бросил все.

Беженцы, дельцы, крутившиеся вокруг местного завода, офицеры забили конак почти под завязку… Я-то надеялся снять комнатку с ванной на полдня, намыться и свалить, но пустовал только номер на третьем этаже, через стенку от «королевского».

Вроде попроще, но с золотыми шнурами на бархатных портьерах и балдахином над кроватью, застеленной накрахмаленными простынями. Правда, без положенных флакончиков с шампунями-кремами и прочих комплиментов, и сдавали его не меньше чем на сутки за совершенно неприличные деньги, но я уже нафантазировал себе горячую ванну посреди войны и в случае облома, наверное, убил бы.

Так что выудил и разменял соверен, договорился о быстрой стирке и сушке одежды и теперь отмокал и отпаривал чертово сено и прочую грязь, включая ментальную, налипшую за последние полгода.

А когда отмок, завернулся в полотенце и сел в кресло у телефункена в корпусе красного дерева. Щелчок — и внутри загудели, нагреваясь, лампы, зашуршал мировой эфир. Разгорелся зеленый огонек, поворот верньера переместил риску настройки по стеклу с гравированными названиями городов — Стокгольм, Берлин, Лондон, Париж, Нью-Йорк…

Москву, как ни старался, не поймал. Немцы вещали о непрекращающихся победах и наперебой цитировали речь фюрера — Россия практически разгромлена, осталась одна, решающая битва года, Рейх способен разгромить любого противника. Итальянцы транслировали преимущественно музыку, а вот на Лондонском радио я залип.

Создан Национальный фронт освобождения Греции, в Москве совещаются Гарриман, лорд Бивербрук и Молотов, арестован премьер-министр протектората Богемия и Моравия, в громадный котел под Киевом попали сотни тысяч человек — и среди подобных новостей мелочные и нелепые сообщения о смене династии в арабском княжество Масфут, которое продолжает пиратские налеты на остров Тунб.

Остро кольнула совесть — расселся, сибаритствую, а ребята там в сене. Можно к ним свалить, но ведь уплочено! Надо забрать одежду и послать за Марко и Живкой, вселить в номер, пусть посмотрят, какая должна быть жизнь у каждого.

Пошел в ванну повесить полотенце и чуть заикой не сделался, когда прямо над головой раздался голос Слободанчика.

А затем и недовольный голосок Верицы.

Задрав голову, увидел источник — медную заглушку вентиляции, прорезанную насквозь красивыми завитками, не то что наша унылая штамповка из пластика. Залез ногами на ванну, поближе к решетке — так и есть, из другого номера в канал врезана такая же, свет пробивается и голоса четко слышны.

— Прекрати, Верица, я должен ехать, это приказ Драже. Я вернусь послезавтра.

— Мог бы взять меня с собой в Пожегу!

Ого, да там практически семейная сцена, судя по интонациям.

— Мы будем ездить верхом по селам на Моравице, тебе лучше остаться здесь, в конаке. Я распоряжусь, чтобы тебе подавали еду в номер.

— И вина.

— И вина, — согласился Слободанчик. — Не скучай, я скоро.

— Буду скучать.

Дальше последовали сюси-пуси, но тут свет и звук пропали, наверное, Верица или капитан закрыли дверь в ванную.

Как Слобо уехал — похватал еще сырые после стирки шмотки, метнулся вниз и бегом к своим, за Марко и Живкой, притащил их в гостиницу, насладился раскрытыми ртами. С помывкой, правда, не все сразу получилось, я как-то упустил из виду что деревенские ребята смеситель в глаза не видели, пришлось начинать с инструктажа. Ничего, справились, оставил их плескаться, а сам в ближайшую цирюльню.

Прямо как при старом режиме — кресло кожаное, зеркало, почтенный седой парикмахер, галерея склянок, пульверизатор с резиновой грушей в сеточке, кожаный ремень для правки опасных бритв… Вот ей меня выскоблили до полной гладкости, потом подстригли на английский, как уверяли, пробор, опшикали всего одеколоном с холодным ароматом. И даже подсказали, где цветы продают.

Всего-то час прошел, а до младшего в номер еле достучался — минут пять тюкал, прежде чем открыл взъерошенный Марко. Волосы мокрые, рожица красная, за спиной Живка в халат в два оборота завернута, тоже пунцовая. Ладно, дело молодое, не мне этих ангелочков судить.

Послушал соседний номер — музыка играет, стекло звякает, Верица напевает… Ну что же, пора. Подмигнул ребятам — не шалите тут и до утра меня не ждите, розу в зубы и на балкон, а с балкона на карниз. Хорошо тут строят, есть за что уцепиться, да и расстояние всего метра два.

Все к лучшему в этом лучшем из миров — и запыхаться не успел, и Верица как раз улеглась, и при моем появлении только хлопала глазами и натягивала одеяло к подбородку, чему мешал бокал в руке. Порадовавшись полумраку и оценив уполовиненную бутылку на прикроватном столике, походя прибавил громкости радио и ринулся вперед.

Сейчас главное — реализовать выигрыш в темпе, и я плюхнулся на кровать, продолжая прерванную в Каменице арию «… но когда я увидел вас, донна Вера…» и протянул розу, которую она автоматически и взяла, заняв обе руки. А я, освободив свои, немедленно откинул одеяло, обнажив голубую ночную рубашку, высокую грудь и просвечивающие соски.

Тут у меня снесло крышу окончательно — спева поцелуй в плечико, потом в шею, потом… потом я забрал и отставил бокал и опрокинул ее на подушку, усиливая натиск. Хотя она уже и не сопротивлялась — то ли выпитое вино сказалось, то ли легкий характер, но она принимала мои ласки и вскоре я уже шарил горячими ладонями по упругой коже, попутно избавляясь от собственной одежды.

Едва отдышавшись от первого раза, Верица чуть надула губки:

— Владо, зайчик, подай мои сигареты…

Встал как был, забрал со стола пачку «Сегединской розы», нашарил в карманах брошенной у кровати одежды свою гербовую зажигалку и поднес ей, перехватив заинтересованный взгляд, шаривший по моему телу.

— А ты разве не куришь?

— Нет.

— Странно, все мужчины курят…

И это не намек не то, что я слишком молод для «мужчины» — просто тут курят все чуть ли не поголовно. Табак, почитай, у каждого дома растет — приснопамятный сорт «Герцоговина Флор» родом как раз из этих краев, а кто не желает курить домашний, так есть импорт из Турции или Болгарии. Так что даже в мое время всемирной борьбы с курением, запретом на рекламу сигарет и прочими строгостями, в Сербии разрешали курить в ресторанах, а самым прибыльным предприятием в стране была именно табачная фабрика.

— Я не все.

Дождался, пока она докурит, перевернул на живот, вздернул на колени и погнал дальше. И сверху, и снизу, и спереди, и сзади — зря, что ли в окно сигал и по карнизам карабкался?

И партнершу раскочегарил, поначалу-то Верица участвовала вяленько, на отвяжись, а потом во вкус вошла, сама инициативу проявляла, в перерыве пришлось окно совсем закрыть, чтобы криками не перебудить всех к чертовой матери. Но Милица все равно в постели поярче — то ли у Верицы опыта меньше, то ли больше на свои выдающиеся внешние данные уповает.

Кто кого заездил, не скажу, умаялись оба. Заснул с чувством хорошо исполненного долга и ощущением, что отыгрался за все время воздержания, да так, что утром очнулся только после того, как в дверь натурально начали колотить.

Вскочил голышом, цапнул пистолет, встал сбоку от входа:

— Кто?

— Прошу прощения, господин, нужно освободить номер… — прошелестело из-за двери.

Оделись, открыли и полчаса хозяин отеля уламывал Верицу съехать, чуть не рыдая и умоляя спасти его и семью от неминучей смерти — некий большой-пребольшой начальник возжелал комфорта и потребовал в течении часа предоставить ему королевский люкс. Мне-то пофиг, а Верица уперлась. Пока она скандалила, я мотнулся к своим — Марко и Живка уже давным-давно встали и ждали только моей команды, сияя довольными, но тоже не очень выспавшимися лицами.

В итоге Верицу уломали переселиться в освободившийся мой номер и я, как истинный джентльмен, в компании с хозяином гостиницы перетащил ее чемоданы, пока две горничные в темпе вальса наводили порядок.

Забрав свои шмотки, я чмокнул Верицу на прощанье и отвалил, едва не столкнувшись в коридоре со знакомым по Крупани комендантом охраны Верховного штаба. Его бойцы торчали внизу, а из подъехавшего автомобиля выбрался среднего роста мужик с острыми скулами.

И вот будь я проклят, если это не товарищ Тито.

Да, красиво жить не запретишь — президент социалистической Югославии любил роскошь, виллы на Адриатике, мундиры с золотым шитьем, а оно вона когда началось. Странно только, что он вчера не въехал, хотя судя по красным глазам, они в штабе всю ночь заседали.

Оглядел себя напоследок в гостиничное зеркало — орел, стрижен, выбрит, ремни скрипят, только ботинки выглядят, будто в них пол-Европы прошли. Свистнул мальчишку-чистильщика, он мне глянец навел, а там и товарищ по кличке Лоло появился, тоже с красными глазами, не ошибся я, значит, насчет ночных бдений.

— Готов? — только и выдавил из себя Иво.

— К труду и обороне? — загнал я складки под ремнем на спину. — Всегда готов, как юный пионер! Кстати, давай пилотками махнемся?

— Зачем???

— Мы же сейчас личный состав принимать будем? Значит, командир должен иметь вид лихой и… ммм… щеголеватый. А у меня звездочка тряпошная, как коровой пожеванная, — в его глазах плескалось сомнение и я поспешно добавил: — С возвратом.

Он только хмыкнул и сунул мне свою пилотку с понтовой кокардой — золотые серп и молот поверх красной эмали. И тут же, прямо в пролетке, задремал, пока мы ехали на встречу со штурмовиками. Вот кому надо было номер отдавать, а не этой вертихвостке.

Нас ждали. Мои ребята и две, мать их, сотни бойцов. Из которых только человек двадцать младше семнадцати, четверть вообще к сорока годам подбирается. И пофиг, что я их старше, вид-то никуда не спрячешь, а встречают, как известно, по одежке.

Ну вот на это и надежда — после краткого представления Иво вылез я вперед, еще раз поправил ремень и пилотку и оглядел команду. Хорошие лица, боевые — растерянных нет, смотрят испытующе, вроде даже несколько еще с Лесковице знакомых, есть с кем работать.

— Другови! Вы все добровольцы, но еще раз хочу сказать, что задача у нас будет сложная, подчас смертельная. Поэтому кто сомневается, может уйти.

— А ты не слишком молод? — спокойно спросил стоявший на правом фланге мужик с пулеметом.

Здоровый, улыбчивый, нос картохой — вылитый артист Смирнов, Макарыч наш незабвенный в годы фронтовой молодости. Даже шайкачу у него настолько набекрень, что неясно, как вообще держится.

— Я из молодых, да ранний, — ответил под одобрительный шепоток в рядах. — Дело не в возрасте, а в умениях.

Я протянул руку к Марко:

— Видите шмайсер? Взят с боя. Пулемет — взят с боя, когда мы разгромили пост в Валево. Вот эти куртки? Взяты с боя, после уничтожения отряда немецких егерей.

С каждым словом одобрительный гул в строю усиливался.

— Пистолет, — я хлопнул себя по кобуре, — снят с убитого усташа. Винтовка тоже. Поэтому последний раз предлагаю: два шага вперед, кто сомневается!

Первым заданием ударной роты стал поиск подходящего места для тренировок — чтобы здания и без людей. Таскали меня из угла в угол, предлагали даже старую крепость, Ужицкий град. Вот там я изматерился — здоровенный скальный откос, весь в руинах, ноги переломать или вообще в обрыв сверзиться как нечего делать. Живке, назначенной секретарем, сразу приказал против имени предложившего сделать пометку, что в задачу не въехал.

Казармы? Заняты партизанами. Окраины? Люди живут, тут не село, тут город. Наконец, сыскали полупустые пакгаузы на отшибе. И только я собрался поделить людей на группы и начать занятия, как появился малость посвежевший Иво, построил всех снова и зачитал текст партизанской присяги, а мы повторяли следом:

— Мы, народные партизаны Югославии, взялись за оружие для беспощадной борьбы с кровожадными врагами, порабощающими нашу страну и истребляющими наши народы. Во имя свободы и справедливости нашего народа мы клянемся, что будем упорно, бесстрашно и дисциплинированно, не жалея своей крови и жизни, бороться до полного уничтожения фашистских завоевателей и всех предателей народа.

И только когда закончили разделение на взводы, назначили старших и поделили полигон на участки для тренировок, я сообразил спросить, что это вообще за место.

— Это? Это склады Ужицкой фабрики оружия и боеприпасов.

Глава 16 — Гудит как улей

Завод. Целый оружейный завод, мать вашу!

Маузеры тут делали, те самые, «сокольские», по бельгийской лицензии. И патроны к ним. И еще кучу всего стреляющего. Весьма я зауважал Верховный штаб, знали, куда переезжать. А что склады пустые, понятно — всю продукцию, что называется, «с колес» выгребали и передавали в отряды, вот нам полигончик и обломился.

Пока запускали процесс, бегал как барбоска от группы к группе, разъяснял непонятки и разруливал косяки. Пулеметчики, гранатометчики, сигнальщики, выживальщики, инструкторов на двести человек — моих четверо и еще шесть кое-как обученных под Валево. Каждый тащит группу человек в двадцать, после часа занятий перекур и переход на следующую площадку. Первая смена прошла безобразно, с путаницей и криками, вторая получше, третью провел Бранко — попросту скомандовал строится и шагом марш по часовой стрелке. И пошло-поехало.

А я все время косился на фабричные корпуса — прямо свербело внутри поскорее в эту сокровищницу забраться. Но никак не получалось, дергали постоянно. А потом поперли всякие мысли, сел записывать — повязки белые на рукава, чтобы в городской сутолоке своих видеть. Можно и красные, в соответствии с идеологией, да только красной ткани куда меньше, чем белого полотна, оно вообще в любом доме есть. Да и ночью если придется действовать, белые лучше.

От белых повязок скакнул к белым маскхалатам или даже просто накидкам — еще месяц-другой и будем воевать в снегу, как раз пошить успеем. А еще надо узнать, кто тут может принять заказ на простенькие разгрузки или даже подсумки — сейчас гранаты таскают за поясом или в карманах, да и с патронами немногим лучше.

Исписал несколько страниц — изолента нужна, магазины к автоматам скручивать. Их немного и потому крайне важно, чтобы они молотили чаще. Динамит или что тут есть, с детонаторами и шнуром. Проволока для растяжек. И прочая, прочая, прочая…

Одно такое прочее вспоминал, наверное, минут пятнадцать — брезжит на краю сознания, но никак не дается. Да еще родной завод гудит, как улей. Прислушался — странно гудит, вроде с утра иначе гудело, не так натужно.

И тут Глиша меня чуть ли не пинком поднял и пальцем вверх ткнул.

Этическая сила, вспомнили про нас фрицы!

Не скажу, что небо от самолетов чернело, но штук десять бомберов на нашу голову прислали — не на город Ужице, а именно на фабрику. Продуманные, сволочи, первым делом лишить противника снабжения.

Гаркнул на автомате «В укрытие!» и только потом понял, что нету укрытий, пришлось всем скопом в канаву вдоль заводского забора залегать. Первая бомба взорвалась вообще за оградой, но я ее пробакланил — уже потом, задним умом, понял, что ждал совсем другого звука, а не тоненького свиста на грани слышимости. Ну а потом стало совсем не до воспоминаний — лежал, накрыв голову руками и вздрагивал вместе с землей при каждом разрыве.

Справа забубнили «Оче наш, кой си на небесима, да се свети име твойе, да доже царство твойе, да буде воля твойя…», слева вскинулся Лука:

— Прекратить!

Вот же блин, в жопу раненый! Ну не бывает в окопах атеистов, не бывает! Впрочем, откуда ему знать. Цапнул Луку за шиворот, когда он уже почти вскочил и побежал бороться с религиозной пропагандой и вжал обратно в канаву. И очень вовремя, бомба ахнула в ближайший к нам угол склада — осколки кирпича полетели во все стороны, но в нашу гуще всего. Взрыв, грохот — с крыши сорвало жесть. Один лист, крутясь как сюрикен, псо свистом ролетел над канавой, сбил некстати торчащую шубару и воткнулся, вибрируя, в противоположный скат.

Меня аж передернуло, стоило представить, как такой лист срезает голову. Похоже, проняло и Луку — он смотрел круглыми глазами на острые края кровельного железа, его побелевшие губы подрагивали и шептали как бы не молитву.

Из города по самолетам били несколько пулеметов, но без особого успеха — эскадрилья пошла на второй заход. Медленно оседала кирпичная пыль и в этой паузе я увидел между складами пожилого человека, тягавшего непосильный ящик. Шапку он потерял, седые волосы, покрытые потом и красноватой взвесью, свисали грязными сосульками. Он упирался и дергал за собой ящик, а бомберы тем временем снова выходили на боевой курс.

— Деда! Деда! Сюда, в укрытие! Быстрее!

Но он, как привязанный, все дергал и дергал ящик, с каждым рывком смещая его на десяток сантиметров.

— Двое за мной! — я выскочил из канавы и рванул к упрямцу.

Ящик и вправду оказался неимоверно тяжел и даже вдвоем со стариком мы еле-еле оторвали его от земли, но тут набежали Бранко и еще боец, подхватили и мы рысью, матерясь от ударов ящика по ногам, понеслись к канаве.

