Без маршала Тито (1944+)

Глава 1

Ход конем

Четвертый этаж сложенной из грубого камня «Камене куче» горел, на третьем еще грохотали автоматы. Возле узкой стрельчатой двери в луже крови лежали убитые — трое немецких парашютистов и десяток наших, в том числе адъютант Тито в черной портупее поверх новенькой формы.

Притаившись за дальним углом, мы смотрели, как немцы в касках с маскировочными сетками тащили наружу немногих живых, деловито кончали раненых и набивали мешки охапками бумаг.

А потом два лба в пятнистых куртках выволокли обмякшего Тито в запачканном мундире и покрытых пылью щегольских сапогах. Мы замерли, а в доме закричал немец и через открытое окно на спину одному из десантников с рычанием метнулась черная молния.

Тигор, верная овчарка Тито, сбил с ног немца и вцепился ему в горло.

— Аля, второго! — выдохнул я.

Но пока Альбина вскидывала ствол, Живка уже выстрелила.

Парашютист рухнул, но первый тем временем ухитрился вывернуться из-под собаки, выдернул пистолет и несколько раз выстрелил.

По ушам резанул отчаянный визг пса, и тут же вдоль улицы захлопали выстрелы и прострочил автомат. Сверху, с кряжа, грянуло «Јуриш!» и «Ура!», Аля дострелила погрызенного, а маршал так и застыл столбом на пятачке перед домом.

Из двери высунулся немец с пулеметом и полоснул веером в направлении атакующих…

Пуля ударила в лоб Тито.

Я четко видел момент попадания, видел, как выбило затылочную кость, видел, как подогнулись ноги в брюках с лампасами…

Мы опоздали буквально на несколько минут.

«Ход конем»

День этот начался до рассвета, когда часовой из новеньких разбудил Глишу. Сверху, из-за гор доносился непонятный гул, переживший несколько бомбежек пулеметчик верно оценил опасность и очень вовремя поднял всех остальных по тревоге. Мы только успели похватать оружие и снаряжение, выскочить из амбара да залечь вдоль берега малюсенькой речки Брины, как на город посыпались бомбы.

Не в первый раз — налеты регулярные, рядом главный партизанский аэродром, в городе Верховный штаб, оттого в Ливно и не держали отрядов.

Задрал в небо голову, в нее тут же пришло: «Это ж-ж-ж» неспроста…':

— Слишком много сегодня самолетов.

— Да чего уж проще, — Глиша лег на бок, устроил пулемет поближе и нашарил в кармане папиросы, — хотят нас выбомбить…

— Остаешься за старшего, а я попробую к Арсо, узнаю обстановку. И пошли человека к Небошу.

Едва дикая солянка из немецких «хейнкелей», хорватских «дорнье», «капрони» и бипланов «бреге» легла на обратный курс, я с двумя ребятами побежал в город. За спиной начальственно пророкотал Глиша:

— Что разлеглись, песьи дети? Умываться и обтираться, пока тихо! Или вшей разводить надумали?

До центра мы домчались пулей, да и какой тут центр… Обычный боснийский городок, тысяч шесть жителей, из конца в конец пройти можно за десять минут, а пробежать — за пять. Весь лепится к невысокому кряжу, из которого бьет водопадик Думан, исток Бистрицы, а его караулит древняя башня, построенная еще в дотурецкие времена. Чуть выше вторая башня, вот от них и пошел расти Ливно: каменные домики под черепицей, мечети, католические храмы и православные церкви вперемешку, еженедельный базар на главной площади с гордым названием «Трг кралья Томислава».

Над ними вставало яркое в предрассветной тьме зарево нескольких больших и десятка малых пожаров. Метались взрослые и дети, женщины голосили по убитым, вскачь пронеслась оседланная лошадь без седока… Сквозь едкий дым пробирались повозки — самые сообразительные из жителей увозили домашних и пожитки подальше от опасного места.

Сколько раз я уже видел это — беженцы, пожары, трупы…

В гимназии, зажатой между мечетью Лала-паши и Успенской церковью, частично обрушился последний, третий с улицы и второй со двора, этаж. Но военный отдел Верховного штаба предусмотрительно занимал наполовину врытый в склон цоколь, и потому отделался только выбитыми стеклами. Наверху уже растаскивали баграми и скидывали во двор тлеющие балки и стропила, которые с грохотом рушились на землю, разбрызгивая фонтаны искр и угольков.

Начштаба Арсо Йованович нашелся внизу, живой и невредимый. Он прибежал сразу после налета и уже занимался разбором завалов, спасением и эвакуацией людей. Вокруг него бестолковая суета понемногу сменялась осмысленным движением. Едва мы успели поздороваться, примчался Ромео с докладом о потерях в радиоцентре и заверением, что максимум через полчаса связь восстановят.

Прикрывая глаза и кашляя от дыма, я поднялся на бывший чердак и оглядел город — горело вокруг гимназии, рядом с општиной, где разместился ЦК, около больших домов, которые занимали военные миссии союзников, и возле мечети Бали-аги Любунчича, в двух шагах от секретариата Тито…

По засыпанной пылью лестнице я вернулся в цоколь к Йовановичу:

— Бомбили прицельно, точно зная расположение объектов.

— Без тебя бы мы нипочем не догадались, — мрачно хмыкнул долговязый Арсо, — очевидная попытка уничтожить систему управления и связи перед началом очередного наступления.

Тут уж хмыкнул я и собрался свалить, но Арсо немедленно припахал:

— Сгоняй к секретариату, проверь обстановку. И пошли людей посмотреть, что в военных миссиях.

— А твои люди где?

— Вывели из города, чтобы разом всех не накрыло.

Ладно, одного из сопровождавших отправил с приказом к Глише, ставшему моим замом после гибели Бранко, а сам с напарником побежал в сторону кряжа. Вообще-то по распорядку Тито должен ночевать в обустроенной пещере над Быстрицей, но если он заработался заполночь, то мог остаться в городе. В доме с собственным именем «Камена куча» — четыре этажа, три окна по фасаду, за домом сразу начинается склон кряжа и тропа к пещере. Вокруг — мусульманские кварталы, а бошняки к партизанам относятся лучше прочих, все продумано. Ну и чтобы маршал ноги не бил, есть джип, подарен Иосипу Францевичу Черчиллем самолично.

Дом стоял, но досталось и ему — бомбой разворотило угол, рядом горели сарайчики и навесы. Знали, суки, куда целиться.

Малость обалдевшие от такой побудки караульные из охранного батальона на наше появление реагировали нервно, таращили стволы и скалили зубы на закопченных рожах, один даже попытался арестовать…

— Эй, ты что, это же Владо! — остановил его знакомый еще с Ужице боец.

— Да хоть черт, хоть дьявол! Пусть пароль скажет!

Я назвал оба — вчерашний и сегодняшний, мало ли. Узнав и меня, и что я действую по поручению Арсо, поворчали, но порадовали, что Тито ночевал в пещере. Ну вот и хорошо, сидел бы там и дальше, а то неровен час под вторую волну попадет. Теперь к советским, они совсем рядом, у медресе мечети Хаджи-Ахмета.

Небо на востоке едва посветлело, но глава миссии Корнеев уже распоряжался на месте — отправлял сообщение в Москву.

— Николай Васильевич, генерал Йованович просил узнать, у вас все в порядке? Помощь нужна?

— Сами управимся, — скупо улыбнулся Корнеев.

И в самом деле, в советской миссии народу чуть не столько же, сколько в американской и английской, вместе взятых — офицеры, техники, связисты, врачи, переводчики… Кстати, об англоамериканцах:

— А коллеги ваши? Не в курсе, что у них?

— Они еще вчера съехали.

— Куда?

— На запасные площадки. Позавчера над городом самолет-разведчик ходил, вот они и забеспокоились.

Предусмотрительные, суки.

— Надо сказать, не зря. Вам бы тоже не помешало отъехать.

— От бомб не спрячешься, Владо.

И тут меня кольнуло — что, если и здесь немцы сподобятся выбросить парашютистов?

— А от десанта?

— Генерал Йованович считает это невозможным, вы зря беспокоитесь.

— Я потому и жив до сих пор, что учитываю невозможные варианты, — поморщился я. — Нехорошее у меня предчувствие, Николай Васильевич.

— Предчувствие к делу не пришьешь.

— Да в городе сейчас только мы да часть батальона охраны, хорошая цель. Знать бы, что на аэродромах у них творится, не дай бог немцы сумеют…

Пока мы разговаривали, солнце поднялось над горами, резко переключив ночь в день. И там, в ярком свете, мне померещились черные точки — я сощурил глаза, но толком не разглядел и цапнул у Корнеева бинокль.

С востока надвигались бомберы.

Грамотные, суки — шли от света.

— Накаркал, вторая волна.

Корнеев обернулся, приложил руку к глазам, и уже через минуту персонал миссии разбежался по укрытиям, а мы помчались к своим. Хорошо, что бежать под горку и почти по прямой — можно считать, что мы успели, первые взрывы застали всего метрах в ста от амбара. Привычно рухнули под забор, пережидая, пока вокруг рвутся бомбы и рушатся дома. Основной удар опять пришелся на гимназию, општину, комендатуру в бывшем полицейском участке и радиоцентр у церкви Всех Святых, с антеннами на колокольне, но все довольно быстро закончилось. Минареты, церкви и старые мечети, к счастью, уцелели — четыреста лет стояли, дай бог, еще четыреста простоят.

Кричали и бегали люди в пилотках со звездочками, жители решительно, без паники спасали имущество и проклинали немцев, между двух горящих домов протиснулся джип и умчал Тито, сверкнувшего золотым шитьем на петлицах и красными отворотами шинели.

Лучше бы в пещере над Быстрицей остался, ей-богу.

Потому как третьей волной прямо над головами прошли тупорылые медленные «тетушки Ю», из которых на поле за Бриной посыпались парашютисты.

Секунд тридцать я завороженно следил, как черные комочки камнем летят вниз, а потом хлоп! и над ними раскрываются купола. Зеленоватые и немного белых, под которыми болтались длинные ящики.

Опомнился только когда в сторону десантников потянулись единичные очереди и кинулся к своим, выстраивать оборону. Часть ребят тут же погнал в город, посыльными — большинство партизан вообще не знали, что делать, да и я, если честно, от занятия на срочной по теме «Отражение воздушного десанта» помнил только название.

Немцы как на учениях погасили парашюты, тут же распотрошили контейнеры, повыдергивали оружие и резво ломанулись вперед. Несколько залпов, скрежет пулеметов, крики — и вот, в два счета подавив слабое и разрозненное сопротивление, они с ходу заняли крайние дома города.

В одном из них, метрах в двухстах от нас, раздались несколько взрывов гранат, и я навел отныканный у Корнеева бинокль, чтобы разглядеть получше.

Твою мать…

Там поселили делегаток женского съезда, завтра как раз 8 марта… Девчонки все приехали почти без оружия, разве что с пистолетами, кто бы мог подумать, что тут такое…

Немцы ворвались в дом, через минуту вытащили одну на улицу — и взрыв раскидал всю группу. Мгновенно захолонуло сердце — неужели подорвала себя? И где Альбина? Она ведь тоже делегат, и если… Нет, нет, нет, она должна быть с госпиталем, не думай!

Думай о другом! Парашютистов сотни три, но с востока такие же «юнкерсы» уже притащили вереницы планеров. Два или три пулемета ударили им навстречу; как по мне, то зря — слишком далеко, попасть надо ухитриться, а патроны пригодятся в городском бою.

Раз… два… три… четыре… тридцать или сорок угловатых коробок с крыльями, подрагивая на ветру матерчатыми боками, плюхались на поле за Бриной и выметывали, как икру, фигурки в пятнистом камуфляже и касках, похожих на кастрюли. Немцы шустро разбегались подальше от посадочных площадок и сбивались в группы под прикрытием державших околицу десантников. Черт, прощелкали, не успели сбить слабенький заслон — пусть бы немцы с открытого поля атаковали! Сейчас хотя бы из крупняка ударить, стенки насквозь прошьет, но ПВО нашу доморощенную, похоже, все-таки разбомбили…

Так что придется самим.

Перебежка, две гранаты в окно, упал под стенку, взрыв.

Руки трамплином, прыжок в дом, перекат, очередь веером.

Пятеро парашютистов: трое не жильцы; один елозил на полу, пытаясь встать, но оскальзывался и снова падал на грудь, последний держался за голову, из-под ремня каски сочилась кровь.

Ладно, с ними позже. Быстро оглядел соседние дома — там увлечены перестрелкой — и скомандовал Глише:

— Выводи мирняк!

Ногой отпихнул легкий пулемет с круто загнутой назад рукояткой, торчащим вбок магазином и почему-то игольчатым штыком, рывком перевернул десантника на полу. Зрачки закачены под лоб, из-под ворота пятнистой куртки вылезли петлицы с молниями. Встряхнул второго — на меня уставились голубые глаза.

— Сколько, кто командир, цели, средства?

— Ферфлюхтер шва…

Я с размаху вломил ему прикладом, голова в каске врезалась в стену. Валявшийся на полу застонал, дрыгнул ногой, перевернулся на бок и попытался сфокусировать взгляд.

— Владо, нет мирняка, — мрачно доложил и без того вечно угрюмый Глиша.

— Как нету?

Мы же соседи, видели что в доме жила семья человек в семь-восемь.

— Все застрелены. Хозяева, дети. Тела в задней комнате.

— Сколько, кто командир, цели, средства? — оскалил мигом остервеневшую рожу на немца.

Не ответит — убью, суку.

— Ферфлюх…

Бах!

Голубоглазый ткнулся головой в пол, лежавший заскреб ботинками в попытке отползти.

— Сколько, кто командир, цели, средства? — сунул ему в нос дымящийся ствол. — Я тебе сейчас суставы прострелю и брошу.

— Девятьсот! Девятьсот! — поплыл немец. — Скорцени! Тито!

Ни хрена себе…

— Когда подкрепления и какие? Ну!!!

— К вечеру, бронеколонны из Грахово и Марконич-Града!

— Ладно, умрешь легко, — и дострелил его без малейших колебаний.

Твою мать, твою мать… Матерые, суки — высадились быстро, минут за сорок, всего-то три или четыре планера гробанулось и еще два на поле дотлевают, зацепили все-таки наши. Так что их восемь сотен верных, а нас в городе моя рота, рота охранного батальона, работники партийного и комсомольского ЦК, штаба да тыловые службы. Штыков пятьсот, максимум шестьсот… Да еще половина небоевая, против этих псов — что масло против ножа.

Десантники тем временем разгрузили пулеметы и минометы, разобрали цели и атаковали город. Били как раз в направлении рыночной площади и дальше на гимназию, так что мы оказались малость сбоку, и я уже прикидывал, как половчее ударить во фланг, но тут до нас дозвонились. Каким-то чудом работали телефоны, в том числе и в полицейском участке через полквартала от нас.

— Приказано отступать к гимназии, Арсо стягивает все силы туда.

Жаль, хорошая у нас позиция, но гимназия важнее. Двинулись огородами и дворами, прикрываясь дымом пожаров, отстреливаясь от шальных групп и собирая вокруг себя всех, кого возможно. Эх, блин, Небоша с Марко нет, они в снайперской школе…

За углом взмокший юнец крутил ручку стартера у заглохшего грузовика и затравленно озирался по сторонам.

— Спокойно, момче! Сейчас! Ребята, помогите водиле!

Один из бойцов отстранил его и взялся за ручку, пока остальные уверенно рассыпались по укрытиям.

— Бензин у тебя есть? — тряхнул я парня. — Где снайперская школа, знаешь?

— По дороге на Купрес… есть полбака… за мостиком на Брине… — ответил он несколько невпопад.

— Как заведешься, сразу дуй туда, найди Небоша, он там главный, забирай их и вези обратно в город на подмогу, скажи, Влад Мараш приказал. Все понял?

— Да…

— Повтори!

— Приказ Влада Мараша в снайперскую школу Небошу, везти в город!

— Дуй! — движок как раз взревел и заурчал.

К полуразрушенной бомбами церкви Всех Святых мы пробились как раз вовремя. Немцы подтягивали силы, чтобы выбить засевший в ней центр связи. Наш удар в тыл атакующим позволил эвакуировать самое ценное оборудование и, что еще важнее, радистов и шифровальщиков.

Не всех, совсем не всех — часть уже погибла, часть присоединилась к нам. И не будь эсэсовцы так зациклены на гимназии, к которой они рвались, невзирая на ожесточенное сопротивление, хрен бы у нас получилось. Так-то они перли вперед, попросту уничтожая всех — и бойцов, и жителей, и бошняков, и сербов, и хорватов, всех без разбора. Живьем брали немногих, сразу гнали в сторону от центра, наверняка на допрос, и не факт что пленным повезет остаться в живых.

В конце улочки Сестер Милосердных шел горячий бой — десант упорно штурмовал похожий на старинное палаццо красивый дом, где размещался комитет Союза коммунистической молодежи. Оттуда постукивали винтовки и время от времени огрызался пулемет, а у входа густо чадил и вонял паленой резиной джип маршала Тито…

Мимо палаццо пробиться к гимназии нереально, я решил отходить к секретариату в «Камено куче» и не ошибся — там уже выстраивал оборону Арсо, и его помощник быстро объяснил мне обстановку:

— Штаб пришлось оставить, документы сожгли. На подмогу идут инженерная бригада, Ликская и Пролетарская дивизии, надо продержаться два часа…

Твою мать! Два часа! Да за полтора эти волки заняли почти весь город, прижав нас к кряжу…

— Где киношники? — вот уж чего-чего, а внезапного появления Тито и тем более такого вопроса я никак не ожидал.

Маршал был зол и растрепан, франтоватая шинель и мундир в копоти, оба телохранителя с автоматами в руках выглядели еще грязнее — не иначе, пробивались с боем.

— Были в миссии, на Прикорике, — вскочил помощник. — Но четверть часа назад там атаковали немцы…

— Немедленно вывести киногруппу!

Вот только этого и не хватало — вся оборона на ниточке висит, так еще и американцев приблудных спасай! Они прибыли в миссию несколько дней назад и успели отснять парад охранного батальона, как наиболее экипированной и обученной части, а также мудрого вождя в красивом мундире, с трубкой а-ля товарищ Сталин… Нет, пиар это нужное дело, но не в такой же момент!

Пока у меня в голове неслись эти мысли, Иосип Францевич обвел глазами помещение и уперся взглядом в меня:

— Друже Мараш, приказываю вывести американцев!

Твою мать…

Мы с Глишей только посмотрели друг на друга, тут даже плечами не пожмешь — ладно, попробуем. Жаль, Небоша нет, но стоило выйти во двор, как высшие силы подкинули мне просто царский подарок — пригибаясь под пулеметными очередями, до меня добежали две фигуры. Альбина тут же кинулась на шею:

— Владо!!!

— Ты как здесь?

— Мы вчера из снайперской школы приехали, — Живка приподняла и показала мне маузер с оптикой.

— Что вы там забыли, чертенята? — обнимал я плачущую Алю.

— Навыки обновить, — все так же хладнокровно объяснила Живка.

Ну что же, прожил с Альбиной всего полгода, не то чтобы долго, но счастливо, а сегодня выпал шанс и умереть в один день.

Рота обороняла секретариат, я рискнул взять с собой всего три пятерки. К миссии мы проскочили на удивление свободно — видимо, развединформация у немцев неполная. Где Верховный штаб или радиостанция, они знали и давили туда, а вот насчет миссий нет. Но постреливали и у большого дома прямо над Бистрицей, из окна которого пускали зайчиков три сменных объектива, насаженных на круглый черный диск кинокамеры…

Так и есть — оператор высунулся и снимал бой в городе! А стоявший чуть позади режисссер в хрестоматийном беретике с хвостиком прямо-таки подпрыгивал от возбуждения и указывал, куда направлять стрекотавшую камеру.

— Вы совсем охренели??? — заорал я на английском. — Пристрелят же!

— Мы не можем упустить такие кадры! — вякнул режиссер.

— У меня приказ вывести вас! Марш!

— Я вам не подчиняюсь!

Ах ты сука, нашел время права качать!

Недолго думая, я влепил американцу леща. Дальше пошло легче — режиссер, ассистент и оператор впечатлились моими дипломатическими способностями и гуськом выбрались за бойцами из дома. Мы бежали под крутым бережком Бистрицы, подгоняя американцев, но чертов оператор менял кассеты и снимал прямо на ходу, даже когда я матерился на всех известных мне языках. Если эти пленки уцелеют — будет колоссальное развлечение всем, кто умеет читать по губам.

Киношники путались в своих кофрах и у нас под ногами, так что до «Камене куче» мы добрались ровно к финалу штурма.

И опоздали буквально на несколько минут.

От стоявшей на гребне над домом старинной башни атаковали курсанты офицерской школы, от мечети Бали-аги их поддержала советская миссия. Внизу, в городе, на западной окраине снова разгорелась пальба…

Я скрипнул зубами и с силой провел ладонью по лицу:

— Глиша, накидку. Накрой Тито, унеси в дом, чтобы никто не видел.

Непрерывный полуторачасовой бой до подхода пролетарцев я запомнил урывками. Генерал Корнеев и радист Долгов с автоматами. Пожилой советский полковник с профилем Наполеона, редко и спокойно стрелявший из винтовки. Лезущий на рожон оператор, неожиданный и меткий снайперский огонь с кряжа, горячечные поцелуи Али после того, как к нам пробились ликцы, а у нее осталось всего три патрона…

К полудню партизанские бригады загнали остатки парашютистов на Харем-Край, мусульманское кладбище. По счастью, Арсо успел подняться наверх, к пещере, и не попал под штурм «Камено кучи», а сейчас вернулся к дому и руководил ликвидацией десанта.

— Арсо, — добрел я до него. — Я успел одного немца допросить, ими командует Скорцени, надо бы его найти…

— Зачем? — оторвался от командования начштаба.

— Вроде как лучший диверсант Рейха и скользкий тип, может удрать.

— Не на чем, «шторх» сожгли, кладбище обложили. Да и бог с ним, есть дела поважнее.

— Что еще стряслось?

— Немцы наступают танковыми колоннами от Книна, Грахово и Мрконич-Града.

Арсо посмотрел на мою рожу в пыли и саже, на перемазанную землей и кровью американскую куртку…

— Бери своих, дуй на кладбище, ищи своего Скорцени.

— Моих половина осталась, да и те почти все ранены.

— Не раскисай, Владо, действуй!

Легко сказать, а меня ноги не держали, в первой же комнатке я сел отдышаться на пол у стены и только потом сообразил, что на столе лежит тело маршала, а сбоку уже стрекочет кинокамера. Я с трудом встал и приложил руку к пилотке:

— Друже маршал, ваше приказание выполнено, американцы выведены.

Когда мы добрались до Харем-Края, бойня уже закончилась — ученики Небоша попросту заняли позиции на кряже, метров на сто выше захоронений и перестреляли эсэсовцев, как в тире.

Через три часа блужданий между белокаменных могильных столбиков и плит, проверки всех трупов, я все-таки нашел долговязое тело в бергмютце с черепом, понтовой камуфляжной куртке и с Рыцарским крестом на шее. Шрам на щеке не оставлял сомнений — он. Показал на тело командиру роты пролетарцев, объяснил, кто это и почему надо тщательно проверить все бумаги, а сам побрел в бывший штаб. Ну грохнули Скорцени и грохнули, да только Тито не уберегли, так себе размен.

Жалкий километр я осилил минут за сорок, время от времени задирая голову и следя, как в небе проплывают эскадрильи союзников — радисты на спасенном оборудовании сумели связаться с Бари, и теперь англичане с американцами бомбили немецкие колонны. По дороге меня догоняли и другие новости: почти весь комитет омладинцев погиб в палаццо, Иво жив, последнюю атаку немцев сдержали курсанты офицерской и снайперской школ, убита Герта Хаас, наших пленных освободили, допросы вели абверовцы, их взяли, парашютисты в доме у сквера отказались сдаваться, их взорвали нахрен вместе с домом, связь и управление восстанавливают…

В разгромленную гимназию потихоньку собирались члены Верховного штаба — Сретен Жуйович, Иво Рибар, Коча Попович, Моше Пияде, Лека Ранкович, Милован Джилас, все, кто был недалеко от города или кто уцелел при нападении. Настроение у них было как бы не хуже, чем у меня — полная растерянность, и у всех глаза на мокром месте.

Наверное, так реагировали на смерть Сталина — был отец, и не стало отца. Вот и эти, в большинстве еще совсем молодые ребята, вдруг остались без родителя, и что теперь будет, не понимают. Издержки культа личности.

У меня тоже неприятно тянуло внизу живота, но жить-то надо!

Лека поднял глаза, подошел ко мне и вытащил из-за пазухи золоченый пистолет:

— Вот.

— Что?

— Тот самый, что ты у Лера взял.

Надо же, Ранкович в такой момент вспомнил про мой трофей, на который наложил лапу Тито…

— Оставь, для музея.

Мы вышли во двор, к нам присоединились Иво и Милован. Джилас закурил дрожащими руками, истратив на одну папиросу три или четыре спички.

— Не раскисайте, — повторил я совет Арсо. — Вы сами теперь Тито, ступайте руководить.

Глава 2

Вис и Брач

В стае, оставшейся без вожака, немедленно начинается грызня за власть. Руководить возжелали сразу три группировки: «старички», «молодняк» и «армейцы». И если с Арсо все логично — немцы наступают, надо отбиваться, даешь в первую очередь военные вопросы, — то перепалка Джиласа и Сретена Жуйовича меня неприятно удивила.

Все кто присутствовал, когда эти двое собачились, так или иначе заняли одну из сторон. Коча Попович и другие команданты немедленно скучковались вокруг Арсо и вполголоса обсуждали срочные вопросы обороны, не влезая в спор. Растерянный Пияде, как потерявший наседку цыпленок, после некоторых колебаний поддержал Жуйовича. Иво Рибар и Лека Ранкович встали на сторону Джиласа.

Н-да… Вопрос и в самом деле непростой. Отец рассказывал, что в свое время преемник почившего генерального секретаря ЦК КПСС определялся просто: кто председатель похоронной комиссии, тот и встанет во главе. Осталось только решить, кто это будет и желательно поскорее. Проблема же в том, что в силу традиционного для коммунистов сочетания «великий вождь и партия», рядом с Председателем обычно нет ни одной сопоставимой по влиянию фигуры.

Тем более такого калибра. Это же не какой-нибудь невзрачный Черненко, или даже Андропов с Романовым. Тито и в ряду масштабных личностей, которых выдвинула бурная середина ХХ века, смотрится на равных.

Меня, кстати, всегда удивляло это массовое (и практически одномоментное с точки зрения исторического процесса) появление крупных лидеров: Сталин, Муссолини, Черчилль, Рузвельт, Гитлер, Мао, Чан Кайши, де Голль… Даже на региональном уровне проявились Неру, Хо Ши Мин, Перон, Сукарно, Франко. Какие вызовы — такие и люди, наверное.

А вот греки на этом фоне выглядели слабо, может, итоговая неудача ЭЛАС как раз и связана с тем, что у них не нашлось лидера такого ранга? Генсек у них есть, но одного культа мало, нужна личность. Наверх-то выбраться может если не каждый, то многие, тем более если заручиться поддержкой Москвы. Но вот что делать потом, если вместо ума, таланта и воли у тебя только склонность к интригам и верность догматам?

Я ловил косые взгляды и смотрел на колготу Верховного штаба — спорили до хрипоты, курили и раздраженно махали руками, — и пытался вычислить, кто же встанет во главе народно-освободительной армии в частности и Югославии в целом.

Сретен Жуйович? Здоровый, крупный мужик, с тяжелой харизмой, старый партиец, искренний сторонник Москвы, которая, кстати, в любой момент может припомнить ему поддержку расстрелянного в 1937 Горкича, предшественника Тито на посту главы компартии.

Арсо Йованович? Отличный командир и офицер-оператор, но ни разу не государственный лидер, да он и сам это прекрасно понимает. Персонифицированный принцип «армия — орудие политического руководства».

Иво Рибар? Задатки есть, характер есть, и за ним с радостью пойдут омладинцы, а вот члены партии с двадцатых-тридцатых годов, наоборот, скажут «Слишком молод!» Зато отец у него председатель Антифашистского веча, тоже гирька на весы.

Моше Пияде? Обратная ситуация, старички и часть политаппарата за него, а молодежь и выдвиженцы последних трех лет — нет, они ценят не философские глубины, а командирские качества. Кабинетный теоретик им не интересен.

Милован Джилас? Будь он лет на десять постарше, поставил бы на него — относительно молод, но в партии давно; член Политбюро с довоенных времен, но постоянно с людьми; хороший публицист, но резок, как понос… а к людям надо мяхше, мяхше… Вот и сейчас, вместо того, чтобы найти компромисс, бранится с Жуйовичем.

Когда спор о наследстве дошел до матерщины, я влез в секундную паузу:

— Погодите, другови, где хоронить будем?

Пияде нахмурился и смешно встопорщил щеточку усов, но через секунду вместе со всеми призадумался — а действительно, где?

— В Ливно нельзя, — оторвался от своих военных проблем Арсо. — Если немцы выбьют нас из города…

По комнате как темная волна прошла — все представили, что могут сотворить с захоронением даже не эсэсовцы, а усташи. Причем никакого приказа командования им не потребуется.

— Может быть, тайно? — высунулся из-за спины Пияде коротышка с комиссарскими нашивками. — Где-нибудь в горах?

Ранкович посмотрел на него, как Троцкий на мировую буржуазию:

— Мы не успеем обеспечить секретность и не можем рисковать тем, что враги обнаружат могилу.

— Вывезти в Бари? — предложил Коча.

Его вариант тут же отверг Пияде:

— Нельзя! Друже Тито должен быть похоронен в югославской земле!

— Вис!

— Вис?

— Вис, конечно же!

Кажется, собрание нашло подходящее место. Партизаны и союзники заняли этот адриатический остров несколько месяцев тому назад, перебросили для охраны одну из далматинских дивизий и развернули там аэродром. А также передовой пункт легких сил — английских эсминцев и невообразимой мешанины из всевозможных плавсредств, которая гордо именуется морнарицей, «Военно-морским флотом НОАЮ». И хрен теперь партизан с острова выбьешь — с моря и неба их прикрывают союзники.

Тело маршала обмыли, переодели в новенький мундир, уложили в красивый гроб и выставили у него караул в ожидании спецборта. Попрощаться хотел чуть ли не весь город, так мне показалось, но через день прилетел «дуглас» и тело отправили на Вис. Следом туда же эвакуировали Верховный штаб, ЦК и невоенные службы, вроде редакций, агентства Танюг, нескольких госпиталей, офицерскую и снайперскую школы. Мы остались отбивать наступление, и некоторое разочарование скрасило только прощание с киношниками. Режиссер после знакомства с последствиями десанта очень проникся, понял, от какой участи его избавили, и в качестве жеста примирения презентовал бутылку бурбона, а сам умчался на Вис — похороны маршала сами себя не снимут.

Потом уже довелось посмотреть эти кадры: почетный караул, речи соратников, «мы клянемся тебе, друже Тито», склоненные знамена, залпы в воздух… Один оратор пообещал после победы перенести могилу на материк, но камера отъехала и снимала издалека, и я не разобрал, кто это. В день похорон Москва объявила и о первых награждениях орденом Победы — Жуков, Василевский, Сталин. И Тито, посмертно, в знак признания выдающихся заслуг в деле борьбы за освобождение Югославии.

У нас потянулась обычная боевая работа — засады, мины, марши, марши, марши… После очередного рейда и доклада команданту 1-го Пролетарского корпуса Коче Поповичу (растут люди, да), он порадовал сообщением, что Верховный штаб вспомнил о блудной специальной роте. И что нам приказано нам изображать морскую пехоту.

Стратегический замысел Арсо Йовановича возражений не вызывал — занять острова Брач и Шолта, обезопасить Вис и заодно блокировать перевозки по «сплитскому каналу». Сплит немцы отбили у партизан осенью и почти все снабжение шло туда морем, так как единственную железную дорогу постоянно курощали диверсанты.

Вызывало возражения полное отсутствие опыта десантных операций у НОАЮ, но Арсо подстелил соломки и подписал на участие англичан. Они и сами очень хотели зачистить прибрежную зону Адриатики от немцев, так что все сложилось к обоюдному согласию. Но чтобы бритты не сильно задирали нос, помимо участия самых настоящих коммандос, включили и коммандос не совсем настоящих, то есть нас.

Голова еще гудела от перелета, но в школе городка Вис уже шел инструктаж:

— По нашим данным, — навис над картой один из помощников Арсо, — позиции на острове занимают два батальона 118-й егерской дивизии, около тысячи восьмисот солдат.

За спиной английских офицеров тихо бормотал переводчик, полковник с красным лицом любителя выпить важно кивнул, подтверждая численность. Второй офицер с рубленой рожей, крупными ушами и широким лбом внимательно разглядывал карту.

— По четверти сил расположены в рыбацких деревнях Супетар и Сумартин, — указка ткнула на северный и восточный край острова, — остальные в центре на плато от Нережишче до Видово горы. Чуть южнее Нережишче, у Клопотина, батарея 105-миллиметровых орудий. Вокруг заграждения из колючей проволоки, минные поля, траншеи и окопы.

Полковник кивнул, все так же не раскрывая рта.

— Мы задействуем целиком 26-ю далматинскую дивизию и специальную роту Верховного штаба, союзники… — помощник вопросительно посмотрел на полковника.

— 43-й отряд коммандос, три батареи, по эскадрилье «Бофайтеров» и «Спитфаров», — пробурчал англичанин.

Ох едрить, какой выхлоп у полковника! Понятно, почему он отмалчивался.

— Кто обеспечивает высадку с берега? — влез я с вопросом.

— Местное подполье и партизаны.

Второй англичанин посмотрел на меня с интересом. А я на него, после того, как он потребовал направить основной удар на плато, а не распыляться равномерно на три колонны. Совместными усилиями мы продавили атаку на Нережишче силами полутора бригад при двух батареях, отряда коммандос и моей роты. Итого почти три тысячи человек против девятисот.

Когда инструктаж закончился, он встал и надел берет с кокардой, а поверх водолазного свитера — висевшую на спинке стула перевязь с мечом.

— Какая странная у вас арматура, сэр, — только и выговорил я в полном обалдении.

— Это шотладский палаш, сэр. Офицер, идущий в бой без меча, вооружен неправильно.

— Боюсь, вы ошиблись на пару веков, — усмехнулся я.

Сумасшедший, идти с таким в атаку бок о бок то еще развлечение. Но он сумел удивить и сверх того:

— Эй, Баджер! Принеси мой лук!

Невысокий рыжий парень с квадратной рожей и кулаками, которым самое место в портовой драке, немедля доставил требуемое.

Широколобый откозырял и удалился, как он заявил, потренироваться в стрельбе из лука.

— Это кто был? — ошарашенно спросил я у Баджера.

— Майор Джек Черчилль, по кличке Бешеный.

Не так уж я и ошибся с «сумасшедшим».

— Не родственник премьеру?

Рыжий сморщил нос:

— Не, сам по себе.

Ну хоть это хлеб, если грохнут, не повесят на меня обидку сэра Уинстона.

«Партизанску моринарицу» собрали из весьма разнообразных кораблей — затрофеенных у немцев патрульных катеров, перезахваченного американского охотника, рыболовецких судов, виновозов, транспортов, паромов, хорватских лоханок… Но вот привычной мне классики типа «Зодиаков» нет вообще. О чем я не преминул сообщить Джеку, признавшему меня за равного. По званию, по крайней мере. К идее высадки со скоростных надувных лодок он отнесся с интересом, задавая наводящие вопросы в паузах между раздачей команд.

Но в основном руководил сержант Тони «Баджер» Робсон, и вопреки моим ожиданиям все три с половиной сотни британских головорезов погрузились без происшествий. Партизаны же отличились — четверо свалились с мостков в воду по одному, еще семеро разом и заодно утопили пулемет.

Солнце склонялось, когда мы вышли курсом на север.

Пять часов до высадки в почти что штиль — отличный шанс выспаться на палубе и мои бойцы воспользовались им на сто процентов. За час до полуночи меня разбудил штурманец и сквозь дымку я наблюдал встающий слева-спереди Брач. Прекрасная ночь, в небе торчала едва-едва убывающая луна, и конвой вполне мирно бороздил спокойные воды.

На подходе с берега засверкали ратьеры и наш кораблик, шедший в колонне головным, ткнулся носом в дно небольшой бухточки у деревушки Мурвице. До линии прибоя оставалось метров двадцать, а море нынче вряд ли теплее десяти градусов…

Мама!!! Так и есть, бодрящее ощущение после прыжка с борта в холодную воду начисто смахнуло сон. Матерясь сквозь зубы и задрав над головой автомат, побрел к берегу, следом посыпались мои ребята, с катера рядом в мелкие волны молча сигали коммандос. На удивление, высадились мы без эксцессов и тихо, если не считать шипящих проклятий, плеска воды и стука башмаков по камням.

В последний раз сверив часы и карты, мы с Черчиллем пожали друг другу руки и разошлись по своим маршрутам. Нам предстояло совершить бросок на четыре километра, вскарабкавшись при этом на семьсот метров…

Британцы ушли первыми, а я смотрел им вслед, отвесив челюсть — Бешеный Джек потащил в бой не только палаш, в полном согласии со своим принципом, но и лук и даже волынку!

Мы с бойцами далматинской дивизии поднялись выше Мурвицы, к Змиевой пещере, к вырубленной в скале старинной церкви со средневековыми каменными рельефами дракона, птиц и звезд. Там развернули командный пункт бригады и радиостанцию. Малость обсушились, проверили снарягу, обмотали железки тряпками и полезли дальше, стараясь не свернуть шеи в зыбком свете почти полной Луны и не издавать лишних звуков. Едва выбрались на гребень, как месяц спрятался за тучами — кто-то в небесной канцелярии играл на нашей стороне.

В ночном мраке за два часа, ориентируясь только по компасу и перекличкам часовых у гансов, мы доползли до широкой тропы от Нережишче на Видову гору. Марко, слинявший из школы Небоша для участия в десанте, скользнул чуть в сторону, вскоре бесшумно вернулся и почти неслышно прошептал мне на ухо:

— Точно вышли, там пещера Голубия.

— Большая?

— Не, двое-трое влезут.

Я выдохнул — все по плану, именно здесь местные партизаны засекли разрыв в немецких линиях. Мы пошарили вокруг и нашли обозначенные на карте недорытые траншеи — фрицы то ли не успели их закончить, то ли бросили за ненадобностью. Скорее, второе, поскольку ни мин, ни колючки вокруг не обнаружилось.

Вот в этих окопчиках мы накрылись накидками, изо всех сил прикинулись камнями и таращились в темноту, стараясь разглядеть расположение немцев сквозь редкие заросли средиземноморской сосны. Наша задача — не дать себя обнаружить, дотерпеть до начала атаки и не дать перебросить подкрепления с севера, когда отряд Черчилля атакует Видову гору южнее.

Минуты тянулись и тянулись, словно резиновый клей из тюбика, и только когда небо слегка посветлело на востоке, мы услышали гул самолетов, а чуть позже там, вдали, где предполагалась немецкая тяжелая батарея грохнуло раз, другой, третий…

Заполошно перекликнулись часовые, по немецким позициям прошло шевеление и тут же сонный голос посоветовал всем заткнуться или провалиться к чертям в ад. Шевеление притихло, но не прекратилось совсем, и продолжалось даже после окончания бомбежки.

Темнота отступала и последние пятнадцать минут я неотрывно таращился на циферблат, подгоняя взглядом тормозящую секундную стрелку и молясь, чтобы нас не засекли.

Без пяти. Без двух. Минута.

Сорок секунд. Тридцать. Двадцать. Десять. Пять.

Несколько едва слышимых в рассветной тишине шлепков бесшумных карабинов.

Взвыла волынка, да так, что я чуть не подпрыгнул и в то же мгновение по ушам ударили очереди «стенов» и выстрелы британских «ли-энфилдов».

Гортанные крики немцев почти сразу сменились ответной стрельбой — сперва вразнобой, потом загремел первый «шарац», за ним второй, третий…

Оглядел своих — все на месте, все готовы.

Огневой бой разгорался — у коммандос вступили в дело «брены». Звук почти такой же, как и у привычных «зброевок», да это, по сути, один и тот же пулемет. Бранко с ним бегал…

Со стороны Нережище, почти не слышный за грохотом боя, донесся рокот грузовых моторов. Подкрепление? Слишком быстро…

Метрах в трехстах ниже по склону встали четыре грузовика, немцы из них шустро рассыпались в цепь и залегли, укрываясь за пиниями и невысокими валиками из камней. Фельдфебели или кто там проорали команды и подмога двинулась вперед.

Грамотные, суки — перебегали по одному-два. Передал своим, чтобы подпускали на полсотни метров.

Продвигаясь вперед и не встречая сопротивления, немцы осмелели и уже не ложились на пузо, а всего лишь припадали на колено, да и перебегать стали по пять-шесть человек разом. И наш первый же залп из трех пулеметов, двух десятков автоматов и винтовок снес добрую половину практически в упор.

Немцы попадали на землю, но тромблоны закинули им за спину несколько гранат и уцелевшие активно поползли обратно, изредка постреливая в нашу сторону. Финальную точку в этой неудачной попытке поставил Марко, уже у грузовиков завалив орущего команды хрена с серебряным галуном на погонах. Немцы залегли вдали и беспокоили нас редким огнем, ветерок сносил пороховую гарь в сторону.

— Перезарядиться!

Бойцы, меняясь попарно, набивали патроны в обоймы и магазины, отгребали в стороны горячие гильзы и расчищали сектора поудобнее. Наших потерь пока ноль, но у пятерых уже белели свежие бинты.

И тут же от Нережишче рявкнули пушки — три орудия.

Полетели тут шрапнели, не по нам, а по коммандос. Залп, еще залп — и бой вокруг Видовы горы начал стихать, судя по всему, коммандос накрыли. Без корректировки такого не добиться, значит, где-то лежит кабель полевки, вряд ли у каждой роты тут по радиостанции.

— Марко!

Братец ужом подполз ко мне

— Возьми еще двоих, и проверь метров пятьдесят в сторону за пещерой, должна быть телефонная линия.

Марко кивнул, перекинул винтовку с оптикой на локоть и ушуршал, сливаясь с землей.

А у нас над головами засвистели пули — заскрежетал МГ от атакованной англичанами позиции.

Ребята вжались в окопчики и сгребали камни в брустверки, чтобы иметь дополнительное укрытие. Я тоже занялся сооружением стеночки, но с другого фланга меня окликнул Глиша — снизу приполз посыльный. Коммандос откатились, чтобы не кончиться под артиллерией, зато далматинцы наконец-то вышли на рубеж атаки и, главное, развернули минометы. Вперед ушли группы резать проволоку и снимать мины, но под огнем это надолго. Теперь всем приказано ждать, когда перегруппируются англичане, после чего начнем все снова. Одна беда — Бешеного Джека и нескольких человек с ним оглушило близким взрывом и немцы успели утащить их к себе, так что как там бритты справятся без командира, неизвестно.

Но сильны гансы, сильны… Три с половиной сотни коммандос и мы в придачу не смогли взять ротный опорник… Ладно, с минометами будет полегче.

Бой совсем затих, но от Нережишче явно выслали еще гансов и побольше, чем в первый раз. Тамошний командир верно понял, что если мы займем более высокую часть плато, то им придется туго. И потому сквозь нас будут пробиваться со всей мощью.

Посыльный уполз обратно с просьбой перекинуть к нам хотя бы роту, а от пещерки перекатился радостный Марко и показал мне срезанный моток провода метров в пятнадцать.

— Я ребят там оставил, чтоб связисты не восстановили.

Это правильно, но сейчас нам станет не до кабеля — немцы снизу уже изготовились к атаке, а сверху на нас переключились уже два пулемета. Одно счастье, позиция хорошая, не на голой скале лежим, а почти в настоящих окопах. У какого толстого тыловика, может, задница торчала бы, но среди нас толстых нет, образ жизни не способствует.

Минометчики упредили немцев — над Видово горой встали первые разрывы, а потом там началась бешеная пальба. Судя по крикам «За Тито!», атаковали бойцы далматинской дивизии. Одновременно по головам прошла тройка английских самолетов, следом еще одна и повторно отбомбились по батарее.

Численное превосходство сделало свое дело — на изрядно ослабленную первой атакой немецкую роту, да еще после минометного обстрела, обрушилась как бы не целая бригада. Сперва замолчал первый из гвоздивших по нам пулеметов, затем второй, и вскоре нас сменила не рота, а батальон партизан. Видя такое, немцы внизу не решились на атаку и отступили.

Укреп раздолбали знатно — в сторонке лежало не меньше полусотни трупов в серой униформе и партизаны подтаскивали еще. Но и наших полегло не меньше, в другой стороне рядками складывали югославов и англичан.

Самые шустрые уже потрошили блиндажи, у одного бойца я заметил немецкий котелок с недоеденной кислой капустой, другой рассматривал бритвенный комплект, еще трое ржали над журналом с полуголыми девицами.

Из офицерского блиндажа Баджер вывел запинающегося Черчилля и усадил в траншее. Мимо с охапкой винтовок просквозил парень в пилотке со звездой, Джек проводил его мутным взглядом, сфокусировался, ощупал себя и рявкнул:

— Где мой палаш???

Баджер метнулся обратно и вынырнул, прижимая к груди все богатство Джека — меч, волынку и лук.

И тут бахнуло немецкое орудие — видать, батарею выбомбили не всю и один ствол немцы сумели привести в рабочее состояние. Снаряд ударил прямо в здоровенный камень и разбил его в щебень. Осколки накрыли опорник веером, один звонко щелкнул Джека по лбу и выключил его из дальнейшей операции по захвату острова. Мне же достался удар будто поленом по бедру — долбанула гроздь камешков, порвав в лохмотья карман и полу десантной куртки.

Командиры и команданты быстро уводили бойцов с опасного места и перестраивали в атакующие порядки. А я с шипением потирал отбитую ляжку. Легко отделался, не будь карман набит барахлом, сейчас бы обезножел, а так только дырки, в которые отлично входят все пять пальцев.

Далматинская дивизия с нескольких сторон атаковала немцев, засевших вокруг батареи, партизаны подтянули минометы, добавили жару и часам к трем пополудни укрепрайончик таки доломали. Остатки егерских рот резво разоружали, пленных гнали вниз, в Бол и Мурвицу.

После падения главной позиции восточная и северная колонны к вечеру взяли рыбацкие городки, в Супетар перенесли командный пункт операции и развернули санчасть. Там-то я и нашел хрипло дышавшего Джека с эпических размеров шишкой на лбу и бледной рожей. По моей просьбе ему сунули нашатыря под нос, он дернулся, разлепил глаза, первым делом вцепился в палаш и только потом спросил:

— Мы еще в бою?

