По шумама и горама (1942)

Глава 1

Я знал, я знал!

Ну и холодрыга!

Ладно под Москвой сейчас колотун, так январь же, но здесь-то! Какая сволочь сказала, что на Балканах тепло? Ну зима, ну январь, ну сразу весь в инее, как только остановишься, но отчего мне так холодно, ась?

Пошевелился, разгоняя кровь, растер шерстяной варежкой нос и щеки, подвинул винтовку поудобнее, но замер, когда Лука шикнул, выдохнув столбик пара:

— Тише!

И точно — вдалеке скрипнул снег.

Наши во главе с Бранко ушли меньше часа назад, но чужие в такой мороз не шастают, а по теплым домам сидят. Это только мы можем лежать по холодным сугробам в белоснежных полях под Сараево.

И который раз катать в мозгу неожиданные выверты командования. Не могу сказать, что это моя заслуга, скорее, Верховному штабу вложили ума наши главные учителя — немцы, но в конце декабря в отряды ушла новая директива. «Исходя из опыта боев в Сербии, всем партизанским частям ставится задача уклоняться от фронтальных столкновений с противником, наносить ему удары в тыл и во фланги и за счет маневрирования удерживаться на своей территории».

Но стоило порадовался за наших стратегов, как они выдали новый план по «овладению промышленным и горнодобывающим районом Вареш-Бреза-Зеница». Причем не для того, чтобы лишить оккупантов угля, а для того, чтобы рабочий класс с рудников набрать в партизанские отряды. Ну да, в крестьянской стране никто ведь кроме пролетариата воевать не будет, точно-точно. Но мы же коммунисты, мы же должны опираться на пролетариат, так что — извините-подвиньтесь!

И пофиг, что сил на «овладение» тысяч восемь партизан да тысячи две четников, но из них союзнички еще те. Впрягли в одну телегу коня и трепетную лань: партизанами у нас компартия рулит, а четниками-равногорцами — монархисты.

А в район медленно, но верно стягивают две немецкие дивизии, да еще парочка домобранских бригад сидит в гарнизонах. Даже если они неполным штатом, то все равно тысяч тридцать набегает, а если полным — то и сорок.

От таких планов чуть не взвыл, но памятуя не то ссылку, не то командировку в Плевлю, засунул язык в задницу, а то открутят мне голову и скажут, что так и было. Противно быть пророком, пусть и не в своем отечестве. Впрочем, мои скептические гримасы штабные товарищи запомнили.

В том числе и по случаю переименования нашей бригады в «пролетарскую». Понятно, что у комми в голове сплошь «Капитал» с «Анти-Дюрингом», но ведь классики марксизма не отрицали необходимости применяться к обстановке, а Ленин так вообще гений политической тактики! И худо-бедно принципы маркетинга основоположники интуитивно понимали — «встречают по названию». Вон, бывало, откроешь Яндекс или там Алиэкспресс, так любая приблуда со словом «тактический» в описании стоит раза в два дороже, чем без оного. При том, что и производитель, и модель те же самые.

И работает это в обе стороны: при первых известиях о «пролетарской» бригаде, четники как с цепи сорвались. Еще бы, такую красную тряпку им под нос сунули! Коминтерн, большевики, атеисты проклятые, враги сербов! Начались мелкие укусы, нападения, палки в колеса… Почему на всю Красную армию Пролетарская дивизия одна, а у нас пролетарских бригад уже две, наша и черногорская?

Чем, ну чем название «Первая ударная народно-освободительная бригада» хуже, чем «Первая пролетарская народно-освободительная»? Ну, кроме удовлетворения неких догматиков из ЦК КПЮ? Они-то идеологическую чистоту соблюли, а нам расхлебывай.

В самом прямом смысле — разруливать непонятки с четниками посылали наиболее представительную часть, то бишь нас. Полторы сотни головорезов или, как их тут зовут, башибозлуков. Отлично экипированных, да еще до зубов вооруженных — оружия итальянского после взятия Плевли у нас навалом — автоматы Беретта, пулеметы Фиат-Ревелли, винтовки Каркано и тому подобное.

Нам такая честь ни к чему, но попытки свалить в сторону успеха не имели — приказ, извольте выполнять. В кулуарных разговорах подсластили пилюлю — дескать, ты из русских кадетов, а не коммунист, четники такому больше поверят. И вообще ты склонен искать варианты, а не сразу стрелять.

Может, в товарище Тито политик просыпается вместо догматика? Неплохо бы, но насторожило что благие пожелания только в устной форме, а в приказе слова совсем другие.

Вот мы и валялись в новогоднем снегу, разглядывая теплые огоньки в деревне, где разместился штаб Сараевской бригады равногорцев. И тревожно вслушивались в звук шагов, ровно до того момента, когда снизу раздалось:

— Эй, мы вернулись!

— Что так быстро? — стоило высунуть нос из балаклавы, как его тут же ущипнул морозец.

— Да сразу у околицы трех бедолаг прихватили, — бровастый пулеметчик Бранко подпихнул вперед дрожащих не то от холода, не то от страха четников.

Один сразу бухнулся на колени, почувствовав во мне командира, и принялся молить о пощаде.

— Тихо! — пришлось даже рыкнуть на него. — Мне без разницы, кто вы, как стали четниками, сколько у вас детей. Говорите правду и тогда отпущу после разговора с вашим командантом. А коли соврете, не обессудьте.

Четники наперебой согласились, я махнул ребятам и пленных развели в разные стороны. Даже пугать не пришлось, обычные крестьяне, выложили все: и где часовые, и где штаб поручника Дериконя, и когда должен подойти отряд из Романийской бригады.

— Ты думаешь о том же, о чем я? — подошел ко мне Бранко.

— Да. Надо только шапки развернуть задом наперед, чтобы красные звезды не заметили.

Мы тронулись вниз, по протоптанной Бранко тропинке, стараясь не шуметь и настороженно прислушиваясь. Светлой пряжей вились дымки из труб, одиноко гавкнула собака да скрипела на ветру незапертая калитка или воротина.

Всю дорогу пленные ныли — дяденька, мы больше не будем, прости застранцев, отпусти да отпусти, но замолкли после того места, где Бранко их повинтил. Мы свернули белые накидки и двинулись вперед почти строем через пустые улочки.

Только в самой середине Висоевицы, недалеко от штаба нас окликнул часовой, закутанный в овчины, засыпанный снегом и оттого больше похожий на сугроб:

— Кто идет?

Пленные тревожно дернулись, но Бранко встряхнул переднего за шкирку:

— Ну!

— Драголюб! — посиневшими губами выговорил четник пароль.

— Дрина! Один ко мне, остальные стоять на месте! — выдохнул вместе с паром караульный.

Сразу видно — из недавних солдат, не забыл еще порядок службы.

— Да ты рехнулся, дядя! — от холода мое возмущение вышло совсем натуральным. — Мы романийцы, замерзли как цуцики, а ты нас на морозе держать хочешь?

Пока часовой думал, Небош попросту отстранил его, а шедший следом Глиша не дал раскрыть рот, уперев в лоб ледяной ствол пистолета. Бойцы шустро разоружили сугроб и мы спокойно подошли к большой брвнаре штаба.

И тут выступил Лука:

— Надо две гранаты в окно закинуть, а как наружу полезут, перестреляем.

Даже будь это немцы или усташи, способ так себе, неизвестно сколько их еще по деревне и как обратно выбираться.

— Скажи мне, гуманист хренов, а хозяевам как потом в разбитом доме жить? На морозе-то?

— Да кулаки это! — отмахнулся Лука.

— А дети у них тоже кулаки?

Комиссар по обыкновению надулся.

— Всем разом не пройти, — оглядел неширокую дверь Бранко, — а пока будем внутрь лезть, спохватятся и стрелять начнут.

— Мы вдвоем пойдем, двоих не испугаются. Лука, если такой смелый, бери гранату, — скомандовал я. — Чеку вынь. Как свистну, заходят остальные. Если взрыв, то мочите всех. Пошли.

Скрипнула дверь и вместе с морозным паром мы ввалились в пропахшее дымом тепло. В очаге посреди комнаты горел огонь, жар шел и от небольшой печки в углу.

— Добар дан, православни! — широко улыбнулся я, подходя к столу, за которым над едой замерло несколько человек. — Подвиньтесь.

Пользуясь замешательством «вы не ждали нас, а мы приперлися», Лука и я уселись и выставили на стол кулаки с зажатыми в них гранатами:

— Знаете, что это?

— Итальянка, — заторможенно ответил один из хозяев.

— А что будет, если я ее уроню?

— Брось эти дурацкие шутки, дечко! — даже не дрогнул широким лицом малый лет тридцати.

— Бросить? Да легко, — широко улыбнулся я. — Но сперва поговорим.

Свободной рукой развернул шубару, чтобы звездочка-петокрака встала на свое место.

Четники кто неотрывно смотрел на гранаты, кто покосился на сложенное в углу оружие, но все застыли, сообразив, что из не сильно большой комнаты убежать не успеют.

— Так что, поговорим?

— Поговорим, — согласился широколицый и отодвинул глиняную миску с кашей. — Ты кто такой?

— Командир ударной роты Первой партизанской бригады Владо Мараш. А ты?

— Командант Сараевской бригады поручник Сава Дериконя.

— Ты-то мне и нужен, — я полуобернулся и свистнул оставшимся на улице.

Партизаны заходили в натопленную избу, отчего в ней сразу стало прохладно и тесно, а лица четников понемногу менялись с испуганных или удивленных на завистливые — три пулемета и четыре автомата на десять человек это вам не баран начхал.

Убедив собеседников в нашем подавляющем огневом превосходстве, мы с Лукой вернули гранатные чеки на место.

— Вчера в пяти километрах от вашего штаба, — мягко начал я, пристально глядя в глаза поручнику, — на дороге от Олова до Семизоваца неизвестные в шапках с сербскими кокардами обстреляли два партизанских грузовика из пулемета.

Дериконя напрягся — у нас тут без малого гражданская война, за такое могут пристрелить, а не просто побить, пусть и ногами. Прямо тут, под закопченными балками потолка, на которых висели вязки лука и чеснока.

— Во-первых, — продолжил я, — прошу немедленно обратить внимание на качество стрелковой подготовки во вверенной вам бригаде.

Один из четников глухо заворчал в густую бородищу.

— А во-вторых, — посмотрел я на него, — у нас приказ в случае повторения подобного, отвечать огнем на поражение. Как мы стреляем, показать?

— Наслышан, — буркнул командант.

А бородач выругался сквозь зубы, и посылал проклятия на головы безбожных коммунистов.

Разгреб слои одежды на вороте, выудил крестик на гайтане и показал ему:

— Такой же православный, как и ты.

— Жидам служишь! — взвился бородач, чем живо напомнил мне покойного Бубку Шопича.

— В разум приди, уяче, чушь несешь.

— Какой я тебе уяк, племянничек! Каждый знает, что у вас в Ужице сплошь странцы командовали!

— Это кто же? — все наши выпучили глаза

— Янкович болгарин, Линдермайер евреин, Борота мадьяр, да еще муслимане!

Давясь смехом, спросил у Бранко:

— Знаешь таких?

— Сколько в штабе не был, — изо всех сил держался мой зам, — ни разу не встречал.

— Вот и я тоже. Сербов навалом, черногорцы есть, хорваты и македонцы попадались, а вот твоих, уяче, иностранцев не видал.

А вообще в контрпропаганде Дражи Михайловича ничего нового — жиды и комиссары, комиссары и жиды. Прямо как у немцев, неудивительно, что он сотрудничества с ними искал.

— Что, и в отрядах у вас сербы? — ернически упирался бородатый. — не цыгане и не арнатуты?

— А чего меня спрашивать, смотри сам, — и я потыкал пальцем в бойцов, — серб, серб, черногорец, серб, серб, серб…

Поручник молча следил за нашей перепалкой, но бородач выложил главный аргумент:

— Бабы у вас общие!

Тут уж не только меня, но и всех наших пробило на неудержимый ржач — в бригаде отлично знали, как я отношусь к любым подкатам к Альбине или как Марко ходит вокруг Живки. Общие, придумают тоже…

Улыбнулся и Дериконя, тупая пропаганда рассчитана на тупых бородачей, а командант бригады должен верно понимать ситуацию. Но бородача наш веселый хохот не убедил, сдаваться он не собирался:

— Церкви закрываете, службы не даете…

Смех только усилился.

— Ага, попа Зечевича спроси, он как раз в Ужицком комитете за главного был, сколько он храмов затворил…

— Комитет, видали мы в гробу такие комитеты…

— Ну предположим. А что взамен, где ваши органы власти?

Бородач заткнулся — своих органов четники не создавали, предпочитали действовать через структуры коллаборантского правительства Недича. И мы наконец-то отдышались, утерли слезы и добрались до делового разговора. За нас, кроме пулеметов и автоматов, говорила и громкая слава после взятия Плевли и стычек с итальянцами, усташами и немцами. Преувеличенный по предложению Милована список трофеев обрастал в пересказах фантастическими подробностями и вызывал у четников зависть до зубовного скрежета. Вот и сейчас Дериконя жаловался на нехватку оружия, на вышедшие из строя два последних пулемета, на невозможность действовать в такой холод.

Из хозяйской комнатки появилась закутанная в платки тетка, переглянулась с поручником, тяжело вздохнула, поставила на стол еще миски и навалила в них каши. Пожрать горяченького это мы с удовольствием и дальше разговор приобретал все более деловой характер. Поручник мне понравился — не юлил, глазами не бегал, через губу не разговаривал. Понемногу, тем более, что его все больше щемили немцы, договорились, после чего даже перешли к рассказам о подвигах.

— А что же вы итальянцев отпустили? — влез худой, как жердь четник с крестом на шапке.

— По условиям капитуляции обещали, а мы свое слово держим.

— Кончать их надо было, — презрительно выплюнул худой.

Бранко насупил лохматые брови:

— Сперва воевать научись, да город возьми, советчик.

Худой с бородатым вскинулись, но Бранко продолжал:

— Вы сколько раз на немцев нападали? Сколько в боях были?

Четники промолчали, хотя в последнее время стычки участились.

— Ну хотя бы стреляете как?

— Да патронов у нас в обрез, — сморщился Дериконя и вдруг попросил: — Оставьте нам один пулемет, а? У вас вон сколько…

— А вы нам в спину из него? — оскалил зубы Лука.

Поручник поджал губы.

— Оставлю, — неожиданно решил я к удивлению всех бойцов. — В обмен на продукты. Но гляди, Сава, не дай бог кто из твоих по нашим выстрелит…

— Да как же! — возопил Лука.

— А вот так! — отрезал я. — Пулемет оставим без затвора.

— Славно придумал, — зло ощерился бородатый, — очень нужная вещь!

— Именно. Пойдешь с нами, — ткнул я ему в грудь, — отойдем подальше, отдам затвор. И две ленты, черт с вами.

На том и порешили, к радости команданта.

В километре от околицы отпустили бородатого, после чего Лука принялся выговаривать мне, что четники враги, что надо было всех перестрелять, что нечего с ними разговаривать и миндальничать. Но у меня другой счет — если не расстрелянные сегодня четники убьют хотя бы парочку немцев, это уже хорошо. Зуб даю, Дериконя не тот человек, чтобы из нашего же пулемета по нам стрелять. Глядишь, и вообще его в партизаны переманим.

Часа через два добрались до Средне, до Верховного штаба. Хорошо хоть шагали бодро, но все равно промерзли и в дом, назначенный нам на постой, ввалились заиндевевшие и задубевшие. Ребята кинулись отогреваться к огню и вечерять, а меня в тепле развезло, завалился в угол у печи, накрылся кожушком, закрыл глаза и тут же выключился.

И сразу же вскочил, будто одно мгновение спал — сердце колотится, на лбу холодный пот и перед глазами сон в деталях. Только не про обычные дела в оставленном XXI веке, а точнехонько кусок из моей прежней жизни, здесь же, в Боснии, давным-давно, лет пятьдесят тому вперед, в годы первой молодости…

Взвод добровольцев Новосараевского отряда армии Републике Српске перебрасывали туда-сюда, по большей части южнее осажденного Сараево, где шла драка за господствующие горы Игман и Белашницу.

На одном из привалов Терек, АГС-ник наш, казачина двухметровый, ткнул пальцем в памятник партизанам:

— Гляди.

— Чего? — не въехал я. — Памятник как памятник, их по всей Югославии полно.

Даже без скульптуры, тесаный плоский камень на обочине, с выбитыми звездой, винтовкой и надписью.

— Ну да, полно, — хохотнул Терек, — чуть меньше, чем товарищу Тито. А вообще ничего странного не замечаешь?

Я вчитался — «…по температуре од 32 степена испод нуле Прва Пролетерска НО бригада извела je двадесет трочасовни Игманский марш…» и ахнул:

— Скока-скока?

— Тридцать два ниже нуля, ага. Но не в этом дело.

— А в чем же?

Висевшие на груди крест-накрест ленты выстрелов для АГСа звякнули, когда Терек доверительно наклонился ко мне всей немаленькой тушей:

— Памятники, что мы за последнюю неделю видели…

Велико Поле, Брезовач, Босна… А точно! И на каждом — «Прва Пролетерска бригада» и «легендарни Игмански марш». И температура эта, совсем не балканская.

Вечером, когда добрались до постоя, Терек полез с расспросами к хозяину, пожилому сербу.

— Так это, младичи, известная история, при Тито ее все знали, даже фильм сняли.

— А подробнее, стари? — мы уселись за стол, поставив оружие к стене.

— Вторая неприятельска офанзива, немцы да усташи титовых партизан окружили, вот бригада сутки из окружения выходила. В лютый холод, через горы, в чем были. Много людей поморозили, — вздохнул дед.

— Это когда же?

— Так в январе сорок второго.

Вот на этом месте меня из сна и выбросило.

С чего мне такой подарочек, ясно — про будущее-прошлое мне снится, стоит только кого-нибудь от верной смерти избавить, сегодня, наверное, за спасенных от погрома четников. Но в черепе заметались и панические мысли: тут как раз январь начался, а Прва пролетерска бригада — это мы и есть. Это что же, нам не сегодня-завтра задницы отмораживать??? С героизмом вместо серьезной зимней одежды и с топорами вместо ледорубов?

Отдышался, вытер лоб, напрягся, чтобы вспомнить надписи на памятниках — точно, «двадесет седмог jануара»! Значит, недели три у нас есть.

Вскочил, и не умывшись, не поев, побежал накручивать своих на обеспечение будущего марша. Хорошо бы, конечно, чтоб его не случилось (бог весть, насколько я историю уже подвинул), но лучше подготовится. Да и воевать зимой в теплых шмотках как-то приятнее.

Белые маскировочные накидки с нашей подачи потихоньку распространялись в рядах народно-освободительных отрядов, тут мы мало что могли добавить. А вот местных кузнецов, слесарей, шорников и сапожников мобилизовали на задание особой важности — трикони делать и крепить к ботинкам, а также ладить кошки, чтоб на обувь пристегивать. И не только для себя, но и для бригады. Конечно, на всех наделать не успеют, но даже сотня-другая бойцов в шипованой обувке могут сильно помочь. Как и подковы с шипами.

Бабулек подрядили срочно вязать носки, варежки стрелковые с одним пальцем да балаклавы. Половину слободановых денег извел, вроде мелочь, но одна бабка — рубль, а десять — уже червонец. А если их сто? Зато на выходе почти тысяча шерстяных изделий!

По мере усиления морозов наш передовой опыт распространялся и по соседним подразделениям, преодолев изначальный скепсис штаба бригады в лице Кочи и Фичи. Это не клички или псевдонимы, а всего лишь сокращения от Константина и Филипа. И даже Попович и Кляич тоже не прозвища, а фамилии команданта и комиссара, совсем молодых (с моей точки зрения) ребят. Фиче двадцать восемь лет, Коча малость постарше, тридцать два, успел повоевать в Испании, целым командиром артдивизиона.

Что характерно, у меня с ним взаимопонимание куда лучше, чем с Фичей. Видимо, влияет опыт службы — с Бранко у меня тоже заметно лучше, чем с Лукой, да и в Верховном штабе с кадровым офицером Арсо Йовановичем лучше, чем с идеологом и пропагандистом Милованом Джиласом.

И если во главе соседних отрядов и рот, не входившие в Прву пролетарску, стояли люди с военным опытом, то они тоже озаботились утеплением, пусть и не с нашим размахом. А вот назначенные партийцы нет, видимо, их согревало всесильное учение Маркса. Но по мере того, как мы носились из края в край, приводя четников к нормальному бою, на экипировку нашу нагляделись многие. И даже если верхушка не соизволила, то рядовые бойцы старались копировать, вроде как мы стали законодателями партизанских мод.

Но если честно, я бы предпочел отоспаться и отдохнуть — никто ведь ни махновские наши налеты на союзничков, ни обычную подготовку не отменял, более того, в нее добавили курс по итальянскому оружию. Раньше-то, до Плевли, большинство воевало только немецким или югославскими маузерами.

А тут еще и немцы начали наступление, не иначе, чтобы нас взбодрить и скуку разогнать, охватывали Врхбосну с севера, выдавливая партизан и четников подальше от шахт и рудников.

Продуманные, суки — превосходящими силами, 718-я и 342-я дивизии, все по науке. Первым вынесли два батальона Бирчанского отряда, следом досталось Оловскому отряду. Мало у нас сил, одно счастье, что наступают фрицы только вдоль дорог, да усташские гарнизоны из городов не высовываются, отошел на километр в сторону — все, свобода. И жри снег, потому как прокормиться зимой в горах ой как непросто. Не дай бог еще итальянцы подключатся, с юга поднапрут, совсем худо будет, одна надежда на вечную романскую расслабуху.

Не успели мы дожать все восемь «бригад» Романийского корпуса четников, как переквалифицировали нас в пожарную команду — тормозить наступление немцев. Фича настаивал, чтобы мы всей ротой метались, но я убедил Кочу, что лучше разделить на три части, для пущей мобильности. Групповым оружием усилить два взвода, выходящих на задания, а третий в порядке ротации оставлять на занятиях.

— Ну один взвод это ты, — шевельнул густыми усами Коча. — А вторым кто командовать будет?

— Так Бранко же. Места ему знакомы, мы как раз тут летом с ним, Лукой и Марко беженцев через Дрину в Сербию выводили.

— Хорошо, утверждаю.

И понеслась, засада да налет, налет да засада. Выслали наблюдателей, сами зарылись в снег под белыми накидками, пропустили разведку, дождались колонну, ударили всеми минометами-пулеметами и бежать.

Лыжи бы еще, чтоб по снегу быстрее перемещаться, вообще сюр будет — зимняя олимпиада 1942 года в Сараево. И трамплин до кучи. Только у немцев танки, пусть хреновенькие, «единички» и «двойки», и холодно пока не так, чтобы замерзшим на лету плевком броню пробивать. Нет у нас против панцеров ничего, кроме минирования дорог, нету. А мины гансы после первого же подрыва насобачились искать.

Да и соседи медленно, но отступали. Романийский корпус вообще весь откатывался, только наши батальоны упирались. Все перемешалось, штабы от своих подразделений оторвались, роты раскидало, еще чуть — и потеря управления. А немцы заняли Миличи и Зворник, заняли Кладани и Власеницу, на очереди Олово с Хан-Песаком. Ничего, пусть здесь за нами гоняются, а не под Москвой дыры затыкают.

Вот после очередной засады только присел я отдышаться и отогреться, как дернули в штаб бригады. А там Фича нахмуренный и Лука, тоже жизнью недовольный.

— Скажи, друже Владо, почему вы танки не уничтожаете?

— У нас тактика другая, — хорошо хоть «товарищем» назвали, а не сразу «гражданином», — мы их с двухсот-трехсот метров бьем и отходим без потерь. Да и чем мы танк пробьем?

— Гранатами! — решительно влез Лука. — Я первый в атаку пойду!

— Гранатами можно, но тут на короткую дистанцию выходить надо, а это значит, что гранатометчики погибнут. Две-три засады — и нет роты.

— А почему с четниками договаривался, а не уничтожал их штабы? — вот это номер, никак комиссары решили мне за все сразу предъявить.

— У меня приказ был обеспечить безопасность, а не уничтожить, — вяло отбрехивался я, а сам все соображал, что это за подставы.

Не понравилось, что я миром дело решал — могли сразу отстранить. Я когда с романийцев контрибуцию едой и теплыми вещами брал, никто почему-то не возражал.

— Так, другове, — почти вбежал щуплый Коча, стряхивая лед с усов. — Заканчивайте говорильню, у нас проблема поважнее. Все связные, что мы отправили за последние три дня, вернулись ни с чем. Связь с Верховным штабом потеряна.

Глава 2

Ледяной поход

Окна на зиму никто заклеить не удосужился и теперь из них сквозило даже через впопыхах натолканную в щели вату. Фельдполицайкомиссар Юрген Клопф даже подумывал передвинуть тяжеленный стол подальше к стене, докуда доходило тепло от камина.

Пока же приходилось каждые пять минут вставать и отогревать руки над потрескивающими углями. Будь это не управление Тайной полевой полиции в Белграде, он бы еще и в плед закутался… Но стоило только представить, что точно так же, закутанными в одеяла или крестьянские овчины, выглядят солдаты Рейха под Москвой в эти ужасные сибирские морозы, как его передернуло и Юрген предпочел кинуть в камин еще два поленца.

Огонь облизал их, потрогал слабенькими язычками, словно примериваясь, и отступил. Только для того, чтобы издали прогреть дерево и с треском набросится со всех сторон. Да, только так и надо — не торопясь, после тщательной подготовки, решительным ударом! И так будет на Востоке, пусть большевикам повезло с холодами, но им не сломить мощь Вермахта и волю фюрера!

Клопф прошелся по кабинету, стараясь не слишком удаляться от камина, переступил сапогами, слушая разнотонный скрип паркета и тиканье часов, глянул на помалкивавший с утра телефон.

Обычно аппарат разрывался от срочных звонков, требовавших немедленной реакции фельдгестапо. И Клопф с удовлетворением перебирал в памяти удачи последних месяцев — получив от него информацию, люди полковника Гешева арестовали в Македонии тамошнего большевистского лидера Колишевского, схвачен и повешен партизанский командир Митрович, в лагере Баница после допросов уничтожены десятки коммунистов, в Кренте армия, следуя указаниям гестапо, разгромила бандитов… Да, случались и провалы — лидер банатских большевиков Йованович оказал сопротивление и застрелен, кретины из сербской полиции запытали до смерти Надежду Пурич, так и не добившись сведений о подпольной типографии. Но это неизбежные издержки.

Большевистские фанатики в Москве начали вещание станции «Свободная Югославия» и у гестапо сразу же прибавилось забот — искать тех, кто слушал, переписывал и распространял эту лживую пропаганду. Но все равно, общий итог Клопфу нравился — что ни день, то очередной бандит, а то и несколько, арестован, расстрелян, повешен, убит при попытке задержания.

Огонь в камине разгорелся, приятное тепло обволакивало тело, телефон молчал. Паузу стоило использовать и Юрген вынул из сейфа заветную папочку, а из нее — фотографии. Удачно с ними получилось, беглого кадета Забурова, он же Иоганн Вайс, он же Владимир Рауш фон Таубенберг по матери, опознали и на железной дороге, и в Сараево, хотя там полной уверенности нет. Вроде он, но с братом, старшим или младшим, непонятно. И никто не запомнил фамилию в рейхспаспорте — Шварц-что-то-там. Да таких в Рейхе чуть меньше, чем Мюллеров — Шварцлозе, Шварценеггер, Шварценберг!

А потом он снова исчез, но Клопф все равно себя похвалил за верно вычисленный маршрут фигуранта. Тем более, что Вайс-Забуров снова появился в Сербии — под Валево, где его опознали благодаря ориентировкам. И неудивительно, что он примкнул к бандитам, было бы странно, если нет.

Фельдполицайкомиссар вздохнул — так и не удалось предъявить фотографии разведчикам дивизии «Рейх», понесшей потери под Москвой. Кемпинский погиб, а Гюндель тяжело ранен и нет надежды, что он вообще сможет кого-то опознать. Никто, никто не ожидал от большевиков такого!

Ничего, это агония загнанной в угол крысы, даже пауза сейчас работает на Вермахт — идет пополнение и закрепление, и как только закончатся эти страшные русские морозы, фюрер вновь бросит войска в неудержимый натиск!

Да, как следует подготовится и нанести удар! Клопф с досадой вспомнил, что поторопился осенью, когда казалось, что почти ухватил Вайса! Не надо было пускать на самотек, агент Краббе решил ликвидировать Забурова, а юнец снова вывернулся! Зато в сумбурных и бестолковых донесениях агента Глаубе среди кучи ненужной информации нашлись сведения, позволившие однозначно идентифицировать Вайса-Забурова. Надо, кстати, поощрить Глаубе.

Ста рейхсмарок будет достаточно, Юрген в два шага вернулся к столу, взял холодное перо, помедлил и выписал требование на двести — в конце концов, кто знает, какие оперативные суммы потребуются ему завтра? Вызванный референт забрал бумажку и скрылся за дверью, а полицайкомиссар снова перечитал последнее донесение Глаубе, еще не внесенное в реестр и не подшитое в папку.

Пожалуй, не стоит ему давать ход — начальство начнет торопить, требовать результата, сорвет многообещающую комбинацию и подставит под удар ценного агента. Клопф скомкал листок и кинул его в огонь, вспыхнувший яркими языками. Бумага мгновенно истлела в пепел и рассыпалась, но хозяин кабинета на всякий случай еще поворошил угли кочергой.

Куда делся Вайс после Ужице? Он не мог остаться с четниками после попытки ликвидации, значит, ушел с бандитами в Санджак или Боснию. Лицо, похожее на фигуранта видели в Плевле и Рудо, но последнее достоверное известие все-таки Ужице, конец ноября. Значит, снова отставание, на два месяца. Но в сентябре-августе, когда только началось дело Забурова, отставание было четыре-пять месяцев. Машина розыска медлительна, но неотвратима, к лету она настигнет и раздавит этого мальчишку.

Юрген закрыл папку. Надо обновить ориентировку с учетом новых данных и снова разослать ее, в том числе и хорватам. И пора браться за рутину, сейчас всеми силами необходимо обеспечить безопасность перевозок в средиземноморские порты — танковая группа Роммеля тихо и незаметно готовится к броску через африканские пески. И там сейчас тепло, не то что тут, в Белграде. А уж какая холодрыга в здешних горах — страшно даже подумать. Ничего, пусть наш мальчик померзнет.

* * *

Не так я себе представлял работу штаба бригады, совсем не так. Во-первых, помимо собственно штаба, сегодня присутствовали и командиры батальонов с комиссарами на пару. Во-вторых, это у нас Верховный штаб и товарищ Тито незнамо где, а вот Главный штаб Боснии и Герцеговины туточки, присутствует в полном составе. Ну и некоторые особо приближенные лица, вроде меня, до кучи.

Человек тридцать, чисто партсобрание. Только без регламента: все галдят и друг на друга орать не стесняются. Обстановка нервная, нас немцы давят и пауза возникла только из-за морозов — говорят, у них смазка застывает.

Командант бригады Коча Попович хлопнул по столу ладонью, восстановил тишину и потер большим и указательным пальцем воспаленные с недосыпу глаза:

— Отходить надо на юг, к итальянской зоне.

Члены Главного штаба Боснии и командиры батальонов заговорили почти разом:

— Почему на юг? Там Сараево! На север, к Озренскому отряду! Нет, на запад! Ударить на Подроманию!

То есть сколько людей, столько мнений. А я все поглядывал на члена Главного штаба Слободана Принципа, молодого парня лет двадцати семи. Поразил он меня не возрастом (Иво Рибар и того младше, а уже член Верховного штаба), а родней: дядя его носил ту же фамилию Принцип и звался Гаврилой. И отличился тут же, в Сараево, почти сразу после рождения Слободана. Семь пулек, тот самый.

— Мы должны соединиться с Верховным штабом, — отрезал комиссар Фича.

— Да, но почему для этого нужно идти на юг? — упроствовал Слободан.

— Верховный штаб не мог раствориться в воздухе, — медленно начал Коча, разглаживая лежащую на столе карту.

Вокруг нее тут же собралась толпа, задние вставали на цыпочки, чтобы заглянуть через плечи и головы передних. А поскольку никто и не подумал перестать курить, в куполе из тел над столом немедленно повис топор.

— Вот смотрите. Части немецких 342-й и 718-й дивизий соединилсь под Хан-Песаком и взяли Соколац, дорога на север и в Сербию закрыта. Верховный штаб был восточнее нас, но мимо не проходил, растворится в воздухе он не мог, значит, отступил на юг.

— Но на юге Сараево!

— Обошли, через Подроманию и дальше, на Горажде.

— Надо идти следом! — потребовал Принцип.

Коча отрицательно помотал головой, расправил усы и терпеливо объяснил:

— Если их преследовали, то на Романийском плато сейчас войска противника. Кроме того, связные из Сараево сообщили, что немцы расчистили дорогу на Рогатицу и могут в любой момент направить подкрепления наперерез.

— А на север?

— Там немцы преследуют Озренский отряд, мы попадем в клещи.

— На восток нельзя, на север нельзя, на западе усташи, — раздумчиво протянул Слободан, — а на юге Сараево. Получается, друже Коча, мы в западне? Значит, надо продать свои жизни подороже!

Все-таки зря компартия свои краевые комитеты преобразовала в Главные штабы. Одно дело верховное политическое руководство, и совсем другое — командование войсками. К товарищу Тито, кстати, тоже навалом претензий в военной области, это его широкие планы по контролю над рудничным районом накрылись мокрой. И поганее всего, что я даже не мог сказать «Я же предупреждал!», прото потому, что промолчал. Чего уж сейчас изображать шакала Табаки, лучше поддержу Кочу, у него, похоже, есть план.

— Вот что я предлагаю, другови…

План у Кочи имелся, предельно наглый и авантюрный — обойти Сараево с запада, через населенку, а Босну пересечь по мосту в Семизоваце или Релево. Там нас ждали меньше всего и гарнизоны по пути стояли минимальные, а если удастся проскочить равнину Сараевска поля, то при выходе на Игман противника не будет вообще.

После того, как Коча облек решение в форму приказа, участники совещания расходились оживленные, обсуждая что нужно успеть сделать до начала похода. И только Фича придержал Поповича в углу и тихо спросил:

— А если штаба на юге нет?

— Значит, соединимся с Черногорской бригадой и будем держаться в Санджаке, — отмел последние возражения Коча и подтолкнул Кляича к двери. — Давай, тебе еще комиссаров инструктировать.

А мне с командиром Черногорского батальона, бывшим горным стрелком, выпало носится по бригаде и проверять подготовку — у него был опыт действий зимой в горах, а меня назначили, поскольку русский и Сибирь. Мерзнуть очень уж не хотелось и напуганный организм буквально сам выдавал на-гора рецепты, выработанные народом в многовековой борьбе с холодом. Привычные и понятные мне, но непривычные и непонятные местным: многослойную одежду, дыхание носом (а если ртом — то обязательно с прижатым к небу языком), стельки войлочные или даже подкладки из газет, натирание рук и лица любым жиром…

Жир и сало собирали по деревням не только для рук, но и для обуви, выкупали и реквизировали одежду… Батальоны, вернее, то, что от них осталось после двух недель боев, стягивались к Висовице, но все равно набралось почти три тысячи человек, поскольку к нам примкнули и остатки других отрядов. Их пришлось готовить буквально на ходу — разъяснять задачу, скидывать лишнее снаряжение, перековывать хотя бы часть лошадей на шипы, добывать попоны…

Альбина и Живка, после укомплектования медицинского отделения, по большей части лошадьми и занимались. Сестра Арсо вообще хорошо управлялась со звериками — каждый кот, например, считал своим долгом подойти и потереться. И получить свою долю почесываний, мне оставалось только завидовать, меня-то даром что тряпками не гоняли.

После взятия Плевли наступил период благосклонности и я потихоньку развивал отношения, добиваясь их перевода в горизонтальную плоскость, но в некий момент Альбина резко переменилась и все мои поползновения отсекала. Что характерно, охладел и Арсо — но ему-то с чего? И середине января, когда только началось наступление немцев, я отловил начальника Верховного штаба и припер к стенке вопросом — а что, собственно, происходит?

Ответ меня без малого убил. Действовать в качестве командира штурмовой роты под именем Владимира Сабурова или Иоганна Вайса никак невозможно, и я не придумал ничего лучшего, чем взять в качестве псевдонима свою реальную фамилию, Мараш. Но это там, в Москве, в XXI веке всем пофиг, Мараш я, Сабуров, Ганжа, Каценелинбойген или вообще Фуфлачев, а тут в Черногории кланы. И между кланами, точно как у басков, сицилийцев или чеченцев, кровная месть.

Вот Йовановичи с Марашами и резались уже почти сто лет, оттого Арсо и Альбина от меня и шарахнулись. Рассудком они все понимали, но если тебе с детства талдычат, что Мараши — враги и злобные твари, то это неизбежно проявляется в отношениях. И хорошо хоть не ножом под ребра, а просто отстранением. Монтекки с Капулетти, иху мать, шекспировские страсти.

Хотя Аля могла и убить, стоило мне лишь заикнуться о наличии исподнего у медицинского отделения. И вовсе я не собирался проверять лично, меня вполне устроило заверение Живки, что все получили и надели мужские кальсоны, ботинки шипованы, балаклавы и варежки имеются. Но Альбина все равно не удержалась и саркастически бросила:

— Ты же русский, ты же не должен боятся холода!

Ну, ответ на это известен давно и я не замедлил:

— Русский не тот, кто холода не боится, а кто тепло одет!

И отправился расписывать роте боевую задачу — именно нам предстояло взять мосты и потом прикрыть колонну бригады со стороны аэродрома в Райловаце, где торчал целый домобранский батальон охраны.

Перед самым маршем я даже смотр провел.

Выстроил роту и бегом-бегом, чтобы на морозе не держать — кто как застегнут, наличие НЗ в виде сланины, маскнакидки, сухпай, все ли в порядке с обувью, убраны ли затворы во внутренние карманы… Да, на марше только так, нафиг надо, чтобы смазка застыла.

— Кто затвор потеряет, тот новый будет добывать в бою! Ясно?

Строй весело согласился, а я поймал себя на том, что бессознательно копирую своего армейского старшину, Казимираса Гедиминовича Урбониса. Он бы, наверное, глядя на нас порадовался. Ну и нарядов навешал, без них же как без пряников. Потому как армейского единообразия у нас не наблюдалось. По большому счету, его даже в самой уставной армии в боевых условиях не наблюдается, а мы вообще партизаны. Что не дает нам индульгенции на расхлябанность и легкомыслие.

— Ну что, — я стряхнул льдинки с бровей, — к маршу готовы?

— Готовы! — загомонила рота.

— Молодцы, все девойки ваши!

В строю хохотнули, только из медицинского отделения раздался глумливый голос Альбины:

— А зачем нам девойки? Нам девойки не нужны, мы сами девойки.

— Ну, вам момци, — пробасил Бранко, вызвав общий ржач.

Это хорошо, что ребята смеются, мораль на высоте, мы сейчас горы свернем…

Коча махнул рукой и бригада двинулась из Кремеша вниз, к долине Босны, по нашим следам. Брать мост решили в Семизоваце — и от Сараева немного дальше, и охраняли его, по данным разведки всего человек двадцать домобранов и дюжина жандармов.

Но мы не учли, что в такую холодрыгу они предпочтут сидеть в теплой казарме, а не торчать на морозе и ветру над рекой — мост не охранялся вообще. И пока мы разоружали местный «гарнизон», разыскивали грузовики и занимали железнодорожную станцию, случилась вторая неучтенка.

Только мы расставили у моста патрули, как со стороны Сараево показался поезд. Бранко тут же скомандовал пулеметчикам занять позиции по сторонам дороги, но к мосту, наперерез железке, уже подходил первый батальон бригады…

— Марко, шаховницу сюда! — крикнул я названному братцу, указывая на хорватский флаг над павильоном.

Парень метнулся мухой и когда поезд остановился, на перроне стоял небольшой строй из десяти человек в черном под знаменем Независимого государства. Только два пассажира сошли в Семизоваце, поезд гуднул и под печальным взглядом местного железнодорожного служителя, которому в спину упирался автомат одного из бойцов, отправился дальше, в сторону Зеницы.

— Что за поезд? — тряхнул я управника станице.

— По расписанию, — флегматично пожал плечами путеец, — позвольте мне уйти, холодно очень?

Все это с изумлением наблюдал появившийся к развязке Коча, и мне оставалось только передать станцию и мост под охрану арьергарду бригады вместе с шаховницей.

— Зачем? — только и спросил Коча.

Вместо ответа я ткнул в расписание на стене:

— Через час будет еще один поезд. Встретить, будто мы хорваты. Сейчас ребята притащат кокарды и прочее, что мы у домобранов реквизировали, не отличить будет.

Коча кивнул и задал следующий вопрос:

— А с грузовиками что?

— Лука! Что у тебя?

— Изъяли пять машин, три завели, две отогревают!

— Отлично, — повеселел командант. — Забирай минометы и дуйте в Бойник.

Прихватили мы и несколько больших кусков брезента, чтобы укрыться в кузове, но все равно, когда вылезали из машин через шесть километров, могли сойти хоть за домобранов, хоть за итальянцев, хоть за армию микадо. Вся одежда, сверху донизу, покрылась инеем и мы больше походили на снеговиков, чем на партизан.

Но маскироваться не потребовалось — охрана и тут предпочла выполнять свой долг в тепле. Мы бы тоже, но мост надо заблокировать часа на три, а лучше на четыре, пока мимо него не пройдет вся бригада. А на том берегу тот самый аэродром и тот самый батальон охраны, и до Сараево всего километров десять, подкинуть подкрепление — дело получаса.

Одно счастье, что мост узкий, заблокировали его парой грузовиков, по бокам поставили шесть пулеметов и пару минометов, заняли ближайшие дома, заодно повинтив домобранов, и организовали смены расчетов — пятнадцать минут на морозе, полчаса в доме. Так нас и врасплох не захватят, и ребята будут готовы к бою.

Бригада догнала нас через час и мимо нескончаемым потоком полились роты и батальоны, над которыми дрожал пар от дыхания…

Коча и Фича ездили верхом вдоль колонны и каждый раз останавливались на минуту-другую у нас, погреться.

— Пока все удачно, никто не всполошился, — Попович отломил воротник, примерзший к шубаре, снял шапку и принялся счищать сосульки с одежды.

— Второй поезд пропустили?

— Да, все тихо прошло.

Никто не ожидал такого безумия — марш бригады среди белого дня, почти через пригороды Сараева! Вот же Коча, сюрреалист чертов! Да-да, он мало того, что в Испании воевал, так еще и в Париже с сюрреалистами тусил, с Жаном Кокто дружил, стихи писал и однажды, как рассказал мне всезнающий Лука, чуть не набил морду Сальвадору Дали. И на тебе — командант партизанской бригады!

Первая Пролетарская, по его расчетам, должна пройти мимо моста за час, учитывая длину вьючного обоза. Так оно и вышло, но мы оставались на месте вдвое дольше.

— Грузовики едут, — приподнялся на локте Бранко.

— Наши, арьергард из Семизоваца отходит, — поерзал и подрыгал ногами от холода приставленный к пулемету вторым номером Лука.

— А если нет? Давай-ка развернем пулемет, и беги в дом, чтобы тоже подготовились.

Обошлось и в этот раз, одновременно с арьергардом прискакал связной — бригада прошла между Илиджей и Хаджичами и втягивается в горный массив. Значит, пора и нам, на грузовиках мы их догоним минут через пятнадцать, жаль, что машины и тяжелые минометы придется там бросить, зря таскали…

Ладно, новые добудем.

— А давай по аэродрому врежем? — Марко показал рукой в сторону Райловаца.

— Далековато, километра полтора, впустую отстреляемся, — засомневался Бранко.

— Погоди, — меня эта идея захватила и я напряженно соображал, как бы ущипнуть домобранов побольнее. — Значит, так, те противопехотки и противотанковые, что у нас есть — все заложить на съезд с моста.

— А если кто через мост пойдет?

— В такую погоду свои дома сидят, телевизор смотрют. Только чужие шастают, — выдал я в раздумьях.

— Что смотрят? — вытаращились Марко и Лука.

— Фигню всякую, не мешайте… Так, там выше по течению излучина, от нее до аэродрома от силы восемьсот метров.

Там мы и сгрузили минометы и бойцы под командой Бранко установили их, разложив рядом ящики с оперенными минами. Марко обезьяной взобрался на дерево и выудил согретый за пазухой бинокль.

С его корректировкой аэродром мы накрыли третьим залпом, после чего бегло высадили оставшийся боекомплект. Куда уж попали, бог весть, но в двух местах встали густые черные столбы дыма. А мы запрыгнули в грузовики и умчались навстречу югу и солнцу.

Холодному югу и злому солнцу — каждый луч выбивал из глаз слезу и она застывала в уголках, мешая закрывать веки. Мерзли руки и ноги, мерзла рожа и потому счастьем показалось бросить продуваемые насквозь кузова и двигаться на своих двоих, разогреваясь на ходу и догоняя бригаду по широкому следу.

Идти по утоптанной сотнями ног дороге куда легче, чем тропить целину и вскоре мы настигли наше медицинское отделение и наших вьючных лошадей. Впереди, в полукилометре, маячил хвост колонны.

Вскоре и без того низкое зимнее светило, весь день бившее по глазам, рухнуло за горы и настала тьма, которую едва рассеивали дрожащие в морозном мареве звезды. Даже воровского солнышка нам не выпало, новолуние.

В этом мраке мы добрались до замерзшего ручья, до широкой полосы льда, избитой подковами и шипованными ботинками. И вот тут я дал маху — нет бы отойти в сторонку и переправляться там, но уж очень хотелось поскорей догнать своих…

Лед проломился под второй вьючной лошадью.

Я даже не успел ничего понять, как вытаскивать животное метнулась Альбина и… и сама провалилась в воду.

— Назад!!! — заорал я что было сил. — Быстро назад!!!

— Лошадь тонет! — истерически закричала Аля.

— Плевать! — я кинулся к полынье, пытаясь ухватить строптивицу за шиворот, но кромка льда хрустнула еще раз…

Мать моя женщина!!!

Ошпарило, как кипятком — куда хуже, чем при моем тогдашнем купании в Дунае!

Хотел было выпрыгнуть, но Аля все возилась с лошадью…

— Вьюк! Вьюк разгружай! Бога душу мать!!! Бранко, Марко, что стоите, рубите слеги, дрова, костер, быстро!

Вместе с угодившим в ручей коноводом мы втроем, содрогаясь в убийственно ледяной воде, раскрыли вьюк и перекидали содержимое на берег. Попытка поднять лошадь не удалась — животное обессилело и, похоже, нахлебалось воды, но Альбина все пыталась вытащить ее за уздечку.

— Утонешь — домой не приходи! — проревел я ей прямо в ухо и, пользуясь мгновенным замешательством, вышвырнул на землю, в руки Бранко.

— Лошадка… — только и вякнула Аля.

Ежик, глядь!

— Не разгорается! — Марко чиркал спичками над несколькими поленцами.

— Бензин!!! — скакал я, пытаясь хоть как-то побороть смертельный холод, поднимавшийся от мокрых ног вверх.

Но в криках, в слезах, в матюках все понемногу заработало как надо — в яме разожгли костер, Живка примчалась со флягой спирта, ребята переправили остаток роты выше и ниже полыньи, а Марко метнулся к ушедшим вперед и вернул лошадь с вьюком запасной одежды.

Мы с коноводом стремительно, насколько это возможно закоченевшими руками, скинули мокрую одежду и принялись растирать ноги спиртом, а вот Альбина отказалась наотрез.

— Раздевайся!!! — зарычал я.

— Нет! Тут мужчины!

Вот только остатков сурового черногорского воспитания нам и не хватало.

— Молчать!!! — не выдержал я. — Это приказ!!! Чего они там не видели??? Еще не хватает, чтоб больничарка обморозилась, позору-то будет!

Не знаю, что подействовало больше, мои крики или притащенное кем-то одеяло, но Альбину удалось раздеть, растереть и переодеть в сухое.

В яме весело горел здоровенный костер и мы стояли почти вплотную к огню, не опасаясь, что он может прожечь одежду и чувствовали, как стылая смерть отходит все дальше.

— Спасибо, — неожиданно ткнулась мне в плечо Альбина и тихонько заплакала.

Глава 3

Остаться должен только один

К жилью мы вышли к восьми утра.

Позади остался обледенелый подъем в горы и нереальная картина — ночь, темнота, адский холод, пар от людей и лошадей, костры, избитая сотнями ног и копыт тропа… Воздух, вымороженный до полной прозрачности, создавал иллюзию близости слабеньких огней Илиджи, Райловаца и Сараево, дрожавших в десяти километрах. И прошли мы совсем рядом с памятными мне по первой Боснии олимпийской горнолыжной трассой и трамплином. Вот лет через сорок их тут и построят. Или не построят, смотря сколько я нахреновертить успею.

Уж не знаю как там Александр Васильевич, но мы со своим «переходом Суворова через Альпы» справились. Никто больше даже в воду не сверзился, это только нам так повезло, чему свидетельством шорох и скрип заледеневшей одежды. Той, в которой мы в ручье фигуряли — скинуть-то ее при переодевании скинули, но тут же и бросили, не до нее было, а когда спохватились, ткань задубела. Примерно как у Доцента с компанией в «Джентльменах удачи», только вместо цемента лед. Стоящую колом одежку прицепили ко вьюкам и рюкзакам, вот она и громыхала при каждом шаге, пока влага не вымерзла.

Большой затык случился только один раз, на крутом подъеме, покрытом льдом. Черногорцы первого батальона со своим командиром-горнострелком взобрались наверх, скинули веревки, пока застрявшие внизу рубили лед топорами и любым подходящим инструментом, разгружали вьючных лошадей и волокли снарягу вверх на своих двоих. А потом еще и втаскивали лошадей. Коча, командиры и комиссары метались вдоль колонны и следили, чтобы никто не устроился отдыхать в снегу — сядешь, пригреешься, задремлешь и конец тебе, замерз насмерть.

Очень помогли шипы, кошки и несколько ледорубов, потом штаб приказал двигаться перекатом — через два часа марша головной батальон уступает место следующему в колонне и встает на отдых. Разжигает костры за перепадами высот, чтобы из долины не сильно видели, обогревается у них стоя (Не садиться! Замерзнешь!). Когда бригада проходит мимо, отдохнувший батальон присоединяется, но уже замыкающим. Так понемногу и шли, и грелись — все, кроме нас, мы безвылазно прикрывали хвост.

И в дома деревеньки Велико Поле ввалились на рассвете как деды-морозы, в снегу, заледеневшие сверху донизу. Десять часов непрерывного марша в прикрытии без отдыха измотали роту, даже некого было послать связным в батальон перед нами и я приказал остановиться хотя бы на час. Дальше все крутилось само — выставили сменяемые каждые пятнадцать минут посты, повесили одежду греться у очагов, кое-кого в тепле мгновенно вырубило.

— Сколько же вас еще? — спросили два бородатых мужика, постарше и помоложе.

— Все кончились, яране, мы последние.

Старший недоверчиво хмыкнул, второй пустился рассказывать о пережитом, видимо, не нам первым:

— Сидим мы, значит, вечеряем, вдруг — люди! Человек двадцать! С оружием! Командир наш…

— Какой командир?

— Да потпоручник, — брякнул второй, не обращая внимания на нахмуренные брови старшего.

— А вы что, четники?

— Бывшие, — прогудел первый в бороду.

— Это как?

— Да так, — влез младший, не удержав язык, — потпоручник приказал ваших разоружить, да кто же знал, что следом целый батальон идет, а за ним другой и третий!

— И что?

— Так нас и разоружили! — меленько захихикал второй.

— Были мы с винтовками, были четниками, — степенно объяснил первый. — А как винтовки отобрали, так перестали быть.

— А если вам снова винтовки дать?

Старший поперхнулся и поспешил уйти от опасной темы:

— А ты что такой любопытный, дечко?

— Так я командир ударной роты, мне обстановку знать надо.

— Врешь! Не бывает таких молодых командиров!

Ну, медаль за Плевлю я показывать не стал, да и нет пока такой медали, пояснил бывшим, что в новые времена всегда молодежь вверх идет. А я вообще вундеркинд, год за два, а если с переносом, то и за три.

Послушать про наши подвиги из первых уст приперлось еще несколько экс-четников, но больше по-крестьянски завидовали полученным с «городских» ништякам. Постарался вправить им мозги сколько можно — не время сейчас между собой собачится. Вот выгоним оккупантов, тогда и разберемся. А сейчас каждая наша ссора на радость врагу.

Слушали, кивали, скрипели мозгами, внешне соглашались, но кое-кто не поверил.

Едва от Велика Поля отошли, едва стало ясно, что за нами никого больше нет, нашлись два дурачка нам в спину стрелять. Ну реально дурачки — и промазали, и куда они вдвоем против роты? Ребята мои молодцы, при первом же выстреле попадали в снег, а после второго Небош ответил и заработал еще две зарубки на приклад.

До точки сбора, Трново, к штабу Калиновичского отряда, дотопали к вечеру. Местные партизаны уже нагляделись на бойцов Первой бригады, но, невзирая на холодрыгу, все равно вылезли встретить ударную роту. Ну и мы не могли ударить в грязь лицом, прошли с форсом, на площадь, где нас дожидался Коча:

— Друже команданте бригады! Ударная рота марш закончила. Отставших, пропавших и обмороженных нет. Утраченного снаряжения нет.

— Молодцы, до утра отдыхайте, с утра в штаб.

— Есть!

Я повернулся к своим: рожи с мороза красные, глаза веселые, еще бы, поход окончен, впереди тепло и еда.

— Слыхали? Вы молодцы!

— Все девойки наши? — не преминула поддеть Альбина.

Чтобы нам дали отдохнуть, так хрен. Прошли? Прекрасно. Переночевали? Отлично. Согрелись? Очень хорошо, вот вам новая задача. От самого Верховного штаба.

— Нашелся штаб?

— Нашелся, ближе к границе с Черногорией, в Фоче. И роту твою туда требует.

И опять нам бить ноги — война, тем более маневренная, тем более партизанская, это не пиф-паф-пиу-пиу, это марши, марши, марши… Добрались до Фочи только для того, чтобы поздоровкаться с Иво, Леко и Милованом и получить приказ идти в Горажде, четников разоружать. Нормальный такой приказ, письменный, только удивительно, что в нем ни одного слова о расстрелах. Только рано я порадовался, на словах прямо сказали не церемониться и огонь открывать на поражение при малейшем сомнении.

— Может, не надо так резко? Разоружим и все, большинство ведь простые крестьяне…

— Эти твои простые крестьяне уже успели несколько сотен бошняков убить, села мусульманские жгли и грабили. На-ко вот, ознакомься, — Милован порылся в полевой сумке и сунул мне свернутый вчетверо листок с потрепанными краями.

Так… Командование четницких отрядов, Горский штаб, 20 декабря… Командующему в Черногории и Санджаке… наш любимый король борется за свободу нашего народа… наши союзники Америка, Англия, Россия, Китай и другие демократические силы… Ладно, это бла-бла-бла, переходим к содержательной части.

Создать великую Югославию и в ней великую Сербию, этнически чистую в границах Сербии, Черногории, Боснии-Герцеговины, Срема, Баната и Бачки… а ничего так, губа не дура… Очистка территории государства от всех национальных меньшинств и ненациональных элементов… ого! Интересно, какими методами? Ага, вот: очистить Санджак от мусульманского и Боснию от мусульманского и хорватского населения… То есть как минимум депортации. А, нет… в части расстрелов мусульман и арнаутов… Никаких минимумов.

А, ну как же без этого: «не может быть никакого сотрудничества с коммунистическими партизанами, потому что они борются против династии и за осуществление социальной революции, а мы солдаты и борцы за Короля, Отечество и свободный народ». Подпись — Дража Михайлович.

Твою же ж мать… Все, как под копирку. Национально однородная, два поцелуя королю в задницу и геноцид. Или это во мне XXI век говорит, хоть немножечко, но более гуманный? Ну, в котором, конечно, соседей еще массово режут, но это уже ай-ай-ай, а не обычное дело.