И упали в нее, когда за спиной грохнул взрыв.

— Деда, ты совсем с ума сошел? — рявкнул я на старика.

— Тамо алата! — зло огрызнулся он. — Где потом их найти?

— Да полно инструментов в городе! Не стоят они твоей жизни!

— Да? — саркастично прищурился дед, не обращая внимание на грохот бомб, забивающую нос крошку и душный запах горелого тротила. — А помичны мерила, лениры, шублеры, мерне рашле где возьмешь?

— Дед, да ты мастер-оружейник? — ахнул я, едва он перечислил микрометры, штангенциркули и прочие измерители.

— Оружар, да, — степенно согласился дед, отряхивая пиджак от сыпавшихся с неба обломков и грязи.

— Ты-то мне и нужен!

Налет кончился внезапно — просто стихло все, кроме гудения самолетов, бомберы неторопливо развернулись и величественно легли на обратный курс. Мы потихоньку высунули носы из канавы, обозревая результаты налета: складскую часть территории не то, чтобы сравняли с землей, но заметно покорежили, а цеха почти не задело. Там только протяжно и тоскливо ревел паровик, изрыгая клубы белого дыма, и рев этот, доносившийся сквозь вату в ушах, пугал даже больше, чем разрывы бомб.

Бойцы начали вставать, но тут с хрустом обломилась с дерева полусрезанная ветка и все мгновенно рухнули обратно, а через секунду нервно заржали над своим испугом. Хотя ржать особо и не с чего: двое убитых, оба осколками, и десяток раненых разной степени тяжести. Одного куском кирпича по голове шибануло, троих щепками посекло, кого-то жестянками, и меня в том числе — встал и сразу схватился за ящик с измерительным хозяйством, не заметив впившегося в доски кусочка железа. Но порез пальца, как результат бомбежки — ущерб вполне приемлемый.

Посасывая ранку, погнал бойцов за носилками и за лопатами — нарыть щелей, потому как наступившая идиллия ненадолго, бомбежка явно не последняя. Заодно вспомнил и про саперные лопатки, штурмовикам очень кстати будут — и как инструмент, и как оружие.

Сам же наплевал на правила вежливости и сунул ладонь деду:

— Владо, инструктор штурмовых групп.

Тот закончил отряхиваться, глянул на меня неодобрительно, но руку подал:

— Франьо, мастер здешний.

Дотащили ему ящик до места и там я вообще обомлел: пещера Аладдина, мать его! Чего там только не было, даже кусок оболочки бомбы, прилетевший сквозь пробитую насквозь стенку! Франьо, правда, моих восторгов не разделил, а ругательски ругал подлых швабов, испортивших такую хорошую радионицу, из-за чего почти все работы придется отложить. Ну в самом деле — один верстак кирпичом засыпан, второй покорежен, стойка с отвертками вообще в хлам, сами отвертки по всему помещению раскиданы…

И разбитый оружейный шкаф, даже шкафище, с висевшей на полуоторванной петле дверцей. А за ней… Это даже круче, чем пещера Аладдина, это целая выставка, стволов сорок, от охотничьих до боевых. И среди них — два Браунинга Авто-5! Реквизировал тут же, невзирая на причитания мастера, и тут же его озадачил:

— Новые ложа сделать сможешь?

— Какие?

— А вот, — я прямо на пыльном полу нарисовал подобранным прутиком чертежик, — без приклада, с пистолетной рукояткой, и ствол еще обрезать.

— Не дам ружье портить! — взвился дед.

— Не портить, а придать ему новое качество! — воздел я палец вверх.

— Он же перезаряжаться перестанет!

Блин, совсем упустил — там ведь вся автоматика точно рассчитана, на вес, динамику и все такое прочее…

— А если пружины поменять?

— Подбирать надо. Но к чему тебе ружье без ствола?

— Картечью в упор человека снесет?

— Ну, — задумался дед, — снесет, но и все, пожалуй.

— А штурмовикам больше и не надо. Нам в зданиях нужно короткое, убойное и многозарядное. Тренч-ган, как у американцев в 1918-м.

Ну и в качестве пряника выудил и вложил ему в руку соверен, и крикнул Луку, который не мог копать по причине ранения и озадачил его личной ответственностью за браунинги.

Дед все зависал над рисуночком, но это не последняя задача, я в него впился и не отпущу, пока он мне желаемое не выдаст:

— Глушитель можешь сделать?

Франьо тем временем нащупал расческу и пытался привести волосы в подобие порядка:

— Глушитель? Так он долго не протянет, выстрелов десять, много двадцать.

— Да нам больше и не надо! Пусть десять, это же десять часовых!

— А потом что?

— А потом новый поставим!

Дед хмыкнул:

— Не, я так не люблю. Надо как следует, чтобы навсегда…

Но я перебил этого перфекциониста:

— Ты, дед, забудь про навсегда, у нас тут война. Даже хреновый глушитель спасет десяток партизан. А два глушителя спасут два десятка, понял?

— Ну, если так, то можно. Только претензий не приму.

— Вот и ладно. А ложи по мерке можешь?

— Под стрелка? Могу, чего же не мочь. Под тебя делать будем?

— Не, вот под него, — я показал на крутившегося рядом Марко, — а то ему с разложенным прикладом рук не хватает.

Дед скептически оглядел автомат на шее младшего, задумался и взъерошил только что причесанные волосы пятерней:

— Надо попробовать.

— Если получится, надо будет под всех наших оружие подгонять, чтоб удобно было.

— Ну, газда, ты задачи ставишь! Тут одному не справиться, тут помощник нужен, человек толковый, надо в фабричную канцелярию идти…

— Так пошли, чего сидим!

В заводской конторе дым стоял коромыслом и не только по причине бомбежки — в целях противовоздушной обороны завод растаскивали на пять площадок, а особо ценное оборудование вообще собирались поставить в подвалах городского Нацбанка. Черт его знает, как они там работать собираются, но инженерам видней.

Договаривался на бегу, с меня потребовали приказ Верховного штаба и обеспечение Франьо материалами, питанием и оплатой. Вот не было у бабы хлопот…

С едой, во всяком случае на ближайшие несколько часов, решилось само собой — когда я, крепко держа Франьо за рукав, вернулся проверить, что там делают штурмовики и раздать новые задания, Живка раздавала лепешки с начинкой. Чесно говоря, я даже не понял, с чем, заглотил одним махом, до того жрать хотелось.

Инструктора мои вроде сами разобрались, что дальше, оружейник ожесточенно скребся от осевшей на нем кирпичной пыли, ну я его и ухватил с собой в Верховный штаб. И о потребностях скажет и, чем черт не шутит, помоется, штаб-то под себя почти всю гостиницу занял.

Охраняли ее в два кольца, первое еще на подходах отсекало «посторонних», а второе не пускало внутрь. Так и ждали снаружи, в компании еще человек пятнадцати просителей, нещадно дымивших папиросами. Пока я изучал намалеванный на стене напротив лозунг «Живео непобедимый Советский Союз» и думал, что вот как раз сейчас под Москвой хреновей всего, скрипнули тормоза, из подъехавшего авто выбрался высокий, под метр восемьдесят, с когда-то круглым, но исхудавшим и обострившимся лицом штабной в форме и с пистолетом на поясе. Он мельком оглядел собравшихся и сделал шаг в гостиницу, но остановился, повернулся и уже внимательней посмотрел на меня:

— Владо?

Вот это номер! Раньше я этого мужика не встречал и даже не представлял, откуда он меня знает.

— Мне про тебя Лола рассказывал, пойдем!

— Я не один, — показал я на Франьо.

— Это кто?

— Мастер-оружейник с фабрики, у нас дело к штабу.

— Пошли.

Охрана расступилась и через минуту мы оказались в бывшей конторе управляющего гостиницей, где ныне сидел за столом Иво. Как я уже знал — он же Лола, он же Рибар, член Верховного штаба и главный комсомолец Югославии.

Замотанный, с красными от недосыпа глазами Иво познакомил нас с приведшим коллегой, Лекой Марко, тоже членом Верховного штаба. А тот порылся в ящиках соседнего стола, выудил лист бумаги и подал мне.

Да уж, никогда не думал, что популярность может быть настолько пугающа — немецкая ориентировка и на ней красовалась без сомнений моя фотография.

— Ничего не хочешь рассказать? — спросил Лека, усаживаясь на стул.

В ответ я показал глазами на Франьо:

— Товарищу надо бы помыться.

— Сейчас организуем.

За полчаса я успел изложить все свои приключения, начиная с корпуса — дунайскую переправу, кирдык разведгруппе, погром посольства, попытку смыться через Боснию, вывод беженцев, разгром егерей и все остальное. Иво и Лека переглядывались, хмыкали, переспрашивали и проникались. Герой немеряный, чего уж там. Или юнак по местному. Орел, только из тех, что деревья клюют.

Но и пользу я извлек, когда плавно перешел к потребностям штурмовиков, сразу за порог не прогнали, а просмотрели список и обещали к утру утвердить. Просветили меня и о положении дел, немцы, судя по всему, начали на партизанские районы серьезное наступление. Валевский отряд понемногу вышибают из Мачвы, региона вокруг той самой Крупани, Шабац уже сдан, так что штаб очень своевременно переехал.

Помытого Франьо с благими вестями отпустили трудиться над моими заказами, а меня оставили и запихнули ждать решения в зальчик, где располагалась охрана. Народ там дрых вповалку, кто на полу, кто на сдвинутых стульях, приходили и уходили смены, командиры выкликали своих бойцов, словом, обычная военная кутерьма. Я уж собрался придавить до утра, как услышал разговор в углу:

— Красотка, — говоривший даже причмокнул. — Из городских, образованная.

— Да, хороша баба, фигуристая, в соку…

— И не говори, глаза что чернослив! Королевна! Не глядит на нашего брата, даже бровью не ведет.

— А что ее оттуда не выселили?

— Говорят, она жена большого начальника у четников, ссориться не хотят.

— Что-то я не видел такого…

— Завтра приедет, — протянул рассказчик. — Зря только мечтаем, спать давай.

Динар против ста, это они о Верице. Выходит, у меня сегодня последний шанс перед приездом Слободанчика, но как? Если в королевском номере проживает товарищ Тито, то хрен меня на этаж пропустят, остается один путь, по стеночке.

Вышел на улицу типа подышать, ночь уже, черная, балканская, только луна, падла такая, почти полная. Солнышко, блин, воровское. Ну да делать нечего — отошел за угол, прикинул, где нужный балкон, шагнул в черную тень под стенкой и полез. Первый этаж вообще рустованный, считай, готовая лестница, дальше тоже всяких выступов-карнизиков хватает, лишь бы они не осыпались под нагрузкой.

Добрался до второго этажа и уже полез на третий, как в переулочке раздались мерные шаги кованых сапог или ботинок — человек пять, не иначе, патруль вывернул. А я такой красивый как раз в лунном свете, черной мухой на белой стене. Пальнут ведь, а только потом разбираться будут до чего бабы мужиков доводят!

Тень только под балкончиком, но там держаться можно лишь в распор, ну я и рискнул — в крайнем случае обрушусь на балкон второго этажа, тут метра три, не больше, выживу.

Сколько я там висел, как ниндзя хренов, не скажу, но патруль наконец прошел мимо и скрылся за углом. Как я дрожащими руками и ногами карабкался дальше, тоже не скажу, сил хватило только поскрестись в стекло двери и надеятся, что балконом не ошибся.

Открыла, слава богу, Верица. Ойкнула, потащила внутрь, прижалась теплыми выпуклостями — у меня всю усталость и тремор как рукой сняло, облапил ее в ответ:

— Извини, я сегодня без подарков, экспромтом.

— Ничего, — жарко шепнула мне в ухо меня Верица, — вдруг у тебя зажигалка есть, а то моя сломалась.

А сама шарит по мне руками, аж внутри все вспыхивает, сама еще та зажигалка, для такой и настоящей не жалко — вытащил свою гербовую недозиппо и отдал, за что удостоился поцелуя. Но к телу Верица не допустила, сморщила носик, сообщила, что несет от меня, как от зверя, и погнала мыться. Вот уж горе-беда, последним буду, кто против этого возразит.

Тем более, что через несколько минут она и сама скользнула в ванну:

— Хочешь, спинку потру?

Кто же не хочет большой и чистой любви, селянка?

Скинула она свой и без того полупрозрачный пеньюарчик, качнула грудью и забралась ко мне. Спина у меня большая оказалась, не меньше получаса мыть пришлось, со всеми подобающими, включая трение слизистых оболочек. Надеюсь, мы никого в королевском номере охами-вздохами не перепугали. Потом, когда я вытирался, стоя посреди комнаты, к спине прижались два соска и мы почти без паузы перешли к процедурам безводным.

Заснул я мгновенно, стоило только прекратить дозволенные речи и телодвижения. И так же мгновенно осознал себя дома, у кухонной плиты — на дальней конфорке с утра томится кастрюлища с мозговой говяжьей костью, мясо уже разварилось и отстало, рядом в сковородке шкворчит зажарка из лука с морковкой, на столе картошка кубиками и натертая свекла, ждут своего часа. Ножи сверкают, кофеварка подмигивает, в холодильнике банка густой деревенской сметаны…

Опять все в подробностях, будто я реально дома — даже кухонное полотенце совпадает по фактуре, размеру и расцветке. И тут меня шибануло — а ну как я реально дома? Ведь очутился же я неведомым образом в 41-м, там почему не могу обратно? Может, и остальные разы я тоже дома был, и в кабаке с Додо и остальными реально сидел? Или проснусь и никакого дома, а кругом чертова война и клятые немцы?

Чуть не бросил дорогущий кухонный нож на мраморную столешницу и чуть ли не побежал в комнату, где ноут — пусть проснусь, но успею полезного в голову закачать! Но на кухне щелкнуло, пыхнуло, повалил густой дым, я метнулся обратно, только для того, чтобы выпасть из сна.

Колотилось сердце, по лбу стекала капелька пота, рука еще тянулась выключить огонь, но уперлась в упругую задницу Верицы. Прикинул, с чего мне сон приснился — по всему выходило, что за Франьо. Подумал, подышал, унял сердцебиение… Пролез рукой дальше, вниз по теплому животику, раздраконил любовницу, не обращая внимания на невнятные звуки и слабые попытки сопротивления, повернул ее носом в подушку и вознаградил себя за кошмар.

А там уже и утро, пора, так сказать, на службу.

Часовыми на этаже стояли те двое, что вчера обсуждали достоинства Верицы, и оба вылупились на меня, будто на привидение. А я лишь залихватски подмигнул — мол, знай наших! — и по лестнице вниз пошел, свистя «калинку», в направлении к полигону.

За спиной часовые только междометиями и перекинулись, не то удивленными, не то восхищенными:

— А?

— Ага!

И нечего завидовать, жизнь меня научила — лучше рискнуть, что прогонят, чем потом жалеть, что не решился.

Сунулся к Иво — а мне уже завизировали почти все просимое. Денег, правда, не дали, но вот сигарет-папирос отсыпали щедрой рукой — тут, в Ужице, помимо оружейной, имелась и «фабрика дувана». Ну, на безрыбье и табак валюта, тем более в военные времена, с таким богатством можно целую производственную программу замутить.

Подготовка уже шла почти по накатанному, даже появление бомберов ничего не нарушило — щели отрыты с запасом, к нам даже заводские прибегали прятаться. Надо бы еще перекрытия какие сообразить, тогда только прямое попадание страшно.

Прошелся по группам, начал с политзанятий, куда же без них. Лука стоя пересказывал бойцам единственный имевшийся в его распоряжении канонический текст — историю ВКП(б). Да-да, тот самый «Краткий курс», написанный лично товарищем Сталиным, о чем с придыханием сообщил лектор. Он зачитывал отрывки, прохаживаясь между сидящими бойцами, но, честно говоря, кроме нескольких студентов и гимназистов, остальные к «энциклопедии философских знаний в области марксизма-ленинизма» относились без пиетета.

Ну и бог с ними, в конце концов, бойцы малость отдохнут от беготни да перекурят, а что политрук жужжит над ухом, так скоро привыкнут. Так что политчас я оставил на откуп Луке, а сам занялся более серьезными, с моей точки зрения вещами.

Группа изучения тактики: схемы расположения и перемещения бойцов группы захвата, прикрытия и закрепления. Рядом то же самое, но уже на местности — маневрирование, движение перекатом, взаимостраховка, стволы ежиком во все стороны, контроль помещений. Молодняк — гранатометчики, камни по мишеням. Курс выживания, слепленный из чего было — как огонь развести, как север определить, сплошной скаутизм и пионерские походы, плюс кое-что из старого боснийского опыта.

Вроде все по новой делаем, но повторение, как известно, мать учения и уже сейчас заметно, что некоторые вещи стали получаться лучше. Те же сигналы рукомашеские стали изучать не по бумажкам, а прямо в движении и пошло повеселее. Ту же тактику — часть посадили в помещения, врагов изображать и «пу!» делать. Один красавец вообще придумал — набрал мелких камешков, этого добра после бомбардировок навалом и кидался в тех, кто его прошляпил.

Вот если бы нас не бомбили, еще неделька-другая и будет с чем Валево брать. Если, конечно, немцы туда раньше не успеют. Но беда пришла откуда меньше всего ее ждал — в обед примчался Лука, сжимая в руках две пахнущие типографской краской брошюрки:

— Вот!

— Что «вот»? — я взял их в руки и перелистал.