— Нет, остров взят, немцы сдались.

— Чертовы капустники! — ощерился Черчилль. — Мы могли бы воевать еще неделю!

Свят, свят, свят, да он адреналиновый наркоман!

И я свалил, надеясь, что нам больше не придется действовать бок о бок, тем более, что остров Шолта тоже успешно захватили. Правда, с куда более высокими потерями, чем у нас, тут я не знал, радоваться или печалиться.

Но англичане уже выгружали артиллерию, чтобы перекрыть Сплитский канал.

План Арсо сработал на все сто — через месяц оба Даматинских корпуса заняли Сплит окончательно. Крупные операции НОАЮ провела в Боснии у Цазина и Баня-Луки; четыре дивизии взбодрили Западную Сербию и сводки снова заполнили такие знакомые названия — Ужице, Пожега, Кралево; Сремский корпус атаковал и захватил Чаглин, словенские партизаны взорвали железнодорожный Штампетов виадук…

Но командование вермахта упрямо тащило войска из Греции в Италию, видимо, сделав ставку на удержание своего главного союзника. За полгода англо-американцы продвинулись на Аппенинах всего на сотню километров и уперлись в «линию Густава» с тем самым Монте-Кассино. Мало того, дважды обжегшись в Сицилии и Калабрии, немцы сделали выводы и успешно спихнули в море десант союзников в Анцио… А маневра на узком и гористом сапоге нету, обходы невозможны и боевые действия свелись к лобовым атакам, массированным авианалетам и артиллерийским дуэлям.

Но так или иначе, потери нарастали, их требовалось возмещать, а лоскутков для тришкиного кафтана у Гитлера оставалось все меньше. И росли успехи не только греческих партизан, почуявших слабость оккупантов, но и в Югославии разбухали освобожденные районы, сливаясь в зоны и территории.

На Вис один за другим садились самолеты с новыми сотрудниками миссий — советниками, радистами, врачами, дипломатами, офицерами, диверсантами, летчиками, контрразведчиками и разведчиками. Того и гляди, югославы окажутся в меньшинстве…

И дня не проходило, чтобы каждый из членов Верховного штаба не встретился с англичанами, американцами или советскими. А в штабе разброд, преемника до сих пор не назначили и в таких условиях как бы не прогадить все завоеванное.

Причем обиднее всего прогадить не фашикам, а союзникам.

Глава 3

В сетях шпионажа

Такое впечатление, что им мало больших начальников, членов Верховного штаба, ЦК или генералов. Со всеми шишками перетолковали и пришел черед всякой мелочи, вроде меня.

Английская миссия вальяжно заняла три дома в Милне — прямо у воды, с собственным причалом. У домов дежурили джипы, у причала — катер-сторожевик. Ничего не скажешь, умеют джентльмены обустроится, чистый курорт, сейчас еще вода прогреется и можно загорать и купаться. И бомбежек нет, у немцев есть цели поважнее Виса. А случись что — бритты грузятся на катер и фьюить! через полсуток уже в Бари.

Прямо с утра пригласил меня майор Черчилль, только не Джек, а Рэндольф, и меня заклинило на вычислении их родства. Ровно до того момента, как я увидел хозяина — среднего роста, голубоглазый блондин, ему бы наесть килограммов десять-пятнадцать или дождаться, когда щеки обвиснут до бульдожьего состояния и от папы-Уинстона не отличить.

— Коньяк? Виски? Есть итальянское вино и сербская ракия. И водка, если пожелаете.

Основательно подготовился, ничего не скажешь.

— Нет, спасибо, у меня еще дела.

— Тогда содовой?

— С удовольствием.

Черчилль-младший распахнул переносной бар (кучеряво живет, может себе позволить), набулькал себе коньяка, пшикнул мне содовой из сифона и указал на стулья.

— Я пригласил вас для того, чтобы задать несколько вопросов…

Он пригубил коньяк, а я воспользовался паузой:

— Логичнее задавать их членам Верховного штаба, я же всего лишь командир роты.

— Тут тонкие материи. Вы же не коммунист?

— Нет.

— И верующий?

— Крещеный.

— Отлично, отлично, — изобразил он радостную улыбку. — Что вы, как человек, вхожий в Верховный штаб, можете сказать о положении духовенства в освобожденных районах? Есть сведения, что священнослужители подвергаются преследованиям со стороны коммунистических властей и правительство Его Величества весьма обеспокоено этим.

Чуть было не ляпнул «А это не ваше собачье дело», но вовремя уткнулся в стреляющий пузыриками углекислоты стакан. От шпильки, правда, не удержался:

— Какого из величеств, Георга или Петра?

Рэндольф чуть не подавился коньяком, раздул ноздри и прогудел:

— В случае правительства Югославии в изгнании я бы так и сказал.

— Просто уточнение, — ответил я как можно миролюбивее. — С православным духовенством у нас как минимум нейтралитет, а как максимум взаимодействие.

— Только не надо мне поминать Зечевича! — тут же выставил ладонь вперед будущий лорд. — Каждый раз, когда я спрашиваю про священников, я слышу «Зечевич то, Зечевич се…»

Поп Владо Зечевич начинал как четницкий командир, но разочаровался в Дражиной тактике выжидания и ушел к партизанам. А ныне член президиума Антифашистского вече.

Понятно, что коммунисты клир недолюбливают, но все-таки отношения с православными заметно потеплели после исчезновения главного раздражающего фактора — поддержки четников. Кончились «корпуса» Михайловича, большинство рядовых вступило к нам, меньшая часть — в разного рода марионеточные «милиции» оккупантов. И попы воленс-ноленс стали помогать НОАЮ.

Примерно это я и выдал Черчиллю, который тем временем занялся косплеем папы — раскуривал толстую сигару. Дымить я отказался, неизвестно сколько еще предстоит по горам бегать, здоровье лучше поберечь.

— С улемами и муфтиями у нас тоже рабочие отношения…

Хозяин едва заметно скривился — кого интересуют эти дикие мусульмане?

— Что насчет преследований католических священников?

— Видите ли, их преследуют не за то, что они католики, а за поддержку усташей и фашистов. Вот к примеру, если бы в Англии стали проповедовать необходимость убийства всех шотландцев?

— Это невозможно! — от резкого взмаха сигара едва не вылетела из пальцев.

— Потому вы и Британия, — малость польстил я хозяину и долил еще патоки: — А здесь отстали от вас лет на триста, если не больше.

Рэндольф задрал подбородок и вместе с тем поощрительно кивнул. Черт побери, этой акробатике его в итонах-оксфордах научили?

— Тем не менее, у нас есть сведения об убийствах католических монахов.

— Однажды, — я отставил стакан, — мы поймали нескольких охранников концлагеря Ясеновац и, как только выяснилось их участие в усташском терроре, разумеется, расстреляли. Один оказался францисканцем и я не сомневаюсь, что его начальство записало эту смерть в «преследования за религиозные убеждения».

— Начальство? Вы имеете в виду архиепископа Степинаца?

— Не только. Еще и папу римского. И мне кажется, как только союзники возьмут Рим, тон заявлений святого престола и, как следствие, проповеди в Югославии заметно изменятся.

Хороший щелчок по носу получился — у Рэндольфа чуть сузились глаза и приподнялась верхняя губа. А вот нехрен тут изображать, сами почти год толкутся в Италии и никак не могут добраться до Рима, а туда же, к нам претензии. Но поставки из Бари не прекращались, за что им большое спасибо, да и надеялся я, что такой затык на Аппенинах связан с подготовкой к Нормандии.

Чтобы успокоится, хозяин сделал паузу — отложил дымящую сигару на край массивной пепельницы (где только успел такую достать?), долил себе коньяка и закинул ногу на ногу:

— Вы читали «Борбу» с последней статьей Джиласа?

— О послевоенном устройстве? Где сказано и про отношения с конфессиями?

— Да, ее. Полагаете, коммунисты будут следовать изложенным там принципам?

— Почему нет? Это наиболее выгодная и выигрышная стратегия.

В статье Джилас выдал своего рода манифест «молодых», чем вызвал если не бурю, то заметное волнение. Ее активно обсуждали на партийных собраниях и спорили порой до хрипоты, а в паре случаев до мордобоя.

Как истинный марксист, Милован пошел от экономики и от необходимости индустриализации, с чем соглашались все коммунисты. С национализацией железных дорог, энергетики и банковского сектора, что прямо прописано у основоположников, и формирования таким образом общегосударственных «естественных монополий» согласились без малого сто процентов членов партии. С идеей создания производственных кластеров, которые Джилас назвал «зонами социалистической экономики», согласилось подавляющее большинство, тем более, что такие проекты существовали и при Королевстве Югославия.

А вот дальше пошли разногласия. Джилас двинул тезис, что для индустриализации заявленного размаха требуется максимальная концентрация усилий, которое федерация в реалиях Югославии обеспечить не сможет. Идею унитарного государства, состоящего не из шести республик, а из трех-четырех десятков областей, больше половины партии приняло со скрипом, и то после острой дискуссии. И еще неизвестно, как обернулось бы без неожиданной поддержки со стороны словенцев в лице Карделя и Кидрича, предложивших создавать не республики, а министерства по делам регионов.

Вот на этом фоне у Джиласа и прошла мысль, что при таких грандиозных задачах еще не хватало бодаться с верующими и клиром. Честно говоря, меня он очень удивил — коммунисты ребята упертые и у них постоянное искушение провозгласить «Кто не с нами, тот против нас». Но у сторонников более приятного мне принципа всегда больше численность, а бог, как известно, любит большие батальоны.

— Кто не против нас, тот с нами, — процитировал Рэндольфу этот принцип, как он был сформулирован Джиласом.

— Что, коммунисты готовы сотрудничать и с правительством в изгнании?

— Почему нет? Вооруженное противостояние со сторонниками короля закончилось, препятствий больше нет и до меня доходили слухи, что Тито собирался встречаться с премьер-министром.

— С доктором Шубашичем? — поднял плечи англичанин, на его рубашке встопорщились погончики с коронами. — Интересно, согласится ли на такую встречу преемник Тито.

— Вы знаете, кто он? Нет? Я тоже.

— А Джилас? — немного подался вперед Рэндольф.

И вот что ему сказать?

— Преемник не так важен, коммунисты всегда сильны массой.

— Это спорно. События, которые мы наблюдаем сейчас и в недавнем прошлом, показывают, что коммунисты успешны только при наличии сильного лидера. Ленин, Сталин, Тито, этот китаец, как его…

— Мао?

— Да, Мао.

— Как сказать. Троцкий, например, не преуспел. И Тельман тоже, — возразил я, хотя и не очень уверенно.

Если вдуматься, компартии без сильного лидера прозябают на обочинах. Но мне все больше и больше не нравилось направление разговора, Рэндольф словно почувствовал, не стал обострять и сменил тему:

— Мне поручено пригласить вас в Англию.

— Зачем? — искренне удивился я.

— Мое прежнее начальство, из САС, весьма интересуется вашим опытом. Вы могли бы прочитать пару лекций, провести занятия… служба даже готова выплатить небольшой гонорар.

Не-не-не, тут, как говорил Александр Невский, «Господа, вы вступаете на офигительно тонкий лед!». Знаем мы эти лекции, сперва одна, потом вторая, потом «напишите нам книжку, небесплатно, разумеется», и сам не заметишь, как на крючке.

Кое-как отвязался, сославшись на загруженность. Вот потом, после войны, как-нибудь, если звезды сойдутся, может быть, коли карта ляжет и рак на горе свистнет. Рэндольф совсем не расстроился, но разговор довольно быстро закруглил. Правда, предложил отправить меня от Милны до Виса, который городок, на джипе, но я отказался — весна же, теплый ветер с веста, нахрен бензин нюхать и выслушивать вечные шоферские жалобы?

Пешочком тут часа полтора, прогуляюсь, заодно мозги прочищу. Все цветет и пахнет, красота, но люди все равно воюют и не смотрят. На Висе, который остров, тоже воевали издревле, в военной истории он прославился под итальянским названием Лисс. Тут впервые схлестнулись броненосные эскадры, после чего мудрые адмиралы решили, что таран круче пушек и фигачили тараны на все корабли еще лет пятьдесят. А сейчас у нас на руках вообще мировая война и плюс драчка за власть в КПЮ и НОАЮ.

Мне кажется, что и разворот Джиласа связан как раз с этим — почувствовал, что «старички» держатся за федерализм и выступил против. Они носились с «республиками»? Отлично, мы будем за «экономические районы». Пияде выступал за монополию в идеологии? Значит, надо продвигать «широкий фронт», гражданское согласие, примирение с церковью и все такое. Молодец Джилас, разве что не написал, что несогласных сожрет позже, но умные и так понимают. Вполне сталинский подход, кстати. Неудивительно, что Москва его приняла благосклонно. Ну, мне так показалось, я в этих политических раскладах понимал чуть меньше, чем ничего — мне бы шашку, да коня, да на линию огня!

Обсуждение статьи закончилось вынесением разнообразных резолюций на партсобраниях, но все они, как рефрен, имели окончанием повышенные социалистические обязательства отомстить за товарища Тито.

И надо сказать, обязательства выполнялись неукоснительно. Не только в Далмации захватывали острова и крупные города, по всей Югославии давали прикурить фашикам. Дивизия веселого парня Николы Демони, с которым мы жгли Гойло, разгромила учебный центр фельджандармерии в сремском Подгораче. Хорватский корпус вынес 392-ю легионерскую дивизию из Босильево и наглухо перекрыл дорогу из Загреба в Риеку. Третий ударный корпус Косты Надя под Маевицей в северо-восточной Боснии обратил в бегство дивизию «Ханджар» и без малого ополовинил ее состав.

А я пока что мстил писаниной.

За полгода мы понесли тяжелые потери убитыми, большая часть живых лечилась по госпиталям и роту, по сути, надо формировать заново. Вот в ожидании новобранцев я и насиловал память, вспоминая все наработки Федерации, занимался редактурой наставлений по стрелковому делу, помогал Небошу в снайперской школе.

А еще занимался дачей.

Показаний.

Смерть целого маршала — дело серьезное, требующее скрупулезного документирования, не говоря уж о непременном поиске замаскированных вражин. Все, кто присутствовал при этом историческом событии и уцелел, попали в ласковые лапы иследников Ранковича. Всех вежливенько попросили изложить на бумаге где был, что делал, кого видел, как воевал, куда перемещался, и так далее, максимально подробно. Сочинения «Как я провел день десанта» сравнили между собой, выявили нестыковки и пошли по второму кругу, уже пожестче — почему тормознул, промолчал, отступил? Это только кажется, что если несколько человек видели одно и то же, они и расскажут одно и то же. Хренушки, «врет как очевидец» не зря сказано. Часть расхождений возникла просто из-за общей суматохи и нечеткости восприятия — в бою многие страдают «туннельным зрением», когда видят цель и не замечают происходящего по сторонам. Своих-то я натаскивал башкой крутить, как летчиков, но кроме моих опрашивали еще несколько сот людей.

Так что часть несовпадений возникла не из-за тонкостей человеческой психики, а в банальной попытке прикрыть свои промедление, нерешительность или даже трусость. Я-то отделался только мозолью от ручки с пером и чернильными кляксами на пальцах, а вот полтора десятка партизан отдали под трибунал. И троим выпал смертный приговор.

Вспомнив о расстрелянных, сообразил, что давно мне снов о XXI веке не показывали. Это что же, я уже всех, кого можно, спас? Или пока случай не подвернулся? Или все, кончились веселые картинки?

До нашей базы, где квартировали остатки роты, от силы человек двадцать, дотопал за полтора часа и едва успел сожрать остывшую мамалыгу, как на мою голову свалились известия, что меня жаждут увидеть в американской миссии, но прямо сейчас надо бежать в советскую.

Да что они, сговорились, что ли?

К счастью, у советских вместо говорильни нас ожидало гораздо более полезное мероприятие, своего рода мастер-класс по диверсионной деятельности.

В комнату обычного дома в Висе набилось человек тридцать самого разнообразного вида, одетые по «форме номер восемь — что добыли, то и носим». Трофейная итальянская, хорватская или немецкая форма, английская из поставок, югославская из старых запасов, плюс отдельные гражданские шмотки. Все это порой в самых невообразимых сочетаниях. Моя драная десантная куртка с кое-как наложенными заплатами не очень-то и выделялась из этого калейдоскопа. Как не выделялись и ботинки — опанаки в нашем деле долго не живут, а сапоги носят те, кто ездит верхом. С кавалерией же по всей Югославии туго, лошадей каждая сторона выгребала по мобилизациям, как не в себя.

Вел занятие только-только прибывший в миссию офицер связи, до одури похожий на испанца — черные глаза, смоляные волосы, смуглая кожа, орлиный нос. Эдакий Кристобаль Хунта в молодости — вряд ли ему сильно больше тридцати. Вел, разумеется на русском, а переводить припахали, естественно, меня.

Но рассказывал интересно, приводил оригинальные схемы минирования, совсем не очевидные методы и хитрости, позволявшие экономить силы и взрывчатку. Что не избавляло его от критических реплик самого активного слушателя — невысокого дядьки лет сорока, с круглым лицом и оттопыренными ушами. Лектор мало-помалу заводился, но довел занятие до конца и только потом, когда все ломанулись курить на улицу, подозвал дядьку.

Но дядька успел прежде Кристобаля Хозеевича:

— Извините, товарищ, но наша практика кое в чем расходится.

Причем сказано это было, к немалому нашему удивлению, по-русски. Языковый барьер пал и два профессионала немедленно пустились в выявление способов наилучшего уничтожения противника. Пока они там мерялись, я все больше и больше раскрывал рот — «Хунта» оказался офицером легендарной ОСМБОН и, следовательно, подчиненным Судоплатова, а дядька — диверсантом с испанским опытом, учеником самого «товарища Родольфо» и будь я проклят, если это не псевдоним Старинова. Уж про этих двух чего только не писали, запомнил малость, и теперь главное не брякнуть эти фамилии в разговоре, хлопот потом не оберешься. Контрразведчики в миссии есть, «Хунта» о слишком осведомленном югославе доложит немедленно, и можно только догадываться, в какой замес я попаду. Так что молчание — золото.

— Извините, я не представился, — спохватился «Хунта» и протянул руку, — Константин Красовский.

— Иван, — сунул ладонь дядька и добавил совсем по-бондовски: — Иван Хариш.

— Илья Громовник! — ахнул я от окончательного офигения.

Краском Рахимов товарищу Сухову говорил «Ты один целого взвода стоишь, а то и роты», а Иван Хариш стоил если не корпуса, то уж дивизии точно. Это я никак роту не перерасту, а Громовник, как его прозвали партизаны, создавал целые диверсионные батальоны. И проводил такие акции, что мои Гойло и Белград курят в сторонке — по всей Хорватии летели под откос поезда и рушились мосты, взрывались склады боеприпасов и горели аэродромы.

Вот что значит хорошо обученный человек с опытом.

Пока я подбирал челюсть с пола, эти двое вопросительно уставились на меня и я, наконец, отморозился:

— Влад Мараш, специальная рота Верховного штаба.

— Замечательно! — неожиданно обрадовался Хариш и его уши дернулись вверх. — Он же Сабуров, да? Это ты взорвал Белград-Главный?

— Не, просто в группе был, обеспечивал, — поскромничал я.

— Неважно, — хлопнул меня по плечу Хариш и пояснил Константину: — Выдающаяся акция! Перевозки на пару месяцев встали!

Мне оставалось только ковырять пол носком ботинка, но следом за восхвалениями Иван обдал меня холодным душем:

— Я как раз к тебе приехал, людей забирать.

— Куда? Зачем? Не отдам!

Но Хариш только развел руками — приказ Верховного штаба.

Хренассе новости…

Оставив Ивана и Константина обмениваться опытом, я рванул к Арсо Йовановичу — тут все рядом, пять минут и я на месте.

Распорядок работы военного отдела, то есть настоящего штаба, после переезда на остров заметно изменился, стал размеренней и солидней, что ли… Наверное, это результат прекращения бомбежек или дефицита ходоков, постоянно отвлекавших штабных «на материке». Наконец-то у Арсо нормальный режим охраны — с караулом и выдачей пропусков. Жаль, конечно, что нельзя забежать, как раньше, просто потому, что знают в лицо, но это неизбежная цена превращения в регулярную армию.

Ну и вечная суматоха осталась в Боснии, тут появилась возможность работать спокойно, пусть и напряженно. В плотном графике начштаба я выпросил минутку и вцепился в Арсо с вопросом — какого хрена? И почему я узнаю последним?

Йованович начал издалека:

— У нас сейчас свыше полумиллиона человек, пятьдесят дивизий. Часть мы переформируем, сократим до сорока, сведем в корпуса и три армейские группы.

— И потому решили упразднить одну роту?

— Ты слушай, слушай. Всем частям нужно снабжение, англичане и американцы поставляют легкое оружие, форму, боеприпасы, медикаменты. А вот танки, пушки, самолеты, грузовики в нужном количестве даст только Россия.

— Советский Союз.

— Ну да. Инструкторов тоже, но сейчас Москва отговаривается собственной нехваткой, поскольку планируются крупные операции.

— Так при чем тут моя рота???

— Русские прямо не говорят, — не обращая внимание на мои вопли, продолжил Арсо, — но увязывают поставки с ударами по Румынии и Болгарии. А мы на востоке Югославии слабы, основные силы в Боснии, Далмации и Герцеговине. Одновременно англичане и американцы прямо требуют усилить диверсии на железных дорогах, чтобы затруднить переброску подкреплений в Италию.

Ну да, там адское рубилово, союзники увязли как раз под Кассино.

— Кроче, я тебе не этого говорил, но в Верховном штабе мнения разделились.

Еще бы, конфликт Жуйовича с Джиласом разрастался и как бы не расколол партию.

— Сретен и его группа считают, что мы обязаны выполнить пожелания Москвы…

— А ты?

— Команданты корпусов и дивизий не горят желанием совершать марши на восток, — несколько уклончиво ответил Арсо.

Логично, дело тяжелое и сомнительное.

«Младоюгославы» в этом поддержали военных, но «старички» уперлись и за свое согласие вытребовали роспуск спецроты.

— Зачем? — только и ахнул я. — Где имение, а где наводнение?

Йованович пожал плечами.

Что я сделал Пияде или Жуйовичу, чтобы ликвидировать роту? Ну общался в основном с Ранковичем, Иво и Джиласом… То есть меня могли считать их креатурой… Так, ладно, и что? А то, у старшего поколения резоны опасаться, что в случае политического поражения им могут устроить репрессии а-ля 1937 год. И если карательный аппарат, которым руководит Лека, почти весь из партийцев и еще неизвестно, будет ли выполнять такой приказ, то в специальной роте комсостав как на подбор! Я беспартийный, Глиша беспартийный, комиссар наш Лука мотается по заданиям Верховного штаба, а его зам, как пишут в характеристиках, «влияния не имеет».

Преторианцы, блин.

Не, я в политические разборки не полезу, но они-то этого не знают! По крайней мере, это версия хоть малость похожа на правду.

— Ну хорошо, а мне что делать?

— Тебе поручат искать сбитых союзных летчиков.

Секунду-другую я переваривал эту новость, а потом взвыл:

— Да вы там что, совсем с глузду съехали? Как искать? По всей стране? Без радиостанций и вертолетов?

— Без чего?

— Без геликоптеров. Очень удобная машинка для таких дел.

— Не слышал, ты откуда про нее знаешь?

— Арсо, не заговаривай мне зубы!

— Не по всей Югославии, — успокоил Йованович. — Почти все маршруты проходят над Сербией, летчикам дано указание по возможности дотягивать подбитые самолеты до Шумадии и Златибора.

— А много их?

— Рассчитывай на тысячу человек. Или больше.

Твою мать. Не успел я в очередной раз за день офигеть, на этот раз от грандиозности задачи, как Арсо растолковал, что это предполагаемая цифра, и не сразу, а за длительный период. Так сказать, расчетные потери.

Это уже полегче и под такой проект я фактически выторговал сохранение роты под новым названием. Во всяком случае, забрал всех своих — Глишу, Небоша, Марко, Луку и Альбину с Живкой. Насчет сестры Арсо поморщился, но согласился и приказал готовиться к полету в Бари, где формируется специальное подразделение американцев для поиска и спасения сбитых пилотов.

А это хорошая новость, из союзников можно вытрясти радиостанции. И новую десантную куртку. Причем не только мне, но и всей команде. И ботинки. И фонари, и фляги, и еще кучу снаряжения и ништяков. И конечно же таблеток от жадности, побольше, побольше!

В этих радужных мечтах я свалил из военного отдела, напоследок Арсо нагрузил просьбой зайти к Ранковичу. Но я решил сделать это завтра, а сам побежал к нам на базу в рассуждении чего бы покушать, порадовать ребят сияющими перспективами и завалиться спать, уж больно меня день вымотал.

Но — хочешь рассмешить бога… Обратная дорога шла мимо советской миссии, где меня зацепил Красовский:

— Владимир, на минуточку!

Я чертыхнулся, но тормознул.

— С тобой хочет поговорить один человек.

— А завтра никак?

— Он с утра улетает. И это просьба генерала Корнеева.

«Один человек» с воспаленными от бессонницы глазами долго выспрашивал меня про Ачимовича, засаду на Дражу у Калиновика, четницкую тюрьму и вообще про все контакты с четниками, начиная от поручника Дерикони, тщательно записывая ответы в блокнот.

Ближе к полуночи, когда мы оба заметно клевали носами, вопросы иссякли и я было возблагодарил высшие силы, что могу наконец свалить, он с силой потер лицо и уши, взбодрился и сказал:

— Расскажите, пожалуйста, про сестер Проданович.

Глава 4

Итальянский анабазис

Разговор со смершевцем или гебистом, не знаю, кто был этот советский офицер, закончился незадолго до рассвета. Идти на базу я не рискнул — комендантский час, а вот до хозяйства Ранковича прошмыгнул, пользуясь вызовом. К Леке меня сразу не допустили — он вовсе не спит, как можно подумать, а занят. Раньше-то «молодых» прикрывала широкая спина маршала, а теперь сами, все сами, к задачам разведки и контрразведки добавились и политические разборки.

Ну раз занят, то я по-простому улегся прямо в коридоре через минуту сильно затруднял работу «обавештајне и контраобавештајне службе» чудо-богатырским храпом. Минуток сто ухватил, а с первыми лучами солнца меня разбудили и провели к Ранковичу. Он поднял припухшие от недосыпа веки, сощурился и заржал:

— Ну и рожа у тебя, Владо! Ох, и рожа! Смотреть страшно!

— На себя посмотри, щеки впали, глаза красные, чисто Кощей.

— Кто?

— Баш Челик у русских.

— Да? — он вынул из ящика стола зеркальце для бритья, глянул в него, хмыкнул и передал мне.

— Да уж…

Правую щеку и лоб пересекал след от воротника, который я подоткнул под голову, когда спал. Отлежанная о куртку сторона покраснела от раздражения и контрастировала с остальным лицом, бледным от недосыпа. Чисто польский флаг.

— Пошли, умоемся.

На дворе Лека поплескал в лицо холодной водой и энергично растер его, а я почуял, что спать мне сегодня не дадут, разделся до пояса и вылил на себя два ведра. Лека отскочил, чтобы не попасть под брызги.

Взбодрившись и малость приведя себя в порядок, мы вернулись к столу.

— Чего от тебя русские хотели?

— О четниках спрашивали, о всех контактах с ними.

— И все?

— Еще о Милице и Верице. Подробно, вплоть до плана дома в Карабурме.

— Цветом белья не интересовался? — фыркнул Ранкович.

Стоило представить чулочки-подвязочки, как повело меня, чуть не улыл в воспоминания и мечты о завлекательных округлостях сестричек и прочей постельной акробатике. Едва слюну не пустил, но тут очень вовремя ввалился заместитель Леки, Слободан Пенезич по прозвищу Крцун и бухнул на стол полтора десятка папок.

От природы худой, он тем не менее выглядел заметно лучше своего начальника — наверное, потому, что не имел головной боли в виде борьбы за власть в партии.

— Ознакомься и распишись, — сунул мне Крцун под нос типографский бланк.

Мать моя женщина, да это же подписка о неразглашении! Настоящая!

— Вы что, мне не доверяете?

Ранкович поморщился, как от лимона:

— Доверяем, но порядок должен быть.

— Да-да, порядок и неразглашение. А откуда советские про Милицу узнали, а?

— Давай-давай, это формальность, — увильнул от ответа Крцун.

Вот сто пудов, этой бюрократии их научили советники из миссии генерала Корнеева. Но опять же, это симптом перехода от самодеятельности к правильно организованным «силовым ведомствам». Подумав немного, я умакнул перо и вывел подпись.

— Короче, так, — распахнул верхнюю папку Слобо и выудил оттуда список пунктов на сорок. — Помнишь бумаги, что ты из Бари привез?

— Усташские?

— Да. Там перечислены полсотни адресов в Италии и Югославии, мы организовали проверку тех, что в освобожденных зонах.

Глаза мои сами раскрылись пошире.

— Похоже, это сеть явок, усташское подполье еще с довоенных времен. Мы арестовали несколько человек, при обысках нашлись похожие бумаги, понемногу раскручиваем.

— Отлично, а я тут причем? Могли бы мне этого не говорить, подписку не совать…

— Твоя группа полетит в Бари для обучения и согласования планов по спасению пилотов.

— Ну да, — настороженно подтвердил я.

Похоже, граждане начальники собрались припахать меня в какую свою оперативную комбинацию. Так и оказалось:

— Это очень кстати, подбери человек пять-шесть, кто полетит с тобой, чтобы там адреса проверить.

— Что, полсотни???

— Сколько сможете, — успокоил Лека, — мы выделили четыре, вот их обязательно. Бари, Салерно, Неаполь, Фоджа.

Я мысленно представил карту и присвистнул:

— Вы что, там же сотни полторы километров, как прикажете добираться? И вообще, там режим прифронтовой зоны!

— Будут документы инструкторов Верховного штаба и членов миссии НОАЮ при союзниках. Машину организуем.

Похоже, не отвертеться, но я сделал еще одну попытку:

— У вас что, своих людей нет?

Лека нахмурился, Крцун поморщился — понятненько, не хотят светить. Но скорее, вся операция сверстана на коленке, информации кот наплакал, чего ждать и к чему готовиться, неизвестно.

— Поди туда, не знаю куда…

— Ну, к чему такой пессимизм? Вы все равно там проторчите неделю-другую. Связи у тебя остались?

— Какие?

— В госпитале, Мак-Кэроу.

Вот такие вещи они почему-то знают! Я скорчил крайне скептическую рожу, на что Лека проникновенно заметил:

— Владо, другого шанса может и не быть. Привлекать итальянских товарищей тоже не дело. Ты уж постарайся, выйдет — хорошо…

…а не выйдет — мы тебе голову оторвем и скажем, что так и было. Знаем мы эти штучки.

— А если союзники заинтересуются, что это мы тут делаем?

— Родственников разыскиваете, мы документы выправим с теми же фамилиями, что по адресам, — успокоил Лека. — Вот списки, выучи наизусть, с собой брать не стоит.

— Ладно, списки это прекрасно, а что насчет денег? — бросил я последний козырь.

Эти двое уткнулись в папки.

— Один преподаватель в корпусе, — начал я вкрадчиво, — говорил, что любую задачу можно выполнить при наличии трех ресурсов…

Крцун оторвался от бумаг, Лека уставился на меня исподлобья.

— … времени, денег и полномочий. Ни один из них не должен равняться нулю, недостаток одного компенсируется двумя другими.

Товарищи разведчики и контрразведчики настороженно переглянулись.

— Полномочий вы мне дали вагон и маленькую тележку, времени у нас в обрез, денег нет вообще. В общем, я заранее умываю руки.

— За каким чертом тебе вообще деньги? — вспылил Лека.

— Ну вот простая ситуация, в Бари или в миссии нас накормят, а поехали мы в Неаполь, там как? Грабежами заниматься? Увлекательно, но американцы не оценят.

Лека резко захлопнул папку:

— Подумаю.

И то хлеб.

— Да, еще, говорил с младшим Черчиллем, англичане подкатывают на предмет вербовки. Что делать?

Они опять переглянулись и выперли меня, а на встрече позже выдали, пусть и немного, денег, и прямо разрешили вербоваться хоть к богу, хоть к дьяволу, но с непременным условием обо всем докладывать. Но что-то меня расклад типа «слуга двух господ, агент трех разведок» не очень прельщал.

Ситуативный союз «военной группы» с «младоюгославами» вполне естественно перерос в системный. Сыграли и совместная попытка отбояриться от полупросьбы-полутребования Москвы, и большая склонность «стариков» к кабинетной работе, и многое другое. Например, близость по возрасту — Арсо всего на четыре года старше Милована, плюс совместный боевой опыт, полученный ими под Плевлей.

В немалой степени повлияло и отсутствие политических разногласий и некоторое разделение — «молодые» не лезли в чисто военные вопросы, чем грешил покойный Иосип Францевич. А военные не лезли в политику, тот же Арсо коммунист номинальный, в партию его, что называется, вступили. Типа народно-освободительным движением руководит партия через Верховный штаб, так что будь любезен. Заявление Арсо подал, его единогласно приняли, но позиций в КПЮ он не приобрел.

Понемногу образовался вполне крепкий и взаимовыгодный союз «по расчету», результат которого я и наблюдал на полевом аэродроме Виса.

Друже Джилас улетал в Москву.

Улетал «на смотрины», оттого и маршрут ему проложили не «боевой», над Румынией и фронтами, а «представительский», обходной, через Каир, Тегеран и Баку. Трое суток в пути, конечно, не сахар, но зато без ежеминутных опасений, что по дороге попадется какая-нибудь сволочь с крестами на крыльях.

Тревожились за другое — как еще обернется в Москве, признает ли вождь и учитель право «молодых» в целом и Джиласа в частности руководить Югославией? Оттого проводы странным образом сочетали большие надежды и несколько наигранную радость.

Крутил винтами американский «дуглас», заставляя придерживать пилотки и фуражки, поднимались тучи пыли и гнулся от ветра виноградник сразу за краем летного поля.

Помимо преувеличенно бодрого Джиласа, энергично жавшего руки, делегация состояла еще из двух членов Верховного штаба, дюжины помощников, секретарей и переводчиков. Арсо негромко давал последние указания своему земляку, соученику и заму Велемиру Терезичу, летевшему главным по военной части, ради чего ему навесили звание генерал-лейтенанта. У лесенки сутулился и близоруко щурился и протирал напоследок сверкавшие золотой оправой очки Эдвард Кардель, ему что-то втолковывал Ранкович.

Вся первая тройка делегации принадлежала к победившим фракциям, «старичков» от такого важного дела оттерли. Формально все верно — из наличных руководителей Джилас лучше всех владел русским, Терезич военными вопросами (не считая оставшегося на хозяйстве Арсо), а Кардель представлял «регионалов».

Механик в бейсболке с загнутым вверх козырьком захлопнул лючок у хвоста и показал большой палец. Штурман с верхней ступеньки лесенки прокричал что-то в кабину и рядом с ним появился пилот, на ходу заправляя в карман свисавший разъем от наушников, надетых прямо поверх фуражки с большим орлом-кокардой.

Вот что мне нравилось в этих американцах — никакого лишнего пиетета перед военной формой, чисто утилитарное отношение. Штаны коротковаты? Ну и хрен с ними. Длинны? Подвернем, не проблема. Хлопок, свободный покрой, не то что суконные мундиры европейцев. Впрочем, это из-за военного времени, на моей памяти армия США докатилась до «роботов» из почетного караула у могилы Неизвестного солдата, а также до точности в полмиллиметра и полградуса при креплении на липучку нашивок и шевронов. И где — в боевых частях морской пехоты!

Тем временем летчик внимательно посмотрел, как трепыхался на ветру полосатый конус «колдуна», сверкнул рекламной улыбкой и сделал приглашающий жест пассажирам:

— Let’s go, friends!

Делегация последний раз помахала руками из дверцы и через окошки, самолет величественно тронулся на рулежку. Пробег, взлет — а у меня защемило сердце: не дай бог что случится, если не чужие истребители, то непогода, авария, да и в Москве еще незнамо как повернется.

Тряхнул напоследок руки Арсо и Леке, и к своим, ждать уже нашего вылета на запад, в Бари. Глиша наглым образом давил массу, Марко и Живка обнимались чуть в стороне, Небош терзал Ромео на предмет итальянских глаголов. Коминтерновец летел с нами не столько, как связной, переводчик и проводник, а в рамках задачи о волке, козе и капусте. Я забирал его с Виса, где оставалась Альбина, которую категорически отказались отпускать доктор Папо и старший брат. Еще одного парня Крцун оторвал от сердца, чтобы в группе был хоть кто-нибудь, знакомый с основами контрразведки. Блондинистый хорват Славко выглядел совсем молодо, мне под стать, но послужной список имел внушительный, что подтверждал шрам над правой бровью.

На подлете нас встретила дежурная пара истребителей — декабрьский налет немцев, при котором союзники лишились трех десятков судов и многих тонн грузов, не прошел даром. Аэродром, город и порт таращились в небо частоколом зениток.

После взятия Неаполя движуха в Бари несколько притихла, но в городе все равно витал дух крупной перевалочной базы, даже несмотря на переезд многих складов и полевых госпиталей поближе к линии фронта.

Американцы встретили нас и передали капралу-очкарику на обустройство.

— Приятель, а 45th General Hospital в городе, не уехал? — спросил я, погрузившись на пассажирское сиденье Доджа «три четверти».

— Здесь, а что нужно?

— Знакомого найти, капрала Мак-Кэрроу.

— Эндрю? — обрадовался очкарик. — Он все там же, можем завернуть по дороге.

Но мы предпочли сперва разобраться с документами и проживанием. Доложились в миссии, доложились в американской Службе спасения пилотов, везде вытребовали удостоверения в придачу к бумагам от Верховного штаба. В Службе выдали новую форму (теперь не только я щеголял в десантной крутке), и даже джип для разъездов. Выглядели мы странновато — вроде американцы, только звездочки не белые, а красные. Но никого это не удивляло: тут еще водились англичане, поляки, французы, немного итальянцев и даже бразильский экспедиционный корпус. Прямо-таки Вавилон.

Андрею в подарок привезли никелированный «вальтер», чему он несказанно обрадовался — в госпитале негусто шансов добыть приличный ствол. Он хотел было отдариться, но мы взяли талонами на бензин и подорожной от госпиталя, это куда важнее, чем прочие ништяки.

Костяк инструкторов ожидался через три дня и мы, пользуясь паузой, с раннего утра рванули в Фоджу, оставив Марко и Живку на временной базе. Пусть порадуются в уединении, да и тащить братца на первое же свидание с усташами я не рискнул.

Джип — машина культовая, но чтобы проехать на ней махом сотню километров, надо иметь железную задницу и дубленую рожу. Ромео сзади все время бурчал, что мы идиоты, не догадались выцыганить у американцев очки — в идеале летные, но сгодились бы те, что носили аэродромные механики. До Фоджи добрались пропыленные и обветренные, как истинные фронтовики. Наверное поэтому к нам и не придирались английские посты — город был в зоне британской армии.

Первый адрес мы нашли с трудом, в закоулках между железнодорожной станцией и городским кладбищем. Но как только на зов вышла мощная тетка в черном, я почуял — пустышку тянем. Так и оказалось, искомое семейство съехало с адреса еще до войны. В перерывах между проклятиями на головы прежних жильцов, тетка сообщила Ромео, что те оставили после себя сущее разорение: стену, кусок крыши и дымоход пришлось восстанавливать за свои деньги.

— Тут ловить нечего, — резюмировал я, а на молчаливый вопрос пояснил: — именно эти три места были указаны как тайники. Очевидно, что их выпотрошили и мы ничего не найдем.

— Возвращаемся? — с надеждой спросил Ромео.

Славко глянул на часы:

— Вообще-то рано, даже не полдень. Давайте в Салерно?

Ромео застонал — еще полторы сотни километров, а потом еще столько же обратно!

— Там и заночуем, а?

— Поехали, — решил я.

Прифронтовые дороги, наверное, похожи всегда и везде — колонны грузовиков, разъездные машины, пыль, крики, регулировщики, посты… В небе кружили самолеты, прикрывая тылы от налетов, по обочинам порой сквозили мотоциклисты на «индианах» и «харлеях». Вот у них с очками все, как надо.

Рокадную дорогу до Салерно мы проскочили быстро и так же быстро наши второй адрес, где обитал одинокий дедушка.

Опознав в нас земляков, он обрадовался, как родным и засуетился с причитаниями, чем бы нас угостить — все кончилось, вот если бы мы приехали вчера, а еще лучше позавчера, но ничего, еще есть кусочек сыра и сейчас…

Мы оставили Славко за столом расспрашивать хозяина, а сами проверили места из списка — везде пусто, но без пыли.

— Куда закладки дел, старый?

— Ничего не знаю, — зло зыркнул дед, сразу помолодевший лет на двадцать. — Ходят, ходят, выспрашивают, все что-то нужно. Отстаньте от меня уже, помереть спокойно хочу…

— Мы еще разок посмотрим, есть кое-какие соображения, — уже в дверях сказал Небош и они с Глишей вышли.

Ромео осматривал тяжелый шкаф в углу, простукивая стенки и я не заметил, когда дед скользнул рукой под стол. Только и услышал, что два удара — Славко пробил хозяину по запястью, а потом вырубил коротким тычком в нос.

— Проверь под столешницей, — вытащил он из кармана вязки.

Я пошарил под тяжелой даже с виду доской и нащупал вставленный там в крепления пистолет. Хороший дедушка, добрый… Свалить троих из «беретты» в упор — как нечего делать, а потом уж и удрать можно. Я внимательно посмотрел на лежащего в отключке — нет, не дедушка, помоложе. Лет сорок пять, не больше. Да, седой и морщины ранние, типаж из тех, кто до полудня ненавидит всех, а после полудня себя.

— Во! — радостно ввалились Небош с Глишей и бухнули на стол сверток, перетянутый веревкой.

— Где сыскали?

— Где надо, — осклабились бывшие уркаганы. — Все и всегда прячут одинаково.

В свертке нашлось все то же самое — бумаги, чистый испанский паспорт, сандаловая иконка и банкноты с капитолийской волчицей, Юлием Цезарем и античными богинями.

— Живем, — обрадованно хмыкнул Глиша, — с голоду не помрем.

Хозяин пришел в себя, когда Славко закончил вязать ему руки. С ненавистью оглядев нас он зло сплюнул в угол:

— Убьете?

— А что с тобой делать?

— А если скажу, где остальное?

Мы со Славко переглянулись, он чуть заметно кивнул.

— Тогда будешь жить.

— Поклянись.

— Какой смысл? Не веришь — не показывай.

Но он неотрывно смотрел на меня и я сказал:

— Ладно, если покажешь, оставлю в живых, слово.

— Ваша взяла, — прошипел хозяин. — Пошли.

В бочку для дождевой воды влезало, наверное, литров четыреста. Стояла она под сливом с крыши сарая на большом плоском камне.

— Под ней.

Небош примерился, обхватил бочку руками, присел…

Смотревший вроде в его сторону Славко вдруг заорал:

— Стой!!!

— Что? — шарахнулся Небош.

— Все в укрытие! Веревкой сдернем.

— А-а-а, гады!!! — забился в истерике хозяин.

Славко заткнул его самым простым способом — сунул нож под ребра.

— Ты чего вдруг?

— Понимаешь, — вытер лезвие хорват, — уж больно он плотоядно щурился, а как Небош бочку взял, смотрю, уголки губ дрогнули и вверх полезли. Заминировано там, чем хочешь побожусь.

Бочку мы сдернули из-за угла, под ней действительно рванула осколочная граната. Может, и не одна, но никто не всполошился — город частенько бомбили и жители привыкли к гораздо более громким звукам.

— Камень интересный, — потыкал граблями Глиша, — дышит.

И точно, основание, на котором стояла бочка, гуляло как неплотно пригнанный люк.

— Копать надо и подбираться сбоку, — вспомнил я давние уроки Владо Руса-Смирнова и недавние уроки Красовского и Хариша.

Почти как археологи мы обкопали камень со всех сторон и нашли три проволочки, шедшие из-под него, каждая крепилась к вбитому и закопанному в землю колышку. Предусмотрительные, суки — поставили на неизвлекаемость, если кто с кондачка решит залезть, то и сам сдохнет, и содержимое вдребезги.

Ковыряться с заминированным тайником и потрошить его закончили уже после заката, в нем же прикопали хозяина.

Славко разбирал бумаги, а нам досталась тяжеленькая шкатулка и два фибровых чемоданчика. В первом лежал комплект, при виде которого Глиша радостно ухнул — отмычки, фомки, гусиная лапка, балеринка и прочий инструментарий медвежатника. А во втором мелкие резцы, баночки-скляночки и формочки.

— Это для печатей, — прогудел Небош. — Доводилось видеть в работе.

И вот ради этого криминального арсенала мы чуть не взлетели на воздух? Но шкатулочка вознаградила нас за труды — десяток паспортных бланков Испании, Аргентины, Кубы, Чили и три скрутки золотых монет.

— Ну вот мы и в хопре, — пробормотал я под нос.

— Это надо сдать, — строго констатировал Славко.

— По паре монет каждому, — возразил я, — на крайний случай.

Он вскинулся спорить и даже раскрыл для этой цели рот, но Небош, Глиша и через секунду Ромео придвинулись поближе ко мне.

— Хорошо, тогда спать, с утра в Неаполь.

Жалкие пятьдесят километров до последнего адреса мы тащились два часа — движуха на дорогах в направлении к фронту и обратно заметно плотнее, чем на рокаде. Адрес на виа Романи в южном пригороде нашли быстро — в качестве ориентира выступала известная всем в округе часовня Мадонны дель Арко.

Вот только вместо дома и парочки соседних имелись одни развалины — тут бомбили куда серьезнее, чем в Боснии.

Славко пролез через завал из камней и дерева и свистнул:

— Давайте сюда, тут полдвора уцелело.

Но у нашего джипа, скрипнув тормозами, остановился такой же, только с крупными буквами «МР» на бортах. Офицер и трое солдат встали в линию, рассматривая нас без малейшей приязни. Каски с белой полосой, на рукавах черные повязки, и везде те же самые буквы «МР».

Military Police, военная полиция.

Первым заговорил лейтенант:

— Кто разрешил?

Сразу же стало ясно, что перед нами человек ответственный и предусмотрительный.

— У товарища здесь дядя жил, — выдал я заготовку, — заехали проведать, а тут такое…

Славко вытащил из-за пазухи письмо, потыкал в адрес и в свои документы. Вот же сукины дети, меня заставили все запоминать, а своему выдали в письменной форме!

