Белла чао (1943)

Глава 1

Тифозный барак

Доносившиеся из-за двери характерные интонации за последнюю неделю мы выучили наизусть: доктор Исидор Папо недоволен вторжением в его зону ответственности и не желает пускать посетителя к выздоравливающим после тифа.

Население палаты состояло из пяти партизан в командирских и комиссарских чинах ротного и взводного уровня, меня и нашего старейшины как по возрасту (тридцать шесть лет), так и по званию — команданта батальона Симо Шолая.

Сюда, в центральную партизанскую больницу в Босански-Петроваце, английские поставки медикаментов и оборудования шли в первую очередь, да и с кроватями, бельем, посудой тут очень неплохо. В коридорах витала непременная для приличного медучреждения смесь запахов карболки, хлорки и лекарств — совсем как в лазарете 1-го Русского кадетского корпуса, с которого я начал свою здешнюю эпопею. Койки железные, пружинные, стены крашенные, полы деревянные, отмытые. Даже простыни чистые, сказка, а не жизнь.

Только голодно, холодно и четыре раза в день колют подкожно гепарин, отчего все пузо покрыто кровоподтеками, будто в гестапо били. Но — таковы ныне методы, а применяли их сурово и неотступно. А еще надзиравший за лечением и посещавший ежедневно доктор Папо выговаривал нам за то, что нахватали вшей и не следили за чистотой. Особенно Исидор пенял Шолае, человеку исключительной личной храбрости и фантастического пренебрежения собственным здоровьем.

И без того узколицый, да еще исхудавший Симо годился на фотографию в любую статью о последствиях тифа. Он ухитрился подцепить его после успешного штурма Купреса, когда разбирался с завшивленными пленными, до того просидевшими в осаде три недели. Остальные тоже не на курортах прохлаждались, я… со мной и так все ясно — заразился в четницкой тюрьме, откуда успел вовремя сдернуть и добраться до наших прежде, чем меня накрыла болезнь, хотя уже мало что соображал.

Лука тогда довез меня до госпиталя, сдал Папо и сообщил Альбине с Живкой. Девойки явились к Исидору и потребовали, чтобы их приставили ко мне больничарками. Неделю или две сознание возвращалось урывками — то тихонько плачущая надо мной медсестра с неразличимым во тьме лицом, то страшно довольный Лука, то добравшиеся до освобожденной территории ребята. Глиша вообще молодец, успел с Милицей доехать из Будапешта до Грачаца, где их нагнали новости о прорыве наших под Сараево. Так он вычислил, куда идут пролетарские бригады, привез Милу в Петровац и спокойно дождался прихода партизан.

Потом, когда я малость в себя пришел, Папо разрешил читать газеты и слушать радио — уж не знаю, кто нам в палату приемник поставил, но без Иво и Леки, моих доброхотов-начальников, тут не обошлось. Сима и товарищи командиры все больше «Борбу» читали да «Вестник Верховного штаба», а я слушал разные станции — Москву, Берлин, Лондон, Белград и переводил новости обитателям палаты. Не для того, чтобы пропагандистские статьи опровергать, а чтобы видели ситуацию с разных точек зрения.

Вещали каждый о своем — немцы упивались успехами на востоке, где сумели взять Ростов и выйти к Волге северней Сталинграда, но помалкивали об отступлении в Северной Африке. Англичане, наоборот, восхваляли Монтгомери, сумевшего загнуть салазки Роммелю и взять множество итальянских пленных. И в свою очередь почти ничего не говорили о рейде на Дьепп или потерях атлантических конвоев.

Рейх аннексировал Люксембург, где немедленно началась всеобщая забастовка, подавленная после арестов нескольких тысяч и расстрелов двух десятков человек, американцы дрались на Гуадалканале и высадились в Марокко и Алжире.

— А чем это нам поможет? — скептически спросил Симо как только я закончил пересказ.

— Немцы в Африке попали между двух огней, скоро их оттуда выпнут.

— Нам-то с этого что? — поддержал Шолаю полупрозрачный от болезни комиссар.

— Из Африки на Сицилию, с Сицилии в Калабрию и дальше. Ставлю свои ботинки против патрона, что года не пройдет, как сюда будут летать самолеты союзников из Италии.

— Было бы неплохо, — согласился Симо. — Но если русские не выстоят…

— Выстоят. И не просто выстоят, но и вздуют немцев по первое число, — уж что-что, но общую канву и примерные даты Сталинградской битвы я знал.

Хотя не без моих трудов эти даты несколько сдвинулись — в Югославии ошивались три дополнительных немецких дивизии. Сняли их, как ни упиралось Oberkommando der Wehrmacht, с восточного фронта. Личный приказ фюрера, ничего не попишешь, месть за Гиммлера, убитого в Чачаке снайперским выстрелом Небоша.

А еще на моем счету диверсии в Белграде и Гойло, сильно подпортившие логистику танковой армии «Африка», а еще раньше взятие Плевли. Вернее, не само взятие, а некоторые методики, принятые на вооружение партизанами. Симо штурмовал Купрес по моим заветам — созданная им усиленная рота пробила цепь усташских бункеров и обрушила оборону города. И в Ливно, и здесь, и в Дони-Вакуфе тоже действовали штурмовые роты.

Вскоре после газет и радио Папо разрешил визиты. Ко мне тут же тоненьким ручейком потянулись ребята — во-первых, злой доктор Ойподох в лице Исидора не допускал более одного человека в сутки, а во-вторых, наши сами заняты так, что не вздохнуть.

Лука натащил кучу книжек с картинками, ее немедленно расхватали соседи — от идеологически выдержанного «Катехизиса коммуниста», сплошь в серпах-молотах и со схемами классового деления и происхождения прибавочной стоимости, до откровенно хулиганского наставления по борьбе с танками. Танки там были представлены в виде женщин, а всякого рода гранаты и противотанковые ружья — в виде мужских половых органов. Я Луку спрашивал, кто до такого додумался, он только краснел, но брошюрка расходилась среди бойцов на ура. Вот он и занимался изданием все возрастающего числа книжиц.

Новые бригады создавали чуть ли не ежедневно и Бранко с Глишей метались между ними, налаживая военное обучение и внедряя для этого написанное с подачи Арсо Йовановича «Упутство за основну войну обуку». Сам Арсо, помимо обязанностей начальника штаба НОАЮ, волок громадный воз создания офицерской школы. НОАЮ — просто более привычное и удобное мне название, официально все носило громоздкое наименование «Народноослободилачка партизанска и добровольачка војска Југославије».

Небош с Марко готовили снайперов и замутили очень важное дело, которое у меня, бывшего функционера Федерации практической стрельбы, начисто вылетело из головы — приведение винтовок к нормальному бою. У наших-то спортсменов с оружием все по определению тип-топ было, вот и не вспомнил. А тут тысячи винтовок самого разноообразного генезиса, анамнеза и эпикриза. То есть, кто-то где-то когда-то от случая к случаю этим занимался, но бессистемно, а эти двое запустили целую программу, причем приказом Верховного штаба. У некоторых бойцов после пристрелки меткость возрастала вдвое, но если в среднем поднимется хотя бы на пять процентов — это просто великолепно.

Помогали им в этом бывшие советские военнопленные, освобожденные из хорватских лагерей во время похода партизанских бригад. Или бежавшие и пробившиеся сюда, в Босанску Краину. Пока их немного, но есть и офицеры, и ценные специалисты и всех их гребет Арсо и приставляет к делу, учить.

Бухтение в коридоре закончилось, Папо чуть приоткрыл дверь:

— После осмотра!

Доктор оставил визитера дожидаться в коридоре и вошел в палату. Он стремительно перемещался между кроватями, останавливаясь у каждой, выдергивая медкарты из висевших на спинках коек планшетов, просматривая записи и успевая задать вопросы пациентам. А вот Симо он устроил настоящий втык, обнаружив на тумбочке выданные утром и до сих пор не съеденные командантом витамины.

— Это безобразие! — кипятился похожий на молодого Эркюля Пуаро доктор. — Это дефицитные английские медикаменты, мы можем их применять только с разрешения Верховного штаба! А вы! А вы безответственно относитесь к собственному здоровью!

Шолая лежал, вытянувшись по стойке смирно.

— На вас тратят инсулиновые иглы! Кислородные подушки! Гепарин! Предупреждаю, что если вы и впредь будете пропускать прием лекарств, я, как начальник санитета армии, буду жаловаться на ваше поведение самому Верховному команданту! Немедленно примите витамины!

Красный, как обложка «Краткого курса», Шолая сгреб несколько драже и запихнул их в рот одним махом, лишь бы товарищу Тито не доложили о его неподобающем поведении.

— Вот так лучше, — сурово резюмировал Папо. — И не думайте, что если у меня на руках Съезд партизанских врачей, я не проверю, как вы все выполняете предписания!

Он вышел и бросил человеку в коридоре:

— Не более получаса!

Зная его хозяйственную натуру, могу прозакладывать голову, что за согласие допустить к нам неурочного посетителя, он выбил нечто полезное для больницы. Тем более из такого — товарища Иво Лолу Рибара, члена Верховного штаба и главного комсомольца Югославии.

При виде Рибара Симо разом, чуть не подавившись, проглотил все, что он держал во рту и откинулся на подушки.

— Привет, я тут вам яблок и персиков принес, — Иво выложил на тумбочку кулек.

А я чуть не заржал, вспомнив обязательные сеточки с апельсинами «от месткома, от парткома и от себя лично», которые принято таскать в больницы заболевшим сотрудникам.

— Привет-привет, — я пожал протянутую руку. — Зачем вдруг я понадобился?

— Ну почему сразу «понадобился»? Просто зашел навестить больного соратника.

Тут уж засмеялись все в палате.

— Ага, так просто, что полчаса с этим мародером договаривался. Кстати, что он с тебя за разрешение содрал?

Иво сделал вид, что не расслышал, посерьезнел, оглядел палату и тихим голосом спросил:

— Ходить можешь?

— Да уж несколько дней как.

— Тогда пошли.

В коридоре, где у окна Иво оставил исписанные в ожидании отмашки от Папо листочки, на мою голову вывалили идею очередного супер-форума. Так-то Верховный штаб и оба ЦК, партийный и комсомольский, дорвавшись до контроля над обширной и компактной свободной территорией, в том числе над несколькими крупными по местным меркам городами, гнали съезды один за другим. Молодежный, женский, упомянутый врачебный, офицерский, по обмену опытом и так далее. И вот, пользуясь оперативным затишьем, решились на самый главный — учредительное собрание нового верховного органа власти, Антифашистского вече народного освобождения. В принципе, пока вполне хватало возможностей Верховного штаба и ЦК КПЮ, но это структуры военные и узкопартийные, а движению требовалось продемонстрировать, что оно представляет широкие массы, а не только коммунистов.

— Мы приглашаем все, кто с нами сотрудничает, — рассказывал Иво, сидя на подоконнике. — Священников, профессуру, мусульман и так далее.

— А я-то каким боком?

— Понимаешь, Владо, — Иво несколько замялся, — ты Сабуров.

— А ты Рыбар, и что? — не понял, они что, по алфавиту собрались делегатов назначать?

— Ты не коммунист и не югослав, ты русский, да еще из кадетов.

— А-а-а, подхожу по анкетным данным, — до меня, наконец, дошло. — Только я не политик, я боевик.

— Папо говорит, что тебе еще месяц надо лечиться, никаких боев. А на заседания он тебя отпустит.

— Слушай, но вы же создаете народно-освободительные комитеты, не логичнее провести их съезд?

Иво поморщился:

— Почти невозможно собрать.

Я поскреб недавно обритую наголо и еще не обросшую голову — это получается, что комми соберут всякой твари по паре и объявят это народным представительством? И чуть не фыркнул прямо в лицо Иво, но вовремя заткнулся — сам-то ничуть не лучше! Мы же федерацию создавали точно таким же методом! Была инициативная группа, были энтузиасты на местах, причем в очень разных формах — где клубы, где тиры, где вообще интернет-тусовки и ты ды. И вот они проводили «заседания» и объявляли себя «региональными отделениями федерации», а мы с пачкой протоколов этих заседаний пошли в Минюст регистрировать «общероссийскую физкультурно-спортивную общественную организацию». А уж потом на этот каркас наросли и нормальные отделения, и тренерский совет, и дисциплинарная комиссия и вообще все, что положено иметь приличной федерации.

— Ладно, изображу вам русского беспартийного.

— И еще молодежный съезд.

Вот так всегда с товарищами начальниками, дашь палец — норовят всю руку отхватить. Но Иво ковал железо, не отходя от кассы и я стал делегатом первого съезда Объединенного союза антифашистской молодежи. Вот уж куда кадет Сабуров подходил идеально — восемнадцать лет и такой антифашист, что немцам второй год тошно.

— Ты хочешь слишком много и сразу, раскажи-ка, что по нашему разговору про итальянцев?

Перед самой отправкой в Белград я капнул на мозги Иво, что нас ожидает высадка союзников в Италии, переворот в Риме и подписание перемирия. И на некоторое время три итальянские армии в Югославии, Албании и Греции утратят понимание происходящего и связь с высшим командованием. В реале балканские партизаны успели разоружить парочку дивизий, но здесь есть шанс подготовиться заранее и выжать из ситуации побольше.

— Не имею права рассказывать, — замкнулся Иво. — Хочешь, иди к Тито, он как раз вчера в Петровац приехал, спроси у него.

— Не надо подробностей, просто скажи, работа ведется? Коминтерновские связи подняты? Я очень не хочу, чтобы несколько десятков тысяч винтовок, автоматов и пулеметов прошли мимо наших рук.

— Да ведется, ведется, не волнуйся.

— Ну и славно, тогда насчет съездов договорились, — мы хлопнули по рукам и разошлись.

Иво вернулся к своим многочисленным делам, а я, морщась от боли и потирая исколотое пузо — в палату, где меня встретили уважительные взгляды соседей. Не каждого пациента приходит навестить член Верховного штаба!

Но настоящий фурор случился вечером, после скудного ужина.

Доктор Папо за дверью разговаривал с женщиной и его интонации совсем не походили на привычные. Скорее, он мягко уговаривал, будучи не в силах решительно отказать и вся палата с интересом прислушивалась — кого же это к нам принесло? А потом доктор лично и с поклоном распахнул дверь и пропустил к нам Милицу.

Сказать, что все ахнули — ничего не сказать, все выпучили глаза и задержали дыхание, пока она, покачивая бедрами, плыла к моей койке, гордо подняв подбородок.

— Здравствуйте!

Я глупо улыбался, а остальные пытались произнести приветствие, но вместо «Добро вече!» получались у них ухающие и ахающие звуки. Да и то — будь я проклят, даже не с подведенными глазами и губами, зато в новенькой английской форме с перетянутой талией, она смотрелась сногсшибательно. Особенно вызывающе топорщились два передних кармана на короткой курточке и задняя часть саржевых брюк. Понятное дело, что Папо не смог отказать — поди, откажи такой!

Она села бочком на кровать и положила руку мне на грудь:

— Как ты себя чувствуешь, Владо?

— Спасибо, Мила, — сподобился выговорить я и обратился к соседям. — Другови, это мой боевой товарищ Мила.

В ходе представления каждый получил благосклонный кивок и только Симо удостоился прямого обращения:

— Я слышала о вас, командант Шолая, это же вы брали Купрес?

Симела кивнул, еще раз покраснел как «Краткий курс» и растекся медузой. Остальные тоже засмущались и немедленно занялись срочными делами, чтобы не смущать уже нас. А я порадовался, что пока еще больной, а то моя радость от встречи слишком бы походила на пистолет под одеялом.

— Господи, — прохладная ладонь прошлась по моей щеке, — что они с тобой сделали…

— С бульончика не зажируешь, — я положил свою руку поверх.

— Я принесу вам еды! — встрепенулась Мила.

— Спасибо, но нам больше ничего нельзя, диета такая.

Она неуверенно улыбнулась и мне показалось, что в уголках глаз блеснули слезинки.

— Противный мальчишка, не даешь о себе позаботится.

— Так, больные, вечерние уколы! — раздался от двери звонкий голос Альбины.

Не скажу, что молния, но разряд между ней и Милой проскочил, в воздухе отчетливо запахло озоном.

— Посетителей просьба покинуть госпиталь, сейчас время процедур! — насупилась Аля.

Мила слегка обнажила зубки (улыбаться — это ведь всегда немного показывать клыки) и, бьюсь об заклад, приготовилась сожрать Алю с потрохами, но тут, позвякивая в эмалированой кастрюльке свежесваренными шприцами, возникла Живка и битва не состоялась.

Величественно и с достоинством Милица попрощалась:

— До свидания, мальчики!

И прошествовала к выходу, откуда, предварительно убедившись, что Альбина не сводит с нее глаз, послала мне воздушный поцелуй. Наверное, поэтому очередные уколы оказались весьма болезненными, и удалилась Аля без обычного разговора со мной. Вот так, испокон веку за дамские ссоры отдувались мужчины.

Что не отменило несколько восторженного состояния в палате после ухода больничарок — похоже, сегодня мои акции взлетели на небывалую высоту. Нет, к Альбине и Живке соседи привыкли, но вот Мила… Товарищи командиры бросали на меня взгляды искоса, и только Симо, подтянувшись к спинке кровати, спросил сквозь прутья:

— Это кто приходил?

— Знакомая по Белграду.

Симо не удовлетворился такой краткой характеристикой, подвинулся ближе и шепнул:

— У тебя с ней было?

— С чего ты взял? — не знаю, насколько убедительно вышло изобразить удивление, но я старался.

— Да ладно, — отмахнулся Симо, — видно же.

— Что видно? — я невольно проверил под одеялом.

— Как она на тебя смотрит, как ты на нее.

Оставалось только пожать плечами. Спас меня комиссар госпиталя с вечерним обходом — политическая работа не замирала ни на минуту.

Впрочем, в нашей палате и так два комиссара и потому лозунговая часть с призывами умереть за свободу была свернута в пользу более информативной. Нам старательно перечислили все двадцать с лишним бригад, сформированных за последние недели. Ну как бригад, еле-еле полков — обычно в такой было от восьмисот до полутора тысяч человек, а в батальонах от силы триста.

И тут Верховный штаб принял решение формировать дивизии. Не, ну а чо — четников сильно меньше, но у них вообще корпуса! На мой взгляд, командование бежало впереди паровоза — дивизиям положена и артиллерия, и танки, и саперы, и хрен знает что еще, а у партизан с этим негусто. Всей брони — «тенковска чета Врховног штаба» в составе полудесятка танкеток и легких танков. Артиллерии — от силы полсотни стволов, хотя в последнее время отщипнули еще малость у итальянцев. Саперы — Владо Рус и его команда, тоже при Верховном штабе.

И куда тут дивизии создавать? Не вышло бы как с авиацией, теми двумя самолетами, которыми мне хвастались перед акцией в Гойло. Слетали раза три за полтора месяца, потом сгорели, из двух пилотов один погиб. Всей инфраструктуры — одна взлетная полоса, так что результат неудивительный.

В этих мыслях я чуть не пропустил финальный призыв положить жизни на алтарь, от которого комиссар госпиталя не удержался. А я не удержался и скривил рожу.

— Что вам не нравится, друже Владо? — строго спросил наш пропагандист.

— Да не надо за свободу умирать! — малость переиначил я генерала Паттона. — Надо сделать так, чтобы умирали фашисты! А самим остаться в живых!

Комиссара малость заклинило и он удалился, пытаясь понять, относится мое высказывание к ревизионизму или к оппортунизму. А у нас разгорелся спор, нужны ли жертвы. Я втолковывал соседям:

— Жертвы неизбежны. Только партизаны побеждают тем, что выживают. Нас зажали в Ужице — мы ушли в Восточную Боснию. Нас зажали в Фоче — мы ушли в Краину. Нас зажмут в Петроваце — мы уйдем в Далмацию и так далее. Поймите, потеря каждого опытного и обученного бойца это не просто потеря одного человека. Это несколько выживших фашистов, их придется добивать неопытным и необученным!

Не знаю, сумел ли я поколебать этот неприятный и довольно частый у коммунистов мотив «и как один умрем», настало время отбоя и пациенты госпиталя, не без воздействия персонала, прекратили дозволенные речи.

Утром мое реноме среди выздоравливающих поднялось еще выше, когда погулять в садик при больнице меня вызвал сам Ранкович. Ну в самом деле, что это за партизан такой, к которому члены Верховного штаба чуть не в очередь стоят и за которого две умопомрачительные женщины готовы поцапаться, как кошки?

Накинул шинельку, вышел. Лека с ходу загрузил меня операцией «Альфа» — партизанская разведка вскрыла намерения итальянцев восстановить контроль над Прозором. Тамошний воевода равногорцев, несколько раз получив по сусалам от партизан и видя свое разбегающееся воинство, кинулся за помощью к макаронникам и те подписались снабжать четников, лишь бы дрались с коммунистами. Вот Ранкович и задумал ликвидировать воеводу, но обломался от одного только вида потенциального командира группы. Ага, мне сейчас самое то по горам мотаться, один только плюс что транспорт не нужен — я очень легкий, могу передвигаться с попутным ветром.

Лека повздыхал и свернул к пустым вопросам о состоянии, разговорам о погоде и прочим банальностями, но у меня был другой интерес:

— Скажи мне, Милица Проданович что тут делает?

— Кто?

Вот не знай я его, может и поверил бы, что он слышит имя в первый раз.

— Глиша ее привез, мой контакт в Белграде.

— А! — делано обрадовался Ранкович. — Служит секретарем Верховного штаба.

У меня даром что глаза из орбит не вылезли — вы там что, совсем с глузду съехали? Вот так вот просто, появляется любовница Ачимовича, пусть бывшая, и ее сразу допускают к работе с документами высшего уровня секретности?

Леке не составило труда прочитать мою реакцию и он развел руками:

— Ну, я сам понимаю, не очень правильно.

— Но тогда почему???

— Был приказ, — он показал глазами куда-то вверх.

Ах вот оно что… Ну да, тогда все складывается — и должность, и новенькая английская форма, которая у нас в большом дефиците, и реакция Папо, и то, что Мила появилась только после приезда Тито.

Глава 2

Флибустьеры и авантюристы

Ледяной ветер катил валы свинцового Адриатического моря на мрачный берег Дубровникской ривьеры. Моросил пронизывающий дождь.

Такой парадоксальный пейзаж объяснялся просто — зима, и мы вот уже третий день торчали на этих скалистых берегах. Хуже нет ждать да догонять, тем более в такую скверную погоду — вот чего им приспичило засылать людей зимой, а не летом? Зачем мы мокнем и мерзнем, вместо того, чтобы греться и купаться?

— Полковник, а что если они не появятся?

— Появятся, — Билл Хадсон, успевший отпустить небольшую бородку, демонстрировал уверенность.

Что ж, нам оставалось только держать фасон. Еще не хватало партизанам уступить английскому разведчику! Тем более, что контрольный срок истекает всего через сутки и если мы никого не встретим, то можем с чистой совестью сворачиваться, валить обратно и докладывать Верховному штабу о провале миссии.

Я еще раз оглядел пустое море в бинокль и уткнулся носом в рюкзак, вспоминая события недельной давности.

Почтенный высокий дед, лет семидесяти, с окладистой бородой, более присущей четнику, чем партизану, неторопливо поднялся на застеленную ярким ковром трибуну.

Боснийские ковры украшали и лесенку на сцену, и саму сцену, не было их только на столе президиума, который, вопреки моим ожиданиям, не накрыли даже сукном. Зато на заднике висел здоровенный сине-бело-красный партизанский флаг со звездой, а по бокам от него — флаги союзников, и все это венчал лозунг «Смрт фашизму — слобода народу!»

— Как старейший делегат Веча, объявляю заседание открытым! — неожиданно сильным и звучным голосом провозгласил дед.

— Наш, черногорский, — довольно пнул меня в бок Джилас. — Джоко Павелич, еще в Первую Мировую воевал, королевский офицер. Сыновья коммунисты, сам в прошлом году к нам пришел, отряды создав…

Милован аккуратно закрыл рот на полуслове, напоровшись на тяжелый взгляд из президиума — товарищ Тито пресек разговоры в зале одним нахмуренным видом. И то дело, зал в Петроваце совсем невелик, да и народу собралось не так, чтобы много, каждый шепоток слышен. Избрано около девяноста делегатов, добрались далеко не все — человек шестьдесят, из отсутствующих некоторые успели сложить головы в боях.

Еще в зале секретариат, чьи столы поставили прямо под сценой, и некоторое количество заинтересованных лиц «на галерке». Меня из делегатов вычеркнули и я, кажется, догадываюсь, чья рука. Формально все верно — Влад Сабуров не гражданин Югославии, и дело вовсе не в том, что не коммунист. Вон, поп Зечевич вполне делегат, хотя ходит с крестом на шубаре, как четники. Поручник Дериконя тоже внезапно делегат — после нашего разговора под Сараево он все больше склонялся к партизанам и, наконец, с частью своей бригады перешел в НОАЮ. Ну и еще таких несколько, вроде мусульманского лидера и бывшего сенатора Королевства Югославия Нурии Поздераца, или доктора права Ивана Рибара (ага, отца Иво), в прошлом председателя югославского Учредительного собрания, но большинство за коммунистами.

Так что меня допустили в странном качестве «наблюдателя», среди которых и Милован, и Лека, а вот Иво полноценный делегат. Ну я и пользовался тем, что голосовать не обязан — давил массу, тем более, что все еще считался пациентом, к тому же организм дополнительный сон только приветствовал. А уж как тянет задремать под монотонное журчание речей, знает каждый, кому довелось торчать на заседаниях. Я-то еще со времен работы в федерации наловчился: локти на стол, пальцы сцепить, на них голову. Получается эдакий устойчивый треножник, в основание кладешь листы с записями и ручку. А сторонний наблюдатель видит человека, сосредоточенно читающего документы. Главное, слишком глубоко не расслабиться и слюни не пустить. Ну и сквозь сон бдеть вполуха, но на Антифашистском вече народного освобождения этого и не нужно, аплодисментами разбудят.

На перекур все вывалили на улицу продышаться и разбились на кучки по интересам. Вон Коча с командантом Главного штаба Черногории Милутиновичем, судя по загребающим жестам рук, планируют обходы и охваты. Вон учитель Церович спорит с редактором Бакаричем. Вон Влада Зечевич, неуловимо похожий в этот момент на Охлобыстина, оживленно беседует со смеющимся Тито…

Вот сразу видно, есть у мужчины за спиной женщина или нет — холостяки, как бы не старались, не выглядят настолько ухоженными. Конечно, есть исключения, но в среднем именно так. А в секретариате Верховного штаба (то есть у Тито) сплошь женщины — Олга Хумо, Зденка Паунович, Бранка Савич и вот теперь господжица Проданович.

Милица, значит. Ну и хорошо, ну и ладно, так даже лучше, иначе я бы не утерпел и полез в очередное окно, и это рано или поздно стало бы известно. И все, конец надеждам на отношения с Альбиной.

Съезд закончился выборами Исполнительного комитета и объявлением приказа о присвоении званий Народного героя. Меня, слава богу, в списке не оказалось — все награждения посмертные.

Зато я выхватил совсем неожиданную награду, когда буквально на следующий день в Петроваце объявился полковник Билл Хадсон, глава британской военной миссии, что стало большим сюрпризом для многих в Верховном штабе. Так-то драгоценные союзнички предпочитали сидеть у Дражи и делать вид, что партизаны «фу-фу-фу», даже Теренс Аттертон смылся из Фочи в сторону Михайловича, и вдруг такое здрасьте.

Ну Лека меня и дернул, поприсутствовать в качестве переводчика. Сам Хадсон сербским владел отлично, но с ним пришли также радист и канадский капитан, и потому Лека разумно полагал, что невредно иметь на встрече человека, понимающего английский. Я пытался донести, что у меня сейчас уровень вряд ли лучше, чем «лет ми спик фром май харт», но безуспешно.

Канадец оказался ребенком эмигрантов из Боснии и потому с ним никакого перевода тоже не потребовалось. А радист только улыбался — технический специалист, его дело на ключе работать, а не разговоры разговаривать. Сам же Хадсон легко мог бы заменить Шона Коннери в любом фильме об агенте 007 — высокий, хорошо сложенный, с правильным лицом. И запросто может оказаться, что он знаком с другим английским разведчиком, автором того самого Бонда.

Хадсон начал с того, что поведал причины своего перехода в Петровац — печальную судьбу капитана Атертона. Тито считал Теренса шпионом четников, что неудивительно — капитан догадался притащить с собой в Фочу не только блудного генерала Новаковича, но и двух бывших лейтенантов ВВС Королевства Югославия в качестве сотрудников миссии. Теренс, в свою очередь, побаивался коммунистов. Вот это взаимное недоверие и привело к тому, что Атертон решил удрать.

А тут его начальник сам пришел в лапы партизанам.

— Теренс добрался через Санджак до Черногории, — спокойно рассказывал Хадсон, — где его встретили четники Спасое Дакича, и после этого довольно скоро помер.

— Простите? — Милован и Лека не ожидали такого поворота.

— Никаких известий от него больше не поступало. Генерал Михайлович сразу же объявил, что Атертона убили партизаны.

Милован и Лека растерянно переглянулись.

— А что этот, как его, Дакич?

— А Дакич через некоторое время явился в штаб Михайловича в ботинках Атертона и с его биноклем.

Двое членов Верховного штаба выдохнули.

— Я принял решение переместить миссию к вам.

— А как на это посмотрят ваши начальники в Лондоне и Каире?

Хадсон поправил пояс, покопался в кармане своих сербских шаровар, вытащил сигареты и зажигалку, предложил присутствующим и закурил сам.

— У меня сложилось впечатление, что генерал Михайлович недоговаривает и что он в курсе произошедшего с Теренсом. Я сообщил о своих подозрениях по команде, получил указание действовать по обстановке, и вот я здесь.

Вот этот самый Билл Хадсон и выкатил мне нежданную награду. Попросил всех встать и задвинул:

— Указом Его Величества Георга VI, за храбрость на поле боя Влад Мараш награждается Военной медалью.

Я ожидал, что за Белград и Гойло ко мне приколют висюльку с профилем означенного Георга, но нет, ее доставят при случае.

— Награжденные Военной медалью, — более пафосно, чем нужно, сообщил Хадсон, — имеют право добавлять после имени «ММ».

Вот счастье-то, нет бы деньгами.

Но с деньгами дело пришлось иметь позже.

А пока мы условно обмыли условную награду — даже в стакан положить нечего. Британцы, которых поселили у нас под боком, тоже поучаствовали, подивились странному обычаю, но ракию внутрь принимали без отвращения.

— Слушай, — пнул я Леку после всех этих хлопот, — а нахрен вы англичан к нам подсунули?

— Для пригляду, ты ведь язык знаешь.

— Так я же в больнице кантуюсь, а ребята, боюсь, в английском ни бум-бум.

— Ну выйдешь же.

— А если Тито и Хадсона заподозрит, как Аттертона? Кому потом отдуваться, мне?

— Понимаешь, Атертон нам как снег на голову свалился…

— Ага, здрасьте, я Саша с Уралмаша… Не-не, присказка русская, продолжай.

— А с Хадсоном Тито уже общался, и не раз, еще в Ужице. И Милован, кстати, тоже, он его прямо в Черногории после высадки встретил.

— Ну хоть так.

— Ты, кстати, готовься, — напряг меня Лека, — тебе с Хадсоном предстоит маршрут к Херцег-Нови. Он лично просил Тито выделить тебя в сопровождение.

Нет, не потому, что мои ребята и я сам круты, как хотелось бы думать. По ходу дела выяснилось, что английская миссия ждет пополнения и важный груз, который после событий с Аттертоном не желают доверять действующим в тамошних краях четникам.

— Ну сбросили бы сюда, на парашютах, территория позволяет, — удивился я такому подходу.

— Англичане утверждают, что в грузе хрупкие радиодетали, и сбрасывать их нельзя.

— Рассовать по карманам парашютистам?

— Верно мыслишь, — скептически улыбнулся Лека. — Я вот тоже считаю, что темнят. Скорее всего, там должны доставить золото или что-нибудь в этом же духе. Аттертон расплачивался со своими людьми соверенами, это мы знаем точно. И вряд ли Дакич покусился на ботинки и бинокль, а вот на золото запросто.

— Тем более, если его много.

— Тем более, — согласился Ранкович. — Иначе Хадсон бы не пошел сам, а послал только канадца.

И тогда все сразу стало на место — и что Аттертон постоянно поправлял пояс, куда наверняка зашил монеты, и что то же самое делает Хадсон, и что груз, который мы должны встретить, можно передать только из рук в руки.

Вот мы и торчали всей группой в пятнадцать человек плюс два союзника на неприветливом берегу — но здесь, между Дубровником и Херцег-Нови, суша уходит в море почти отвесно, большие глубины начинаются сразу за урезом воды и подводная лодка может всплывать практически вплотную.

— Чай или кофе, полковник?

— Я бы предпочел грог, — хмыкнул Хадсон, глянув на свои понтовые часы со светящимися стрелками.

Ну что же, безалкогольный файф-о-клок меня тоже не прельщал и, уступив Марко место наблюдателя, я занялся горелкой.

Еще когда я валялся в больничке, мне на глаза попался уротропин и память услужливо подкинула состав крайне полезного в смысле скрытности сухого спирта — этот самый уротропин и парафин. Попытку стырить лекарство доктор Папо пресек со всей жестокостью, но узнав, для чего оно мне потребовалось, сжалился и направил к своему коллеге по Верховному штабу.

Я еще подивился, что за уротропином посылают к начальнику отдела шифрования, но доктор Павле Савич в прошлом трудился не где-нибудь, а в самом Институте радия у самой Ирен Жолио-Кюри и вообще-то был не математиком, как положено шифровальщику, а физиком и химиком.

С мыслями о том, какие интересные люди приходят в партизанское движение, я разглядывал щуплого, даже мельче, чем Коча Попович, лобастого человека. В глаза в первую очередь бросался крупный, широкий, доминирующий на лице нос, и только потом — внимательный испытующий взгляд ученого.

Взгляд это, едва Савич услышал задачу, затуманился, а сам он отвлеченно забормотал почти про себя:

— Аммиак и формальдегид, аммиак и формальдегид… исходные вещества в наличии, аптечная лаборатория есть… не вижу проблемы.

Занял провизорскую, загнал туда двух бывших студентов университета и они наделали нам приличный запас. С которым немедленно всплыл другой головняк: прослышав про такую крутую штуку, к нам потянулись наши старые сослуживцы из батальона охраны Верховного штаба, всем срочно и позарез потребовался сухой спирт.

Волевым решением я скрыл от общественности основной объем, а остатки разрешил пустить на обмен — в конце концов, чем лучше у нас снаряжение, тем легче выполнять задачи.

Раскладную горелочку по моим невнятным наброскам нам склепали из тонкой жести и сейчас на нее встал котелок, под которым весело заплясали язычки пламени. От ветра нас закрывали серые плащ-палатки, отгородившие нишу под каменным карнизом. Тут и пещеры приличные есть, мы бы вполне поместились, только про них давным-давно знают все местные жители, включая детей. И ладно бы только местные, итальянцы тоже знают — вечером мимо прошлепал патрульный катер с прожектором, так они светили и вглядывались прямо в известные пещеры, а по нам только мазнули краем.

Ветер усиливался, хлопнул край полога и Хадсон прижал его камнем:

— Только бы шторм не натянуло.

Вода в котелке пошла пузырьками, мы раскидали заварку и сахар по кружкам, плеснули кипятку и долили грушевой ракии. Не ром, но в качестве компонента «шумадийского чая» или «грога по-балкански» вполне сойдет, особенно с учетом еще одной холодной ночи.

Едва мы отхлебнули первый глоток, как Марко негромко доложил:

— Перископ.

Как уж он его разглядел среди волн и в наступающих сумерках, бог весть, я ни черта не видел до того момента, как вода забурлила, а из нее медленно поднялась рубка. С нее мигнул ратьер — раз, другой, третий, перерыв, потом снова раз-два-три. Хадсон сунул недопитый грог своему напарнику-канадцу, схватился за фонарь и просигналил ответ.

Даже в сотне метров всплывающая подлодка выглядела внушительно — следом за рубкой высунулась и раздвинула танцующую пену носовая надстройка, затем вся блестящая длинная туша, с которой беспокойным потоком потоком стекала вода. Почти одновременно распахнулись люки, к орудию и пулеметам встали расчеты, на палубу вытащили несколько мешков, подключили баллоны и через минуту-другую на воде качались надувные лодки.

Вскоре они ткнулись в берег и выскочивший первым молодой парень вопросительно оглядел нас, не убирая палец со спуска «стена» на ремне.

— Я полковник Билл Хадсон, — шагнул ему навстречу глава миссии.

После обмена уже словесным паролем матросы, а может и коммандос, в темпе вальса выкинули на берег ящики, парень забрал у Хадсона пачку писем и так же стремительно прыгнул в лодку. Еще пять минут — стальная рыба мигнула прощальным сигналом и медленно пошла вниз, последний моряк махнул нам рукой и лязгнул люком.

Там, где только что была лодка, забурлила воронка и показалось, что до нас долетело недовольное шипение воды. Шустрые ребята, опытные, явно не в первый раз такое проделывали.

— Грузим и уходим, — распорядился Хадсон.

— Ночь наступает, — попробовал возразить Бранко.

— Нужно срочно покинуть место высадки, — надавил англичанин. — Если лодку заметили, через полчаса здесь появятся итальянцы.

Деревянные ящики раскурочили, вынули запаянные жестянки и разложили по рюкзакам.

— Что ж такие тяжелые, — слегка присел Бранко, закинув свою долю на плечи.

— Радиодетали, — отрезал Хадсон.

Полковник явно не хотел говорить правду, но пусть будут радиодетали. Мы ведь тоже не все наши тузы в рукаве показывали.

Хадсон уверенно ориентировался по звездам и компасу, находи одному ему ведомые ориентиры и вел нас в направлении села Дунаве где, по его словам, нас дожидался связной британской разведки.

И мне это сильно не понравилось — зачем тащиться на встречу к связному, имея при себе ценный груз? Почему нельзя было встретиться с ним раньше? Что изменилось бы за те три дня, что мы ждали лодку?

Такие мысли приходили не мне одному. Глиша, дождавшись, когда я подойду проверить, как он с Бранко в аръергарде, придержал меня за рукав и шепнул:

— Не нравится мне это.

— Мне тоже, но что именно?

— Мы с Небошем считаем, что там, — он потыкал пальцем в жестянку, выпиравшую через ткань рюкзака, — золото.

— Возможно.

— Что если нас ведут в засаду? Всех перебьют, золото прикопают или заберут себе, а свалят на нас?

Хотел было возразить, что это пустые страхи, что над Глишей и Небошем довлеет их криминальное прошлое, а потом подумал — а почему бы и нет? Завести в засаду, дать сторонам поубивать друг друга, добить выживших… Сколько там золота? Судя по весу, немало. И можно даже не рисковать жизнью — зарыть в укромном месте, а потом тупо сдаться итальянцам и досидеть до конца войны в офицерском лагере. Вполне во флибустьерском духе, только мне совсем не улыбается закончить жизнь скелетом-указателем на сокровища Флинта.

Втроем мы прикинули возможный план противодействия, я сменил Глишу и он, двигаясь вдоль колонны, донес его до всех наших.

Ночной марш даже не в очень крутых горах дело малоприятное, света от четвертушки Луны почти не было, но до рассвета мы сумели выбраться на прибрежное плато, пересечь дорогу на Дубровник и даже добраться до подошвы Сниежницы, самого южного хребта Динарских гор.

Справа, на фоне темно-серого неба, вставали темно-серые зубцы средневекового замка Сокол, почти неотличимого от темно-серых камней гор. Но с каждой минутой небо все светлело и когда над гребнем Орьена показался краешек солнца, грохнули первые выстрелы.

Не будь мы готовы — там бы и полегли, противник выбрал идеальный момент и лучи били нам в глаза, не давая нормально прицелиться.

Ребята, не дожидаясь команды, метнулись к ближайшим укрытиям, головная и хвостовая группы выдвинулись в сторону невидимых стрелков, охватывая их полукругом. Небош и Марко ползком перебрались назад, за камнем вне видимости англичан распотрошили мешки и набросили мохнатые накидки.

Собственно, первый залп прошел впустую — у нас ранило только канадца, отчего он ругательски ругался на английском и сербском, а полковник поддерживал его исключительно на языке Диккенса.

По частоте вспышек я примерно прикинул — человек двадцать-двадцать пять, не больше. Не будь у нас сомнительных союзников в виде англичан, мы бы вполне управились, но пришлось выделить пару бойцов вроде как на помощь раненому, а на деле присмотреть за ними, не дай бог начнут стрелять в спину.

И вообще сейчас вся надежда на Небоша с Марко и на Бранко с авангардом, если они займут позиции, то нападавшим хана, разве что в Дунаве есть хоть какой гарнизончик и он бросится на звуки выстрелов. Но там, скорее всего, человек пять жандармов и они наверняка предпочтут пересидеть, а не геройствовать. Но человека следить за тылами я все равно выделил. Итого нас осталось десять против двадцати.

Вернее, против двадцати с пулеметом — оттуда неторопливо застрекотала «бреда». Я оглянулся посмотреть, как там наши снайперы и никого не увидел. Провел взглядом в направлении, куда они должны смещаться — никого. В другом — тоже.

Я чуть не запаниковал, но тут «бреда» достреляла свой магазин, в этой паузе серый, покрытый снегом и поросший мхом камень шевельнулся и перекатился вниз по склону. Хорошая штука «гилли», не знал бы, не поверил бы глазам. Еще минута — и Марко просигналил снизу, что они на позиции. Сверху то же самое сделал Бранко.

— А, сволочь, он подстрели меня! Подстрелил! Янко, спаси, умираю! — заголосил я что было силы.

Над грядой камней, подсвеченные встающим солнцем, высунулись три головы и одна из них тут же клюнула носом, а ниже по склону, где должен быть Небош, вспухло небольшое облачко пыли. Я представил, как он себя костерит за такую оплошность и улыбнулся — но все равно, через два-три выстрела надо менять позицию.

Судя по крикам и стонам со стороны противника, Небош времени даром не терял, а когда Бранко забрался выше засады и причесал ее вдоль цепи из своей «зброевки», расклад резко поменялся в нашу пользу.

Еще одна очередь, еще пара выстрелов «манлихера» — и противник попытался выйти из боя и оторваться, но сумел это сделать только ценой гибели еще двух или трех человек.

— Пожалуй, встречу со связным стоит отменить, — спокойно проговорил Хадсон, закончив перевязывать канадца.

Вот в чем, а в хладнокровии ему не откажешь, впрочем, других на такую работу и не берут. Ладно, надо заканчивать дело:

— Глиша, остаешься за старшего.

— Но…

— Твое дело — довести англичан и сдать Верховному штабу в целости и сохранности.

— Понял.

— Небош, Марко, Бранко — за мной!

Мы быстро добежали до того места, где была засада, прошлись вдоль и Бранко сосчитал трупы:

— Двенадцать убитых.

— И четыре кровавых следа на отходе, — добавил Марко. — Или даже пять.

— Эй, тут еще один, — из-за валуна высунулся Небош, — живой.

Мужик в шубаре, бороде и с патронташами крест-накрест, смотрел на нас с ужасом. Я присел рядом, опираясь на винтовку:

— Ты кто, дядя? Молчишь? Давай так: ты отвечаешь на вопросы и я тебя перевяжу. Или не отвечаешь и я прострелю тебе колени и брошу тут. Договорились?

— Ы-ы-а… — прохрипел четник.

— Будем считать, что ты согласился. Марко, перевяжи его. Бранко, дай ему фляжку.

Дождавшись, когда раненый хлебнет ракии, я спросил:

— Вы кто?

— Четники…

— Это я уже догадался. Командир кто?

— Спасо Дакич…

Интересно девки пляшут…

— Куда побежали?

— На Варино Брдо…

— Далеко?

— Нет, шагом четверть часа…

— Сколько вас было?

— Двадцать…

Так, тринадцать здесь, осталось семь, четверо ранены…

— Марко, оставь ему бинт. Бегом, ребята, имеем шанс взять их за вымя.

И мы их взяли — просто потому, что четники не ожидали такой наглости, что мы вчетвером кинемся в погоню. Прежде чем они догадались попадать за укрытия, которыми им послужили древние могильные плиты, Небош свалил двоих, а Марко одного. Ну и мы с Бранко добавили.

Один из убитых, помимо патронташей, автомата и понтового снаряжения, имел бинокль. Я тут же посмотрел его ботинки — английские, и словно дернуло меня что-то, ощупал пояс.

Есть!

Глава 3

Золото манит нас

Холодно. Зима. Но холодно не так, как в прошлом году, нет морозов, да и подготовился Юрген основательно — по его приказу тщательно заклеили окна, заделали все щели, а еще он заказал и получил отличное шерстяное белье и теперь мог спокойно стоять у окна. И рассматривать из-за полуприкрытой занавески улицу, перекатывая мысли.

Спешили и подскальзывались дамы в шубках и зимних пальто, иногда останавливаясь, чтобы сбить снег с ботиночек, на что с вожделением пялились болваны, сторожившие вход в здание. Надо сделать им внушение — проворонят гранату, которую любой мальчишка может закинуть в сложенное из мешков с песком пулеметное гнездо. Тойфель, обычно хватало будки с караульными, но проклятые фанатики наглеют с каждым днем!

Да и как им не наглеть, если в РСХА дважды за несколько месяцев сменилось начальство! Слава богу, Папаша Мюллер, как и его заместитель Кирхбаум, прямой начальник Клопфа, не слетели! Но реорганизаций, перестановок и прочих аппаратных игр, страшно тормозивших работу, это не отменяло.

Одно счастье — после докладной Юргена о розыске английского диверсанта Сабурова на личном деле фельдполицайкомиссара появилась отметка «не подлежит переводу, до особого распоряжения». Узнав об этом от старого товарища в Берлине, Клопф предпочел весь период реформ просидеть тихо, как мышь под веником. И выработал рецепт надежной карьеры: заниматься рутиной, вести кучу дел, но ни в коем случае не высовываться, укрепляя мнение о себе, как о надежной рабочей лошадке. И расстреливать, побольше расстреливать! В конце концов неважно, насколько они виновны — они все потенциальные бандиты, а начальство видит рвение. Тут не столь важны тонкие игры с агентурой, как грубая сила, подавление даже мысли о возможности сопротивляться Рейху.

Ну и в запасе иметь громкое дело, на случай непредвиденных осложнений, чтобы увести в сторону направленное на сотрудника внимание начальства. А там либо волна сойдет на нет, либо у начальства появятся новые проблемы где-нибудь в другом месте.

Например, срочное латание дыр на восточном фронте, где чертовы русские умудрились окружить целую армию в Сталинграде! И якобы отвлекающим ударом взять город с непроизносимым названием Рчев! А еще Африка, где Роммель опять покатился назад! И чертовы американцы, влезшие в Алжир!

Понятно, что в первую очередь виноваты итальянцы — на востоке в компании с румынами, в Африке сами по себе. Но большие начальники вполне могут предъявить и тем, кто сидит в Сербии — слишком много сил приходится держать здесь, слишком нужны дивизии в других местах, даже если это дивизии третьей волны.

И ведь стоило создать полноценную «Принц Ойген», как вылез проклятый Сабуров!

Клопф пристукнул по раме кулаком. Такое впечатление, что Сабуров реализует его кошмары: стоило подумать про возможность его появления в Карабурме — все подтвердилось, стоило представить его английским диверсантом — тут же пришли донесения о его контактах с Хадсоном и этим, вторым, как его, убитым четниками…

Может, он читает мысли?

Клопф поежился — нет, это мистика, ложный путь, об этом, как и о ночных кошмарах, даже думать нельзя! Надо заниматься делами. Да, нудной рутиной с допросами, обысками, навербованными в агентуру дураками и подонками, которых легче держать на коротком поводке. И побольше арестов и расстрелов!

Юрген злорадно усмехнулся — если еще и правильно выбирать «подпольщиков», можно не только быть на хорошем счету, но и себя не забывать. Три последних «явки» он накрыл в ювелирных магазинах и в конторе менялы. Арестованные все отрицали — они, дескать, обычные коммерсанты и ни сном, ни духом не знают о бандитах! Но Вальтер отлично умеет развязывать языки, особенно, если ему намекнуть, какие показания необходимы. А потом ускоренное судопроизводство, расстрел и концы в воду.

Жаль, что большую часть конфискованного приходится сдавать, а из оставшегося выделять долю и Вальтеру, и подарки начальникам. Но ничего, есть на примете еще несколько «конспираторов».

А пока — документы, бумажная пыль, остатки четницкого подполья… После вылета Ачимовича из министерского кресла, четники лишились главного симпатизанта в Белграде, а после чистки в Центральной Сербии — большинства своих сил. Да еще эта свара среди руководства, между Михайловичем, Васичем и Кесеровичем, в огонь которой Клопф с удовольствием подбрасывал дровишек.

Как и в камин, лишнее полешко не помешает. Вернувшись к столу, Юрген брезгливо поморщился, когда ему в руки попал заляпанный бурыми пятнами лист — Вальтер тогда переусердствовал и кровь допрашиваемого испортила протокол. И не хочется, а нужно ковыряться в бумагах… Вот бы бандиты, как и агенты, присылали фельдкомиссару отчеты! Что сделали, что собираются сделать…

Мечты прервал стук в дверь кабинета, Клопф открыл зажмуренные глаза:

— Войдите.

— Вам письмо, — протянул конверт референт.

— От кого?

Но референт только вытянулся в струнку. Юрген мазнул взглядом по конверту и почувствовал, как у него дыбом встают волосы: отправителем значился Сабуров. Сглотнул, через силу выговорил:

— И-идите.

Дождавшись, когда дверь закроется, дрожащими руками разорвал бумагу… Хотелось бы думать, что они дрожат от холода, но нет, надо быть честным с собой — от страха.

«Начинайте нервничать. Подробности при встрече»

Клопф рванул узел форменного галстука и отшвырнул письмо, словно это была змея.

Скотина!!!

Мерзавец!!!

Он издевается!!!

Он всюду! Он читает мысли! Нет, не может быть!

Гестаповец забегал по кабинету, снова подскочил к окну, приложился к нему пылающим лбом и скрежетнул когтями по стеклу. Ненавидимый с детства звук помог подавить приступ паники, Юрген одернул мундир, посмотрел в волевые глаза висевшего на стене портрета фюрера, вытер лоб и понемногу успокоился. Так ведь и в безумие недолго соскользнуть. Надо думать, думать, как поймать Сабурова.

Вот если бы знать, что он будет в Белграде или Гойло…

А это идея — надо устроить так, чтобы знать, где он окажется! Он специалист по крупным акциям? Значит, надо дать ему большую цель и расставить ловушку.

«А если он действительно читает мысли?» — пробежала трусливая мыслишка, но Клопф ее отбросил, смял и растоптал, чтобы снова не провалиться в позорный ужас. Даже если в ловушку попадется не Сабуров — это уже успех, и никто не мешает выставить другую ловушку, а если не сработает — то третью, четвертую, пятую… Рано или поздно могучая махина Гестапо раздавит этого мелкого негодяя.

Клопф вызвал машину, пора ехать в Баницу, последний раз проверить партию приговоренных к расстрелу. Возможно, придется ехать и на расстрел, а что лучше укрепит нервы и уверенность в неизбежной победе Рейха, чем вид мертвых бандитов?

* * *

Вот как он в этом умудрялся ходить? Натуральный бронежилет, ламеллярный доспех! Разве что чешуйки не налезают друг на друга, а каждая в отдельном кармашке. И не стальные, а золотые — соверены, килограмма два, а то и три. А ведь Дакич еще и кучу всякого снаряжения на себе таскал: автомат, магазины, подсумки, гранаты, пистолет, нож, бинокль и еще ранец, набитый барахлом!

Здоров был дядя, хоть и размеру не великанского.

Распорол несколько кармашков, проверил — небольшие монетки, вроде российских десятирублевых, только потяжелее. В точности как те, что я в германском посольстве надыбал полтора года назад — всадник, дракон, королевский профиль. В основном Георг, неотличимый от своего двоюродный братца Николая, но попалась и с Эдуардом.

И отдельно камушки, которые одни всего остального стоят, я как их нащупал, так сразу подальше заныкал, чтоб даже разговоров лишних об этом не было.

Разложили жилет, прикинули — это мы удачно зашли, сотни три соверенов, может, чуть больше. Надевать на себя не рискнул, тряпка пропотела и провоняла, да и тиф я уже один раз поймал, хватит. Разодрал на четыре части, раздал ребятам в рюкзаки запихать, пересчитал трофеи — в основном патроны, оружие у нас свое, кое-что из снаряги…

Раненый четник, почуяв, что мы сваливаем, тут же заканючил — не убивайте, я вам еще пригожусь и все такое.

— Ну и чем ты нам пригодишься, дядя?

— Знаю, где Спасо зарыл остальное…

— Ага, туда дорога десять верст и все лесом.

— Там золото, много!

Вот не верю, что такой предусмотрительный сукин сын, как покойный Дакич, оставил все на месте, про которое знает каждый из его четников. Да и бежать за золотом никакого смысла нет, вчетвером не пробьемся, как бы жаба не душила. Надо основную группу догонять, за Хадсоном присмотреть, а то, неровен час, он какой-нибудь фортель выкинет. Золото оно многим глаза застило, тем более в таком количестве.

Четник все зыркал на нас, ожидая момента, когда его начнут убивать, но мы обоих раненых перевязали, собрали оружие и трофеи и собрались уходить. Едва уверившись, что его оставляют в живых, он тут же заныл, чтобы ему оставили винтовку — якобы безоружному не выжить. Интересно, а как население справляется? Не у всех ведь есть грядка, которую надо поливать маслом.

— Ладно, оставлю тебе ствол. Замок видишь? — я махнул рукой в сторону развалин Сокола. — Вот там и оставлю. С патронами. Тока не вздумай сразу туда идти, посиди часок, а мы издаля посмотрим, как ты ждать умеешь.

— Так я не дойду, ранен же!

Вот же кисляй!

— Ничего, доберешься, тут недалеко.

Да и рана у него не особо страшная, плечо прострелено, больше нытья, чем опасности.

Пока топали обратно, прикинули — часть золота отдадим штабу, часть оставим себе на обзаведение. Мало ли что нам потребуется срочного, а умельцев вроде Франьо мы сыщем.

Шли вдоль первого гребня, справа Ильин врх с часовней на макушке, слева море, впереди наши, позади враги. Все просто, все понятно и даже долина не заросла лесом хаотично, а расчерчена аккуратно на полосочки наделов, отгороженных друг от друга каменными стенками. И все черно-бело-серое — камни, снег, вода. Так что мы, пока была возможность, особо вверх не забирались, чтобы не оставлять следы на снегу.

Но все когда-нибудь кончается и Марко, оглядев пространство перед нами в бинокль, уверенно махнул рукой вправо.

— Полезли, а то прямо в Дубровник влетим.

Да, не судьба мне в легендарном городе побывать, на Королевскую гавань посмотреть. До армии не выбрался, а после первой Боснии мне дорогу что в нее, что в Хорватию и прочую Герцеговину закрыли навсегда. И сейчас вот мимо, а так бы одним глазком глянул. Но боюсь, что итальянцы нашего появления не оценят.

Как мы ни спешили, в первый день группу не догнали, хотя двигались прямо по ее следам — условные знаки с отметками времени Глиша оставлял исправно. Не догнали и во второй, но отставание сократили всего на три часа.

— Ничего, — утешал нас Бранко, — за Неретвой уже наши, там легче будет.

«Наши» в том смысле, что итальянцы туда не суются — стремно да и незачем, им вполне хватает контроля над долинами вокруг Дубровника, там и посевы, и скот. И партизанам тоже не сдалось держать тут бригады и батальоны. Так, пройдет отрядик вроде нашего время от времени и все. Серая зона.

— С ребятами соединимся, на дневку встанем, отдохнем, — подбадривал Бранко.