— Вот чему учить надо! Упутство како се держи и брани ослобождени территории и како се освая и ослобажа населено место!

Верховный штаб разродился двумя наставлениями, по удержанию и обороне территорий и по захвату населенных пунктов. И как я посмотрю, наставления больше в духе взвейся да развейся, решительно наступать, не бояться, а вот насчет тактических приемов слабовато.

— С точки зрения морально-политической ничего против не имею, но с тактической это несерьезно.

Лука чуть из штанов не выпрыгнул:

— Ты что, это сам товарищ Тито писал! Приказано изучать и руководствоваться во всех отрядах!

Ну да. Великий полководец и военный теоретик.

Историческая справка № 4

Сразу после Первой мировой войны несколько инженеров и специалистов основали в словенском городе Крань оружейный завод ZOZ. В 1927 году правительство Югославии потребовало перенести расположенный в двадцати километрах от границы завод вглубь страны, в качестве новой площадки выбрали Ужице, где с конца XIX века работали оружейные и пороховые мастера.

В 1935 году к заводу на восточной окраине городка пристроили несколько цехов и складов. Новые мощности позволили выпускать в год порядка 11 миллионов патронов, 40–45 тысяч единиц оружия, а также стволы, прицелы и запчасти для войскового ремонта, не считая сигнальных ракет. Помимо государственного заказа, завод делал одноствольные и двуствольные охотничьи ружья, коммерческие боеприпасы, а также производил ремонт вооружений.

Чуть позже предприятие переименовали в «Ужичка фабрика оружја и муниције» (Ужицкая оружейная и патронная фабрика). В 1937 году на заводе работало около трехсот человек, к началу Второй мировой войны — около шестисот. Годовая мощность выросла до 15 миллионов боевых патронов, 65 тысяч винтовок, свыше миллиона охотничьих боеприпасов, порядка тысячи ружей.

Немедленно после установления партизанами 24 сентября 1941 года контроля над городом года были организованы производство, ремонт и модификация оружия. Работа велась первоначально в одну, затем в две и даже в три смены, продукция шла в отряды Восточной Боснии, Сербии, Черногории и лежащего между ними региона Санджак, именно поэтому немцы предпринимали регулярные бомбардировки города и завода. В октябре, в целях защиты от налетов Люфтваффе производство разбили на пять подразделений и разнесли в несколько мест, а наиболее ценные машины и механизмы установили в подвалах городского банка.

После разрыва с партизанами четники 22 ноября устроили диверсию на главном производстве — подорвали подземное хранилище продукции. От взрыва погибло свыше ста человек, причем работников завода из них меньше половины, а остальные — горожане, в том числе женщины и дети.

29 ноября, перед захватом Ужице немцами, станки были сняты и эвакуированы поездом в сторону Восточной Боснии. Рабочие присоединились к Ужицкому партизанскому отряду, преимущественно к его Рабочему батальону, почти целиком погибшему при обороне города.

За два месяца существования «Ужицкой республики» завод выпустил 21 040 винтовок, 700 тысяч винтовочных и 90 тысяч пистолетных патронов, около 20 тысяч единиц бронебойных боеприпасов, 300 винтовочных гранатометов, 18 тысяч ручных гранат. Помимо этого, завод капитально отремонтировал два орудийных станка, одну зенитную установку, 20 крупнокалиберных и 300 обычных пулеметов, а также 4,5 тысячи винтовок. По некоторым источникам, фабрика выпустила и два «танка» — скорее всего, бронировала две автомобильные платформы.

После освобождения Ужице в 1944 году завод был восстановлен и модернизирован, с 1950 года находился под управлением трудового коллектива в качестве самостоятельной хозяйственной организации.

Ныне действует как акционерное общество «Први партизан — Ужице» (PPU), производит исключительно боеприпасы, в том числе и довольно редких типов. Продукция поставляется армии и полиции Сербии, а также на рынки многих стран мира, включая и Россию.

Глава 17 — Резня

Когда вторая рота «юнкерской» дружины задорно и с молодецким гоготом бежала по сходням на борт пароходика, полковника Чудинова снова накрыло отчетливое чувство тщетности всех усилий. Точно как осенью 1920 года, когда несмотря на уверенные приказы Врангеля и даже некоторые успехи в Таврии, все здравомыслящие уже видели, что белому делу на юге России конец.

Знакомое ощущение навалилось еще в Топчидерских казармах и тогда полковник понял, что не сможет отправить своих учеников в огонь, а сам остаться в затихших классах. Он записался в Охранный корпус с условием, что попадет в батальон, куда зачисляли всю молодежь, и его поставили командовать второй ротой первой дружины. Пока шло формирование, пока получали со складов захваченное немцами оружие Югославской королевский армии, пока в суматохе утрясали организационные проблемы, важные и срочные дела заглушали неясное чувство тоски. Как и тогда, в двадцатом, когда вместо размышлений о конце приходилось отбиваться от неудержимого красного вала.

Но как только наступила первая же пауза…

После отхода от белградской пристани полковник стоял на корме «Королевы Дуная», глядел на внезапно ставший заграницей левый берег Савы и доискивался до причин скверного настроения.

— Скучаете, Николай Алексеевич?

Чудинов обернулся на голос подошедшего офицера:

— Скорее, печалюсь, Юрий Венедиктович.

— Чему же?

— Не нравится мне наше положение.

— Ничего, сейчас немцы вышибут большевиков…

— Нет-нет, не военное. Скородумов предполагал создать самостоятельную русскую часть, а нас события тащат в прямое подчинение немцам.

— В чем же это выражается, позвольте спросить?

Чудинов посмотрел на необмятые еще погоны — ну да. Капитан выбрался откуда-то из занятого партизанами Подринья, прибыл в дружину буквально перед отправлением и потому не очень представлял расклад в Белграде.

— Хотя бы в том, что нам предписано охранять рудники, мосты и дороги.

— Ну так прекрасно, молодежь обтешется, наберется опыта…

— Безусловно. Только предписано не нашим командованием, а штабом 342-й германской дивизии. Ну и список объектов никак не учитывает интересов русской эмиграции, а составлен исключительно исходя из немецких приоритетов.

Капитан оперся на ограждение, помолчал и сказал, глядя на бегущий за кормой пенный след:

— Знаете, неделю назад один краснопузый юнец сказал, что выбор у нас невелик: воевать либо против немцев, либо за немцев.

— Вот я и печалюсь.

— Ну да, два извечных врага, германцы и большевики.

— И по всему получается, Юрий Венедиктович, что нам предстоит воевать за немцев.

— Значит, продолжим борьбу с большевиками.

Пароход до Лозницы не дошел, роту выгрузили в Шабаце, объяснив это обмелением, но вездесущий солдатский телеграф немедля донес, что дело совсем в другом — выше по реке еще шли бои. Юнкерам и офицерам предстояло двигаться на юг в пешем порядке, следом за наступающими частями Вермахта.

Заботы по размещению роты снова оттеснили все самокопание и отвлеченные мысли. А уж поддержание дисциплины вообще выбило их из головы — офицеры старшего поколения и тем более воспитатели отлично знали, на что способна бесшабашная молодость, оставленная без дела.

Два дня командиры пытались вести занятия, но юнцы с оружием, ощутившие себя совсем взрослыми, поддавались плохо. Некоторые так вообще своевольно отметили свой новый статус в кафанах города и напраздновались до того, что пятерых пришлось сажать в холодную. Потому командование батальона не возразило, когда немцам потребовались добровольцы — пусть юнкера будут заняты.

Первым вызвался Левченко, стараясь по привычке выслужится — звание ротного фельдфебеля, на которое он рассчитывал, пролетело мимо. Пришлось вновь стать рядовым, но иного звания, когда полком командовал целый генерал-майор, а батальонами и ротами полковники, ему никто бы не присвоил.

Под командой немецких солдат Левченко и еще несколько человек обходили дома и сгоняли всех мужчин от четырнадцати до семидесяти лет на поле за городом. Там уже второй день под открытым небом сидело несколько тысяч человек и Чудинов, видя такое безобразие, уговаривал командира батальона немедленно отозвать юнкеров, но не успел: сербов погнали в фильтрационный лагерь за двадцать километров. Погнали чуть ли не бегом, причем немцы, усташи и добровольцы ехали на грузовиках и велосипедах, а больше сотни отставших попросту застрелили по дороге.

Но это, как оказалось, были еще цветочки. После «фильтрации» выживших тем же путем вернули назад и разместили в обтянутых колючкой южных казармах Шабаца, где за неделю перестреляли еще свыше двух тысяч человек.

Часть добровольцев предпочла поскорее вернуться в роту, где с ужасом в глазах рассказывала о пережитом, а вот Левченко с несколькими друзьями наоборот, бравировал участием в «уничтожении коммунистов». Они вообще вернулись шальные от крови, и при каждом удобном случае отправлялись в те дома, откуда увели всех мужчин и где остались только женщины — до тех пор, пока по докладу Чудинова командир батальона не отправил их от греха подальше «квартирьерами» в Лозницу.

***

Дохлый номер.

Что так, что в бинокль — дохлый номер.

В Кралево, на узком клине между Ибаром и Западной Моравой засел чуть ли не полк, а у нас от силы тысяча человек. Не говоря уж о превосходстве немцев в огневой мощи и выучке.

— Похоже, ты не впечатлен, — забрал бинокль хозяин.

— Наоборот, впечатлен и еще как.

— И какие будут мысли? — майор Джурич, знакомый еще по Каменице, иронично смотрел на «посланца Верховного штаба».

— Убьемся к чертовой матери.

— Неплохо вас в корпусе учили, соображаешь…

— Да что тут соображать? Либо переправа под огнем, либо атака в лоб, шансов никаких.

— Да, будь у нас не ополчение, а обученный состав…

— Ладно, надо бы поближе подобраться, может, чего и высмотрим.

Из Дракчичей, где находился объединенный партизанско-четничецкий штаб осады, мы выбрались на рекогносцировку и доползли к самым окраинам.

Позади остались передовые посты, мы, наверное, полчаса обозревали город с нейтралки. И чуть не поплатились — на чердаке последнего дома вспыхнули злые огоньки, поднялась пыль, и не успев даже осознать, что это пулемет, все мгновенно уткнулись в землю. Над головой прошла очередь, а потом и вторая — невидимый пулеметчик не давал подняться, наверное, вычислил нас по бликам бинокля.

И не он один вычислил — глухо тюкнул миномет и сверху со свистящим шорохом нам за спины свалилась и взорвалась мина. А потом вторая, ближе и правее. И третья, уже слева.

Вилка.

Не дожидаясь следующей, точной, подхватил рюкзак, винтовку, сгреб Марко за шиворот и не разбирая дороги кинулся в сторону. За нами скачками бежали четники, а в спины запоздало ударил пулеметчик, но мы уже свалились один на другого в первую же подходящую ямку.

И очень вовремя, на том месте, с которого мы разглядывали город, взметнулся разрыв. И еще несколько — минометы открыли беглый огонь.

Грамотные, суки…

В этот блудняк с атакой на Кралево я попал не корысти ради, а только волею пославших меня Иво и Леки. К ним я помчался после разговора с Лукой, сжимая в руках наставление по захвату населенных пунктов. Но вместо склоки в формате «члены Верховного штаба и один очень борзый юнец» в гостинице происходила другая, «члены Верховного штаба и четницкий капитан».

Казалось, крики Слободанчика доносились аж до церкви Святого Марка и ее крытой дранкой четырехъярусной деревянной колокольни. Впрочем, за свои двести лет церковь повидала и Османскую империю, и княжество, и королевство и вот теперь с удивлением взирала на происходящее в Ужицкой республике.

Слободанчик возвратился из дальних странствий и немедля принялся скандалить на тему выселения из королевского номера, но оказался в меньшинстве против всего Верховного штаба, охраны и просто партизан. Я застал уже финал драмы — вниз стаскивали чемоданы, капитан, красный как подкладка генеральского пальто, брызгал слюной и уверял, что этого так не оставит, но все участники слушали не его, а либо прямо, либо украдкой таращились на Верицу.

Она облокотилась на стойку портье и отстраненно крутила в руках шляпку и перчатки в тон к сиреневому пальто, рассеянно скользя взглядом по окружающим. И готов поспорить, у большей части присутствующих мужиков при виде ее в голове крутилось «ябывдул». А меня прямо распирало от превосходства, поскольку именно это я и сделал ночью.

У подъезда остановился и гуднул легковой «опель».

— Автомобиль подан, — старательно пряча ухмылку, сообщил дежуривший у двери партизан.

— Это возмутительно! — в последний раз возопил Слободан и устремился на улицу, судорожно сжимая ручку желтого портфеля.

Денщик в сербской форме, обливаясь потом, протащил гроздь чемоданов, а последней прошествовала Верица походкой от бедра.

И вот гадом буду — уже на выходе поймала мой взгляд и, глядя прямо в упор, чуть-чуть приоткрыла губы, блеснула зубками и на мгновение скользнула розовым язычком по карминовой помаде.

Ух, как меня жаром окатило! И вроде себя контролировал, но теперь ясно-понятно, почему, стоило ей остаться одной, рядом мгновенно появлялись полковники-капитаны.

— Куда они? — спросили тот же охранник, что вчера назвал ее королевной.

— В Пожег, к Михайловичу, — ответил его напарник, снял пилотку и вытер лоб. — На месте Дражи я бы поостерегся. А то будет стоять красный, как дечко перед нами.

Первый хохотнул, хлопнул меня по плечу и они оба вышли на улицу, еще раз глянуть на Верицу. А я чертыхнулся — кто мне теперь спинку потрет?

Весь в переживаниях от облома я наконец-то вперся в кабинетик управляющего, где с ходу вывалил все, что думаю о наставлении и о том, куда его надо засунуть.

Иво переглянулся с Лекой и оба посмотрели на меня, как на идиота.

— Владо, я тебе уже говорил, хороший ты парень, но язык тебя до греха доведет, — посоветовал Иво.

— До греха доведут действия по этому наставлению! — я раскрыл брошюрку и ткнул пальцем. — «После артиллерийской подготовки»!

— У нас есть пушки, — спокойно возразил Лека.

— Сколько? Две, три, двадцать?

Лека неприятно прищурился, но промолчал.

— Неважно, в любом случае у немцев в разы больше! А еще авиация и даже танки!

— Ты предлагаешь ничего не делать, а ждать, как равногорцы?

— Да нет же! — я с досадой плюхнулся на стул. — Бить оккупантов, но бить правильно! Бить их там, где они слабы, где они не ждут!

— Так этого и требует наставление!

— Наставление требует атаковать населенные пункты и уничтожать гарнизоны, то есть действовать фронтально. Даже регулярной армии для этого нужно троекратное превосходство в силах и налаженный тыл. А у нас половина бойцов винтовку впервые в руки взяли!

— Ну, это ты преувеличиваешь, — постарался сгладить Иво.

— Разве что самую малость.

— Ну хорошо, стратег, а что, по твоему, надо делать? — Леко немедля перевел вопрос в плоскость «критикуешь — предлагай».

И я вывалил, что помнил о партизанах Второй мировой.

— Уничтожать склады, транспорт, мелкие группы противника. Устанавливать свою власть, строить подпольное государство. Не штурмовать города, а устраивать неожиданные налеты. Чтобы у немцев потерь было в разы больше, чем у нас.

— Народ не поймет, если мы не будем освобождать…

Я вскочил и двинулся к двери:

— Народ не поймет, если мы угробим лучших в тупых атаках! Надо объяснить, я пойду к Тито, я скажу…

— Ну-ка стой, — успел цапнуть меня за рукав Лека. — Есть дело поважнее.

— Кралево? — Иво на всякий случай встал из-за стола так, чтобы перекрыть мне выход.

— Ага, — усадил меня обратно Лека. — Бери человек двадцать своих, грузовики мы тебе подгоним, и жми в Кралево.

Вот так я и влип.

Не дали мне товарищи из Верховного штаба кинутся в ноги самому Иосипу свет Францевичу и разъяснить его ошибки. Уже трясясь в грузовике, пытался понять — а что это на меня нашло? Ведь очевидно же, что верховный командант меня в лучшем случае просто послал бы нахрен, а в худшем… В худшем могли и грохнуть, чтоб под ногами у больших людей не мотался. Так что ссылкой на безнадежный штурм меня как бы не из петли вынули.

А вот кого в петлю засунули, так это заложников в Кралево.

Немцам как раз фельдмаршал Лист довел решение фюрера — «в качестве возмездия за жизнь одного немецкого солдата принять за общее правило смертную казнь ста коммунистам». И никого не волновало, что такого количества коммунистов в Югославии еще поискать, попросту хватали всех, до кого дотянулись.

В городе, как доносила разведка, ввели чрезвычайное положение и военно-полевое судопроизводство, а в локомотивное депо набили свыше двух тысяч человек. Вот я и сунулся к Джуричу, командующему осадой:

— Может, попробуем пробиться к депо, освободим людей?

— Там две тысячи, — нервно дернул щекой майор, — тихо вывести невозможно, по ним будут стрелять, много погибнет.

— Если не пробьемся, расстреляют всех, так хоть часть спасем.

— Делай что хочешь, — махнул рукой Джурич, — но с позиций снимать никого не дам.

Сам не ам и другим не дам? Ладно, я стиснул зубы, выдохнул и спросил:

— Добровольцев кликнуть можно?

— Не больше полусотни.

И то хлеб.

Вызвалось реально больше — у многих там соседи, знакомые, а у некоторых и прямая родня. Отбирали по опыту и вооружению — хорошие стрелки и пулеметчики в первую голову.