Сличив фамилию на письме и фамилию в документах Славко, лейтенант передал письмо водителю и коротко бросил:

— Проверь!

Джип рыкнул мотором, обдал нас пылью пополам с выхлопом и умчался. Пока он катался, лейтенант просмотрел все остальные наши бумаги — и от Службы спасения пилотов (на английском), и от миссии НОАЮ (на сербско-хорватском, с переводом на английский) и от Верховного штаба (на сербско-хорватском). Чего он хотел найти в последних, бог весть, но время провел с пользой.

Водила примчался из комендатуры с подтверждением — да, жил здесь такой, и мы разошлись, как в море корабли.

Еще три часа возни с разминированием, раскопками и вскрытием небольшого несгораемого ящика — Глиша провел его с явным удовольствием и весьма артистично, использовав добытый в Салерно чемоданчик — и мы владельцы картотеки, толстой книжки с адресами от Загреба до Буэнос-Айреса (у меня даже снова проснулось желание уехать в Аргентину) и денег в разной валюте.

С чувством хорошо исполненного долга тронулись обратно. Лиры пригодились уже на полдороге до Бари, когда стало ясно, что доехать до темноты не успеем. Нашли таверну, заплатили за ночлег. Перекусили, макая хлеб в оливковое масло с перцем, запили вином и всю ночь менялись на карауле — слишком серьезный груз, да и местные мальчишки наверняка не прочь открутить что-нибудь полезное с американской машины.

С утра за руль село Ромео — нужно гнать, а у него, как-никак, опыт вождения по здешним дорогам больше. Но вся наша спешка закончилась в пятидесяти километрах от цели, когда тупо кончился бензин. Мы пошарили по карманам — талонов тоже нет, а толкать машину еще часов десять так себе идея.

Как ни упирался Славко, но несколько долларов мы пустили в дело. Первый водитель, медлительный и грузный парень из Айовы, ни продать, ни поделиться горючим не пожелал. Зато второй, итальянец из Бруклина после разговора с Ромео, слил нам пару галлонов и на аэродром Бари, в Службу спасения пилотов мы успели вовремя.

Первое же занятие было посвящено набору выживания для летчиков — американцы подошли к делу обстоятельно и широко. Кроме очевидных компаса, ножа, консервов, аптечки, таблеток для обеззараживания воды в него входили рыболовный комплект, сигнальное зеркальце, разговорники на четырех балканских языках, и даже заранее заготовленные фотографии пилотов в штатской одежде.

— Зачем?

— Для изготовления поддельных документов, — серьезно пояснил инструктор.

Нас, в основном, расспрашивали о дополнительных предметах, которые могли бы пригодиться сбитому пилоту, уточняли переводы фраз и некоторые положения.

После первого занятия начальник учебного курса подошел ко мне с вопросом:

— Тут группа сербских эмигрантов предлагает помощь в поиске и спасении пилотов. Поскольку у нас соглашение с командованием НОАЮ, я отложил ответ до консультации с вами.

— Что за группа? Кто в ней старший? — сдвинул я пилотку на затылок.

— Dragolub Mikhailovitch, — с трудом выговорил американец.

Историческая справка №1

25 мая на боснийский город Дрвар, где располагался Верховный штаб, ЦК КПЮ, и другие органы управления НОАЮ, а также миссии союзников, был выброшен и высажен 500-й парашютно-десантный батальон войск СС (около 900 человек). Одновременно в рамках операции «Ход конем» по сходящимся направлениям на Дрвар наступали части двух горных корпусов, усиленные танками и бронетехникой. Предполагалось, что десантом будет командовать Отто Скорцени, но он участия в операции не принимал.

На внешнем обводе оборонялись три партизанских корпуса — Пролетарский, Боснийский ударный и Далматинский. Крупной ошибкой командования НОАЮ стало рассредоточение сил вокруг Дрвара в опасении ударов с воздуха, в результате десант отражали батальон охраны Верховного штаба, курсанты офицерской школы, комсомольцы и тыловики.

Несмотря на развернутый допросный пункт Абвера, немцам не удалось установить расположение Верховного штаба. Однако десант полностью уничтожил радиоцентр и нарушил систему управления НОАЮ — некоторое время Верховный штаб для связи со своими частями использовал рации союзных миссий. Также понесли серьезные потери 1-я и 6-я пролетарские дивизии.

В ходе ожесточенного боя парашютисты сумели приблизиться к пещере, в которой укрывался Верховный штаб, но его членов и маршала Тито вывели по руслу горной реки в безопасное место. Потери десанта составили до двух третей, не менее тяжелые потери понесли партизаны и местные жители — эсэсовцы при малейшем сопротивлении уничтожали всех, включая детей.

Причины единственной в ходе войны неудачи немецкого воздушного десанта:

— недостаточная разведка Дрвара, когда часть объектов оказалась не тем, чем их считали, а часть немцы вообще не обнаружили;

— ожесточенное сопротивление партизанских сил;

— массовая поддержка населения.

Верховный штаб с охраной сумели просочиться в безопасную зону у Купрешко поле и вылететь на остров Вис, десантникам достался только маршальский мундир Тито.

В ходе боя сотрудник советской миссии Константин Квашнин (Красовский) спас двух членов британской миссии — Ивлина Во (писателя-романиста) и Рэндольфа Черчилля (сына премьера).

После эвакуации Верховного штаба на остров Вис в июне 1944 года была предпринята попытка захватить контролирующий подходы к Сплиту остров Брач. Совместная высадка югославов и британских коммандос, несмотря на значительные потери немцев, окончилась поражениям из-за недостаточной координации действий и неудачного распределения сил. Бои продолжались пять дней, после немецкой контратаки силы союзников отступили на Вис. Высадку и эвакуацию обеспечивал «Военно-морской флот НОАЮ» в количестве свыше сорока разнокалиберных судов.

В ходе атаки позиций у Высоко горы попал в плен, где пробыл до апреля 1945 года, легендарный майор коммандос «Бешеный Джек» Черчилль, воевавший с мечом, луком и волынкой.

Союзные силы взяли Брач в ходе второй высадки в сентябре.

2 декабря 1943 года за 20 минут Люфтваффе сумели нанести катастрофический урон снабжению союзников, проведя крайне результативный налет на Бари.

В порту скопилось более сорока транспортов, которые разгружали даже ночью, при свете прожекторов. В ходе стремительного налета почти сотня бомбардировщиков утопила и повредила почти все корабли в порту, погибло свыше тысячи моряков и докеров.

Также около шестисот человек получили отравление, а восемьдесят три умерли в результате выброса иприта с одного из американских транспортов. В целом оценить количество жертв и причины их гибели затруднительно.

Потеряно свыше 30 тысяч тонн грузов, что серьезно затормозило продвижение союзников. Порт был закрыт на три недели, а к полноценной работе вернулся только через два месяца.

Отличия в мире Юнака к маю 1944:

— десант на Ливно полностью уничтожен, система управления НОАЮ сохранена, но погиб Иосип Броз Тито;

— в КПЮ начинается борьба за власть;

— Брач захвачен с первой попытки;

— практически полностью освобождена Албания;

— освобождены значительные территории в северной Греции, прокоммунистические отряды ЭЛАС доминируют над монархистами ЭДЕС;

— западные союзники буксуют в Италии, Рим не взят;

— Красная армия изготовилась к броску в Белоруссии и на юге;

— руководство НОАЮ, в условиях растущих поддержки и уверенности, идет на переговоры с королевским правительством с целью создания демократической Югославии.

Глава 5

Уйди, дура, я Сталина видел!

Поначалу я просто ворочался на походной койке, слушая, как похрапывают Глиша, Небош и Славко. Считал до ста, расправлял одеяло, даже выходил на крыльцо продышаться — тщетно. Первый раз за все время с моего попадания в Югославию я не провалился в сон, едва коснувшись головой подушки. При том, что позади напряженный день, пусть и без перехода километров в тридцать по горам.

Или это высшие силы, дорогое мироздание или кто там, подсунули мне бессонницу вместо картинок о XXI веке? Так себе замена, скорее наказание.

Ладно, начал прокручивать день с утра, говорят, помогает. Все по порядку — занятия, разговоры, обед. За едой Славко, как только услышал про Михайловича, возбудился и даже отодвинул ложку:

— Надо валить!

Вопроса «куда» ни у кого не возникло.

— Я уже пробовал как-то раз, — хмыкнул Небош, доскребая из алюминиевой миски бобы с говядиной.

— Тем более, надо докончить! — не унимался Славко

— А у тебя приказ-то имеется? — цапнул я стакан апельсинового сока.

Кормили нас по норме экипажей бомбардировочной авиации, которая теряла на вылетах до трети состава, поэтому уж чего-чего, а еды для них не жалели. Два вида супов, четыре горячего, батончки и булочки, сыр и колбаса. А уж хлеб, сахар, молоко и кофе вообще от пуза, чем мы беззастенчиво пользовались — когда еще в нашей кочевой жизни такое будет!

Но Славко пищевое Эльдорадо уже не волновало:

— Это Дража, какой еще приказ⁇!

— Обычный, Верховного штаба.

— Боишься? — сузил глаза Славко.

— Будет приказ — не струсим. А без приказа сидим на заднице ровно.

— А Гиммлера валить у тебя приказ был?

— Не было, — согласился я. — Но вспомни, как потом немцы взбесились.

— Сейчас беситься некому!

— Ты про переговоры с лондонским правительством знаешь?

— Ну… — притормозил контрик, — говорили, что Тито с Шубашичем собирались…

— Вот! — я отставил пустой стакан и назидательно поднял палец. — Представь, что мы грохнем королевского военного министра прямо накануне переговоров.

Сошлись на том, что Славко метнется в миссию с докладом, а там пусть начальство решает.

Я ворочался и углублялся в воспоминания все дальше — Ливно, Зеленгора, Петровац, Гойло, Белград, Игман, Плевля, Градац… Фашиков я, конечно, накрошил, Гиммлера мы завалили. А был ли какой от этого толк? И вообще от моего присутствия здесь? Четников унасекомили, Красная армия пару месяцев выиграла, а это, считай, полмиллиона жизней минимум. Но она и сама могла бы их выиграть, сложись обстоятельства чуть получше.

Так что я тут эдакий Форрест Гамп — занесло хрен знает как в гущу событий, вот и трепыхаюсь, вроде бы на что-то повлиял, но сам не знаю на что. Делал свое дело, подвернулся Гиммлер — хлоп. Подвернулся Скорцени — хлоп. Ну на мозги товарищам коммунистам капал.

Дальше-то что?

Когда война, все понятно — взял оружие и вперед, устранение всеобщего зла, Федерация практической стрельбы принимает заказы от населения. Но война скоро кончится, даже сомнений нет, что раньше чем в моей истории.

И что тогда делать — непонятно.

Я же не макроэкономист, не геостратег, я всего лишь спортивный функционер. Ну, марксистско-ленинскую теорию знал, крайне поверхностно, со здешними зубрами не тягаться, давить на них мог только через послезнание.

Но его больше нет, хотя бы потому, что с доски пропали несколько сильных фигур.

А ссора Белграда с Москвой все равно казалась мне неизбежной. Венгрия каким-то чудом не окажется в статусе оккупированной, а станет «народной республикой», румыны в последний момент перекинутся к союзникам. Болгарию отдадут на откуп Димитрову — типа там хоть какие-то партизаны водились. Ну да, Арсо говорил, что тысяч пять. А «монархо-фашистских» войск в Сербии, Македонии и Греции — тысяч шестьдесят.

Лагерь народной демократии, мать его. Понятно, что такими «соцстранами» Сталин будет рулить, как пожелает — сам освободил, сам войска расквартировал, сам начальников назначил… Естественно, такое же отношение возникнет и к Югославии, тем более без Тито. А югославы ребята самостоятельные и возбухнут непременно. Может, позже, чем в реале, но возбухнут.

В моей истории «титовцы» сажали «коминформовцев». Без Тито может сложиться и наоборот — «коминформовцы» начнут сажать «независних», по-любому без репрессий не обойдется.

А я не хочу репрессий. И железного занавеса не хочу, и развала в 90-е со взаимной резней тоже. Хочу нормальной жизни, как все. Жена, да квартира, да счет текущий. Такое вот мещанское желание. Только хрен получится, слишком высоко взлетел.

Прямо хоть в Аргентину беги, как изначально собирался.

Ну да, самое время — там как раз военные перевороты начнутся, инфляция и прочие радости жизни. И куда бы я сейчас не сдернул, нигде таких связей, как в Югославии, у меня не предвидится. А значит, и таких возможностей противостоять злу больше нигде не нарастет. Буду Миловану, Иво и Арсо с Лекой мозги выедать, чтобы получилась СССР — самая свободная социалистическая республика. Так что — работать! И никаких развалов!

Здоровья должно хватить, несмотря на несколько лишних дырок в организме. Ощупал себя — мечта зожника, жилы и мускулы, жира нет, старшина мой Казимирас Гедеминович оценил бы.

И как только я сформулировал цель, отключился и заснул.

На Вис я вернулся агентом британской разведки.

Вербовали меня целых два капитана, после ареста за драку возле «штаб-квартиры» Михайловича. Не с четниками, как можно подумать, а с английским патрулем.

Миссия сообщение Славко о местонахождении Дражи приняла, икнула и переправила на Вис — самим такое решать нельзя. В Верховном штабе помозговали и велели пока не трогать, но проверить и присмотреть, что там да как. И возложили эту почетную задачу на нас, словно больше заняться нечем.

Четницкое гнездо располагалось на полдороге от аэродрома к порту, между железной дорогой и морем. Нет, не на первой линии и вообще райончик Сан-Джироламо скорее пролетарский, так что большой трехэтажный дом, почти вилла, заметно выделялся на фоне домишек поменьше.

Рядом, на углу, мы нашли обычную забегаловку-тратторию и при каждом удобном случае мотались туда «закусить и выпить», уж больно оттуда хороший вид на Дражино логово.

Обычное такое эмигрантское логово, с двумя неприветливыми громилами у ворот, наглухо закрытыми ставнями на фасаде и сохнущими на веревках через улочку подштанниками. Вся движуха сводилась к паре темных личностей и тетке в черном, время от времени таскавшим в дом корзины с едой. На второй день мы увидели Михайловича, его привезли и высадили у дома англичане. Стукнула калитка, Дража скрылся внутри, а мы расплатились и встали — адрес подтвержден, а большего от нас и не требовали. Оставалось пройти метров триста до перекрестка, где по договоренности с блок-постом мы оставляли джип, и валить на аэродром, завтра предстояла обратная дорога на Вис.

Но человек предполагает, а бог располагает, на полпути нам встретилась гогочущая группа американских моряков — в Бари постоянно разгружались транспорты, и мореманы пользовались случаем оттянутся на берегу. Было это тем проще, что у водоплавающих водились доллары и, что еще важнее, сигареты, главная валюта, а вдовушек и девиц свободного нрава в портовом городе хватало.

Но в этот раз все обстояло совсем не так — высокий чернявый американец крепко держал повыше локтя и тянул за собой под хохот дружков совсем девчонку, лет шестнадцати-семнадцати.

Округлое личико, темно-карие глаза, чуть вздернутый носик и дрожащая от испуга пухлая нижняя губка. Девушка жалобно тараторила на итальянском и уже была готова расплакаться, поскольку попытки освободиться приводили только к новым взрывам смеха.

Сколько я таких сцен уже видел, сколько еще увижу, но что-то в ее лице заставило меня крикнуть:

— Эй, приятель, полегче!

Компашка развернулась в нашу сторону, заводила передал локоть девушки приятелю и шагнул нам навстречу, демонстративно засучивая рукава:

— Иди, куда шел, целее будешь.

Остальные, человек семь, поддержали радостным гыгыканьем, как же все тридцать три удовольствия разом: берег, выпивка, бабы и подраться! Тем более нас пятеро, расклад в их пользу. А раз так, надо бить первым.

Ну я и врезал с ходу, отбив нахрен руку. Слева дважды хекнуло и чавкнуло, справа взывыло — Славко и Небош уронили двоих, а Глиша ловко пробил носком кованого ботинка по щиколотке третьего матроса. Эффект неожиданности мы использовали на все сто, нас стало пятеро против четырех, но на этом успехи и закончились — Ромео предпочел выдернуть девушку из свалки и оттащил ее в сторону, а морячки дрались умело и вдохновенно, с глухими матюками.

Один отскочил, зло ругнулся и сунул руку в карман.

Тускло мелькнуло широкое лезвие.

Я схватился за кобуру.

Бахнул выстрел из винтовки.

От перекрестка с криками «Стоять!» бежали английские патрульные.

Американцы, демонстрируя исключительный навык портовых разборок, мгновенно испарились, бросив троих валяться и стонать на земле.

— Бегом, я прикрою! — рявкнул я и кинулся навстречу патрулю.

Когда до англичан оставалось метра три, я упал поперек неширокой улочки им под ноги, крепко приложившись бедром о мостовую, но оно того стоило — весь патруль в едином порыве споткнулся об меня и полетел на землю, громыхая снарягой и оружием. Стоять остался только офицер, который вообще никуда не бегал.

Высунув голову из кучи-малы, я увидел, как вдали уматывают наши и как Ромео тянет за руку девчонку и как развевается ее юбка в горошек. На этом бы и разойтись, но когда мы встали, один из патрульных со зла попытался врезать мне по печени, я ответил, и бог весть чем все закончилось, если бы лейтенант не остановил драку.

В комендатуре мы долго осматривали ушибы — я обзавелся огромным кровоподтеком на бедре, где головка кости подходит ближе всего к коже. Англичане щеголяли синяками, и капитан в повязке дежурного с чистым сердцем шил мне нападение на патруль, что могло обернутся большими проблемами, если бы не документы члена миссии Верховного штаба НОАЮ.

Капитан вышел позвонить по телефону, через полчаса в комендатуре объявились еще два офицера, добрый и злой. Злой стращал меня трибуналом, добрый расписывал прелести сотрудничества, но оба никак не могли понять, почему меня все время пробивает на хи-хи.

Ну в самом деле, у меня так и не снятый смертный приговор, плюс разрешение Ранковича вербоваться к кому угодно. Им не помогли даже найденные у меня в карманах деньги и пара золотых: имею право, не нравится — докладывайте моему начальству.

Наконец, я согласился, но с одним условием — сотрудничать буду только с майором Билом Хадсоном. Знаю его лично, бывал с ним в деле, ему верю, а вас, ребята, сегодня первый раз увидел. Глядишь, решит Билл через меня зарытое золотишко вернуть, а я в процессе поучаствую.

На Вис мы вернулись в аккурат к прилету делегации из Москвы, опередив ее на день, который я почти целиком посвятил написанию обстоятельного отчета для Ранковича. Встречали Милована и компанию без почетного караула, но всем скопом и я очень нервничал, поглядывая на слабые позиции ПВО — вполне в духе немцев нанести внезапный бомбовый удар.

Но «дуглас» сел, скрипнула пассажирская дверь, лязгнула лесенка и на землю, чуть покачиваясь после долгих перелетов, спустились Джилас, Терезич, Кардель «и другие сопровождающие лица».

Помятый после шести с половиной тысяч километров в обход всех и всяческих опасностей, Милован все равно светился, как кремлевские звезды. Широко распахнутые глаза, прямо как из аниме, густая шевелюра дыбом, весь наэлектризованный, даром что с кончиков волос искры не летели:

— Другови, я говорил с товарищем Сталиным!

Что характерно, остальные, едва ступили на землю, тоже начали вываливать на головы встречающих впечатления.

— Товарищ Сталин высоко оценил мою статью «Положение нашего освободительного движения после Московской и Тегеранской конференций» в журнале «Новая Югославия!»

А вот это уже серьезно, это звоночек — если воззрения Джиласа признаны в Москве, то вместе с ними признано и право Джиласа на руководство КПЮ. Ну что же, не самый худший вариант…

— Сталин! Молотов! Антонов! Голованов! Комиссар Жуков! Конев! — распирало прилетевших.

Но в конце концов всех развезли отдыхать, завтра будут доклады в военном отделе, в ЦК и в Верховном штабе. Нам, правда, кое-какую информацию довели не дожидаясь — спасать теперь предстоит не только американцев, но и советских. Государственный комитет обороны принял решение об оказании помощи НОАЮ, маршалу авиации Голованову предписано сформировать отряд дальней авиации из тридцати самолетов и специальную перевалочную базу для переброски вооружения, боеприпасов, медикаментов, продовольствия и прочего, прочего, прочего. Живем! Эх, нам бы такое снабжение годика на два пораньше…

Утром, пользуясь паузой, прикинул — на доклад в ЦК беспартийного меня никто, разумеется, не пустит. На доклад в Верховный штаб — чином не вышел. Можно попробовать проскользнуть к Арсо, типа уточнить задачу по советским пилотам, или, на крайняк, прикрытся тем, что Йованович мой будущий деверь.

Терезич обстоятельно рассказывал что они ездили на фронт к маршалу Коневу, что почти весь список необходимых поставок утвержден, что Гознак вовсю делает ордена и медали по эскизам югославов, но как только дело дошло до серьезных вещей, типа организации обучения трехсот (!) летчиков или возможных планов англичан на Балканах, меня выставили за дверь.

Только и успел услышать, что в Москву летали на американских самолетах из опаски какой-нибудь гадости со стороны бриттов. В Кремле, оказывается, подозревали, что десант на Ливно состоялся не просто так, а в результате того, что немцам помог кто-то из англичан, находившихся при штабе Тито. Стиль, конечно, узнаваемый, тем более островные джентльмены почуяли, что вслед за Албанией из рук уходят Греция и Югославия, но все-таки дезорганизовать союзника с полумиллионной армией — на редкость дурацкая затея.

Выставили меня не просто так, а с приказом собирать группу и лететь на партизанский аэродром Источнобосанского корпуса в Бановцах, а оттуда выдвигаться к Дрине и ждать сигналов от Службы спасения пилотов.

В самолете оглядел свое воинство и порадовался: наконец-то воюем по-богатому. Пять радиостанций на роту, одна базовая и четыре рейдовых, американская десантная форма и ботинки, НЗ американский же, снаряга вплоть до ножиков и фонарей, все, как у настоящей армии. Даже несколько офицеров связи (ну как связи — наверняка работают и на УСС, разведку) было, все из числа сербских и боснийских эмигрантов в США.

Ромео только слишком задумчивый.

— Чего грустишь, амико?

— Луиджина, — мечтательно поглядел вверх итальянец.

— Кто?

— Ну, та девушка… Представляешь, она собирается учиться на скульптора!

И он вывалил на меня кучу подробностей — и когда только успел? Но я только порадовался за товарища, хотя кому я вру? За себя порадовался, перестанет Ромео донимать Альбину. И тут же загрустил — с ней на Висе удалось провести всего пару часов.

Через день мы обустроили базу и радиостанцию в занятом НОАЮ Зворнике, прямо над Дриной. На противоположном берегу действовали наши сербские дивизии, но сплошной свободной зоны там еще не было, так что мы ждали, поглядывая на небо.

Несколько раз высоко-высоко удалось заметить идущие на Плоешти эскадрильи — маршрут им ради безопасности прокладывали так, чтобы он по максимуму пролегал над партизанскими районами. С той же целью, пока мы десантировались на Брач, американцы раскатали в блин сараевские аэродромы в Райловаце и Бутмире, оттого-то и мы долетели до Бановце без происшествий — теперь истребителям тут просто неоткуда взяться.

Вместо хардкорного выхода судьба подсунула нам мягенькое: «Либерейтор» 15-й воздушной армии США недотянул до Боснии совсем немного, экипаж выпрыгнул в каких-то двадцати или тридцати километрах от Дрины.

Подхватились, побежали, на мосту в Зворнике накрыло отчетливое дежа-вю: ржавые фермы, зеленоватая Дрина, но я здесь точно не бывал! И только при виде брошенной жандармской караулки на другом берегу осенило — такой же мост в Братунаце! А по нему мы прорывались с беженцами из Боснии в Сербию без малого три года тому назад. Как время-то летит…

Но потом посторонние мысли вышибло из головы — вверх, вверх! Тут не скалы Зеленгоры или Дурмитора, но перепады вдоль пути частые, по сотне-другой метров вверх и вниз, вверх и вниз.

Не мы одни такие шустрые — за сутки из Крупани уже выслали поисковые группы Русского корпуса, с одной мы схлестнулись практически с ходу. Цепочку в два десятка человек засек Марко, дальше все по стандартному сценарию — пулеметы и снайперки, снайперки и пулеметы. Семь или восемь раненых — и погоне стало не до нас.

И одновременно с боевым куражом пришла четкая уверенность, что все будет хорошо. Не просто в этом выходе, а в целом — два года назад двадцать солдат из Русского корпуса гоняли где-то тут целую роту четников в девяносто человек, а сейчас мы легко отбились при численном равенстве. А будь это нашим заданием, могли бы вообще зачистить группу.

Труднее всего оказалось разыскать экипаж, парашюты которого ветром разметало на приличное расстояние друг от друга, но и тут судьба проявила благосклонность: четверых успели собрать патрули партизанского батальона из Крупаньской бригады.

Переговорили с ними, сверили карты, прикинули, куда могли приземлиться остальные летчики и двинулись искать. Местных оставили вроде как заслоном на случай возобновления погони. Двое суток — и нашли всех десятерых. Точнее, девятерых, один не дожил. Еще у хвостового стрелка тяжелое ранение, у радиста переломы обеих ног, да и прочие после тряски и пожара в железной коробке, а затем свободного полета и встречи с твердой землей, тоже не в лучшем состоянии.

Максимально быстро убрались из района приземления, чтобы не попасть под гребенку, раненых тащили на закорках, а носилками занялись на привале. Весна, горы в зеленке, небо голубое, мы сильные, война под горочку катится — хорошо! Ребята рубили жерди и вязали из них носилки, Живка меняла повязки и колола лекарства радисту — у парня один перелом открытый, высокая температура и частые отключки сознания, как бы нам его не потерять…

Далекие пулеметные очереди даже на фоне шума деревьев прозвучали разборчиво — похоже, нас обкладывали и пытались блокировать обратный путь на запад.

— Ну так пошли на юг, — пожал плечами Небош. — Места известные.

И точно — маловато королевство, не успеешь разгуляться, как снова знакомые тропки, в этих краях мы отходили после белградской акции.

Двигались не очень быстро, двое неходячих заметно снижали темп. Особенно меня напрягало состояние радиста, парень поминутно проваливался в горячку и бредил. Американцы, кто поздоровей, безропотно волокли товарищей, но больше помалкивали, а на привалах валились спать — ребята крепкие, но скакать по горам все-таки потяжелее, чем служить в авиации.

К Велико Реке мы вышли засветло, но с другой стороны — все дома, сараи и кокошары почти такие же, как в прошлый раз, но стоят чуть иначе.

Носяра Небоша флюгером повернулся на едва ощутимый кисловатый запах. Шнобель дернулся разок, другой и Небош авторитетно заключил:

— Ракию пекут. Пошли, там люди.

Так и есть — на большом подворье, у качары под навесом стоял на очаге медный котел, рядом на лавках сидели пятеро стариков. На столе перед ними поблескивала бутыль, жидкость в ней отливала фиолетовым. Ну и простое сельское изобилие — хлеб, нарезаная сланина, моченый перец, круглая лепешка похожего на сулугуни сыра, печеные баклажаны да каймак.

Деды, протянув ноги в сторону тлеющего очага, потягивали из стопочек и закусывали. И разглядывали наш непривычный вид, недружелюбно насупившись.

Один, с волнистой бородой, в которой среди седых еще попадались рыжеватые волосы, проговорил:

— Никого не трогаем, печем ракию.

— Бог в помощь, отцы, — улыбнулся я как можно шире. — Немцы в селе есть?

— Ни швабов, ни черкезов.

— А партизаны?

Дед набулькал из бутыли себе в стопочку и не торопясь выпил. Я терпеливо ждал ответа, хотя он и не особо нужен — передовой дозор успел осмотреть село, а Марко даже пробежался вдоль дороги над Дриной. Но хозяина понять можно: уж больно странно мы выглядим. Американская форма, единообразное снаряжение у нас, а летчики — кто в рубашке, кто в кожаном бомбере, кто в летной куртке с карманами, кто в фуражке, кто в вязаной шапочке… Звездочки на пилотки кто хочешь нацепить может, разве что носилки и вежливость в нашу пользу.

— Летчики это, американцы. Выводим за Дрину, — объяснил я и попытался нащупать контакт: — Добрица жив?

— Какой еще Добрица? — нахмурился старик, черпавший из котла ракию деревянным ковшиком.

— Это же Велика Река? Добрица Крушка, третий дом от околицы.

— А ты, момче, знаешь его?

— Главное, что он меня знает.

Дальше пошло легче — деды малость расслабились, послали мальчишку за Добрицей и даже предложили нам присесть. Вскоре пацаненок вернулся с незнакомым бритым мужиком в полувоенной одежде. Мы с возрастающим подозрением разглядывали друг друга, пока Марко не высказал очевидное:

— Он же бородищу сбрил!

Стоило мысленно приделать к подбородку мужика клочковатые заросли, как все стало на свои места — Добрица! Он тоже узнал и Марко, и Небоша, а вот меня предпочел обойти стороной… Догадываюсь, почему: кто-то ведь сообщил тогда четникам и страже о трех партизанах.

Ладно, мы сюда не счеты сводить пришли.

— Как Боро-наредника похоронили, так тут все в партизанскую сторону и повернуло. В Боснии сейчас народная власть, а я тут за председника! — гордо выпрямился Добрица, как только убедился, что его не пристрелят в отместку за прошлое.

Деды саркастически хмыкнули. И я их понимаю, такой человек не пропадет. Была сила за четниками — он с четниками шел, стала сила наша — сбрил бороду и пошел за нами. Черт с ним, главное, чтобы дальше не вильнул.

— Тут целая мачванская дивизия в округе, титовцы, — доверительно сообщил Добрица, потирая голый подбородок, и тут же перешел к делу: — Надо бы выпить за встречу!

— Нам бы побыстрей на тот берег.

— Лодок нет, — задумался председник и тут же повеселел: — но к вечеру найду, клянусь!

Черешневая ракия — страшная вещь. А уж в сочетании с сербским гостеприимством… Уж как мы не отпихивались, но соточку влили даже в непьющую Живку.

А уж дорогие американские союзники, почуяв, что в безопасности, себя не ограничивали. К вечеру, когда Добрица пригнал обещанные лодки (наверняка прятал где-то подальше, чтобы не сожгли и не реквизировали), экипаж за вычетом раненых допился до невменоза.

Командир, он же первый пилот, высокий и спортивный парень лет двадцати пяти, едва шевелил ногами и цеплялся за мою шею, не переставая уверять в своей благодарности и вечной дружбе:

— Обещай, что после войны приедешь!

— Обязательно.

— М… ик!.. Ми… дленд, штат Техас. Меня там все… все! — он погрозил кому-то пальцем, — знают! Приезжай, спросишь Джорджа, покажут, где живу…

— Какого Джорджа? — спросил я ради поддержания беседы.

До лодок оставалось полсотни метров и главное было не попадать в густое алкогольное амбре летчика.

— Как какого??? Меня! Джорджа Буша!

Глава 6

Дела семейные

Джордж Буш из Техаса заклинил мне голову на полдня.

Едва я услышал имя, прямо молнией сверкнуло — валить сукина сына к едрене фене! Вот сейчас добрести до лодок, уронить пьяное тело в воду и устроить суматоху с криками «Человек за бортом!» Он настолько пьяный, что хрен выплывет.

Но у лодок Буша подхватили ребята и настороженно глянул «офицер связи» капитан Лалич, почуял, что ли…

Пока гребли на боснийский берег, я малость остыл — а за что его топить? Он пока союзник, фашистов бьет, нам помогает. ЦРУ он еще не руководил, президентом не стал, другие страны бомбить не приказывал…

Можно ли убить человека за то, что он не сделал и не исключено, что не сделает? Может, я ему будущее поменял и не ринется Джордж Буш в политику, останется в Техасе бабло загребать. Что Соединенные Штаты к концу века, сложись такие же обстоятельства, в Югославию полезут, это без вопросов, а вот конкретный человек — не факт.

И как прикажете потом соратникам эдакий фортель обосновать? Дескать, здрасьте, я из будущего и знал, что вот этого гада надо обязательно замочить. Так соратники от таких объяснений меня в смирительную рубашку упакуют и будут правы. Представить, что кто-нибудь ко мне с такими заявками припрется — так я бы то же самое сделал, явно же кукушечка отлетела. Маниакально-депрессивный психоз, кажется.

И вообще.

Царь Ирод тоже ради общественного блага (ну, как он его понимал) старался. Превентивно младенцев в колыбелях душил, так его что-то не очень хорошо поминают.

Морально, блин, этическая проблема.

Пока ей мучался, вспомнил, что Боснию бомбили при Клинтоне, а Буш-старший был раньше и отметился в Ираке. И забрезжило в мозгу, что воевал он на Тихом океане, то ли истребителем, то ли торпедоносцем… Но тут неизвестно, всяко могло перевернуться. Так что когда бравый летчик уже в Зворнике малость в разум пришел, я его поспрошал типа как там в Америке все устроено и ты ды. Джордж поначалу отвечал туго, сказывались последствия неумеренности в питье, но очень помогло, что Лалич влез с описанием жизни в Чикаго. У пилота тут же взыграл местечковый патриотизм и он принялся нахваливать свой округ и штат.

— Чикаго, ха! — Буш помотал пальцем перед носом Лалича. — Да у нас в округе есть ранчо, которые больше всего вашего Чикаго!

Лалич фыркнул — в Штатах хорошо знали привычку техасцев хвастаться размерами.

— Чикаго! — раззадорился Буш. — Давка, дым, толпы народу! Только выйдешь из дома, как упрешься в соседний! То ли дело у нас!

Лалич прикрыл усы рукой, чтобы не скалиться напоказ.

— Отец как с утра уезжал почту развозить, так за день только пол-участка мог объехать!

— Почту? — нахмурился я.

— Он на почте работает, — со сдержанной гордостью подтвердил Джордж. — Начинал письмоносцем, сейчас заместитель директора почты округа.

— А мать кем работает?

— Дом ведет, а раньше учительницей, отец с ней в школе познакомился, когда…

Буш полез в семейные хроники и я возблагодарил судьбу, что не поддался первому порыву. Простая семья, в Великую Депрессию еле-еле концы с концами сводили, дядька застрелился, братик заболел и умер… А Буши, которые президенты — из богатеньких нефтяников. Хорош бы я был, грохнув непричастного.

Может, через пятьдесят лет этот парень и будет потрясать клюкой да требовать вбомбить Сербию в каменный век, но тогда получается, что его надо убить просто за то, что он американец. А раз так, то и остальных летчиков тоже.

Нет уж, нет уж. Есть тут у нас такие, кто за национальность убивает, мы как раз против них и воюем. И не дай бог оказаться на их стороне, хоть и считая себя антифашистом.

Операция «Халиард», как назвали ее американцы, раскручивалась — по опыту первых рейдов мы довольно быстро пришли к выводу, что одной роты на поиск сбитых маловато и припахали партизанские силы в Сербии. Создали четыре «выдвинутых» поста в бригадах и отрядах, передали им носимые радиостанции, получили цепочку со связью вдоль маршрута. Теперь при получении сигнала от американцев или же напрямую с бомбардировщиков, мы практически моментально оповещали передовые группы, а они — окрестных партизан. С таким методом в Бановцах вскоре набралось полсотни вытащенных из-за Дрины летчиков (правда, и похоронили почти два десятка) и на этом дело не останавилось — налеты на Плоешти, а затем на Венгрию, шли конвейерным методом, порой каждую ночь. Сам я побывал только в первом и в еще одном выходе. Остальное время сидел на связи и рулил процессом.

А потом немцы сломались.

В начале мая, поймав окно хорошей погоды, англоамериканцы всей мощью провели высадку в Нормандии. Вермахт в лице Роммеля лихорадочно отражал удары и вроде бы удерживал силы вторжения на полуострове Контантен, но порт Шербура уже заработал на выгрузку, а противопоставить американской логистике немцы уже ничего не могли.

Через пару недель, когда резервы с других фронтов Рейха понемногу потянулись во Францию, страшной силы удар нанесла Красная Армия в Белоруссии и над миром прогремела фамилия «Рокоссовский».

Немцы заметались — тришкин кафтан не просто рвался, он расползался по всем швам. Не прошло и месяца после катастрофы в Белоруссии и Польше, как рухнул правый фланг — советские танки вошли в Бухарест, заняли Плоешти и стремительно двигались к границам Югославии, Венгрии и Болгарии.

Столь быстрый разгром группы армий «Южная Украина» ошеломляюще подействовал на румын и болгар — первые переметнулись на сторону победителей (тот еще подарочек), а вторые крепко задумались. И когда колонны 3-го Украинского фронта двинулись через Дунай, умненькие и благоразумненькие братушки встречали их оркестрами под развернутыми знаменами. «Монархо-фашистские войска» за пару недель стали «войсками правительства Отечественного фронта», по всей Болгарии ловили и стреляли «реакционеров и монархистов».

Немцы отчаянно пытались удержать карпатские перевалы, но откатились в Венгрию. Там у них еще с ранней весны, после первых же телодвижений Хорти в сторону сепаратных переговоров с союзниками, торчали восемь дивизий. И попытались вывести последние войска из Албании и Греции…

Но поскольку для оккупации Венгрии пять дивизий забрали из Югославии, а болгары присоединились к антигитлеровской коалиции, с охраной железных дорог наступил облом. По всей стране, от Загреба до Белграда, от Сараево до Чачака, от Кралево до Приштины, от Ниша до Скопье и дальше, до греческих Эдесы и Салоник, партизаны роняли эшелоны и рвали пути. Из действовавшей в Греции группы армий «Е» выбрались очень немногие.

Красная армия наступала к северу от Дуная, НОАЮ к югу от него. После Дурмиторской, Топличской и Нишской операции почти вся Сербия оказалась в руках партизан и наша деятельность утратила смысл — маршрут на север пролегал без малого полностью над освобожденными территориями. Так что осталось отозвать передовые группы, отправить последних американцев и тем завершить нашу работу в Службе спасения пилотов.

Когда мы сворачивались, чтобы покинуть Бановцы, Лалич все время вился рядом и, наконец, спросил:

— Владо, вот ты спрашивал про Америку…

— Ага, — я упихивал снарягу в брезентовый мешок и потому был немногословен.

— Не думал туда переехать?

— Зачем?

— Богатая страна, с твоим опытом…

— Да бог с тобой, Павле! Кому там будут нужны солдаты, после того, как все закончится? — я уже догадывался, куда клонит Лалич, но решил подыграть и не ошибся.

— Могу тебя уверить, впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и ты можешь подписать контракт на весь срок.

Я неопределенно хмыкнул, а Павле продолжил соблазнять:

— Высокая зарплата, место инструктора, машина, дом…

И жратвы от пуза. И джинсы, и жвачка. Хорошо еще про свободу и демократию втирать на стал, а то бы я покерфейс не удержал. Помню я, как они лет пятьдесят тому вперед свободу и демократию наводили, как раз в этих местах.

— А звание майора? — изобразил я торговлю.

Капитан задумался, но клятвенно обещал доложить начальству и добавил, что по его мнению, это проблемой не станет.

Короче, к Верховному штабу я вернулся агентом американской разведки.

Только не на Вис, а в Кралево — товарищи начальники переехали поближе к гуще событий. Первый пролетарский, воеводинский и Шумадийский корпуса объединили в армейскую группу под командованием Пеко Дапчевича и теперь они медленно, но верно, продвигались к Белграду. Через переправы у Турну-Северина шли потоком трофеи, взятые Красной армией в Румынии и Венгрии, там же, в Тимочко краине, формировали новый корпус и две танковые бригады НОАЮ.

Кралево, несмотря на все беды, утопал в зелени и даже немного отстроился. На въездах стояли полноценные блок-посты, документы проверяли настолько тщательно, что нас отконвоировали в комендатуру для получения новых пропусков. Вдоль дороги стояла батарея зенитных «ахт-ахтов» и все вместе говорило о качественных изменениях куда больше, чем сводки: именно так и должен выглядеть город, где находится штаб фронта.

Альбина, едва завидев, бросилась мне на грудь:

— Владо… Владо…

А потом посмотрела снизу вверх и серьезно так сказала:

— Нам надо женится.

— Зачем? — удивился я. — Мы же договорились после победы…

— Нет, надо сейчас.

Я отстранил ее на вытянутых руках и посмотрел в глаза:

— Это то, о чем я думаю?

— Да, — потупилась Алька и мило покраснела.

Я подхватил ее на руки и закружил под радостные визги, а потом обнял и расцеловал. Теперь у меня здесь будет настоящая родная кровь. Не Сабуровы и не Марко, а собственный ребенок.

— Пошли к Арсо, — потянул ее за собой.

— Зачем? — удивилась уже Алька.

— Свататься буду, чтобы все честь по чести.

— Глупый ты, Владо, — погладила она прохладной ладошкой меня по щеке, — свататься без невесты ходят.

Хорошо, что есть ребята — озадачил Небоша с Глишей, они почесали в затылках, потом просеяли город, сгребли Марко, Ромео и подвернувшегося батальонного политкомиссара Луку, и отправились к Арсо. Правда, сидела заноза насчет моей реальной фамилии, ставшей боевым псевдонимом — кровную вражду Йовановичей и Марашей никакая война не отменит. И как там поведет себя генерал-уже-лейтенант Арсо, глава семьи Йованович, когда к нему придут сваты от Влада Мараша, неизвестно.

Ребята скрылись в здании гимназии, привычно занятой военным отделом, а я остался нервничать на улице. Наш де-факто Генеральный штаб — довольно тихое место, разве что гуднет подъехавший автомобиль, примчится мотоциклист-посыльный или в окне застучит пишущая машинка. И когда внутри поднялся гомон и крики, я сильно напрягся.

А уж когда с треском распахнулось окно, из него высунулся с винтовкой в руках помощник Арсо и пальнул в небо, у меня отнялись ноги. Я застыл столбом и панически соображал, что последует дальше — то ли сватов вышвырнут из окна, то ли следующий выстрел уже мой, но не угадал ни разу.

Вся наша кодла радостно выкатилась на улицу и кинулась ко мне, обнимать:

— Согласен!!!

— Да постойте вы, черти! Что за выстрел?

Они даже опешили:

— Как что? Положено так…

— Он же русский! — первым дотумкал Марко и соизволил объяснить: — Когда все договорено и согласовано, положено из окна дома невесты выстрелить из ружья.

Твою мать. Чуть до кондратия не довели с этими древними красивыми обычаями. Технически, дом невесты, конечно, в Черногории, и винтовка не ружье, но в принципе все верно.

— Надеюсь, невесту красть не надо?

— Красть нет, выкупать да.

И они поволокли меня, на ходу объясняя, в какой колоссальный замес я попал.

Во-первых, нужно выбрать кума, то есть свидетеля с моей стороны. С Алькиной кумой все проще — ближайшая подруга, то есть Живка, других кандидатур нет. Кум должен раздобыть нам кольца, он же наденет их на пальцы.

Во-вторых, они потащились впятером не просто так, а в строгом соответствии с должностной инструкцией сватов. Небош — привиенац, Глиша — стари сват, Ромео и Лука — шаферы, а Марко — воевода.

В-третьих, мои представления, что мы тихо распишемся в народно-освободительном комитете и скромно отметим, разбились вдребезги о «большую сербскую (или черногорскую) свадьбу». Вот хоть ты тресни, а меньше, чем сотней народа не обойдется. И это еще военный минимум, в мирное время такая гулянка, как и значение синуса, может достигать пяти! Пятьсот гостей, только подумать… Крестьянская же страна, с обширными родовыми связями, надо всех своих пригласить, накормить, напоить… И это счастье, что я приблудный и что мы не в Черногории, представить только, как за столами сойдутся десятки кровников — бр-р-р!

В-четвертых…

Обязательных к исполнению ритуалов, обычаев и традиций столько, что я вспомнил о Бранко, уж он-то знал все это назубок. И сразу же сдавило горло — нет Бранко и не сядет он на моей свадьбе за стол.

От печальных мыслей спасла жаба — ребята прикинули, сколько и чего надо достать, чтобы накормить и напоить такую ораву. Пришлось отдать несколько золотых — за бумажные деньги не укупишь.

И все это нужно сделать в три дня, поскольку откладывать в долгий ящик никак невозможно.

Разведка сообщала, что на другой стороне тоже дым коромыслом: невесту положено как следует одеть и подготовить. И там девчонки из секретариата и больничарки из госпиталя выменивают, шьют, выпрашивают у местных на денек.

Мальчишник отметили скромно, с ближайшими соратниками, человек на тридцать, девичник тоже был немноголюден — ну, по местным меркам. На следующее утро назначенный кумом Марко отправился со сватами выкупать невесту у Йовановичей — нашлось в городе и партизанских частях вокруг еще несколько членов клана, кроме самого Арсо.

Заодно Марко передал Альке туфли — тоже обычай, невеста ждала босиком. Зато одели ее девчонки на загляденье — длинная безрукавка-корет белого сукна с золотой вышивкой, красный шелковый фартук-прегача, серебряный поясок, белая повязка-вео на голову и черт его знает что еще, я запутался и половину названий попросту забыл. А еще подруги навешали на Алю все украшения, у кого что было — подвески, серьги, цепочки, превратив ее в небольшую ювелирную выставку.

Такую красотищу пришлось выкупать задорого, и заметно поддатые сваты еле довели невесту под руки до општины. Там ждал я, весьма невзрачный на таком фоне — в чистой наглаженной форме и политый одеколоном.

Председник народно-освободительного комитета оформил запись, Марко ловко надел нам сияющие золотом кольца.

— Где взял? — шепнул я крашком рта, улучив момент.

— Медные, не бойся. Просто начищены до блеска.

Влада Зечевич предлагал еще и обвенчать нас, но Иво и Лека просили этого не делать — «старички» не преминут использовать такой факт во фракционной борьбе.

Вот мы и семья.

Не знаю, сколько свиней забили под это дело и сколько котлов с ракией опорожнили, но свадьба получилась на загляденье — и меня, и Альбину знали многие. Гостей набралось даже больше, чем ожидали: все, кто прошел через нашу роту; весь свободный от дежурства персонал госпиталя; штабные; омладинцы; снайперская школа и бог весть еще кто.

Столы накрыли в городском саду над нешироким и спокойным здесь Ибаром, бахнули еще разок в воздух — понеслась! Здравицы, крики, танцы до упаду… Иво, Лека, Арсо, Папо… Встал и Владо Смирнов, главный инженер-сапер НОАЮ, сказал слово, отхлебнул из стакана:

— Ох, горько…

— Горько! — взревел на другом краю стола Федор Махин.

— Горько! — раздалось еще несколько русских голосов.