— Лихо закручено, Союзники России, но против коммунистов, за свободу и демократию, но с этническими чистками, — вернул я отпечатанную на машинке страничку. — А это не может быть лажей, фальшивкой?

И сам спохватился, Тито же писал про «решительно избавляться», чем Дража-то лучше? Да и Милован добавил:

— Эта инструкция есть почти у каждого командира или команданта четников. Даже если это шарена лажа, даже если ее написал не Михайлович, а кто-то из четницких воевод, они ей следуют.

Ну да, по делам их узнаете их.

Честно говоря, идти никуда не хотелось. Пять дней на морозе, а тут, в штабе, тепло, светло и сухо, хрен бы с ними, с четниками, подождут недельку. Но у штаба, как обычно, великие планы — разоружить Первый, Второй и Третий ударный отряды четников, а также Златарский, Рогатицкий, Вышеградский, Чайничский отряды. Ага, остаться должен только один, все чужие отряды в округе ликвидировать, так что мотаться нам по этим долинам и взгорьям как минимум до марта. Хорошо хоть Калиновичский и Фочанский отряды уже разоружены и распущены.

Прикинул объем задачи и пришел к неутешительному выводу — сдохнем.

И вцепился в штабных.

— Это ж три недели сплошных маршей километров по сорок-пятьдесят каждый день! Давайте машины, без них не выдюжим.

Грузовиков под такую масштабную задачу у штаба, разумеется, не нашлось.

— Может, лошадей наберем?

— Не, вы нас в пролетарскую бригаду запихнули, а верхом ездить умение совсем не пролетарское.

— Попридержи язык, Владо, — шикнул Иво. — Давай расчеты, передам Арсо, пусть он решит.

Ладно, тут попроще — военное образование все-таки, понимает человек, что в таком темпе к марту никакой роты не будет. Но согласился штаб только из соображений скрытности:

— А как вы хотите? Мы пока подойдем, нас засекут и успеют выстроить оборону. Или разбегутся и попрячутся. А на машинах мы вжух и на месте!

И понеслось.

Боевая работа — довольно унылое занятие, что бы там не показывали в фильмах. Идешь, в лучшем случае едешь, лежишь, снова идешь, окружаешь, изредка пальнешь раз-другой…

Выбрасывали нас километрах в пяти от места, дальше вперед уходила разведка, подтягивались взвода, по сигналу снимали часовых, если они вообще были и броском к очередному «горскому штабу». Дальше по обстановке — или командиры сами своих строили и приказывали сдать оружие, или приходилось отлавливать.

Поначалу шло тихо, то ли мы все хорошо делали, то ли четники плохо, но даже стрельбы особо не случилось — так, нескольких активных придурков грохнули, как в Верхе Поле.

За нами приезжала комиссия, занималась она созданием органов власти, народно-освободительных комитетов, и следствием. Тех, кто виновен в убийствах и грабежах, винтила особая команда, она же и приговоры исполняла — я сразу и наотрез от такой чести отказался, как бы не остервенеть от своей же крови. Немцев бить надо, немцев!

И при каждой возможности старался непричастных отмазать, если их сгоряча замели. Мои посмеивались поначалу, а потом к нам все больше и больше народу приходило — кто просто оружие сдать, а кто и в партизаны вступить.

Так что «сны за спасение» мне чуть ли не каждую ночь показывали. Например, баню мою на даче, построенную почти целиком собственными руками, бревнышко к бревнышку, кирпичик к кирпичику. Сны это круто, только прежняя фишка никуда не делась — деталей сколько угодно, вплоть до запаха березовых или дубовых веников, от настоящей жизни в XXI веке и не отличить — но стоит только потянуться включить ноут или за книгой, мгновенно выбрасывает в явь. Хрен там инфу, заблокирован сервис. А то бы я тут такого начудил!

Новости узнавали между выездами — немцы свернули наступление, причем озренский партизанский отряд отступил в полном порядке, часть тамошних четников перешла к партизанами и все вместе действует вокруг Жепче. Вторая пролетарская взяла Чайниче, расширив территорию «Фочанской республики». Итальянцы так и не сподобились поддержать немцев, не их погодка — холода градусов до двадцати пяти держались до середины февраля, потом полегчало.

Двадцать шесть Объединенных Наций подписали свою Декларацию, строго по принципу «куда конь с телегой, туда и рак с клешней». И если с «Большой четверкой» или британскими доминионами вопросов нет, то компашку разношерстных правительств в изгнании и прочих Гондурасов нагнали чисто для массовки.

Японцам упал в руки Сингапур. Ну как упал, обе стороны исчерпали ресурсы до донышка и выдохлись, но англичане успели капитулировать до того, как японцы решили отвести войска.

В России… в СССР наступление под Москвой тоже остановилось. В сводках Совинформбюро снова туман, фронт стоит, конфигурация неясна, Калинин наш, Ржев и Вязьма у немцев. Одно радует — не рискнули немцы 342-ю дивизию на восток отправить, слишком крепко мы им задницу прижгли.

Тем более, у них сейчас новая игрушка появилась — Роммель остановил англичан у Эль-Агейлы и, насколько я знаю, вскоре погонит к Эль-Аламейну. Косвенно это подтверждает и усиление охраны железнодорожных путей — из Германии снабжение идет через югославские порты. И там, у мостов и тоннелей, стоят блокпосты Русской Охранной Группы, в которую и я мог бы загреметь, не выскочив так удачно из кадетского корпуса в Бела Цркве.

А мы затеяли строить баню. После очередного выезда я вдруг осознал, что если и дальше мыться методом сухого отколупывания, то до вшей рукой подать. Горячей воды в Фоче на всех точно не хватит, а плескаться зимой в ледяной купели — слуга покорный, мне на весь организм всего одну простату выдали. Да и сон тот очень кстати пришелся: нашли бесхозный амбарчик, утеплили, сложили каменку, ничего выдающегося.

Зато мой комсостав сразу «русский хамам» оценил, стоило их разок через парилку прогнать. Правда, следом за мной в снег прыгать не стали, поостереглись. Но в целом проект признали удачным, да и одежду там выжаривать можно, так что составили график и гоняли бойцов за дровами, водой и паром. Даже девиц наших сподобили, хотя они поначалу наотрез отказывались. Но я научил париться Марко и подсказал ему как-нибудь ночью прихватить с собой Живку. Ну дальше она научила Альбину и остальных.

И очень вовремя — есть уже в отрядах вспышки тифа. Но каково подсознание, а? Напрямую информацию во сне запрашивать нельзя, а вот косвенно подкидывет, то про марш в мороз, то про баню…

А времени как следует обдумать, почему так, не хватает — только я привалился к бревнам предбанничка в мечтах о пиве, как снова дернули под светлы очи Верховного штаба. На этот раз, правда, в лице главного партизанского врача Исидора Папо. Он, наверное, час пытал меня о русской бане, записывал, очень заинтересовался армейскими вошебойками, потом назначил вторую встречу, на которую собрался вызвать еще пару интересантов. Похоже, наш санитарно-гигиенический почин уйдет в массы.

Вышел от Папо — угодил в руки Арсо, а у него идея-фикс обучать командиров. Тем более, по сведениям из Хорватии, тамошний Главный штаб устроил в Кордуне курс для офицеров. Всего месяц, но ведь первый, обскакли Верховный штаб! Вот Йованович и тряс меня, как бы в Фоче устроить школу, пользуясь нашими наработками из Ужице.

— И швец, и жнец, и на дуде игрец, — отбивался я от начальника штаба. — У меня рота и ежедневные операции, Папо вот тоже припахать хочет, куда мне еще школу?

Но ответ я получил ожидаемый — «надо, товарищ!» и «никто, кроме нас».

Ага, это у коммунистов пулемет снова застрочит, даже без патронов. А я беспартийный, не надо меня идеологией грузить.

Кстати, об идеологии, вырвался от Йовановича и чуть не налетел на Верховного команданта товарища Тито под ручку с главным идеологом партии Моше Пияде. Иосип Францевич прищурился на меня недобро, а Пияде даже не обратил внимания, продолжал втолковывать что-то про комитеты.

Он из немногих «ровесников» Тито — лет пятьдесят, усы-щеточка, очочки круглые. И росточку невеликого, у Тито где-то метр семьдесят, так Моша на полголовы ниже, а Иво он вообще по плечо. Шнобель острый, глазки хитрые — я его «крысиком» окрестил, особенно после того, как Бранко мне в порыве откровенности кое-что рассказал.

Коммунисты ребята принципиальные, порой до превращения в свою полную противоположность, как их доктрина и учит. Вот упертый марксист Пияде, сидючи лет в югославской тюрьме, ничего лучшего не придумал, как подписать от имени КПЮ соглашение о сотрудничестве… с усташами. Ну а что — коммунисты против королевской власти и сербской гегемонии, так и усташи тоже, чем не союзник? Бранко прям выплевывал слова, когда рассказывал, да и я тоже офигел, надо же все-таки хоть какую-то острастку иметь! Понятное дело, что тогда, лет тринадцать назад, усташи еще геноцидом отличиться не успели, но доктрина-то у них с тех пор ни хрена не изменилась, откровенные ведь нацики!

Но умный, не отнять, настоящая еврейская голова, Лука вообще ему в рот смотрит. Сейчас вот Пияде сообразил, что военных инструкций и директив Верховный штаб наплодил изрядно, а вот насчет организации невоенной жизни высказаться не удосужился. И по слухам пишет «Задачи и устройство народно-освободительных комитетов», а также наставление по их работе, включая судебную практику.

Но это все теория, а нам четников разоружать надо, конвейер, ети его.

С ним мы и влетели, на шестом или седьмом выезде, в Чадовине под Рогатицей.

После выгрузки из машин два взвода шли пехом по снегу, я очередной раз матерился, вспоминая о лыжах, спускаясь с некругого склона. Красное морозное солнце играло с нами, скрываясь за пепельными облаками и такие же пепельные дымки тянулись вверх из труб.

В этот раз мы решили действовать вечером и остановились примерно в километре, проползли вперед с командирами, чтобы получше разглядеть деревню.

Вокруг домов и построек чернели на снегу сады, сливовые или яблоневые, порой скрежетал ворот колодца, в двух или трех местах тюкали топоры — хозяева кололи дрова. В ближней к нам загон на самом краю деревни намело сугробов и я вздрогнул, когда один из них зашевелился.

Засада?

— Ну-ка, у тебя глаза острее, — передал бинокль Марко.

Да, биноклей на всю роту у нас целых два, и это роскошно, в других и ни одного бывает.

Марко вгляделся и хихикнул:

— Овцы.

И точно — белоснежные овцы.

Дождавшись заката, мы осторожно двинулись вперед по тропинке, вдоль которой тут и там торчали плетни, и вскоре уже входили в крайний дом.

— Добро вече! — поздоровался Бранко, которому я отдал инициативу разговора. — Есть в деревне кто?

— Бог весть. Мы по домам сидим, — сдержанно ответил хозяин, настороженно пересчитав нас глазами, — подворье большое, дел много, иной раз по неделе не выходим.

Ага, не шалим, никого не трогаем, мирно починяем примус. Так я и поверил.

— Командант в деревне?

— Какой еще командант? Мало нам начальников…

— Стари, не юли. Кто командует четниками?

— А, четниками… Майоры, наверно, да полковники…

— Штаб где?

— А то сам не знаешь. Найдешь лучший дом в деревне, на каменном фундаменте, там и штаб.

Быстро обыскав подворье и не найдя ни спрятавшихся мужчин, ни оружия, осторожно двинулись дальше. Ни патрулей, ни молодежи не встретили — только женщины и старики время от времени попадались во дворах, но сразу уходили либо в дома, либо в свои занятия, нарочито не обращая на нас внимания. Разве что две тетки зыркнули неприязненно вслед.

— А ну стой! — вполголоса скомандовал Марко, сигая через плетень.

За ним прыгнули еще двое и вот они уже поймали и подтащили к ограде тщедушного деда:

— Чего прятался?

— Не прятался, ей-богу, не прятался! — вздрогнул и побледнел крестьянин. — Чего мне прятаться?

— Ну, раз так, идем с нами, — свел брови над переносицей Бранко.

То ли от этих бровей, то ли от нашего грозного вида, ноги у старика почти подогнулись, глаза его забегали и через секунду налились слезами. А может, оттого, что Бранко не стал слушать его просьбы отпустить, а потащил за собой.

— Вон, где окна горят, там штаб, — показал дед пальцем, вывернулся из рук бойца и затрусил за угол.

Мы разошлись по сторонам улочки, напряженно прислушиваясь к звукам из домов.

— Оружие наизготовку, — шепнула мне чуйка и я повторил ее шепот остальным.

Словно услышав это, нам ответил пулемет.

— В укрытие! — гаркнул я, выстрелив в направлении вспышек и рухнул в сугроб.

На соседней улочке Глиша крикнул «Вперед!», раздался дробный топот, звяканье и хлопки плохо пригнанной амуниции по спинам. Ничего, выберемся, они у меня попрыгают.

Скрипнула одна дверь, другая, в домах заполошно гасили свет, а мы прорвались к штабу.

— Здесь ударная рота! Сдавайтесь! — крикнул Бранко.

— Четники не сдаются! — ответил ему хриплый голос из дома. — Смерть коммунистам!

Загрохотал пулемет Глиши, ему ответил другой, потом в дело включились еще два наших… Небош, устраиваясь в канаве, спокойно выбирал цель.

Я оглянулся на Марко — он сжимал беретту и смотрел, как бы рвануться вперед, пришлось показать ему кулак, чтобы без команды не высовывался. Справа затрещал плетень и мы дали залп не целясь — в той стороне раздались ругань, стоны и предсмертные хрипы.

Над головами просвистела очередь, но захлебнулась после точного выстрела Небоша. Но хуже, что пальба началась и за спинами — похоже, нас брали в клещи.

— Бранко, выбей ворота! Оттуда нас не видно, проскочим! Гранатометчики, готовьте тромблоны!

Справа выронил «бреду» и ткнулся носом в сугроб боец, снег под ним порозовел и напитался красным. Я бросил винтовку, перекатился к пулемету и ужом проскользнул под стену, от которой просматривался переулок. Высадил туда очередь от вольного и не ошибся — матерные крики сменились топотом убегающих ног.

Пока треть наших прикрывала тыл, Бранко сумел выбить ворота и мы выскочили прямо к штабу, обрушив шквал огня на окна. Свет в штабе погас, несколько человек пытались выбраться через заднее крыльцо, но нарвались на очередь Глиши, и удрали только двое.

Четники бешено давили со стороны околицы и рвались к штабу, но попадали между нами и группой Глиши или прямо под пулеметы, но и у нас уже были убитые.

— Эй, покойнички, сдавайтесь! Последний раз предлагаю!

— Да здравствует король! — проорали из дома. — Зубами рвать буду!

— Если останутся, — мрачно ответил я. — Гранатометчики, огонь!

Бахнули тромблоны, в доме одна за другой взорвались три или четыре гранаты. Марко с еще двумя парнями метнулся прямо под стены и закинул внутрь несколько «итальянок»…

Пулемет заткнулся.

Услышав это, откатились и четники, напиравшие от околицы.

Выставив вперед стволы, мы вошли в пороховую и дымную черноту замолчавшего дома. Бранко подсветил фонариком — по всему залитому кровью полу лежали несколько бородачей. Перешагивая через трупы, мы добрались до двери в хозяйскую комнату и услышали сдавленные рыдания — семья спряталась под кроватью и уцелела чудом.

Бой кончился.

Всю ночь мы прочесывали деревню, собирали убитых, свозили оружие, но до утра больше никто не стрелял. Чету можно считать уничтоженной — сорок четников убито, восемьдесят два разоружено, еще несколько десятков, судя по следам, удрали в сторону Рогатицы. А мы заплатили за самоуверенность смертью пятерых товарищей — расслабились, решили, что справимся и двумя взводами.

Утром, навьюченные оружием, еле дошли до грузовиков и отправились в Фочу. Лука, видя мое состояние, попытался отвлечь и рассказывал об истории края. Я слушал вполуха, только удивился, что тут сохранились построенные еще при римлянах мосты.

Так и доехали, а в Фоче меня по сложившемуся обыкновению сразу же вызвали в штаб.

— Тут такое дело, — пряча глаза начал Арсо. — В соответствии с директивой об отказе от фронтальных действий штурм городов не предвидится, решено роту расформировать.

Я только раскрыл рот, чтобы протестовать, как следом в комнатку начальника штаба вошел знакомый еще по Крупани командир охранников:

— Сдайте оружие.

— С чего вдруг? — обалдел я.

— Вы арестованы и завтра предстанете перед трибуналом.

Историческая справка №1

Зимой 1941–1942 годов на партизан обрушился очередной удар немцев — состоялось так называемое «Второе вражеское наступление» или «Операция Восточная Хорватия» (на тот момент вся Босния-Герцеговина входила в «Независимое государство Хорватия».

После «Первого вражеского наступления» в ноябре-декабре 1941 и ликвидации Ужицкой республики, партизанские силы отступили в Санджак на границу с Черногорией и в Восточную Боснию. В Сербии остались Валевский, Мачванский, частично Посавский, Космайский и Шумадийский отряды, а также более мелкие группы.

Первоначально партизанам удалось занять оставленный итальянцами Новы Варош и приступить к реорганизации своих сил из отрядов в батальоны, однако неудачный штурм Плевли и неподготовленная акция по захвату Сеницы привели к большим потерям, деморализации и практически развалу народно-освободительного движения в Санджаке и Черногории. Немало тому способствовали и левацкие закидоны коммунистов, начавших выискивать «предателей, колеблющихся и коллаборационистов». К этому добавились перешедшие в стадию гражданской войны отношения с четниками Дражи Михайловича, проведшего в ноябре первые переговоры с немцами.

В Восточной Боснии северней Сараево сконцентрировались новосформированная 1-я Пролетарская бригада, Романийский, Бирчанский и Озренский отряды. Несмотря на то, что по опыту боев в Сербии партизанским частям была поставлена задача уклоняться от фронтальных столкновений с противником, маневрировать и наносить «жалящие» удары, одновременно Верховный штаб планировал занять рудный район Вареш-Бреза-Зеница, усилить отряды за счет рабочих и горняков и вернуться в Сербию.

В свою очередь, немецкое командование планировало уничтожить партизан в Восточной Боснии, дабы обезопасить добычу руды, необходимой для военной промышленности Рейха. К операции привлекали 718-ю и 342-ю пехотные дивизии Вермахта, а также домобранские части, танки и авиацию.

Наступление началось 14–15 января, в условиях сильного мороза и глубокого снега. Дополнительно действия партизан осложнял находившийся в том же районе т. н. «Романийский корпус» четников общей численностью около 2000 человек, включавший на тот момент Сараевскую, Рогатицкую, Романийскую и Калиновикскую «бригады». Четники предпочитали от столкновений с немцами уклоняться и отходить.

Партизаны пытались остановить немцев, но безуспешно, вермахт занимал крупные поселения, в итоге сложилась ситуация, когда оккупанты и коллаборационисты контролировали города и дороги, а партизаны — сельскую местность, труднодоступную из-за рельефа и погодных условий.

Рассекающие удары немцев нарушили связь между партизанскими частями, Верховный штаб ушел на юг, в итальянскую зону оккупации и практически не имел возможности управлять частями до конца января.

1-я Пролетарская бригада оказалась в отрыве от остальных партизанских частей между наступающими немцами и гарнизоном Сараево. Для выхода из кольца был предпринят ночной Игманский марш, прошедший в горных условиях при сильных морозах.

К концу месяца партизанские части собрались вокруг города Фоча, ставшего на три месяца центром движения (т. н. «Фочанская республика»). Там ВШ начал работу по консолидации сил и также выпустил «Фочанские прописи», первые инструкции по организации жизни в освобожденных районах.

Не в последнюю очередь из-за медлительности итальянского командования, не сумевшего вовремя захлопнуть ловушку, немцам не удалось уничтожить партизан. Тем не менее, Вермахт восстановил контроль над горнорудным районом, а хорваты укрепили усташские гарнизоны. Одновременно, в конце января-начале февраля, происходило отступления партизан из Санджака, где также в результате успешного марш-маневра народно-освободительные силы вышли из-под удара и прорвались в район села Камена Гора.

Штаб в Санджаке (в первую очередь Милован Джилас) решил избавиться от «балласта» в виде колеблющихся и больных бойцов. Часть из них пробиралась в Фочу самостоятельно, многие погибли или попали в руки неприятеля. Верховный штаб уже через неделю осудил решение Джиласа.

Основные отличия в мире «Юнака»:

— успешно взята Плевля;

— сформированы не одна, а две Пролетарские бригады;

— сохранен очаг движения в Черногории и Санджаке;

— Джилас и командиры-«леваки» не успели накуролесить;

— в силу более «вязкого» и упорного сопротивления партизан отложена переброска 342-й дивизии на восточный фронт, где она действовала с марта под Ржевом, в районе Сапегино-Петушки-Палатки.

Глава 4

На рывок

И снова арестантская в бывшем полицейском участке, только рангом повыше — одиночка, не общая, с железной кроватью и железным столиком. Разве что надписи на стенах те же самые — «Чтоб вы сдохли, фараоны!», «Жандармы — сволочи» и прочее в том же духе, включая непременное «Поцелуйте меня в задницу». Безусловным украшением камеры служил крайне обстоятельный, в три столбца, список супов, соусов и закусок, на изучение которого я потратил минут пятнадцать.

После чего вернулся к обдумыванию мысли, что количество кутузок в моей жизни растет, неровен час, вырастет и количество кладбищ — первым быть почетно, но вот стать первым, расстрелянным по приговору трибунала в Фоче…

Но роту!!! Роту за что? Кому-то завидно стало, что мы лучше всех вооружены? Так мы и работаем больше прочих.

Изматерился, отбил кулаки о шершавую стену, выдохся, плюнул и решил, что вряд ли меня собираются судить ночью — по обмолвкам конвоиров, процесс намечен на завтра. Заснул мгновенно, сказалась усталость последних дней и проспал все на свете, пока меня не разбудили громкие препирательства в коридоре.

— Я тебе не пущу! Я тебе не пущу! Кормить его ты сам будешь, да? — наседали два звонких голоса.

В ответ глухо бубнил часовой, но мужчине и одну женщину не переспорить, а тут их двое — завтрак мне притащили Живка с Альбиной. Чмокнули в неумытую рожу, развернули полотенце и выставили парящий мясным духом горшок с лонацем, овощным рагу. Есть не хотелось совершенно, я черпнул раз, другой, посмотрел, как печально девчонки подперли щечки кулачками и принялся отрабатывать мордой и ложкой, делая вид, что все отлично.

— Та-ак, — раздалось от двери, — это что здесь происходит?

— Ой! — и моих кормилиц как ветром сдуло, а на их место нарисовался Милован.

— Жалобы есть?

— На что? Тепло, сухо, никуда по снегу ползти не надо, накормили вот…

Джилас уселся на нары, и, поглядывая как я приканчиваю принесенное, рылся в своей объемной сумке.

— Совет нужен, — и сунул мне несколько машинописных листов.

Я чуть было не вытер ими руки после еды, но спохватился, прочитал и сложил на столике перед собой. Забавно — меня тут судить собираются, а член Верховного штаба за советом приходит. Или ему надо успеть до того, как меня грохнут?

— Что скажешь?

— Не сработает.

— Почему?

— Вы приманиваете кошку не мясом, а горчицей.

Милован фыркнул, взлохматил шевелюру и сосредоточенно взглянул на меня:

— Объясни.

— Ты «Бравого солдата Швейка» читал?

— Конечно! — улыбнулся главный партизанский пропагандист.

— Как Швейк собак ловил, помнишь? На мясо или печень, то есть на то, что они любят.

— Ну, так то собаки…

— Гашек у большевиков был комендантом Бугульмы, и ему однажды потребовалось, чтобы монахини вымыли казармы. Так он им не про мировую революцию рассказывал, а цитировал апостола Павла, второе послание фессалоникийцам, «кто не хочет трудиться, тот и не ешь».

— Погоди, — подозрительно нахмурился Джилас, — а откуда ты это знаешь?

Вот черт… А, семь бед — один ответ, неизвестно, доживу ли до завтра…

— Сестра Варвара, как раз из того монастыря, из России выбралась, здесь осела, с мамой дружила, у нас дома бывала. Много интересного рассказывала.

Милован хмыкнул, а я выдохнул — пронесло, и продолжил гнуть свою линию.

— Социальная революция это все хорошо, и даже жизнь без угнетателей это прекрасно, но о чем думает крестьянин в первую очередь?

— Так о земле же, что тут гадать.

— Вот, а у тебя об этом ни слова. «Долой короля», «права трудящихся» и прочие страшные или непонятные вещи. И еще колхозами пугаете.

Вид Милована полностью соответствовал междометию «Чойта». А я излагал основы маркетинга:

— Когда там коллективизация в СССР началась?

— Тринадцать лет назад, — мгновенно ответил Джилас.

— И все время газеты, попы, начальники долбили, что колхозы зло, что всех расстреляют, что большевики имущество отберут, а баб сделают общими.

Милован фыркнул.

— Да, неправда, но люди привыкли и поверили. А веру сразу не сковырнешь. Вот если я начну тебе рассказывать, что усташи хорошие, ты меня сразу нахрен и пошлешь.

— Так они…

— Да, они. Но в обоих случаях есть предубеждение, неважно, истинное или ложное. Важно, что его с ходу не преодолеть, а дров наломать можно.

Так, ладно, а с чего это я так раздухарился? Решил напоследок вывалить все, что знаю? Рано помирать собрался, рано, но Милован слушает и надо пользоваться случаем. Рассказал я ему анекдот про кошку, горчицу, добровольно и с песнями:

— Так и тут, всегда можно устроить так, что крестьяне сами в колхозы побегут.

— И как ты это видишь?

— Ну, например… — зачесал я в затылке. — Прогрессивный налог. За каждый следующий дулум земли платить больше. А коллективным хозяйствам — послабление.

— Так кулаки сразу под себя «колхозы» оформят.

— Пусть они еще и за работников платят. Социальное страхование и так далее. И если они и в таких условиях сумет в прибыль работать, таких организаторов производства ценить, холить и лелеять надо. Ты же политэкономию учил, крупное хозяйство всегда прибыльнее мелкого.

— Товарищ Джилас! — раздалось из-за двери.

— Что-то мы с тобой фантазиями о будущем увлеклись, — собрал свое хозяйство Милован, — мне бежать надо, заседание Верховного штаба, укрепление дисциплин…

Он поперхнулся и проглотил окончание последнего слова и, кажется, даже покраснел, но этого я толком не разглядел, поскольку собеседник мой слишком быстро выскочил из камеры.

Уж не знаю, насчет меня решал Верховный штаб или нет, но трибунал сподобились начать только заполдень. Вывели на улицу, морозец, солнышко… только я порадовался, что могу свежим воздухом подышать, как подъехала легковушка и провоняла все выхлопом.

Большой зал општины, все честь по чести — трое судей с такими суровыми лицами, что прям приговор отпечатан; вроде бы знакомый по Ужице комиссар в роли прокурора и неожиданно Здравко Йованович, валевский Гжесь Саакашвили, защитником.

И все, даже никого из Верховного штаба, не хотят пачкаться.

Народу набилось изрядно — а я популярный парень, оказывается! Хотя может это оттого, что развлечений в Фоче нет, вот и собрались на процесс полюбоваться.

— … среди партизан не место колебаниям и сомнениям. Вы все, другови, пришли в отряды, чтобы воевать до конца, — словно на митинге зачитывал «прокурор».

— Владо воюет лучше многих, я его под Валево в деле видел, — перебил Йованович.

— Вам будет предоставлено слово! — оборвал Здравко даже не судья, а заседатель.

Очень серьезный мужчина в кожаной куртке и с глубоко посяженными глазами-буравчиками, у меня от его взгляда прям мурашки по коже. Влепит такой смертный приговор и не почешется.

— … неоднократно нарушал прямые распоряжения командования. При марше на Игман, находясь в прикрытии, обстрелял аэродром в Райловаце, хотя имел приказ не привлекать внимания…

— Там три самолета сгорели! — выкрикнули с заднего ряда голосом Марко.

— Бригада без потерь прошла! — добавил голос Бранко.

— Тишина! — хлопнул по столу ладонью председатель.

Ворчание в зале, тем не менее, не прекратилось и «прокурору» пришлось повышать голос:

— … самовольно отпустил взятых в плен четников. Более того, снабжал Романийский отряд оружием…

— Э, там всего один пулемет был! И половина романийцев в итоге к нам ушла!

— Тишина! — снова хлопнул председатель. — Или я прикажу вывести всех!

— … постоянно ведет сомнительные разговоры, не верит в победу…

— Ну знаете, — вскочил, кто бы мог подумать, Лука, — я, как комиссар роты, обязан сказать!

Председатель лишь вознес руку над столом, но рядом с Лукой встали Бранко, Марко, Глиша, Живка и многие другие.

— Владо, конечно, не коммунист, но в октябре, когда немцы давили и здесь, и в России, именно он нас поддерживал и говорил, что Красная армия обязательно разгромит немцев под Москвой!

— Точно так, — встал оружейник Франьо, которого я уж совсем не ожидал увидеть. — И много нужного насоветовал по моим делам!

— А вот, другови, что вы на это скажете? — потряс бумагой «прокурор» — Каждый раз, когда подсудимый уходил из штаба в Ужице, происходил налет бомбардировщиков!

Зал на секунду замолчал, но потом взорвался криками «Чушь! Нас постоянно бомбили! Совпало!», заседание понемногу превращалось в митинг поддержки Владо Мараша и судьи откровенно растерялись и занервничали.

Но тут за спиной судей открылась боковая дверка, из нее выскользнул крысик Пияде, подсунул судьям листок, о чем-то с ними пошушукался и нырнул обратно.

— Заседание объявляется закрытым, — встал председатель. — Следующее завтра утром. Уведите подсудимого.

Загрохотали отодвигаемые стулья и скамейки, меня тронул за плечо боец охраны. Но тронул так, не резко, а вроде извиняясь — мол, я только исполняю приказ. Круто, что за меня столько людей. Но что-то чем дальше, тем больше подозрений, что некоторые товарищи из Верховного штаба (или, вернее, ЦК КПЮ?) решили довести показательный процесс до расстрельного приговора. И никакие мои заслуги тут не помогут — коммунисты смотря в рот Коминтерну и Москве, а там всего несколько лет назад десятками и сотнями стреляли героев Гражданской войны, маршалов и орденоносцев. Чем не пример для подражания…

Так что перспективы у меня поганые, одно счастье, что винтовка плечо не оттягивает и снаряга на поясе и ремнях не виснет, вели налегке. И снова у општины и участка тарахтели на холостом легковушки — не иначе, начальство обзаводилось разгонным транспортом. Логично, по нынешним холодам на пролетках не очень-то поездишь.

Вдохнул бензиновую гарь, быть может в последний раз. И чуть было не запел «Взгляни, взгляни в глаза мои суровые», но скрипнула дверь участка, меня завели внутрь, поместили в камеру и я принялся гадать, кто меня навестит следующим — Лека, Иво, или Арсо?

Ни хрена не угадал.

Явился молодой, да ранний, лет тридцати, хоть залысины и делают его с виду старше, доктор Папо, трясти насчет бань и вошебоек. Ну точно, все напоследок хотят выкачать из меня информацию, словно знают, что завтра будет поздно. Чуть было не послал эскулапа по матушке, но все-таки рассказал, что знал и помнил. В конце концов, я здесь зачем? Кузькину мать немцам показывать, и чем меньше партизан тифом выкосит, тем лучше это получится. Делай что должен и будь что будет.

Ужин принесли Альбина и Марко, втроем еле выставили настырного доктора. Ребята все пытались шутить, но у Альки глаза на мокром месте, чуть сам не расплакался.

Неохота подыхать, и в черное уныние скатываться тоже неохота, хотел было Альбину отправить с глаз долой, да она сама вышла и долго в коридоре болтала с часовым.

Все время, пока Марко втирал про побег

— Охрану разоружим, машина вон, во дворе стоит… — горячо шептал названный братец.

А я напряженно думал — и что дальше? Куда мы на той машине уедем, если кругом война? Ну, предположим, сумеем вырваться, на постах скажем, что по приказу Верховного штаба. Предположим, у нас не спросят пароль. Предположим, доберемся до Сараево…

Хотя можно для начала к родственникам Марко в Кривоглавцы. Если, конечно, их не изгнали или вообще не убили усташи. Документы… Черт, в Белграде же заначки, и документы, и деньги, и оружие! В партизаны податься не выйдет, рано или поздно вычислят, в Сербию тоже стремно — розыскные листы на меня еще не протухли. В подполье соваться — так у нас никаких связей или явок. Хотя автономная группа это даже лучше, меньше шанс провала…

Задним числом ничем, кроме накрывшего меня отчаяния, я эти мысли объяснить не мог — ну авантюра же чистой воды, а я старательно прикидывал, как уйти на рывок, как легализоваться, как действовать. Объяснял Марко, что из нашего имущества непременно нужно забрать с собой, какое оружие взять, как одеться и потом полночи еще ворочался, вскакивая от каждого шороха.

Утром Марко и Альбина пришли звенящие, как струна, пришлось шикнуть, чтоб хоть немного расслабились. Все готово. Вещи собраны. Пароль узнали. Ребята ждут на выходе.

Двое охранников повели меня по улице, где прямо возле участка стоял серенький Опель-Капитан. Я представил, как в крыльях авто появляются дырки от пуль, как осыпаются от пулеметной очереди стекла и передернулся.

Но с другой стороны машины трепался с водителем Бранко.

А навстречу нам шли Небош и Марко. Рук мне никто не связывал, так что против троих нас было четверо плюс внезапность.

Еще десять шагов и…

Пять шагов.

Три.

Один.

Небош и Марко уже у нас за спинами.

Я чертыхнулся и присел завязывать шнурок.

Сейчас ребята развернутся и…

— Владо! Владо! Охрана, стой! На минуту!

Я чуть не заскрипел зубами — только Леки здесь и не хватало. Метнулся взглядом по улице — может, его взять в заложники? Нет, за ним еще четверо бойцов, какой тут побег.

Значит, судьба.

Лека крепко взял меня за рукав и отвел в сторону, приказав охране не кипишить. А там принялся горячо шептать мне в ухо…

На крыльце општины я обернулся к парням, отчаянно ждавшим моего сигнала, подмигнул и махнул рукой — все в порядке, ребята.

Заседание в прокуренном и надышанном помещении општины шло куда спокойнее: организаторы догадались, что народной стихией надо управлять и половину зальчика занимали бойцы охраны штаба. Что не помешало моей довольно многочисленной группе поддержки набиться во все свободные места и даром что не свисать гроздьями с люстры. На первом ряду сидели Иво, Лека, Милован, Арсо, Пияде и еще четыре или пять человек Верховного штаба. То есть судьбу мою определил вовсе не суд, а вот эти ребята, где-то там внутри себя порешавшие вопросики.

Прокурор еще раз вкратце огласил список моих грехов, следом Здравко, краснея и запинаясь при каждом взгляде на меня, зачитал эпическое сказание о деяниях Влада юнака Мараша, судья скучающе все это выслушал, а потом выдал заранее согласованный приговор.

— Влада Мараша за совершенные проступки из командиров роты разжаловать.

Ого, «проступки», а не «преступления», это хорошо! А насчет разжалования — так меня никто и не производил в командиры, оно само, я ничего не трогал.

За спиной поднялся ропот, но быстро стих — охрана освободила проход для самолично Верховного команданта товарища Тито. Надо же, каких почестей удостоился простой бывший командир роты в моем лице! Хотя политик Тито неслабый, наверняка почуял, что народ против слишком сурового наказания и решил поднабрать очков. А то Милован говорил, что после того, как Ужицкую республику прихлопнули, Иосип Францевич аж в отставку подавал. Не приняли правда, но фактик любопытный.

— … приговорить к расстрелу.

Зал взвыл, а я только раскрыл рот и ловил глазами Леку — это как? Кидок? Вот просто так взяли и кинули?

— Тихо, другове, тихо! Я еще не закончил.

— Да, тише, другове! — поддержал судью хриплым голосом Тито.

Зал настороженно затих.

— Однако, следуя ходатайству членов Верховного штаба, суд постановляет отложить исполнение приговора, а до той поры передать Влада Мараша на поруки другови Иво и Лека.

Н-да, подвесили на ниточке, теперь крутись, как хочешь…

Один из охранников сунул в руки мою портупею с пистолетом в кобуре, хлопнул по плечу и свалил. Первыми суд покинули члены штаба, прошествовав среди расступившихся партизан, следом на меня напрыгнули все наши и мы буквально кубарем выкатились на улицу, где начались вопли, объятия и сцены массового братания.

Марко вдруг заголосил на всю улицу:

Нас два брата, оба ратуемо!

Не плачь майко ако погинемо

Следом грянули Бранко, Небош, Глиша, Живка, Альбина и остальные наши:

Не плачь майко кад у борбу поджем

Веч ти плачи ако ти не доджем!

К Иво и Леке я прибыл несколько в расхристанном состоянии — в меня еще и ракии влили — и потому сначала к их словам отнесся несколько легкомысленно.

Занимали они ни много ни мало, директорский кабинет в школе — широкий и длинный стол под зеленым сукном с бронзовым письменным прибором, резное кресло с высокой кожаной спинкой с головками медных гвоздиков по периметру, выгоревшее прямоугольное пятно на стене от снятого портрета «нашего любимого короля». Кафельная печь вроде голландки, от которой шло приятное тепло и тонкий дровяной дымок. Тяжелый буковый шкаф с тиснеными корешками пыльных книг — все солидно, тяжеловесно и должно внушать набедокурившему гимназисту трепет перед государственной властью в лице учебного начальства.

Но я ни разу не школьник, да к тому же поддатый — дернул от стены стул попроще и уселся, закинув ногу на ногу. И даже выбил по голени дробь ладонями.

Эти двое и бровью не повели:

— Мы решили направить тебя на подпольную работу.

— Да идите вы в… — взвыл я, но вовремя прикусил язык. — Какой из меня подпольщик, к чертям собачьим? Я же боевик, штурмовая рота!

— Ну, не совсем подпольщик. Скорее, подпольная диверсионная группа.

— Да ну вас. Какая диверсионная группа, если у меня смертный приговор с отсрочкой?

Эти двое хитро переглянулись и Лека выдал прям кувалдой по башке:

— Нету приговора.

Мозг, затуманенный парами ракии, отказывался воспринимать эдакие выверты.

— То есть он объявлен, но его нету, — ухмылялся Лека. — Это теперь твоя легенда.

— А что, сразу сказать нельзя было? — мать вашу, чуть людей зазря при реальном побеге не поубивал.

— Сразу нельзя. У тебя еще и побег будет.

— Нахрена???

— На тот случай, если ты попадешься. Беглый партизан, приговорен товарищами к смерти, бывший кадет, русский… Они же тебя вербовать начнут.

— Так, стоп, — по мере того, как до меня доходил коварный замысел, хмель из головы выветривался. — Вы что, сдать меня надумали? Лучше уж здесь расстреляйте, меньше мучатся.

— Владо! — поморщился Лека. — Никто тебя сдавать не собирается, просто мы обязаны учитывать все возможности.

— Все равно не пойму, я-то вам зачем? У вас же есть люди, взрывчатка, почему вдруг я?

— Давай-ка я тебе малость раскажу, что происходит, без этого ты замысел не оценишь, — придвинулся ближе к столу Иво.

И пошло-поехало. Несмотря на выдающиеся достижения, есть у нас отдельные недостатки. То есть все наоборот — после двух серьезных поражений, под Ужице и Сараево, как бы там моя рота не геройствовала, как бы мы со штурмом Плевли не отличились, сколько бы трофеев не взяли, общие настроения в стране так себе.

Под Приепольем захватили трех членов окружного комитета, Мишу Пантича убили на месте, двоих решили передать немцам, но не успели — один из захваченных бежал и упредил партизан, третьего отбили.

На северо-востоке Боснии, четники, несмотря на договоренность о ненападении, атаковали штаб Маевичского отряда, погибло тридцать человек, включая командира, комиссара, женщину-врача и членов штаба.

Подринский отряд разгромлен не без помощи четников, немцы взяли пленных, в том числе командиров.

Под Нишем из лагеря «Црвен Крест» в результате восстания заключенных бежало свыше ста человек, часть поймана при помощи четников, расстреляно восемьсот пятьдесят заложников.

То есть здесь, под благотворным влиянием Верховного штаба четники ведут себя прилично, а чем ближе к Белграду, куда не дотягивается волшебный пендаль в лице нашей роты, безнадзорные четники начинают с немцами в десны жахаться. Так что все вроде бы налаженные отношения начинают все равно скатываться в кровавую кашу. Не может один человек так быстро сдвинуть историю. Или может?

— Штаб считает, что для перелома настроений нужно провести крупную знаковую диверсию именно в Белграде.

Ну да, чтобы все увидели, что партизанские звездюли могут достать где угодно.

— Как в Загребе, на главной почте, — пояснил Иво. — Тогда группа из восьми человек уничтожила главный телефонный коммутатор, линии до сих пор восстанавливают. И радиостанцию этажом ниже.

— Хорошо, а что, наступление русских под Москвой настроения не поменяло? — цеплялся я за любые аргументы, уж очень не хотелось в подполье.

— Оно остановилось. Все застыло. Знать бы, когда немцев опять разобьют.

— Нескоро. Осенью. В ноябре, — видать, не вся ракия перегорела, если я опять полез с предсказаниями.

— Это почему еще? — вскинулись товарищи коммунисты. — Откуда такой пессимизм?

Ну вот, опять отдуваться.

— Если сейчас все застыло, то стороны готовятся к новым сражениям. Вермахт силен и отлично воюет летом, а сейчас его разбили в том числе и потому, что к зимним боям немцы не готовились, на блицкриг свой уповали. Думаю, они летом Красную армию сильно на восток подвинут, но там уже заработают в полную силу эвакуированные заводы, и ленд-лиз развернется. Ну, может, если все хорошо пойдет, не в ноябре, а в сентябре. Но мне кажется, что ближе к зиме.

— Нда? А что насчет Африки скажешь?

Там, насколько я помнил, Роммель с англичанами должен на качелях кататься, туда-сюда, туда-сюда, от Туниса до Эль-Аламейна и обратно. Вот только в какие даты? По идее, в 1943-м союзники уже в Сицилии и на Аппенинах высаживались, значит, к тому времени с Африканским корпусом покончили.

— Тоже не раньше конца года. Первыми немцы ударят, но расшибут лоб, англичане хороши в обороне.

— Вот мы и хотим помешать перевозкам для Африканского корпуса.

Встал, подошел к окну, посмотрел на заснеженный двор… Ливия, песок, жара…А чем это хорошо для нас, стратег хренов? Положим, англичанам будет в Египте полегче, немцев из Африки вышибут быстрее, значит, и в Италии союзники появятся раньше. А это снабжение для партизан — от Сараево до какой-нибудь Апулии всего лишь Ядран перелететь. И отвлечение сил с советского фронта.

Поскреб пальцем бумажные ленты, которыми заклеена рама — не чесать же затылок.

— Ну предположим, — повернулся к штабным. — Но почему именно я?

— Ты мыслишь нестандартно. Все время вытворяешь такое, чего от тебя не ждут.

— Ладно, куда роту денут? По отрядам раскидают?

— Вольют целиком в батальон охраны Верховного штаба.

Ну да, готовое подразделение, оборуженное по самый небалуйсь, чего ж к рукам не прибрать. Но хоть все вместе будут, душа спокойнее. Рассказать им, что ли, про партизанскую трехчленку? Всеобщее вооружение народа, территориальные части и мобильное ядро, или они сами до этого махновского изобретения дойдут? Должны, почти все партизанские движения к этой структуре приходили, только вот здесь у товарищей из КПЮ слишком силен уклон в регулярную армию, а ее строить ей-богу рано. Вот годика через два…

— Я заберу несколько человек в Белград.

— Там есть несколько групп… — возразил Иво.

— Нет. С подпольем я работать не буду. Вообще. В принципе. Никаких контактов. Отдельная самостоятельная группа, никто нас не обеспечивает.

— Почему??? — выпрямился на кресле Иво.

— Подполье уязвимо для провокаторов, против него уже работает и недичевская полиция, и гестапо. Да, кстати, что там с моим розыском?

— Отпустишь усы, наденешь очки, плюс еще несколько мелких хитростей, никто не узнает.

И беретик. Штирлиц на встрече с Борманом, мать вашу. Хотя… прошел почти год, за это время семнадцатилетний Владимир Сабуров заматерел и превратился во Владо Мараша, лицо загрубело, наверняка изменились и повадки, они теперь гораздо более мои, чем реципиента.

Похоже, надо вписываться, коль уж выбрал сторону. Пищи, но тащи.

— Ладно, черти языкастые, уболтали. Что с подготовкой?

— Курс подрывного дела, конспиративной работы, две недели, завтра с утра приступаем.

— Мне еще потребуется оружейник Франьо и кое-что из наших запасов.

Глава 5

Смерть фашизму, свободу народу!

Тихо скрежетнула отмычка, но замок не поддался.

— Секундочку, — взломщик снова пошерудил в скважине тонкими, как вязальные крючки, иголочками и чертыхнулся под нос. — Вы мне свет загораживаете.

— Дай-ка, — вместо того, чтобы отстраниться, Глиша подался вперед с такой угрюмой рожей, что немедленно получил просимое.

Бурча под нос «Наберут черт-те где, не знают, даже с какого конца…», Глиша потер пальцы, ловко пошевелил отмычками, прищурил правый глаз, левой рукой просунул крючок немного вбок, посопел, повернул, крякнул, надавил…

В замке легонько щелкнуло и ригель свободно вышел из паза запорной планки.

Кривая ухмылка взломщика сменилась отвисшей челюстью:

— Это как?

— Да замок не совсем обычный, там маленькая хитрость. Если ее знать, все просто. Вот смотрите…

Глиша закрыл замок, а потом двумя-тремя ловкими движениями отмычек снова открыл.

— Так, — почесал затылок взломщик. — Я вам больше не нужен, дальше учитесь сами.

И мы учились.

Три недели нас гоняли так, что не вздохнуть. И не будь опасений, что без сна мы не сможем усвоить материал, нас бы и на ночь не отпускали.

Основы конспирации вели два матерых деда, не иначе еще Коминтерновской закалки, с богатой тюремной биографией, начатой задолго до Первой мировой. Они же и сам Иво натаскивали нас на приемы обнаружения слежки и сброса хвоста. Лека старательно вдалбливал нам обеспечение отхода и способы организации этого жизненно важного мероприятия. Эти же четверо впихивали в наши головы методы связи, самое узкое место во всей авантюре. Объявления в газетах, тайники, телеграммы тете и все такое — без контактов со связными, подпольем и другими боевыми группами. Это только в шпионских фильмах у каждого агента по две радиостанции, тут-то и у Верховного штаба пока всего одна, а уж насчет портативных и говорить нечего. Да еще нынешние в разы сложнее привычных мне уоки-токи с одной клавишей, для работы на ключе нужен квалифицированный радист, а его среди нас не случилось.

Случились же двое уркаганов.

— Так, дорогие мои, — воткнул взгляд в Глишу, когда в коротком перерыве мы очищали миски с лонацем. — Чего еще я о вас не знаю?

— В завязке, — буркнул пулеметчик и наклонился пониже к еде в попытке спрятать лицо.

— Не-не-не, давай подробности.

Но ответил Небош:

— По молодости в криминал подались. Я по карманам шмонал, Глиша домушничал.

Тот молча кивнул.

— Потом завязали, потом армия, потом работали, потом война. Все.

— Где работали?

— Я на лесопилке, Глиша в механических мастерских.

— Почему в партизаны пошли?

— А куда? — вскинулся Глиша. — Не к четникам же, я от королевской власти ничего, кроме говна, не видел.

Небош согласно угукнул, выскребая остатки рагу — до занятий подрывным делом оставалось минут пять.

Наши биографии инструкторам (ну, за исключением и так все знавших Иво и Леки) не доводили, но с минером мы мгновенно опознали друг в друге русских. Меня он вычислил как бывшего командира одной из рот батальона Верховного штаба, при котором он сам с недавнего времени командовал инженерным взводом и руководил техническим отделом. Сам же он носил такое же имя Владо и прозвище Рус, так что я вряд ли ошибся.

— Вот огнепроводные шнуры, вот спички. Действуйте.

Почти все принялись чиркать, ловить шнур, прикладывать горящую спичку, но удалось это только ловкому Марко.

— А вы? — обратился инструктор ко мне.

Победно улыбаясь, я вытащил нож и рассек шнур наискось, затем прижал к срезу головку спички и чиркнул по ней коробком. Зашипела сера головки, а следом тут же задымил шнур.

— Имели опыт?

— Доводилось.

— Тогда с терочными взрывателями будет проще.

И понеслось — как, что, из каких подручных материалов можно сделать, детонаторы, шнуры, механические воспламенители… Часть этого я знал по армии и Боснии девяностых годов, но куча всяких хитростей и уловок стала для меня большим сюрпризом, не говоря уж про остальных. Бранко только хмыкал и пыхтел, постигая сложную науку, как поднять ближнего своего в воздух, а самому остаться на земле.

Вечером, укладываясь спать, в краткий миг между вертикальным положением и контактом с подушкой, я вспомнил эпичнейшей югославский фильм «Битва на Неретве». Там, помимо Франко Неро и Сергея Бондарчука, играл самолично Юл Бриннер, в роли главного минера Владо. А прототип, похоже, пытается сделать из нас подрывников. Но тут голова коснулась мягкого, глаза закрылись и мысль эту я не додумал.

За быстрым завтраком на меня успела наехать Альбина — почему ее не берут медиком в состав группы? Марко подозрительно уткнулся в миску, но уши насторожил и пришлось выйти на мороз:

— Живку берете же! — обиженно бросила Аля.

Вот тоже новости. Во-первых, рановато она стала мне скандалы устраивать, мои ухаживания так пока ни к чему не привели. Во-вторых, откуда у нас в группе новый боец, о котором я ни сном, ни духом?

— Кто сказал про Живку?

— Сама!

— А ей кто?

— Марко!

— Придется надрать ему уши. Состав группы утвержден штабом, Живки там нет.

Альбина недовольно фыркнула и ушла, а я позвал на крыльцо Марко:

— С чего вдруг ты решил взять с собой Живку?

— Ты сам сказал, что я ее мужчина, я и решил, — выдавил красный, как задница гамадрила, братец.

— То есть ты сам решаешь, кого включать в группу, без оглядки на штаб? Ты вообще соображаешь? — сорвался я после нагрузки последних дней. — Отличная группа, двое урок и один дебил!

Скрипнула дверь, на улицу вышли остальные. По счастью, услышали они только последнее слово, что не помешало покраснеть уже мне, когда Бранко и Небош кинулись защищать Марко. От дальнейших разборок с перспективой перехода в скандал спас приход доктора Папо и обратный медосмотр, на котором не выявляли болячки, а наоборот, вычисляли, что нам можно приписать — не хватало еще, чтобы кого из нас мобилизовали в недичевскую стражу или куда похуже.

Бранко со шрамом на голове обзавелся диагнозом «эпилепсия», к угрюмой роже Глиши подошла язва желудка, Небоша зачислили в мочекаменные страдальцы, а нас с Марко определили в костные туберкулезники. После чего доктор обещал выдать нам списки симптомов для заучивания.

Он же отмел все намеки Живки и Альбины на присоединение к группе, но от происков Альбины это меня не избавило — она нажаловалась брату и Арсо выдернул меня на разговор. При первом же взгляде в чумовые с недосыпу и от переработки глаза начальника Верховного штаба стало ясно, что ему женские капризы тоже не вперлись, и я просто пожаловался на бабские закидоны.

— Группу создаю не я, кто в ней будет, решают Иво и Лека, так и скажи Альбине.

— Вот делать мне больше нечего, как с этим разбираться, своих дел выше крыши, — Арсо потряс стопкой бумаг, заваливших стол вместе с книгами, тетрадями, чернильницей и прочим канцелярским барахлом.

— Новые бригады? — догадался я, глядя на столбцы данных.

— И устав. Если все получится, дальше будем в дивизии разворачивать.

Серьезное дело, с правильной стороны подходят, регулярную армию без устава не создать. Только зря товарищи из КПЮ так торопятся, еще минимум год для нее возможностей не будет. Потом-то пойдет снабжение через Италию, станет полегче.

— Скажи, — прищурился я на Арсо, — а ты про Махно слышал?

Арсо положил ручку с пером на подставочку:

— Это в русской революции? Банда анархистов?

— Ну как сказать банда… Восемьдесят тысяч человек и территория с населением в три миллиона.

Йованович присвистнул и махнул рукой — дескать, продолжай!

— Партизанил в Причерноморье, три года дрался против белых, красных, зеленых, желто-голубых и черт знает кого еще. Вот у него любопытная структура сложилась.

Арсо отложил свои бумаги и подвинулся вперед, поближе ко мне.

— Во-первых, всеобщее вооружение народа, почти у каждого в селах если не пулемет под копной зарыт, то винтовка уж точно имелась.

— Нет, у нас не выйдет. Четники, недичевцы…

— Так у Махно примерно так и было, а еще немецкие колонисты. Но всеобщее вооружение народа — это как раз идея коммунистов, даже Ленин об этом писал. Полагаю, товарищам из ЦК понравится.

— Возможно. А что там во-вторых?

— Местные отряды. В каждом селе. Численностью до полка. А в третьих, высокомобильное ядро, кавалеристы, тачанки…

— Что?

— Пароконные подрессоренные повозки с пулеметами. Ядро за сутки могло перемещаться на восемьдесят-сто километров и появлялось там, где его не ждали. А почти тысяча пулеметов — это сила, с которой тогда никто не мог тягаться.

— И откуда ты все это знаешь? — задал естественный вопрос Арсо, но я знал, что ответить.

— Так мои учителя в корпусе в том числе и против Махно воевали. Полковник Чудинов очень высокого мнения был и об организации, и о тактике Махно.

— Ядро это что-то вроде пролетарских бригад?

— Точно. Всеобщее вооружение, партизанские отряды, ударные бригады.

— Надо подумать.

Конечно, надо. Но вот согласятся ли члены Верховного штаба народу оружие раздавать, если его и так не хватает?

Разговор с Арсо стоил мне втыка от Иво — все заучивали свои новые биографии, а я шлялся. Хитромудрые наши начальники решили легендировать нас под железнодорожников с тем прицелом, что таких быстрее возьмут на работу. Ладно Бранко когда-то работал на чугунке обходчиком, ладно Глиша с Небошем по механике и слесарному делу соображают, но какие путейцы из нас с Марко?

Потому братца записали в ученики, а мне, ко всеобщему веселью, добавили еще один диагноз — слабоумие. Официальный идиот, так сказать.

— Ты, главное, не забывай слюну изо рта пускать, — ржали ребята.

Пообижался я, пообижался, а потом понял — зря. Хорошее ведь прикрытие, ходи где хочешь, когда хочешь, смотри коровьим взглядом, неси пургу…

Сфотографировал нас длинноносый дядька с аккуратными усами, волосок к волоску, и пообещал выдать нам копии всех потребных документов через три дня.

— Погоди, какие копии? С чего? — оторопел Бранко.

— Мы серьезная фирма, мы только копии делаем. Но оригиналы не нужны, — хитро подмигнул он Глише и Небошу, будто своих почуял.

Уже перед самой отправкой, когда почти все было готово и Лека снова ездил мне по мозгам о политической важности предстоящей диверсии, я вдруг вскочил, как ужаленный и кинулся проверять вещи. И точно, нашлись три немецких шмотки — беда, в общем-то, небольшая, сейчас на базарах чего только не продают, но к чему нам лишние вопросы? Потребовал заменить, чем набрал еще несколько очков в глазах Ранковича. А потом еще и предложил заляпать вещи машинным маслом и застирать.

Железки, пружинки и резинки от глушителей и взрывателей разделили на пять кучек так, чтобы по каждой было невозможно понять, что это. Есть, конечно, риск, что кто-нибудь не дойдет и мы окажемся с горкой бесполезных деталей, но так лучше, чем рисковать и путешествовать с конструктором для сборки очевидно диверсионных изделий.