И очень кстати присоединился потпоручник из четников, немало толкового предложил, когда мы над картой мудрили:

— Здесь и здесь немцы сидят на гребнях, не пройти. А вот тут несжатые кукурузные поля, можно попробовать.

— Они же сверху пулеметами выкосят!

— Ночью можно тихо пробраться, занять позицию, а с утра атаковать их с тыла.

— Не успеем до утра.

— Может, и к лучшему, — согласился офицер, — немцы наверняка усиливают бдительность на рассвете.

— Ладно, но вот если бы еще и минометы молчали… — все еще сомневался я.

— Зачем молчать? — удивился потпоручник, — Им молчать вовсе не обязательно, главное, чтобы они не с нами разговаривали.

Вот и хорошо, что он такой умный, свалил на него составление плана и согласование с майором — уж два офицера всяко проще между собой договорятся, чем я с ними. Сам же работал с добровольцами, изыскивал стрелков и сколачивал нечто вроде снайперских пар с пулеметом в придачу. Хорошо хоть мои малость в Ужице поднатаскались, помогли сильно, растолковали местным.

Ну и объяснял личному составу задачу:

— Наше дело выйти на позиции и ждать общего сигнала. Понимаю, будет очень соблазнительно снять часового или уничтожить расчет пулемета до сигнала, но обещаю, что любого, кто позволит немцам обнаружить нас раньше времени, застрелю сам.

— Не слишком круто берешь, дечко? — спросил патлатый четник со здоровенным крестом на шубаре.

— Не слишком. Я лучше одного торопыгу пристрелю, чем мы все из-за него погибнем и людей не спасем. Еще раз напоминаю, нам предстоит переправиться через реку, потом всю ночь ползти мокрыми через поле, без курева и молча. Кто не уверен, что выдержит такое, лучше откажитесь сейчас.

По строю прокатилась волна, несколько человек заколебались, но вышли только двое.

— После сигнала каждая группа атакует свою цель, командирам групп еще раз объяснить порядок действий. Через час всем спать, в десять вечера подъем.

Поле, как ни странно, мы проползли вполне успешно, промокшую в холодной реке одежду компенсировали ракией из расчета грамм триста на человека — к атаке выветрится начисто. Сжали зубы, затаились и смотрели, как вокруг решетчатого, похожего на заводской цех навеса-ангара для паровозов, ходили и сменялись часовые.

Потпоручик оказался прав — утром немцы бдели серьезнее, трижды проверили посты, некий начальник наорал на пулеметчика, считавшего ворон, а вот после завтрака малость расслабились.

И тут подошел примерно полувзвод, со скрипом распахнули ворота депо и принялись выгонять людей наружу. Пока немцы сверялись со списками, несколько человек разгрузили с подъехавшего «блица» целую гору лопат и заступов. Первую группу человек в сто построили, приказали разобрать инструмент и увели под конвоем вдоль путей за железнодорожные мастерские.

Вот тут у меня волосы и зашевелились — сколько раз я читал про эту гадскую манеру фашиков, когда заложников заставляли рыть себе могилу… И точно, где-то через час с запада послышались очереди трех или четырех пулеметов. Марко вцепился зубами в пилотку — тоже понял, что там происходит.

— Терпи, терпи, нельзя сейчас, — встряхнул я парня и шепотом передал тоже самое по цепочке.

Пока мы ждали сигнала, немцы успели обернуться еще два раза. В ангар сквозь треугольный световой фонарь на крыше било солнце и наши передовые группы ясно видели, как людей выдергивают из толпы, как рушится надежда на жизнь. Некоторые заложники пытались объясняться по-немецки, кто-то кричал «Киндер! Фюнф кляйне киндер!» Некоторые спокойно ждали, другие ругали и проклинали немцев…

— Лежать! Терпеть! Ждать сигнала!

После третьего залпа пулеметов не выдержал патлатый, он вскочил и, стреляя от живота из шмайсера, кинулся на ближайшего часового, изрыгая площадную брань. Следом за ним кинулись еще двое.

Внутри все оборвалось — сейчас бросятся остальные и нас всех на этом поле и положат. Первым среагировал Бранко, пользуясь грохотом перестрелки он проорал соседям:

— Лежать! Терпеть! Передай дальше!

Возможно, его бы и не послушали, но немцы легко завалили патлатого и принялись для гарантии палить в кукурузу, прямо над нашими головами. Вот не было счастья, так несчастье помогло — все уткнулись в землю и больше не помышляли о том, чтобы выскочить и передушить гадов прямо сейчас.

— Лежать! Терпеть! Ждать сигнала!

Слава богу, до четвертой партии дело не дошло — с западной гряды по городу выстрелили две пушки и на окраина взорвалась от треска винтовок и пулеметов. Я подтянул карабин и после трех-четырех вздохов совместил мушку с башкой дальнего пулеметчика.

Еще минуты через три, когда немцы вместо стрельбы по нам почти все тревожно уставились в сторону околицы, взлетела красная ракета.

— Огонь!

Винтовка лягнула в плечо, пулеметчик отвалился с пробитым горлом, я дернул затвор и поймал в прицел второго номера расчета. Бум! Затвор, прицел, третий номер. Бум! Опытный, сука! Но третьего срезали другие, а следом четвертого и пятого.

Часовых и расчеты прочих пулеметов тоже снесли — с двухсот метров даже стрелок слегка выше среднего уровня может натворить немало дел. Правая штурмовая группа атаковала вверх по склону в направлении городского кладбища, довольно успешно выбила охранение немцев на гребне и даже зацепилась за стоявшую там водокачку. Левая, самая многочисленная, продвинулась к дороге на Крагуевац, расширяя горловину, через которую мы планировали вывести заложников. Две группы обогнули депо слева и справа, не давая подкреплениям немцев проскочить широкую полосу, занятую железнодорожными путями.

На западной окраине бухали пушки, им отвечали немецкие минометы, неумолчно гремели винтовки и автоматы, зло стрекотали пулеметы. А мы резали колючую проволоку, намотанную в полтора человеческих роста вокруг ангара. И стоило только проделать первый, самый узкий проход, как в него ломанулась обезумевшая толпа, опрокинув Глишу с резаком. Люди лезли вперед, прижимая друг друга к проволоке, распарывая одежду и кожу острыми шипами. Вырвавшиеся за периметр бежали куда глаза глядят, не слушая команд, лишь бы подальше от смертоносного депо.

— Марко, стреляй над головами!

Младший неуверенно взглянул на меня. Я ткнул в Глишу, который все пытался встать и хотя бы отползти в сторону.

— Давай, или сомнут! Давай!

Очередь немного отрезвила заложников.

— Назад! Все назад! Или помрем все!

Матерно ругаясь, Глиша, Бранко и еще двое срезали проволоку между двумя опорами и тут же перешли к следующему пролету, но там уже резали умнее, так, чтобы проход открылся не щелкой, а весь сразу. А потом к следующему.

Поток людей удалось организовать и направить к реке, через то самое поле, очень нам помогли заложники в черной форме, который я сгоряча принял за усташей, но это оказались местные пожарные. Помогали и жандармы, и рабочие фабрики.

Когда сквозь проход пробежали последние, Лука бабахнул в небо зеленую ракету и мы, дав несколько залпов в сторону противника, начали отход перекатами.

Вот тут мы и понесли основные потери — немцы рывком вернулись к ангару и провожали нас плотным огнем. Хорошо хоть мы сразу переместили стрелков на новые позиции, и с каждой остановки раз-два отвечали немцам (я вроде бы даже попал в офицера), стараясь сколько возможно прикрыть отступление и переправу.

Хотя это больше походило на неуправляемое бегство — заложники вновь поддались панике и увлекли за собой большую часть нашего отряда. А подстрелить бегущего куда легче, чем того, кто отходит перекатами и огрызается — почти километр до реки усеяли трупы.

— Сколько человек вывели? — майор затеял разбор сразу по нашему возвращению в Дракчичи.

— Точно не сказать, — промямлил вместо меня Лука.

Ныла подвернутая при беге нога, мне хотелось только спрятаться и забыть все, что я видел — на другой берег Западной Моравы выбрались далеко не все, несколько человек утонуло.

— Оцените, — твердо приказал Джурич.

— Большую часть, — ответил уже за Луку потпоручник. — Человек триста немцы успели расстрелять и, наверно, еще столько же погибло при побеге.

— И все-таки? — потребовал майор.

— Полагаю, не менее тринадцати сотен, скорее даже четырнадцати. Всех пересчитать не успели.

— И у нас человек сто, — мрачно резюмировал начальник.

Тут даже я вышел из прострации — они что, не удержались и атаковали, вопреки плану? Откуда такие большие потери?

— Почти сразу после начала акции нас бомбили. Только не передовые позиции, а деревню, где оставались новобранцы.

Семьсот убитых, тысяча четыреста спасенных. Так себе пропорция. В далеком уголке мозга промелькнула вялая мыслишка — что же мне приснится сегодня?

Глава 18 — Пожега

Отходняк накрыл меня, стоило только забраться в кузов. Рядом устраивались Марко, Бранко, Лука и другие наши ребята, но я этого уже не видел — после ночных переползаний, купания в холоднющей реке, нервного боя и разбора полетов организм предпочел даже не заснуть, а мгновенно провалиться в нудный и вязкий сон. Целый насыщенный день XXI века, наполненный бюрократической рутиной и ненужными подробностями, уложился в два часа, которые грузовик тащился до Пожега.

Снилось заседание исполкома Федерации с докладами региональных отделений и последующим разбором косяков. Собственно о стрельбе речь зашла минут на пятнадцать, когда внесли уточнения в календарь соревнований, а дальше поехала отчетность, взаимодействие с Минспорта, решения дисциплинарного комитета, обновление тренерского совета и другие незнаменитые дела, из которых и состоит работа функционера.

Какой там спорт, когда на Федерацию свалились очередные требования Росгвардии и теперь все пытались понять, как их вообще можно выполнить. И как в новых условиях поведут себя спонсоры. И почему неправильно оформлены документы у трех отделений, которым в силу этого грозит отзыв лицензий. Форма, патроны, стенды… И внезапно — трехчасовое обсуждение, что подарить на свадьбу двум сотрудникам, мальчику и девочке.

Наконец, возвращение домой, в квартиру, с одним только желанием лечь и выбросить всю эту муть из головы. Что врубать комп не стоит, я помнил с прошлого раза и вяло перебрал список сериалов, но телевизор включить тоже не рискнул, так что наудачу потянулся к полке с классикой. Какую книгу успел раскрыть, я так и не понял, потому что тут же получил удар по затылку.

Бортом грузовика, скакнувшего на рельсах при въезде в Пожегу.

Аж челюстью клацнул и ухватился за что попало, чтоб не выкинуло нахрен. Чем попало оказался Бранко, его тоже встряхнуло, но как истинный воин он вцепился в пулемет. Остальные отделались легким испугом, поймали упущенные шмотки и оружие, да пересели поудобнее и приняли вид геройский, дабы впечатлить столицу равногорцев.

Ну и не дать захватить себя врасплох — несмотря на вроде бы соглашение, между партизанами и четниками случались стычки. Вот мы и таращились внимательно на мужиков с орлами и королевскими кокардами на шайкачах и шубарах, а они провожали нас взглядами из-под нахмуренных бровей. Союз не союз, война не война, а такой взаимный вооруженный нейтралитет.

Водилы, как было приказано, довезли в самый центр города, к зданию општины, где разместился штаб Дражи Михайловича. Не то, чтобы мы прямо горели желанием повидать командующего «Югославскими войсками на родине», но майор Джурич передал с нами отчет о событиях в Кралево.

Вход в двухэтажный беленый дом украшали два флага — сине-бело-красный Королевства Югославии и пиратский с черепом и костями. Ну, мне так показалось с перепугу, но ветерок развернул полотнище и я прочитал над Адамовой головой «За короля и отчизну», а под ней — «Свобода или смерть». Patria, так сказать, o muerte.

А под флагами два витязя в бородищах до пупа, в ремнях-подсумках вход стерегут и смотрят так, что никакие винтовки им не нужны, одним взглядом убить могут. Внутрь никого не пускают, даже когда я перед ними отчетом помахал, только вызвали дежурного, а уже он — названного Джуричем офицера, тоже майора.

Ребят оставили снаружи, а меня повлекли внутрь, расспросить и выдать расписку, что пакет доставлен. Только майор тут же подскочил к окну, даже дверь не закрыл, и прилип там, чуть язык не высунул. Ну я тоже через плечо ему глянул — а там по улице цок-цок-цок на каблучках Верица, вот ее майор туманным взглядом и провожал.

— Какая фемина… — мечтательно проговорил он, когда господжице Проданович скрылась за углом.

Нет, фемина хорошая, спору нет, но не настолько, чтобы совсем голову терять. Минут на пятнадцать-двадцать можно и даже нужно, а потом кровь перераспределяется и мозг снова обретает способность критического мышления.

Примерно это я и высказал майору.

— Да что ты понимаешь, мал еще, — обиженно возразил офицер. — За гимназистками ухлестывай!

— И ничего не мал! — вдруг раздухарился я. — Чего вы все из-за нее убиваетесь? Думаете, она по другому устроена? Ничего особенного, уж поверьте мне!

И запоздало сообразил, что вышло больно двусмысленно, хотя я совсем не собирался хвастаться своими победами. Всего-то хотел сказать, что да, красивая, да, с харизмой, но это на фоне преобладания «крестьянского» типа. Вот взять фотографии женщин годов так с двадцатых и сравнить с нынешними, что в Сербии, что в России — небо и земля. Здешние мужики от девиц моего времени в Уфе, Новосибе или того паче в Самаре вообще бы с ума сошли.

У майора от моей эскапады взгляд переменился, посматривал на меня искоса, странновато, но спорить не стал. Вместо этого спросил, когда нас последний раз кормили и крикнул в приоткрытую дверь позвать начальника тыла.

Неплохо у них тут служба налажена, по-армейски, надо бы нашим насоветовать. Хотя они, наверное, и без меня догадались.

В качестве генерального интенданта явился Слободанчик с непременным портфелем и получил указание обеспечить нам обед. Я-то при его появлении всего лишь глаза вытаращил, а вот капитан, едва завидел меня, покраснел, стоячий воротничок мундира оттянул, головой туда-сюда покрутил, будто воздуху не хватает.

А я лихорадочно соображал — слышал он мои последние слова или нет? Или, того хуже, вдруг наша с Верицей постельная акробатика всплыла? Охранники штаба в Ужице меня точно видели, когда я из номера выходил, другие тоже могли два и два сложить… Люди все знают — это ошибка думать, что они слепые.

Слобо придушенным голосом пригласил всех нас за собой, а затем распорядился насчет кормежки таким тоном, что Бранко начал подозревать неладное, и от еды поначалу отказался. Но капитан вскоре нас покинул и Бранко пошел есть с условием, что у машин останутся по двое часовых, а пожрать мы им принесем:

— Валить надо отсюда, и побыстрее.

— Пообедаем и свалим.

— Как бы дряни какой в еду не сыпанули… — хмурил густые брови пулеметчик.

— Ну, это ты преувеличиваешь. Можно подумать, у них всегда отрава под рукой и только нас дожидалась.

Но Бранко каждую ложку осматривал и обнюхивал, а потом еще полчаса ходил и спрашивал бойцов, как они себя чувствуют. Направили нас южной дорогой, через Горяни, что только усилило подозрительность:

— Через Тврдичи же короче!

— Там вчера немцы на дорогу бомбу сбросили, грузовик не пройдет.

Партизаны набились в оба кузов, устроились поудобнее и почти сразу задремали, несмотря на тычки Бранко. Он выставил пулемет над кабиной и стремался до самого выезда из Пожеги.

Дорога от пригородных сел и полей все больше забирала в сторону невысоких гор, а когда слева вместе со струями Джетины блеснули рельсы, я вспомнил, как полгода тому назад ехал как раз по этой железке в Сараево и что тогда еще обратил внимание на тоннельчик за Расной — уж больно удобное место для диверсий.

Гранаты на нас посыпались с правого склона, штуки три или четыре.

Первую, немецкую колотушку, со страшными матюками выбросил за обочину Бранко. Вторая закатилась прямо под колесо грузовика и оторвала его нахрен. Третья, по счастью, перелетела дорогу и бухнула уже на склоне к реке и железке, а Глиша уже фигачил из пулемета, срезая ветки и тоненькие деревца орешника. Через секунду к нему присоединился Бранко и молнией сиганувший из кузова Марко.

Я перевалился за борт с опозданием, пуля чиркнула по заднице… поделом, нечего было над Лукой смеяться! Ладно, зато резкая, как ожог, боль, вышибла страх и панику первой секунды, попер адреналин, справа и слева стукали выстрелы, взорвалась еще граната, но если так и сидеть за машинами, нас сверху и перещелкают. Мои бойцы отстреливались, а я молился, чтобы у засады не было пулеметов за речкой — а то прижмут с двух сторон и привет горячий, но на том склоне тишина и никаких движений. Бежать некуда, кроме машин никаких укрытий, да и сколько за ними высидеть можно? У нас уже трое убитых и несколько человек ранено. Остается атаковать вверх:

— Пулеметчики! Не давайте им головы поднять!

— А как же! — радостно проорал Бранко.

Прополз под накренившимся грузовиком на невидимую сверху обочину, дождался остальных, скомандовал перезарядку и после нее заорал:

— За мной, в атаку!

Ух, как страшно карабкаться на гору, ожидая прицельной пули сверху или шальной снизу… И гранату не кинуть — к тебе же и скатится. Да еще задница горела, и голенью приложился неудачно на камень. И сбитые пулями труха пополам с пожухлыми листьями за шиворот сыпалась. И вообще жизнь как-то не удалась.