— Вставай, — потянул я невесту, — да се полюбимо.

— Зачем?

— Русская традиция.

Пока мы целовались, кума потеребила кума:

— А мы когда?

— После победы, — серьезно ответил братец. — Мы же все решили.

Живка только вздохнула. Ох, чую, теперь она его уломает, как пить дать уломает.

Праздник разгорался, кое-кто из гостей начал постреливать в воздух. На звуки немедля явились комендантские патрули, им налили во фляжки и выдали по куску жареного мяса.

— Добрый вечер честному дому, — раздалось за спиной. — Чтобы пир в добрый час!

Милован!

Снизошел, черт кучерявый, бросил свои наиважнейшие дела, пришел-таки поздравить!

А то примерил мундир товарища Тито, засел на Монбланах власти, забронзовел и будто не было трех лет плечом к плечу.

Но рано я радовался — после первой стопки и обязательных поздравлений Милован сел мне на ухо со своими проблемами и восторгами. Какой замечательный товарищ Сталин, как он все знает и понимает, как обещал в ближайшее время признать Национальный комитет освобождения в качестве единственного законного правительства, как он шутил, как смеялся шуткам Джиласа, как распорядился выделить кредит в десять миллионов долларов для НОАЮ, как расспрашивал о положении в Югославии и делал меткие замечания…

Обычно в качестве ролевой модели выступает отец, а вот у товарища Джиласа, очевидно — Отец народов. И как бы это не привело к худшим последствиям, чем при Тито.

— Мы обязательно построим социализм в Югославии! — глядя вдоль стола невидящими глазами, выдал Джилас.

— А если люди не захотят? — осторожненько спросил я.

— Что? — выпал из политического транса Милован. — Как это не захотят? Заставим!

Эх, те же самые иллюзии. Как там, «железной рукой загоним человечество к счастью»? А ведь прямо сейчас неглупые люди по другую сторону океана приходят к мысли, что не надо заставлять, надо просто другие желания народу подсунуть. Чтоб не о светлом будущем мечтали, а о тех самых джинсах и жвачке. И пока товарищи коммунисты до такой мысли не дозреют, и не смогут этому противопоставить свой, простой и понятный большинству не стратегический, а тактический идеал, перспективы у них так себе.

Естественно, вываливать все это я посчитал ненужным, политический скандал сейчас совсем некстати, свадебная драка должна быть от чистого сердца, а не по идеологическим мотивам.

А Милована несло — он уже вещал о Балканской федерации и хорошо еще, что вполголоса, а не как на митинге. Албания твердо идет в кильватере КПЮ, ЭЛАС под руководством товарища Героса того и гляди освободят как минимум северную Грецию, в Москве благосклонно отнеслись к идее включения Эллады в будущую «советскую зону». Грядут совместные операции партизан с Красной армией…

— А кто командовать будет? — катнул я пробный шар.

Легкая тень легла на лицо Милована.

— Оперативное командование Красной армии, разумеется. Но это только в военных вопросах! — поспешил он добавить. — В политических товарищ Сталин высказал пожелание, что прежде чем принимать важные решения, хорошо бы запрашивать мнение Москвы, чтобы она не попадала в глупое положение.

Ну да. Пока пожелания, а потом как в Польше или Чехословакии и так далее — советские войска, НКВД, прямое управление.

— И еще товарищ Димитров, он после роспуска Коминтерна во главе отдела международной информации, просил ограничить деятельность западных миссий при Верховном штабе.

Тоже понятно, зачем СССР конкуренты за влияние на Югославию?

— А насчет Италии что? — я решил воспользоваться шансом на полную катушку, как только Милован хлопнул третий стаканчик ракии.

— В Италии сейчас нет руководителя с авторитетом, который мог бы справиться с хаосом в компартии. Только товарищ Эрколи смог бы устранить этот хаос и дать партии правильную политическую линию, я так и сказал Сталину!

Эрколи? Уже сильно позже узнал, что это псевдоним Пальмиро Тольятти, человека и АвтоВАЗа. А тогда я пожал плечами — компартия компартией, но уже четыре партизанские дивизии, набранные из итальянцев, могли сильно изменить расклады на Аппенинах после войны.

— А насчет священников что?

Милован замолчал, удивленно посмотрел на меня, а потом недоуменно выдавил:

— А мы об этом не говорили…

— Зря, с попами надо отношения налаживать.

— Да пересажать их к чертовой матери! — прорезался молодой-горячий Джилас.

— Русские тоже сажали и даже стреляли, но сейчас мнение другое. Есть в Москве Совет по делам религий, вам бы про него узнать поподробнее.

— Зачем? — задали мне тот же вопрос в который раз за последние дни.

— Затем, чтобы методам научиться.

Родители еще рассказывали, что в позднем СССР в отношениях между партией и церковью все шло весьма гладко, а потом я в сети видел фотки, как члены ЦК выпивают и закусывают на приемах с патриархом, муфтиями и другими религиозными деятелями. Метода же сложилась простая — священник мог занять приход только с согласия местной власти и партийного комитета. И церковная иерархия получила на руки дилемму: или вставать в позу ценой закрытия храмов и потери влияния на верующих, или искать компромисс. Мало-помалу пришли ко второму варианту. А тут этот способ можно применить если не к православному духовенству, то уж точно к католическому. И, возможно, к мусульманскому.

Разговор с Милованом прервали самым бесцеремонным образом — тост перешел к Махину и он тоже посетовал, что ракия горькая. И тут уж Альбина, не дожидаясь пояснений, выдернула меня из политического угара.

Весьма приятным образом выдернула, надо сказать.

И продолжила ночью, когда отгулявшие гости разошлись. Сколько их было, я даже представить не берусь — приходили, уходили, притаскивали еще еду и ракию, и моя тревога, что кому-то не хватит, улетучилась полностью.

Первый раз мы любили друг друга в официальном статуса мужа и жены и получалось у нас ничуть не хуже, чем без оного. Утром я встал с первыми лучами солнца и выполз во двор дома, выделенного нам для брачной ночи.

Из пристройки, где ночевали Марко с Живкой, доносились стоны, причем исключительно мужские и у меня взыграло любопытство. Сунул голову за угол и чуть не заржал: Марко тоже вскочил до рассвета, чтобы предаться тайной страсти.

Марко жрал черешню.

Вчера ее натащили вместе с прочими дарами природы и братцу в руки попала целая бадейка.

Марко жрал исступленно и вдохновенно, подвывая от удовольствия и сплевывая косточки.

— Похоже, ты за черешню можешь родину продать, — присел я рядом.

Он только проныл нечто нечленораздельное и отправил очередную ягоду в рот. Но все-таки двинул бадейку в мою сторону — угощайся!

Черешня и вправду хороша, холодненькая после ночи, сладкая с кислинкой, упругая.

— Все, хватит, а то грош тебе цена, как бойцу.

— Это почему же? — возмутился братец, пульнув косточкой в забор.

— Боеспособность нулевая, — объяснил я. — Либо жрешь, либо справляешься с последствиями.

Марко хохотнул, но от бадейки оторвался только когда во двор вошел посыльный Верховного штаба. Я приподнялся со скамьи, ожидая очередной пакости, на которые так богата судьба.

— Тебе письмо.

— Мне? От кого?

Но я уже увидел обратный адрес — Белград, Професорска колония. Даже не могу представить, какими путями оно меня нашло.

'Здравствуй, Володя!

Пишу наудачу, вестей от тебя совсем нет уже больше года, приходится довольствоваться слухами. Бог даст, письмо тебя найдет живым и здоровым…'

От письма отчетливо веяло растерянностью Ольги Борисовны — кругом буря, а она не знает, что делать дальше. Что она молится за здоровье Владимира и Сергея, как за живых. Что их младшей сестре Ольге уже шестнадцать лет, но у нее совсем нет приданого — все распродали, чтобы выжить. Что Ольгу Борисовну очень беспокоит положение, в котором окажутся две слабых женщины после неизбежного прихода красных.

Меж ровных строк старомодных оборотов, написанных округлым почерком, сквозило «Помоги!», но меня зацепило другое. «Как за живых» — и это означало, что Сергей, скорей всего, убит.

Глава 7

Челночная дипломатия

Не знаю, что подействовало — то ли свадьба, то ли полное отсутствие родни в этом времени (не считая собственного будущего деда, с которым я так и не пересекся) — но возникло устойчивое желание найти Сергея. Хотя бы могилу.

Алька мгновенно просекла мое смурное состояние и вывернула наизнанку, женщины умеют это не хуже Гестапо. Показал ей письмо и тут же получил:

— Надо искать Сергея.

С ее точки зрения все однозначно — это моя семья. А родная кровь для черногорцев — святое. С моей… вроде бы чужие люди, но Сергей первый, кто помог мне в этом времени. Да и от Ольги Борисовны и Ольги-младшей я зла не видел, к тому же, они-то на меня надеются, как на сына и брата.

Оставить их в беде… ну, не знаю, не по человечески это, совесть замучает.

Белград в осаде и вряд ли я что-то могу сейчас сделать, значит, в первую очередь Сергей. Расспросить Чудинова, он до сих под призором Федора Махина, наверняка знает, где служил Сергей Сабуров. Взять отпуск, найти машину, проехать по следам Русского корпуса, выяснить…

Проще всего оказалось с Чудиновым — до последнего времени Махин держал его на должности «живого справочника» при отделе радио и пропаганды Верховного штаба, а в Кралево полковник еще и в школу устроился преподавать.

Звонок тут самый настоящий — школьный сторож-инвалид с часами и колокольчиком, никаких электронных извратов. Но на перемену ребятня валит как и везде, сметая все на своем пути.

— Господине учителю! Господине учителю! — вокруг Чудинова вилось пять или шесть знаек, которым не хватило урока.

Полковник отвечал каждому, а я задумался — вот как так? Живут бедно, вон, у паренька опанаки дырявые, лица худые и бледные, едят уж точно не досыта, но такая тяга к знаниям! А у моих друзей в XXI веке дети закормлены-забалованы, гаджетами обвешаны и вся учеба со всеми знаниями им пофигу. Может, и не нужна человечеству сытая жизнь, если она ведет в болото? Голодные да злые всяко большего добьются, чем сытые да ленивые.

— Николай Алексеевич, прошу прощения, можно вас на пару минут?

Чудинов обернулся и, кажется, обрадовался мне. Он поправил пиджак, сменивший немецкий китель, в котором я его видел последний раз, и подошел. Мальчишки и девчонки смотрели на меня не слишком дружелюбно, но майорские нашивки произвели должное впечатление — мне позволили завладеть вниманием учителя истории.

Полковник слушал меня и кивал, и почти сразу ответил:

— Сергей, помнится, служил в пятом полку, у Анатолия Ивановича…

Заметив, что я чуть дернул уголком губ, пояснил:

— У Рогожина. Его полк из долины Ибара пробивался в Боснию, насколько я знаю, были тяжелые бои под Вышеградом, ваши взяли много пленных.

— И где они? — не стал я цепляться к «вашим».

— Не могу сказать точно, но нынешняя практика такова, что пленных используют на восстановлении дорог, — размеренно, как на уроке, ответил Чудинов. — Полагаю, нужно ехать в Вышеград, наверняка там найдутся сослуживцы Сергея.

Ну вот, с местом поисков определился. А вот с отпуском и, тем более, машиной все гораздо сложнее. Главная проблема — а кто мой непосредственный начальник? К кому идти с рапортом, докладной или заявлением? Задачи мне ставили и Джилас, и Ранкович, и Арсо и Рибар, но конкретного командира нет, статус наш все время был «нечто при Верховном штабе». Или вообще при американцах.

Чесал я репу, чесал, а потом решил, что в первом приближении главный надо мной Лека. Во всяком случае, о своих вербовках я докладывал ему. Не к верховному же команданту Джиласу за отпуском тащиться.

Ранкович, хоть и ведал в первую очередь разведкой и контрразведкой, занимался также «внутренними делами» и сейчас в его хозяйстве происходило нечто вроде пожара с наводнением. Слишком быстро партизаны заняли большие территории, слишком много где требовалось создать народно-освободительные комитеты, наладить общественный порядок, выловить активных коллаборантов и совершить еще три с половиной тысячи дел, не считая мобилизации.

Настоящей, полноценной мобилизации — партизаны переходили к фронтовым операциям, разворачивали полевые армии с пушками-танками-самолетами. Для этого мало переброски македонских и албанских дивизий, внезапно оказавшихся без дела, для этого нужны люди и оружие. И если трофейным оружием делился Советский Союз, да еще немало захватили после почти бегства немцев из Греции, то людей взять можно только здесь. И в городах и срезах, помимо комитетов, появлялись военные комендатуры и участки народной полиции.

Так что хрен мне кто отпуск даст, если я не извернусь.

В мозговом штурме приняли участие ближайшие соратники и мы выработали стратегию, воплощать которую я начал с Владо Зечевича, православного священника и по совместительству де-факто министра, а де-юре уполномоченного по внутренним делам Национального комитета освобождения Югославии.

После фокусов НКВД коммунист во главе такого ведомства пугал союзников до мокрых штанов. Вот по политическим соображениям, чтобы не спугнуть англичан, американцев и примкнувшие силы в Югославии, назначили Владо. Но не прогадали, человек он образованный и деятельный. Такой и нужен, когда приходится формировать почти с нуля не только полицию, но и пожарную службу, и пленных охранять и черт его знает чем заниматься.

Во френче поверх клетчатой рубашки, с зачесанными назад волосами, аккуратной бородой, столь редкой среди партизан, Зечевич излучал уверенность и распорядительность. Когда я вошел, он быстро просматривал пачку бумаг и тут же ставил резолюции, макая перо в основательную бронзовую чернильницу:

— А, тезка, привет! Дел по горло, времени не хватает, говори быстро…

…проси мало, уходи тихо.

— Меня тут Ранкович в сторону Сараево посылает, тебе в тех краях ничего проверить не надо?

Зечевич прищурил левый глаз и поднял подбородок, уставя на меня бороду:

— Чего это ты такой добрый? Все от лишних дел бегают, а ты наоборот, просишь?

— Да понимаешь, там… — я запнулся вроде как подыскивая слова. — Короче, будет лучше, если все вокруг будут считать, что я от тебя, а не от Леки.

— Шпионские страсти? — прицелился в меня пером Владо.

— Ну, что-то вроде, только никому.

— Само собой! — Зечевич выдернул из папки лист с шапкой «Повереника за унутрашне послове НКОЈ» и занес над ним ручку: — Тебе на сколько?

— Две недели. И напиши еще Жуйовичу просьбу на машину.

— Опять фракционные делишки у коммунистов? — хитро улыбнулся поп.

— Да нам-то с тобой что, мы беспартийные, — забрал я две бумажки, тряхнул измазанную в чернилах руку «министра» и отбыл к уполномоченному по транспорту Сретену Жуйовичу.

Ему я передал записку от Зечевича с просьбой выделить машину, выслушал сакраментальное «мест нет!», и пожаловался, что совсем задергали и что в эту командировку я хотел удрать от Ранковича, но видно, не судьба, и придется создавать «ночную группу». Жуйович наживку заглотнул и поинтересовался, почему «ночную», а я простодушно выдал «секрет», что НКВД аресты производило по ночам и Ранкович хочет последовать примеру русских.

Сложив два и два, Сретен, принадлежавший к «старичкам», мгновенно понял, к кому «младоюгославы» могут послать эту самую группу и как-то сразу посочувствовал моим тяготам. И выделил машину и даже малость горючки.

Все службы, непрерывно кочевавшие вслед за Верховным штабом, переживали реорганизацию. Не только из партизан делали регулярную армию, но из корпусов выделяли военно-тыловые службы, вливали в местные органы власти, и тем самым из полукустарных «отделов» делали нечто похожее на какое-никакое государство. Ну и снимали с дивизий головняк по управлению освобожденными территориями. Понемногу возникали лесное, транспортное, образовательное, здравоохранительное, экономическое, промышленное, финансовое ведомства…

Хозяйство Ранковича не исключение, его превращали в «Оделенье за заштиту народа», то есть управление разведки и контрразведки. Мало того, при нем задумали создать нечто вроде войск НКВД по охране тылов фронта.

— Отпуск? — сильно похудевший Лека, похоже, не ожидал от меня такой наглости. — Да тут работы столько!

— Ну, я же не отдыхать еду. Вот, — и я выложил перед ним на стол два документа.

— Проверка… выделить транспорт… — Лека просмотрел первый, а за ним второй, задумался и пробормотал: — Зечевич и Жуйович, Жуйович и Зечевич… Интересно, что они затеяли…

— Ну вот и узнаем!

— А если потребуется куда твою роту перебросить? — цеплялся за «преторианцев» Ранкович.

— Лека, ну куда? Сейчас рулят танковые клинья, ковровое бомбометание и массовые армии. Сегодня мы куда важнее поодиночке, как инструктора. Три-четыре хорошо обученные дивизии из новобранцев сделают больше, даже если мы взорвем, скажем, Загреб-Главный, поймаем десяток генералов или спасем тыщи две американцев.

— Ты что, всю роту собрался с собой взять?

— Что ты, — замахал я руками, — разве что Марко, ну, может, еще одного-двух. Глиша с Небошем остаются.

— Справятся? — больше для порядку спросил Ранкович.

— Ну, раньше справлялись.

— Две недели сроку. Не больше, — подвел черту Лека.

Нам расхваливали «виллис», у которого был только один недостаток: его вот-вот перехватят из штаба корпуса и надо либо садиться и ехать сию же минуту, либо придется трястись на старом «опеле». Вот в жизни не поверю, что начальник автоотряда будет насовывать постороннему хорошую машину, но я осмотрел джип, проехал по двору и догадался — Жуйович приказал выпихнуть нас из Кралево как можно скорее.

Не стал разочаровывать члена Верховного штаба, сел за руль, по дороге подхватил Марко и еще двоих ребят, закинули сумки с барахлом, сухпай и алга. Что Зечевич, что Ранкович выписали нам такие документы, что на постах только честь отдавали и семьдесят пять километров до Пожеги мы промчались пулей, насколько это описание применимо к сербским дорогам лета 1944 года. Часа за три, не больше.

До вечера провозились с проверкой даже не полиции, а местной комендатуры, которой еще предстояло стать полицией, утром двинулись дальше и все повторилось в Мокра Горе с точностью до названия. Одна радость, дороги хорошо знакомы еще с сорок первого: здесь лес красивый на склоне, вон за тем поворотом засада была, там мы за Слободанчиком бегали.

Приехали, проверили, переночевали, но дальше нас не пустили, а велели дожидаться конвоя.

— Пошаливают, — предупредил комендант, парень старше меня лет на шесть, но уже без ноги по колено.

— Что, четники? — ахнул я. — Неужели еще есть?

— Не, — пренебрежительно махнул он рукой. — Немцы да албанцы, мелкие группы, в Сараево пробиваются.

— Откуда они тут? — в последнее время я несколько утратил связь с обстановкой.

— Так горный корпус немцев из Черногории пытался выйти, его окружили и разгромили.

— А албанцы-то откуда?

— Оттуда же, дивизия «Скандербег», — терпеливо объяснил комендант, перекладывая костыль.

— И много их? — присвистнул я.

— Да почти всех выловили, но малость бродит еще. Там от всего корпуса тысячи три от силы осталось.

— Ладно, конвоя долго ждать?

— Обычно в полдень отправляем, — утешил меня хозяин.

Отлично, даже с черепашьей скоростью колонны в Вышеград мы доберемся к обеду. Пока ждали, Марко то ли хохмы ради, то ли назло местным, обозвавшим нас из-за машины и формы «американцами», нашел известку и намалевал на бортах джипа белые звезды.

Назначенный командиром колонны пожилой дядька с седыми усами упросил нас встать в голове — дескать, вы ребята опытные, прикроете, если что. Отличная идея, начальник! Но, строго говоря, он-то гражданский, а мы военные, и прятаться за камионы нам не к лицу.

До местечка Добрун на полдороге еле доползли за час — грузовики барахлили один за другим. Транспорт за годы войны износился, поставок запчастей почти нет, все держалось на честном слове. Даже без синей изоленты — ее тоже нет, а моей самодельной тканевой на всех не хватает.

За рекой Рзав, на горке, прямо рукой подать, стоял монастырь. С полным комплектом — святой источник, святой камень, святой крест и тысяча с хвостиком лет истории. Марко утверждал, что чуть ли не старейший в сербских краях, но судя по зданиям, вряд ли, он лет на пятьсот посовременнее. Хотя при здешней бурной истории монастырь могли перестроить раза три-четыре.

Вот за Добруном мы и приехали на перестрелку. Причем и я, и Марко, расслабились, отчего унизительно прощелкали засаду, огонь открыл пулеметчик из шедшего за нами грузовика.

Но вот по тормозам я ударил сразу же, развернув «виллис» боком, а в следующее мгновение уже падал в кювет, прихватив МАБ-38. Ребята и Марко выпрыгнули следом, водилы и сопровождающие тоже застопорили машины и метнулись в укрытия.

Лежа носом в дорожной грязи я понял, что меня напрягла слишком вялая пальба, как бы это не отвлекающий маневр, а основной удар нацелен в середину колонны. Свистнул братцу, чуть поднял голову и знаками показал, что надо забраться выше, чтобы не дать нападающим шанса, но тут все и затихло.

— Американиш? — раздалось со стороны засады.

Я огляделся, пытаясь понять, где он увидел американцев, а потом чуть не хлопнул себя по лбу и заржал:

— Я, я!

— Вир гебен ауф! Нихт шиссен!

— Не стрелять! Они сдаются! — скомандовал я остальным.

На дорогу выбралось человек пятнадцать оборвышей, старательно державших оружие сильно выше головы. Полчаса ушло на прием пленных и быстрое прочесывание склона, но ничего и никого больше мы не нашли. Причина быстрой сдачи нарисовалась сразу — даже не то, что нас приняли за американцев, а банальный голяк с боеприпасами. Пальнули на удачу, понадеялись, что водилы с перепугу встанут и позволят обшмонать кузова, но получили отпор и сочли за лучшее поднять руки.

Только четверо «немцев» мне сразу не понравились — у остальных бергмютце и пилотки, а эти без головных уборов, петлиц и нарукавных нашивок — спороли. И на мои немецкие фразы почти не реагировали. Вот зуб даю — албанцы, решили спрятать все, выдающее принадлежность к Ваффен-СС. Вот только хреновы умники не подумали, что пустое место может порой говорить громче, чем занятое.

Построили всех в две колонны перед джипом, в который посадили пулеметчика и марш-марш. К обеду мы опоздали, но дошли спокойно, если не считать попытки албанцев сбежать, когда они поняли, куда их ведут и кому сдадут. Так что у нас минус один пленный и плюс один труп, пулеметчик не подвел.

Вышеград, как и многие другие города, пострадал немало, но мост Мехмет-паши Соколовича все также опирался на девять быков над Дриной. Вдоль раздолбанного железнодорожного пути махали лопатами и костыльными молотками человек пятьдесят. Со склона за ними ними наблюдали шесть караульных с винтовками и я тормознул поближе к крайнему.

— Кто такие? — махнул я рукой в сторону «путейцев».

— Взяли полтора месяца назад, — не слишком приветливо ответил он. — Курить есть?

Подошли ребята, поделились с охранником табачком, он глубоко затянулся, не переставая поглядывать на поднадзорных и малость отмяк:

— Тут бои тяжелые были, русский корпус прорывался.

— Что, весь?

— Нет, один полк, но нам хватило, — скривился караульный. — Мы-то сами виноваты…

— Это как? — полюбопытствовал Марко.

— Да понимаешь… Мы их ждали, выставили засады, глядь — два автомобиля. Подъехали, вылезли из них шесть человек, покричали, да уехали. Кто ж знал, что это командир полка и его штаб… — он разочарованно взмахнул кистью с зажатой папироской.

— А что ж вы не стреляли?

— Так не знали, думали, что разведка. А ради шести человек засаду обнаруживать негоже, решили остальных дождаться, — он поморщился и дотянул курево до ожога пальцев. — А оно вона как, подошли их танкетки и пушки, еле отбились.

Снизу донеслась витиеватая матерная ругань и я тут же навострил уши — где-то я уже слышал эти построения! И точно!

— Юрий Венедиктович, вы? А где ваш товарищ?

Фигура в пропотевшей рубахе развернулась, оглядела меня стеклянными глазами и демонстративно сплюнула:

— А, господин большевичок…

— Зря злитесь, Юрий Венедиктович, все закономерно. Помните нашу первую встречу в Крупани? Я тогда сказал, что воевать вам либо против немцев, либо за немцев, все остальное иллюзия. Так и вышло.

— Я за Россию воевал! Тебе, краснопузому, не понять! — он дернул щекой и сжал рукоятку молотка до побелевших костяшек.

— Так где ваш товарищ? — не обращая внимания на тон, продолжал я.

— Сожгли его, — с ненавистью бросил офицер.

— Как это? Кто? — обалдел я.

Тут и не такие эксцессы случались, но последние два года партизаны, так сказать, придерживались конвенций.

— Как кто сжег?.. — переспросил он, точно не веря ушам своим, — да вы и сожгли!

— Я???

Господи, да не рехнулся ли он?

— Вы, вы, и некому больше. Бросили гранату и всех сожгли, — начал он шепотом и вдруг опять дернул щекой и почти закричал: — Пепел! Один пепел! И черепа среди пепла!

— Эй, господин хороший, — меня потянул за рукав мужик лет за сорок с простоватым лицом. — Их благородие малость не в себе, не береди его.

Я подозвал Марко, забрал у него папиросы и предложил мужику.

— Вот спасобо, господин хороший, вот спасибо… — забормотал он. — Кормят слава богу, а вот с куревом беда. Можно вторую про запас взять?

— Да хоть всю пачку, только скажи, что за пепел и черепа?

Мужик покосился на Юрия Венедиктовича, уже вернувшегося к рельсам и остервенело колотившего костыль молотком.

— Как бункера на Ибаре штурмовали, так их термитными гранатами закидывали. От людей только кучка пепла да черепа в лучшем случае оставались.

Твою мать… Неужели Сергея тоже? Я собрался с силами и спросил:

— Сергея Сабурова встречать не доводилось?

— Из юнкеров-то? Родня, что ли? Я гляжу, вы с ним схожи, — он показал на нас с Марко.

— Брат, — рассеянно ответил я.

— Так ты, что ли, Владимир Сабуров?

— Он самый.

— Врешь! — чуть не выронил папиросу мужик.

— Святой истинный крест, — я для гарантии перекрестился.

— Ишь ты… Сергей в соседнем взводе был, их мобильная группа вывела.

Вот черт, теперь ищи-свищи эту мобильную группу… Видимо, разочарование проступило у меня на лице слишком сильно и мужик добавил:

— В городской кутузке их высокоблагородие полковник Свеколкин сидят, он аккурат из этой группы.

Попасть в кабинет к начальнику тюрьмы с нашими документами оказалось раз плюнуть. Там обитал пожилой крепыш, не иначе, из бывших полицейских, уж больно он уверенно себя чувствовал в кожаном кресле, незнамо как уцелевшем в вихрях последних лет.

— Све-кол-кин? — широко улыбнулся он в пегие усы. — Есть такой! Молодой, всего пятьдесят лет, и уже лейтенант! К шестидесяти наверняка бы старшего получил, да мы помешали!

Господин полковник действительно щеголял в кителе с погонами лейтенанта Вермахта и на простецкое «Эй ты, на вход!» раскипятился:

— Я полковник Генерального штаба! Требую, чтобы со мной обращались…

Тут уж я не выдержал.

— Вы лейтенант армии, нарушающей законы и обычаи войны. И потому прекратите истерику и скажите спасибо, что вас не расстреляли на месте.

Он еще хорохорился и метал искры из глаз, но я напомнил и деяния эсэсовцев с усташами, и Ясеновац, и многое другое. Поначалу он валил все на коммунистическую пропаганду и на то, что он воевал за Россию, но я припер его к стенке, попросив процитировать текст последней присяги. Той самой, которая «фюреру германского Рейха и народа Адольфу Гитлеру, главнокомандующему Вермахта».

Когда мы закончили кидаться идеологическими обвинениями, дело пошло легче.

Полковник припомнил и боевого юнкера, и что перед самым отступлением из долины Ибара его перевели в роту связи, и что рота отступала через Кралево.

Выйдя из тюрьмы, я дал волю чувствам. Бога душу мать, какого хрена я таскался в Боснию, если все можно было узнать на месте?

Марко и ребята выслушали мои пассажи с некоторым уважением и мы отправились завершать анабазис. Две недели еще не кончились и никто не запрещал нам болтаться в самом Кралево. Главное, на глаза начальникам не попадаться.

За два дня поездок вокруг города по лагерям военнопленных мы начисто отбили задницы о твердые сиденья «виллиса», наглотались пыли и выхлопов, потратили изрядно времени, табака и жратвы на свидетелей, которые «да мы с ним на соседних койках спали, зуб даю!» или «два дня назад видел, мамой клянусь!». Но все-таки напали на след «роты связи» — разрозненные части Русского корпуса включили в «группу Мюллера». Группа пыталась удержать последний коридор для эвакуации остатков из Греции, но не преуспела. ЭЛАС удачно додавил оккупантов, тот самый Маркос, с которым Милован договаривался в Косово, во главе греческих партизан занял Салоники. Одновременно югославы освободили Кралево, выпнув Мюллера на север, к Младеновацу и по ходу дела вбили в землю прикрывавшую отступление дивизию «Принц Ойген».

Да, это вам не сорок первый год, эсэсовскую танковую роту из трофейных французских «Рено» сожгли еще на отходе, а дальше «принцев» долбили артиллерией, танками и авиацией.

До Младеноваца мы долетели пулей. В городе размещались управление Шумадийского корпуса и некоторые советские части, в основном тыловые и две авиадивизии. Сунулся в штаб, но корпус относительно новый, знакомых нет и меня туда даже не впустили. Сунулся в «Оделенье за заштиту народа» — там все заняты так, что только махнули рукой в сторону, где работали пленные.

По кусочкам за день собрали мозаику — все проходившие мимо части генерал Миллер подгребал под себя и формировал отряды. Роту Сергея пристроили в качестве пехоты в тактическую группу в составе нескольких немецких батальонов, двух дивизионов 88-мм флаков, двух рот тяжелых танков и прочего винегрета.

Связистов, несмотря на слабое вооружение, воткнули в самое опасное место — в арьергард. Преследование продолжалось десять дней, немцы успешно маневрировали и сумели пробиться в Белград. Но только среди пленных мы не нашли никого, кто мог бы подтвердить судьбу роты. Оставалось надеяться, что Сергей все-таки жив и сейчас в обложенном с юга Белграде.

До такой полезной вещи, как продовольственный аттестат, НОАЮ еще не доросла и, закончив поиски, мы принялись водить жалом на предмет где бы поесть. На весь город работало от силы десять кафан, и каждая, естественно, забита под завязку.

Наконец, на выезде в сторону Паланки, нашли небольшое заведение с парой пустых столиков. Возможно, клиентов отпугивала близость городского кладбища (я еще внутренне поржал, что без этого элемента приключения неполны), возможно, удаленность от центра, хотя что там удаленности… В любом случае, мы приткнули джип и почти бегом бросились занимать столик в кафану под вывеской «Два јаблана», то есть «Две яблони». И очень вовремя — не успел хозяин поставить перед нами тарелки, бездонную пепельницу и кувшин с вином, как подъехали такой же «виллис» и полуторка с советскими офицерами.

Жрать хотелось необычайно и я только мазнул по ним взглядом: полевая форма, выцветшие погоны, пилотки… Они рванули за соседний стол, весело пихаясь от избытка молодого здоровья — лето, девушки, конец войны!

Мы подвинулись, давая проход, но места оказалось мало и высокий капитан с парой орденских планок на мощной груди гимнаста, запнулся и повалился прямо мне на спину.

Я дернулся поддержать его, но сзади навалились еще двое, мои руки крепко прижали к столу, а в печень уперли твердый ствол.

Глава 8

В лапах кровавой гебни

— Мир, момци! — прохрипел я из-под трех туш. — Ово е несугласица!

Но пришлось еще пару раз прикрикнуть «Тихо! Тихо!» на Марко и только тогда возня прекратилась. Офицеры попарно ловко и деловито связали нам руки и вздернули из-за стола, держа почти на весу.

— Капитан, что за фигня?

Но капитан отсекал наших доброхотов в кафане — не каждый день союзники арестуют партизанского командира на глазах изумленной публики — и ничего не ответил.

Молчал он и в кузове, куда нас играючи закинули. Он и еще четверо сели напротив, трое демонстративно сдвинули и расстегнули кобуры, а двое достали из чехлов автоматы и положили их поперек колен. И потрюхали по разбитой мостовой, пересчитывая задницей доски кузова.

СМЕРШ, однозначно. Советский авиакорпус из двух дивизий, истребительной и штурмовой, при нем отдел контрразведки. Да еще наверняка усиленный — кругом чужая страна и чужая, пусть и в доску союзная, армия. А тут какие-то неизвестные хлопцы в нашем лице раскатывают по городу с оружием, в странной форме и размахивают серьезными ксивами. Естественная реакция — повинтить и выяснить.

Но это в лучшем случае.

В худшем у советской власти есть претензии ко мне лично и группа захвата здесь именно по нашу душу. Перебрал свои «преступные деяния» — нет, ничего такого, чтобы хватать посреди города. Могли бы спокойно арестовать и в штабе, и в комендатуре или вообще поручить югославским товарищам. Вот интересно, а выполнил бы Ранкович такую просьбу?

Так что скорее всего нас посчитали залетной диверсионной группой и взяли превентивно. Значит, сидим тихо, а всего остального будем бояться по мере прояснения обстановки.

Сбоку клацнул зубами на ухабе и весьма затейливо выругался Марко.

— Смирите се, момци. Товарищи из контрразведки СМЕРШ, — краем глаза я засек как вскинул голову дальний от меня, в самой новой гимнастерке. — У них приказ, выполняют в меру своего разумения. Привезут куда надо, разберутся, отпустят.

Капитан опять промолчал, только поиграл желваками.

— Кстати, капитан, там наша машина осталась, кто будет отвечать, если с нее сопрут инструмент или сольют горючку?

Он не ответил, но хлопнул по крыше кабины, а когда полуторка остановилась, подозвал старшину из следовавшего позади «виллиса», перегнулся через борт и нашептал тому в ухо. Джип развернулся и укатил обратно.

Советские коллеги заняли большой частный дом, на воротах которого висели две таблички — солидная довоенная с адресом и дощечка с надписью от руки «Хозяйство Петренко». Сад вокруг дома вызвал у меня дежа-вю — будь мы в Карабурме, я бы решил, что за ним ухаживал тот же человек, что и за участком Продановичей. Прямо идентичное все, даже каменный сарайчик для инструментов.

Внутри тоже все очень похоже, наверняка типовой проект — какой-нибудь ушлый архитектор впаривал богатеньким клиентам в разных городах «эксклюзивные» чертежи.

Из щелки в двери несло канифолью и запахом горячих радиоламп, но ее закрыл шедший впереди и увидеть, какие там радиостанции, я не смог.

— Петренко у себя? — наконец-то открыл рот капитан.

— В отъезде, — бросил сидевший на входе сержант.

— Шахин! — рявкнул капитан.

Откуда-то со стороны кухни или комнаты прислуги выскочил лейтенант, совсем мальчик, с набитым ртом, козырнул и сразу же покраснел.

— Прожуй, — неодобрительно посоветовал капитан, — и сними первичный опрос.

— Есть!

Парень, прихрамывая, потыкался в комнаты, но везде оказалось занято и в итоге мы угнездились в хозяйском кабинете. Все еще красный, лейтенант уселся на краешек стула, дернул шеей и, украдкой взглянув на дверь, расстегнул крючок воротника. Ему же наверняка не по себе — скорее всего, кабинет занимал тот самый Петренко. Да и вообще обстановка непривычная: полированная мебель черного дерева, мощное кожаное кресло, обтянутый зеленым сукном стол в половину аэродрома, хрустальный письменный прибор и лампа под зеленым абажуром, которую удерживала стайка бронзовых полуголых нимф.

Что он видел в своей жизни? Заводской барак или избу в колхозе, в лучшем случае — коммуналку в городе. Закончил школу и сразу в летное училище, взлет-посадка, грунтовые полосы, блиндажи, землянки и случайное жилье. Потом, судя по хромоте, сбили и направили служить сюда. Неудивительно, что он нервничает среди этих финтифлюшек — не очень-то и богатый дом в не очень-то и богатой Югославии ему кажется верхом роскоши.

Лейтенант наконец устроился, вздохнул, еще раз оттянул воротник, выудил из сероватой папки бланк, заполнил две строчки ровным ученическим почерком, насупился и спросил:

— Фамилия?

— Руки развяжите, иначе отвечать не буду.

— Отвечайте, это допрос!

Я вздохнул и уставился в потолок. Через несколько минут безуспешных попыток надавить (контрик он явно новенький, к тому же младше, в крайнем случае ровесник), я с удовольствием растирал онемевшие кисти, а у меня за спиной встал вызванный сержант с автоматом.

— Фамилия? — угрожающе, как ему казалось, повторил лейтенант.

— Сабуров или Мараш, — поехали мы по обязательной программе. — Владимир Сергеевич. Родился в 1924 году в Белграде. Места жительства не имею.

— Поясните.

— Дом разбомбили.

Он кивнул, в глазах мелькнуло сочувствие и я спросил:

— С летной списали?

— Ага… — прокололся и тут же спохватился он: — Отставить! Национальность?

— Русский, гражданин Югославии. Паспорта не имею.

Лейтенант удивленно посмотрел, пробормотал «А, ну да…» и занес ответы в протокол.

— Род занятий — майор Народно-освободительной армии, командир специальной роты при Верховном штабе.

Его рука дрогнула и на стол плюхнулась большая клякса. Шипя сквозь зубы и поглядывая на дверь и сержанта, он принялся стирать ее с полировки.

— Знаешь, как сербы называют черное дерево? — заговорщицки спросил я и, не дожидаясь реакции, ответил: — Эбановина.

Сзади поперхнулся смешком конвоир, летеха тоже прыснул, но тут же оборвал себя и строго скомандовал:

— Прекратите посторонние разговоры!

— Как скажешь, начальник, что там дальше?

— Социальное происхождение.

— Из дворян, как Ленин.

— Прекратить! Социальное положение до революции?

— Какой из? — не будь это СМЕРШ, я бы уже ржал в голос.

Ну честное слово, мальчишка же совсем! Он снова покраснел и уточнил:

— До войны и сейчас.

— До войны кадет 1-го Русского кадетского корпуса, с 1941 года в партизанах. Собственности не имею, имущество что на мне взяли. Беспартийный, не судим, в прочих армиях не служил, награжден «Партизанской споменицей 1941 года», орденом «Партизанская звезда» первой степени, английской «Военной медалью».

— Находился ли в окружении или плену?

— Не-од-но-крат-но. Мы партизаны, воевать в окружении — наша профессия.

Он выдернул из папки еще листок и, бросая на меня быстрые взгляды, подчеркнул в нем несколько слов. Наверное, отметил данные словесного портрета, но закончить ему не дали — при входе зашумело, забасило и на пороге появился крупный матерый мужик с шеей и руками борца, в фуражке с тканевым козырьком и в плаще-пыльнике. Не иначе, здешнее начальство, Петренко, в сопровождении младлея с ППС через плечо и с туго набитым кожаным портфелем в руке.

— Товарищ полковник! — подскочил мой визави. — По приказанию…

— Сиди, сиди, Шахин… — пробасил Петренко и скинул плащ, сверкнув звездами на погонах. — Так, что тут у тебя?

Он забрал у лейтенанта бумаги и быстро пробежал глазами:

— Из белогвардейцев, значит. С каким заданием заброшен, выяснил?

— Не успел, — в который раз покраснел Шахин.

— Как дети, ей-богу, — набычился полковник. — Все сам, все сам… Можешь быть свободен.

Лейтенант пулей выскочил из кабинета, а полковник тяжело опустился на отчаянно скрипнувшее кресло.

— Начнем по-хорошему. Настоящее имя, звание, задание?

Ну вот и кровавая гебня. Ладно, порядок известен:

— Мы с вами, товарищ полковник, службу знаем. На дальнейшие вопросы буду отвечать только в присутствии моего командования.

— И кто же у нас командование? — скривился Петренко, потирая ладонью мощный загривок.

— Начальник управления разведки и контрразведки Народно-освободительной армии товарищ Ранкович. Там в сопроводительных бумагах все написано.

Полковник залез в папку, вытащил несколько листков и взглянул на меня уже иначе:

— Кто может подтвердить личность?

— Ммм… любой из членов Верховного штаба. Конкретно товарищи Джилас и Ранкович. Генерал-майор Коренев. Доктор Исидор Папо. Владо Зечевич. Генерал Йованович. Товарищ Рибар…

— Хватит, хватит! — махнул рукой Петренко и задумался.

Ситуация скользкая, можно поиметь большой скандала и головняк. А можно попробовать выкрутить и заполучить хоть лишнюю единичку в отчете о числе завербованных.

— Русский… Партизан с 1941 года… — пробормотал полковник разглядывая меня.

И взгляд у него под стать, тяжелый, сразу тянет во всем сознаться.

— Родине помочь не хочешь?

Интересно, какой. Формально моя родина Югославия, а неформально — СССР поздних семидесятых. Сталинский СССР родиной я мог считать только умозрительно, имея в виду происхождение, на тех же основаниях, что и Российскую империю. Во всяком случае, я ощущал себя человеком XXI века куда больше, чем советским:

— Я родине давно помогаю, с оружием в руках.

В дверь постучал и проник, иначе не скажешь, еще один лейтенант в круглых очках и с бланком в руке, типичный знайка по виду. Петренко буквально выхватил у него бумагу и прочитал на лету. Тут же распорядился басом и меня увели в узилище, к помятым в ходе ареста ребятам.

Принцип «если не знаешь, что делать — ложись и спи» въелся намертво, они давили массу, только Марко вяло поинтересовался, что да как и заснул обратно, когда я сказал «Ждем».

Ждать пришлось долго.

Кормили нас сносно, даже яичницей из американского порошка, но вот гречку с удовольствием трескал только я, остальные воротили носы — гречиха тут кормовое растение, ее только животные едят! Пришлось проводить ликбез и для югославов, и для русских.

В выходившее на север (судя по отсутствию солнца) окошко под потолком, ночью доносился гул канонады от Белграда, а днем звук взлетавших и садившихся неподалеку самолетов. Плюс непрерывная движуха в любое время суток у самих смершевцев — дребезжали полевые телефоны, приезжали, уезжали, гремели сапогами люди, рычали движками легковушки и грузовики.

На второй день дверь распахнул давешний лейтенантик в сопровождении сержанта и пригласил:

— Прошу следовать за мной.

Ну вот и все, не «на выход», а «прошу» — так и есть, привели нас сразу всем скопом в кабинет Петренко, где помимо полковника широко скалился своей лошадиной улыбкой Крцун:

— Он самый!

Петренко встал, оправил форму и крайне официально заявил:

— От лица командования приношу извинения.

— Бывает, — миролюбиво согласился я.

— Вещи и снаряжение вам вернут.

— Я их забираю? — скорее, утвердительно, чем вопросительно выдал Крцун.

— Конечно!

Ребята ломанулись на выход, а меня уже в дверях догнало брошенное в спину:

— А вас, товарищ Сабуров, я попрошу остаться.

Ну я и остался — в конце концов, чем свои хуже англичан и американцев? Только все точки над «и» расставить надо, помогу с удовольствием, а вот расписок хрен. При том, что грядет ссора Югославии с Коминформом, такая расписка может очень плохо на мою судьбу повлиять.

— Ты извини, что жестко брали, — пробасил Петренко, отслеживая мои реакции, — сам понимаешь, мотаются по городу непонятные люди, спрашивают, форма опять же странная.

Он потыкал в пятилепестковую нашивку с единицей на моем рукаве.

— Я не в обиде, товарищ полковник. Накормили, напоили, спать уложили, прямо санаторий. Если помощь нужна — обращайтесь, не чужие люди. Ну, если вас не смущает мое белогвардейское происхождение и кадетский корпус.

Формальности мы завершили быстро, пусть вербовка и понарошечная, но план товарищу полковнику никто не отменял, пусть палку срубит.

Вещи мои вернули, ремень с кобурой и пистолетом сразу, а вот остальные мелочи пришлось выцарапывать. Фонарик, компас, зажигалку, боевой нож, рюкзак с накидкой, веревкой, НЗ и бинокль смершевцы немедленно растащили. Возвращали по приказу, медленно и нехотя. Наконец, не сильно довольный капитан принес последний предмет — швейцарский складной ножик.

— Спасибо за гостеприимство, я пойду, — пожал я руку Петренко, — мои ждут.

— Что ж ты такой мелочный, — уже в коридоре посетовал винтивший меня «волкодав», — все до копеечки вытребовал.

— Так я и проценты мог стрясти, капитан. А барахлишко не на помойке нашел, а что с бою взято, то свято, сам знаешь.

— И перочинный нож?

— А это подарок от жены.

У ворот прохаживался часовой, за воротами махали мне из «виллиса» ребята. На траве в тени каменного сарайчика спали, пользуясь тишиной и укрыв головы плащ-палатками, трое в пыльных сапогах.

Уже когда прощались, я вдруг сообразил, что меня напрягло на улице:

— Слушай, капитан, а что тихо так? Самолеты не гудят, канонады не слышно?

Он сверкнул тремя железными зубами:

— Так взяли Белград, вчера еще.

Туда и переезжал Верховный штаб из Кралево, так что возвращаться, по совету Крцуна, мы сочли излишним.

Ну и как всегда — один начальник посоветовал, а второй за то же самое выписал люлей. Леке уже доложили о причинах нашего отсутствия сверх оговоренного срока, но это же не основание, чтобы не вздуть подчиненных? Тем более время уже к полуночи, вот он и выплеснул на меня накопившиеся за последние дни усталость и раздражение, но мне-то что, пусть разрядится. А когда Лека выдохся, я подкинул ему новость о советской вербовке.

— И что дальше? — охренел Ранкович. — Агент румынской разведки?

— Не, столь низко падать просто неприлично. Уругвайской, не меньше. Или бразильской, как раз их корпус в Италии воюет…

Лека шутку не принял, поморщился и спросил, что я намерен делать. А на просьбу повидать мать сунул мне в руки список человек на пятьдесят, которых надлежало найти в Белграде и доставить в тюрьму Главняча. Новые власти уже использовали ее по прямому назначению и понемногу наполняли. Хорошо Ранковичу хватило ума не занимать здание гостиницы «Сербия» в которой еще витал дух гестапо, несмотря на обратное переименование в «Москву».

— Пока искать будешь, заодно и семью повидаешь.