Отдохнуть было бы очень неплохо, три дня ускоренного марша по горам кого хочешь вымотают, несмотря на подготовку, а тем более меня, еще месяц назад валявшегося в госпитале. Но впереди нас ждало главное, тройное препятствие — дорога на Мостар, Неретва и железка. Форсировать стометровую реку даже летом не подарок, а уж зимой, тем более, что к ней практически вплотную идут обе дороги… По шоссе постоянно мотаются конвои, стерегут тут совсем по-взрослому, с броневиками, блок-постами и периодическими рейдами по ближней окрестности. Так что днем без шансов, только ночью.

Мои прикидки оборвал одиночный выстрел в долине, а следом, почти сразу же, второй, со склона горы. И — тишина.

— Итальянцы, засада, — определил Бранко. — Альпини так делают.

— Далеко…

— Точно говорю, выход из долины заткнули, на склонах скрытые позиции.

— А что же стрельбы не слышно?

— Ждут, пугнули, — Небош аккуратно снял чехол с винтовки. — Кто не знает, сразу пытается вырваться и налетает на засаду.

— Тогда в обход, — поглядел я на гребень справа.

— Как бы не наших прижали, мы по всем расчетам их догнать должны.

— Точно, — подтвердил Бранко. — Глиша эту уловку знает и сейчас должен затаится. А дальше кто кого пересидит. Порой до ночи нервы мотают и расходятся впустую.

Но от места предполагаемой засады застучал автомат.

— Похоже, кто-то не выдержал.

Сдается мне, что Хадсон — у него как раз автомат и вряд ли он знал про такую ловушку.

— Тогда тем более в обход, выйдем выше засады, ударим сбоку.

Небош пожал плечами, посмотрел вокруг и вытащил белую накидку, за ним и все мы обрядились в привидений.

Ниже изредка постреливали, солнце склонялось и опять, как и в стычке с четниками, светило нам в глаза, только на этот раз с запада, но мы упрямо забирались вверх, пока за невысокой грядой не открылся вид на котловину. Ниже метрах в двухстах, за выступами скал, спинами к нам торчали десятка два альпини в шапках из белой овчины и светлых куртках. Даже ремни и подсумки у них выбелены, но при этом штаны суконные, темные.

Чуть-чуть высунул голову сбоку от крупного камня:

— Небош и Марко левее, присмотрите две-три позиции, как будете готовы, начинайте отстреливать.

— Мне куда? — Бранко перехватил пулемет на руку.

— Чуть правее, чтобы вон ту ложбинку перекрыть. Они как просекут, откуда их гасят, развернутся и попадут тебе прямо под прицел.

— А ты?

— А я здесь, середину страхую.

— Сомнут…

— Если там внизу наши, то они прочухают и поддержат.

— А если нет?

— Отойдем.

Небош старался бахнуть в унисон с выстрелом снизу, да еще делал это с глушаком, и загасил пятерых, прежде чем итальянцы сообразили, что дело нечисто. Внизу заорали, засуетились, от цепи отделилось шестеро с автоматами и полезли в нашу сторону…

Небош как раз успел сменить позицию, а Бранко одной очередью смел троих. Ну и я приложился — вроде попал. Лишившись половины состава и без того не рвавшиеся в прямой бой итальянцы задергались и попытались отползти под прикрытием огня своей второй группы. Но Небош, наплевав на скрытность, снял глушитель и просто перещелкал еще несколько человек — на такой дистанции у альпини против него не было шансов, разве что зацепить случайной пулей.

Трофеи мы собирали уже после захода солнца и воссоединения с нашими — Глиша, как и предполагалось, нас поддержал. Итальянцы отступили, унося раненых и убитых, но не всех, ближе к нашей позиции, куда они не рискнули сунутся, остались лежать несколько тел. Два автомата, два «каркано», гранаты, пистолет «беретта» — отличный подарок кому из наших штабных, патроны…

— Во! Давно хотел! — Небош вытащил из кармана убитого черные очки-консервы на резинке. — А то замучился против солнца стрелять!

Убитый, как ни странно, при этом пошевелился и застонал. Я зло сплюнул — опять возись, перевязывай.

— Может, дострелить? — снизу подошел Хадсон, закидывая автомат за спину.

Вот теперь точно придется перевязывать и тащить вниз.

Пока ребята проверяли остальные тела, мы с Глишей занялись живым итальянцем.

— У нас трое убитых, двое наших и этот, канадец раненый, — доложил Глиша, разрывая пакет с бинтом. — Вот не начни англичанин стрелять, просидели бы до вечера и все.

— Как сказать, тут дорога рядом, нанесло бы патруль или конвой, выстрелы слышны… Ладно, иди за Хадсоном присматривай, чтобы он чего не выкинул, а я пока тут закончу.

Что-то слишком часто я перевязываю умирающих. Поневоле пожалеешь, что больничарки остались в Петроваце — доктор Папо, заполучив двух квалифицированных сотрудниц, наотрез отказался их отпускать с нами. Хотя куда девчонкам такие приключения, пусть лучше в тепле работают.

Потери наши убитыми не ограничились — Бранко стонал над вдрызг испорченным пулеметом, в который угодила та самая случайная пуля.

— Слушай, сам жив остался, а пулемет мы тебе новый добудем!

— Итальянцы даже «бреду» свою сраную утащили, где тут нормальную «зброевку» найдешь?

— Ну, бери ее с собой, Франьо исправит.

При имени мастера итальянец открыл глаза, посмотрел вслед уходящему пулеметчику и вдруг сказал:

— Эй, момче… хвала вам…

Я слегка опешил, но сообразил вынуть у солдата из кармана его удостоверение — Луиджи Рокавини, рядовой, стрелок, двадцать пять лет. Никаких пометок о более высоком звании или специальности «переводчик».

— Ты кто? Откуда язык знаешь?

— Я не Луиджи…

Ага, я Себастьян Перейра.

— Люде зовут, Рукавина. Мы хорваты, семья в Италию после той… — он застонал, когда я не слишком ловко обработал рану.

— Извини.

— Ничего… семья в Италию уехала. И как проклял кто… мать давно умерла, отец пять лет как… сестра год назад… брат с племянником погибли… я последний остался, тоже помру…

— Э, ты давай не расклеивайся, сейчас перевяжем, донесем вниз, свои тебя подберут… — попытался я утешить парня. — А чего ты вдруг последний, чего не женился?

— Никто не хотел… семья бедная, да еще из Хорватии…

— Ну, ничего, оклемаешься, найдешь невесту…

— Нет…ты запомни, городок Бинетто… это рядом с Бари… мы на окраине жили…виа Фаваро… там все знают… в сарае, под стрехой… у заднего стропила… тайник… закажи службы в церкви…

— Брось, дотащим до дороги, тебя найдут, вылечат, сам заберешь.

— Тогда завтра… утром… пойдут три машины… в Мостар… там деньги… жалованье…

Тут же проснулась жаба — нет, не себе, мне эти лиры нафиг не нужны. А вот сдать кучу бабла в штаб совсем неплохо — для расчетов с вороватыми прапорщиками, они в любой армии есть, итальянская не исключение. Но откуда знать, может, Луиджи-Людевит врет? Ладно, нафиг, у нас и так рюкзаки золотом английским набиты, а как известно, фраера именно жадность и сгубила.

— Хорошо-хорошо, молчи лучше.

Я закончил перевязывать солдата, ребята тем временем закопали убитых, включая канадца, на которым Хадсон прочитал некую молитву, и собрались вокруг меня.

— Сейчас темно, — начал Глиша, — дорогу легко перескочим.

— Если там секретов не выставлено, — буркнул Небош.

— По одному, перекатом, другого пути нет, — почесал над бровями Бранко. — а вот как Неретву…

— Там мельницы плавучие должны быть, а при них лодки, — предложил вариант Марко.

Небош скривл рот:

— А если нет?

— Будем искать, — решил я. — Встали, попрыгали, пошли.

Дорогу мы пересекли и даже вполне тихо, несмотря на то, что тащили Луиджи. Разве что вдалеке на повороте мелькнули придавленные светомаскировкой фары бронемашины, но все обошлось — скорее всего нас не заметили. Или посчитали, что из-за одного пешехода (перебегали по одному, последним Глиша) нет смысла поднимать тревогу.

Первый дом на берегу мы аккуратно оцепили и Марко тихонько постучал в окно. Перепуганная хозяйка божилась, что итальянцы утопили все лодки и паромы, чтобы народ только по мостам ходил, через посты.

— Что, бона, ничего не осталось?

— Говорят, в городах, для себя держат.

Вот только в города нам и не хватало. Оставили Луиджи на попечение селян, стукнулись во второй дом, где историю с лодками подтвердил пожилой бошняк, в третий от греха решили не соваться — чем больше мы себя показываем, тем больше шансов, что настучат оккупантам.

— Смотри, — Марко приложил руку ко лбу и вглядывался в Неретву, — вон мельницы. Там наверняка ночует если не мельник, то сторож.

— Верно, — поддержал Бранко. — И у них наверняка есть лодки

— Что-то не похоже.

— Так что они, дураки, на виду их держать? Отберут ведь.

Мельница, притянутая к берегу стальными тросами, поскрипывала на речной волне и встретила нас навесным замком. Глиша аккуратно вскрыл его — пусто, ни человека, ни лодчонки. Так и двигались вдоль берега, залегая в кустах при малейшей опасности и проверили еще три мельницы, но ни в них, ни в заводях, ни в кустах, ни под настилами мостков, нигде, совсем нигде не было ни единой лодки.

— А если отвязать мельницу? — вдруг спросил Хадсон.

На него посмотрели как на идиота, а потом переглянулись — а почему бы и нет? Лишь бы в город не занесло.

— А грести чем? — вел партию скептика Небош.

— Оторвать доски, нас четырнадцать человек, должны вывезти.

Мы безуспешно обшарили еще сотню метров берега и вернулись к той мельнице, что поменьше. Пока Глиша снимал замки с тросов, мы ножами, штыками и лопатками отковыряли десяток досок от стен и отпихнулись ими от берега.

Я сидел на носу, осматривая в бинокль противоположный берег и слушая, как темно-зеленая вода плещет в борт нашего ковчега. Река в этом году не замерзала, не было даже наледей у берега и мне на память пришло определение, что если вода жидкая, то она теплая, а если твердая, то холодная. В самом деле, сонное журчание и туман создавали иллюзию тепла, так и хотелось окунуться. Я опустил руку в воду и сразу же взбодрился — да ну нафиг!

Ребята дружно налегали на импровизированные весла, даже Хадсон решил согреться, только мы четверо таращились в ночь, пытаясь разглядеть возможную опасность. Направлять не приспособленную для роли парома мельницу оказалось весьма нелегким делом, но мы справились, тем более река делала изгиб и ребята удачно им воспользовались — разогнались на течении, а дальше просто удерживали тяжеленную конструкцию на курсе.

Ночью же, задолго до рассвета, броском пересекли линию железной дороги и шли, пока хватало сил, стараясь как можно дальше оторваться от опасной зоны.

На дневку встали уже после полудня, когда вперлись в большой, но заброшенный катун — четыре загона, три хижины, следы от двух шалашей, даже колодец. Гарнизонов вокруг нет, но нет и гарантии, что какая-нибудь сволочь не шляется по горам, поэтому устраивались по-взрослому, с часовыми и наблюдателями.

В хижине углубили очаг, чтобы огонь не светил в окошки и щели, натаскали дровишек и поставили вариться походный кулеш. Хадсон при свете фонарика черкнул несколько строк в блокноте и обратился ко мне на английском:

— Как прошел контакт с Дакичем?

— Всех перебили, оставили двух раненых. Один все думал, что мы его прикончим и обещал рассказать, где спрятано золото.

— И вы не пошли?

— Вчетвером? Я не настолько жадный. Да и бог весть, сколько там золота. У Дакича нашли всего три соверена, вот, держите.

У него дрогнули пальцы, но полковник тут же взял себя в руки:

— Нет-нет, это ваш трофей.

— Ну, как скажете, сдам в штаб.

— На вас удивительным образом действует общение с коммунистами.

— В смысле???

— В целом, они гораздо честнее четников, особенно в финансовых вопросах. Я бы, например, не рискнул идти на встречу с подводной лодкой в компании пятнадцати четников, памятуя о судьбе бедняги Аттертона. А вот с вами — вполне.

— Ладно, оставим. Давайте-ка спать, завтра опять в дорогу.

— Хорошо, но вот, возьмите в качестве благодарности, — Хадсон снял часы и подал мне.

— Спасибо, давно такие хотел.

Залег в угол, куда от очага доходил волны тепла, завернулся во все свои шмотки-накидки и прикрыл глаза.

Интересное дело, от четницких сокровищ отказался, на итальянского кассира не пошел, а взамен получил только гипотетический тайник в Бари. Смешно, ей-богу — где я, и где Бари. Зато жилетик Дакича прибрал.

Глава 4

Дары волхвов

Новый оратор зашел на трибуну под веселое оживление — с первых рядов видели только его стриженую макушку. Из середины зала дополнительно могли полюбоваться на большие уши лопухами, и только сидевшим у задней стенки рядом со мной, открывалась вся голова. Низенький, от силы полтора метра ростом, круглолицый колобок начал просто и буднично:

— Я расскажу вам, другови, как мы штурмуем бункера.

И его уверенный тон погасил все смешки. Мальчик, которому самое место в школе, командир взвода таких же малолеток, гранатометчиков-смертников, излагал молодежному съезду свою тактику. Его слушали затаив дыхание — все, и приехавшая с ним на съезд делегация 2-й пролетарской бригады, и Рибар, и сам Тито, сидевший в первом ряду.

И я тоже — Бошко Буха в свои шестнадцать лет успел стать настоящей легендой среди партизан. Он дрался с немцами и усташами в Яйце, брал Купрес, штурмовал Ливно, отступал с Козары и везде врагам не было спасения от гранат его взвода.

На съезд этот, как и обещал Иво, меня направили сразу же после возвращения с английским золотом. После перехода Неретвы и первой же относительно спокойной ночевки мы почти сразу вышли к партизанским пикетам и меня понесла круговерть: доставить Хадсона, написать отчет, сдать золото, готовиться к съезду.

Только на первом заседании, после того, как перезнакомился с половиной делегатов, получилось перебрать и обдумать прошедшие события. Во-первых, высшие силы (или кто там) не зачли мне спасение Людо-Луиджи, никакого сна не приснилось. Наверное, я его перевязал плохо и парень попросту не выжил. Или те самые силы от меня, наконец, отвернулись. А может, у меня в голове все встало на свои места и подсознание прекратило свои шуточки. Ладно, поживем — увидим, может еще кого спасу, тогда и проверим, навсегда это или случайный сбой. Мне ведь эти сны как отдушина от всей кровищи и грязи вокруг, мечта о светлом будущем, жаль, если окошко закрылось.

Во-вторых, что-то сильно нас трепали иследники Леко, натуральная кровавая гебня растет. И сколько ящиков с подлодки сгрузили, и сколько в рюкзаки закидали, и сколько принесли, и сколько у Дакича забрали, но тут-то ладно — вопрос серьезный. А вот на Бранко насели за все сразу: ты куда два пулемета дел? Один сломал, другой потерял? Врешь небось! За первый пулемет я сразу вписался и долго рисовал, где, как и когда его спрятал, в каких обстоятельствах, как найти и все такое. За второй мы отчитались попроще — Франьо подтвердил, что попала пуля, и что отремонтировать можно. Но на этом мучения Бранко не кончились: а как ты, сукин сын, после того, как на базаре повинтили, выбраться сумел, ась? И с таким нехорошим подтекстом — а не завербовали тебя часом? Бранко отбивался, как мог — он тогда прикинулся беженцем, тем более, это не особо сложно и его загребли в рабочий батальон, восстанавливать порушенную партизанами станцию в Конице.

А там уж проще, опыт работы на железке имелся, почти сразу в десятники поставили, вот он и дал деру, когда за материалами отправили. Но иследников это только распалило: а чего это вдруг тебя в десятники? За какие заслуги? И сам ли ты бежал, или тебе побег подстроили? Под конец пригрозили с Бранко глаз не спускать и с подпольем в Конице связаться за подтверждением, да сличить показания. Хорошо хоть не арестовали.

Без контрразведки нам смерть, но Бранко ходил, как в воду опущенный — как же, товарищи по партии не доверяют! Выслушал его, перехватил при случае Леку и буквально к стене припер:

— Добром прошу, не дергайте моих бойцов!

— Проверки необходимы, — насупился Ранкович.

— Это понятно, но не так же топорно, рамки видеть надо! Вон, посмотри на Бранко — он коммунист с незапамятных времен, а после твоих ухарей от собственной тени вздрагивает! Зачем мне бойцы, у которых нервы в тряпки порваны? С кем я буду задания выполнять?

— Не кипятись, опыта у нас еще маловато, — дал заднюю Лека.

— А нельзя этот опыт на ком-нибудь другом нарабатывать? Или, по крайней мере, проверять без наездов?

Вот я и крутил и так, и эдак, это действительно неумение или под нас копают? Но никак не мог придумать, зачем — ну спецгруппа, ну при Верховном штабе, и что? Политикой мы не занимаемся, в кадровые вопросы не лезем, воюем лучше многих…

В-третьих, были мысли и более приятного свойства — на что потратить заныканное золото. Стратегически понятно, на вооружение и оснащение нашей группы, добиться однородности и взаимозаменяемости. По крайней мере, чтобы все оружие под один патрон, ну в крайнем случае под два, а то глянешь на партизан — целая выставка достижений европейского военпрома. У нас и в первую Боснию, в девяностых, такая же петрушка была. Казалось бы — в Югославии собственное производство семейства АК, бери да пользуйся. Нет, больше всего котировались ГДР-овские, а «заставы» на втором месте. А еще непонятно откуда взялась куча китайских поделок, с ними вообще беда, особенно если заряжать египетскими или сирийскими патронами — неубиваемые безотаказные «калаши» капризничали! Потому очень ценились советские или югославские боеприпасы с хранения, они, по крайней мере, имели однородные характеристики. И мы все время старались, чтобы патроны во взводе были из одной партии, иначе стрельба кто в лес, кто по дрова. Потом, в Федерации, мне много интересного рассказали о сортировке и отборе патронов, знать бы это в девяностых…

Кстати, здешняя любовь к тромблонам дожила и до конца ХХ века, только ставили их на карабины СКС, а то автоматы от такой пальбы быстро умирали. Водились у нас и ПКМ-ы заставские, и даже МГ-42, произведенные в Крагуеваце под названием М-53. И такая экзотика, как карабин М1 — ну, пока патроны к нему не кончились. Даже у торговцев, что вились вокруг всех воюющих, не нашлось, хотя снарягу любую могли достать — хоть самошив, хоть Китай, хоть с натовских складов. Но маскнакидки мы сами мастерили, по месту.

А здесь маркитантов нету, Китая нету, вместо НАТО Третий Рейх, и вся надежда только на собственные силы. Ведь смогли мы перед Игманом запастись и балаклавами, и варежками, и прочим полезным барахлом? Вон, бывшие наши, кто ныне в батальоне охраны Верховного штаба, до сих пор в тех вещах щеголяют. А тетенек со швейными машинками и бабушек со спицами золото мотивирует очень даже хорошо, проверено. И вообще, что я за атаман, если у меня золотого запасу нема?

Из мечтаний меня выдернул объявленный перерыв, но вместо посидеть в тишине веселый поток почти в четыре сотни делегатов увлек с собой на холодную улицу. Хохотали, радовались, подначивали друг друга, молодость била через край, не нужно было идти в бой или пробираться через неприветливые горы, но самое главное, съезду только что зачитали сообщение Совинформбюро — в Сталинграде окружили армию Паулюса! Попутно стало ясно, отчего в последнее время притихли итальянцы — их экспедиционному корпусу на Дону ввалили по первое число!

Иво так и вышел со сводкой, там еще было про взятие Ржева, но вот убей, не помню, раньше это произошло, чем в моей истории или нет… Да и что такого в этом городе? Не удержался, спросил Иво, он наморщил лоб и выдал, что ему штабные говорили — крупный железнодорожный узел. То есть теперь у наших логистика будет чуточку получше, а у немцев чуточку похуже. Ну, такое. На фоне Сталинграда почти не смотрится, отвлекающая операция. Но не зря же наши в немецкую оборону там столько долбились?

— Помнишь, ты говорил, что немцам осенью или в начале зимы вломят?

— Говорил.

— Это оно?

— Если ты про Сталинград, то да.

— А Ржев, Великие Луки?

— Все важно, но главные дела на юге, — я припомнил карту, — если удастся быстро выйти к Азовскому морю, мешок на Кавказе может оказаться крупнее Сталинградского.

— Советские смогут, непременно смогут! — радостно воскликнул Рибар. — И в Африке, как ты говорил, немцев тоже погнали!

— Так что там насчет Италии? — вернул я Иво из эйфории.

— Работаем. И ты готовься, будет тебе дело.

— Подробности?

Договорить нам не дали — галдящая орава мальчишек и девчонок налетела и уволокла секретаря ЦК югославского комсомола фотографироваться.

В сторонке, свысока посматривал на забаву шегольски перетянутый ремнями паренек лет пятнадцати и покуривал сигарету, эдак напоказ — глядите, я совсем взрослый! Зря, конечно, он дымит, но таких тут ой как много.

Из дверей здания вышел Тито, обнимавший за плечи сиявшего Буху — гранатометчик удостоился личной похвалы Верховного команданта, который даже предложил ему папиросу:

— Спасибо, я не курю, но можно я возьму одну для комиссара?

— Бери, — расщедрился Тито на всю пачку, — и комиссару, и командиру.

Некоторые смотрели снисходительно, большинство же с восторгом. Табак на войне дело нужное, но пора, наверное, намекнуть начальникам, что самое время вводить медали, а то звание Народного героя это здорово, но уж больно посмертно.

Следом за Иво в ловушку фотографирования попал и Тито, из которой выбрался вместе с другими членами штаба, а Бошко, деловито заталкивая пачку поглубже за пазуху, подошел ко мне, знакомиться. До конца перерыва мы делились опытом, а он все поглядывал на мой Брейтлинг-Хрономат, полученный от Хадсона.

— Стрелки светятся? — мальчишеское любопытство все-таки прорвалось сквозь серьезность командира взвода.

— Светятся, хочешь посмотреть?

— Ага, — обрадовался Бошко.

Он взял часы за ремешок, приставил к циферблату сложенную трубочкой правую ладонь и прильнул к ней глазом.

— Здорово, — со вздохом вернул он часы.

— Забирай, подарок.

— Не, а как же ты? — искренне удивился Буха.

— Не бойся, трофеев еще много будет, найду другие.

Пока шли в зал, я успел показать, как работает таймер на сорок пять минут и вкратце рассказать про встроенную круговую логарифмическую линейку. Бошко то и дело вытягивал вперед левое запястье и любовался часами — похоже, у него самый счастливый день в жизни.

В зале на нас опять обрушились доклады с трибуны и уже на первом, «Молодежь в борьбе с фашистскими убийцами народов», я задремал. В сознание возвращался только при аплодисментах, так что получасовая речь «Единство молодежи всех южнославянских народов и боевое братство с молодежью Советского Союза — залог победы» прошла мимо меня. Несколько менее идеологизированным и потому более интересным оказался спич, озаглавленный «Молодежь и будущее нашей Родины», но я все равно слушал краем уха, на фоне, и чуть было не проворонил, когда Иво из президиума вызвал на трибуну меня.

Блин, мы так не договаривались! Пока я шел из задних рядов к сцене, к устланным боснийскими коврами трибуне и столу президиума, за которым на заднике взирал в зал огромный портрет Сталина, я судорожно пытался сообразить, о чем говорить. Что такого важного я могу сказать собравшимся? И уже на последних шагах, когда поставил ногу на лесенку, ведущую к сцене, понял.

Оратор из меня как из зайца машинист, но куда деваться, тем более когда на мне сошлись глаза сидящих в зале — нет, не начальства на первом ряду, а молодежи на задних.

— Другови, я скажу просто. Фашизм это смерть. И чем больше нас умирает, тем сильнее фашизм. Поэтому наше дело обернуть эту смерть на них, а не умирать самим.

В зале заволновались.

— Умереть дело нехитрое. Вы все храбрые ребята, и я знаю, что если придется, отдадите свои жизни, прямо как поется в нашей песне «Умријети за слободу може само див-јунак!». Но куда сложнее выжить и победить, а для этого нужен ум и опыт, нужно учиться. Владимир Ленин на съезде комсомола так и ставил задачу «Учиться, учиться и еще раз учиться!»

Глаза Иосипа Францевича раскрылись от удивления, он никак не ожидал такого от «кадета Сабурова», а я поймал кураж и не удержался, что называется «из хулиганских побуждений»:

— Друже Тито, я верно цитирую?

— Да, — кивнул оторопевший Верховный.

— Тогда продолжу. Мы должны учиться военному делу настоящим образом! Мы должны создавать группы по взаимному обучению, искать инструкторов и наставников, чтобы наше умение бить фашистов росло с каждым днем! Каждый час, потраченный на освоение оружия, тактики или приемов связи это сбереженные в бою жизни, это смерть врагов!

Ф-фух, судя по овации, пару слов связать мне удалось. Но чего это стоило — уже спустившись в зал, я понял, что взмок, это вам не шуточки шутить перед ротой своих в доску парней.

В догонку, чтоб жизнь совсем медом не казалась, избрали меня в Национальный комитет Союза антифашистской молодежи и, что хуже всего, в Секретариат. Комитет еще ладно, там просто щеки надувать надо и время от времени голосовать, а вот Секретариат тянет всю исполнительную и организационную работу. Карма, не иначе — всю жизнь бегал от любых общественно-политических нагрузок, что в школе, что в армии, что потом. Придется вспоминать, как велась работа в федерации — бюрократические приемы они ведь только внешне отличаются, а внутри все одинаково. Постановка задачи, обеспечение ресурсами, контроль исполнения…

Пока я там заседал и речи толкал, наши времени не теряли, успели в пару рейдов сходить под командой Бранко, натащили трофеев. Оглядел я кучу добра — а у нас полноценный Новый год получается! Ну, кое-что в обмен пустил, кое-что оплатил, чтобы всем подарочки достались.

Отмечали в относительно тесном кругу — Иво, Секретариат и мои орлы, всего человек двадцать. Девчонки расстарались, из небольшого набора продуктов создали всякого-разного — и затрапезную тюрю-попару из черствого хлеба, горячего молока, брынзы и масла, и обычный пребранац из фасоли, и более праздничные голубцы-сарму в капустных листьях. В качестве центрального блюда приготовили котел лонаца, а мне нажарили картошки, уж больно я по ней соскучился.

Бранко приволок сливовицу — выменял на итальянскую форму, Глиша — большой кувшин красного вина, тоже махнул у бошняков. Ну грех же глинтвейн не сделать, полез на кухню к Живке, Але и еще одной барышне из Секретариата выцыганить специй — так меня оттуда полотенцами выгнали. Пришлось бегом-бегом искать в городе бакалейную лавку и тратить незаконно нажитое на кардамон, гвоздику и корицу с анисом. Апельсинов сейчас не найти, зато есть яблоки и вишневое варенье. Покрутил, повертел — очень недурно будет. Ну, знатоки носы сморщат, но нам и так хорошо.

Накрыли стол, сели, Глиша оглядел все наше богатство, хлопнул в ладоши и потер их:

— Почти как дома, только поросенка не хватает!

— Ничего, — рассадил я ребят по лавкам, — обещаю, что следующий новый год встретим как положено, с поросенком! А пока так.

Пока так, простенько — на елке праздничный наряд из пулеметных лент. И гранаты в качестве шаров. Да и елка условная — вбитые в стену гвозди, на которых висело наше снаряжение. Зато уютно трещали поленья в очаге и освещала центр стола керосиновая лампа.

Иво, как самый занятой, опоздал, за что его под общий хохот чуть было не поставили на табуретку, читать стишок, но он отбоярился принесенными батареями и радиоприемником. Творение неизвестного мне итальянского гения с надписью Societa Allocchio Bacchini хрипело, шумело, но все-таки ловило самые мощные станции, включая Белград с его неизбежной «Лили Марлен».

Вена, Будапешт, Рим и Неаполь передавали все больше музыку, а вот с настройкой на Каир, откуда вещали англичане, и на Москву пришлось повозиться. Но ведь главное это не скрип в эфире, главное, чтобы в новый год тебя окружали хорошие люди и этот принцип мог с чистой совестью подтвердить пока еще генерал-оберст Паулюс. А если союзники в Африке не снизят темпы, то шансы подтвердить появятся и у генерал-фельдмаршала Роммеля.

— Русские наступают! Двести километров! — неслось над столом. — Бьют немцев! Итальянцы бегут! Разгром!

— Это еще не разгром, другови, — пришлось немного охладить пыл, — у нас впереди еще много боев. Но я знаю точно, что наступающий год принесет нам настоящий перелом.

— И в чем, по твоему, он выразится? — хитро усмехнулся Иво.

— Немцы всегда побеждали летом, а Советский Союз пока что бил немцев только зимой. Я уверен, что в новом году Красная Армия начнет бить немцев в любое время года! И союзники высадятся в Италии.

Иво встал, держа кружку с ракией:

— За нашу победу! За друже Сталина! За друже Тита!

Чуть не поперхнулся — ну никак себе не представлял, что буду пить за здоровье двух Иосифов, Виссарионовича и Францевича. Но раз назвался груздем — полезай в кузов.

После первого тоста дело пошло веселей, народ загомонил, зазвенел ножами и ложками, потянулся к за едой. Жахнули еще за непобедимую Красную Армию, которая мчится и скачет на помощь, потом за девушек, потом за тех, кого с нами нет, а потом я тихонечко выскользнул из комнаты.

Кожаные опанаки, красные вязаные носки, мохнатую шубару и жилет из овчины я заготовил заранее, а зеленые штаны и так на мне — чем не Божич-Бата, главный герой сербского Нового года, местный раздаватель подарков? Тем более, что мешок я тоже заготовил заранее.

— Здравствуйте, детишки, угадайте, кто я? — борода из мочалы не сильно изменила внешность, но говорить мешала.

— Четник! — заржал Глиша.

— А кто будет ругаться, подарочков не получит!

— Божич! Божич-Бата! — заголосили ребята. — Ура! Подарки!

— Мальчик Марко, — отыгрывал я роль доброго дедушки, — хорошо ли ты себя вел в этом году?

— Да, — вскочил братец, — я убил сотню врагов!

Э-хе-хе, что ж ты все о смерти… Достал из мешка цейсовский бинокль и протянул завопившему от радости младшему. Глише достались итальянские горные ботинки взамен сильно поношенных старых, Луке — набор художника из альбомов, карандашей и прочего полезного.

Когда Иво получал роскошную полевую сумку, неожиданно влез с комментарием Небош:

— Только в бою не носи ее.

— Почему? — в голос удивились Иво, Лука и еще один политработник из Секретариата.

— Как снайпер скажу, комиссара всегда по сумке видно, будь я четником или немцем, первым бы выцеливал.

Лука хмыкнул и почесал затылок:

— А как же тогда литературу носить?

— Да хоть в рюкзаке.

А ведь прав Небош, ой как прав — нельзя выделяться, хорошо еще, что у партизан офицерских фуражек нету, все в пилотках.

С подарками девчонкам мы ломали голову дольше всего, но пронырливый Марко сумел разжиться коробкой с дюжиной флаконов одеколона. Уж не знаю, что он отдал за нее, но вещь исключительно ценная — с гигиеной в полевых условиях все непросто, а у женщин в особенности. Ну и одеколон это же почти духи, правда? Так что мы вполне угадали и неподдельное счастье Альбины, Живки и Грозданы стало нам наградой.

За остальными подарками пришлось выходить из комнаты еще раз: не влезали в мешок. Чешский пулемет Бранко обнял, как родного ребенка, а магазины к нему сгреб в кучу и прижал к груди левой рукой.

Но самый центровой подарок мы сделали Небошу — ружьишко валялось без дела в трофейном обозе и мы выдурили его практически бесплатно, всего лишь за пистолетик-беретту. Хорошее такое ружьишко, бронебойное, с совершенно футуристической для этих времен компоновкой булл-пап — Panzerbuchse MSS-41, и с полным цинком толстеньких патронов.

— Ну и к чему такое? — покрутил странноватую стрелядлу Небош.

— Оптический прицел прикрутить, цены не будет.

— Это же против танков, а где я вам танки возьму?

— Не только, еще пулеметы, доты и всякое такое.

— Да? — повеселел Небош. — А прицел где взять?

— Вот тут извини, недоработочка, позже добудем.

Праздник удался — пели песни, пили сливовицу и глинтвейн, за который я сорвал овацию похлеще, чем на съезде. Даже танцы устроили под сипение приемника — всех трех девушек приглашали наперебой и мне пришлось долго дожидаться момента, пока сядут батареи и я смогу хоть на секунду уединиться с Альбиной, чтобы вручить отдельный подарок.

Чего мне стоило найти «швейцарский армейский нож» — отдельная песня. Они вполне существовали не только в армейском варианте, но и для гражданского рынка. Например, швейцарцы относили к гражданским модель со штопором — он, дескать, не считается «необходимым для выживания». Ну что тут скажешь? Дикие люди, дети гор.

Ножики часто встречались у итальянских и немецких офицеров, но на такой трофей всегда находилось много желающих, уж больно удобная вещь. Кому рассказать, что я за перочинный ножик отдал «вальтер» — засмеют, но вот чего у нас навалом, так это оружия. Но ничего, еще будем женщинам дарить и цветы, и украшения, и туфли со шляпками.

Мы вышли во двор, в зыбком свете звезд одновременно вытащили из карманов зажатые в кулак сюрпризы и одновременно протянули вперед раскрытые ладони:

— У меня для тебя подарок!

И замерли: у меня в руке лежал «викторинокс» с перламутровыми накладками и ножничками, а у Альбины — тот самый со штопором, только с накладками из дерева.

О’Генри, издание балканское, исправленное.

Я среагировал быстрее, притянул ее за талию свободной рукой, шепнул «Спасибо!» и прижался губами к губам.

Поцелуй вышел на удивление, как чай — крепкий, сладкий и горячий. Но и только, всучив мой подарок и выхватив свой, Аля со смешком ретировалась и похоронила надежды на интересное продолжение праздника. Ну как так, ведь она нашла мне ножик, а я знаю, насколько это непросто, значит, не равнодушна ко мне… Но стоит зайти чуть дальше поцелуя — фьюить и нету!

Повыл немножко на Луну — за что мне такое счастье, зачем я к Альбине так прикипел? Кругом же полно девиц, на съезде почти сотня была, некоторые очень ничего даже по меркам XXI века, а вот вынь да положь Альбину. Да, именно положь. И желательно без одежды.

Люблю я ее, что ли?

Но снова стукнула дверь и рассуждения о смысле и цели жизни прервал Иво, вышедший покурить.

— Что это Альбина так быстро?

— Побежала подарком хвастаться.

— Что подарил? — щелкнул зажигалкой Иво.

— Сам спроси, захочет — покажет.

Рибар затянулся и выпустил в небо густую струю табачного дыма.

— Тебе новое дело, Владо. Готовься к большому переходу.

— Подробности давай, мне надо знать, насколько большой, куда, сколько людей брать, какое снаряжение…

— Подробностей пока мало, — Иво присел на перила трема, — скорее всего, в Черногорию, на границу с Албанией. Или в Косово.

— Ого, туда всего-то километров пятьсот! Легкая прогулка!

— Ты не ерничай, ты слушай, дело серьезное. Мы договорились, будет встреча с делегациями компартии Албании и греческой ЭЛАС.

— Итальянцы? — задохнулся я от догадки.

— Координация, — умерил мои восторги Иво.

— Дело нужное, — погрустнел я. — Только нафига нашу группу туда тащить? Местные товарищи не справятся?

— Итальянцы, — заговорщицки шепнул Рибар. — Расскажешь свои прогнозы, особенно по перспективам в Греции.

— Кто от нас будет?

— Милован. Но учти, место еще не согласовано, может оказаться и Албания, и Македония и даже Эпир.

— Так это нам недели две минимум пылить, а то и месяц! И обратно! Слушай, а на парашюте никак нельзя сбросить?

Историческая справка №1

После перехода пролетарских бригад и Верховного штаба в Босанскую Краину под контролем партизан оказалась примерно треть «Независимого государства Хорватия». Компактный и связный район с выходом к Адриатике позволял не только вести боевые действия, но также заняться производством и устройством относительно мирной жизни.

Так, в Бихаче, самом крупном городе освобожденной территории, прошли съезды врачей, женщин, молодежи и т.д. В том числе и первое, учредительное заседание Антифашистского веча народного освобождения Югославии, ставшего прообразом будущей Союзной Скупщины и серьезной заявкой партизан на представительство всего народа.

Вече приняло решение о сохранении частной собственности и проведения по окончании войны всеобщих свободных выборов, что сильно расширило базу движения и сняло некоторые острые моменты в отношениях с западными союзниками.

В «Бихачской республике» создавались органы местного управления, партизаны организовали сбор урожая и производство необходимых для отрядов припасов. Одновременно шло активное переформирование сил НОАЮ в бригады, а затем и в дивизии.

Территория была повторно оккупирована зимой 1942−43 силами Оси в результате нескольких крупных операций т. н. «четвертого вражеского наступления».

Первую миссию британское Управление специальных операций направило в Югославию осенью 1941 года. Во главе ее встал сотрудник УСО с 1939 года капитан Билл Хадсон, горный инженер, несколько лет работавший в Сербии, владевший языком и знавший особенности страны.

Миссия высадилась в Черногории и первыми ее контактами стали Милован Джилас и Арсо Йованович. Затем Хадсон перебрался в освобожденный Ужице, где встречался с Тито, а оттуда — на Равну Гору в штаб Михайловича, при котором оставался до декабря 1942. Именно Хадсон патронировал переговоры Тито с Михайловичем в октябре-ноябре 1941, в частности, по его требованию английская помощь четникам была приостановлена до замирения с партизанами. Отступал из Ужице вместе с Тито, затем несколько месяцев скрывался в Южной Сербии.

На его поиски была направлена миссия «Гидра» во главе с капитаном УСО Теренсом Атертоном, белградским журналистом, женатом на девушке из Сараево. Миссия также первоначально вступила в контакт с партизанами. Некоторое время Атертон провел в Фочанской республике, но ввиду взаимного недоверия с Тито (в том числе из-за участия в миссии офицеров Югославской королевской армии), принял решение самостоятельно пробиваться к Михайловичу и пропал без вести.

Михайлович немедленно обвинил в этом коммунистов, но Билл Хадсон провел собственное расследование и выяснил, что о гибели Атертона известил сопровождавший его командир четников Дакич, носивший при появлении в штабе Дражи элементы обмундирования и снаряжения пропавшего англичанина. Поскольку в распоряжении Хадсона была собственная радиостанция, он имел возможность информировать Лондон независимо от Михайловича. Среди прочего Хадсон сообщал об уклонении четников от диверсий, об их сотрудничестве с итальянцами, о том, что в Лондон от Дражи идет заведомо неверная информация о партизанах.

Серди прочего, Хадсон имел в распоряжении около 80000 фунтов стерлингов золотом и бриллиантами (примерно два миллиона в современных ценах) для финансирования югославского Сопротивления. Частично они были спрятаны по тайникам в сельской местности, причем после войны Хадсон признавался, что имел планы выкопать ценности и завладеть ими. Один из его румынских агентов после войны сумел найти три тайника, переправить их содержимое Хадсону дипломатической почтой, но был арестован югославскими властями.

Бошко Буха — боец-гранатометчик 2-й Пролетарской бригады. Летом 1941 года, в возрасте пятнадцати лет бежал из Боснии от усташского террора и вступил в Мачванский партизанский отряд. Несмотря на возраст и маленький рост, Бошко отличался необычайным мужеством и хладнокровием. Командовал взводом гранатометчиков, собранным из ровесников. Ввиду отсутствия у партизан артиллерии «бомбаши» выполняли роль тяжелого оружия, подкрадывались к бункерам и укрепленным пунктам и забрасывали их гранатами, расчищая путь атакующим партизанам. Участвовал в переходе в Босанскую Краину, в штурме Купреса, взятии Яйце, сражался на Неретве и Сутьеске. Был делегатом первого съезда Союза антифашистской молодежи Югославии, дважды получал благодарности Верховного команданта Тито.

Погиб в сентябре 1943 года, когда машина с медикаментами, которую он сопровождал, попала в засаду четников. В 1952 году посмертно удостоен звания Народного героя. О нем снят художественный фильм, именем Бошко названы несколько школ.

Основные отличия в мире «Юнака» к началу 1943 года:

— в результате массированного наступления немцев (в качестве мести после ликвидации Гиммлера) зачищена от партизан и четников большая часть Сербии;

— отряды четников частично уничтожены, частично отступили в Черногорию и Боснию, частично перешли к партизанам;

— итальянские оккупационные власти легализуют четников как «Добровольческую антикоммунистическую милицию»;

— поражение вызвало кризис в руководстве Равногорского движения, позиции Михайловича сильно поколеблены, претензии на власть предъявляют как члены его штаба, так и крупные «полевые командиры» четников;

— НОАЮ успешно структурируется, вводятся программы обучения, юстировки оружия и другие мероприятия, повышающие боеспособность, боеготовность и эффективность партизан;

— английская миссия перенесена от четников к партизанам, нарастает поток помощи;

— в Северной Африке Роммеля загоняют в Тунис на пару месяцев раньше;

— взяты Ржев и Великие Луки;

— операция «Кольцо» под Сталинградом начата раньше и проходит успешнее.

Глава 5

Стратегическое отступление

Нет, не нашли нам ни самолета, ни даже завалященького парашюта. Как говорится, легенда поменялась, вы не миллионер и прожигатель жизни с виллами и яхтами, а нищий бомж, живущий под мостом: прямо в первых числах января немцы с хорватами начали очередную операцию по вытеснению партизан.

Так-то ее ждали, разведка не дремала и отследила сосредоточение и немцев, и хорватов, и даже их переговоры с итальянцами сперва в Риеке, а потом и в Загребе, но вот дату начала операции так и не вычислила. А немцы начали, не дожидаясь, когда там прибудут целиком 714-я и 717-я дивизии и когда подтянут штаны итальянцы.

Не дали нам вздохнуть. Хотя чего от них еще ждать? Любое внятное военное командование стремится любую постороннюю вооруженную силу либо взять под контроль, либо уничтожить, либо на крайний случай разоружить. А в идеале — стравить такие силы между собой, а потом добить выживших. И неважно, чье это командование и что за сила: немцы и мы, британцы и ЭЛАС, РККА и Армия Крайова, принцип тот же самый, «чужие тут не ходят».

Только немцы этот принцип понимали слишком широко, а шакалящие вслед за ними усташи — еще шире. Давили со стороны Хорватии, в надежде уничтожить и зачистить Бихачскую республику, как раньше Козару. То есть не просто окружить и уничтожить партизан, а еще и местное население в лучшем случае депортировать. О в худшем даже говорить не хочется, о том, что могут вытворить усташи с бежавшими от них сербами в Боснии не знали только слепоглухонемые.

Летом на Козаре против четырех-пяти тысяч партизан бросили до тридцати тысяч войск. И это не самое страшное, партизаны ведь как вода, раз и ушли сквозь пальцы, но вокруг Грмеч-горы пряталось полста тысяч беженцев. Почти все они, кроме тех, кто после артобстрелов и бомбардировок пошел на прорыв вместе с отрядами, попали в лапы немцам и хорватам.

Тысяч пятнадцать убили на месте, часть угнали на работы в Рейх, часть в концлагеря на Уне. И тысяч пятнадцать детей оторвали от родителей и бросили в специальные детские «приюты».

Марко при рассказах о Козаре просто вставал и уходил, не мог слушать. А я чем дальше, тем больше приходил к мысли устроить усташам адресный террор. Только вот пока надо выйти из-под удара и, что важнее, вывести мирняк и госпиталя.

— Какой приказ зачитали перед началом наступления? — Лека навис над некрупным немцем с погонами рядового, от которого остро разило страхом.

Его и еще троих солдат приволокли из поиска разведчики банийской бригады, ловко выцепив отставший от колонны грузовик. Как и многие в «семисотых» дивизиях, немец попался заметно старше среднего возраста и как-то не очень горел желанием положить жизнь за фюрера и фатерлянд, а все больше упирал на немощных родителей, больную жену и несовершеннолетних детей.

— Вне закона любой, кто окажет сопротивление или у кого найдут оружие. Господин офицер, я простой водитель…

Или повар. Или сапожник. Или труженик банно-прачечного цеха. Ну ладно конкретно этот, у него в зольдбухе соответствующая запись имеется. А вот на что рассчитывали остальные, рассказывая подобные байки? Действовали все эти жалостливые подробности, скорее, в обратную сторону — у всех, поголовно у всех пленных, по их словам, имелась куча несчастных немощных иждивенцев, которые не переживут гибель отца семейства. А еще половина пленных изо всех сил помогала коммунистам, но так, что этого никто не заметил. И все, как один, занимали исключительно небоевые должности. Ну и большинство представлялось членами тайного ордена антифашистов и клуба ненавистников Гитлера, которому капут. Непонятно, кто при таких раскладах у немцев вообще воюет?

— Что приказано делать с пленными? — напирал Лека.

— Господин офицер…

— Отвечай!

— При сопротивлении расстрел на месте, остальных в заложники или в концлагерь. Но это СС или усташи, мы Вермахт…

Тоже популярная мелодия — знать не знаю, ведать не ведаю, это все злые люди, а у меня семеро по лавкам.

— Как будет организована депортация? Ну?

— Конвоировать в Приедор.

Вот та ситуация, когда прямо выть хочется — перебить охрану и освободить людей совсем не сложно, батальона хватит. А вот дальше что? Куда их деть, чем кормить, где прятать?

— Эй, ты меня слышишь? — Ранковичу пришлось пнуть меня в плечо.

— А? — вынырнул я из поисков этически верного решения.

— Все подтверждается, эсэсовцы наступают на Бихач.

— План прежний?

Предварительная директива Верховного штаба требовала гибкой обороны: никаких фронтальных столкновений, как год с небольшим назад, а полноценная партизанская тактика — засады, удары в тыл, фланги, по коммуникациям и штабам, если такая возможность появится, подрыв мостов.

— Да. Твое направление Карловац-Слунь-Бихач, конвои снабжения. Ну, и вдруг сможете еще кого подстрелить…

Да что мы, фокусники, что ли? Вот так возьмем и достанем из шляпы очередного рейхсфюрера?

— Ладно, карту давай, посмотрю хоть что там.

Местность, прямо скажем, для нас неудобная — горы некрутые, леса негустые, реки неширокие, мест для приличной засады, да еще малой группой, почти нет. Поерзал я по карте, поерзал, присмотрел пару мест:

— Вот здесь и здесь дорога вплотную к берегу?

— Вроде так.

— Наши там есть?

— Кордунские бригады.

— Можешь им передать приказ, чтобы они при отступлении дорогу деревьями заваливали, но рубили только те, что со стороны реки?

— Могу, но зачем?

— Дорога идет по низкому берегу, если на нем срубить деревья, она будет видна с высокого, а там всего-то метров триста-четыреста.

— Снайперы? — догадался Лека.

— Ага, очень ружьишко противотанковое хочется опробовать.

— А пробьет?

— Танки вряд ли, а вот бензовозы…

Кордунцы деревья проредили так себе, уж не знаю почему — то ли им из секретности не всю задачу объяснили, то ли не смогли, но вот что они сделали правильно, так это попортили дорожное полотно. Не сильно, но так, чтобы машины на этом участке притормаживали. Да еще сами немцы добавили, когда растаскивали завалы танками и получился у нас небольшой естественный тир — обрывистый известняковый берег, густо заросший кустами и деревьями, под ним речка Корана, за ней узенькая пойма и чуть выше дорога. Прямо в нашем секторе обстрела между деревьями просвет метров в сто, весь в рытвинах, на нем машины сбрасывают скорость километров до десяти-пятнадцати. А это как минимум двадцать секунд в зоне поражения — Небош пять раз прицелится успеет.

Кордунская бригада после боев отошла к Слуню, а мы остались ждать. Боевые колонны пропустили, не по зубам они, а нужная приехала только наутро, когда мы уже задубели и я погнал всех, кроме наблюдателей, на полянку, разгонять кровь. Тут Марко и свистнул — на дороге пыхтел и старательно выполнял функции головного охранения бронированный тяни-толкай ADGZ, чудесатое австрийское поделие с двумя местами для водителя, спереди и сзади.

Успевший добежать до позиции Небош усиленно растирал руки и проверить бронебойность не рискнул, предпочитая разогреться и стрелять наверняка. Пока он там дергался и укладывался, прошли четыре или пять грузовиков и я уже забеспокоился — неужели бензин таскают по другой дороге?

Нет, по этой — первого бензовоза Небош убил практически навскидку, едва тот высунулся из-за деревьев. Жахнуло и загорелось так, что живо напомнило Гойло — бензинчиком (или что там у них?) плеснуло и на соседние машины в колонне, и на легковушку, именно в этот момент обгонявшую цистерну. Горело и пыхало, несло паленой резиной, потом, когда уж и не ждали, взорвалось…

Часа два мы любовались, как расчищают дорогу, скидывают четыре обугленные машины в кюветы и высылают партии на прочесывание другого берега — видимо, никто даже и не подумал, что можно было достать цистерну откуда-нибудь еще.

Второй конвой мы пропустили, да и автоцистерна в ней была совсем неубедительная, ей бы квасной бочкой работать, а не горнопехотную дивизию снабжать. А третий шел пустым, обратно, зато топливозаправщик в ней был даже больше, чем два первых.

Небош спокойно наблюдал, как колонна пробирается мимо нас, но даже не прицеливался.

— Стреляй, чего ты ждешь! — зашипел я на него.

— Так она же пустая, — потер замерзший носяру Небош.

— Стреляй!!!

Он пожал плечами, приложился к резиновому плечевому упору и бахнул.

Рвануло ни разу не слабее, чем в первый раз и ребята аж отвесили челюсти — как так?

— Не пустая она, — опустил я бинокль, — иллюзия это.

— Что, с бензином? — удивился Глиша.

— Не, не может быть, рессоры не просели, на ухабах легко скакала… — отмел этот вариант Марко.

— Полная. Полнехонькая. Набитая под завязку, — растягивал я удовольствие.

— Да чем, черт побери? — прямо зарычал Небош.

— Парами бензина. Вот они и рванули. Ладно, отходим.

— Хорошая же позиция…

— Один топливник — случайность, два — тенденция, третий уже система. У них не дураки в командирах, сообразят.

Через сутки мы дошли до аналогичной позицией под только что сданным Слунем и всю дорогу я поминал добрым словом того умного человека, который велел на порожних цистернах писать не «пустая», а «наполнена парами бензина». Говорят, после этого число происшествий с бабахами резко сократилось. И соображал — ведь пары дают тот самый «объемный взрыв», осталось придумать, как это использовать. Ладно, вернемся — пойду с Владо Русом советоваться.

Как и предполагалось, немцы не дураки — стоило Небошу дуплетом завалить еще две цистерны, как прочесывать бросились в обе стороны. Хорошо хоть Банат регион равнинный, набранные там швабы по горам бегать непривычные, в отличие от нас. Вот и пошли у нас кошки-мышки — выскочим к дороге, Небош разок-другой пальнет, и бежать, пока на горячем не взяли. Хотя брать нас замучаться можно: два пулемета, две снайперки, четыре автомата, не считая винтовок и тромблонов.

— Ну и как тебе стрелядла? — глянул я на Небоша, чистившего ПТР после дневных приключений.

— Хорошая, — ласково протер он ружье тряпочкой, — я как патрон увидел, думал, мне плечо оторвет, а отдачи-то почти нет. Приклад мягкий, гасит, и пружина внутри.

А еще дульный тормоз. Только тяжелая штука, мы Небоша разгружали, чтобы он не выдохся, и на переходах тащили эту дуру по очереди.

Но Бихач, как мы ни старались, немцы все равно взяли. Да и как не взять, когда они воюют четко по стратегии — четверо на одного. Но крови мы им попили изрядно, тормозили, как могли, давая время бригадам выйти из-под удара и, главное, эвакуировать госпиталя. Мысли о том, как там Альбина, я старательно глушил, чтобы не раскисать.

Под конец, когда за нами погналась целая рота, мы прикинули — надо уходить, эсэсманы уже сообразили, откуда ветер дует и будут настороже. Да и отдохнуть не мешало бы — вон, рожи у всех почерневшие, обветренные, не дай бог, простынет кто, у группы с больным возможности резко снизятся.

Разделились, разбежались в три разные стороны, потом сошлись, запутали следы — оторвались. Ну как «оторвались» — свалили южнее, в итальянскую зону. Прынцы-Ойгены за нами гнались-гнались, да и плюнули. А мы перли, сколько было сил, и едва не влетели в итальянскую колонну.

Так-то мы собирались аккуратненько войти в село и разжиться горячим, тем более тут полным-полно мусульман, да и в целом народ к партизанам то ли изначально лучше относился, то ли со временем стал на нашу сторону.

Только хрен. Даже толком не спустившись в долину, почуяли неладное — уж слишком большая движуха в деревне, Марко даже без бинокля определил:

— Итальянцы. Не меньше батальона, а то и полк.

Пришлось сидеть за камнями и проклинать макаронников, лишивших нас теплого ночлега и ждать ночи — пересекать долину при свете дня, да еще на виду противника дураков нет.

Холодно, снега полно, хорошо хоть темнеет рано и часа через три мы двинулись дальше.Уже на подъеме с другой стороны Бранко обернулся:

— Ходят…

И точно — внизу то и дело мелькали пятна света из открывшихся дверей и, кажется, даже долетала песня.

— Может, попробуем крайние посты снять? — предложил Глиша. — там по четыре-пять человек, подползем тихо, Небош успеет парочку завалить, остальных в ножи?

— Смысла нет, — свел свои бровищи Бранко. — ну возьмем языка, что он нам расскажет, чего мы не знаем?

— Оружие, — упорствовал Глиша.

— Ну пару винтовок. Даже если пулемет — куда нам его? И говно эта «бреда», не стоит риска.

— Шухер наведем, — вспомнил я про «сами себя оргпериодами замучают» и решил проверить, насколько это интернационально.

— Чего???

— Панику и суматоху. Так, ты с пулеметом во-он за ту скалу, Бранко метров на сто правее, остальные топчут им дорожки для отхода, чтоб в снегу не взянуть. Как свистну, даете очередь патронов на двадцать-тридцать над крышами, ты слева, а ты справа, после чего бегом рвем отсюда.

— Как скажешь.

Пулеметы взревели, прогрохотали и заткнулись почти одновременно и в наступившей тишине несколько мгновений я слышал только топот ботинок, скрип снега и сопение соратников.

— Быстрее, быстрее, сейчас он очухаются!

Бахнул первый выстрел с околицы, за ним второй, потом сразу два и, наконец, ночь взорвалась — снизу палили во все стороны. Тушите свет, пора кидать гранаты — в трескотню винтовок и автоматов влился свист мин и там, откуда мы пришли, вспыхнули и погасли разрывы.

Мы перескочили первый гребень, малость прикрывший нас от долины и дальше пошли спокойнее.

— Хорошо воюют, — улыбнулся Бранко и словно в подтверждение внизу выстрелила пушка.

— Как и предполагалось, они отбивают внезапное ночное нападение.

Какофония первых, беспорядочных выстрелов уверенно сменялась симфонией управляемого боя. Взлетели осветительные ракеты, вместо заполошных рваных очередей зазвучали размеренные, уставные. Трассеры, словно дирижерская палочка, указывали цель и туда обрушивалсь вся мощь сводного оркестра. Долбили пулеметы, работали полная минометная батарея и несколько орудий.

— Вот же дятлы, — пожалел Небош, — столько патронов зря сожгут…

— Нет бы нам отдать, — хохотнул Глиша.

— А представьте, какой рапорт они завтра напишут!

И ребята наперебой принялись сочинять отчет неведомого итальянского командира, перебивая и поправляя друг друга:

— В генеральный фашистский штаб, — начал Глиша.