Но под нашим натиском пальба с горки становилась все реже и после двух выстрелов вразнобой совсем прекратилась, сменившись хрустом веток и топотом.

— Бегут! Бегут! — прокатилось по цепи.

— Вперед, сучьи дети! — заорал снизу Глиша.

С ревом, от которого шарахнулись бы и медведи, мы выскочили на гребень — ниже, в лощинке человек десять суетливо взбирались на лошадей, а один, самый шустрый, нахлестывал коня уже у самого поворота тропы.

Марко врезал очередью от бедра, его поддержали остальные. Два четника в черных шубарах упали лицами вниз, еще один опрокинулся с коня, не успев выпростать ногу из стремени, остальные кое-как пытались выбраться, толкаясь и мешая друг другу.

Но несмотря на нашу бестолковую пальбу, следом за шустрым поскакали пятеро или шестеро. Последний, самый упитанный, прижимал к себе нечто желтое.

Слобо с портфелем!

Вот же падла, соперника решил устранить!

Ненависть взорвалась внутри — ладно бы меня одного пристрелил из-за ревности, бывает, но ребята за что погибли? За бабу вот этой рогоносной сволочи?

Чуть не пошел в разнос, но вовремя спохватился, что с таким настроем я его не достану. Вдохнул, выдохнул, прижал винтовку к стволу граба, натянул ремень для лучшей фиксации, сконцентрировался…

Мир сузился до туннеля «стрелок-цель», пропали звуки. Пенек мушки лег на скачущую спину Слобо и я плавно потянул спуск.

Лошадь быстрее человека, но вот бегать зигзагами под обстрелом не умеет, да и цель она крупная — первая пуля досталась неповинному животному, ноги коня засеклись и через два шага он грохнулся на землю.

Я чертыхнулся сквозь сжатые зубы, дернул затвор и выстрелил еще раз в копошащегося на земле Слободанчика.

И опять промазал!

Капитан отчаянно выдергивал придавленную ногу и даже преуспел, но когда он дернулся вскочить, я выстрелил в третий раз.

Слобо вздрогнул и не сгибаясь, будто деревянный, уткнулся лицом в землю.

Грохот выстрелов ворвался в уши, в нос ударил запах пороха и пота — рядом встал добежавший снизу взмыленный Глиша и проводил очередью последних двух четников.

— Марко, Небош, к машинам, перевяжите раненых! Бранко, Глиша, со мной!

Едва переставляя ноющие после рывка вверх ноги, мы спустились за гребень. Один четник держался за плечо, пытаясь унять текущую между пальцев кровь, восемь вместе с капитаном лежали неподвижно. Три лошади ранены, одна бьется на земле, пять отбежали к деревьям.

А, нет, живых двое — зашевелился еще один, похоже, приложился до потери сознания при падении с седла.

— Вяжите их и соберите трофеи, — махнул рукой в сторону побоища, а сам побрел к Слободанчику.

Капитан отбегался окончательно, последней пулей я угодил аккурат в сердце.

Через аккуратную дырочку под лопаткой слабо сочилась черная кровь, под левой ногой осталась пропаханная носком сапога канавка, но капитан уже не дышал.

Рядом тоскливо вскрикнула и дернула ногами смертельно раненая лошадь. Сердце захолонуло, ладно людей убивают, война же, но лошадей-то за что? Подошел, приставил пистолет ей к уху, отвернулся и выстрелил, содрогаясь от жалости.

Отмучилась животина.

Впереди, метрах в трех, валялся желтый портфель, его-то я и прибрал вместе с пистолетом Слобо и висевшим у него поперек груди автоматом. Все остальное залито кровью, придется бросить. Открыл портфель — да, непрост наш Слободанчик, непрост…

Бумаги, распоряжения, пачки динаров и рейхсмарок, даже тоненькая стопочка долларов и фунтов затесалась. Хорошее наследство, пригодится.

Мелькнула мысль — может, и осиротевшую Верицу унаследовать?

Да ну нафиг! Я воюю, а она будет за спиной шашни крутить, как со мной было при живом Слобо? Нет, к черту, да и соваться сейчас в Пожегу смерти подобно. А Верица не пропадет, найдет себе нового папика, хотя бы майора, очень уж он млел, когда ее видел.

За спиной стукнули еще два выстрела — ребята тоже добили лошадей. Доволок портфель до кучи:

— Что у нас?

— Осам пушка, — начал Бранко.

Мгновенный провал в сербском тут же развеялся — винтовок, винтовок, восемь штук.

— Одна манлихерка, остальные маузеры. Четыре пистолета. Патроны, снаряжение. Пять лошадей со сбруей.

Я добавил в кучу снятое с капитана: итальянскую Беретту М38 с дырчатым кожухом и деревянным прикладом и ее одногодка, Вальтер П38.

Двух живых четников растащили в разные стороны для экстренного потрошения, но они и сами сразу раскололись — вся акция личная инициатива Слобо, он обещал им богатые трофеи и по сотне динаров на брата. Да только кто идет за шерстью, рискует сам вернуться стриженым.

Перевязали раненого, оставили ему и оглушенному лопату похоронить четников и капитана, и отпустили с богом — не с собой же тащить и не расстреливать же.

На дороге водилы пытались привести в порядок один из грузовиков, переставляя на него колеса со второго, избитого до полной неремонтабельности.

— Надолго? — пнул я баллон.

— Час-два, тут еще по мелочи, — угрюмо ответил шофер. — Маслопровод пробит, подлатать надо, да и шины перепроверить.

Да уж, по прямой извилистой дороге ехал безколесный грузовик…

— Ладно. Становись!

Передо мной выстроилась поредевшая цепочка бойцов.

— Здесь остаются водители, раненые, с ним четверо и Бранко за старшего. Как закончите с ремонтом, грузите наших убитых и догоняйте. Да, там наверху двое четников могилу копают, поглядывайте.

— Лошадей куда?

— С собой заберем, трофеи навьючим.

Наконец я проверил, что там у меня с задницей, но даже перевязка не потребовалась — рассекло штаны, содрало кожу. Доберемся до пластыря, заклею и заживет, как на собаке.

Минут через пять, когда я собирался скомандовать «Шагом марш!», ко мне подошел Глиша:

— Как думаешь, четники еще засады устроят?

— Не, — отмахнулся я. — Эту вообще капитан устроил, из личной ненависти.

— С чего вдруг? — заинтересовался пулеметчик.

— Да бабу его трахнул.

— Королевну? — ахнул Глиша.

И весь марш на Ужице я слышал за спиной шепотки и ловил на себе уважительные взгляды бойцов. Вот так всегда: стоило наловить форели — никто не называл меня рыбаком, стоило пристрелить офицера — никто не называл меня снайпером, но вот стоило завалить одну овцу…

Грузовик догнал нас почти у самого Ужице, после трехчасового марша, и в город мы вошли все вместе. Ребят я отправил к штурмовикам, а сам с Марко явился в штаб для доклада.

Благодетелей моих на месте не случилось, но я упросил знакомого коменданта штаба допустить меня к «радистам», послушать передачи и обещал вести себя тихо, как мышка.

У каждого из трех здоровенных напольных телефункенов сидели по несколько человек в наушниках, с блокнотами и старательно переносили на бумагу все, сказанное дикторами. Вот такая вот технология звукозаписи…

Слушали в первую очередь Московское радио — «ожесточенные бои на всем фронте», «немецко-фашистские войска бросили против наших частей большое количество танков, мотопехоты и на одном участке прорвали нашу оборону», «уничтожено тридцать шесть немецких самолетов, наши потери одиннадцать самолетов», названия населенных пунктов и вообще детали не упоминались. Советское вещание предпочитало духоподъемные вещи конкретике, но я очень хорошо помнил — там дело швах, Сталин лично распределяет танки чуть ли не поштучно, не до конкретики, надо держаться.

Берлин, наоборот, сыпал названиями городов и сел, по которым якобы победным маршем двигалась неудержимая лавина Вермахта, упивался количеством пленных в котле под Брянском и прославлял мудрость фюрера, величие арийского воина и прочую лабуду.

А вот из лондонских передач я понял, что не все так радужно, как вещают наши, и не так погано, как заявляют немцы — в России фронт встал по оборонительному рубежу Волоколамск-Можайск-Калуга-Тула, ни слова насчет эвакуации правительства из Москвы и вроде бы даже Калинин не сдан. Зато в Югославии фрицы вышибли партизан из Крупани и планомерно продвигались в сторону Валево, так что, полагаю, вопрос с нашим штурмом города можно считать отложенным на неопределенное время.

Тихо закрыл за собой дверь в пахнущее горячей пылью от нагретых радиоламп помещение и вышел в вестибюль гостиницы, где на меня почти сразу налетел Иво и потащил за собой.

С его слов, немцы перешли к массовым расстрелам, в Шабаце и Крагуеваце уничтожили по несколько тысяч человек и только в Кралево людей удалось спасти. Тут появился Лека и я сдал ему портфель Слободанчика, даже с частью денег. В ответ меня порадовали новостью, что будет оказия в Белград и не хочу ли я написать письмо матери, а в столице его просто бросят в почтовый ящик.

Хотел-то я не очень, но если Владимир Сабуров от такой возможности откажется, то минимум косые взгляды мне обеспечены, а максимум как бы не загреметь под проверку — товарищ Лека у нас, кажется, ведает контрразведкой. А что писать — придумаем, ну там, «дорогая мама, пишу тебе из горящего танка на сапоге убитого товарища», хотя я же не на войне, я в Сплите…

— Из вас кто в Сплите был?

— Случалось, — улыбнулся Иво. — А тебе зачем?

— Я матери сказал, что уезжаю туда, надо про море, рыбу, не писать же про Кралево.

— За Кралево тебе большое спасибо, — пожал мне плечо Лека, — людей спасли, по нашим данным у немцев высокие потери, в том числе несколько офицеров. Так что можно считать, что твой отряд себя показал с хорошей стороны.

— «Мой отряд»? То есть я уже не инструктор, а командир?

Да, наглость — второе счастье, штабные предпочли замять и технично съехали с темы, предложив мне выкатить список необходимого для штурмовиков. Ну я и развернулся — бинокли, оптические прицелы, куртки, мастерскую нам передать, ботинок десяток пар для замены самых изношенных, грузовиков пять-шесть, ракетницы сигнальные, противотанковые ружья бы неплохо…

По мере изложения списка хотелок и осознания глубин моей жадности, лица у штабных вытягивались, а уж когда я обмолвился, что было бы отлично поиметь две-три носимые радиостанции, Лека не выдержал:

— Ну у тебя и запросы, дечко! Нам что теперь, половину отрядов ради тебя ободрать?

И выгнал меня, даже бинокля завалященького не дал. Ладно, сами добудем, не последнего гауптмана в прицеле видел.

Топал из штаба к заводу, когда сзади завыла сирена — и откуда ее взяли? Обернулся, а с севера самолеты! И куда бежать? Они же и штаб, и завод бомбить могут! Пока я метался и соображал, сзади взорвалась первая бомба, потом вторая, поближе, а потом меня взрывной волной попросту швырнуло и шваркнуло об забор, из-под которого я и сполз в канаву. Там я дисциплинированно пролежал до конца налета и явился в расположение грязный, как директор зоопарка.

— Эй, Владо! — заржал при моем виде Глиша. — Тебя оружейник искал, просил подойти!

Новогодние подарки дед Франьо выкатил на месяц раньше календарного срока и теперь доставал их из мешка один за одним.

Первым делом — два дробовых обреза. Я вертел их в руках — ну отлично же! Короткие, сантиметров шестьдесят, ствол срезан по самый магазин, от приклада осталась только рукоятка, не вполне пистолетная, но пока и так сойдет. Двенадцатый калибр, четыре патрона плюс один в ствол, если картечью в упор — снесет нахрен, а нам только того и надо.

Но Франьо малость обломал:

— Пружины долго не протянут, а в запасе у меня только две штуки.

— Надо подумать, где еще найти.

— По твоим делам, дечко, искать лучше обычную помпу, а не пружину к автомату, вернее будет.

— И это тоже.

Вторым подарком оружейник выкатил пистолетные глушители, я так понял, нечто вроде приснопамятного брамита — с резиновыми вставками и сеткой мелких сверленых отверстий. Я тут же помчался проверять — бумкнуло глухо, совсем не похоже на выстрел и вернулся в мастерскую с лыбой до ушей. Но дед и тут подлил дегтя:

— Выстрела три-четыре, от силы пять. Потом чистить, перебирать и менять шайбы.

— Их тоже только две?

Франьо фыркнул:

— Не, этого добра навалом. Вот тебе лист резины, вот пробойник, специально сделал, сможешь нарубить сколько надо.

Да, увесистая штука — полый стальной цилиндрик с заточенным краем и острой крестовиной внутри. Поставил на резину, врезал молотком и сиди, думай, как из пробойника шайбу выковырять. Что я немедленно Франьо и высказал. Он волосы взлохматил пятерней, но решение тут же нашел — просверлить наклонный канал во внутреннюю полость, чтобы стержнем или даже тупым гвоздем выталкивать резиновый кружок наружу.

— А для винтовки?

— Нет пока. Громко. Думаю, патрон переснаряжать надо, навеску пороха уменьшать.

— Залетчиков посажу, пусть отрабатывают.

Третий ништяк достанется Небошу — оптический прицел. Где уж дед его раздобыл, из каких загашников вытащил, но у нас, похоже, есть первая полноценная снайперская пара.

— А ложу для шмайсера Марко не сделал?

Франьо зыркнул на меня недобро и проворчал:

— Скоро только кошки родятся.

— Стари, у нас тут война, если ты не заметил.

— Не гунди, через неделю получишь. На-ко вот пока.

И дед сунул мне в руки слегка липнущий рулон с подозрительно знакомым запахом. Я поднес его к носу, рефлекторно вдохнул — советское детство! Именно этот коктейль смолы и резины навсегда связан в памяти с ледовыми баталиями, хоккейной коробочкой во дворе, с крюками деревянных клюшек, старательно обмотанных тканевой изолентой…

Я тащился, как питон по пачке дуста и не мог нанюхаться, так что дед даже хихикнул.

— Где достал? — оторвался я наконец от мотка счастья.

— Сам сделал, — сдержанно ответил дед.

Рецепт, как поведал Франьо, довольно прост: расплавить резину из велосипедных камер, добавить канифоли да пропитать ткань.

А на вопрос, откуда рецепт взял, оружейник выдал главный секрет успеха:

— Люди помогают.

Глава 19 — С глаз долой

В Мачве, помимо шабацкого расстрела, немцы сожгли дотла Крупань и десяток сел вокруг. Вот был городок, несколько тысяч жителей и — нету, всех зданий остались церковь, больничка и частный дом, принадлежавший подданному Рейха. Остальное — пепелище.

Рудники еще остались, где возобновили добычу сурьмы. Под охраной первого русского полка, как сообщали партизанские связные, покрывшие страну тонкой, но плотной сетью. И по всем признакам выходило, что в этот полк набраны мои, то есть сабуровские однокашники — даже и не знаю, смог бы я по ним стрелять? Так что еще раз спасибо Верховному штабу за переезд в Ужице.

Но и отсюда скоро придется валить — немцы собрались с силами, изменили тактику и свободную территорию обкусывали шаг за шагом, выдавливая партизан от Дуная на юг. А в блокированных городах не гнушались расстрелами, как в Шабаце и Кралево. В Крагуеваце за два дня убили несколько тысяч человек, включая учителей и гимназистов, да и в других местах «новый порядок» себя не ограничивал.

Вокруг от таких новостей настроение царило тяжелое и уже потихоньку поговаривали, что не так уж неправы четники, надо сидеть и не высовываться, иначе не избежать слишком больших жертв среди мирняка. Только наци на все эти соображения клали с прибором — во всяком случае, цыган и евреев они уничтожали планомерно, без оглядки на действия партизан. Да и вешать и расстреливать они начали сразу с апреля, не дожидаясь восстания.

Так что сидеть и ждать бессмысленно, скорее, нужно готовить точечную ответку. Чтобы твердо знали: отдал преступный приказ — получил пулю в лоб или гранату в окно. Генерала Беме завалить бы, но для этого надо иметь хорошо подготовленных снайперов, а у меня пока на все, про все один Небош, один оптический прицел и один пристрелянный «манлихер». Можно, конечно, подождать до Нюрнбергского трибунала, но не факт, что вся эта сволочь доживет, не удерет или не отвертится.

Для начала решил с помощью Франьо и Небоша подобрать снайперку поглавнее, но тут у нас нарисовался гость — майор Джурич, весьма впечатленный нашими действиями в Кралево, приехал специально посмотреть на тренировки.

— Даже в Пожегу заезжать не стал, — доверительно шепнул майор, глядя на штурмовиков, отрабатывавших движение перекатом.

— Поближе к кухне, подальше от начальства?

Он хохотнул, закурил сигарету, выпустил облако дыма:

— Там такой кавардак, пусть сперва уляжется.

Я вопросительно поднял бровь.

— Недавно погиб покровитель одной красотки, так все из-за нее чуть не передрались.

— В смысле передрались? — я догадывался, что вокруг Верицы мужики распускают павлиньи хвосты, сам такой, но вот чтобы господа офицеры морды друг другу чистили…

— Дуэль затеяли.

— Обалдеть… — только и смог я сказать. — И что, стрелялись?

— Михайлович узнал, запретил, а участников вместе с секундантами разогнал в корпуса.