Отправляли нас по одному, партизанские разведчики выводили «за линию фронта», в Сербию, а дальше мы сами добрались до Чачака. Проще было до Ужице, но там наши рожи кто-нибудь мог и вспомнить. Последним уходили мы с Марко, и Лека не преминул мне еще раз втереть на прощание, что в черногорских отрядах уже сидят британские эмиссары и подбивают на рельсовую войну, чтобы сорвать снабжение Африканского корпуса. И что если диверсия нам удастся, будет что предъявить союзникам и за что стребовать с них кучу очень нужных вещей, начиная от медикаментов и кончая взрывчаткой.

Меня с Марко сопроводили прямехонько до Мокры Горы, где мы на медленном повороте подловили удачно подвернувшийся поезд, забрались в него, откупились от караульного жандарма парой динаров и потащились через горы и долины. В окна задувал горьковатый паровозный дым, за год со времени моего последнего путешествия по этой ветке у каждого моста или тоннеля построили если не блокгауз, то бункер и в них торчали вооруженные часовые. Поначалу я считал их, но вскоре сбился, да и в Чачак мы добрались довольно быстро, за несколько часов.

Там как честные пассажиры вышли и отправились покупать билеты до Белграда. В очереди, шевеля густыми бровями, стоял Бранко. Он незаметно подмигнул и ногой подвинул свой кожаный саквояжик в сторону кассы. Нужный поезд отправлялся только утром и прибывал в Белград до полудня, но искать ночлег мы не стали, а устроились прямо в двухэтажном вокзальчике с видом на поросшие травой пути. Не лучшее решение, учитывая, что ночью нас трижды будили жандармские патрули для проверки документов, зато по соседству улеглись на свои фибровые чемоданы Глиша с Небошем. На их фоне наши парусиновые мешки смотрелись сиротски, да и легенда под стать — двое братьев (меня ради такого дела даже покрасили в шатена, в брюнета при серых глазах не рискнули), родители неизвестно где, едут в Белград к родственникам.

Почти бессонная ночь вымотала меня, и я после посадки сразу забился в угол сидячего купе второго класса, спать. А вот Глиша наоборот, был бодр и вообще чувствовал себя как рыба в воде, судя по сменившему его вечную угрюмость азартному блеску глаз. Молодость вспомнил, наверное — так-то он на адреналинового наркомана не похож, в бою спокоен. С этой мыслью я и заснул, в надежде очнутся уже в Белграде.

— Из вагонов! Из вагонов! Все из вагонов!

По проходу шли стражники и гнали пассажиров на перрон.

— Где мы?

— Вальево, — Марко навьючивал на себя мешок.

— Сколько я спал?

— Часа три.

Мы спустились на низенький перрон у самой станционной водокачки и под крики недичевцев шумною толпою двинулись мимо двухэтажного дома вокзала с высокими трубами над черепичной крышей.

— Эй, служивый, — потеребил за рукав стражника Бранко. — А что вообще происходит?

— Велено собрать всех на площадь, там увидите, — ответил пожилой усач.

— Вон, читай! — ткнул в афишку на стене его молодой напарник.

Я задержался было у нее, но получил увесистый толчок в спину и чуть не грохнулся, но шедший следом Небош успел сорвать листок и теперь читал его вслух.

— Решением военного суда 714-й дивизии предводитель бунтовщиков Степан Филипович приговорен к смертной казни и будет публично повешен в 11 часов утра в пятницу, 28 марта, на базарной площади.

— Эй, служивый, — снова дернул пожилого Бранко. — А что за Филипович?

— А черт его душу знает, хорват какой-то. Молчи давай, не разговаривай, — вдруг оттолкнул он Бранко, завидев у здания свое начальство, — топай!

Пассажиров пригнали к угловому дому в тот момент, когда часы на башне пробили половину. Марко тут же, как обезьяна, полез по рустовке наверх, чтобы лучше видеть. Подумав, я к нему присоединился — чего взять со слабоумного? На площади по случаю базарного дня собралось тысячи три народу, а посередине, в кольце сербских стражников, возвышалась буквой «п» виселица. Вдали, на подходящей к рынку улице, на одном из зданий трепыхался неприятный флаг с черным пауком свастики.

Вот оттуда на площадь и конвоировали человека в коричневом пиджаке и пилотке со звездой. Не доходя до площади он принялся кричать и чем ближе его подводили, тем яснее мы слышали его голос, который не заглушал даже гомон толпы.

— Да здравствуют партизаны! Да здравствуют коммунисты! Долой фашистов и предателей! Да здравствует Сталин!

Публика помалкивала — в толпе торчало немало стражников, немецких солдат, фельджандармов и бандюганского вида «легальных» четников. Конвой, двинувшись было в обход площади, вдруг заколебался, перекинулся парой слов и повернул прямо к виселице. Наверное, не рискнули провести его мимо всей толпы.

И чем ближе они подходили к нам, тем лучше мы слышали, как приговоренный выкрикивает лозунги и материт Гитлера. Из стоявшего невдалеке от виселицы автомобиля с немецкими офицерами выскочил один из них и подошел к распорядителю, выговаривая резким голосом, тот в ответ показывал на часы — приказано в 11 ровно, орднунг!

— Чего вы ждете, чего страдаете, берите оружие, гоните эту сволочь! Да здравствует Коммунистическая партия Югославии, да здравствует Красная Армия! — продолжал смертник.

Замолчал он только когда зачитывали приговор, после чего два стражника попытались накинуть на него петлю, но он отстранился:

— Не марайтесь, сербы! Пусть меня вешают немцы!

Но стражник в шайкаче, шипя сквозь зубы все насовывал петлю и приговоренный вырвал ее из рук, сам надел ее на шею и поднялся на последнюю ступеньку сбитой из жердей лесенки-подставки.

Стрелка на часах показала без десяти одиннадцать и приговоренный воспользовался правом на последнее слово:

— Другови! Другарице! Сербы! Гитлеровские полчища пришли в ваши деревни и города, они пьют вашу кровь, истязают вас в тюрьмах и концлагерях, гоняют до изнеможения на шахтах и заводах! Фашистские негодяи расстреливают нас толпами. Братья, не верьте лживой пропаганде оккупантов и клевете предателей!

Немцы и стражники морщились и растерянно переговаривались, они явно не понимали, как поступить, чтобы не нарушить приказ.

— Вставайте! Все на борьбу с фашистским зверем! — разносилось по всей площади. — Если вы опустите голову, если не будете сражаться, гитлеровцы перевешают вас одного за другим! Только сражаясь мы сможем избавиться от наших палачей! Вставайте! Не бойтесь смерти, только трусам она кажется страшной! В смерти нет ничего необычного! Вы увидите это, когда петля перехватит мне горло!

Тот же офицер, что подходил к распорядителю, сделал несколько быстрых шагов к виселице, доставая на ходу пистолет из кобуры, но его удержали свои же — «Бандитов вешают, а не расстреливают!»

— В бой, товарищи! Берите оружие, завоюйте свою свободу и права, уничтожайте предателей и всех приспешников фашизма! Вступайте в партизанские отряды! Помогите национально-освободительной борьбе! Долой Гитлера!

Вверх взлетели сжатые в кулаки руки:

— Смерть фашизму! Свобода народу!

Офицер все-таки прорвался к виселице и с руганью пнул лесенку.

А я свалился под стенку почти в беспамятстве, держась за перехваченную спазмом шею, словно это меня повесили.

Как мы доехали до Белграда, как устроились — я и не вспомню, все сделали ребята, старался только все время себя чем-нибудь занимать, чтобы не возвращаться к тому страшному моменту, когда тело дернулось в петле. Почти сразу по выходу с вокзала мы попали на патруль и мое бледное лицо с блуждающим взглядом отлично подтвердило диагноз.

— Не буйный? — только и спросил жандарм у Марко.

— Раза два в месяц с ножом бросается, — совершенно серьезно ответил братец, — но вот уже пару недель спокоен.

— Ступайте, — буркнул жандарм и сам побыстрее свалил проверять следующих.

Потолкавшись на площади, нашли жилье неподалеку — Бранко снял комнатку с Глишей, а мы втроем с Небошем. На работу устраиваться решили завтра.

Ночью я проснулся от сжавшего горло пароксизма страха.

Со станции время от времени слышались гудки паровозов и лязг буферов, изредка стучали по улице копыта пролеток, а я ворочался в холодном поту и вскакивал к окну, проверить, не подкрадываются ли к дому гестаповцы и полицейские, не следят ли за нами из здания напротив, не торчат ли в темных углах шпики.

И все время потирал шею, будто ища следы от веревки.

Марко безмятежно сопел в две дырочки, а у меня подрагивали руки: одно дело в прямом бою, когда у тебя в руках оружие и ты своей волей, разумом и навыками можешь повлиять на его исход, и совсем другое, когда любые два-три встреченных человека могут внезапно скрутить тебе ласты, щелкнуть наручниками, затолкать в подскочивший из-за угла автомобиль и увезти в пыточную камеру.

Вот чего я не удрал в Аргентину? Жил бы сейчас, горя не знал. Да в тот же СССР! Ну заперли бы на тихой дачке под охраной, всяко лучше, чем в петле болтаться. Сидел бы там под присмотром Лаврентий Палыча, служил цирковой собачкой: запрос-справка-конфетка, запрос-справка-конфетка… Отрабатывал бы проклятие знания.

В голове вихрем клубились мысли, а руки мои жили своей жизнью, по нескольку раз проверяя, на месте ли документы, деньги или нож.

Так мне в СССР и поверили, держи карман шире. Грохнул бы меня первый же особист или, если ему гуманность в голову ударила, упек бы в лагеря по формуле «двадцать пять и пять по рогам». Ну ладно, предположим, добрался я неким чудом до верхов. И?

Ну как они мне поверят, если все, что я могу им сообщить, идет вразрез с их убеждениями и теориями? Ладно, пусть предсказания, но это же не навсегда, рано или поздно история другим путем двинется и и всем моим знаниям цена станет копейка. Общие тренды? Дык там такие зубры сидят, не мне чета, вон, в одном МИДе и Громыко, и Молочков, плюс в разведке аналитики, плюс аппарат Сталина, хватает прогнозистов. И что, я им всем скажу «Дураки вы все, неправильно предвидите»? Так сожрут меня и косточки выплюнут, не посмотрят, что Берия курирует. Вон, сколько я здешним долблю и вроде и прогнозы сбываются, и действиями подтверждаю, один хрен, они при своих взглядах остаются.

Ну есть кое-какие знания, особенно по стрелковке. Но они опять же, либо поперек всех представлений, либо требуют совершенно другой матчасти! «Двухрядный магазин лучше, чем однорядный!» Лучше, кто же спорит, да только его еще сделать надо, а тут и с однорядными проблемы.

Старинова диверсиям учить? Не смешите меня. Жукова с Рокоссовским стратегии? Ага, как же. Курчатова с Королевым? Да я, блин, из всей математики только формулы статистики и помню, да и то нетвердо. Как их запомнишь, если Интернет всегда под рукой? Вот и выходит, что вся моя сомнительная ценность — боевик. Практически рядовой необученный.

В этих ночных самокопаниях я выпил, наверное, литра два воды и в конце концов, когда понял, что у меня стучат зубы, стиснул их — надо взять себя в руки, только неврастеника в диверсионной группе и не хватает! Хорош командир, после одной казни расклеился! Да, в подполье страшно. Но, блин, делай что должно и будь, что будет. Ходить и шарахаться — это верный путь к провалу, на такого дерганого непременно обратят внимание, никакая справка о слабоумии не поможет. Да и невозможно все время быть в напряжении, психика не выдержит.

Снова вспомнил Степана Филиповича.

А вот смог бы я так же? Ведь судя по ссадинам на лице и руках, его как минимум избивали. И прихрамывал он на левую ногу, может, от раны, а может, и пытали. И ведь понимал, что в любой момент могут пристрелить, но свое высказал. И, похоже, он задал главный лозунг сопротивления «Смерть фашизму, свобода народу!», раньше я эту формулировку нигде не встречал.

А я тут ссусь, что за дверью гестаповцы. Да сколько их на всю Сербию? Даже с летичевцами и прочей коллаборантской сволочью? Вспомнил модное в диссидентских кругах убеждение, что КГБ круглосуточно за всеми следит и прослушивает, и как один знакомый спец по бигдате мне на пальцах объяснил, что это технически невозможно даже в XXI веке, с видеокамерами на каждом углу и смартфонами в каждом кармане. Одного, отдельного человека — да, можно полностью поставить под колпак Мюллера, но всех?

Всех не передушить.

И поэтому я остаюсь и буду пускать немцам кровь, пока есть силы.

Глава 6

Секс, бомбы

Схему станционных путей и охраны мы начали рисовать сразу же, с того дня, как на работу устроился Бранко. Его взяли первым, даже не посмотрели на «эпилепсию», железнодорожников с опытом не хватало — кто погиб весной и летом, кто уехал от греха подальше в родные деревни, так что за «беженца из Хорватии» уцепились всеми руками.

Проверка сербской полицией и немецким гестапо ничего не показала, копии документов и легенды нам слепили надежные. Ну и к оружию за за три недели подготовки даже не подходили, оттого ни синяков от прикладов, ни крапинок пороха под кожей, но поначалу все равно Бранко направили работать в мастерские. Туда же следом устроились и Глиша с Небошем, последним приняли Марко, принеси-подай. Гоняли его с поручениями по всему вокзалу, для наших целей лучше не придумаешь. Он-то в основном и срисовал всю систему охраны, и еще немножко добавлял я, прогуливаясь, где можно, вокруг внешнего контура.

Устроили немцы все серьезно, продумано — территория обнесена колючкой, с вышками по углам, чисто концлагерь. На вышках — немецкие пулеметчики, снаружи патрули Сербской государственной стражи. Проход в рабочую зону — после выборочного обыска, причем этим занимаются уже немцы в форме Дойче Рейхсбана. Что логично — если какой косяк, то первыми пострадают железнодорожники, а не армия, оттого и трясут весьма въедливо.

По утрам ребята уходили на работу, полчаса пешком мимо утопающих в садах домиков Сеньяка — и вот главный вокзал со всем путевым, ремонтным и сортировочным хозяйством. Первые дни я оставался на квартире, потом начал носить Марко обеды, чтобы к моим визитам попривыкли. Таскал в основном к воротам из колючки над путями в сторону временного моста через Саву — висячий мост Короля Александра никто восстанавливать не собирался. Вместо него уже строили мост Принца Евгения, и он вроде бы дожил до моего времени, во всяком случае, примерно на этом месте в Белграде был мост, который все называли «немецким».

— Ворота открывают на день, — докладывал Марко, — ночью только если особый состав, два поста внутри и снаружи, хрен проскочишь, стреляют без предупреждения.

На план от руки наносили все объекты станции — главные пути, сортировку, депо, мастерские, тупики, семафорное хозяйство, стрелки, пакгаузы — и результаты промеров.

— Прибывающие эшелоны с военными грузами охраняют часовые на площадках, если груз важный, то могут и на каждой площадке стоять, — Глиша показал на схеме, как двигается поезд, — потом загоняют вот сюда, здесь вагоны с часовыми отцепляют.

— И что, стоит без охраны? — обрадовался я.

— Ага, всю конскую Пасху! Там четыре стационарных поста вокруг и патрули с собаками каждые полчаса обходят, вот так вот, гребенкой между составов.

— А расстояние? И как быстро проходят?

Мы чуть не стукнулись лбами, вычисляя, сколько времени остается безнадзорным пространство между двумя соседними составами. По всему выходило, что минут пятнадцать на подход, установку мины и отход есть, но как протащить мину через охрану?

И как доставить ее к месту установки? Ладно по территории с рабочим удостоверением пройти можно, а дальше что? Нырять под вагон при белом свете как-то не очень, немцы сразу пристрелят.

— А если притащить заранее и спрятать? — предложил Марко

— А собаки не унюхают? — засомневался Небош

Вот собаки главная проблема, они не люди, особо внимание не собьешь. Эдакий живой газоанализатор. Может, это перестраховка, но кто его знает, вдруг их на запах взрывчатки уже натаскивают. Одна такая собачка — и пиши пропало.

— Может, прикормить? — настаивал братец.

— Обученные, у чужого не возьмут.

— Травануть?

— С земли тоже не возьмут, — хмыкнулл Глиша, — а даже если и выгорит, то представь, какой шухер начнется, если хотя бы пара собак сдохнет.

— А если, — почесал репу Бранко, — сучку течную?

— Во-первых, как ты ее протащишь? — отмел идею Глиша. — А во-вторых, там же не одни только кобели в охране.

— Кормить не надо, — влез в обсуждение и я, — а вот объедки разбрасывать стоит. Сожрать не сожрут, но отвлекаться и дергать поводок будут.

Собственно установку мин мы распланировали с точностью до минуты, но все это мимо кассы, пока мы взрывчатку не пронесем. На том и закончили — Глише пора было в ночную смену, а нам спать.

Несколько дней мы приглядывались к станции со всех сторон, я гулял вдоль забора, разглядывая составы. Вагоны немцы набрали со всей Европы — кроме очевидных немецкой и сербской маркировок попадалась французская, польская, чешская и даже советская, с наспех замазанными буквами «НКПС СССР», проступающими из-под свежих трафаретов «DR».

Остро пахли цистерны с румынской нефтью или синтетическим бензином, вдоль которых прохаживались солдаты с маузерами за спиной; хрюкали и мычали воняющие навозом вагоны со скотом; хлопали брезентом на ветру платформы с техникой, порой позволяя разглядеть колеса «блицев» или серую броню панцеров. Зерно, уголь, древесина, стальной прокат вперемешку со снарядами, сапогами, оружием, тысячами предметов военного снабжения, включая датскую ветчину и вино из Франции. Сотни тонн грузов шли с востока на запад и с запада на восток, через Белград в Ниш и дальше, в порты Салоник и Пирея, чтобы морем попасть в Африку.

Вавилон, натуральный Вавилон.

И у каждого состава немцы, либо часовые, либо железнодорожники в неотличимой от военной форме серого цвета с эмблемами Рейхсбана — крылатым колесом под непременной свастикой.

Треть станции, часть путей и паровозное депо с поворотным кругом я просматривал с бульвара воеводы Милоша, Стросмаеровой и Железницкой улиц, а вот все остальное с другой стороны прикрывала Сава, впадавшая в Дунай в трех километрах ниже.

— Летом можно бы с реки подобраться, под корягой какой… — начал я вечерний мозговой штурм.

— Глупан, будь лето, Саву бы тоже стерегли! — Бранко идею не оценил.

— Значит, надо пробовать именно сейчас, пока вдоль берега нет постоянных постов.

— Дурной, что ли? Она же холоднющая, кто в нее полезет?

— Я и полезу, остальные работают.

— Сдохнешь. Там час в воде торчать надо, не меньше.

Куда ни кинь, всюду клин. Клин Шавгулидзе, ага. Чего только в пустую голову не лезет — вещь хорошая, этим клином поезда с рельс скидывать только так, но он большой и тяжелый. Так что идею с рекой я не бросил, даже экспериментально искупался, прямо на глазах у ржущей охраны. Марко только печально улыбнулся — мол, что с дурачка взять, но свою репутацию чокнутого я укрепил. Сразу после того, как внутренне содрогаясь вышел из воды и предложил всем поплавать.

Стражники только пальцами у висков покрутили.

А вода действительно не того, это же минимум километр до станции и километр после, да не дай бог еще течением снесет.

Взрывчатку мы пока держали в сарае, перетаскав ее из надежнейшего места — Иво клялся, что о тайнике знал только он и устроивший закладку человек, погибший осенью.

— Может, все-таки пронесем понемножку? — продолжал Небош поиск вариантов.

— Дохрена долго таскать будем, — вздохнул я. — Да и взрыватели откуда взять?

— В мастерских сделать.

— Спалитесь.

— Да ладно, зажигалки каждый второй делает.

— Ну, коли других идей нет, завтра попробуем, — подвел я итоги.

Что называется — бог отвел, назавтра я стоял у ворот и смотрел, как стража и набежавшие немцы винтят работягу, пытавшегося пронести запрещенку. Стоял, держал узелок, где лежали еда и пятьдесят грамм тола, и глупо улыбался. Уж чего-чего, а глупо улыбаться я насобачился на бесчисленных совещаниях в федерации и прочих спортивных инстанциях.

Работяга кричал, немцы пинали его сапогами, за колючкой, метрах в тридцати, прочухал маневровый паровозик, ветерок нес от него копоть и запах горячего масла. А я, все так же глупо улыбаясь, развернулся и побрел домой под отчаянные крики оставшегося без обеда Марко и смешки стражников.

На вокзале взвинтили меры предосторожности и шмонали сплошь, перебирая и еду, и все прочее и мы до поздней ночи уныло перебирали варианты, не признавая ни один годным.

А утром довольный Глиша прикатил со смены тачку с углем — презент хозяйке, у которой мы снимали комнаты и к которой он старательно подбивал клинья.

Вокзал и вообще железная дорога — источник неисчислимых ништяков, в том числе и вполне легальных, вроде возможности покупки угля по ценам «для своих».

Хозяйка оценила и зазвала Глишу завтракать, а попутно и узнать, нельзя ли там разжиться еще угольком. Ну а после в него вцепился уже я:

— Тачку где взял?

— Так в депо, вечером верну.

— Стой. Ты хозяйке сколько угля обещал?

— Еще тачек пять-шесть выйдет.

Вечером, перед уходом Глиши на смену ему наказали запомнить всю процедуру, как его будут впускать обратно, но ничего, кроме обычного осмотра, и не было — вот фактура на покупку угля, вот подпись начальства, вот печать, вот предписание вернуть казенную тачку, вот эта самая тачка, все бьется, проходи.

Утром мы ее по винтикам разобрали и чуть в пляс не пустились — ось из полой трубы сделана! Из полой!!! Ну и получил Глиша наказ купить не пять, а десять тачек угля, и безмерную благодарность хозяйки. А мы — способ протащить все нужное за неделю.

Оставалось ждать и готовится. Марко тренировался ставить мину, ребята прикрывать его, а я… А у меня на место опаски первых дней понемногу пришла уверенность, что моя новая очкастая и брюнетистая рожа никому нахрен не сдалась и можно выбраться в город.

Нет, не в Карабурму.

Добрел до бульвара Милоша Великого, дождался трамвайчика, всучил кондуктору в белой куртке мелочь и уселся у окна. Город изменился не сильно — строек новых нет (мосты не в счет), разбомбленные здания не снесены и не отремонтированы, только завалы расчистили да прибрались. И уймы недичевских офицеров, и немцы, особенно в центре. Наглые, веселые, довольные.

Хозяева.

И гестапо совсем по-хозяйски, прямо на площади Теразие, в отеле «Великая Сербия», бывшем «Москва». Пассажиры, когда мимо проезжали, аж примолкли и опасливо косились на пятиэтажное здание ар-нуво с двумя островерхими башенками.

Я же вертел головой, рассматривая эклектику города, от классицизма Старого двора до модернизма дома Игуманова и брутализма гостиницы «Балкан», от сияющих хромом «мерседесов» и велосипедов до пролеток и телег.

Добрался до поворотного кольца в Калемегдане, залез на горку и обломился — за год заныканные в развалинах документы к чертовой матери раскисли и заплесневели. Только печати посольские сохранились нормально, хоть какой-то прибыток. Вот будет номер, если заныканное на кладбище оружие проржавело насквозь.

Вовремя заметил патруль, проверявший документы на углу Парижской, свернул и тихо-тихо добрался до квартиры, хватит геройства на сегодня.

На следующий день засунул в карман принесенную Глишей бутылочку с маслом, сел в трамвай, только в другую сторону. Дребезжащий вагончик повез мимо военного и финансового министерства, к Скупщине, неуловимо напоминающей Капитолий (портила впечатление только полосатая будка караульного), брутального здания Главной почты, мимо собора Святого Марка и маленькой русской церкви Святой Троицы, где похоронен Врангель.

Душа потянулась зайти, но разум сказал нет, там легко напороться на тех, кто знает кадета Сабурова-старшего.

Проехали парадные кварталы, проехали здания университета, потянулись домики попроще, с лавками и кафанами на первых этажах. Из одной, на углу Албанской, доносились звуки скрипки, под которые я и нырнул в ворота французской части кладбища.

Кружил долго, но посеченные пулями памятники нашел только после того, как полуприкрыл глаза и попытался отключится от реальности. Подсознание само вывело на место, где я застрелил Клингенберга и его людей. Еще пять минут — и вот плита, под которой, расковыряв руками землю, нашел винтовку. Воровски озираясь, осмотрел, признал годной, пролил ее маслом и сунул обратно. Теперь склеп, но с ним проще — масло в замок и петли, Глишины отмычки, скрип железной дверки…

Извел остаток масла на шмайсер и магазины, закрыл и через пятнадцать минут уже шел по улицам Професорски колонии.

Боковое крыльцо Сабуровых за прошедший год обзавелось выщербленой ступенькой, хорошо хоть окна вымыты, но через два их них шли бумажные полоски, скреплявшие разбитые половинки. Чистенько, но бедненько, или господин Зедич пожлобился на новые стекла? Сердце кольнул внезапный укор — пусть Ольга Борисовна мне совсем чужая, но я занял место Владимира Сабурова и мог бы помочь его матери.

Расспрашивать соседей не рискнул, даже несмотря на свое новое обличье — тут все всех знают, немедленно доложат, что Сабуровыми интересовался некий молодой человек, начнутся пересуды, ненужные тревоги… Нет, прочь отсюда.

Ноги сами понесли меня к мосту и дальше, в Карабурму, под панические крики внутреннего голоса «Куда??? Куда, долбодятел? Ты какой из двух голов думаешь?» Заткнув потревоженную совесть обещанием обязательно передать Сабуровой денег, я решительно топал дальше, к вилле Продановичей и к закату вышел под те же самые деревья, из-за которых наблюдал высадку немцев.

Листва пока не выстрелила и сквозь голые ветви я хорошо видел происходящее у виллы — в ворота, неспешно шурша по гравию, въехал лимузин, сверкнув серебряной мерседесовской звездой. Из него как чертик на пружинке выпрыгнул молодой офицер, и открыл заднюю дверь. Из бархатных недр выбрался наружу весьма солидный господин, кругломордый, сытый, в хорошем пальто.

Не успел он подойти к ступенькам, как дверь открылась и навстречу, цокая каблучками и натягивая на ходу перчатки, спустилась Милица в шляпке с пером.

Адъютант ожег ее восхищенным взглядом и распахнул дверцу машины еще шире, Милица милостиво кивнула, наклонилась и ее попа скрылась в утробе мерса. Кругломордый, подозрительно покосившись на застывшего навытяжку офицера, залез следом, хлопнули двери и длинный автомобиль, оставив вместо себя сизый дымок, скрылся на дороге в Белград.

На квартиру я вернулся в раздрае. Организм бунтовал и требовал немедленно бежать обратно, к Милице, разум увещевал не дергаться и не палить контору. Спал от этого отвратно.

Утром Глиша вернулся с очередной с тачкой угля и первым делом, даже не умывшись, налил себе ракии.

— Мне тоже, — подвинул я вторую рюмку.

— А у тебя-то что случилось? — спросил он со своим фирменным угрюмым видом.

— Муторно на душе.

— А меня чуть не арестовали, — и Глиша опрокинул стопку в рот.

— Как?

— Да вдруг решили обыскать на выходе, не спер ли чего-нибудь, заставили весь уголь выгрузить.

— Ну так там ничего ведь нет?

— Угу, я тоже так думал. Стражники каждый кусок угля осмотрели и вдруг один как заорет «Документы!», я чуть не обосрался. И выдергивает из кучи какую-то бумажку.

Я тоже чуть не обосрался и махнул ракию, но тут же сообразил — если Глиша вернулся, то все в порядке.

— Бдительный, кучкин сын, а там всего лишь старая милитарфаркарт была.

— Чего? — не опознал я немецкое слово в произношении Глиши.

— Ну, билет, для военных, швабский. Старый, кто-то выкинул, а он в угольную яму попал.

— Н-да, нервная у нас работенка.

— И не говори, — хлопнул вторую рюмку сливовицы Глиша. — Я к хозяйке, мыться и спать.

А я сбрасывать напряжение, ну невозможно же больше терпеть, полгода без женщины!

Пока добирался до Карабурмы, вспомнил об угольных минах, но опять же, как протащить взрывчатку? Если вывезти уголь с накладными можно, то как ввезти? Может, где-то на перегонах, закидывать в полувагоны сверху? Но это «на кого бог пошлет», сомнительный эффект.

Около черного «мерседеса» покуривал давешний офицерик, лениво наблюдая, как шофер в форменной куртке надраивает и без того сияющий «мерс». Когда адъютант прикончил вторую сигарету, хлопнула дверь и в машину, запахивая на ходу белое кашне и пальто, спустился кругломордый, помахал ручкой и отбыл.

Минут через пять щелкнул замок, из дома с корзинкой вышла тетка-прислуга — Сайка, кажется — и все затихло. Никакого шевеления ни в доме, ни на участке, и я рискнул подобраться под стены и заглянуть в окна первого этажа — вроде никого, только тихо играет то ли патефон, то ли радио. И как назло, именно сегодня не взял отмычки. Обошел дом еще раз и высмотрел неплотно закрытое окно кладовки на втором этаже, как раз над лежащей внизу садовой лестницей.

Рама скрипнула и я замер на последней ступеньке, но дом словно вымер. Перекинул ноги через подоконник, мягко ступая подкрался к двери, открыл…

Пусто.

Так, ее спальня налево.

Тоже пусто. И вообще весь второй этаж пустой. Тихонько, на цыпочках, чтобы не скрипнула ступенька, спустился вниз, к гостинной.

Тихо-тихо нажал на ручку, медленно открыл дверь…

На меня смотрел ствол пистолета.

Милица держала его двумя руками, целясь мне в лоб и была чертовски соблазнительна: в шелковом халате шоколадного цвета, из-под которого выглядывал кружевной пеньюар, с нахмуренными бровями и стрижкой под мальчика, сменившей дурацкие кудряшки.

Я снял очки:

— Ты меня совсем забыла?

За долю секунду настороженность и готовность застрелить грабителя сменилась яростью и готовностью убить беглого любовника. Фурия отбросила браунинг и метнула в меня первое, что попалось под руку — книжку с журнального столика. Хорошо хоть не очень толстую, и хорошо, что не пистолет, он тяжелый…

— Где ты шлялся, мерзавец? — зашипела она рассерженной кошкой и вскочила, но при этом распахнулся халат и в разрезе мелькнула грудь. — Опять город спасал?

— Весь мир! — грохнулся я на колени. — Честное слово! Я рвался к тебе! У меня кончился бензин! Спустило колесо! Не было денег на извозчика! Меня увезли в Сплит! Призвали в армию! Украли документы! Случилось землетрясение! Ужасное наводнение! Саранча! Это не моя вина, клянусь богом!!!

Я дополз до нее, обнял изумительные бедра и уткнулся лицом в дрожащий живот.

Милица хохотала.

— Ой, Владо, как ты красиво врешь!

Отсмеявшись, Милица загнала меня в ванну, а потом, даже не дав толком вытереться, затащила в постель и нельзя сказать, что я сильно сопротивлялся, тем более, что следующие полчаса были прекрасны.

— Зачем ты покрасил волосы? — она потрепала меня по голове. — Это как-то связано с летними событиями?

— Эээ… с какими именно?

— Тут шарахались немцы, гестаповцы, выспрашивали всех, не знают ли одного молодого человека и показывали среди прочих твои фотографии, — Милица повернулась и приподнялась на локте, отчего ее грудь коснулась моего бока.

Вместо ожидаемой реакции внизу живота противно заныло.

— Ну-у, так, — как можно более неопределенно протянул я. — Скажем, у меня были неприятности с немцами.

— А у них с тобой? — она провела пальчиком по шраму от плевельской пули. — Ты же сам немец.

— Увы.

— Ты храбрый мальчик, — она поцеловала меня и печально вздохнула.

— У тебя все хорошо?

— Да.

— Ты не выглядишь счастливой.

— Ты не поймешь, ты еще маленький.

— Это я-то маленький? — меня от такого наезда вдруг пробило доказать обратное. — А ну-ка, повернись на живот!

— Зачем? Ай! — взвизгнула Милица, когда я повернул ее сам и улегся сверху.

— Что ты делаешь? Нет! Ай! Противный мальчишка! Ай! Нет!

— Что «нет»?

— Не останавливайся! — она сгребла простыню в комок и сжала ее в кулаке.

— Так я маленький?

— Нет!

— Что «нет»?

— Не… ма… лень… кииииии!

После финальных криков она полежала ничком, потом уселась спиной к стене и закурила, бросая на меня наигранно обиженные взгляды.

Отдышавшись, я придвинулся и положил голову ей на бедра, почти касаясь носом живота.

— И все-таки, Мила, ты не выглядишь счастливой.

— Ты не поймешь, ты не серб, ты немец.

Я чувствовал, что ей надо выговориться и рискнул:

— Я русский.

— Рауш? Вальдемар Рауш русский?

— Ну, так получилось. У нас вообще много фамилий нерусского корня.

— Все равно, не лезь не в свое дело, мальчик. Там такие люди, что сотрут в порошок.

— Ой, ладно, некоторые пытались, — скромно заметил я. — Пока не вышло.

Милица затянулась, затушила сигарету и оценивающе прищурилась на меня. А потом ее прорвало — и национальное унижение, и прежние любовники, оказавшиеся трусами, и потеря источников существования, отчего она вынуждена жить на содержании у Милана Ачимовича.

— Кого? — ахнул я.

— Да-да, того самого.

Вот это номер, значит, кругломордый — это министр внутренних дел в правительстве Недича. А Милица продолжала — и о том, как офицеры массово сдавались, и как те, кто ушел в четники, договаривались с немцами, и по всему ее этот позор волновал не на шутку. От таких новостей я даже потянулся к зажигалке, но увидев на пачке надпись «Сегединская роза», вспомнил Верицу:

— Скажи, а твоя сестра нашлась?

— Была у четников, в Пожеге.

— До ноября? — чуть не прокололся я. — А потом?

— Ты и это знаешь? Ну да, о взятии Пожеги и Ужице трубили все газеты. Потом… Потом эта дура нашла какого-то немца, кажется, майора, и, кажется, из гестапо. Сейчас живет недалеко от Теразии.

В целом, Милица была сильно не в восторге от происходящего — и от вертихвостки-сестры, и от оккупации, и от бездействия четников, и от правительства Недича, и тем более от немцев.

— Все рассыпалось месяц назад, когда Милан приехал из Крагуеваца, — приткнулась она мне под плечо. — И расхвастался, что у него были переговоры с Михайловичем. А когда я удивилась, сказал, что Михайлович и с немцами договаривался, и даже показывал какие-то бумаги.

— А ты можешь снять с этих документов копии?

Милица скинула мою руку и отодвинулась:

— Ты коммунист?

Но спросила не угрожающе и не испуганно, а скорее даже утвердительно.

— Да упаси бог! — возразил я и в подтверждение показал крестик. — Видишь?

— Вижу, — не очень-то поверила Милица и глянула на часы. — Ой, собирайся, скоро вернется Сайка!

— Да пусть, что она, меня не видела?

— Нет-нет, потом за мной заедут, собирайся.

Пока я приводил себя в порядок, Милица успела накрасить глаза и губы и пристегивала чулки к поясу. Увидев у меня в глазах алчный огонек, выставила вперед руки, но тут зазвонил телефон.

Она сняла трубку, а я облапил ее сзади и ткнулся губами в шею.

— Да, через пятнадцать минут. Уже почти готова, — ответила она в трубку и повесила ее на рычаги.

— У нас уйма времени, — промурчал я ей в ушко.

— Ни минуты, противный мальчишка! — она ловко вывернулась из моих рук и вихрем прошла по комнате, собирая и надевая вещи.

Через невероятные для женщины десять минут она уже полностью оделась и выпихивала меня через двери в сад:

— Все, Владо, даже не уговаривай, иди. Завтра ночью я буду одна, приходи.

— Я постараюсь.

— В любом случае, не пропадай.

— Не пропаду, — и я на прощание поцеловал ее в губы.

До квартиры я добрался практически мигом, даже и не заметил как, но там меня огорошили страшным известием — Марко арестовала сербская полиция, прямо на работе. Причем не один-два полицейских в штатском, а десяток человек с оружием.

Надели наручники и увезли неведомо куда.

Глава 7

Своих не бросаем

Поначалу я хватал воздух ртом и слова вымолвить не мог, но потом оклемался. И не сказать, чтобы напугался уж очень сильно — видимо, уже попривык к постоянной опасности, но все равно, неожиданно, да и не самое приятное событие в жизни.

— Остальных не трогали?

— Только быстро опросили, — отчитался Бранко, — забрали документы и велели из города не отлучаться.

Вот и пойми, что это было, но есть еще один важный момент:

— Мины на месте, в тайнике?

— Да, и сторожки не нарушены.

— Сами нигде не прокололись?

— Вроде нет, нам-то ничего не предъявили.

— Сворачиваемся и уходим? — не очень уверенно предложил Небош.

— Ни в коем случае. Тогда они сразу поймут, что дело нечисто. Действуем, как ни в чем ни бывало.

И я с обедом в узелке поперся к воротам станции, где полчаса стоял с глупой улыбкой под смешки стражников пока один из них не сжалился и не развернул меня домой со словами, что Марко сегодня не придет. А на мой вопрос «Почему?» только хмыкнул.

Но второй пробурчал в усы «Потому что Баньица» и меня продрало морозом вдоль позвоночника.

Криво улыбаясь и едва переставляя ноги, я поплелся на квартиру.

Баньица. Допросный и расстрельный лагерь.

В каких-то трех километрах от нас.

Создали его в бывших казармах югославской армии как лагерь военнопленных еще летом, потом туда свозили цыган и евреев, а после объявления Белграда «юденфрай» его больше заполняли противники режима. Партизаны, четники, подпольщики, интеллектуалы. Подследственные, приговоренные, заложники, смертники.

При том, что лагерь официально подчинялся недичевской администрации и во главе него стоял полицейский комиссар Вуйкович, на деле всем распоряжались немцы, и это было хуже всего. У сербов еще можно было надеятся как-то выцарапать Марко, но вот если он попал в лапы гестапо…

Бранко, Глиша и Небош продолжали ходить на работу и очень осторожно выведывали, что инкриминировали Марко. И по всему получалось, что никто ничего не знает — ну бегал посыльный по станции, ну однажды получил выговор, за то, что объедки бросил, но не в тюрьму же за это! Даже начальство разводило руками. А я отправился изображать дурачка уже к лагерю — может, примут передачку?

Казарму, судя по всему, построили между мировыми войнами — стиль хрущевок, ничего лишнего. Трех-четырехэтажное здание в серенькой штукатурке, два забора вокруг — внутренний сплошной и наружный из колючей проволоки, здание охраны при въезде, пыльная дорога, поросшие травой канавы.

Тоскливое место.

Но там ждал очередной облом — ничего не отвечали, ничего не принимали, родственников попавших в лагерь гоняли от ворот сербские стражники, а над всем довлела новопостроенная вышка, с которой ощетинились четыре пулемета. Люди с кульками и узелками толпились на другой стороне от входа, бродили вдоль проволоки в надежде увидеть своих близких или пересказывали друг другу слухи и отрывочные новости.

— Если не к немцам, то еще ничего…

— Главное не в первую категорию, их чуть что, сразу же стреляют…

— Мой вроде в третьей…

— Подследственный?

— Да кто их поймет, ничего не объяснили, сграбастали ночью и все. Но на работы гоняют, мост строить, вот жду, может, повидаюсь.

— Если на работы, то третья точно, первой и второй выход только в Яйинцы.

При названии деревни в пяти километрах все испуганно примолкли — туда возили на расстрелы. Сперва евреев, потом, не заморачиваясь судебными тонкостями, оставшихся еще от королевства заключенных, а теперь заложников.

— Недавно, — шепотом поведала крестьянского вида тетка в кофте и черном платке, — пятьсот человек стреляли, прости нас Боже!

— Ох, лишь бы моего на стройки гоняли, хоть в Обреновац, хоть в Панчево, пешком дойду, лишь бы поглядеть, как он!

Передачу у меня никто, разумеется, не принял, но распотрошить распотрошили. И даже наградили пинком за то, что не принес сигарет. Оставалось только глупо улыбаться и нудеть «Дяденька, пустите к брату!»

Дождаться, пока стражникам это надоест, не получилось — за воротами гуднула машина, один из пришедших попросту оттянул меня за рукав в сторону, и в Белград укатил военный «Хорьх» с плоским радиатором и тентованным верхом, оставив нас чихать от поднятой пыли.

Но мне показалось, что на заднем сиденье мелькнула светлая голова братца…

Машина вернулась только когда стемнело и я не смог разглядеть даже сколько в ней человек.

— Что на станции? — спросил первым делом, вернувшись на квартиру.

— Все, как обычно, — пожал плечами Бранко. — Работа, начальство, поезда.

— Меня только про Марко спрашивали, кто он и откуда, ответил по легенде, — шмыгнул своим шнобелем Небош.

— И все? — недоверчиво спросил я.

— И все, — подтвердил Бранко и добавил: — Меня в обходчики переводят, смогу мины вместо Марко поставить.

Это, конечно, снимало головную боль с диверсией, но и братца по-любому вытаскивать надо. Причем вариант только один — стопорнуть машину и валить всех сопровождающих, а для этого нужно оружие. Прикинули — да, есть пара мест подходящих, особенно у мостика в лесу перед выездом на Шумадийскую. Раскидать гнутые гвозди, Небоша с винтовкой в засаду, мы с Бранко и Глишей с автоматом и парой пистолетов заляжем в канаве…

Осталось только притащить оружие с кладбища, всего-то километров пять по городу, то еще удовольствие. Помогла Глишина тачка, прикатил он ее утром, я тут же забрал, кинул выпрошенные у хозяйки лопату, лейку, грабли и потрюхал в сторону Ново Гробле — типа за могилкой ухаживать. Доехал, подкопал, подправил, выудил — никто и внимания не обратил, пустовато на кладбищах днем, если не праздник какой. Перочинным ножиком развинтил карабин и автомат на детали, закидал в тачку, сверху измазанный в земле инвентарь, накрыл грязной курткой и потащился назад, считая сколько капель холодного пота скатилось по спине. Как дошел и не помню, только чуть было не напоили в случившейся по дороге кафане со странным названием «Мали Цариград». То ли свадьба, то ли еще что — с большим размахом гуляли, угощали всех под небольшой оркестрик, еле отбился.

И опять бог отвел — вернулся я уже под вечер, а злой и невыспавшийся Глиша меня порадовал, что у нас обыск был. Марковы вещи перевернули и все остальное тоже, но мы ничего на квартире и не хранили. Уехали ни с чем, только хозяйку разволновали, Глиша ее два часа утешал и уговаривал не выселять проблемных жильцов — война же кругом, никто не застрахован.

Хозяйка-то, похоже, играла — ей от нас сплошная выгода, то угля по дешевке, то Глиша днем в доме полочку поправит, то Бранко с Небошем в чем помогут, да и я с Марко тоже руки прикладывал. Ну и денежки за две комнаты и пансион, поди, не лишние, а вот если нас поставить в позицию виноватых, то можно и еще чего поиметь.

Например, вскопать огород и цветник, чем мы и занялись с энтузиазмом, заодно и опасные железки спрятали как следует.

Спали нервно, утром я опять потащился в Баньицу, высматривать и заодно промерять место для засады. Мимо несколько раз катались разнообразные воронки — древние австрийские «Грофри» и «Штейры», до одури похожие на фольксвагенского жука «Татры», немецкие «Опели», итальянские «Лянчи» и «Фиаты». Каждый раз я прятался за деревьями и напряженно высматривал пассажиров, но нет, не сегодня.

Очень напрягло, что помимо легковушек три раза проехали армейские грузовики, причем два раза с солдатами — так вся засада может закончится, толком и не начавшись. Эх, блин, где моя ударная рота…

Вечером, проклиная все на свете, приковылял домой только для того, чтобы увидеть за столом жрущего в три горла Марко.

— Бога душу мать! — я чуть не сдернул паршивца за шкирку со стула. — Что это было???

— У фефя фрофи, — ответил он с набитым ртом.

— А по шее? — плюхнулся я рядом.

Марко прожевал, проглотил и выдал:

— Они думали, что я Владимир Сабуров.

— Кто???

— Ты. Совали мне твои фотографии и требовали признаться, что я Сабуров.

— Бога душу мать… — обессилено повторил я. — А ты что?

— Долбил легенду, потом полицейские сообразили привезти некую госпожу Рауш-фон-что-то-там, она сказала, что я не Сабуров.

— Так, ладно это один день, ну два, а остальное время?

— Еще одного Сабурова привезли, Сергея, из-под Лозницы.

— Как из Лозницы? — вытаращился я на братца, Сергей же в Беле Цркве должен быть.

— Он в Русском корпусе служит, тоже сказал, что я не Сабуров.

— Бога душу мать… — в третий раз ахнул я.

— А потом приперся какой-то большой полицейский начальник, Чареджич, что ли, оглядел меня, и на всех наорал, обзывал слеподырыми идиотами и безмозглыми кретинами.

Братец замолчал, дохлебал чорбу, прошелся корочкой хлеба по тарелке и закончил:

— Хотели меня по третьей категории на стройку моста загнать, только я потребовал моему начальству сообщить, на станцию. Ну меня и выперли, на железной дороге люди нужны.

— Ура! — рявкнул я от избытка чувств.

На крик выполз разбуженный Глиша с намерением разобраться с негодяями, второй раз лишающими его сна, но замер, будто увидел привидение:

— Марко?

— Выпустили.

— Бога душу мать! — восхищенно рявкнул уже Глиша и сгреб Марко в охапку.

Вечером примерно так же среагировали вернувшиеся со смены Бранко и Небош.

— Да все в порядке, пронесло! — отбивался Марко.

— Тебя бы так пронесло, засранец! — гудел Бранко.

Братец удрал на станцию вместе с Глишей, доложиться начальству и вернулся часам к десяти.

— Ну?

— Все в порядке, завтра выхожу на работу.

— Что, вот так просто?

— Ну, поначалу сменный начальник покричал, но тут радио запело эту, как ее, немецкую, лилимарлен…

«Белградский часовой» вещал почти на все Средиземноморье, включая Северную Африку, и несколько раз в день ставил «Лили Марлен» (как шептались, по требованию Роммеля).

— … он и размяк. Помолчал, послушал и отпустил.

Небош закурил, выпустил дым в окно и повторил свой вопрос:

— Сворачиваемся?

— Почему? Марко освободили, он вне подозрений, задание надо выполнить. Ждем подходящего случая.

И случай не замедлил.

Когда я относил обед, к воротам меня не подпустили — через них на станцию втягивался состав с горючим, на каждой третьей площадке торчало по часовому. Так что Марко получил узелок только после того, как последняя из двух с лишним десятков цистерн прошла створ.

— По моему, сегодня прекрасный день, — по обыкновению глупо улыбнулся я. — Приходи скорее.

— Не беспокойся, приду, — ответил Марко.

Они пришли втроем и Бранко тут же разлил ракию на троих.

— Ну?

— Поставил, — братец цапнул мою стопку и закинул содержимое в глотку прежде, чем кто-либо успел среагировать.

— Э! — только и сказал я.

— Можно и нужно, — отрезал Небош и принял свою дозу. — Чуть не завалили все дело.

Состав оттянули на выставные пути, отцепили паровоз и вагончик для смены часовых, станционные приняли груз под охрану и жизнь станции Белград-Центар покатилась по обычной колее. Между путями пошел патруль с собакой, следом Небош с ведром, чуть поодаль — Марко, при первой же возможности нырнувший под цистерну. Отработанными на тренировках движениями он прикрепил взрывчатку, ввернул терочный запал и накинул зачерненную мазутом веревочку на ось вагона.

Выкатился между колес, почти догнал Небоша, нырнул еще раз…

И все бы хорошо, но Марко решил поставить и третью мину, запасную.

Хрен пойми с чего дернулась и потянула назад собака и не будь у нее на дороге Небоша с ведром, куда он собирал упавшие с паровозов кусочки угля, все могло кончится очень и очень плохо. Небоша с немецкими матюгами погнали прочь, чтобы не мешался под ногами овчарки и не мешал патрулировать, за это время Марко успел закончить дело и тихонько вылезти с другой стороны.

Теперь оставалось ждать и надеятся, что никто не заметит черные мины на черных тележках, что веревочки намотаются на оси, что натяжением выдернет терки запала, что не подведут детонаторы… Да, на обучении и тренировках у Руса все срабатывало идеально, но как оно будет в реале?

Ночь прошла спокойно, а днем мы с Глишей подскочили от грохота в двух километрах.

Над станцией в небо упирались столбы дыма, в которых плескались кровавые протуберанцы, бешено и вразнобой лаяли зенитки, и я было подумал, что это налет союзников и все наши треволнения впустую. Одна-две бомбы на стояночные пути сделают больше, чем три маленькие мины.

Да, наверное, авиация, вряд ли горючее взрывается с такой силой — минута шла за минутой, в городе ревели сирены, в небе вспухали облачка шрапнельных разрывов, но никаких бомбардировщиков не наблюдалось.

В домах Сеньяка к окнам кидались и вглядывались в далекие сполохи люди, и мы ничем не отличались от прочих жителей, смотревших в сторону станции кто с испугом, кто со злорадством, а кто и с ненавистью.

А потом город вздрогнул и я понял, что никакая авиабомба так не может, нет таких авиабомб. То есть может и есть, но чем ее дотащить до Белграда? Грохотало прямо по древнему анекдоту про советский атомный взрыв «мощностью от 50 до 100 мегатонн» — то есть думали, что пятьдесят, а она ка-ак долбанет!

По бульвару воеводы Путника с ревом пронеслись пожарные машины, за ипподромом заполошно свистели паровозы и мы, наконец, вернулись в разум — а что с ребятами?

К станции нагнали солдат и стражников, за оцеплением полыхало пламя и суетились пожарные, подъезжали и отъезжали машины «скорой помощи», к ним таскали носилки с ранеными, под полуобвалившейся стеной рядком лежали погибшие… Я прямо взмолился — только бы не наши! И тоже самое повторил Глиша «Только бы не наши!»

Наши вывалились из дыма и пыли втроем — изгвазданные в угольной пыли и копоти Марко и Небош вели Бранко. Он намертво вцепился в положенную обходчику карбидную лампу, утирал текшую с головы кровь плечом и едва переставлял ноги, обводя всех вокруг шальным взглядом.

Сдали его санитарам на перевязку, собрались в кучку, старшие закурили, а я на пожар глядел с непременной глупой улыбкой. И только у Марко в глазах плясали злые отблески огня «Я, я мину поставил, я веревки натянул, я зажёг все черные цистерны и желтые вагоны! То-то сейчас грохочет!»

— Что с Бранко? — краешком рта спросил у Небоша.

— Не уберегся.

— Как паровоз к цистернам подали, я сразу предупредить побежал, — отчитался Марко. — Небош-то на месте, в мастерских был, а Бранко на обходе.

— Хорошо хоть возвращался уже, мы наружу перед самым взрывом вышли…

— И тут как жахнет! — радостно оскалился Марко.

— Цыц, — шикнул Глиша, — держи лицо!

— Вот мы и увидали, — продолжил Небош, — как Бранко не уберегся.

— Убережешься тут, как же, — уже спокойней сказал Марко. — Нас всех на землю побросало! А он как только встал, так сверху дрын какой или доска прилетела и прямо по голове!

Гуднула санитарная машина и увезла Бранко и раненых. Железнодорожное начальство пыталось собрать своих людей и направить на тушение пожара, но получалось худо — станция время от времени выстреливала новые столбы пламени или грохотала взрывами. Не такими, как раньше, но охотников соваться внутрь от этого больше не становилось.

Выяснив, в какую больницу увезли Марко, мы от греха отправились домой, где Глиша долго успокаивал напуганную хозяйку. И только все улеглось, как весь Сеньяк наполнился звуками, заскрипели ворота, заголосили бабы — облава!

Вдоль улиц, заходя в каждый дом, шли стражники, за спинами которых маячили редкие немцы. Проверяли дома, документы жителей, осматривали подвалы, чердаки, сараи, клуни и хозпостройки — валом, ничего не пропуская.

— У нас все чисто? — спросил я на всякий случай.

— Только оружие под цветником, но там вряд ли найдут, мы как следует сделали.

Если только у них нет миноискателей или щупов, но вряд ли — оружие у стражи напоказ, а вот с прочим небогато, что у сербов, что у немцев.

Нас проверяли человек десять в той же самой форме Югославской королевской армии, в тех же шайкачах, разве что не с королевской, а недичевской кокардой. Старая форма, обмотки, старые винтовки — из нового только небольшие медные таблички с гербом и номером, нашитые на клапана карманов у сержантов, то бишь наредников.

За процессом надзирал один немец, время от времени указывая сербам, где проверить, что перевернуть, куда залезть, что отодвинуть. Наш дом был, наверное, седьмым или восьмым в очереди и потому проверяльщики несколько утомились. Только один наредник-водник возбудился, когда увидел натащенную Глишей кучу угля, но сдулся после предъявления накладных.

— Всем с утра на станцию, на разбор завалов, — распорядился перед уходом старший.

— Этот вот, — ткнул в меня стражник с сивой щетиной, — не надо, он слабоумный.

— Не похож…

— Точно-точно, в Саве еще купался.

Наредник хмыкнул и повернулся к Небошу:

— Носилки таскать сможет?

— Почему нет, сможет.

— Тогда все завтра на станцию.

За окном сухо щелкнул выстрел, потом второй, третий… Стражники присели, стоявший в дверях немец метнулся за угол и выставил ствол шмайсера.

На соседней улочке прострекотали две очереди, стукнул еще выстрел, и стрельба прекратилась так же быстро, как и началась. Только кричали стражники, лаяли ругательства немцы да гуднул подъезжающий грузовик.

На противоположной стороне раздался треск, крики, разбилось стекло и со двора через выбитую ногой калитку выскочил всклокоченный мужик с пистолетом в руке. Он затравленно оглянулся — слева и справа по улице набегала облава — и рванул к нашему забору.

Наредник что-то кричал и рвал с плеча винтовку, стражники тормозили, беглец запрыгнул на наш забор… Немец, так и стоявший за углом, срезал его очередью и мужик тряпочной куклой повис на ограде, выронив пистолет на цветочную грядку.

Суматоха улеглась только к вечеру, когда тело наконец закинули в кузов и увезли. Только после этого свалила и толпа немцев в офицерских чинах, и стражники и нас выпустили из задней комнаты, где держали под караулом.

Под причитания хозяйки мы осмотрели свое жилье и Небош витиевато выругался:

— Кошелек! Кошелек сперли, кучкины дети, не побрезговали!

— Спасибо тебе, господи, что взял деньгами, — постарался утешить я товарища.

Утром, с каждым шагом, приближавшим нас к станции, перед нами разворачивался пейзаж после битвы. В воздухе еще летала сажа, тлели струйками молочного дыма последние очаги, на скамейках возле уцелевших зданий курили вымотанные пожарные — огонь бушевал почти десять часов!

На путях торчали остовы сгоревших вагонов и разодранных в клочья цистерн, лежал на боку угольный кран, а за наполовину разваленной водокачкой погнутые рельсы и вывороченные шпалы обрывались перед большой воронкой.

— Это не бензин, — потрясенно прошептал Марко. — Бензин так не может.

Но пахло именно бензиновой гарью. Сколько там в составе было, тысяча тонн, две тысячи? Немало, оттого и сгорело все, куда затекло горючее.

— Наверное, в других составах были снаряды, — предположил Небош.

И он оказался прав, пока мы почти сутки разгребали последствия, работавшие на станции передавали все новые и новые слухи. Четыре состава под ноль, три маневровых паровоза и один локомотив под списание, два десятка вагонов со снарядами, два десятка с продовольствием, пятнадцать погибших, в том числе восемь немецких патрульных, пострадали здания депо, мастерских, складов. Да что там, вокруг не осталось ни одного строения с целыми окнами!

Мы сидели под стенкой и вяло жевали кукурузный хлеб со сланиной — все, на что расщедрился Дойче Рейхсбан для своих работников.

— Пора валить, — высказал общую мысль Небош.

— Так документов нет, забрали когда Марко заарестовали, да так и не вернули.

Блин, как жаль, что немецкие паспорта сгнили! Как бы сейчас пригодились!

— У меня не забрали, — сумрачно буркнул Глиша.

— Тогда ты в больницу к Бранко, забираешь его, — распорядился я, — только со справкой об эпилепсии и всеми возможными бумагами и отходишь по плану.