— Лично в руки Муссолини, — выпучил глаза и выдвинул вперед челюсть Бранко.

— Дуче! Мы дрались как львы! — пробасил Небош.

— Пули свистели у нас над головой! — завопил Марко.

— Полк «Сассари» отразил нападение четырех партизанских дивизий…

— … на Врхну Вукоебину!

— Бу-га-га-га-га! — ребята ржали во все горло.

— … противник обращен в бегство!

— Невозможность преследования ночью не дала возможности взять пленных!

— Бандиты бежали, унося убитых и раненых. Наши потери: два убитых и шестеро оглушенных!

— И сгоревший мотоцикл, — добавил я сквозь слезы.

— Какой мотоцикл?

Пришлось рассказать древнюю армейскую байку про акт о списании сгоревшего мотоцикла, куда начальники добавляли и добавляли утраченное или растраченное имущество и в итоге свалили на несчастную двухколесную таратайку все недостачи за два года.

Мы успели перевалить за основной гребень, а внизу все еще гремел огнестрельный концерт, озаряя ночное небо вспышками выстрелов и разрывов, и его фортиссимо заглушало раскаты нашего хохота.

На заряде от этого веселья мы отмахали чуть ли не половину Динарских гор. Несмотря на всю мягкость адриатического климата, они навевали разные дурацкие мысли — вот чего меня забросило именно в Югославию? Нет бы в Южную Африку, назвался бы Жаном Грандье и вперед, бить англичан. Или в Родезию какую, в скауты. В Аргентину тоже неплохо, только не в южную, а поближе к Бразилии. В конце концов, есть ведь и Вьетнам, и всякая Индия и прочие Филиппины!

Там тепло, там яблоки. А здесь снег и камни, камни и снег. Не люблю воевать зимой. Одна радость, что на этот раз я, судьбу проклиная, тащился не один, а с хорошей компанией при двух пулеметах.

Не знаю уж на сколько именно мы тормознули наступление, но Ливно противник взял где-то на неделю позже ожидаемого Верховным штабом срока. И к своим мы вышли когда партизаны уже начали штурм Прозора, а пока докладывали о результатах, 3-я ударная дивизия Перо Четковича город и взяла, несмотря на солидный гарнизон — два итальянских батальона и сбродную команду усташей и домобранов

Оперативный штаб занял пропахшую пороховым дымом двухэтажную школу в тени невысокой католической колокольни. Арсо с помощниками разбирал рапорта о взятых трофеях: пушки, пулеметы, безумное количество патронов, несколько складов с продовольствием и медикаментами и даже два бронемопеда, танкетки Carro veloce, которые сами итальянцы именовали «консервными банками»

— Сожалею, что не был при сей баталии хотя бы капларом! — оценил я толщину отчетов.

— Ничего, сейчас Перо увел дивизию на Ябланицу и Кониц, еще успеешь, — утешил меня Арсо.

— Он что, будет подряд три города штурмовать? Седалища не хватит.

Арсо замер, прищурил глаз и протянул руку в сторону своего помощника:

— Карту.

С шорохом развернулись склеенные листы, испещренные пометками движения бригад и дивизий, опорных пунктов, вражеских сил. Арсо оперся обеими руками на стол, навис над Центральной Боснией и на некоторое время выпал из реальности, не дав мне спросить про Альбину.

— Тихо, тихо, — потянул меня из комнаты помощник, — потом.

Понятное дело, Чапай думать будет, но интересно, почему его зацепило после моей шутки? Ладно бы еще хохма хорошая была, но ведь так себе, к тому же местным отсылка к фильму непонятна…

В коридоре, едва помощник прикрыл дверь и встал у нее беречь думы шефа, мы оба подпрыгнули от близкой пальбы — не прямо под окнами, но не дальше края города уж точно.

— Последних добивают, — объяснил помощник, — но еще много вырвались, почти батальон, в беспорядке отходят на Кучани.

— Так надо догонять! — схватился я за автомат.

— Там засада, далеко не уйдут. Туда Милован собирался, можешь с ним поехать, если не терпится.

— Спасибо, поеду. Скажи только, что с госпиталем?

— Все в порядке, догоняет нас, завтра тут будет.

— А персонал… все целы?

— Не волнуйся, все. И доктор Папо, и больничарки, и сестра Арсо тоже, — понимающе улыбнулся штабной.

На выходе меня ждали ребята и невесть откуда взявшийся Лука:

— Мы грузовик отжали, куда поедем?

— На Кучани, Джиласа догонять, там итальянцев засада ждет.

Но мы опять опоздали, засада справилась и без нас. Дымились сожженные машины, над воронками поднимался едкий тротиловый дымок, в горах еще постреливали, но оттуда уже гнали десятками грязных и понурых пленных, выстраивая их вдоль дороги. Трофейные команды стаскивали в кучи оружие и потрошили оставшиеся целыми грузовики.

От самой головы разгромленной колонны донесся знакомый голос — орал Милован. На эти крики мы и нацелились и вскоре наблюдали, как встрепанный Джилас, с кудрей которого даром что не срывались искры, орал на придавленных таким акустическим ударом итальянских офицеров.

— Расстрелять! Всех расстрелять! Поголовно!

Причем криками дело не ограничилось — он выхватил пистолет и я едва успел перехватить его руку. Рассвирепевший Мило рывком обернулся и я увидел его бешеные глаза, перекошенный рот и взмокший лоб.

Кажется, это называется аффект и сейчас кое-кто наломает дров. Мелькнул перед глазами вечно спокойный, как удав Казимирас Гедиминович Урбонас, мой армейский старшина — однажды он загасил похожую истерику даже не изменившись в лице.

— Приказ Тито! — рявкнул я прямо в ухо и потащил отропевшего на секунду Джиласа за ближайший грузовик.

А там шваркнул его спиной об борт, да так, что голова мотнулась и крепко треснулась затылком. Милован зашипел, попытался рукой с пистолетом погладить макушку, долбанул себя оружейной сталью и зашипел еще громче.

— Так, дай сюда, — я отобрал у него «люгер», — а то еще убьешься насмерть. Ты чего орешь?

— Они убили парламентера!

— Ты член Верховного штаба! Ты не имеешь права терять лицо даже в такой ситуации!

— Они нарушили условия сдачи! Бойцы требуют расстрела!

Гуманизм на Балканах? Нет, не слышали.

— Что, все поголовно нарушили?

Джилас злобно раздул ноздри:

— Ты мне софистикой не занимайся!

— Да какая, к хренам, софистика! — сгреб я его ворот и слегка придавил к кузову. — Чистая практика, пленных расстреливать нельзя!

Свободной рукой запихал ему пистолет в кобуру и застегнул ее.

— Это фашисты!!! Сволочи!!!

— Правильно. А ты коммунист. Но если будешь поступать как они, парламентеров убивать или пленных расстреливать, то сам станешь таким же.

Милован вырвал у меня ворот и одернул куртку:

— Это враг! Его надо уничтожать!

Очень хотелось спросить «Ты дебил?», но я задал другой вопрос:

— Сколько пленных взяли русские в Сталинграде?

— Тысяч сто, — буркнул Джилас, продолжая приводить одежду в порядок.

— И почему они, имея в десять раз больше прав, никого не перебили?

Из-за кабины высунулся Бранко и дернул подбородком — все в порядке? Я махнул рукой и повернулся обратно к малость успокоившемуся начальнику.

— И потом, ну, предположим, ты их перебьешь, — продолжал я давить на рассудок, — куда трупы девать?

— В Раму сбросить, — огрызнулся Милован.

— То есть поступить, как усташи. Молодец, сам придумал или подсказал кто?

— Да пошел ты! — Джилас попытался уйти, но я опять приложил его к борту.

— Эй, что там происходит? — отреагировал на стук незнакомый голос с той стороны.

— Все в порядке, — прогудел там же Бранко, — марксистскую теорию толкуют.

Но после сталинградского аргумента друже член ЦК малость пришел в разум и отбивался уже более рациональными аргументами.

— А куда их деть? Конвоировать, кормить?

— Да отпустить и все.

— Они в Кониц уйдут, гарнизон усилят!

— Ну так и хорошо, — обнял я его за плечи, — представляешь, какую панику там наведут? А перебьешь их, гарнизон узнает и встанет насмерть, не вышибить.

Страсти после недавнего боя немного улеглись и всего через час командиры и команданты согласились, что убивать пленных не стоит и что выгоднее будет их отпустить, а я сорвал голос и под конец только сипел.

После Прозора и Ябланицы партизанские дивизии охватили Кониц: 1-я закапывалась на перевале Иван-Седло, через который шла дорога из Сараево, 2-я по каньону Дрежницы вышла к Неретве и заблокировала помощь из Мостара, а к самому городу подходила 3-я. Арсо перенес свой командный пункт в Донье Село, без малого на окраину Коница.

— Все-таки третья, без отдыха?

— Таков приказ Верховного штаба.

Ну да, а то я не знаю, кто составляет такие документы и кто их подписывает. Верховный командант не любит, когда его приказы не выполняют или меняют по своему усмотрению, но почему-то лично штурмом города не руководит.

Одно счастье, что Арсо не дурак, тем более что он-то и писал этот приказ, но тогда не было полной ясности. И не меняя общей диспозиции, он немного перенацелил бригады, усилив главное направление почти вдвое.

Обсуждение последних деталей перед штурмом меня почти не касалось, тем более Арсо передал мне записку от Альбины и я предавался радужным мечтам, которые самым грубым образом нарушил Милован:

— А парламентером я предлагаю послать Влада Мараша. Тем более у него есть опыт Плевли и он уверен, что парламентеров не убивают.

Глава 6

Флаг тебе в руки

От Федерации в Италию нас поехало четверо — президент, начальник отдела международных связей, переводчик и я на подхвате. Местные оружейники устраивали нечто вроде неформального съезда и выбрали для него тихий городок Урбино, подальше от осточертевших офисов шумной Ломбардии. Настрелялись мы до звона в ушах, натрепались до мозолей на языке, а уж сколько местного вина выпили — уму непостижимо, зато договорились о спонсировании, соревнованиях и вообще очень удачно поработали. Мне вообще кажется, что все протокольные мероприятия нужны, чтобы делать протокольную рожу, а настоящие договоренности и решения принимаются вот на таких междусобойчиках, подальше от лишних людей и тем более журналистов.

До отлета оставалось еще три дня, которые мы намеревались провести на Адриатическом побережье, но Антонио, выделенный нам в сопровождение сотрудник Fabbrica d’Armi Beretta, вдруг предложил:

— Поехали, покажу вам настоящую Италию!

Только дурак от такого откажется и мы два дня колесили по Марке, Абруццо, Умбрии и Лацио, ели в маленьких деревенских тратториях и остериях — обычный домик, при нем два-три столика под навесом, простое меню без вывертов… Антонио пришлось убеждать нас что блюдо с названием «кастрато» — это не то, что мы подумали, а вторая, большая часть барана, оставшаяся после процесса, но мы не пожалели. Оказывается, если баранов вовремя кастрировать, то мясо у них необыкновенно нежное.

Плюс сыр, плюс звучащие музыкой «антипаста мисто делла каса» или «конигло ала каччатора», плюс изумительный хлеб… И непременные деды за одним из столиков, с которыми обязательно надо выпить, если они узнают, что в их глушь заехали russi veri, «настоящие русские».

Старая, выдержанная средиземноморская красота — сглаженные горы, очень похожие на боснийские, замки, деревушки, поля и виноградники, море и даже горнолыжные курорты.

Вот когда Антонио привез нас посмотреть обсерваторию Кампо-Императоре, я решил проверить дорогу и потянулся к мультимедийной панели. И в этот же момент из одноименного отеля по машине ударил пулемет.

Тело на полном автомате сложилось под сиденье, но дно машины исчезло и я со всей дури грянулся на доски пола.

— Какая… сволочь стреляет на рассвете? — прохрипел из-под шинели Бранко.

Уже одетый Глиша затянул ремень, прихватил пулемет и двинулся к двери:

— Сейчас узнаю.

А я с силой провел ладонью по лицу, стряхивая наваждение сна.

Так, значит подсознание или кто там зачло мне спасенных от расстрелов итальянцев и все работает, как прежде — детальный, в мельчайших подробностях сон о XXI веке, с запахами, фактурой и даже вкусом итальянского сыра на языке. И снова из сна выбрасывает при попытке подключиться к любому источнику информации, хотя в прошлом сне мы с Альбиной смотрели фильм по телевизору.

Ладно, это лирика, в целом понятно, теперь надо подумать, можно ли извлечь из сна что-нибудь полезное? Я мысленно перебрал «кадр за кадром», только чтобы убедиться, что все в точности совпадает с нашей реальной поездкой в самом начале 2010-х годов. И что Антонио притащил нас вовсе не на обсерваторию любоваться, а на отель.

Тот самый «Кампо-Императоре», где сидел под арестом Муссолини и откуда его с грехом пополам выкрал Скорцени.

И что это мне дает? Ничегошеньки. Конечно, прилететь, устроить засаду и положить «мальчиков Штудента», а Скорцени макнуть рваной мордой в дерьмо весьма завлекательно, но тут нужен минимум батальон десантников и транспортные самолеты. Навести союзников, сообщить через Хадсона? Ага, так они мне и поверят. Нет, что в высших кругах Италии зреет недовольство или даже заговор против дуче англичане наверняка знают, но вот убедить их, что арестованного Бенито привезут именно в «Кампо-Императоре» и что туда свалятся с планеров немецкие парашютисты, нереально. Никто в мире не может знать деталей несуществующей пока операции, вызванной неслучившимся пока переворотом. Не говоря уж о том, что события могут измениться и Муссолини запрячут в другое место.

Так что в сторону эти пустые умствования, у нас тут задачка похлеще — принудить гарнизон Коница к сдаче. Для чего в первую очередь нужно вычистить и выгладить одежду — парламентер не должен выглядеть, как дикообраз, дабы не позорить пославшую его сторону. Ради такого дела меня с утра подстригли, побрили и даже малость сбрызнули остродефицитным одеколоном. Осталось быстренько приладить чертов пистоль в рукав — вчера, после демарша Джиласа, я сподобился сделать крепление из старых подтяжек, как завещали русские террористы и рожденный революцией комиссар Кондратьев.

Милован оглядел делегацию — командир дивизии Петар Четкович, знакомый еще по штурму Плевли; двое ребят-словенцев из Риеки, знающих итальянский как родной; пленный капитан, отобранный по наиболее приличному внешнему виду и Владо Мараш, инструктор Верховного штаба. С нами порывался комиссар дивизии, но решили зря не дразнить, а то бог весть, как среагируют приставленные к офицерам чернорубашечники при виде настоящего коммуниста. А Перо — в прошлом кадровый военный, да и словенцы тоже в армии послужили, выправка имеется.

Довезли на вымытом грузовике под белым флагом и высадили у самой окраины Коница, дальше мы ножками потопали.

А топать страшно, Перо, небось, думает, кто дивизию примет, если его угробят, словенцы помалкивают, я мандражирую и капитан тоже не сильно румяный и веселый. Все понимают — даже медленной «бредой» можно по нашей группе полоснуть и положить всех разом.

— Не торопимся, идем спокойно, — Перо держал свое и без того квадратное лицо кирпичом, согнав с него любые намеки на эмоции, разве что немного выставив вперед челюсть.

Капитан прерывисто вздохнул.

А я вдруг осознал, что с нездешней силой сжимаю древко белого флага, который сунули мне в руки при покидании грузовика.

Когда мы сделали шагов тридцать, от первых домов города нам навстречу двинулись офицер и солдат. Встретили на подходе, солдат оказался третьим по счету переводчиком в нашей тесной компании из шести человек.

Перекинувшись парой слов с Перо и оглядев вполне целые фигуру и физиономию пленного сослуживца, лейтенант оставил нас ожидать посреди дороги, а сам умотал на доклад к начальству. Все немедленно закурили, а некурящий я, чтобы не трястись на виду всего города, занял себя раздумьями о странностях итальянских знаков различия. Вот, к примеру, лейтенант — на погоне две звезды, на рукаве две нашивки, аналогично у капитана — три и три. Но между ними есть еще звание первого лейтенанта, так у него на погоне две звезды и одна нашивка, а на рукаве — одна звезда и две нашивки! И еще эти их берсальеры с петушиными перьями даже на касках…

Возможно, из-за глубокой музыкальной традиции итальянцы отмечены печатью неистребимой опереточности — все у них немного понарошку. Вон взять их фашистский гимн Giovinezza — тра-ля-ля, тра-ля-ля, мы танцуем и поем, никакой серьезности.

Рыкнул мотор, к нам под белым флагом прикатил, пованивая дизелем, грузовичок «Изотта-Фраскини» и увез нас в здание општины. Когда проезжали распадок, сопровождавший лейтенант изо всех сил старался привлечь наше внимание к красотам города, но уголком глаза я отметил копошение между двумя гребнями примерно роты солдат. И, судя по частым ямкам, не чай они там пьют, а ставят минное поле.

Нашу четверку встречали тоже четверо: командир полка, переводчик, лейтенант и, внезапно, четницкий поручник. Лейтенант, старше меня года на четыре, взирал на происходящее со скучающим выражением лица, а полковник обращался к нему «принчипе». Переговоры вели в основном Перо и полковник, остальные присутствовали для солидности. Я подучил словенцев неотрывно таращится на четника, то есть на «командира добровольческой антикоммунистической милиции», отчего он нервничал и ерзал.

Ну в самом деле — совсем незнакомые люди уставились и смотрят, не отрываясь, очень давит на психику. Если такие фокусы делают в строю человек двадцать, то жертва легко может в обморок грохнутся, а четник только дергался, елозил руками и судорожно почесывался.

Лейтенант поглядывал на него с поджатыми губами, а после перекура отсел подальше — наверное, заподозрил в завшивленности и не захотел кормить чужих насекомых. Но я буквально вздрогнул, когда «принчипе» выругался в его адрес на английском, чего, естественно, никто больше не понял.

Полковник все больше упирал на непобедимость итальянской армии (ха-ха), на непреодолимую оборону (два раза ха-ха) и тому подобное, на что Перо, пошевелив своей квадратной челюстью, выдал:

— Вот Владо и я успешно штурмовали Плевлю год назад. Сейчас к Коницу подходят четыре дивизии, те самые, что брали Купрес, Горни-Вакуф и Бихач.

— Кониц это не Плевля и не Купрес! — несколько запальчиво возразил офицер.

— У меня нет ни малейших сомнений, — крокодильски улыбнулся Четкович, — что Кониц мы возьмем, тем более, что наша дивизия уже один раз делала это.

Полковник высокомерно задрал подбородок и запросил перерыв «для координации с командованием». Перо и словенцев увезли обратно на окраину, а меня оставили в качестве «офицера связи» и поручили заботам лейтенанта. Он задумчиво задал вопрос окружающему пространству, из которого я уловил только слово parlarti — похоже, принчипе в сомнениях, как мы будем коммуницировать, но у меня имелся ответ:

— We can speak English.

— О, вы знаете английский? — в его глазах появился некоторый интерес.

— А также французский, немецкий и русский, выбирайте любой.

— Пожалуй, остановимся на английском. Но почему русский?

— Я русский. Вальдемар Рауш фон Таубенберг.

— Русский? Фон? — сочетание имени и национальности интерес только подстегнуло.

А я пустился во все тяжкие:

— Баронский род Российской империи, происхождением из Германии.

— Неожиданно! О, прошу прощения, я не представился — Костантино Русполи, князь ди Поджи-Суаза.

Ого, из итальянских князей я знал только про морского диверсанта Витторио Боргезе.

— Рад знакомству, — теперь придется демонстрировать хорошие манеры, коли назвался груздем. — Суаза это же между Анконой и Урбино?

Восхищенный моими познаниями Константин потащил меня обедать, уверяя, что только вчера ему прислали несколько бутылок с семейных виноградников. А я пожалел что тогда, с Антонио, мы проехали Кастеллеоне-ди-Суаза без остановки, было бы о чем побеседовать.

Князь, нашедший в моем лице равного по происхождению, разговаривал без умолку, как умеют только итальянцы и жаловался на союзников. Но по мере употребления присланного вина, лейтенант все больше откровенничал и начал хаять не только высокомерных немцев, садистов-усташей и мужланов-четников, но и собственных чернорубашечников.

Комиссаров-то к офицерам приставляли не только коммунисты, грешили этим и нацики, и фашики — в дивизии «Мурдже», как, впрочем, и во всех остальных, при командирах от роты и выше подвизались надзиратели от «добровольческой милиции национальной безопасности». Носили они пафосные звания «сеньоров» и «центурионов», а по сути были майорами и капитанами.

Под конец обеда явился посыльный от полковника — штаб 2-й армии приказал переговоры свернуть, а город оборонять. Перспектива погибнуть при штурме неожиданно приблизилась и насупленный Костантино выдал:

— Не знаю, зачем дуче втравил нас в эту войну. Мы и так владели Албанией, частью далматинского побережья и греческими островами, а с американцами, англичанами и тем более русскими нам делить нечего.

После чего повез меня к окраине города на своей «лянче-ардеа».

— Погодите, а почему у нее руль справа?

Вроде Италия ни разу не Англия, но, может, учившийся в Итоне князь заказал себе «английскую» версию?

— Так удобнее на узких горных дорогах. Ну и своего рода мелкая фронда, — улыбнулся князь, — Муссолини уже лет двадцать требует выпускать только леворульные машины, но «Лянча» продолжает делать вот такие.

— Скоро все изменится, Костантино, — решил я сделать небольшую интервенцию. — ваш дуче долго не просидит.

Лейтенант покосился на меня.

— Союзники займут весь Тунис и высадятся в Сицилии.

— Тогда я буду защищать свою родину, — гордо вскинул голову князь ди Поджо-Суаза.

— А если король сместит Муссолини и подпишет перемирие? — иезуитская улыбочка у меня вышла что надо. — А немцы попытаются разоружить вашу армию?

— Я буду выполнять приказы короля! — повеселел Костантино.

— Готовьтесь. Через полгода вам придется выбирать, на чьей вы стороне.

— A, porca madonna! — резко ударил по тормозам князь.

Поперек улочки, почти как Трус-Балбес-Бывалый, стояли пять или шесть четников, за спинами которых маячил странный хрен в мягкой шапке с длинной кистью и здоровенными черными петлицами в пол-воротника, вырезанными по форме языков пламени. Тянущее чувство внизу живота подсказало, что бородатые не просто погулять вышли, а ждали именно нас.

Точнее, меня — четники подскочили к правой двери, распахнули ее и потащили князя наружу, под его страшные ругательства и заполошные вопли хрена. Вопил он, что характерно, на языке Данте и Петрарки, и когда оторопевшие четники выпустили Костантино, началось шоу «скандал по-итальянски». Принчипе орал и размахивал руками, хрен, в котором я наконец опознал «капо-манипуло», лейтенанта чернорубашечников, орал и размахивал руками, а самый сообразительный из четников орал и размахивал руками в левую сторону машины и меня выдернули наружу.

Скандал закончился так же стремительно, как и начался — Костантино прыгнул за руль и был таков. Не успел я подумать о повадках гнилой аристократии и осознать, что меня сейчас будут убивать, как в спину ткнули стволом. Мозг панически искал выход из положения, а я тянул время — команду «руки вверх» выполнил очень не спеша, и по мере сил мешал обыску. Тем не менее, меня грубо охлопали от плеч и ниже, выдернули пистолет из кобуры и пнули в направлении ближайшего дома.

Ну что же, остается подороже продать свою жизнь. Руки задраны вверх, при махе вниз пистолетик на подтяжках прилетит в ладонь, если я сумею его поймать, двух или трех успею свалить. Жаль, парные выстрелы нельзя — патронов в магазине всего семь, а перезарядиться мне не дадут.

Фашист тихо перетер со старшим четников, он махнул рукой и державшие меня двое толкнули к стене и отошли, снимая с плеч винтовки.

Вот и все.

Осталось только несколько минут, дыхание должно быть ровным, смотреть… ну хотя бы вон на то деревце, держать картинку краем глаза, но видеть все. И как встают в подобие шеренги четники, и как выходит к ним старший, и как на крыше напротив топорщит перья ворона, и как капо-манипуло стоит позади, выставив по примеру Муссолини подбородок, и как сверху, от мечети едет грузовик.

Старший обернулся на эту помеху, четники держали винтовки у ноги, я вздохнул последний раз… но скрипнули тормоза и на дорогу из кабины соскочил принчипе.

— Fermare!

Скандал вспыхнул с новой силой, но из кузова на землю попрыгали солдаты, человек двадцать и быстро выстроились в две шеренги, взяв свои «каркано» на руку. Что там орали князь и капо, я не очень понял, различил только fratello, pezzo di merda и bastardo. С моим знанием итальянского в переводе получалось «не брат ты мне, гнида чернорубашечная». Присутствие взвода, явно не горевшего фашистскими идеями и смотревшего на четников, как на тараканов, закончило скандал в пользу Костантино. А ничего так у итальянцев благородное сословие, решительное.

Четники с шипением вернули мое барахлишко и ушли, кипя от злобы — не дали расстрелять коммуниста! А еще потомки патрициев считают за быдло и обращаются соответственно! Один только капо-манипуло снизошел, да и тот козел!

А принчипе предложил мне закурить из понтового портсигара с гербом и проводил пешочком. Чуть поодаль за нами топали солдаты, но они остановились у последних домов, и до наших передовых постов Константино шел только в моей компании, бравируя собственной храбростью.

— Эти бородачи… — взмахнул он дымящейся папиросой, — они только говорят и ничего не делают! Только и способны, что ловить и убивать одиночек! Их генерал обещал привести пять тысяч человек, но привел только тысячу! Слава богу, их поставили стеречь тылы на том берегу, здесь от них никакого прока.

— Вы не слишком много рассказываете, принчипе?

— Пожалуй, — он хмыкнул, — это нервы. О, а вот и ваши… эээ… камерати.

— Спасибо за прогулку и в особенности за обед, Костантино. При штурме поберегите себя, мне бы не хотелось найти вас среди раненых и тем более убитых.

— Я офицер, мне не пристало прятаться!

— Не сомневаюсь в вашей храбрости, просто поберегите себя.

В штабе дивизии Перо сравнил мой рассказ с данными разведки и по всему выходило, что князь не соврал — четников в Конице около тысячи и охраняют они тылы.

— Дай мне пятьдесят пулеметчиков, я им втащу! — после нервяка с очередным расстрелом адски хотелось устроить четникам козью морду.

— Сколько??? — удивился Четкович.

— Пятьдесят, а лучше сто.

Штабные заржали.

— Смотрите, — потыкал я в карту, — переправить скрытно можно не больше роты. Дальше мы выйдем вот сюда и начнем атаку. Что подумают четники, когда услышат полсотни пулеметов?

— Что их атакует бригада, — потеребил подбородок Перо. — А знаете, другови, это может сработать… Особенно если мы сделаем вот еще что…

И мы это вот еще что сделали.

Ночной переход по зимним горам — удовольствие гораздо ниже среднего, но мы успели не только отмахать километров пятнадцать, проскочить охраняемую железку, переправиться через узкую Неретву, но и выйти на позицию на склонах Паклины прямо над селом Поле Бьела, где располагался четницкий штаб.

Здесь я впервые до дрожи осознал, что меня знают и любят не только наша шайка-лейка, но и все партизаны. Почти сотня пулеметчиков и автоматчиков радостно скалилась, когда я ставил задачу, будто и не было этих нудных, тяжелых и опасных часов марша.

— Не бойся, Владо, сделаем в лучшем виде! — весело подбодрили меня из задних рядов и я чуть не расплакался.

Это ведь я должен подбадривать и вдохновлять, а не меня.

Едва забрезжил рассвет, с высот вокруг Коница, занятых партизанами, взлетели сигнальные ракеты — красная, зеленая и красная.

И мы ломанулись вниз по склону, рассыпавшись широкой цепью. Шум и грохот от пальбы из всех стволов вышел грандиозный, и не успели мы добраться до околицы села, как из него тараканами во все стороны порскнули четники.

Удивительное ощущение, наверное, так атаковали махновские «люйсисты» или пулеметный полк Фомы Кожина из трех сотен тачанок с «максимами» — я летел вниз, ни секунды не думая о возможном сопротивлении, стрельбе, шальных пулях, и орал даже не слова, а дикую песню, первобытные звуки. Эй, мамбо, мамбо италиано!

На этом кураже мы зачистили село буквально за полчаса, согнав сотни две четников на мыс между речкой или ручьем Бьелы и самой Неретвой. Над Коницем вставали разрывы снарядов партизанской артиллерии и мы, оставив несколько человек стеречь пленных, атаковали уже итальянские тылы. Не знаю, каким чудом мы не попали под встречный дружественный огонь, но до города добрались, чтобы принять еще сотню-другую пленных.

«Туда шли — 3-я дивизия штурмовала Кониц. Обратно идем — 3-я дивизия штурмует Кониц. Какая интересная у людей жизнь!» — так мог бы сказать любой сольдато дивизии «Мурдже» и это знание не прибавляло им стойкости.

К тому же, за прошедший год партизаны нанесли итальянцам несколько чувствительных поражений, да и оккупационная дивизия — это не элитные альпини, которые ожесточенно дрались в Плевле. Да еще наведенная бежавшими четниками паника…

Город взяли, но я не успел ни найти Костантино, ни загрести жадными ручонками побольше трофеев — хрен мне по всей роже, без сопливых обойдутся, для вас, друже Владо, есть небольшое, но очень ответственное поручение.

Меня, блин, снова в переговорщики назначили и на этот раз с немцами. Верховный штаб в своей несказанной мудрости задумал некую политическую комбинацию — иначе объяснить состав делегации я при всем старании не смог. Обменять пленных? Само собой. Потянуть время, пока «Оперативная группа дивизий» переправиться через Неретву и выйдет из-под удара? Если получится.

Но для таких задач вполне достаточно Кочи Поповича, поскольку контакт предполагался с его непосредственным противником — командиром 717-й пехотной дивизии. Но вот что там должен делать Милован Джилас, член ЦК и Верховного штаба, пусть и под псевдонимом? И тем более доктор Владимир Велебит, юрист, на чьих плечах лежала организация судопроизводства в партизанских «республиках»?

Крутил я, крутил в голове и ничего не мог придумать. Ну разве что перемирие, которое гораздо выгоднее партизанам, чем немцам. Да, перемирие — партизанская война это всегда бардак, самые невообразимые ситуативные союзы и действия по обстановке.

— Запоминайте, — инструктировал нас Милован по дороге в Горни-Вакуф, недавно занятый немцами, — быстрый обмен пленными, раз. Гарантия гуманного отношение к пленным и раненым, два. Перемирие на время переговоров, три. Давить на то, что наши главные враги это четники, четыре. Всячески создавать впечатление, что у нас все плохо с поддержкой извне, что Москва и Лондон от нас отвернулись.

— Так немцы же наоборот постараются добить?

— Ты, Владо, с нами как сопровождение и лучше в политические вопросы не лезь.

— Но всяк солдат должен понимать свой маневр!

— Хорошо, скажу. У немцев сейчас впечатление, что они могут окончательно уничтожить четников, а потом уж взяться за нас. В этой ситуации Верховный штаб считает, что в интересах обеих сторон прекращение огня и установление разделительных линий. Кроме того, мы можем поманить немцев тем, что будем сражаться против англичан в случае их высадки на Балканах, так как англичане помешают нам взять власть.

— А мы будем???

— Обещать не значит выполнить, Владо. Это политика.

— Но это де-факто прекращение войны с оккупантами!

— Временное, — пристукнул кулаком по колену Милован.

— А вы, другови, не охренели, с немцами договариваться? — очень мне не понравилась идея даже понарошечного сотрудничества с нациками.

Хотя кому я это говорю — Моше Пияде не постеснялся в свое время заключить союз с усташами… Молотов и Риббентроп в ту же кассу… Политика, бессердечная ты сука…

Я заткнулся и принялся насиловать память — а знаю ли я хоть что-нибудь о таких переговорах? И ничегошеньки на ум не пришло. Понятное дело, коммунисты после Победы вряд ли трубили на всех углах о таком деле, но ведь и разоблачений я тоже не упомнил! Вообще, насколько я понимал ситуацию, «командование на местах» могло пойти на контакты с партизанами, как шли на переговоры с Миайловичем, но вот высшее руководство Рейха всегда было против таких связей. Помянутый Риббентроп точно выступал против договоренностей с Дражей, а уж Гитлер вообще не признавал саму идею переговоров. Бог даст, они и зарубят этот перспективный политический проект.

Горько плюнул на дорогу — дожил, твою мать, на Гитлера надеюсь.

Глава 7

Зеленгора

Не знаю, как там политика, но время мы выиграли — немецкий командующий на Балканах подтвердил перемирие на время переговоров. Кочу и меня с этими радостными вестями отправили доложить Тито об успехе, а вот Джиласу с Велебитом немцы подогнали военный самолет и повезли в Загреб, для дальнейшего диалога и прощупывания позиций.

— Не нравится мне эта возня с переговорами, — пожаловался я Коче по дороге обратно. — Есть некоторые вещи, которые делать нельзя.

— Например? — разгладил усы Коча.

— Например, заключать союзы с нацистами и усташами.

— Знаешь, если партия прикажет, побежишь впереди собственного визга, — посмотрел он на меня, как на дурака.

— Какая партия, Коча?

Попович спохватился:

— Ах да, ты же не коммунист… Но тут как в армии: даже если приказ кажется тебе идиотским, его надо выполнять.

Это верно. Но армия строится на жестком централизме, а даже компартия — на демократическом, то есть подразумевает как минимум обсуждение. А тут хоба — товарищ Тито решения ЦК оформляет от имени Верховного штаба. И крутись как хочешь, не пообсуждаешь, каким бы политическими мотивами приказ не продиктован. Оттого и протестовало все внутри меня, поскольку все мое воспитание, весь мой опыт утверждали, что это зашквар. И ладно бы Молотов в 1939, тогда не успели с немцами повоевать, но сейчас-то все отлично знают, что нацики из себя представляют! На собственной ведь шкуре убедились!

Утешал себя тем, что я наверняка всего не знаю и всей картины не вижу, а искушенные в этих играл начальники все делают правильно. Во всяком случае, пока там Джилас с Велебитом торговали передней поверхностью головы, 2-я пролетарская дивизия, пользуясь волной успеха после взятия Коница и, что еще важнее, захваченными в городе оружием и боеприпасами, вышибла итальянцев из Ябланицы.

Городок, конечно, так себе, тысяч пять, зато мост! Усохни моя душенька, мост! Настоящий, железнодорожный! Ну и на реквизированных паровозах и вагонах, даже несмотря на налеты итальянской авиации (да они, если честно, были мимо кассы), организовали почти молниеносную переправу больных и раненых — а как я помню по фильму «Битва на Неретве» мост героически взорвали и раненых пришлось таскать на руках вверх-вниз.

3-я ударная, отхватившая большую часть трофеев, гнала бегущих четников к Калиновику, 1-я пролетарская окапывалась на перевале Иван-Седло, прикрывая всю операцию со стороны Сараево, партизанский Хорватский корпус зарывался в землю под Прозором. Штаб мы с Кочей нашли уже в Конице — Верховному команданту больше по душе городские удобства, чем сельская пастораль. Тут я его вполне понимаю, наличие горячей воды сразу примиряет со многими тяготами и лишениями.

Под светлы очи меня не допустили, Попович докладывал единолично, но я не в обиде — еще ляпну чего-нибудь против шерсти и меня, наконец, расстреляют. Да-да, с инструктора Верховного штаба Владо Мараша вот уже год не могут снять смертный приговор — все не до того, то война, то немцы. Смех и грех, конечно, вот вернется Велебит из Загреба, я ему лично апелляцию с кассацией напишу, надеюсь, не откажет по знакомству

Итальянских пленных уже угнали из Коница на обмен в сторону Мостара, и Костантино я так и не нашел, но у Леки выяснил, что принчипе жив, но вот ранен или нет, неизвестно. По таком случаю попросил позаботиться о лейтенанте — ценный кадр, мне помог и еще поможет, если правильно подход найти. Ранкович перспективы оценил и обещал, а со своей стороны посоветовал получше подготовиться к рейду в Македонию.

Провел ревизию спецгруппы — все на месте, только Альбина с Живкой застряли у доктора Папо в госпитале, там сейчас с переправой и передислокацией забот выше крыши. Бранко и компания, пока меня носило к немцам, вовсе не скромничали, а отжали ништяков почти как после Плевли.

Собрал всех, проверил обувку, одежду — все целое, не рваное, на ходу не развалится. На парад, конечно, в таком нельзя, но где парад и где боснийские горы? Народ по моему примеру обрастал оружием и снарягой, все с хорошими ранцами или рюкзаками, у каждого не только шинель или бушлат, но и шерстяное одеяло, и балаклава, и варежки. Зима, конечно, уже кончается, но в горах померзнуть — как здрасьте, особенно ночью.

Из оружия у всех в дополнение к основному стволу еще и пистолеты, к некоторым — по три-четыре глушака от «Франьо и Ко». К мастеру понемногу утекало английское золотишко, но он сделал столько полезных вещей, что не жалко.

Очень мне понравились итальянские пилотки, в которых щеголяли Глиша и Небош. Пилотка вообще форменный головной убор партизан, только звездочку пришей, а в этих можно и в не сильный холод воевать — у них клапана наподобие тех, что в буденовках. Если их опустить и застегнуть под подбородком, то видок, конечно, как у окруженцев под Москвой и Сталинградом, но нам главное уши не отморозить.

В Сталинград Манштейн, разумеется, не пробился, Паулюс капитулировал в середине января. А Красная армия тем временем на Харьков и Ростов. Радиосводки описывали грандиозное рубилово у Батайска, но только после того, как в коницкой школе я пролистал большой атлас, меня тряхнуло от радости — это же южный пригород Ростова! Значит, железную дорогу перерезали и немцам придется выбираться с Кавказа через бутылочное горлышко Керчь-Тамань. Господи, только бы наши удержали Батайск! Берлин транслировал речь Геббельса на предмет сплотиться перед лицом таких роковых событий и вещал об очередном триумфе — спрямлении фронта у Демянска и упорной обороне Старой Русы. Москва утверждала, что наши окружили в Демянске целый корпус и взяли Мгу, англичане комментировали эти события крайне туманно, без подробностей.

В Африке бои шли вокруг неведомых мне перевалов Фейд и Зидибузид, но союзники, несмотря на невнятную координацию действий между англичанами, американцами и французами, уверенно пихали Роммеля к Тунису и Бизерте и уже через пару недель могли сбросить его в море, если Лис Пустыни не выкинет какой-нибудь номер, на которые он большой мастер.

На Тихом океане японцы эвакуировали Гуадалканал и основные события сместились в Новую Гвинею. Вроде все шло по написанному в учебнике истории, и я очень жалел, что не помнил все эти события и даты. Ладно, это все вне моего контроля, надо заниматься осуществимыми задачами. Например, задуматься о некоем единообразии формы — полностью это нереально, но внешний вид Специјалне јединице Врховног штаба должен внушать — мы же орлы, а не вахлаки какие! Нашивку, что ли какую придумать — гром, молния, череп с костями? Нет, молнии и черепа нельзя, не поймут. Может, орла? Блин, орел тоже занят — у меня появились дополнительные основания ненавидеть нациков.

Или что-нибудь из моего времени? «Никто, кроме нас» слишком пафосно, «Твори бардак, мы здесь проездом!» точно подойдет, но слишком несерьезно, да и где мне столько текста вышьют?

— И что это означает? — оглядели ребята нарисованный пятилепестковый красный цветок с цифрой «1» посередине.

— Пять лепестков как на петокраке, — солидно объяснил автор рисунка, Лука. — Цвет красный тоже оттуда.

— Но цветок-то почему, Владо?

— Потому, что это еще цветочки, ягодки будут потом.

Глиша весело гыгыкнул, его поддержал Марко.

— А единица? — допытывался Бранко.

— Мы вроде как первые такие, — скромно объяснил я, не вдаваясь в значение «первый значит лучший».

— Ну… — протянул Небош, — ничего так. Я носить буду.

Остальные согласились, теперь у меня новый головняк — где взять нашивки? Только швейными делами мне заняться не дали, выдернул Лека Ранкович в штаб дивизии и сразу нагрузил:

— Михайловича поймать хочешь?

— Ого! Канешна хачу!

— Тогда тебе дорога на Зеленгору.

Конкретнее на дорогу из Калиновика, идущую через массив Зеленгоры на юг, к Дубровнику — комдив Четкович для понятности провел по карте пальцем от и до.

— И что там делать? Вряд ли штаб Дражи в этой Вукоебине…

Перо захохотал:

— Штаб в Калиновике, но если мы ударим, куда они побегут?

— Итальянцам под крыло, к бабке не ходи. И как раз через Зеленгору, логично. Так, и сколько в Калиновике четников?

Ранкович проверил свои записи:

— Где-то тысяча осталось, ну, может, чуть больше.

Тут уж я малость охренел:

— Вы нормальные? У меня сейчас пятнадцать человек и я должен перебить тысячу?

— Большинство останется прикрывать отход, на тебя выйдет только Михайлович со штабом.

— Это вы так думаете! А сколько выйдет, неизвестно. — упирался я изо всех сил. — Почему просто не послать туда батальон или даже бригаду?

Второй раз за последнее время на меня смотрели, как на дурака, но с некоторой жалостью:

— Там дорог почти нет. И большой отряд не спрячешь, а у четников в каждом селе информаторы. Дража метнется в другую сторону и все, ищи ветра в поле.

— А твоя группа проскочит незаметно, — добавил Перо.

Похоже, мне от этого задания не отбоярится, начальники уже все решили. А раз так, надо с них урвать побольше:

— Пулеметы давай. И взрывчатку. И мины, если есть. И подрывников из людей Руса.

— Да зачем? — удивился Лека. — Тебе полчаса продержаться, а там мы собьем заслон, подойдет далматинская бригада…

— А то ты не знаешь, как все бывает! Бригада застрянет или новое задание получит или четников с Михайловичем окажется больше. А я людей класть не хочу.

— Война это стоять и помирать, где приказано, — двинул челюстью Четкович.

Ну да, кадровый офицер, странно ожидать от него других воззрений.

— Знаешь, когда Небош в Гиммлера стрелял, у меня сомнений не было, за такое умереть не жалко. Но вот за Михайловича — увольте. Пулеметы давай, а то вдруг он пробьется.

Но вытряс я лишнее только после согласования замысла засады. Есть там местечко, Оштри Кук, где дорога вьется в каньоне перед подъемом на седловину. Вот если встать на ней, то атаковать нас можно только в лоб, или карабкаться под огнем на крутые склоны. А мы туда еще и растяжек понаставим.

Набралось нас все-таки не пятнадцать, а полсотни, да еще Лука привязался — мы-то все воюем, а он картиночки в штабе рисует. Дело, безусловно, нужное, но для самоуважения не полезное, вот он и рвался в бой. Но я взял только потому, что уж очень за него Бранко просил, по-родственному.

До Недавича уже привычным манером докинули на грузовиках, а дальше двадцать километров по высоким и холодным горам, и ровно через тридцать часов после выхода будьте любезны замаскироваться и сидеть в засаде. И это еще хорошо — могли бы и от самого Коница ножками-ножками…

Забирали от Неретвы на север, в ненаселенку и мимо горы с неприятным названием Велики Зимомор, долиной реки идти стремно — там деревушки и катуны пастушьи на каждом шагу. Марш сам себя не пройдет и уже через час мы втянулись в ритм, ступая почти след в след ушедшему вперед охранению. Перед глазами покачивалась спина впереди идущего, на переходе командовал Бранко, можно отключить мозг на время — в нужное место выведут партизаны из местных уроженцев.

Но в голову лезло всякое — и как мой коллега по федерации рассказывал, что они на туристских байдарках писали «Умный в гору не пойдет», и что зря я гнал на Верховный штаб с организацией дивизий, вон как неплохо получилось, и что нам не страшна ночевка в горах, все тепло одеты, есть калорийная еда, сухой спирт, накидки и одеяла.

Но все равно ворочалась внутри тревожная мыслишка — мы же нихрена не альпинисты, чтобы зимой среди скал в снегу дрыхнуть. Да, горы не шибко высокие, пики максимум два километра, а мы идем сильно ниже, но это все равно горы, а пуховых спальников у нас нет.

До заката мы добрались только до старинного заброшенного кладбища в горах — укрытые снегом белые известняковые надгробья, каменные кресты с грубыми резными узорами, поди, пойми, кто тут лежит и чье оно, православное или католическое — до ближайшего селения километров восемь…

— Почти пришли, — доложил сменившийся проводник. — Остался час до Говзы и еще один до места. Заночуем здесь?

По-хорошему надо бы так, но неизвестно, как завтра повернется. Лучше дойти, устроить засаду…

— Идем дальше, нам все равно с рассвета четников дожидаться, вот и поспим.

Место, насколько я мог оценить в темноте, хорошее — перед нами голые склоны под снегом, пара каменюк, спрятаться особо негде. Разве что два полуразвалившихся сарая у дороги, но туда немедленно умчался приданный нам минер с подручными, я даже не успел его за полу ухватить — на мой взгляд, в первую очередь нужно ставить растяжки на склонах, чтоб в обход не совались.

Остальные под руководством Бранко, Глиши и Небоша обустраивали основные и запасные позиции для пулеметчиков и снайперов, а кое-где складывали из камней невысокие стеночки для прикрытия перемещений. Толку от них чуть, но если не дадут хоть одной пуле до человека долететь — уже хорошо. Мои «старики» наскоро объясняли как правильно юзать белые накидки, как маскироваться, но партизаны и так многое уже знали сами. Значит, в НОАЮ заработала система обучения — ай да Арсо, ай да молодец!

Подрывник прискакал только для того, чтобы схватить проволоку для растяжек и умчаться на склоны, мне даже не пришлось ему ставить дополнительную задачу. Эдакий фанатик подрывного дела, пироман-любитель, знаю я таких, им только дай что-нибудь поджечь или взорвать. Вот он и егозил всю ночь, помощников своих загонял, а с утра клевал носом на позиции. Засыпал незаметно для себя, сопел в две дырочки, потом всхрапывал, вздрагивал от этого звука и в панике просыпался: кто здесь??? Оглядывал хихикающих соседей мутным взором, успокаивался и снова задремывал.

Остальные же ночью менялись — половина спала, половина работала. Лука пытался сунуться в передовую цепь, но из него вояка так себе, да и как художник он для нас ценней — отрядил его в тыловое наблюдение. Он было возмутился, что его в бой не пускают, но я сделал значительное лицо и объяснил, что опасаюсь подхода итальянцев из Гацко и удара нам в спину. Недовольно ворча, Лука удалился устраивать себе наблюдательный пункт. Парень-то он хороший, но в бою сколько раз всякие фортели выкидывал? Пусть в сторонке посидит, мне спокойней будет.

Солнце поднялось над Зеленгорой и даже понемногу пригревало, время уверенно шло к назначенному часу. Мои ребята всех разбудили, вывели на позицию, без напоминаний заставили подрыгать руками и ногами, чтобы разогнать кровь, а то будет от колотуна оружие дрожать. Бойцы позевывали, не очень зная, чем себя занять до появления противника, а незабвенный Казимирас Гедеминович говорил, что солдат в обороне должен закапываться на максимально возможную глубину и каждую минуту свою позицию улучшать. Вот я и рявкнул тихонько, приказал сгребать ближайшие камни в бруствера, подстелить под пузо одеяла, подложить под винтовки рюкзаки и вообще, не ворон ловить, а готовится.

В этом шевелении прошло полчаса, но все затихло, когда Марко сообщил:

— Идут. И что-то их слишком много

— Сколько? — всегда меня раздражала неточность в докладах.

— Погоди, дай сосчитать.

Я облизнул обветренные губы, вглядываясь в дорогу, но различал вдали только темное пятнышко.

— Сотни две, — опустил бинокль Острый Глаз, — две колонны и повозки.

Твою мать! Как чуял! «Михайлович со штабом, Михайлович со штабом»… Так-то нас полсотни и куча пулеметов, и штаб в те же полсотни нам на один зуб, но двести… Двести это совсем другой оборот. Стиснул зубы, оглядел позицию — ладно, у нас пятнадцать пулеметов и снайперы, сдержим, хоть и с трудом. Лишь бы наши не опоздали.

— Не, соврал, — со спокойствием удава дополнил Марко, — там еще две колонны, столько же, если не больше.

За-ши-бись — человек пятьсот прет. Пятьсот!!! Начальнички, мать вашу! Выживу — всю разведку наизнанку выверну! Сука, а я все на холод жаловался! Ничего-ничего, сейчас нам жарко будет.

Слева гулко сглотнул подрывник и плотнее вцепился в винтовку.

— Ну смотри, — ткнул его в плечо кулаком, — одна надежда на твои мины.

Он только угукнул в ответ.

Оставалось только порадоваться за выбор позиции — дорога делала две петли прямо под нами, в сектор поражения втягивался не только авангард, но и две следовавшие за ним группы, а хвост бодро шагавшей массы четников показался из-за дальнего поворота.

Стрельбу открыли четыре пулемета, но и этого для шедшей без передового охранения колонны оказалось достаточно. Взметнулись выбитые пулями фонтанчики снега, цвиркнула отколотая каменная крошка, головные полегли почти целиком, шедшие следом заметались в поисках укрытий и примерно минуту мы могли бить четников на выбор.

Несколько человек метнулись в полуразваленный сарай, там бахнуло, в проем вылетел человек с горящей спиной, а за ним целый сноп огня. Вслед за пламенем поднялся столб пыли, набившейся в щели с незапамятных времен, закачалось и с треском рухнуло последнее стропило. Перебегавший к дому расчет станкача резко затормозил и в этой паузе его перестреляли Небош с Марко.

Понемногу четники залегли, расползлись пошире, начали огрызаться огнем, а командиры пресекли остатки паники и начали управлять боем. От хвоста перекатами в сторону гребня слева послали полусотню — грамотное решение, обойти и занять позицию выше, чем наша. Но после первых двух растяжек энтузиазма поубавилось, а вот осколками посекло человек десять, не меньше.

— Небош!

— Чего?

— Командиров гаси!

— Само собой, — ворчливо ответил снайпер и его винтовка подтвердила это коротким стуком.

Человек, который только что в залегшей цепи кричал и размахивал руками, ткнулся носом в снег и замолчал. Но никто не стал отползать назад, на что я очень рассчитывал, наоброт, плотность огня возрастала, а от хвоста колонны на дистанцию уверенного выстрела подбиралось все больше и больше людей. Ну да, с Михайловичем же наверняка самые преданные, самые мотивированные…

Понемногу в дело втянулись все пятнадцать пулеметов, они вполне удерживали противника на дистанции, но если четники ломанутся в атаку, вполне могут прорваться, хоть и дорогой ценой. Я все-таки надеялся, что самосохранения у них больше, чем героизма, и что наши от Калиновика подойдут вовремя, до того, как у нас кончатся патроны. В целом у нас тут патовая ситуация, как в анекдоте — поймал медведя, а он не пускает.

Попробовать, что ли, взять их на понт? Прикинутся батальоном, предложить сдаться… Может прокатить. Но только я набрал воздуха приказать своим прекратить огонь, чтобы вступить в переговоры в тишине, как сзади Лука заорал так, что я услышал его даже в грохоте боя:

— Итальянцы! Итальянцы!

Накаркал, блин. Вот тебе и удар в спину, как сглазил.

Лука бежал напрямик, без остановок, даже не пытаясь делать зигзаги, залегать и переползать, чему учили уже всех партизан. Я закусил губу — сейчас его подстрелят, не могут не подстрелить! Но дуракам везет и заполошный комиссар упал рядом со мной.

— Аль…пи…ни… — грудь его ходила ходуном после спурта.

— Сколько?

— Шесть… или семь… грузовиков…

Сто двадцать-сто сорок человек, но в любом случае не меньше сотни.

— И броневик… — выдохнул самое главное Лука. — Минут через десять будут тут.

Ну вот, собственно, и все. Против броневика нам воевать нечем, нас возьмут в два огня и при таком преимуществе перестреляют, как куропаток.

Я ткнул увлеченно стреляющего подрывника стволом:

— Заминировать нашу позицию можешь?

Он глянул на меня бешеными глазами, потом смысл вопроса дошел до него и он растерянно ответил:

— Нечем… Все извел…

Ну, теперь надо только чтобы пулеметы заклинило.

— У меня клин! — тут же крикнул Бранко.

Изрыгая все известные матерные слова, я костерил свой черный глаз и старался не думать о плохих вариантах. А хороших у нас и не просматривалось.

— Отходим! К вершине!

Больше некуда, атаковать нас вверх по склону, зная, что рано или поздно появится погоня из Калиновика, дело сомнительное. Я бежал рывками из стороны в сторону и при каждом скачке в голове в голове подпрыгивали и бились друг о друга мысли. Откуда тут взялись итальянцы? Чего им не сиделось в Гацко? За каким хреном они полезли встречать Михайловича? А что, если это подстава? Кто-то узнал наши планы и попытался это использовать? Где-то течет, но где, у Ранковича или у Четковича?

Ладно, сейчас главное освободить проход и оторваться повыше. Мы неслись к вершине, отстреливаясь на ходу, когда из-за нее вынырнул и влетел прямо в нас взвод четников.

Глиша все-таки успел дать очередь от бедра, да и несколько автоматчиков тоже, скосив почти половину, но остальные с ревом кинулись врукопашную — стрелять и тем более перезаряжаться на такой короткой дистанции некогда.

Бранко орудовал заклинившим пулеметом, как дубиной и мы уже отбрасывали последних четников, когда мне нестерпимо громко хлопнуло по ушам, а в спину ударил сгущенный до плотности камня воздух.

Я успел по-рыбьи раскрыть рот и почувствовать, как меня обволакивает огненное облако. Через мгновение меня со всей силы шваркнуло о каменистую холодную землю, в груди хрустнуло, и я провалился в темноту.

Глава 8

Больницы и бабы доведут до цугундера

Что ж я маленьким не сдох… Муть в голове некоторое время не давала понять, в сознании я или нет, а глаза наотрез отказывались открываться. Состояние хреновое словно после чудо-богатырской пьянки. Пошевелился, прислушался к себе, с грехом пополам определил: кроме головы сильно ничего не болит, лежу спиной на твердом и мне холодно. Не дай бог, я уже помер и валяюсь в морге.

Но я мыслил, а следовательно, существовал. И разлепил глаза, борясь с резью в них — только для того, чтобы увидеть синее небо. Тихий, спокойный и торжественный контраст к тому, как мы орали, бежали и дрались.

Небо… Как же я не видал прежде этого высокого неба?

К горлу подкатил ком и я вдруг резко осознал, что меня тошнит и если не повернусь на бок, то имею все шансы захлебнуться. Но это оказалось не так-то просто — руки и ноги не слушались, и кое-как изменить положение тела я смог лишь когда содержимое желудка рванулось наружу. Но все-таки смог.

Сразу же прорезались звуки — в ушах еще гудело, но я слышал, как кто-то радовался «Гляди-ка, ожил!», топали тяжелые ботинки, лязгало оружие и тарахтели моторы грузовиков. Теперь хорошо бы сквозь пелену в глазах разобрать, кто это — наши или четники, но это не так-то просто — надо повернуть голову, чтобы увидеть, бритые вокруг люди или бородатые, а каждый поворот вызывает головокружение.

— Лежи, лежи, сейчас носилки будут, — человек аккуратно уложил меня обратно и вытер подбородок.

Голос знакомый… Лука… свои…

Слабо шевельнул головой, перед глазами снова все поплыло, но я сфокусировался — вокруг слишком дохрена людей, нас было сильно меньше, наверное, подошла обещанная Далматинская бригада. Снова поглядел на высокое небо Зеленгоры, перекатил каменно-тяжелую голову на другую сторону — точно, Лука. И рядом печальный до трагизма Бранко держит в руках «збройовку» и рассматривает ее.

— Ы… э-о… — только и выдавил я.

Но Бранко догадался, что это вопрос и не очень понятно объяснил:

— Пулемет.