— Куда? — господи, а это еще что за новости.

— Ну, у вас отряды, у нас корпуса.

Тут уже хохотнул я:

— А чего сразу не армии?

Майор пожал плечами. Хотя это любимая забава слабых, именоваться названиями на вырост. То у нас в Гражданскую «армии» по пять-шесть тысяч человек, то на Кубе на три тысячи партизан десять «фронтов», то вот у четников «корпуса».

Ближайшая к нам группа закончила отработку продвижения в городе, построилась и под командой инструктора утопала на политзанятия. Хотя почему группа? Батальон, не меньше! А все двести человек — дивизия! И я, дивизионный генерал Владо Мараш. Пожалуй, надо себе эполеты заказать.

Джурич проводил мое воинство глазами и продолжил — Верица буквально на следующий день прибилась к тому самому майору, что называл ее «феминой». Кто бы сомневался, только не я. Но вообще надо менять поведение, а то вернулся в молодость и тут же, как поручик Ржевский стал членом суда, членом туда, какая уж тут дуэль, и так чуть не пристрелили.

После скандала с поединком за наказанных офицеров вступились несколько штабных, и двоих Михайлович тоже раскассировал. И на этом фоне затребовал переговоров с Тито, но мой собеседник на сей счет исполнился скепсиса и пустился в философию:

— Даже если оставить военную составляющую и разногласия в сторону, с отвлеченной, так сказать, точки зрения, цель соглашения есть само соглашение. Не важно, каковы условия, главное, что они есть.

Где-то он прав, добрая воля важнее формулировок и условий. Есть она — работают даже неписаные правила, нет ее — нарушается что угодно, хоть выбитое золотом по мрамору, хоть завизированное в присутствии ста гарантов. Четники пока такой доброй воли не проявили, даже несмотря на попытки коммунистов создать «единый фронт» в духе установок Коминтерна. И вся ситуация медленно сползала в сторону гражданской войны.

— И что вы будете делать, когда Лондон прикажет вам атаковать партизан?

Джурич сморщился, будто лимон съел, и щелчком отправил окурок метра на четыре в сторону канавы:

— Сомневаюсь.

— Прикажет, даже не сомневайтесь. Они же там все умные, обстановку в Сербии знают гораздо лучше вас, — даванул я на стандартный пунктик каждого подчиненного.

Ведь каждый лейтенант видит то, что не может видеть генерал и потому лучше понимает, что надо делать здесь и сейчас. Отсюда все эти «нас гонят на убой», «предали», «начальники дураки». Нет, оно и так бывает, но гораздо чаще там, наверху, есть неочевидные нижестоящим резоны. Но только не в случае Югославского королевского правительства в изгнании.

— Они там не о том, как страну освободить, думают, а как власть не отдать. Так что будут сербы убивать сербов.

— Сербов, похоже, все вокруг убивают, — с тяжелой тоской процедил майор.

И рассказал в подробностях о расстрелах в Крагуеваце. Да-да, по той самой квоте — сто «коммунистов» за убитого немца и пятьдесят за раненого. Насчитали фашики, что необходимо казнить две тысячи триста человек и принялись хватать всех подряд — на весь город коммунистов от силы сотня набралась. «Всех подряд» в самом буквальном смысле: приехал крестьянин в город — его за колючку, в бывшие артсклады; учились дети в школе — построили и с учителями туда же; чиновники и священники — всех, под гребенку.

— Самое страшное, что дивизия немецкая третьей очереди формирования, — продолжал Джурич. — Не юнцы бесмозглые, а взрослые, семейные люди, среди командиров учителя и преподаватели. И вот они-то… Как, как такое возможно?

— А недичевцы что?

— А их в казармах заперли, чтоб не помешали.

Проводил я майора в расстроенных чувствах. Пессимизм вокруг сгущался, новости с фронтов нерадостные — Курск сдан, авианосец «Арк-Рояль» утопили и Германию, казалось, уже не остановить. И только в меня последние сводки вселяли надежду — немцы точно застряли под Москвой и, похоже, так и не взяли Калинин, хотя о боях «на подступах» вещали чуть ли не ежедневно.

Седьмого ноября состоялись два парада — один в Ужице, так Тито отметил годовщину Октябрьской революции и второй, гораздо более важный, в Москве. Он-то меня убедил окончательно, что «все идет по плану» и немцам скоро карачун.

Поэтому сколько можно транслировал окружающим оптимизм, даже рискуя показаться дурачком — скоро! скоро грянет буря!

И еще пытался достучаться до штабных, что «фронтовая» стратегия непригодна, что четыре немецкие дивизии с танками и самолетами, не считая всяких недичевцев и усташей просто в силу лучшего снабжения, выучки и командования «Ужицкую республику» задушат. А партизаны должны заниматься не лобовыми сражениями с регулярной армией, а действовать, как и положено партизанам — щипать тылы, штабы, склады и растворяться в лесах и горах при попытке им вломить.

Но как-то к моим воплям относились с прохладцей, даже когда я понял, что это бесполезно и поменял фокус — немцы наступают? Вдоль больших дорог? Ну так надо готовить оборону в инженерном отношении, рыть окопы, противотанковые рвы, минировать мосты, раз уж так хочется биться грудью в груди. И вообще подумать над эвакуацией штаба, в качестве запасного плана.

Очень я обрадовался, когда через пару дней после парада меня срочно вызвал Лека — вдруг мое мозгоклюйство подействовало?

— Собирайтесь и будьте готовы покинуть город, — с ходу огорошил меня Лека.

— Эвакуация? — я так и ахнул.

Он посмотрел на меня, как на дурака. А, понятно, стоять насмерть, до последней капли крови и все такое, зря только язык мозолил.

— Нет, четники затребовали переговоры.

Вот тут я совсем опешил:

— А мы здесь каким боком?

— Приедет Михайлович, с ним его штабные. Мне почему-то кажется, что тебя им показывать не стоит, могут припомнить начальника тыла. За портфель тебе, кстати, большое спасибо, многое в их делах понятнее стало, есть куда надавить, коли не будут соглашаться.

— Так они мою голову могут и так затребовать.

— Мы же не собираемся объявлять, что портфель добыл ты.

— Те двое, что хоронить остались, наверняка все рассказали.

— Тем более не надо мозолить четникам глаза, нет тебя и нет, на задании с отрядом, и когда появишься неизвестно. Иди, собирайся.

Побежал к своим, порадовать и ровно на том же месте, где меня об заборчик в прошлых раз шарахало, настиг очередной немецкий налет. Только я уже умный, метаться не стал, а сразу нырнул в канаву и залег. Бомбили завод и центр, откуда даже огрызалась зенитка.

Сам целенький, а вот среди дивизии моей опять трое убитых и пятеро раненых — бомба разорвалась буквально в метре от щели. Лука, как комиссар, занялся похоронами, часть бойцов получила внеплановое занятие по медицинской подготовке, часть внеплановую физическую нагрузку по разбору завала. Пока возюкались, из города показались десяток грузовиков или, как их тут называют, камионов. Не «блицы» знаменитые, все больше «фиаты», две относительно новых «бреды» и даже автобус. Только я подумал, что затевают эвакуацию завода вместе с персоналом, как из замыкавшей колонну легковушки вылез Иво, оглядел наше разорение и подозвал меня, взмахнув рукой с пакетом:

— Держи.

Ну как пакет, свернутый лист бумаги, приказ отдельной роте совершить марш на Плевлю, там поступить в распоряжение Главного штаба народно-освободительных отрядов Черногории.

— Ага, ну хоть понятно, в какую сторону, — листок я свернул и засунул в нагрудный карман. — А где эта Плевля вообще?

— В Санджаке, отсюда километров сто двадцать, — Иво показал куда-то в сторону юга.

— И что за срочность? Зачем мы там нужны?

— Ты приказ прочел? — глянул исподлобья товарищ Рибар.

— Прочел, но мне бы поконкретнее, хоть пойму, что с собой брать.

— Все берите, — отрезал Иво.

— То есть возвращение не предполагается… А Ужице кто оборонять будет?

— Без тебя разберемся.

Тут я прямо на измену подсел, но сообразил, что ради меня одного всю роту на смерть не пошлют, проще одного борзого юнца расстрелять, делов-то. Но все равно вытряс подробности, ни разу не радостные — в Плевле занозой сидит сильный итальянский гарнизон. В Ужице разные мнения, атаковать или не атаковать город, но командующий партизанами и начальник Главного штаба Черногории уверены, что надо атаковать. А тут еще мой длинный язык — дошли до Тито мои высказывания, вот он и предложил, так сказать, на практике подтвердить. Показать, значит, как надо.

Я чуть с горя не плюнул — ну хоть бы месяц дали людей подготовить! Едва-едва получаться стало, и сразу на штурм! Ладно, деваться некуда, все равно война ждать не станет.

Через час, отведенный на сборы, построил бойцов, Лука двинул речь, я выдал кое-как составленный приказ на марш — охранение, разведка, действия при налете и ты ды. Приняли в машины проводников и тронулись.

Пока ехали, мне связной Черногорского штаба подробности выдал, и чем дальше, тем больше мне это не нравилось. Санджакский отряд, хоть и большой, девять батальонов, тысячи три человек, но сформирован буквально вчера. Главный штаб Черногории — сплошь партийные секретари за вычетом одного офицера.

Беда.

А кругом благодать осенняя — самая красотища, да еще места дивные, Златибор, золотые сосны кронами шумят, в долинах снега еще нет, живи да радуйся. А мы все тянулись в обход занятых итальянцами городков по кривым глухим окольным тропам, да так, что меня к вечеру укачало и растрясло до полной невменяемости и я буквально выпал из кабины на руки встречающим.

Один, в кепке со звездой и шерстяных гетрах грубой вязки, представился Милованом, второй, высокий, с военной выправкой, назвал себя Арсо.

Милован сразу же взял быка за рога и заявил, что от морской болезни нужно глотнуть немножко ракии и уволок меня в дом, где разместилось командование, Арсо присоединился чуть позже, раскидав моих бойцов на постой.

Не знаю, что уж там помогло, стопка ракии или просто прекращение разгонов-торможений, тряски и ежеминутных поворотов на горных дорогах, но вскоре я уже стал пригоден к общению.

— О тебе хорошо отзывались товарищи Иво и Лека, — начал Милован, пригладив темные кудрявые волосы. — Надеюсь, будет толк.

— Тоже надеюсь. Задача нам какая?

Арсо сел за стол, расстегнул планшетку и выудил карту.

— В город ведут четыре дороги, на них стоят усиленные блок-посты итальянцев. Отряд выдвигается с юга, от Жабляка, и разделяется на три колонны. Передовые роты свяжут блок-посты боем, основные силы тремя колоннами атакуют город. Вы пойдете с восточной колонной, с задачей пробиться до општины, — закончил он не допускающим возражений голосом.

— Это где? — всмотрелся я в карту.

— Вот здесь, ориентируйтесь на мечеть Хусейн-Паши, там высоченный минарет, не ошибетесь.

— Погодите, а это что? — ткнул я в значки чуть в стороне от предполагаемого маршрута.

— Холм Стражице, на нем батарея.

— Так они же всех перебьют!

Милован нахмурился, между бровями залегла двойная складка.

— Если будем действовать быстро, то не успеют.

— А если застрянем? — спросил я в надежде услышать про план «Б».

Но обломался — даже число и тип пушек неизвестны. Арсо немного подсластил пилюлю:

— Отряду выдвигаться еще дня два, можно доразведать.

— Хорошо, займемся, только нам нужно белое полотно.

— Зачем???

— Снег пошел.

Два дня мы ползали по окрестным холмам, разглядывая Плевлю в бинокли и просто так, да еще Милован ухитрился заслать лазутчиков прямо в город под видом крестьян.

Оставшаяся без дела молодежь под руководством Марко перерисовывала карты на кальку — выяснилось, что на девять командиров батальонов карт всего три. Занятие муторное, скрупулезное, но позарез необходимое и я в который раз пожалел, что тут нет таких простых вещей, как полиэтиленовая пленка и шариковые ручки. Приложил карту к оконному стеклу, сверху пленку, обвел ручкой — есть схема, да еще непромокающая! Потребовал на всех копиях пронумеровать квадраты и ориентиры, чтобы исключить непонимание.

Поглядел я и на бойцов Санджакского отряда: сплошь крестьяне, хорошо хоть служивших хватает. Но в целом обстановочка энтузиазма не вызывала: в Плевле засел штаб альпийской дивизии «Пустерия», итальянцы укрепились как следует и вообще, горнострелки у них элита, ни разу не линейные части. Да еще с боевым опытом аж с 1935 года.

Моих, кто успевал и соображал получше, отправил натаскивать местных, в первую очередь ударные группы и тех, кто должен закреплять успех. Смех и грех — мои двухнедельники за инструкторов идут, но что делать, если других нет? Да и чему можно научить за день-два? С такими думами я и приперся в штаб.

— Ну, чего такой кислый? — улыбнулся Милован и сразу стал похож на молодого Ярослава Гашека.

И Арсо тоже довольно улыбается и тоже молодой — им всем лет по тридцать-тридцать пять, Тито с его полтинником на их фоне стариком выглядит. А про меня и речи вообще нет, внешний вид подкачал, недоросль несмышленый, кого волнует что внутри я даже старше Тито?

По результатам разведки Арсо изменил план — штурмовать предстоит не ратушу, а холм с батареей. Сперва накрыть его минометами, погасить прожектора, а потом ударной группой, в которую включить артиллеристов, захватить пушки. И вот тогда появится шанс не пластаться в лобовых атаках, а сбить макаронников с позиций огнем орудий.

Не удержался я и вякнул, что еще лучше вообще не атаковать город, потому как не партизанское это дело. Надо не в лоб, а как вода между пальцами. После таких рассуждений меня, как паршивого щенка, натыкали носом в приказ — у нас народно-освободительная армия или где? Политическому руководству виднее, а наше дело исполнять, и нехрен тут нюни распускать. Ну да, а я как тот лейтенант, все по своему окопу меряю.

Тем временем подтянулись командиры батальонов, им выдали карты и даже по моему настоянию провели разбор будущих действий — на карте, с описанием сигналов и процедур связи. В идеале надо бы на местности такое делать или на крайняк на макете, но не при нашей бедности и спешке.

Атаку назначили на четыре утра, вечером, перед выдвижением, я собрал своих и Лука задвинул им речь. Ну, как он умеет — борьба с оккупантами, пролетариат, свобода и все такое. Пока он говорил, я ловил вопросительные взгляды из строя и по окончании добавил от себя:

— Нам предстоит еще долго воевать. С немцами, с итальянцами, с усташами, с чертом и дьяволом. А для этого нужны хорошая обувь, хорошая одежда, оружие, боеприпасы. Завтра у нас будет шанс все это получить задаром.

Бойцы повеселели.

— Но только если мы разобьем итальянцев. Командиры взводов и отделений, ко мне.

Раскидали задачи, определили порядок действий и вперед, на рубеж развертывания, пока ночь и нас никто не видит. Головные батальоны дороги в город уже разрушили, выставили засады, чтоб на помощь никто не пробился и тихонько выдвинули передовые роты поближе к блок-постам.

Штурм начался с большого шума на на дороге в Приеполье. Итальянцы на разборки отправили из Плевли сперва роту, а как ее на дороге почти всю положили пулеметным огнем, так и целый батальон.

Следом атаковала Западная колонна, а Северная начала обстрел со склонов холма Голубинье. Итальянцы раскочегарили прожектора на Стражице и осветили подступы. У меня мелькнула мысль, что сейчас самое время засейвиться, да только это совсем не компьютерная стрелялка и я неприлично хрюкнул, успев заткнуть себе рот белой повязкой. Марко, Лука и Бранко, лежавшие ближе всех, недоуменно посмотрели на меня, но тут с холма Велика Плешь бахнули партизанские минометы, все три штуки. Оставалось только молиться, чтобы они попали по Стражице, а не по нам, залегшим у его подножья. И не по саперам-смертникам, уползшим вперед резать проволоку.

Итальянцы немедленно ответили, но пока шла пристрелка с обеих сторон, мы лежали на месте, разве что слегка перемещались к более удобным укрытиям. Через десять минут наши минометы замолчали, уж не знаю, разбили их или просто кончились боеприпасы, но такой нужный размен совершили: накрыли четыре из пяти прожекторов.

— Наше время, ребята, вперед!

Во мраке, еще более густом после угасания ослепительных лучей, мы молча рванулись вверх по склону. Впереди, стараясь как можно быстрее выйти на дистанцию гранатного броска, неслись мальчишки, даже не взявшие с собой винтовок — только пистолеты.

Итальянцы засекли нас, когда до них оставалось метров пятьдесят.

— Огонь! Все огонь! Прикрыть бомбашей!

В цепи загрохотали пулеметы и застучали винтовки, прямо через мою голову бахнули шесть тромбонов — наствольных гранатометов, найденных Глишей еще на Ужицкой фабрике. Наверху холма заполошно кричали на языке Петрарки, еще несколько секунд — и туда полетели ручные гранаты, взметнулись фонтаны огня, по ушам ударил слитный грохот. Полыхнуло навстречу, полетели ошметки, я от неожиданности присел и зацепился штанами за колючку, но через секунду вскочил и бегло высадил на крики всю обойму.

Штурмовики ворвались на холм, закидывая итальянцев гранатами и поливая перед собой из шмайсеров.