— А мы?

— А мы прогуляемся в Карабурму.

— Надо только рожи умыть, нельзя же в таком виде по городу шататься.

Мы просочились сквозь встревоженный город, где в каждой кафане рассказывали про ужасные взрывы и пожар на станции — где шепотом, восхищаясь неведомыми героями, а где и в голос, проклиная окаянных бандитов. Проверенный маршрут, мимо кладбища, с заранее известными постами или опасными участками, где могли появиться полицейские или патрульные.

По мере удаления от центра к окраинам, стихали и разговоры, а в Карабурме царила полная тишина. Вперед отправился Марко и после часа наблюдения доложил — машин за воротами нет, в саду ковырялся старичок, но недавно ушел, в доме две женщины, видимо, прислуга и хозяйка.

— Ждите меня полчаса, если не вернусь, встречаемся у последнего глиняного карьера.

Открыла мне Сайка и сразу отрезала:

— Работы нет.

— Простите, господжо Сая, мой отец работал у старшего Продановича, может, у вашей хозяйки найдется что-нибудь? Меня зовут Владо, Владо Рашич.

Сайка еще раз с сомнением оглядела мою мятую и грязную одежду, шевельнула правой бровью и закрыла дверь перед носом:

— Жди.

Я ковырял носком ботинка второй, отколупывая налипшую грязь и отряхивал, сколько мог, пиджак от следов гари, когда дверь снова распахнулась и на меня из-за монументального плеча Сайки взглянула Милица.

— Сайка, приготовь еды, — немедленно распорядилась она. — Проходи. Нет, стой. Ты грязный, как свинья, противный мальчишка. Зайдешь через выход в сад, там есть ванная.

— Я втроем. И у нас нет документов.

У нее от такой дерзости перехватило дыхание и она просто смотрела на меня широко раскрытыми глазами, словно думая, верить им или нет.

— Ну ты нахал… — наконец выговорила Милица.

— Я русский. Как у нас говорят, «тетенька, дайте воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде!»

— Хорошо, идите к выходу в сад.

Милица развернулась, хлопнула дверью и я услышал, как она крикнула на кухню «Сая, на троих!»

Для ночевки нам назначили каменный сарайчик с печуркой, где хранился садовый инвентарь и прочие нужные инструменты. Только ночевал там одинокий Марко — Небош сразу прилип к Сайке и не сводил с нее восхищенного взгляда. Прислуга поначалу шарахалась и вздрагивала, но чем дальше, тем благосклоннее принимала знаки внимания и к вечеру Небош обосновался у нее в комнатке.

— Это ты взорвал вокзал? — Милица утвердительно ткнула наманикюренным пальчиком мне в грудь.

— С чего ты взяла? — опешил я.

— От вас за километр несло гарью и этим, чем шпалы воняют.

— Креозотом?

— Не знаю, вокзал так пахнет.

— Нет, это не я взорвал, — и ведь ни слова не соврал, это ведь Марко, а не я.

— Четники Михайловича заявили, что они, но мне что-то не верится.

От такой наглости я чуть не пустился доказывать, что это никакие не четники, что это мы, партизаны…

— Вот-вот, — отследила мою реакцию Милица. — И я так думаю.

Она села на козетку, затянутую малиновым шелком и потянулась к сигарете.

— У Сайки сохранились бумаги ее брата, он погиб год назад, а вот насчет тебя и младшего не знаю, Ачимович вряд ли согласится. Поживете тут недельку, выроете фундамент для гостевого домика, что-нибудь да придумаем.

Она закинула ногу на ногу так, что обнажилась обтянутая шелком коленка, а потом еще и поддернула подол, из-под которого вылез краешек резинки от чулок.

— Что смотришь зверем, противный мальчишка? Хочешь, чтобы я показала тебе спальню?

Глава 8

Пейзаж после битвы

Грандиозный разнос за неумение, отсутствие агентуры и ковыряние пальцем в заднице, полученный от нового главы СД и полиции безопасности в Сербии, штурмбаннфюрер Заттлер усилил и ретранслировал на голову фельдполицайкомиссара.

Клопф нервно поежился, вспоминая проведенные в кабинете Заттлера мгновения — ладно бы штурмбаннфюрер орал, топал ногами или брызгал слюной, такой выплеск страшен, но недолговечен. Нет, начальник Белградского гестапо медленно и тихо цедил слова сквозь зубы, заставляя Юргена вытягивать шею в тщетной попытке уловить, что говорит этот, сидящий на другом краю кабинета за огромным столом красного дерева, человечек с фюрерскими усиками.

Всего за несколько минут Клопф узнал, что он никчемный работник, что он просиживает штаны, что партизаны разгуливают по городам Сербии исключительно его попущением, что если так пойдет и дальше, они будут разгуливать и по Рейху. Не обошлось и без попреков гестаповским пайком — в то время, когда некоторые тыловые крысы обжираются венгерским салями, голландским сыром и запивают все это французским вином или коньяком, истинные арийцы бьются во имя Рейха в ледяных степях России или раскаленных пустынях Африки.

В общем, настоящие герои жизни не щадят, а умный и розовощекий (это особенно обидело бледного с недосыпа Юргена) фельдполицайкомиссар сидит в тепле и сухости, не дует в ус и прекрасно себя чувствует.

В конце концов, со всем высказанным можно было смириться, начальственный гнев есть неизбежная составляющая любой иерархии, да и промахи у Юргена случались, но вот угроза подвергнуть инспекции все дела вызвала у Клопфа нешуточную тревогу.

Стоило только представить, как к нему заявятся несколько мелких берлинских чинуш и начнут вынимать душу на предмет соответствия всем нескончаемым указаниям РСХА и бесчисленным циркулярам Гестапо, как в глазах темнело. Как и всякий реальный работник, он отлично понимал, что выполнить все предписания попросту нереально — или надо забросить розыск, агентуру, оперативные комбинации, добычу информации и с утра до вечера строчить справки и отчеты.

А ведь первым делом они отберут ключи от сейфа и проверят содержимое… И ладно если просто сожрут и выпьют отложенное, но если найдут неучтенные суммы и ценности? Да, приходится не декларировать часть конфискованного, но исключительно для пользы дела! Оперативные суммы недостаточны, к тому же, часть агентуры соглашается работать только при оплате золотом!

Перепрятать на квартире? Где шляется прислуга? Нет, только сейф. Можно, конечно, арендовать ячейку в банке, но если это всплывет… у Клопфа заныли зубы.

Надо успокоится и подумать, что предпринять. Наверное, съездить на вокзал — начальство требует деятельности, так обозначим деятельность! Делать там, вообще говоря, фельдполицайкомиссару нечего, все отработали криминалисты и следователи, но Юрген решил еще раз опросить сербских полицейских, может, всплывет какая-нибудь упущенная деталь. Да и торчать в управлении, на глазах руководства, сейчас не лучшее время.

В рукава кожаного пальто покроя «гестапо» Юрген попал не с первого раза, вяло спустился по лестнице, отмахиваясь дежурным «хайль!» от встречных и бессильно развалился на заднем сиденьи поданного к подъезду автомобиля.

Запах гари понемногу выветривался, по всей затронутой взрывом и огнем территории работали восстановительные бригады — немецкие и местные путейцы, стражники и пригнанные из Баницы и Саймиште заключенные концлагерей. Стучали кирки, визжали блоки, скрежетали щебнем лопаты — инженеры Рейхсбана клялись восстановить все за неделю. И через ту же неделю его сотрет в порошок начальство, если не будет результата и Клопф, в ожидании опаздывающих сербов, прошелся вдоль воронок, ковыряя кончиком сапога комья земли.

Преодолеть паралич воли и давящий страх перед вышестоящими удалось только когда сербские уроды, завалившие противодиверсионное обеспечение железнодорожного узла, начали докладывать о своих якобы успехах.

— Несколько служащих не вышли на восстановительные работы, мы ведем проверку.

— Почему не проверяли их ранее? — нехотя уточнил гестаповец.

— Извинявам се, проверяли, одного даже подвергали аресту, — полицейский перевернул бумажку и прочитал, — Марко Лакича.

— Где он?

— Э-э-э… отпустили.

— Основание? — безучастно нащупывал повод для взбучки Клопф.

— Господжа Сабурова его не опознала, опростите.

— Кто??? — подскочил Юрген, с которого мигом слетела вся апатия. — Кого???

Серб вздрогнул:

— По розыскному листу на Владимира Сабурова, но арестованный просто похож, он приехал в Белград из Боснии со слабоумным братом…

— Брата проверяли? — напрягся Клопф.

— Не… опростите… только обыск на квартире… ничего не дал… — полицейский промокнул лоб.

— Они жили там вдвоем?

— Впятером.

— Где остальные? — рыкнул Юрген.

— Так я же уже доложил господину комиссару, не вышли на работы…

Клопф скрипнул зубами, его раздражал острый запах пота этого козла и раздирало желание заорать и выругаться, но терять лицо перед славянскими придурками никак невозможно.

— Вы понимаете, — сквозь зубы прошипел он, точно так же, как на него шипел штурмбаннфюрер Заттлер, — что у вас в руках была диверсионная группа?

— Извините, но диверсантов взяли во время облавы в Сеньяке, — доложил молчавший доселе полицейский с бульдожьими щеками.

— Семь трупов это вы называете «взяли»? — вызверился Клопф.

Он сжал губы, подышал под испуганное молчание сербов, и разродился серией коротких приказов:

— Квартиру обыскать снова. Всю, сверху донизу. Предварительно досконально опросить хозяев.

— Хозяйку, — поправил потный, но немедленно заткнулся под яростным взглядом гестаповца.

— Кто, когда, что делал. Кто приходил, что приносили. Как расплачивались, что ели, выспросить все до мелочей!

— Там еще участок с огородом и садиком, — добавил тот же щекастый.

— Вызвать саперов! С миноискателем! Со щупами! Просеять все на метр в глубину!

Проклиная все на свете, фельдполицайкомиссар отправился в Сеньяк, в последний момент решив не доверять допрос хозяйки этим дебилам. Испуганная женщина рассказала и про уголь, и про то, как хитростью заставила вскопать цветник…

Сам за лопату Юрген не брался, не по чину. Но водитель, переводчик и полицейские рыли как ошпаренные и уже через несколько минут вытащили из земли K98k и МР38.

Клопф безмолвно выматерил подчиненных кретинов и невозможность заниматься всеми делами самому, обвел сербов, не знавших, куда спрятаться, белыми от бешенства глазами и ткнул пальцем в машину:

— Грузите в багажник!

В кабинете он первым делом проверил номера оружия и сорвался — завыл, да так, что к нему без стука вломился спасать шефа перепуганный референт. Прогнав его, Юрген вытащил из сейфа завернутую в пергамент салями и сожрал ее прямо так, кусая от батона, лишь бы не досталась инспекции.

Следователи тем временем заключили, что цистерны загорелись в движении, причем до взрыва снарядов, что ставило под сомнение первоначальную версию — могло быть и обычное головотяпство, тем более, что на том пути уже несколько раз ремонтировали замыкание в электрической стрелке. Но Юрген пока решил придержать эти сведения, а вместо этого рискнуть и доложить о «деле Сабурова».

И выиграл — находка оружия группы Клингенберга означала, что там, на той стороне есть некий Владимир Рауш-Вайс-Сабуров, который не только уничтожил разведчиков дивизии «Рейх», но и разнес в щепки половину станции Белград-Центар, не говоря уж о составах с горючим и снарядами. Да еще агент Краббе в донесениях перед своей смертью сообщал, что фигурант вроде бы обучал штурмовую роту, не ту ли, что обеспечила взятие Плевли?

Парадоксальным образом «дело Сабурова» избавило Клопфа от внимания чертовых бюрократов. Более того, начальство предъявило достижения Юргена вышестоящим — исполнительный, надежный, из простой саксонской семьи, настоящий немец без малейших примесей чужой крови, воплощенный дух нации, нашел корень зла!

А фельдполицайкомиссар ломал голову над заявлением четников и по всему выходило, что Сабуров все-таки с ними — коммунисты как воды в рот набрали и молчат об акции. Значит, нужно еще раз ориентровать Глаубе на поиск Сабурова. Причем сейчас можно не стесняться — за такой приз можно заплатить не одним агентом.

* * *

Газеты, что недичевские, что немецкие, что изредка попадавшиеся между ними хорватские, мы читали начиная с разделов объявлений, где выискивали сообщения для нас от Иво и Леки, но самое главное — от Глиши и Бранко. И если вторые довольно быстро разместили некролог, из которого следовало, что все у ребят в порядке и они отходят по плану, то с нашей эвакуацией не задалось, нужного уведомления о свадьбе все не было и не было, и это могло означать провал в цепочке.

Помимо объявлений, мы просматривали и разнообразные громы и молнии в адрес «бандитов», без особого различения между партизанами и четниками. Упирала пресса в первую очередь на погибших «гражданских», которых оказалось совсем немного, человек двадцать.

Читали мы в перекурах, а при рытье фундамента Небош объяснил, что при сортировке или вытягивании поезда путейцам нет смысла толпиться вокруг — паровозная бригада, может, стрелочник и все. Ну еще несколько человек при пожаре и обрушениях погибли. Все остальные жертвы — патрульные, часовые на площадках поездов и на вышках, то есть военные.

Одними проклятиями прессы дело, конечно, не ограничилось. Немцы довольно быстро сравняли счет погибших солдат и штатских, а потом и превзошли его многократно за счет расстрелов заложников. Убивали во всех белградских лагерях — в Банице, Саймиште, в старых артиллерийских арсеналах Вождоваца, на кирпичном заводе Милишича, убивали по всей Сербии — в Нише и Шабаце, в Крушеваце и Боре.

— Не знаю, может, и зря мы взорвали, — Марко свернул вчерашнее «Време» и взялся за лопату. — Столько людей погибло непричастных.

Марко реагировал острее всех, не иначе, из-за пережитого усташского террора в Кривоглавцах, в нем боролись желание мстить и желание спасти как можно больше людей. Да и я мучался тем же самым, накрывала меня время от времени настоящая достоевщина: слезинка ребенка, тварь ли я дрожащая и все такое. Но раз уж взялся за оружие, то обратного хода в пацифисты-моралисты нет — пищи, но тащи. Да и что могут сделать пацифисты, когда столкнулись такие тектонические силы? Разве что смазкой для штыка поработать. Тот самый случай, когда события поставили перед крайне ограниченным выбором — либо ты бьешься как герой, либо живешь как червь. Вот только как это донести до Марко? Нихрена я не психолог и не воспитатель, но все равно попробовал малость ему рефлексии поправить.

— Знаешь, есть такая страна, Аргентина. Отличный климат, бесчисленные стада, много земли, ее даже бесплатно раздают, только обрабатывай… — я воткнул штык лопаты в землю, поддевая очередной пласт.

Небош выкинул накопанное наверх, придвинулся поближе и утвердительно закивал:

— Тетка у меня лет пятнадцать назад туда уехала.

— Сама? — удивился я, тут же патриархат голимый, как это без мужика?

— Не, — успокоил Небош, продолжая махать лопатой, — за итальянца из Задара замуж вышла, он и увез.

— И как?

— Устроились вроде неплохо, но уже давно не пишет.

— Так вот, — вернулся я к Марко, — хотел я, когда вся эта заваруха началась, в Аргентину сдернуть. Но война и туда дотянется, англичане там немцев топят, да и местная генеральская сволочь тоже жизни не дает, нигде счастье само в руки не падает. Да и стыдно жить беглецом, нам фашистов бить надо, а не по углам отсиживаться.

— Все равно, людей жалко, — парень оперся на черенок и задумался.

— Жалко, как не жалко. Но ты пойми, что фашисты нас убивают не потому, что кто-то застрелил часового или взорвал поезд, а потому, что они фашисты. Вот они расстреляли среди заложников евреев, но они и так провозгласили, что намерены избавиться от евреев…

— И цыган, — добавил Небош.

— И славян, и вообще всех, кто их гадскому фюреру не нравится, — втолковывал я младшему без отрыва от копания. — Само взятие заложников уже является преступлением, так что изначально виновны они, а не мы. Не будь нас, людей расстреляли бы все равно, в отместку за другие акции или просто потому, что им не повезло родиться сербами, евреями, цыганами или стать коммунистами.

Марко немного отмяк, а я продолжал:

— Вон, партизаны Рогатицу взяли, что, думаешь, немцы и усташи мстить не станут? Станут, хотя бы потому, что они трусы и сволочи. Партизан-то пойди еще поймай, а простые люди — вот они,

— Почему трусы и сволочи? — опять замер с лопатой в руках Марко.

— Фашист верит, что он от рождения самый лучший, а все остальные грязь у него под ногами. И он страшно боится, что это не так.

— Но они же в бою хорошо дерутся!

— Это так, в бою он храбрится, но глобально все равно сволочь и трус. И потому мы их обязательно побьем.

— Сил у них слишком много, — с сомнением хекнул Небош, выбрасывая землю.

— Да, мы как камешки в жерновах, пока только тормозим немного, но с каждым днем нас больше, и все больше торможение. Вот ты взорвал цистерны, немцам в Африку они не доедут. Значит, англичанам будет немножко легче и они чуть-чуть быстрее выбьют Роммеля с итальянцами из Африки. И быстрее высадятся в Италии или Греции. А тогда и нам легче будет.

Закончить этот экскурс в историю Второй Мировой пришлось из-за появившегося на дороге автомобиля, пылившего в сторону виллы. Появления Ачимовича мы не ожидали — в недичевском МВД сейчас аврал и пылающие задницы, но показываться даже водителю, все равно не стоило.

Потому Небош, обзаведшийся вчера документами Сайкиного брата, продолжал копать, а мы с Марко залегли за бруствером и понаблюдали, как шофер с поклоном распахнул дверцу и подал руку величественной Милице в круглой шляпке с перышком.

Она прошествовала в дом, а водила метнулся к багажнику, выхватил корзину, в которой звякнули бутылки, передал ее прислуге и немедленно отбыл восвояси.

Едва мы закончили мытье после трудового дня, как появилась Сайка со свежим полотенцем для Небоша и передала мне просьбу Милицы зайти. Я причесался, одернул пиджачок и отправился на господскую часть виллы, оставив Небоша миловаться с Сайкой, а Марко мечтать о Живке.

Милица стояла у той же малиновой козетки, выставив ногу и разглядывая в высокое зеркало новенькие туфли на каблучке.

— Ты любишь французское вино, противный мальчишка?

— Есть вещи которые мне нравятся гораздо больше, — я обнял ее сзади, прижав к себе попой.

Короткая стрижка у женщин имеет то преимущество, что оставляет открытой для поцелуев шейку и при этом в рот не лезут длинные волосы. И можно слегка прихватить зубами розовое ушко. Вот я и воспользовался, понемногу продвигая руки от талии вверх.

Добраться до самого интересного мне не дали — Милица довольно улыбнулась в зеркале накрашенными губами, но все равно повернулась, уперла руки мне в грудь и отстранилась.

— Подожди, сперва поговорим о деле, садись.

Дождавшись, пока я устроюсь на кресле напротив, она серьезно продолжила:

— Как я и думала, достать бумаги для вас через Миле нельзя.

А на мою вопросительно приподнятую бровь объяснила:

— Это просто не его уровень, тут нужен писарь или службеник градской управы. Но я знаю кое-каких людей, они помогут купить паспорта…

Соваться на черный рынок, где наверняка каждый второй стучит в гестапо, нам никак нельзя и я отказался. Милица помолчала и что-то надумав, вышла, чтобы через пару минут вернуться с конвертом:

— Вот, смотри.

Она наклонилась надо мной чуть сзади, положив руку на плечо и почти касаясь уха губами. Пересилив себя, я развернул сложенный втрое лист плотной бумаги.

Шапка МВД, «Податель сего исполняет особое задание и находится под защитой МВД Сербии» подпись и печать.

— Ого! — вырвалось у меня.

— Милан выписал мне, на случай, если тут появятся немцы или стражники.

— Спасибо, но я не могу. Это твоя защита, я не возьму.

— Ну, меня найдется, кому защитить, — улыбнулась Милица.

— Нет уж.

И тут мне долбанула в мозг мысль, до которой я обязан был додуматься гораздо раньше:

— Если он так тебя оберегает, то не мог он завербовать Сайку?

— Он и завербовал, — спокойно ответила Милица. — И приходящего садовника тоже.

Насладившись замешательством на моем лице, она рассмеялась и объяснила — и Сайка, и садовник служат Продановичам с рождения и многим обязаны. И сразу же после первой попытки вербовки прибежали докладывать хозяйке, а умная женщина, уверенная в своих слугах, не стала препятствовать.

— Все равно зря, — пробурчал я. — Мало ли как жизнь повернется.

— Не бойся, я их как облупленных знаю, Сайка вообще вместе со мной выросла, мы ровесницы.

От новости, что тетка с корзиной и вот эта изящная дама родились в один год, я скептически скривился, но Милица поспешила перебить мою ухмылку:

— И случись что со мной, у них тоже вся жизнь рухнет. У нас в доме лишнего никогда не говорили, еще при родителях так повелось, только Верица по глупости своей может разболтать, а эти нет.

Оставалось только пожать плечами, на что Милица вытащила из шляпы нового кролика и кролик этот стоил дорого — отчет генералу Недичу о проведенных в Белграде переговорах между Ездимиром Дангичем, командантом четников Восточной Боснии и генералом Паулем Бадером, стоящим во главе немецких войск в Сербии. Тех самых Besatzungs-Divisionen 704, 714, 717 и 718, составлявших 65-й специальный корпус и пустивших нам так много крови.

На пяти листах машинописного текста перечислялись принципы тайного сотрудничества — борьба против партизан, снабжение четников оружием и боеприпасами, а также цитировались протесты хорватов, считавших, что Босния находится исключительно в их юрисдикции.

Строго говоря, нечто подобное и предполагал Верховный штаб — после зимних успехов наметилась линия на сотрудничество с частью четников, некоторые отряды прямо переходили под партизанское командование, а вот другая часть, непримиримые, кинулись к итальянцам да немцам. И по некоторым данным, Михайлович тоже.

Пока я вчитывался, Милица подсела поближе, положила голову мне на плечо и уютно дышала в ухо, а ее ладонь шарила от моей груди до колен, отчего наступили определенные затруднения с пониманием текста.

Да и лопатой я намахался, так что когда за двумя стенами всхлипнула и заголосила Сайка, о чтении пришлось совсем забыть.

— Загоняяет он ее, — с некоторой завистью шепнули мне, — а мы время зря теряем.

Собрался с силами, встал, подхватил счастливо взвизгнувшую Милицу и унес в спальню.

Утром госпожа Проданович взлохматила мои волосы и безаппеляционно заявила, что их нужно подкрасить, а то наружу лезет блондинистость. Заодно назначили экзекуцию Небошу, для большего соответствия документам Сайкиного брата.

И началась истинная магия — тут ведь не л’Этуаль какой с выбором пятисот семидесяти двух оттенков краски, тут все по рецептам колдовских книг. Баночки, скляночки, плошки с неведомыми составами, серебряные ложечки, расчесочки… Чуть с ума не сошли — сидят два мужика, закутанные в простыни с намазанными черти чем головами, а вокруг вьются две ведьмы и говорят непонятные слова. И еще Марко, стервец эдакий, ржал при каждом взгляде, вместо того, чтобы подавать требуемое.

Покрасили, подстригли, побрили, причесали, по ходу дела придумали, где документы добывать: Небош у нас карманник или кто? Отдал ему свои очочки, приодели в костюм со шляпой и галстуком — совсем другой человек, ни разу не похож на беглого путейца.

Первый день он на базарах присматривался, да по мелочам пальцы тренировал, восстанавливал навык. И весьма удачно, на второй день, кроме подходящих для Марко документов, приволок еще и два портмоне. Вернее, их содержимое, сами бумажники Небош выкинул, как лишние улики.

Пришел вечером, вывалил добытое и я чуть не взвыл:

— Нахрена ты за деньгами полез?

— Пригодятся. Да и не опасней, чем документы таскать.

— Опасней! Человек, утративший на рынке паспорт, первым делом решит, что потерял, а коли денег не нащупает, начнет орать, что обокрали!

— Брось, — отмахнулся Небош. — В любом случае, не опасней, чем вокзалы взрывать.

Так-то да, но точно говорят, что горбатого могила исправит.

— Да и тянул не у работяг каких, — подвел классовую базу бывший карманник, — специально выбрал тех, кто с немцами якшался.

Только рукой махнул — пора уже выбираться отсюда. У Милицы под бочком, конечно, хорошо и приятно, только нас ждут великие дела. Фундамент мы вдвоем с Марко дорыли, документы Небош в тайник заложил, в городе тем временем стало поспокойней, шухер после взрыва улегся, но все равно обстановочка для нашего появления на улицах пока не очень. Да и через Шумадию и Поморавле пробираться опасно, там сейчас четников щемят.

Милица вовремя вспомнила, что из Смедерево через Белград ходят пароходы до Шабаца — вряд ли кто будет искать нас на транзитном транспорте. Способ добраться до Смедерево предложила Сайка — обратиться к ее дядьке, дунайскому судовладельцу. Ну как судовладельцу — хозяину и капитану шаланды с моторчиком, а нам больше и не надо.

Вечером приезжал Ачимович, мы прятались в сарайчике, но оно того стоило: среди прочего он рассказал, что штаб Бадера переезжает в Сараево, а в Банате спешно формируют антипартизанскую дивизию «Принц Евгений». Как поступать с такими новостями, известно — письма с оговоренным кодом по адресам в Колашине и Сараево отправила Сайка, а вот насчет обещанных документов о переговорах Михайловича с немцами пришлось поломать голову. Почтой посылать оригиналы никак невозможно, передавать через белградское подполье — подставлять Милицу. Придется самому за ними возвращаться. Объяснил, куда и какое объявление давать, заставил повторить три раза, чтоб запомнилось накрепко и выкинул проблему из голову — у нас прощальная ночь.

Весна же, зелень буйная прет, никакого снега, как в прошлом году, птицы за окном всю дорогу свиристят и мы последнюю печальную нежность друг другу дарим.

Она проснулась первой, села спиной ко мне на кровати и ровным голосом сказала:

— Собирайся, пора.

Но я-то в зеркале видел, что губу прикусила и глаза блестят от слез и чуть сам не заплакал. Вскочил, обнял, зацеловал…

— Вытри слезы, я вернусь.

— Как красиво ты врешь, Владо…

— Повтори, куда объявление дать, быстро.

Милица повторила без ошибок.

— Умница. Дай знать и я обязательно вернусь.

Историческая справка №2

К весне 1942 года основной ареной столкновений с оккупационными силами стала восточная Босния. В этом сельскохозяйственном регионе коммунисты имели весьма слабые позиции, а местные крестьяне уходили в повстанцы, спасаясь от усташского террора, а вовсе не по идеологическим мотивам. В результате многими отрядами командовали бывшие офицеры, а общие силы четников насчитывали около четырех-пяти тысяч человек, подчиняясь Драголюбу Михайловичу лишь формально.

Несмотря на то, что уже в ноябре 1941 года Михайлович пошел на переговоры с немцами (Вермахтом, СС и Абвером), командующий в Восточной Боснии бывший жандармский майор Ездимир Дангич сохранял ровные отношения с партизанами до прибытия в Боснию Верховного штаба и 1-й пролетарской бригады.

Партизанское и четницкое руководство старалось распространить свою власть на максимально возможное число повстанцев, что привело к охлаждению, а затем и конфликту. Не в последнюю очередь это происходило из-за решения Верховного штаба разоружать все отряды, не подчиняющиеся его командованию.

В марте две пролетарские бригады нанесли ряд поражений четникам и заняли Власеницу, но безуспешно осаждали стоявшую на железной дороге Рогатицу. Многие бойцы из четницких отрядов переходили к партизанам.

Одновременно, немецкое, итальянское и усташское командование решило провести скоординированную операцию «Трио» с целью уничтожения ядра партизанского движения.

В этих условиях Дангич пошел на переговоры с командующим немецкими войсками в Сербии генералом Паулем Бадером. Соглашения достигнуть не удалось из-за протестов НГХ и руководства Рейха, но четники получили оружие и боеприпасы.

Хорватский коммунист Степан «Стева» Филипович жил и работал в Крагуеваце, с началом восстания формировал партизанские отряды под Валево. Был комиссаром отряда и командиром Томнашско-Колубарской роты. Взят в плен четниками в декабре 1941 года, передан немцам. После двухмесячных пыток был приговорен к смерти, назначенной на 22 мая.

Казнь задокументирована — семнадцатилетняя Слободанка Васич, фотограф валевского ателье, сделала около десяти снимков, из которых один, где Стева стоит со вскинутыми руками и петлей на шее, стал одним из самых известных символов сопротивления. Слова Филиповича записал преподаватель Валевской гимназии Миливой Мандич, в том числе ставший легендарным лозунг «Смерть фашизму, свободу народу!»

Не ожидавшие такого напора от приговоренного немцы приказали повесить Филиповича раньше назначенного времени. Его тело захоронено в неизвестном месте. В ходе борьбы с фашизмом погибли и два брата Стевы — Шимун и Никола.

Итальянцам и немцам не удалось захватить «непотопляемый авианосец» Мальту, отчего транзит грузов для сил Оси в Африке из итальянских портов был не слишком надежен и пришлось осваивать более долгий, но менее проблемный маршрут через Грецию. При этом заметная часть грузов шла через Югославию, где в конце 1942 года английские эмиссары добились от Михайловича проведения «рельсовой войны».

Диверсия аналогичная по масштабу описанной в книге, в реальности произошла 30 июля 1943 года на белорусской станции Осиповичи, когда подпольщик Федор Крылович установил на цистерны две магнитые мины. В результате были уничтожены четыре эшелона с горючим, боеприпасами и техникой, несколько вагонов с продовольствием, паровозов, разрушены здания и сооружения станции, погибло около 50 солдат. Воспользовавшись паникой, к партизанам бежали заключенные лагеря военнопленных.

Основные отличия в мире «Юнака»:

— успешно взята Рогатица;

— сформированы четыре Пролетарские бригады;

— успешно развивается движение в Боснии, Черногории и Санджаке;

— накал столкновений между партизанами и четниками несколько ниже;

— ввиду успехов партизан немцы вынуждены держать в Югославии более крупный наряд сил и средств;

— из-за диверсии в Белграде, приписанной четникам, затруднено снабжение армии «Африка» и ослаблены контакты четников с немцами;

— из-за отсутствия на Восточном фронте 342-й дивизии Вермахта войска Жукова продвинулись под Ржевом до Карманово.

Глава 9

Спускаясь к великой реке

Зуб даю, Урош, Сайкин дядька, контрабанду таскает. Посудина ухоженная, приметная — любовно выкрашенная в синий, вдоль борта белая полосочка. И все встречные представители власти, что на берегу, что на воде, желали счастливого пути. Понятно, что они всех судовладельцев обязаны знать по роду службы, но ведь не каждому под козырек берут и кланяются — наверняка Урош им отстегивает.

Умный человек с налаженными за несколько десятков лет связями всегда найдет, как копеечку заработать. Тем более тут страны небольшие, сто километров по Дунаю в одну сторону — Венгрия, в другую — Румыния, а Хорватия нынче вообще на том берегу Савы. Удобно.

Когда вдали замаячили башни крепости, мы перебрались на правый борт и с удивлением взирали на город — уйма разбитых домов, снесенные крыши через одну… Такого в прошлом году не помнил, неужели немцы Смедерево в хлам разбомбили?

Увидев наше изумление, Урош коротко объяснил:

— Снаряды взорвались, в июне еще.

— Что за снаряды? — выпал из оцепенения Марко.

— Швабы натащили что от королевской армии осталось. Снаряды, бензин, патроны. Пленные грузили да складывали.

Только я подумал, что жахнуло уж очень неслабо, почти год прошел, а вон сколько невосстановленного, как Урош продолжил:

— Почти весь дони град разрушило, пятьсот домов полностью, еще тысячу частями. Про крыши и окна и разговору нет, все снесло и повыбивало.

— А люди?

— Разное говорят, одни что тысячу убило, другие что три.

— Сколько-сколько?

— Непознато, базарный день был, поди, сосчитай. Да еще раненых сотнями. Вон там, напротив крепости, у станции, воронка метров в пятьдесят и глубиной как дом в три этажа.

— А взорвалось-то отчего?

— Да бог зна. Одни говорят, что шваб окурок бросил, другие что енглез бомбу с авиона. Да только не было днем авионов.

Пристали дальше, у парома, сошли на берег. Но Урош вместо того, чтобы помахать нам ручкой, сделал куда больше — избавил от необходимости добывать билеты самим. И от толкотни у кассы под неприветливыми взглядами жандармов и стражников. И от гаданий, сработают новые документы или нет. Речники ведь как путейцы — особая каста, все друг друга знают и на всяких там сухопутных посматривают свысока. Стукнулся дядька в неприметную дверку, перекурил со знакомыми и определил нас на курсирующий от Стара-Паланки до Шабаца пароход «Королева Дуная».

И пошлепали мы обратно, в Белград, путая следы и разглядывая, в зависимости от того, где проходил фарватер, далекие и близкие берега — Дунай-то здесь широченный, до километра.

Многое можно увидеть, многое передумать, пока пароход выгребает против течения. Уплывали за корму средневековые стены и башни на стрелке Дуная и Езавы, Марко печально провожал взглядом так и не оправившийся после взрыва город. И ведь не диверсия, некому еще было их устраивать — СССР до 22 июня никаких акций не предпринимал, восстание в Сербии началось тоже после этой даты, англичанам без опоры на местное подполье, партизан или четников, такое не под силу.

— Вот ты жалел, — шепнул я братцу, — что мы станцию взорвали, что заложников расстреляли. Вот, смотри.

— Так здесь никого не расстреливали!

— Зато сколько народу погибло! Это война, хочешь ты или не хочешь, люди гибнут.

— А что делать?

— Фашистов бить. Чем быстрее побьем, тем больше людей уцелеет.

А под ногами палуба подрагивала от стучащей внизу паровой машины, посудина наша поскрипывала и малость на дунайской волне качалась. Кругом же буйная балканская весна, яблони цветут, леса в зелень одеваются, укрывают партизан своими кронами — жизнь тоже за нас! Люди в полях работают, пашут или сеют, с середины реки не видно, что там на сербском или банатском берегу. Банат он вроде бы Сербия, но вроде бы и нет — особое управление, все в руках фольксдойчей, в том числе и Бела Црква и что в ней дальше с кадетским корпусом будет, неизвестно. А еще в Банате набирают горнопехотную дивизию «Принц Евгений», для уничтожения партизан и вскоре она стяжает славу убийц и мародеров.

В Белграде сходить на берег не стали — к чему нам лишняя проверка? Смотрели, как с баржи по соседству выгружают на пристань пушечки, иначе не назвать. Маленькие, верхушка щита человеку по пояс, колеса даже не пневмошины, а ободные. Хрен знает, что за изделие, Бранко бы сюда, артиллериста нашего, он бы назвал. А я только предположил, что противотанковые, уж больно стволы длинные и на конце дырчатая фиговина вроде большого микрофона. Пламегаситель или дульный тормоз, не знаю.

Вокруг возились не то офицеры, не то унтера, проверяли наличие, зарядные ящики, передки и всю положенную комплектность. Старший в книжечку записывал, трое подчиненных во все щели влезали, а докеры знай себе подавали пушечки с баржи на причал.

Вот одну и подали, почти на голову старшему, тот как взревел:

— Куда, раскудрить твою поперек в дышло!

Грузчик было ответил, да трое подчиненных в тон начальнику про маму, про то, чем докеры сделаны, чем все сейчас накроется и в какое место эту пушку им вставят.

И слова все такие родные, до боли знакомые, русский командный, он же семикорневой язык. Только никакой ностальгии я испытать не успел, меня прямо подкинуло — русские! Офицеры!

А они как разгрузка пушек закончилась, прямо на наш пароход собрались. И вот гадом буду, один из них тот, которого я в Крупани от расстрела спасал. Только форма у него диковатая, вроде как югославская, но фуражка русская и кокарда на ней русская. Погоны вроде русские, но петлицы вообще не пойми какие и, похоже, погоны носят только для форсу — у начальника они лейтенантские, с тремя звездочками, у двух из подчиненных капитанские, с четырьмя, а еще у одного вообще не пойми что — один просвет и без звездочек в принципе. Вроде у полковника звезд не должно быть, но у полковника два просвета, а с одним кто? Штабс-капитан, наверное, или ротмистр какой.

Откуда они здесь, если не из эмигрантов? А если из эмигрантов, то надо свою рожу, пусть в очках и с перекрашенными волосами, спрятать подальше — не дай бог кто из них кадета Сабурова опознает.

Метнулся в нашу крохотную каютку на троих и всю дорогу сидел безвылазно, и Марко тоже от греха не давал выходить — один раз его за меня приняли, хватит, на берега мы из иллюминатора посмотрим.

Как прошли Белград с одинокой рекламой «Тунсграма» на прибрежном доме, как продрались сквозь скопление барж и сваебойных паромов на строительстве моста через Саву, господа офицеры вышли покурить на главную палубу, прямо у нас над головами.

— Все не возьму в толк, Юрий Венедиктович, на черта нам эти пукалки? Тридцать семь миллиметров, это же курам на смех!

Ага, не обознался я, старый знакомый.

— Считается, Михаил Борисович, что это противотанковые орудия.

— Вот именно! А где у наших противников танки? Вы хоть один видели? Бандиты в лучшем, то есть худшем, случае, — со смешком поправился невидимый собеседник, — имеют бомбометы, а про танки ни слуху, ни духу!

— Было сообщение, что в Ужице, на тамошней оружейной фабрике, блиндировали автомобиль.

— И вот ради одного камиона в каждый полк вводят батарею? Лет десять тому назад они, может, и были хороши, с раздвижными станинами, полуавтоматические, но сейчас-то зачем?

— Пусть танков нет, но бризантной гранатой вполне можно подавить пулеметное гнездо, — философски заметил Юрий Венедиктович.

— Помилуйте, вы же отлично знаете, что «Шкоды» эти могут стрелять только прямой наводкой, с открытой позиции, эффективно метров на семьсот! А с такого расстояния и пулемет обратно добьет!

Сверху посыпался пепел, но я продолжал слушать.

— Не всякий, Михаил Борисович, не всякий. На семьсот метров только станковый и достанет.

— Да уж больно цель крупная получается — пушка, семь человек расчета, ящики зарядные…

— Будем учиться скрытно выдвигаться на позиции, маскировать орудия, поражать первым выстрелом.

Наверху помолчали, а потом незнакомый голос продолжил:

— Вы как хотите, а я думаю, что нам господа германцы старье спихнули. Ну сами посудите, куда с этим калибром против современных танков? Тем более, как говорят у Советов есть монстры, которых и трехдюймовки не берут!

— Я так думаю, Михаил Борисович, что с пушками всяко лучше, чем без них.

— Ну, вы артиллерист, вам так думать положено. Но посмотрите, в расчеты набирают самую лучшую молодежь, самых крепких и сильных!

— Для старших возрастов нагрузка слишком велика.

— Это понятно, но мне кажется, что более эффективно дать тем же юнкерам пулеметы.

— Я так думаю, дали чем богаты.

— Вот-вот. Спихнули старье, а в отчеты, как обычно, напишут «создано четыре артиллерийские батареи».

— Ну, штабные, Михаил Борисович, во всем мире одинаковы.

Наверху невесело посмеялись, мимо пролетели и плюхнулись в воду два окурка, простучали каблуки по палубе и все стихло.

Значит, по батарее на полк… Сколько там выгружали? Дюжину? То есь, три или четыре орудия на полк, надо бы при случае сообщить нашим.

«Королева» тем временем неспешно двигалась вверх по Саве, до одури похожей на Оку где-нибудь под Муромом — равнинная река, с множеством островков и стариц, извивов и поворотов, заметно удлиняющих путь. Пароход шел по бакенам и створным знакам на берегах, река то разливалась на полкилометра, то сжималась вдвое, а мы так и сидели внизу, разве что в гальюн выскакивали, предварительно осмотревшись.

А над нами время от времени курили господа офицеры и Юрий Венедиктович, как более опытный, просвещал новичка Михаила Борисовича относительно реалий Русской Охранной Группы, как официально именовалось соединение.

— С местными отношения как?

— Прекрасные, просто прекрасные!

— Однако, как это удалось?

— И очень просто, — наверху возникла короткая пауза, наверное, на одну затяжку. — Каждому взводу выдают деньги на питание, юнкера выбирают повара и артельщика, тот закупает продукты, вот и весь секрет.

— Погодите… а, вы платите за продукты?

— Ну да. Партизаны отбирают, сербская стража отбирает, мы платим, население довольно. Черт, потухла, — раздосадованно закончил спич Юрий Венедиктович.

Даже сквозь плеск волн я услышал возню, скрип колесика зажигалки, а секундой позже потянуло тонким запашком бензина.

— Черт, еще и кремень искрошился…

— Вот, возьмите мою. А что насчет соседей с того берега?

— Усташей?

Слушавший вместе со мной Марко напрягся.

— Да, хорватов.

— Как сказать, — задумался Юрий Венедиктович, а потом отрезал, — сволочи они все. Сволочи и подонки.

— Почему? — оторопел Михаил Борисович.

— Звери и нелюди. Мы уже не застали время, когда они живыми скидывали в Дрину связанных попарно сербов, но по сей день, когда кто-либо пытается перебраться на нашу сторону, они гонят их и расстреливают.

— Святый Боже…

— Постоянно охотятся за людьми на нашем берегу. Две недели тому назад, перед отъездом в отпуск в Белград, на нашем участке застрелили сербку, работавшую на огороде.

— Но… это же…

— На следующий день обстреляли ездовых, поивших лошадей.

— И что, командир дружины ничего не предпринял?

— Почему же. Вызвал начальника усташской заставы и выдвинул своего рода ультиматум — еще один выстрел и мы разнесем пулеметами их штаб.

— Помогло?

— На нашем участке обстрелы прекратились. А на других сотни прикрывают переправы, если сербы хотят перейти на наш берег.

Скрипнули сапоги, собеседники неторопливо удалились. Белый как мел Марко со сжатыми кулаками сел на койку, привалился к стене и застыл, глядя в потолок. Только губы его шептали то ли молитву, то ли проклятья.

— Вот так-то, брат, — присел я рядом и обнял его за плечи. — Видишь, никаких диверсий, а непричастных все равно убивают. Просто потому, что они не такие, как эти фашистские твари.

Марко неопределенно хмыкнул.

— Так что даже не задумывайся, сколько раз увидишь, столько раз и убей! — кривенько процитировал я известное стихотворение Симонова.

До конца маршрута досидели, как мышки. Правда, в Шабаце чуть не влетели — мы-то к трапу поскакали как можно быстрее, чтобы со знакомыми не столкнуться, да только там на пристани уже стояла команда юнкеров в ожидании обратного рейса.

Веселые, молодые, здоровые, довольные жизнью. Еще бы, из них сколько лет в кадетском корпусе военных делали и вот — война! Да еще война такая, не слишком настоящая, учебная — без бомбежек и артобстрелов, без танковых атак. Пальнут в сторону усташей раз-другой, плохо обученных партизан пулеметами отгонят, вот и все боевые действия. Зато они в строю наравне с ветеранами Первой Мировой и Гражданской, а порой и выше по должности.

Стояли, ржали и пинались, пользуясь отсутствием начальства, но равнения не теряли, и вот гадом буду — мелькнула среди них малоприятная рожа Левченко.

— Самокатная команда! — раздался до боли знакомый голос полковника Чудинова. — К погрузке!

Юнкера немедленно подобрались, замолкли, подтянули ремни винтовок. Глухо звякнула притороченная к вещмешку каска, стукнули каблуки ботинок.

— Равняйсь!

Пользуясь тем, что юнкера глядели на Чудинова, мы с Небошем быстренько проскочили на причал и даже успели зайти за угол крашенного в голубой цвет домика, выполнявшего функции речного вокзала.

— Смирно! Нале…во! На борт марш!

Марко замешкался, и сошел на берег в тот момент, когда юнкера уже подходили к трапу.

— Ну здравствуй, Сабуров, — прошипел ухвативший его за рукав Левченко.

— Шта хочеш? — сумрачно буркнул Марко, пытаясь высвободить пальтишко.

— Нет вы только посмотрите! Знакомых не узнает! — издевательски улыбаясь, обратился Левченко к остальным юнкерам.

— Левченко! — подошел Чудинов. — Отставить! В чем дело?

— Так Сабуров же!

Полковник внимательно осмотрел Марко и перевел взгляд на Левченко:

— Вы обознались. Это не Сабуров. Извинитесь и не задерживайте погрузку.

Только сейчас Левченко вгляделся пристальней, и понял, что ошибся — да, похож, да, за год Марко подрос и сравнялся со мной прошлогодним, но не более того.

— Извинявам се, — напряг свои знания сербского Левченко.

— Нема на чему, — все так же мрачно ответил Марко и поспешил присоединиться к нам.

Пока дошли до рынка, Небош не утерпел:

— Откуда этот тебя знает?

— В кадетском корпусе вместе учились. Сволочь еще та.

Хорошо еще, что он не в меня вцепился, я бы ему точно в торец выписал. Но с сабуровской рожей надо что-то делать. Здорово, когда на нее западают всякие милицы да верицы, но вот когда мою морду узнает каждая собака в Сербии, уже не очень. Прямо хоть пластическую операцию делай.

Я горько усмехнулся — ну да, посреди Югославии, в 1942 году, самое место и время.

На попутных телегах добрались из Шабаца в Текериш, из Текериша в Завлак, из Завлака в Крупань.

И офигели: городка практически не было. Стояла церковь Вознесения, торчали несколько зданий, еще несколько строили или восстанавливали, но первое впечатление — голое место. Масштаб поменьше, чем в Смедерево, но там мы не могли толком сравнить, а тут все трое помнили, как выглядел Крупань еще в сентябре. И все, что восстановлено, занято в первую очередь русскими.

Одно счастье, что здесь не юнкерская дружина, в которой меня через одного знают, а второй батальон, где кадетов нет. Но все равно, надо ухо держать востро и после первого же предъявления документов патрулю, мы отправились дальше.

Патруль, кстати, принял наши бумаги и объяснения, что едем наниматься на рудник в Столице, вполне доброжелательно, и начальник даже подсказал, что там надо в первую очередь обратиться к командиру расквартированной там казачьей сотни.

Ни в какое Столице мы, разумеется, не собирались, а предполагали добраться до Дрины и по ее долине выйти как можно дальше на юг по сербскому берегу. А там уже рукой подать до Рогатицы, которую не столь давно взяли партизаны. Даже если их и вышибли, поскольку стоит город на железной дороге, то наверняка отряды есть в округе, да и Фоча там тоже недалеко.

Потому с дороги на Столице мы свернули влево и миновали деревушку Терезичи, надеясь к вечеру выйти к Дрине вдоль бежавшего между холмов и горок ручья.

Двойная ловушка началась с тумана, после трех часов движения накрывшего всю полукилометровую ширину лощины. Тумана такой густоты, что мы даже не понимали, куда идем, просто старались выдерживать направление. Не знаю, насколько успешно это удавалось, но все остальное выглядело настолько зыбко, что мы даже не могли определить, что там видится в разрыве молочной мглы, скала или новые клочья тумана?

Хуже всего на затененных участках, на свету было слабое ощущение исходящего от невидимого солнца тепла, позволявшее определять юг с точностью до четверти круга. Ну и не забираться и не спускаться по склонам, а выбирать ровную дорогу, прислушиваясь к тихому журчанию воды.

Но хождение на ощупь быстро вымотало и, добравшись до группы больших валунов, мы сели между ними обождать, пока марь развеется. Едва откусив первый раз от припасенного в дорогу хлеба, я застыл с набитым ртом — смутное ощущение тревоги, неявная угроза заставили меня замереть. Из такого тумана легко может вынырнуть кто угодно — патруль, свора злобных пастушьих собак, четники…

Налетевший ветер разогнал туман за несколько минут и у нас над головами грохнул первый выстрел. А потом еще и еще, и винтовкам ответил пулемет.

— Ложись! — первым среагировал Небош и мы дружно свалились под защиту валунов.

Гремело знатно, с одной стороны не меньше сотни винтовок и пара пулеметов, с другой стреляли меньше, но какая разница, от кого словить шальную пулю?

Перестрелка шла с одного склона на другой, видимо, малая группа попала в засаду и теперь отбивалась, не имея возможности отойти. Мы слышали крики, но в общем шуме не могли разобрать, только мне показалось, что на одной из сторон командуют на русском. Не знаю, сколько мы пролежали среди камней, но не меньше часа уж точно, когда со стороны меньшинства просвистела мина и ударили два пулемета.

— Станковые, — определил по звуку Небош.

— Русские, — добавил Марко, точно расслышавший команды.

Да теперь и я сам слышал «Отходить перекатом, справа-слева по одному!»

Мина взорвалась выше и дальше по склону, за ним другая и команду на отход, только на сербском, повторили и над нами.

Еще полчаса, пока не убедились, что стрелявшие из-за гребня вслепую минометчики закончили свое дело и нам не грозят шальные осколки, мы лежали среди камней и только когда исчезло холодное дыхание опасности, когда меня покинуло дурное предчувствие, мы поднялись. Не знаю, может, это болезненный страх проявляется у меня после пребывания в подполье, но глупо же, взорвать к чертям собачьим Белград-Центар и сгинуть ни за грош в чужой перестрелке!

— Я сбегаю посмотрю, — Марко махнул рукой туда, откуда отстреливались русские.

— Только очень осторожно, — разрешил я, — а мы с Небошем глянем на другой стороне. Встречаемся здесь.

Но встретиться не вышло. Мы полчаса читали следы боя, считали кучки гильз и рассматривали кровавые следы. По количеству крови мы примерно определили — не менее трех убитых и до десятка раненых, и уже собрались возвращаться, как из узкой расщелины несколько в стороне услышали стон. Переглянувшись с Небошем, заглянули и меня чуть не вырвало — видимо, в ней прятались несколько человек и мина свалилась им прямо на головы.

Несколько неподвижных тел, порванных осколками в клочья, судя по кокардам на залитых кровью шайкачах и шубарах — четники. От жуткой смеси запахов горелой взрывчатки, крови и нечистот меня замутило и, прикинув, что тут вряд ли кто выжил, а если выжил, то не жилец, я выскочил было наружу, но меня остановил слабый голос:

— Сербы… братья… спасите…

Заткнув нос, снова спрыгнул вниз: раненый, повезло мужику, остальные прикрыли его от взрыва. Стараясь не изгваздаться в крови, мы выволокли тело наружу. Осколками ему посекло внешнюю сторону бедра, крови натекло много, но артерии не задеты, везунчик. Оглядевшись, я заметил относительно целую рубаху на трупе и порвал ее на полосы, а еще выкинул из щели наверх винтовки и подсумки и прочее полезное барахло, включая две фляжки.

— Небош, сходи за Марко, я перебинтую.

В одной из фляжек нашлась ракия, судя по крепости, двойной перегонки, ей-то я и залил рану под вопли, причем непонятно, спасенный орал от боли или от жалости, что пропадает ценный продукт.

Когда забинтовал не только ногу, но и голову — бедолагу взрывной волной приложило о камень — появились и Небош с Марко.

— Держи, — протянул я братцу четницкий штык-каму, — такой хотел?

Марко взял нож и засунул за пояс, пока Небош деловито осматривал винтовки, щелкая затворами и разглядывая стволы на просвет.

— Это моя, — прохрипел в бородищу четник, когда Небош взялся за самую грязную из всех.

— Эх, дядя, — подал он ствол, — что же ты воевать полез, коли винтовку обиходить не умеешь!

— Чего не умею, умею, служил, — буркнул раненый.

— Ладно, потом расскажешь, — прервал я возможный спор. — Сколько вас было?

— Не скажу.

— Ну и сиди тогда ту, а мы дальше пойдем.

— Эй, вы что? До Великой Реки, села нашего, дотащите, а?

— Сколько вас было?

— Великорекская чета, — постанывая, проныл четник, — человек девяносто.

— И два пулемета?

Мужик недобро зыркнул исподлобья, но все-таки ответил:

— И два пулемета.

— Ладно, подожди, — я отвел ребят в сторонку послушать Марко.

С той стороны он нашел девятнадцать или двадцать кучек гильз, и следы крови в двух местах. То два десятка человек держались против впятеро превосходящих сил, угробили семерых и десяток подстрелили, а сами обошлись всего двумя ранеными.

— Нда, вот что значит выучка, — почесал я затылок и вернулся к четнику.

— Куда в селе?

— Третий дом от околицы, я покажу.

— Жандармы в селе есть?

— Три стражника.

— Не боишься, что арестуют?

— Так свои все, с детства знакомы, в одной школе учились.

— Врано врану очи не ваде, — саркастически бросил Небош.

Пока мы с Небошем закидывали камнями импровизированную могилу в расщелине, Марко новообретенным ножом нарубил жердей, веток и связал нечто вроде носилок. И отобрал у раненого флягу с ракией, к которой он успел подобраться и присосаться.

До третьего дома от околицы мы добрались уже ближе к полуночи — таскаться по горам с раненым и оружием, да еще в темноте, так себе удовольствие. Едва Небош постучал в окошко и сообщил, что мы приволокли главу семейства, как вокруг засуетились чады и домочадцы, но первый, изумленный вопль мгновенно сменился приглушенной возней, стоило только раненому цыкнуть на жену.

Его уволокли обмывать от крови, нас мгновенно накормили еще горячей свининой из стоявшего на очаге горшка, напоили молоком вечерней дойки и совсем собрались устроить на ночлег в доме, но мы отказались и отправились на сеновал. Черт его знает, что могут выкинуть одноклассники хозяина, так что мы кинули жребий, кому когда стоять на часах. Первым выпало Марко и я, взбив сено и застелив его выданной холстиной, лег и накрылся суконным гунем

И сразу провалился в гараж, где стоял мой Фолькс-Тигуан.

Глава 10

На Дрине, на Дрине, на том бережочке

Под капотом, неразборчиво бормоча забористые ругательства, возился Петрович, время от времени выныривая за ключом или щупом, витиевато комментируя особенности происхождения, семейной и сексуальной жизни создателей автомобиля.

По словам Петровича, мировая автопромышленность состояла исключительно из безмозглых криворуких уродов, зачатых в результате противоестественных соитий с неживой материей. В гаражах эту особенность Петровича все знали и относились снисходительно — во-первых, он механик от бога, а во вторых, он милейший и культурнейший человек, когда не занят ремонтом.

Вот и сейчас, вынырнув из двигателя, он залез на водительское, завел, послушал, погазовал и удовлетворенно выключил зажигание.

— Все, как часы. Пошли гулять! — и утащил меня в свой бокс.

Назвать это двухэтажное строение (трех, если с ямой и подвалом) гаражом — сильно погрешить против истины. Если первый, несмотря на наличие двух диванов, вмещал и собственный «Патриот» Петровича, и весь обильный инструментарий и даже пару-тройку небольших станков, то второй…

На втором разместился натуральный чилаут — мягкие кресла, бар с богатейшим выбором (подношения Петровичу привозили из каждой загранки и вообще поездки), отличная стереосистема, плоский телевизор в пол-стены… И сегодня там шла большая гулянка — пятеро знакомых и полузнакомых мужиков и десять или двенадцать крайне легкомысленно одетых девиц, распивающих шампанское. В свое время один из патронных спонсоров Федерации, олигарх областного масштаба, устроил подобный мальчишник, только здесь девиц больше, а вот одежды на них меньше, что для примерного семьянина Петровича более чем странно.

И более чем странно, что ко мне так и льнула разбитная брюнеточка без комплексов, зато с внушительными достоинствами минимум четвертого размера:

— Пусти, я лягу!

И в подкрепление саданула твердым локтем по ребрам.

Я аж подпрыгнул — только для того, чтобы разлепить глаза на темном сеновале и снова услышать от Марко:

— Твоя смена! Дай лечь!

Ну да, сон во спасение. Вытащили этого, Добрицу Крушку, из щели, донесли живым — получите и распишитесь. Но почему Петрович, почему девки? По контрасту, что ли? Или подсознание намекает на мои отношения с женщинами?

Протер глаза, нащупал винтовку и подсумки, накинул ремни и сполз вниз, уступив нагретое место братцу.