— Что… — слова приходилось проталкивать сквозь горло.

— Погнул…

И тут я чуть не сдох — меня одолел приступ хохота. Ну надо же, у Бранко в руках говно ржавеет, Лука в бою дичь творит, а у меня идиотские предсказания сбываются! Бранко обиженно сплюнул, встал и унес кривоствольную стрелядлу подальше от бессердечного командира.

Я поискал взглядом Луку:

— Наши… когда…?

— Да уже два часа.

— Я… сколько?

— Так вечер уже, — сообщил очевидное Лука.

Значит, подмога опоздала часа на три-четыре. Жаль, конечно, что Михайловича мы не поймали, но хоть группа цела — ко мне, обнявшись за плечи брели Небош и Глиша.

— Марко… где?

Небош махнул рукой, я повернулся в ту сторону и ничего не увидел, пришлось привстать на локте — Марко лежал в нашем ряду, через трех раненых.

— Сотряс у него, по голове приложили.

Сотряс, точно. Головокружение, муть, звон и блевать тянет.

— А тебя взрывной волной о землю приложило.

— Остальные?

— Пятеро убитых, семнадцать раненых. Но зато четников сотни полторы положили, — похвастался Глиша.

— Дража… утек…

— Как сказать, — Небош ласково погладил винтовку, — мы когда на вершине залегли, я по дороге нет-нет, да постреливал.

Он замолчал, выдерживая драматическую паузу.

— Ну…

— Вот одного очкастого-бородатого подстрелил, вокруг него засуетились и утащили к итальянцам в грузовик.

— Может, это вообще не Михайлович был? — рассудительно заметил Глиша. — Или ты его только ранил?

Небош пожал плечами и снова прошелся ладонью по дереву «манлихерки».

В Калиновике меня устроили в городской больничке и там же вскоре появилась передовая группа Центрального госпиталя, готовить помещения к приему транспортов с ранеными. Распоряжавшийся всем доктор Папо выкроил минуту посмотреть на мое бренное тело и самодиагноз опроверг: ни хрена не сотрясение мозга. То есть и сотрясение тоже, а так контузия. Хорошо хоть легкая, без провалов в памяти, вот и звон в ушах постепенно спадает. Но в целом состояние скверное: раздражает тупая головная боль, раздражает резкий свет, раздражает постоянная тошнота… да вообще все раздражает!

Док говорит, что это пройдет, надо только неделю спокойно полежать, да кто мне даст неделю? Прямо на следующий день пришла первая колонна с пациентами — грузовиков в Прозоре, Конице и Ябланице у итальянцев захватили изрядно. Своих водителей не хватало, пришлось тех же итальянцев за руль и сажать. По всей больнице шум-гам, беготня, носилки туда-сюда, двери хлопали, врачи персонал гоняли, какой уж тут «полный покой». И Альбина приехала.

Только вместо трогательной встречи влюбленных у нас случился скандал. Она задерганная и вусмерть уставшая, я с треском в голове и раздраженный. Не то сказал, не так посмотрел, короче, слово за слово и получил ежик по морде. Даже дверью хлопнула, хоть и не сильно — штукатурка не осыпалась.

Ну и ладно, ну и нафиг это динамо. Не в моем состоянии сейчас о юбках переживать, само уляжется.

Еще через день вернулся из Загреба и навестил Джилас — переговорам конец. Как ни вертелись немецкие командиры, но против Берлина не попрешь, Риббентроп приказал контакты немедленно прервать. Ну и хрен с этой фашистской мордой, зато оперативная группа дивизий отошла за Неретву в полном порядке, раненых эвакуировали, а мосты ребята Руса все-таки взорвали и потому преследование сильно осложнено. Пока Партизанская Свободная Кочевая республика устраивается вокруг Калиновика, как раньше в Фоче и Бихаче, надолго ли — другой вопрос.

Газеты читать трудно, изображение плыло, да и что у нас в газетах? Приказы Верховного штаба, статьи членов ЦК и описание геройских подвигов. Только радио, а слух работал волнами, но кое-как я новости воспринимал. И по всему, Роммеля из Туниса вышибут уже к концу марта. Вот я в Джиласа и вцепился: время уходит! Срочно договариваться с ЭЛАС!

— Да с чего ты взял?

— Месяца через два после зачистки Туниса союзники высадятся на Сицилии. Еще через два — в Италии, самое время для смещения Муссолини.

— Почему ты решил, что на Сицилии, почему не в другом месте?

Вообще-то я не решил, а знал. И пришлось напрягать и без того больную голову, чтобы придумать объяснение:

— Смотри сам, — я развернул школьный атлас на Средиземном море. — Вот Тунис, если фашисты оттуда эвакуируются, что там останется у союзников?

— Почти полмиллиона солдат и свыше тысячи танков.

— Вот, и куда их деть? Таскать вокруг Европы или перебрасывать в Азию — долго и дорого, к тому же немаловажно что это победоносные войска, нельзя растерять этот дух.

Как пропагандист, Милован с таким аргументом согласился, но все равно спросил:

— Почему не Греция? Или Сардиния?

— На карту смотри, тут расстояние вдвое меньше. Взятие Сицилии сразу перегораживает Средиземное море и еще вот, — показал я островок в ста километрах к югу.

— Мальта?

— Аэродромы. Воздушная поддержка высадки. База флота.

— Ты все верно говоришь, Сицилия как трамплин к Италии, но по нашим данным, немцы готовятся отбивать высадку в Греции.

Неожиданно. Но я же знал, что союзники пойдут через Италию!

— Без взятия Крита не выйдет. Оттуда есть сведения?

— Я запрошу ЭЛАС, — Джилас вытащил блокнот и сделал пометку.

— Только не тяни, время дорого! Считай, каждый день — это лишний итальянский полк!

Время он тянуть не стал и назавтра же привел знакомиться итальянца и македонца. Македонец как раз был похож на настоящего итальянца, причем южного — кудрявый, чернявый, смуглый, а итальянец больше смахивал на немца или датчанина, в жизни бы не подумал, что он из потомков древних римлян. Лет тридцать, волосы светлые, глаза голубые, обаятельный, но неприметный: захочешь через полчаса лицо вспомнить и не сможешь. С такой внешностью хорошо в разведке работать или в подполье. Или мошенником на доверии.

— Друже Ромео, — представил его Милован. — Пойдет с нами в Македонию как представитель Коминтерна, а друже Митко как делегат Главного штаба Македонии.

Ага, насчет разведки я не ошибся. Более того, он еще и радиоделом владел, пока мы собирали оружие-снаряжение, он ковырялся с передатчиком и натаскивал одного из наших, выделенного ему в помощники.

И увивался за Альбиной.

Чертовы макаронники умеют быть одновременно прилипчивыми и неотразимыми — этот разве что баркаролы не пел, ввиду отсутствия мандолины, и на балконы не лазал, а так натуральный Ромео, герой-любовник. Аля то ли из вредности, то ли из неистребимого женского кокетства принимала ухаживания, изредка посматривая на меня, замечаю или нет. Но меня больше заботило как я в таком состоянии пойду в рейд: отпускать-то понемногу отпускало, но слух толком не восстановился, и головные боли накатывали. Что характерно, Митко немедленно увязался за Живкой, но преуспел гораздо меньше, она почти все свободное время торчала рядом с Марко.

А я торчал у окна в коридоре, пользовался редким моментом, когда никуда не надо бежать, стрелять, собачиться с начальством, трястись в кузове или муфлонить по горам, и разглядывал Калиновик. Со знакомой мне по девяностым картиной совпадали только рельеф, дорожная сеть и граненые приземистые башни австро-венгерской крепостицы на господствующем холме. Прочее же выглядело чертовски архаично и неухоженно, не говоря уж о полном отсутствии асфальта.

По изредка мощеным улицам в городок с населением от силы четыре тысячи человек втискивался Верховный штаб, обросший за время войны охраной, обеспечением, типографиями, редакциями, органами власти, трибуналами и бог знает чем еще. Тыркались разнокалиберные грузовики, орали возчики и водители, трюхали нескончаемые повозки, время от времени сцепляясь оглоблями и постоянно стукаясь бортами. Сквозь затор пробивался заляпанный грязью мотоциклист, прямо на главной (и единственной) площади испуганно мычала пестрая корова, неведомо как попавшая в этот водоворот.

В попытке объехать ее столкнулись две телеги, на дорогу с грохотом выпал штабель зеленых ящиков, тут же до небес взлетели крики. Из стоявшего у здания општины легкового «фиата» вылез высокий чернявый партизан, рассек собравшуюся кучу зевак, тут же припахал их к погрузке упавшего, а корову взял за рога и увел в проулок.

А ведь это Никица, водитель и телохранитель товарища Тито и наредник роты обслуживания Верховного штаба. Да, появилась и такая в составе батальона охраны — повара, прачки, заготовители, все как в настоящей армии. Завидно, но так и надо.

Никица вернулся без коровы, но обратно в машину не сел, а довольно ловко разрулил затор, меня же от созерцания оторвал парень из отдела Ранковича и увел на отчет об операции.

К тому же самому батальонному комиссару с рыбьими глазами, что мурыжил меня в Фоче. Дежа-вю.

— Объясните, почему вы не выполнили задание, — уткнувшись в бумаги начал он тем же бесцветным голосом.

Спокойствие, только спокойствие.

— Группе была поставлена задача задержать отряд численностью до пятидесяти человек до подхода Далматинской бригады, при возможности этот отряд уничтожить, — размеренно забубнил я в ответ. — Группе не ставили задачу уничтожить отряд в пятьсот человек или задержать его на четыре часа.

— Почему вы бросили позицию и отошли к вершине, — шуршал он карандашиком по бумаге.

Угу. «Что же ты, зараза, вместе с танком не сгорел?» Но в эту игру можно и вдвоем — «В следующей атаке обязательно сгорю». Продиктовал для истории, что предпочел сохранить людей, чем положить их без толку. А потом сам потихонечку наезжать стал — почему послали по непроверенным данным? А не провокация ли это вражеская? Вывалил ему все свои подозрения, пусть разбирается.

Но все-таки он сумел меня выбесить: прицепился к пулемету. И по его вопросикам выходило, что Бранко натуральный вредитель, засланный к партизанам ломать оружие. К пулеметам же отношение в народно-освободительной армии особое, поскольку на них держится вся огневая мощь. За взятый с боя «шарац», МГ-34 или тем паче МГ-42, вполне могли наградить — если не отсутствующими как класс медалями, то ценными предметами, ботинками, например, или новой формой. А вот за утрату вполне могли и под трибунал отдать.

И как я не отбивался, но факт, что Бранко уже четвертый пулемет пролюбил, крыть нечем. Разве что один из них должен лежать тут недалеко от Конице, в лесу над Неретвой, под корнями. Что я и высказал напоследок, встал и отшвырнул ногой табуретку.

— Вот когда найдете и представите, тогда и поговорим, — пробубнил комиссар.

— И найду, и представлю!

И долбанул кулаком по столу так, что у него подпрыгнула и опрокинулась чернильница.

На улице подышал, разгоняя злость, тут на меня налетел Глиша с новостью, что домик, где мы расположились, забрали под штабные службы, а нас выперли из города, на целых полтора километра на восток. Лет пятьдесят тому вперед там встанут казармы Дольни Логор и стрелковый полигон, где будут натаскивать добровольцев, сколачивая из них отделения и взводы.

Вот и ладно, что вне города. Как говорится, подальше от начальства, поближе к кухне. Глядишь, поставят туда квартировать батальон или бригаду, мы к ним с питанием присоседимся и службу можно считать удачной. Только проинспектировать расположение я не успел — меня перехватил посыльный от Милована и пришлось тащиться аж через улицу, в општину. Судя по наличию Никицы, туда вселялся если не весь штаб, то как минимум товарищ Тито.

И точно — на первом этаже ребята из роты обеспечения двигали мебель, подчиняясь указаниям девчонок из секретариата. Похожая очками на училку Брана с вечной папиросой в руке, указывала куда тащить столы, обаятельная Олга забивала здоровенный шкаф папками, пухленькая Нада следила, как со двора таскают ящики с имуществом, а в соседней комнате распоряжалась смешливая Дара. Все как на подбор, лет двадцати четырех-двадцати пяти, все как минимум симпатичные (Дара вообще модель по росту, фигуре и роскошным волосам) и все замужние.

Тот самый химик-шифровальщик, что сделал мне сухой спирт — муж Браны. У Нады вторая половина — художник, автор герба Белграда и герба СФРЮ. Олга замужем за членом Главного штаба Боснии и Герцеговины, Дара — сердечная подруга Иво Рибара. Они, правда, официально не женаты, но все считают их семьей. Хорошо устроились, один я холостой хожу. И Милица, личный секретарь Тито, тоже неприкаянная.

Кое-как пробравшись сквозь бедлам переезда, равный двум пожарам, и потирая ушибленную о стоявший на дороге ящик ногу, я следом за Мило, Ромео и Митко зашел в приемную, где нас остановила как раз Милица:

— Придется подождать, друже Тито занят, работает над статьей.

А я прямо залюбовался — даже в цветнике секретариата она смотрелась на отлично. Или это во мне проснулась тяга к женщинам в форме? На губах заиграла блудливая ухмылка и Милица, верно истолковав ее и мой хитрый взгляд, сделала мне страшные глаза, чем начисто убила все фривольные мысли.

Нам указали на ряд разнокалиберных стульев у стены, первым устроился Ромео, вытащил из кармана сложенные вчетверо бумаги и зачеркал по ним карандашиком. Митко попытался подкатить к Милице, но его тут же отшили. Македонец, ни разу не обескураженный, сел рядом с Ромео и замурлыкал под нос песенку.

Я плюхнулся на скрипнувший стул, подождал, пока то же сделает Милован и тихо спросил его на ухо:

— Слушай, а тут ведь девочка раньше была, как ее, Здена?

— Зденка, — так же тихо ответил Джилас.

— И куда делась?

Милован поглядел на меня исподлобья, но понял, что я не отстану и объяснил:

— Не выдержала нашей разъездной жизни. Развился психоз, Папо говорил… сейчас… маниакально-депрессивный, вот. А тут как раз Милица появилась, вот Зденку и спрятали подальше.

Да, странная девочка, помнил ее истерики «меня сейчас поймают, немцы идут за мной», нервную худобу и нездоровый блеск глаз. А уж как Мила может подсидеть соперницу, я себе представляю…

И только я это сформулировал, как меня липким потом накрыла паранойя: а что, если Милицу мне подставили? Ну ведь сплошные плюсы для немцев: Ачимовича с его про-четницкими настроениями из министров выперли, Дражу английской помощи лишили, к Тито своего человека внедрили…

Загнобить психически нестабильную Зденку это как два байта переслать, или подсыпать ей полезной немецкой химии, обаять Тито и все, в дамках!

Накрыло так, что в ногтях появилось противное ощущение, будто ими скребли по стеклу. Слава богу, тут вломился очередной посыльный и Милица не увидела моей наверняка перекошенной рожи — бабу ведь не проведешь, она сердцем видит, спалился бы мгновенно.

Но посыльный сказал пару слов, которые я даже не расслышал, следом в приемную вошел Влатко Велебит, а с ним невысокая плотная женщина с глазами немного навыкате и мальчик лет двух. Милица, вильнув попой, тут же приоткрыла дверь в кабинет, оттуда раздалось «Зови!», и отошла в сторону. Женщина окинула ее суровым оценивающим взглядом, едва заметно поджала губы и прошла с ребенком вперед, Велебит следом.

— Герта… — ошалело выговорил Джилас.

— Кто? — постарался я переключиться с паранойи.

— Герта, жена Тито.

Вот убей меня бог, личная жизнь маршала как-то не особо интересовала. В девяностых рассказывали, что вроде еще в Первую мировую в плену он женился на русской, а потом была еще жена, которая то ли сама шпионила, то ли ее шпионы оговорили, но Тито посадил ее под домашний арест. И когда я первый раз воевал в Боснии, ее еще не выпустили, несмотря на двукратную смену власти.

— А мальчик? — попробовал я разобраться в этом клубке.

— Миша, то есть Александр.

Миша, то есть Саша. Все сразу стало понятно и я тряхнул Джиласа так, что он клацнул челюстью и поспешил добавить:

— Сын.

Что у Тито были дети, я догадывался, но чтобы вот так, конкретно — не ожидал. Пока я пребывал во вторичном офигении, Велебит вышел от Тито, держа за ручку Мишу-Сашу, и сдал на попечение девчонок. Из секретариата немедленно понеслось мощное хоровое сюсюканье.

В кабинете понемногу повышался тон разговора, и я предпочел тоже свалить в секретариат, а то ненароком выйдет Тито, увидит, что я стал свидетелем его семейных неурядиц и привет, мне такого не простит.

Черт, а может эту Герту настропалить, чтобы она Милицу отодвинула? Хотя она и сама справится — вон как зыркнула! Сто пудов, она Иосипу Францевичу за окружающих его баб предъявляет. То, что он долго не мог ее с сыном из хорватской тюрьмы вытащить — ничто по сравнению с ревностью.

В секретариате, где все еще двигали мебель и налаживали рабочую обстановку, я вцепился в Велебита — давай подробности! Мы вышли на холодную улицу, он закурил и поведал, как практически официально катался в Загреб, как встречался с генералом Гляйзе-Хорстенау и послом Рейха в Хорватии Каше, как договорился про обмен Герты с сыном и еще двенадцати заключенных из лагеря Ясеновац.

— Где они?

— Едут. Но состояние плохое, их подлечить надо. Там такой ужас творится — мороз по коже.

Ладно, подождем. Доктор Папо их в порядок приведет, будет кого расспросить, что там и как устроено. Очень уж мне хочется названному брату помочь от идеи-фикс избавится. Да и сволочь усташскую проредить тоже невредно.

— Владо! Владо! — заорал с крыльца Митко. — Давай, ждут!

При ближнем общении товарищ Тито производил величественное впечатление — суровый взгляд, упрямый подбородок, две вертикальные складки между бровями (говорят, признак большого интеллекта). Выбрит до синевы, портупея новая, сапоги нестерпимо сияют, форма хорошего сукна отглажена, даже красные звезды на петлицах вышиты.

Слова ронял медленно, значительно, вглядываясь в каждого, словно хотел удостовериться, что его понимают верно. Мощный мужик, ничего не скажешь, аура будь здоров. Конечно, тут еще короля свита играла, не зря почти всех в ближнее окружение Тито подобрал лет на двадцать-тридцать моложе, при такой разнице любой будет ему в рот смотреть.

Инструктаж от Верховного команданта получали в основном Милован и Ромео, мы с Митко стояли в сторонке, помалкивали с внимательными рожами и временами кивали. А я все думал: с остальными-то понятно, а вот какого хрена меня сюда позвали? Ответ пришел откуда не ждали — Тито окинул холодным взглядом и разлепил жесткие тонкие губы:

— Не буду скрывать, я считаю Владо Мараша сомнительным элементом. Но за него поручились товарищи Иво, Лека, и присутствующий здесь Милован.

Ого.

— У тебя, Владо, будет один шанс оправдать мое доверие. Это ясно?

— Так точно, — на автомате ответил я.

А у самого в мозгу заметалась мысль вывалить прямо сейчас все подозрения насчет Милицы и только лишние уши остановили меня от этого опрометчивого шага.

Вот же денек выдался, никаких нервов не хватит!

Но на этом наши треволнения не кончились, уже под вечер собрали всю полусотню (да, нас снова пятьдесят — кроме членов делегации еще радисты, проводники, водители и мои ребята с усилением). И зачем-то выдали новую итальянскую форму и снаряжение — у нас после трех подряд удачных штурмов этого добра навалом.

Хотел было возразить, что у моих со снарягой все в полном порядке и есть дофигища партизан, кому гораздо нужнее, как меня огорошили гениальной идеей: предполагалось, что группа сможет проехать через всю Черногорию под видом итальянцев.

Бесславные ублюдки, вашу мать! «Буонджорно!»

Нервы опять пошли вразнос, но Милован утешил, что усиление и проводников специально подбирали из знающих язык.

— Слушай, а ты не боишься, что нас отправят под откос свои же?

— Свои предупреждены.

— А четники?

— А четники с итальянцами не воюют.

— Все равно авантюра, — только и махнул я рукой. — Ладно, мне еще к Леке сбегать надо.

— Не торопись, он уехал и вернется дня через три.

Твою мать… И с кем мне теперь делиться подозрениями о Милице?

Вот в таком раздрае я сидел в кузове, завидуя даже не тому, что Милован ехал в кабине, а его новой кожанке. Пилотка а-ля буденовка у него есть, осталось добыть маузер в деревянной кобуре — будет натуральный комиссар.

Ладно, это все лирика. Надо подумать, как отбиваться от доктора Папо, когда он узнает, что я сдернул в рейд без выписки. И почему меня все время события тащут, не пора ли начать направлять их самому? Пожалуй, надо присесть на ухо Джиласу, а для этого на первой же остановке махнуться местами с Ромео, пользуясь статусом контуженного.

Историческая справка №2

Планы ликвидации всех партизанских сил, в т.ч. и Бихачской республики создавались с конца 1942 года на самом высшем уровне — при участии Гитлера, начальников генштабов Кейтеля и Кавальеро, министров иностранных дел Риббентропа и Чиано.

Немцы желали уничтожить и четников, итальянцы выступали против, в итоге решили использовать четников против партизан, а затем разоружить. Что характерно, хорватов о деталях в известность не ставили, хотя партизаны в первую очередь угрожали именно НГХ.

Контрпартизанские операции предполагали также зачистки территорий с депортациями нелояльного населения, как это ранее произошло на Козаре.

К наступлению привлекались:

— немецкий корпус «Хорватия» (в т.ч. дивизия «Принц Ойген») с частями хорватов, всего около 55–60 тысяч человек;

— 5-й итальянский корпус при поддержке усташей, домобранов и четников, всего около 35–40 тысяч человек;

— около 150 самолетов.

Партизанские силы насчитывали около 26 тысяч человек — опытных, хорошо вооруженных бойцов, подлечившихся и отдохнувших.

Несмотря на задержки, вызванные трудностью действий в гористой местности и упорной обороной бригад и дивизий НОАЮ, первый этап операции прошел относительно успешно, Бихачскую республику реоккупировали.

Сильно укрепленный Прозор взяла 3-я ударная дивизия вторым, ночным штурмом 17 февраля. Остатки гарнизона бежали в сторону Конице, но попали в засаду 10-й Герцеговинской бригады. Джилас в мемуарах писал:

…все итальянцы — целый 3-й батальон 259-го полка дивизии «Мурдже» — были убиты, так как они не выполнили наши условия, чтобы дать выход гневу наших бойцов. Только шоферов оставили в живых, чтобы перевозили боеприпасы и раненых. Многие трупы, если не все, сбросили в Раму.

По плану Верховного штаба, шедшего (как и все планы) с самого начала наперекосяк, 1-я Пролетарская дивизия блокировала подход немецких сил из Сараево. После захвата перевала Иван-Седло, воодушевленный комдив Коча Попович попытался вопреки приказу захватить и Кониц силами всего трех батальонов. Результат не замедлил: штурм не удался, немцы выбили партизан с перевала, гарнизон Коница получил подкрепления.

Далее все посыпалось: измотанная после штурма Прозора 3-я дивизия тоже не смогла взять Кониц, что поставило крест на успехе операции.

Оперативная группа дивизий вышла к Неретве от Коница до Ябланице, взяв все узлы обороны дивизии «Мурдже» (кроме Коница). Итальянцы потеряли около 2500 человек. 20 февраля 2-я Пролетарская дивизия отбросила четников и захватила плацдарм на левом берегу реки. Однако, ошибки Верховного штаба и необходимость дожидаться Центрального госпиталя, привели к потере темпа, немцы сбили заслоны у Бугойно, Горни-Вакуфа и Прозора и фактически прижали ОГД к Неретве в тяжелом для маневрирования районе.

Крупной ошибкой Тито стало решение взорвать мосты с целью убедить противника, что ОГД будет прорываться в другом месте. Без мостов партизанам пришлось уничтожить все свое тяжелое вооружение и автотранспорт, сохранив только со стрелковку и минометы. Четыре бригады из двенадцати переносили раненых и в боях участия не принимали.

Предлогом для мартовских переговоров служил обмен пленными, целью — перемирие и «разграничение сфер влияния».

Перемирие позволило бы быстро и без потерь закончить эвакуацию ОГД и Центрального госпиталя в Восточную Боснию, а разграничение сфер влияния — разгромить четников Михайловича, не опасаясь удара от немцев.

Немцы также были заинтересованы в обмене пленными, поскольку считали, что после вытеснения партизан за Неретву выполнили главную задачу наступления — обезопасили бокситовые рудники.

11 марта в Горни-Вакуфе комдив Коча Попович, цлен ВШ и ЦК Милован Джилас (под псевдонимом) и Владимир Велебит (коммунист и загребский адвокат) встретились с командиром 717-й дивизии.

Поскольку генерал Диппольд не имел полномочий для переговоров, Попович вернулся для доклада Верховному Штабу, а Джиласа с Велебитом немцы доставили в Сараево. Вероятно, на встречах присутствовали представители НГХ, но Джилас и Велебит в мемуарах это отрицают.

Немецкая сторона согласилась на обмен, но потребовала прекратить акции на железнодорожной линии Белград-Загреб. Собственно на этом переговоры закончились, Джилас вернулся в Верховный штаб, а Велебита отправили самолетом в Загреб, где он завершил обмен группы немецких специалистов, искавших уран и захваченных в Боснии, на нескольких заключенных в хорватских лагерях и тюрьмах. В том числе обменяли и Герту Хаас с сыном.

В немецких боевых документах слово «перемирие» не упоминается, однако пауза в боевых действиях длилась почти шесть недель. Переговоры вызвали большое раздражение и в Берлине, и в Москве. Тито был вынужден оправдываться после телеграммы генсека Коминтерна Димитрова, а немецкое командование в Югославии — после окрика от Риббентропа и Гитлера.

Тем не менее, обмены пленными продолжались вплоть до конца войны.

Основные отличия в мире «Юнака» к весне 1943 года:

— силы четников значительно ослаблены, полевые командиры предпочитают действовать не по приказам Михайловича, а в качестве «Добровольческой антикоммунистической милиции» под крылом (и со снабжением) итальянской армии;

— рядовые четники, в особенности лишившиеся руководства, все в большем числе присоединяются к партизанам;

— в составе НОАЮ сформирована Оперативная группа дивизий, Боснийский, Герцеговинский, Хорватский и Черногорский корпуса, а также ряд новых бригад и дивизий. Программы обучения подняли эффективность боевых действий;

— успешное и быстрое взятие Прозора и Коница позволили полностью выполнить план Верховного штаба, сохранить мосты в Ябланице и Конице, взять крупные трофеи;

— пленных итальянцев не расстреливали;

— переход ОГД в Восточную Боснию и эвакуация госпиталей прошли без сверхнапряжения, партизаны не бросали автотранспорт и тяжелое вооружение;

— сохранение сил позволило с ходу разгромить Калиновикскую группировку четников, которая бежала под прикрытие итальянцев в Далмацию;

— в Северной Африке Роммель окружен в Тунисе и Бизерте;

— немцы отошли из Демянска, потеряв при отходе до двух дивизий;

— взята Мга, осаждена Старая Руса — важнейший логистический узел;

— существенно раньше взяты Батайск и Ростов, что создало большие затруднения в эвакуации немецких войск, прежде всего 1-й танковой армии с Кубани, Северного Кавказа, и Ставрополья;

— для контрудара под Ростов переброшен 2-й танковый корпус СС, что позволило взять Ворошиловград и Дебальцево;

— Италия и Румыния выводят свои войска с Восточного фронта.

Глава 9

Два разговора по дороге

Сводки, сводки, сводки, сводки!

Утренние сводки, вечерние сводки, ежедневные сводки, еженедельные сводки, секретные сводки! Принять под роспись, ознакомиться, сдать — какой кретин придумал эту мороку?

Но отчеты еще страшнее. По мнению берлинских бюрократов, любой сотрудник на местах должен исключительно писать отчеты и читать сводки — больше времени ни на что не остается! Беспросветная тоска, и все, кто сколько-нибудь работал на благо Рейха, а не просто выслуживался, давно увиливали от писанины. Только продвигали не работающих, а тех, кто умел ловко подать начальству бумагу — и звание фельдполицайдиректора стало для Юргена Клопфа неожиданным, но от этого не менее приятным сюрпризом.

Заменой «комиссара» на «директора» изменения не ограничились: теперь в его распоряжении имелся служебный «Опель-Олимпия» с личным водителем и не приходилось дожидаться вызванной из гаража машины. Заметно выросло жалование, больше стал паек и все эти давно заслуженные блага грели сердце.

Не удержавшись, Клопф скосил глаза на новенький витой погон и четыре квадратика на воротнике. Ничего, до звания старшего директора рукой подать, а там можно задуматься и о петлицах с дубовыми листьями. И о «Хорьхе» или «Опель-Капитане».

Приятные перспективы несколько примирили Юргена с осточертевшей писаниной, он взял недельную сводку, но все-таки выругался сквозь зубы.

Так.

Суботинец под Алексинцем… Они что, издеваются? Поборов вспышку раздражения на идиотские славянские названия, он продолжил чтение.

Нови Сад, венгры арестовали и повесили главу местного комитета большевиков…

Сарай, сходка покраинского комитета. Ого, не мелочь вроде связных или рядовых боевиков… Так, обнаружили, бой, двоим удалось скрыться, остальные… остальные трупы. Чертовы фанатики! Опять подорвали себя!

Белград, проследили четырех высокопоставленных бандитов, окружили… бандиты отбивались гранатами, сожгли архив, живым никого взять не удалось…

Крагуевац, попытка ареста ареста двух членов комитета на улице, оказали сопротивление, ранены четыре агента сербской полиции… ну и черт с ними… оба бандита убиты!!! Тупые сербские ублюдки! Зачем было создавать «специальную полицию», если она работает так же плохо, как и обычная?

Так, аресты… ага, вот, это должно быть финалом разработки. Взяли связного Белградского комитета и за неделю в Главняче сумели выбить из него место встречи с секретарем этого самого комитета…

Группа захвата… уничтожена??? Засада??? Этот сдохший на допросе стервец завел их в засаду??? Отлично работавший метод псу под хвост??? Черт, черт, черт! Теперь что, на аресты посылать роту автоматчиков?

Клопф шваркнул пачку листов о стол, часть белым снегом разлетелась по комнате. Снова изнутри поднялась черная волна злобы. Нет, нет, держать себя в руках!

Юрген вскочил и сделал несколько резких движений, а потом собрал бумаги, наклоняясь за каждым листочком. Потом выдернул ящик стола, схватил пузырек с пилюлями, высыпал несколько на ладонь и, не считая, закинул в рот. Налил из графина половину стакана, постукивая стеклом о стекло, и запил теплой водой горечь во рту.

Он снова с ненавистью поглядел на сводки — снизу это не так заметно, но вот отсюда, с позиции директора, видно, что сопротивление растет месяц за месяцем. С каждым днем все сложнее работать и никакие «контрпартизанские операции» ничего не меняют. Даже итальянцы действуют успешнее!

Не в последнюю очередь потому, что сумели перетянуть на свою сторону остатки четников. А в Сербии их разгромили и зачистили, и теперь командование пожинает плоды необдуманной мести за Гиммлера — население отвернулось, с бандитам и коммунистами приходится бороться практически в одиночестве, сербская стража не в счет. Еще неплохо показывает себя Русский охранный корпус, но Клопфу их боевые качества никак не помогают, у него другое поле деятельности.

Что хуже, местная агентура сообщает, что уцелевшие четники присоединяются к партизанами, а симпатизанты четников начинают поддерживать коммунистов! Силы бандитов растут!

Мягко вошедший референт не перебил мысль, а только изменил ее направление.

— Дивизии! — воскликнул Клопф. — Дивизии, Карл!

— Прошу прощения?

— У бандитов теперь дивизии с артиллерией и даже танки. Неровен час появится авиация и флот.

Зная, что в такие момент шефу лучше не перечить и вообще не встревать в разговор, референт поклонился, положил очередную кучу сводок и ретировался.

Что там? Командующий в Сербии генерал Пауль Бадер издал указание об ответных мерах — за убитого немецкого или болгарского солдата расстреливать пятьдесят заложников, за раненого — двадцать пять; за убитых сербских государственных служащих, офицеров стражи и добровольческого корпуса расстреливать по десять и пять соответственно. За нападение на объекты — до ста заложников, в зависимости от тяжести случая.

Жаль, что не сто и пятьдесят, как было раньше, но хорошо, что сербам точно указали их место: даже их министры стоят впятеро меньше, чем любой немец! За это стоило выпить коньяку, но не сразу же после пилюль, так никакого здоровья не хватит! А здоровье ему крайне необходимо, впереди еще много бессонных ночей — растет не только число и упертость бандитов, но и конспиративное мастерство, будто их какой Сабуров научил.

Стоило вспомнить Того-кого-нельзя-называть, как заныли зубы — не при чем тут Сабуров, не при чем! Обычный удачливый боевик, а вовсе не контрразведчик! Нет, срочно выбросить из головы, забыть, забыть, забыть!

Чтобы успокоится, Клопф снова выхватил бережно сохраненный номер «Фелькишер беобахтер» со Сталинградской речью доктора Геббельса. Ужас, который он переживал вместе со всей нацией после кошмарного поражения на Волге — и, главное, от кого? от тех, кого считали недочеловеками! — развеялся после этой спокойной, взвешенной, рассудительной речи.

Доктор разложил все по полочкам — нам предстоит тотальная война! Да, тяжелое поражение. Да, мы недооценили противника. Но мы сделали выводы и теперь все должны работать в полную силу!

Полная мобилизация!

Клопф вздохнул — сам Геббельс наверняка понимает, что одними бумагами тут не отделаться, но придурки в Берлине усилят поток указаний и циркуляров. А ловить будет Клопф. Он недовольно встряхнул загнувшийся газетный лист и вернулся к чтению.

Строгая экономия, все ресурсы на войну!

И тут не все гладко — наверняка какой-нибудь умник решит выслужиться и урежет оперативные расходы. Только-только удалось создать нормальную сеть, плотную и с перекрытиями, но для ее полноценной работы нужны деньги, деньги и еще раз деньги. А ювелиры в Белграде заканчиваются.

Клопф перешел к любимому место в речи министра пропаганды — высшие классы обязаны отказаться от привилегий и дорогостоящих привычек! Правильно, вся эта заносчивая аристократия мнит себя солью нации, но только растрачивает ее силу. Отменить бы вообще к черту эти заплесневелые титулы, конфисковать их собственность — пусть живут, как все! В конце концов, не так уж и неправ был Рем!

Дальше доктор Геббельс потребовал лишений и от среднего класса. Настоящий немецкий патриот не шляется в кино или кабаки, а работает на победу — ее приближает каждый лишний час труда! Если это действительно так, то Юрген трижды патриот — он так и не смог вспомнить, когда последний раз смотрел фильм, а вместо развлечений у него поездки на расстрелы.

Окончание речи фельдполицайдиректору не очень нравилось, но он собрал арийскую волю в кулак и дочитал до конца.

Противник не унтерменш, не недочеловек, не животное!

Противник очень опасен. Времена недооценки неприятеля прошли. Мы столкнулись с гигантской угрозой и пришло время сосредоточить все силы на борьбе с ней!

Как обычно, Юрген с сарказмом подумал, что он и так сосредоточил все силы и работает, не покладая рук, днем и ночью. Но потом, несмотря на то, что слушал трансляцию речи и перечитывал ее неоднократно, внезапно пришла мысль, что если противник не унтерменш, то этот тезис рушит всю систему ценностей и это хуже всего. Клопф был готов принять фольксдойче Сабурова за равного противника, но если враг такой же, то Сабуровых может быть много! МНОГО!!!

Юрген заметался по кабинету, дергая тугой узел форменного галстука — стоило только представить десятки и сотни Тех-кого-нельзя-называть, как его затопила паранойя. Каждый, буквально каждый идущий там, внизу, по улице, мог оказаться копией Сабурова!

В себя он немного пришел, когда сорвал ногти, расковыривая запечатанное на зиму окно, чтобы убить хоть одного. Клопф стоял под волнами бьющего в лицо холодного воздуха — нервы ни к черту, надо съездить в Баницу и Яинце. Когда видишь результаты своей работы, это дает уверенность. Пусть потом от вида крови и трупов мучают кошмары, их можно глушить. А коллеги Рольфа нет, хорошего успокоительного не достать, приходится жрать горстями эту гадость, что делают белградские кретины-аптекари.

Отравители, сущие отравители!

И с ними надо разобраться! Арестовать пяток-другой, выбить показания, конфисковать имущество… Заработки у них неплохие, вот и нашлась замена ювелирам.

Клопф повеселел. Тем более Глаубе уже в Боснии и понемногу расставляет ловушку на Сабурова.

* * *

Хорошо, когда у тебя под задницей «Альфа-Ромео», да еще с водителем. Плохо, что приходиться делить не самый просторный салон на троих с водилой и Милованом Джиласом. Ну а как иначе — это же не камаз и не дальнобойный трак, в котором можно жить, а обычная армейская трехтонка. Что характерно, у нее тоже руль справа, как и на «лянче» Костантино — надо полагать, итальянские автопроизводители дружно не любили Муссолини.

Жизнь машину сильно помотала, что хорошо видно по коцкам на металле и нескольким слоям краски, главное, что двигатель тянет и ходовая пока справляется с горными дорогами. Но где-то сифонит, и как мы ни затыкали возможные дырки тряпками, в кабине висит взвесь жирной грязи. И к бензину и выхлопу примешивается запах даже не земли, а пыли. Немного, но нам хватает — это Миловану с его кожанкой хорошо, протер и как новенькая, а мы с водилой чумазые, как шахтеры.

Статьи писать на ходу невозможно и Джилас не нашел ничего лучшего, как взяться за мое политическое просвещение.

— В Македонии и Албании все налаживается, Вукманович передал, что там при нашей помощи создали ЦК компартии Албании и образовали компартию Македонии. А еще Энвер провозгласил создание народно-освободительной армии Албании.

— Ну вот и зачем это все? — без особой охоты полез я в дискуссию.

— Что именно?

— Компартия Македонии, Компартия Сербии, компартия Хорватии…

Пока Милован хватал воздух ртом и наливался гневом, я добавил:

— Вы же сразу закладываете линии возможного раздела, причем там, где и без того изрядное напряжение.

— Какого еще раздела???

— На независимые Боснию, Македонию, Словению, Сербию и так далее.

— Ты… ты… — только и выдавил член ЦК.

Но потом, видимо, вспомнил, что собрался меня политпросвещать и малость подсдулся. И как пошел чесать про ленинскую национальную политику! И, главное, кому — мне! Я ведь итоги этой политики своими глазами видел и на своей шкуре ощутил, что в СССР, что в Боснии.

Два часа дороги мы спорили — орали друг на друга, обижались, посылали к черту, но я пользовался тем, что сидел у двери, сбежать оппоненту некуда, и давил, давил, давил…

— Нет, ты скажи, хорошо будет, если все разбегутся по отдельности на полдюжины государств?

— Плохо! — буркнул Милован и попытался отвернутся.

Но у меня иногда так бывает — вцеплюсь как клещ и хрен отвертишься. Как-то раз поспорил с президентом Федерации и так его задолбал, что он сделал по-моему, лишь бы я отстал. Вот я и вываливал такое видение национального вопроса, до которого из кабины «Альфа-Ромео» еще восемьдесят лет и бог весть сколько километров.

— Вы схожи с Россией. Там русские, тут сербы, хребет государства.

— Я, между прочим, черногорец, — сдвинул брови Джилас.

— Ладно-ладно, но если черногорцы не сербы, то сербов и нет.

— Оголтелый реакционный сербский национализм!

— Давай без этих идеологических формул, я и сам могу их накидать, «Головокружение от успехов», например. А национализм… в принципе, он должен быть у каждой нации, только мирный и называться патриотизмом. Бороться с ним бессмысленно, а направить в нужное русло вполне можно.

— Ну так и создать народные республики Боснию, Македонию и так далее!

— Ага, своими руками создать Республику Сербию и Республику Хорватию, чтобы они при первом же удобном случае перессорились?

— Если будет хорошая жизнь — не будут они ссорится. Проведем индустриализацию, коллективизацию…

Мне бы такую уверенность…

— Индустриализация это неплохо, но для хорошей жизни двумя-тремя заводами не отделаешься.

— Так мы собираемся очень много строить!

— Это здорово, но крупная промышленность под силу только большой стране, мелкие республики в этом только помеха, будут все время тянуть одеяло на себя.

— Владо, а как же ущемление национального чувства, того самого патриотизма? — хитро прищурился Милован.

Но нас так просто не собьешь!

— Пусть флаги вывешивают, народные песни поют, в школах язык изучают. Чем мельче национальное государство, тем больше оно будет цепляться за национализм. А большое государство нужно унитарное, — щегольнул я умным словом. — В маленьких республиках у руководства вечно будет блуждать мыслишка отделиться и стать первыми парнями на деревне.

— Нет, шалишь! — Джилас сдаваться не собирался. — Вот в СССР же есть республики, и ничего!

Ну да, СССР у них свет в окошке. Государство рабочих и крестьян. Первая страна социализма и все такое. Образец для подражания.

— Мило, населения сколько в СССР?

— Э-э-э… миллионов двести.

— А в Югославии?

— Пятнадцать-шестнадцать… Ты хочешь сказать, что мы на уровне союзной республики и дальнейшее дробление неэффективно?

— Имен… — грузовик резко тормознул и я чуть было не ткнулся в стекло и не прикусил язык.

— Заглохли, — развел руками водитель.

Следующие полчаса свелись к попыткам завести двигатель пневмостартером, поискам неисправности, консилиуму водителей, перестановкам баллонов со сжатым воздухом… Мы, чтобы не лезть с непрошенными советами, отошли в сторонку и Джилас, дымя трубкой, ехидно наставил ее на меня:

— И откуда ты такой умный в девятнадцать лет?

Ну вот что ему ответить, что ни разу не девятнадцать? Так это поперек исторического материализма, поповщина и мракобесие. Ладно, зайдем с другой стороны:

— Вот скажи, ты великих математиков каких знаешь? Да не таращь глаза, ответь просто!

— Ну… Пифагор, Лагранж, Эйлер, Риман, Гаусс…

Неплохо в Белградском университете учат правоведов и филологов, не ожидал, что он перечислит больше двух-трех.

— А был еще Эварист Галуа, — назвал я моего героя. — Крупнейший алгебраист XIX века. Знаешь, во сколько лет он им стал?

— Что, в девятнадцать? — съязвил Милован.

— Не-а, в двадцать. В ночь перед дуэлью написал другу письмо, в котором изложил свои выводы, а потом его застрелили. Так что возраст роли не играет.

— Кончай перекур, по машинам! — донеслось с дороги.

— Вот дьяболична разбитина! — только после третьей попытки водиле, молодому парню, удалось воткнуть передачу. — Нич, как войне конец, будут у нас новы добры авто!

Странный у него выговор, но понятный.

— Водителем будешь?

Ответ я знал почти наверняка, но пусть Джилас послушает.

— Не, какой толк от тех железок? Аз бом судник, суди как прави партизан.

— А чего не на механика учиться? Вон как рулишь ловко!

И я не ошибся, мечты у всех в крестьянской стране сходные:

— Желим стати велик чловек и живети в изобилии. И за правосудие за все.

— А врачом?

Парень сморщился:

— Толико ран и крви же видел, задости е.

На первой же остановке, едва отчистив рожу и одежу от налипшей грязи, я тихонько насел на друже члена ЦК — спрашивал ли он других партизан о послевоенных планах, а если спрашивал, то не почуял ли какой закономерности? Он запустил пятерню в жесткую шевелюру и поскреб голову, а потом, широко раскрыл глаза и даже чуть-чуть рот.

— Слушай, а ведь почти все хотят в начальники! Кто в општине, кто вот так, в судьи, кто в комитеты партийные… Я думаю, это оттого, — дочесал затылок Милован, — что жизнь у людей нелегкая, вот они и мечтают о благополучии. А кто у нас хорошо жил? Только начальники и богатеи.

— А инженеры? Врачи? Профессора? Адвокаты, в конце концов?

— Ну-у, там же учиться надо…

— Вот именно! И ведь бойцы хорошую жизнь заслужили, как таким людям отказать?

Потихоньку я припер его вопросами и Джилас огрызнулся, что все это будут настоящие коммунисты, а значит, бояться нечего. Вот ведь парадокс какой — член ЦК, образованный марксист, но местами наивный, как чукотский юноша! У меня образования шиш да кумыш, но зато опыт девяностых и чтение, причем в растяжке по времени — от «огоньковского» вала разоблачений до нормальных исторических работ. В Федерации очень неглупые люди собрались, читали много и я вслед за ними тянулся, да и в Институте физкультуры, где я бакалавра по спортивному менеджменту получал, тоже не дураки преподавали, как бы там про спортсменов не шутили.

Ведь Тито точь-в-точь повторил путь Сталина: личный культ, безграничная власть, репрессии. И результат одинаковый, все пошло прахом, причем у югославов даже быстрее. Наверное, из-за того, что страна меньше и встроенность в европейскую экономику больше.

Вот я и вываливал на милованову голову свои «соображения» — на все посты придут заслуженные партизаны, кто ж еще-то? Сколько из них будет считать, что главное дело они уже сделали и могут расслабиться? Как там — «кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть». Сколько из них забронзовеют и кроме идеологической преданности ничего продуцировать не будут? Да и то, знаем мы эту преданность — мне в девяностых рассказывали, что президент Хорватии Франьо Туджман и начальник хорватского генштаба генерал Бобетко начинали как раз политкомиссарами у партизан (причем у последнего родню убили усташи), но в итоге стали националистами.

Да что там далеко ходить, я своими глазами наблюдал, как замполит наш полковой, вернейший ленинец, делегат отчетно-выборных конференций вплоть до уровня Московского военного округа, прямо у нас на глазах переобувался в демократа и поборника свободного рынка. И что, сука, характерно, на этом не остановился — видел я его уже на рубеже нулевых и десятых годов и где? На пикете под черно-желто-белым флагом, с иконой Николая II. Жаль, не довелось позже на него посмотреть, наверняка эволюция на этом не остановилась, а там перспективы широчайшие — можно заговор рептилоидов разоблачать, можно за плоскую Землю топить.

— Вы-то идейные, Мило. Но вот о чем подумай, кто первый встает в атаку? Кто ведет людей в бой? Кто гибнет первым? Именно вы, идейные. Вас становится меньше, на ваше место приходят новые коммунисты, и среди них вступивших только потому, что «так надо», а вовсе не по убеждениям, все больше.

— Мы их обучаем! И они своими делами доказали…

— Ладно-ладно, пусть все, кто прошел через партизанские отряды, безупречны. А их дети? Те, кому вы передадите новую Югославию? Они ведь, дай бог, вырастут в сытости и довольстве, у них не будет тех оснований становиться коммунистами, что у вас. Они станут не коммунистами, а членами партии.

Не знаю, как там при Сталине было, вырубал он номенклатуру или нет, но вот как все радовались в начале девяностых что скинули ее, и как тут же наросла новая — видел своими глазами. Что ты с бюрократией не делай, если не давить, то она как удушливый газ расползается во все щели и не дает жить.

Только для того, чтобы систематически давить сверху, там должен быть крутой лидер, да еще реально непогрешимый. Вон Тито, уж куда круче, балканский Сталин, а ведь с мостами через Неретву чуть было не накосорезил, хорошо, Четкович успел Кониц взять…

А если нет такого лидера? А если номенклатура скинет его, как Хрущева? Как ни крути, контроля сверху бюрократия не очень-то и боится, для нее это естественная и привычная вещь. Знаю, о чем говорю — сам бюрократ. И знаю, как обходить контроль, как создавать у начальства видимость, что все чики-пуки… И ничего, кроме контроля снизу, мне в голову не приходит. Иначе вырастет «новый класс», как напишет вот этот самый Джилас. Он, помнится, как раз на этой теме с Тито рассорился. Так что буду надеятся, что семена на правильную почву кидаю.

Договорить не дали — позвали есть, налили кипящей чорбы и мы, обжигаясь, наскоро похлебали варево из вяленого мяса, куда накидали ароматных травок. Не давая еде застоятся, пробежался по своим, проверил состояние, чуть не пропустил команду «По машинам!» и влезал уже на ходу. Тут, правда, крейсерская скорость у грузовика — километров тридцать в час, разгон медленный, так что я успешно приземлился в кабину.

Пока, на удивление, мы ехали свободно, обходя с помощью проводников крупные опорные пункты. Странно это видеть после почти полноценной линии фронта в Боснии — тут все малость расслаблено. Почти сразу после привала проезжали сквозь деревушку, где стоял небольшой отряд четников, то есть милиционеров — так они выскочили на дорогу, построились и отдавали честь «итальянской» колонне! Ну и мы, конечно, подобрались, изображая настоящих soldati, помахали им в ответ ручками, покричали «Va bene!»

А потом еда, тепло от двигателя и его равномерный рокот опустили сделали свое черное дело и мы, склонив голову друг другу на плечо, задремали.

Надолго ли, не знаю, но из сна меня выдернуло странное восклицание, прозвучавшее прямо над ухом:

— Russa bene!

В меня тыкал пальцем и радостно скалился итальянский офицер в несуразной шинели с воротником рыбьего меха:

— Russa bene!

Русса? Откуда он знает, что я русский???

Глава 10

Туда…

— Russa bene! — еще раз повторил офицер и поднял рукой в кожаной перчатке чебурашковый воротник.

За несколько мгновений, пока с меня слетали остатки сна, я успел увидеть блокгауз, солдат с оружием, запаниковать, дернутся к кобуре, вздыбить от ужаса всю шерсть, разглядеть Ромео рядом с итальянцем и понять, что офицер весел, а не агрессивен.

И что Ромео, энергично жестикулируя, безостановочно втирает что-то начальнику поста, вызывая новые приступы смеха.

Что, вообще, черт побери, происходит?

Эти двое снова потыкали в меня и ушли, похохатывая.

Повернулся к водиле и Миловану и сам чуть не заржал, понял, чему так радовался итальянец: две грязные до черноты рожи, со сверкающими белками глаз, чисто негры, то есть афроюгославы.

— Спокойно, — улыбнулся Джилас, показав еще и белые зубы. — Все под контролем, Ромео дело знает.

К водительской дверце тем временем подошел солдатик, стрельнул закурить и разговорился с водилой. Судя по тому, что у носителя никаких подозрений не возникло, шофер языком владел неплохо.

— Словенец, — шепнул Милован. — У них, да еще у хорватов в Риеке и Задаре многие знают итальянский как родной.

Словенец, значит. А я-то все думал, почему он так странно говорит. Словенский все-таки не сербохорватский, хоть и близок, и понятен без перевода.

Ромео крикнул «чао», а потом добавил что-то вроде «буоно соджорно», если я правильно расслышал, махнул рукой водителю головной машины и колонна медленно тронулась, а он вскочил к нам на подножку.

— Земляк, соседний городок, — доложил Джиласу коминтерновец. — Предлагал остаться на ночевку, дальше по дороге неспокойно.

— Сказал, что у нас приказ?

— Ага, и краешек конверта показал.

Он собрался отвалить, но я задержал его:

— Слушай, а как он узнал, что я русский?

Ромео вытаращился на меня, а потом сообразил:

— Ты про «russa bene»? Нет, это не «русский».

— А что же?

— Это значит «хорошо храпит». Ты спал и такие рулады выводил, что двигатель заглушал, — засмеялся Ромео, соскочил на дорогу и так же ловко запрыгнул в кабину следующего грузовика.

Вот черт, а я чуть пальбу с перепуга не устроил…

На «неспокойном» участке нас встретили проводники Колашинской бригады и по отвратной горной дороге увели в небольшую деревню. Грузовики остановились на пыльной площади, вернее, на расширении дороги, мы вышли размять ноги, я покрутил корпусом туда-сюда. Тело молодое, гибкое и тренированное, но после целого дня тряски в тесной кабине, позвоночник хрустел, как у старика.

Закончив дрыгоножество и рукомашество, я с удивлением отметил, что местной публики нет вообще, словно попрятались. Ну ладно в ближних домах, мало ли — чужие вооруженные люди приехали, но и в дальних (а раскиданы домики изрядно, между подворьями метров по двести не редкость, а пятьдесят-сто норма) никто не высунулся посмотреть. Вместо них с другого края притопал целый партизанский взвод, ожидавший нашего приезда. И только когда они полезли обниматься с «итальянцами», в домах началось шевеление и появились жители. А уж как они обрадовались, когда узнали, что нас не требуется кормить, и не описать.

Всю экспедицию разместили в длинном сарае через дорогу от кладбища, но это дело привычное — у меня вся эпопея связана с кладбищами и расстрелами.

Пока назначенные кашеварами готовили ужин, развел смену на посты, проверил, как устроились ребята и пошел искать Милована с Ромео. Нашел в кузове грузовика с радиостанцией — готовились к сеансу связи с Верховным штабом. Я попер буром, чтобы мне дали возможность поговорить с Лекой, предупредить его про Милицу. Но на этих двоих моя настойчивость впечатления не произвела, развернули и отправили погулять — рылом не вышел с Верховным штабом в радиопереговоры вступать.

В злобе помчался еще раз проверять посты — вот нашпионит она там, а расстреляют кого? Меня, причем ни суда ни следствия не надо, оформят по так и не снятому старому приговору и привет. Расстрелы и кладбища, да.

Уже на подходе к сараю увидел кучу свободных от смены и услышал позывные «Свободной Югославии» — «Говорит Москва» и все такое. Милован устроил политчас, совместив его с ужином. Сидели, скребли ложками по мискам и котелкам, слушали… Радио вещало громко, понемногу подходили местные, а я тихонько спросил главного радиоспеца:

— Ромео, батареи не посадите?

— На ходу от двигателя заряжаем, там редуктор генератора предусмотрен.

— А горючего хватит?

— Хватит, хватит. Там расход небольшой, а у нас запасные канистры под пробку. И в Косово дозаправимся.

— Я бы не очень на это рассчитывал. Мало ли какие накладки.

— Да не бойся, я сто раз так делал, — Ромео тоже полез ложкой в котелок.

Шарена пасуль, суп фасолевый, название прямо из лексикончика Равшана и Джамшута, но вкусно. Или это с голодухи и сухомятки?

Милован цыкнул на слишком увлекшихся разговором партизан и прибавил громкости — пошла сводка. Бои на реке Миус, бегство немцев с Кубани, пробита дорога в Ленинград, Старая Русса еще держится. Главное же событие — большая победа в Африке, взяты Тунис и Бизерта, Роммеля вывезли, его армия сдалась, о чем с восторгом сообщил диктор. И в самом деле — сотни тысяч пленных!

Когда среди шороха и хрипа послышалась музыка, Милован взялся за суп, не замечая, что варево остыло. Но его можно понять — кругом родная Черногория, идет весна, немцев бьют, благодать!

Ночь, звезды, по ощущениям уже заметно выше нуля, да еще угли в очаге, на котором сварганили суп, давали ровный жар. Глиша пытался испечь на камнях лепешки, Бранко с Небошем растворились в темноте еще раз проверить посты, а Милован раскуривал трубку.

— Ну, видишь, в Тунисе все, как и предполагалось. В мае надо ждать Сицилию.

— Угу, но ты это лучше грекам расскажи, мне повторять не надо, — затянулся Джилас. — Скажи Владо, вот ты говорил про перерождение…

Я остановил его рукой и повернулся к Марко и Глише:

— Ребят, сходите, посмотрите, как там наши устроились…

— Да хорошо устроились, — удивился братец.

Но догадливый Глиша уже встал и потянул его за рукав:

— Мы и так отойдем, ругайтесь.

Я устроился поближе к очагу и ответил Миловану:

— Говорил и могу еще раз повторить

— Ну хорошо, — взмахнул трубкой Джилас, — а сам-то ты что будешь делать после войны?

— Я-то? В тюрьму сяду.