Взрывы, вонь тротила, пороха, крови и нечистот, свист пуль, злобные крики, развороченные гранатами тела — перед нами разверзся ад. Падали бойцы, сжимали зубы, лезли вперед, в упор ударили наши пулеметы, скашивая итальянцев…

После прорыва через пехотное прикрытие саму батарею мы взяли неожиданно легко, но в ответ по нам начали стрелять, кажется, все что могло нас достать из города. Наши артиллеристы, набранные с бору по сосенке, пытались развернуть пушки под командой Бранко и теряли людей под свинцовым ливнем. Да и остальным тоже приходилось несладко, хоть они и заняли опустевшие окопы, на брустверах которых остались лежать итальянцы в голубовато-зеленых шинелях и фетровых шляпах с перьями воронов.

Но едва погасли прожектора, начала атаку Северная колонна, дав нам несколько минут передышки. В этой паузе пушкари сумели выполнить свою задачу — снаряды горных гаубиц полетели в сторону блок-поста на дороге в Приеполье.

Через три часа стрелкового боя, когда уже рассвело и до нас добрались первые связные и группа закрепления, картина немного прояснилась. Миловидный голубоглазый парень откозырял и доложил:

— Арсо приказал перенести огонь на Малый Богишевац!

— А как же блок-пост? — удивился я.

— Его атакует Комский батальон, еще немного и вы будете стрелять по своим! — связной подобрал с земли круглую итальянскую каску, проверил, нет ли внутри крови и надел поверх пилотки.

— Бранко, разворачивай пушки! — гаркнул я артиллеристу, сверкнувшему белыми зубами на закопченном лице, и вернулся к связному. — Что у других?

— Западная колонна сбила заслон с холма Большой Богишевац и атакует Малый, батальон Павловича атакует гимназию, Арсо с ними.

Я вытащил карту, чтобы не ошибиться — вроде все по плану, но от гимназии до нас еще полкилометра.

— Не понял, в обход тебе здесь не меньше часа…

— А я напрямую, перебежками, в тени прошла.

— Прошла? — я вгляделся в лицо связного.

Ну точно, девица, и симпати-и-ичная…

Так, отставить, мы воюем, разглядывать потом.

Под холмом разорвался снаряд, потом второй, ближе, следом третий, почти в траншеях.

— У них наблюдатель где-то! Корректирует! — крикнул мне Бранко. — Найди наблюдателя, Владо, или нам конец!

Глава 20

Пригибаясь от выстрелов и разрывов, как мог внимательно оглядел все высоты — на склоне Голубинья наши, на Богишеваце бой и там не до нас, с Главицы слишком далеко… Высоких колоколен и зданий в городе нет…

Мечеть Хусейн-паши!!!

И тут же, в подтверждение моей догадки, на площадке минарета блеснула оптика. Я повернулся с тем, чтобы приказать Бранко ударить прямой наводкой по минарету, но вовремя спохватился и захлопнул рот — если мы начнем молотить из пушек по мечети, нам мусульмане не простят. Пулеметами исполосовать тоже не дело, но как?

— Небош! Марко!

Оба-два подползли ко мне, извиваясь ужами. Накидки их, когда-то белые, изгваздались до состояния летнего камуфляжа.

— Держи! — я сунул младшему бинокль и ткнул пальцем в минарет. — Там наблюдатель, надо сбить!

Небош совсем по детски шмыгнул своим огромным носом, развернулся на пузе и уполз ниже по склону. Батарейный холм с минаретом одинаковой высоты, дистанция метров триста пятьдесят, должны справится, не имеют права не справится!

В шуме боя я пытался различить выстрелы манлихера, но где там, зато услышал неприятный шорох, а чуть приподняв голову, увидел ноги связной, вскочившей не бруствер.

Дернул изо всех сил, она упала в окоп, я сверху, сзади грохнуло, по спине замолотили комья земли, а подо мной возмущенно завозилась девушка.

— Да лежи ты! — прикрикнул я и тут жахнуло снова, да так, что вздрогнула земля.

Следом бахнуло еще раз, другой… потом третий разрыв встал ниже, у самой колючки, а потом артиллерия замолкла.

Слегка поднял голову над бруствером — на месте одной из пушек дымилась воронка, на краю крутилось колесо с драной в клочья шиной.

— Бранко!!!

— Да живой, живой, — громче, чем надо бы, отозвался бровастый. — Оглушило только…

Связная выбралась из под меня, и только хотела накинуться фурией, как залилась смехом, показывая на мои штаны.

Вот гадство! Колючка распорола замечательную брезентовую брючину от щиколотки до кармана, а я в горячке боя даже не ощутил холода!

Пока я соображал, чем прикрыть голые бедро и колено, связная исчезла, а я даже не спросил ее имени! Впрочем, на ее место тут же нарисовались довольные, как слоны, Небош и Марко — грохнули наблюдателя, даже двух! Марко вернул мне бинокль:

— Смотри сам!

С площадки минарета свисала рука, чуть ниже качался кожаный футляр.

— Первый вообще вниз свалился!

— Молодцы!

Я обернулся к батарее, но там уже под командой Бранко перекатывали уцелевшие орудия. Они, как и многие творения итальянского военного гения, отличалось легким налетом безумия — при отсутствии щитов имели дырчатый, как у ППШ, кожух. Бывшие артиллеристы югославской армии, а ныне партизаны, уже тащили ящики 75-миллиметровых снарядов, и снова формировали расчеты, заменяя выбывших.

Следующие два часа я расставлял бойцов группы закрепления и собирал оставшихся в строю своих — при атаке на холм мы потеряли тринадцать человек убитыми и вдвое больше тяжело ранеными. Их по мере сил отправляли в тыл, но штурмовики с легкими ранениями заявили, что останутся.

Еще пришлось выделить людей караулить пленных, среди которых тоже дофига раненых, после такой-то атаки неудивительно. Человек тридцать грязных, в кровавых повязках, небритых оборванцев мало походили на тех элегантных альпини, которых я наблюдал во время разведки города.

Два часа по нам гвоздили из пулеметов, два часа отстреливались мы, удерживая Стражицу и батарею на ней, прежде чем Восточная колонна проломила оборону у блок-поста, ворвалась в город и соединилась с Северной у гимназии, выбив оттуда штаб дивизии. Зетский батальон тем временем, невзирая на потери, взял Малый Богишевац и легкую батарею, но итальянцы отошли в полном порядке, успев при этом подорвать и сами пушки, и пригодные для закрепления позиции, и даже часть зданий перед ними.

А сами засели в нескольких каменных домах в центре, заранее подготовленных к обороне, стянули туда все наличные пулеметы и минометы и простреливали улицы. С этой бедой к нам снова примчалась связная с приказом накрыть макаронников из пушек, да только Бранко развел закопченными руками:

— Нечем…

— Как это?

— Снаряды кончились, весь боекомплект высадили.

— Так должны же передовые склады быть! — выпалил я в раздражении.

— Вон там, — нахмурил густые брови соратник, — у итальянцев. Иди да возьми.

Связная, выслушав весь разговор, подорвалась бежать обратно, но я ухватил ее за талию и прижал к себе:

— Как зовут-то?

— Убери руки, друже! — отпихивалась от меня девица. — И прежде чем знакомиться, штаны зашей!

За спиной подавился смехом Бранко, гыгыкнул Небош и прыснул Марко, так что я с сожалением выпустил голубоглазую и она помчалась вниз по склону, остановилась внизу и прокричала, выбрав секундную паузу в стрельбе:

— Альбина!

— Вот! — назидательно сообщил я друзьям. — Чем ржать, лучше соберите трофейные автоматы, чую, сейчас нам работа будет.

— Какая? — вылез пришедший на веселье вечно угрюмый Глиша.

— Так у нас положение, как у мужика, что медведя поймал. И надо бы добычу домой дотащить, да медведь не пускает.

— А нам что с того? — улыбнулся Бранко.

— А то, что если пушек нет, то у командования только мы остались. Так что готовьте людей к штурму.

Внизу, на обратном от центра города скате высоты, пленные итальянцы под надзором конвоиров из закрепляющей группы уже рыли две большие могилы — для наших и для своих. Странная у них все-таки форма — бриджи чуть ниже колен, обмотки и офигенские шипастые горные ботинки.

Чтобы не терять времени в ожидании приказа, мы разглядывали объект атаки — кто в бинокль, кто в оптику, кто просто так — и соображали, как без артиллерии выкурить окопавшихся альпини.

— Подбираться на гранатный бросок, — резюмировал Бранко. — Только народу много на подходе положим…

Альбина сбегала туда-сюда почти сразу же — до гимназии, командного пункта Арсо всего метров пятьсот, минут за пять можно успеть, и подтвердила, что Арсо требует штурмовать центральный квартал. И прислал в помощь десятка два бомбашей, совсем молодых ребят.

— Автоматы распределили? Гранаты, патроны, все запасли?

— Да.

— Каски всем надеть, целее будем. Бранко, на батарее ломы и кувалды есть?

— Клинья распорные вбиты, значит, есть.

— Собери. И пяток самых здоровых штурмовиков ко мне. И подрывников с динамитом. И лестниц штуки три-четыре надо сколотить или связать проволокой.

Полторы сотни бойцов в итальянских касках смотрелись забавно, не хватало только султанов из черных перьев — ну чисто берсальеры будут. Зато пара десятков пистолет-пулеметов «Беретта» очень усилили нашу огневую мощь.

Собрал командиров групп, показал путь выдвижения — по дворам, к последним перед улицей зданиям.

— Там же глухие стены и заборы, не пройдем, — возразил Глиша.

— Пробьем проходы, последние стены вальнем динамитом.

— А мне что делать? — спросила наблюдавшая за нашими приготовлениями Альбина.

— Поцеловать героя, — потыкал я себе пальцем в не очень чистую щеку.

Связная фыркнула:

— В штаб что передать?

— Как только мы выйдем на рубеж атаки, я дам красную ракету, пусть поддержат нас всем, чем могут.

И мы тронулись.

Чем тяжел бой в городе — все на самой короткой дистанции, от врага может отделять стенка толщиной в полкирпича. Пока наши здоровяки продалбывали проходы сквозь здания, чтобы штурмовые группы могли подобраться незамеченными, а за спиной стучали молотки, сколачивая лестницы, я тосковал об эндоскопах, дронах с камерами и прочих средствах инструментальной разведки. Но все, чем пришлось обходится — осколки зеркал на палках, чтобы смотреть за угол и через забор. И то хлеб.

Пыли кирпичной я наглотался преизрядно, да и все наши тоже, но за час доползли до последних перед итальянскими позициями зданий.

— Небош, вперед не суйся, займи позицию в тылу и отстреливай издалека.

— А я? — сунулся вперед Марко.

— А ты, если будешь лезть, когда командир не спрашивает, будешь вечно в нарядах.

Марко надулся и я сунул ему в руку ракетницу:

— Как стенки взорвут, сразу же стреляй красной ракетой. Ну, ребята, приготовились.

Честно говоря, я не ожидал, что взрыв в соседнем помещении так ударит по ушам, но итальянцы тоже этого не ожидали. Вот только что перед трехэтажным зданием управы была глухая торцовая стена и вдруг ее нету!

Автоматчики врезали из всех стволов по окнам, прикрывая молодняк. Гранатометчики бегом хлынули в проломы, закидывая управу бомбами. С подъезда взрывной волной сорвало и унесло и без того посеченный пулями триколор с гербом и короной. Наствольные тромбоны добавили жару.

За спиной с шипением взлетела в небо красная ракета.

Бомбаши метнули по второй гранате в заложенные мешками окна первого этажа и рухнули под стеночку, спасаясь от осколков.

— Лестницы, вперед! — заорал я, стараясь перекричать поднявшуюся со всех сторон стрельбу.

Три группы проскочили разделявшее здания пространство и приставили наши самодельные штурмовые трапы к окнам, и в ту же секунду по ним полезли бойцы, расчищая себе дорогу автоматным огнем.

Справа, вдоль улицы, из соседнего квартала, загрохотал станковый Фиат-Ревелли и один из бомбашей, вскочивший с гранатой, сложился пополам, выронив ее прямо под стенку, где сидели его товарищи. Я успел увидеть, как один из них кинулся к катящейся смерти, но тут раздался взрыв и парня отбросило.

— Небош, пулемет!!!

— Уже, — где-то сзади стукнул манлихер и станкач заткнулся.

— Вперед, вперед!

Бойцы раскидывали мешки с подоконников и лезли внутрь, в управе грохотали взрывы и пулеметные очереди. С противоположного конца квартала раздалось «Ура!»

Мы ломились по коридорам, кидая перед собой гранаты и поливая огнем все, что могло остаться в живых, продвигаясь шаг за шагом. Несколько раз бахнули дробовики. Черт его знает, сколько времени прошло, прежде чем итальянцы дрогнули и побежали.

Ну как побежали — отступили в соседние здания, отстреливаясь на ходу.

В паузе перед следующей атакой мы снова сгребли все доступное оружие, лихорадочно перезаряжались, набивали магазины и подсчитывали потери.

Небош, вопреки приказу, добрался до нас, вылез на крышу и ухитрился срезать минометный расчет, прежде чем итальянцы поняли, что происходит и принялись стрелять в ответ.

А еще до нас добрался Арсо, решивший перенести КП как можно ближе к противнику:

— Почему не атакуете?

— Там засело минимум человек триста, а у меня в строю от силы сотня осталась, из них много раненых, — сумрачно доложил я. — Да и внезапно уже не получится.

— Эй, Владо! — радостно закричал Марко, уже шаставший по управе в поисках трофеев. — В подвале ящики со снарядами!

— Бранко, проверь, те или не те?

Через пару минут вернулся покрытый пылью и грязью Бранко, и по его улыбке я понял — те!

— Боец Марко, благодарность за снаряды. И три наряда, чтоб не орал командиру «Эй, Владо», — изобразил я начальника, а Марко только радостно оскалился.

— Как быстро доставишь снаряды на батарею? — Арсо, похоже, нашел способ додавить итальянцев.

— Через полчаса сможем открыть огонь! — вытянулся Бранко.

— Действуй. А нам надо потянуть время… Пошлем парламентера.

— Я пойду! — в крови горел непережженный адреналин.

— Куда, в драных штанах? — отмел мое предложенеи Арсо. — Сиди, есть у нас парень, хорошо по-итальянски говорит.

Вскоре к нам присоединился высокий малый лет двадцати, выслушал Арсо и, соорудив себе белый флаг, отправился размахивать им из разбитого подъезда. Еще минут через десять он вернулся и сообщил, что генерал Джованни Эспозита видал нас всех в гробу. Командир дивизии, конечно, высказался вежливей, но смысла это не меняло.

В ближайшие полчаса произошли два события, сильно повлиявших на воззрения генерала — засада у Виенаца разгромила итальянскую колонну, посланную на помощь из Приеполья, и захватила не только оружие, но и дюжину грузовиков.

И ровно через полчаса Бранко по сигналу начал пристрелку и уже третьим снарядом снес изрядный кусок здания почты напротив, откуда раздались весьма экспрессивные проклятья на самом мелодичном языке в мире.

В управе появился Милован в сопровождении Луки, вот где их носило, когда мы город брали, брали и взяли? Ну, почти — остались Эспозита да еще один итальянский отряд держался в мечети, ну и Аллах с ними, любви мусульман им это не прибавит.

— Ты бы штаны переодел, — первым делом заметил уполномоченный ЦК.

— Зачем? — вот самое главное сейчас, это штаны, а не додавить макаронников!

— Парламентеры придут.

— А им-то что надо?

— Договариваться о пленных.

— Да отпустить их и дело с концом. Под честное слово.

— Как можно верить фашистам? — фыркнул Милован.

Но меня неожиданно поддержал Арсо:

— Верить нельзя, но пленных придется караулить и кормить. Построить в колонну и пусть топают сами в Приеполье.

— Это враги! Оккупанты! Расстрелять бы их всех!

Мы с Арсо бросились убеждать товарища из ЦК, что война войною, но пленных все-таки расстреливать совсем нехорошо, но Милован стоял на своем — они же снова возьмут оружие и будут воевать против нас! Сдвинуть его удалось только обещанием грохнуть приставленных к офицерам чернорубашечников — центурионов и капо-манипуло, своего рода политкомиссаров. Ну и соображениями, что если отпускать пленных, то итальянцы впредь не станут упираться до последнего патрона, а предпочтут сдаваться.

Парламентер снова отправился на переговоры и на этот раз синьор Эспозита решил не испытывать судьбу. Он наверняка просчитал, что в ночи у нас будет куда больше шансов подобраться незаметно и накидать гранат, поэтому не стал ждать, когда мы реализуем преимущество, и выкинул белый флаг.

Почти сразу после этого примчалась Альбина с вестью, что Дробняцкий батальон взял укрепленную электростанцию. Арсо немедля обнял ее и поцеловал, причем не в щечку, а в губы, чем испортил мне всю радость от взятия города. Вот так всегда, только размечтаешься, как появляется какой-нибудь Арсо и лезет обниматься к девчонке чуть ли не вдвое его моложе. Хотя кто бы говорил — но я, по крайней мере, не выгляжу старше!

Я сидел на полу управы, привалившись к стене, с автоматом поперек живота и выставив на всеобщее обозрение согнутую в колене голую ногу. Распоротая штанина висела тряпкой, подметая пыль с пола, но мне уже было пофиг, мы свое дело сделали.