Красота же — серпик Луны, звезды, запах жилья, за стеной хлева мирно переминаются и жуют сено коровы или козы. Уют и благодать, эдак и обратно заснуть недолго.

Встал, потянулся, прошел к ограде — ниже по склону к Дрине белели домики под черепичными крышами, раскинулась тропинки, плетни, огороды, посевы. Вокруг пекары-млекары-кокошары или как эти хозпостройки называются, коши с тремом, в одном поблескивает медный котел. Двор у Добрицы большой, все расчищено от травы, вкопаны две скамейки, так и представил себе, как тут собираются когда в том котле сварят ракию. Красота же, чего людям не живется, чего воюют?

Так я бродил, наверное, час, когда на сеновале завозился и слез вниз Небош.

— Чего ты? Спи еще.

— Живот крутит, зря мы так наелись.

Он обернулся прихватить с собой винтовку и тут проснулся Марко с той же бедой. Ну да, обильная и жирная еда на ночь после дневного марша, усталость от которого я чувствовал до сих пор. Странно, что мой желудок не среагировал — видать, в кадетском корпусе приучили гвозди переваривать.

Ребята ушли в заросли за последним плетнем, а я не удержался, присел на чурбачок и прислонился спиной к бревнам сеновала. Тишина, благодать, сейчас бы сюда ту брюнетку… Представил, как она подходит, как умащивает попу ко мне на колени, как обнимает за шею и резко сдергивает карабин с плеча.

— Э, куда???

— Сидеть!

Вот я дятел, позорно задремал и не заметил, как ко мне подкрались!

— Руки вверх! — два стражника чуть не упирались мне в грудь винтовками.

Тугие спросонок мысли заметались в голове — тянуть время, где ребята, как вывернуться?

— Вы чего так орете, все село перебудите! — недовольства в голосе получилось хоть отбавляй. — Что, спокойно подойти не могли?

— Документы есть? — подошел поближе третий, стоявший поодаль.

— Как не быть, — неторопливо полез в карман за стыренными Небошем на базаре.

Сам искоса рассматривал троицу — в форму вырядились, хоть и не сильно бритые. Третий со звездочками поднаредника на погонах и поусатей, все с винтовками. Вот он и шевелил губами, пытаясь прочесть в лунном свете удостоверение. Потом полез в карман за спичками, подсветил, но тут же чертыхнулся и выронил огонек — обжег пальцы. Полез было за второй спичкой, но передумал и приказал сходить за лампой в дом Крушки.

Сонный дурман покинул голову, вернулась ясность мысли — раз больше никого не слышно, значит, ребят не прихватили. Да и предъявить нам, по большому счету, нечего, разве что винтовку, но тут оружия навалом, у каждого второго, если не первого. Мы без знаков различия, по гражданке, пилоток-титовок со звездами нет, спасли Добрицу, в разговорах с ним себя не обозначали, значит, есть шанс проскочить. Надо только косить под четников, они здесь вась-вась с недичевской стражей. А там либо обстановка прояснится, либо Марко с Небошем бахнут из темноты и поминай, как звали.

Надежда что они придут на помощь, растаяла — на тропке от дома появился стражник с фонарем типа летучей мыши, а за ним топало еще минимум человек пять-шесть. Соврал Добрица насчет трех стражников, соврал — приперся десяток. Стражник подошел, поднял лампу над плечом поднаредника, снова раскрывшего документы.

Первый, не спускавший с меня глаз, переступил с ноги на ногу и от этого задел меня стволом.

— Эй, поосторожней!

— Чего вдруг? Может, тебя еще и кофе напоить или ракией? — проворчал старший.

— Не помешало бы.

— Смотри, какой наглый! — повернулся он к остальным слушателям.

При этом стражник был вынужден поднять лампу и тусклый свет упал на остальных — бородатые мужики в шубарах и шайкачах, на кокардах кресты и орлы. Выходит, Добрица и не соврал, это четники, а не стража. Но они точно вась-вась и надо попробовать отбазариться.

— Тебе погоны не жмут, служивый? — начал я с наезда.

— Ты мне не начальник! — огрызнулся старший.

Четники просто создавали массовку, обступили нас со всех сторон и особо не реагировали, к ним я и обратился:

— Эй, братья-сербы, вам что, горски штаб приказ о связных не объявлял?

Мужики переглянулись, двое или трое пожали плечами.

— Руки! — пытался перехватить разговор поднаредник.

— Спокойней, дядя, неужели свои между собой не договорятся?

— О чем с тобой договариваться, кучкин сын!

— Но-но, я связной штаба!

— Какого еще штаба? Руки! Руки давай!

Он начал крутить веревку, а я отчаянно копался в памяти — как там этого майора, который с немцами переговаривал? Он как раз на другом берегу Дрины командует, должны знать. А у меня крайне некстати имя из головы выскочило… Немец, генерал, переговоры Бадера с этим… как его, дьявола… я должен вспомнить! Должен! Добич, Бобич, Дренович, еще имя почти турецкое, вылетело из головы, как назло.

— Что, не знаешь? — стражники начали вязать мне руки вожжами.

Турецкое, турецкое, Йылдырым, Йездигерд… майор… Езди… Есть!

— Командант Источне Босне, майор Ездимир Дангич!

— Врешь!

— Давай-давай, вломят за нарушение приказа, узнаешь, вру или нет.

Бородатые задумались, а наредник упорствовал:

— А по мне ты партизан! И двое дружков твоих! Где они? Добрица о троих говорил!

— Приказ выполняют! Мы связные Дангича! И тебе это, — я сунул ему под нос связанные кисти, — так с рук не сойдет, жди неприятностей!

Об рожу наредника уже можно было прикуривать и она светилась чуть ли не ярче лампы:

— Давай-давай, мели дальше! Что я, партизан не видел? Сейчас пристрелю и всех делов!

— Э, Боро, сдай назад, — придержал его самый бородатый из четников. — А ну как парень действительно связной? Ни нас, ни тебя не похвалят.

Поднаредник засопел, малость сбавил обороты:

— Куда идешь?

— В Любовию! — назвал я городок выше по Дрине.

— К кому? Говори!

— Не твое собачье дело!

Мне тут же прилетело в ухо от разозленного стражника:

— Партизанская морда, кучкин сын!

Извернулся, лягнул его рантом ботинка по голени. Он зашипел, замахнулся врезать мне еще раз, но его перехватил бородач:

— Уймись, Боро! А ты, сынок, говори, не бойся.

— Я и не боюсь.

— Так говори, к кому послан?

Так, кгод назад мы вывели беженцев из Боснии через Братунац как раз в Любовию, и нас встретил поручник Янко-как-его-там… Милутинович!

— К поручнику Милутиновичу или к тому, кто его заменяет.

— Врет он! — растирал ушибленную ногу поднаредник.

— Так все просто, как фасоль, — рассудительно заметил бородатый, видимо, самый авторитетный из местных четников, — утром сведи его в Любовию, да проверь.

— Ты как с груши упал, яране, туда часа четыре тащится!

— Может, и в Црнче знают или в Дубравице. Но так или иначе, дечко этого надо к начальству доставить. Даже если он партизан, — наставительно закончил бородач.

Рук мне мстительный поднаредник не развязал, оставил ночевать на сеновале под караулом. Четники сидели у двери, курили и переговаривались:

— Видел я его где-то, а вот где, не могу вспомнить…

— Да мало ли таких…

Перебирал варианты освободиться, но пока оставалось только надеяться на ребят — в кои-то веки польза от расстройства желудка, но могли бы хоть звуком обозначиться, чтобы я не дергался.

Сквозь прорехи в крыше сеновала виднелось звездное небо, для успокоения я принялся считать частые звездочки, но все время сбивался на мысль — что же я такой добрый, при нашей-то тяжелой жизни? Надо было наплевать на этого Добрицу и не строить из себя человеколюбцев, пробрались бы спокойно! Нет, полез доставать, гуманист хренов!

Но усталость после тяжелого дня и не менее тяжелой ночи понемногу брала свое и я пару раз проваливался в сон под бубнеж часовых.

Спать со связанными руками неудобно, но идти со связанными руками за конными, да еще с веревкой, которую вместе с поводом держал один из стражников, еще неудобней. Баланса нет, ночью не выспался, все время спотыкался, а позади ехал верхом поднаредник и злобно комментировал, держа винтовку не за спиной, а поперек седла. И вот гадом буду — стоит мне рвануть в сторону или как иначе попытаться вырваться. Выстрелит не задумываясь. Или плеткой перетянет, в лучшем случае.

Вот я и шел на юг вдоль Дрины, но вовсе не так, как, как планировали. И все прислушивался к ощущениям — не почую ли, что следят за мной четыре внимательных глаза снайперской пары? Только и надежда на Марко с Небошем, наверняка они засели где-нибудь за околицей. Но дорога шла метрах в ста от берега Дрины, и вдоль нее все тянулись и тянулись домачинства или отдельные постройки, в которых работали люди.

Передний затянул песню, но лучше бы он этого не делал — уж на что у меня со слухом проблемы, но тут прямо беда, в ноты он не попадал в принципе:

Свилен конац србиянски крой

Ситна зица везак танак

Я малена а ти сладак йой

Милане, Драгане

Хей милованье мое са Мораве!

Конвенции о запрещении пыток тут еще и в помине нет и под эти завывания, более громкие, чем мелодичные, мы прошли, наверно, километра три, прежде чем поднаредник устал от воплей и приказал стражнику заткнуться.

Обиженный таким пренебрежением к высокому искусству, он неожиданно дернул веревку, я запнулся и грохнулся в дорожную пыль.

А следом грохнулся и поднаредник — его снес с лошади выстрел из зарослей выше по склону. Передний стражник только и успел повернуть голову, как его почти в упор снял Марко. Конь дернулся, но я уже успел вскочить на ноги и придержал животное. Сверху набегали ребята.

— Где вас черти носили? — с наслаждением выпутался я из веревок и принялся растирать затекшие руки.

Марко шарил по подсумкам убитых, а Небош буркнул, потирая свой шнобель:

— Не могли место удачное найти, пришлось тут.

Ну да, долина густо заселена, кругом глаза и уши.

Небош передал мне карабин поднаредника, мы распихали по карманам патроны, но только я собрался приняться за документы стражников, как вскинулся Марко:

— Скачут! Человек пять!

Похоже, план идти дальше вдоль реки накрылся тазом, услыхали наши выстрелы, помчались проверять и уже неважно кто, стражники или четники.

— Что делать будем? — Небош шарил глазами вокруг, приглядывая позицию поудобнее.

— Отходим, бой нам не нужен. К реке, за мной.

Через узкие полоски наделов, расчертивших плодородную землю между дорогой и Дриной, мы добежали за минуту, но буквально на границе прибрежных зарослей нас настигли крики «Стой! Стрелять будем!» — со стороны Любовли скакали не пять, а восемь всадников.

— В воду, по течению вниз!

Холодная майская вода взбодрила сразу, я греб, держа винтовку над головой а-ля Чапаев, отплевывался и надеялся, что у стражи хотя бы пулемета нет.

Первые выстрелы хлестнули по воде, когда нас снесло уже метров на сто и мы старательно гребли в сторону хорватского берега. Мы — это я с Марко, выросшим на берегу Босны, а вот Небош плавал не очень.

— Держи! — я сунул Марко винтовку, а сам в два гребка добрался до Небоша и поддержал его.

На берегу сверкнули вспышки выстрелов, в воде плеснули фонтанчики — стреляли стражники или четники так себе, но от шальной пули никто не застрахован и когда они вскинули стволы еще раз, я крикнул:

— Ныряем!

— Эй, — булькнул Небош, — не могу!

Но как только пули легли метрах в трех, прекрасным образом спрятался под воду.

Только нахлебался, и дальше мы тащили его вдвоем. По счастью, Дрина тут нешировкая, метров сто, ну сто пятьдесят максимум, да еще на трети пути до берега отмель, на которую мы и выбрались ползком. Но у стражников нашелся толковый командир, он не остался на месте, а прискакал вдоль берега за нами, сократив дистанцию.

Матерясь сквозь зубы, как кистеперые рыбы пошлепали к берегу, плюхаясь в воду при каждом выстреле. Чудес снайпинга от стражи никто не ожидал, но и с обычной стрелковой подготовкой наблюдались проблемы — полсотни, а то и сотня патронов ушли впустую.

Когда мы добрались до берега и на карачках вломились в кусты, Небош не мог отказать себе в злорадстве. Он вытряхнул воду из маузера, протер его, продул и первым же выстрелом положил коня.

Стражники шарахнулись, но тут Небош выстрелил еще раз и, похоже, задел одного из них, судя по вскрику. Еще секунд десять — и наши преследователи предпочли ретироваться, предоставив нас заботам хорватских властей.

Чем эта забота может кончится, мы все очень хорошо представляли и потому следующие полчаса быстро шли или бежали, забираясь все дальше от реки и все выше по склонам. Левый берег Дрины населен заметно реже правого и можно было надеяться, что наша переправа осталась хорватами не замечена или хотя бы оставлена без последствий.

Выбрав тихий распадок, мы развесили одежду на ветвях и принялись за чистку оружия.

— Костер бы не помешал, — поежился Марко.

— А чем разжечь? — чихнул Небош. — Зажигалку я утопил.

— Ничего доверить нельзя, — сыронизировал я и ткнул Марко, — Ты-то хоть нож не утопил?

— Не-е… — радостно оскалился братец и выудил из кучи шмоток каму.

Ладно, пришла пора проверить полученные из телевизора знания. Две плоских деревяшки, гладкий колышек, гибкая ветка и шнурок от ботинка. А еще сухой мох, немножко прошлогодней хвои и «пороха» — мелких еловых сучков. У первобытных людей получалось, должно получиться и у меня. Привязал шнурок к одному концу ветки, накинул петлей на колышек, согнул ветку в лук и привязал шнурок ко второму концу. Поставил колышек на дощечку, сверху прижал второй, подергал туда-сюда — вроде крутится.

— Марко, как задымит, понемножку подкладывай сухое.

Раз-два, раз-два, раз-два… Да, это вам не электронное зажигание и центральное отопление. На экране-то все просто, а тут я аж вспотел, прежде чем добился дымка. Но дальше сил словно прибавилось и уже через минуту Марко, смешно надувая щеки, заставил огонек перекинутся с моха на хвою, с хвои на сучки.

Костерок потрескивал, перед ним на кольях сушилась обувь, а Небош мастерил силок в надежде словить глупую птицу на обед — с едой у нас откровенно погано.

А Марко вот совсем насчет пожрать не заморачивался, лежал с блаженной улыбкой и смотрел на уплывающие в небо струйки дыма.

— Чего ты там высмотрел?

— Да вот чудится мне, что будто рождается из дыма новый мир, новая жизнь. Знакомый и незнакомый, справедливый и безопасный…

— Да ты поэт, братец! — я взъерошил его подсохшие волосы и Марко смущенно замолчал.

Еще полчаса и мы напялили высохшее, подтянули ремни, попрыгали и двинули в сторону, где предполагали найти партизан.

Места, слава богу, вокруг знакомые с прошлого года — не то, чтобы каждый камушек или ручеек известны, но в целом понимание где что имелось. К вечеру мы добрались до дороги Зворник-Братунац и встали перед стратегическим вопросом — идти на голодный желудок дальше или рискнуть, стукнуться в жилье и попросить еды? Черт ведь знает, на кого напорешься.

— Там дальше, за дорогой, катуны на летних пастбищах. У пастухов еда есть, а опасности меньше, — посоветовал Небош.

Мысль дельная, да только не факт, что после зимних боев местные не забросили свои хижины-времянки. Может статься, что мы дойдем, а там вместо людей и телят только лопухи колосятся. К тому же, от хорватских властей можно ждать и такой подлости, что гонять скот на летние пастбища разрешают не только лишь всем, а исключительно лояльным гражданам Независимого государства.

— Не думаю, — отмел мои возражения Небош, — люди тут каждый год, поколение за поколением, на лето в горы поднимаются, им все власти и войны без разницы.

— Давайте я лучше курицу сопру, — вдруг предложил Марко и покраснел, когда мы на него уставились.

— Сопрешь?

— Ну да, мы мальчишками сколько раз набеги на соседские кокошары делали. Когда яйцами разживешься, когда цыпленка прихватишь. Все тихо будет.

И все действительно прошло тихо — квохтанула наседка и все, тишина. Боевая группа, прости господи — карманник, гусекрад и поджигатель немецкого посольства.

Курица на троих не так чтобы много, но нам хватило и, переночевав под деревьями на сытое брюхо, с утра выступили на юг, туда, где по нашему разумению должен действовать Бирчанский отряд.

До его второй роты мы добрались к исходу дня, причем часовые нас прошляпили и опомнились только когда мы дошли до назначенного штабом дома. В поднявшемся грандиозном шухере звучали панические призывы расстрелять четницких лазутчиков (с момента выхода из Крупани Небош обзавелся приличной бородкой), но все прекратилось с явлением Слободана Принципа:

— Владо? А что ты так потемнел?

— У Иво и Леки спрашивай, привет.

Нас накормили и даже дали помыться, что было очень кстати, хоть мы и прополоскались в Дрине. Баней служил сарайчик с законопаченными мохом щелями между бревен. На очаге из камней стоял котел с водой. На мое удивление таким прогрессом, Слободан показал брошюрку «Упутство за превенцию тифуса», где помимо банных процедур доктор Папо расписал и устройство вошебойки. Причем не только по моим словам, в конструкции явно проглядывались дополнения, о которых я не вспомнил — может, Владо Рус постарался или еще кто.

После псевдобани, сытый и разомлевший, я слушал Слобо о событиях в Югославии и мире. Война катила свои свинцовые валы по всей планете — за половину шарика от нас, в Коралловом море, схлестнулись флоты Америки и Японии, схлестнулись вслепую, мордуя друг друга исключительно авиацией. Манштейн вышиб Крымский фронт из Крыма, Роммель наступал в Африке но уперся в оборонительную линию у Газалы, Красная Армия… Красная Армия топталась под Ржевом и продвигалась на Харьков.

Но меня больше интересовали дела местные и тут, как в известном анекдоте, одолевали двойственные чувства. С одной стороны, здесь медленно, но верно, укреплялись партизаны, расширяя свою территорию, с другой — сюда стягивали все больше сил оккупанты и усташи. Неприятным звоночком стало известие о появлении в Восточной Боснии батальона «Принц Евгений», набранного из банатских фольксдойчей. Не иначе, первое подразделение недоброй памяти одноименной дивизии. И мало того, что швабы появились, так еще и успели вломить нескольким отрядам и, судя по рассказам Слобо, причина в хреновой подготовке партизан.

А подготовка хромала потому, что Главный штаб Боснии вместо военного обучения занимался «укреплением отрядов в политическом смысле».

— Очень много за последний месяц к нам перешло четников, в отрядах много политически неграмотных крестьян, мы создаем добровольческие отряды из тех, кто с нами, но не за коммунистов.

Партизаны, четники, а теперь еще и добровольцы — еще одна клетка в этом зверинце! Но это не самое страшное, беда в том, что коммунисты под «политическим укреплением» понимали обязательные политзанятия. И мужикам от сохи, которые давно забыли, чему их учили в школе и которые мечтали разве что о лишнем дулуме земли, начали вдалбливать политэкономию и переписку Энгельса с Каутским!

Напоследок Слобо подсластил пилюлю — он собирается обратно в Фочу и мы отправимся вместе.

Спали мы, на всякий случай, посменно — на партизанских часовых, как уже убедились, надежды никакой. Нас порадовали, что ночью до отряда добрались инструктор и связной Верховного штаба и сейчас они, Принцип и командир отряда решают, что делать дальше. Соваться к ним я не рискнул, рылом не вышел, а просто посидел рядом со штабом.

Слободан вышел туча тучей, буркнул «Добро йутро», хотя по его виду оно нихрена не доброе. Связной принес дурные вести о четницком перевороте в Краинском отряде и о том, что убит тамошний партизанский вожак Младен Стоянович. Ну и до кучи Главный штаб Боснии приказал «дисциплинировать» ненадежные отряды группами отборных бойцов, для чего и прислал инструктора.

— Сдается мне, толку не будет, — прямо брякнул я. — Вы ослабите свои отряды и не укрепите добровольческие.

— Это приказ, я остаюсь для его выполнения, — отрубил Принцип.

Роуд муви, мать его. Очередные препятствия на пути из пункта А в пункт В. Как же все было просто в первый раз, в девяностых: погрузили в машины, добросили до нужного места, поставили задачу «Лежать здесь, стрелять туда» и все, выполняй! Больше ни о чем думать не надо — пожрать привезут, с позиции сменят… Ну артиллерия у бошей, как тогда звали босняков, изредка гвоздила, вот и все минусы.

Сплюнул и пошел порадовать ребят, что мы застряли на неведомый срок, но судьба снова повернулась к нам, правда, не очень понятно, какой частью тела:

— Кажется, я придумал, как переправить вас в Фочу, — сообщил немного повеселевший Слободан. — Одна из рот, в которых надо устранить шатания, как раз в том направлении. Сейчас мы соберем туда группу надежных бойцов, вы пойдете вместе инструктором.

— Куда?

— В Жепу.

Глава 11

Жепа в жупе

Жепа — это речка с мелью, то есть с водопадом, во глубине босанских руд, приток Дрины. И стоит на этой речке поселение под названием, кто бы мог подумать, Жепа. Для полноты картины административная единица, в которую входит Жепа, называется жупа. И не просто жупа, а великая! Великая жупа Врхбосна.

Потом-то включаешься и понимаешь, что просто другой язык, другие акценты, но вот первое впечатление…

Шел, хихикал — надо же, добровольно иду в Жепу!

Лука моего веселья не разделял и все посматривал искоса. Да, Лука, именно его прислали в качестве инструктора. Первым делом, как закончились объятья, я вытряс из него известия о Бранко и Глише — кузен Луки и пулеметчик добрались до Фочи еще две недели тому назад и ныне пребывали «в распоряжении Верховного штаба».

Еще за полчаса он рассказал новости про остальных — Альбину, Живку, ребят из роты, Арсо, Милована и прочих.

Подивившись тому, как много знакомцев наросло у меня за год, я снова вспомнил название села и разулыбался.

— Чего скалишься, как дурень? — не выдержал наконец Лука.

— Ему положено, он по документам слабоумный, — хохотнул сзади Марко.

Вот братец, вот змей! Я его, можно сказать, на помойке нашел, отмыл, очистил — а он мне фигвамы рисует! Хотя Лука рисует лучше, я успел краешком глаза зацепить его блокнот, где между записями попадались наброски. Искусствовед из меня аховый, но рисунки мне понравились — горы, села, партизаны.

Минут пять за спиной язвили про мои умственные способности, я помалкивал, твердо зная, что лучше дать позубоскалить, чем затыкать. Так и вышло — мы втянулись в ритм марша и отмахивали километры по долинам и по взгорьям, вверх и вниз, обходя редкие усташские или четницкие опорные пункты.После привала, пожевав хлеба с водой, пересекли укатанную до каменной твердости проселочную дорогу и нырнули в каньон Жепы. Перепад метров двести-триста, склоны резкие, сплошь поросли лесом, оттого и не живет тут никто, даже пастухов не встретишь. А нам удобно — и прятаться не надо, и не заблудишься.

Собственно Жепа — село мусульманское, именно по этой причине и выбрано как база для партизанской роты. Четники «турок» (то есть бошняков) недолюбливают, а партизанам пофиг. Настоящим партизанам, а тут рота собрана из перешедших от четников. И вот какой умник догадался именно их засунуть в Жепу, если на здешних сербов любая феска действует (и еще лет пятьдесят, если не больше, будут действовать), как красная тряпка на быка?

Командир роты чистил коня, но при нашем появлении отбросил жгут сена и вышел навстречу.

— Ну наконец-то! А то у нас с каждым днем все хуже и хуже!

— Сколько у тебя бойцов? — приступил к главному Лука.

— Девяносто два в строю, трое в лазарете, двое в поиске.

— Сколько из них надежных?

Командир скривился, будто ему лимон скормили:

— Человек десять. Но столько же воду мутят, настроения шаткие.

— Надо провести собрание! Прямо сейчас!

Но встречающие и прибывшие энтузиазма Луки не разделяли, тем более уже наступала ночь и не стоило раздражать и без того недовольных людей, собиравшихся спать.

Ночевали уже привычно на сеновале, поставленном впритык с другими строениями, за стенками похрапывали партизаны, но проснулся я чуть позже рассвета от тихого разговора, доносившегося сквозь щели.

— Что мы тут торчим, Боро? Зачем защищать турков? И главное, от кого, от своих же, сербов!

— Верно, — за стенкой глухо звякнуло и булькнуло, — надо своих защищать! А турки пусть сами…

— Выселить бы их отсюда, — мечтательно произнес неизвестный, прервавшись на долгий глоток, — сколько земли освободится!

Судя по долетевшему даже до меня сивушному запаху, там прямо с утра разговелись скверной ракией.

— Выселять, возиться… да стереть их с лица земли.

Растолкал Луку, он послушал и чуть было не перешел к расстрелам, но все-таки внял и отправился вместе со мной к ротному.

— Так я о том и доносил, — опять сморщил лицо командир.

— Собирайте людей, — решительно заявил Лука. — Говорить буду.

Примерно через час рота собралась на поросшем травой майдане, скорее даже поляне, через который мимо невысокого минарета у домика мечети шла пыльная дорога. Чуть выше по склону серели и белели камни мусульманского кладбища, от треснувших от времени до свежих, не успевших покрыться налетом.

Обозники привели лошадей, фыркавших в задних рядах, а Лука, запрыгнув на два патронных ящика, начал разъяснять политику партии.

Пока он говорил, я обошел площадь и убедился, что для храбрости накатили не только наши соседи, половина собравшихся точно приняла с утра, а человек десять приняли заведомо больше стакана. Кроме меня среди партизан шныряли еще три или четыре человека, нашептывая, подначивая или отпуская ехидные реплики насчет сказанного Лукой.

Настроения действительно шаткие и в такой ситуации лучше держаться вместе — двигаясь обратно к импровизированной трибуне, я приказывал всем, пришедшим с нами, собраться в кучу поближе к командиру. Он, заметив мои действия, сделал тоже самое — мы, конечно, по-любому в меньшинстве, но так нас по крайней мере по одному не повыдергивают.

— Интернационализм… товарищ Тито… Коминтерн… центральный комитет и Верховный штаб… — токовал Лука.

Боковым зрением я все чаще замечал недобрые взгляды исподлобья, сжатые кулаки и чувствовал, что развязка близко. Утешало лишь то, что оба ротных пулемета в руках надежных бойцов.

— … трудящиеся всего мира одна семья, православные, католики, мусульмане…

— Командиры предают веру! — вдруг выкрикнул из середины невысокий поддатый мужик с острыми скулами и глубоко посаженными глазами.

— Точно! — тут же поддержали его из толпы несколько голосов.

— Заставят нас аллаху кланяться!

— Пусть сами в ислам переходят!

Мозолистые руки крепко держали винтовки или сжимались в кулаки, а в приземистых домиках вокруг площади испуганно закрывали ставни.

— А ну, снимай звезду! — подскочил остроскулый к Небошу и протянул руку.

И тут же отлетел от толчка снайпера.

Свара закипела сразу по всей площади, одни с руганью рвали у других пилотки со звездочками, кто-то сам кидал их в пыль дороги, хекали перегаром… сербский бунт, бессмысленный и беспощадный.

— Срывай петакраки!

— Хватит валять дурака, бойцы!

— За короля и отчизну!

— Прекратить! Прекратить!

— Вяжи коммунистов!

— Другови! Другови! — надрывался Лука.

Толпа напирала, из нее вырвались двое побитых партизан, у одного из расссеченной брови текла кровь. В голове метались мысли — что делать? Почти сотня против двадцати, не побьют так затопчут! Да еще можно ненароком принять ислам! Надо валить, не стрелять же!

После очередного навала нас малость оттеснили от ящиков, на которых стоял Лука и к нему тут же потянулись несколько рук. Небош взревел, рванулся вперед, откинул в стороны стоявших у него на пути, схватил Луку за плечо, резко сдернул и потащил за собой.

Скуластый прыгнул Небошу на спину, перехватывая горло. Небош толкнул Луку к нам, крутанулся в захвате, двинул локтем, кулаком, но не удержался и они оба рухнули в росшие вдоль края майдана кусты.

Ругань мгновенно перешла в драку, все наши плотной стеной отбивались от наседавших, только Лука, согнувшись пополам, пытался пролезть вперед.

— Куда, назад!!!

— Пилотку сбили! — прохрипел комиссар.

— Потом! — ухватил его за шкирку и буквально вбросил в строй.

— Там звезда!

— Не до нее, назад!

Слева из кустов доносилась возня, хруст ломающихся веток и грубая брань. Мятежники выставили вперед здорового мужика, который просто молотил воздух, но уж если попадал! Молча, со злыми глазами, он опускал кулак на неудачно подвернувшуюся голову и противник отлетал или падал.

— Челюсть ему свороти!

— Ох, убили!

— По морде его! Вбей нос!

— А, копиле!

— Издайники!

— Бейте их, сербы!

Нас прижимали к мечети — вдоль фронта бодались несколько равных пар, не имея возможности расцепиться, но наши не пили с утра и потому отбивались вполне успешно. Но это пока — чем больше крови на разбитых лицах, тем больше звереют. Вон, уже пошли в ход приклады.

— Как пикой! — я сунул Марко в руки подобранную палку и дернулся вправо, к кустам, на ходу выдергивая гранату из кармана.

Небош бился как лев, и я не раздумывая саданул его противника бомбой по башке, скуластый вздрогнул и обмяк.

Сзади вскрикнули — молчаливый мужик пробил брешь в нашем ряду и уже сделал шаг вперед, еще мгновение и все посыпется! Оставив Небоша подниматься, я метнулся к молчуну и со всей дури засадил ему по печени рукой, в которой так и сжимал гранату.

Мужик рухнул, как срубленная прутом крапива и упал под ноги, туда, где уже валялись или размазывали кровавую юшку неудачливые драчуны. Один согнулся пополам, держался за живот и хрипло сипел — гадом буду, Марко его палкой ткнул. Эдак мы заводил побьем и все уляжется!

Но нет — краем глаза заметил, что бледный, как партийная брошюра, Лука скребет кобуру и вытаскивает пистолет.

Бабах!

Выстрелом в воздух Лука, наконец, догадался, перевести мордобой в перестрелку.

— Ну все, конец вам, црвени! — завопил остроскулый, едва выбравшись из кустов и держась за голову.

Его подручники перехватывали винтовки и уже взялись за затворы, когда над головами прогрохотала пулеметная очередь, заставившая всех присесть и замереть.

Небош водил стволом из стороны в сторону, раздувая ноздри. И как-то сразу все поняли, что следующую очередь он не задумается пустить ниже. Тем более, что рядом встал второй пулеметчик.

— Отходим! — принял решение командир.

Выставив стволы, мы наполеоновским каре медленно пятились от деревни туда, где над Жепой стоял построенный еще при Османской империи каменный мост. Главный заводила покрикивал, собирая подручных в кучу, на площади со стонами вставали с земли, щупая свороченные скулы, потирая подбитые глаза или запрокидывая кровящий нос.

— Подкулачники, буржуи сельские! — скрежетал зубами Лука, вцепившись сжатыми до судорог пальцами в винтовку. — Сволочи монархистские, ренегаты!

Взмокшие волосы его падали на лоб, слева наливалась синим не то шишка, не то ссадина.

Сразу за мостом, готовые в любую секунду открыть огонь, мы приняли подобие боевого порядка и командир отдал приказ — в Северско!

— Что там?

— Батальонный госпиталь. Если не успеем, эти, — зло выплюнул командир, — могут напасть.

Первый километр по гористой местности сразу показал, кто чего стоит. Если мои штурмовики (пусть бывшие) и еще несколько партизан, явно привычных к таким походам, двигались без напряга, то остальные отставали и задыхались.

— Давай разделимся, — предложил командир. — Вы вперед, а мы догоним.

— Так вместе дойдем, в чем проблема?

— Если эти догадаются верхом, по дороге, то можем не успеть.

Мы отобрали еще четверых, взвинтили темп и ушли в отрыв. Все-таки подготовка дорого стоит, хоть с хрипами и дыша, как паровозы, мы добрались до Северско всего за час.

Госпиталь занимал два домика, сложенных из нетесаного камня под крутыми крышами из широкой дранки. От времени и дождей дощечки обесцветились и потемнели, теперь они сливались со стенами, создавая иллюзию что это не дома, а крутые каменные горки.

Врач, довольно молодой мужчина лет тридцати двух-тридцати трех, встретил нас не слишком дружелюбно — еще бы, вывалились из леса, грязные, потные, и с ходу потребовали эвакуировать лазарет.

— Нет-нет-нет, и даже приказ тут не поможет! — отмел он предложение одним взмахом руки. — У меня семеро тяжелораненых!

— В отряде мятеж, если четницкие элементы нагрянут сюда, — горячился Лука, — они могут убить всех!

— Если мы потащим раненых, — упорствовал доктор, — даже на телегах, мы растрясем их и убьем еще вернее, чем четники! Да и телег у нас нет.

Вокруг тем временем собрались санитары и больничарки, из них две девушки и два дедка точно бошняки — неудивительно, тут вообще краешек анклава мусульманского. Но если мы сдадим госпиталь, им точно несдобровать.

Лука еще кипятился, а мы с Небошем уже присматривали позиции. Один пулемет, один снайпер, шесть винтовок — можно продержатся.

— Сколько у тебя легких? — дернул я доктора. — Надежных, чтобы стрелять могли.

— Человек пять-шесть.

— Отлично, собери их к этим окнам, выдай винтовки, путь держат сторону дороги.

— А вы?

— А мы вон там на взгорке будем, как раз во фланг ударим.

Склон, в отличие от долины Жепы, выглядел пустовато, ну так и хорошо, не сообразят, что там можно устроить засаду. Мои ребята быстро объяснили партизанам, как надрать травы или веток, как накидать их на плечи или воткнуть в шапки, я рысью промчался по дороге, оглядывая позицию — норм, со ста метров не видать.

И мы затаились в ожидании мятежников, выслав одного человека навстречу командиру с отстающими, чтобы нас ненароком не перестреляли в спину. Рядом со мной, под пышным кустом, выставив винтовку, Лука продолжал вполголоса костерить прислужников буржуазии.

— Слушай, ну вы же сами виноваты…

— Кто это «мы»? — сердито спросил Лука.

— Коммунисты. Вернее, комиссары.

— Да мы… — захлебнулся негодованием студент, но я не дал ему договорить.

— Да, вы. Вы работаете с простыми людьми, с теми, кто едва-едва закончил школу, и вываливаете им на голову интернационализм с Коминтерном. Неудивительно, что у них ничего не задерживается, а наоборот, отторгается.

— Это почему же? — недобро прищурился комиссар.

— Они же как дети. Пятилетние дети. Вот ты бы стал пятилетнему ребенку объяснять дифференциальные уравнения?

— Это что?

Остается только вздохнуть — гуманитарий. Хотя родной край знает, и то хорошо.

— Это высшая математика. Интегралы, логарифмы, вот это вот все.

— А, слышал.

— Ну вот представь, я сейчас начну тебе это объяснять?

Лука поморщился.

— Во-от, — а вы точно так же вываливаете на крестьян вопросы, в которых не каждый образованный марксист разберется!

— Но есть же «Краткий курс»!

Да, книжка простая и ясная.

— Есть, а надо еще проще. Самые азы.

— Как катехизис, что ли?

— Точно! Как детский катехизис, с картинками!

— Нет у нас такого, — понурился Лука. — Во всяком случае, я ни разу не видел.

— Ну ты же рисуешь! Возьми да сделай! Двадцать главных вопросов — почему эксплуатация плохо, почему советская власть лучше королевской и так далее.

Лука замолчал, но оценить сияющие перспективы не успел — вдали на дороге показались первые всадники, человек двадцать. Не знаю, сколько всего лошадей было в отряде, я видел только десяток, так что, наверное, конных больше не будет, даже если они и забрали лошадей у жителей. И это хорошо, растут шансы выкосить мятежников частями.

Вдоль нашей линии прошелестела команда затаиться, мы вжались в каменистую землю, не отрывая глаз от дороги. Метрах в двухста от домиков госпиталя четники перекинули винтовки на грудь и по ним тут же ударил залп раненых. Верховые посыпались на землю, беспорядочно стреляя в ответ, но вскоре затихли.

— Эй, братья, мы партизаны! — раздался знакомый голос скуластого.

А вот руками сучонок показывал своим, куда переползать, чтобы взять госпиталь в клещи. Но предупрежденные о таком повороте раненые дали еще залп, и возможность прикинуться партизанами улетучилась с пороховым дымком.

Но глава раскольников повел себя умно — не стал ломиться в атаку, а медленно расставлял своих людей, да время от времени предлагал сдаться. Изредка стороны делали выстрел-другой, а я все соображал, чего он тянет и поглядывал, чтобы никто из наших не сорвался и не обнаружил засаду пальбой.

Ответ пришел со стуком колес — оставшиеся пешими мятежники реквизировали подводы и доехали с ветерком.

Интенсивность стрельбы сразу поднялась чтобы прикрыть развертывание новоприбывших. Еще через минут пять, решив, что необходимый перевес в силах достигнут, остроскулый скомандовал атаку.

— За короля и отчизну! — проорал он, глядя, как поднимаются его соратники.

— Бей коммунистов! Смерть туркам! — понеслось вдоль цепей.

Ну вот и наше время пришло. Почти вбок наступающим ударил пулемет, загрохотали винтовки. Бахнул и выругался Небош — промазал! Но уже после его второго выстрела ткнулся носом в землю молчун со злыми глазами, а после третьего еще один бывший партизан. Правда, от пулемета все равно толку больше.

И пулемет рулил, ровно до того момента, когда он закусил ленту и оставил нас с семью винтовками против полусотни.

Что-то может сделать Небош, укладывая каждым выстрелом по человеку, что-то смогу я, Марко, да и Лука тоже, но ответный огонь все больше прижимал нас к земле, а озверевшие мятежники, не обращая внимания на редкие выстрелы раненых, уже бежали в нашу сторону.

Кавалерией из-за холмов послужил второй пулемет и группа во главе с командиром, наконец-то осилившая переход. Стреляли они не бог весть как, командир вообще непонятно зачем поливал из автомата — до противника метров сто пятьдесят, разве что напугать, но пулемет сделал свое дело.

Противники отползли за дорогу и все снова застыло в равновесии. У нашего «бергмана» ликвидировали перекос, а командир грамотно выдвинул свою «збройовку» на другой фланг.

Оказавшись под перекрестным огнем, да еще под меткими выстрелами Небоша, недочетники заволновались, задергались, двое или трое попытались убежать, но умерли уставшими. Остальные, почуяв, что дело швах, подняли руки.

Пленных мы приняли всего тридцать семь человек, главаря командир пристрелил лично, я даже не успел вякнуть, но вот куда деть остальных? Впрочем, эту заботу сняла с нас подошедшая к вечеру рота из Первой пролетарской бригады.

Еще через два дня, под неумолчное ворчание Небоша, крайне недовольного работой «маузера» и расписывавшего нам преимущества «манлихерки» или «каркано» в качестве оружия даже не снайпера, а просто меткого стрелка, мы оказались в Фоче.

Поначалу нас принял в объятия не Верховный штаб, а Фича Кляич, комиссар Первой бригады. Вот прямо как в сказке — в баньке попарил, накормил, напоил, выслушал…

Больше всех ему жаловался Лука — и крестьяне несознательные, и книг недостаточно, и посылать надо не одного инструктора, а тройками, и «Срочно дайте бумаги, красок, я вам катехизис партизана нарисую!»

Фича идею оценил, но аккуратненько на Верховный штаб весь этот головняк перенацелил, дескать, не одной же бригаде пользоваться, такая вещь всем нужна.

Доложили о нападении на госпиталь, и тут перед нами разверзлась пропасть:

— Сейчас такие налеты один за одним, словно по команде.

— А где еще? — влез Марко.

— Месяц тому назад, — начал загибать пальцы Фича, — в Краинском отряде такой же мятеж случился, только удачный. Напали на госпиталь, убили командира отряда, доктора Стояновича. Две недели назад на Чемернице четники Дреновича блокировали, а потом уничтожили госпиталь штаба Босанской Краины. Пару дней тому назад в Звиерине под Билечей четники захватили лазарет, взяли в плен всех раненых, врачей и бойцов, семерых расстреляли, двоих передали итальянцам. Мы успели туда два батальона послать, отбили госпиталь.

— Один случай это случай, — почесал я в затылке. — Два случая это совпадение, а три уже система. А у нас тут уже четыре.

— Больше, я мелкие инциденты не перечислил. И насчет системы тоже думаем, есть подозрение, что четники получили приказ нападать именно на госпиталя.

— Ну да, как шакалы, — поддакнул Лука.

— Как шакалы, — раздумчиво повторил Фича. — Это же не на роты или батальоны нападать. При лазарете от силы взвод охраны, а урону можно нанести много. Но подозрения, как говорит Лека, в папку не приложишь, а доступа к приказам Михайловича у нас нет.

На встречу с упомянутым Лекой мы отправились в радужном настроении — дело сделано, дорога пройдена, снова среди своих, дурацкий приговор отменят и я даже не обратил внимания, что нас рассадили писать отчеты о взрыве в Белграде по трем разным комнатам.

Напрягло другое, вместо посылавших меня на задание Иво и Леки отчет забрал неизвестный мне дядька с нашивками командира батальона на левом плече — три вертикальные красные полоски и звездочка над ними. Он же принялся расспрашивать меня, поглядывая в отчет, тогда-то я и разглядел, что он не командир, а комиссар — на звездочке вышиты серп и молот.

Поначалу я воспринимал все спокойно — все по делу, как выдвинулись, как легализовались на месте, как готовили акцию — опросить, собрать опыт, использовать в дальнейшем. Но чем дальше, тем больше это напоминало допрос и попытку поймать меня на неточностях. Раздражение росло, заковыристость вопросов тоже, причем сбить меня с панталыку он пытался совершенно без эмоций, бубнил бесцветным голосом, бубнил и делал отметки карандашиком в отчете.

Через час, когда я уже кипел, как забытый на плите чайник, он еще и стенографиста вызвал. И это внезапно переключило меня в режим холодной боевой злости. Вы хочете песен? Их есть у меня. Я спокоен, как удав, скрывать мне нечего, отвечу на любой вопрос, тем более при свидетелях. Видимо, эта перемена во мне сломала план допроса и комиссар впервые с его начала позволил себе отобразить внутреннее состояние на лице — смешно сжал губы в куриную гузку, отчего я чуть не расхохотался.

А он, подумав, продолжил все тем же ровным тоном:

— Вам знаком Юрген Клопф?

— Первый раз слышу.

— А он вас знает.

— Меня пол-Югославии знает, розыскные листы всюду висели.

— Ну что же, можно считать, мы закончили.

Я тихонечко вздохнул — слава богу, завершилась эта тягомотина, но ошибся.

— Сдайте оружие.

— Вот уж хрен. Не ты давал, не тебе отбирать.

— Вызовите караул, — все так же механически обратился он к стенографисту.

А вот это уже хуже — не драться же с ними, «свои на офицеров комендатуры ни при каких обстоятельствах не нападут». Но садиться в кутузку только потому, что у этой недоделанной локализации кровавой гебни в голове бродят нелепые подозрения, тоже никакого желания нет.

Я положил руку на кобуру и с удовлетворением увидел, что комиссар напрягся — ну хоть какая-то человеческая реакция!

— Меня отправляли на задание другови Иво и Лека. Отвечать буду только перед ними.

Поиграли в гляделки минуты две, потом он вдруг собрал бумаги, поднялся и вышел. А через пять минут пришел Лека и с ходу задал сногсшибательный вопрос:

— Почему вы не выполнили задание?

Глава 12

Гори все синим пламенем

Да что тут все, с дуба рухнули, что ли? Я прямо взвыл:

— Как не выполнили? Станцию к едрене фене разнесли! Марко мины заложил! Бранко ранило! Отходили наудачу! Вслепую!

— Тихо, тихо, не ори! — пристукнул ладонью по столу Лека, чуть не опрокинув чернильницу. — Ты чего разбушевался?

— Да задрало все! Не так свистишь, не так летишь!

— Чего? — выпучил глаза Ранкович.

— Ничего, — я боднул его взглядом. — Выпить есть?

Лека фыркнул, но полез в тумбу стола, покопался и выудил два стаканчика и бутылочку.

— Будь здоров, — чокнулся с ним, — не кашляй.

Хлопнул, занюхал рукавом, продышался. Сливовица-препеченица мягко ударила в голову и растеклась теплом по жилам, я посмотрел в глаза Леке:

— Отправь меня рядовым бойцом в батальон, и гори оно все синим пламенем!

— Сбежать решил?

— Хочешь, в морду дам?

Лека заржал, а я мрачно продолжил:

— Куда сбежать, в строй, с немцами драться? — я поднялся к ракии на второй заход.

— От ответственности, — от греха он убрал ее обратно.

— Никогда не бегал, что навалили, то тянул. И даже больше.

— Например?

— Документы по Дангичу получили?

— Так это ты? — весьма натурально удивился Лека.

— Нет, папа римский.

— За документы отдельное спасибо. А теперь шутки в сторону, давай серьезно.

— Ладно, серьезно так серьезно.

Всех наших трясли на детали акции неспроста, а благодаря неожиданному для многих заявлению четников. Нестыковки, несовпадения, что да как, реально ли взорвали или просто приписывают себе чужое (тем более, что там действительно была четницкая группа, ее последний боевик погиб у нас на глазах). Англичане же свою торгашескую натуру проявили в полной мере — они обещали усилить помощь в обмен на усиление диверсий, будьте добры представить доказательства.

Вот нас разделили и сравнивали показания. У меня внутри все кипело — как же так, своим не верят! А потом остыл, пришло понимание — и не должны верить. Тут партизанская война и подполье, сегодня человек свой, а завтра его сломали в гестапо и он уже провокатор. И неизвестно, как сам себя поведу, окажись в такой ситуации. Может, сдам всех с потрохами и вступлю в «Принц Ойген» добровольцем.

Еще хорошо что после заявки четников им не навалили ништяков сразу, но тут уж Михайловичу пенять, кроме себя, не на кого. Не знаю почему, мне не докладывали, но Дража крайне вовремя надулся на англичан и прервал контакты с главой миссии при «Югославской армии на Родине». Вплоть до того, что майор Билл Хадсон затормозил переход второй части миссии, болтавшейся в Фоче, на Равну гору. И теперь тут застрял целый капитан Ее Величества Теренс Аттертон, а при нем ошивался генерал Любо Новакович.

Тоже персонаж — очень хотел встать во главе движения четников, но что-то никто не захотел идти к нему под команду. Сперва приперся к Драже, начал размахивать шашкой и звать всех в бой — его тут же выставили на мороз, поскольку Михайлович, на тот момент полковник, опасался за свой авторитет при наличии рядом целого генерала. Потом Новакович отправился к Косте Печанацу и даже получил у него под командование какие-то силы, с которыми немедленно напал на немцев в каком-то городишке. Нападение толком не состоялось, воинство Новаковича разбежалось, и Печанац тут же выпнул его на мороз, поскольку дружил с Белградом и немцами, а им такие своевольные генералы в хрен не вперлись. Ну и куды крестьянину податься? К партизанам, к Тито, уговаривать выделить ему людей.

Как представил — есть Дража, есть Коста, есть куча полевых четницких командиров себе на уме, признающих верховенство Равно горы лишь условно, и тут еще в этом сумасшедшем доме появятся четники Новаковича! Зуб даю, точно так же подумали и в Верховном штабе и генерала вот-вот отправят на мороз.

— По нашим данным, Михайлович сильно поссорился со своим идеологом Васичем, — Лека сложил руки домиком, опершись на потрепанный стол, наверняка служивший всю жизнь в општине или школе.

— С чего вдруг?

— Так заявление о взрыве в Белграде как раз Васич делал, и теперь немцы давят четников Михайловича, а он планировал тихонько досидеть до прихода войск союзников.

— Горе-то какое.

— Ага, по нашим данным, он запросил срочные переговоры с немцами чтобы оправдаться и перенаправить удар на нас. И потому к тебе вопрос — твоя женщина в Белграде…

Лека застыл с открытым ртом — я скорчил жуткую рожу, вскочил, метнулся к двери, резко открыл, проверил…

— Кто еще о ней знает? — чуть не прорычал я, вернувшись на место.

— Иво, иследник и я. Ну и твои ребята, разумеется.

— Ладно, будем считать, что твой иследник надежный парень.

— Ты его только что видел.

— Хрен с ним, — не стал я делать фейспалм, хотя и хотелось, — источник в Белграде именовать «Ассассин» и никак иначе, все упоминания в протоколах дознания переправить или уничтожить.

— Ты не слишком много на себя берешь?

— Вообще ничего не беру. Этот источник важен именно вам, поэтому Ассассин и точка.

— Почему ассассин-то? — Лека расцепил руки и раскинул их почти по углам стола.

— Никак не связано с внешностью, полом, образом жизни и так далее, — не стал я вдаваться в неприличные русско-английские ассоциации, немедленно возникшие у меня в голове, стоило лишь представить торчащую из-под простыни попку Милицы.

— Хорошо. Так вот, может Ассассин достать доказательства переговоров?

— А твои люди на Равной горе никак?

— Нет. Им известно, что переговоры будут и все. Дража тщательно скрывает их не только от англичан, чтобы не лишиться помощи, но и от правительства в Лондоне, ну и от большей части своих тоже. Знает, что не похвалят.

Ясен пень, надеется между капелек проскочить — и помощь от союзников получить, и с немцами не бодаться. А документами его можно будет крепко припереть и вытрясти-таки из англичан позарез нужные вещи типа радиосвязи, медицинского оборудования, лекарств и так далее. Тем более, что отношения с руководством четников и королевским правительством чем дальше, тем хуже — вон, в «Борбе» уже напрямую пишут «Недич-Четники-Михайлович-лондонское правительство — это непрерывная цепь для установления реакционной великосербской гегемонии в самом террористическом смысле». Да еще эти нападения на госпиталя, да полноценные сражения с непримиримыми чениками на Козаре и под Колашиным… Так что идеи о союзе всех антинемецких сил можно заметать под коврик, максимум — перетягивать к себе отдельных людей и отдельные отряды, но осторожно, а то будет Жепа.

Посидели, обмозговали, написали письмо Милице — так, обиняками, посторонний не поймет. Лека обещал передать надежнейшим каналом, так, чтобы связные и не знали чего-куда.

Уже когда уходил, обернулся у двери:

— Приговор-то отменили?

— Да как тебе сказать… — отвел глаза Лека.

— Как есть, — вернулся я к столу. — Неуютно, знаешь ли, с приговором над головой жить, хоть и лажовым.

— Да какая тебе разница, приговором больше, приговором меньше…

— Оппачки, я чего-то не знаю?

Лека опять порылся в своих бездонных папках и ящиках и подал мне серый лист плохонькой бумаги, сложенный вчетверо. Мятая афишка извещала о смертном приговоре Владо Сабурову-Раушу-Вайсу-Джуричу за диверсию в Белграде и обещала награду в десять тысяч рейхсмарок золотом за мою голову.

— Хрена себе…

— Гордись, за Тито предлагают сто.

Это если выживу гордиться буду, а пока что-то не очень.

— Погоди, англичане в курсе? — вернул я афишку.

— Возможно, а в чем дело?

— Они хотели доказательств? Немцы считают диверсантом меня, так давай покажем меня англичанам.

Через полчаса меня представили худощавому до щуплости человеку с узким лицом и бородкой, неуловимо похожему на Николая I. Он все время поправлял пояс, и сравнивал мою физиономию с розыскным плакатиком:

— Согласен, сходство есть. Это может стать дополнительным, косвенным доказательством в ряду прямых, которые требует мое начальство.

— Если желаете, можете проверить мое знание русского языка.

— Это прекрасно, просто прекрасно! Мое начальство…

Понятненько. Как сказал мне Лека, этот хрен десять лет работал в Белграде журналистом, свободно говорил на сербском, год назад удрал через Грецию, а пару месяцев назад его высадили в Далмации с подводной лодки, чтобы он добрался до Тито. И вот режьте меня, но такое сочетание факторов в одном англичанине может означать только одно — он разведчик. Уж не знаю, Управление специальных операций или МИ-6, что у них там, но вот бодаться с британскими спецслужбами мне только и не хватает. У меня вообще в этом смысле перспективы блестящие — если доживу, то подходы ко мне начнет искать советская разведка, а году так в 1949 я имею шанс присесть на титовские нары просто за то, что русский. Но это опять же, если доживу или не умотаю из Югославии. В Аргентину, ага.

— Мистер Сабуров, вы, как человек с военным образованием, — он увидел мой протестующий жест и поправился, — пусть незаконченным, должны понимать принципы субординации и порядок принятия решений.

— Надеюсь, что понимаю, — не стал я лезть на рожон. — Давайте попробуем зайти с другой стороны, что в нынешней ситуации могло бы помочь вашему руководству принять решение в нашу пользу?

— Активная борьба с нашим общим противником, безусловно.

От изумления я даже рассмеялся. Вот же чертовы островитяне, они еще будут решать, активно мы боремся или нет!

— Не смейтесь, мистер Сабуров, я прекрасно понимаю, что народно-освободительные силы ведут бои с немцами, итальянцами, усташами и коллаборационистами. Но этим же занимаются и обычные повстанцы, и четники. Нас же интересую в первую очередь диверсии на инфраструктуре снабжения, которые могут облегчить положение наших войск в Африке.

Да, там рубилово знатное и в сводках сплошь знакомые из книжек и компьютерных игрушек названия — Газала, Тобрук, Бир-Хаккейм. Те самые североафриканские качели от Туниса до Эль-Аламейна.

— В особенности, влияющие на снабжении горючим, — продолжал англичанин, опять поправив пояс.

— Конкретнее, — постарался я направить его рассуждения в практическое русло.

— Например, такие же составы с нефтепродуктами, мосты, по которым они идут, да хоть промыслы.

Я вытаращился на Леку — нефтепромыслы? В Югославии? Серьезно? Он едва заметно кивнул. Надо же, сколько всего интересного в мире!

Аттертон мягко подводил нас к еще одной акции на крупном железнодорожном узле, но я уперся, хватило мне Белграда выше крыши, в большой город лезть не хочу. Тем более, по сведениям Иво, там уже запустили машины-душегубки, а мне, стоит только представить, как в замкнутое пространство подают выхлоп с его противным запашком, аж нехорошо делается.

Сошлись на том, что партизаны проведут демонстративную диверсию в Гойло. Не Техас, не Самотлор, но двадцать тысяч тонн нефти в год полсотни хиленьких насосов там качали. По первым прикидкам Арсо и его штабных, охраны на месте присутствует полста немцев и сотни полторы домобранов, так что вполне возможно провести войсковую операцию, стянув к Гойло несколько отрядов.

Но это долго и муторно, с неизбежными потерями, и без гарантии нанесения «ущерба, несовместимого с жизнью». Поджечь резервуары дело-то нехитрое, но после пожара все быстро восстановят, а если уж браться, надо все критически важное оборудование выносить в ноль.

Почти сразу, как вернулись от Аттертона, мне начали втирать о политической важности диверсии. Ага, им политика, а крайним опять я. Но определенные выгоды я из такого положения извлек. Во-первых, стряс с Верховного штаба официальный статус инструктора (со смертным приговором, оборжаться можно), более того, с правом командовать местными отрядами в части выполнения задачи.

Я когда такое требование выкатил, включившийся в процесс подготовки Иво посмеялся и спросил:

— Может, тебе еще и авиацию подчинить?

— Какую, нахрен, авиацию?

— Партизанскую, — наслаждался произведенным эффектом Рибар.

Нет, я знал, что ближе к концу войны у НОАЮ даже военно-морские силы образовались, но вот чтобы авиация, да еще в 1942 году? Оказалось, два летчика хорватских ВВС перелетели в партизанскую зону около освобожденного Приедора и теперь на вооружении тамошних партизан имеется целых два биплана. А от Приедора до Гойло — всего пятьдесят километров, двадцать минут лету.