Он буквально проглотил следующий вопрос и некоторое время хаотично дергал рукой, но нужный жест не давался. Похоже, я сумел его крепко ошарашить, но настоящего коммуниста на понт не возьмешь и Джилас все-таки выдавил:

— В какую? За что?

— За то что не коммунист, — пошевелил я палкой угли, — или за то что русский.

Милован фыркнул:

— Ну ладно, я понимаю, за что можно посадить не коммуниста. Но русской это же не криминал!

Вот и пришло время узнать, насколько серьезно меня воспринимают. Своего рода момент истины, тут я вступал на офигительно скользкую тропку. Все нынешние партийные — сталинисты до мозга костей, нашим доморощенным поклонникам Иосифа Виссарионовича такая упертость и не снилась. И я грешным делом все чаще думал, что хрен бы Гитлеру хребет сломали без такой упертости, тут сшибка идеологий и любая мягкость и разнеженность весенняя ведут к гибели. Прямо как меня, ха-ха.

— Понимаешь, вы будете всех русских рассматривать как шпионов.

— С чего это?

— С того, что поссоритесь со Сталиным.

Джилас выпучил глаза и, наверное, покраснел, но в темноте не очень видно:

— Что ты несешь???

Я-то? Я несу возмездие во имя Луны, но Миловану об этом говорить не стоит.

— Ну вот смотри, давай помечтаем. Советский Союз разгромил немцев, а что дальше?

— Освобождение Европы, — ощерил зубы визави, — установление Советской власти!

— Согласен, — безмятежно кивнул я и подбросил чурбачок в очаг, — и насколько далеко СССР продвинется?

Джилас куда спокойнее принялся перечислять — тут уже не сомнения в непогрешимости вождя, а привычная политика:

— Польша, Финляндия, Словакия, Румыния, Болгария…

— Болгария переметнется, как только будет ясен исход.

— Почему?

— Я не могу представить болгар, воюющих с русскими. У них там пророссийские сантименты в полный рост, военные переворот устроят или придворные, уж не знаю. Ну да бог с ними, с Венгрией что?

Огорошенный перспективой союза с «монархо-фашистами», которые вот прямо сейчас давят, стреляют и вешают югославов, Милован ответил односложно:

— Оккупируют.

— А Германия, Италия, Франция?

— В Италии, как ты говоришь, высадятся союзники. Германию оккупируют частями, до Франции России не дотянуться, да и не пустят.

— Все верно, не дадут. А скажи мне, в этих самых Финляндиях-Болгариях, от Балтики до Ядрана, как дело обстоит с компартиями? Сильные, слабые, по сравнению с вами?

— У нас самая большая! — с законной гордостью тут же ответил член ЦК. — Ни у кого близко такой нет!

Угли подпалили чурбачок и языки огня немного разогнали темноту. На лицах заплясали красные отблески, придавая разговору оттенок инфернальности.

— Вот и смотри, и партия большая, и армия большая. И все идет к тому, что Югославию вы освободите сами, почти без внешней помощи. А во все остальные страны придет Красная армия, и тамошние слабые компартии будут на нее опираться, как минимум поначалу. И, следовательно, зависеть от Москвы. А вы — нет. У вас тут своя армия, свой интерес, и свое мнение. И логикой событий вас потащит к ссоре, что называется, двум медведям в одной берлоге не ужится.

— Коммунисты всегда между собой договорятся! — запальчиво возразил Джилас. — В конце концов, есть Исполком Коминтерна, чьи решения обязательны для всех!

Ну да, только некоторые равнее и сидящий в Москве Исполком неизбежно выполняет приказы Сталина — хотя бы потому, что у Коминтерна нет НКВД, а у Сталина есть. Только этого я говорить не стал, а шокировал утверждением, что Коминтерн не сегодня-завтра распустят. Точную дату я, разумеется, не помнил, но где-то в 1943 году, край в следующем. А когда Джилас удивился, рассказал про ленд-лиз, требования союзников, конвои с поставками — ну так и он сам все это по радио слышал, просто я свел в одну картинку. Мы вам самолеты и алюминий, а вы нам подрывную деятельность? Нет, так дела не делаются.

— Вот и получится вместо Коминтерна одна Москва, и все остальные партии. Ты сам знаешь, как у вас дело обстоит с иными мнениями и фрационностью — вплоть до ледоруба по башке. Так что вы главный кандидат на показательную порку. Либо придется прыгать перед Москвой на задних лапках.

— А ты не охренел, момче? Ты что себе позволяешь?

Ну вот так всегда. Если у человека сложившиеся воззрения, то он обычно глух к аргументам извне. И фактами хрен пробьешь — противоречащие попросту отбрасывает. Тем более, если это не просто воззрения, а самодостаточная концепция вроде марксизма.

Может, я зря все это делаю и все покатится по стандартному сценарию — культ личности, репрессии, развал… Тито прямо на моих глазах превращается в копию Сталина, скоро присвоит себе маршальское звание и будет всюду ходить в мундире с золотым шитьем, косплея Дядюшку Джо, а потом пересажает своих политических противников.

Да уж, занесла судьба Влада Мараша — нет бы сразу в Аргентину свалить. Или просто бить нациков, и не лезть в высшие сферы, но нет, дедушка-черногорец пеплом стучал в мое сердце. Откуда у простого русского человека такой дед? Да вот как раз из этой заварухи — твердокаменный коммунист, партизан, да не рядовой, сперва комиссар, затем командир ударной бригады, считай, генерал. А в 1948 году, когда началась свара Сталина с Тито, встал на сторону Москвы. Ну и лишился всего, за вычетом головы. Не расстреляли только потому, что не рискнули обидеть обширный черногорский клан, но в лагерь запихнули. Сибири в Югославии нет, зато, как бы смешно это ни звучало, есть Адриатика, а на ней — голые каменные островки, сидеть там совсем не сахар. Один так и называется — Голи оток, Голый остров. Там ли ломал камень дед или еще где, но по легенде за ним пришла советская подлодка, морячки разоружили охрану и вывезли в СССР его и нескольких товарищей по списку. Так что всю эту историю с Коминформом и культом личности Тито я знал, семьи-то напрямую коснулось.

Потыркал палкой в головешки, искры пыхнули в черное небо. Прямо «взвейтесь кострами, синие ночи», успел я с этими песнями в школе помаршировать, а потом все покатилось в сраное говнище. Черт побери, но ведь Милован сумел самостоятельно разглядеть опасность номенклатуры, сам преодолел догматизм! Если не он, то кто же? Джилас буравил меня злыми глазами и в отсветах пламени его заострившееся лицо со следами дорожной грязи, выделившей все будущие морщины, выглядело дьявольски.

— Не надо на меня так смотреть, дырку прожжешь. Мои враги — фашисты, вам я не враг и готов сдохнуть, чтобы у вас не было того кошмара, через который прошла Россия. Но тут придется думать и справляться самим, никто не поможет. Понимаю, что говорю трудные и неприятные вещи, но если тебе будет легче, считай, что я все это придумал.

— Нет уж, коли начал, так не сворачивай и не прячься в кусты, — не дал слиться Милован, — вываливай всю свою контрреволюционную сущность.

— Ладно, скажи, где я неправ?

— Много где. Марксистским методом ты не владеешь и не можешь объяснить правильно, но как ни странно, некоторые вещи ты чувствуешь. Взять ту же телеграмму Димитрова… — Джилас резко замолчал, сообразив, что ляпнул лишнего.

Нет, я в нем не ошибся. Пусть сейчас догматик, но он умеет слушать и не отмахивается от другой точки зрения просто потому, что она другая.

Проговорили мы еще несколько часов, подбрасывая деревяшки в огонь и кутаясь поверх шинелей в одеяло — все-таки горы и не май месяц. Собачились, мирились, в запале я тоже много лишнего наговорил, так что снова пришлось отвечать на самый опасный вопрос:

— Откуда ты все это знаешь?

— От верблюда, — показал кончик языка. — Любопытный я, учился хорошо, старших спрашивал…

— Белогвардейцев? Представляю, что они могли нарассказать.

— Разных. Ту же сестру Варвару, что Гашека в Бугульме видела. Инженеров, друзей отца. Кое-кто из России в самом начале тридцатых приехал, пока дверка не захлопнулась.

Как мы там в долину Ибара добрались, уж и не знаю, такое «русса бене» по дороге устроил, что после первого же привала водитель от моего соло и аккомпанемента Джиласа взвыл и нас выперли спать в кузов.

Удивительное дело, в XXI веке порой не мог заснуть на сбившейся простыне, или от тихого звука капели, а тут прямо как кошка — где прилег, там и сплю, и можно из пушек над ухом стрелять. И никакие ухабы, никакие повороты, крики и выстрелы не помешают.

Обошлось, впрочем, без выстрелов — доехали спокойно. Взрощенная книгами и фильмами детская иллюзия, что под оккупацией ни чихнуть, ни пернуть, давно канула в прошлое. Раньше казалось, что в каждом городке гестапо, на каждом перекрестке блокгауз, на каждой улице патруль. Но на такое никаких сил не хватит, иначе сопротивление сдохло бы мгновенно. Да и в патрулях и на постах тоже живые люди, им интереснее собственную шкуру сохранить, чем рисковать ей и ловить партизан. Это Русский корпус службу тащит, как не в себя, а вот солдаты «второсортных» оккупационных дивизий, особенно без пинков сверху, предпочитают не активничать. Служат-то в основном старшие возраста, семейные мужики, им порой проще сделать вид, что ничего не заметили, неизвестно ведь, что быстрей поймаешь — партизана или пулю в живот.

До Митровицы не доехали километров двадцать, нас встретили связные Косовской бригады и перенаправили в горы, дожидаться дорогих гостей.

Милован тут же полез разбираться в местных военно-политических раскладах. Как и в Боснии, здесь все началось со взаимной резни — албанцы-«вулнетари» резали сербов, четники резали албанцев. Та же дикая балканская жестокость, помноженная на многовековую религиозную ненависть, целые деревни и срезы пустели в результате обоюдных акций. Но хоть до концлагерей не дошло, как в Хорватии.

Почти весь край подверстали к Албании, итальянскому протекторату с итальянским королем во главе. То есть тут в основном распоряжались те же самые макаронники. Так что Сербии от Косова остался только кусочек вокруг Митровицы, где стояли части Русского охранного корпуса Вермахта, а еще совсем рядом лежала болгарская зона оккупации. И в одном районе вполне могли оказаться разом военные Албании, Болгарии, Рейха, Италии, Сербии и бывшие белогвардейцы.

— Когда немцы разгромили четников после ликвидации Гиммлера, — рассказывал албанец Фадиль, командант бригады, добравшийся до нас во главе небольшой конной группы, — тут равногорское движение затихло, многие перешли к партизанам.

При упоминании Гиммлера Джилас бросил быстрый взгляд на меня, но промолчал.

— Отряды стараемся создавать смешанные, из сербов и албанцев, но пока идет туго, большое взаимное недоверие. Считаю, что надо выделять Главный штаб Косово, — закончил командант.

— А кого назначить командантом Главного штаба? — слегка наклонил голову вправо Джилас.

— Ну, это как Верховный штаб решит, — скромно потупил глаза албанец.

Понятненько. Командир самого крупного соединения в Косово — вторую бригаду только-только создают, до дивизий вообще еще семь верст и все лесом, — первый кандидат на пост начальника Главного штаба. А там и на пост главы края, когда война закончится, губа не дура.

И что-то мне опять генерал Бобетко вспомнился — интересно, а с этим Фадилем что будет в девяностых? Вполне может дожить, он ведь тоже из молодых, на вид ему никак не больше тридцати, а скорее двадцать пять. Будет за независимое Косово топить или останется коммунистом-интернационалистом?

— Как идет формирование?

— Да с этим проблем нет… Но опыта маловато, один блок-пост никак сковырнуть не можем, три раза уже пытались… А взять его — считай, вся долина Ибара наша.

Милован снова поглядел на меня — ну ясное дело, у нас спецгруппа, пулеметы, снайперы, что нам этот блокпост, есть шанс отличиться. Только я едва заметно помотал головой из стороны в сторону. И после разговора Джилас чуть ли не за грудки меня взял:

— Не хочешь косовским товарищам помочь, да?

Все-таки он не военный, несмотря на должность члена Верховного штаба, Арсо бы такую глупость предлагать не стал.

— Нам разницы нет, что наступать бежать, что отступать бежать, только у нас задача другая. Вот доложим наверх результаты встречи, тогда с милой душой.

— Сколько ждать, неизвестно, можем пока провести акцию. Считай, что я приказал.

Ладно, поиграем в субординацию:

— У тебя рация есть, свяжись с Калиновиком, будет приказ помочь, так встанем и вынесем блок-пост.

— Владо прав, — неожиданно поддержал меня Ромео, — ты не можешь отменить ордине… нет, как это… а, приказ! Верховного штаба, а в армии всегда выполняют последнюю легитимную команду.

Ну вот и польза от коминтерновца, а то все клинья к Альбине подбивал. Милован надулся, но чтобы показать, кто тут главный, настоял на отправке разведки к блок-посту во главе лично с собой.

В лагере тем временем закончилась движуха с ужином и наступило короткое затишье — все сыты, командиры не гоняют с чисткой оружия, комиссары не нудят с политпропагандой, скоро спать… Местные затянули протяжную и печальную песню:

Стани, стани, Ибар водо,

Куда журиш тако?

И ја имам јаде своје,

Мени није лако.

Ее вполголоса подхватили остальные, кто знал слова.

Красота, прямо турпоход, как в школе. Только школьники сильно небриты и обвешаны оружием.

— Ибар водо, Ибар водо, — пробормотал Джилас. — Нет, настоящий Ибар у нас, в Черногории…

— Это почему же? — встрепенулся Фадиль.

— Здесь ровный, спокойный. А у нас мчится между гор, в узких каньонах, сила!

Встреча задержалась — к вечеру подошла греческая группа, Йоргос и Маркос с охраной, а вот албанцы во главе с Кочи поспели только к утру.

Пока их ждали, Маркос чуть ли не строевой смотр моей группе устроил, все проверил, всюду засунул свой громадный орлиный нос, затмивший Глишин рубильник. И выспрашивал, что да как — он командовал в Македонии и волей-неволей выучил эдакое славянское койне, полуболгарский-полусербский язык.

Но так, на четверку максимум — рассказать о том, как они пробирались мимо «батальонов безопасности» получилось, а вот толком обсудить послевоенные перспективы не очень. Но судя по комментариям Джиласа, Маркос тоже не сторонник поголовной национализации. Монополии — да, крупные системообразующие компании — да, а мелкий бизнес лучше не трогать, и тут я с ним полностью согласен. Ладно, может выучу греческий, поговорим предметнее. Или дождусь, когда Маркос на сербском заговорит.

Вообще, давно я столько не молол языком… То по дороге спорил, то на встрече, когда добрались албанцы, выдал презентацию «Союзники в Италии и смещение Муссолини». Слушали со скепсисом, но Джилас добавил, что моя «аналитика» сбылась вся — и успех под Москвой, и поражение летом 1942, и победа зимой и даже почти точные сроки окружения в Тунисе.

Нельзя сказать, что убедил с ходу, но очень кстати вспомнил князя ди Поджи-Суазо, как пример отношения к Муссолини среди высших кругов. Простые же солдаты, кроме чернорубашечников, при попадании в плен тут же заявляли, что они антифашисты и ненавидят дуче. Конечно, это попытка смягчить свою участь, но сквозь нее проглядывало катастрофическое падение популярности режима.

Еще бы — в Африке разгром, на Дону разгром, партизаны не дают жизни, союзники бомбят Италию… А если еще и высадятся на Сицилии, то до переворота останутся считанные дни. Но греки уверяли, что союзники нацелились на Элладу, пришлось даже побиться об заклад с Маркосом, поставив свой «вальтер» с глушителем против его патронташа — уж больно нам эти вещицы приглянулись.

Затем большие начальники выперли меня за дверь и долго совещались в узком партийном кругу, но по окончании оповестили о решении: сместят Муссолини или нет, в любом случае надо тщательно разведать итальянские части и тихо-тихо, никому не раскрывая цели, сроки и задачи операции, готовить разоружение.

И разъехались в разные стороны.

А мы с подпрыгивающим от предвкушения Милованом отправились разглядывать русский блок-пост.

— Форма немецкая, — удивленно констатировал Марко.

— Ну да, теперь они Вермахт, — зло сплюнул Небош, оторвавшись от оптического прицела.

Блок-пост, окна заложены где кирпичом, где мешками, вынесенная пулеметная точка, колючая проволока, мост. Все просматривается, бомбашам с гранатами не подобраться. Ну не артиллерией же их выносить, да и нет у нас артиллерии… Смены каждые два часа, как предписано уставом. Состав пополам напополам, молодняк и седые. Как бы в однокашников своих не влететь — скажем, Левченко я пристрелю, рука не дрогнет, а вот насчет остальных не уверен.

На крылечко поста вышел человек, взял в зубы сигарету и полез по карманам. Я протянул руку, забрал у братца бинокль и подкрутил окуляры.

Навел на крыльцо — точно, форма немецкая, нашивки тоже, никаких вольностей с русскими погонами, из оружия винтовка и штык.

Человек прикурил и поднял голову, выпуская первую струю дыма.

Твою мать, это же полковник Чудинов, мой воспитатель в кадетском корпусе…

Глава 11

…и обратно

Что ни говори, а идти через мост грудью на пулемет так себе развлечение. И, главное, сваливать уже поздно — раз пошел, то обратного пути нет.

С каждым шагом подкованных ботинок по деревянному настилу кровь все громче стучала в ушах, заглушая журчание Ибара. Спокойствие, только спокойствие, надо отвлечься. Сжал зубы, рассматривал невысокий мост, поглядывал на небо, на встающий рассвет, на бункер из мешков с песком, где опешили от моей наглости ровесники. Вроде лица незнакомые — наверное, из болгарского пополнения. Во всяком случае, конопатого с погонами унтера точно раньше не видел.

Спохватились они когда я прошел почти половину моста, унтер привстал и крикнул, дав петуха:

— Стой!

Я сразу же замер, чтобы они с перепугу палить не начали, а он зачем-то поправился:

— Стани!

И добавил:

— Хальт!

Хотя мог бы командовать и «Fermare!» — во всяком случае, пилотка у меня итальянская.

— Ша, уже никто никуда не идет, — широко улыбнулся я и выставил вперед пустые ладони.

— Бросай оружие! — строго по уставу потребовал конопатый, вскинул винтовку, но от волнения еще не въехал, что мы общаемся не на сербском.

— А нету, — задрал я клапан кобуры и показал расчету в пулеметном гнезде, что внутри пусто.

Соврал, конечно — в рукаве пистолет на резинке. Дурных нема совсем без оружия соваться, и без того все поджилки тряслись, хоть я и знал, что у меня за спиной Небош и все ребята.

Тем временем сюрреализм ситуации, наконец, дошел до караульных: неизвестный хрен в немецкой зимней куртке, с красной звездой на головном уборе, с белым флажком за поясом и говорит на русском!

— Чего надо? — не переставая целиться в меня спросил старший.

Я вытащил флажок и помахал им, как школьник на утреннике:

— Парламентер. Вызови полковника Чудинова.

— А ты кто такой? — чуть-чуть опустил он винтовку.

Я самую малость подождал, не спросит ли он «с какова раена», но не дождался и поддал малость джемсбонда:

— Сабуров. Влад Сабуров.

За стенкой из мешков с песком завозились, унтера снизу дернули за рукав, а когда он наклонился, горячо зашептали на ухо. Затем прожужжала ручка полевого телефона, конопатый бросил в трубку несколько слов и повернулся ко мне:

— Ближе не подходи, стой там.

В этот блудняк я вписался из-за непозволительной для боевика сентиментальности. Милован рвался раскатать блок-пост прямо сразу, уповая на наше огневое превосходство. Едва угомонили его втроем с Ромео и Фадилем: акцию невредно бы спланировать, а не мчатся вперед, размахивая шашкой. Да и партизан косовских тоже подтянуть, как минимум для блокирования дороги из Митровицы.

Пока ругались да расписывали диспозицию, не замечал, а как только закончили, понял, что тянет сердце, не лежит душа вот сразу убивать русских:

— Надо бы предложить сдаться.

— Белогвардейцам? — желчно бросил Джилас.

— Не нуди, там мой учитель.

— Ой-ой-ой, какие мы нежные!

— Скажи, Мило, я хороший боец?

— Ну… да… — несколько растерялся член ЦК.

— Вот он меня как раз и выучил, так что хотя бы из чувства благодарности.

— Ну давай, топай, ты у нас знатный парламентер.

Вот так я и оказался под прицелом посреди моста над Ибаром, и бродил поперек пролета — шесть шагов в одну сторону, шесть в другую, кожей чувствуя, как следил за мной ствол пулемета. И не закурить, и даже на парапет не облокотиться — низковат, словно на нормальный денег не хватило.

Только на часы поглядывал, минут через пять из блокгауза вышел Чудинов, оправил ремень и зашагал ко мне. В солдатской форме и шинели, но все равно по выправке и привычке придерживать шашку (пусть ее и нету) видно, что офицер.

Рука сама взлетела под козырек:

— Здравия желаю, Николай Алексеевич.

— Здравствуй, Володя.

— Начнем с официального. Ваши линии связи, как вы наверняка знаете, перерезаны, блок-пост окружен. От имени командования Косовской бригады предлагаю суворовское — час воля, первый выстрел неволя, штурм смерть.

Чудинов чуть поднял уголки губ:

— Это легенда. Граф Суворов это написал, перечеркнул и не отправил.

— Неважно, предложение именно таково.

Он махнул рукой, из-за бруствера к нему подбежал посыльный, выслушал и умчался обратно, хлопая голенищами немецких сапог по икрам.

— Начальнику поста доложит, — Чудинов вынул из кармана и протянул серебряный портсигар. — Папиросу?

— Нет, так и не начал.

— Молодец, — прикурил он, — а я все дымлю.

— Пока ждем, расскажите, какой ультиматум посылал Суворов?

— Да как было принято в те годы, с политесами. Сейчас… — он на секунду задумался, — «Приступая к осаде и штурму Измаила российскими войсками, в знатном числе состоящими, но соблюдая долг человечности, дабы отвратить кровопролитие и жестокость, при том бываемую». В таком стиле, но я уже не помню точно.

— Спасибо, буду знать. Про Сергея не слышали?

— Осенью в подпоручики выйдет, по окончании военно-училищных курсов. Производство двенадцатого сентября, на годовщину корпуса. Сам-то в каких чинах?

— Вроде майора, — прибавил я себе звания для солидности. — Отдельная штурмовая рота.

— Не стыдно столбовому дворянину за большевиков воевать?

Вот оно как, господин полковник… Ну что же, кто к нам с чем зачем, тот от того и того — боевая злость пошла вытеснять неприятный холодок страха.

— А что это у вас, Николай Алексеевич, за погоны узкие и закругленные? — я поддел пальцем черную суконную полоску с серебряным галуном. — Это такие теперь в русской армии носят?

Чудинов отчетливо скрипнул зубами, а дувший вдоль русла ветерок очень кстати колыхнул висевший над блокгаузом флаг.

— И флаг у вас кверх ногами… а, нет, это сербский. Что, немцы не разрешают русский вешать? Или вы под болгарами ходите?

Неизвестно, что бы наговорил на мое ерничанье покрасневший от гнева полковник, но от блокгауза к нам двинулись в ногу сразу трое. И меня прямо передернуло, когда я узнал курносую ряху с тонкими усиками — Левченко! Вот бы кого ввек не видеть…

— Командир поста лейтенант Думбадзе приказал передать, что отклоняет ультиматум и в свою очередь, — гаденько улыбнулся Мишка, — предлагает бандитам сдаться, не дожидаясь подхода помощи из Митровицы.

— Не подойдет ваша помощь, на дороге засада. Все, как вы учили, Николай Алексеевич.

— А вас, господин большевичок, велено повязать и представить. Руки вверх! — Левченко выхватил из кармана «люгер».

— Вот так, господин полковник, — я медленно поднял руки, — Сменили флаг, сменили форму, сменяли на немецкую пайку и честь русского офицера.

— Молчать! — налился дурной кровью Мишка.

— Левченко, прекратить! — взревел Чудинов. — Это парламентер!

— Приказ господина лейтенанта, — оскалился Левченко и добавил издевательски: — господин штабсфельдфебель.

Чем скинул весь груз с моей совести: выполняющий преступный приказ сам становится преступником.

Чины Русского корпуса бодались взглядами.

А я резко опустил руки — пистолетик вылетел прямо в ладонь — и дважды нажал на спуск, одновременно скользя за спину полковнику.

Мишка едва приоткрыл рот и не успел перенацелить свой «парабеллум», как ему разнесло голову и на нас брызнули осколки зубов и юшка.

Один из пришедших с Левченко, не меняя выражения лица, падал навзничь с дыркой во лбу — Небош не подвел.

Пользуясь ступором Чудинова и третьего, едва успевшего поднять руку, чтобы стереть капли крови, я прикрылся полковником, обхватил сзади его горло левым плечом и предплечьем, зажал, вцепившись в ворот шинели, и сделал шаг назад.

Пороховой дымок еще витал в воздухе, Левченко рухнул животом на парапет, но дурная голова перевесила и труп бултыхнулся вниз.

Стани, стани, Ибар воде.

Третий растерянно застыл, я отходил спиной вперед, держась на одной линии с ним и пулеметным гнездом. И прикрывался потерявшим равновесие Чудиновым — чтобы не упасть, он вынужденно двигался за мной, перебирая ногами в начищенных сапогах.

Пулеметчик вскинулся и сложился вниз — Небош вынес самую большую для меня опасность. А я делал шаг за шагом и боялся только споткнуться и упасть — не удержатся ведь в блокгаузе, непременно палить начнут, а пуля дура, может меня достанет, а может, и полковника.

Но пока гарнизон увлеченно таращился на переговоры, бомбаши, которым мы отдали наши маскировочные накидки, подобрались на бросок, и тут же взорвались первые гранаты.

Крики, грохот винтовок и автоматов атакующей роты, всплески огня, черный дым на несколько минут превратили въезд на мост через тихий Ибар в сущий ад,

До конца моста мы дошли, когда партизаны покончили с внешним периметром.

— Отпусти… — прохрипел Чудинов, когда я затащил его вниз, чтобы опора прикрыла нас от огня из блокгауза.

Я отпустил воротник и сел, так и сжимая в руке пистолетик, сердце бухало, как паровой молот, пережигая адреналин.

— Садитесь, живы будем не помрем.

Почти над головой бабахнуло панцербюксе — Небош вовремя сменил оружие и теперь гасил амбразуры.

После второго выстрела поливавший подходы к блокгаузу пулемет захлебнулся, но через полминуты заговорил снова и по нему опять бумкнуло ПТР, но уже из другого места. Молодец, не забывает менять позиции…

Через несколько минут гранатометчики вычислили мертвые зоны и подкрались вплотную, после двух залетевших в здание гранат стрельба оттуда ослабла, но гарнизон держался до последнего.

— Все, пусто, — прокричал откуда-то сверху Марко.

Встать я даже не пытался, знал, что ноги сейчас не удержат, только чуть приподнялся, опираясь на руку — на том берегу уже вовсю орудовали партизаны, выносили убитых, собирали в кучу оружие и боеприпасы, перевязывали нескольких пленных.

— Вот так вот, Николай Алексеевич, по законам военного времени.

— Какие законы, вы бандиты! — зло огрызнулся полковник.

— Вермахт расстреливает заложников из числа мирных, это похуже будет.

— Это все СС! — запальчиво возразил Чудинов и полез правой рукой за пазуху.

Я дернулся — а вдруг у него там оружие? Но он только скривился и массировал сердце. Ну да, мой двадцатилетний организм лихорадит мама не горюй, а воспитателю полтинник или около того, вполне мог кардиохворь нажить.

— В Шабаце и Кральево расстреливал именно Вермахт, в котором вы служите.

— Я служу в Русском корпусе!

— Точно так, в Русском корпусе Вермахта. Как вас Левченко назвал? Господин штабсфельдфебель, это полковник по-новому?

Он отвернулся и замолчал.

А ведь Чудинов из лучших, порядочный человек, интеллигентный офицер, не сапог бессмысленный, наверняка переживал эдакий поворот судьбы. Значит, надо пользоваться моментом и давить, вышибать саму идею этой дурацкой службы. Нет, к нам он не перейдет, это невероятно, но, по крайней мере, пусть уйдет от немцев.

— В оперативном отношении корпус кому подчинен? Болгарам? И каково русским под болгарами ходить, а, Николай Алексеевич?

— Вы с большевиками! — выдал главный аргумент воспитатель.

— Большевики, как ни странно, сейчас защищают Россию от немцев. А вы этим немцам служите.

— Это в вас юношеский максимализм говорит, — уже спокойнее возразил Чудинов. — Вы просто не знаете, кто такие большевики, вы не видели ужасов гражданской.

— Я их прямо сейчас вижу. Кстати, вы в курсе, что творят немцы в России? Концлагеря, массовые расстрелы?

Он помолчал, глядя в сторону, а потом нехотя согласился:

— В курсе. Полковник Гетц рассказывал.

— Кто такой?

Буквально выдавливая из себя, с паузами после каждого слова, Николай Алексеевич рассказал достойную анекдота историю: Викентий Иванович Гетц наслушался обещаний «освобождения» России и пошел добровольно на Восточный фронт переводчиком. И когда убедился, что все обещания обернулись завоеванием, покинул службу.

— Так, и что же сделал этот достойный офицер? Дайте догадаюсь — он вернулся сюда и служит в Русском корпусе?

— Да, это посильная помощь Родине!

Я откровенно захохотал. С ума сойти, какая упертость и какая наивность!

— Что смешного? — буркнул полковник.

— Ой, не могу… Простите, — я утер слезы. — Ну сами посудите, ваш Гетц в России убедился, что освобождения нет, Вермахт Россию завоевывает. Тогда он вернулся в Югославию, и чтобы помочь России, вступил в Вермахт. Ей-ей, с вами никакого цирка не надо.

— Он настоящий патриот! И вы тоже в Югославии!

— Да, и я воюю с теми, кто напал на мою родину. А вы помогаете им, что русскому офицеру невместно.

Он опять отвернулся, а я продолжал:

— Злоба, Николай Алексеевич, злоба и обида застят вам глаза. А генерал Деникин, между прочим, при всей нелюбви к большевикам, немцам отказал.

Чудинов пошарил по карманам, вынул портсигар и зажигалку, закурил:

— Что со мной будет? Расстреляете?

— С чего вдруг? Ступайте, доложите начальству о произошедшем.

— А дальше?

— А дальше вы вольны делать, что совесть подскажет. Я даже не буду требовать честного слова не поднимать против нас оружие.

— Какое благородство… — выдохнул он табачный дым пополам с сарказмом.

— И спасибо за науку, пригодилась.

Полковник поморщился, но все-таки сказал:

— Плевля?

— И она тоже.

— Наслышан.

Трофеи ребята приняли без меня, да что там трофеев — смех один. Почти все оружие оставили косовским, себе взяли по большей части котелки-фляжки, несколько подсумков и ремни, Фадиль на это удивленно помалкивал в усы. Ничего, еще дозреет до мысли, что хороший котелок солдату нужен если не больше, чем винтовка, то уж никак не меньше.

Я вообще любил это трофейное хомячество, но не в этот раз — расколбасило меня после моста, сидел да смотрел безучастным взглядом. После успешной акции казалось, что слишком все рисково — а если бы пистоль застрял или пролетел мимо ладони? Я работу с ним тренировал, но все же… Или Небош бы промазал? Нет, это менее вероятно, чем застрявший пистолетик, но все равно слишком много возможностей для косяков. В следующий раз просто пошлю Джиласа к едрене фене.

Да еще Чудинов фортель выкинул, желаю, мол, быть военнопленным. Взяли, так извольте. Милован, конечно, от простоты душевной предложил грохнуть и не мучатся, отчего я из апатии малость выбрался — что это за манера пленных расстреливать? Ну и взял Чудинова под свою ответственность к нам в грузовик. По дороге ребята постерегут, а там придумаем, куда его деть. Джилас побурчал, что сами шпиона везем, а я снова про Милицу вспомнил и потребовал дать мне радиосвязь с Ранковичем. Но нет, хренушки.

Вот как так — дичь творить это мы запросто, а важное сообщение передать низзя? Вот в таком раздрае и поехали, хорошо Бранко на меня поглядел, оценил состояние и принял командование. А я сидел у переднего борта на подстеленной шинели и страдал, что нет у нас ракии. Вот ей-богу, нахрючился бы. И Чудинов, судя по глазам, тоже.

А если два русских солдата желают выпить, то ничто во Вселенной этому противиться не может. Уж не помню, на какой стоянке ухари Глиша и Небош нашли деда-самогонщика, как и положено, с «веселой машиной». На что уж они ракию выменяли, не знаю, но несколько литров у нас образовалось. Часть раскидали по фляжкам в качестве НЗ, а треть мы с полковником приняли понемногу внутрь.

И чуть не сдохли — не с перепоя, а от возбухнувшего по дороге итальянского поста. Не сумел Ромео задурить им головы, началась стрельба, ну мы с Чудиновым встрепенулись, как строевые кони при сигнале, и полезли из кузова, смотреть да воевать. Первым споткнулся полковник, а я следом и позорным образом выронил автомат.

Бранко меня за шиворот вздернул, пихнул обратно и прорычал, чтобы я под руку не совался. Да там, в общем-то и некуда уже — ну никак не ждали макаронники, что в трех машинах девять пулеметов, вынесли ребята пост в одну калитку, только Ромео ляжку прострелили.

Встряска подействовала благотворно — переживания переживаниями, но мы на марше и надо держать себя в руках. Вылили мне на башку ведро холодной воды, и полез я в кабину с Милованом. Вот он мне голову и выносил — нашпионит Чудинов, как последний сукин сын, своими руками себе проблемы создаем.

Да что нового сможет сообщить немцам подконвойный? Ну, если его к оперативным документам не подпускать? Состав Верховного штаба и так известен, силы партизанские примерно вычислены, разве что секретный рецепт ужина — немного коры дубовой, немного дорожной пыли. По ходу этой вялой перебранки понемногу растаяло ощущение, что меня пыльным мешком по голове ударили.

Чудинов, оставшись без собутыльника, тоже подсобрался и на следующем привале затребовал бритву, привести себя в порядок. Приставил к нему Марко, чтоб невзначай не самоубился, и полковник показал класс — хоть и поддатый, и вода холодная, но привел себя в приличествующее русскому офицеру состояние «до синевы выбрит и слегка пьян». И сто пудов знает разницу между Бахом и Фейербахом.

Ремни с него, как военнопленного сняли, но выправка никуда не делась и он выглядел натурально как военный атташе. Больше всего Чудинова поразили наши дорожные экзерцисы — выставление часовых на привалах, смены, организация быта и службы. Ну так Арсо не зря же уставы и наставления писал, да и мы с Бранко и прочими служившими тоже внутренний порядок наводили.

За что и удостоились нежданной похвалы, к которой Николай Алексеевич добавил историю внутренней дискуссии в Русском корпусе. При создании Скородумов и Штейфон опирались на устав Русской императорской армии, только ему без малого сорок лет, за которые две мировые войны случились. И командование корпуса отчетливо понимало, что сей документ безнадежно устарел, и надо принимать новый. Вот и сложились две партии: одна топила за немецкий устав в порядке унификации, а вторая… за советский, поскольку на русском. Победила вторая и Русский корпус Вермахта в ближайшее время будет служить и воевать по уставу Красной армии, такой вот парадокс.

Колонну передавали из рук в руки местные партизаны, на предпоследней стоянке раскинули радио и получили приказ двигаться в Жабляк, куда перешел Верховный штаб. После связи Милован и просветлел лицом — придумал, куда деть пленного. И мне эта идея понравилась. Но еще больше она понравилась Чудинову.

Хорошее место выбрали для Верховного штаба — Дурмиторское плоскогорье позволяет маневрировать силами, а вот на него извне пробиться трудновато, один каньон Тары чего стоит! Естественная преграда, почти сто километров длиной и глубиной метров семьсот-восемьсот! С юга, кончено, не так здорово, но тоже не сахар — каньончик Буковицы, всего-то двести метров.

И места дивные, ледниковые озера, горы со снежными шапками, леса, нереальная красота, прямо как с рекламных открыток. Когда довоюем, построю себе тут домик — зачем, товарищи, чужая Аргентина? Летом на солнышке грейся, зимой на лыжах катайся, благодать… А начнут коммунисты меня в тюрьму сажать — уйду, как тут принято, гайдучить в горы.

Сам Жабляк — маленький альпийский курорт, от силы тысяча-другая населения, да еще события последних двух лет сильно по нему ударили. Хорошо хоть итальянцы, наученные горьким опытом, из него свалили при подходе Санджакской дивизии партизан.

Как только мы добрались до Жабляка, я сиганул через борт и узнав у первого же часового, где хозяйство Ранковича, помчался к Леке. И опять обломался — нету! То ли мне раньше везло, что он всегда в нужный момент на месте, то ли сейчас не везет… Замещал его высокий и худой Крцун, в свои двадцать пять лет отличный контрразведчик, но, черт побери, это не тот человек, которому я мог рассказать о том, что женщина Тито — агент немцев.

Ладно, Лека скоро вернется, а пока надо нашу группу расквартировать. Кругом полно покинутых или разрушенных вилл белградского бомонда, выбирай любую. Уцелевшие основательно разграблены, но нам главное крыша над головой, а без портьер и диванов проживем. Центр городка занят всевозможными службами, штабами и просто теми, кто успел раньше нас, подходящий домик нашелся на отшибе. Тито, кстати, тоже предпочел поселиться на окраине, почти у Черного озера — там проще организовать охрану, а то кинет прохожий гранату в окошко и привет, Врховни командант. Ну и виды там роскошные — вершины Рбатины, Меджеда, Савина Кука…

Причем Тито обитает с Гертой и сыном, что меня удивило — я-то полагал, что он ради своих хотелок вполне может бросить жену с двухлетним ребенком. И как следствие, Милица живет отдельно. Ну, насколько возможно — весь секретариат поселили в большой вилле. Все это я узнал, даже не прикладывая никаких усилий, просто мимоходом, без всякой задней мысли, спросил Иво, как устроена его пассия. Он прям расплылся весь, сразу видно, что у человека любовь-морковь, ну и рассказал — Дара как раз с Милицей делит комнату на втором этаже, но сегодня ночью дежурит в секретариате. И у Иво, кто бы мог подумать, срочная работа тоже в секретариате и тоже ночью. Нет-нет, все вполне невинно, просто редко им удается побыть вместе в относительно спокойной обстановке.

Но мне это только на руку — если Леки нет, надо заняться Милицей самому. Пока ребята обустраивались, стырил у Марко маскнакидку, и как стемнело, двинулся на дело. Вопреки ожиданиям, накидка даже не потребовалась: патрули топали и гремели оружием, я успевал заранее спрятаться в темном месте. Забор у виллы условный, охранники на парадном крыльце, стены рустованные — готовая лестница, полминуты и я наверху.

На терраску выходили две комнаты, в одной еле брезжил свет, вот я сунул нос к окну.

Вместо штор рамы до половины завесили куском брезента, только чтоб снизу не подглядывали, но я-то уже наверху. Держась так, чтобы на меня не падал свет тусклой керосинки, заглянул внутрь и замер: Милица раздевалась.

Она скинула зеленую форму и я чуть не приплюснул нос к стеклу — партизанская жизнь и партизанская диета пошли ей на пользу, заменив мягкость и округлость на упругость и подтянутость. Ох, многие барышни в Федерации позавидовали бы такой фигуре! Казалось, даже грудь торчит задорнее, но разглядеть не успел, Мила накинула ночную рубашку и вышла из комнаты.

Подобрав слюни, нащупал в кармане глишины отмычки и в два движения открыл дверь на террасу — все верно, самые сложные замки на парадных дверях — откинул брезент, на цыпочках прошел внутрь…

Под подушкой лежал маленький «вальтер», из которого я вынул магазин и выщелкнул патрон из ствола. Встал за дверью, и только когда вернувшаяся Милица села на кровать и потянулась погасить лампу тихо прошипел:

— Тссс…

Пистолет она выхватила мгновенно:

— Кто здесь?

— Это я, Владо.

— Владо? Ты?

Она отбросила «вальтер», вскочила и кинулась мне на шею.

— Противный мальчишка, я так скучала, — промурлыкала она и прижалась всем телом.

От низкого с хрипотцой голоса встопорщились все волосинки и кровь ударила в нижнюю голову. Я сгреб и потянул вверх подол ночнушки, а Мила судорожно расстегивала пуговицы на моей куртке, отступая к кровати.

Медовая ловушка.

Наверное, именно эта мысль не то чтобы испортила, но смазала ощущения. Все было хорошо, но не отлично, я четко понимал, что делаю и зажимал ей рот в особенно острые моменты.

Отдышавшись, она потянулась за сигаретами, мазнув меня острыми сосками.

— Владо, мне нужна твоя помощь. Вчера приехала Верица.

— Кто-о-о??? — чуть не заорал я.

Но следующий вопрос убил меня наповал:

— Ты что, с ней спал?

Глава 12

Жабляк и Дурмитор

Хорошо, что она успела лампу задуть и мои бесстыжие глаза в темноте не видны. Главное, побольше удивления в голос и чтобы он не дрогнул:

— С кем?

— С Верицей, моей сестрой.

— А должен был?

Повернуть бы ее на живот, уткнуть носом в подушку да отлюбить так, чтобы не вопросы задавала, а только постанывала. Но первый раз после воздержания лихо прошел, а вот на второй запала уже нету, во всем теле такая вялая меланхолия образовалась.

Она как почувствовала и немножко отодвинулась:

— Так поможешь или нет?

— Какая помощь нужна?

— Понимаешь, она жила с гестаповцем. Но утверждает, что ее держали в Ясеноваце. Я уверена, что врет.

Врет, сто пудов, я же сам ее в Кутине видел в компании эсэсовцев. Но какова женская интуиция, а? Только внутри опять заверещала паранойя — вдруг подстава? Сдать сестру, чтобы самой оказаться вне подозрений?

Остро захотелось закурить и Милица, словно услышала мое желание, поднесла мне сигарету к губам.

А ведь уже два года, как я ее знаю. И она за это время ни разу не дала повода себя заподозрить, или это я феерический лопух? Бабы, конечно, умеют мужиками вертеть и мозг нам пудрить, но одно дело постельные дела, и другое — шпионские. Могла всех нас еще в Белграде сдать совершенно безболезненно, могла Глишу в Будапеште сдать, могла Тито пристрелить, да мало ли у нее возможностей было. Шпионка бы сейчас вниз сползла и привела меня в боевое состояние, чтобы лишнего не думал, уж это такая женщина должна понимать.

Курить я не стал, просто поцеловал в висок. Слово за слово, руки по телу, и мы напоследок сошлись еще разок, но ощущение обязаловки хоть и притупилось, но окончательно не исчезло. А потом Милица спохватилась и выперла меня — скоро вернется Дара, времени мало, нужно замести следы.

На рассвете, как только Чудинов проснулся и привел себя в порядок, повел его куда придумал Милован — в отдел радио и пропаганды Верховного штаба. Рулил там седой сухощавый дедок в опанаках и шерстяных носках, в куртке шинельного сукна. Слухи про его биографию ходили самые фантастические — дескать, царский полковник, эсер, красный командарм, перебежчик, колчаковский генерал, эмигрант, масон, член компартии Югославии… Я только посмеивался — врут, поди, не может такого быть! А потом Джилас подтвердил, все чистая правда. Вот к этому дедушке я и привел Чудинова, который сперва хмурился и вглядывался, а потом осторожно спросил:

— Федор Евдокимович? Вы?

Тут уж пришла очередь Махина разглядывать гостя и морщить лоб:

— Николай Алексеевич? Какими судьбами?

Вот такие повороты судьбы, они под Актюбинском вместе гоняли красных, а сейчас по разные стороны. Убедившись, что бывшие сослуживцы надолго погрузились в воспоминания, я помчался ловить Ранковича, но не преуспел. Завернул к доктору Папо в надежде увидеть Альбину, и прямо сразу напоролся на Живку

— Вон там она, беги скорее, — хихикнула девица и умчалась по своим больничарским делам.

Не зря хихикала: Альбина сидела в палате Ромео и, вместе с остальными ранеными, слушала, как этот негодяй поет неаполитанские песни под гитару.

Найду, кто ему гитару дал — убью. Но и сам хорош: даже подарочка из Косова не привез, не говоря уж о ночных кувырках с Милицей.

Чувство ли вины, тревоги последних дней, усталость от одиночества или все-таки любовь толкнули — закрыл дверь в палату и пошел выяснять у черногорцев, как у них принято свататься. У Милована, пожалуй, спрашивать не буду, а вот у Арсо спрошу. Тем более начальник штаба Верховного штаба сейчас не слишком загружен, в боях пауза, обучение налажено, может выделить минутку для разговора.

Заодно и поел — попал в самый подходящий момент, когда кормили штабных. Арсо последний раз я видел под Коницем, с тех пор ушли круги под глазами, появился румянец, щеки не такие ввалившиеся, а прична сидела тут же, за столом — жена приехала.

Все, черт побери, с женами, один я как перст.

Вокруг Арсо все время крутились его помощники, штаб работал и лезть со своими проблемами я не рискнул, зато подобревший после еды Арсо сам довел мне обстановку.

С его слов, немцы предполагают высадку союзников в Греции и зачищают коммуникации через Югославию. Сюда перебрасывают две дивизии: 1-ю горнопехотную, тех самых «Эдельвейсов», которых только что вышибли с Кавказа, и еще одну, тоже с Восточного фронта. Еще немцы трансформируют давно знакомые оккупационные дивизии в егерские — у двух сменились командиры и у всех появилась горная артиллерия.

Четников как единого организованного движения фактически нет: Михайлович лечился у итальянцев в Дубровнике (зацепил-таки его Небош!), отдельные отряды действовали самостоятельно, но по большей части влились в разного рода «милиции».

— Арсо, тебе не кажется, что вокруг нас подозрительно тихо?

— Оперативная пауза. Подозреваю, что в ближайшее время за нас возьмутся.

— Зачем подозревать, если можно выяснить?

— Да выясняем, выясняем, — скривился Йованович, — только все зыбко, неопределенно. Вот полк из «Бранденбурга» появился в Нише, отследили, но до сих пор неясно, он в Грецию или к нам?

— А горючее куда? Где передовые склады?

Наставление по войсковой разведке я помнил с грехом пополам, но принцип, что логистика важнее стратегии, затвердил накрепко.

— Есть крупные запасы на аэродромах в Мостаре и Сараево. Но там и самолетов… — он потыкал тупым торцом карандаша в ладонь. — Думаешь, против нас готовят?

— Почему нет? Снесут ОГД и угрозы коммуникациям нет. Слушай, а давай мы под Сараево сходим, глянем, есть ли в Райловаце и Бутмире движуха? А то и самолеты пожжем, а?

Но у Верховного штаба на нас имелись совсем другие планы — акция возмездия против усташей в Ясеноваце. Причем славонские бригады уже вели разведку лагеря и распорядка тюремщиков, а мне Арсо выдал список обменяных после переговоров Джиласа, опросить видевших устройство лагерей изнутри.

Проглядел список — все партийные, довоенные кадры, большинство зачислено в инструкторский штат Верховного штаба. И Верица там же, прямо как по заказу, и не нужно свой интерес к ней прятать.

День ушел на расспросы Николы, Андрия и Недо — остальные либо в разъездах, либо на других партизанских территориях, но и этого достаточно. Спокойные, твердокаменные люди, два врача и профессиональный революционер. О ежедневном кошмаре в лагере рассказывали ровно, без эмоций — разум такое блокирует, чтобы не свихнутся. Рисовали схему лагеря — «тут плац, где Вукашину горло перерезали, дальше пекарня, у нее Исмаила застрелили, ворота двойные, рядом Зию собаками затравили, здесь котельная, там Митару голову размозжили».

Ясеновац — это же самый настоящий прорыв инферно. Если кто призывает «а давайте поубиваем всех по такому-то признаку», то это уже показатель непорядка с головой. А если им еще дают безграничную власть над теми, кого они считают необходимым уничтожить, то крышу срывает молниеносно.

У немцев это вылилось в конвейерное уничтожение миллионов, у хорватов — в зверское убийство сотен тысяч. Просто в силу слабости промышленной бызы и меньшей численности. Все ручками, ручками — ножами-сербосеками, дубинами-сербомолотами, виселицами. Обыкновенный фашизм, плюс балканская жестокость. Самый ужас летом 1942 творился, когда тысячами убивали пленных и депортированных после зачистки Козары. Причем буднично так, походя: выгнали женщин собирать урожай, а после сбора убили; заставили население Млаки принять католичество, а потом все равно в лагерь, под нож, выжили те, кого в Германию на работы отправили. Избиения, голодовки, «лечение» двадцатью пятью ударами проволочной плети, рассекающей до костей — это обыденность. Даром что я подготовленный, в первую Боснию наслушался, волосы все равно дыбом вставали.

И на этом фоне Верица. Понятное дело, что в лагере можно сидеть в разных условиях, хорваты и своих сажали за проступки, но все равно не бьется. Как бы там сознание не блокировало, не может лишение мыла и кофе затмевать изнасилование и порку плетью.

И щебетание насчет негодяя Ганса, который якобы свалил на нее свой провал. «Ах, Владо, я так страдала, но что мы все обо мне да обо мне, расскажи, как ты». И так призывно изогнулась. И вопросы типа «Наверное, ты хорошо устроен?» и жалобы «Мне так не хватает комфорта», стоило только обозначить свой статус как «уполномоченный представитель Верховного штаба». И глазками так хлоп-хлоп, и пуговичку теребила, хорошо еще кругом народ, а то бы разделась.

Ну не верю я, что она в лагере сидела, не верю! Но веру и ощущения к делу не подошьешь, тут факты нужны. С тем и пришел в хозяйство Ранковича, но Леки все нет и нет, зато есть Крцун. Я когда первый раз его погоняло услышал, очень удивился, «крцати» это же «грузить», а высокий, лопоухий и тощий Слобо на грузчика совсем не похож. Но он разочек улыбнулся и тут же все стало на свои места — «крцати» еще и «колоть орехи», а зубы у него крупные, ровные и крепкие, натурально Щелкунчик.

Он-то меня и припахал:

— О, Владо, ты же английский знаешь?

— Ну да.

— Отлично! И погода сегодня хорошая! Держи!

— Что это?

— Схема раскладки костров.

— Каких, нахрен, костров? Где?

— Полкилометра на запад от Жабляка есть поле, ночью должны выбросить с парашютами английскую миссию, а то Хадсон уже не тянет.

— Едрит…

— Запоминай пароль, а лучше запиши.

Ведь знал же, что надо держаться подальше от начальства! Ладно-ладно, попомню ему.

Пока светло, сбегал посмотреть на поляну — ничего особенного, относительно ровная, но парашютист завсегда найдет, где шею свернуть. Прикинул, где надо костры разложить, помчался к своим — я за пару прошедших дней весь Жабляк туда-сюда оббегал, городишко маленький, от силы половина квадратного километра, патрули меня уже издали узнают. Еще час ушел на поиск топлива и транспорта — дураков нет дрова на своем горбу таскать, выпросил на время тележку и длинноухого магараца с печальными глазами. Вопреки репутации ослиного племени, этот исправно перевез все добытое и не разу не заартачился. Может, оттого, что Марко запас пару морковок и по дороге подкармливал животное.

Сложили кучи, заготовили бензина для розжига и тут мне в голову стукнуло — а ведь могут появиться не англичане, а немцы! И ладно, если просто бомбу сбросят на костры внизу, а если десант? В реале они так и поступили в 1944, когда пытались поймать Тито, но ведь могут и сейчас додуматься.

Погнал своих рыть щели и пулеметные ячейки, пусть ворчат, зато целее будет. Управились за час до полуночи, а там и авиамоторы в небе загудели.

Британцы, надо отдать должное, десантировались на отлично — тяжелый бомбер прошел чуть ли не по нашим головами. Группа прыгнула плотно, не пришлось шариться по округе в поисках — полковник, капитан, два радиста, переводчик и шифровальщик.

Персонал опознался сразу, а вот господа офицеры впали в подозрительность и, несмотря на пароль-отзыв, долго разглядывали нас сквозь прицелы «стенов», пока переводчик не разрулил опасную ситуацию.

Больше пришлось повозиться с контейнерами, два упали штатно, третий раскрылся и рассыпал содержимое на полусотне метров, а вот последний снесло к дороге на Плевлю. Там он свалился прямо во двор местному жителю, посчитавшему английские ништяки подарком небес, пришлось отбирать силой.

После нашего сигнала о завершении приема из штаба пригнали грузовик, загрузили высоких гостей со всем барахлом и умотали, оставив нас добираться самим. Ладно, не впервой, тем более мы потихоньку отныкали один парашют и совсем не хотели светить его при хозяевах. А парашютный шелк по нынешним временам — большая ценность, хоть на обмен, хоть на палатку, хоть девчонкам на бельишко, да и стропы с лямками тоже пригодятся.

Толком не выспавшись, явился к Арсо с первыми неметками по Ясеновацу и застал ежедневный доклад помощника. Восемь дивизий оперативной группы, действуют в основном на южном направлении, атакуют и вывозят склады, на которых итальянцы хранят собранное по деревням продовольствие. Никшич, Подгорице, Шавник, Плужине — и себе на пропитание, и крестьянам раздают, не в пример тактике 1941 года, когда ставили охрану и никому ничего. А охрана-то вся здешняя, у каждого друзья, родственники и знакомые — все равно растаскивали, только злились на партизан «чего сразу не дали?»

Сейчас же робингудовщина в промышленных масштабах, войска не бездельничали, но потери минимальны, все сыты, вооружены, отдохнули. Сколько точно народу, помощник не сказал, но по моим прикидкам, тысяч двадцать пять-тридцать. И раненых порядка тысячи, но за последние недели многих вернули в строй.

Отчет по новой тактике — если немцы строили свою вокруг пулемета, то мы от бедности вокруг снайпера, точнее, меткого стрелка. Два-три таких во взводе вполне выбивали расчеты МГ и уравнивали шансы. ПТР тоже использовали вовсю, особенно против паровозов, но только с патронами для них беда, вещь редкая, это вам не «парабеллум» и не «маузер», которых миллионами.

А по косвенным, Арсо готовил атаку на Колашин, на штаб дивизии «Тауринезе», чтобы открыть проход в Сербию и Косово, но в эти детали меня не посвятили. Как только помощник закончил и ушел, Йованович указал на кресло с некогда атласной обивкой:

— Садись, что там у тебя по Ясеновацу?

— К востоку и западу болотистая местность, с юга и севера реки, на Саве вооруженные корабли. И рядом железка на Загреб, с бронепоездом и гарнизонами в блокгаузах.

— Не взять?

— Взять мы его возьмем, охраны полторы тысячи человек, а в славонских бригадах минимум три.

— Плохо, что с юга после зачистки Козары наших почти нет.

— Хуже, что мы не сможем вывести заключенных. В Кралево когда заложники ломанулись, нас чуть не снесли, и дальше проблема встала, куда и как людей переправить, а в Ясеноваце с эвакуацией в разы хуже. Так что штурмовать и гасить тюремщиков в лагере не вариант. По крайней мере, до восстановления контроля над Козарой.

Арсо покрутил принесенные мной схемы — каждого отделения и общего их расположения на протяжении тридцати пяти километров вдоль Савы:

— А снайперов твоих?

А точно! Устроить усташам снайперский террор, тем более с глушителями, они же не век в лагере сидят, выезжают! Вот на поездках и подловить, там вокруг леса много, можно все шито-крыто исполнить и концы в воду.

— Можно, а как натренируемся, на Павелича пойдем.

— Ты особо не фантазируй, будет приказ, так пойдешь, а пока готовь акцию в Ясеноваце.

— Само собой, — выдал я свою самую злодейскую ухмылку.

Только теперь вопрос — если брать Небоша, то с Марко. Выдержит ли братец, не снесет ли ему крышу? Или наоборот, дать ему выпустить всю злобу?