Быстро пробежал список, вчитываясь в примечания и мысленно выругался: почти у каждого имени стояла пометка «расстрелять». Попытался воззвать к разуму, ткнув в фамилию «Рачич» — 58 лет, бывший депутат Скупщины, во время оккупации жил частной жизнью, никуда не лез, за что его-то?

И получил в ответ историю, от которой охренел уже я, несмотря на привычку к балканским закидонам. Этот самый Пуниша Рачич, большой сербский националист, в 1928 году, сильно пособачился в Скупщине с хорватскими депутатами. Обычное дело, даже в мое время в парламентах таскали друг друга за космы, плескали водой или совали кулаком в рожу. Но тут в ход пошли свист, оскорбления, угрозы смерти, а после очередного выкрика оппозиции Рачич взбеленился, вытащил револьвер и начал стрелять.

И ведь будешь тренироваться полжизни, хрен так получится — шестью выстрелами он попал в пятерых, из них одного наповал и еще один умер на следующий день. Король на радостях Скупщину распустил, запретил ряд профсоюзов и партий (коммунистическая вошла), ограничил свободы, ввел цензуру, военное управление и «суд по защите государства», короче, полноценную диктатуру на шесть лет.

Рачича, кстати, осудили, впаяли аж тридцать лет и три года, но комфортабельного домашнего ареста. А после Апрельской войны он вообще стал свободен и переехал в Белград.

Не, я понимаю, что коммунисты сильно от диктатуры пострадали, тот же Ранкович словил немалый срок, причем не дома, а в настоящей тюрьме, но чего после драки-то кулаками махать?

И нырнул как в Дунай у Ковена, когда девочек спасал — Лека, вы херню творите, нельзя так! Ранкович было отмахнулся, но когда надо, я могу вцепиться не хуже клеща.

Не знаю, что именно на него подействовало, потому как я заклинал его всем сразу — и своими сбывшимися прогнозами с Италией и Восточным фронтом, и угрозой встать на колени и стоять тут до морковкина заговенья, и призывами к христианскому милосердию и коммунистическому гуманизму, но Лека почуял, что вопросец-то нифига не частный, а основополагающий…

Ну я и пошел ва-банк, вывалив и про «философский пароход», и про 1937-й, и даже позволил себе напрямую спросить, был ли расстрелянный генсек КПЮ Горкич врагом с точки зрения знавшего его лично Ранковича? Лека обвинял меня в абстрактном буржуазном гуманизме, я его — в ненужной жестокости, напоминал про «левые закидоны» некоторых партизанских командиров…

За окном уже светало, за ночь Лека набил доверху окурками одну из десятка пустых чашек из-под кофе, а мы все еще спорили, где предел революционному насилию. Чистки и расстрелы — путь простой и понятный, но неверный. Он дает тактический выигрыш и стратегический проигрыш, он ведет под горку, в инферно, у движения по нему страшная инерция. Не говоря уж про то, что расстрелы товарищам коммунистам будут поминать еще лет шестьдесят, если не больше. И если уж без смертных приговоров никак не обойтись, то как минимум их надо выносить строго по закону.

Не знаю, понял он или нет, но вроде как больше всего подействовали два аргумента. Первый — что союзники непременно создадут после падения Германии (а что она уже падает, никаких сомнений нет) трибунал, на котором будут судить лидеров Рейха, генералов и даже целые организации. И что надо в Югославии тоже провести такой же, над коллаборационистами. А для этого прямо сейчас принимать законы, по которым и наказывать за все фокусы в последние три года, и создавать комиссии по расследованию, причем из беспартийных юристов и криминалистов. Собрать материал и бабахнуть через годик.

Так раздухарился, что предложил признать «Хорватское революционное движение», то бишь усташей, преступной организацией. Вот тогда ни одна сволочь не отвертится.

Второй же аргумент чисто аппаратный: отлов коллаборационистов и всяких там Рачичей это задача не разведки и контрразведки, а министерства внутренних дел. Вот пусть Зечевич и занимается. И сдается мне, идея спихнуть проблему смежникам пришлась Леке по душе куда больше, чем все мои прочие доводы. Да и я тоже хорош, будто сам не бюрократ и не знаю, как оные не любят лишнюю работу, нет бы с этого начать, глядишь, минуток триста для сна и сберег.

А так, зевая с опасностью вывихнуть челюсти и слабо надеясь на изменения в голове Ранковича, я выбил из Леки требование на продсклад и двинулся в Белград на пару с верным Марко — ездивших с нами ребят отослали к Небошу и Глише.

Наверное, все города после штурма выглядят одинаково: сожженные танки на перекрестках, брошенные в кюветах машины, разбитые орудия. Почти каждый дом, удобный для обороны, имел зияющие прорехи от артиллерийских снарядов — сперва долбили прямой наводкой, следом атаковали бомбаши и автоматчики. Штурмовали без разведки, белградцы сами подсказывали, где враг и рукоплескали партизанам, стоя в сотне-другой метров от кипящего боя. Все, как у нас — в 1991 и 1993 москвичи ездили посмотреть на «штурм Белого дома».

Предместья Дединье и Вождовац армейская группа Пеко Дапчевича взяла с ходу, Красная армия помогала артиллерией с другого берега Дуная, но из политических соображений было решено брать город совместно. В Белград вместе с НОАЮ вошли две советские дивизии и в некоторых районах гимнастерки с погонами преобладали над цыганской пестротой партизанской формы. А над присутственными зданиями висели новые символы — красная звезда на партизанском флаге, золотой «срп и чекич» на советском. И портреты Тито.

У склада в Сеньяке, совсем рядом от того места, где мы снимали квартиру перед диверсией в Белграде, роились телеги и невесть как затесавшиеся среди них грузовики. Ругань, крики часовых, отгонявших слишком наглых возчиков, ржание лошадей стояли такие, что не слышно было паровозов на путях по соседству. Делили масло и печенку — здоровенные килограммовые консервные банки. Пришлось делать рожу кирпичем и совать всем в нос майорские нашивки, только так мы смогли выбить выписанное — по паре жестянок каждого вида на нос, аж восемь кило жратвы.

Вот с этим богатством по улицам, где пленные уже приступили к разбору завалов, мы и поехали в Професорску колонию.

За два года, что меня здесь не было, дома сильно изменились, и не в лучшую сторону. Почти каждый требовал если не капитального, то как минимум косметического ремонта, а уж заросли живых изгородей, плющ или виноград на стенах давно требовалось постричь и проредить.

Но люди уже распахивали ставни, пусть кое-где вместо стекол и вставлены фанерки, и раскланивались друг с другом седые профессора в висевших мешками полинявших костюмах.

Дверь на боковом крыльце Сабуровых встретила нас закрытой наглухо, окна затянуло пылью с паутиной, и у меня екнуло сердце — опоздал. Но невысокий господин в заплатанной на локтях куртке, работавший в палисадничке и оказавшийся владельцем дома, очень извинялся, когда привел меня к ступенькам в подвал…

— Добрый день, — спустились мы в полумрак.

Из-за стола на меня и Марко испуганно смотрели две пары глаз.

Ольга Борисовна, растерявшая некогда набранную полноту, в наброшенном на плечи платке и худющая как спичка сестра.

— Во… Володя? — неверяще прищурилась на нас Ольга Борисовна.

— Да. Вы как тут?

— А это с тобой… — ее голос задрожал, — Сергей?

— Ну что ты, мама, — взяла ее за руку сестра. — Сережа повыше, просто похож.

Сабурова молча зарыдала.

Неуютнее всего при этой семейной сцене чувствовал себя даже не Марко, а я — мне нужно было изображать родственные чувства.

— А почему вы в подвале, а не наверху?

— Денег нет, — буднично объяснила сестра. — Уроки не кормят, вещи почти все проданы.

— Сейчас уладим.

Через полчаса и полкило динаров, выданных мне у Ранковича (после захвата банков по всей стране этих фантиков просто навалом) мы с братцем в четыре руки перетащили остатки имущества из подвала в старую квартиру. Под конец водрузили на стол половину консервных банок и выменянные по дороге хлеб, кофе, сыр и прочую бакалею.

Олька тут же сделала два бутерброда с маслом и впилась в свой дрожащими губами, едва не застонав от счастья. Муттер ела, меленько откусывая и обильно орошая хлеб слезами.

К расспросам о Сергее удалось приступить только к вечеру, причем Ольга Борисовна все больше плакала или вспоминала короткие побывки брата, особенно рождественскую два года назад, когда он приезжал с полковником Чудиновым. А вот сестра кое-что запомнила из отрывочных фраз Сергея, когда он забегал буквально на пять минут перед самым штурмом города. Русский корпус в случае сдачи Белграда будет отступать за Саву, в Срем.

Лишь бы брата там не угробили.

Уже перед сном, когда я устроился на неожиданно узкой и короткой кровати, которую я помнил широкой и длинной, мне пришла в голову мысль вызвать сюда из Кралево Николая Алексеевича. С мужчиной, тем более имеющим работу, в доме будет легче. Опять же, они взрослые люди, оба холостые, глядишь, и сладится. Недаром же муттер так перебирала детали его визита.

Умиротворенный, я повернулся на бок и заснул под сопение Марко на соседней койке.

Только для того, чтобы оказаться на ВДНХ.

Глава 9

Суета вокруг Белграда

Странное место — здания сталинского ампира, колонны, портики, мрамор-гранит. Между ними открытые пространства с зеленью, павильоны округлых форм, статуи, фонтаны… Бархатные газоны, люди лежат под деревьями, сидят на скамейках или ходят по мягким пружинистым дорожкам… то ли Парк Горького, то ли ВДНХ.

Чуть дальше — велосипеды, электросамокаты, светодиодные фонари на солнечных батареях, автобусы-беспилотники…

«Большой стиль» и хай-тек одновременно, гибрид МГУ на Воробьевых горах и Зарядья. Что за место не знаю, раньше никогда не видел, но все предельно детализировано, вплоть до робота-уборщика — он вынырнул из ниши подхватить унесенный ветром фантик. Даже оранжевые пластиковые бочки на колесах, что поливают асфальт и газоны, не просто автоматы, а с голосовым управлением — с волейбольной площадки выскочил вспотевший парень, крикнул «На меня!» и брызгалка послушно остановилась, задрала форсунки и обдала его прохладным дождем.

Чудеса.

Молодые пары с колясками и без, в легких свободных одеждах. Стук мячей на спортивных площадках, веселый визг на детских.

Жизнь, красивая, спокойная жизнь.

Но мне надо домой. Я встал со скамейки и с удивлением посмотрел на резную палку в руке — это что, моя??? Выходит, что так, слишком медленно я шел к выходу из парка или кампуса, наслаждаясь разлитым вокруг солнцем и счастьем.

Мешал только чертовски твердый пистолет, колом вставший в подмышечной кобуре, мешал не острыми углами, а полной неуместностью в этот полдень XXI века.

Он-то меня и разбудил.

Уж не знаю как я ворочался, но пистолет, заботливо и привычно уложенный под подушку, сполз и впился мне в ребра.

Чуть не швырнул его в стенку — такой сон загубил! — но рядом дрых Марко, и я устроился поудобнее, прикрыл глаза и попытался снова отключиться. Но нет, пришлось вяло строить планы на день, время от времени пытаясь угадать, с чего вдруг подсознание или высшие силы показали даже не мое, а некое идеальное будущее.

Подбросило меня на воспоминании о разговоре с Ранковичем — неужели мозг ему в нужном направлении проел?

Утром, едва мы закончили мыльно-рыльные процедуры, притарахтел мотоциклист с приказом явиться для получения задания. Попытки обустройства семьи пришлось совместить с прощаниями. Сказал Ольге Борисовне, чтобы выбросила все бумаги, где Сабуровы записаны как Рауш-Таубенберг или просто упоминаются как фольксдойче. К счастью, маман еще с весны сорок первого сохранила старые югославские и совсем древние русские документы.

Ольга-младшая с малость повеселевшими от сытости глазами, ткнулась под мышку старшему брату, то есть мне, и, глядя котиком из Шрека, спросила, а можно ли ей возобновить занятия балетом?

— Так чем хочешь, тем и занимайся.

— Меня без оплаты обратно не возьмут, мы задолжали.

Вот же хитрая лиса, чует, что у меня некий комплекс вины перед «семьей» и, как настоящая женщина, пользуется этим, разводит на ништяки. Но… если я могу, то почему не помочь?

— Ладно, я договорюсь. Где эта студия?

— Рига од Фере, у Калемегдана.

— Погоди, — отодвинул ее за плечо, услышав знакомое название улицы. — Ты что, у Кирсановой занималась?

— Да, — распахнула Олька глазищи, — а откуда ты…

— А в 1942-м, когда после взрыва Белград-Главного облава была, тоже?

— Нет, меня позже приняли. Но там же толкучка рядом, ловили постоянно, — хихикнула сестрица, — раз в неделю уж точно. Но Нина Васильевна никого в студию не пускала, она очень строгая.

Напоследок написал Ольге Борисовне самодельную охранную грамоту — мол, здесь проживает семья делегата Верховного штаба майора Владо Мараша-Сабурова, просьба оказывать содействие и расписался. Может, кого отпугнет или поможет, пока так, а там, глядишь, и я в Белграде буду почаще появляться.

Если, конечно, жив буду.

— Погнали на Дорчол, — закинул я рюкзак в машину.

— Нам же к Ранковичу, — возразил дисциплинированный Марко.

— Крюк небольшой, заодно пару дел сделаем, да и во сколько явиться, не указано.

Марко только хмыкнул и тут же забрался на пассажирское сиденье — ну да, город он знает заведомо хуже, так что рулить мне.

Машина со скрипом встала у знакомой калитки и вокруг немедленно образовалась стайка мальчишек. Одеты они заметно приличнее, чем в Боснии и даже в итальянских городках под Бари, но опасный блеск в глазах тот же самый… Только отвернись и малолетние разбойники открутят хоть фару, хоть колесо целиком — джип машина простая, разбирается чуть ли не голыми руками.

— Старший, ко мне! — в ход пошла метода Шерлока нашего Холмса.

Ребятня замерла, сосредоточенно пошушукалась и выпихнула вперед краснощекого джентльмена лет десяти.

— Я майор Владо Мараш, поручаю вам, другови борци, охрану и оборону автомобиля Народно-освободительной армии.

Паренек замешкался, но его сзади пихнул юркий пацанчик и шепнул на ухо.

— Разумем, друже команданте! — вытянулся краснощекий, смешно выпучив глаза.

Но стоило подойти к двери в дом, как тот же шустрик остановил нас:

— Вы к господже Кирсанова?

— Да, к ней.

— А нет ее, — показал шустрик двадцать семь зубов, с дыркой от недостающего, — она в госпитале.

Я нахмурился и он быстро добавил:

— Должна к полудню вернутся.

Глянул на часы — к Ранковичу и обратно не успеем, торчать тут и ждать глупо, лучше прогуляться. На Маршала Пилсудского стояли немецкие полевые кухни, к ним и в пекарни вились очереди жителей. На Калемегдан, куда я хотел забраться по старой памяти, нас не пустили — холм заняла целая бригада, отгородившись постами и патрулями. Сунулись было — у нас очень строго проверили документы и завернули обратно.

Убили от силы двадцать минут, и что делать дальше? Возвращаться и засесть в кафане? Но судьба распорядилась иначе — стоило нам сделать несколько шагов в сторону кофе, ракии, еды и живой музыки, как из-за угла улицы Господар Йованова на нас вышел инженер Попара-Црни. Как ни странно, но он тоже узнал меня влет.

Мы на секунду зависли, а потом, к удивлению Марко, обнялись будто старые товарищи.

За два прошедших года инженер, как и многие белградцы, потускнел и осунулся. Вместо атласного халата на нем блуза строителя, вместо изящных туфель грубые башмаки…

— Дел много, — объяснил он, перехватив мой взгляд, — вчера вызвали в комендатуру, сегодня первые бригады начали работу, я домой за чертежами… А вы какими судьбами?

— Тоже мирными, сестру в балетную студию устраиваю. Только педагога нет, будет через час, ждем.

— Студия Нины Кирсановой?

— А вы ее знаете?

— Конечно, я тут всех соседей знаю, а с Ниной лет пятнадцать знаком… Мать у нее медик, кое-чему научила, вот Нина больничаркой и работает.

— Да, знаю, мне мальчишки сказали…

— Да что же мы встали! — спохватился Црни. — Пойдемте ко мне, обедом не угощу, но кофе в доме есть.

Дубовые двери если не осунулись, то потускнели, их давно не натирали мастикой, да и стекла не везде мытые. Еще хорошо, что здесь, в самом центре, обошлось почти без боев — лишь на паре домов видны пулевые отметины. Но медная табличка «Инж. Петар Попара-Црни» блестела как прежде, правда, в книжном шкафу вместо части золотых корешков зияли немалые провалы, да и столик красного дерева тоже испарился.

— Петр, а как вы меня узнали?

— В подполье без памяти на лица никак, — инженер колдовал со спиртовкой и кофейником. — Чтобы не попасться и выжить, приходилось запоминать десятки полицейских агентов и шпиков.

— А откуда вы знали, что это шпик?

— В Специальной полиции работали Янкович и Чрняк, передавали нам фотографии, — объяснил Петр и вдруг помрачнел. — Расстреляли их, весной. Когда большой провал в организации был, кто-то не выдержал пыток и выдал наших людей.

Он помолчал и добавил:

— Так всегда, гибнут лучшие, а всякое отребье вроде Пуниши Рачича прекрасно существует. Так что я очень рад, что вы живы.

Марко пихнул меня локтем в бок, и я спохватился:

— Погодите, какого Рачича? Того, что в Скупщине двоих убил?

— Его, его, — скорбно кивнул инженер. — Живет тут на соседней улице, Господара Евремова, владеет мельницей и в ус не дует.

Кофе мы выпили с огромным удовольствием, а при взгляде на часы, я подивился, как быстро пролетело время — пора идти к Кирсановой. Я стребовал номер дома Пуниши и мы долго жали Петру руку на прощанье, пообещав обязательно обязательно навестить инженера при случае.

Краснощекого на месте не оказалось, но возле машины бдили три мальчика и важно прохаживался юркий. При виде нас он перестал проверять языком просвет между зубов и доложил по форме:

— Друже майор! Машина в порядке, происшествий нет!

— Благодарю за службу, другови!

Шустрик покосился на товарищей и деловито спросил:

— А можно гуднуть?

— Можно! Марко, покажи ребятам.

Каждый торжественно поерзал на кожаном сиденье водителя и надавил на клаксон, после чего компания восторженно откозыряла и удалилась, задрав носы.

И сразу же из переулка вышла Нина Кирсанова. От гранд-дамы остались только балетная осанка с развернутыми плечами и гладкая прическа. Ни жемчуга на шее, ни платья в пол — обычная блузка и серо-голубоватая юбка, белая косынка и такой же белый халат или фартук, перекинутый через руку.

— Нина Васильевна, добрый день!

Нет, остались и манеры, и величественный поворот головы:

— Молодой человек?

Она вгляделась пристальней и ахнула:

— Сергей? Сабуров? Вы же…

— Не Сергей, Владимир, — уж не знаю, успокоил я этим или заставил ее разволноваться еще больше. — Извините, что в прошлый раз не назвал свое настоящее имя, но…

— Да-да, я понимаю. У вас ко мне дело?

— Насчет сестры, Ольги, она хотела бы возобновить занятия…

— Студия закрыта, меня мобилизовали в госпиталь, — она слабо улыбнулась и чуть приподняла руку, показывая мне халат.

— Кому подчиняется госпиталь?

— Начальнику санитета армии.

Вот все и сложилось. Не сразу — Нина Васильевна, как человек ответственный, от немедленной демобилизации отказалась. Сейчас много раненых после взятия города, но как только схлынет поток, она обратится к доктору Папо и вновь откроет студию.

Но также она честно предупредила, что классическая балерина из Ольги вряд ли получится — хорошая координация, но слабая выворотность, неплохая прыгучесть, но ballon, то есть умение держать позу в полете, никуда не годится. Вот народный или характерный танец — вполне возможно, только придется много работать.

На том и расстались.

На прежнем месте Ранковича не оказалось — после взятия Белграда началась сущая вакханалия преобразований самодельных управлений НОАЮ в государственные ведомства и контора Леки получила новое название и новый адрес.

Название приличное, «Оделенье за заштиту народа», а вот адрес меня сильно напряг — улица Обиличев венац. Та самая, где сидела помянутая инженером Специальная полиция Белграда, ловившая при Недиче подпольщиков и фактически местный филиал Гестапо. Не дай бог Ранкович занял тот же самый дом…

Зря дергался, новая спецслужба вселялась в соседнее здание со своеобразным названием «Призад». Внутри никто ничего толком не знал, поверх старых указателей и табличек на дверях в лучшем случае болтались обрывки бумажек с надписями «Први одсек», «Секретариат», зато пропускной режим уже работал во весь рост.

Через полчаса уговоров, проверок, телефонных звонков (караул на входе несли совсем незнакомые ребята) мы просочились внутрь только благодаря пробегавшему мимо Крцуну. И еще полчаса искали, где Ранкович, а потом, взмокшие от поисков, торчали в «приемной», через которую тек неостановимый поток разведчиков, иследников, контриков, интендантов, водителей, грузчиков, посыльных… В середине этого круговорота плавился Лека, едва успевая выслушивать новости и подписывать бесчисленный требования. Один переезд равен двум пожарам, а переезд большой конторы — трем, если не четырем.

Наконец, поток на минутку ослаб и Лека приглашающе махнул нам.

— Мы тебе Рачича нашли, — зашел я сразу с козырей. — Владеет мельницей, живет на Господаря Евремова. Только чур, не расстреливать.

— Опять ты за свое? — дернул щекой Ранкович. — Это враг, его надо судить и наказать.

— Его уже один раз судили. Хреновенько, но судили, а дважды за одно и то же не судят.

— И что прикажешь с ним делать? — разозлился Лека.

— Да ничего, пусть живет. Сколько ему, шестьдесят? Долго не протянет.

— Может, и мельницу ему оставить? — сарказм пер из Ранковича во все щели.

— Оставить, если не подпадает под национализацию.

— Ну ты… — начал вставать Лека с явным желанием выставить меня за дверь.

— Ладно, не кипятись. Вот честное слово, законами, налогами, постановлениями и предписаниями человека можно так замордовать, что расстрел за счастье покажется.

Особенно если специально написать их на юридическом волапюке, из которого простой человек не всегда поймет, «да» ему ответили или «нет». Мне ли не знать, как приходилось изворачиваться Федерации в потоке законотворческой инициативы властей, между стремлениями все запретить и все регламентировать!

Лека плюхнулся обратно, а я объяснил бюрократическое ноу-хау:

— Смотри, инспекция по условиям труда. Строительный надзор. Профсоюзы. Инспекция по безопасности. Пожарные. Санитарный врач. Представляешь, если у него проверки каждый день будут?

— Ну ты иезуит! — ахнул и заржал Ранкович. — И откуда такой взялся?

Откуда, откуда… из XXI века, у нас все такие. Лека отсмеялся:

— Не хочешь, значит, чисток и расстрелов?

— Не хотел и не хочу.

— Тогда держи, — и Ранкович сунул мне в руки приказ.

«Назначить майора Владо Мараша-Сабурова командиром отдельной роты 1-й Белградской бригады Корпуса Народной Обороны».

— Так, давай подробности, что за бригада и чем народно-оборонительный корпус отличается от народно-освободительного…

Ну меня и порадовали — на базе полукустарных «батальонов против пятой колонны» и «рот народной обороны» НОАЮ сколачивает «Корпус народне одбране Југославије», самые натуральные «войска по охране тыла фронта» для борьбы с подпольем, диверсантами и прочими неприятными людьми. И уже сейчас численность Корпуса, без дополнительных мобилизаций, почти восемь тысяч человек. На минуточку, это больше, чем всех партизан в Болгарии.

Сунул Лека мне и приказ Верховного штаба о создании Корпуса, с перечислением наших задач: очистка освобожденной территории от групп противника, обеспечение безопасности, контроль освобожденных территорий, помощь местным властям, охрана границ по мере выхода к ним… Прямо-таки войска КГБ и Погранвойска в одном флаконе. Впрочем, погранцы тоже числились за госбезопасностью.

Белградская бригада пока существовала только в виде предписания о формировании, я вообще оказался в ней первым офицером, не считая свеженазначенного команданта, занявшего угловой кабинетик на втором этаже здесь же, в здании Призад-а. Название, кстати, вполне приличное: сокращение от «Привилеговано извозно акционарско друштво», то есть полугосударственное экспортное АО. Мое новое начальство, зарытое по уши в бумаги со штатной структурой, потребностями бригады в оружии, помещениях, снабжении, глянуло на меня безумным глазом:

— А, Владо… Собирай своих, ищи себе помещение, сейчас ничем не помогу. На довольствие поставлю не раньше, чем через три дня. Так что не торопись, неделя верная у тебя есть.

— Может, помочь чем?

— Да чем ты поможешь? В интенданта гранату бросишь? Тут другой опыт нужен, — и командант нырнул обратно в пары канцелярской фразеологии.

Здрасьте, нафиг, с новым годом. И что теперь делать? Где жить, что есть? Ладно, мы с Марко как-нибудь вывернемся, а если я «соберу своих»? Самозахватами заниматься как-то неохота. Поплелся обратно к Ранковичу, посидел еще полчасика, выплакал горе ему в жилетку. Лека к тому моменту малость разгреб текучку, почесал в затылке и командировал меня с глаз долой, к Пеко Дапчевичу на Сремский фронт.

Там после взятия Белграда успешно огрызалась сборная солянка, натуральный Вавилон. В основном, конечно, немцы — недобитые дивизии Ваффен-СС «Принц Ойген» и «Ханджар», остатки армейских групп «Сербия» и «Греция». К ним прилепились хорваты, как собственно домобраны, так и «легионеры» Вермахта. Туда же отошли остатки Русского корпуса из Чачака, Рипани, Вальево и Белграда, но кроме них была и еще одна «русская» часть — казаки Паннвица. Все это, несмотря на полное отсутствие панцеров, называлось «2-я танковая армия» и подчинялось Группе армий F. Там же болтались отдельные части недичевцев и даже итальянцев, в основном, чернорубашечников.

Собственно Срем — область между Дунаем и Савой шириной от тридцати до шестидесяти километров, по ней вдоль проложены шоссейная и железная дороги Белград-Загреб. А за хорватской столицей уже территория Рейха, пусть и в виде аннексированной Словении. Вот в этом междуречье гансы и примкнувшие к ним лица и врылись в землю, пользуясь тем, что у югославской армии нет ни тяжелых танковых полков прорыва (да и танков вообще негусто), ни опыта форсирования крупных рек, и что советские войска наступали северней Дуная. Обойти никак, биться в лоб силенок маловато и после практически триумфального взятия Белграда все застыло.

Одно счастье, в штаб 1-й армейской группы Пеко Дапчевича, то есть уже 1-й армии НОАЮ, далеко ехать не надо. Все рядом, на другом берегу Савы, в Земуне, в здании бывшего Командования ВВС Югославии. Полчаса — и мы на месте, причем меня накрыло дежа-вю: в Москве встречал точно такую же архитектуру. Стиль вроде конструктивизмом называется: пять этажей, ленты окон, полукруглые вынесенные лестницы, серая штукатурка.

Внутри, как положено, бардак, пожар и наводнение, усугубленное трансформацией армейской группы в армию и внезапным визитом вышестоящего командования в лице Арсо Йовановича.

Караул на входе нас чуть не пришиб, пока я выгребал из всех карманов разнообразные документы — бумажек накопилось, как у дурака фантиков. Но ничего, пропустили и снова мы ждали, пока товарищи командиры решат свои сложные проблемы.

Вышли они втроем — Арсо Йованович, Велемир Терезич и Пеко Дапчевич, причем каждый хмурился за двоих.

— Семь линий обороны, Арсо! — продолжал спорить шедший последним Пеко. — Семь! А у меня ни одной танковой бригады!

Арсо повернул голову, чтобы ответить, но тут разглядел меня, замер на секунду и морщины не его лбу разгладились.

— Вот тебе и решение! — огорошил он первого в НОАЮ командарма.

И бросил уже мне:

— А ну, пошли!

И развернулся, увлекая всех за собой обратно в кабинет.

Карта Срема, плотно утыканная красными и синими значками, занимала два сдвинутых стола. Обстановку довести поручили начальнику штаба армии, молодому, как и все остальные, офицеру, но со здоровенной залысиной, переходящей в лысину полноценную, отчего его высокий лоб казался еще больше.

— Вот укрепленные рубежи, — доложил незнакомый мне начштаба. — Вот железная дорога на Загреб, на ней держится все снабжение укрепленного района. Вот семь оборонительных рубежей.

— Дорогу надо перерезать, рельсы взорвать, эшелоны под откос, — сформулировал решение Арсо и повернулся ко мне: — Исходя из твоего опыта, где и как это лучше сделать?

Ну, барин, вы задачки ставите… Уставился на карту, железку даже искать не пришлось — вдоль нее нанизана густая россыпь синих значков. Над каждым цифры и буквы: полицейский полк СС, дивизион ПВО, хорватская жандармерия, полк охраны тыла, еще СС-полицейские, снова зенитчики, полк транспортной охраны, ПВО, домобранский охранный полк, эсэсовцы, опять зенитчики, жандармы и так далее.

— Режим охраны дороги известен?

— Приблизительно, — скривился Дапчевич. — Стационарные посты, патрули на дрезинах, перед эшелонами с грузами ставят два-три вагона с военнопленными. Еще гоняют порожняк, расписание пока не установлено.

— Ну? — подстегнул меня Арсо. — Где?

Н-да… Не протолкнутся. Немцы ведь не дураки, понимают, что все висит на одной-единственной ниточке. И гадом буду, с каждым днем усиливают охрану и оборону. Я провел пальцем вдоль линии от густо заляпанных синим квадратов вокруг Румы на запад, до самого края карты, где в Винковичах нарисованы значки домобранского батальона и роты жандармов.

Подумал, сделал еще два шага от карты и ткнул в подоконник:

— Вот где-то здесь.

Все начальники, а также их адъютанты и помощники смотрели на меня исподлобья, как на сумасшедшего.

— Где-то здесь, — повторил я. — Примерно от Брода до Нова-Градишки.

— Объясни, — раздраженно потребовал Арсо

— Ну, — вернулся я к карте, — чем ближе к фронту, тем сильнее охрана. Кроме того, чтобы надолго остановить движение, мало взорвать рельсы, их быстро заменят. Даже простую стрелку восстановить гораздо сложнее, чем сто метров рельсов. А если взорвать водокачки, сжечь угольные склады… Значит, нужно разнести в пух и прах станцию, а лучше не одну. И лучше там, где нас не ждут и охрана слабее.

Первым среагировал Терезич — он шепнул помощнику и вскоре поверх карты Восточного Срема на столе развернули карту Посавины.

— Брод слишком укреплен… — задумчиво погладил лысину начштаба.

— Атаковать Нова-Градишку? — нацелился Пеко.

— Не только, для гарантии пять-шесть станций поменьше, и заодно отсечь подвоз подкреплений, — расширил задачу Арсо и развернулся к Терезичу: — Что там из наших частей?

— Дивизии 6-го корпуса, — тут же ответил Велемир, будто заранее готовился. — 12-я и 40-я Славонские. Части опытные, хорошо вооруженные.

Не знаю, как 40-я, а за 12-ю я уверен — ей командовал мой давний знакомец Никола Демоня, с которым мы жгли Гойло и захватывали Лера.

Начальство понемногу углубилось в обсуждение деталей предстоящей операции и я, воспользовавшись тем, что про меня, похоже, забыли, потихоньку двинулся к дверям. Но от обсуждения оторвался Дапчевич и вроде бы шутя, но с нехорошим прищуром спросил:

— Смыться хочешь? Женился, обленился, перекинул задание хорватам, а сам в кусты?

— С чего вдруг такие вопросы? Обидеть хочешь? — укоризненно посмотрел я на командарма. — На акцию сам пойду, с 12-й дивизией, тем более мы с командантом уже воевали вместе.

— А чего тогда свалить решил?

Остальные оторвались от карты и с интересом наблюдали, чем кончится разговор.

— Мне, другови генералы, ваши секреты знать не положено, мне людей собрать нужно, а времени мало. Решайте, а мы готовиться будем.

На подготовку ушло три дня, на переброску еще три и темной ночью, которую даже не пытался сделать светлее тонюсенький серпик растущей Луны, мы лежали в редких кустах на берегу Савы и ждали, когда мимо прошлепает речной сторожевик, пароходик с двумя крупнокалиберными пулеметами.

Суденышко прижималось к хорватскому берегу и время от времени обшаривало прожектором боснийскую сторону. Луч медленно полз по кромке воды, кустам, деревьям, а потом замер прямо над нами.

Как по команде, мы уткнулись в землю и постарались слиться с ней, но проклятый луч не уходил. Он дернулся влево метров на десять, потом вернулся, прошел немного вправо и опять уперся в деревья над нами.

Загрохотал пулемет и на наши головы и спины посыпались труха и ветки.

Глава 10

Сремский фронт

Очередь на секунду заглохла, пятно света сползло вниз на полузатопленную лодку и пулемет ударил снова. А я еще жалился на бестолковую беготню и неразбериху в Белграде! Нет уж, лучше неделю по инстанциям бумажки носить, чем пять минут вот так ждать, найдет тебя пуля или нет.

Екнул и тут же замолчал боец, с реки летели брызги и щепки, грохнули еще две очереди и пулемет удовлетворенно заткнулся. Луч метнулся в сторону и погас, а кораблик, запыхтев, неторопливо двинулся дальше.

— Командиры пятерок, доклад!

— Йефко убит, наповал. Остальные целы.

Крупнокалиберная пуля вошла прямо в темя и разворотила тело по всей длине, не оставив ни малейших шансов — парень умер, даже не успев почувствовать этого.

От лодки осталось только несколько кусков дерева, их медленно затягивало течение. Сзади уже заработали лопатками ребята из местной бригады, чтобы похоронить Йефко. А мы ждали, когда пароходик скроется за поворотом реки. Как только он сверкнул прожектором на прощание, к воде потащили бревна, наспех сколоченные плотики и набитые хворостом плащ-палатки.

— Вперед!

Свое барахлишко, включая ботинки, я тщательно упаковал в рюкзак, завернул в брезентовую накидку и туго завязал. Сава тут извилистая, медленная и всего метров сто пятьдесят шириной. Три больших бассейна или шесть малых, раз плюнуть, я в Москве каждое второе утро минимум километр проплывал, а то и два, под настроение.

Только без снаряги и оружия.

Да и вода не сильно теплая, хоть и двести километров по равнине течет. Но если бы не война, так вообще благодать — месяц еле-еле мерцает на речной ряби, ночные купания, еще бы голышом и с девойками…

А тут автомат, патроны, гранаты и прочее железо, от которого тянет смертью. Но ребята гребут, посмеиваются, шутят и помогают тем, кто отстает.

Нас медленно сносило вниз, но мы упорно гребли к хорватскому берегу. На самой середине в мраке справа послышались сдавленные ругательства Марко. И где только такого набрался, стервец?

— Владо, нога! — прошипел братец.

Так, словил судорогу, похоже.

— Глиша, прими! — я толкнул заместителю свой мешок, худо-бедно державшийся на воде, а сам в три взмаха добрался до Марко.

— Держись за меня! Нога правая?

— Да!

— Кама твоя где? Кольни в мышцу.

Марко извернулся, ойкнул, плеснула вода, братец подергал ногой и понемногу поплыл сам. И тут же как по заказу забарахтался боец за ним.

Пока догреб, парень запаниковал, пришлось дать плюху, повернуть на спину и перехватить под горло. Так и доплыли, так что когда я выбрался на берег, ноги подрагивали, а зубы постукивали. Все остальные переправились нормально, только мой подопечный утопил винтовку и собрался за ней нырять, цедя сквозь зубы замысловатые проклятья.

— Куда??? Сиди, с бою возьмешь!

— Я с ней два года воюю, пристреляна, прилажена, — чуть не заплакал боец. — Кто ж знал, что так долго плыть…

— А нахрен тогда вызвался? Я же говорил, чтобы берем тех, кто умеет хорошо плавать!

— Так все мои друзья шагнули, ну и я с ними…

Вот черт, сплошные герои. И это как бы не опаснее, чем новобранцы.

Мы натянули подмокшие одежду и обувь, проверили оружие и тихо двинулись вглубь Независимого государства. Через полчаса марша в обход прибрежного села, где лениво перебрехивались собаки, дозорный доложил:

— Распятие.

У дороги стоял резной Иисус, некоторые мои бойцы, проходя мимо, перекрестились — в пролетарских дивизиях такое сильно не приветствуется, а в нашей роте, жившей почти без комиссаров, к этому относились спокойно. Воюет человек хорошо, бьет немцев, вот и славно, поп Зечевич нам всем примером.

Марко трижды чирикнул перепелом и ему тут же ответили из-за могил — ну да, куда же нам без кладбища. Связные Славонского корпуса ждали нас на условленном месте и тут же повели дальше. Ну и правильно, высушим одежду на ходу.

Повидаться с Демоней в этот раз не сложилось — высокое начальство нарезало его 12-й дивизии задачу в другом месте, в Нашице, поближе к фронту, а нам досталась сформированная этой весной 40-я дивизия. Но зато ее лучшая часть — 16-я «комсомольская» бригада, подразделение опытное и мотивированное по самый небалуйсь.

Вот с ее командиром Душко и комиссаром Уяком мы и планировали атаку. Несмотря на крайне серьезные рожи и прозвище (Уяк — «дядя» на сербском), оба старше моего здешнего возраста на год-два, вряд ли на три. Правда, чуть позже присоединился и штаб дивизии, взрослые, солидные люди лет тридцати.

— По данным разведки, оборона Нова-Градишки строится в два пояса, — начал, как ни странно, Уяк, — крупный опорный пункт от Заполье до Аджамовичей, пятнадцать бункеров, проволока, два минных поля. Гарнизон человек триста. Второй поменьше, человек на двести, от Драгарича до Медари.

Мы склонились над схемой и в тусклом свете фонариков походили на команду пиратов в поисках сокровищ Флинта. Только вместо сокровищ у нас на кону судьба Сремского фронта.

По краям полянки в Радиньском лесу стояли караулы, отсекавшие слишком любопытных от нашего кружка, чуть дальше устроились ребята вперемешку со славонцами.

— Бункера? — задал командант животрепещущий вопрос.

— Десять или двенадцать, — с запинкой ответил круглолицый Душко.

— Что значит «или»?

— Два в постройке, — объяснил Душко и энергично потер отсиженную ногу, — неизвестно, закончили или нет.

— Значит, надо считать, что закончили, — разумно решил командант дивизии. — Что еще?

— В Люпине, Решетари и еще трех местах гарнизоны по пятьдесят человек. В Нова-Градишке около девятисот, батальон полицейского полка СС «Хорватия» и батальон жандармов. Окопы, бункера, мины и колючка. Четыре пушки и от пяти до десяти тяжелых минометов.

— Сто пять миллиметров, — уточнил Уяк и неожиданно зевнул, вытянув длинное лицо еще больше.

Как подлинные приматы, мы тут же принялись зевать всем совещанием и еле-еле подавили эпидемию. Душко продолжил, играя желваками:

— Подкрепления могут доставить в первую очередь из Стара-Градишки и Славонской Пожеги.

— Больше ничего? — чуть было не зевнул снова командант.

— Бронепоезд, — взбодрил его Уяк.

Мать твою… Но как следует испугаться мне не дали, громким словом «бронепоезд» тут обозвали самоделку из двух платформ, шпал и листового железа. Но полдюжины пулеметов это все равно стремно.

— Паровоз бронирован? — спросил я у Душко.

— Нет, обычный.

Ну вот и дело небошевой «панцербухе». Понемногу расписали и все остальное — первоначальный удар на два главных опорника вне города, затем выставление заслонов и штурм Нова-Градишки. Хорошо, что атаковать решили ночью, будет время днем отоспаться. Хреново, что внезапности в городе не будет, на все цели сразу у нас попросту не хватит сил. Хорошо, что к началу атаки подойдут две другие бригады, артдивизион и даже две танкетки. Хреново, что нас все равно будет четыре с небольшим тысячи против тысячи восьмисот немцев и усташей.

Так всегда, природа любит равновесие. Но и случайности тоже любит — сразу после рассвета внешнее охранение притащило кривоногого фрица почему-то в желтой форме. На правом рукаве сикось-накось присобачена нашивка, даже без подворота краев — щиток разделенный по диагоналям на четыре части. На левом, ниже локтя, аккуратно пришитый овал с пальмой, солнцем и свастикой.

— Африкакорпс?

Но моя догадка оказалась неверной, пленный прервал угрюмое молчание и буркнул:

— Нихт, Козакен.

Обалдеть! Я дернул его за правый рукав и повернул к свету — точно, над красно-синим щитком буквы «Don».

— Станичник, значица? А откуда такая форма затейливая?

— Какую выдали, — похоже, он совсем не удивился, что с ним заговорили на русском.

— Форма номер восемь, что украли, то и носим, — хохотнул я, но кривоногий все так же сумрачно пялился в землю.

Подошел Душко, его круглое добродушное лицо закаменело и он сказал, как плюнул:

— Черкез.

Что характерно, закаменел лицом и казак.

— С чего вдруг черкес? Он же русский.

— Убивают, грабят и насилуют. Русские, даже из Охранного корпуса, так не делают. Это черкези, мы их расстреливаем.

Ага, вот теперь я понял, почему они оба так похоже реагировали. Казачью дивизию Паннвица югославы ненавидели даже больше, чем эсэсовцев — те-то чужие, а эти вроде свои, славяне.

— Всех?

Душко замялся:

— Нет, кто добровольно перешел, тех в русские роты включаем. А этого охранение привело!

— Я сдаваться шел. Немцы говорят, что нам возврата нет, да только они все врут.

Но заявление нужного впечатления не произвело и казак понуро выдохнул:

— Вы мне не верите. Это правильно. Только не все мы сволочи.

— Ладно, — взял его за рукав. — Сейчас ты подробно расскажешь, где, что и сколько и покажешь на карте. Карту умеешь читать?

Он кивнул.

— Если не соврешь — будешь жить.

Душко вскинулся, но промолчал.

Атаковали мы как стемнело — днем отоспались, дождались подхода остальных и выдвинулись на позиции. Внешние опорники вынесли довольно легко — когда внезапно на гарнизон наваливается втрое больше партизан, шансов мало. Тем более, если полусотня казаков с вечера напилась, устроила драку с усташами и посажена под замок.

К полуночи на разъездах и полустанках в Заполье и Драгалице партизаны взорвали все железнодорожное хозяйство, на всех дорогах в Нова-Градишку встали заслоны и начался штурм города. И до чего же удобнее города брать с орудиями — артиллеристы разнесли большой бункер на въезде пятым залпом! Бранко, конечно, разнес бы третьим, но Бранко с нами нет. Будто желая оправдаться, пушкари тут же разнесли второй бункер и в прореху обороны втянулся батальон «комсомольцев».

Мы опасались, что немцы перебросят подкрепления, но штаб армии передал, что Сремский корпус и 12-я дивизия уже сутки ведут тяжелый бой в Нашице, оттянув на себя все резервы.

В трех местах усташи попросту сбежали, бросив опорники пустыми. Назначенные для их взятия силы высвободились и захватили первый пригород, ради экономии гласных писавшийся «Првча», куда немедленно перенес командный пункт Душко. Все части дивизии начали атаку почти одновременно, с разницей всего в десять-пятнадцать минут, что совсем против прежнего обыкновения опаздывать на час, а то и два. Может, поэтому партизаны и атаковали так успешно. Разве что тормозили на севере, в Цернике, куда немцы сосредоточили огонь минометов.

Батальоны медленно, но уверенно двигались вперед — все, что рассказал казак, подтвердилось и славонцам не пришлось действовать наугад. Снайперы прикрывали бомбашей, бомбаши закидывали бункера и огневые точки гранатами, пулеметчики прижимали пехоту, бросок — партизаны занимали очередной дом. И что совсем хорошо, командиры не лезли в атаку впереди бойцов, как приходилось два или три года тому назад, а руководили боем.

Но чем туже сжималось кольцо окружения, тем плотнее становилась оборона. И если на окраинах мы могли создавать большой перевес или обходить бункера, то ближе к центру такая возможность исчезла.

Жестоко резались казаки — уж они-то знали, что с ними сделают партизаны и потому бились с отчаянием обреченных, каждую их группу приходилось буквально полосовать пулеметами.

И все-таки к утру славонцы сожгли, взорвали или разбили артогнем почти все бункеры, «комсомольцы» прорвались к станции и специально выделенный отряд подрывников принялся ровнять ее с землей. Но остатки гарнизона отошли в квартал из стоявших почти впритык гимназии, церкви Непорочного Зачатия и еще нескольких старых зданий.

Построенных на века, с прочной кладкой толстых стен, с коваными заборами вокруг, с открытыми для огня подходами из парка и пустыря, с редкой застройкой соседних улиц, которые отлично просматривались с колокольни. Естественно, немцы превратили этот участок практически в крепость. К утру, по нашим оценкам, там скопилось человек пятьсот, из них не меньше половины раненых, но давление на внешних заслонах возрастало, противник подтягивал все больше и больше резервов, а время утекало буквально между пальцев.

Едва закончив подрыв станции и самодельного бронепоезда, так и не вступившего в бой, я помчался в стоявшее в квартале от «фестунг Нова-Градишка» здание банка, куда переехал КП.

— Еще час и начнутся налеты авиации, — резко бросил карандаш на стол Уяк.

— Может, парламентеров послать? Дескать, выкатим орудия и привет, а у вас раненые…

— Посылали, — сверкнул глазами комиссар. — Вон лежат, гляди!

Я схватил бинокль — метрах в ста от колокольни, посреди улицы Гундулича, лежали два тела и ветерок вяло перебирал белый флажок, заляпанный красным.

— Суки конченые, — не удержался я.

— И снарядов мало осталось, — кусал губы Душко. — Прямо хоть душу дьяволу продавай, чтобы из-под земли их взять!

— Из-под земли? — уцепился я за последние слова. — А в гимназии канализация есть?

Через полчаса мы вскрыли железную решетку в подвалах и, сверяясь с планом, добытым в конторе «Водовод и Канализация» нашли нужный тоннель — маленький, низкий и тесный.

— Да они на карликов, что ли рассчитывали? — чертыхнулся Уяк.

— Надо собрать бойцов небольшого роста, они пройдут, — решил Душко.

Ну да, в «туннельные крысы» во Вьетнаме или в «кяризный спецназ» в Афгане набирали мелких и они очень неплохо воевали в узостях.