Во-вторых, собрал всех своих в кучу, включая Альбину и Живку и даже Луку. Правда, мне к ним добавили еще одного совсем неожиданного бойца — чемпиона Югославии по футболу Гиллера. Он давно уже занимался тренерской работой, но попал под мобилизацию банатских фольксдойчей. Просидел несколько месяцев в учебном лагере в Среме, послушал веселые рассказы о действиях батальона «Принц Ойген» и при первом же увольнении дал деру к партизанам. И теперь он учил меня быть немцем, вернее, изображать немецкого солдата. С языком-то проблем у меня нет, но вот все эти мелочи — как носить форму, как себя вести, что можно себе позволить в присутствии офицера и так далее… Не то чтобы без этого никак, но — «нэ помэшает». Готовивший нас Ранкович не исключал, что придется действовать под видом немцев, а на мои возражения, что рожу мою по всей Югославии знают, утешал, что Хорватия настолько независима, что на бумаги белградского гестапо кладет с прибором и там меня не разыскивают. И что нехрен бояться нового человека в группе, его, дескать, многократно проверили.

Ну и в-третьих, я стребовал максимально продвинутого снаряжения. Пока мы в Белграде геройствовали и обратно пробирались, все заботливо стащенное в норку имущество незаметно разошлось по чужим рукам. И хорошо, если его брали для дела, те же наши ребята, попавшие в батальон охраны Верховного штаба, забрали маскировочные куртки и ботинки, но глушители, например, ушли в никуда.

Тут уж я оттянулся, объявил, чтобы немедленно все вернули или я за себя не отвечаю. Со скрипом собрал половину нажитого непосильным трудом, но душил начальников до тех пор, пока не предоставили все по списку.

Новые глушаки от Франьо — он своих изысканий не оставлял и для новой конструкции гарантировал десять выстрелов. Два бинокля, уж не знаю, кого на них ограбили. Небошу манлихер с оптикой, он прямо заурчал от удовольствия, хорошо хоть не терся об него, как кот. Два пулемета, чешские — МГ-34 поглавнее будет, но и тяжелее на три кило, плюс у него лента хоть редко, но встает колом. А у «збройовки» заряжание магазинное.

Ботинки хорошие, итальянские да немецкие. Хотели сперва сапоги насунуть, но в сапогах хорошо верхом ездить, а пешочком по горам скакать не слишком удобно, пусть их начальство носит. Вон, Иосип Францевич, например — начищены так, что глазам больно. Но он вообще франт в смысле военной формы, даже сейчас, а уж что потом будет, когда товарищ Тито в маршалы выбьется!

Даже штаны мне новые брезентовые пошили вместо сгинувших в неизвестности. Старые, конечно, заслуженные были, зато на новых нет шрама от коленки до задницы. Пока шили по моим руководящим указаниям, я перебирал обрезки ткани — зеленые, хаки, серые, коричневые, черные — и естественным образом пришел к мысли сварганить нечто вроде костюма-гилли. Поначалу уперлись в проблему с основой, с рыболовными сетями тут эта, как ее — мусульманский поселок с турецким мостом, где мятеж был. Но потом Бранко и Живка ткнули носом в местное макраме — шнурковое кружево и плетеные четки-брояницы, так что нашлись мастерицы, сделали нам основу. Обрезки распустили на ленточки, навязали и пошли испытывать, так Небоша с трех метров не всегда находили. От такой радости заказал и второй комплект, пусть будет.

Попутно с материальным обеспечением, занимались и подрывным, мозговали с Русом, как там правильно все помножить на ноль при минимальных затратах времени, сил и взрывчатки. Насосов-то, по уточненным данным, шестьдесят три штуки, не набегаешься. Составили три плана, основной и два запасных, какой и как применять это уже мне решать, по обстановке.

Свою жадность и домовитость я проклял, когда все наше барахлишко сложили в здоровенную кучу. Это же сколько нам всего на себе волочь за четыреста верст? Хотел было лишнее выкинуть, например, вторую снайперскую винтовку, но тут на дыбы встала Аля и не позволила лишить ее личного оружия. Да-да, Арсо во время моего отсутствия устроил им с Живкой месячный курс и вот нате пожалуйста, вторая снайперско-санитарная пара.

Только я заводится начал, как меня успокоили, что группу перебрасывают на колесах, от одной свободной зоны до другой, через три дня должны быть на месте.

А Бранко, узнав это, помчался собирать соль.

Поначалу мы решили, что в дорогу, но когда соли стало килограмм десять, заволновались.

— Эй, уймись, куда столько?

— Семье, — коротко отрезал Бранко, сурово насупив брови.

И что любопытно, Лука его поддержал. Ну тут уж у меня взыграло любопытство и в очередной раз пришлось дивиться, каким глубоким может быть ад.

Оккупационные власти тупо поделили население на «лояльных», «подозрительных» и «враждебных». Первым разрешали уходить на лето в пастушьи катуны, ездить на базар в города и так далее. За последними учредили надзор и не разрешали ни-че-го.

В том числе не продавали соль.

Человеку без соли тяжело, а каково скотине? Которую, к тому же, не пускают пощипать горной травки? Но при этом с «враждебных» исправно взимали дань продуктами на содержание войск…

Вот Бранко и собирал для своих. А потом, после расспросов, в последний вечер перед отправкой расчувствовался:

— На рассвете заорут петухи, вскочишь, сразу бежишь поливать кукурузу. Чтобы каждый стебелек напоить, не дай бог пропустишь — отец не помилует. А как праздник, мать на очаге жарит пшеничные лепешки. Уж не знаю, как они у нее такими пышными да мягкими выходили, но нигде больше таких не ел. Мальчишкой, бывало, прутом заостренным стянешь со сковородки огненную еще, чтоб жиром брызгала, увернешься от шлепка полотенцем и ешь, обжигаясь. И неважно, что потом на стол выставят целую миску лепешек, и мед, и варенье, я свою сам добыл.

— Эх, ребята, — мечтательно уставился в потолок Бранко, — вот кончится все, приедем ко мне, напечет мать гору лепешек, сами поймете, нет ничего в мире вкуснее…

Сидели над поздним ужином, смотрел я на свое воинство — Бранко вот о семье вспоминает, Марко наверняка о мести думает. Немец Гиллер, две девчонки, да Глиша с Небошем, два ухаря. Впрочем, наш особист полковой, успевший хлебнуть и Ферганы, и Душанбе, и бакинских событий в последние годы существования СССР, говорил, что с послушными мальчиками хорошо служить в мирное время, парады да смотры готовить. А вот если в бой идти, тут нужны ухари да отморозки. Чтобы могли, не моргнув, всему человечеству, если надо, в рожу плюнуть, или положить земной шар на одну ладонь, а другой прихлопнуть.

В последний момент Гиллера все-таки оставили в Фоче. Не зря я капал Ранковичу на мозги — дядька неплохой, но я в каждом должен быть уверен на все сто, а с ним возможны варианты. Да и с мениском у него беда с футбольных времен, а нам наверняка придется изображать горных козлов.

Из начальства провожать пришел Иво и, внезапно, доктор Папо — в последний раз проверить больничарок, которым в сумки напихали, наверное, половину фочанской аптеки.

— Друже Лола! — кинул я руку к пилотке. — Личный состав участников операции «Синее пламя» построен. Больных и отсутствующих нет. Инструктор Верховного штаба Владо Мараш.

Иво не то чтобы икнул, но от неожиданности некоторое время переваривал мой доклад — все-таки он очень штатский человек, несмотря на подполье, разъезды по стране, и скоевские дела.

— Давай без этого, — отмахнулся он, — сейчас грузовики подойдут, езжайте, посмотри, что там можно сделать, чтобы…

— Чтобы огонь до небес?

— Что-то вроде. И еще, — Иво встряхнул меня за плечи, — береги себя.

— Постараюсь. Но если не вернусь, запомни…

— Вернешься, даже не сомневайся!

— Ты запомни, — я ухватил его за локоть и отвел в сторонку. — Летом немцы ударят на юге России, очень сильно, все будут думать, что Советскому Союзу конец. Но мы русские, мы выстоим и зимой устроим немцам карачун, какого еще не было в истории.

— С чего ты…

— Ты запомни, просто запомни. Через год союзники высадятся на Сицилии и вышибут Италию из войны. И здесь, в Далмации, Черногории, Албании и Греции, останутся бесхозные итальянские дивизии.

— Как это «бесхозные»? — оторопел он под натиском послезнания

— Ну так, они не будут знать, что делать. И надо уже сейчас готовится их разоружать. У вас же есть связи с Компартией Италии через Коминтерн?

— Предположим, — неопределенно протянул Иво.

— Наверняка в линейных частях есть коммунисты. Надо устанавливать с ними связи, возможно, некоторые решит перейти к партизанам.

Ирония мелькнула в глазах главного комсомольца — не учи ученого, но вслух он этого не сказал. Ну и хорошо, значит, работают в этом направлении.

В Мославину мы добрались за четыре дня. Переброску нам организовали на отлично, оттого дорога вышла скучной — доехали до края свободной зоны, разгрузились, с местными партизанами форсировали шоссе или железку, перешли в соседнюю свободную зону, где нас ждали другие машины или лошади. Война вообще это не бой изо дня в день, это скучное сидение на позициях, марши, марши, марши, заготовки и прочие унылые мероприятия. В том числе и беседы в контрразведке, появление которой есть один из показателей превращения в регулярную силу. Если же война у партизан это непрерывные бои, то налицо ошибки планирования.

Раньше нас на место прибыли две партизанские роты, вот с командиром одной, веселым улыбчивым парнем лет двадцати трех, мы выбрались на рекогносцировку. Никола со смешной фамилией Демоня повздыхал, глядя на наши бинокли и снарягу, но с обстановкой ознакомил полностью. Худо, что тут, по сравнению с Боснией, практически равнина — подъем в шесть раз меньше, всего пятьдесят метров на километр! Хорошо хоть леса вокруг нефтепромыслов много, можно с любой стороны подобраться. А вот наиболее опасная для нас дорога, по которой будут перебрасывать подкрепления, наоборот, почти вся идет по голому месту. И к ней, посмотреть кто и когда там катается, мы подкрадывались долго.

Вражина тут непуганый или просто уповал на открытое место — нахальным образом позволял себе передвигаться на одиночных машинах, за час наблюдения их проехало три штуки, не считая телег местных жителей.

Мы с Демоней уже совсем собрались уходить, как услышали стрекотание мотоциклетного мотора и, не сговариваясь, подтянули винтовки — вдруг сможем языка взять?

Из-за стоявшего на повороте хутора неторопливо выехал «цундап» с коляской, с запасным колесом и непременным пулеметом между двух навесных ящиков. Два немца в комбинезонах типа танковых, очки на касках…

Но нет — следом, пуская зайчики звездой на капоте, выкатился мерседес-кабриолет, а за ним грузовичок «штейр» с десятком солдат в кузове. Пришлось вместо стрельбы по байкерам разглядывать пассажиров авто, где на заднем сиденье хохотали немецкий офицер и черноглазая блондинка.

И будь я проклят, если это не Верица.

Глава 13

Ударил фонтан огня

Зря я Марко с собой взял, ох зря. Но комплект формы прямо как на него сшит, да и в легенду «трех братьев» он лучше прочих подходил — я, Марко и такой же светлый Рудольф, полусловенец-полунемец.

Кутина городок небольшой, тысяч на пять максимум, охрана прииска сюда в увольнения и шастает, на то и расчет, но Марко начал кулаки сжимать, как только увидел полустершиеся, прошлогодние еще надписи на домах «Срба на врбу, свине преко Дрине» и тому подобные, вроде «Бегите, сербы — Павелич идет!»

Про то, что Третий Рейх евреев и цыган стремился уничтожить подчистую, вроде все знали, а вот что в НГХ это приобрело вообще запредельный характер — не очень. Мне-то в «первую Боснию» подробненько растолковали, да Марко на примере своих родных видел.

Для начала, Павелич полностью скопировал нюрнбергские расовые законы, все это арийство, чистоту крови, смешанные браки и так далее. Кто сказал, что хорваты славяне? Ничего подобного, хорваты — потомки готов, понимать надо! И потому необходимо срочно создавать расово чистую Хорватию. Мусульмане-бошняки? А они тоже потомки готов. Что, съели?

И если Италия или там Венгрия своих евреев геноцидили почти что для галочки (особенно на фоне немцев), то усташи взялись за дело с душой, да еще и добавили третью строчку в список на полное уничтожение — сербов.

Уж не знаю, что там сыграло, действительные или мнимые обиды на сербскую гегемонию в Королевстве Югославия, или подсознательное ощущение себя самозванцами среди арийцев, но сербы служили вечным укором. Ну в самом деле, вот есть такой красавец, ариец, гот хорватский — и рядом ничем не отличающаяся от него, кроме вероисповедания, сербская свинья! Невозможно же вытерпеть! Плюс всеобщая балканская жестокость, а на выходе — такие ужасы, что гестаповцы вздрагивали, а итальянцы в своей зоне оккупации прямо гасили усташские поползновения.

Запомнилось все это надолго и накрепко, и когда перед Югославской народной армией, прямой наследницей НОАЮ, в начале 90-х замелькали знамена с «шаховницей», неудивительно, что у военных планка упала. И вот глядя на Югославию сороковых, что-то я не видел, как можно из этой ловушки вырулить.

— В кафану пойдем?

— Не вздумай такое ляпнуть, тут это называется кавана, — поправил меня Рудольф.

— Ну, мы банатские немцы, нам можно, — приобнял я Марко.

— Не, в гостионицу лучше, там с едой побогаче. Деньги-то есть?

— Рейхсмарки, — сберегли все-таки товарищи кое-что из моей слободановой добычи.

— О, даже лучше, чем куны, — Руди повеселел, а за ним улыбнулся и Марко.

Не то, чтобы без едальни не прожить, но где языки развязываются сами? Да и кукурузная каша и фасоль кому хошь поперек горла встанут, в партизанских отрядах с едой не все хорошо. А уж если враг вцепился в хвост, то и по нескольку дней, и по неделе голодать приходилось.

Как только мы вошли в невысокую дверь под широченной матицей, как навстречу метнулся щуплый конобар в белом фартуке, всем своим организмом выражая «Чего изволите?»

— Мяса. Пива. И побольше, — лапидарно распорядился Рудольф.

— Есть пршут, пржолица, паштицада, пиво загребское и осиекское.

— Неси все.

Конобар умчался на кухню, а к нам из угла поднялся крепко поддатый немец в форме с нашивками оберефрейтора:

— От… куда, камерады?

Дяденьке заметно лет за сорок. К бабке не ходи — служат тут дивизии третьего срока носки, то есть третьей волны мобилизации, кто для блицкрига не годен.

— Дивизия «Принц Ойген», отпуск перед отправкой на боевую службу.

— Гут! — удовлетворенно плюхнулся на скамейку напротив нежданный гость. — Куда?

— Домой, в Марибор.

— Зер гут. Как служ… жба? — голова его все норовила упасть на грудь, но он упорно боролся с гравитацией.

— Три месяца подготовки, ни сна, ни отдыха, как паршивых котов. А вы здесь, — Руди помотал кистью в воздухе, — что?

— А, гар…гарнизонная. Прииски сторожим.

— Золото, что ли?

— Ха-ха-ха, а ты шутн… ик! — вздрогнул он всем телом, — парень! Нефть!

— А, слышал, слышал…

— Я Мартин, — сунул лопатообразную руку вперед ефрейтор. — А там Иоганн. Эй, Ганс, ид…ик! камарадам!

К нам присоединился долговязый понурый верзила, земляк Мартина и обладатель плоскостопия 46-го размера. Тем временем конобар притащил здоровенный поднос и наметал на стол тарелок и мисок, исходивших мясным духом, кружек под пенной шапкой, и с поклоном удалился. Новоявленные сотрапезники от еды отказались, а вот выпили за наш счет с удовольствием и рассказали о своем житье-бытье, пока мы разделывались с картохой, мясом и клецками-ньоки.

Проблем у Мартина и Ганса имелось три.

Во-первых, нудная и скучная служба — каждый день по нескольку раз мотаться по одному маршруту вдоль ограждающей промыслы колючки. Увольнительная раз в неделю, но кроме Кутины податься некуда, а здесь даже борделя приличного нет.

Во-вторых, славянские придурки-домобраны, никак не желающие понимать тонкости службы. Уж их гоняли-гоняли, но все равно, дня не проходит без происшествий.

И в-третьих, одолевавшие Ганса сомнения о верности оставшейся в Гросстимиге под Дрезденом жены.

— Вернер, сволочь, давно к ней подкатывал, — шипел пьяненький Ганс. — Своя лавка, бакалея да кофе, где уж мне тягаться. А она и рада! В долг же дает, не за деньги!

Руди старательно направлял разговор в интересующее нас русло, но ревность Ганса упрямо тащила нас в Саксонию. Мартин только разводил руками, заткнуть товарища не получалось и у него.

Стукнула дверь, конобар на полусогнутых метнулся встречать двух офицеров в серой СС-овской форме и девицу при них. Я мельком бросил взгляд и тут же уткнулся в кружку: Верица.

Сердце стукнуло и замерло, а я все тянул пиво, соображая, как можно выскочить, если они усядутся тут, в зале, и я непременно попадусь на глаза. Повезло, троица повернулась к нам спиной и отправилась наверх. Все особи мужского пола в зале замерли — на лестницу вступили туфельки на каблучке, ножки в чулках со швом, а над всем этим закачались обтянутые зеленым бедра Верицы.

— Вот это задница! — восхищенно всхлипнул Ганс и мечтательно добавил: — Я бы вдул…

— Ты забыл о собственной жене, балбес! — отвесил ему шутливого подзатыльника Мартин.

А я пнул ребят под столом:

— Пожалуй, нам пора, камерады.

Руди махнул рукой:

— Рачун!

Пока конобар подсчитывал на бумажке итог, Мартин встряхнул меня за плечо:

— Вы хорошие парни, и вот что я вам скажу напоследок! Не ходите по Сисацкой, особенно ближе к углу с Загребской!

— Патрули? — понятливо уточнил Рудольф.

— Здесь даже комендатуры нет! — скривился Мартин. — Но там гостиница, офицеры, нашему брату солдату… Сами понимаете. Нас если на гауптвахту, так хоть отдохнем. А вам домой надо, сын-ик!-ки.

Зольдбухи и верпассы у нас самые настоящие, но лишние вопросы нафиг не сдались и я искренне поблагодарил:

— Спасибо, камрад!

Расставшись с деньгами, которые конобар принял, не переставая услужливо кланяться, мы расправили кителя под ремнями и, забрав сдачу до пфеннига (да-да, я смотрел «Вариант 'Омега»), вывалились на улицу.

Гомон и плач мы услышали сразу — сверху, с Мославины, совсем молодые парни, кто в черной форме, но большинство просто с хорватскими повязками и в усташских пилотках, гнали толпу людей разного возраста, мужчин, женщин и детей.

— Цыгане, что ли? — недоумевал Руди.

— Нет, — процедил сквозь зубы Марко. — Сербы.

Я тут же обнял братца за плечо и плотно притиснул его к себе, чтобы не сорвался. А мимо провели первую группу, мужчин старше среднего, запыленных, с ввалившимися глазами, в рваных одежде и обуви.

Что называется, не ждали — по сведениям Верховного штаба, волна сгонов и переселений в Хорватии закончилась, оставшихся сербов принуждали к переходу в католичество. А тут… прямо Сараево год назад, вплоть до того, что совсем мальчишка в черном, вряд ли старше Марко, врезал прикладом шаркающему дедку:

— Давай, свинья, пошевеливайся!

Остальные конвойные заржали, глядя, как седоусый дед, хватаясь руками за воздух, от удара пролетел вперед на несколько шагов и влип в спину впереди идущему. Тот вздрогнул, споткнулся и вжал голову в плечи.

Еще до того, как в хвосте колонны ударил выстрел. Юнец в черной пилотке передернул затвор, осклабился и сапогом оттолкнул упавшее тело в канаву.

— С-сволочи, — вполголоса бросил Руди. — Мало в прошлом году награбили, мало им контрибуций и двойных налогов…

— Куда их? — выдавил деревянным голосом Марко

— В Ясеновац. Или в Градишку, тут вдоль Уны несколько лагерей…

Рудольф хотел что-то добавить, но на втором этаже гостионицы распахнулось окно и я не удержался, повернулся посмотреть. Вместо Верицы там с сигаретой в руке появился эсэсовец, гауптманн или как он там, с прилизанным пробором. Он мазнул по нам рассеянным взглядом, затянулся, оглядел колонну сербов, поморщился от рыдающих детей, замер, резко повернулся в нашу сторону и уставился прямо на меня.

Придавленная обильной едой чуйка завопила «Опасность!»

А эсэсман завопил «Хальт!», бросил сигарету и обеими руками вцепился в громоздкую кобуру слева, пытаясь выскрести из нее люгер.

— Бежим!!!

Я дернул Марко и мы, грохоча сапогами, кинулись в первый же переулок. Сзади нас догонял Руди, а потом еще и рев Мартина и Ганса — эсэсовская погоня налетела в дверях на шедших в обнимку камарадов и теперь на выходе из гостионицы копошилась и немыслимо ругалась куча-мала.

Даже за полкилометра легкий ветер доносил маслянистый запашок нефти с примесью сероводорода. Подхалимски кланялись и чавкали штанговые насосы, постукивали движки, а вдоль колючей проволоки непрерывно кружили патрули — немец и два домобрана. Весь периметр за час, на маршруте восемь троек, дистанция метров пятьсот или семь минут, все в точности, как растрепали Мартин и Ганс.

Три здоровенные поляны, пять, девять и двадцать гектаров. Точнее, не поляны, а вырубки: лес расчищен, остались отдельные деревья, между ними главная дорога, от нее ветвятся дорожки до каждой из девяти больших и двух десятков маленьких вышек.

Нет, не таких, как любили показывать в программе «Время», скорее, как на фотографиях Баку начала ХХ века — деревянные, невысокие. Рядом с каждой — емкости под дневную выработку, а в самом Гойлице большие резервуары. С четырех ближних больших вышек идут трубы, остальное доставляют цистернами. Потом нефть вывозят в Сисак на переработку. Нефтепровод? Нет, не слышали. Тут все очень-очень простенько, даром что не ведрами черпают. И это очень усложняет нашу задачу. Стояла бы одна большущая вышка, одна насосная станция, да нефтепровод в одну нитку — вот их и валить, а так… Распределенная структура. Если ограничится поджогом больших резервуаров, останутся целыми малые, просто прибавится хлопот по вывозу.

А еще днем вокруг этого великолепия возятся сотни две рабочих, живущих рядом с казармой охраны, а на ночь остается дежурить аварийная бригада.

— Сейчас подойдут еще роты, — Демоня опустил бинокль и выдал свой план — вечером, после ужина, можем атаковать казармы вот отсюда и вот отсюда, а на дорогах выставим засады, чтобы никто на помощь не подоспел.

Вполне рабочий план, но тогда нахрена нас сюда притащили?

— Домобраны с немцами немедленно закроются в казарме, и как ты их выкуришь?

— Пролезем вон там, забросаем гранатами…

— Не, — потер я наросшую за последние дни щетину, — атакующий несет потери втрое больше. Давай мы перевернем ситуацию, пусть они атакуют.

— Да как ты их заставишь?

— Пусть думают, что тут малая группа, человек двадцать. Смотри, собак у них по счастью нет, патрули ходят не то чтобы часто, то есть ночью подобраться к дальним насосам можно вообще незаметно.

— Там проволока.

— С электричеством?

— Нет, обычная.

— Тогда режем две нижние струны и вперед. Закладываем пять-шесть зарядов, на рассвете дожидаемся патруля и рвем один насос. А как они всполошатся, пусть их человек десять из леса обстреляют.

— И они пошлют усиление на помощь! — подхватил Демоня. — И мы их по частям!

— Эт точно. А как перебьем охрану промысла, рвем все остальное.

— А если не получится первый насос подорвать?

— Тогда как ты предлагал, атакуем и жжем.

Подошедшие роты отправились в засады на дорогах — отсечь возможные подкрепления из Кутины и Бановой Яруги, еще один отряд по согласованию с нами предпринял диверсию на железной дороге в Поповаче и нападение на жандармский пост в Горной Еленске.

Минерами назначили троих — меня, Бранко и Рудольфа, Марко рвался повторить свой белградский подвиг, но его оставили вторым номером при Небоше. Главный наш снайпер, кстати, отказался от глушителя — метров двести пуля летела нормально, а потом начинала чудить, и его позицию пришлось делать подальше, на дороге. А вот девчонок выдвинули почти на кромку леса, для чего мы отдали им оба костюма-гилли, а сами отправились на дело в немецкой форме. Если нас обнаружат — то несколько секунд недоумения, прежде чем сообразят кто мы, совсем не помешают. Главное, чтобы свои в суматохе не подстрелили, надежда лишь на оговоренные белые повязки на рукавах.

Проволочку нам прорезали заранее и даже сцепили обратно, придав вид целой. Тройка протопала мимо, даже не заметив в еле забрезживших предрассветных сумерках две скрутки на нижних струнах колючки. Еще через две минуты мы скользнули в открытый проход и метнулись к ближайшей вышке.

— Заряд.

Бранко вытащил из рюкзака скрутку толовых шашек. Я ощупал опору, вспомнил наставления Руса и пристроил ее к металлу.

— Ленту.

Пахнущая резиной и канифолью тканевая изолента надежно прихватила взрывчатку.

— Детонатор. Отставить. Лежим.

Мы прижались к земле за станиной насоса и боковым зрением, чтобы патруль не почувствовал взгляда, проводили очередную тройку за поворот.

— Детонатор.

Запал с заранее обжатым в нем огнепроводным шнуром устроился в отверстии одной из шашек. Теперь только чиркнуть…

Я отсигналил фонариком за проволоку, оттуда качнули ветками.

— Оружие к бою.

Мы бросили рюкзаки и взялись за рубчатые рукоятки пистолетов с навернутыми на стволы глушителями. Все, ждем следующий патруль.

Стереотипы — страшное дело. Они никак не предполагали нападения изнутри периметра и тупо нас прошляпили — два моих выстрела, два Бранко и один Руди. И если парные выстрелы свалили патрульных наповал, то одиночный только ранил, пришлось мне контролить. Но каков Франьо, каков мастер! За шумом нефтяной машинерии глухие шлепки выстрелов вообще не слышны!

От деревьев к проволоке метнулись несколько теней, утащили тела под колючку и дальше в лес.

— На позиции.

И мы разошлись в три стороны, к следующим вышкам и насосам

Небо над горами заметно посерело, когда я прикручивал свой второй заряд и подходило время сгинувшему на маршруте патрулю объявиться в караулке. У первого заминированного насоса мелькнула фигура партизана, чуть-чуть осветила лицо прикрытая ладонями спичка, взвился почти незаметный легкий дымок…

Из-за поворота вывернул очередной патруль.

Партизан рыбкой нырнул в дренажную канаву, патрульные притормозили, вглядываясь в нескошенную траву.

Хлоп! Почти неслышно ударила винтовка Али. Хлоп! Догнала ее Живка.

Ба-бах!!! Свалил третьего Небош.

И тут грохнул взрыв, над насосом встало оранжевое пламя, со свистом пролетела железяка, а из караулки, несмотря на расстояние, донесслись крики «Алярм! Алярм!».

На удивление, все шло по плану — рабочие утренней смены благоразумно не высовывались наружу, патрули бежали ровно туда, где их ждали. Даже несколько выстрелов вдоль дороги, разделявшей домики охраны и периметр, были сделаны вовремя — дежурная смена открыла бешеный огонь в направлении леса, давая время очухатся и похватать оружие спящей смене.

— Погнали! — свистнул я своим.

Мы зажгли запалы, бегом рванули к следующим точкам подрыва уже не прячась, и залегли в ожидании взрывов. Вздрогнула земля, и как только выпали градом комья земли и детали трех насосов, мы взялись за следующие заряды.

Караул тем временем развернулся в цепь, выдвинул вперед пулемет и атаковал опушку леса, откуда изредка постреливали полтора дестка человек.

Грохнул последний заряд, пришла пора закладывать новые. Я встал, отряхиваясь и краем глаза заметил движение там, где его быть не должно — от караулки к горящей вышке бежали четыре или пять человек.

Вот как ни планируй, как ни проигрывай все возможные варианты, все равно всего предусмотреть невозможно. Ну кто мог предположить, что начальник караула пошлет людей туда, где все горит и взрывается? И, главное, зачем?

Бросив рюкзак, я схватился за пистолет, выщелкнул полупустой и воткнул полный магазин. Черт, как нездорово одному против пятерых, Небош, конечно, должен увидеть, да и девчонки тоже, но вокруг уже от горящих скважин, превращая рассвет в ночь, поднимался жирный нефтяной дым. Вот сквозь него я и пытался разглядеть приближающуюся опасность.

Впереди топал сапогами оберефрейтор Мартин, бок о бок с ним, хлопая голенищами по тощим икрам, полубежал Ганс, у них за спинами пучили от ужаса глаза два домобрана. Я уже собрался отползти в сторонку и убраться с глаз долой, но они же бегут туда, где Бранко и Руди! А если таких групп послали не одну? А если они прижмут ребят?

А, черт с ними, четверо — не пятеро, и я вскочил, держа руку с пистолетом за спиной:

— Хальт! Мартин!

Они так резко остановились, что один домобран налетел на второго, но тут же ощетинившись в мою сторону стволами.

— Герр оберефрейтор! Ганс!

— Вальдемар? — слегка опустил шмайсер Мартин.

Вот эта секундная оторопь — все, что мне дано, чтобы выжить и я использовал ее по полной. Вытаращив глаза я ткнул свободной рукой в заднего домобрана и что есть силы заорал:

— Партизан!!!

А когда головы повернулись в ту сторону, выхватил пистолет…

Бум-бум! Бум-бум!

Два домобрана получили по паре пуль в головы и мешками оседали на землю. Нет, не зря мне сам президент федерации практической стрельбы кое-что в огневом центре показывал! Лишь бы трех патронов хватило на немцев… Но совсем некстати вспомнились беды нелепого Ганса и добродушная забота Мартина о младших по званию.

— Ты что, Вальдемар⁇ — заорал он, поворачиваясь ко мне всем корпусом и стволом.

А у меня ступор — нормально же сидели! Вот сейчас он полоснет меня очередью и привет…

Бум-бум! Бум-бум!

Своевременное появление Бранко очень кстати избавило меня от необходимости убивать своих собутыльников.

На опушке грохнул залп из сотни винтовок и заработали три пулемета — огневой мешок в полную силу!

— Отлично, побежали рвать остальное!

Еще полчаса мы носились в огне и дыму, кашляя и отплевываясь от сажи, но выполнили всю обязательную программу, а Доманя помножил на ноль всю охрану. Мы взорвали последний насос, выскочили за периметр к Небошу, девочкам и группе прикрытия и, дождавшись столба пламени над большим резервуаром, начали отход, оглядываясь на бушующее море жидкого огня…

Вот так вот — все тюрьмы полны, и все лагеря забиты, и все жандармы на углах, и все войска на ногах, а не будет им покоя ни в светлый день, ни в темную ночь.

Хотя сегодня особой разницы между днем и ночью нету — горело так, что куда там рассвету, а грохотало похлеще грома! Как мы потом узнали, жандармы из соседнего села Вуковья попросту бросили участок и бежали, куда глаза глядят. А подмога из Кутины, еще сорок-пятьдесят домобранов и усташей, влетела в засаду.

Рабочих Доманя вывел перед поджогом резервуара и пинками отправил подальше. Вопреки ожиданиям, никто из пролетариев, мать их, не выразил желания примкнуть к партизанам. Надо будет по возвращении товарищам из Верховного штаба непременно рассказать, как их теории выглядят на практике. Как вся классовая солидарность, весь антифашизм разбивается о «нас и тут неплохо кормят». Еще и бронь, небось, дают. Стратегическое же производство. Ладно, бог с ними.

Уже когда мы оторвались примерно на километр, над бывшим прииском в небо выстрелил фонтан пламени. Черт его знает, что там жахнуло, уже потом, помозговав, пришли к выводу, что резервуар с попутным газом.

Хорошо так рвануло, не по-детски. Да и мы вроде все по схемам Руса заминировали, на восстановление не меньше полугода уйдет. Ну ладно, месяца четыре точно, тоже неплохо. Хрен вермахту, а не миллионы литров бензина — десять тысяч заправок для Т-IV улетели дымом и гарью в небо. Это же, мать вашу, Роммель на голодном пайке! Это же, хлобысь оно конем, весь план «Блау» наполовину псу под хвост! Ай да Владо, ай да сукин сын! И Марко, и Небош, и Бранко, и Демоня, и все-все-все!

Мы все тут молодцы, как я погляжу.

От переполнявших меня чувств я сгреб в охапку Альбину и, пользуясь ее секундной растерянностью, поцеловал.

— Эгей! — поддержали меня ребята. — Давай, Владо! Целуй его, Альбина!

Ее глаза полыхнули негодованием, но… но всего на одно мгновение, и она ответила! Будь я проклят, но она ответила!

Отличный нынче денек выдался.

А уж когда начали считать трофеи… Немцев перебили почти всех, в плен взяли четверых. Домобраны — три десятка убиты, почти восемьдесят пленных. Один МГ-шник, четыре шмайсера, полторы сотни карабинов, десяток пистолетов, ящики с гранатами и патронами.

Отряд, прикрывавший со стороны Вуковья, занял село, сжег казарму, почту, опчину и выгрузил кучу домобранского имущества — одеяла, рубашки, обувь, керосин, продукты. Кое-что удалось выхватить из пламени и в Гойло — одежду, одеяла, палатки… Вроде бы фигня, мелочи, но стоит переночевать раз пять-шесть под открытым небом, начинаешь ценить даже тоненькое одеяльце. Не говоря уж о крыше над головой, хоть из брезента.

Марко со злым блеском в глазах считал убитых и делал зарубки на прикладе — пятеро точно, трое под вопросом. Но это дело такое, если опросить каждого партизана, а потом суммировать заявленное, то окажется, что мы разгромили и уничтожили полноценную дивизию. И как бы не танковую.

— Мы еще и в Кутине казарму подожгли, — порадовал Демоня. — Послали туда парня в домобранской форме, нагнать паники, постреляли на окраине, а когда они ломанулись в погоню, подпольщики забросили в окна бутылки с зажигательной смесью.

Промыслы горели несколько дней, партизаны растаскивали добытое и выходили из-под удара. В этом маневре мы даже сумели перехватить курьера с посланием в Загреб.

— Около четырех часов утра утра три тысячи партизан, — читавший текст Демоня неприлично заржал, — напали на компанию Petrolej D. D. Gojilo. Уничтожены все приспособления для добычи нефти, двадцать три большие и малые вышки, резервуары и так далее, частично спасти удалось лишь рабочую колонию. Чудовищный пожар и взрывы распространялись с огромной скоростью. В огне погибло много людей. По оценкам немецких экспертов, ущерб составляет около полумиллиарда кун.

— Ладно, что с трофеями делать думаешь?

Демоня нахмурился — по-хорошему, часть причиталась нам, но…

— Не журись, нам только патроны нужны, гранаты и взрывчатка, если есть, остальное забирай.

— Вот это хорошо! — повеселел командир. — Мы как раз хотели акции возмездия провести, за коллективные аресты сербов.

— Это тех, что мы в Кутине видели?

— Не только. Эти хреновы арийцы за неделю вычистили Радженовцы, Раичичи, Алавуку и Милисавцы.

Он вздохнул:

— Вот будь у нас действительно три тысячи человек, я бы на Ясеновац пошел…

Историческая справка №3

Уж сколько раз твердили миру, но если очень хочется, то взрывчатые вещества перевозят на чем попало, складывают где попало и как попало, подтверждением тому взрывы в Галифаксе, Бомбее, Бейруте и Смедерево.

Сразу после югославского блицкрига, Вермахт начал стаскивать захваченные у Королевской армии взрывчатку, горючее и боеприпасы в Смедеревскую крепость. Предполагалось в дальнейшем перебросить их по железной дороге и Дунаю в Германию.

В базарный день 5 июня 1941 года, когда в город съехалось множество людей из окрестных сел, примерно в два часа дня рвануло так, что образовалась воронка шириной пятьдесят и глубиной девять метров.

Около пятисот зданий из имевшихся в городе двух с половиной тысяч были разрушены, еще девятьсот серьезно повреждены, во всем Смедерево выбило стекла, взрыв ощутили даже в Беле Цркве, Вршаце и Белграде, т.е. на расстоянии до шестидесяти километров. Из-за большого наплыва окрестных жителей в базарный день число погибших точно не установлено, по разным данным от нескольких сотен до двух с половиной тысяч человек, в том числе сын, невестка и внук главы режима Милана Недича.

Причины взрыва остались неизвестны.

Несмотря на отсутствие у партизан бронетехники, Русская Охранная группа весной-летом 1942 года получила на вооружение противотанковые орудия, вероятно, в порядке унификации структуры и штата с немецкими подразделениями.

На одну 37-мм полуавтоматическую пушку «Шкода» с раздвижными станинами полагалось аж семь человек: командир, пять номеров орудийного расчета и два ездовых.

Легкость перемещения силами расчета и хорошая выучка взводов ПАК позволяли использовать орудия как «антиматериальные», в основном, против пулеметов.

Весной 1942 года партизанское движение переживало кризис. Этому способствовали, во-первых, лишения суровой зимы и потери в ходе Второго вражеского наступления, во-вторых резко усилившееся противостояние партизан и четников, в-третьих, не всегда дальновидная и зачастую догматическая политика партизанских штабов.

Например, командант Главного штаба в Боснии и Герцеговине Светозар Вукманович предпринял попытку привести в меридиан понесший тяжелые потери Озренский партизанский отряд, направив туда группу бойцов-коммунистов. Однако на основную массу бойцов, преимущественно местных крестьян, больше действовала пропаганда четников, чем призывы к революции. 18 апреля в отряде начался мятеж, Вукмановичу с группой партизан-коммунистов удалось отступить, а отряд прекратил существование.

Порой к неудачным последствиям приводили поспешные попытки создания «ударных» и «пролетарских» частей, для чего из отрядов изымались идеологически мотивированные бойцы. Так, отряд «Звезда» направил часть своих сил для формирования 1-го Восточно-боснийского пролетарского батальона и Зеницкого партизанского отряда. Местные сербские повстанцы, оставшись без большей части коммунистов и скоевцев, в ходе Третьего вражеского наступления массово переходили к четникам. В начале мая в отряде также произошел мятеж с арестом и расстрелом командиров и коммунистов. В итоге отряд распался — бойцы разошлись по домам или присоединились к четникам.

Нападение на Гойло 6 сентября — крупная и, наверное, самая заметная партизанская диверсия 1942 года.

В нападении участвовали подразделения 7-й хорватской народно-освободительной бригады, Банийской пролетарской роты, Мославинского партизанского батальона, а также 1-го Славонского отряда и Краинского пролетарского батальона, общей численностью около пятисот человек. Охранял нефтеразработки гарнизон из 120–130 домобранов и 30–40 немцев.

Ежегодная добыча нефти в Гойло составляла примерно 20–21 тысячу тонн нефти, которую вывозили для переработки на заводы в Сисак и Босански Брод. В результате уничтожения промыслов производство в 1942 году сократилось до 9,5 тысяч тонн.

Грамотно планирование и твердая координация принесли также и крупные трофеи, от оружия до одежды. 23 сентября Вальтер (Тито) передал в Москву:

В начале сентября партизанские батальоны атаковали нефтяные скважины в Кутине (Хорватия). Немецкий и усташский гарнизон уничтожен, нефтяное месторождение подожжено и горит до сих пор. Оно производило 80000 литров нефти в день и эксплуатировалось немцами.

Основные отличия в мире «Юнака»:

— продолжается активное переформирование отрядов в батальоны и бригады;

— успешно развивается движение в Боснии, Черногории и Санджаке;

— партизаны удерживают Фочанскую республику;

— позиции четников в Боснии ослаблены;

— диверсия в Гойло более крупномасштабная (не сожжение, а подрыв оборудования), восстановление нефтепромыслов потребует гораздо большего времени;

— нарастают трудности в снабжении армии «Африка»;

— продвижение Роммеля застопорилось у Мерса-Матрух, за 170 километров до Эль-Аламейна.

Глава 14

Обратным ходом

Взбежав по лестница на третий или четвертый этаж, Клопф захлопнул и тут же завалил дверь стоявшим рядом шкафом. Снизу топали по ступенькам горные ботинки — Сабуров все-таки достал его!

Страх умножил силы, фельдполицайкомиссар легко, как пушинку, сдвинул неподъемный комод, подпер им шкаф и затравленно оглядел комнату. Нет, больше ничего не успеть, тяжелые шаги уже здесь, на площадке!

— Юрген!!! — в дверь ударили всем телом.

Клопф кинулся за стол и спрятался за массивной тумбой. Рука снова впустую пошарила на поясе слева — какую же глупость он совершил, оставив портупею с кобурой на спинке кресла в кабинете! И «вальтер», выложил в ящик стола маленький «вальтер», который всегда носил в заднем кармане брюк! С ним, видите ли, неудобно сидеть!

Майн готт, где все эти бездельники из роты охраны??? Как бандит мог пробиться в центр Белграда, в здание за воротами и колючкой, сквозь караульных? Где остальные коллеги? Неужели Сабуров убил всех???

— Гестапо-швайн!!! — снова взревело за дверью. — Выходи!

От одной мысли, что с ним может сделать этот негодяй, у Клопфа поплыли цветные круги перед глазами. Он снова похлопал по пустому месту на боку — вдруг каким-то чудом там появилась кобура, — безнадежно проверил пустой задний карман, но вдруг понял, что это кабинет штурмбаннфюрера Заттлера и здесь наверняка есть оружие!

Юрген дернул первый ящик, вывалил содержимое на пол — ничего! Второй — ничего! Третий — пусто! Дверь перестала вздрагивать под настырными ударами, из-за нее послышались сдавленное рычание, шаги, грохот упавшего ведра и скрип.

Только в пятом по счету ящике нашелся вещдок, четницкая кама, с крестообразной прорезью в торце рукоятки и пружинной кнопкой.

— Я тебя все равно достану! — на дверь обрушился удар пожарного топора.

Отбросив ножны с адамовой головой, Клопф метнулся в угол, держа штык-нож обеими руками. Когда после третьего удара в лицо отлетела щепка, Юрген неожиданно для себя отчаянно завопил:

— Нет! Нет! Не надо!

Но Сабуров исступленно разносил преграду вдребезги.

— Умоляю, не надо!

Расколотая филенка вылетела из рамы и в щель протиснулась гнусная щетинистая рожа, с оскаленных клыков капала кровь.

«Он же оборотень!» — мелькнуло в парализованном ужасом мозгу — «Это все объясняет!»

И когда к шее потянулись поросшая густой жесткой шерстью лапа с когтями, Клопф позорно завизжал и проснулся.

Сердце колотилось в ребра как безумное, руки гуляли по одеялу, зубы клацали, норовя прикусить язык. Фельдполицайкомиссар с трудом отдышался, утер пот, а затем пересилил себя, встал и, хватаясь за мебель, добрел до буфета. Предательски дребезжа бутылкой о край стакана налил себе коньяку и одним махом вбросил в глотку половину. Потом подумал, вытащил пачку сигарет, неловко чиркнул спичкой, обжегся, но все-таки закурил.

И тут же зашелся в кашле.

Какая гадость эта ваша «Сегединская роза»!

Дым улетел в открытое окно, следом, после двух затяжек, отправился окурок.

Это нервное истощение. Отпуск, срочно нужен отпуск.

Только кто его даст?

Вот уже два месяца все гестапо в Сербии и вокруг стояло на рогах. Да, Клопфу удалось вывернуться после взрыва в Белграде, но задачи поиска диверсантов никто с него не снимал. Более того, там, наверху, приняли решение форсировать создание дивизии «Принц Ойген» и на кого свалили контрразведывательное обеспечение?

Правильно, на него.

Каждого — каждого! — призванного надлежало проверить, установить происхождение, сомнительные связи, при возможности завербовать в качестве осведомителя… Работы не то что по горло, а выше макушки, шестичасовой сон только в мечтах.

И тут натасканные англичанами бандиты убили Гейдриха!!!

Событие это произвело на Юргена крайне гнетущее впечатление — убили в тишайшей и лояльнейшей Богемии, где слыхом не слыхивали о партизанах! Убили рейхспротектора, да к тому же начальника РСХА! Убили среди бела дня!

Хиленькое чувство безопасности, за которое он так цеплялся в Белграде, улетучилось и больше никогда не возвращалось.

Но это не самое страшное — после смерти «своего мозга» Гиммлер лично возглавил РСХА и вниз потекли десятки новых указаний и директив. Возмездие, устойчивость режимов, подавление бандитов — и кто этим всем должен заниматься?

Правильно, Клопф.

Удивительно, что через месяц такого напряжения кошмар приснился всего лишь в третий раз. Особенно после поездки в Загреб, с заходом в Даково и Ясеновац, где среди сотен заключенных удалось отобрать парочку годных.

Он снова вспоминал детали той остановки — затрапезный Nobishaus с хорватской едой, сигарета у окна и… и три солдата на другой стороне улицы.

Это не сходство. Это был именно Сабуров.

Он снова перебрал свои аргументы — во-первых, «сабуровых» было двое, как и в Белграде. Сам Владимир и второй, наверняка тот самый, которого приняли за него, арестовали и отпустили придурки из сербской полиции. И даже третий похож — конобар слышал, как они назвались братьями.

Во-вторых, страшный взрыв и пожар, о которых он узнал уже в Загребе и последствия которых видел на обратной дороге. Клингенберг, Белград, Кутина — это один почерк и один человек. И Плевля, наверняка это тоже он, проклятый «Иоганн Вайс».

Доннерветтер, как плохо, что все на косвенных! Есть фотография и есть гипотезы, которые разнесет вдребезги любой грамотный криминалист. Но есть и чутье, и уверенность, и опознания. Но если сейчас опять сунутся к начальству с этим…

Фельдполицайкомиссар скривился и успокоил занывшие зубы глотком коньяка.

Да, в Хорватии действуют четники Дреновича и он недавно пошел на переговоры с усташами — местные хвастались, что получили вокруг «воеводы» несколько источников. Надо будет забросить им информацию о Сабурове, он наверняка действовал с опорой на тамошних бандитов.

Край неба едва посветлел, намекая, что вскоре окрасится розовым. Можно попробовать снова заснуть, но возбуждение не унять, сердце все еще гоняет кровь в режиме опасности — пока успокоишься, все равно настанет пора подниматься.

Юрген натянул брюки, с облегчением нащупал «вальтер» в кармане, накинул подтяжки и, прихватив недопитый коньяк, отправился к приемнику.

Под жизнерадостное бухтение о великих победах на Востоке, прорыве фронта, захвата русского городишки Воронеш и успешного продвижения к Росто-ам-Дон, он прикончил коньяк. Поигрывая пустым стаканом, прослушал перечисление трофеев после великого триумфа — взятия Тобрука, Бариды и Сиди-Барани. Судя по тому, что уже недели две о новых победах в Африке не слышно, Роммель с итальянцами завязли где-то под Мерса-Матрухом.

Клопф нервно дернул щекой и поймал музыкальную станцию.

Бог с ней, с Африкой, тут растет болячка похлеще ноющих зубов — на носу большая операция против четников в Поморавле и Копаонике. Собственно, в операции ничего страшного нет, беда в том, что она станет боевым крещением для дивизии «Принц Ойген», как только доформируют второй горнопехотный полк. Собственно, в боевом крещении тоже ничего страшного нет, горе в том, что на это мероприятие съедется большое начальство. Собственно такие визиты тоже не страшны, если только это не лично рейхсфюрер СС.

И потому усиливается режим, вводятся дополнительные мероприятия против бандитов и подполья от Ужице до Кралево. Одно счастье — фельдполицайкомиссара это хоть и касалось, но только как исполнителя. Коллега Рольф в стремлении выслужится оттер его от руководства оперативными мероприятиями и теперь все шишки падут на его голову.

А что шишки падут, многолетний опыт вещал со всей определенностью.

Не могут не пасть — слишком там все разнородно. Слишком сложно координировать усилия немецких частей, болгарской дивизии, сербов Недича, Русской Охранной группы. Слишком мало доверия у него ко всему этому славянскому сброду, да еще и не любящих друг друга. Как там было в донесении? «При полку, для партизанских действий, 21 июня сформирована охотничья команда под командой лейтенанта Флегинского». Доморощенная ягд-команда, только представить, как они влезут в этот котел…

Надо будет поднять старые дела и те досье, по которым не принято решение на вербовку. За истекшее время некоторые могли изменить свои позиции, да и в новой ситуации к ним наверняка возникли новые подходы. Два-три десятка новых источников информации в любом случае прикроют фельдполицайкомиссара от возможного недовольства свыше.

А когда четников возьмут за шкирку, надо будет перетрясти и отфильтровать пленных. Не может быть, чтобы никто ничего не знал про Сабурова…

* * *

Жрать хотелось неимоверно. Третий день мы шли практически на подножном корму, хорошо хоть нынче лето, можно кору поглодать.

Обратная эмбаркация, как по-научному называется отход после акции, тоже планировалась от отряда к отряду, с рук на руки. Но — человек предполагает, а бог располагает. У нас тут война, один отряд после боев с усташами и немцами отступил, другой передислоцировался по приказу Главного штаба Хорватии (ага, обычное несогласование), третий проходит переформирование в бригаду и вовсе не там, где мы ожидали с ним соединиться. Хорошо хоть проводники есть.

— Ничего, другови, — утешал старший из них. — Сейчас отрог перевалим, там долина, в долине села…

— А в селах четники, — буркнул Бранко.

— Или усташи, — словно выругался Марко.

— Или итальянцы, — флегматично добавил Глиша.

— Или все вместе, — примирительно суммировал я.

— Может, привал? — из хвоста цепочки раздался слабый голос Живки. — Поспим, а как стемнеет, тронемся.

— Точно, а если там не наши, то отойдем, — поддержал ее младший проводник.

— Нет, ребята, надо идти, мы и так сильно отстаем.

Переглянулись, хмыкнули и снова потащились, переставляя свинцовые ноги, туда, за седловину, где чаяли найти еду и ночлег. Хрустели камешки под ботинками Бранко, Небош перекладывал укутанную в брезентовый чехол винтовку с плеча на плечо, Лука настороженно шевелил стволом шмайсера на каждый звук.

Только девчонки, как птички, что-то тихо-тихо напевали и шептались.

До того момента, как за седловиной открылось село и мы застыли кучей.

Глиша легонько звякнул прикладом пулемета о камень:

— Никого…

Пусто.

Вокруг людей всегда хоть какой-нибудь шум, что в городе, что в селе — мычат коровы или тренькают колокольчики овец, тянут заунывные песни или покрикивают пастухи, ссорятся хозяйки, орут петухи и погавкивают собаки…

А тут — тишина.

— В цепь! — спохватился я.

Ребята задвигались, размыкаясь на привычную дистанцию, чтобы нас нельзя было накрыть одной очередью.

— Вперед, осторожненько.

Голый склон с некрупными камнями, без укрытий, привел нас к двум крайним домам. Один почти врос в землю, второй повыше, в два этажа, у обоих от крыш торчат только обугленные балки и стропила.

— Недавно сожгли, — повел своим носярой Небош.

— Не, смотри, — ткнул пальцем Глиша, — новая трава уже растет, а это не меньше недели.

— Я вас, сукиных детей, чему учил? — шикнул я для порядка. — А ну, в колонну для зачистки!

Вперед встал Глиша со «збройовкой». Вот чего-чего, а патронов у нас навалом, но это до первого боя. Гуськом, настороженно поводя стволами, мы тронулись сквозь пустое село.

Ближе к центру стояли дома побогаче или просто побольше, с садами и огородами, с амбарами и млекарами, но все так же безмолвные, без запаха очага и дыма, молока и хлеба. Ни курицы, ни собаки, ни кошки.

— Смотри, — ткнул Марко.

Дом справа не только горел, у него разнесло часть стены и засыпало все вокруг щебнем от кладки и кусками штукатурки.

— Из пушки стреляли, — уверенно заключил Бранко.

Да тут не только пушки, тут злая воля целенаправленно уничтожала все, нужное для жизни, поломала деревья в садах, вытоптала огороды, развалила заборы…

Резкий звук бросил нас в ближайшие укрытия — всех, кроме проводников. Секунды две они таращились на нас, прежде чем тоже сообразили спрятаться.

Звук повторился — скрипела бессильно висевшая ветка большого бука, треснувшая у самого основания.

— Не пожалели, — провел руками по коре Марко.

На дереве десятка полтора пулевых отметин, вокруг втоптанные в грязь щепки, а у самых корней, похоже, следы крови.

— Погано, — процедил Небош. — Ни души, ни огонька.

— И крыши все провалены, — жалостливо пискнула Живка.

— Вон там малость уцелело, — махнул рукой в сторону дома за буком проводник. — Надо проверить, если балки не рухнули, можно заночевать.

Мы поочередно проверили все постройки домачинства, Глиша печально поцокал над поваленным ульем:

— Сапогами разбили, сволочи…

Мы собрались у приземистого дома, сложенного из нетесанного камня. Оглядевшись, я прикидывал, куда поставить три поста — хоть и пустая деревня, но осторожность не помешает — когда над головой страшно гукнуло, посыпалась гарь пополам с трухой и захлопали крылья.

— Филин, чтоб ему, — выругался Бранко.

— Ф-фух, чуть в шатны не навалил, — взялся за сердце Глиша.

А девчонки молодцы — хоть и без кровинки в лице, но зубами не стучали и не тряслись. Альбина наклонилась и вытащила затоптанное под крыльцо полотенце — длинное, лентой, с кружевной каемочкой и вышитыми над ней красными цветами, некогда белое, а ныне измазанное до серости в грязи и саже:

— Свадебное…

— Очаг чуть теплый! — высунулся из дома младший проводник. — Утром кто-то был.

— Или беженцы, или наши, — заключил старший. — Немцам да усташам делать тут нечего.

— Первая смена Бранко, Лука и Живка, марш на посты. Остальные собираем что гореть может.

— Огонь не заметят?

— Нет, Марко, очаг в углу, из окон не видать.

Ребята натащили щепок и досочек, собрали из них шалашик, зашипела спичка и маленький огонек полез вверх по сухому дереву.

Теперь бы пожрать…

— Я сейчас, — старший проводник поднялся и потянул за собой младшего.

— Куда?

— По домам пошарим, что-нибудь да осталось.

И точно, через полчаса, в пыли и паутине младший приволок добытые после прочесывания огородов полусгнившие луковицы, несколько сиротливых морковок и горсть гороховых стручков. А старший гордо водрузил на очаг маленький помятый котел и развернул тряпицу с кусочком пршута, усохшего до каменной твердости — люди думают одинаково и заначки во всех селах устраивают похоже.

Потрескивал огонь, булькала вода с наструганным в нее вяленым мясом и редкими овощами, а Глиша осматривал дом: балки из дуба, обгорели только снаружи, еще крепкие. Можно поднять стропила и перекрыть крышу заново…

— Стой! — снаружи клацнул затвором Бранко.

Мы тут же похватали оружие и заняли оговоренные позиции у окон и дверей. После команды артиллериста «Вперед!» в дверь, спотыкаясь и похрустывая коленями, пролез сморщенный дедок.

— Заходи, дедушка, — пригласила его Альбина.

— Наши, наши, — заулыбался старичок, но глаза его испуганно бегали по углам.

— Ты один или еще кто есть? — срого начал Лука.

— Один, сынки, один. Никого больше не осталось. И Варешановичей нет, и Йовичей нет, и Лакичей тоже нет, никого, — пустился он в перечисление.

— Немцы или усташи в округе есть?

— Никого нет, сынки, нечего им тут делать.

— А четники или партизаны?

— Пусто все, сынки, людей нет, еды нет, ничего нет.

— Ты точно тут ты один тут?

— Один, как есть один, — дед подсел поближе к очагу и принюхался к вареву. — Истинная правда, один, как перст.

— Почему не ушел? — не отставал от него Лука.

Дед уставился вверх, туда, где когда-то был потолок, поднял и опустил седые всклокоченные брови, раскрыл рот, но растерянно замолчал.

— Так почему?

— Хорош, — я пнул Луку в бок. — Ложка есть, стари?

Живка разделила сваренный по рецепту ирландского рагу супчик и некоторое время тишину прерывали только хлюпанье да постукивание ложек.