Арсо вышел на крыльцо проводить меня и заодно покурить ровно в тот момент, когда в штаб приперся тот самый местный, требовать английский контейнер. Охрана кое-как отпихивала его, но такой бы напор да против немцев — что ему на двор упало, то его, вертайте взад!

Арсо махнул часовым пропустить. Увидев перетянутого ремнями Йовановича с большими звездами и нашивками на рукавах, крестьянин мгновенно распознал в нем главного начальника, сорвал шапку, прижал к груди и принялся жаловаться.

Арсо выслушал его и с крайне серьезным видом сообщил, что за каждый контейнер Верховный штаб должен англичанам по пять тысяч динаров. И как только проситель внесет такую сумму, то может сразу же забрать упавшее.

Местный как-то очень быстро скомкал разговор и, кланяясь, удалился.

— Комедиант, — ткул я начальника штаба кулаком в плечо. — Чуть не лопнул, когда сдерживался.

— А то я своих земляков не знаю, — улыбнулся Арсо.

Второй день опросов я посвятил внешним обводам лагерей — кого и как привозили, увозили, какие дороги, есть ли на них блок-посты, на чем ездит лагерное начальство, часто ли и куда и еще тысяча вопросов. Понятное дело, каждый видел только отдельный кусочек, как в пазле, но я упорно складывал эти фрагментики в одну общую мозаику, и получил относительно цельную картинку. С дырками, конечно, и по всему выходило, что без второго разговора с Верицей не обойтись. Она и приврать может, но у меня уже есть с чем сравнивать.

Верица обитала на превращенной в общежитие больничарок вилле, но ее саму доктор Папо или кто там заведовал приемом в госпиталь, к себе не взял — слишком брезгливая. И в самом деле, как такому утонченному созданию выносить горшки?

Старшая по дому, гренадерских статей медсестра, способная вытащить двоих раненых разом, на мою просьбу найти свободное помещение для разговора с Верицей, задумалась только на секунду, а потом предложила чердак, непригодный для проживания и потому пустой.

Едва осознав, что мы одни и никто не будет каждую минуту проходить мимо, Верица приступила прямо к делу.

— Я по тебе скучала, Владо, — и буквально приперла меня грудью к стенке. — Кругом эти отвратительные мужланы…

И в глаза заглядывала так искательно, а сама теребила пуговку под горлом. Дрогнуло у меня внутри, у кого не дрогнет, когда такое прижимается? А она, словно поклевку почуяла, опустилась на колени, подсекать. Звякнула пряжка ремня, пробежались ласковые пальчики:

— Маленький мой, устал, не выспался? Ничего, сейчас все поправим…

И ловко заработала губами и язычком. За полтора года, что мы не виделись, она времени не теряла — здорово прибавила в технике. Да и в весе прибавила, и я отстраненно подумал, что сейчас фигура получше у Милицы. Впрочем, Верица вполне в тренде сороковых, тут фитоняши не в моде.

Ладно, сейчас проверим, насколько я ей нужен… Как только она раскочегарила меня на полную, я вздернул ее за волосы и толкнул лицом к стене, но она только ойкнула. Завернул юбку к поясу, сдернул панталончики до колен, обнажив гладкую белую задницу. По которой и хлестнул пятерней наотмашь.

Верица обиженно взвизгнула, но не развернулась и не оттолкнула, наоборот — немного наклонилась, оперлась руками на стену и подалась попой ко мне.

Так я ее и взял — стоя, срывая остатки одежды и шлепая, хотя видел, что ей не нравится, все губы искусала. А когда закончил, она только и сказала «Владо, ты такой сильный!» и наклонилась подобрать слетевшие в процессе трусики.

Перед глазами снова мелькнула гладкая попа с красным отпечатком ладони и в голове словно щелкнуло: она же говорила, что ее пороли? Дернул ее за руку, развернул к свету — ничего. Облапил сзади, прошелся руками сверху вниз и обратно — гладкая кожа, никаких следов.

— Владо, забери меня отсюда. Все для тебя сделаю, — жарко зашептала Верица. — Хочешь еще?

— Жди, я приду.

Проверил, все ли застегнуто и свалил под насмешливыми взглядами больничарок — возню наверху наверняка слышали, но мне стало пофиг, как только старшая медсестра передала, что приехал Ранкович.

Как я бежал, как я бежал!

Лека, наверное, даже свою полевую сумку распаковать не успел, как я налетел на него и потребовал немедленно арестовать Верицу.

— Основания? Она же из концлагеря только-только.

— Вот именно что «только-только»! Утверждает, что ее там морили голодом и пороли, а на коже никаких следов!

Брови Ранковича полезли вверх, а я сообразил, что именно ляпнул, ну да теперь отступать поздно:

— Да, трахнул ее. Сама захотела, ищет высокого покровителя. Говорит, что били до крови, но следов никаких, не могли шрамы за месяц сойти. Вон, у Андрия и Недо до сих пор смотреть страшно.

В Леке прямо на моих глазах боролись аппаратчик и контрразведчик: такую информацию нужно срочно проверить, но если Верица работает на гестапо, то и Милицу под подозрением, а это…

— Чего мнешься? — надавил я. — А прикинь, отравят Тито?

— Крцун! На минутку! — принял решение Ранкович и спросил у вошедшего заместителя: — Верицу Проданович знаешь?

— Сестру секретарши Тито?

— Да, ее. Сегодня же, негласный обыск вещей.

Теперь уже вверх полезла бровь Крцуна.

— Есть подозрение, — Лека покосился на меня, — что она может быть немецким агентом.

Все, снял камень с души. С бабами развязался, теперь планирование по Ясеновацу. Шел вприпрыжку и у маленькой церкви Преображения, сложенной сто лет назад из грубых камней по случаю победы над турками, на солнечной стороне увидел первые висибабы — подснежники. Нарвал букетик и поскакал прямо в госпиталь — всего-то сто метров в сторону от маршрута!

Внутрь меня не пустили, но на мое счастье мимо с кучей белья бежала Живка, мгновенно просекла ситуацию и велела ждать.

— Да что такое? У меня работа, зачем мне туда? — донесся изнутри голос Альбины, а затем Живка вытолкала ее на крыльцо.

— Здравствуй, Аля. Вот, — я протянул букетик. — Как у тебя дела?

Слабо улыбаясь она уткнула лицо в подснежники:

— Спасибо.

— Много работы?

— Сейчас поменьше, лекарства английские прислали, выписываем человек по тридцать-сорок каждый день… Мне идти надо…

Она опустила букетик, ожгла меня голубыми глазами и… и поцеловала. Не так, чтобы очень страстно, но для наших отношений и это колоссальный прогресс.

Вся расслабленность последних дней в штабе Верховного штаба (ну кто мешал Тито назвать его Врховна команда?) улетучилась, и Арсо начал разговор на бегу:

— Ясеновац отменяем, тут большие дела назревают.

— Что, немцы готовят грандиозную пакость?

— Ты, Владо, верно почуял. На аэродромах вокруг собрали сто пятьдесят самолетов, из Брода на Сараево идут по шесть-восемь немецких эшелонов в день, а обратно гонят порожняк.

Я только присвистнул, но сюрпризы на этом не кончились:

— В Сараево разворачивают большой немецкий штаб, в Вышеграде — штаб 369-й дивизии.

— Новая? Не слыхал про нее раньше.

— Из хорватов, с немецким командованием. С юга итальянские дивизии «Тауринезе», «Венеция» и «Феррара». Даже болгары подтягиваются.

— Сдается мне, что нас будут бить, и возможно ногами.

— Ты не ерничай, — оборвал меня Арсо, — вот лучше скажи, как бы действовал на месте немцев?

— Ну, поскольку мы почти всегда прорывались через итальянцев, я бы наплевал на все разграничения и ввел войска на юг.

— Ты что, знал? — подозрительно уставился на меня Йованович, но я только пожал плечами. — В Подгорице засекли штаб дивизии «Эдельвейс». По всем признакам, нас окружают.

— Значит в Косово и Сербию не выпустят, только голову разобьем.

— Это политическое решение, его необходимо выполнить!

Я внутренне выматерился — понятное дело, что армия это инструмент политики, но мы-то пока еще партизаны! И если убьемся ради политической цели, то все пойдет насмарку. Говорить, что Тито неправ, я не рискнул, вместо этого предложил:

— Может, на всякий случай подготовить другие варианты? А я с ребятами могу пошуметь под Колашиным, создать иллюзию наступления?

— Без тебя бы мы никак не догадались, иди уже.

Ладно, не впервой нам по горам бегать, не впервой отступать, справимся. Как справился Крцун, сыскавший в вещах Верицы и блокнотик для связи, и ампулку с неизвестным составом, и много других интересных мелочей. Если успеют выудить из нее явки-контакты-пароли, то немцам перед наступлением обрежут важный канал информации.

В приподнятом настроении пошел вздрючивать личный состав, проверять наличие снаряги, срочно закрывать нехватку и запасаться впрок всем, чем можно.

Как говорят на флоте — корабль к бою и походу изготовить!

Глава 13

А мы идем на север

— Камень! Камень! — страшно закричал Лука сверху со склона, но поздно.

Пушка сорвалась, переломала руку совсем молодому парню, почти мальчику, который пытался застопорить ее камнем под колеса, и понеслась вниз, сокрушая все на своем пути.

Взятые с боем у итальянцев четыре горные «Шкоды М15» тащили метрах в двадцати справа и потому их не задело, под удар попала более тяжелая гаубица 75/18. По счастью, она застряла в самом низу и тянувшие ее успели застопорить орудие и разбежаться, бросив бечеву.

Все, кроме погонщика.

Он застыл и вместо того, чтобы скакнуть в сторону, тянул и тянул за собой впряженную в ту самую 75/18 лошадь, не реагируя на крики товарищей. Шестьсот килограммов железа влетели в человека и животного с глухим стуком и превратили их в месиво из крови и костей.

Я отвернулся, чтобы не смотреть на этот кошмар.

По крутому склону, оставив коня на гребне, спустился Арсо:

— Что здесь?

— Орудие сорвалось, возчика и лошадь в лепешку.

Йованович выругался сквозь зубы, оглядел застывшие посреди подъема орудия и спросил у подошедшего командира батальона:

— Остальные дотянете?

— Шкоды скорее всего да, австрийские вряд ли, они раза в полтора тяжелее.

Внизу вокруг раздавленных собралась небольшая группа партизан, чуть поодаль уже долбили неглубокую могилу. Один спустился к «Шкоде», задравшей в небо переломанные спицы деревянных колес, подлез, осмотрел и отрицательно помотал головой:

— До хрена чего о камни раздолбало.

— Снимай затвор! — распорядился командир батареи. — На остальных пушках добавить канатов!

Помощник Арсо тем временем развернул карту и начальник штаба, морща лоб и шевеля губами принялся прикладывать линейку. Но, видимо, измерения ему не нравились и он каждый раз чертыхался, а потом еще раз раздраженно оглядел склон и неожиданно узнал меня.

— Владо, иди-ка сюда.

— Слушаю, — я кое-как обтер руки после возни с орудием.

— Ну-ка, глянь, как бы ты поступил, мне что-то в голову ничего не приходит.

— А в чем проблема? Добавить людей, добавить веревок, затащим.

— Ты думай, думай.

И без карты я знал идею — поднять артиллерию через ущелье Пивы на плато Вучево, оттуда накрыть огнем 4-ю горную бригаду домобранов в Шчепан Поле, Космане и Бастаси.

Уж не знаю, как там Арсо убедил Тито, но прорыв в Косово и Сербию отменили и даже нас не пустили пошуметь — а жаль, была надежда унасекомить штаб еще одной итальянской дивизии. И теперь нам предстояло отступать обратно в Боснию. Беда в том, что прорываться больше и некуда — на восток тот самый каньон Тары, с юга прут «Эдельвейсы» и «Принц-Ойгены», на запад, в сторону Мостарских рудников, нас не пустит 118-я дивизия. На севере тоже не фонтан, но там хоть места знакомые — Фоча, Калиновик, Горажде, Рогатица, далее везде… И там только хорватские гарнизоны — немцы либо душили нас здесь, либо стерегли железку в Грецию.

Масса партизанских войск стронулась с места, но все автомобили и тяжелое снаряжение пришлось сжечь прямо в начале похода, переть их через горные реки невозможно. Взяли только пушки, их волокли практически на руках, даже для лошадей подъемы тут слишком круты. И неожиданно освободили всех пленных, включая полковника Чудинова — не повели с собой, не расстреляли, а просто оставили дожидаться прихода итальянцев или немцев.

Мы отходили среди последних, устраивая засады и сдерживая наседающего противника. Вот всем хорошо в партизанах, природа, воздух свежий, ребята отличные, золотишко английское попадается, но как война — хоть бросай все и беги в Аргентину!

А бои за последнюю неделю ежедневно, плотно за нас взялись, выдавливают, как из тюбика. Немцы, итальянцы, болгары, хорваты — около ста тысяч, то ли сто двадцать, то ли девяносто, но нам без разницы. Дурмиторское плато, которое штаб считал природной крепостью, при таком соотношении сил — природная западня.

Но мы огрызались, как могли — у Вучье Селиште по-братски ввалили болгарам, заставив 61-й полк отступить. Через пять километров заныкались на кладбище Шаричей (я еще мрачно подумал, что опять среди могил и для комплекта недостает только расстрела), где под наши пулеметы ничтоже сумняшеся выскочил и сильно пополнил население погоста батальон чернорубашечников «Модена» из состава 19-й дивизии.

Нам тоже неслабо досталось, особенно когда итальянцы подтянули горные пушки и принялись садить по надгробьям, наплевав на покой мертвых. За полчаса мы потеряли шестерых, не считая двух десятков раненых, и если бы не пришел приказ на отход, нас бы вынесли полностью. Но свое дело сделали — основная группа оторвалась и успешно переправила госпиталь через Пиву.

Хорошо, что раненых у нас пока вдвое меньше, чем когда мы только пришли на Дурмитор — несколько недель передышки позволили многих вернуть в строй. А эвкауировать Центральную больницу и две тысячи пациентов несколько сложнее, чем ту же Центральную больницу и восемьсот пациентов.

Когда Дринский корпус продвинулся вдоль реки, вышиб слабый авангард 118-й егерской с плато Вучево и заняла Бриег на другом берегу, стало ясно, что впереди засела 4-я горная бригада. Вот тогда нас и вывели «в резерв», то есть приставили таскать артиллерию.

— Да что тут думать, надо искать пологий склон, — нагляделся я на карту, — на этом и лошадей загубим, и пушки, и людей побьем.

— Гений, — беззлобно поддел Арсо. — Тут пологий склон только от Шчепан Поля, а там домобраны. Ударим в лоб, так они мост взорвут.

— Ты пушки хочешь сюда воткнуть?

— Примерно так, да.

— Легкие пушки оттуда до Шчепан Поля добьют?

— Вполне… — Арсо еще раз приложил линейку и просветлел. — Молодец, Владо!

А я чо, я ничо. Я же ничего не придумал, только спросил.

Йованович собрал вокруг себя командиров и уточнил им задачу — легкие пушки наверх любой ценой, для тяжелых рубить просеку вдоль склона.

— Так это втрое дальше выйдет! — возразил один, с нашивками комиссара.

— Дальше, — согласился Арсо. — Но что лучше, угробить здесь или втащить, пусть и длинной дорогой? Уклон там вдвое меньше, никто не сорвется. Все ясно?

— Ясно! Сделаем! — загомонили командиры.

— Главное, надо управиться быстро, эсэсовцы ждать не будут.

«Принца Ойгена» сдерживала 3-я пролетарская дивизия, но несмотря на все усилия, отступала — у немцев тупо больше людей и оружия. Так что выход у нас один — пробиться во что бы то ни стало. А для этого надо таскать тяжелые железные дуры…

Легкие батареи встали на гребне и, пока мы волокли тяжелые пушки практически в пасть домобранам, открыли бешеный огонь по Шчепан Полю — Арсо приказал снарядов не жалеть. На передовой заслон домобранов обрушились две партизанские бригады и когда мы втащили пушки в опасный сектор, стрелять по нам стало уже некому. Еще три часа — и над Косманом вознеслась тяжелая батарея. Ну как тяжелая — 75-мм, максимум, что у нас было.

Внизу, через уцелевший мост над Тарой, переправлялась 1-я пролетарская дивизия для атаки вдоль дороги на Бастаси. В полукилометре ниже Тара сливалась с Пивой и обе превращались в Дрину. Вот вдоль нее, по обеим берегам и предполагалось дальнейшее наступление на Фочу.

Осмотрел я свое воинство — грязные, драные, в синяках и ссадинах, но все целые, если не считать царапин. И оружие в порядке, глядя на Небоша и его выучеников многие завели себе чехлы, весьма полезную штуку на переходах.

— К бою, ребята. Сейчас нам Косман штурмовать.

Кое-кто аж застонал, да я бы и сам взвыл, но как командир не имею права.

— Не ныть! Массаж ног, как учил, минут пятнадцать у нас точно есть.

— А пожрать?

— Желудки! Ладно, разрешаю схомячить четверть сухпая.

Бойцы повеселели, но тут с батареи, где помогал наводить орудия, вернулся Бранко с новостями: мы в атаке не участвуем, наоборот, двигаемся в другую сторону и там встаем насмерть на склонах Маглича. И противник у нас на загляденье — высокогорный батальон «Эдельвейсов».

Формальный приказ и еще сотню бойцов в усиление нам передал лично Арсо, успевавший везде. Лука не удержался и ответил:

— Пока вы слышите наши винтовки на Магличе, друже Йованович, враг не пройдет! А если все стихнет, знайте, что нас нет в живых!

От излишнего пафоса меня аж передернуло. И Арсо, похоже, тоже, но комиссар из свиты тут же застрочил в блокнотике. И ведь он-то, скорее всего, выживет и воткнет эти слова в историю народно-освободительной борьбы как пример стойкости и самопожертвования. А мне что-то нихрена погибать неохота, да и ребята не горят желанием помереть. Вот вздуть немцев — это да, и новость что нас на Маглич посылают не одних, что там будет и Герцеговинская бригада, здорово подняла настроение.

По прямой туда километров восемь, только кто ходит в горах по прямой? В свое время я удивлялся всяким фильмам и документалкам, где показывали вьющиеся по горам вереницы партизан или альпинистов, а тут сколько раз ногами прочувствовал, что уклон проигрывает длине — лучше дольше, но без крутых подъемов и спусков. Совсем хорошо идти по ровному гребню, но здесь они переплетены торчащими из земли корнями, словно вздутыми венами.

Маглич тут самая высокая вершина, почти два с половиной километра, снег еще не сошел и даже ледничок имеется. Раскидали с командиром бригады, моим тезкой Владо, сектора и полезли карабкаться — в горном бою кто выше, тот и прав. Окопов тут не нарыть, зато можно натаскать камней и сложить брустверок, сплошной фитнес пополам с кардио.

Передовые группы «Эдельвейсов» появились, когда мы мало-мальски обустроились, иначе бы нас сшибли без вопросов. А так ткнулись раз, ткнулись два, получили от снайперов и откатились. Пока они там тыкались, тиснул у Марко бинокль, посмотрел — горные егеря все некрупные, жилистые, у всех веревки-ледорубы.

Альпинист из меня никакой, но тут большого ума не надо — никто на нас в атаку не пойдет, во всяком случае, до того, как найдут путь наверх. Нормальные тропки мы перекрыли, но они на своих крючьях и карабинах там взобраться смогут, где нам не пролезть.

Чтобы мы даже не думали куда-то ходить, по нам ударила минометная батарея, а потом подключилась еще одна. В Герцеговинской бригаде и свои минометы есть, да мало их и калибр тоже не впечатлял. Но нам задача — задержать, а не уничтожить, и мы ее выполнили. Даже срубили самых хитровывернутых, решивших обойти нас по отвесной стенке — засекли, передвинули снайперов и привет. Одно жаль, не дали ребята немцам втянутся, начали пальбу, когда на стену лезло всего четверо, а не весь взвод.

С Адриатики натянуло тучи и полил обложной дождь. И сразу стало холодно, сыро и неуютно, костров-то не развести, а сухим спиртом хрен согреешься. Зато пропали зудящие в небе самолеты. Но втащенные такими трудами на плато Вучево пушки оказались метров на триста, а кое-где и пятьсот, выше домобранских позиций и дивизия Кочи Поповича после артналета первым же ударом выбила 4-ю горную бригаду из Космана и двинулась вдоль берегов Дрины на север. За ней переправился госпиталь, а нам приказали заслон снять, от «Эдельвейсов» оторваться и с главными силами соединиться. Быстро-быстро, бегом-бегом

Но это сказать легко, а немцы нас отпускать не хотели. Цепкие, суки — тягомотный отход перекатами занял втрое больше времени, чем выдвижение к Магличу, но ничего, справились. На полторы сотни под моим командованием — десяток убитых, два перелома и десятка три раненых разной степени тяжести. Но и немцев мы человек на пятнадцать урезали. Может, и на двадцать, но это не точно. Так себе размен, разве что эти пятнадцать — элита, альпинисты, они же на кавказских пятитысячниках воевали, а тут мы их приложили. Это наши горы, они нам помогали.

Все та же 3-я дивизия переходила через Тару-Пиву-Дрину последней и я, наконец, сподобился поглядеть на ее командира Саву Ковачевича. Не знаю, кто у него барбер или брияч, но Сава обладал самыми унылыми усами на всех Балканах, даже унылее, чем у Максима Горького. Они понуро свисали вниз и в сочетании с поднятыми домиком бровями придавали Саве вид белорусского крестьянина, замученного вековым гнетом польских панов. Впрочем, на решительности и реакции Ковачевича это не отражалось, а шубара, которую он носил с лихим заломом, издалека делала его похожим на Чапаева.

И он чуть было не стал жертвой собственной домовитости и распорядительности, когда приказал, пользуясь коротким затишьем, не взрывать орудия, а спустить их вниз и переправить на другой берег. Партизаны раздобыли веревок и принялись за работу, все на ходу, давай-давай, сплошной экспромт.

Вот тут и сорвалось второе орудие.

Только не «Шкода», а горная 75/18 весом в тонну. И вместо погонщика внизу, спиной к ней, стоял под дождем сам Сава, обсуждая с комиссаром бригады, где именно переправлять пушки.

Если на «Шкоду», раздавившую погонщика и лошадь, я обернулся тогда после крика и едва успел заметить, как она пролетела мимо меня, то падение гаубицы видел от начала и до конца как в замедленном кино.

Лопнула с громким хлопком и стегнула по дереву веревка, закричали державшие пушку на канатах люди. Страховавшие снизу кинулись врассыпную, оборвалась вторая веревка и орудие опасно накренилось.

На него пытался накинуть петлю здоровый партизан в расхристанной рубахе, но промахнулся, сверху не удержали еще один конец и все сорвалось — пушка по мокрому покатилась вниз, быстро набирая скорость.

Я зачарованно смотрел, как от нее отлетела и со звоном ударилась о камень железка, как подпрыгивает на корнях и колдобинах смертоносная тяжесть, разбрызгивая воду и грязь, и только потом краем глаза заметил прямо на траектории падения Ковачевича.

Жить ему оставалось две-три секунды.

Тело рванулось к нему на помощь, но где там — пушка неслась раз в пять быстрее меня.

Но Саву и комиссара спас Марко — выпрыгнул незнамо откуда и сшиб в сторону.

Гаубица прогрохотала мимо, влетела в воду, подняв фонтан брызг и застыла на отмели, уткнувшись дулом в дно.

— Лошади целы? — первым делом спросил Ковачевич, вздев себя на ноги.

— Санитара! Санитара! — прокричал комиссар.

Я рванулся к братцу — парня крепко приложило по голове, но со всех сторону уже бежали наши, на ходу выдергивая из карманов самодельные индпакеты.

В целом обошлось, но вот чего Сава затеял спуск? Был же приказ взорвать, вот и нефиг самовольничать, тем более в дождь. Но нет, пушки перетягивали до вечера.

Реки тут прямо как созданы для новичкового рафтинга — красотища, горы и минимум трудностей. Глубины максимум по горло, несмотря на крутые каньоны, полно отмелей и и небольших порожков, если знать места, то можно перейти вброд, особенно со страховкой, чтобы течением не сбило.

Как ни старались, но переправили только шесть пушек, остальные (даже три из них, что спустили вниз), скрепя сердце привели в негодность — немцы подобрались слишком близко. Так и остались они торчать на берегу Дрины.

Пока мы спасали артиллерию, Коча Попович преследовал домобранов, после второй атаки горная бригада ударилась в панику, побежала, бросая оружие и снаряжение, и нестройной толпой влетела в передовой полк 369-й «Дьявольской» дивизии.

Ее прародитель, 369-й полк Вермахта, он же «Хорватский легион», набранный из добровольцев, почти весь полег в Сталинграде. Дивизию же создали недавно, и у личного состава с мотивацией, а тем более с боевым опытом дело обстояло значительно хуже. Бежавшие солдаты 4-й горной бригады сумели до усрачки напугать своих земляков якобы неисчислимыми партизанскими ордами, и 1-я Пролетарская дивизия сумела с ходу захватить предместья и, главное, господствующие над Фочей высоты.

А едва хорваты пришли в себя, подоспели вывезенные из-под носа у немцев благодаря Ковачевичу орудия. Вот и думай, что важнее — разумная инициатива или буквальное выполнение приказа.

После первых залпов хорваты дрогнули, а бить бегущего противника самое милое дело, жаль только кавалерии у нас нет. Но к сей виктории мы опоздали, вернее, нас не допустили, велев оставаться в резерве, и второй раз в Фочу мы входили уже после взятия и зачистки. Пленные легионеры собирали и вывозили хоронить трупы своих менее удачливых товарищей, а всего «Дьявольская» потеряла человек девятьсот, включая раненых.

Фоче досталось неслабо: еще дымились развалины, на улицах попадались воронкии, пованивало тротилом и смертью, а уцелевшие здания пересекали пунктиры выбоин от пулеметных очередей. Левый угол двухэтажного дома општины обвалился после нескольких попаданий снарядов, обугленный остов напротив когда-то служил кафаной, а вся площадь пропахла горечью пожара.

Еще в первую Боснию я удивлялся, какие молодцы югославы, как здорово модернизировали свои города — старых зданий почти нет, домам лет тридцать-сорок, современная архитектура… И только теперь до меня дошло, что это не от хорошей жизни, а от суровой необходимости отстроить с нуля. Сколько я уже видел сильно пострадавших, уничтоженных или дотла сожженных? Ужице, Кониц, Фоча, Чачак, Кралево, Прозор, Смедерево, Крупань — несть им числа.

Прямо на окраине мы сыскали колодец, впервые за пару дней умылись и ополоснулись, но тут нас догнал посыльный с приказом выступать по дороге на Устиколину, в сторону Горажде. Только и успели поменять подозрительно набухшую красным повязку на голове у Марко, пристроились к небольшой колонне партизан и пошли.

Звякало оружие, ржали лошади, по дороге два механика пытались раскочегарить брошенный хорватами «Опель-Блиц», под ним растекалась радужная бензиновая лужица. Дождь прибил пыль, но кончился, стоило нам выйти из города и зашагать по вьющемуся вдоль Дрины шоссе.

Через час пути, вдосталь налюбовавшись красотами Боснии и неспешным течением реки среди каменистых отмелей из крупной белой и серой гальки, я услышал сверху гудение майских жуков и задрал голову.

На почти прямую дорогу медленно, словно на параде, заходили бомберы. Со стрекозиной башкой из стекла, с раздвоенными рулями — вроде Дорнье, но следом тащились и незнакомые мне бипланы. Авиация тут у немцев-итальянцев так себе, старье всякое, но нам и такого с лихвой.

Летели низко, демонстрируя крупные черно-белые балканкройцы и желтые тактические знаки на крыльях. Вдоль дороги как судорога прошла — колонна бросилась врассыпную, несколько возчиков нахлестывали коней, торопясь уйти под деревья. Спереди затарахтел и тут же заткнулся после окрика пулемет.

— Воздух!!!

Мы залегли в кювете и смотрели, как из брюха головной машины посыпались черные точки. Справа Глиша вцепился пальцами в землю, словно желая зарытся.

— Ложись!

Вздрогнула земля, просвистели первые осколки. Я собрался в комок и прикрыл себя рюкзаком — защита фиговенькая, но лучше, чем ничего. Потом грохнуло ближе, все заволокло дымом и пылью, земля тряслась от разрывов, свистели бомбы, вставали столбы воды в реке, шрапнелью летела размолотая в острые осколки галька. Вспыхнула крона дерева справа от дороги, в воздух взлетели обломки телеги и медленным градом осели Дрину.

Под откосом, у самой воды хрипел раненый, впереди билась в постромках и страшно кричала лошадь, в отряде впереди нас не переставая звали санитара. Бедро скрутил спазм, но разум словно отключился и не реагировал, только губы шептали «Скорей бы. Скорее».

Но в этом бедламе нашлись люди, знающие, что делать — снова ударил пулемет, к нему присоединился еще один, потом еще, и вот уже десяток, включая Бранко и Глишу, бил туда, откуда сыпалась на нас смерть.

Предпоследняя машина в строю качнулась, из правого мотора повалил дым, встреченный радостным ревом на земле, но бомберы уплыли так же спокойно, как заходили на цель.

И все, только разбитая дорога, дым от воронок и горящего дерева, несколько трупов, задранные в небо оглобли повозки, а от всей лошади — только задняя нога с перебитой костью и рваными сухожилиями.

Второй раз попал под бомбежку, как в Ужице. Тут же вспомнил мастера Франьо — где он сейчас? Ладно, надо заставить себя двигаться дальше.

Но едва я попытался встать, как нога подогнулась и я снова упал на землю. Попробовал опять и опять упал, и только тогда накатила боль.

— Э, Владо, да у тебя вся штанина в крови! Санитар! Носилки!

Оперативная группа дивизий (вернее, уже 1 и 2 Пролетарские корпуса) после прорыва через Ротатицу, где заодно начисто снесла изрядный кусок путей и саму станцию, вышла на Романийское плато. Очередное антипартизанское наступление повалилось и меня переселили с носилок в госпиталь. Туда же попал и Марко, получивший при бомбежке крупным осколком камня буквально в лоб и вторым по голени. Хорошо еще голова в бинтах была, повязка смягчила удар, а то могло и до самого худшего дойти. С нами в условной палате оказался и Ромео, тоже попавший под раздачу с воздуха, остальные койки, собранные из чего попало, занимали разнообразные командиры и комиссары, числом пять человек.

Мне больше всего досаждала лежачесть — осколком бомбы вырвало кусок задницы и хождение отменилось до полного зарастания, прямо как у Луки. Но вообще я везунчик, малость в сторону и острый чугун вполне мог вспороть печень или перебить позвоночник. А так — Альбина и Живка перевязки делали, а я лежал, ел, пил, смотрел сны…

Шли они косяком, несколько ночей подряд я переносился в XXI век и успевал прожить там несколько дней, пока на рассвете не начинали орать настырные петухи. С чего мне такое счастье, я так и не понял, как ни крутил, нигде не мог найти такой уймы спасенных. Может, в небесной канцелярии или кто этим заведует, что-то испортилось?

Днем же бесил только Ромео — у него много ума и мало совести, с его раной в плечо он шлялся по всему госпиталю за Алей. Одно счастье, что на гитаре играть не может, но надолго ли…

Ликвидировал проблему братец — поймал Ромео за полу халата и потребовал научить его итальянскому. Герой-любовник не сильно обрадовался, но тут палату навестил Джилас и я прямо потребовал ввиду грядущих событий натаскать и меня тоже.

Против партийного начальства Ромео оказался слабоват и со вздохами принялся делать из нас римлян и миланцев. Начали с самого простого — здрасьте, до свидания, руки вверх, бросай оружие. Вцепился я в него, как клещ, уж лучше пусть он меня своей буонасере учит, чем за Алей волочится. Понемногу к нашей образовательной программе подключились еще несколько пациентов и Ромео стало не до гулек, вырывался только если у меня визитеры.

Наши приходили поодиночке и каждый хвастался успехами. Под командой Бранко они провели демонстративную атаку на Сараево для отвлечения сил и облегчения перехода партизанской армии на Романию. Добрались прямо до окраин города и в наглую обстреляли Белую крепость, так что четыре домобранских бригады из города даже носа не казали.

Был и Лека, и Крцун с дополнительными вопросами, но больше всего я удивился визиту английского полковника Бейли, главы военной миссии — принес и прицепил ту самую Военную медаль. Не забыли, значит, островитяне.

Заходил Махин, и принес удивительную весть:

— Вас хочет видеть генерал-майор Корнеев.

Я наморщил мозг, вспоминая среди известных мне белых генералов человека с такой фамилией, но мне даже в голову не пришло, что это глава только что прибывшей советской военной миссии.

Историческая справка №3

Критическое положение, в которое попала Оперативная группа дивизий на Сутьеске, стало в определенной мере результатом настойчивого желания Верховного штаба (читай — Тито) прорваться в Сербию.

Несмотря на разведданные о концентрации итальянских и немецких войск, ОГД до последнего момента готовилась к штурму Колашина и потому начало операции «Шварц» застало ее врасплох. ОГД имела 18–20 тысяч бойцов в строю и 3–4 тысячи больных и раненых в госпиталях против группировки в 90–130 тысяч.

Спешный отход в Боснию через труднопроходимую горную местность привел к потере всего тяжелого вооружения, отчего не удался штурм Фочи (несмотря на некоторые тактические успехи, например разгром 4-й горной бригады домобранов). После чего Верховный штаб приказал переправляться на левый берег Тары, на плато Вучево и дальше через каньон Сутьески на северо-запад.

ОГД на марше оказалась растянута в узком коридоре длиной 35 и шириной 4–5 километров, где попала под фланговые удары.

В ходе месяца непрерывных боев дивизии потеряли до 50% состава, Центральный госпиталь был захвачен немцами, а раненые расстреляны.

Тем не менее, ценой крайне высоких потерь ОГД сумела выполнить задачу. Несмотря на очевидное тактическое поражение, битва стала моральной победой партизан, сохранивших ядро армии. Именно после Сутьески кратно возросла поддержка НОАЮ населением, произошло признание союзниками, начались поставки оружия, снаряжения и боеприпасов. Также полностью утратили инициативу четники.

Фадиль Ходжа — албанец, югославский коммунист с довоенных времен. Командант Главного штаба НОАЮ в Косово и Метохии. С 1945 по 1981 год занимал ряд крупных постов, вплоть до вице-президента Югославии. В 1987 году исключен из СКЮ за симпатии к косовским националистам. С 1990-х — сторонник независимости Косова, поддерживал Армию освобождения Косова и вторжение НАТО. Умер в 2001 году в Приштине.

Маркос Вафиадес — один из руководителей Компартии Греции и партизанской армии ЭЛАС. Работал в подполье, подвергался арестам и ссылкам. С 1941 года — организатор Сопротивления, с 1942 — командующий частями ЭЛАС в Македонии, с которыми 30 октября 1944 года освободил Салоники.

Участник гражданской войны 1946−49 гг, антисталинист, из-за чего потерял все посты и был исключен из партии в 1950 году. Жил в СССР, его дважды восстанавливали в компартии, вернулся в Грецию в 1983 году, стал членом ПАСОК. Умер в 1992 году в Афинах.

Махин Федор Евдокимович — «генерал трех армий», участник Гражданской и обеих Мировых войн. Из казаков, кадровый военный, полковник Генерального штаба, в ПМВ штабной офицер. Член партии эсеров, по ее приказу вступил в Красную армию, командарм-2 Восточного фронта. Перешел на сторону Народной армии Комуча, сдал чехословакам Уфу, командовал Актюбинской группой войск. После переворота Колчака оказался в оппозиции, эмигрировал в Париж, а затем переехал в Белград. Участвовал в ряде русских изданий и организаций, хранил партийный архив эсеров, постепенно перешел на просоветские позиции.

Член Компартии Югославии с 1939 года. В 1941 году командовал отрядом четников, затем перешел к Тито, в 1944 году в составе военной миссии в звании генерал-лейтенанта НОАЮ посетил СССР. Умер в июне 1945 года в Белграде.

Основные отличия в мире «Юнака» к маю 1943 года:

— налажена координация действий югославских, греческих и албанских партизан;

— вышедшая после Неретвы с гораздо меньшими потерями ОГД получила восьминедельную передышку, в ходе которой пополнила дивизии и вернула в строй большую часть раненых;

— в результате мер доктора Папо заметно снижена заболеваемость тифом, дававшая до четверти пациентов в госпиталях;

— четники не существуют больше как самостоятельная сила;

— вовремя вскрытый замысел операции «Шварц» позволил избежать первоначального удара, сохранить артиллерию и успешно взять Фочу, попутно разгромив хорватские части;

— в НОАЮ прибыли военные миссии союзников;

— завершена Североафриканская кампания, союзники готовятся к высадке на Сицилии;

— немцы полностью эвакуировали Кубань и Кавказ, войска частично переброшены на Балканы и в Италию;

— вместо неудачного рывка к Днепру Красная армия обошла Миус-фронт и взяла Таганрог и Мариуполь, но окружения, подобного сталинградскому, не случилось;

— продолжается сражение за Старую Русу.

Глава 14

Военная дипломатия

Даже временно занятая должность начальника Белградского гестапо принесла много приятных мелочей, из которых и должна состоять жизнь. Машина, паек, выросшая свобода в расходовании оперативных сумм, меньше отчетности и возможность свалить кучу унылой рутины на нижестоящих. А еще большой кабинет и прилагавшийся к нему второй референт. Он, правда, посматривал настороженно, видимо, ожидая что на временно занятое место могут назначить человека со стороны.

Но тут уж все зависит от поворотливости и ловкости исполняющего обязанности — несколько удачных дел, правильная подача и можно выхватить к званию приставку «обер». А там…

Мысли о радужных перспективах, включая возможный перевод в Берлин, мгновенно померкли, стоило Юргену вспомнить о своих коллегах. Работая с ними бок о бок еще месяц назад, он видел их успехи и провалы, завидовал и посмеивался, считая себя гораздо умнее и опытнее. Но сейчас, заняв кресло начальника и почитав ранее недоступные документам, ужаснулся.

Во всем гестапо работал только он и, может, еще два-три человека в самом низу! Остальные отбывали номер, подавали приукрашенные или откровенно липовые отчеты, профукивали целые операции, списывали деньги на несуществующих агентов… В одной только области все показывали великолепные результаты — мастерски избегали выполнения инструкций вышестоящего начальства!

Но сколько при этом непростительных провалов!

Едва войдя в курс дела, Клопф устроил подчиненным грандиозный разнос, тем более, что все их приемчики уклонения от ответственности он отлично знал! Собрав всех в комнате для совещаний, он тихо и медленно цедил слова сквозь зубы, заставляя все это стадо лентяев вытягивать шеи в попытках услышать его слова:

— Истинные защитники Рейха бьются с ордами славяномонгольских варваров! Готовятся сбросить в море войска прогнивших демократий! Уничтожают бандитов в боснийских горах! А вы???

Подчиненные, кто с серьезными лицами, кто с натянутой маской преданности, а кто и кривыми ухмылками, внимали новому начальнику, сидя за обширным дубовым столом на стульях с высокими резными спинками. Некоторые скучающе разглядывали развешанные по стенам акварельные альпийские пейзажи, а Юрген все больше распалялся.

— Вы никчемные работники! Вы только просиживаете штаны, а большевики и английские агенты разгуливают по городам Сербии! И если вы и дальше будете мух ловить, они… они… — он задохнулся от возмущения, — будут разгуливать по Рейху!

Клопф сделал паузу и обвел собрание взглядом — никто из сотрудников не демонстрировал раскаяния, отчего он взбеленился и ударил по самому больному:

— Вы горазды только жрать! Рейх надрывается чтобы дать вам деликатесы, в то время, как наши рабочие испытывают ограничения с продовольствием! И чем вы отвечаете на это? Черной неблагодарностью, провалом за провалом! — он шваркнул на стол пачку дел, испещренных пометками «убит», «скрылся», «не обнаружен».

Из-за спин гестаповцев на секунду высунулась розовощекая морда Франца Магеля, главного умника среди подчиненных. Вот уж кто не дует в ус и прекрасно себя чувствует, сидя вдали от опасных мест, и это взбесило Клопфа еще больше.

— Пять раскрытых дел с каждого до конца месяца!

— Но это невозможно, — пролепетали на противоположном конце комнаты.

И тогда Клопф зажмурил глаза и сипло заорал:

— Dummkopf! Faulpelz! Пять!!! Или, видит бог, я вызову инспекцию из Берлина!

И звезданул кулаком по столу так, что вздрогнули не только все сидевшие за столом, но и стоявший в углу бронзовый бюст фюрера.

Выплеснув напряжение в крик, Юрген отпустил всех мановением руки:

— Идите, работайте…

И обессилено упал в кресло, как только за последним бездельником закрылась дверь.

Утро началось с доклада наверх, срочных запросов из Загреба, Вены и Афин, сообщений из Болгарии от Николы Гешева и стопки отчетов. Через два часа Клопф разрешил себе отдохнуть, но сначала на цыпочках прошел к двери и прислушался — нет, в приемной никого лишнего, только тихо, как мыши, шуршали бумагами и ожидали приказаний референты.

Значит, срочные дела пока в сторону, можно спокойно почитать… да хотя бы недельную сводку!

… по агентурным сведениям, в результате налета эскадрильи бомбардировщиков тяжело ранены коммунистический главарь Тито и находившийся при нем английский советник в чине полковника, а также несколько человек из окружения Тито…

Прекрасно, просто прекрасно! Еще бы он сдох от ран! Кстати, надо заранее подумать как распорядиться обещанной за его голову наградой в сто тысяч марок золотом.

…заседание национального антифашистского вече в Хорватии? Хм… единый фронт, освобождение Истрии, Задара, Риеки, аннексированной части Далмации и Горски Котара… Нет, с этим пусть разбираются в Загребе. И в Риме, это их зона ответственности.

…на Романийском плато попал в засаду и уничтожен противотанковый батальон дивизии «Принц Ойген»… бандиты открыли огонь из полусотни пулеметов в упор по колонне… мерзавцы… больше ста убитых, около двухсот раненых и десять пропавших без вести, вероятно, пленных. Потеряно большое количество оружия, боеприпасов и медикаментов. Но куда смотрели офицеры? А, вот… из-за усталости личного состава мерами предосторожности пренебрегли… спешили застать бандитов врасплох… двигались без дозоров и боевого охранения. Результат, как это ни печально признавать, вполне закономерен.

Клопф брезгливо передернул плечами: как все непрофессионально! Но следующая новость, принесенная верным Карлом, ввергла его в черную злобу: бандиты вычислили и расстреляли агента Глаубе! И тут наверняка не обошлось без этого негодяя Сабурова, все время крутившегося рядом! Юрген бессильно сжал кулаки и потряс ими, призывая все небесные кары на голову этого подонка! Сабуров, снова Сабуров!

Гестаповец метнулся к столу, выдернул из ящика жестяную коробочку, открыл — в ней оставалось только две пилюли! Черт, черт, черт! С каждым месяцем ему требовалось все больше и больше успокоительного, он увеличивал дозу, невзирая на предупреждения фармацевтов об опасности. На квартире есть еще коробочка, но все равно надо заказывать еще, вдвое, нет, втрое сильней! И пусть провизоры засунут свои поганые советы в задницу, или отправятся в лагерь!

Звякнул внутренний телефон, Клопф зарычал от отчаяния, но напрягся и поднял трубку:

— В чем дело? Я занят.

— Герр директор, — мягко доложил референт, — штурмфюрер Магель просит его принять.

Юрген злобно подумал, что дважды в день смотреть на круглую розовую морду это слишком, но у Франца случались интересные идеи, смахнул все бумаги со стола в ящик и коротко бросил:

— Впустите.

Вид жизнерадостного колобка подействовал, как красная тряпка на быка и Клопф который раз проклял себя за нерешительность — отправить бы этого умника куда подальше, но, по слухам, у него большая и волосатая лапа в Берлине, в самом РСХА.

— Докладывайте, — процедил временный начальник.

— Вот план на утверждение, — Магель протянул кожаную папку с бумагами.

Клопф на автомате взял ее, отметив про себя, что недешевая папка с тиснением и серебряными уголками косвенно подтверждает наличие лапы, пролистал…

— Bandenvernichtungstruppe?

— Так точно, группы по уничтожению банд.

Черт побери, а это может сработать! Так… месячный курс подготовки… набирать из местных… нет, лучше из солдат хорватской дивизии… и еще из 7-й горнопехотной, там воеводинские фольксдойчи… методы сбора развединформации… карты… ориентирование…

— Изучение партизанской символики? — Юрген поднял взгляд на подчиненного.

— Так точно, а еще звания, обращение к другим партизанам, местные обычаи, включая ношение одежды и песни.

— Обстоятельно…

Но вообще-то это дело армии, что тут забыло Гестапо? Клопф взял последний листок… Создать и задействовать на основных дорогах несколько групп-ловушек на легковых машинах. В каждой должен находится сотрудник гестапо в форме генерала и два эсэсовца с хорошей реакцией и опытом перестрелок на коротких дистанциях.

— Зачем?

— Подбросить информацию о маршрутах, дождаться подхода ликвидаторов, подставить им одну из групп по уничтожению и нейтрализовать.

Да, не дурак. Это должно сработать, и на это, если правильно подать, клюнет Сабуров.

— Интересно, я подумаю. Идите.

Лёр. Александр Лёр, командующий на Балканах — достойная цель для Сабурова, а уж слить нужную информацию партизанам… Клопф зловеще оскалился. Что же, день можно считать удачным. Осталось быстро закончить все дела в управлении и можно ехать в Яинцы на расстрел. Не то, чтобы это было в его положении обязательно, но Юрген старался не пропускать такие экзекуции, укрепляющие уверенность — почти триста человек, пятьдесят женщин!

* * *

— Имя? Звание? Где находится твое подразделение?

— Nome? Grado? Dove si trova tua unita?

— La tua unita! Не забывай «la»! — строго поправил Ромео.

— Dove si trova la tua unita? — послушно повторил Марко.

— Так, теперь Владо. Если хочешь жить, проведи нас к штабу дивизии!

— Se vuoi vivere, portami a lanciarazzi!

— Какая еще «ракетная установка»? Штаб — sede della divisione, а не lanciarazzi!

Итальянский язык поворачивался к нам не самой приглядной стороной. Никаких «ке рагацца белла» или «синьорина, коме ти кьями?» и уж точно не «белиссима, коса фаи стасера?» Так что познакомиться и провести вечер с барышней при таких знаниях нам не грозит.

Зато мы сможем допросить пленного и даже побеседовать с ним о преспективах Гитлера и Муссолини. Пока на уровне «Гитлер капут, Муссолини е финито», но изучение итальянского у нас идет отлично, заниматься-то в госпитале больше нечем, и я надеюсь вскоре заговорить на шестом языке. Это первые четыре учить трудно, а дальше все как по маслу, но, как ни странно, Марко заметно опережал меня — может, из-за музыкального слуха, как утверждал Ромео, а может из-за моей расслабленности.

Отдых же. И буйная балканская весна — снег давно сошел, на зеленых лугах под синим небом пасутся белые стада овец, красота. Только Альбина, хоть и ухаживает за мной чаще, чем за другими пациентами, дальше формальных обязанностей ни-ни, словно не было нового года. Даже когда мне звание присвоили, чмокнула в щеку и на том все.

В палату тогда завалилась целая делегация, да такая, что сам доктор Папо не смог удержать своих коллег по Верховному штабу — товарищей Джиласа, Ранковича, Рибара и Йовановича.

— Ну что, поздравляем, — Милован положил на мое одеяло зеленые нашивки.

Взял в руки, поднес поближе к глазам — две горизонтальные полоски, а над ними… шестиконечная звезда, щит Давидов!

— Вы что, меня в гетто заслать хотите?

— Это знаки различия майора! — отсек сомнения Арсо и показал свой рукав, где красовалась точно такая же нашивка, только с тремя полосками.

— А ты кто тогда? Старший майор?

— Арсо у нас генерал-майор, один из первых, — улыбнулся Иво. — Из твоих знакомых еще Коча и Пеко Дапчевич.

Старше них только два генерал-лейтенанта и лично друг всей антифашистской молодежи генерал-полковник Тито. А я, значит, майор — лихо, некоторым командирам дивизий только подполковника дали, да и Владо Смирнову тоже.

— Гордись, — шепнул мне Джилас, когда все расходились. — Хотели капитана присвоить, но прикинули, что мало: за тобой штурмовая рота, Плевля, Белград, Гойло и так далее. Так что майор, авансом.

Вообще-то на звание тут только рота тянет, остальное разве что на ордена и медали — если за успешные акции чины давать, то скоро в армии от маршалов не протолкнешься. Но так-то спецгруппа Верховного штаба по сути отдельная рота, ее командир на ступеньку выше капитана, все логично.

А что касаемо наград, то этим тоже озаботились, теперь в НОАЮ есть и орден Народного героя, и Партизанская звезда трех степеней, и памятный знак. Милован порадовал, что последний мне положен по определению (дадут всем, кто вступил в партизанские отряды в 1941 году), и очень вероятно, что еще и «звездой» наградят.

И мой парадокс достигнет высочайшего градуса — заслуженный майор и орденоносец с неотмененным смертным приговором. Велебит весь в делах, да и я тоже, возможностей напоминать ему почаще нет, но надо бы этот камень с шеи снять.

Ладно, прожил год с вышкой, и еще проживу.

Кроме нашивок высокое руководство подбросило и гостинцев: половину барашка, бутыль ракии, здоровенный кувшин вина, корзину лука и овощей, корзину лепешек. И тут же, ведомая острым партизанским чутьем на жратву, немедленно подвалила почти вся наша команда с примкнувшими пациентами. В ход пошло ранее заныканное и стащенное, от сланины до кирпичей и решетки.

Глиша, с вечно недовольным выражением на угрюмом лице, складывал очаг и хмыкал, слушая, как спорят Бранко и Небош. В целом вопроса как приготовить мясо не было — на углях, как же еще? Но вот в частностях… Чевапчичи или ражничи? Вэшалица или плескавица? По семейному рецепту Бранко или по фамильному секрету Небоша? Сошлись на ражничах и все, свободные от складывания очага, нарезки мяса и заготовки дров, засели строгать штапичи, деревянные шпажки.

Бранко и Небош увлеклись так, что проспорили все на свете, Глиша успел развести огонь, обмотать кусочки мяса местным беконом-сланиной, нанизать на псевдошампуры, получить угли, уложить и даже частично пожарить. Когда всклокоченные и охрипшие снайпер и пулеметчик нашли компромисс, на импровизированном столе уже шкворчала горячим жиром горка ражничей, источая мясной дух.

На запах шашлыков набежали пациенты, охрана госпиталя и проходившие мимо. Даже больничарки и врачи помладше украдкой от начальства урвали по кусочку. Полбарашка и все запасы исчезли в одно мгновение, как и ракия с вином, начались песни. Приволокли гитару, насунули Ромео — пой!

И пофиг, что с недолеченной раной он заметно ограничен в подвижности рук. Но Ромео пристроил инструмент, попробовал и приловчился брать аккорды и бить по струнам почти не двигая плечом:

Una mattina mi son svegliato,

O bella, ciao! bella, ciao! bella, ciao, ciao, ciao!

Una mattina mi son svegliato

Ed ho trovato l’invasor.

Ох, какая песня! Она и раньше мне нравилась, особенно в исполнении Горана Бреговича, а теперь, с начальными знаниями итальянского, еще и понимать стал. Ну, не все, но общий смысл уловил — есть враг, мы партизаны, будем биться, пока не освободим страну. Подпевали все — строчки повторяются, рефрен повторяется, со второго куплета подхватили и даже спели еще раза два. Могли бы и больше, но появился доктор Папо и устроил перворазрядную выволочку — персоналу что не пресекли, охране что покинула посты, пациентам за нарушение режима, короче, досталось всем.

Оставалось петь песни и утешаться, что мы все успели сожрать, но пришел новый гость и дальше вокалом ребята занимались без меня.

В отличие от англичан, ходивших без знаков различия, а то и вовсе в сербской одежде, генерал-майор Корнеев прибыл полностью по форме, в новеньких необмятых погонах с одной звездочкой на зигзаге. Любопытно, он прямо в мундире прыгал? Хотя нет, скорее всего, в десантном комбинезоне, а то мало ли что — отнесет ветром в сторону и уронит прямо на голову фельджандармерии целого генерала. Но сильно, сильно — Романийское плато, несмотря на все подвижки фронта возле Черного моря, на краю дальности туда-обратно. Нет, для посадки полкилометра тяжелому бомбардировщику, может, и нашли бы, но вот полтора для взлета — это фантастика, не уверен даже, что Райловац и Бутмир смогли бы принять и отправить.

Николай Васильевич — обаятельный мужик, с правильными чертами лица, разве что глаза посажены чуть глубже, чем надо, и порой сквозь благожелательность выстреливал взгляд, от которого я вспоминал о Смерше, НКВД и прочих опасных словах. Вот зуб даю, что он из разведки. Впрочем, военный дипломат — разведчик по определению, в британской миссии все поголовно, так и нашим отставать не стоит.

Начал издалека, с расспросов о моем и рассказок о своем боевом пути, потихонечку подвел к «аналитическим выводам». Выложил ему все, что раньше рассказывал Миловану, да толку — в Москве материала для анализа больше, и головы там куда умнее.

— Год коренного перелома, говорите? — усмехнулся генерал. — Немцы-то еще сильны и непременно попытаются ударить летом.

— После высадки союзников немцам придется перебрасывать часть сил в Италию.

— По нашим сведениям, немцы готовятся к отражению высадки в Греции.

Вот тоже дилемма: не знаю насчет диверсий, но ликвидация Гиммлера — серьезное воздействие, а ну как события покатились по другому руслу? И я сейчас своими знаниями, наоборот, принесу вред?

Но что высшие круги Италии недовольны Муссолини, это к бабке не ходи. И не верю я, что хитрозадые англичане это не используют. Вон, князь Поджи-Суазо в Англии учился, и таких наверняка не один десяток. Сто пудов островитяне в курсе заговора против Муссолини, но вот делятся ли они такими данными с Советским Союзом?

— Высадка на Сицилию гораздо удобнее логистически, — брякнул я и сообразил, что слово это еще не в ходу и поспешил объяснить, — войска рядом, снабжение тоже, кораблей потребуется меньше, есть аэродромы на Мальте.

Корнеев в ответ улыбнулся, с оттенком снисходительности.

Ну да. Даже если он точно знает про Сицилию, то кто я такой, чтобы сообщать мне стратегическую информацию? Наверняка сейчас все союзные разведки втюхивают немцам, что высадка будет не там, где намечено. Англичане перед Нормандией своего майора не пожалели, подкинули немцам труп с дезой в портфеле. Или это перед Сицилией было? Вот нафиг мне сны о XXI веке снятся, нет бы историю Второй мировой показывали!

— В любом случае, ни немцы, ни англичане не сообщают о переброске войск из Туниса.

— Думаю, мы скоро все увидим своими глазами, — откланялся генерал.

Для первого контакта неплохо, но тут вопрос, сколько в Кореневе действительной симпатии, а сколько дипломатической гибкости. Но вообще ему не позавидуешь — нужно выполнять требования Сталина и при этом не обидеть Тито, тут одной гибкости мало, характер нужен, ум и уверенность. Ладно, генерал верно сказал — посмотрим.

Даже если союзники напрыгнут на Грецию и переворота в Италии не будет, одна только координация между НОАЮ, ЭЛАС и НОАА окупит все мои усилия.

Когда я начал понемногу ходить, выяснилось, что новое — это хорошо забытое старое. Во-первых, Верховный штаб вытащил из загашников прошлогодний план по «овладению промышленным и горнодобывающим районом Вареш-Бреза-Зеница». Вытащил, стряхнул пыль — а что, годный план! У нас-то теперь не четыре с половиной бригады, а десяток дивизий! Да и хорваты после выписанных им под Фочей звездюлей несколько приуныли. Вот, во-вторых, опять создали группу для уговоров, только на этот раз не четников, а домобранов. Понятно, среди них есть всякое усташское отребье, но большая часть обычные мобилизованные, которым эта война в хрен не вперлась.