Почти полтора часа ушло на поиск и сбор, но оно того стоило — среди полусотни мелких бойцов мелькнул низенький круглолицый колобок…

— Бошко!

Он повернул ушастую голову, прищурился…

— Владо!

Мы влипли в объятия, а когда закончили хлопать друг друга по спинам, Бошко вытянул левую руку и поддернул рукав:

— Видишь? Храню!

Брейтлинг-Хрономат изрядно потускнел и покрылся сеточкой царапин, но исправно пускал зайчики. И также весело улыбался сильно повзрослевший Бошко Буха — был мальчишка-мальчишкой, а теперь взрослый, восемнадцать лет, командир роты!

Вечер воспоминаний перенесли, как и положено, на вечер, сейчас главное сковырнуть гимназию и выскользнуть из города, пока не зажали. Мы встали перед бойцами в небольшом дворике, я шагнул вперед, оставив Душко и Уяка за спиной:

— Другови борци, надо взять гимназию. Подойти к ней напрямую нельзя, но есть один путь. Это очень опасное задание, поэтому нужны только добровольцы.

Наверное, только в кино и романах выходят все поголовно, но и восемьдесят процентов тоже неплохо, нам-то от силы человек двадцать нужно. Я отобрал самых мелких, мы спустились в подвалы, дали пистолет и фонарь наимельчайшему, он скинул все лишнее и отправился в тоннель.

Время тащилось медленно, как баржа, мы с Бошко устали смотреть на часы — минута, еще минута, еще одна… Через полчаса в тоннеле раздались шаги и замелькал луч фонарика, а следом вылез чумазый первопроходец:

— Тоннель прямой, семьсот пятьдесят шагов. Пять ответвлений, все налево.

Я прикинул карту города — ну да, справа же парк, куда там ответвляться? Шаги у паренька короткие, значит, до гимназии метров двести десять-двести двадцать.

— За последнее ответвление не пройти, стоит запертая решетка, от нее до гимназии шагов сто.

— Как определил, что там гимназия? — влез Буха.

— По слуху, там, похоже, раненые в подвале.

— Ответвления большие? — спросил я. — Последнее?

Он утер грязный лоб рукавом, посмотрел на меня и виновато улыбнулся:

— Не мерял, но шагов сто точно.

— Тогда так, идем группами по пять, тащим полевой телефон, в случае тревоги все падаем на пол…

Разведчик брезгливо сморщил нос:

— Там желоб, по нему говно течет…

— Жить захочешь, так с головой нырнешь. Я иду первым, вскрываю замок, остальные ждут в ответвлении. Дальше я…

— Не пройдете, — категорично отрезал мелкий и обтер щеку рукавом, отчего она стала еще грязней. — Там сужение.

— Я пройду, — заявил Буха.

— Тогда тебе и командовать.

Эти двести метров меня обеспечили кошмарами на много лет вперед: шли согнувшись пополам, в полном мраке, чтобы не выдать себя светом, хватаясь при каждом неверном шаге за покрытые противной слизью стены. Молча, сжимая челюсти от распиравшего желания чертыхнуться, стараясь не звякнуть и не стукнуть снаряжением. Плеск в желобе под ногами немного заглушал наши шорохи, но что там плещется, даже думать не хотелось. И уж тем более нюхать.

Да, не этому меня учил Глиша, не этому. То есть вскрывать замки, но вовсе не заржавленные чудовища, да еще прямо над фекальными стоками. Уж как я ни изворачивался, не вязал платок на морду, но дважды чуть не проблевался. Пролил замок и петли маслом, ковырялся, наверное, минут двадцать, изматерился про себя, но отпер.

И сразу же мимо скользнул Бошко, а за ним два десятка добровольцев, в ответвлении остался только связист, крутнувший ручку полевого телефона:

— Все готово!

Не успел добрести на полусогнутых до подвала банка, как за спиной пару раз мигнул фонарик, снова прожужжал телефон, и вдруг бахнул заряд. От неожиданности я стукнулся головой о низкий свод, так и вылез на люди — весь в дерьме и с шишкой.

Но людям было совсем не до меня, люди атаковали гимназию. Снайперы и пулеметчики одновременно со взрывом ударили по колокольне, окнам и щелям, и тут же артиллеристы выкатили из дворов орудия.

Двести метров — хрен промахнешься, можно по стволу целиться.

Ну они и врезали, здание аж вздрогнуло!

Но привычная картина боя, с клубами дыма, огнем и взрывами меня не пойми чем раздражала. Цвиркнула рядом пуля, я вжался в нишу стены и вдруг понял — запах! Вместо честных запахов пороха и тротила все забивала вонь канализации!

У гимназии снова загрохотало — первый отряд бомбашей пробился сквозь ограду и закидывал в окна гранаты. А я с отвращением сдирал с себя куртку и оглядывался в поисках водопровода. У него меня и застали Душко с Уяком, когда я отмывал ботинки. Мокрые штаны и куртка висели рядом и я прыгал вокруг в исподнем, будто сбежал из госпиталя.

— Пошли пленных принимать, — спрятал ухмылку Душко.

Во дворе гимназии партизаны деловито подгоняли к стенке носителей тропической формы. Часть казаков угрюмо молчала, некоторые изрыгали забористую ругань, двое крестились и шептали молитвы. Сбоку, зажимая бинт на левой руке, встал натуральный рязанский Ваня — невысокий, курносый, с круглым простодушным лицом. Во мне зашевелилась жалость, но тут он взглянул на меня с такой ненавистью, что мой порыв мгновенно угас.

— Строй се! — скомандовал взводный и партизаны встали в неровную шеренгу. — Нишани! Пали!

Бахнул залп, казаки повалились, тут же прислонили следующий десяток и все закончилось.

Вблизи «Ваня» оказался сильно старше, чем издалека. Морщины, погоны штабс-фельдфебеля, над левым карманом планка «За ближний бой», под ним, на кармане, знак «За борьбу с бандитами». Значит, истово фашикам служил, крови не боялся, туда ему и дорога.

В здании, на усыпанном гильзами и мусором полу, вповалку лежали раненые, сотни три, не меньше. Стоны, смрад, кровавые тряпки, горячечный бред…

— Что с ранеными делать? — Душко оглядел этот филиал ада. — Не с собой же тащить.

— Перебить и дело с концом, — Марко не разделял «пленных» и «усташей».

— Нельзя, — отрезал Уяк.

Маленький, но повод для радости: в сорок первом, небось, расстреляли без зазрения совести, да еще с подачи комиссара. Меняется что-то в мозгах, меняется.

— Когда из города уходить будете? — остановился я у входа.

— Ночью немцы в бой не полезут, — снял, встряхнул и одел обратно пилотку Дешко. — Как раз до утра что сможем взорвем и подходы заминируем.

— Ну так и оставьте раненых немцам, пусть они возятся.

— Многие до утра не дотянут.

— Собрать немецких врачей и медперсонал, дать им в помощь пленных человек пятьдесят, пусть занимаются.

— Правильно, мы им не няньки, — поддержал комиссар.

Душко распорядился, мы еще раз обошли посеченные пулями и развороченные снарядами классы и через парадный вход оказались на улице, где готовили к перевозке уже наших раненых.

— Владо! — окликнули меня из ряда носилок.

Я шагнул на голос — Буха!

— Эх, Бошко, что же ты не уберегся?

— Да я-то ладно, в подвале спрятаться негде, а тут гранаты, — виновато улыбнулся бомбаш. — Вот подарок твой не уберег…

Он правой рукой поднял перевязанную левую и показал мне запястье, где на ремешке чудом держались поцарапанный корпус, вдавленный циферблат и обломанные стрелки.

Мои часы как-то сами оказались в руке Бошко:

— Держи! Не Брейтлинг, но тоже неплохие.

Он закрыл глаза, чтобы спрятать предательские слезы:

— Спасибо!

Уж не знаю, что помогло больше, диверсии славонских бригад или непрерывные налеты русского авиакорпуса или, может, обстановка на других фронтах, но армия Дапчевича успешно прорвала оборону в Среме и двинулась в сторону Загреба.

Ситуация поменялась на обратную: теперь наше снабжение повисло на полуразрушенной железнодорожной ветке. Но северней Дуная Красная армия уже заняла Печ и Сигетвар, южнее Савы партизаны освободили Баня-Луку и потому командование выход нашло быстро.

От самого Белграда и до фронта мобилизовали пароходы, баржи и все пригодные суденышки. Снабжение по рекам ничуть не хуже снабжения по железной дороге — только прикрывать с воздуха надо порты, а не станции.

В сентябре НОАЮ посчиталась со своими самыми упертыми врагами. Первыми к Саве у Стара-Градишки прижали остатки казачьей дивизии и без сантиментов порезали пулеметами, добивая тех, кто пытался переплыть на боснийский берег.

Чуть позже Мославинский, Загребский и Славонский корпуса блокировали у Копривницы остатки дивизии «Ханджар» — бошняки, кто поумнее, давно уже утек к партизанам и в строю остались самые упертые, кому терять нечего. Их тоже не жалели и выкосили почти под ноль.

Последними, под Сисаком, попались недобитки из «Принца Ойгена» — сперва отходившие на Загреб колонны проутюжили советские штурмовики, затем настигли Сараевский, Далматинский и Хорватский ударный корпуса. Всех эсэсовцев закопать не удалось, примерно полтора полка все-таки вырвались и отступили в Словению.

Еще круче разворачивались события в Италии — в страну вернулся товарищ Эрколе и сразу же действия партизан-гарибальдийцев приобрели системный характер. Под новое командование перешли все четыре «итальянские» дивизии НОАЮ, освобожденные территории затопили Ломбардию, Венето и Пьемонт. Ну и союзники наконец-то прорвали оборону немцев и вошли в Рим.

В Греции же началась всеобщая забастовка при попытке англичан посадить в Афины «правительство в изгнании» без участия коммунистов. За последние полгода ЭЛАС без малого начисто выбила коллаборационистов из «батальонов безопасности» и в нескольких успешных акциях почти полностью ликвидировала «Организацию Хи», секретное формирование монархистов и попутно еще несколько групп помельче. Перевес сложился настолько очевидный, что командующий небольшими экспедиционными силами Великобритании не рискнул влезать в греческие разборки и сделал вид, что все идет по плану. А ЭЛАС заключила мирное соглашение с правительством и теперь у премьера Папандреу из двадцати министров двенадцать — коммунисты.

А мы доделывали Белградскую бригаду и делили зоны ответственности с растущими как грибы, государственными службами. Делили без конфликтов, все новые начальники не раз воевали бок о бок и это очень помогало Зечевич, например, вовсю пользовался моими знаниями языков и дергал на опросы пленных, которых сгоняли в Белград на восстановительные работы.

Там-то, среди серых кителей Вермахта, я и налетел на… Марко? Притормозил, всмотрелся… и выдернул Сергея из строя:

— Ну вот, брат, война для нас с тобой кончилась.

Историческая справка №2

Военная делегация НОАЮ отправилась в апреле–июне 1944 года по маршруту Медено поле — Бари — Тобрук — Каир — Хабания — Тегеран — Баку — Москва. Возглавлял делегацию заместитель начальника штаба НОАЮ генерал Терезич, в нее также входил заместитель председателя Национального комитета освобождения Югославии Августинчич.

Тем не менее, наиболее весомой фигурой в ней был Милован Джилас, известный в Москве и представлявший лично Тито. Кроме того, Джилас единственный из одиннадцати членов делегации владел русским языком. В ходе визита его дважды принимал Сталин, также Джилас посетил штаб 2-го Украинского фронта маршала Конева.

Джилас добивался от Молотова признания Национального комитета освобождения Югославии. Через три недели после приезда миссии Государственный Комитет Обороны СССР принял постановление «О мероприятиях по оказанию помощи НОАЮ».

Сталин поразил Джиласа до глубины души, в том числе познаниями, интересами и чувством юмора. Впоследствии Джилас написал книгу «Разговоры со Сталиным».

Операция «Воздушный мост» или Halyard проводилась в 1944 году силами Управления стратегических служб и специально сформированной Службой спасения пилотов во взаимодействии с четниками и партизанами.

Массированные налеты из Италии на цели в Румынии, Венгрии и Болгарии не обходились без потерь — так, только в августе 1944 было потеряно более 350 бомбардировщиков. Часть экипажей приземлилась на освобожденных территориях, где на выбранных офицерами УСС площадках силами местного населения были построены взлетные полосы.

Всего Службой было эвакуировано примерно 5700 американских летчиков, из них из Югославии 2350 человек (1532 с территории четников, 818 с территории партизан). Больше всего летчиков эвакуировали с четницкой взлетной полосы у деревни Праньяни. Также союзная авиация эвакуировала более 1000 раненых партизан с полосы Брезна под Никшичем.

Во время проведения операции Дража Михайлович 13 августа встречался с главой белградского правительства Недичем, командующий немецкими войсками в Сербии Фельбер вел переговоры со штабом 4-й группы четницких корпусов, фельдмаршал фон Вейхс пытался объединить силы Недича и Михайловича под немецким командованием. Высокопоставленные сотрудники УСС провели переговоры с немецким командованием на Юго-Востоке 3 сентября.

Пуниша Рачич (1986−1944) — черногорский серб, радикальный политик. Член «Черной руки», участник Балканских и Первой мировой войн. В 1927 году избран в Скупщину. В июне 1928 года в ходе напряженных дебатов застрелил троих и ранил двоих хорватских депутатов, что сильно обострило и без того напряженные отношения между сербскими и хорватскими националистами.

Был арестован, но суд состоялся только после объявления королем Александром диктатуры и роспуска Скупщины. Приговорен к двадцати годам домашнего ареста, освободился после падения Югославии в апреле 1941 года и переехал в Белград.

Арестован партизанами в октябре 1944, предположительно осужден военным судом и расстрелян, хотя есть свидетельства, что его видели в тюрьме Баница в декабре 1944 года. Документов суда, указаний на место расстрела и захоронения не имеется.

Отличия в мире Юнака летом 1944:

— во главе КПЮ и НОАЮ становится группа «младоюгославов», «старики» уходят в оппозицию;

— Милован Джилас признан Москвой как лидер югославских коммунистов;

— значительная часть немецких войск переброшена из Греции в Италию весной;

— западные союзники по прежнему не могут преодолеть оборону немцев на Аппенинах;

— ЭЛАС добивается большего, например, македонские части ЭЛАС освобождают Салоники на несколько месяцев раньше;

— вывод остатков группы «Е» из Греции летом затруднен «рельсовой войной»;

— отходящие части ослаблены и не могут серьезно усилить оборону немцев в Сербии;

— НОАЮ освобождает Белград при незначительном по сравнению с реальной историей участии Красной армии;

— бурно развивается освободительное движение на севере Италии;

— в освобожденной части Югославии формируется новая власть с участием всех антифашистских сил, от Крестьянской партии в Хорватии, до части монархистов в Сербии.

Глава 11

Учи олбанский!

Насчет «для нас» это я, конечно, погорячился. Для Сергея да, закончилась, но чего это мне стоило! Еще до взятия Белграда Национальный комитет освобождения выдал амнистию всем, кто воевал против партизан, но при этом не совершил преступлений. За исключением командиров от батальона и выше, членов усташской организации, добровольцев СС и… солдат Русского корпуса.

А Сергей, как ни крути, не сам сдался, а взят в плен.

Зечевич освобождать его отказался, но, ради наших хороших отношений, перевел поближе, на дорожные работы. Почесал я репу, почесал и понял, что Владо прав — закон прежде всего, действовать надо в правовом поле, с чем и отправился к главному партизанскому юристу Велебиту. Он всю войну в Верховном штабе рулил организацией судебной власти. И естественным образом занял должность уполномоченного по юстиции сперва в НКО, а потом (после приезда из Лондона доктора Шубашича) министра во временном правительстве.

Несмотря на занятость, Велебит принял меня почти мгновенно, ну, пятнадцать минут всего ждать пришлось. Кабинет он унаследовал, разумеется, от королевского министра, со всей золоченой мебелью дерева, бархатными креслами, ковром-аэродромом и прочими финтифлюшками с прибамбасами. Сам Владимир в солидном гражданском костюме при галстуке и в очках тоже выглядел несколько старорежимно. О его принадлежности к новой власти свидетельствовал только партизанский флаг с малость обтрепанными краями и звездой по центру, наведенной масляной краской. От этого флага на стене очень большая польза — он загораживал темное пятно на обоях, где раньше висел портрет Петра II.

Велебит про Сергея выслушал, проникся и выдал:

— Под амнистию он никак не попадает, освободить его невозможно, оснований нет.

— Ну хоть что-нибудь можно сделать? Брат все-таки.

— Да, семья это святое, — Велебит сделал серьезную рожу, поправил очки и вдруг улыбнулся, — можно изменить условия отбывания наказания. Ты готов его на поруки взять?

— Конечно!

— Тогда принудительные работы остаются, а мерой пресечения станет домашний арест.

— Отлично, спасибо!

— Только учти, — снова построжел Велебит, — если он чего выкинет, удерет или не дай бог другое преступление совершит, отвечать тебе.

— Не, Сергей не такой.

— Тогда договорились, — Велебит черкнул в перекидном календаре.

И сразу потянулся к стопке бумаг — помимо выстраивания новой юстиции, он еще занимался склоками с «эмигрантскими» министрами и душил их поползновения юридическим крючкотворством. «Лондонцев» в правительство включили больше в декоративных целях, чтобы сразу с союзниками не ссориться и не пугать чисто коммунистическим правительством. Ну в самом деле, у короля нынче дивизий не больше, чем у папы римского — четники (и домобраны) в итоге почти все оказались в рядах НОАЮ, а кто не все, того накажем.

Чем мы, собственно и занимались в составе Белградской бригады.

Претензий к удобно устроившимся под оккупацией или в условиях режимов Недича и Павелича новая Югославия имела изрядно, но пока, насколько я мог судить, обходилось без террора. Видать, обжегшись на левых закидонах в сорок первом и сорок втором, коммунисты предпочитали не стрелять, а ставить на работы — уж больно много требовалось восстанавливать. А вот в Албании, несмотря на благотворное влияние югославских товарищей, принялись вводить новые порядки, ломая старые через колено. Не делая при этом различий между слегка осовремененным побережьем и дремуче патриархальными общинами на севере. Там, в горах спокон веку жили своим укладом, разве что налоги платили, но на этом все взаимодействие с властями заканчивалось. А тут — новые веяния, женщина друг человека, железной рукой загоним к счастью… И это в краях, где мужчины без оружия не ходят, ну и полыхнуло.

И вот у меня, так сказать, гости, но они обсуждают ситуацию в Албании. Формально-то они не ко мне, они к Арсо приехали, не по чину товарищам Джиласу, Ранковичу и Рибару к простому майору Сабурову являтся. Но мы-то знаем…

Конечно, мы с Алей могли бы жить и в Професорской колонии, но… Там и без нас уже полна коробушка — муттер, Ольга, Чудинов перебрался из Кралево, да теперь еще Сергей.

Я когда его приволок и сдал с рук на руки, включил такой поток слез, что чуть не утонул: муттре рыдает, Ольга рыдает, даже у полковника глаза на мокром месте. А Сергей, стервец, еще в себя не пришел и отвечал, как на допросе, с подробностями. И как под бомбами сидели, и как на Ибаре партизаны бункера выжигали, и как немцы недовооруженных связистов в арьергард поставили. Муттер, естественно, после каждого ответа пуще прежнего заливалась. Пришлось вытащить брата на свежий воздух и надавать по ушам — в восемнадцать лет положено хоть какие-то мозги иметь!

Вроде проникся, муттер успокоилась, но обстановочка пока не улеглась. Добавить молодую семью с женой на сносях — сумасшедший дом будет. Муттер, к тому же, не сильно обрадовалась, когда я про женитьбу сообщил, видать, у нее на меня другие планы были. Да только где те планы… Правда, когда узнала о скором переходе в статус бабушки, малость помягчела.

Так что обитали мы пока в большом доме с участком, выделенном Йовановичу. Он уже генерал-подполковник, начальник Генерального штаба, вот и приютил сестру с зятем. Тем более Ксения и Малуша, его жена и сестра, даже слышать ничего не хотели — к Арсо, без возражений!

Вот они с женами гостей ворковали над Алькиным животом и наперебой ее поучали. Мужчины сидели в табачном дыму на застекленной террасе, хотя на улице целых пятнадцать градусов, а на октябрьском солнышке и того больше. Хорошо хоть створки открыты, дым вытягивает.

Вообще не очень понимаю, откуда в Сербии долгожители берутся — про здоровый образ жизни тут не задумываются, жрут мясо как не в себя, дымят, как паровозы, кофе и ракию пьют чуть ли не литрами… Вон, на столе уже два десятка пустых чашек, а всего-то четыре человека сидят… Я-то от кофе отказался, красное вино для организма полезнее.

— Там горцы, кельменди. Замкнутые племенные общины, население неграмотно, ну, как у нас лет сто тому назад, — черногорец Джилас как бы за поддержкой повернулся к черногорцу Йовановичу.

Арсо кивнул.

— К тому же, католики, — продолжил Милован. — И спокон веку не любят славян. А их начали в колхозы загонять. И храмы закрывать. Причем делают это люди Мехмета Шеху и Шефкета Печи, мусульмане. Уговаривают сдаться, дают гарантии, а потом все равно расстреливают без суда. А валят все на наших советников, дескать, югославы приказали.

Арсо прикурил и резко бросил спичку в пепельницу, но промахнулся от хлеставшего через край раздражения:

— А нам расхлебывать! Они давят и вытесняют повстанцев к нам! Мне войска в других местах нужны! Какого черта они полезли с колхозами туда, где племенной строй?

— У меня вообще сложилось впечатление, что они марксистскую теорию крайне догматически восприняли, — посетовал Иво. — Причем взяли из нее что удобнее, а диалектику процесса не видят…

О-о-о, пошла писать губерния… я уж собрался смыться, поскольку товарищи коммунисты могут утащить в дебри теории и там задавить опытом, даже начал для этой цели привставать, но Милован удержал вопросом:

— Вот Владо, ты беспартийный, что думаешь?

— О чем?

— Что делать в северной Албании.

— Ну, друже, ты и задачки ставишь… — попытался я отшутиться, но по лицам понял, что не выйдет. — Они там богато живут?

Арсо и Милован захохотали, к ним присоединились Иво и Лека.

— Ну ты скажешь, Владо, — отсмеялся генерал, — уж на что в Черногории бедно, но там совсем нищета.

— Понял. Выходы к морю у кельменди есть?

— Да откуда, ты карту-то видел?

— Уточняю на всякий случай, — карту Албании я представлял весьма обще. — Если они беднее церковных крыс, то лучше их вообще не трогать. Это как свинью стричь, шерсти мало, визгу много. Оружия и боеприпасов там не производят, привезти в количестве неоткуда, купить не на что. В серьезную силу не вырастут, пусть живут, как хотят.

— Ну, это ты загнул!

Милован разочарованно откинулся на спинку, но я продолжил:

— Организовать колхозы из желающих, не более того. И поддерживать налоговым режимом, преференциями всякими. Через год-два в колхозах жизнь побогаче станет, так остальные сами прибегут вступать. Люди к новому всегда с опаской, но если увидят, что это выгодно, то хрен остановишь.

— Ну да, а как албанским коммунистам объяснить, что не надо форсировать коллективизацию? — хмыкнул Лека.

— Да поменять там руководство, и все! — с военной прямотой рубанул Арсо.

— Ты не понимаешь политической ситуации, — осадил его Милован.

— Аполитично рассуждает, клянусь, честное слово!

Собравшиеся посмотрели на меня осуждающе.

— Ну вы же взрослые люди, что такое фракционная борьба наверняка знаете? — уже я осуждающе посмотрел на них.

— При чем тут это?

— Ставлю динар против ста, что в Албании тоже есть группировки, как и у нас.

Товарищи члены ЦК тут же вспомнили о боданиях со «стариками». А я продолжил:

— Этот самый Мехмет Шегу…

— Шеху, — поправил Лека.

— Да хоть Хуху. Он с кем блокируется?

— С Ходжой. С Энвером, — одновременно объяснили Джилас и Йованович.

О, знакомое имя! Тот еще перец вырастет, а чайники надо душить, пока они паровозами не стали.

— Вокруг него сильная группа, — пояснил расстановку Лека. — Почти все мусульмане, почти все выходцы из богатых семей… Очень любит власть…

Он замолк, не договорив, начал энергично тереть подбородок ладонью.

— А есть те, кто на вас ориентируется?

— Кочи и Панди, — тут же выдал государственную тайну Лека. — Кочи Дзодзе, заместитель председателя Временного правительства и Панди Кристо, начальник разведки.

Из неведомых глубин памяти всплыл стишок:

Жили-были два троцкиста —

Кочи Дзодзе, Панди Кристо.

А теперь почили в бозе

Панди Кристо, Кочи Дзодзе.

Я замер и выставил вперед руку с поднятым указательным пальцем, чтобы меня не сбивали с мысли. Откуда я это помню? Родители? Нет. Книги? Нет. Дед! Он пел мне черногорские колыбельные и те немногие песни, которые выучил на русском. Точно, мама еще ругалась, что ребенку, то есть мне, такого слушать не надо.

Уже легче, получается, что этих персонажей обвинили в троцкизме… На всякий случай спросил:

— Троцкисты?

— С чего вдруг? — удивился Милован. — Оба члены Политбюро ЦК.

Я опять выставил палец. Значит, они еще не троцкисты, а это любимое политическое обвинение при товарище Сталине — Иосипа Францевича тоже троцкистом величали после ссоры… Почили в бозе наверняка не сами, а секир-башка им сделали. И хорошо еще, если расстреляли, нравы в Албании от «социалистической законности» отстояли весьма далеко. Ребята из Косово, воевавшие вместе с нами в девяностых, рассказывали, что там послевоенными репрессиями дело не ограничилось. Были еще несколько волн, до самой смерти Ходжи, когда под раздачу попадали вроде бы ближайшие соратники. И говорили, что Энвер мог попросту застрелить опального прямо на заседании ЦК или правительства. Даже если привирали — такие страшилки не на пустом месте растут.

— Думаю, что Арсо прав.

Милован начал набирать воздуха для отповеди, но я опередил:

— Только не самим. Вот эти Кочи-Панди, помочь, подсказать, дескать, мусульманско-феодальная группировка Ходжи и с этим… как его, дьявола?

— Шеху.

— Да, Шеху. Применяет троцкистские методы, неоправданно форсирует коллективизацию нарушает принципы единого фронта и вообще, что там у вас в числе самых страшных обвинений?

— Уклоняются от генеральной линии… — зачарованно пробормотал Милован.

А Лека пнул меня кулаком в плечо:

— Ну ты и жук!

— С кем поведешься, у того и наберешься, — вернул я толчок.

— Из командования я бы опирался на Петрита Думе, Рахмана Парлаку и Сейко Теме, — тут же приступил к планированию Арсо.

Я воспользовался паузой, выскользнул с террасы и отправился проверить женское общество, где меня немедля засыпали комплиментами Альке — какая она молодец, как все правильно делает, что у нас непременно будет сын, который обязательно вырастет юнаком. Алька устало улыбалась, но принимала все сказанное с удовольствием, поглаживая живот.

На террасе же неведомая сила (хотя скорее всего, Милуша) убрала пустые чашки и вытряхнула пепельницы, а гости, прихлебывая свежесваренный обжигающий кофе, уже обсуждали перспективы демократии.

— Во Франции коммунисты готовы объединится с социал-демократоами и социалистами, — вещал Милован. — Шестьсот тысяч подпольщиков и партизан неизбежно либо перевоспитают, либо переварят рыхлые полулиберальные партии.

— Ну, это как у нас. Полумилионная армия, практически идейно однородная, — при этом Иво снисходительно посмотрел на меня, а остальные понимающе улыбнулись.

— Я у вас вроде лакмусовой бумажки, меня беречь надо! А то оторветесь от народа и не будете знать, о чем простые люди думают.

— Это ты-то простой? — заржал Лека. — Сабуров фон Таубенберг? Ой, не смеши, у меня и так губа треснутая…

— Вот когда коммунисты в меньшинстве, — гнул свое Милован, — но активны и дееспособны, размежевание необходимо и чем скорее, тем лучше.

— Ну да, меньше придется арестовывать товарищей по вооруженной борьбе, — кинул взгляд со своей колокольни Лека.

— Это почему же? — не сразу въехал я.

— Ну, если они выйдут из коалиции, то перестанут быть товарищами, — глубокомысленно заметил Лека, — и станут врагами.

— Все бы вам врагов плодить, нет бы сделать из них союзников.

— И как же? — ехидно полюбопытствовал Иво.

— Да как товарищ Сталин сделал союзников из империалистов.

Обращение к высшему авторитету заставило моих партийных друзей примолкнуть.

— Поменьше фанатизма, поменьше догматизма, думать ширше, действовать гибче, а к людям мяхше, — почти процитировал Райкина. — Чего вам боятся? На выборах в Учредительную Скупщину вы гарантированно победите…

Временную Скупщину составили из членов Антифашистского вече и депутатов 1938 года, которые не сотрудничали с оккупантами и профашистскими правительствами. Такой парламент почти сразу предоставил избирательные права всем партизанам, вне зависимости от возраста — прежняя Конституции давала их с двадцати одного года. А молодняка среди партизан, вроде Бошко Бухи, Марко, Живки или даже меня — почти половина! Попутно Временная Скупщина лишила возможности голосовать тех, кто сотрудничал с оккупантами или служил им, прямо или в коллаборационистских структурах. То есть двумя элегантными решениями, принятыми при всеобщей поддержке и воодушевлении, Народно-освободительный фронт получил перевес не менее чем в полмиллиона голосов.

Разъехались гости заполночь, когда Алина уже давно спала. Семейная жизнь у нас пока что странная — меня мотает с бригадой, Алька дома сидит, ребенка носит, но пока я не вижу, что тут можно поменять. Невозможно ведь столько ждать, когда уже наступит конец генералу Парлаку и генералу Шеху и прочим умникам, и можно будет просто жить без всех этих интриг и пальбы.

Утром короткое прощание и вперед, в Южную Далмацию, там безобразило усташское подполье, а «ты, Владо, в тех местах бывал, помоги местным товарищам». Дело привычное, но из старых со мной едет только Небош, да и тот не сильно обрадовался:

— А чего я? Вон, Марко возьми, он молодой.

Марко я взять не мог — как и предполагалось, Живка затащила его под венец.

— Дай ему хотя бы месяц отгулять. И потом, ты же знаешь, как он к хорватам относится, сорвет у него тормоза, натворит бед, что тогда?

Небош потеребил свой орлиный нос, цыкнул зубом и огладил усы. Так-то я его понимаю — Глиша вообще в отставку вышел, трудился слесарем и все наши проблемы ему пофиг.

Пока везли в Дубровник по кое-как приведенной в рабочее состояние железке через Чачак, Ужице, Сараево и Мостар, мы наперебой рассказывали новеньким о наших похождениях в этих местах. Заодно слушали информативный, но очень нудный инструктаж, или попросту спали.

Новенькие они условно, просто зачислены в бригаду после нас или воевали в других местах. А так все стандартно, девять пятерок, в каждой пулемет, снайперка, винтовка с тромблоном и два автомата. Проверил оружие — у каждого вычищено, смазано, содержат в порядке. И жесты тактические наши знают, не зря внедрял.

Инструктировали нас о силах и методах «крижарей», то бишь крестоносцев, так они себя обозвали. Создавать их усташи начали, когда ощутимо запахло жареным, в конце сорок третьего года, но сильно не преуспели. Приток бойцов пошел только после взятия Загреба, когда в боевые группы поперли те, кто не успел удрать и не чаял себе прощения. Оттого их набралось тысяч сорок на всю Хорватию, зато мотивация у них на высоте. А методы… методы стандартные, как у любой герильи — пальнуть или бросить гранату в окно председнику општины, убить коммуниста, заманить в засаду группу полицейских или партизан, завладеть оружием. В прямые столкновения вступать не любили, но могли взорвать мост или здание. Ну и резали сербов, как же без этого. И попутно учителей и вообще всех, кого присылала новая власть.

Только и мы не лыком шиты, три с лишним года партизанили, опыта у нас всяко побольше. И советские товарищи многое подсказали, от истребительных батальонов до спецгрупп, действовавших под видом «крижарей».

Была мысль сделать из нас такую спецгруппу и выдать за хорватов, но послушали, послушали и решили ну его нафиг — язык хоть и один, но произношение и словечки у сербов другие. И оказались мы вроде как сбоку припека, если бы не приехавшая одновременно с нами в Мостар развединформация об эмиссаре Павелича.

Сам поглавник успел смыться в Италию, причем спрятался не на севере, где партизаны, а на юге, где англичане и американцы. Да и беглых усташей, что в Италии, что в других странах скопилось побольше, чем осталось крижарей в Хорватии. Вот Павелич и восстанавливал организацию, рассылал своих представителей к эмигрантам и в Югославию. В этот раз, по данным Ранковича, эмиссар вез деньги и новые шифры.

Ради такого дела усташи взбодрили всю свою агентуру — следить за далматинскими частями армии и Корпуса народной обороны, чтобы не прозевать их выдвижения на облавы. А вот нас там никто не ждал, опять же, ландшафты знакомые, мы там малость южнее с Хадсоном шастали.

От Мостара до места появления эмиссара всего два суворовских перехода, но нашу группу тайно, по два-три человека под брезентом в кузовах, перебросили грузовиками западнее Любушки, почти на самую границу Герцеговины и Далмации. Там машины притормаживали, ребята выскальзывали в кюветы и скрытно уходили на точку сбора.

Вечером, проверив еще разок все оружие и снаряжение, вместе с проводниками и капитаном из сплитского Отделения по защите народа, до одури похожего длинным лицом на Уяка, тронулись в путь.

Не все умеют ночью ходить по горам, несмотря на полную Луну и лежавший кое-где снег — капитан отставал и злился. Но к рассвету, как и намечено, мы все-таки вышли к обширной горной поляне с полудесятком избушек-катунов, загонами, погребами и даже шалашами. Скот пастухи давно угнали вниз, в деревни, и времянки пустовали. Мы добрый час пялились в бинокли — никого, но капитан клялся и божился, что ошибки нет, здесь.

Прикинули, где усташи выставят охранение, выбрали себе позиции подальше и занялись маскировкой, чутко слушая дороги снизу. Капитан ворчал, что нехрен в земле возиться, что надо одним ударом и все такое, но его придавил авторитетом Небош:

— Хочешь быть незаметным — люби землю.

И камни. Вырыть тут хрен чего получится, разве что камушки в псевдобруствер сложить. Вот мы и ковырялись, а крижарей ни слуху, ни духу, я уже нервничать начал, только капитан твердо стоял, что будут, непременно будут.

И они пришли, под вечер, человек шестьдесят тремя партиями. Наверное, выдвинулись еще утром и полезли в горы, чтобы дойти засветло. И секреты с патрулями расставили даже хуже, чем мы предполагали: совсем вблизи катунов, а высоты над долинкой не заняли. Мышление не военных, а карателей или полицейских — оцепить и ввалиться. Ну, нам же лучше.

Лежать и ждать не страшно, а привычно — времени подумать навалом, только дождь мешал. Натянуло с Адриатики тучи, полило и к утру мы вымокли и продрогли, несмотря на накидки и переползание поближе. Разрешил использовать жестяные горелки и сухой спирт — поджег, сверху укрыл, хоть какой сугрев. И горячего не похлебать, только сухари да сланина. Оставалось грызть, что дают, да занюхивать мокрым камнем, прелой листвой и хвоей.

Тихонько дрыгали руками и ногами, самых замерзших отпускал сползать за гряду, чтобы там размяться, но все равно, руки коченели и Небош ругательски ругал погоду. К утру в редких разрывах между тучами малость посветлело, а потом и дождь кончился, но одежда все равно липла, как холодный компресс.

Эмиссар явился в сопровождении пятерых охранников ближе к полудню, когда я уже почти отдал приказ быстренько раздолбать тех, кто в катуне и бегом-бегом валить отсюда.

По нашим позициям, вслед за командой, прошло почти незаметное оживление, подкрепленное разрешением хлебнуть по глотку ракии. Внизу, посредине между двумя низкими пастушьими хижинами, собрался кружок человек из двадцати, которому принялся вещать вставший на колоду коренастый мужик.

— Надо атаковать! — прошептал капитан, которого бил озноб то ли от холода, то ли от азарта.

— Спокойно, работаем по плану, — и я отсигналил пятеркам «Начали!»

Выстрелы, хоть и с глушителем, все равно слышны, да еще намеченные для первого удара посты не удалось снять полностью. А когда часовому становится интересно, что это так бумкнуло, а рядом тыкается в землю напарник с лишней дыркой в организме, возникают нехорошие мысли.

— Небош, пулеметчика! — скомандовал я, упреждая крики снизу.

Уже в полный голос бахнула снайперка, пулеметчик выронил МГ и упал. Коренастый на мгновение замер, а потом рыбкой нырнул под бревенчатую стену катуна. Остальные тоже ринулись в укрытия. Двое или трое успели выхватить оружие и палили в белый свет.

Поляна взорвалась криками и стрельбой.

Мокрый холод, пробиравший всю ночь, немедленно сменился адреналиновым жаром, я мгновенно взмок еще раз, по загривку потекли горячие струйки.

Стоявшие в охранении крижари вместо того, чтобы держать периметр, кинулись вниз, на помощь. Кинулись бестолково, толпой, как за халявой — усташи у катунов в суматохе приняли их за КНОевцев и встретили огнем.

Но секунда за секундой коренастый восстановил управление, и там уже заработал второй пулемет. Из катунов нам начали отвечать вполне прицельно.

Заваленный Небошем расчет лежал метрах в пяти от хижины — первый номер кучей тряпья с неестественно вывернутыми ногами, чуть дальше сам пулемет и второй номер. Он так и умер, выбросив вперед руку, чтобы дотянутся до МГ. Казалось, что от них густо пахнет кровью, хотя сюда долетала только едкая гарь от выстрелов.

Из катуна высунулся усташ, но тут же нырнул обратно, прячась от очереди. Теперь стереги его, чтобы не подхватил пулемет — у нас огневая мощь всяко больше, но зачем давать лишний шанс противнику?

Не знаю, кто там такой умный, но из-за стенки катуна метнули грабли на веревке. Промазали, втянули обратно, кинули еще раз… и зацепили-таки пулемет. Медленно и осторожно потянули, но доволокли только до трупа — ствол уперся и грабли соскочили.

Упорные, суки.

Еще несколько попыток — и они втащили пулемет в хижину.

— Тромблоны к бою! — рявкнул я, не скрываясь.

— Отставить! — тут же закричал капитан. — Живым! Он нужен живым!

Да хрен с ним, с эмиссаром, мне ребята важнее.

Тем более они спокойно выполнили мою команду, зарядили гранатометы и ждали сигнала.

— По левому катуну, залпом, огонь!

Глава 12

Группа пролетарского гнева

Винтовочная граната по сравнению с минометным снарядом — плюнуть и растереть. Но когда в избушку разом попадает штук пять, то получается почти голливудский фильм со спецэффектами.

Взрыв! Взрыв! Взрыв! Языки пламени! Дым, пыль, доски в разные стороны! Крики! Еще взрыв!

И два наших пулемета с правого фланга почти в упор дырявили сложенный из плитняка и крытый ветками неглубокий погреб. От его стенок летела каменная крошка, от стропилец щепки, от крыши листья и труха…

Усташи, кого не убило сразу, щемились в любые укрытия и пытались отползти в сторону, а то и просто закрывали голову руками и прятали лицо. Минута шквального грохота винтовок и автоматов — и почти все сопротивление подавлено, огрызался только самый большой катун с узкими оконцами между крепких бревен. На него постепенно переносили огонь вся наша группа и я опустил «беретту», чтобы оглядеться.

Снаружи три десятка тел, так и не утащенный в катун пулемет, обломки граблей… Краем глаза засек шевеление за вторым погребом — серое сукно почти сливалось с бревнами и камнями. Высунулась и тут же скрылась голова, потом еще раз, уже в другом месте.

Матерый, сука.

Словно звериным нюхом, он почуял самое тонкое место в нашей линии и рванул! Да не один — вперед вытолкнул щуплого парнишку, а сам несся следом, даже не отстреливаясь, а топая сапогами по камням.

Пока я перекатывался, пока вскидывался, они почти добежали до кромки леса, но вслед им стреляли, парнишка вдруг засекся и упал на колени, упираясь рукой в землю. Бежавший сзади даже не остановился, а перескочил через него, бросил раненого!

Вот же сволочь! Я стиснул зубы, прицелился и медленно повел строчку справа налево, навстречу бегущему. Он в нее и вломился… Пули выдрали клочья из бушлата, тело рухнуло за валун, сапоги по инерции нелепо задрались вверх и упали обратно.

Я вскочил и помчался к нему, держа ноги на прицеле, но он не двигался.

Стрельба в катуне затихала, шагах в десяти от лежащего я остановился и на всякий случай пнул небольшой камень прохрустеть по осыпи. Ноль реакции, тело даже не шевельнулось.

Все еще выставив вперед ствол, я обошел валун.

Наповал.

И поделом, не бросай раненых товарищей.

Носки сапог неестественно вывернулись внутрь, на подошве даже шипов нет, кавалерийские, в таких по горам бегать — дурацкое занятие. Я поддел тело ногой и перекатил беглеца на спину — морда ободрана при падении, руки тоже, но это не коренастый. Обернулся вниз — наши обложили большой катун и капитан кричал, высовываясь из-за полуразваленной каменной стеночки погреба.

Побежал вниз, выбирая дорожку в мертвой зоне большого катуна, по дороге проверил парнишку — вокруг все пропиталось кровищей, не жилец, да и глаза уже стеклянные. Совсем молодой, за каким только хреном в крижары подался?

Плюхнулся за погреб где сидел капитан.

— Сдавайтесь! — надрывался он. — Вы окружены! Добровольно сдавшимся народная власть гарантирует жизнь!

В ответ жахнула очередь.

— Ну-ка, капитан, в сторонку, — я отодвинул его и пролез вперед. — Как звать его?

— Кличка «Ранко».

— Прекратить стрельбу! — скомандовал я и заорал в сторону катуна: — Эй, Ранко! Тридцать секунд, потом закидаем гранатами. Выходи без оружия, с поднятыми руками!

В наступившей тишине оттуда послышалось глумливое:

— Кто это там псуется?

Ну, такого шанса я упустить не мог!

— С тобой, свинья, не лается, а говорит майор Сабуров! — и добавил, давясь от смеха: — Слыхал, небось?

А через пять секунд гаркнул так, чтобы услышали наверняка:

— Заряжай!

Ребята дружно лязгнули тромблонами и взяли их на руку.

Еще пять секунд — и на утоптанную площадку перед катуном выбросили автомат, за ним, задрав руки, вылезла первая фигура. Еще автомат, вторая. Еще… Еще… Наконец, выбрался коренастый, с поднятой левой рукой.

— Обе руки вверх!

— Не могу, ранен.

И точно — рукав набухал кровью, капли стекали по кисти и дорожкой падали на землю.

— Вяжи их, ребята!

Мы быстро подошли к сдавшимся, и тут я учуял запах гари.

— За мной! — только и успел крикнуть ближайшему бойцу, практически в прыжке прямо над порогом катуна.

Над головой бахнул выстрел, сзади вскрикнул боец, но я уже выдал очередь веером.

В углу запрокинул голову и хрипло булькал горлом мужик в крестьянской куртке-капоране, с пистолетом в руке, кругом валялось пять или шесть трупов, а в очаге дымилась пачка бумаг.

Обжигаясь, выдернул ее из огня и затоптал. Хорошо, что в суматохе не раздергивали по листочку, а сунули в огонь целиком, наскоро, а то хрен бы чего осталось.

Выбрался наружу — бойца уже перевязывали, живых усташей тоже, крутили им руки и усаживали спина к спине на землю, под охраной автоматчиков.

Коренастый, увидев у меня в руках обугленную по краям пачку аж перекосился и его рожа с широким носом и резкими складками к губам сморщилась в страшную гримасу. Да уж, дал бог морду, с такой хорошо мобилы в подворотнях отжимать, никто не откажет.

Бумаги эмиссара жгли руки не только буквально — в Белграде чрезвычайно возбудились и даже прислали за ними истребитель в Мостар. Сдали все добытые документы курьеру под расписку, всех пленных в местное отделение защиты народа, а вот эмиссара нам предписали доставить в столицу.

И должен сказать, что конвоиром работать нихрена не легко — вагонзаков тут нет, крутись как хочешь. Но работавший еще при королевской власти путеец подсказал, где на складе есть специальные комплекты решеток. Поставили в обычный вагон и получилась эдакая клетка, в ней и довезли за три дня, из которых я спал от силы часов восемь.

Довезли, сдали и только я вознамерился смыться домой, обнять и поцеловать жену, после чего сразу рухнуть в кровать, так хрен — немедленно явиться к Ранковичу!

Явился-то я немедленно, но секретарь усадил меня в приемной ждать. Ну раз так, действуем по-солдатски: можешь присесть — присядь, можешь прилечь — приляг, можешь заснуть — спи. Тем более последнее никаких усилий не потребовало, глаза закрыл и все.

Растолкал меня Слобо Крцун:

— Вставай, четыре часа дрыхнешь, мы больше ждать не можем!

— Дергаете туда-сюда, то Мостар, то Белград…

— Так столица тут, — весело объяснил Крцун.

— Ну и перенесли бы куда поближе, в Сараево, — и пошел я умываться, оставив Слободана недоумевать.

Со слегка посвежевшей мордой сидел и слушал, что еще там стряслось на мою голову. Над горелыми бумагами сейчас колдовали люди Павле Савича, начальника службы шифрования при Верховном, пардон, нынче Генеральном штабе. Но уже с первого взгляда вылезла связь и взаимное подтверждение с «архивом Люде Рукавины», а также с добытым в Салерно и Неаполе. Крцун воодушевленно излагал подробности Ранковичу и Славко, тому хорвату, с которым мы потрошили усташские нычки в Италии. Имена, адреса и подробности лились нескончаемым водопадом и я безобразным образом зевнул, рискуя заклинить челюсть, но следующие слова Ранковича взбодрили не хуже ведра холодной воды на голову:

— Надо бить в центр. Искать Павелича. Готовьтесь.

— А что сразу я? Больше никого нет, что ли?

— Ты, Владо, там уже действовал, — начал выкладывать аргументы Крцун. — Места знаешь, языки, связи кое-какие остались. Опять же, кто Гиммлера завалил? Кто Лера взял? Так что не хнычь, собирай группу. Славко и Ромео с тобой.