Доев, дед уставился на Луку и высказал засевшее занозой в душе:

— Куда мне идти? К кому? Родню кого убили, кто сам в горы ушел, кого угнали.

— Всех сразу? — недоверчиво покосился комиссар.

— Прошлой весной итальянцы прошли, бой был недалеко, сожгли несколько домов. Потом четники трех коммунистов убили. Летом усташи или домобраны, джявол их разберет… Вон там, — он показал сквозь стену, — у бука, людей стреляли. Потом немцы, потом опять четники, потом хорваты. Вот люди и ушли кто куда, а я остался.

— Что с едой, стари?

— Есть немного. В город хожу, у итальянцев сено на бобовые отруби меняю, мешок на мешок.

— Это зачем?

— Мулам сено лучше, отруби им животы пучат.

— А тебе, значит, не пучит? — опять влез наш неугомонный.

Дед укоризненно посмотрел на Луку:

— Выходит, так, сынок. Покрепче у меня желудок, чем у итальянских мулов. Муки еще немножко осталось, жаль только соли совсем нет.

Бранко покосился на меня, я кивнул.

Запасенную еще в Фоче соль он еще по дороге в Кутину сумел передать своим через партизанских связных, но примерно килограмм оставил при себе, в качестве эдакого валютного резерва — население не горело желанием нас кормить, но обмен или деньги принимало. Вот малость старику и отсыпали, чему он несказанно обрадовался.

Вообще, я как-то не так представлял себе народную войну.

Приходят веселые румяные партизаны в любую деревню, их встречают мудрые старики и радостные женщины если не цветами и хлебом-солью, то хотя бы кормят от пуза, а тут…

А тут каждый раз не знаешь, с кем имеешь дело. Вон, дедок — мы его накормили, а завтра он пойдет в город и все расскажет итальянцам, потому что мы уйдем, а ему тут жить. И так почти все.

Вот я и задумался, и спросил вслух, почему население не пошло за партизанами, и получил от младшего проводника парадоксальный ответ — не дали пограбить.

Летом 1941, когда свободная зона полыхавшего восстания накрыла десятки больших сел и небольших городков, в них немедленно, с мешками и на телегах, потянулись жители окрестных деревень. Это мне, человеку XXI века, привыкшего к хай-теку и комфорту, казалось — ну что, что можно награбить в этих бедных селениях? Отрез ткани? Связку подков? Тяжелые и неудобные башмаки? А вот местные мечтали прорваться в города, где по их представлениям находились пещеры Али-Бабы, заполненные вожделенными сокровищами — отрезами ткани, подковами, башмаками… А еще ящики гвоздей, мешки соли, бутыли керосина, серпы, косы, вилы, порох и свинец для ружей, петли для дверей и тысячи других нужных в хозяйстве вещей. Причем их много и можно набрать сразу на всю жизнь, да еще при удаче хватит детям и внукам!

Но нет.

В городах крестьянская стихия напоролась на партизанские патрули, преимущественно из скоевцев, молодых, бескомпромиссных и упертых, прямо как наш Лука. Патрульные пресекали грабежи, а уже украденное безжалостно вытрясали из мешков, невзирая ни на какие слезы и стоны.

И это запомнили. Вечное противостояние село-город, махновщина с местным колоритом.

К тому же партизаны не давали трогать мусульман, вот сербы Боснии и не рвались на помощь. Не рвались до такой степени, что в отрядах порой случался самый настоящий голод, а голодный боец — не боец вовсе.

Вот такая вот диалектика. Грабить нельзя, но без грабежей ты останешься голодным.

После спокойной ночи — старик не соврал, что в округе никого нет, но мы его на всякий случай оставили при себе — мы бодро собрались и утопали в рассвет, несмотря на желание хоть что-то закинуть в рот. Проводники обещали к вечеру вывести нас к партизанами, но нет, оставалось утешаться, что теперь мы километров на двадцать ближе к Верховному штабу.

Умываясь в небольшой горной речке я заметил пятнистые спинки форели — есть бог на небесах, и он любит партизан! Вместе с Марко, Глишей и Бранко натаскали камней и запрудили поток, потом навтыкали кольев и переплели их ветками, к удивлению проводников.

Прошлись босиком по воде, загнали в ловушку рыбу, завалили выход…

— Бойся! — описав дугу, граната плюхнулась в середину заводи.

Кто сказал, что сербы не едят рыбу? Еще как едят, особенно, если несколько дней не жрамши.

Но как по-разному… Суровый Бранко мощно работал челюстями, его кузен тщательно вытаскивал косточки, порой брезгливо морщился, но ел. Марко с превосходством опыта оглядывал сотрапезников и ловко разваливал рыбешку на куски. Живка поначалу принюхивалась, но вошла во вкус, Альбина… Альбина даром что мизинчик не оттопыривала, отделяла небольшие кусочки и пальчиками доносила до рта. И откуда это в ней, девушке из, прямо скажем, дикого горного края? Нет бы как Глиша и Небош, два живоглота, всасывать тушки чуть ли не целиком.

Проводники сначала недоверчиво следили за нами, но куда деваться, счистили кожу и принялись за слоистое, исходящее паром рыбье филе.

Эх, пропеченная на камнях форель, да еще с солью, куда лучше, чем в ресторанах Парижа энд Лондона! Туда-то я попадал в худшем случае после ужасного шестичасового голодания, а тут… ммм…

Рыба ушла влет почти вся, на утро остались только три рыбешки. Ну да ничего, запруда цела, а гранаты у нас еще есть.

Лука, закончив свою порцию, отсел в сторону, выудил из сумки блокнот и принялся строчить карандашиком в неверном лунном свете.

— Что, оперу пишешь?

— Какую оперу? — вытаращился комиссар.

— Не какую, а какому, — вспомнил я древний анекдот, — неважно. В темноте зрение испортишь, будешь, как крот, наощупь воевать.

— Сейчас, пару строк, чтобы не забыть, и все.

Мы-то нажрались и спать (ну, кто не в карауле), а Лука, оказывается, трудился над докладной запиской Верховному штабу. Состояние хорватских и боснийских партизанских отрядов, с которыми мы имели дело. Сколько новичков, сколько хоть немного опытных, потребность в одежде, обуви, питании, вооружении… Так-то да — в отрядах знание военного дела у многих ограничивается отличием дула от приклада. Ну еще знают, куда патрон совать и куда нажимать чтобы грохнуло. А стрелковая подготовка, тактика — мимо.

— Правильное дело, — похвалил я Луку. — Подумай только, что будет, если твой блокнот попадет врагу.

И без того бледный от лунного света Лука сбледнул еще больше. Сглотнул, нелепо дернув кадыком, тщательно отсчитал страницы, выдрал и кинул в огонь.

Пламя немедленно взвилось вверх и за секунды вся наша военная тайна обратилась в дым.

Наевшийся впервые за столько дней Марко устроился у меня под боком и грустно засопел. Я поспорил сам с собой на патрон и выиграл — братца угнетала мысль, с которой он не хотел напрямую лезть ко мне. Причина же была все та же, жажда мести хорватам, вспыхнувшая, как огонь от бумажек Луки, после виденного в Кутине и высказанного Демоней желания напасть на Ясеновац.

И я Марко понимаю, душа просит мести, совесть требует покарать убийц, только у парня размах уж больно широкий, балканский — убить всех причастных.

— Это проще всего, — уставился я на тлеющие угольки. — Но если всех поубивать, чем ты будешь от них отличаться и с кем ты останешься?

Марко недовольно поерзал.

— И потом, мы же армия, хоть и партизанская. Армия стоит не на эмоциях и мести, а на приказе. Будет приказ — камня на камне не оставим, нет приказа — стиснули зубы и работаем. И вообще спи давай, завтра опять марш.

Хорошо что есть я такой умный, прошедший первую Боснию, помнящий Чечню и многое другое. Либо насмерть, до последнего человека, либо как-то договариваться и устраивать общежитие.

Глава 15

Женщины усложняют

В селах нас кормить не рвались, в города не пускали, оставался один вариант — большая дорога. Большая не в смысле размера, там слишком часто ездят, приходилось по два-три часа лежать в укрытиях, чтобы просто перескочить шоссе без засветки или перестрелки, куда уж там засаду с нашими невеликими силами устраивать…

Дорога нужна большая в самом робингудовском смысле — пригодная для экспроприации ништяков. А таковых, на самом деле, очень немного. Если по дороге ездят, то ее либо патрулируют, либо быстро станет известно о пальбе и взрывах, и мы получим на свою голову преследователей. А нас мало, да и с едой не очень, играть в догонялки слишком стремно.

Если же дорога глухая, неохраняемая — то на ней и не разживешься.

Придумал, как разорвать замкнутый круг, Бранко: устроить засаду бесшумную, без стрельбы. Найти крутой откос (этого в гористой Боснии навалом), ближнюю к нему колею подкопать, в дальнюю, наоборот, камней накидать.

Да только хрен: первый грузовик проскочил, второй грузовик проскочил. После третьего, если не взлетит, решили топать дальше на голодный желудок. Хорошо еще, что нынче лето, зимой бы вообще сдохли…

— Пугнуть его надо, — заметил Небош, глядя в оседающую после второго грузовика пыль. — Он тогда газу даст и на дорогу смотреть не будет.

— Стрелять нельзя, — заметил Бранко.

— А стрелять и не надо. Как выскочить, как выпрыгнуть, как заорать!

— Сам и прыгай, — сердито отказался артиллерист.

Вот Небош с Глишей на пару и выскочили слева-справа от грузовичка с водилой и пассажиром в домобранской пилотке, да как завопили «Стой!»

Шофер вдавил педаль в пол, шины с визгом закрутились в пыли, выбрасывая камешки, и машина рывком дернулась вперед. Два грязных заросших страшилы поскакали вслед, потрясая винтовками и утробно гогоча, и все пытались схватить ускользающую добычу за борт. Но водила давил и давил на газ, не глядя на дорогу, озирался в ужасе (да я бы на его месте попросту обосрался от таких приключений), и… и влетел в подготовленные колеи.

Грузовик подпрыгнул, накренился, секунду-другую проехал на двух колесах и с грохотом кувырнулся с откоса, разбрасывая содержимое кузова.

— Готов, — пощупал Бранко неестественно вывернутую шею домобрана. — А возач живой.

И точно, он слабо стонал, но судя по шевелениям, кульбит с переворотом пережил относительно целым, так что Глиша долбанул ему прикладом по башке и принялся потрошить бардачок.

Говорят, что солдат не может в день два мешка брюквы съесть. А мы два мешка фасоли чуть было не уполовинили с первого захода. Кроме трех мешков, к сожалению, ничего полезного в кузове не нашлось, да и третий пришлось рассыпать вокруг, чтоб создать иллюзию аварии. Вот на фасоли и пердячем пару от ее неумеренного потребления и добрались до наших, а там уже и в Фочу переправили.

Ну дальше прямо как в сказке — накормили-напоили, в баньке попарили, одежду с нас тут же в стирку забрали, а спать не уложили только потому, что полдень. Но отчеты писать усадили, все равно в исподнем, хоть и новом, не погуляешь. Тут уже бюрократия в полный рост, штабы депеши туда-сюда шлют, за обнуление Гойло отчитались все участвующие стороны. Мы когда свои писульки закончили и сдали, получили для ознакомления:

Донесение 1-го Мославинского батальона о действиях на железной дороге вблизи Клетиште и нападении на Гойло — раз;

Донесение заместителя команданта 3-й оперативной зоны и командира Славонского отряда — два;

Донесение Банийского отряда штабу 1-й оперативной зоны — три;

Донесение штаба 3-й оперативной зоны Главному штабу Хорватии о ситуации в Славонии и акциях за июль — четыре;

Донесение Главного штаба Хорватии Верховному штабу о действиях в 1-й, 3-й и 4-й оперативных зонах — пять;

Донесение штаба 1-го батальона в штаб 1-го отряда 3-й оперативной зоны о состоянии противника после разгрома в Гойло — шесть.

Даже донесение 1-го полка армии Хорватии предоставили, где повторили про «3000 партизан».

И, честно говоря, меня эти документы порадовали как бы не больше, чем собственно результат акции. Грохнуть нефтепромыслы это хорошо, это шумно и впечатляюще, но в дальней перспективе куда важней создание четко работающей командно-штабной структуры. И оперативной связи — а в Фочу документы попали раньше нас, то есть сеть налажена и работает без сбоев. Курьерам, конечно, малость попроще, они под видом мирняка путешествуют, это к чудищам вроде нас большие претензии — кто такие, что за топор, почему в крови…

Еще офигительно, что во всех донесениях указаны почти одинаковые данные по силам противника, трофеям и потерям, никто лишнего не приписывал и одеяло на себя не тянул. Ну и разведка сработала, с хорватским-то отчетом. А все вместе означает, что Верховный штаб получает информацию своевременную, точную и достоверную, прямо как учебники требуют.

После отчета и обеда уселся на солнышке ждать, когда досушится одежда и прямо разомлел — сытый, чистый, задание выполнил, все отлично! Только Аля упирается, никак я отношения в горизонтальную плоскость не переведу. Поцеловала разок и хватит, хорошенького понемножку.

Или так на нее присутствие братьев действует? Горцы, суровые нравы, до сих пор помнят, кто из какого рода, с кем кровники, все как на Кавказе, только вместо абреков — гайдуки. Чуть что — зарежым! Нет, не Арсо — старший Йованович сейчас работой завален, ему не до морального облика сестры. Но Йовановичей вокруг хоть отбавляй — вон, Блажо, бывший политкомиссар 5-й пролетарской черногорской бригады, то ли троюродный, то ли четвероюродный. Он тоже загружен — вызвали в Верховный штаб, надавали по шапке за дурацкие призывы расправляться с «предателями и классовыми врагами», малость мозги прочистили и готовят к переброске в Албанию. Целую группу, на помощь тамошним коммунистам.

Но это не помешает ни ему, ни другим Йовановичам встать за честь рода. Придется ждать да терпеть, хотя потеря темпа в развитии отношений легко может вылится в потерю отношений.

Рядом плюхнулся Лука, уже где-то раздобывший сухую одежду, но вопреки этому грустный.

— Чего стряслось?

Он только поморщился.

— Давай, выкладывай.

— Доклад мой не приняли.

— Это о состоянии отрядов?

— Ага. Друже Джилас завернул.

Ну вот и мне дело нашлось. Снял с веревки сырые еще брюки с курткой, напялил и поперся к Миловану. Удачно попал — никакого совещания, сидит, бумажки перебирает. Ну я ему второй вариант доклада Луки, с моими пометками и подсунул.

А там все как под копирку — бригада такая-то, сформрована недавно, больше двух третей состава новички, обращению с оружием не обучены, нехватка обуви. Бригада другая, новички, вооружены исключительно винтовками, на пятьсот человек всего два пулемета и три шмайсера, большие проблемы с починкой одежды. Бригада третья, по тридцать патронов на винтовку и двести на пулемет, беда с обмундированием, возможностей закупки нет. Бригада четвертая, часть бойцов вообще без оружия. Бригада пятая, нет одежды, обуви, одеял, район действий разорен, достать негде, люди болеют. Бригада шестая, много новых партизан из числа крестьян, боеспособность неудовлетворительная, политическая сознательность хромает. Женская скоевская рота — все то же, слабое обеспечение одеждой и обувью, несколько девушек от этого простужены.

Милован, едва прочитав первые строки, посмотрел на меня, как товарищ Троцкий на буржуазию. Потом открыл ящик стола, выудил кипу бумаг и сунул мне:

— Читай.

Н-да, оказывается, мы еще не худшие варианты видели. Даже совестно стало — нашу-то группу экипировали по высшему разряду, а коли у нас прибавилось, то кому-то не хватило патронов, пулемета или ботинок. Правда, мы все отработали и предъявили серьезный результат.

Видимо, все это ясно читалось на моем лице и Джилас съязвил:

— Ну, ты же знаешь, где взять снабжение?

Оставалось только отмахнутся, но Милован не отставал:

— Ну хотя бы где достать обувь и одеяла?

— Где-где, в Караганде, — перебил я его сарказм непонятным словом. — Только у противника, больше негде.

— Без тебя бы мы никак не догадались об этом.

— Угу, осталось годик потерпеть.

— Почему год?

— Италия капитулирует, — и я повторил все, что уже знал Иво, и про высадку союзников, и про разоружение, и про необходимость искать контакты среди итальянцев.

— Это когда еще будет, — проворчал Милован, — если вообще будет.

— Слушай, ну ладно с одеждой, — вернулся я к теме, — но за каким хреном держать в отрядах почти безоружных новичков? Пусть бы они по своим деревням сидели…

— Умный, да? — встряхнул шевелюрой Джилас. — А что из сел на работы угоняют, знаешь? Что вражеская пропаганда не спит и делает из тех, кто по домам сидит, четников или домобранов?

Как-то с этой стороны я работу Верховного штаба не представлял. Точнее, не Верховного штаба, а ЦК КПЮ, но в нынешних условиях это почти одно и то же. Но вот инструментарий… политзанятия, критика и самокритика, субботники, созданий кружков декламаторов и певцов, партийные ячейки в ротах и батальонах.

— Ладно, понял. А катехизис с картинками издавать будете?

— Чего? Какой катехиз… — удивился было Милан, но все-таки сообразил, о чем речь. — А, Фича говорил, что этот твой Лука что-то придумал с рисунками.

Идея чуть было не сгинула в ворохе работы, пришлось объяснять по-новой. Джилас поначалу хмыкал, потом вспомнил вполне успешный довоенный журнальчик «Мика Миш» (вчистую стыренный с Микки-Мауса), взлохматил свои кудри пятерней и проникся.

Через полчаса, вместе со срочно вызванным Лукой, мы втроем оторвали от работы Арсо и принялись втирать за инструкции в картинках. Мозг начштаба был окутан густыми парами приказной фразеологии, он пробормотал что-то вроде «дневной опознавательный сигнал подается винтовкой, два раза поднять над головой и один раз описать круг», но потом начал реагировать более осмысленно.

Такие книжечки активно юзали американцы, но обосновать, откуда это мне известно, никак невозможно и пришлось ссылаться на непобедимую Красную армию — дескать, такие брошюрки печатали для малограмотных красноармейцев еще двадцать лет назад, и об этом мне рассказывали родственники и учителя в корпусе.

— Да, — заторможенно проговорил Арсо, — у немцев было что-то похожее… Неплохая идея…

И он с тоской оглянулся, словно ища, на кого бы свалить новую задачу. Ну тут уж сам бог велел и я подтолкнул вперед Луку. За пять минут товарищи начальники пришли к консенсусу: нужно делать две книжечки сразу, «За что мы боремся» и «Приемы обращения с оружием». Первую курирует, естественно, Джилас, вторую — Арсо, они тут же набросали проект приказа Верховного штаба о назначении Луки на временную должность старшего инструктора и прописали ему задачу.

Но и я не успел вывернутся — меня засадили за полноценные план и программу боевого обучения. Радость, что мне нужно всего лишь перенести на бумагу наставления моего незабвенного старшины Казимираса Гедеминовича, улетучилась быстро: не тот контингент. Это мальчиков после советской школы за полтора месяца курса молодого бойца превращали в некое подобие солдата, а тут некоторые (особенно городские) не очень знают, с какой стороны за винтовку браться.

Ну в самом деле, мы приходили в армию после начальной военной подготовки в школе, пусть плохонькой, но все-таки! У многих служили братья и родственники, да, конце концов, военные фильмы крутили постоянно, парады по телеку и так далее. А тут даже паршивого пневматического тира не найти, не говоря уж об игрушечных автоматах! Ведь нам в головы с самого детства и до призыва попадал колоссальный массив информации, которую оставалось упорядочить, отбросить лишнее, добавить нужное и получить на выходе воина Советской армии. А тут все почти что с нуля.

Ладно, где наша не пропадала, не впервой.

Но едва разбежался стать основателем системы боевой подготовки в Народно-освободительной армии, как бросай все, хватай мешки, вокзал отходит, пулей к Ранковичу! Лека, едва я вломился к нему в кабинетик, захлопнул папку, вынул из кармана конверт и ткнул им в мою сторону — читай.

Мелкий ровный почерк с завитушками, наверняка женский. Не удержался, понюхал краешек и мечтательно закатил глаза:

— Шанель номер пять…

Лека, малость привыкший к моим неожиданным реакциям, пожал плечами и зарылся в очередной отчет.

Писала Милица, все как мы договаривались — намеками, иносказаниями, с условными оборотами. Писала, что Дража пошел на прямые переговоры с немцами в надежде оттянуть наступление или, в идеале, договориться о ненападении. И что у нее есть документы.

— Задачу понял? — отследил Лека момент, когда я сложил письмо обратно.

— В Белград и обратно. Вернуться с документами и хотелось бы живым.

— Молодец. Кого с собой возьмешь?

Я прикинул — максимум три человека, девчонок брать нельзя, Лука при деле, может, Марко? Нет, от него с Небошем больше пользы, если хотя бы десяток-другой снайперов подготовят. Бранко или Глиша? Из пушек нам точно не стрелять, а криминальные таланты Глиши могут пригодится.

Или я чего-то не понимал, или Верховный штаб на доказательства переговоров Михайловича с немцами большую ставку сделал — готовили ой как серьезно. От паролей и адресов явок голова пухла не меньше, чем от кличек подпольщиков и запоминания мест с тайниками. В какой-то момент я даже придержал Леку — не слишком ли дофига в меня запихивают? А попади я в гестапо?

Но вообще уровень растет, это хорошо заметно по сравнению не только с импровизациями и нескладухами Ужицкой республики почти что годичной давности, но и с тем, что было всего несколько месяцев назад. Уже видна система, возможности больше, поле для маневра шире. Даже англичанин при штабе в тридцать два зуба улыбается, будто он американец, а доктор Папо, когда собирал нам анальгин с аспирином в дорогу, порадовал, что пришел первый груз с медикаментами из Александрии.

Вот тоже отчаяные ребята, летчики — две тыщи верст над Средиземным морем, мимо Крита, Греции, между Италией и Албанией, каждую секунду рискуя напороться на «мессер» или «капрони», поиск малюсенькой площадочки в боснийских горах, выброс груза и возвращение обратно… Есть признаки, что и советские прилетали, те же две тысячи километров над Черным морем и Болгарией, но об этом все помалкивают.

Фирма «Копии документов. Оригиналы не нужны» расстаралась — сколько я не крутил свои бумаги на имя Георга Шлоссера, никаких отличий от настоящих не нашел. Ни на вкус, ни на запах, что аусвайс, что белый билет. Глишу тоже сделали инвалидом от греха подальше, но хорватом.

Довели до Семизоваца, там в город в базарный день, станция, поезд и прямиком до Вуковара, где мы малость обновили гардероб. А дальше двинулись водой — контрабанду по Дунаю не один Урош гонял, много кто не гнушался лишнюю куну или динар в обход границ заработать. Люди разные, кому власти пофиг, кому поперек горла, нашлись и такие, что за партизан в полный рост вписались. Пароходик покрупней урошева, капитан, механик и матрос, плюс честные подряды на перевозку грузов. А что там нечестного под карго завалялось, никого не интересует, всем откаты капают.

Довезли с шиком, высадили прямо в Карабурме.

А вот с отходом начались проблемы. Я-то как предполагал — приехал, обнял-поцеловал, забрал и уехал. Хренушки.

То есть первые три пункта на ура, облапил и так сжал, что она даже пискнула, но только я на радостях от окончания долгой разлуки полез под юбку, как мои руки отпихнули, юбку одернули, блузку поправили и чопороно уселись на малиновую козетку.

— Не думай, что все так просто, противный мальчишка.

Почему женщины всегда усложняют?

Милица достала сигарету, сама прикурила и глядя на меня, стоявшего перед ней как нашкодивший школьник перед учительницей, продолжила:

— Милан спрятал документы тут, в доме.

Так, быстро обыскать весь дом, перевернуть все — это часа три-четыре… нет, нельзя подставлять Милицу, но что делать, если нужны оригиналы, а не копии?

— Я отдам их только если ты заберешь меня с собой.

— Но… — отвалилась у меня челюсть, стоило только представить эту утонченную женщину среди завшивленных партизан.

— Никаких «но». Милан сразу поймет, чьих рук это дело и передаст меня гестапо, чтобы оправдаться самому.

Высокие, высокие отношения. Значит, надо ее эвакуировать. Значит, нужны исправа и паспорт на другое имя…

— Мила, ты знаешь немецкий?

— Да, я жила в Вене.

— Отлично, тогда мне нужна твоя фотография.

— Зачем? — ее бровки почти сошлись над переносицей.

— Сделаем тебе новые бумаги.

Явка на улице Риге од Фере располагалась в буржуазного вида двухэтажном особнячке — да и весь райончик, лежавший прямо у подножья Калемегдана, сочился солидностью и достоинством. И его не портила даже официально запрещенная, но вполне живая барахолка в треугольном скверике на углу с улицей маршала Пилсудского.

Ровная булыжная мостовая, подъезды из тяжелого дуба, сияющие чистотой стекла, надраенная медная табличка на двери «Инж. Петар Попара-Црни». Хозяин в домашнем атласном халате с кистями походил на кого угодно — на министра, сенатора, королевского советника — только не на подпольщика-коммуниста. И тем не менее, он назвал отзыв, спокойно выслушал задачу и велел приходить завтра пополудни.

Не знаю, как провел ночь Глиша, но я сразу после того, как адъютант Ачимовича привез Милицу из города, перебрался в ее спальню. В конце концов, у меня нервы и никто не гарантирует, что завтра на улице Риги не будет ждать засада. Милица, словно почувствовала мою тревогу, не грузила разговорами, а больше уповала на тактильную сторону процесса.

Примерно в час дня, сжимая в кармане рукоятку пистолета, я снова нажал звонок и тревожно оглянулся — Глиша стоял на полпролета выше и точно так же держал руку в кармане.

Хозяин открыл, оглядел мизансцену и усмехнулся:

— Зря ваш товарищ страхует. Тут безопасно.

— Береженого бог бережет.

Скрипнула дверца высоченного книжного шкафа, заполненного книгами с золотым тиснением на корешках, Црни достал одну, раскрыл, вынул из переплета паспорт и положил на край резного столика из красного дерева. Отличный паспорт, даже не новый, с печатями и отметками о поездках.

— Настоящий, настоящий, не сомневайтесь, — добавил он, глядя, как я кручу ксиву в руках. — На обед остаться не желаете?

— Спасибо, нам нужно спешить.

Он проводил нас до двери и мы зашагали по улице в сторону Дуная, но буквально через минуту стало ясно, что от приглашения мы отказались очень зря — сверху, от толкучки в панике неслась толпа. Справа, с улицы господаря Йованова, выбегали солдаты и полицейские.

— Облава! Облава! — голосили незадачливые торговцы.

— Стоять! Проверка! — ревели стражи порядка.

Прежде чем я сообразил, что делать, Глиша дернул меня к стене, просунул руку сквозь решетку воротной калитки, повозился там, щелкнул замком и затащил внутрь, захлопнув за собой створку.

Узкий проход, малюсенький дворик, сжатый домами со всех сторон и уставленный ящиками с цветами — спрятаться негде. А на улице, судя по крикам и звуками, облава прочесывала и дворы.

— Спокойно, Владо, найди-ка мне какую-нибудь железку.

После минутного осмотра, вооружившись садовым ножом, совком и штырем загадочного назначения, Глиша приступил к обшарпанной двери и буквально в два движения открыл ее:

— Прошу!

А когда мы оказались внутри, на тесной лестнице, шепотом добавил:

— Всегда так делал. На выходах во двор замки всегда проще, чем на парадных.

С первого этажа доносились смутно знакомая мелодия на пианино, шорох, постукивания и неразличимый голос. Мы тихонько поднялись на второй этаж, Глиша, приложив сперва ухо к двери и не услышав ничего подозрительного, с такой же легкостью открыл черный ход.

Внутри все напоминало квартиру нашего недавнего благодетеля, за исключением развешанных по стенам коридора афиш: Народно позориште, «Жизель», в заглавной партии Нина Кирсанова; La troupe d’Anna Pavlova, dans le role de Coppelia Nina Kirsanova; Добротворни концерт, сцене из «Мадам Батерфлај» изводе Нина Кирсанова.

Интересно жизнь поворачивается, еще неделю назад я сидел посреди опустевшей деревни, а сегодня попал в квартиру прима-балерины над ее же балетной студией — звуки на первом этаже это наверняка занятия. Додумать не успел, распахнулась дверь и перед нами явилась гранд-дама — в закрытом черном платье до щиколоток, с гладко зачесанными волосами и одной ниткой жемчуга на шее.

Фигура ее была исполнена такого внутреннего достоинства, что я поспешно сорвал с головы и приложил к груди шляпу, мой маневр с небольшим запозданием повторил Глиша.

— Что вам угодно… — она окинула взглядом наши приличные костюмы, — господа?

Разворот плеч, осанка и постановка ног — сто пудов балерина. Я рискнул, начал разговор по-русски и не ошибся:

— Мадам Кирсанова, прошу прощения за столь бесцеремонное вторжение, но на улице облава, а я непростительным образом забыл документы.

— Вы русский? — подняла бровь хозяйка.

— Моя фамилия Сабуров…

Легкая заинтересованность мелькнула на ее лице:

— Ваша матушка?

— Ольга Борисовна, урожденная Рауш фон Траубенберг.

Холодный взгляд потеплел:

— Я знавала вашего родителя, Сергея. А вы, надо полагать, тоже Сергей, младший?

— Нина? — на афишах не было отчества, а обращаться по имени к даме, старше моего тела минимум вдвое, попросту неприлично.

— Васильевна, — величественно устранила неловкость балерина, сложив руки на поясе.

— Да, Нина Васильевна, я Сергей, приехал в увольнение, переоделся в гражданское, а документы забыл в форме. О, простите, это мой старший товарищ Григорий.

Глиша элегантно поклонился — и откуда что берется?

— Господжо Нина! — раздалось снизу. — Тут полиция, спрашивают вас.

Кирсанова потеребила жемчуг правой рукой, еще раз оглядела нас и, бросив «Ждите здесь» вышла на парадную лестницу.

Через минуту снизу забубнили почтительные мужские голоса, а через пять хлопнула дверь и вновь заиграло пианино.

— Эти полицейские ужасные мужланы, — недовольно констатировала Кирсанова. — Прервали занятия, напугали девочек…

— Война, — я развел руками.

— Хотите кофе? — переключилась Нина Васильевна на роль хозяйки. — Как раз все закончится.

— Не откажемся.

— Что ваш брат? — завела она светский разговор, разлив по чашечкам черную жидкость. — Я слышала разное.

Пришлось скорчить печальную рожу:

— Он пропал.

— Его разве не разыскивают немцы?

— Это недоразумение, я уверен, Владимир не такой, — горячо вступился я за самого себя.

Дождавшись окончания облавы, мы поблагодарили хозяйку и выскользнули на улицу.

Тихо, людей почти нет.

Не отважившись ехать на трамвае, пошли пешком — пять километров для нас это пустяк. Но по дороге я завернул в Професорску колонию, меня туда тянуло словно магнитом. Уже на подходе в палисадничке у дома я увидел Сабурову и невысокого плотного человека в домашнем пиджаке, но при галстуке-бабочке.

— Прикрой, — я встал сбоку от Глиши так, чтобы он заслонял меня.

Разговор явно выходил за рамки обычного, оба участника возбуждены, и даже издалека, с другой стороны улочки я разобрал причину — долги по квартирной плате. Судя по всему, у матери Сабурова дела совсем плохи, если так наезжает интеллигентный профессор, владелец дома.

Остро кольнула совесть — ведь еще в прошлый раз собирался передать денег…

Мы прибавили шагу, стараясь побыстрее миновать дом, когда со второго этажа, привлеченный разговором на повышенных тонах, быстро спустился Сергей, обнял мать за плечи и отправил в дом, а сам, нависнув над профессором, принялся ему резко выговаривать.

Все-таки военная форма дает ее носителю суперспособности — шестнадцатилетний юнец застраивал пятидесятилетнего мужчину, а почтенный преподаватель только вжимал голову в плечи.

Уже на перекрестке я последний раз обернулся — профессор уже скрылся у себя, хлопнув дверью, а Сергей стоял и неотрывно смотрел в нашу сторону.

Глава 16

Цель всей жизни

Милица присела ко мне на край постели и провела рукой по щеке:

— Что-то ты грустен, мальчик. О чем думаешь?

Думал я где добыть денег, чтобе переслать их матери Сабурова, но совершенно не собирался грузить этим Милу. Но если женщина решит выпотрошить тебе мозг, с этим никакое гестапо не сравнится и минут через пятнадцать расспросов и тормошений я раскололся до пупа.

— Это не проблема, возьми, сколько нужно и передай.

Вот еще мне не хватало в альфонсы подаваться. Хотя… Найти отмазку я не успел, Милица пошла на второй заход:

— Ты уже знаешь, как мы будем выбираться отсюда?

— Да, Глиша переправит тебя в Будапешт, ты говорила, что там есть хорошие друзья.

Угроза, нависшая надо мной, была чертовски хороша — со стрижкой «буби копф», широко раскрытыми глазами и манящей грудью в полураспахнутом халате — но от этого не менее опасной:

— Надеюсь, ты не собираешься оставить меня в Будапеште?

Вообще говоря, именно это я и собирался, но на всякий случай промолчал.

— Понятно… — протянула Милица, достала сигареты и закурила. — Все вы мужики свиньи.

— Мила, что не так? — попытка обнять не удалась, она сбросила мою руку.

— Ты что, сам не понимаешь?

Вот в эти игры я точно не подписывался играть, знаем-плавали, поэтому только хмыкнул и пожал плечами.

— Все вы мужики бестолочи, — констатировала Милица.

Дожили, блин. Семейный скандал и разборки, сейчас прозвучит сакраментальное «Ты меня не любишь».

— Так и скажи, если я стала тебе безразлична.

Бинго.

Откинул одеяло, сел рядом и погладил ее по спине:

— Послушай, там же самое безопасное место…

Она фыркнула:

— Гестапо там как дома.

— Придумай место лучше. К немцам нельзя, к четникам нельзя, переправить тебя в Англию или Россию не в моих силах. Италия?

В Аргентину бы ее…

— Возьми меня с собой, — скорее приказала, чем попросила Милица.

Разумеется, я возгордился, что моя женщина считает место рядом со мной самым безопасным, но стоило представить, как я доставлю в Верховный штаб любовницу Ачимовича и весь объем головняка из-за этого… И как мне вынесет мозги Милица, если я откажусь.

— Взять тебя это мы завсегда с удовольствием.

— Все вы мужики одинаковые, только одно на уме!

— Так, капризная девчонка, замолчи и слушай. Ты поедешь через Будапешт…

Она раскрыла рот, но я успел положить на него ладонь.

— Слушай. Поедешь с Глишей, документы у вас надежные, изобразите если не семейную пару, то любовников. Из Будапешта в Дубровник, вроде как на море, сейчас самый сезон. Из Дубровника ко мне. Все понятно?

— А ты?

— А я повезу документы о переговорах Дражи.

— Как скажешь, противный мальчишка. И не вздумай меня обмануть.

Она опрокинула меня на спину, легла сверху и медленно сползла вниз.

Следующие полчасы были, наверное, самыми приятными в моей жизни, здешней уж точно. А следующие дни — нет.

Не знаю, наверное, есть на свете герои, которым такое путешествие в порядке вещей, но меня потряхивало с самого начала, едва мы покинули Карабурму. А уж после того, как Глиша усадил меня на поезд и помахал ручкой, страх накатывал при виде каждого патруля. Неважно, сербского или немецкого. Даже спать боялся и все время прижимал к себе чемоданчик, чем очень хорошо вписался в роль только что отпущенного из больницы студента Белградского университета — в Белграде мне сделали врачебную справку, куда я сам проставил дату отправления.

Да, снова красил волосы, страшно жалея, что нет цветных контактных линз — заделался бы жгучим черноглазым брюнетом. Бумаги, вытащенные Милицей из портфеля Ачимовича, примотал бинтами к телу, отчего плохо сгибался в пояснице.

Знакомая дорога извивалась между холмов Поморавле, поезд спокойно проехал Чачак, впереди были такие знакомые Пожега и Ужице, но примерно посередине между первыми двумя состав с искрами из-под колес и скрежетом встал, будто ударившись в гору.

Сквозь грохот и матерную брань, сопровождавшую попытки пассажиров подняться или выбраться из-под упавшего на головы багажа, я разобрал знакомые звуки — взорвалась пара гранат и несколько раз бухнули винтовки.

Сосед по сидячему купе, благообразный толстячок, неожиданно ловко нырнул под лавку и оттуда испуганно зашептал мне:

— Младиче, прячьтесь! Стреляют!

Наверное, он уже попадал в такие передряги, но ложиться на пол особого смысла не имело — пуле без разницы, стекло или деревянные стенки вагона. Что я ему и высказал с видом университетского знайки.

— Прячтесь! — настойчиво потребовал он. — Не торчите в окне!

Выстрелы, едва начавшись, стихли и это как бы не хуже всего. Это значило, что охрана поезда из состава сербской стражи сдалась, но от партизан она бы отбивалась куда дольше, партизаны стражников крепко не любят и могут прикончить пленных. Остается только социально близкая сила — четники. Стоило только представить, как меня обыскивают и находят документы с подписью Дражи, как шерсть встала дыбом от страха, а по спине побежали мурашки размером с кулак.

Мимо стоящих вагонов пронеслись галопом несколько всадников, перепоясанных патронташами. Они орали нечто неразличимое и потрясали винтовками, а в нашем окне снаружи появилась заросшая бородищей по самые глаза рожа и радостно оскалилась, явив миру гнилые пеньки зубов. Чисто налет на поезд бандой есаула Брылова — крики, паника, стрельба и груз, который стоит больше, чем саквояж с золотом.

Грохотали двери, четники вытаскивали наружу мужчин, но перед женщинами изображали галантность, ровно до того момента, как вдоль поезда, справа и слева, застрочили пулеметы. Бородачи на секунду замешкались, но увидев, как снаружи под пулями падают их товарищи, побросали награбленное и кинулись прочь, беспорядочно отстреливаясь.

— В атаку! — проревел снаружи трубный глас, перекрыв все звуки.

Сходство с временами гражданской войны усугубилось еще больше: команда прозвучала на русском.

В обратном направлении поскакали всадники, с лихим казачьим посвистом, пальбой с седла и высверком сабель.

— Рубай сволочь!

В суматохе я с трудом разглядел югославскую форму, точно такую же, как видел при погрузке пушек в Белграде. Значит, Русская Охранная группа, в быту именуемая корпусом.

Час от часу не легче, вероятность встретить знакомых кадета Сабурова подскочила просто астрономически. Кровь снова застучала в висках, оставалось надеяться, что опять выручит приличный, «господский» вид. Главное, не поворачиваться в фас, как на фото в розыскном листе. Неверной рукой сжал в кармане «вальтер» и слегка отогнул полу пиджака в готовности в любую секунду выстрелить.

Сосед тем временем вылез из-под лавки, тщательно отряхнулся и поправлял измятую одежду, но ровно до того момента, как к нам заглянул ствол пистолета. За ним возвышался по-кавалерийски кривоногий офицер в той самой странной форме, сочетавшей погоны подполковника и нашивки унтера. Внимательно оглядев нас колючими глазами, он ткнул дулом в козырек фуражки, отчего она малость съехала на затылок и обнажила короткий седой ежик.

— Здесь чисто! — крикнул он, обернувшись.

Я уговаривал себя, что пронесет, что не нужно начинать пальбу, но перепуганный организм требовал «бей или беги» — неважно чего, лишь бы действия, реакции!

— Господине официре, — внезапно вопросил сосед, удивленный странным внешним видом нашего спасителя, — а что это за часть?

— Взвод шестого эскадрона 3-го железнодорожного царя Бориса Болгарского полка, — жизнерадостно осклабился вояка.

— Вы не похожи на болгар, — даже перевозбужденным сознанием я отметил, что толстячок разбирается в форме.

— Русская Охранная Группа, 3-й полк. Мы почти все прибыли из Болгарии, — словоохотливо развеял его недоумение унтер-подполковник, запихивая пистолет в кобуру, — и охраняем железные дороги.

— То есть это неофициальное наименование?

— Разумеется.

— Оригинально! — восхитился попутчик и тут же перешел к насущному. — А скоро ли мы отправимся?

— Полагаю, минут через двадцать. Бандиты завалили пути, сейчас завал растащат и можете ехать. Если у вас больше нет вопросов, — пресек он дальнейшие поползновения толстячка, — то честь имею.

Он откозырял и ушел по коридору, позвякивая шпорами.

— Хвала Богу! — попутчик вытащил платочек и утер лоб и шею.

Затем покопался в объемистом портфеле и протянул мне обтянутую кожей фляжку:

— Не желаете?

Желаю, еще как желаю. Два глотка упали обжигающим комком в желудок, во рту растекся сладкий вкус.

— Вишневача! Кузен сам делает, волшебный напиток! Да вы пейте, пейте, у меня еще есть! — тараторил он, тоже избавляясь от стресса.

Если я выгляжу так же, с бледностью и расширенными зрачками, то зря я беспокоился насчет узнавания. Хлебнул еще разок и с благодарностью вернул фляжку.

Под окном заскрипел гравий и послышались голоса:

— Записывайте. Поезд из Чачака в Пожегу, остановлен между Банья Овчар и Тучково партией четников силой до роты. Конвой стражи сопротивления не оказал. Взвод обратил в бегство и рассеял четников, причем было убито пятеро…

— Шестеро, господин полковник! Тяжелораненый отошел!

— … убито шестеро и захвачено три раненых и два здоровых четника. Взвод потерь? — голос оборвал фразу на вопросе.

Через несколько секунд, не дождавшись ответа, продолжил:

— … не понес. Завал разобрали?

— Пять минут, господин полковник!

— Прикажите машинисту сразу же отправляться. И постройте людей.

После всех треволнений паспортный контроль усташей ничего, кроме усмешки не вызвал — при одном виде немецкого паспорта пограничники почтительно поклонились. Что уж там предъявил сосед, я не заметил, но и он хорватскую проверку прошел без вопросов.

Еще десяток проверок в Вышеграде, где я сошел через час — патрули и комендатуры на каждом шагу, городок тревожный, партизан стало много и они слишком близко. Только Дрина все так же спокойно катила свои воды под десятиарочным мостом Мехмет-паши Соколовича.

Ну а дальше дело техники — нанять лодку до Стари Брода, найти нужный дом, провериться, провериться еще раз, назвать пароль и через два дня осознать, что все страхи позади.

— Н-да, воняешь ты знатно, — не удержался Леко, когда я размотал бинты и выдал ему изрядно пропотевшие бумаги.

— Подписи не расплылись? — я с наслаждением почесался, впервые за столько дней.

Он посмотрел их на просвет:

— Нет, четкие.

— Ну тогда я мыться.

Через полчаса, в штанах и чистой рубахе, босиком, я вышел во двор дома, назначенного на постой нашей группе, вытирал полотенцем еще мокрые волосы и с удовольствием наблюдал нарастающую движуху.

Вот помчался посыльный в гостиницу «Централь», где обитал Аттертон. Вот от него побежал переводчик в двухэтажное здание општины, занятое Верховным штабом. Вот оттуда рванул вдоль зеленой Дрины мотоциклист. Вот из затормозившей с визгом шин легковушки выскочил начальник шифровальщиков, и торопливо заскочил в општину. Вот порученец Тито что-то нашептал водителю, тот развернулся, принял на борт переводчика, умчался и через несколько минут они вернулись уже с Аттертоном.

Какая интересная у людей жизнь! Казалось, даже муэдзин на минарете древней мечети Аладжа с интересом разглядывал суету внизу.

Радисты могут и без сна остаться — что британский, что штабные. Во всяком случае, в Москву, в Каир, а оттуда и в Лондон депеши о неподобающем поведении генерала Михайловича точно уйдут. Ну что же, я свое дело сделал, теперь можно и отдохнуть.

В качестве отдыха засел за недописанную с прошлого раза инструкцию, но вскоре о моем возвращении прознали ребята и ввалились всем скопом. Бранко, Марко, Небош и Лука облапили и чуть не затоптали, Живка чмокнула в щеку, Аля…

Аля все-таки поцеловала. Под восторженные вопли остальных. Но тут же отстранилась — типа я рада, что ты вернулся, но на этом все. Выяснить отношения не дал Лука, сунувший мне буквально в нос две пахнущие типографской краской брошюрки. Пролистал — неплохо!

— А чего рисунки такие серьезные?

— Так серьезное дело!

— Смешные запоминаются лучше.

Лука нахмурился, а я сообразил, что со смешными рисунками в коммунистическом катехизисе я, пожалуй, опередил время. Лет так на сорок, не поймут сейчас такого.

— В инструкцию по боевой подготовке, разумеется. Ну там, винтовка — твоя подруга, ухаживай за ней и так далее.

Комиссар просветлел лицом и сел к окну думать, а за меня взялся Небош. Он с Марко многозначительно помолчал, раздразнивая мое любопытство, а потом все-таки не выдержал:

— С глушителем и тяжелой пулей пятьсот метров!

— А без глушителя обычной восемьсот!

Нифига себе!

— Но лучше, конечно, стрелять на триста и шестьсот, — несколько урезал осетра и охладил мои восторги Небош.

Блин, так и это прекрасно!

— Есть полсотни ребят, натаскиваем их.

После разговоров и общего ужина я завалился спать, впервые за много дней без опаски проснуться от того, что мне выламывают дверь. Но от резкого пробуждения меня это не спасло.

— Вставай! Владо, вставай! — Иво тряс меня минуты три, прежде чем я хоть что-то начал соображать. — Одевайся, срочное дело.

Чертыхаясь и проклиная все на свете, натянул штаны, куртку и выбрался в прохладную ночь. По улицам шагали патрули, кое-где горел приглушенный свет, в один из таких домов Иво меня и завел.

Там нас ждали Лека, Арсо и Милован, он-то и начал:

— Англичане отправили перевод документов и вскоре за оригиналами прибудет самолет. На позицию Лондона они повлияют, но мы не знаем насколько. Им придется выбирать, на кого ставить в руководстве равногорцев, в лучшем случае они откажутся от сотрудничества с четниками. А может, ограничатся приказом Драже прекратить переговоры и не будут вещать об этом по Би-Би-Си.

— А «Свободная Югославия»?

— Москва, разумеется, будет, — Лека потер воспаленные от бессонницы глаза. — Но четники больше верят Лондону. И если Лондон заявит об этом официально, на Равно горе начнется большая склока, многие захотят вырвать власть у Михайловича, тот же Васич или даже Кесерович.

— Поэтому, — добавил Милован, — ЦК считает, что сейчас благоприятный момент для устранения Михайловича.

Смутное томление начисто прогнало дрему.

— Хорошо, а я-то тут причем? Я даже не член партии.

— Верховный штаб, — тяжелым, не допускающим возражений тоном вступил Арсо, — принял решение о ликвидации Михайловича. Акция поручена тебе и твоим людям.

Предчувствия его не обманули, бога душу мать. Но почему опять я? Нашли двужильного, я же только что из Белграда!

— Твою мать…

Не обращая внимания на мои стоны, Арсо вынул из планшетки карту центральной Сербии с отметками расположения «бригад» и «корпусов» четников, а также итальянских, болгарских и немецких позиций. Районы от Шумадии до Златибора и Копаоника и вдоль Западной Моравы густо утыканы синими кружками, а вот красных, партизанских, там почти нет.

— Твою мать…

— Там действует в основном корпус Кесеровича, штаб самого Михайловича сейчас где-то около Чачака, он часто появляется в монастырях «сербского Афона», где его поддерживают и укрывают.

— Твою мать…— уныло повторил я.

— Не драматизируй, — довольно резко заткнул меня Лека. — Лучше подумай, как выполнить задачу.

Да елки-палки, я вам что, Судоплатов, что ли? Рожа сама собой скорчила выражение «Отстаньте от меня все!»

— Ты справишься, — положил мне руку на плечо Иво. — Ты смог в Белграде, ты смог в Плевле, ты смог в Гойло. Ты лучший, ты и сейчас сможешь.

Ага, давайте, разводите меня. На слабо еще возьмите. Вот блин, ведь точно сказано — чем больше тащишь, тем больше на тебя наваливают. Ну почему, почему я не свалил в Аргентину? Но глядя на лица чланови Врховного штаба, я понял, что отвертеться не выйдет.

Хотя… Как ни крути, от четников вреда если не больше, то столько же, как и пользы. А так появится шанс малость консолидировать Сопротивление, и, значит, пустить немцам больше крови. Я бы предпочел сделать это через обучение партизан, а то взвод дедушек-белогвардейцев действует лучше целой роты четников, но…

Судоплатов, Судоплатов… А ведь Николай Кузнецов как раз с подачи Судоплатова действовал в Ровно. И занимался именно ликвидациями. Но ведь он был не один, там же целый отряд был, Вершигоры. А, нет, Медведева. Или Ковпака? Неважно, главное принцип.

— Насколько точная карта?

Арсо дернул щекой.

— Понятно, приблизительная. И вы хотите, чтобы я пошел туда, не знаю куда и нашел то, не знаю что? Я вам что, цирковой фокусник?

— Кончай ныть, — приструнил меня Лека. — Что тебе нужно для выполнения задания?

— Отряд, человек сто. А лучше двести, — еще с армии я помнил, что просить нужно как минимум вдвое.

— Зачем???

— Необходима база. Вот создать ее, охранять и вести вокруг наблюдение.

— Ну предположим…

— А когда мы выясним или вычислим маршруты Дражи, поставим снайперские засады. Рано или поздно он придет под выстрел.

Зря я тогда упирался. Курорт, просто курорт! Тепло, оборудованная лежка, да еще какая! Мы когда вышли в назначенный район и осмотрелись, Небош выбрал шесть подходящих позиций, а командир обеспечивающего отряда разослал связных и разведчиков. Тут-то и всплыла проблема — а что делать остальным? Налеты устраивать нельзя, спугнем. Политзанятиями замучить, так они еще быстрее взбесятся, чем от безделья.

План затрещал по швам, но тот же Небош в один момент высказал пожелание обустроить капитальные позиции, незнамо еще сколько тут в засадах лежать, так пусть будет минимальный комфорт. Поначалу я его чуть нахрен не послал, а потом сообразил, что так ведь и бойцы при деле будут, и нам удобнее.

Так что целую декаду обеспечение рыло и обустраивало схроны. С замаскированными входами, отдушинами, наблюдательными позициями, даже лежанками для отдыхающей смены. Первые два поленились вырыть там, где указано, между корней, и вырыли чуть в сторонке, Небош для пробы несколько раз пальнул с глушителем и забраковал — обзору сильно мешала растительность вниз по склону. Но вчера закончили последний из пяти и все пять снайперских групп сменили открытые позиции на схроны. Счастье, что все это время дожди капали условные, лес укрывал. А сейчас случись хоть гроза с градом — нам все нипочем.

Нашу, головную группу я позаботился сунуть в самое перспективное место. Потому что если Дражу загасит другой снайпер, это все равно хорошо, но в идеале его должны завалить мы, поскольку поручено именно нам и основной расчет именно на нас.

Вот мы и засели в отличное место на склоне, обращенном к Западной Мораве и к мосту через нее. Любой, кто собрался в монастыри Свете Троице, Йовани, Николья, Ваведенья или Вазнесенья, этого места не минует и неважно, надо ему переходить мост или нет. Удивительно, что стража тут поста не воткнула, наверное, не хотят с монахами ссориться.

Тут уж пришла пора Небошу от безделья изнывать. Ему-то никуда даже отлучиться нельзя, поскольку без него кто стрелять будет? Мог, конечно, и Марко, дистанция всего двести-триста метров, из манлихера с оптикой — как в тире, но раз поручено Небошу, то пусть он и пальнет.

Вот они вдвоем и сидели, как привязанные и занимались обустройством. Отдушины пробурили, стенки выровняли, козырек над амбразурой приспособили. Опустишь его — снаружи вообще ничего не видно. А мы с Бранко вылезали наружу, все время разными путями, чтобы не натаптывать тропки, принимали от связных еду, новости и курево. Мне даже в голову стукнуло потребовать молотого перца, смешать его с тертым табаком и присыпать вокруг, да и остальным наказать то же самое.

Группы четников время от времени показывались внизу, но очочки Михайловича пока ни разу не сверкнули. Лицо-то у него приметное, даже в бороде, спутать трудно, тем более нам на такое дело выдали роскошный морской бинокль. Так мы и досидели до того, как связной сообщил, что в Чачак вошли немцы.

Много немцев, как бы не два полка или даже целая дивизия, по окрестным селам и горам идут зачистки, да еще самолеты кружат. А самое неприятное, что это эсэсовцы и что на эмблемах у них «квадратик с лапками, вроде паучка», как выразился связной. Не то, чтобы я все их эмблемы помнил наизусть, но вроде бы это «Принц Евгений», да и больше вроде некому, в Югославии из Ваффен-СС только «местные» засветились — хорваты, бошняки, албанцы да вот банатские швабы.

То есть вся наша охота на Дражу пошла прахом — он же не дурак в такое змеиное гнездо соваться! И смываться нам нельзя, засекут на отходе, хоть днем, хоть ночью.

— Передай приказ: снайперским группам набрать воды и еды, затаиться. Отряд, пока не прихватили, двойками-тройками уводите подальше.

— А вы? — не сдержал удивления связной.

— Мы, пока шухер не уляжется, будем сидеть, как мышки. Вряд ли дивизию будут гонять вдоль Моравы дольше чем несколько дней, а там и выскользнем.

Немцы сразу же выставили блок-пост у моста и у нас появилось хоть какое-то развлечение. Горы вдоль реки несколько раз прочесывали цепи эсэсовцев, один раз прошли совсем рядом и мы сидели почти не дыша, только сжимали по гранате, чтобы живыми не взяли.

Несколько раз, все больше удаляясь от схрона, закипали перестрелки, противно скрежетали «косторезы Гитлера», бухали легкие минометы, стучали винтовки. Да еще самолеты стрекотали и, кажется, бомбили пару раз. Гарнизон блок-поста довольно шустро отрыл себе окопчики и при первой же перестрелке туда попрыгал, пошевеливая выставленными наружу стволами. А потом, по мере удаления пальбы, реагировали все спокойнее и спокойнее.

На следующий день я начал подумывать, что пора выбираться, но дежуривший наблюдателем Бранко оторвался от бинокля:

— Что-то у швабов суета нездоровая.

И точно — перед ходившим вдоль окопов длинным немцем с фельдфебельскими наивками стоял в струнку строй из восьми человек. Фельдфебель выговаривал, правофланговый вытягивался и ел глазами начальство. Не знаю, что он там говорил, но по движению губ больше всего походило на «Яволь!»

Когда внушение закончилось, немцы принялись приводить пост в порядок — убирать лишние кучи, ровнять бруствер, но были прерваны появлением офицера с серебряными погонами. Теперь уже он наорал на солдат и фельдфебеля, заставил их подметать дорогу и мост, но тут приехал на авто следующий чин, уже с витыми погонами, а с ним целый грузовик солдат. Нижние чины немедленно занялись благоустройством — ровно до того, как приперся хрен с погонами в золоте и рожей престарелого фюрера.

— Гитлер! — ахнул Бранко.

— Не может быть! — я вырвал у него бинокль и всмотрелся.

Нет, слишком лопоухий, да и не будет фюрер застраивать эсэсовцев посредь Сербии. Но эскалация начальства на этом не закончилась — прибыл целый кортеж, сияющий шитьем и орденами, и все эти оберфюреры или как их там, генералы СС вились вокруг самого главного — очкарика среднего роста, с недосбритыми усишками.

Не Гитлер, нет. Но эту рожу я тоже хорошо знал.

— Ну что ребята, умереть готовы? — спросил я пересохшим ртом. — Есть за что.

— Наше дело такое, стрелять да помирать, — пожал плечами Бранко, а снайперская пара с ним согласилась.

— Генерала в очках видишь? — с гибельным восторгом спросил я у Небоша, разглядывавшего мизансцену через оптический прицел.

— С усиками? Вижу.

— Вали!

Глава 17

По шумама и горама

Юрген затолкал в себя два глотка ракии и сморщился даже не физически, а морально — удивительно, как у славян из персиков вместо фруктового шнапса получается какая-то «бресковача»!