Я поначалу хмыкал, а потом пошло-поехало — рабочих в партизаны вступило столько, что пришлось формировать Истонобосанскую и Воеводинскую дивизии, и крупные города вроде Тузлы «на пардон» сдавались, и даже часть домобранов к нам перешла.

А как не перейти, если и 1-ю горнопехотную из Югославии вывели, а 369-ю «хорватскую» вообще чуть было не расформировали? Во всяком случае, командование угодило под суд.

И в-третьих, моя группа вновь занималась передачей накопленного опыта. 4-я краинская бригада весьма удачно помножила на ноль Панцерегерьабтейлунг дивизии «Принц Ойген» и у нас внезапно образовалось изрядно противотанковых ружей и, главное, патронов к ним. А кто главные спецы по этим стрелядлам? Небош и Марко. Ну и еще несколько ребят, которых они успели натаскать раньше.

Еще в наш интернационал подселили выздоравливать майора Стюарта, которого на пару с Тито угораздило попасть под бомбежку. Солдатский телеграф утверждал, что сами виноваты — вроде оба-два серьезные, опытные люди и должны были при первых признаках укрыться, но как можно потерять лицо и скакать, словно кролику, на виду у союзника? Вот и довыделавались до ранений. Слава богу, легких, осколками на излете посекло, угрозы жизни нет.

Стюарт, как и Корнеев, заходил издалека, понемногу вытягивая из меня сведения о майоре Хадсоне. То ли он сам копал под Билла, отозванного в штаб специальных операций в Каире, то ли начальство инициировало проверку после испарения некоторой части выделенных Хадсону средств, но рано или поздно любой наш разговор мистическим образом скатывался к встрече с подводной лодкой, последующему возвращению или контактам с четниками Дакича.

Ровно до того момента, когда меня навестила Милица.

Месячное отступление из Черногории и на мужчин подействовало неслабо, а уж тем более на изящную женщину, которой, к тому же, досталось из-за сестры. Отношения с Тито прервались, после ареста Верицы началась полоса допросов, а я очень хорошо представлял, как могут вымотать душу иследники Ранковича — Мила еще больше похудела, осунулась, под глазами залегли темные круги.

— Привет, противный мальчишка, — потрепала она мои вихры.

Я хотел было извиниться перед Стюартом и свалить с Милицей погулять вокруг больнички, но убедился, что даже в таком состоянии она производит просто убойное действие на мужиков, одним своим низким голосом.

— Владо, представьте меня, — прохрипел на сербском родившийся в Сараево Стюарт.

— Давай, племянничек, разрешаю, — уголками губ улыбнулась Мила.

— Майор, это моя родственница, Милица Проданович, работник аппарата Верховного штаба. Милица, это майор Фицрой Стюарт из британской миссии.

Она величественно подала руку и англичанин, не сводя с нее глаз, буквально впился поцелуем, еще немного и сожрал бы. В наэлектризованном воздухе отчетливо запахло озоном, но всю магию момента убил Ромео, ввалившийся к нам с чемоданом.

— Смотри, что нам дали!

Мы втроем с недоумением глядели на потертую кожу, ремни и замочки, пока итальянец жестом фокусника не откинул крышку: три электронные лампы в зажимах, эбонитовые ручки настройки, толстенные провода в тканевой оплетке… Один из них шел к более-менее знакомому предмету — наушникам на двойной алюминиевой дуге.

— О, это Whaddon Mk VII! — опознал изделие Стюарт.

— Рация же! — развеял мои последние сомнения Ромео и подмигнул. — Мы идем на Грмеч-гору!

Так, значит, на опустевшую Козару вернулись первые отряды и нас можно забрасывать, не опасаясь, что мы окажемся в вакууме.

— А она добьет оттуда?

— О, не беспокойтесь, Владо! — дал эксперта майор. — Эти малышки добивают из Нидерландов до Бирмингема, а там больше четырехсот километров!

Я хмыкнул — там равнина, а тут горы, но, судя по энтузиазму Ромео, решение есть. Наверное, надо будет закидывать антенну повыше… А майор с некоторым даже сочувствием, не переставая одновременно раздевать глазами Милу, покачал головой:

— Судя по тому, что вам передали такое ценное оборудование, как Paraset, предстоит очень непростая задача…

Глава 15

Не беги от снайпера

Первым, позавчера, нам попался бежевый «Опель Олимпия».

Кабриолет притормозил и остановился не доезжая метров тридцати до рубежа открытия огня, с заднего сиденья выпутался из объятий хохочущей фигуристой девицы парень в усташской форме и полез наружу.

Мы наблюдали, как сидевший спереди не хотел его выпускать, но после короткой пикировки, распахнул дверь, вылез сам и сдвинул кресло вперед. При этом не забыл выдернуть из-под ног МАВ-38 и насунуть ее заднему, но тот отмахнулся и немедленно ускакал в кусты.

Ну да, как отливать, имея в руках автомат? Передний тем временем огляделся, подумал и тоже отошел в кустики, следом наружу выбрался водитель и побрел вокруг машины, озабоченно постукивая ботинком по баллонам. Внутри осталась только девка, она положила голову на тканевую крышу, свернутую за сиденьем в рулон, и уставилась в небо. А потом потянулась и закинула руки на затылок, выпятив мощный бюст.

Глиша отчетливо сглотнул.

Шофер обошел авто, постучал по переднему баллону еще раз и присел, чтобы разглядеть поближе.

Небош слегка приподнял маскировочную накидку и вопросительно дернул подбородком.

— Работаем. Первым водилу. Один усташ нужен живым, бабу по обстановке.

Команда прошла вдоль цепи и стоило водителю заняться ниппелем, как тихо бумкнула винтовка Небоша и шофер мягко завалился, уткнувшись лбом в арку колеса. Глухой звук не встревожил даже птиц и пассажирку, что уж говорить о двоих поодаль.

Они спокойно закончили свои дела и повернули к машине.

— Левый мой, — шепнул трем другим стрелкам Небош.

— Правый мой, — отозвались из цепи.

— Первая пятерка, вперед! — Глиша и четверо бойцов поднялись в полный рост, держа стволы на уровне глаз.

Хорошие накидки нам сделали, даже пять человек, вставших из подлеска, не вызвали никакого оживления у наших гостей — ребят заметили только после нескольких шагов.

— Руки за голову! Стоять-молчать-бояться!

Один замер с протянутой к дверце машины рукой, второй дернулся, но быстро оценил, что со своим пистолетом против четырех автоматов и пулемета он не игрок и тоже застыл.

Но тут, наконец, бабенка оторвала голову от скатки, увидела косолапящих к ней леших, почти неподвижные, как на гиростабилизаторе, черные дула, и немедленно завопила.

Под это дело второй все-таки потянулся к кобуре, но Небош все равно быстрее, а пулю обогнать еще никому не удавалось.

— Руки вверх! Шевельнешься — сдохнешь!

Противоречивую команду первый, однако, исполнил безошибочно — медленно поднял руки и замер. А вот бабенка схватила и судорожно пыталась расстегнуть портфель, а когда набежавший боец вырвал и отбросил его, завыла и полезла царапаться.

Бум!

Вопли после удара прикладом по голове резко оборвались, кокетливая шляпка и шпильки улетели вперед, под педали.

— Собирай все, уходим! — крикнул я Глише, не переставая следить за дорогой.

Неплохо вышло, два языка вместо четырех трупов. Все тела, живые, мертвые и полумертвые, затолкали в машину, один боец сел за руль, двое с автоматами вскочили на бампер сзади и опель, присев на жалобно скрипнувших рессорах, свернул на присмотренную тропку, уходившую в глубь леса. Прикрывавшая группа Бранко снялась только после того, как моя пятерка прошлась по дороге вениками из веток, подняв клубы пыли и скрыв и без того малозаметные следы.

Обошлось без экстренного потрошения: до усрачки напуганный усташ выкладывал все, даже не дожидаясь вопросов. Да, охрана лагеря. Нет, не в увольнение, в отпуск, на неделю. Да, машина до Загреба и обратно, раньше воскресенья не ждут. Нет, он никого не убивал, просто выполнял приказы, убивали вот этот и водитель. Да, и баба тоже убивала, а он никогда! Да, начальник сейчас в отъезде, ждут завтра. Да, по этой дороге. Не убивал, честное-пречестное! Семья ведь, трое братьев и сестер на иждивении. И больная мать.

И все, разумеется, инвалиды, даже собака хромает, а кошка с лишаем. Отпустите, дяденьки, я больше не буду.

При словах о начальнике лагеря засвербела недолеченная задница, я полез почесаться, а сукин сын Лука оскалился, но подавился смешком, стоило злобно на него зыркнуть. Мы с ним своего рода побратимы: ранения почти одинаковые, вот он и отыгрывался за все шуточки в его сторону. Но не сейчас, не сейчас, вернемся с задания — пусть регочет, сколько влезет.

А пока мы быстро перетряхивали добытое — деньги, оружие, бумаги, отпускные свидетельства, содержимое портфеля и багажника… Я раскинул веером документы: все четверо сотрудники Усташской надзорной службы, а не домобраны. Оба пассажира награждены один железной, а второй бронзовой медалью Короны Звонимира за заслуги «на благо хорватского народа и государства». Какие заслуги могли быть у служащих охраны концлагеря, даже думать не хотелось. И всем четверым от двадцати до двадцати пяти лет, вот так, сила есть, а вместо ума догмы и верность поглавнику, думают пусть командиры. Сколько таких молодых-веселых вписалось к националистам, влезло в кровавое безумие и скатились в садизм?

Дождя не было уже дней пять и потому машину просто загнали как можно дальше в лес и закидали ветками, а следы замели.

— Кончай его, — махнул я в сторону усташа.

Он тоненько завизжал, попытался вскочить, но Марко обхватил его сзади за горло и буднично воткнул штык-каму в почку. Охранник всхрапнул как лошадь, засипел, обмочился и уставился в небо стекленеющими глазами.

Теперь осталась последняя проблема:

— Что с девкой делать?

— С собой тащить нельзя, — констатировал очевидное Небош.

— У меня рука не поднимется, — слабоват я в коленках женщин убивать, хоть и понимаю все.

Бранко тяжело вздохнул и потянул из ножен полоску стали, но все решилось само собой — за спиной раздался хрип, булькнуло, и я, обернувшись, увидел как дернулись в агонии ноги в чулках и как Марко спокойно вытирает лезвие.

— Твою мать, почему без приказа??? — сорвал я злость от неуверенности на братце.

— Был приказ кончать, — огрызнулся Марко и таким волком глянул, у-у-у…

И это он к партизанам попал, страшно подумать, что бы мог натворить у четников. Вот точно, возраст безбашенный, ни бога, ни черта не боятся.

Прикинув расклады, решили ловить начальника здесь же и не ошиблись, только пришлось ждать почти сутки, до самого вечера. Когда длинная запыленная легковушка дошуршала до нужной точки, водитель за каким-то хреном решил наклониться к приборной доске и пуля Небоша вышибла мозги сидевшему сзади пассажиру. Но два других стрелка отработали чисто, авто, не снижая скорости, вильнуло с дороги и влетело в дерево, оглушив седоков. Хорошо, что уже темнело и в засаду я поставил не пятнадцать, как вчера, а двадцать пять человек, ослабив группы прикрытия, а то хрен бы мы укатили в лес тяжеленный «хорьх».

Четвертый пассажир, надпоручник, отключился после полета по салону и удара головой в торпеду, тела бойника, стражника и войника, то есть майора, сержанта и рядового, быстро обшмонали и прикопали в заранее подготовленном овражке.

Самым ценным оказались даже не деньги, не документы и не два чемодана с барахлом, а солидная кожаная сумка с дюжиной папок внутри. Вот их я и разбирал, пока там надпоручник приходил в себя.

Хорватский — тот же сербский, только на латинице, ну, в паре мест пришлось уточнить у Бранко, но в целом все понятно. Одна папка содержала переписку по поводу «гуманитарки», которую загребские доброхоты предполагали выдавать заключенным индивидуально, по фамилиям. Начальник лагеря Любурич в конце концов согласился, но потребовал доставки еды и одежды обезличенно, списком, чтобы не раскрывать, кто из заключенных жив, а кто умер или убит.

Я было подумал, что это попытка присвоить лишнее, но в одной из следующих папок лежали материалы следствия над несколькими охранниками. Как и в любом лагере смерти, после уничтожения заключенных оставались вещи, порой весьма ценные. Охранники попытались закрысить изъятое и контрабандно вывезти из лагеря, но были пойманы и казнены по приказу начальника лагеря. И нет, не расстреляны, а забиты до смерти.

Дальше — больше. Бумаги из третьей папки относились к попытке Любурича создать собственных «янычар». Около пятисот захваченных при зачистке Козары сербских детей кое-как обмундировали и подвергли окатоличиванию и ежедневной муштре. Проект, как следовало из бумаг, провалился из-за дикой смертности от недоедания, дизентерии и других болезней.

Очухавшийся надпоручник подтвердил все и добавил, что милашка Любурич при каждом посещении лагеря лично убивал как минимум одного заключенного, а любимым его развлечением была «русская рулетка» — приставлял револьвер к голове человека и щелкал курком.

Но сам надпоручник, разумеется, ни-ни, наоборот, он помогал Красному кресту и вообще всему прогрессивному человечеству. О чем свидетельствовала серебряная медаль Короны, полученная, судя по всему, за выполнение старого приказа по зачистке, найденного в той же сумке — «убить всех в Аджичах и прилегающих деревнях до последнего человека, включая детей».

После чего я даже не вздрогнул, когда Марко с тихим шелестом вынул из ножен каму, и только пожалел, что надпоручник и бойник Любурич умерли слишком легко. Пусть Верховный штаб считал, что таких нужно брать живьем для обмена на заключенных, но народ, как ни пафосно это звучит, свой выбор уже сделал. Зимой возле Слуня упал самолет, и партизаны поймали командира усташского «Черного легиона» Францетича и его пилота. Их предполагалось обменять на сотню узников, но узнавшие Францетича крестьяне попросту оттеснили партизан и запороли обоих вилами. Подозреваю, что партизаны не очень-то и сопротивлялись.

Ночью Ромео занялся радиомагией — открыл свой чемоданчик, вынул из креплений лампы и воткнул их на штатное место, Глиша и Марко раскинули ему антенну. Щелкнул тумблер, засветились два индикатора, аппарат по мере нагрева распространял все более густой запах горячей электроники.

Ромео, хмурясь над листочком с таблицей, настраивал приемник, торопясь поспеть ко времени сеанса. Наконец, водрузив на голову наушники, он бодро застучал ключом, передавая отчет о содеянном.

Затем он переключил рацию на прием и принялся записывать морзянку — штаб указал нам не покидать района и постоянно выходить на прием.

— А чего зря ждать? Айда снова на дорогу, — предложил Небош, поглаживая свой «манлихер».

— Рискованно, наверняка всполошатся из-за Любурича…

— Ну мало ли, почему он не доехал, запил, загулял, по бабам пошел, мало ли, — поддержал товарища Глиша.

— Должен сообщить о задержке в таком случае.

— Кому? Он же сам себе начальник, да и провода мы в скольких местах резанули?

— Все равно риск.

— Слушай, Владо, — влез Бранко, — если его завтра поедут искать, так малой группой, грех не принять по-тихому.

* * *

Дом сносили долго, тщательно и непреклонно. Скорее даже не дом, а солидное здание, но сейчас от него осталась ровная площадка на которой желтыми жуками елозили и долбили фундамент гидромолотами гусеничные «хендаи». Рядом хендаевские же экскаваторы с урчанием сгребали и наваливали бетонное крошево в кузова большегрузных «мерсов», «камазов» и «вольво».

Картинка за окном, несмотря на однообразие, не давала оторваться: с высоты красные, желтые и зеленые машинки выглядели игрушечными, как в детстве и я не удержался и надул губы:

— Бж-ж-ж-ж…

Можно, кончено, распахнуть окно и послушать, но у меня голова не казенная, а децибелов там — мама не горюй! Открывать его не стоило и еще по причине дизельного выхлопа, скопище строительной техники провоняло все вокруг, и плотное амбре солярки висело как минимум в радиусе двух кварталов.

Упорные, суки.

Месяц назад, в самом начале, они так ловко обрушили шахту лифта, что кусок этажа в два бахнулся прямо на трамвайные пути, едва не придавив внедорожник. Как в нем водитель матерился — я слышал даже сквозь закрытый тройной стеклопакет. Но буквально через минуту на дорогу выскочили строители, издалека похожие на трудолюбивых муравьев и раз-раз, за каких-то два часа размолотили бетонные обломки, погрузили и вывезли щебень, даже разрушенный падением забор восстановили.

Долбили они с самого утра и голова от духоты в квартире раскалывалась уже через час, но сегодня я болен и никуда уехать не могу. Оставалось ждать момента, когда грохот прекратится на тихий час — рядом детский сад, все по закону. Но все равно, работать в таком состоянии невозможно и я тупо щелкнул пультом телевизора.

Упаси бог от фильмов и тем более дурацких ток-шоу, и без них башка гудит, но вот необременительную картинку с фоновой музычкой почему бы и нет? Искомое передавали по тыща ндцать седьмому каналу, то ли National Geographic, то ли «Вокруг света» и я плюхнулся на диван, лелея чугунный котел на месте головы и страдая от отсутствия Альбины. Камера панорамировала по осточертевшим горам и долинам, и я уже потянулся переключить на что-нибудь повеселее, но промелькнули титры и без паузы началась документалка.

И такая, что меня немедленно вышибло из сна: рассказывали о югославской самоуправляемой экономики, поминая Джиласа, Карделя и Кидрича. Я проснулся от удивления и сел, ошалело таращась в ночную темноту и пытаясь понять, что это было — то ли высшие силы спохватились и заблокировали доступ, то ли наоборот, приоткрыли дверцу. Но реально, все фамилии знакомы, про Милована даже речи нет, Карделя я несколько раз встречал еще в Ужице, потом на Антифашистском вече в Босанском Петроваце. А вот про Кидрича только слышал, но не видел, он комиссар Главного штаба Словении и мы пока не пересекались. И дед мой всех троих проклинал как «титовцев» и «ревизионистов», отступников от истинного марксизма сталинского типа. Значит, годный товар, надо брать.

* * *

По-тихому принять не получилось, хотя и так неплохо вышло — в наши руки приехали фиатик и грузовичок «Изотта-Фраскини». И если седан после первого же выстрела кувырнулся в кювет, то с пассажирами грузовика пришлось повозиться.

Нет, водителя и второго в кабине стрелки сняли без огрехов, но мне надо было предвидеть и приказать пулеметчикам сразу бить по кузову. А так из дюжины ехавших там человек восемь успели «оказать сопротивление». Но одно дело с вышки по заключенным стрелять и другое — противостоять злой после вчерашних документов и хорошо обученной засаде. Сделали усташи по два-три выстрела и умерли, окропив обочину кровью.

Глишина пятерка броском преодолела дорогу, ребята проверили грузовик и аккуратно двинулись к задравшему колеса в небо «Ардито Колониале», из которого доносились невнятные проклятья. Когда из машины выдернули двух живых в усташской форме, проклятия приобрели четкость — странный чувак в узком белом воротничке под формой призывал громы и молнии на наши головы и грозил адскими муками. Пока его волокли в лес, ребята плеснули бензина, подпалили машины и рванули следом в темпе вальса.

И очень своевременно — на дороге показался еще грузовик, а за ним второй. Бранко плеснул длинной очередью им навстречу, чтобы отбить желание играть в догонялки. Вон, пусть лучше тушат жирно чадящую резину и масло.

После пары часов ускоренного марша мы устроили привал и первый допрос. Взятый из машины войник долго не упирался и по всем пунктам подтвердил все, что мы и так знали, а вот второй завывал молитвы и не переставал проклинать коммунистов и православных. При ближайшем рассмотрении он оказался францисканцем на должности капеллана в одном из лагерных отделений.

Удивительное дело, религии без малого две тысячи лет, но монах демонстрировал примитивную готтентотскую мораль — если я угнал коров, то это хорошо, а если у меня, то плохо. То есть вся любовь, братство во Христе, несть ни эллина, ни иудея — только для католиков, на всех прочих не распространяется. Более того, сербы, евреи и цыгане вообще исчадия ада, за их уничтожение в раю положены ништяки.

Язык не повернулся назвать этого уродца служителем божьим, и ведь видел же я и нормальных ксендзов, кто прятал беженцев и даже симпатизировал партизанам, но большинство — если не такие, как этот францисканец, то близко. Вон, епископ Сараево вообще откровенный фашистюга, целую теологическую базу подвел, почему евреев надо уничтожать.

Даже сердце не екнуло, когда этих двоих пристрелили — к черту сантименты, каждый подонок, напяливший нацисткую форму, должен сдохнуть. Одно жаль, все молодые, никому больше тридцати нет.

Дали еще часа два ходу и встали на ночлег. Мне выпало сидеть в секрете в самое поганое время, с двух до четырех и чтобы не уснуть, я перебирал свои наросшие связи, начав со смертного приговора.

Да, так и не сняли, но я с ним уже сколько живу и ничего. Но если снимать, то как лягут голоса в Верховном штабе? Там ведь целая структура наросла, есть собственно Верховный штаб (ну, как Ставка Верховного главнокомандования) и есть работники ВШ.

Вот с ними у меня отношения отличные — Павле Савич, Владо Рус, Олга Хумо и другие, почти весь аппарат меня знает, не говоря уж про батальон охраны, из которого добрая половина через мое обучение прошла.

С начальниками отделов тоже нормально — Илич в оперативном, Ранкович в разведотделе, Папо в санитете, Велебит в юридическом, даже с начальником снабжения Вуйовичем мы неплохо сошлись, когда я для спецгруппы снарягу выбивал. Жаль не удалось зацепиться языками с шефом экономического отдела, просто не было точек пересечения, где я и где почты-телеграфы и строительство дорог?

Очень хорошо с военным руководством, что Арсо, что его замы, что кооптированные в члены Верховного штаба комдивы Пеко Дапчевич и Сава Ковачевич меня знают и ценят. Хуже с «национальными кадрами» — в структуру ВШ по определению входят руководители Главных штабов будущих «республик», но они обычно на местах, каждого видел мельком несколько раз, как Карделя. А вот с высшим политическим руководством так себе, если Милован, Иво и тот же Ранкович в плюс, то члены ЦК Пияде, Грулович и Вукманович — точно в минус.

И все будет зависеть от Тито, его влияние перевесит всех остальных.

После смены я заснул, как убитый, но уже через час вскинулся от тихого окрика:

— Стой!

— Смерть фашизму! — ответили из темного еще леса.

— Свобода народу! — бодро отозвался часовой, но тут же вспомнил про устав и добавил: — Один ко мне, остальные на месте!

— Бранко, — шепнул я, — бери треть в накидках, уводи в сторону и страхуй.

Легкая и почти бесшумная суета не заглушила разборки охранения с гостями:

— Освети лицо!

В предрассветной темноте возникла жутковатая рожа с резкими тенями — а гости богатенькие, даже фонарик есть. Разумеется, так не опознаешь даже родного брата, но пусть малость себя ослепит, нам спокойнее будет.

— Десять человек, этот одиннадцатый, — доложил сзади Марко.

Черт, и как он только все видит?

Гостей аккуратно провели в лагерь, при этом Бранко с компанией на глаза им не показывалась, а контролировали издалеке.

— Здравствуйте, другови, мы из Славонской дивизии.

Ага, это люди веселого Николы Демони, с которым мы жгли Гойло, за прошедший год он сделал отличную карьеру и теперь командует дивизией. Но вот бойцы у него что-то не очень веселые, а как я заметил, обычно партизаны вольно или невольно копируют манеры своего начальства. К примеру, в пятерке Глиши все малость угрюмые, в дивизии Ковачевича чуть более лихие, чем в среднем по армии, у Владо Смирнова флегматичные, да и кадеты в корпусе, помнится, старались подражать полковнику Чудинову.

Ладно, сейчас гости после перехода, устали, сейчас горяченького похлебают, повеселей будут.

Раскочегарили костерок в яме, заправили чорбу, перезнакомились — ну точно, вымотались, отвечали односложно, сразу уткнулись в котелки да миски.

Я же разглядывал славонцев — хорошо поднялся Демоня! Помню, как он вздыхал, глядя на нашу снарягу и, в особенности, на бинокли, а тут разведгруппа экипирована почти как мы. Только у нас оружие все больше итальянское, а у них немецкое — ну, это кто с кем воюет, с того и снабжается. А так — справные бойцы, рюкзаки плотные, форма вразнобой, зато ботинки у всех одинаковые, не иначе, склад подломили. Молодец Демоня, скоро так и меня в чинах обгонит, мы сейчас оба майоры, а на дивизию обычно ниже подполковника не ставят.

Гости, сославшись на усталость, завалились спать, Ромео снова раскинул антенну, но сегодня сеанс прошел практически впустую. Все то же самое — из района не уходить, ждать распоряжений — за исключением приказа прекратить акции и затаится, но быть готовыми в любой момент сорваться с места.

Ладно, нам же легче, хоть отоспимся.

День прошел в починке обуви и одежды, чистке оружия и других почтенных делах. Малость перетряхнули снаряжение и НЗ, успели простирнуть запасные портянки в лесной речке Великий Струг и так в ленивых разговорах дождались вечернего сеанса.

— Полная готовность, — выдал Ромео.

— К чему? — сунулся я за уточнением, но радист только отмахнулся.

И тут же обрадовал:

— К нам выдвигается 17-я славонская бригада.

Пятьсот человек. Вот тут я малость прифигел — это что же нам предстоит сделать с такими силами? Новое Гойло?

Но сообщение из Верховного штаба на этом закончилось. Вот и думай.

Вот я и думал, пока не заснул.

А проснулся оттого, что затекла рука, но пошевелить ей я не смог. И глаза открыть тоже не смог, верее, открыл, но как была темень, так и осталась. И позвать кого из ребят тоже не получилось — мешал кляп.

Глава 16

Большая рыба

Мелькнула мысль, что я ослеп и оглох, но воткнутая в рот тряпка не оставляла от этой гипотезы камня на камне. Как и несколько разобранных слов на немецком.

Мать его за ногу, это меня, получается, похитили??? А что с ребятами???

Мышцы внизу живота свело спазмом, я чуть не забился в истерике, но стиснул зубы и с грехом пополам восстановил контроль. Десяток дыхательных движений, еще десяток, еще…

Страшно-то как. И перспективы говенные — эти «славонцы» на самом деле чистильщики или как их у немцев называют, и меня волокут в Гестапо на предмет потрошения и расстрела. А то еще и в Ясеновац запихают.

Вот тут я чуть не обделался, удержало только осознание, что помереть все равно придется, и лучше бы не засранцем. И попозже. Подышал еще, судорожно пытаясь придумать выход, слегка напряг руки и ноги — хрена там, связали надежно.

Мать, мать, мать, как это я так опростоволосился?

Зазнался, расслабился, совсем нюх потерял. Ведь были же звоночки, что «партизаны» левые, но я списал неразговорчивость на усталость, одинаковые ботинки на склад… вот и результат.

Но что делать-то? Как выпутываться? Думай, думай, думай!

И думай спокойно, не паникуй, двум смертям не бывать.

Если они знают, кто я такой, то шансов никаких. Вообще ноль. Значит, нужно надеятся на то, что не знают и просто цапнули подвернувшегося партизанского командира. Но если они меня дотащат до располаги и начнут потрошить, то сто пудов опознают как Сабурова и тогда конец. То есть надо любой ценой вырваться раньше. Но как, блин? Это только Штирлиц из любого положения выкручивался…

Стоп. А это вариант — убедить, что они взяли своего. Во всяком случае, никакой другой идеи пока нет, руки связаны, оружия нет, да и одному против десятерых никак…

Я напряг память, вспоминая как перед акцией в Гойло нас учили быть немецкими солдатами, поведение Ганса и Мартина в Кутине и все-все-все, что я мог приплести к создаваемой на ходу легенде. Главное, особо не врать — русский фольксдойч, фамилию только поменять, курсант военного училища в звании фенриха… это я хорошо придумал, почти офицер, должно сработать.

Лихорадочной работе мозга мешала почти онемевшая рука, но жажда жизни оказалась сильней и я вскоре выстроил некую версию… дрянь, конечно, посыпется при первой же проверке, но что делать?

Надо дергаться.

И я задергался, извиваясь как червяк и мыча сквозь кляп.

— О, зашевелился, — констатировали на немецком, но снимать с головы мешок или развязывать не спешили. — Лежи тихо!

И меня саданули ботинком под ребра, отчего я поперхнулся, закашлялся и кашлял не переставая, пока снаружи не забеспокоились:

— Эй, Макс, он сейчас задохнется!

— Дайте этой сволочи продышаться, но чтоб не орал!

Немец с борцовской шеей вздернул меня на ноги, сорвал с головы тряпку, приставил к глазу тускло блеснувший в свете луны клинок и прорычал на сербском:

— Будеш вриснуо — заклачу те!

И выдернул кляп.

Я докашлял и прошипел:

— Grune Scheisse! Schweinehunde!

И пошел дальше сыпать на немецком:

— Дети обезьяны и верблюда! Бетон вместо мозгов! Плоскостопые декаденты! Какой кретин доверил вам оружие? Как вашу стаю линялых попугаев вообще взяли на службу?

Ремарка на немецком читал еще Сабуров, тайком, вот и пригодилось. Но жить захочешь, еще не то вспомнишь:

— Вас бы не приняли даже мойщиками трупов!

Когда секундное замешательство грозило закончится, я резко выдохнул и уже спокойнее, но все еще раздувая ноздри, отрывисто выплюнул:

— Я фенрих Вальдемар фон Рененкампф! Кто старший?

Дернулся чернявый парень, с синими от небритости щеками.

— Старший ко мне, остальные отойти на двадцать шагов!

А когда угадал среди ловцов неуверенность, злобно добавил:

— Что, ссышь, что связанный загрызу? Давай, кладбище кислой капусты, шевели задницей, у нее большие неприятности!

Никто на двадцать шагов, разумеется, не отошел, но старший приблизился.

— Ну, смотри сам. Вы только что сорвали операцию Гестапо. Меня внедряли к бандитам год! И сейчас нам нужно спасать ваши дурные головы, изъеденные раком!

— Складно врешь. Ты по-сербски лучше говоришь, чем на немецком.

— А на русском еще лучше, чем на сербском. На английском и французском, правда, похуже.

— Все равно врешь.

— Да чтоб мать тебя в чебуреке узнала! Год!!! С санкции самого Мюллера! Год внедрения! Два человека погибли! Кретины… — завыл я, извиваясь червяком, да так, что чернявый отодвинулся.

— Короче, камрад, у нас есть два пути, — уже спокойнее продолжил после воплей. — Первый: вы тащите меня к своему начальству, где все подтверждается и вы получаете полную жопу скипидара и почетное звание рядового исправительного батальона на Восточном фронте. Второй: дым в трубу, дрова в исходное, срочно возвращаете меня обратно, пока ночь не кончилась. Вы там никого больше пришить не догадались?

— Не… — чуть было не ответил чернявый, но тут же поправился. — Давай-давай, ври дальше.

— Идиот! Мне что, справку от Тито предъявить, что у него не служу? Или зольдбух с подписью Мюллера?

Старший заколебался и оглянулся на застывших неподалеку — кто в недоумении, у кого прищур жестокий, но растерянности нет, ждут решения командира. Сейчас проще всего зарезать меня и концы в воду, да только среди них информатор гестапо, и наверняка не один. Прикажешь прикончить — прикончат, но заложат и привет, не отмоешься.

— Макс, — шагнул к нам обладатель бычьей шеи, — давай к Якобсу, пусть он решает.

Перевалить ответственность на вышестоящего — святое дело, Макс просветлел лицом, глянул на часы и скомандовал развязать мне ноги.

— Im Laufschritt Мarsch!

Господи, как я бежал, как я бежал! Быстрее всей группы, да еще подгонял их, обзывая ленивыми тюленями и мечтательными кенгуру! После двух моих падений, когда я не удержал равновесия, мне развязали и руки, но оставили веревку вокруг пояса, которую держал конвоир.

Не лишил себя удовольствия пропустить между нами дерево — немца дернуло и приложило об ствол.

— Вставай, безглазый гамадрил! — поднял я его за шкирку. — Бегом!

Не знаю, сколько мы неслись по хмурому ночному лесу, но вскоре нас окликнули, опознали и привели на середину небольшого лагеря, человек на тридцать-сорок. Разбудили Якобса и он, мрачно щуря со сна глаза, выгребся к нам.

— Цугфюрер! — сдавленным голосом доложил Макс. — Взяли командира партизанской группы, он утверждает…

Дальше пошло шепотом, но рожа Якобса все больше вытягивалась. Еще бы, подчиненный подкинул проблем, вместо того, чтобы разрулить их самостоятельно. Пока они там переговаривались, я краем глаза разглядывал немцев и пытался определить их численность. Видимо, три десятки, одна из них наши гости, плюс несколько человек при командире отряда. Всего тридцать пять-сорок, обмундирование точно партизанское, кто во что горазд и как бы не снятое с убитых и пленных. Ботинки, кстати, у всех тоже одинаковые. Вооружение — маузеровские карабины, пяток шмайсеров, пулеметы МГ и «зброевка».

Якобс выслушал Макса, потом меня.

— Пожалуй, я передам тебя по команде.

Я скрипнул зубами:

— Если вы не вернете меня обратно, то немедленно доложите в Белград, в Гестапо, штурмбаннфюреру Клопфу! Он знает меня лично!

При фамилии «Клопф» Якобс заинтересовался, посветил мне в лицо, прищурился и спросил:

— Родственник?

— Это к делу не относится! И у нас кончается время! А я за ваших идиотов один впрягаться не желаю, и доложу начальству все как есть!

— Фенрих, значит? — еще раз оглядел меня командир. — Где учился?

— В Нюрнберге, — ляпнул я, но тут же с облегчением сообразил, что ляпнул правильно.

Мы ездили туда от Федерации на знаменитую стрелковую выставку и облазили по случаю весь центр, восстановленный после бомбежек союзников. Я еще хотел остаться в отеле, а не топать по городу, но президент наш мне и сказал «Все, что ты узнал, выучил или увидел в этой жизни, когда-нибудь тебе пригодится, главное, не ленись, впитывай», спасибо ему за науку.

— Да? И что там стоит на площади у собора?

— Фонтан. Красивый. С золотым колечком. Только оно для дураков, крутить на счастье надо другое, железное.

— Хм…

— Соображай быстрей, камрад. Я не хочу даже думать, что с нами сделают за провал такой операции. Если просто отдадут под суд, считай, повезло. Мне-то пофигу, перебросят в другую страну, а вот тебе, считай, всю карьеру порушат. А уж как Клопф умеет выворачивать наизнанку, ты, наверное, слышал.

— Макс! — принял решение командир.

Чернявый материализовался мгновенно.

— Выбери троих, этому верни оружие и рысью обратно.

Макс умчался, а меня аж качнуло — сработало! Сработало!!! Главное, не расслабляться и дожимать:

— Якобс, деза есть какая?

— Нахрена, камрад?

— Надо объяснить отсутствие. А тут мы придем вроде как с результатами разведки.

Он уважительно кивнул:

— Запоминай. Сейчас проводится большая инспекторская проверка, по жупании ездят семь полковников из Берлина. Каждый в машине с двумя-тремя сопровождающими.

— Отлично, ответная любезность: у команданта Демони нога сорок шестого размера, главная тема для шуточек в Славонской дивизии.

— Что, реально? — впервые улыбнулся Якобс.

— Сам видел, как лыжа! — впарил я и свою липу.

Обратно мы рысили под мелкий дождичек вчетвером и как бы не быстрей, чем туда. Просто я некстати снова вспомнил «вот таким нехитрым способом Штирлиц третий год дурил Гестапо» и чтобы не ржать, как припадочный, все время подгонял немцев. Ну и запоминал дорогу.

И упал, как только мы добрались до первого секрета и отпущенные взмахом руки провожатые скрылись в чаще — просто подогнулись ноги, повело и я рухнул, уткнувшись лицом в землю.

— Эй, ты что, пьяный? — перевернул меня за плечо Бранко.

— Хотелось бы, — едва выдавил я. — Ракия есть?

— Точно пьяный.

— Живой, ребята, живой, — я сфокусировал взгляд на склонившихся надо мной.

— Где тебя носило?

— К немцам в гости ходил.

Бранко схватил за лацканы и тряхнул:

— К каким, к дьяволу, немцам???

— Вот к этим вот, — я выдавливал слова через силу, — это немцы были. Поменяй секреты и снимаемся с лагеря, срочно.

Срочно не вышло — отходняк накатил такой силы, что встать я смог только через полчаса. Все это время я сидел с глупой улыбкой привалившись спиной к молодому дубку и диктовал Ромео радиограмму о подставных партизанах. Память услужливо подсказала, что такой метод юзали почти все боровшиеся с повстанчеством — от косивших под «махновцев» конников Котовского до истребительных отрядов НКВД на Западной Украине. Вот что стоило дурной башке вспомнить это раньше, а?

На половине рассказа проникся даже не Бранко, а Лука и принес фляжку с ракией, после пары глотков дело пошло веселей. И совсем хорошо, когда к нам вышел батальон Славонской бригады. Обжегшись на молоке, мы долго дули на воду, выспрашивали и перекликались на дистанции, через прицелы винтовок. Наконец, терпение у командира настоящих славонцев лопнуло и он пошел разбираться сам.

— Никола!

— Владо!

Батальон привел лично Демоня, но первоначальная радость от встречи улетучилась при мысли, что целый командант дивизии тут неспроста. Ромео отбил срочное радио Верховному штабу, а Никола, узнав про мои приключения, немедленно подорвался настичь и загасить немцев. Вокруг нас потихоньку собирался целый партизанский батальон, и я подумал — а почему бы и нет? Немцев сорок, нас триста, да еще каких — среди них «русская рота» из советских военнопленных! Брататься я предусмотрительно не полез, поверил на слово Демоне, что бойцы обученные и злые.

Вот они вместе с моей группой и выступили на Якобса с камрадами.

Немцы с лагеря снялись, но далеко не ушли — дальше начиналось болотистое Лоньско поле, вода после паводка еще держалась в низинках, особо не побегаешь. К замаскированному дозору на новом лагере я вышел с десятком бойцов, пока остальная рота ползком занимала позиции, охватывая немцев с трех сторон.

— Эй, где Макс? — крикнул я в ответ часовому. — Передай, его хочет видеть командир батальона.

Вскоре появились и Макс, и Якобс, которым я приветливо помахал рукой.

— Долг платежом красен, принимай пополнение, — и я поднял раскрытую руку, собираясь хлопнуть Якобса по ладони.

Он оглядел пришедших, скользнул глазом по трем вертикальным нашивкам комбата на рукаве одного из них, улыбнулся в ответ и подставил кисть.

Моя рука резко пошла вниз, из рукава вылетел «вальтер» на резинке, ствол уперся в живот Якобсу и, прежде чем он что-то понял, я дважды выстрелил.

И тут же рухнул на землю, стараясь уйти из-под огня немцев и выдергивая автомат.

Точно так же поступили и пришедшие со мной — упали и полоснули очередями.

Лес взорвался выстрелами, немцы попали меж двух огней, лишившись при этом цугфюрера.

Макс попытался командовать, но получил беззвучную пулю в лоб от Небоша, еще один квазипартизан попытался метнуть гранату, но его срезала очередь и колотушка взорвалась у него в руках, слишком близко от нас. Мне крепко ударило по ушам, осколком распороло плечо русскому, но заодно досталось и троим немцам.

Скоротечный бой продолжался секунд сорок, не больше — потеряв с ходу человек двадцать убитыми и ранеными, оценив плотность огня атакующих и собственное невыгодное положение, немцы сдались. Не все — три или четыре человека, похоже, приняли яд. Во всяком случае, ничем иным объяснить смерть не имеющих ранений людей я не мог, не от страха же они окочурились?

Оставив засаду ждать ушедшее в разведку отделение, мы погнали шестерых способных к бегу пленных к нам, на допрос, который подтвердил мои воспоминания — набраны из фольксдойчей дивизии «Принц Ойген», идеально знающих язык. Цели — атаковать слабо защищенные штабы и госпиталя, вести разведку, вербовать агентуру, пленных не брать.

— Ну не брать так не брать, как они с нами, так и мы с ними, — приказал Демоня.

После суток беготни туда-сюда я попросту вырубился, но только для того, чтобы через два часа Ромео сунул мне под нос радиограмму — союзники начали высадку на Сицилии!

Новость эта вызвала бурную радость партизан, но к ней прилагался и приказ срочно выдвинуться на дорогу из Белграда на перехват большого немецкого начальника, едущего на совещание в Загреб и по дороге инспектирующего немецкие части.

Обостренная после косяка с псевдопартизанами мысль тут же сопоставила это с дезой от Якобса и я поделился сомнениями с Демоней: а не ловушка ли это?

— Ловушка или нет, но это приказ Верховного штаба.

И я, проклиная внезапные вводные, повел взвод разведки славонцев и двадцатку моих парней к шоссе. Через час бега ноги у меня уже отваливались, но мы едва успели залечь и замаскироваться, как засекли колонну со стороны Белграда.

Чем ближе она подъезжала, тем больше у нас вытягивались рожи — головной Sd.Kfz.222, за ним «Блиц» с солдатами и пулеметом на крыше кабины, дальше три солидных «Опель-Адмирала», еще три таких же грузовика и замыкающим опять «222».

Даже если мы ударим из всех стволов, то гарантий никаких — такой конвой явно нерядового генерала везет, легковые вполне могут быть бронированы. А для атаки нас тупо мало, шесть пулеметов это шесть пулеметов и еще неизвестно, скольких не видно. Не говоря уж про броню.

— Отставить, — процедил я сквозь зубы. — Считаем людей и оружие.

Когда колонна скрылась в направлении Загреба, даже не оставив пыли, прибитой все так же висевшей в воздухе моросью, я объяснил:

— Он еще назад поедет. Будем готовиться по-взрослому. Марко, ты разглядел, кто там?

— Да черт его поймет. Форма вроде синяя…

— А погоны, петлицы?

— У одного золотые.

— Что на них?

— Да не видно, они же в глубине сидят и едут быстро!

— И нахрена тебе бинокль? — в сердцах бросил я.

Марко надулся и засопел.

— Извини, ты не виноват, это я злюсь.

Синяя форма — это Люфтваффе, золотые погоны — генерал. И кого это такого красивого к нам принесло?

— Может, Геринг пожаловал?

— Ты что, — оттаял Марко, — Геринг толстый, а этот мелкий, сухой.

Оставили дозоры и бегом-бегом вернулись в лагерь. Блин, я за год столько не бегал, сколько за один день!

Отбили сообщение — описал конвой, генерала, принятое решение ждать обратного проезда, так как не успели подготовиться и выйти на позицию достаточными силами.

Верховный штаб, судя по нахмуренному Ромео, нами весьма недоволен — так и есть, в ответном сообщении, помимо сквозившего раздражения, указано, что любой ценой и это требование англичан. С удовольствием бы послал бриттов нахрен, но мешало предупреждение, что другови Владо и Никола несут личную ответственность за успех операции.

О как.

Мы с Демоней только переглянулись. Ну да, как там у Филатова? «Не гунди и не перечь, а пойди и обеспечь». Ладно, наше дело стрелять да помирать, а зачем и почему — Верховный штаб знает. В конце концов, мы Гиммлера завалили, что нам какой-то авиагенерал?

Тем более у нас тут целая бригада и русская рота в ней. И Славонская дивизия рядом.

Вот и кумекали, где да как. Места равнинные, гор нету, зато вдоль дороги село за селом, село за селом.

— Вот тут неплохое место, — Демоня показал на карте лес. — Как раз к дороге выходит.

— Ну так они тоже не дураки, будут ждать засаду именно там, — возразил Бранко.

— Пусть ждут, это даже хорошо, — как ни ускользала смутная мыслишка, но я ее уцепил. — Мы устроим снайперскую засаду на поле, напротив леса.

— М-м-м… — протянул Демоня. — То есть, они будут ждать оттуда, а мы ударим с неожиданной стороны… Но заметят же на поле?

— Накидки, — заговорщицки подмигнул Небош. — Черта лысого они увидят. Я с панцербюксе залягу, замыкающий броневик мой.

— Почему замыкающий?

— Одна у нас бронебойка, головной придется либо миной, либо гранатами.

— Есть у нас бомбаши, не подведут, — согласился Никола.

Крутили, вертели, два батальона бригады выдвинули на километр-полтора вправо-влево, наглухо перекрыть дорогу, третий с нами в засаду, четвертый прикрывать со стороны Мославины. И связных послали в остальные бригады дивизии, пусть смещаются поближе, не помешает. Пока все расписали, посчитали, Демоня даже улыбаться перестал, а я так просто круги перед глазами видел.

И, главное, куда так торопились? Потом три дня тупо сидели, мокли под дождем и ждали, ждали, ждали… То спали, то изводили себя — с каждым часом информация устаревала и одновременно возрастала вероятность, что где-нибудь да протечет, что немцы выдвинут против нас превосходящие силы и вынесут в одну калитку.

— А если он на самолете вернется? — озвучил еще одно опасение Демоня и сам же себя опроверг: — Да нет, при таком дожде не полетит, будь он хоть маршалом авиации.

Нам оставалось только ждать, ждать, ждать…

И дождаться.

Сложнее всего оказалось с предварительным сигналом — это у нас рация есть, а в бригадах нету, но Демоня как-то справился и сообщение о движении колонны пришло за час до ее появления. Вымокшие и озверевшие от ожидания ребята подобрались, еще раз проверили сберегаемое в сухости оружие и затаились.

Не знаю, сколько и каких гранат метнули славонские бомбаши, но головной броневик целиком скрылся в огне и дыму разрывов. В грохоте никто не услышал бронебойку Небоша: первым выстрелом он пробил моторный отсек, а потом методично высадил оставшиеся четыре патрона из магазина по боевому отделению. И преуспел больше, чем бомбаши: замыкающий Sd.Kfz съехал в кювет и в бою больше не участвовал.

А вот головной, хоть и лишился хода, бодро крутил башней и поливал из МГ. Пулемет со второго грузовика отсек гранатометчиков огнем, солдаты ссыпались из кузовов и, как предполагалось, принялись палить в лес, где залегли мы.

Три «Адмирала» пытались вырулить из каши и уйти на скорости, но снайперы отработали по колесам и движкам, машины встали, пассажиры выпали и поползли на обочину, прятатся в придорожную канаву со стороны поля.

В общей суматохе первых секунд боя выстрелы из винтовок с глушителями полностью стопорнули конвой и загасили двух пулеметчиков. Наконец, немцы сообразили, откуда исходит главная опасность и перенесли огонь в поле.

И тут застрекотали и завыли доселе молчавшие пулеметы из леса. Ровные строчки Бранко выискивали залегших и не успевших выбраться из грузовиков. Два десятка фонтанчиков справа, два десятка слева, борозда посередине, веер щепок от борта… Я видел, как немца словно подбросило, он завертелся, поднял палец и сложился в комок.

За дальним поворотом, где держала дорогу вторая бригада, грохнуло, поднялась пальба, и тут же стрельба вспухла и со стороны первой бригады. А следом в небо взметнулись две красные ракеты — нас атакуют большими силами.

Твою мать, неужели сбылись мои опасения и нас приняли на живца?

Грохотало так, будто там наступало по целой дивизии, но в этом шуме, наконец, вырубили головной броневик — я так и не заметил кто, потому что лежал носом в землю, пережидая, когда автоматная очередь срежет у меня над головой все ветки.

Мы успели перестрелять конвой, когда к нему пробилась подмога, смявшая вторую бригаду — бог весть сколько пехоты и четыре броневика. Небош, успевший сменить позицию, загасил два из них, прежде чем его нащупали и прижали, но из леса его прикрыл Бранко, оттянувший огонь на себя…

Я кусал губы, и старался не думать, что будет, если генерала прикончит шальная пуля или его отобьют вот эти сукины сыны, когда в мой автомат ударила пуля. Вторая вспорола стоявшую на спине горбом куртку, третья выбила из земли и швырнула мне в лицо сноп листьев, сучков, комья грязи — прямо в глаза.

Зажмурившись, я потянулся за фляжкой, промыть, но едва успел разлепить правый глаз, как снова мне в лицо швырнуло горячим — рядом убило пулеметчика из Славонской бригады и забрызгало меня кровью.

Сквозь щелку между веками я видел, как неподвижно лежит Бранко, как с головы Глиши очередь сбила пилотку и разорвала ее на клочки, слышал как грохот боя достиг невообразимых высот, а потом вдруг прекратился за полминуты.

Я домыл глаза и осмотрелся — дым, чад от горящих машин, пороховая вонь, запах крови, посеченные пулями деревья, тела товарищей, немцы в серой форме неестественно скрючены на земле…

И вдали такие же серые, неуверенно поднимающие руки.

Я встал и с гудящей головой, придерживая стреляющую болью руку, побрел к кювету, куда уже набежали наши автоматчики.

Водителей и адъютантов сгоняли в кучу, к пробитому колесу первой машины привалился в вальяжной позе полковник, безвольно откинувший руку. Он смотрел в поле пустыми глазами, а из аккуратной дырочки на виске едва-едва сочилась кровь.

Второго полковника под его страдальческие стоны перевязывали, а вот невысокий и худощавый генерал Люфтваффе молча встал, подошел к мертвому, опустил ему веки и перекрестил.

Борясь с возникшим ощущением несообразности, я протянул к генералу руку:

— Сдайте оружие.

Так же молча он подобрал с земли фуражку, надел ее, спокойно расстегнул кобуру, отчего напряглись и уставили на него стволы автоматчики, вытащил и подал мне «люгер». Весьма непростой — вороненый, с насечкой золотыми дубовыми листьями, с резной эмблемой Люфтваффе на слоновой кости рукоятки.

Я поднял глаза от пистолета на длинное безмятежное лицо генерала, на густые брови над темными глазами и, наконец, дотумкал, откуда взялась несообразность: убитого генерал перекрестил на православный манер.

Глава 17

Личный враг фюрера

Преодолев отвращение, он опрокинул в горло ракию, но, как ни странно, препек двойной перегонки оказался неплох и ушел в желудок, как вода в песок.

Сидя с закрытыми глазами, он ждал, когда тепло разольется по телу и мягко ударит в голову, но забыться не получилось — перед глазами все равно маячил серый лист предписания.

Сдать дела, убыть в Крифои Рок в распоряжение шефа армейской полиции группы армий «Юг». И вряд ли там ему дадут группе, как положено по званию, могут поставить и над хиви…

Нужно срочно выпить еще.

В борьбе жадности с потребностью Клопф безнадежно покрутил в руках пустую емкость из-под ракии, а потом резко поднялся, одним движением открыл сейф и выудил с нижней полки «Мартель». Берег для особого случая или на презент высоким гостям, но сейчас никакие презенты не помогут.

Содрал восковую заливку, воткнул штопор и выдернул пробку с почти неслышным хлопком. Раньше бы он ни за что не стал наливать хороший коньяк в стакан из-под сербского пойла, но… но уже все равно.

Скоро теплый балканский ветерок, колышащий зеленые ветки, сменится русским холодом. Скоро вместо садика за окном будут разрушенные русские города, а вместо кабинета и двух референтов…

Черт, черт, черт, вся карьера псу под хвост!

Мелькнула мыслишка долить доверху, но нестерпимое желание забыться победило и он влил в себя сколько успел набулькать.

Стакан встал ровно на ежедневную сводку Вермахта, янтарное кольцо намокло прямо на строчках «На Балканах бойцы горного корпуса под командованием генерал-полковника Лёра разбили в жестоком бою бандитские группировки коммунистов в горах на юге Албании».

Клопф чуть не застонал — это же прямое издевательство! Или придется признать, что в отдел пропаганды ОКВ набрали сплошь патентованных придурков, идеально выбравших момент для прославления Лёра. Всего-то через несколько дней после его похищения Сабуровым!

Тойфель, тойфель, как же все неудачно сложилось! Столько времени собирать доказательства, подгонять одно к одному, ночами писать план действий и все насмарку! Юрген схватил бутылку и хлебнул прямо так, из горлышка, не чувствуя ни запаха, ни вкуса.

Все, все было продумано — рапорт на самый верх по предварительному согласованию с рейхсфюрером Далюге. Тщательно подобранные и правильно поданные железные доказательства, не оставлявшие сомнений, что подлое убийство Гиммлера — дело рук мерзавца Сабурова. Стройный и выверенный до последней строчки план отдельного финансирования и создания зондерабтейлунга для поимки негодяя. С позицией руководителя в звании никак не ниже оберштурмбаннфюрера, а скорее даже штандартенфюрера. И с очевидной (и единственной) кандидатурой на этот пост.

И вот эта тщательно выстроенная карьерная лесенка рухнула под напором обстоятельств — рейхсфюрера крайне не вовремя хватил инфаркт, рапорт попал Кальтенбруннеру, проклятый Сабуров провел операцию по захвату генерал-полковника Лёра!

Чертов умник Магель! Это же созданные по его предложению «антипартизаны» принесли доказательства присутствия Сабурова в том месте и в то время! Шайзе, ну что стоило этому поганцу дождаться и добить последнее отделение группе Якобса — никто бы ничего не узнал! А Кальтенбруннер узнал, и подал информацию прямо фюреру, да еще как подал! Кальтенбруннер и Лёр австрийцы, а фюрер благоволит землякам, и теперь высочка Эрнст опасно приблизился к должности рейхсфюрера. Неизвестно, сколько протянет после удара Далюге, но теперь де-факто во главе СС Кальтенбруннер. Нет, у Скряги Шварца звание повыше, но он казначей партии и фюрер его не отпустит.

Клопф покосился на поясной портрет в раме красного дерева — слава богу, Адольф Гитлер изображен вполоборота, уперев кулак в бок партийного френча, и его магнетические глаза смотрят в сторону.

И весь этот шум из-за полукровки Лёра! Даже тут не обошлось без евреев! Сколько дармоедов в Берлине занимается вопросами расы — генеалогическое бюро при личном штабе рейхсфюрера СС, референтура РСХА III-B-3 по вопросам расы и здоровья нации во главе с этим кретином гауптштурмфюрером Шнайдером, управление по расовым вопросам при центральном аппарате НСАДП, децернат Гестапо IV-B-4! И все, все закрыли глаза на происхождение Лёра — внука пусть и крещеного, но еврея!

— Жирная свинья Геринг с его «я сам решаю, кто в Люфтваффе еврей, а кто нет!»

Осознав, что он прошипел это вслух, фельдьполицайдиректор метнул взгляд на дверь — в приемной, уже прознав о грозе над головой шефа, притворялись пустым местом референты, чтобы напоследок не попасть под взрыв начальственного гнева.

Мало того, что Лёр еврей на четверть, мишлинге второй степени, он еще и восточный ортодокс, даже не католик! Командующий на Балканах, скажите пожалуйста!

Клопф зарычал. Что стоило кретину Якобсу просто застрелить Сабурова, а не слушать его басни? Дебил, развесил уши и сдох, оставив живых расхлебывать последствия.

Юрген понюхал горлышко и, так и не ощутив коньячный запах, сделал три больших глотка безвкусной золотой жидкости. Полупустую бутылку приткнул на стол у телефона.

Вот и все. Все сложилось вместе: рапорт Клопфа, похищение Лёра, доклад Кальтенбруннера, гнев Гитлера.

Сабуров — личный враг фюрера.

А кто виноват, что он до сих пор не пойман?

Нет, не егерские дивизии, безуспешно гонявшие коммунистических бандитов по боснийским горам. Не дивизии «Эдельвейс» и «Принц Ойген», так и не разгромившие партизан. Не бездельники в Берлине, раз за разом клавшие под сукно требования расширить штат и выделить ресурсы на борьбу с подпольем и диверсантами. И даже не хитрозадый Магель и не остолоп Якобс.