По счастью, хоть с прикрытием у нас все нормально: союзники сворачивают базу в Бари, попутно устраивают некое мероприятие с награждением летчиков, техников, и союзников из Службы спасения пилотов. Приглашены русские из Особой авиагруппы, она как раз из Бари оперировала, итальянцы королевские и партизанские, ну и мы до кучи. Объединенные Нации, как на плакатах. Что совсем хорошо — до события неделя, есть время с толком подготовится. Например, отправить оружие морем, а то пассажиры с винтовками и автоматами даже сейчас вызывают подозрения. А вот пистолетов в наградном исполнении можно с собой набрать, пойдут за взятки.

За ту же неделю надо экипироваться в американскую форму. Так-то она у нас была, да мы в ней где только не лазали, и видок получила весьма заслуженный. С такой в строю головорезов стоять — милое дело, а для награждения не очень. Хорошо хоть ее больше сотни комплектов в свое время выдали, подобрали из них наиболее приличные на семь человек. Да, на семь — в списке награжденных и Марко, и Живка, и Ромео, и Небош с Глишей. А Славко так, для компании.

Пока мы собирались да готовились, я выкроил время проверить поднадзорного в Професорской колонии и нашел все лучше, чем ожидаемо. Ольга аж светилась — Кирсанова ее взяла, муттер ворковала вокруг Чудинова, один Сергей мрачноват, но вроде бы отмякает. Особенно под рассказы Николая Алексеевича, как они эвакуировались из Крыма в Галлиполи, из Галлиполи в Сербию и как устраивали жизнь после очевидного разгрома. Но все равно, вбитое в корпусе пока что довлеет.

— Начнут стрелять вас коммунисты, посмотрим, — буркнул брат в тарелку с лапшой, в которой даже плавали волокна курицы.

— Не начнут, — заверил я, — рабочих рук на восстановление не хватает, стреляют только по приговору суда и только тех, кто в крови по локти.

— А если начнут? — с вызовом спросил Сергей.

— Тогда выведу всех. В Аргентину, например. Ты, главное, не выкини какой номер, а то мне так по шапке дадут, что все надежды разом кончатся.

Самым трудным в подготовке оказалось уговорить Глишу. Уперся и ни в какую — я гражданский человек, отвевал, отстаньте от меня все. Не помогало и давление по партийной линии — с подачи Луки Глиша после отставки записался в коммунисты.

Наконец, мы всей оравой приперлись к нему в мастерскую и расселись вокруг. И просто молча укоризненно глядели.

Шестеро на одного.

Он пытался работать, но все валилось из рук, и в конце концов вскричал:

— Да что же мне, всю жизнь по этим горам мотаться⁈

— Не по горам. В Италию летим.

— За каким хреном?

— За медалями.

За день до отправки, когда дел и без того невпроворот, опять дернули к Ранковичу:

— Нашли место, где скрывается Павелич.

— Эмиссар сдал? — догадался я.

— Не только. Еще по каналам доктора Папо, через еврейских беженцев, подтвердили. Плюс еще источник, но тебе о нем знать не надо.

Это хорошо, а то эмиссар мог и липу всучить. А так всего под монастырь подвели — поглавник обретался у францисканцев в Триджано, под Бари.

— То есть наша миссия отменяется, Павелич найден, летим просто за медалями, — удовлетворенно выдохнул я, но тут же обломался.

— Усложняется. Павелича надо выкрасть и доставить в Югославию.

Я аж задохнулся:

— Да… вы… да как…

Потом плюнул, цапнул графин, налил в стакан, выпил, плюнул еще раз и допил прямо из горлышка. Ну как так-то? Одно дело засада в воюющей стране, другое — налет в типа союзной? Да еще если ломиться в монастырь, монахов незнамо сколько положим…

А, нет, знамо — двадцать четыре человека. И шестеро с поглавником.

— Ты же сам говорил, что надо процесс над военными преступниками. Вот, готовим, — иезуитски улыбнулся Лека.

— Обвинители, судьи и адвокаты от союзников будут? — я угрюмо выдернул у Ранковича бумаги и принялся читать.

— Зачем?

— Затем, чтобы потом не голосили, что злые коммунисты устроили судилище. Вам же легче будет, если трибунал международный, никто предъявить не посмеет.

По крайней мере лет пятьдесят, пока два поколения не сменится.

Поупирался я, поупирался, и договорились — с меня подтверждение места, где скрывается Павелич, при возможности похищение. А они готовят международный процесс. А то все я, да я.

Детали ушли обсуждать к Крцуну. Состав — два десятка человек, часть прибудет морем. Деньги на такое дело выделят. Явки местные тоже дадут. Несколько вариантов отхода, тоже морем — вряд ли после акции мы сможем вернуться нормально, на самолете, уж Павелича точно не воздухом везти. К тому же чую, без стрельбы и обострений с итальянцами и союзниками не обойдется.

Обсудили процедуры связи и кучу всего остального. Эх, как хорошо было раньше — поднял винтовку, подрыгал ей вверх-вниз, значит, свой, больше ничего знать не надо.

— Заодно присмотри, что Михайлович делает, он так и сидит в Сан-Джироламо.

— Один?

— Нет, ближайшие соратники и охрана, человек сорок, самые бешеные.

Час от часу не легче…

Напоследок Крцун порадовал:

— Пунишу Радича арестовали. И посадили досиживать срок, который ему королевский суд назначил.

— Что, под домашний арест??? — в такой гуманизм новой власти как-то не верилось.

— Нет, в обычную тюрьму, — оскалил свои лошадиные зубы Крцун и подмигнул: — Изменили ему условия отбывания наказания.

Выходит, в ОЗНа про ситуацию с Сергеем знают.

45-й госпиталь общего профиля сворачивался вместе с авиабазой. Разбирали койки и операционные, сортировали имущество — это в Штаты, это другим госпиталям, это продать, а это выбросить. И над круговоротом предписаний, материальных ценностей, пересортицы и отчетов царил Эндрю Мак-Кэроу, щеголявший пятью новенькими полосками на рукаве.

— Тебя можно поздравить со званием? — потыкал я в шеврон.

— С тремя!

Андрей, как оказалось, после перехода из писарей целый год трудился делопроизводителем госпиталя, на должности сержанта первого класса. А в американской армии разумный принцип — если ты год успешно прослужил на месте, которому по штатке соответствует более высокое звание, то его присваивают автоматически. И полно случаев, как сержанты прыгали в уоррент-офицеры, те — в лейтенанты, даже ходила история, как капитан стал полковником. Вот и Макаров скакнул аж на три ступеньки, а когда я попросил найти американские пилотки, две машины и повязки военной полиции, только спросил:

— Что, выгодное дельце?

— Денег нет, но вы держитесь, — я выкатил сержанту три специально припасенных для него «люгера» с гравировкой и золочением. — А дело опасное, Андрюх. Но если попадутся бабки, ты в доле.

— Я на тех девятистах долларах неплохо поднялся, но если будут еще, не откажусь! — выдал голливудскую улыбку Мак-Кэроу, рассовывая пистолеты по карманам.

Машины, повязки и даже три каски с буквами «МР» нашлись быстро, труднее всего, к общему удивлению, оказалось с пилотками. То есть пилоток-то навалом: синие, серые хаки, хлопковые и шерстяные, даже флотские белые, а вот обычных, подходящих под нашу десантную форму — хрен да ни хрена. А мотаться под носом у четников и усташей в наших «титовках» с красными звездочками несколько неразумно.

Но Андрей обещал достать хоть из-под земли, а пока выдал пару фуражек и несколько кепок, в которых мы раскатывали около интересующих нас адресов. Судя по тому, что нам частенько попадались ни разу не военные итальянцы в новых шмотках армии США, а то и верхом на «виллисе» с гражданскими номерами, дела у Андрея и его коллег шли неплохо.

Четники вокруг Дражиного логова вели себя весьма свободно — оккупировали ближайшую тратторию, откуда было так удобно наблюдать, не скрываясь, торчали у ворот с оружием (пусть и пистолетами, но все-таки) — чувствовали себя вообще как дома. Мы пару раз проехали мимо, не рискуя останавливаться, посверкали улыбками а-ля простые американские парни и постарались запомнить как можно больше этих бородатых.

А вот в Триджано нас ждал облом, францисканскому монастырю не хватало только транспаранта «Добро пожаловать отсюда».

Двухэтажные братские кельи и бытовой корпус соединяла церковь, между ножками получившейся буквы «П» — малюсенькая площадь десять на двадцать метров. Три входа — с улицы ворота на хоздвор, с переулка ворота за кельями или через храм. Зайти помолиться еще можно, на что мы отрядили Ромео и Славко, как урожденных католиков, но все остальное либо наглухо заперто, либо забрано частыми коваными решетками, либо вообще закрыто тяжелыми ставнями. Стены рустованные, лезь-не-хочу, но парапеты крыши густо поблескивают битым стеклом.

Негостеприимное место. И монахи молчаливые, вечно в капюшонах по самые брови или еще ниже. Уткнутся в землю, руки в рукава, сандалями топ-топ-топ, не обращая внимания на мирское, только по росту и отличить можно.

Не по зубам задание — ждать, когда Павелич высунется нет времени, штурмовать в лоб нет сил, лезть внутрь без плана монастыря нет дураков. Военных в городке, слава богу, тоже нет, но карабинеры и полиция — в пятистах метрах по Виа дель Понте.

Славко предложил холмсовский метод из «Скандала в Богемии» — при шухере святые отцы наверняка попытаются эвакуировать наиболее ценное, то бишь Павелича. Нам остается напасть с улицы, на переулке выставить засаду… Только людей не хватает — минимум полсотни нужно, а нас два десятка.

В грустях приперлись на торжественный митинг или как оно называется, посвященный закрытию базы. Народу полно, кругом флаги-ленточки, оркестр дудел, журналисты строчили, фотографы щелкали, хотя чего тут праздновать непонятно. Все разъяснилось чуть позже: командование базы передавало местным властям постройки и часть имущества. Причем местные власти вид имели самый мафиозный, я им не то что город, я им банку пива подержать не доверил бы.

Забавно, что крупные знатоки балканского вопроса в лице американцев, пригласили и четников. Ну, типа, когда-то, где-то, кто-то из них спас какого-то американского пилота и теперь десяток бородачей хмуро таращились на окружающих.

— А что если их на монастырь натравить? — тихо шепнул Славко.

— А самим ловить в переулке? А если они вломятся и убьют, тогда что?

— Чтобы вломится, время нужно, успеет удрать. А коли убьют, невелика беда, — ощерился контрик.

— У тебя есть как закинуть информацию четникам?

— Есть. А еще один канал прямо сейчас организуем.

Мы быстро обсудили порядок действий, Ромео с Небошем скинули куртки и, оставшись в свитерах, как многие из местных, потихоньку перебрались поближе к четникам. И принялись обсуждать новость — оказывается, гадкий диктатор и убийца Павелич прячется тут, совсем рядом! То есть, «обсуждал» в основном Ромео, на итальянском, а Небош ему подыгрывал, выдавая время от времени «Che?», «Come mai?» «Ma dai!» и другие междометия.

Первый круг прошел безрезультатно, но в самом конце, уловив во внезапной паузе слово «Павелич», стоявший ближе всех бородач навострил уши. Ромео рискнул пойти на второй заход и не ошибся — бородач дернул за рукав еще одного, тот — третьего и через минуту человек пять напряженно вслушивались, делая вид, что их совсем не интересует ни улица в Триджано, ни название монастыря, ни численность монахов…

Небош в очередной раз вякнул «Не может быть!» и Ромео завершил выступление:

— Я же вольнонаемный при штабе, видел, как за ним отправляли двух важных чинов из разведки, и слышал, как потом они ругались, что не удалось договориться!

Четники по одному слиняли, затем дошло до награждения — ребятам обломились разные медали, а мне аж «Бронзовая звезда». И десятк пилоток, Эндрю расстарался, как и обещал.

Жабогадюкинг мы наблюдали издалека, из соседних кафетерии и пастицерии. Лавандерию не задействовали, как и похоронное бюро, хотя оно весьма в тему. Пять наблюдателей на улице, еще десять и три джипа растыканы в разных местах переулка, последние пятеро, включая Марко и Живку, остались на базе, изображать наше присутствие.

Четники приехали на трех изношенных разномастных грузовиках, которыми ловко заблокировали входы-выходы с улицы. В церковь они ввалились без проблем, замки ворот подорвали и лихо ломанулись внутрь.

Дальше все пошло не совсем по плану — судя по звуку, мирные монахи осуществляли заповедь «не убий» с помощью многозарядных предметов культа. А уж когда один за одним начали рваться кадила и заговорил скорострельный пастырский посох, крики из монастыря могли разбудить даже мертвого.

Местное население, через которое однажды прокатился фронт, немедля попадало под столики, предоставив нам свободу маневра. Минут пять довольно громкое толкование Евангелия в монастыре то затухало, то разгоралось снова, а потом задние ворота в переулок чуть-чуть приоткрылись, в щель просочились и засеменили от монастыря четверо.

Темно-серые рясы, подпоясанные веревками, капюшоны на глаза…

— Ботинки! — радостно ткнул пальцем Славко. — А должны быть сандали! Вперед!

Не иначе, божьим попущением никто не поломал ноги, когда мы на ходу запрыгивали в джип и не вывернули руки, когда на ходу цепляли повязки военной полиции.

Славко гуднул два раза долгим и три коротким — сигнал начала операции, по которому навстречу нам двинулся Глиша с бойцами, а неизвестный итальянский товарищ заблокировал своим грузовичком Виа дель Понте на полдороге к полицейском участку.

«Монахи» прибавили шагу, но с другого конца переулка подъехал Глиша и ловко поставил машину поперек закоулка метрах в двухстах от монастыря, блокируя проход. Четверо в рясах развернулись было обратно, но там уже затормозил наш джип, подняв тучу пыли и отрезав отступление.

— Fermare! — скомандовал я.

Монахи остановились, двое заозирались, третий сунул руку под рясу.

— What the heck is going on? — рявкнул я, соскакивая на землю.

— Siamo monaci, — забормотал один из монахов, — e siamo attaccati!

— Per favore portaci al sicuro, — добавил второй.

А третий, тот, что шарил под рясой, уставился на нашу пятилепестковую нашивку.

— Papers? — рявкнул я еще раз и добавил, изображая работу мысли: — Identificazione?

Первый монашек заменжевался, а четвертый поднял голову, чтобы разглядеть нас поближе и приоткрыл лицо — лет за пятьдесят, густые брови, квадратная челюсть, эдакий Брежнев балканского издания.

— Это он, — не сдержался Славко.

— Засьеда! — завопил третий и выхватил из-под рясы пистолет. — Спасавайте Поглавника!

Но ребята во втором джипе выхватили быстрее.

Глухо хлопнули два выстрела, третий упал. Славко прыгнул и в полете врезал рукояткой пистолета по башке первому, я достал второго, а Небош от души приложил остолбеневшему четвертому.

— Тела в машины, сваливаем!

— Стой, там наверняка бумаги, — процедил Славко.

Ну где-то он прав, архив поглавника как бы не важнее самого поглавника.

— Забирай тело, мы в монастырь, — на ходу решил я.

Выхватили лежавшие под сиденьями МАВ-38 и рванули к воротам. Едва добрались, как внутри бахнул карабин и шарахнула автоматная очередь.

— Небош и Ромео снаружи, остальные со мной.

Первая двойка крест-накрест зашла в темный провал двери, следом, прикрывая друг друга, остальные. Не знаю, чем должно пахнуть в монастыре — пергаментом? ладаном? — но тут воняло порохом и кровью, смертью и ненавистью.

После четницко-усташской резни живых во всем монастыре сыскалось только восемь человек — семеро раненых разной степени тяжести и один тучный монах на кухне, за плитой. Стоял на коленях спиной к двери и молился, как и подобает истинному монаху. Ну мы его и заперли, чего зря душу губить. Вообще-то францисканцы тут попадались разные, чуть ли не половина валялась с оружием и, судя по гильзам и лежавшим напротив четникам, владели они им неплохо. А два трупа у входа из церкви так вообще в усташских мундирах. Представил, что мог бы учудить внутри Марко, и возблагодарил себя за предусмотрительность.

Парами пробежались по всем помещениям, интересными признали кабинет настоятеля и еще одну комнату на втором этаже, которую украшали распятие, несгораемый ящик и письменный стол.

Пока содержимое стола запихивали в найденные тут же портфели, вызвал снизу Ромео, разобраться с бумагами в келье аббата. Глиша колдовал над ящиком, но развел руками — без инструментов никак.

А ящик тяжелый, сука. Замучаемся тащить…

— Давай-ка его в окно! — скомандовал Глиша.

Мы подняли ящик на руки, как тараном вышибли ставни и решетку. Он вылетел наружу, со всей дури грохнулся на булыжную мостовую, перекосился и треснул. Подскочивший Глиша оглядел пациента, метнулся к грузовику за монтировкой и раскурочил недосейф.

Местные жители осмелели минут через пять после прекращения стрельбы и полезли на улицу. Пришлось наорать на них и даже пальнуть в воздух, чтобы никто не мешался, пока мы занимались погрузкой в трофейные машины.

Уже трясясь по дороге из Триджано, пытался представить, как Славко вывезет не только Павелича, но и все его бумаги. В конце концов плюнул: пусть у контрика голова болит, а я боевик, я свое дело сделал, теперь могу лететь домой, к жене и будущему сыну.

Но в коридорах армейского барака при авиабазе, где нас поселили, меня встретили двое из ларца, добрый и злой:

— Господин Мараш, какая неожиданность! Если мы правильно помним, вы хотели повидаться с полковником Хадсоном?

Глава 13

Новые приключения неуловимых

Хотел, еще как хотел, только вот посторонним знать об этом необязательно. Сделал рожу кирпичом, нацепил выражение «Гражданин, дайте пройти» и вообще изображал, что этих двоих в первый раз в жизни вижу. Очень полезно скандалец устроить, пусть мной занимаются, а Славко под шумок ценный груз эвакуирует.

Получилось на диво — в здание командования базы меня внесли буквально на руках, под вопли «Англичане, куда вы меня тащите???» Натуральный цирк для всех, кто видел. Впихнули в комнатку и свалили — стол, стул, решетки на окнах, дверь захлопнули, руки, правда, не скрутили. Поднял стул, взвесил — а не запустить ли в стену? И шумно, и расколотая ножка в рукопашной пригодится.

Прицеливался, прицеливался, но тут щелкнул замок и явился…

Хадсон, усохни моя душенька, Хадсон! Чистый, бритый, благоухающий — ну точно Джеймс Бонд! И лыбился, словно желал показать не тридцать два, а тридцать шесть зубов. И прямо так счастлив видеть меня, что неровен час, помрет от такого выброса эндорфинов.

— Билл, что за чертовщина? Какого черта меня хватают, волокут и запирают?

Наезд вместо радости несколько притушил сияние Хадсона:

— Владо, но почему вы отказались спокойно пройти на встречу?

— Хотя бы потому, что ваши, извините за выражение, коллеги, не назвали пароль, который сами же и заставляли меня выучить наизусть.

— Но мы же не в Югославии, да и вы знаете их в лицо… — удивился уже полковник Хадсон.

Я цапнул стул, так и не запущенный в стену, подвинул его и сел за стол, оставив Билла в положении посетителя:

— Есть договоренности. Есть установленные процедуры. Нигде не сказано, что «только в Югославии» или «обмен паролями не нужен, когда стороны знают друг друга в лицо». Если ваши люди демонстрируют такое наплевательское отношение, то у меня возникают сомнения в будущем сотрудничества.

— Ну, сделайте скидку на то, что мы в Италии, в союзной зоне. В конце концов, ребята не родились офицерами службы, могли и ошибиться.

— Билл, вы же понимаете, что такая ошибка может стоить мне если не жизни, то свободы точно!

Хадсон успокаивал меня и потихоньку съезжал с темы, задавая вопросы о моих похождениях. Особенно его заинтересовали обстоятельства, в силу которых я на кадрах кинохроники стою над телом Тито. Понемногу втянулся и я, рассказал про тот веселый денек, про Скорцени и все остальное. Билл умело направлял разговор, а я не противился — время идет, вот и ладно. Дошло и до награждения «Бронзовой звездой», и до сетований «недооценили мы вас», но в конце концов я не выдержал и спросил Хадсона напрямую — а что им от меня нужно?

Полчаса хождений вокруг да около привели к ожидаемому — как агента влияния меня не рассматривали, но вот «хорошо иметь решительных друзей, не боящихся крови» прозвучало, хоть и в сильно завуалированной форме. То есть мало ли кого решат англичане табакеркой по виску приголубить, а Влад Сабуров вот он, ждет отмашки. И вот тут я, пожалуй, первый раз серьезно напрягся. Холодком по спине пробрало — кончились смешные игры в шпионов, эдак и меня могут списать за здорово живешь.

Чуть не завалил всю беседу, но выручил Хадсон — намекнул, сука, на жену и на скорое появление ребенка. И меня мгновенно шарахнуло от боязни в боевую злость — ах так? Ну все, допрыгаетесь. За мимикой я следил и рожу держал каменную, но как уследишь за вазомоторикой? То ли я покраснел, то ли побледнел, то ли еще что, но Хадсон понял, что дальше давить не стоит и, показав кончик кнута, тут же вытащил пряник.

Дескать, войне конец, а с ней силовым акциям (ага, так и поверил), важнее передача добытого, и вообще соблюдение интересов британской короны.

— Каких именно?

— Да хотя бы финансовых.

Правая бровь приподнялась сама и Хадсон поведал, что в Сербии со времен его миссии к Драже Михайловичу остались как минимум пять закладок с брюликами и золотом. И что принадлежащие Его Величеству деньги нужно найти, вытащить из Югославии и передать, разумеется, полковнику Биллу Хадсону.

Тут уж я постарался изобразить оживление, жадность и опасение в одном флаконе и позволил себя уломать:

— У вас, Владо, есть необходимое качество, вы удачливы.

Да-да, так молодых-зеленых и разводили спокон веку, хоть в разведку, хоть в банду, хоть в наперстки — давай, фартовый, дуй к успеху, тебе непременно повезет!

— И в чем это выражается?

— Ну, хотя бы в том, что при всех ваших приключениях вы до сих пор живы, — улыбнулся Хадсон одновременно прищурив глаза. — Вы как-то очень вовремя оказываетесь в нужных местах. В Триджано, например…

Я пожал плечами.

— … когда четники с усташами устроили бойню. Что вы там делали, кстати?

— Девушку искали. Ромео, это мой товарищ, познакомился в прошлый прилет, вот и ездили.

Не один я умею делать каменную морду:

— Это которая от патруля убежала, платье в горошек?

Похоже, у англичан на меня серьезные планы, раз не поленились такие подробности выудить.

Худо-бедно договорились и Хадсон даже выдал мне на дорожку координаты двух заначек. Если я соскочу — то не со всеми бабками, а если добуду и перешлю — то скажет где искать следующие. Вообще молодец, наживку закинул, теперь вываживает, причем ему это ничего не стоит — деньги наверняка давным-давно списаны на «превратности войны». А в случае удачи будет и при агенте, и при бабках.

Добрался до своих, точнее до Глиши с Небошем, остальных уже никого нет, только Ромео с целью охмурения забрал джип и катается с Луиджиной. Вот сто пудов, внедряет прогрессивную американскую технологию любви на заднем сиденье, аж завидно.

45-й госпиталь окончательно закрылся, югославских пациентов вывезли на советских Ли-2 в Белград, с ними улетел Славко и еще один «пациент». Теми же самолетами вместе с историями болезни и прочими медицинскими документами вывезли и усташские бумаги. Как рассказывал Небош, при погрузке вокруг вились совсем ненужные англичане, но у русских не забалуешь, борт есть территория Советского Союза и защищать ее положено любой ценой.

Значит, и нам пора возвращаться. Но прежде Глиша запер дверь и остался у нее, а Небош задернул занавески и выудил из рюкзака тяжеленький сверток.

— А это наш навар, без тебя не делили.

Он развязал узелок и развернул ткань.

Твою мать… доллары, фунты, золотые монеты, кольца-подвески и прочие бранзулетки. И ладно Небош заныкал, но как же свежеиспеченный коммунист Глиша? А он, словно почуяв мое удивление, добавил:

— Большую часть мы сдали, а это как ты всегда делал, одна десятая на экстренные расходы.

Да-а… Если это десятая часть, то сколько же увез Славко? Широко жил поглавник Павелич, и страшно представить, сколько у него на счетах запрятано. Но что характерно, в сверточке ни рейхсмарок, ни лир, ни тем более хорватских кун. Знал, сучонок, чем все кончится!

— Надо Андрею малость отложить, — пришел я в себя от блеска украшений.

Небош только хмыкнул — надо так надо, а вот Глиша даже обрадовался, словно мое предложение решало не дававшую ему покоя задачу. Так и оказалось — содержимое свертка плохо делилось на четверых ввиду наличия нечетного количества драгоценностей неопределенной стоимости. А вот выделение пары висюлек еще одному бенефициару позволяло поделить остальное между нами и Ромео примерно поровну. Метода стандартная — один делит, второй садится спиной и говорит, кому кучка, на которую указал третий.

— Ну что, в порт и в Черногорию?

— Не так быстро, — остановил меня Небош, рассовывая свою долю по карманам. — Корабль из Бари забрал ребят, которых самолетом не вывезли, здоровых и выздоровевших.

— Ну так наймем другой!

— Славко сказал, чтобы мы через Бриндизи возвращались, — Глиша тоже сгреб свою часть.

Ну Бриндизи так Бриндизи, невелика разница. Тем более уже запустили нечто вроде пригородных поездов, три часа и мы на месте. Заехали к Андрею, передал ему незаконно нажитое, чему он порадовался, но посчитал и заявил, что слишком много.

— Бери, все ровно поделили!

— Не, вещи старинные, я в Америке за них куда больше выручу, — и насунул мне сдачу, долларов двести.

Хорошо живут сержанты, ничего не скажешь. А еще адрес в Нью-Джерси, куда писать и приезжать, где живут его родители. Я мог ответить только адресом до востребования — бог весть куда завтра судьба закинет.

На вокзале Ромео, пришедший под ручку с Луиджиной, перед самой посадкой обрадовал: он, оказывается, едет не с нами, а в статусе официального жениха помогает семье невесты переезжать в Рим.

— Понимаешь, она поступила в Институт искусств, а ее одну туда жить не отпустят.

Девушка, вырвавшая бойца из наших рядов, мило стеснялась и стреляла темно-карими глазками, не отпуская Ромео от себя ни на шаг. Так что только при прощальных объятиях он ухитрился шепнуть мне на ухо:

— Перебрасывают на север, начальство в курсе.

Если до Бриндизи мы доехали без помех, строго по расписанию, то дальше начались приключения. Зимнее море — не самое приятное место, разве что в Шарм-эль-Шейхе. А так — холодный ветер, брызги, волны и небольшой кораблик, от киля до клотика пропахший рыбой, плюс экипаж такого вида, что «Пиратов Адриатического моря» можно снимать без грима. На пароль, правда, ответили точно и без запинки.

От Бари до черногорской Будвы — двести верст, мы приготовились потерпеть сутки до твердой земли, но волнение все усиливалось и усиливалось, а когда шхуна или как ее там, сделала две трети пути, начался настоящий шторм. Глиша с Небошем без того лежали пластом, а теперь выблевали все до зеленой желчи и слабо уговаривали меня пристрелить, чтобы больше не мучатся.

Цепляясь за леера, я вскарабкался в будку, где капитан крутил туда-сюда штурвал, направляя нос поперек волн.

— Чего приперся, иди воду качай! — недружелюбно посоветовал помощник.

— Узнать, сколько нам еще.

— Спроси у Святого Петра и Святого Эразма Формийского! Шторм усиливается, нас сносит на юг.

— Не пугай зря, — процедил капитан, — сносит и сносит, придем в Бар вместо Котора.

Прогноз оказался чрезмерно оптимистичным — у нас встала машина, всех, кого можно, поставили отчерпывать воду, а Глишу, невзирая на состояние, мобилизовали в помощь механику. Торчать в воняющем селедкой или сардиной трюме, когда лишенный хода корабль мотает, как пьяного, попросту страшно, но полчаса тупых и размеренных движений ведром или помпой вышибли из головы все панические мысли и мы автоматически наклонялись, черпали, выливали, наклонялись, черпали, выливали и так до бесконечности.

Сколько там ковырялись в машине не знаю, но чинить движок в качку не просто. Часов десять, не меньше, прошло, прежде чем внизу чихнуло, застучало и вышло на ровные обороты.

И заработала мотопомпа.

«Ну и ладно, не очень-то и хотелось» сказал шторм и умчался дальше, оставив нас болтаться на смешных волнах в два метра. Капитан, все время не отпускавший штурвала, передал его помощнику, сел в угол рубки и отключился.

Борьба за живучесть вымотала меня, как недельный марш по горам. Состояние будто опять заболел тифом — перед глазами пелена, мышцы ноют, и единственное желание сдохнуть.

— Хрен нам Бар, ребята, — порадовал помощник. — Сильно снесло, идем в Дуррес.

Голова понемногу восстановила способность мыслить и я усмехнулся — надо же, считал, что на историю воздействую, а на деле судьба несет меня, как скорлупку.

Берег показался через два часа, а еще через полтора город встретил нас оголтелой пальбой в воздух.

— Что происходит? — спросил капитан на итальянском у парней, принявших концы.

— Капитуляция! — ответил местный понятным без перевода словом. — Гитлери!

Так-то отсюда оккупантов вышибли уже давно, но город все равно загулял — конец войне!

В голову вместо радости и облегчения почему-то пришла мысль, что январь в России XXI века будет выходным месяцем — с Новым годом, Рождеством, Старым Новым годом и Днем Победы.

Победы лучшей, чем та, что я помнил. Почти на четыре месяца раньше. Да еще Красная армия заняла всю Австрию до Зальцбурга. В самой Германии расклады прежние — встреча на Эльбе, уж больно союзники ломились вперед, к Берлину, любой ценой! А цену они заплатили немалую — коммунисты получили все шансы прибрать Грецию и как минимум Северную Италию, освобожденную в сильной степени партизанами. На юге, где стоял фронт и все контролировали союзники, консервативное крестьянское население за короля-батюшку, а вот промышленный север красный от Милана до Венеции. И как бы это не вылилось в гражданскую войну. И в свару из-за хотелок югославского руководства: Триест они, похоже, откусят, но как бы не возжелали большего, а ссора красной Югославии с красной Италией нафиг не нужна.

После ознакомления с политическим положением в мире и состоянием движка, капитан распорядился:

— Ремонтируемся до утра, утром идем в Бар.

Ну, в бар, так в бар, отправились заливать морскую болезнь в ближайшее питейное заведение, где заодно сняли комнату — уж больно не хотелось ночевать на корабле.

Винтовочные и автоматные выстрелы с утра нас не удивили — капитуляция же, одного дня праздновать мало, но когда после умывания и завтрака мы высунули носы на улицу, наша уверенность малость поблекла.

У круглой венецианской башни стоял грузовик с солдатами Народно-освободительной армии Албании, порт охранялся усиленными караулами, у городского совета или как его тут называют, тоже появилось оцепление.

Владелец таверны только развел руками и предложил, когда суматоха малость уляжется, послушать радио — вдруг из Тираны скажут что происходит? Но мы от греха предпочли перебраться на кораблик, пусть там и качает, наблюдать происходящее с борта под югославским флагом безопаснее. Караулы в порту, надо сказать, нас проворонили — НОАА больше походила не на армию, а на партизанские отряды образца 1941−42 годов. И по разномастной форме, и по организации, и по навыкам. Мы-то ориентировались на те албанские дивизии, что видели в Среме, но теперь стало ясно, что «демонстрировать флаг» отправили лучших.

Глиша с механиком и местным специалистом ковырялись в машинном отделении, если так можно назвать небольшой закуток с дизелем, а мы насели на капитана и заставили его раскочегарить радио.

Диктор из Тираны вещал настолько возбужденно и быстро, что даже немного знавшие албанский капитан и помощник ни черта не понимали. Минут через пять я стал различать в потоке слов знакомые имена — Энвер Ходжа, Кочи Дзодзе, Мехмет Шеху, Панди Кристо, но смысл по-прежнему ускользал. Покрутили настройку — ни Белград, ни Рим, ни англичане с американцами ничего путного не говорили. Точнее, они вообще ничего не говорили про Албанию, захлебываясь восторгом по случаю капитуляции Германии. И надо сказать, они правы — что такое заварушка на задворках Европы по сравнению с событием мирового масштаба?

До нас добрался обход порта, патрульные с пятого на десятое, на жуткой смеси албанского, греческого, итальянского и сербского, донесли мысль, что в городе объявлен комендантский час, а порт закрыт до особого распоряжения. Раскиданный на винтики дизель убедил их, что мы никуда валить не собираемся, но все равно обстановочка не радовала.

Утром ситуация немного прояснилась — Белград вещал про заговор группы троцкистов, пролезших в руководство Албанской компартии и что пролезшие туда же здоровые силы дали отпор. НОАА выступила на подавление мятежа, Энвер Ходжа арестован. То есть все по классике — сначала намечались торжества, потом аресты, потом решили совместить.

Трое самоделкиных за дополнительное время перебрали движок чуть ли не целиком, механик-албанец получил несколько зеленых бумажек от нас и приглашение отужинать от капитана.

За стол сели под радио Тираны. Местный специалист, прилично владевший итальянским и сербским, наконец перевел нам содержание — попытка троцкистского переворота в союзе с кельменди, восставшими в горах Проклетие, и националистами, поднявшими мятеж в Шкодере. НОАА успешно давит выступление, во главе страны встал временный Народно-освободительный совет во главе с Кочи Дзодзе, арестован не только Энвер, но и Мехмет Шеху и еще десятка три заговорщиков. Причем тут же и расстреляны — в том числе за шпионаж в пользу Великобритании и сотрудничество с оккупационными властями.

То есть на них, кроме троцкизма и национализма, повесили вообще всех собак, включая восстание кельменди, которое как раз Шеху и давил. И никого не волнует, что доказательства шпионажа за день добыть невозможно, местные нравы простые — проиграл? К стенке!

После ужина я подошел к капитану, проверявшему крепление неизвестных мне приблуд на палубе:

— Не нравится мне эта история, сгоряча могут и нас пострелять.

Дядька крякнул, присел на борт и сдвинул замусоленную кепку-капитанку на затылок:

— Ну, можем рискнуть ночью, но гарантии нет. Шарахнут с мола из пулемета и поминай, как звали.

Но сразу же после комендантского часа назначенный временным советом комиссар порта разрешил «югославским товарищам» выход в море. Ну, после проверки судовой роли и запрещенного груза. Лишних людей и неуказанного товара у нас по определению не было и мы свалили как можно быстрее, оставив за спиной малость итальянизированный, но все равно бедный Дуррес.

В Белграде меня ждала еще одна сокрушительная новость — у меня сын!!! Все, теперь я окончательно принадлежу этому миру — вроде брат Сергей это неплохо, названный братец Марко это хорошо, любимая женщина просто отлично, но своя, родная кровь!

И как хорошо, что в Белграде даже зимой можно найти цветы.

В доме Арсо опять собралось все начальство, на этот раз в гости ко мне — крестины. Ну, не совсем, религиозный обряд членам ЦК против шерсти, но как не отметить рождение ребенка? Это уж совсем поперек традиции будет! Так что товарищи коммунисты проглотили и принесенную Малушей из церкви бутылочку святой воды с веточкой базилика внутри, и даже тарелку с рыбой перед иконой в углу. Это здешний способ «перекрестить порося в карася» — день постный, мясо нельзя, но какое сербское застолье без мяса?

Жены гостей ворковали над Владо-младшим и наперебой советовали Але, даже прибывшая с Ольгой муттер расплылась. Приглашали и Чудинова, но он тактично уклонился, а Сергей просто закрылся у себя, никак не хотел садиться за один стол с «краснопузыми». Ну, хозяин — барин, уговаривать не стал.

Зато кумом у меня сам Милован Джилас, подарил Владо-младшему золотое колечко. Аля как увидела, забеспокоилась — положено отдарить всех членов семьи кума! Ну, поскольку у Милована только жена, Митра, да у меня заначка усташская, то справились.

Собралось человек тридцать, и еще сетовали, что мало, по хорошему меньше сотни никак, стол не очень богатый, то ли дело до войны! Чтобы горы мяса, колбас, сыров, сланины, куриная чорба, булочки разнообразные, сарма в капустных листьях, жареное мясо, пироги и черт его знает что еще!

А у нас ягненок на вертеле, сланина, хлеб да чорба, но мы все прошли через несколько лет партизанской войны, для нас и такой стол роскошь. Арсо, как хозяин, все равно гордый ходил — принял, как положено! Хотя я думаю, что это заслуга больше его жены Ксении и сестры Малуши, сам Арсо разве что обеспечил ягненка и лично возил его в печеняру, жарить.

Когда наелись-напились, Небош с Глишей откланялись, уж больно неловко им среди такого высокого начальства, с ними еще несколько человек. Марко тоже хотел смыться, но куда там — Живка ведь ближайшая подруга Альбины, потому он тихонько свалил в караулку и там выпивал и закусывал с давно знакомыми ребятами. Ну да, батальон охраны Верховного штаба развернули в бригаду — в столице много чего стеречь надо.

Мы остались прежней компанией — Милован, Иво, Лека, Арсо да некий майор Сабуров. И разговор у нас волей-неволей пришел к недавним событиям в Албании.

И к тому, что там нужно сделать, чтобы окончательно подавить оппозицию.

— А вам не кажется, другови, что без оппозиции будет только хуже? — катнул я пробный шар.

— Что, позволить крижарам действовать легально? — не то скривился, не то оскалился Ранкович.

— Не, те, кто с оружием в руках — враги, а не оппозиция. Я про нормальных людей, просто имеющих иные взгляды.

— Зачем? — оторвался от остатков мяса Милован.

Вопрос, конечно, интересный. Тем более, что товарищи марксисты-ленинцы не подразумевают никакой оппозиции, только монолитное единство. И монополию одной партии. Но мне ли не знать, чем это кончается…

— Как в России говорится, для того и щука в реке, чтобы карась не дремал. В любом деле нужна альтернатива и конкуренция, иначе трезвый взгляд сменяется самолюбованием и все под фанфары сваливается в застой и болото.

— Мы коммунисты, нам такое не грозит, — тихо возразил Милован. — Пока у нас классовая борьба такого накала, что закисать некогда. Пока у нас есть национализм, нам покой не светит.

Начальники тут же кинулись обсуждать ситуацию с остатками четников и усташей, а также политику унитарного государства по отношению к национальностям.

Да уж, наследие НГХ… и ведь усташи точь-в-точь такие же дураки, как и четники. Вот сложись наоборот, возникла бы вместо хорватской диктатуры диктатура сербская — точно так же гнобили бы всех остальных. И насильно крестили в православие. Может, до массовых убийств дело не дошло бы, но ведь полевые командиры кожу с католических священников сдирали, были такие случаи.

Иво заспорил с Лекой на тему языка, даже булочки с кофе отодвинули. В Независимом государстве Хорватия, кстати, отличное ноу-хау придумали: заявили что хорватский и сербский два ну совсем разных языка, поскольку сербы — славяне, а хорваты — готы. И принялись изобретать новые слова по принципу «лишь бы не как у сербов».

Воспользовался тем, что все отвлеклись на вопросы языкознания, выскользнул с террасы, поглядеть на сына. Он спал, а женское общество немедля завалило меня комплиментами Владо-младшему — и какой большой, и как хорошо ест, и спокойный, и на маму с папой похож и вообще юнаком вырастет. Алька устало улыбалась, но принимала все сказанное с удовольствием. Сын тоже довольно сопел и причмокивал во сне.

— Так что если нас что и погубит, так это национализм, — поставил точку Джилас как раз в тот момент, когда я вернулся.

— Да? — вздохнул я, выпил стопочку ракии и пошел ва-банк. — А мне кажется, что в Советском Союзе лет десять назад перестреляли и пересажали кучу старых партийцев вовсе не за это.

— Это троцкисты! Бухаринцы! Право-левацкий уклон! — накинулись на меня все скопом.

Только Арсо в сторонке помалкивал — шурин все-таки.

— Троцкисты? Ну да, конечно, — покивал я. — Нельзя же сказать, что заслуженные товарищи, герои революции, зажрались и переродились, большой урон будет. Вот их за троцкизм и того. Типа политика. Или за шпионаж.

— Ты не понимаешь! — выдал Лека универсальный аргумент.

— Что, скажешь, Энвер настоящим троцкистом был? — уставился я на Ранковича.

Он покраснел и двумя пальцами оттянул воротник рубашки.

— Ты, Владо, не заговаривайся, — одернул меня Иво.

Глава 14

Жадность фраера погубит

Ох, дурак я, дурак, что полез на всех разом. Они ведь массой задавят и не потому, что так уж уверены в моей неправоте, а просто стремно им перед лицом товарищей слабину показать.

Да и не только массой — они ведь считают, что старше меня, умнее, уж в теории подкованы заметно лучше, плюс положением выше. Секретари ЦК партии и комсомола, шеф разведки и контрразведки, начальник Генерального штаба… Поди, опрокинь такую стенку, одна надежда, что хоть что-то им запомнится и всплывет в нужный момент.

Надо такие эскапады прекращать, это пока кругом война была, мне многое прощали, причем по большей части не из-за моей боевой ценности, а по малолетству. Молодой еще, не пожил совсем, вот всякая чушь в голову и лезет.

А сейчас… а сейчас я отец семейства, солидный, взрослый мужчина. Так что идеи вбрасывать надо тет-а-тет, пусть они поодиночке попробуют от меня отбиться. Тем более послезнание хоть как-то действует — план Маршалла американцы по-любому внедрят, Мао в Китае спихнет Гоминьдан в море, президентом США станет Трумэн…

Так, стоп, а когда? В Тегеране и Ялте был Рузвельт, как в моей истории, так и в здешней, ну, только со сдвигом по времени, а вот был ли он в Потсдаме, не помню, хоть убей. И где тот Потсдам сейчас решать проводить, тоже пока неизвестно, но по идее пора, пора — между окончанием войны в Европе и началом на Дальнем Востоке.

Бомба!!!

Вот что надо подкинуть! Бомба! Если, конечно, американцы в этом варианте истории успеют ее сделать. Как там было, СССР должен объявить войну Японии не позднее трех месяцев после капитуляции Германии? То есть в апреле. А бомбу бросали в августе — срок немалый. И бросали точно при Трумэне! Значит, у Рузвельта от силы полгода и это тоже надо втюхать как мою «аналитику», поднять малость свои акции.

Так, но если СССР начнет буцкать Японию в апреле, то американцы с бомбой могут опоздать, атомной бомбардировки не будет и многое, чего я не смогу предвидеть, пойдет по другому…

Ладно, будем решать задачи по мере их поступления.

К Ранковичу пробиться не удалось, пришлось испытанным способом — ловить Крцуна. Тоже немало времени ушло, но овчинка того стоила: он как услышал про контакт с Хадсоном и про золото, сам меня к Леке приволок.

Ну я все и вывалил, от координат заначек до желания английских союзников иметь киллера поближе к руководству Югославии.

— А он не говорил о других агентах? — на всякий случай спросил Лека.

— Нет, что же он, совсем дурной?

— Понятно, понятно, — пробормотал Лека под нос и обменялся быстрым взглядом с Крцуном.

Черкнул что-то на листочке, показал ему, снова переглянулся… конспираторы хреновы.

— Собирай группу, пойдешь по адресам Хадсона, — распорядился Ранкович.

— Сразу по обоим?

— Да, и поищи тех, кто тогда в четниках был, может, они что-нибудь еще подскажут. Предписание тебе Крцун выдаст.

Так, искать свидетелей это надолго — кто убит, кто мобилизован, кто сбежал. Может, начальнички меня специально из Белграда выпихивают, чтобы здесь частым бреднем пройти?

— Сколько людей с собой брать?

— Человека три, чтобы не светиться.

— А если там много?

— Оставишь охрану, обратишься в местный ОЗН…

— Нет уж, пойдем пятеркой. И Славко давайте, без него мы сто лет искать будем.

Да, жить стало лучше, жить стало веселей — нам бы такую снарягу года три тому назад! Ну куртки-штанцы американские ладно, но свитера хорошие, овечьей шерсти, ботинки вместо опанаков, балаклавы под пилотки, чтобы уши не отморозить… А мелочи, от сухого спирта до топориков? Холодняк, правда, разнобойный — один нож кованый, советский НР-40, два штыка-камы и один подарок Хадсона, нож коммандос.

Войны нет, боев не предвидится, поэтому взяли один автомат, Глише вместо привычного пулемета. Он, кстати, на гражданку так и не вернулся — то к нам не заманишь, то обратно не выпихнешь. Куда же, говорит, я без вас? Небош все-таки уцепил длинноствол — не снайперку, так карабин. Ну и каждому по паре пистолетов, один в кобуру, все остальное оружие заныкали в карманы-рюкзаки так, чтобы с первого взгляда не понять.

Марко мне всю плешь потом проел — почему Небошу винтовку можно, а ему нет? Ну хотя бы потому, что Небош не молчал, а деятельно участвовал в подготовке. Он насоветовал взять каждому по фонарю и батареек в запас — на плато Равно горы полно пещер.

Да, первый выезд у нас в те места, где Дража Михайлович «Равногорски покрет» создавал, в Браичи, на полдороге между Чачаком и Валево. Не то, чтобы «сербская Вандея», но четников там помнят.

В Горни-Милановаце встретили нас ребята из местного ОЗН, усадили в грузовик и даже выдали кошмы укрыться. Домчали за час, причем я пару раз думал, что адский водитель либо сам с дороги свалится, либо нас на ухабах потеряет. Но ничего, довез до кафаны посредь типичного сербского села жителей на триста. Дома раскиданы — здесь пятнадцать, там двадцать, тут десять и между группками по километру, а то и больше. И кафана хрестоматийная — на каменном подклете, с дубовыми балками и стойками, крыта даже не дранкой, а фигурными дощечками «под черепицу». И меню под стать — кофе, ракия, мамалыга, плескавица и раджичи.

Пожилой кафанщик, хромой и с усами а-ля Буденный, поглядел, как мы трескаем с холода, принес еще кофе и принялся за неизбежные расспросы. Кто, откуда, куда, зачем…

— Да странно сказать, мы вроде как историки, — заявил Славко, пожимая плечами. — Умники из Белграда придумали составить летопись войны, вот нас и разослали по всей стране.

— А здесь-то вам чего надо? — обалдел хозяин.

— Тут где-то переговоры Михайловича с Тито были, надо найти, записать рассказы…

— Так они у меня были! — довольно пробасил кафанщик. — Вон, в угловой комнатке сидели.

Все невольно повернулись в ту сторону.

— А тут охрана ихняя сидела, за вашим столом партизаны, а за тем большим наши, — он поперхнулся и тут же поправился, — то есть четники. Дража с Титом кофе пили, много, и курили, а под вечер ушли ночевать в штаб…

— О, кстати, а как тут насчет ночевки? — спросил Славко.