Он покрутил пустой стакан в руках, но вместо ожидаемой волны тепла на него накатили воспоминания последний дней, настолько скверные, что нордический характер дал трещину, раздражение прорвалось наружу, а стакан ударился в стену и взорвался веером осколков.

А ведь так все хорошо шло!

Дивизию сформировали, визит рейхсфюрера подготовили (пусть под руководством этого выскочки Рольфа), нелепые переговоры с Михайловичем прекратили! Кстати, не в последнюю очередь благодаря самодовольному сербскому придурку Ачимовичу. Подумать только — министр внутренних дел таскался к любовнице с полным портфелем секретных документов!

Теперь еще искать эту шлюху!

Свинья Ачимович, конечно, вылетел из министров быстрее собственного визга, и в Белграде никто больше не будет играть на руку четникам. Ну и дом в Карабурме конфисковали в пользу гестапо, но все это слабое утешение.

Рольф, конечно, подставился сам, когда вместо нормальной работы в дивизии начал выявлять случаи «половых сношений арийцев с унтерменшами» — хотел выслужиться перед рейхсфюрером, у которого пунктик на тему чистоты германской расы и ее осквернения. Но надо же понимать, одно дело применение закона «О защите немецкой крови и немецкой чести» в Рейхе и совсем другое дело — тысячи молодых и здоровых немецких солдат на фронте!

7-я горнопехотная для предстоящей операции развернулась широкой дугой от Нови-Пазара через Кралево и Чачак на Ужице, загоняя бандитов в горы Копаоника. Да, сожгли и взорвали несколько церквей — ну так нечего было укрывать четников! Слава богу, кроме Ачимовича никто не рискнул заявлять протесты.

Возможно, расстреляли заложников больше, чем требовалось по приказу — пятьдесят за раненого и сто за убитого, но справиться с мерзавцами без показательной жестокости невозможно.

Так что если преследуя бандитов солдаты позволили себе лишнего, то это вполне можно списать на сложности боевой обстановки. Но Рольф взъелся и пришлось разбирать нелепые жалобы сербских девок. Нет, их самих никто во внимание не брал, но найти согрешившего солдата, опознать, доказать… господи, столько ненужной работы! А все из-за желания выслужиться. Вот и выслужился, думпкопф.

Клопф прикрыл глаза и представил строй высоких блондинов нордической внешности — почетный караул на взлетной полосе у Чачака, сверкание серебряного шитья мундиров, блики на оружии… Все шло отлично, пока рейхсфюрер не пожелал «лично ознакомиться с состоянием дел». Дьявол, дьявол потянул коллегу за язык! Рольф полез с докладом, что вычислены и арестованы все информаторы четников в монастырях возле Чачака. И что бородатое духовенство по этому поводу желает выразить протест. Воистину — услужливый дурак хуже врага!

И тот же дьявол нашептал рейхсфюреру, что он должен выслушать монахов лично! Гиммлер что, представил себя великим арийским воином, которому сразу покорятся недочеловеки? Вот и результат.

Юргена передернуло и затошнило, стоило только вспомнить, как в толпе начальников и прихлебателей у моста ему точнехонько в лицо брызнули мозги. Невероятным усилием справившись с позывами рвоты, он схватил бутылку ракии и отхлебнул прямо из горлышка. Хорошо хоть за безопасность отвечал не он, а то впору было застрелится прямо там, над трупом рейхсфюрера.

Чем, чем Клопф прогневал бога, если ни в чем не виноват? Делал, что приказано и делал лучше многих! Но таково решение фюрера — весь состав сербского гестапо, без разбора, отправить на Восточный фронт! По слухам, фюрер бывает несдержан в выражении своего гнева, и его можно понять — за какую-то пару месяцев лишиться и Гейдриха, и Гиммлера! Но разве не полезней оставить на месте хоть несколько человек, знающих обстановку?

Юрген скрипнул зубами и его не утешило даже то, что выскочка Рольф, которому не хватило мужества пустить себе пулю в висок, уже там, на бескрайних русских просторах, а он все еще здесь, сдает дела.

Десятки новых сотрудников и начальников, и всем каждую секунду требуются пояснения, а следом прибудут три дивизии, снятые с фронта — фюрер требует покончить с бандитами! Может, попробовать организовать перевод в одну из них?

Но как? И главное — все, все наработки псу под хвост! Клопф вскочил и забегал по кабинету, борясь с накатившими злобой и раздражением. Весь розыск Сабурова — под откос! А ведь он уже ухватил ниточку, когда выяснил, что на самом деле треклятый «Иоганн Вайс» не четник, а партизан!

Стоп…

А это шанс.

Один раз Сабуров помог ему, почему бы ему не помочь еще раз?

Фельдполицайкомиссар бросился к столу, схватил пачку донесений и судорожно пролистал их. Точно! Опрошенные в Карабурме прислуга и соседи говорили про некоего молодого человека! А что, если представить его Сабуровым? Показать фотографии, наверняка кто-то «опознает»! Представить материалы в должном свете, появится шанс зацепиться в Белграде а там, глядишь, вернутся надежды на звания штурмбаннфюрера и фельдполицайдиректора!

Но если… если в Карабурме действительно опознают Сабурова?

Клопф застыл, чувствуя, как мороз продирает его вдоль позвоночника: именно тогда ему снились кошмары. Неужели это проявление трансцендентальной связи с его злым гением? Но если Сабуров действительно был в Карабурме, то он причастен к пропаже документов! Тойфель, тойфель! Он повсюду! В Белграде, Гойло, Плевле, Чачаке…

Нет, нет, спокойней, это будет уже слишком.

Троекратное прочесывание и даже выселение монастырей ничего не дало, не считая десятка винтовок и полусотни спрятанных евреев и четников! Ну еще двух полуобвалившихся нор в земле, в которых нашли несколько гильз. Почему-то никто сразу не догадался применить собак, а через неделю смысла уже не было. Только забили овчаркам чутье, когда они, срочно доставленные спецрейсом из Берлина, напоролись на смесь перца и табака. Схроны нашли и без них, в том числе и тот, откуда стреляли в Гиммлера — солдаты буквально рыли землю носом. Хорошие схроны, долговременные…

То есть там действовали опытные диверсанты! Как и в случае с Гейдрихом, скорее всего английские. Да, да, английские! Конечно, англичане, а не Сабуров, иначе придется признать, что «Вайсу» сам черт ворожит, а иметь дело со сверхъестественными силами — прерогатива Анненербе, а не Гестапо!

Юрген подошел к открытому окну, оперся на подоконник и закрыл глаза. Прежде всего, надо успокоится и подумать, нельзя ли из такого представления извлечь пользу. Новый рейхсфюрер Далюге и новый начальник РСХА Кальтенбруннер не особо увлекались оккультизмом, следовательно, лучше подать материал в сухой, констатирующей манере, без намеков на потустороннее. Эдакий супердиверсант, английская продукция, как в Богемии… Ну да, англичане убили Гейдриха, логично, если их уши будут торчать из убийства Гиммлера. Тем более у бандитов ошиваются какие-то островитяне.

Да, свалить все на них. Подверстать отрывочные и непроверенные данные о возможном присутствии Сабурова в Чачаке и потребовать карт-бланш на его поимку.

Но если и в этот раз он его не поймает… Даже трудно представить себе такую дыру, в которую его законопатят. О коньяке можно будет надолго забыть, как и таблетках от головной боли — ну разве что его запихают в Сибирь, поближе к коллеге Рольфу.

* * *

— Ну и кто это был? — оторвался от оптики Небош.

— Гиммлер.

— Иди ты! Главный эсэсовец??? — он снова уставился в прицел.

А у моста творилось сущее сумасшествие — солдаты палили во все стороны, начальство раздавало сразу десять тысяч указаний, обер, группен и прочие фюреры кто нелепо тыкал пистолетом в другой берег Моравы, кто предусмотрительно свалился в окопчик, кто орал… Несколько человек вообще застыли соляными столбами и Небош не удержался:

— Давай еще кого-нибудь?

— Нет уж, лучшее враг хорошего. Сейчас главное чтобы нас не нашли. Поэтому тихонечко закрываем козырек и делаем вид, что нас тут нет, даже дышим через раз.

Последний взгляд на суету внизу показал, что шансы у нас есть — выстрела с глушителем наверняка никто за гомоном свиты и плеском воды не разобрал, и потому там уже выстроили оборону против другого берега, спиной к нам.

Ладно, хорошенького понемножку, полюбовались и хватит.

Марко чуть высунул руку в щель под корнями большого бука и убрал подпорку. Козырек, увитый травой и ветками, скрыл нас от внешнего мира. Теперь нас спасти могло только терпение, тишина и что в горнопехотной дивизии вряд ли есть специалисты по поиску схронов образца НКВД 1945 года.

И крепкая психика, чтобы не свихнутся от сидения в подземной берлоге, вырытой в откосе. Сколько там положено на солдата в казарме, двенадцать кубометров? Здесь у нас в десять, а то и в пятнадцать раз меньше, четверо мужиков с оружием и неизвестно, какие тараканы полезут из голов, если все затянется надолго.

Небошу хорошо — он снайпер, выдержка его главное оружие. Забился в уголок, обнял винтовку и принялся ее укутывать, чтобы не запачкать об стенки. Бранко так вообще свернулся калачиком и заснул. Лишь бы не храпел.

А Марко шептал и шептал, пришлось ткнуть его в бок — чего?

— Считаю, сколько усташей убил. И сколько за Гиммлера зачтется.

Я беззвучно засмеялся — братец все о своем. Но шутки шутками, зря он так зацикливается, как бы крышу не снесло. Но заниматься психотерапией сейчас точно не время и не место, и я оставил Марко дежурить, а сам последовал примеру Бранко.

Заснул далеко не сразу, но уж когда заснул…

Смотреть домашний кинотеатр мы с Алей устроились на моем угловом диване. Собственно, название «диван» не вполне точно описывало этого монстра — на нем можно жить. Есть куда поставить еду или ноут, есть куда воткнуть зарядку, есть где залечь впятером-вшестером. Но Альбину больше заинтересовал телевизор: она не отрывалась от картинки на здоровенной панели и даже не обращала внимания на мои поползновения. А я поползал все ближе и ближе, то подсовывая начос с плавленым сыром, то сельдерей и морковку с дипом и, наконец, устроился под боком, обняв за плечи.

На экране со всей мощью компьютерных спецэффектов рвались бомбы и мчались танки, от них отбивалась геройская пехота с ПТР-ами и зрелище это настолько захватило Алю, что она застыла, не донеся чипсину до рта, только вскрикивая и прижимаясь ко мне в самых острых моментах. И даже не отреагировала, что я начал целовать ее в ушко.

Зато когда экшен кончился и сменился заставкой, она отбросила все, чем были заняты руки, в одно движение оседлала меня и впилась поцелуем в рот.

У меня перехватило дыхание, глаза полезли из орбит, я попытался скинуть ее набок чтобы хлебнуть кислорода, задергался и проснулся.

Небош зажимал мне рот ладонью и на грани слышимости шептал в ухо «Тихо! Тихо!»

За шиворот сыпануло землей — наверху топталось несколько пар ног, через прикрытую амбразуру слышалась ругань во всю глотку. Я схватился за гранату в наружном кармане, Небош убрал ладонь и успокаивающе похлопал меня по руке.

Шаги и крики понемногу удалились и мы перевели дух.

А я мечтательно улыбнулся, вспомнив такой приятный сон. Но чуть было не подпрыгнул от осознания того, что неведомая сила снова показала мне XXI век детально! Но я же никого не спас! Наоборот, я дал команду убить!

Это что же получается, от того что Небош завалил эту суку, войну переживет больше людей и мне зачли будущие спасения? Даже невзирая на то, что сейчас наверняка идет карательная экспедиция и заложников стреляют сотнями? Нет, это слишком сложно для меня, эдак чердак накренится быстрее, чем у Марко, надо себя чем-нибудь занять…

Но с занятиями в схроне не очень, нет даже дивана, чипсиков и кино. Осталось строить планы или перебирать воспоминания. Например, можно загрузить голову деталями из сна. Я попытался воспроизвести фильм, который мы смотрели и с удивлением понял, что кое-что можно использовать!

Противотанковые ружья — не только против танков, хотя в немецких дивизиях хоть рота панцеров, но была. Точно, и у «Принца Евгения» был десяток трофейных танков. Выберемся, надо будет Луке насоветовать брошюрку по борьбе с ними.

ПТР еще можно использовать против паровозов или, как это в мое время называлось, «антиматериального ружья», те же пулеметы гасить. Тут вроде должны водиться чешские образцы, собрать, научиться… Только инструкторов нет, где их на Балканах взять? Советских не пришлют, своих нет.

Мысль, пришедшая мне в голову, стоила того, чтобы побороться за жизнь — военнопленные! Ведь наши воевали и в югославских, и в итальянских отрядах! А значит, найдутся инструктора.

Мозг понемногу разгонялся и выдал еще одну возможность — мины-патроны. Снять с вышедшего из строя оружия стволы, напилить на коротыши, отдать Франьо…

В этом странном полусне-полуяви много чего полезного всплыло. Мы молча сидели в закупоренном логове, изо всех сил прикидываясь ветошью, и стараясь не думать о том, что с нами сделают, если найдут. Передушат как крыс и лучшее, что нам остается — взорвать себя самим.

Хуже нет ждать да догонять, но три дня на крошках еды и четырех фляжках воды мы продержались. Бранко и Небош извелись без курева и все вместе — от туалетного амбре. Отдельный санузел в апартаментах не предусмотрели, неглубокую отхожую ямку выкопали у самого лаза, то есть де-факто мы сидели в совмещенной с сортиром берлоге. Может, и к лучшему, что жрать и пить нечего, а то бы вообще заколдобились.

На третью ночь, когда молчать и терпеть не осталось сил, мы осторожно высунули нос — сперва подняли козырек и долго разглядывали мост и отблески на воде при слабом свете закрытой тучами Луны, и не увидели внизу вообще никого. Тогда наружу выбрался Марко с гранатой и пистолетом. Полчаса мы изнывали, перебирая варианты один хуже другого — споткнулся и свернул себе шею, скручен засадой, бесшумно зарезан, к нам уже подбираются и конец близок.

Но Марко вернулся с ободряющими новостями — никого.

Труднее всего было не рвануть сразу к реке, к воде, но мы справились и спустились вниз со всеми предосторожностями.

Пока остальные пили, я влез в воду как был, в одежде — и помылся, и постирался одним махом, а то нас легко обнаружить по запаху метров за сто. За мной по очереди последовали ребята и вскоре мы, выстроившись в цепочку, двинулись в непросохшей одежде вверх, обходя изгибы Западной Моравы.

Ходить по незнакомым горам ночью сомнительное удовольствие, но сколь угодно темные извилистые тропы куда лучше, чем тесный вонючий отнорок. Просто потому, что можно свободно двигаться и на тебе почти чистая одежда.

К Овчар-Банье мы выбрались только к рассвету.

— Господи, помилуй… — ахнул вроде бы атеист Бранко.

Вся моя радость мгновенно улетучилась: деревню сожгли дотла.

Не рискнув спуститься на пепелище, мы прошли дальше, к монастырям. Только для того, чтобы найти их пустыми. Часть зданий тоже сожгли, одно посекли из пулемета, в соседнем разворотило крышу и сорвало ставни — забросали гранатами. Видимо тут прятали кого-то из четников и они оказали сопротивление…

— Надо поискать, может, продукты остались.

Ребята мрачно кивнули, оставили меня дозорным и отправились шарить по строениям и погребам. Но буквально через пару минут донесся страшный голос Марко:

— Владо.

От этого голоса, пробравшего до печенок, все сорвались разом и за спиной у Марко оказались одновременно.

— Господи, помилуй, — опять выдохнул Бранко, а Небош машинально перекрестился.

На старом православном кресте висел распятый.

Человека долго избивали, раздели догола, привязали, да еще и приколотили здоровенными кривыми гвоздями или даже нагелями к православному кресту. Все тело — сплошной синяк, на глянцевых потеках засохшей крови деловито кишели мухи, голова бессильно упала на грудь. Меня замутило, но я сжал зубы, да и тошнить нечем, желудок пуст.

— Убивать. Всех, — тем же страшным голосом сказал Марко. — Без пощады.

Ох, как я его понимал! Ох, как страшно представить, что там в Чачаке, куда вернулись эти подонки…

— Он живой, — неожиданно шепнул Небош.

Я пересилил себя и подошел ближе — точно, веко дернулось. Запекшиеся губы шевельнулись:

— … рай… чи… ме…

— Что?

— Докрайчи ме, — разобрал шепот Бранко.

Просит добить. Я бы тоже просил — не жилец, но рука не поднимается даже на укол милосердия. А больше мы ничего не можем сделать, только снять и похоронить. Небош молча забрал каму у Марко, приставил к груди распятого и резко надавил. Тело даже не дернулось, только испустило слабый вздох.

— Все, отошел.

— Я там лопату видел, сейчас принесу, — тихо развернулся и ушел Небош.

Через час, когда солнце уже поднялось над тесниной Моравы, мы закопали могилу. Марко воткнул на нее дощечку с тщательно выведенными углем буквами:

'Неизвестный герой-четник. Зверски замучен эсэсовцами.

Смерть фашизму, свобода народу!'

Никакого салюта мы, разумеется, не дали, а постояли рядом и молча продолжили поиски.

Эсэсовцы, похоже, выгребли все до предпоследней крошки, только в сгоревшей мельничке мы наскребли пару горстей запекшейся полусгоревшей муки. Да на наши голоса осторожно выбралась из кустов курица. Марко поймал ее, свернул шею и прицепил к поясу.

Заглотнув разведенной водой муки, мы двинулись вдоль Моравы на юго-запад, тщательно слушая звуки, подолгу разглядывая опасные скалы и перелески, и как можно дальше держась от любых признаков присутствия военных.

Несколько раз мы встречали следы недавних боев — рассыпанные гильзы, спешно прикопанные кровавые тряпки, свежие могилы, несколько раз ветер доносил далекие раскаты канонады или стрекот пулеметов.

На четвертый или пятый день в полусожженом катуне мы нашли крынку с подкисшим молоком, жадно выхлебали ее и привалились к обугленным доскам, прислушиваясь к бурчанию в желудках.

Связи с отрядом обеспечения как не было, так и нет — он или отступил, или уничтожен, что для нас без разницы. Города ощетинились блокпостами, не сунешься. По дорогам мотались усиленные патрульные группы — один-два бронетранспортера, мотоциклисты, грузовики с солдатами, нам явно не по силам.

В селах…

В селах, которые уцелели, народ запуган. Расстрелы, заложники, угон на работы — люди просто боятся незнакомых. Все наши попытки контакта кончались тем, что местные при возможности просто убегали или впадали в транс с причитаниями, что им теперь конец.

Помимо немцев и одуревшей от всего сербской стражи, мы засекли и дивизию болгар, и полк Русской группы, и войска все продолжали прибывать. Не раз мы видели колонны «опель-блицев», с сопровождением легких танков или танкеток, не раз над нами кружили самолеты. Марко однажды забрался на скалу над дорогой и долго наблюдал в бинокль за движением, после чего уверенно заявил, что тут, кроме уже привычных немецких частей, появились новые. И состав в них заметно помоложе, чем в дивизиях третьей волны, не иначе, сняли с фронта.

Как ни странно, кислое молоко не подействовало — голодные организмы не дали ему шанса. Братец встал в дозор, Небош задремал в обнимку с винтовкой, Бранко обихаживал пулемет. Разложил холщовую сумочку с принадлежностями, вынул ершики, масленку и приступил — проверял газовую втулку, чистил газоотвод, смазывал затвор, неодобрительно хмыкал над пружинами магазинов. Он еще тогда, в Фоче, выбил из Арсо югославские, а не чешские — они изогнутые и вмещают на десять патронов больше. А вот пулемет выбрал как раз чешский, классический ZB-30, а не его здешнюю копию ZB-30J — все-таки у чехов культура производства повыше, их пулеметы хоть малость, да понадежнее.

Меня же пробило на размышления о том, что такое будущее и как его определяют наши действия. Наверное, в каждое мгновение есть мириады вариантов и какой из них реализуется, зависит от совокупной воли миллионов людей. Но иногда, ценой сверхусилий, поток может перенаправить и один человек — чуть-чуть, но этого бывает достаточно.

Мы идем за фронтом, за настоящим фронтом, развернутым против четников и партизан. Нельзя сказать, что по выжженой земле, но нацисты давят так, как никогда не давили раньше.

И на вопрос Марко, правильно ли мы поступили, у меня есть ответ — если здесь появились новые дивизии, значит, где-то их не стало. Значит, либо союзникам в Африке (хотя вряд ли, новые войска в обычной, а не тропической форме), либо нашим под Воронежем, Ржевом, Питером и Сталинградом станет полегче. И Роммелю с Паулюсом надерут задницу чуть раньше.

После молока нам повезло еще раз, Небош свалил кабана, осторожно подобравшегося к ручью метров на двести ниже нашей стоянки. Винтовка хлопнула громче обычного и снайпер, недовольно морщась, отправил нас с Бранко за тушей, а сам полез в рюкзак.

Тушу мы спасли — на запах крови сунулся было одинокий волк, но увидев двух решительно настроенных людей с оружием, ретировался. Но не прогадал — мы расчленили хрюнделя прямо на месте, оставив потроха и кости с обрывками мяса, а все остальное, килограмм, наверное, двадцать, утащили.

— Ну кто так кабана свежует!

— Так сходил бы сам, — огрызнулся Бранко.

— Я глушитель менял.

— Зачем?

— Выработался. Дальше только громче будет, — Небош ловко разделал принесенное мясо, пока мы с Марко складывали костерок в расщелине.

Пережарили на камнях все, большую часть, несмотря на жадность и голод, запасли впрок и свернули лагерь — вечером мы наметили форсировать знакомую дорогу из Плевли в Горажде.

По узкой ленте шоссе, едва не скатываясь колесами в кюветы, ползла колонна — косомордые грузовые «фиаты», броневики «Ансальдо», пара танкеток.

— Итальянцы, — изобразил Бранко капитана Очевидность. — Это хорошо.

— Чего ж хорошего, вон сколько их! — перевернулся на бок Небош.

— Хорошо, что мы выбрались из немецкой зоны.

Грузовики скрылись за откосом, но почти сразу появились новые — с пушечками и полевой кухней на прицепе, тоже под охраной броневиков. А следом еще и еще.

Четыре часа мы крались вдоль дороги, глотая пыль и гарь, слушая рев и лязг, и выбирали место и время для перехода. Наконец, на коротком отрезке между двумя поворотами, в неожиданной паузе, я решил рискнуть и мы с Бранко рванули вперед, оставив Небоша с Марко прикрывать.

А нам вслед ударили оба башенных пулемета новенькой «Аутоблинды», крайне некстати выскочившей из-за поворота. Мы как лоси ломились вверх по склону, стараясь опередить настигающие нас очереди.

— Быстрей! Выше! — почти олимпийским девизом подгонял я Бранко.

Но за броневиком выехал грузовик, с него посыпались альпини, вперед выскочил офицер…

И тут же упал.

Подскочивший к нему унтер тоже мягко завалился, ткнувшись головой в дорогу — Небош немного сбил атакующий пыл итальянцев и дал нам время добраться в мертвую зону пулеметов.

Мы успели, но тщетно — итальянцы развернулись в цепь и медленно полезли вверх, поливая перед собой огнем и не обращая внимания на падающих время от времени соратников.

— Отходим! Быстро! — потащил я Бранко за рукав.

Глава 18

Одиночное плавание

Два дня мы мотались вдоль дороги, ожидая Марко с Небошем. На третий вечер Бранко, утирая лоб пилоткой и опустив глаза, выговорил:

— Надо идти в Фочу.

— А ребята?

— Мы все шли в Фочу, и Небош с Марко тоже. Значит, если они живы…

— Живы! — даже мысли о том, что их нет, не хотелось допускать.

Бранко не стал спорить:

— Значит, они должны туда прийти.

Я прикинул по карте: по прямой тут километров сорок, с учетом рельефа и обхода редких деревень — восемьдесят, дня за три-четыре дойдем, если не напоремся. Мясо у нас есть, патроны к винтовке и пулемету тоже. Даже если Верховный штаб оттуда эвакуировался, должны остаться отряды или хотя бы связные.

Нацарапав на приметном вязе «Альбина, мы ушли к Арсо» — посторонние не поймут, наши догадаются — я поднялся, закинул винтовку за спину и пошел на запад.

Мы старались держаться повыше, где нет узких горных дорог, по которым могут пройти грузовики, каждый раз оглядывая долины и относительно пустые пространства, которые предстояло пересечь. И каждый раз с тоской жалели, что с нами нет остроглазого Марко. Затем я шел вперед, пока Бранко держал поле под прицелом, потом я страховал, он догонял. Получалось медленно, но так мы смогли избежать столкновения с патрулями и засадами альпини.

К Фоче вышли вечером четвертого дня по гребню вдоль крупного горного ручья, и даже без морского бинокля, оставшегося у Небоша, увидели, что город занят итальянцами. Внизу в Дрину несла свой поток Чехотина, на въезде дергался вверх-вниз шлагбаум, рядом торчали солдаты в шляпах с петушиными перьями, слегка разбавленные пилотками домобранов.

— Выходит, наши отступили, — мрачно констатировал Бранко.

— Надо бы узнать, куда.

— Решил догонять?

— Другого выбора не вижу.

— А Небош и Марко?

— Мы можем кружить здесь неделями и все бестолку.

— Ну так-то оно так…

Я очень надеялся, что штаб и пролетарские бригады вернулись в Черногорию, но нет, новости не порадовали. Пастух-мусульманин сказал, что красные ушли в сторону Сараево, остановленный на дороге возчик подтвердил, что колонны шли через Игман и Белашницу, и что вроде бы в Конице был большой бой. Хуже, что мы не нашли ни фочанских, ни калиновикских партизан, а вот от итальянцев приходилось прятаться постоянно. Вот и думай теперь, это я сдвинул или немцы в любом случае выдавили бы партизан на запад

На всякий случай прокрались к Штовичу, ближнему к городу селу, где мы оставили базу нашей группы и батальона охраны штаба.

Никакой базы, разумеется, не нашли, но на белой стене ближнего к лесу домика чернела размашистая надпись углем «Владо, мы ушли к Арсо», от которой мы разулыбались, как последние дураки — мысли сходятся!

И мы двинулись игманским путем, только в обратном направлении и без морозов — уходящее лето понемногу красило деревья в желтое, и нам надо было спешить, вскоре листья опадут и двум партизанам в голом лесу придется несладко. Дважды издалека видели такую же надпись в селах по дороге, что бодрило больше, чем запеченные в костре кукурузные початки, стыренные с окраинных полей.

Но одной кукурузой сыт не будешь, а мясо закончилось и Бранко вызвался сходить на базар.

— А почему ты?

— Так я в Боснии жил.

Хотел ответить, что я тут два раза воевал, но понял, что Бранко прав — он-то на местных базарах, почитай, всю жизнь торговался, а я так, по верхушкам, пару раз с Марко, когда добычу сбывали в самом начале. Да и селяне мгновенно выкупят, что я городской, то есть чужак, а Бранко вполне может прикинутся беженцем или дальним родственником.

Примерно так я убеждал себя, сидя в маленькой пещерке над стиснутым до полутора метров ручьем, пока Бранко отправился на торг под Калиновиком — в сам город он решил не соваться. Перед уходом он максимально «демилитаризовал» свой внешний вид, сбросив все, что могло навести на мысль о принадлежности к партизанам, а к вечеру вернулся и притащил сумку сыра, хлеба и ворох новостей.

Информаторы наши, по преимуществу пасшие коз и овец и спустившиеся с гор за солью, утверждали, что партизаны разнесли по кирпичику Кониц, Идлизу, Мостар и чуть ли не Сараево. Сами они этого не видили, но вот дядька жены троюродного брата свояка, у которого в Конице кум живет, рассказывал, что сожгли станцию, город и пятьдесят паровозов. И что поезда с тех пор не ходят и еще полгода ходить не будут — некуда. Если поделить эдакие новости на десять, то получится примерное соответствие реальности — сожгли станцию, подорвали пути, уничтожили пяток паровозов.

Второй раз Бранко, окрыленный успехом первого похода, собрался на базар когда мы добрались до того самого Конице, а я остался ждать его в лесу над Неретвой. По всему выходило, что мы отстаем от наших дней на пять-шесть, и с этими подсчетами я чистил и смазывал винтовку. К вечеру, чтобы занять руки и заглушить нараставшую тревогу, взялся за пулемет — пусть Бранко даст мне по шее за то, что посмел взяться за его оружие, лишь бы вернулся.

Но Бранко не пришел ни к ночи, ни к рассвету, ни к полудню.

С каждым часом я изводил себя — сперва Марко и Небош, теперь Бранко. Живы ли, увижу ли я снова, как он хмурит свои кустистые брови. И что с остальными ребятами — даже теми, кто остался при штабе, партизаны ведь уходили с боями. К горлу подкатил комок, я ощутил себя таким жалким и несчастным, что захотелось лечь, заныть и дождаться, чтобы меня пожалели.

Вот зачем это все? Удрал бы в Аргентину… Сколько раз могли убить за прошедшие полгода?

«Так не убили же!» — возразил я сам себе. — «Взялся, так тащи! Хотел побольше немцам крови пустить? Вот и займись.»

С грехом пополам взял себя в руки, сделал несколько быстрых отжиманий и приседаний. Стиснув зубы, перетряхнул оставленные Бранко вещи, пополнил свои запасы, забрал то, что пригодится в походе и как-то сама зазвучала в голове старая партизанская песня:

Бей врага, где попало!

Бей врага, чем попало!

Много их пало,

Да все-таки мало,

Надо еще! Надо еще!

Я долбил ее раз за разом, как заклинание — и когда прятал все остальное вместе с пулеметом поглубже под корни, и когда переобувался, и когда подтянул ремень, вскинул рюкзак да пристроил винтовку поудобнее.

И пошел.

Шагал весь остаток дня и почти всю ночь — так сильно завела меня песня. Как не свернул голову в темноте, не знаю, не иначе злость вела. Уже когда за спиной малость посерело небо, вышел к пустому катуну и понял что все, выдохся. Сил хватило только обойти вокруг и убедиться, что никого рядом нет.

Как самый умный, не полез в хижину, а устроился в укромном месте под корнями бука, кинул рюкзак под голову и после двух бессонных ночей и марша заснул мгновенно. А проснулся от удара сапогом под ребра. Ни рюкзака, ни винтовки, только три бородатые рожи тыкали в меня карабинами. Отчаяние накатило с такой силой, что я чуть не застонал и даже не помышлял о сопротивлении. Только дивился собственной тупости — ну как же я не подумал, что местные все здешние ухоронки знают лучше меня?

Четники привели меня в дом из нетесанного камня, огороженный такой же стенкой. Судя по цвету камней ее недавно надстроили до трех метров, а поверху натянули колючую проволоку.

Тюрьмой это называлось только из тщеславия — глубокий подвал, набитый двумя десятками людей, из которых только двое или трое подняли головы, чтобы скользнуть по мне безучастными взглядами. Натуральный зиндан — земляной пол, грязь, вонь, гнилые подпорки потолочных балок, даже свет из узких прорезей под самым потолком тоже грязный и вонючий.

И вши, от которых я так берегся всю дорогу — гнусные твари немедленно поползли ко мне от соседей, лишь стоило присесть.

Мучительное отвращение я преодолел с помощью той же песни. Надо выбираться и надо гасить фашистов. Мало их пало, надо еще. До вечера я приглядывался к окружающим и соображал, что предпринять. Выдать себя за связного, как на Дрине? Нет, мне пришла в голову идея получше — четники еще в катуне вытряхнули мой рюкзак и поделили между собой три соверена, но главному по тюрьме об этом не сказали. Только передали мои вещи, он скользнул по ним тусклыми глазами и все. При случае можно будет накапать начальству на мародеров и прикинутся сотрудником английской миссии.

Да, вот достойные плоды бестолковости — шел по зеленым долинам и крутым взгорьям, наслаждался пьянящим осенним воздухом, любовался слегка желтеющими листочками и променял все это великолепие на каменный мешок, зловоние нечистот и смрад давно немытых тел.

А кстати, как давно? Я посмотрел вокруг — никто готовности общаться не выразил, только старик с кривой челюстью бубунил под нос, не дожидаясь собеседника. Наверное, всем уже надоел.

Вот с него я и начал.

— Давно здесь, стари?

Он раскрыл рот и я невольно отстранился — у него справа вообще не было зубов, вот отчего лицо перекошено.

— Что, младич, не нравится? Терпи, — назидательно проскрипел дед.

Чуть было не послал его, но сдержался. Сам дурак, сам вляпался, так нечего теперь норов показывать.

— Да кому такое понравится. За что зубы выбили?

— Сами выпали, давно. Ты, младич, сюда за что?

— По горам гулял.

— С винтовкой? — неожиданно спросил сидевший рядом парень с кровоподтеками на лице.

И рядом второй такой же, молодые, одежда полугородская-полудеревенская, похожи на партизан. Только сильно избитые.

— С винтовкой. Времена такие, что лучше иметь винтовку, чем не иметь.

— И что, один гулял?

— Один, — сказал я чистую правду.

— Правильно, младич! — шамкнул дед. — Всякая власть человека в бараний рог скрутить хочет! Вот я никогда власть не уважал, налоги не платил, жил вольной птицей…

— То-то тебя каждый год в тюрьму сажали, — поддел его парень.

— Сажали, — согласился старик. — месяц подержат, отберут что нажил «в счет налога» и выпустят. А я снова в горы гайдучить.

— Ну и много ты нажил?

— Пока не очень, все на ракию, курево да гунь с золотой тесьмой стратил. Ну да ничего, еще разбогатею, осяду и стану уважаемым человеком. Может, судьей, может и главой општины.

— Да кто ж тебя такого возьмет? — нелепая мечта старика развеселила меня.

— Вот прогоним немца и усташа, вернем короля, так он меня и поставит! Деньги будут, винтовка будет, начальником буду! Пролетку заведу, жеребцов буланых, уж больно мне эта масть нравится!

Речь деда все ускорялась, а изо рта полетели брызги слюны. Полупартизаны сразу как-то заскучали и отодвинулись, а рассказчик все больше возбуждался:

— Пролетку лаком покрою и тонкие золотые полосочки наведу, чтоб в узор свивались, я такую в Сараево видел, когда молодым был. Шины обязательно резиновые, фонари золоченые по бокам, кучер, сиденье красной кожи, на пружинах и конском волосе. Полость, как же без полости, а то ноги мерзнуть будут.

Пораженный такой детализацией, я заслушался.

— И чтобы кучер старательный, — бормотал и бормотал дед все менее разборчиво, — чтоб лошади чищены, копыта смазаны, гривы расчесаны. Сбруя новая, недоуздок с кисточками расшитый. Кисточки желтые, к золотым полоскам. Кнут… кнут человеку нужен, а конь хороший и без кнута хорош, если умеешь с ним управляться…

Взгляд его все больше затуманивался и вскоре он бубнил под нос, не обращая внимания, что лишился последнего слушателя.

— Ну как? — с трудом изобразил усмешку избитый.

Я только пожал плечами.

— Он тут дольше всех нас, свихнулся. Гайдуком себя считает, да про коней рассказывает. А сам обычный пастух.

— А ты кто?

— Не твоего ума дело.

— Ну ладно, а что дальше-то будет?

— Итальянцы расстреляют, — равнодушно ответил парень.

— Откуда итальянцы, если это четники?

— Оттуда. Ты что такой дикий, ничего не знаешь?

— Ну так я по горам один гулял.

Расклад оказался прост: четники вовсю искали сотрудничества с немцами, а договариваться получалось с итальянцами. Например, «потомки римлян» объявляли награду за голову того или иного человека, но сами предпочитали не лазать по горам, а сидеть в более комфортных условиях. Четники ловили указанных и помещали в такие вот тюрьмы, после чего сообщали вниз, в города. Итальянцы направляли роту-другую в «карательную экспедицию», изображали атаку тюрьмы, а четники изображали оборону — делали два-три выстрела. Типа они не при чем и вовсе не собирались отдавать арестованных оккупантам, просто так неудачно вышло. Ну а макаронники уже без сантиментов расстреливали захваченных.

Нас прервал лязг замка и скрип двери — на прогулку!

Господи, как хорошо, что есть чистый воздух!

Вместо кривых стен я видел густой лес на горах и клочковатые облака на небе. После густых испарений в подвале, казалось, я чуял прелую листву, мокрый лес, даже запах первого ледка на лужах… Я дышал полной грудью, про запас, и понемногу переключался с лирики на более приземленные вещи — один часовой с винтовкой за спиной у ворот, второй ходит по галерее-трему, тоже с винтовкой.

Медленно переставляя ноги, обошел двор по кругу, искоса разглядывая стену. Нет, нигде не перескочишь, проволока натянута густо. Можно внезапно вырубить того, кто на воротах, но пока нашарю ключи и отопру, спохватится тот, что наверху. Дождаться, когда четник у ворот отвернется и забежать на трем — лестница скрипучая, услышит… Обошел еще раз, промерял двор шагами.

— За водой! — на галерее появился начальник, единственный из четников с кокардой и одетый в подобие формы.

Трое доходяг тут же выстроились у дверцы внизу, им выдали кувшины, ворота открылись и в распахнутых створках я увидел и переулочек, и угол следующего дома…

А это шанс. Но не сейчас — часовой на треме перехватил винтовку на руку, да и начальник буравит нас тяжелым взглядом. Минут через десять, когда трое с кувшинами вернулись, я понял, почему их отпускали без конвоя — колодец практически за стеной, с трема видно и подстрелить можно, да и арестанты ослабевшие, ели ноги волочат.

И я скоро буду таким же — на ужин выдали несколько ложек каши и ту самую воду. Если и завтрак такой же, то бежать надо прямо завтра, иначе я никогда не увижу ребят. И Альбину.

Мой печальный взгляд заметил старик, полез куда-то за пазуху и вынул несколько засохших корок:

— Эй, младич, не тоскуй, на, возьми! У голодного забот вдвое, а сытому жить веселей!

Я принял сухари, подивившись тому, откуда они взялись, неужели тут принимают передачи? Да черт с ними, главное, у меня есть с чем податься в бега.

Насекомые дорвались до нового тела и кусали немилосердно, засыпал я долго, все чесалось, но все-таки заснул. Завтрак оказался ничуть не лучше ужина и теперь оставалось ждать прогулки и похода за водой.

Все повторилось, как вчера — двое с итальянскими «каркано», кувшины, скрип ворот, подозрительный прищур старшего. Только я воспользовался тем, что часовые неотрывно глядят вслед водоношам и метнул мелкий камешек в затылок одного из товарищей по несчастью.

Он обернулся и кинулся на ближайшего к нему сидельца, вскипела ссора, мгновенно переросшая в драку. Старший и часовой с трема кинулись вниз, разнимать, к ним было дернулся стоявший у ворот, но тут же отвернулся следить за ушедшими к колодцу.

Внимательный, сука.

А самый внимательный суслик, как известно, получает бампером по затылку. Рванул я с места, разогнался, подпрыгнул и со всей дури пнул часового двумя ногами. Он улетел вперед, с лязгом выронив винтовку и пропахав мордой каменистую дорогу только для того, чтобы следующим прыжком я приземлился ему на спину всем весом. Под ногами подозрительно хрустнуло, но за спиной уже заорал старший. Чертыхнувшись, что не успеваю подхватить винтовку, я помчался за угол.

Сзади бахнуло, раздался крик — надеюсь, арестанты не упустили момент напасть на охрану. Еще несколько широких шагов и я запрыгнул на сваленные у каменной изгороди бревна, оттолкнулся и рыбкой перелетел забор, успев почувствовать, как от толчка рассыпалась опора.

Теперь давай бог ноги!

Над головой засвистели пули, но я уже добежал до гребня пологого склона, перевалил его и помчался вниз, к речке или ручью. Сзади орали четники, впереди меня ждал обрывистый берег, поросший колючей акацией и я лосем проломился насквозь, едва не свернув себу ногу, приземлившись на камни.

Огляделся — отличный обрыв, с растущим вязом, промоина под корнями… Они ждут, что я побегу дальше, через ручей, значит, надо их удивить. Перескочил ручей, натоптал на том берегу и по камням метнулся обратно.

Прихватил ту самую каменюку, на которую пришла нога и полез в промоину.

Перед глазами плыло от напряжения. Сердце бухало так, что его вполне могли услышать наверху.

— Здесь спустился! — раздалось прямо над головой. — Ветки сломаны!

— Вон следы на том берегу!

— Давай за ним!

Спокойствие, только спокойствие. Я забился как можно глубже и заставлял себя не смотреть на преследователей, чтобы они не почуяли взгляда и не обернулись. Черная пелена перед глазами понемногу спадала, дыхание становилось ровнее.

— Куда он побежал?

— Вон, похоже, туда!

— А не сюда?

— Здесь след теряется!

— Смотри лучше!

— Он без оружия, — решил старший, — разделимся на двойки, прочешем лес!

Не знаю, сколько я крался вслед левой двойке, слушая, как перекрикиваются четники и как их пыл постепенно угасает. Наконец, старший издалека проорал приказ возвращаться.

— Все, пошли обратно, сбежал кучкин сын, — раздалось справа.

— Иди, я поссу и догоню, — ответили слева.

Ох, как старательно я подбирался, мной могли бы гордиться и Чингачгук, и Винниту и вообще все индейцы, партизаны и ниндзи мира. До самого последнего момента, когда хрустнул сволочной сучок.

Четник, продолжая орошать дерево, обернулся, но вместо напарника увидел меня, в его глазах плеснул ужас и он начал открывать рот, чтобы заорать, но не успел — я врезал каменюкой прямо по маковке. Судя по звуку, проломил череп, бородатый только булькнул и рухнул на землю, так и не застегнув штанов.

Я подобрал винтовку, проверил патрон в патроннике и скользнул за дерево, обходя второго. Он медленно шел между буков, но наконец остановился и крикнул:

— Эй, ты где? Скоро там? Я жду! Эй!

— Скоро, — я ткнул стволом в основание черепа. — Замри.

Четник застыл.

— Пискнешь — убью. Медленно, садись на колени, винтовку клади на землю, вот так. Руки за голову.

Я откинул ногой его карабин и врезал прикладом по башке с такой силой, что ложа треснула. Быстро обобрал тело, метнулся к первому — тоже не дышит, выпотрошил и его карманы. Ну что, живем — есть оружие, есть патроны, есть две гранаты, есть сухари, бойтесь меня! Мало их пало, надо еще!

Сколько я шел вслед за бригадами, не знаю. Чем дальше, тем труднее — и с едой беда, я же не Марко, чтобы ловко тырить куриц. И медленней, перед каждой ночевкой уйма времени уходила, чтобы расставить сторожки вроде вьетнамских ловушек — вбить острые колышки, натянуть незаметную ветку поперек тропы, собрать горку камней, чтобы она с грохотом рассыпалась при попытке наступить на нее. Уж больно не хотелось снова вляпаться, каждый раз, как вспоминал — душили злость и обида на собственную бестолковость.

Раз в два дня выходил к людям, долго высматривал одиноких пастухов или дровосеков, и чтобы без оружия. Первый, серб, все посматривал то на мою винтовку, то на лежащий в отдалении топор и отвечал, как на допросе — нет, не был, не знаю, не помню.

Выбесил он меня, хотел я по-хорошему договориться, но пришлось просто забрать небогатую еду, кусок сыра и хлеб. Оставил ему денег и только потом понял, что этим расписался в принадлежности к партизанам — что четники, что домобраны в такой ситуации просто отобрали бы. И что с сербами надо поосторожнее — стоило мне отойти, как он подхватил топор и припустил вниз, несмотря на то, что жалился, что ему позарез надо срочно закончить вырубку. Побежал, небось, итальянцам стучать, чтобы получить соли или риса.

Дальше я выбирал только мусульман, по фескам. Кричал «Добрый день!» издалека, чтобы не пугать, а потом научился и правильному приветствию.

— Аллах е са нама, младичу, — степенно поздоровался пожилой усач.

— Аллах акбар, — на автомате ответил я и, как оказалось, верно.

Вот так вот, с бошняками я воевал в девяностых, а тут они к партизанам относились либо равнодушно, либо сочувственно — только партизаны не считали их людьми второго сорта. Так что со сведениями у меня наладилось, появилась и кое-какая еда, а вот организм уставал все больше. И чертовы вши никак не выводились. Несколько раз я находил муравейники возле бочажков, прятал свою снарягу, кидал одежду муравьям, чтоб выели вшей, а сам пытался отмыться импровизированной мочалкой из травы и листьев.

Шел-то я правильно — мне рассказывали про бои в Фойнице, Прозоре и Горни-Вакуфе, про то, что неисчислимые колонны партизан ушли на запад, в сторону Купреса и Ливно. Но вот получалось очень небыстро, и расстояние между мной и нашими никак не сокращалось. «Три дня назад стояли тут». «Пять дней назад». «Неделю как ушли».

Плато Чвресницы я обошел, на высоте и так холодновато, а лето уже кончилось. Я пытался купить одеяло у бошняков, но пока не преуспел и ночами мерз. Холод можно пережить при хорошей кормежке или у костерка, но разводить огонь — выдать себя, да и с едой у меня плоховато.

Один раз только наелся от пуза — нашел дерево, усыпанное зрелыми грецкими орехами. Будь здесь рядом люди — хрен бы мне орехов досталось, обтрясли бы начисто. Наколотил с собой в запас и грустно подумал, в какую глухомань я забрался — натуральная Вукоебина, где медведь почту носит. Но сильно легче не стало, с каждым вечером у меня оставалось все меньше и меньше сил, чтобы устроить ночлег.

В то село я решил пролезть, чтобы украсть, отнять, купить или выпросить жизненно необходимое одеяло и уже совсем подобрался к выбранному дому, как меня засекли.

Грохнул первый выстрел, я зайцем метнулся через поле, стараясь добежать до леса, а вслед неожиданно застрочил автомат. И плотность огня великовата для четников или даже какой-нибудь местной «антикоммунистической милиции».

У первого дерева остановился перевести дух и оглянулся — по полю растянулись цепью альпини! Человек десять, патруль!

Глупо попался, что поделать, придется умирать, но дешево я им не дамся. Поднялся еще вверх, стараясь дышать ровнее, перескочил прогалину, выбрал камень, залег. Ну, бей врага, как учил Небош — зафиксировал ремнем винтовку, поймал в прицел фигурку, плавно потянул за спуск…

Есть! Горнострелок завалился ничком, уткнув ствол в землю. Надо еще!

Поймал второго… но альпини шустро залегли и палили вверх, не нащупав пока моей позиции. Высмотрел самого торчащего, выцелил… Есть! Надо еще!

Пока они там орали, подхватился и, петляя как учили еще в армии, побежал дальше. Отстали они только после четвертого попадания — насмерть или нет, не знаю, наверное, решили, что и так слишком. А Небош небось ни одного бы не упустил.

Стоило подумать про товарища, как опять накатила тоска. А после холодной ночевки я вообще еле разогнулся — болела голова, меня тряс озноб и по животу пошла красноватая сыпь. Наверное, простудился и натер, да еще вчера, когда скакал по камням наподобие горного козла, потянул спину — ее ломало прямо конкретно.

Как я шел в тот день, не скажу, держался только на уверенности, что должен дойти и посмотреть, чем все кончится. Ну и без конца долбил «Много их пало, надо еще». Мозг понемногу туманился, я все хуже соображал и, наконец, понял, что или я выйду к жилью, или сдохну в лесу, где меня по косточкам растащит зверье и птицы.

На окраине села споткнулся, упал и не смог встать. Все плыло, сквозь туман я увидел набегавших людей, услышал взволнованное «У него жар!», угасающим сознанием различил на шапках красные петокраки и отключился.

По щекам меня хлопал Лука.

— Осторожнее, — сказал ему незнакомый голос, — он тифозный.

— Ничего, укол ему уже сделали, все будет хорошо.

Дальше я помнил отрывками — меня тащили на носилках, грузили в кузов, рядом все время находился Лука и не переставая рассказывал про то, как давили немцы, как Верховный штаб принял решение прорываться в Босанскую Краину. Мы ехали, я терял сознание и приходил в себя, а комиссар все рассказывал, рассказывал… Как взяли Купрес… Двадцать восемь бригад… Ливно… взят Бихач… Первая пролетарская дивизия…

А потом носилки спустили на землю, я разлепил глаза и увидел, как ко мне по ступенькам беленького домика бегут Живка и Альбина. Хотел было шевельнуть рукой, но не смог, только улыбнулся и еле-еле выговорил:

— Привет, красавица.

Конец второй книги

Историческая справка №4

Ввиду наличия «политического континуума» от четников Михайловича к четникам Печанаца и далее, к правительству Недича и «зборовцам» Лётича, контакты между ними были неизбежны.

Но происходили и контакты четников с оккупационными властями. Например, хорошо документированы переговоры в ноябре 1941 года Михайловича с представителем Абвера. Разумеется, стороны не полность раскрывали карты, но во всяком случае известно, что Михайлович просил помощи в борьбе с партизанами, а в обмен предлагал прекратить диверсии в городах и на магистралях. Соглашение не состоялось в первую очередь из-за требований немцев о полной капитуляции движения и недоверия к четникам, а после переговоров немцы даже попытались арестовать Михайловича.

Тем не менее, Дража скрывал факт переговоров от правительства в изгнании, хотя являлся его министром обороны, а также от полковника Билла Хадсона, главы британской миссии при четниках. Более того, Михайлович требовал от немцев секретности соглашения, чтобы факт его заключения не стал достоянием общественности.

Контакты немцев с четниками, в том числе через Милана Ачимовича, министра внутренних дел в белградском правительстве генерала Недича, продолжались и далее. В основном по инициативе «руководства на местах», поскольку верховное командование на такие попытки реагировало негативно.

Милан Ачимович родился в 1898 году, профессиональный криминолог и карьерный полицейский. В тридцатых годах завербован спецслужбами Германии. В 1937 встречался с Гиммлером и Гейдрихом по вопросам полицейского сотрудничества. Уже 1 мая 1941 года по рекомендации Гейдриха поставлен во главе «Гражданского комиссариата», но вскоре уступил власть «Правительству национального спасения» генерала Недича, в котором занял пост министра внутренних дел.

Сотрудничал с четниками, даже после отставки был каналом связи между Михайловичем, Недичем и немецкой администрацией. В декабре 1941 года предупредил Дражу о готовящейся против него операции.

Погиб в 1945 году при отступлении с четниками к Зеленгоре в боях с партизанами.

В оккупированной Сербии севернее Дуная был образован автономный регион Банат, в котором сочетались прямой военный контроль Вермахта и самоуправление проживавших там в больших количествах фольксдойчей. Как и немецкие меньшинства в других странах, дунайские швабы симпатизировали идеям нацизма, а в силу того, что белградское правительство не имело права призывать их на военную службу, некоторые добровольно вступали в Ваффен-СС.

Из живших в Венгрии сформировали дивизию «Мария Терезия», из живших в Сербии — «Принц Ойген». Последнюю создавали как горнопехотную для борьбы с повстанческим и партизанским движением на оккупированной части Югославии. Первый батальон дивизии, носивший имя принца Евгения Савойского, создали еще зимой 1941−42 года и задействовали в боях против партизан в Боснии.

В дальнейшем, ввиду нехватки добровольцев, дивизию комплектовали путем призыва фольксдойче, хотя дивизия сохранила официальное название «7-я добровольческая горнопехотная». Командный состав комплектовался офицерами-немцами, ранее служившими в Австро-Венгрии или в армиях балканских стран. Так, командиром дивизии стал бригадефюрер СС Артур Флепс, ранее подполковник армии Австро-Венгрии и генерал-лейтенант армии Румынии.

Дивизия имела два горнопехотных полка, роту французских танков и положенные части обеспечения и обслуживания.

Сразу после формирования дивизию перебросили на Западную Мораву, по линии городов Ужице, Пожега, Чачак, Слатина, Кралево, Косовска-Митровица и Нови-Пазар для участия в операции «Копаоник», направленной против Расинского корпуса четников.

Для наблюдения за боевым крещением дивизии прибыл рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, находившийся в Кралево и Чачаке с 15 по 18 октября 1942 года.

Сербский Афон — десять (из существовавших двенадцати) православных монастырей, построенных в XIV-XIX вв, расположеных в Овчарско-Кабларской долине Западной Моравы.

Долина находится между городами Чачак и Ужице, образована старыми пологими горами, густо поросшими лесом (находящийся чуть северней регион так и называется Шумадия — «Лесной»).

Со времен прихода турок монастыри играли важную роль хранителей православия и сербской культуры, в годы Второй мировой войны монахи и настоятели активно поддерживали четников.

После операции «Трио», предпринятой силами Италии, Хорватии и Германии, партизанские силы в Восточной Боснии, Герцеговине, Санджаке и Черногории понесли поражение, усугубленное собственной недальновидной политикой по отношению к мирному населению.

Верховный штаб и находившиеся под его командованием четыре пролетарские бригады (крупнейшая на тот момент группировка сил НОАЮ) встали перед выбором района дальнейших действий. Вариант Черногории был отвергнут, так как партизанское движение там находилось в глубоком кризисе как результат действий оккупантов, четников и последствий «левого уклона», оттолкнувшего массы крестьян от партизан. В то же время в Западной Боснии итальянцы вывели свои войска на юг, оставив регион под контролем НГХ. Таким образом Босанская Краина с преобладанием сербского населения, сильными партизанскими отрядами и заметно большей слабостью домобранских сил по сравнению с итальянскими, представлялась наиболее выигрышным вариантом.

В июле, августе и сентябре 1942 года пролетарские бригады двумя колоннами совершили 250-километровый марш, сопряженный с непрерывными боями. Из района Фочи ядро НОАЮ переместилось в Ливны, Мрконич-Град, Бихач, Яйце, освободив большую связную территорию между Адриатикой, Неретвой и Врбасом.

По дороге партизаны разгромили железную дорогу Мостар-Сараево, уничтожив инфраструктуру и более 50 паровозов, чем на полгода прекратили вывоз стратегически важных для Германии бокситов. Был пленен гарнизон Ливно, разгромлены усташские и домобранские части, однако попытки взятия Купреса и Горни-Вакуфа закончились неудачно. После перехода в новый регион там было сформировано двадцать две новые партизанские бригады.

Основные отличия в мире «Юнака»:

— в силу большей активности и возможностей у партизан, Михайлович и четники вынуждены использовать все пути для сохранения движения, в том числе активизировать переговоры с немцами;

— Ачимович фактически курирует контакты Белграда с четниками;

— из-за возросших возможностей партизан немцы формируют дивизию «Принц Ойген» быстрее и операцию по очистке Поморавле начинают раньше на два-три месяца;

— кризис партизанского движения значительно слабее;

— больше давление немцев в Сербии исключает возможность перехода партизан в Черногорию;

— в Босанскую Краину уходят не четыре, а семь бригад;

— имея за спиной опыт взятия Плевли, партизаны успешно штурмуют Купрес и Горни-Вакуф;

— в новых районах формируется двадцать восемь бригад НОАЮ;

— английские миссии видят ослабление и непоследовательность Михайловича и все возрастающие успехи партизан, начинается процесс «переключения» помощи;

— третье наступление союзников в Северной Африке началось в августе 1942, на два месяца раньше;

— должность рейхсфюрера занял Курт Далюге;

— снятых с Восточного фронта трех немецких дивизий (помимо застрявшей в Югославиии 342-й) не хватает при осуществлении операции «Блау» и под Ржевом.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

По шумама и горама (1942)

Content

По шумама и горама (1942)

Глава 1 Я знал, я знал!

Глава 2 Ледяной поход

Глава 3 Остаться должен только один

Историческая справка №1

Глава 4 На рывок

Глава 5 Смерть фашизму, свободу народу!

Глава 6 Секс, бомбы

Глава 7 Своих не бросаем

Глава 8 Пейзаж после битвы

Историческая справка №2

Глава 9 Спускаясь к великой реке

Глава 10 На Дрине, на Дрине, на том бережочке

Глава 11 Жепа в жупе

Глава 12 Гори все синим пламенем

Глава 13 Ударил фонтан огня

Историческая справка №3

Глава 14 Обратным ходом

Глава 15 Женщины усложняют

Глава 16 Цель всей жизни

Глава 17 По шумама и горама

Глава 18 Одиночное плавание

Историческая справка №4

Nota bene