Ребята тем временем под руководством Глиши трофеили все, что плохо лежит. А ништяков у итальянцев оказалось неожиданно много, не считая горы разнообразного стреляющего железа. Одними береттами можно будет роту перевооружить, не считая винтовок, к ним отныкали пару станковых, десяток ручных пулеметов, два легких миномета, дофигища гранат, похожих на гибриды консервных банок с роботом R2D2. А еще — длинные светлые жилеты из овчины мехом внутрь, шерстяные перчатки, нечто вроде балаклав — шерстяные трубы, которые можно носить как шарф и как головной убор. И даже бахилы, в которых можно шастать по снегу, не опасаясь, что он набьется в ботинки! Ну и по мелочам — пилотки с ушами, куча стальных шлемов, несколько камуфлированных плащ-палаток, одеяла верблюжьей шерсти, литровые фляги… Богато живут горные стрелки, если б я знал, что тут такие трофеи будут, я бы еще лучше воевал!

Но главнее всего, конечно, горные ботинки. Полностью кожаные, с семью десятками шипов в подошве, сказка, а не ботинки!

Из окна, вопреки не утихавшей у мечети пальбе, вывесили партизанский флаг — сине-бело-красный с пятиконечной звездой посередине.

Арсо гонял связных, отдавал приказания по патрулированию города и сводил доклады о потерях от командиров батальонов. Двести с лишним убитых, из них двадцать девять моих. Три с хвостиком сотни раненых. У итальянцев почти четыре сотни убитых, человек шестьсот раненых и почти полтыщи пленных, включая примерно тридцать офицеров и одного генерала.

Эспозита, пожалуй, щедрого жеста с отпуском пленных от нас не ожидал и даже на прощание благодарно тряс руки, не забыв отправить в мечеть своего лейтенанта с приказом о капитуляции, после чего отбыл готовить колонну пленных к маршу.

— Если мы здесь надолго, надо выбрать место и продолжить обучение, —

— Да, еще бы офицерскую школу, — мечтательно протянул Арсо.

— Не будет у нас времени, товарищи, — обломал нас Милован. — А вот что мы можем сделать, так это погромче трезвонить о трофеях, можно даже преувеличивать.

— А смысл? — не врубился я. — Итальянцы и так знают, чего и сколько потеряли.

— Зато местные обзавидуются и попрут не к четникам, а к нам в отряды.

— Ну и зачем нам такой контингент?

— Обтешем, — уверенности Милована можно было позавидовать.

Но, впрочем, коммунисты могут, еще как могут. А кто не обтешется, тот сам виноват.

Арсо с Милованом засели накидывать отчет Верховному штабу, а меня выгнали в соседнюю комнату, разбираться с потерями и добычей роты.

— Эй, юнак, давай штаны зашью, — легла мне на плечо узкая кисть.

Так мы и занимались делами — я без штанов, Альбина с иголкой и ниткой, когда к нам вошел Арсо. Я даже покраснел, ситуация по здешним нравам весьма двусмысленная, да только Альбина назвала Арсо «брате». А я проклял себя за бестолковость — они же похожи! Глянул на ушные раковины — почти одинаковые, брат и сестра! Пока я приходил в себя от этого открытия, Альбина откусила нитку, спрятала иголку, кинула мне штаны со словами «Держи, юнак, готово!» и вышла.

— Марко! Марко!!! — прыгал я на одной ноге, пытаясь попасть в брючину.

— Чего, сам штаны надеть не можешь? — поддел младший, едва появившись в дверях.

— Ты нигде по дороге сюда цветов не видел?

— Какие цветы, декабрь кругом!

— В домах, в горшках?

Марко завис, но секунд через десять не сильно уверенно ответил:

— Видел…

— Тащи!

Альбина, стоило мне нарисоваться в поле ее зрения, первым делом бросила взгляд на штанину и потому появление из-за спины горшка пропустила.

— Спасибо за помощь, — протянул я неведомый мне фикус с беленькими цветочками.

Она хмыкнула, вздернула бровь, но цветок взяла.

Но только я собрался податься вперед и приобнять, как за спиной заголосил Марко:

— Товарищ командир! Вас требует командант Арсо!

Вот так всегда. Я разочарованно повернулся, но у самой двери меня догнали легкие шаги и в щеку чмокнули прохладные губы

Все, штурм можно считать полностью успешным.

***

Как ни торопились Сергей Сабуров и полковник Чудинов, но Сочельник в Професорску колонию не успели из-за частых остановок поезда вне расписания. Утром, выйдя с наспех залатанного Главного вокзала, дошли до Святого Марка и отстояли Рождественскую службу, а уж оттуда до квартиры Сабуровой рукой подать, минут двадцать пешком.

Сергей упросил командира роты зайти домой, предвидя рождественский обед и не ошибся. Сестра Ольга тут же с визгом повисла на шее брата, даже не дав ему снять холодную шинель, Ольга Борисовна расчувствовалась до слез, даже господин Зедич соизволил пару раз улыбнуться.

Гостей немедленно усадили за стол, украшенной вчерашней рисовой кутьей с изюмом, дали разговеться печеным гусем с капустой и яблоками, налили горячего тыквенного супа…

— Еще бы поросеночка с хреном, — вздохнула госпожа Сабурова, — какой стол на Рождество без свинины…

— Дороги сейчас поросята, — назидательно заметил господин Зедич, разливая ракию.

— Мне тоже, — подвинул рюмку кадет.

— Сергей? — не то удивленно, не то возмущенно спросила мама.

— Он строевой юнкер, Ольга Борисовна, — вступился за воспитанника Чудинов. — В поле положено, а уж за праздник грех стопочку не выпить. Да и взрослеют сейчас рано.

Выпили, закусили, но тут на улице лязгнула железная крышка почтового ящика.

— Я посмотрю! — сорвался с места Сергей.

Он вернулся через пару минут, отряхивая снег и подал конверт матери.

— Ты почтальону спасибо сказал?

— Не было почтальона, какой-то прохожий, даже не обернулся.

— От Володи… — ахнула Сабурова и судорожно приложила платочек к глазам.

— Можно я прочту? — влезла Олька.

— Да, кончено… Я, наверное, не смогу, расплачусь, — виновато улыбнулась хозяйка.

— Дорогая мама, — начала читать сестра, — добрался до Сплита удачно…

Чудинов слушал вроде бы простое письмо, но мелкие детали, вроде постоянного упоминания комендатур, патрулей, новых властей, что итальянских, что хорватских, что немецких, постоянно царапали слух. Несколько преувеличенное описание, как хорошо устроился, какие молодцы итальянцы, как здорово, что вокруг Сплита нет ни партизан, ни усташей тоже наводили на мысли.

— …не знаю, как быстро вы получите мое письмо, поэтому загодя поздравляю с Рождеством и желаю счастливого нового года. Благослави вас Бог, Володя.

— Совсем вырос, — опять вздохнула Сабурова, — раньше такие милые письма писал, а сейчас будто отчет какой…

— Мама, — накрыл ее руку своей Сергей, — он жив, у него все хорошо, разве этого мало по нынешним временам?

А полковник задумался — а почему Владимир не послал письмо обычной почтой?

***

От иллюзий, что мы продолжим штурмовать города, нас быстро вылечили немцы. Пока мы брали Плевлю, фрицы планомерно уничтожали Ужицкую республику. Попытка остановить регулярную армию партизанскими заслонами привела только к большим жертвам, Рабочий батальон Ужицкого отряда потерял половину состава, несмотря на отрытые траншеи и противотанковые заграждения.

Товарищ Тито написал статью, в которой мудро указал, что тактика удержания крупных районов и фронтальных столкновений является несвоевременной. Верховный штаб после сдачи Ужице эвакуировался в Восточную Боснию, туда же и в Санджак отходили потрепанные отряды. Туда же, в Устибар и Рудо, отошли и мы с черногорцами, там же в середине декабря полуаморфную массу партизан переформировали в батальоны и бригады.

Занимался этим новый начальник Верховного штаба, так теперь называлась должность Арсо. Один из немногих среди партизан кадровых офицеров с хорошим образованием, он прислал подробный и выверенный отчет о взятии Плевли, что и стало поводом для его назначения.

А мы стали бойцами 1-й пролетарской Черногорской народной освободительной ударной бригады. Имени товарища Августа Бебеля, ага. И уже успели вломить немцам на дороге от Княгини до Устибара. Ну а что — две тысячи человек, шесть батальонов и наша отдельная рота. Правда, у нас положение особое, на снабжении мы в бригаде, а подчиняемся напрямую Верховному штабу. А на двух стульях сидеть, как известно, может и седалища не хватить. Но пока… пока мы отринули проблемы, отмечали Рождество и окончательно сколачивали подразделение, приняв вместо выбывших новых бойцов, по большей части из молодых бомбашей.

Бранко раздувал огонь в очаге большого сельского дома недалеко от Рудо, где разместилась часть роты, размахивал дубовой веткой и приговаривал:

— Да будет в доме столько денег, счастья и здоровья, сколько жара в этой печи! Пусть у хозяев будут вдвое больше овец, чем углей! Пусть год будет урожайным и счастливым!

Хозяйка с приличествующими словами поставила на стол рождественское жаркое и калачи, и Небош, глаз-алмаз, разделил трапезу на всех в доме. Досталось понемногу, но тут, как на Олимпиаде, главное участие. А уж как мы задрыхли после еды, да в тепле…

Наутро выглянуло солнце, играло в прятки за быстрыми тучами, а на площади у општины строилась рота. Ударный взвод Бранко, пулеметчики Глиши, гранатометчики, подрывники, снайперы во главе с Небошем и Марко, санитарное отделение… Скользнул глазом по Живке и Альбине, втянул ноздрями холодный стылый воздух — пахло… снегом, наверное. Зимой.

Бог весть, какая она будет, но немцы уже получили под Москвой и Ростовом, в войну вступила Америка, о чем вещали все станции союзников, громко говорили в отрядах и шептались в оккупированных городах и селах. Ничего, мы еще вломим фашикам, вон какие у меня бойцы, орлы! Прошли через бои, потери и кровь, победители Плевли, глаза блестят — такие врагу голову мимо резьбы влегкую открутят.

— Эй, тараканы беременные, подтянись! — привычным жестом я загнал складки под ремень за спину.

В строю хохотнули, грюкнуло железо, ряды выровнялись.

— Рота, равняйсь! Смирно! Напра-во! Шагом марш! Песню запе-вай!

По шумама и горама

Наше земле поносне

Иду чете партизана,

Славу борбе проносе!

Историческая справка № 5

С декабря 1941 года, после успешного наступления немцев на Ужицкую республику и поражения партизан в Сербии и Черногории, начались традиционные в таких случаях поиски виноватых. Неудачный и с большими потерями штурм Плевли, после которого почти все уцелевшие бойцы Черногорско-Санджакского отряда попросту разошлись по домам, эти настроения резко усилил.

Возникла так называемая «лиева скретанья» — левый уклон, волна красного террора, поднятая в конце 1941 и в начале 1942 года ультрарадикальными элементами в Компартии Югославии и партизанских отрядах, Виновниками поражений были объявлены разорвавшие соглашение и вставшие на путь войны с партизанами четники, поддерживающие их крестьяне, коллаборационисты и традиционные для коммунистов противники — кулаки, священники и мелкая буржуазия.

По Черногории, Герцеговине и Сербии, отчасти по Хорватии и Словении, прокатилась череда массовых убийств, сожжения деревень и конфискации имущества как месть «коллаборационистам» и «классово враждебным элементам».

В письме от 14 февраля 1942 года Тито приказал штабу черногорско-санджакского партизанского отряда расстрелять «всех, кто поддерживал четников и симпатизировал им», повторив свой ранний призыв «энергично и беспощадно избавиться от рыхлых и колеблющихся элементов». Также в письме предписывалось немедленно разоружить и расстрелять всех, «кого можно заподозрить в том, что завтра он станет нашим врагом». Тито также приказал конфисковать все имущество «сбежавших четников, а также всей пятой колонны и врагов борьбы народа за свободу».

Убийства осуществлялись как с применением огнестрельного, так и холодного оружия. В Пасе Гробле недалеко от Колашина, самом известном месте ликвидаций в Черногории, было убито около двухсот сорока человек, включая двух священников, судей, чиновников и простых тружеников.

Жертв также сбрасывали в карстовые провалы, среди которых известны карьеры в деревне Гриже возле Берана, Которский возле Никшича, Шахотичка у Биело-Поля, карьер Шавничка и карьер Риеки Црноевича.

В Црмнице коммунисты разграбили почти все монастыри, а в некоторых даже разожгли костры. Так, в церкви Святой Петки в Подгоре был полностью разрушен иконостас с иконами и облачениями.

Результат эти действия принесли прямо противоположный желаемому — напуганные размахом бессмысленной жестокости крестьяне, даже не кулаки и не сторонниками правительства Недича, массово присоединились к четникам. Это стало одной из важнейших причин поражения партизан в Черногории и Герцеговине в начальный период войны.

Позже Компартия Югославии осудила подобные действия и наказала нескольких полевых командиров.

ПЕРСОНАЛИИ

Иво (Иво Лола, он же Иван Рибар), 1916–1943

Сын известного хорватского и югославского политика доктора Ивана Рибара. Учился в Белграде, Париже и Женеве. С 1935 года — член Компартии Югославии.

Член Главного штаба с момента формирования, руководил акциями скоецев (комсомольцев). В качестве личного эмиссара Тито несколько раз выезжал на оккупированные территории для организации партизанских отрядов и подполья в Хорватии, Словении, Сербии и Македонии.

Создатель и главный редактор газеты «Борьба молодежи». Главный организатор Первого съезда антифашистской молодежи в 1942 году и Объединенного союза антифашистской молодежи Югославии.

Погиб при немецкой бомбардировке партизанского аэродрома.

Лека (Лека Марко, он же Александр Ранкович), 1909–1983

Из крестьян, член КПЮ с 1928 года, отслужил в армии, сидел в тюрьме, работал в подполье.

В конце июля 1941 года попал в руки гестапо, но сумел бежать из тюремной больницы.

Член Верховного штаба НОАЮ, генерал-полковник, с 1944 года — глава Отделения по защите народа (органов госбезопасности).

Впоследствии министр внутренних дел, руководитель репрессий («клика Тито-Ранковича» — это как раз о нем), вице-президент Югославии. От власти отстранен после скандала с прослушиванием Тито в 1966 году.

Умер от сердечного приступа.

Милован (Милован Джилас), 1911–1995

Родился в Черногории, закончил гимназию и университет. Член Компартии с 1932 года, ЦК с 1937 года. Неоднократно арестовывался, перевел на сербский несколько романов Максима Горького.

С 1941 года — член Верховного штаба. Во время «левого уклона» находился в Боснии. Редактировал партийные издания, выпускал «Вестники Верховного штаба», работал на радиостанции «Свободная Югославия».

В конфликте КПЮ с Коминформом поддержал Тито. В 1953 году выступил в газете «Борба» с критикой сталинских методов, однопартийной системы и подконтрольного правосудия, выдвинув тезис о возникновении в Югославии нового правящего класса. За критику был смещен со всех постов, исключен из партии, а впоследствии арестован.

Один из самых известных коммунистических диссидентов, автор книг «Новый класс», «Разговоры со Сталиным», «Тито, мой друг и мой враг» и других.

Арсо (Арсо Йованович) 1909–1948

Потомственный военный, закончил академию, высшую школу и дополнительные курсы Генерального штаба. Капитан I класса армии Королевства Югославии, преподавал в военно-учебных заведениях.

Летом 1941 года ушел в партизаны, руководил неудачной осадой Плевли. С декабря — начальник Верховного штаба. Автор и разработчик ряда партизанских операций и плана войны в целом, Устава пролетарских бригад. Организатор систематического обучения партизан — от боевой подготовки рядовых бойцов и создания курсов медсестер до преподавания в офицерской школе и подготовки штабных работников. Заметная часть заслуг Арсо приписывается Тито.

С 1945 года начальник Генштаба ЮА, генерал-полковник. Летом 1948 года во время конфликта КПЮ и Коминформа пытался бежать в Румынию, но был застрелен пограничниками.

Джурич (Радослав Джурич) 1906–1980

Майор генерального штаба, командующий четников в Южной Сербии, полковник Югославской народной армии. Окончил военное училище, академию и артиллерийские курсы.

После поражения Югославии работал подпольно в Белграде, затем бежал к четникам, руководил осадой Кралево. Организатор нескольких четницких «корпусов», эмиссар Дражи Михайловича. Сторонник союза с партизанами, из-за чего потерял доверие равногорского руководства, в 1944 году арестован, но бежал к титовцам. Командовал дивизией НОАЮ, работал в Главном штабе Сербии, руководил мобилизацией четников, перешедших к партизанам.

Умер в Белграде.

Послесловие

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Телеграм каналу Red Polar Fox.

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Страница книги: Тамо далеко (1941)

Content

Николай Zampolit Соболев
Тамо далеко (1941)

Глава 1 — Кто я, где мои вещи?

Глава 2 — На Белград!

Глава 3 — В Белграде все спокойно

Глава 4 — Герой Белграда

Историческая справка № 1

Глава 5 — Конечная станция — Сараево

Глава 6 — Неуловимые мстители

Глава 7 — Тамо далеко

Глава 8 — Чужие среди своих

Историческая справка № 2

Глава 9 — Издание второе

Глава 10 — Бой на Градаце

Глава 11 — Страсти по пулемету

Глава 12 — Дай человеку удочку

Историческая справка № 3

Глава 13 — От сумы и от тюрьмы

Глава 14 — Новый поворот

Глава 15 — Ужице

Глава 16 — Гудит как улей

Историческая справка № 4

Глава 17 — Резня

Глава 18 — Пожега

Глава 19 — С глаз долой

Глава 20

Историческая справка № 5

Послесловие