Виноват тот, кто первым закричал «Волки!»

То есть фельдполицайдиректор и штурмбаннфюрер Юрген Клопф.

Он и понесет суровое, но заслуженное наказание.

Сабуров, проклятый Сабуров!

Ему точно ворожит дьявол.

Юрген снова запрокинул бутылку.

Плевать, что он предстанет пьяным перед подчиненными, не каждый день человека посылают на Восточный фронт. Ничего, пусть теперь они возятся с обменом Лёра на захваченных бандитов, хоть эта докука его больше не касается. И пусть сами ездят на расстрелы, после которых ночью снятся ужасающие видения!

Клопф злорадно засмеялся и чокнулся остатками коньяка с бронзовым орлом, сжимавшим в когтистых лапах венок со свастикой. Черт, как же ему будет не хватать этой статуэтки, письменного прибора, удобного кожаного кресла, персональной машины…

Пошатнувшись, он катнул пустую бутылку в сторону корзины для бумаг и нарочито прямо, изо всех сил не позволяя себе качаться, подошел к зеркалу и расправил китель.

Истинный ариец. Даже два. Оба среднего роста, спортивного телосложения, волосы светлые… смутное сомнение зародилось на самом краешке сознания… глаза серые, подбородок выступающий… подозрение крепло и заполняло разум, оглушенный спиртным… спинка носа слегка выпуклая… нет, не может быть!

Юрген, чуть не упав, метнулся к столу, на котором всегда лежал тот самый Steckbrief с приметами, прочел, шевеля губами и ругаясь через слово, сравнил с отражением в зеркале и с ужасом понял — все точно! Там его ночной кошмар! Там Сабуров!

Затуманенный мозг пытался заявить, что это не Сабуров, а Юрген Клопф, но глаза зацепились за строчку «может использовать чужие имена и фамилии» и все стало ясно окончательно — «физически развит, вооружен, может оказать сопротивление, особо опасен».

Инфернально хохоча, Юрген выхватил из заднего кармана брюк маленький «вальтер», так мешавший сидеть и, наконец, дождавшийся своего часа!

Сабуров в зеркале сделал то же самое и Клопф мгновенно выпустил в него три или четыре пули, выполняя предписание «немедленно задержать, живым или мертвым».

Зеркало раскололось на четыре больших и сотню мелких осколков, подонок Сабуров пропал из вида. Юрген злобно повел стволом вокруг, выискивая, куда мог спрятаться бандит и выстрелил еще раз, разглядев ненавистную рожу в стекле шкафа.

Рожа исчезла, Юрген нетвердым шагом обошел кабинет, проклиная трусов-референтов, не рискнувших прийти ему на помощь в смертельной схватке…

Бац! Бац! Разлетелась распахнутая створка окна.

В пистолете оставался последний патрон, Клопф с рычанием выхватил из стола маленькое зеркальце… и его пронзило ужасающее прозрение, что никакого Сабурова не существует, что его придумал он сам, Юрген Клопф…

И что есть только один способ уничтожить Сабурова.

Грохнул последний выстрел, но референты отважились зайти в кабинет только через пять минут тишины, когда сквознячок вытянул в окно плававший по комнате пороховой дым.

По серым бриджам, заправленным в начищенные сапоги, растекалось темное пятно, голова откинулась в черной луже крови и злобно скалилась на подкатившуюся пустую бутылку.

От запаха мочи, крови и алкоголя Карл блеванул.

* * *

Боль от лишних дырок в организме еще можно потерпеть, да и вколоть медики могут чего полезного, чтобы переносить легче, но вот куда деться от осознания, что спецгруппу играли в темную и, по сути, подставили под молотки?

Уже когда нас выгрузили в Мрконич Граде, куда откочевал Верховный штаб, и первым примчался Милован, он смотрел на меня, как на привидение. Он вообще прибежал к Ромео, а вот наличие в той же палате почти всех наших его изрядно удивило.

Почти всех. Потому что Бранко погиб и это давило меня как бы не больше всего остального. Да, ребята в отряд приходили и уходили, без потерь на войне никак, но Марко, Лука, Бранко, Небош, Глиша и я вместе уже два года… А Бранко я встретил первым из них, когда он был даже не партизаном, а дезертиром. Спокойный, рассудительный Бранко, он принял на себя заботы моего заместителя и куда бы нас не занесло, я всегда знал, что бойцы будут накормлены и обогреты, что пулемет Бранко всегда поддержит в тяжелый момент боя, что чрезмерный энтузиазм Луки разобьется о флегму старшего брата.

База. Фундамент. И вот его нет.

Остальные тоже тяжело переживали потерю Бранко и не было у нас слышно ни песен, ни смеха. Да и растрясло дорогой изрядно — бог весть почему Демоня решил нас отправить в Центральный госпиталь, а не лечить у себя в дивизии. Может, в качестве прикрытия эвакуации взятого в плен «командующего на Юго-Востоке» Лёра, может, из-за большого притока новобранцев, набежавших после новости про разгром конвоя.

Вот они-то, пока безоружные, и дотащили до Савы, через которую нас переправили ночью. Ну, так мне рассказали, сам я ни черта не помнил, вырубился. Очухался уже в кузове, на одеялах поверх сена, бок о бок с ребятами. Дальше два дня маршрута в обход занятой немцами Баня-Луки, мы в грузовике, генерал-полковник отдельно, в автомобиле, и в конце пути ставший уже родным домом госпиталь. Доктор Папо неодобрительно осмотрел нас и немедленно отправил троих на операционный стол.

И лежали мы в бинтах и катетерах после хирургии, а над нами чуть не плакали Альбина с Живкой, которым досталось ухаживать за малоподвижными. А это ведь не только с ложечки кормить, это и утку подставлять, и протирать горячей водой и полотенцем все тело, и переворачивать каждые два часа… Я об одном мечтал — побыстрее вылечится, чтобы делать все самому.

Как отошел наркоз, снова насел на Ромео — учи итальянскому! Учи, или мы скиснем! Началась долбежка, мало-помалу оживились и остальные, дело пошло если не быстро, то как минимум верно.

— Я бы не рекомендовал, друже, разговаривать сейчас, лучше завтра, — голос Папо за дверью звучал ровно и привычно.

— Боюсь, это необходимо.

Кто тут Ромео, Милован распознал не сразу — рожи у нас и побиты, и перевязаны, и схуднули и вообще в гроб краше кладут. У Небоша, вон, только шнобель из бинтов торчит, обжег все лицо, до последнего лежал в засаде, когда вокруг уже полыхала трава и горела накидка.

Оглядел нас Джилас, вычислил Ромео, поправил свой белый халат и присел рядом его койкой. Потом вдруг обернулся и уставился на меня, и зуб даю, брови у него дернулись вверх. Но ничего, справился, и пошло-поехало:

— Коминтерн распущен, ты переходишь в распоряжение ЦК компартии Югославии.

— С чего вдруг? — слабо запротестовал Ромео. — Я член итальянской партии.

— Распоряжение Димитрова.

— Распущен, значит, — Ромео слегка повернул голову, чтобы увидеть меня. — А еще что делается?

— Города освобождаем, авиабазу строим, — взъерошил шевелюру Милован.

— Ух ты, — поднялся я на локте, — а где?

— Рядом с Ливно.

Ну да, логично, там же Ливаньское поле, им еще в мою первую Боснию местные хвастались. Горы, горы, горы и вдруг — фигакс! крупнейшая в мире карстовая равнина, шестьдесят километров в длину, шесть в ширину.

— А зенитные орудия есть?

— Пока нету, — посмурнел Джилас.

— Хреновенько, цель большая, Люфтваффе не промахнется.

— Не каркай!

Да я бы и рад, для мирного аэродрома место идеальное, летчикам не надо среди скал на посадку заходить, но у нас тут война, на минуточку. А там ни лесов, ни других естественных укрытий! И помнится мне, партизан несколько раз подлавливали: грузят в самолеты союзников раненых или делегацию на переговоры, а тут налет и бомбы ровным слоем.

— Ну хоть пулеметы крупнокалиберные поставьте.

— Так их сперва добыть надо. Ты лучше скажи, как состояние, как настроение? — переменил тему Милован.

— Да все как обычно. Поиск, засада — в госпиталь! Поиск, налет — в госпиталь! Романтика!

Хотел я выспросить у Джиласа поподробнее про обстановку, но Альбина выгнала посетителя и даже халат не помог. Процедуры и перевязки, переворачивание с боку на бок. Но про события в мире нам комиссар госпиталя на политинформации рассказал — русские сдерживают летнее наступление немцев, Иран объявил войну Германии, хорваты сдают позиции, а партизаны, наоборот, расширяют свободные территории.

Дня через два, когда мы старательно долбили итальянские числительные, в коридоре возникло некое движение и перед нами возник Арсо с одним из своих замов. Поздоровался, откашлялся, взял поданный листок и командным голосом зачитал приказ Верховного штаба о награждениях.

Первым в списке шел Бранко и награда ему досталась самая высокая, звание Народного героя. Будут теперь у него и свои школы, и свои улицы и, может, свой завод или артиллерийская часть. Только самого Бранко не будет.

Всем остальным досталась «Партизанская звезда» — мне, Ромео и Небошу первой степени, Марко, Глише и отсутствующему Демоне второй, а остальным третьей. И нет бы радоваться, но ворочалась в голове противная мыслишка, что от нас откупаются, уж больно щедро ордена насыпали, всем досталось.

Ладно, это я пообещал себе выяснить, а пока ухватил Арсо и нажаловался ему на провал с ПВО на «авиабазе». Он хоть и сухопутчик, но военную академию кончал и сразу просек, что без прикрытия от налетов может выйти хуже, чем без авиабазы. Дернул помощника, почесали они затылки и постановили изъять из бригад-дивизий итальянские тяжелые пулеметы «Бреда-31», где они почти не использовались из-за проблем с нестандартным калибром. Если же их собрать в кучу, поставить на зенитные станки, то и снабжать легче, и хоть какое прикрытие с воздуха получится.

А вот Ранкович вообще делал вид, что нас нету, словно тоже не ждал увидеть живыми. Как только я смог ходить, поперся к нему, типа узнать, как там обмен Лёра, эту почетную задачу повесили на него и Велебита, неоднократного участника переговоров.

— Сколько? — от такого нахальства даже я глаза выпучил.

— Пятьсот человек, — скромно потупил глаза Лека.

— Не многовато?

— Именно, пусть уговорят нас на триста.

То есть за одного генерал-полковника, пусть и командующего на всех Балканах, Верховный штаб потребовал освободить полтысячи пленных и сидельцев Ясеноваца.

— Плохо, что с усташами никогда не ясно, жив человек или нет, темнят, — посетовал Ранкович. — Да и вернуть могут в таком состоянии, что душа в теле на одном честном слове держится.

Ну да, а формально все честно — выдали по списку, получите и распишитесь, а что запытан до полусмерти, так это не оговаривалось

— Ладно, ты мне вот что скажи, Лёр ведь с самого начала под твоим крылом?

— Угу, — хмуро буркнул Лека. — Тот еще головняк, все время жду, что его попытаются отбить.

— Ну, это целую войсковую операцию затевать надо, — потер я ноющую рану. — А не знаешь, куда его пистолет делся?

— Тебе зачем? — подозрительно прищурил глаза Рануович.

— Как это? Лёр его мне отдал, а что с бою взято, то свято!

И как Лека не ерзал, я выудил из него, что понтовый люгер достался орлу нашему Иосипу Францевичу. Я бы и сам, скорее всего, подарил этот ствол кому из Верховного штаба, но вот что таким трофеем распорядились без меня… В общем, завиноватил Ранковича и дожал: играли нас в темную, и немецкая спецгруппа оказалась в том районе совсем не случайно, вот только они не знали еще, на кого охотятся. Британцы требовали от НОАЮ срочно-срочно провести акцию против Лёра и против командующего 2-й итальянской армией Марио Роботти (его без затей грохнули словенские партизаны), и почти одновременно греки из ЭЛАС, тоже с подачи англичан, ликвидировали генерала Карло Веккьярелли, стоявшего во главе 11-й армии.

И на следующий день в Риме заговорщики отстранили Муссолини от власти. Так что Ранкович удивлялся даже не точности моего «прогноза», а действиям союзничков, наверняка знавших в деталях о подготовке путча и о точной дате.

И потому Лека твердо поверил в грядущее перемирие Италии с англо-американцами и готовился вместе с Арсо изо всех сил. Готовились и греки с албанцами, которым довели эту информацию, ЭЛАС даже начала предварительные переговоры с мелкими гарнизонами о сдаче. Но джентльмены из Каира вышли на части 11-й армии напрямую и потребовали сдачи не коммунистам ЭЛАС, а впятеро меньшим силам монархистов из ЭДЕС, своего рода греческим четникам.

В Югославии-то партизаны четников загнали куда медведь почту носит, а гордые эллины не успели своих унасекомить и, боюсь, нахлебаются с ними. Ведь что здесь, что в Греции монархисты «выбрали европейский путь», лишь бы не с Москвой, не с коммунистами. И пофиг, что из них одна половина смотрит в рот Лондону, а другая — Берлину. Кончится Рейх, все они кинутся под крыло к англичанам, к бабке не ходи.

А нас, значит, ради британских хотелок бросили на убой. Нет, помереть я согласный, но хотелось бы знать, ради чего, во всяком случае, не для того же, чтобы тут всякие лорды рулили. Тем более в темную. Вот кстати, интересно, знал ли об этих раскладах веселый парень Демоня? Если знал, вера моя в людей сильно пошатнется.

От таких нерадостных мыслей помогала только Альбина. Даже не общение, а чисто тактильный контакт. Придет, глянет голубыми глазами, присядет рядом, даст ладошку подержать. А я лягу на тонкие пальчки щекой и гляжу молча собачьими глазами, пока Алю дела и заботы не позовут.

А там дела и заботы и меня позвали.

Вот что я знал о Сицилийской операции, кроме легенды, что американцам помогали сильно обиженные на Муссолини мафиози? Да почти ничего, вот мне и показалось, что остров союзники как-то очень легко взяли.

И почти без паузы высадились в Калабрии и Апулии, а буквально на следующий день королевское правительство Италии запросило перемирия.

— Я не могу отпустить его, лечение еще не закончено! — львом бился за мое здоровье доктор Папо.

— Друже Исидор, у нас очень мало людей, способных выполнить такое, и все заняты!

— Что, — выполз я в коридор, — опять без меня вода не освятится?

— Там твой князь, — бросил Милован.

— Где там? Какой князь? Почему мой? Сам мой!

— В Мостаре, — начал перечислять привычный к моим закидонам Джилас. — Ди Поджо-Суазо. Ты с ним вроде как приятель.

— И что?

— Поедешь в Мостар на переговоры, там штаб дивизии «Мурдже».

Я представил, как туда трястись по извилистым горным дорогам и очень захотелось убежать под защиту Папо, тем более что дергающие боли внизу живота никак не проходили, но это на грани симулянтства, тут и с более серьезными проблемами в бой ходят.

— Поедете с ветерком, как баре, легковые дадим, — искушал Милован.

— Откуда такое счастье? — удивился я щедрости Верховного штаба.

— 9-я далматинская дивизия взяла Сплит, масса трофеев.

Да, это не в кузове на каждом ухабе подпрыгивать — мягкие сиденья красной кожи, можно откинуться и подремать, почти не трясет, только слегка попахивает бензином.

И встречали нас в Мостаре со всем уважением, правда, не хлебом-солью или чем там у итальянцев положено, лазаньей и кьянти? Группа из пяти старших офицеров дивизии и Костантино, с палочкой. А от нас — командир Герцеговинской дивизии, Ромео да я.

Ну, с Костантино обниматься не стали, так, по плечам похлопали, представил он меня своим начальникам, блеснул я знаниями итальянского под смешки Ромео и пошли мы переговариваться на второй этаж школы из белого камня.

Командир дивизии, слава богу, новый, а то и не знаю, как бы я лицо держал — прежний носил имя Бартоломео с фамилией Педротти. Сменившему его Эдуардо Куарре и высказали наше предложение, уповая что он не сможет отказаться:

— Генерал, ваше правительство запросило перемирия с союзниками.

— Спасибо, я в курсе, — величественно кивнул узколицый и горбоносый Куарра, вот прямо настоящий древний римлянин.

— Немцы сейчас пытаются разоружить итальянские части, причем мы уверены, дело дойдет до прямых столкновений, интернирования солдат и расстрелов…

— Вы преувеличиваете.

— Увидим. У вас есть несколько вариантов: подчиниться немецкому диктату…

При этих словах пара офицеров и Костантино едва заметно поморщились.

— … присоединиться к союзникам…

Тут уже поморщились остальные.

— … или сдать оружие нам и разойтись.

— Немыслимо!

— Мы гарантируем питание и гуманное обращение со всеми, кто решит сложить оружие. И будем способствовать отправке на родину.

— У меня нет оснований вам верить, — отрезал генерал.

— Эччеленца, — слегка пристукнул палкой Костантино. — Я участвовал в переговорах о сдаче Коньица и могу сказать, что партизаны выполнили все, что обещали. К тому же…

— Князь, ваше безусловно ценное мнение мне известно.

Еще полчаса ушло на то чтобы побороть упрямство Куарры, но все впустую. Наконец, устав от нашей настойчивости, генерал предложил:

— Нам необходимо обсудить ваше предложение. Будьте любезны подождать снаружи.

Костантино вышел с нами в широкий коридор и тут же открыл свой гербовый портсигар:

— Угощайтесь!

Все, кроме меня, задымили, прислушиваясь к глухим звукам спора в штабе.

— Мнения разделились, — объяснял Костантино, энергично жестикулируя дымящейся папиросой, — часть готова сдаться на капитуляцию, часть считает, что нужно ждать приказа из Рима, еще несколько человек ненавидят коммунистов и готовы воевать под немецким командованием.

— Но какой выход у дивизии, принчипе? — спросил Ромео. — Вас разоружат так или иначе, только в нашем случае с почетом, а немцы с позором.

— Не все это понимают.

Внизу затопали армейские ботинки и по обеим лестницам к нам поднялись человек двадцать солдат. Шедший впереди лейтенант зашел в кабинет, где заседал генерал с офицерами и вышел буквально через несколько секунд:

— Вы арестованы.

— Это парламентеры! — возмутился Костантино.

— Вы тоже отправитесь под арест, — проскрипел из двери Куарра, — если попытаетесь помешать.

— Поднимите руки! — потребовал лейтенант.

Солдат вытащил мой вальтер из кобуры и охлопал всего сверху донизу.

Но пистолетик на резинке, спрятанный в рукаве, так и не нашел.

Глава 18

На одном крыле

Судя по тому, как быстро Ромео заснул, тюрем в его коминтерновском прошлом хватало. Взбил матрас из сена, залег и тут же засвистел носом.

А что еще делать-то? Пистолетик я, кончено, показал, да только все втроем решили пока не торопиться — к городу стянуты партизанские части, итальянцы об этом знают и вполне себе представляют, что с ними сделают за расстрел парламентеров.

Вот и задрых Ромео, а мы с Раде остались бодрствовать, и он мне историю нашего узилища и рассказал. Никакая это не тюрьма, а школа «Королева Мария», а что вместо широких окон в бывшем классе только леток в два кирпича шириной под самым потолком, так заложили окна, сразу как стал город Мостар центром великой жупы Хум.

Как и везде, первая волна террора была тут самой страшной. Всем сербам, цыганам и евреям запретили в течении трех дней выходить на улицу под страхом расстрела, и за эти три дня усташи прошли по адресам, арестовали и загнали вот в эту школу. А потом грузовиками вывозили за город, где убивали железными палками. Но справились быстро — город-то наполовину католический, наполовину мусульманский, граница по Неретве, православных от силы процентов пять, иудеев и того меньше. Ну а как первый угар геноцида прошел, взялись серьезно и перестроили школу в тюрьму, ведь родителей убивать важнее, чем детей учить.

Недобрую славу, которая тянулась за зданием, побороли радикально — примерно за год до моего первого появления в Боснии, в девяностых, весь город разнесли, если не в мелкую пыль, то в крупный щебень. Не пожалели даже Старый мост, которому без малого полтысячи лет.

Разбередил душе Раде, прогнал сон. Все мерещилась мне в темных углах кровь, слышались стоны убитых и витал запах смерти. Все вспоминал свою эпопею, все эти кутузки и кладбища, вспоминал и впадал в грех уныния. Партизаны итальянцам веселую жизнь устроят без вопросов, только мы этого, скорее всего, не увидим. Шкуру свою я продам подороже, но выбраться отсюда без внешней помощи вряд ли, часовые вокруг, и город незнакомый. Ну и ладно, зато дергающая боль внизу живота совсем перестанет донимать.

Но по гамбургскому счету, за два года немало крови фашикам и нацикам попортил, дрался честно, от боя не бегал. Милость к падшим призывал — не давал пленных расстреливать, на мозги коммунистам капал, что лучше договариваться… Может, после меня все чуточку гуманней будет.

Ба-бах!

Я аж подпрыгнул, а печаль мою унесла неожиданная стрельба в городе. Серьезная такая, не патруль с перепугу раз или два пальнул, а прямо-таки настоящий бой. Подскочивший Раде сразу определил на слух:

— Не меньше роты. О, пулеметы… от нас «бреда» и «ревелли»… с той стороны «шарацы» немецкие… Ну-ка, Владо, подсади.

Я подставил сцепленные в замок руки, Раде поднялся, уцепился за прутья и сколько мог, всунул голову в щель, оставшуюся от окна.

Громыхнул взрыв, за ним второй, тут уж проснулся Ромео и подхватил вторую ногу Раде, а то я уставать стал.

— Бой у мостов, похоже, итальянцы с немцами, — комментировал сверху Хамович.

— Откуда тут немцы?

— На мусульманской стороне рота стояла, и вокруг несколько, рудники охраняли.

— Ромео, кликни часового, может, он чего знает?

Но часовой, молодой уроженец Апулии, сам мало чего понимал и только повторял Silenzio! и Calma!, требуя от нас сидеть потише. Но стрельба все приближалась и вскоре уже Ромео уговаривал его успокоится. А еще лучше — открыть камеру и выпустить нас, и почти уболтал, но бой прекратился так же быстро, как начался. Выстрелы стихли, доносились только топот солдат, крики офицеров и пару раз проехал, завывая мотором, грузовик.

Освободил нас Костантино во главе изрядно потрепанного, но не побежденного взвода. Весьма импозантный князь ди Поджи-Суазо с дубовой полированной палкой, рукой на белоснежной перевязи и улыбкой в тридцать два зуба, широким жестом пригласил нас на выход:

— Вы свободны, синьоры!

— Что происходит, Костантино?

— Все в порядке, — еще шире улыбнулся лейтенант.

И произнес так, будто только что лично победил Наполеона при Ватерлоо:

— Ночью немцы попытались захватить штаб дивизии, но мы дали отпор и разгромили их! Генерал Куарре приносит свои извинения и просит вас вернутся к переговорам.

Ну, мы только плечами пожали — итальянцы, чего с них взять и уже через полчаса, приведя себя в порядок, восседали за тем же столом в штабе.

— Почему такая резкая перемена позиции, генерал? — начал с главного Ромео.

Генерал вскинул голову, дернул ноздрями, но… промолчал. За него ответил полковник:

— Немцы атаковали не только в Мостаре, столкновения идут по всей линии в Хорватии, в Албании, в Греции, на островах. Большинством голосов офицеры дивизии высказались за принятие вашего предложения.

— А куда делись те, кто был против?

— Некоторые, в основном чернорубашечники, перешли на сторону немцев. Часть их погибла в бою, остальные отступили с остатками немцев на бокситовые рудники. Еще ряд офицеров под впечатлением от последних новостей переменили свое мнение.

— А какова позиция штаба 2-й армии?

Полковник посмотрел на генерала, дождался разрешающего кивка и ответил:

— Довольно противоречиво, но в целом предписано сопротивляться при попытках разоружения со стороны немцев.

— Тогда предлагаю перейти к обсуждению процедуры.

— Не так быстро, молодые люди, — заставил нас вздрогнуть скрежещущий голос генерала. — Нам нужны гарантии.

— Какие именно?

— Например, присутствие английских офицеров.

— Мы, разумеется, уведомим британскую миссию. Но они появятся здесь не ранее, чем через два дня, — мгновенно просчитал Раде. — Вы уверены, что за это время сюда не подойдут германские части из Сараево?

Полковник слегка отвернулся от генерала и позволил себе саркастически улыбнуться краешком рта и в тот же миг в дверях возник радист:

— Эччеленца, срочное сообщение из Афин! Дивизия «Пинероло» перешла на сторону партизан ЭЛАС!

— Ну вот, генерал, вы уже не первый.

Со скрипом договорились уведомить британскую миссию, сохранить личное оружие офицерам и эвакуировать всех желающих на освобожденные территории. После полудня в город вошли первые колонны Герцеговинской дивизии для приема оружия и боеприпасов.

— Выглядит как настоящая армия! — сделал комплимент Костантино.

Да, если сравнивать с 1941 годом — небо и земля. Еще попадались городские пиджаки или крестьянские гуни, но большинство уже носило военные френчи и гимнастерки, портупеи, ранцы и прочее снаряжение. Разве что с обувью все так и осталось — дикая мешанина ботинок, опанаков и сапог.

И оружие, вернее, его количество. Не редкость, когда у партизана, помимо винтовки или пулемета еще и пистолет, и пара гранат на поясе. И у всех на пилотках и фесках — красные звездочки. И носили их не для того, чтобы от четников отличаться (да и где они сейчас, те четники?), а с гордостью, как знак принадлежности к большому делу.

— Удивительно, Владо, насколько вы оказались правы! — заметил, разглядывая бойцов Костантино. — И переворот, и реакция немцев, и англо-американцы на Сицилии… И даже летнее наступление Вермахта на востоке.

— Ничего особенного, просто логика развития событий. Кстати, какие новости из России?

— Немцы начали отвод под Курском, русские развивают преследование.

Вот и славно.

Раде Хамович первым делом организовал разгрузку складов, а Ромео за несколько часов между окончанием переговоров и появлением в городе партизан, написал текст листовки, нашел типографию и успел напечатать тираж. Один бы он не справился, но помог и подпольный комитет, и в дивизии нашлось несколько десятков бывших и настоящих коммунистов, связь с которыми установили заранее. И теперь они направляли своих сослуживцев на привокзальную площадь, где рядами стояли грузовики — в одни стаскивали оружие, в другие садились пожелавшие эвакуироваться, но всем в руки выдавали листовку с разъяснением, что происходит, за что воюет НОАЮ, почему немцы враги Италии…

Не сказать, что результаты были умопомрачительными, но примерно тысяча человек присоединилась к партизанам, а уж сколько вывезли оружия и боеприпасов люди Хамовича, и не сосчитать. Во всяком случае, примчавшийся через день майор Стюарт ходил с кислой рожей и сетовал, что все организовано неправильно. С английской точки зрения, разумеется — ну никак нельзя сдаваться коммунистам и тем более передавать им оружие! И если в Хорватии, Боснии, Герцеговине, Черногории, где четники как организованная сила закончились, кроме НОАЮ разоружать больше и некому, то вот в Греции джентльмены успели внести неразберихи. Британская миссия потребовала у итальянцев сдаваться только силам некоммунистической ЭДЕС. Только у левых было в пять-шесть раз больше и людей, и территории, во многих районах итальянцы, может, и хотели бы сдаться ЭДЕС, да только вокруг сплошь коммунисты. Навели бардака, в общем, и если бы не усилия Верховного штаба по координации, то хрен бы там чего толкового получилось.

В тот вечер я еще понаблюдал за погрузкой ящиков со снарядами и даже взялся помочь, но в животе дернуло так, что я сложился пополам, а подхватившие партизаны, увидев мою бледную рожу с выступившими каплями пота, немедленно поволокли к врачам.

Долечиваться меня отправили в Центральный госпиталь в Ливно, запихнув в один из грузовиков с добычей. Вот так всегда, когда нужен — так и лимузин под задницу подгонят, а как сделал дело — гуляй, вася, трясись в грузовике. И не то чтобы мне было сильно обидно на попутной машине ехать, тут война и нефиг лишние претензии предъявлять, но сильно донимала боль.

Довезли меня к утру, когда я думал что уже совсем помру, но ничего, вкололи болеутоляющего, посмотрели, хмыкнули, уложили в койку и велели дожидаться Исидора Папо. Верховный штаб тоже перебирался в Ливно, поближе к возводимой авиабазе, и его службы разметало между Мрконич Градом, Купресом и Бугойно, вот доктор и катался туда-сюда.

Недели две.

А кто я такой, чтобы с докторами спорить, тем более на третий день приехали и Живка с Альбиной, и остальные наши недолеченные, включая Марко? Тепло, светло, мухи не кусают, кормят, спать можно вволю…

Зато новости все время шли хорошие, даже отличные. Из двенадцати дивизий 11-й итальянской армии греки разоружили три — «Пинероло», «Модену» и «Пьемонте». Не целиком, но помимо них и отдельные части других дивизий тоже. Причем не только разоружили — тысяч двадцать солдат ушло к партизанам, драться с Вермахтом. Но немцы сами виноваты, после того, как они вырезали на Кефалонии дивизию «Акиви», и во многих других местах расстреливали сдавшихся, союзников у них поубавилось, разве что чернорубашечники остались.

В Черногории и Албании партизаны обстоятельно подготовились заранее, напечатали кучу плакатов и листовок, даже радиостанцию на итальянском запустили. И там фактически перестали существовать дивизии «Эмилия», «Тауринезе», «Венеция» и «Феррара», еще пару-тройку серьезно ободрали в Боснии и Хорватии. Всего, по моим прикидкам, за неделю-другую в руки югославов, албанцев и греков попало восемьдесят-девяносто тысяч винтовок и автоматов. В Боснии и Санджаке к партизанам тоже перешло тысяч двадцать солдат, из них Верховный штаб по договоренности с итальянскими офицерами сформировал три дивизии — «Гарибальди», «Мадзини» и «Каттанео».

Коренной перелом, не Курск, конечно, но по нашим масштабам вполне. В России дело тоже шло веселее, Красная армия освободила Орел, Белгород и Харьков и вышла к Днепру почти на всем его протяжении. Англичане же с американцами, после стремительной Сицилийской кампании, рассчитывали так же легко взять низ «сапога», но немцы успели где разоружить, где привести в подчинение итальянские части, закрепиться и наступление заглохло на линии Салерно-Фоджа.

Дергающая боль с каждым днем донимала меня все больше, перед приездом Папо я даром что на стенку не лез, но счастлив мой бог — абсцесс прорвался за пять минут до прихода доктора. Исидор тут же поволок меня резать, страшно ругаясь на своих врачей, не сумевших вовремя диагностировать внутреннее воспаление. Почистил, понаставил дренажей, а потом приказал готовиться к перелету.

— Это еще куда?

— В Бари, к союзникам.

— Зачем? — вот только перелетов мне и не хватало.

— Если случится острый сепсис, то здесь мы ничего сделать не сможем.

— Можно подумать, там смогут!

— Смогут, у них есть новое лекарство, пенициллин.

— Ну так его сюда привезти проще?

— Привезти мало, надо уметь использовать.

Вот меня под уверения, что тут всего час лететь и запихали в Дуглас ДС-3. У одной американской авиакомпании была реклама «Если вы захотите еще раз пролететь по небу в железной трубе — приходите к нам!», вот в точности. Железная труба, ребра каркаса, прямоугольные окна между ними. Откидные полки для носилок, крики «Let’s go, let’s go!» улыбчивых американских летчиков, даже не глушивших двигатели после посадки… Мгновенно разгрузили, мгновенно загрузили и на рулежку.

Я все в небо таращился — вдруг бомберы налетят, но нет, взлетели без проблем, набрали высоту над громадным болотом и легли на курс носом на юг. А внутри нихрена не пассажирский лайнер: ревут двигатели, воняет бензином и маслом, дует из всех щелей. А вместо мягких кресел — сплошное железо, люди вперемешку с грузом, никакого разделения на пассажирский и багажный отсеки, чисто Иона во чреве кита.

Минут через десять-двенадцать затрясло, самолет прямо швыряло, я уж и не знал за что хвататься и только помогал больничаркам и остальным удерживаться на месте. Летчик в наушниках поверх фуражки дверь в кабину открыл, прокричал «sea, морже, морже», показал вниз, а потом колечко пальцами. Сунулся к окну — точно, уже над морем летим, оттого и болтанка.

Перелет короткий, примерно час, но уж больно стремно в таком аппарате летать, каждую минуту на часы смотрел — долго ли еще. И проглядел момент, когда на нас вышла пара мессеров. Или «центауро», черт их разберет.

Первая очередь хлобыстнула по фюзеляжу, продырявила обшивку и буквально разорвала в клочья парня на носилках, забрызгав кровью всех его соседей. Я на автомате свалился в укрытие, под окно и только внизу понял, какую глупость сделал — там же не стена, там такой же тоненький алюминиевый корпус.

Летчики кинули наш самолет в сторону, а потом резко свалили вниз, мимо с ревом проскочила тень с крестами. В хвосте кричали, кто в сознании, цеплялись руками за лонжероны и шпангоуты, а я бесился от невозможности хоть как-то повлиять на воздушный бой и полет. Вторая очередь пробила настил прямо у моей ноги, заискрили провода, дернулся и затих еще один боец на носилках… Оставалось только молиться и призывать проклятия на головы истребителей.

Может, это и помогло, немцы резко отвернули в сторону — с юга появились серебристые самолеты с белыми звездами. Они же и довели нас до аэродрома в Бари. Сели как в песне — на одном крыле, у второго добрую треть как пилой отрезало. Ранило бортмеханика, досталось и пятерым пассажирам, да еще троих насмерть, а у меня только разорванная в клочья одежда — сам того не замечая, прижимался к пробоине с острыми краями и вертелся. И две глубокие царапины. Мистика.

Дальше высшие силы передали меня сразу в лапы медиков: деловитые американцы на «раз-два» перегрузили нас на машины с красными крестами, над убитыми тут же прочитал молитву армейский капеллан с лентой на шее, и уже через полчаса меня осматривал врач, подозрительно похожий на Ловца из приснопамятного сериала MASH.

Вообще весь 45th General Hospital крайне напоминал киношный, только без вертолетов. Джипы, во всяком случае, точно такие же.

И началась у меня сущая лафа на чистых простынях, с двумя ежедневными осмотрами, кормежкой от пуза и уколами пенициллина.

Разве что споры в палатке на сорок коек доставали — американцы в простоте душевной собрали всех пациентов с Балкан вместе, не разделяя греков, албанцев, сербов, хорватов, мусульман, христиан, коммунистов, монархистов…

У ребята из Небраски или Вайоминга с кругозором так себе, для них что сейчас, что в мое время все жители Китая поголовно китайцы, все жители России — русские, все жители Балкан — балканцы и пофиг, что это десятки народов.

Собачились, в основном, греческие монархисты с коммунистами — вот и сейчас они спорили, как им обустроить Элладу. Горячо так, с криками, с подколками, будь они здоровые — непременно подрались бы, а так ограничились перепалкой.

Между раскладными койками бочком ко мне пролез светловолосый паренек с клипбордом и карандашом в руках:

— Хелло, я капрал Эндрю Мак-Кэрроу, писарь госпиталя. Мне сказали, что вы говорите по-английски?

— Немного.

— Отлично! — он широко улыбнулся и присел на краешек моей временной кровати. — Давайте по порядку… Имя?

— Владимир.

— Фамилия?

— Сабуров.

— Сабуров? — поперхнулся он и внезапно перешел на русский. — Из Советского Союза?

— Нет, я родился в Югославии. А вы…?

— Андрей Макаров, родители эмигрировали в двадцатом.

— Мои тоже.

Он шустро заполнил учетную форму, пообещал навестить еще и спросил, не нужно ли мне чего — сигарет, станка для бритья или других мелочей?

— Спасибо, Андрей, я не курю. А мелочи… Как вообще называется это место и как мне связаться с моим начальством?

— Битонто, округ Бари. В самом Бари вроде бы есть миссия вашей Народной армии, я уточню.

И убежал переписывать других. А у меня случился затык — все крутил название городка и никак не мог понять, почему оно меня так зацепило.

Да и госпитальная палатка — не лучшее место чтобы ловить ускользающую мысль. То орут, то процедуры, то новости с фронтов, то новеньких привезли, то стареньких выписывают… И это у нас еще поток не такой большой, как в развернутых рядом 33-м и 35-м полевых госпиталях, бои под Фоджей нешуточные, даже бомбардировщики пару раз к Бари прорывались, вокруг зенитки гремели. Опомнились немцы, спохватились, перебросили часть войск из Греции и Югославии в Италию, вот и не вышло у союзников быстро, как на Сицилии.

Выбрался я наружу, отдышаться от пропитавшей все карболки, да подумать без суеты и тут нате вам — шествуют навстречу господжица Проданович и майор Стюарт, сияющий, как золотой соверен.

— Ну здравствуй, противный мальчишка, — потрепала Мила меня по щеке.

— Как вы меня нашли?

— С трудом, — выдал лучшую из своих лошадиных улыбок Стюарт.

— Я работаю в миссии НОАЮ в Бари, — объяснила Милица, — к нам попадают списки всех доставленных сюда пациентов.

— А почему с трудом?

— Обычно списки делают на машинке, а твой был от руки.

Честно говоря, я не очень понял, как это могло вызвать трудности, но Стюарт объяснил:

— Вокруг Бари несколько городков с похожими названиями, Битонто, Битритто, Битетто, Бинетто, поди различи, если почерк неровный.

И тут я как понял! Бинетто, Луиджи Рокавини! Пока я там соображал, куда бежать и как добраться, Стюарт надулся еще больше и весьма пафосно сообщил:

— Владо, я имел честь просить руки вашей тети и она согласилась. Мы будем рады видеть вас на бракосочетании.

Я повернулся к Милице, она только печально улыбнулась краешками губ, словно говоря «А куда деваться?». И в самом деле, не на меня же рассчитывать, а так… уедет в Англию, устроит жизнь…

— Спасибо за все, тетя.

— Я пришлю адрес, противный мальчишка, обязательно навести нас.

— Да-да, Владо, обязательно! И на свадьбу тоже!

— Майор, мы с вами солдаты, тут многое не от нас зависит, но я буду стараться.

Будущее семейство Стюартов откланялось, а я метнулся искать Мак-Кэрроу.

— Андрей, ты приключения любишь?

— Только не на свою задницу, — флегматично отозвался капрал из завалов писанины.

— А клады искать? — вкрадчиво прошептал я.

На клад Андрюха подписался, но только через два дня, а на мои вопли, что надо вот прямо сейчас, резонно осведомился:

— Ты что, собираешься ехать в госпитальном халате?

— Нет, но где моя одежда?

— Так сожгли, от вшей.

Веселенькое дело…

— Не дергайся, Володя, я все подготовлю.

И подготовил в лучшем виде — госпитальный джип, собственноручно написанные сопроводительные документы и даже форму! Пусть чуточку велика, зато новая и с двумя серебряными прямоугольничками капитана Медицинского корпуса на погонах. Военная полиция на выезде из Битонто только мазнула глазами по бумагам и махнула в сторону Бенетто.

— Где ты форму достал?

— Главного хирурга, он все равно ее не носит.

— Ну орел!

— Есть малость, — крутил баранку Андрей. — Это господа офицеры считают, что они главные, а держится все на нас, на сержантах.

— Слушай, а десантный комплект можешь добыть? — проснулась во мне хомячковая жадность.

Ну в самом деле, не джинсы же заказывать. А форма у парашютистов почти BDU, в которой я в девяностых воевал, только однотонная. Хлопчатобумажная куртка с большими карманами и такие же штаны-карго. Самое удобное, что сейчас есть из обмундирования.

— Это непросто.

— Сочтемся!

Через полчаса, когда мы въехали в соседний городок, на нас собралась посмотреть небольшая толпа из шустрых мальчишек и солидных матрон в черном. На своем слабеньком итальянском я с грехом пополам объяснил, что мы ищем дом Рокавини.

Минут через пять оживленного обсуждения мы приняли на борт страшно гордого пацана, назначенного проводником. Он довел нас до запущенного дома в самом конце виа Фаваро, выпросил у Андрея пару сигарет и умчался, сверкая пятками.

Через неухоженный дворик мы прошли к сараю, по дороге заглянув в заросшие пылью окна — пусто. С замком, памятуя уроки Глиши, я справился быстро, капрал только восхищенно присвистнул.

А вот тайник мы искали долго, я помнил, что под стрехой, но под какой конкретно? Проглядели все и, как водится, нашли в самом конце, в густой паутине у последнего стропила.

Небольшой плотный пакет, обернутый в кожу и перевязанный шнуром.

Пока развязывал, чуть не сорвал ногти, но Андрей просто вытащил нож и разрезал веревку.

На грязный пол выпал веер бумаг, маленький сверточек и тоненькая пачечка долларов.

— Ого! — тут же пересчитал их капрал. — Девятьсот двадцать! Хм… Может, хотели в Америку эмигрировать и копили?

— Не похоже, — разглядывал я листы с эмблемой усташей. — Давай-ка забираем все и валим. А, нет, у тебя лиры есть?

— Найдется.

— Надо поминальную службу заказать.

Что мы и сделали, с некоторым трудом объяснив падре в небольшой церкви Санта-Мария Ассунта, чего мы от него хотим.

Уже в госпитале я проглядел бумаги — похоже, это записи местного «отделения» усташей, надо будет их передать Ранковичу или Крцуну. Еще в сверточке нашлась нашейная резная иконка, судя по запаху, сандаловая.

Так и поделили — мне иконка и бумаги, Андрею доллары. Но зато он поклялся добыть мне вожделенную форму.

Глава 19

С маршалом Тито

В Ливно я вернулся элегантный, как рояль — в десантной куртке, брезентовых штанах с карманами, в высоких ботинках и даже в американской пилотке, на которую пришил красную звездочку.

Выписали и выпихнули меня в два счета, как только на фронте началось рубилово со свежими дивизиями Вермахта и поток раненых вырос раза в четыре. И судя по взятию Киева и прочим успехам Красной армии к началу осени, дивизии эти сняли как бы не с Восточного фронта. Или из Греции, откуда фиксировались усиленные перевозки.

Дрались под Фоджей не только на земле, но и в воздухе, боевой авиации совсем не до транспортного самолета и на это раз рейс Бари-Ливно прошел гладко.

— А поворотись-ка, момче! — встретил меня Глиша. — Какой ты смешной! Что это на тебе за мешок? Или так все американцы ходят?

Но пощупали, подергали и оценили — форма свободная, удобная, карманов много, летом не жарко, а зимой можно и свитерок поддеть. Ребят тоже почти всех выписали и специальная группа потихоньку приходила в боеспособное состояние, восстанавливала навыки, обучала новичков, ремонтировала оружие.

Как и всякий город, занятый Верховным штабом и ЦК КПЮ, Ливно превращался в огромное кочевье. Службы и типографии, склады и транспорт, редакции и штабы заполняли здания и выплескивались на улицы — табор друзей, товарищей, сослуживцев и просто знакомых лиц, в котором обычно терялось небольшое число новичков..

Но только не в этот раз. Пока Глиша довел меня до госпиталя, навстречу регулярно попадались партизаны, которых я раньше никогда не видел.

— Откуда столько новеньких?

— Делегаты, — лаконично пояснил Глиша.

Второй съезд Антифашистского вече, люди приехали со всей страны, пробираясь порой с боями.

В госпитале, куда я сдал свою «медицинскую карту», меня ждал облом. Провел я там несколько часов, пока доктор Папо буквально вывернул меня наизнанку, допрашивая про лечение пенициллином. И как, и сколько, и куда колют, и под каким углом, и каждый вопрос не по одному разу, под конец я просто на стенку лез, но Альбина так ни разу и не показалась.

Даже с Живкой не успел словом перекинутся — увидела меня, закрыла рот ладошкой и убежала. Вот и думай, что тут стряслось, пока я в Бари отлеживался.

Еле-еле оторвался от Папо, в наглую спер у него с вешалки халат и пошел искать Альбину. Девчонки-больничарки при виде меня реагировали как Живка — ойкали и тут же растворялись в пространстве, отчего я все больше и больше дергался.

Ну в самом деле, что случилось-то?

Альбину я нашел только в общежитии санитарок, она лежала в одежде на кровати в дальнем углу, накрыв голову подушкой и плакала.

— Аля, — погладил я плечо. — Аля… я вернулся…

Но она только всхлипывала.

— Ты не хочешь со мной поздороваться?

И тут ее затрясло в рыданиях.

В полном трансе я убрал подушку — ну как убрал, пришлось побороться, не хотела отдавать — и увидел, что к левой щеке прибинтован большой тампон.

— Что стряслось? Почему ты плачешь?

Но вместо Али ответила старшая медсестра, дама-гренадер, которую я помнил еще по Жабляку:

— При бомбежке осколком порвало щеку.

— Я теперь некрасивая, — завыла Аля. — Ты меня любить не бу-у-удешь…

У меня прямо к горлу подкатило. Вот кто я — сволочь или нет, брошу или нет? А потом вспомнил — «в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии» и все терзания потревоженной совести утихли.

— Эй, выходи за меня замуж.

Аля затихла, повернулась, поднялась и снова зарыдала, но уже у меня на плече.

В несколько ошалевшем от всего состоянии я вывалился на улицу и попал прямиком в лапы Луки:

— Владо, вот ты где, а я тебя по всему городу ищу! Пошли быстрее!

— Куда?

— В «Сокольский дом»!

— Да объясни ты толком, не тащи как муравей муху!

— Там съезд, вече, Тито будет говорить!

— На ночь глядя?

— Ну да, специально, чтобы бомбардировщики не налетели.

При входе на галерею знакомые патрульные проверили документы, потребовали сдать оружие и тщательно обыскали — береглись, чтобы никто не протащил в зал гранату или пистолет, а то мало ли. Причем опять не проверили рукава, правда, я пистолетик не взял.

В небольшой зал набилось человек двести делегатов, на галерею, наверное, еще столько же зрителей. Пока я разглядывал украшенную флагами Югославии и союзников сцену, Лука нашептывал последние новости:

— В Албании было большое совещание, партизаны со всех Балкан, наши, греки, местные, даже болгары были…

— Болгары?

— Да, их совсем немного, но за них Димитров в Москве. Теперь все действия координировать будем. А еще Джилас и Кардель написали проект демократической республики.

— Республики или республик?

— Унитарной.

— Тише, другови, тише! — раздалось снизу и в зал под аплодисменты вошли члены Верховного штаба.

Выстроенный вдоль сцены хор партизанского театра грянул «Эй, славяне!», Тито устроился в роскошном кресле в первом ряду.

Речей я практически не слушал, да и все речи у коммунистов одинаковые, кто слышал одну — слышал и все остальные, взвейся да развейся, ничего нового. Я больше разглядывал висевший на сцене даже не герб, а скорее эскиз герба: венок, звезда, все по мотивам советских. И портреты — на полотнах шкодливая рука местного художника изобразила Сталина, Черчилля и Рузвельта, но густые усы, бульдожьи брыли и болезненная худоба позволяли опознать каждого.

Потом в уважительной тишине говорил Тито, а я нагляделся на декор и прикидывал, много ли успел сделать. Сколько обучил, сколько спас, сколько нациков прикончил… По всему выходило — правильно я в Аргентину не удрал, умылись фашики кровью. Да и то, что Красная армия на Днепре на два месяца раньше заняла плацдармы, само за себя говорило, уж что Киев брали к седьмому ноября, я помнил. И в этом хоть маленькая, но моя заслуга есть, не говоря уж про кирдык Гиммлеру и захват Лёра. Интересно, икается ли Адику при имени Сабурова, или он обо мне ничего не знает? Завлекательно было бы закончить войну не только с «Партизанской звездой», но и с титулом личного врага Гитлера, там хорошая компания.

После Тито говорили и другие. Что меня сильно удивило — кроме коммунистов и давно примкнувшего к ним попа Зечевича, выступали и члены Хорватской крестьянской партии, и мусульманских организаций и какие-то «независимые демократы». То есть у нас тут не чисто коммунистический междусобойчик, а настоящее широкое движение.

Зал оживился, когда зачитывали проект создания Демократической республики Югославии — с признанием национальных прав всех народов страны, но без национальных республик. Льстила, конечно мысль, что это мои любительские выкладки поколебали марксистские догмы, но вряд ли. Скорее, сами товарищи коммунисты доперли, что маловат у них масштаб играться в «балканский СССР». Или из Москвы подсказали, но это вряд ли.

Далеко заполночь проголосовали за создание Национального комитета освобождения и выбрали «министров» — а что, четников нет, правительство в изгнании своей опоры лишилось, можно не стесняться. Фигу лондонским малость скрасили разрешением вернуться в страну после войны и подтверждением права частной собственности.

Уже под утро, часика в четыре, на трибуну поднялся незнакомый мне член словенской делегации, солидно откашлялся и предложил, наконец, присвоить товарищу Тито звание маршала Югославии.

Зал мгновенно утонул в овациях.

Ну что же, здесь все без изменений и теперь Иосип Францевич получит такую привычную мне приставку перед фамилией.

Сразу же после единогласного голосования перед сценой снова выстроился хор театра и грянул заготовленное:

Уз маршала Тита,

Jуначкога сина,

нас неће ни пакао смест'!

Ми дижемо чело,

Ми крочимо смјело

и чврсто стискамо пест!

С маршалом Тито,

Земли нашей сыном,

Не страшен ни черт и ни враг!

Нам сердце велело

Вперед идти смело

Крепко сжимая кулак!

Историческая справка №4

Bandenvernichtungstruppe (группы по уничтожению банд) немцы создавали с лета 1943 года из добровольцев, служивших в хорватских дивизиях Вермахта и фольксдойче дивизии «Принц Ойген».

Бойцов, помимо тактики и владения оружием, обучали действиям в ночное время, ориентированию, медицинской помощи, методам сбора информации. Особое внимание уделялось маскировке под партизан, для чего специально собирали трофейную форму, одежду, знаки различия, нашивки и пилотки. Также бойцы должны были знать местные обычаи, песни, звания НОАЮ и внутренние традиции партизан, а также персональный состав командиров и комиссаров в районе действия.

После первых относительно успешных акций (в основном, атак на слабозащищенные штабы и госпиталя), командование НОАЮ создало подразделения по охране тыла — Bataljona protiv pete kolone в Хорватии, подразделения Службы разведки и безопасности в Словакии, особые и тыловые части в Черногории и Санджаке.

В целом, при постоянно растущих численности НОАЮ и поддержке населения, деятельность немецких групп особого эффекта не имела.

Николай Васильевич Корнеев (1900–1976) — генерал, военный дипломат и разведчик. В РККА с 1919 года, службу начал командиром взвода связи. Закончил Высшую военную школу связи и Военную академию имени Фрунзе, служил советником в Китае, с 1929 года — на должностях в различных штабах и Разведупре, преподавал в Академии Генштаба.

Участвовал в советско-финской и Великой Отечественной войне начальником штабов и командующим ряда армий. С декабря 1943 года — глава советской военной миссии при НОАЮ, занимался организацией взаимодействия с партизанами, английской и американской миссиями. Ранен при бомбардировке Верховного штаба.

После Войны служил в Разведупре, преподавал в академии имени Ворошилова. Награжден двумя орденами Ленина, тремя Красного знамени и другими наградами.

Векослав Любурич (1914–1969) — хорватский националист, усташ, офицер Независимого Государства Хорватия.

В усташском движении с середины 20-х годов, в июле 1941 года назначен командиром охраны концлагерей, создал по немецким лекалам Ясеновац, где было уничтожено несколько сот тысяч человек. В отличие от немецких лагерей, все казни в Ясеноваце проводились «вручную», ударным и режущим оружием.

Руководил рядом локальных операций против четников и партизан, участвовал в зачистке Козары и в уничтожении пленных и депортированных после нее. В феврале 1945 года руководил террором в Сараево.

После капитуляции стран Оси в течении двух лет вел партизанскую войну против Югославии во главе отряда «Крижарей» («Крестоносцев», аналог немецкого «Вервольфа»). После ранения через Венгрию и Францию бежал в Испанию, где основал группу «Хорватское национальное сопротивление». Ликвидирован югославскими спецслужбами.

Александр Лёр (1885–1947) — генерал-полковник Люфтваффе, командующий силами Оси на Юго-Востоке. Мать — из одесской еврейской семьи православного вероисповедания, сам Лёр также был православным.

В армии с 1906 года, участник Первой мировой войны, служил в штабах, руководил авиационным отделом Военного министерства в 1916–1933 годах, затем ПВО и ВВС Австрии. После аншлюса — на службе в Люфтваффе.

Организатор бомбежек Варшавы и Белграда, высадки десантников на Крите, во главе 4-го воздушного флота действовал в СССР вместе с группой армий «Юг».

С начала 1942 года — одновременно командующий 2-го воздушного флота, командующий на Юго-Востоке и командующий 12-й армией, т.е. всеми силами Оси на Балканах (включая сербские, хорватские и болгарские части). Отвечал за оккупационный режим в Югославии и Греции. После освобождения Югославии сдался войскам НОАЮ в мае 1945 года.

В 1947 году осужден за военные преступления трибуналом в Белграде и расстрелян.

После капитуляции Италии Гитлер приказал разоружить все итальянские войска. Командующей 11-й армией Веккьярелли приказал сдаваться немцам, однако, часть офицеров считала предпочтительным сдаться силам Сопротивления. Британская мисссия в Греции, опасаясь попадания трофейного оружия в руки коммунистических партизан ЭЛАС, потребовала от итальянцев сдаваться только силам ЭДЕС, чем сильно дезорганизовала процесс.

В результате было потеряно время, немцы успели подтянуть войска и, несмотря на ограниченное сопротивление на Родосе, Леросе, Керкире, Самосе и Кефалинии, взяли ситуацию под контроль.

Передавать оружие немцам отказались дивизия «Акви» на Кефалинии, где немцы перебили около десяти тысяч сдавшихся итальянцев, и «Пинероло» в Греции, из ее состава примерно пять тысяч человек перешло на сторону партизан.

В Югославии из числа перешедших на сторону Сопротивления солдат дивизий «Венеция» и «Тауринезе» была сформирована партизанская дивизия «Гарибальди».

Основные отличия в мире «Юнака» к осени 1943 года:

— высадка на Сицилии и высадка в Италии произошли на полтора-два месяца раньше;

— Красная армия вышла к Днепру и взяла Киев также на два месяца раньше;

— успешно и организованно проведено разоружение части итальянских дивизий, вопреки попыткам британцев внести разлад в этот процесс;

— на сторону партизан в Югославии и Греции перешли несколько десятков тысяч солдат;

— в Югославии из них сформированы три партизанские дивизии (в реале одна);

— налажена координация народно-освободительных сил Югославии, Албании и Греции;

— Антифашистское вече в условиях победы над четниками принимает менее радикальную программу.

Конец третьей книги

Подпишись!

Впереди нас ждут несколько глав третьей книги и… и четвертая книга! Если вы хотите получать уведомления, подпишитесь!

Сделать это легко — нажать кнопку на странице автора.

Вот так это выглядит на компьютере или ноуте:

А вот так — на смартфоне:

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Белла чао (1943)

Content

Белла чао (1943)

Глава 1 Тифозный барак

Глава 2 Флибустьеры и авантюристы

Глава 3 Золото манит нас

Глава 4 Дары волхвов

Историческая справка №1

Глава 5 Стратегическое отступление

Глава 6 Флаг тебе в руки

Глава 7 Зеленгора

Глава 8 Больницы и бабы доведут до цугундера

Историческая справка №2

Глава 9 Два разговора по дороге

Глава 10 Туда…

Глава 11 …и обратно

Глава 12 Жабляк и Дурмитор

Глава 13 А мы идем на север

Историческая справка №3

Глава 14 Военная дипломатия

Глава 15 Не беги от снайпера

Глава 16 Большая рыба

Глава 17 Личный враг фюрера

Глава 18 На одном крыле

Глава 19 С маршалом Тито

Историческая справка №4

Подпишись!

Nota bene