— Так у меня и оставайтесь, как раз в угловой, — кафанщик секунду помедлил, а потом все-таки спросил: — А ты, момче, случайно не хорват? Угадал, да? Тогда много не говори, у нас хорватов не любят, и немцев банатских, после того, что их дивизии тут творили.

— Я не золотой динар, чтобы меня любить, — насупился Славко.

Спать залегли с оружием под подушкой, распределив смены — мало ли, нехрен расслабляться, тем более, если тут четников называют «наши».

Утром вызнали у кафанщика, кто еще может рассказать о той встрече и, довольные, умотали «на дальние выселки». Ну, это мы так объявили, а сами дернули в сторону плато.

Снега немного, солнышко пригрело, обнажило терракоту черепицы на южных скатах крыш, а северные так и оставило белыми. Деревья и кусты тоже середина наполовину: зеленые, в листьях и припорошены снегом.

Остались позади последние дома Браичей, загоны с козами и овцами и пошел подъем наверх. Зимой в горах так себе, даже если не слишком холодно, следы видны, долго отдыхать нельзя, так что мы обыденно построились в колонну с одним дозорным в полуста метрах впереди. Время от времени сверялись с картой — Хадсон, конечно, разведчик, да только тут похожих ориентиров навалом, как минимум три места подходили под описание.

И все три мимо, только зря время убили.

Солнце уже склонялось и напоследок, перед возвращением в Браичи, мы решили для очистки совести проверить катуны на Малом Сувоборе.

На подходе развернулись в редкую цепь, метров за триста остановились, из-за присыпанных снегом кустов долго разглядывали в бинокли поляну со срубами, стоявшими подковой вокруг небольшого родничка.

От катуна справа сохранился только очаг из крупных камней и пятно, на котором снег таял быстрее. От соседнего сохранилась только пара венцов — судя по слою щепы, эти катуны развалили и порубили на дрова. Наверное, прошедшим летом, или даже раньше, спинки оставшихся бревен заметно подгнили. Целые брвнары зияли пустыми оконцами, на одной нет половины дранки — наверное, тоже сожгли. Может, партизаны, может, четники, а то и немцы.

Марко подал знак — чисто, можем двигаться вперед. Метрах в ста остановились еще раз, теперь в бинокль хорошо видно, что стены посечены пулями, тоже год-два тому назад — дырки успели потменеть вровень с бревнами. Свежих отметин нет, ветки деревьев вокруг выстрелами не срезаны, давно тут не воевали.

Тихо, спокойно, только далеко за горкой, в Браиличах, собаки разбрехались, а здесь никого. Подошли к родничку.

— Эх, сейчас бы молочка свежего, — протянул Глиша, набирая свежей воды в ополовиненные за день фляги.

— Хрен тебе, еще месяца два-три, — убил его бесплодные мечтания Небош. — До Геогиева дня скот в горы не гоняют.

— Ладно, осмотрим катуны и вниз, в деревню, — распорядился я. — Разобрали слева направо по одному.

Ребята разошлись по срубам, а мне достался тот одинокий очаг. Я побродил вокруг, пиная ногами валуны и редкие деревяшки, когда уловил краем глаза более темное пятно в снежных кустах.

То ли дорогое мироздание, то ли высшие силы, то ли ангел-хранитель меня бережет — едва повернул голову, как пятно шевельнулось и я чисто на рефлексах рухнул на землю.

Над головой просвистела автоматная очередь, рядом стукнула винтовка.

Больше, чем смерти, я в ту секунду испугался, что это Глиша с Небошем. Тело само ужом скользнуло за очаг, а в голове билась мысль — нет, не может быть, а если может, то надо ложиться и помирать, нельзя настолько в людях ошибаться.

Но из катуна стукнул карабин Небоша, чуть дальше затарахтел автомат Глиши, бахнул пистолет Славко, и меня отпустило. Чуть поднял голову — Марко из оконца показал, что нападающих двое.

В подтверждение прострекотал шмайсер, еще два раза грохнула винтовка. Славко пополз налево, значит, мне направо, брать рисковых ребят в клещи.

Однако после еще одного выстрела Небоша пальба стихла, а в кустах послышались убегающие шаги. Высунулся — никого.

Пошел медленно, с двумя пистолетами в руках. Слева точно так же двигались Славко и Марко, Глиша с Небошем контролировали остальное.

За кустами нашлись следы двух человек, несколько винтовочных и россыпь автоматных гильз. Чуть дальше, у большого дерева, лежал человек, точно там, где его догнала пуля Небоша.

Крестьянская одежда, ухоженный маузер-курц, на выгоревшей от солнца и времени шайкаче темное пятно в форме сербской кокарды…

— Вот говорил же, надо было манлихерку брать! — с досадой прогудел Небош, теребя носяру. — В ногу целил, а оно вон как…

— Ладно, не расстраивайся, — хлопнул его по плечу и. — Марко, что второй?

— Зацепили, вдоль следа капли крови.

— Много?

— Нет, на каждом втором-третьем шаге.

— Значит, царапина, бежать может.

— Догоним? — азартно предложил Славко.

— Тело бросать негоже, да и Браичи не так уж далеко, — рассудил Небош.

Носилки вырубили из двух лесин и, меняясь по ходу, потащили убитого и его винтовку в село. Двое несут — трое в охранение, черт его знает, что у беглого автоматчика в мозгах?

Добрались уже впотьмах и слава богу — никто почти не видел, а то набежали бы плакальщики со всего села. Носилки положили под забор.

— Сава, Вукович, — уверенно опознал тело кафанщик.

— Точно? — недоверчиво спросил Славко, подсвечивая лицо трупа фонарем.

— Точнее не бывает, — криво усмехнулся хозяин. — Небось, он с братом был, с Душаном?

— Может, и с братом.

— Не навоевались, значит… — заключил кафанщик. — Надо семье сказать, пусть заберут, похоронят.

Еще надо бы ОЗН известить, но телефонов в Браичах отродясь не водилось, ближайший в Кадиной Луке, на станции. Двадцать верст и все лесом, ехать ночью дураков нет.

К Вуковичам пошли всем скопом, заодно и тело отнесли. Первым запустили кафанщика — вдруг недостреленный одурел настолько, что решит в доме засесть? По уму-то надо бы Душану бежать отсюда, сколько сил хватит, пока мы с его братом возимся…

Но нет, в доме только женские голоса, да старческое дребезжание. Так и есть— выбежали к нашим носилкам две тетки средних лет, да четверо детей от десяти и старше, потом дедок приковылял.

Пока жены Душана и Саво рыдали над покойником, Славко взял в оборот деда. Тот, даром что в шайкаче с так и не снятым гербом, своих сыновей не одобрял — пришла новая власть, так сиди ровно, занимайся хозяйством! Но куда подался Душан, не сказал — дескать, прибежал, похватал еду, вещи и нет его.

От женщин тоже никакого толка — плакали, утирали лица уголками платков, вот и весь разговор.

— Погреб, — шепнул мне Небош.

— Почему? — так же тихо спросил я.

— Смотри, я сейчас еще раз спрошу, где Душан спрятался, а ты за детьми следи.

И точно — младший сразу стрельнул глазами в сторону погреба, остальные с задержкой. Проследили, чтобы дети ушли в дом, занесли тело, подивились, что там спят еще трое, совсем мелких. Глиша откуда-то выудил и показал тряпки с пятнами крови. Свежими, не побуревшими — значит, был тут.

Собрались вокруг погреба, посветили фонариками — вроде есть след, но тут полно народу ходило, точно не сказать.

— Эй, Душан, вылезай! — негромко сказал Славко в щель между стропилами и лагами.

Погреб молчал.

— Вылезай, или гранату кинем.

— Нек све иде у три лепы! — выругалась темнота.

— Погодь, — придержал я Славко. — Душан, выходи добром. Если придется тебя с боем брать, семья под выселение пойдет.

В холодной глубине кто-то застонал сквозь зубы и еще раз выругался, но уже тише.

— Ваша взяла, не стреляйте.

— Оружие выбрось, потом выходи.

Скрипнула дверца погреба, на которую уставились все наши стволы, вылетел и упал с глухим стуком шмайсер.

— Пистолет еще, — предусмотрительно потребовал Небош.

Звякнул о камни дедовский револьвер, за ним, показались растопыренные пятерни, следом руки и, наконец, Душан. Чисто домовой — в бороде, паутине и стружках.

Пока я думал, что там хранят в стружках, морковку или яблоки, Славко шустро обыскал сумрачного четника и через заднюю калитку, чтобы не видели в доме, погнал в кафану на допрос.

Спал я урывками, и каждый раз, когда просыпался слышал вроде бы одни и те же вопросы от Славко и ответы от Душана. Но как оказалось, контрик все делал правильно, подловил пленного на нестыковках и к утру раскрутил-таки.

Закладку Хадсона братья Вуковичи перепрятали. И стерегли место, чуть не ежедневно проверяя, не было ли там чужих. Оттого и на нас напали, что посчитали угрозой кладу.

Утром отправили гонца в Милановац, а сами с Душаном потащились искать перепрятанное.

Даже не знаю, как это описать — скальная стенка которая вдруг… растрескалась? Врезал по ней великан кулаком и вместо монолита — горизонтальные плитки, неровные такие кирпичи-переростки разного размера. А между ними — щели толщиной в руку, уходящие вглубь на полметра-метр. Плиток — сотни, щелей — сотни, если не знать, в какой запрятано — можно полжизни искать.

И если знать, тоже.

В первой щели, указанной Душаном, ничего не нашли.

И во второй тоже.

И в третьей.

Ох, как нехорошо Славко на Душана посмотрел, да еще рукой кобуру нашаривал. А Вукович сам растерян и клялся что здесь, место точное, разве что в плитке ошибся… Искренне клялся, я ему поверил — вряд ли в глухом сербском селе вдруг вырос гениальный актер:

— Ладно, сиди, вспоминай. Чем быстрее вспомнишь, куда затолкали, тем меньше срок получишь.

А он чуть не рыдает, да и кто бы на его месте не рыдал? Спрятал золото и забыл, куда! Нет, Паркинсон лучше Альцгеймера, однозначно.

— Погоди, — отступил от стенки на десяток шагов Марко, сжал губы и общарил ее внимательным взглядом.

— Чего ты там увидел? — раздраженно бросил Славко.

— Смотри, некоторые плитки торчат, на них можно встать, как на ступеньки.

— И что?

— А то! — огрызнулся Марко. — Если тут прятали, то без лестниц и веревок, то есть там, куда достать могли. Давай-ка с фонарями полазаем, посмотрим в щели…

Все братец вычисли правильно — в щелях за тысячелетия всякого мелкого щебня накопилось, листьев ветром накидало, но в двух местах этот культурный слой нарушен. Ковырнули — вот оно!

Не так, чтобы много, но и не сильно меньше заявленного Хадсоном. Надо полагать, Вуковичи малость потратили…

До Милановаца с Душаном и тяжеленными рюкзаками добрались к вечеру, на подводе кафанщика. Всю дорогу адски хотелось спать, но приходилось таращить глаза на окружающее — не дай бог за каким камнем или деревом засада таких же, как Вуковичи, любителей легкой наживы! Но сейчас зима на нашей стороне играла — листьев нет, снег есть, спрятаться трудно.

Сдали Душана в местный «Одсек за заштиту народа», за помощь в поисках указали, что он сдался добровольно — чтобы срок ему поменьше вкатили. Небош с Глишей повздыхали, но при Славко «законную» десятую долю не стали отщипывать. Увезли мы золотишко в Белград и сдали, пусть теперь у начальников голова болит, что с ним делать — то ли оприходовать в бюджет, то ли пустить на оперативную игру с Хадсоном, то ли на негласные расходы.

И спать, почти трое суток без сна, только и успел сына с женой поцеловать, присел и вырубился.

Разумеется, разбудили. Разумеется, начальство жаждало увидеть. Причем самое высокое — товарищ Джилас. В полубессознательном состоянии, недоумевая, нахрен я сдался Миловану, плюхнулся на заднее сиденье присланного за мной «опеля» и опять заснул. И еще минут пятнадцать прихватил в приемной, пока совещание не закончилось.

Кабинет у Джиласа пока ничего особенного, в мое время глава районной администрации постеснялся бы в таком сидеть. Небольшой, мебель старая, кое-где даже облупленная, портрет Тито на стене не маслом, а офсетный, как бы не из журнала вырезан. Единственная роскошная вещь — радиоприемник, корпус красного дерева, клавиши и ручки слоновой кости. Ящик в рост человека и ловит все, включая передачи с Луны, Марса и Венеры.

Вот в кабинетике на меня насели втроем Джилас, Кардель и Кидрич. Как положение в Браичах, что там происходит, что говорят… Так сказать, информация с мест.

Дело, конечно, похвальное, живого человека расспросить, не все же отчеты и справки читать, да референтов слушать, но живой человек спать хочет! И вообще, делать больше секретарю ЦК нечего, чем всяких майоров слушать, нет бы программу партии написать.

Только на въедливых вопросах, как местные реагировали на хорвата Славко, до меня доперло: сейчас главный камень преткновения между «старичками» и «младоюгославами» — национальный вопрос. Вернее, его государственное оформление.

Джилас и компания стоят за унитарную Югославию из десятков областей, бановин или жупаний, не в названии дело, с правом каждой выбирать, на каком языке будут преподавать в школах и печатать газеты. А югославское правительство формирует государственные секретариаты, вроде корпораций, под крупные проекты — ирригацию Бачки и Воеводины, Мостарский рудный комплекс и так далее. Идею слизали у Франклина Рузвельта с «Новым курсом» и Администрацией долины Теннесси. Каждый секретариат «накрывает» не одну, а три-четыре-пять областей и фактически служит для них агентством экономического развития, а отчитывается не перед местными властями, а перед правительством.

Старички же топят за федерализацию, несколько республик со своими Скупщинами, Советами министров и так далее. При том, что бановины-жупании в республиках сохраняются, фактически вводится еще одна бюрократическая прослойка. И многие это поддерживают, поскольку лелеют мечту сесть в теплое государственное кресло.

Вот и нервничают товарищи насчет проявлений национализма, ищут, не торчат ли где уши оппонентов, не подзуживают ли «старички» местные кадры…

— А еще, — вздохнул Джилас, играя с карандашом, — они упирают на то, что унитарное устройство приведет к сербской гегемонии.

Кидрич поддержал:

— У них хорошие аргументы. Сербы самая крупная нация в стране, государственный язык фактически сербский, да еще и столица в Белграде…

Не знаю, брякнул бы я это в здравом уме и твердой памяти, но в измененном с недосыпу состоянии меня понесло:

— А вы перенесите столицу.

— Куда??? — ахнули партийные функционеры хором.

— В Сараево, куда же еще.

И пока они молчали, ошарашенные таким безумием, я продолжил:

— Сплошные плюсы. От Белграда до границы семьдесят километров, от Загреба около того, а Сараево в самом центре страны.

— Да это какие расходы! — скривился Кидрич.

— Расходы будут, когда вы врастете в Белград, когда вокруг появятся агентства, службы, жилье, и выдернуть отсюда людей станет невозможно. А сейчас, когда полугода не прошло с освобождения Белграда, это можно сделать без проблем, еще не ушла легкость переездов Верховного штаба! К тому же, перевод столицы в Сараево потянет за собой всю экономику в Боснии, что перекроет все расходы.

— А как обосновать? — заинтересовался Кардель.

— За заслуги Боснии и ее населения в народно-освободительной войне! Там же все воевали — бошняки, хорваты, сербы, вот и будет полный интернационал.

— Как хорошо, что ты у нас такой умный, — усмехнулся Джилас. — А с языком что делать прикажешь?

— Да ничего особо. Объявить государственным «югославский язык» и все.

— Да? А где его взять?

— Так сербско-хорватский, только на латинице. С допущением слов из других языков.

— Придумаешь тоже…

— Ну, можете эсперанто ввести.

Кардель прыснул, но совладал с собой:

— Рациональное зерно с «югославским» есть, такие предложения были еще до войны. Хорватам будет приятно, что на латинице, а по факту сербско-хорватский у нас и так нечто вроде койне и lingua franca, на нем везде объясниться можно.

— А не упустим мы с такими реформами идеологическую инициативу? — кто о чем, а Милован об идеологии. — Националисты не дремлют, непременно воспользуются.

— Вы не того боитесь, — меня все еще несло, — могильщиком социализма станет ваша же интеллигенция.

Вот тут я, похоже, ошарашил их еще сильнее.

— Если, конечно, вы не сумеете уйти от монополии на идеологию.

Набычились, смотрели как на классового врага. А мне что, выдернули, не дали доспать — так получайте полной мерой.

— Монополия не сможет совладать со свободой мысли, пусть и неправильной.

— Можем запретить, — Милован со стуком положил карандаш.

— Ага, это как бензину в костер плеснуть. Запретное же! А раз запрещают, значит, боятся! А чего все власти боятся? Правды! Вот вы своими руками и сдадите оппонентам все козыри.

Кидрич с Карделем переглянулись, но промолчали. Промолчал и Милован, а я, наоборот, продолжил:

— Знаете, мы шутили в корпусе «Если бардак невозможно предотвратить, его необходимо возглавить!» Если коммунисты сами будут за свободомыслие, то никто им противостоять не сможет!

Милован резко встал, подошел к радиоприемнику, включил его и, ни слова не говоря, покрутил ручку настройки. Сквозь треск, хрипы, обрывки музыки и передачи на разных языках прорезалось родное «…ангского района в прошлом году добился высоких урожаев. Он достаточно рассчитался с государством по всем видам поставок. В счет 1945 года колхоз сдал тысячу семьсот двадцать пудов хлеба. Таких успехов колхоз добился в результате тщательной подготовки к весеннему севу. Особенно тщательно готовится семенной материал. Сортирование семян яровой пшеницы произведено ручным способом. Весной намечено подсеять двадцать гектаров клеве…»

Рукоятка щелкнула, голос диктора пропал, сложил крылышки зеленый огонек приемника. А меня как кипятком обдало — прожектер, фантазер хренов! Советский Союз же! Москва оторвет голову любому, кто вякнет против учения Ленина-Сталина!

— Ты прошлый раз уже насоветовал, — тяжело сел обратно за стол Милован. — В Кремль вызывали нашего посланника, товарищ Сталин крайне недоволен, как он выразился, «самоуправством югославских товарищей в Албании».

Историческая справка №3

Освободительное движение в Албании развивалось при поддержке и под руководством югославских товарищей: учредительный съезд компартии Албании организовали эмиссары Тито, партизанские отряды, бригады и армия создавались по югославским лекалам.

При этом коммунисты не передрались с националистами сразу, как партизаны и четники в 1941 году, а союзничали почти до конца 1943.

После освобождения страны почти исключительно силами НОАА, у власти естественно оказались коммунисты. Слом феодальной иерархии, социальные программы, равноправие женщин, аграрная реформа обеспечили им широкую поддержку. Компартия немедленно начала репрессии против националистов и оппозиции, что вызвало сопротивление, особенно в традиционно замкнутых католических общинах горного севера. Уже в январе 1945 года произошли первые восстания — Кельмендское и Копликское. Подавлением и террором после него руководили Кочи Дзодзе и Мехмет Шеху, но восстания продолжались до 50-х годов.

Борьба за власть в Албании почти до самого падения режима носила характер жестоких репрессий: приговоры Специального суда 1945 года, разгром «Депутатской группы» в 1947, «резня 1951 года», аресты и расстрелы участников партконференции в 1956, разрыв с СССР в 1961, «заговор» министра обороны в 1974, «заговор» Мехмета Шеху в 1981 и т.д.

Кочи Дзодзе (1911–1949) — сооснователь Албанской компартии, партизанский генерал, после освобождения — зампред временного правительства, министр внутренних дел и руководитель Сигурими (службы безопасности), второй человек в Албании после Энвера Ходжи и основной претендент на власть. Занимал строго проюгославскую позицию, пользовался поддержкой Тито, выступал за интеграцию Албании в Югославию и Балканскую федерацию.

Что ему и припомнил Энвер после ссоры Сталина с Тито — Кочи был арестован как троцкист и югославский шпион, осужден и повешен. Мехмет Шеху утверждал, что исполнил приговор лично.

Крижары (на хорватском — «Крестоносцы») — подпольная военная организация в Хорватии в 1944–1950 гг, аналог немецкого «Вервольфа».

Несмотря на военный, а не религиозный характер организации, имевшей целью восстановление Независимого государства Хорватия, она состояла преимущественно из рьяных католиков, отчего в ней господствовали идеи борьбы с «безбожниками» (коммунистами) и «отступниками» (православными).

Боестолкновения с НОАЮ начались весной-летом 1945 года, особенно серьезные в Истрии и Далмации. Как и любое подобное движение, крижары убивали депутатов, чиновников, военных, присланных учителей и полицейских, а также местных жителей, которые «поддерживали коммунистический режим». Производили диверсии (взрывы мостов, зданий), создавали укрепленные базы в труднодоступных местах.

«Одельенье за заштиту народа» создавало легендированные под крижаров группы, которые внедрялись в отряды и собирали информацию, армия проводила против крижаров войсковые операции. Также неоднократно объявлялась амнистия для добровольно сдавшихся. Взятых с оружием в руках командиров расстреливали на месте, рядовых отправляли в заключение, семьи выселяли.

В первый же год ЮНА и Корпус народной обороны уничтожили большинство групп крижаров и вытеснили их из прибрежных зон в Северную Хорватию. Полностью организация разгромлена к 1950 году, одиночные группы действовали еще пару лет, а отдельные члены скрывались до середины шестидесятых.

Командовал крижарами Векослав Любурич (в мире книги убит ранее), после разгрома бежал в Испанию.

Отличия в мире Юнака к весне 1945:

— война закончена в январе, Германия капитулировала;

— войска союзников оставляют в Италии только несколько временных баз;

— в Италии сильное политико-географическое разделение: «красный» промышленный Север против консервативно-монархического крестьянского Юга;

— в Греции коалиционное временное правительство с гораздо большей долей коммунистов;

— в Албании с подачи Югославии к власти пришла группировка Дзодзе;

— такое «самоуправство» вызвало недовольство в Москве;

— в Югославии готовятся свободные выборы в Учредительную Скупщину и проекты экономического развития.

— продолжается противостояние «стариков» и «младоюгославов» в КПЮ.

Глава 15

Но мы поможем не всем, а только детям

Американцы все-таки успели сбросить бомбу, одну, на неизвестный мне город Кокура. Причем дней через десять после начала операции Красной армии в Маньчжурии, в середине июня.

После таких новостей Арсо поглядывал на меня с опаской — так-то я о бомбе рассказывал всем понемногу, но большая часть моих «прогнозов» и «аналитики» досталась как раз ему — две семьи под одной крышей, куда он с подводной лодки денется? К тому же, именно Арсо я просил дать поручение военному атташе отследить перевозки войск СССР. Никакого шпионажа, просто внимательно читать газеты и смотреть вокруг — такой масштаб скрыть невозможно, тем более, если знать, куда смотреть.

С чем я промахнулся — с трехмесячным после капитуляции Германии сроком. Операция на Дальнем Востоке началась через пять месяцев, что логично — больше времени на переброску, да и в начале апреля дороги недостаточно сухие.

Недоверчивые ухмылки, с которыми Иво, Лека и другие слушали мои рассказки, пропали, а мои акции немного поднялись.

Может, поэтому, меня пригласили на перезахоронение Тито, но скорее по требованию американской киногруппы, которая возжелала увидеть «того офицера, что отдавал телу последние почести». Что характерно — киногруппа та же самая, которую мы за ширку вытаскивали в Ливно. Правда, мои наивные надежды что это такое проявление благодарности, рассыпались после разговора с режиссером. Он мне обрадовался, но немедленно начал распоряжаться, куда встать, как смотреть, чтобы получился идеальный монтаж — я над телом в Ливно, я на похоронах…

Хотел было опять выписать ему леща, но кругом официальные лица, от белых кителей в глазах рябит. Да, у НОАЮ, то есть Югославской народной армии, теперь есть парадная форма, очень напоминающая советскую, только белая. Даже мне приказали обзавестись такой, да где там! Все портные в Белграде заняты шитьем на генералов и полковников — разом потребовались десятки комплектов, ни ткани, ни фурнитуры не найти… А уж как фуражки делили — отдельная песня, я даже соваться не стал. Тем более, что с нас никто боевых задач не снимал и мы продолжали мотаться по всей стране.

За неделю до события добыл обычный офицерский мундир, Алька с Милушей подогнали по фигуре, нашили новые погоны вместо старых шевронов, вычистили, нагладили, прицепили все награды и в таком виде отправили на Топчидерский холм.

До мавзолеев мы еще не доросли, над склепом Тито построили брутальный павильон из грубого камня, с бронзовыми «Партизанской споменицей», серпом-молотом и другими положенными символами.

Гроб несли на руках ближайшие сподвижники, в основном из «молодых», Моше Пияде к такому важному делу вообще не подпустили — дескать, ростом не вышел, ну не анекдот? Нет, я понимаю, борьба за власть и все такое, но Пияде, как ни крути, один из старейших и с Тито работал как бы не дольше прочих.

Вот пока гроб снимали с лафета и несли к могиле, я мимо почетного караула, где попадались знакомые еще со времен Ужицкой штурмовой роты, проскользнул поближе к иностранным военным, чтобы не выделяться зеленой формой.

Генерал Коренев покосился на мою могучую грудь, украшенную наградами Югославии, Англии и США, и тихонько хмыкнул. Явная недоработочка — советские власти никак геройского героя в моем лице не отметили. А теперь, наверное, и не отметят никогда: «Красное знамя» или «Красную звезду» беспартийному сыну белогвардейца дать нельзя, «Отечественную войну» — так я не участник, даже «За освобождение Белграда» не положено, ибо вместо того, чтобы освобождать город, отсиживался в подвале у кровавой гебни. Ладно, так скажу, зачем мне орден? Я согласен на медаль — «За победу над Германией», например. Эту я заработал сто процентов.

Оркестр играл траурные мелодии, говорили Джилас, Рибар, Жуйович, доктор Шубашич, дальше я не слушал — независимо от принадлежности к «старикам» или «молодым», все партийные клялись в верности заветам маршала и учению Ленина-Сталина, обещали построить свободную и справедливую Югославию.

А я дивился на советскую делегацию, вернее, на то, что ее возглавляли посол и атташе Корнеев — Москва на прощание с кавалером ордена «Победы» не прислала ни-ко-го. От Болгарии, Венгрии, Греции и Румынии присутствовали высшие военные чины, маршала все-таки хоронят, от Албании сам Кочи Дзодзе, а Кремль все еще демонстрировал недовольство. Албанцам, кстати, тоже досталось — понизили в ранге, переименовали компартию в «партию труда». И поставки продовольствия сократили, но тут я СССР понимаю — у самих семеро по лавкам, страну после войны надо поднимать и заново отстраивать.

Выступления ораторов наконец-то завершились, под «Интернационал» гроб опустили в склеп, а я вдруг подумал, что Тито всем своим близким жизнь перекорежил: первая жена незнамо где, ее сын убит под Москвой, вторую расстреляли в 1937, Герта Хаас погибла при десанте на Ливно, Зденка свихнулась, только Милица соскочила, да и то, сколько их отношения длились? Полгода от силы. Даже пес Тигор своего срока не дожил из-за любви к маршалу.

Кстати, у Герты ведь сын был, Миша-Саша, где он?

Грохнул первый залп почетного караула, а я нашел глазами в плотных рядах вокруг павильона Владимира Велебита, но пробрался к нему только когда церемония закончилась и народ потек с холма.

— Привет, Владо, — слабо улыбнулся министр юстиции, пристраивая на лобастую голову фуражку, — давно не виделись.

— Привет, Влатко, — пожал ему руку. — Скажи, а где сейчас Миша Броз?

Он остановился, будто встретил незримое препятствие, задумался и медленно ответил:

— В детском доме, в Загребе… А что?

— Да вот, думал про родню маршала и вспомнил, — не стал я пока раскрывать карты.

Проще всего оказалось с Алькой — она согласилась сразу. На подготовку ушло больше месяца, и это почти мгновенно — из тридцати дней восемнадцать Белградская бригада действовала «в поле», а наша рота еще целую неделю сверх того. Потом долго согласовывал даты и вытрясал из начальства краткосрочный отпуск, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время с нужным человеком.

В Загреб мы попали только в сентябре, во время выборов. Весь город шуршал на ветру плакатиками «голосуйте за Народный фронт», «голосуйте за Христианский союз», «голосуйте за Демократическую партию» и гремел агитационными оркестрами. Да-да, на выборы допустили оппозиционные партии, при том, что за коммунистами вся сила — может быть именно поэтому и допустили. Только на фоне мощной кампании Народного фронта они смотрелись неубедительно — остатки сербских партий имели шанс избрать пару-тройку депутатов в Шумадии, возможно, по нескольку человек проведут католические круги из Словении и Хорватии. Разумеется, пройдет в Учредительную Скупщину и нынешний заместитель премьер-министра Милан Гроль, но сколько мест сумеет завоевать его Демократическая партия, самая многочисленная из некоммунистических, никто не поручится — может, десять, может, пять. Тем более, что из восьми миллионов избирателей двести тысяч получили статус «лишенцев» за сотрудничество с оккупантами, а на их место пришли триста тысяч молодых партизан. Так что победа коммунистов, на мой взгляд, гарантирована и никакого «силового подавления оппозиции», как наверняка было бы при Тито, не потребовалось.

Искомый дом нашли сразу — большая красивая вилла на горе у Грмошицкого леса, на краю района с приятным моему слуху названием «Черномерец». Прежние владельцы с началом войны эмигрировали, здание, по счастью, не пострадало, и после национализации сюда вселили новое учреждение.

Кованые ворота на кирпичных столбах, ровная брусчатка подъездной дорожки, трехэтажный дом с просторными террасами. Широкие окна смотрели на окружающий мини-парк и на панораму Загреба, сбегающего вниз, к Саве… Собственно, на этом все приметы богатства и заканчивались. Дальше начиналась чистенькая бедность — пустоватые комнаты с разнокалиберной мебелью, штукатурка в трещинах, потеки на потолках и стенах, кое-где фанера вместо стекол.

И дети, от трех до пятнадцати лет.

В заношенной до серого цвета одежде, бледные и неразговорчивые.

И такие же девчонки-омладинки, персонал «Первого образцового детского дома Загебского комитета союза коммунистической молодежи». И серьезный парень Круно, всего-то лет на пять старше меня здешнего, директор.

Вот он, прижимая бумаги на столе одной рукой (вторую потерял в Боснии), рассказывал Велебиту о проблемах — не хватает одежды, учебных пособий, вместо учителей вот эти комсомолки, из которых не все закончили школу, что уж говорить о более серьезных заведениях. Не все хорошо с продуктами, плохо с ремонтом, совсем нет игрушек.

А я смотрел на его уставшее землистое лицо и вдруг понял: нет, он не жаловался. И не просил. Но раз приехал министр, пусть и юстиции, надо рассказать о ситуации, вдруг высокий гость замолвит слово? Или будут в правительстве распределять ресурсы — вспомнит и проголосует в пользу детских домов.

— Игрушки делаем сами, многие ведь из деревень, где никаких кукол и паровозов отродясь не было. Только вот рук не хватает, — он показал на пустой правый рукав и усмехнулся горькой шутке, — одной не справляюсь, а больше мужчин в штате нет. Ремонт тоже завис, девушки и без того устают.

— А шефы у вас есть? — тюкнуло меня воспоминание.

— Шефы?

— Ну да, заводы или воинские части?

— Нет… — протянул директор. — Я о таком вообще не слышал.

— Ну так заведите!

— А как?

— Круно, ну ты как маленький! Едешь в ближайшую бригаду, рассказываешь о детском доме, только не один, возьми с собой пять самых красивых девушек, и за вами ротами и батальонами побегут!

Он впервые с начала разговора улыбнулся.

— Армию демобилизуют, у солдат времени свободного много, — поддержал меня Велебит. — Вот вам и руки для ремонта.

— Тем более, девчонки у тебя незамужние, глядишь, кто и счастье свое найдет.

— А заводы?

— То же самое! Сделают игрушки, а лучше пусть мастерскую при детском доме устроят, чтобы старшие дети могли работать! Тогда вы сами себя обеспечите, а может, и на продажу что-то сможете… — я запнулся и попытался уцепить ускользающую мысль, но ее сбил стук в дверь.

Вошла девушка с толстыми косами вокруг головы, в белом фартуке поверх некогда голубого платья, распространяя вокруг запах тушеных овощей:

— Круно, масло опять не привезли, как манистру готовить?

— Делай на воде, я завтра в комитете вытребую… Да, и собери своих, Златку, Марию и других, послезавтра поедем в Кордунскую бригаду.

Девушка недоверчиво посмотрела на директора и вышла.

— Еще можно птичник устроить, — продолжил я, — детям полезно с животными общаться, а кур покормить даже самые маленькие смогут. А у вас будут яйца и курятина.

— Индеек завести… — мечтательно протянул Круно. — С кукурузным тестом… Козлят… А то у нас гуляш только раз в неделю, а паштицада по большим праздникам.

И тут я поймал мысль:

— Ты Макаренко читал?

— Да я вообще мало читал, — повинился Круно, — сразу после школы на лесопилку, с лесопилки в партизаны. Сюда как коммуниста направили, а образования не хватает.

— Найди книги Макаренко. Это русский, директор детской колонии, поднял ее в таких условиях, что тебе и не снились, а потом вторую, воспитанники у него фотоаппараты делали!

— Макаренко? — Круно левой рукой накарябал фамилию на листочке.

— Ага. Ладно, я тоже поспрашиваю, может, в Белграде у кого есть, пришлю. Или через советских выпишу. Теперь к делу. Миша или Саша Хаас, есть такой воспитанник?

Круно выдернул амбарную книгу, перелистал и кивнул.

— Я его усыновляю, вот заявление.

— Но… без решения народного комитета нельзя… — возразил директор.

— Решение будет, — заверил его Велебит. — Все документы подготовлены, остались формальности.

Минут через пять еще одна девушка, в косынке поверх гладких волос и клетчатом платье, привела большеголового темненького мальчика лет четырех и почему-то державшуюся за него светленькую девочку помладше. Года два назад я Мишо видел, но тогда он совсем младенец был, а сейчас вон какой серьезный…

— Вот, Мишо, тебя забирают в семью… — начал было Круно.

Девочка тут же заревела так, что мы покачнулись. Ее немедленно поддержал Мишо, но при этом обнял подружку с явным желанием защитить ее ото всех. Пока они голосили, я спросил у девушки в косынке:

— Это кто?

— Габи, то есть Габриела, три года. Они всегда вместе.

На все наши уговоры Мишо ехать со мной парочка отвечала ревом и категорическим отказом, и вцеплялась друг в друга с нездешней силой.

Устав от бесплодных попыток, я спросил Велебита:

— Как быстро можно оформить удочерение?

Владо огладил высокий лоб и волосы, подумал и выдал — два дня.

— Миша и Габи, а вдвоем поедете? — присел я перед детьми.

Рев стих, после некоторого молчания оба ответили «Да».

— Ну вот и ладно, тогда собирайтесь, послезавтра отправимся кататься на настоящем поезде.

— С паровозом? — спросил Мишо.

— Конечно!

Два дополнительных дня к отпуску «по семейным обстоятельствам», которые я затребовал телеграммой, мне дали только после звонка Велебита в Белград — все-таки хорошо лично знать министров.

Вторую телеграмму я отправил Альке, предупредить, что усыновляем двоих, и уже перед самым отъездом получил ее ответ «Ты молодец, целую». Детей мы увезли не двух, а четверых — Велебит моим поступком проникся и усыновил еще одного мальчика и одну девочку, выправив на них документы вместе с Габиными.

В отличие от принявшей все как должное Альбины, Джилас в факте усыновления принялся искать политическую подоплеку и вызвал меня в ЦК. За прошедшее время его приемная украсилась двумя секретарями, а собственный кабинет Джиласа — портретами Ленина, Сталина и фотографией самого Милована плечом к плечу с Тито.

Посмертному культу маршала очень способствовала внутрипартийная борьба фракций: каждая клялась в верности заветам и поднимала на щит те деяния Иосипа Францевича, которые соответствовали или подтверждали ее воззрения. Некоторые горячие головы предлагали переименовать Подгорицу в Титоград, но список этим не ограничивался, там еще числились Титов-Велес, Титова-Митровица, Титов-Бихач, Титово-Ужице, Титово-Ливно, Титов-Врбас и еще полдесятка городов.

Помимо павильона-мавзолея на Топчидерском холме, планировали поставить несколько памятников. Во всяком случае, Антун Августинич, автор нового герба, уже ваял модель ростового памятника Тито и семь городов оспаривали, где он будет установлен, а ЦК решал, какого размера — камерного, в рост, или все-таки метров десять.

— Как обстановка в Загребе? — начал Джилас издалека.

— Спокойная, — устроился я на кресле для заседаний.

— Католический клир не выступает?

— Очень тихо, почти не слышно.

Католическую оппозицию в Словении и Хорватии сразу предупредили — службы и храмы никого не волнуют, но вот за призывы к борьбе с новыми порядками, тем более к борьбе вооруженной, последствия наступят мгновенно.

Некоторые поняли не сразу, пришлось нам и нашим коллегам проводить целые операции, изымая не только слишком говорливых священников и монахов, но даже целые арсеналы в церквях и монастырях. С моей подачи на такие акции приглашали журналистов, в том числе иностранных, и широко оповещали мировую общественность, еще не остывшую от борьбы с фашизмом и не накачанную борьбой с коммунизмом.

Сараевского архиепископа Ивана Шарича ОЗН арестовал и держал под замком в ожидании процесса, загребский архиепископ Степинац от греха укрылся в во французском консульстве, которое преобразовали из посольства Виши при НГХ. Оставшимся епископам объявили, что надо терпеть, ибо всякая власть от бога. Но если есть желающие затащить свой крест на Голгофу, мы это быстро организуем.

Примерно пятьсот священников кинулись в бега, прятаться по монастырям Италии и Австрии, но на севере первой власть у бывших партизан, а во второй вообще непобедимая Красная армия и процесс поиска, отлова и выдачи замазанных кровью клириков шел вполне успешно.

Из оставшихся в стране иерархов некоторые смирились с изменениями, некоторые возмущались и пытались выставить дело так, что они неподсудны светским властям, поскольку подлежат ватиканской юрисдикции. Однако, на каждую хитрую жабу есть хрущ с винтом — раз они такие все из себя ватиканские, то, значит, не граждане Югославии. И потому — чемодан-вокзал-Сан-Пьетро, Пий им двенадцатый, пусть у папы харчуются.

— Мило, не ходи вокруг да около, зачем я тебе понадобился? — без свидетелей я мог позволить себе некоторую фамильярность по отношению к взлетевшему на вершины власти Джиласу.

— Что там за история с усыновлением? — он придвинул такое же кресло и сел напротив.

— Ты меня как товарищ по борьбе спрашиваешь или как секретарь ЦК и премьер-министр?

— Как товарищ.

— Это мое личное и семейное дело.

Джилас слегка наклонил голову и посмотрел исподлобья:

— А если как секретарь?

— Тогда скажу, что никакого политического умысла тут нет, — я отзеркалил наклон головы и позу Милована, — просто я решил, что нехорошо сыну Тито в сиротстве расти.

— А остальные дети? — подозрительно прищурился Джилас.

— Габи, девочка, — пояснил я, — не желала с Мишо расставаться, вот я и подумал, что трое детей лучше, чем двое.

— Почему же ты всех не усыновил, если такой добрый?

— Мог бы и всех, но тогда получится, что детский дом просто переедет из Загреба в Белград. А дети должны расти в семье.

— Так, а Велебит почему?

— Это ты у него спрашивай, я к нему в голову не лазал. Но тебе скажу, что он правильно сделал, теперь на двух сирот в стране меньше.

Милован встал, подошел к саркофагу радиоприемника, постоял, потеребил рукоятки настройки, но так и не включил.

Потом, видимо, что-то решив для себя, вернулся за стол и словно пожаловался:

— Старики достали, сил нет. На каждый чих требуют разделить страну на республики, причем сами не знают, на сколько — то ли шесть, то ли восемь…

— Спорят насчет Воеводины и Санджака? Так это хорошо, люди при деле.

— Пожалуй, надо бы помочь им, — слабо улыбнулся Милован, — пусть и дальше спорят. Но они же и в Москву жалуются!

— А что Москва?

— Пока говорит «Разбирайтесь сами», но что дальше будет, неизвестно.

— Опирайся на партизан.

— Да, в армии и партии исключительно здоровый дух в смысле отношений между нациями.

Мне тоже это нравилось: помимо собственно югославов, через армию прошли четыре итальянские, венгерская и болгарская дивизии; австрийский, чешский, русинский, словацкий, польский, немецкий, румынский батальоны, а уж сколько «русских», то есть советских, и не сосчитать! Тут уж либо все равны и никаких свар, либо византийское наемничество, варанги. Но поскольку с деньгами у армии всегда было туго и воевали за идею, то естественным образом пришли к интернационализму.

— Знаешь, — сложил руки и оперся на них подбородком Джилас, — за республики выступили все легальные некоммунистические партии.

— Ну вот на это Москве и намекни.

Джилас пододвинул к себе бювар, задумался и быстро набросал несколько строчек, бормоча себе под нос:

— … оппозиционные партии формируются по национальному признаку и существуют за счет национальных предрассудков…

А потом без перехода спросил:

— Кофе хочешь?

— Лучше чаю.

— Ты что, заболел? — заботливо и строго нахмурился Милован.

Вот черт, все время забываю, что тут безраздельно господствует кофе, а чай служит лекарственным напитком.

— Нет, я русский, мы чай любим.

Джилас вызвал секретаря и после короткого обмена репликами развел руками:

— Извини, чая нет.

— Ну тогда кофе, что ж делать.

Прихлебывая обжигающую черную жижу, я выкладывал полученные еще в Боснии девяностых убеждения:

— Вы же интернационалисты не потому, что так в книжке написано, не по обязанности, а самим ходом вещей. Это националистам обязательно нужна своя, отдельная норка, со своим, отдельным языком и своей, отдельной историей. А вы как раз можете подняться выше этого

— И потому все, кто выступает за федерализацию, — подхватил Милован, — тянут нас к национализму!

Вот черт, все на борьбу за власть сведет…

— Но это все вопросы надстройки, — Джилас отставил пустую чашку, — базисом надо заниматься, а не этими дрязгами. Экономикой, страну поднимать.

Премьер-министр задумался, а потом с надеждой на сочувствие спросил:

— Знаешь, какая у меня сейчас самая главная проблема?

Я весело хмыкнул:

— Где взять денег.

— Ты что, мысли читаешь? — с нарочитым испугом отодвинулся Джилас.

— Ага, — радостно подтвердил я. — Любое большое дело требует до хрена денег. Чем больше дело, тем больше денег, а их всем и всегда не хватает.

— И откуда ты на наши головы такой умный…

— Из 1-го русского великого князя Константина Константиновича кадетского корпуса! — отчеканил я, верноподданически тараща глаза, как обычно делал покойный Мишка Левченко.

— Да ну тебя, — скривился Джилас. — Вот иногда ты такое скажешь, что десятерым умникам не разгрести, а иногда такой дурак, что прямо беда.

— Хорошо, если хочешь серьезно, скажу, где есть деньги.

Милован приподнял брови и подбородок:

— Ну?

— У американцев.

— Тьфу ты!

— Не плюйся. Вот помяни мое слово, еще год-два и они затеют покупать европейские страны.

— Зачем?

— Создавать барьер против вас, коммунистов. У них после войны денег полно, вот и будут предлагать инвестиции в восстановление на условиях удаления коммунистов из власти. Греция, Франция, Австрия и другие. И вам тоже предложат, лишь бы от Москвы оторвать.

— Вот уж хрен, мы с Россией! — заявил Джилас, но тут же помрачнел: — Но Москва подталкивает нас к быстрой коллективизации, а у нас такой необходимости нет. Продовольственную помощь тоже обрезали, наши требования присоединить Триест, Горицию, Южную Каринтию и Эгейскую Македонию отвергли.

— Ну куда тебе еще присоединять? Тут бы с тем, что есть, разобраться…

— В любом случае, на деньги от России рассчитывать не приходится, надо своими силами. А их мало…

— Выход один, сделать так, чтобы люди захотели горы свернуть. Не заставить, а именно чтобы захотели. Как там, «свободный труд свободно собравшихся людей». Чтобы все видели, что их усилия прямо ведут к улучшению жизни.

— Это тебе с Кидричем потолковать надо, у него похожие идеи.

А еще лучше с каждым, только вас много, а я один.

Разговор этот имел еще одно неожиданное последствие: пока что бездетные Милован и его жена Митра, а также Арсо и Ксения, взяли в семьи по двое сирот. Потом совсем еще неженатые Лека Ранкович и Славка Бецеле — тоже двоих, за ними Иво и Дана Рибар, Кардели и так далее.

Волна прошла по всем «молодым», оставив «стариков» в некоторой задумчивости: логично, когда усыновляют люди тридцати, максимум сорока лет, но вот Жуйович и Хебранг, к примеру, уже староваты, а Моше Пияде вообще пятьдесят пять, только в дедушки годится.

Примеру высшего руководства последовали и начальники рангом пониже, за ними потянулись в детские дома местные руководители. Вот все в этом мире так — у меня эмоциональный порыв, а фракция «младоюгославов» политические очки зарабатывает.

Глава 16

Встать, суд идет!

Два десятка мешочков один за одним встали на весы, вес каждого тщательно записывали в два толстых гроссбуха.

— Три тысячи сто двадцать три золотые монеты общим весом двадцать четыре килограмма девятьсот двадцать один грамм, — монотонно бубнил плюгавый мужичонка в нарукавниках.

Столбцы в обеих книгах просуммировали по отдельности и сравнили результат — все сошлось.

За усташским золотом пришлось мотаться в Италию и Австрию, где частью из банков, частью из тайников доставали с помощью союзных властей вывезенное при отступлении, а точнее, при бегстве верхушки «Независимого государства Хорватия». Не только Павелич обзавелся номерными счетами и сейфом в монастыре, к ценностям приделали ноги многие высокопоставленные усташи.

Особенно отличилась «Лига полковников» — кружок приближенных к поглавнику и наиболее влиявших на него лиц. При первых же признаках развала фронта они фактически намародерили до чего руки дотянулись и кинулись прятаться в соседние страны. Но немного не рассчитали скорости продвижения Красной армии и гарибальдийских бригад.

— Семьдесят пять бриллиантов общим весом шестьдесят три и четыреста восемнадцать тысячных карата, — плюгавый итальянец и представитель Госбанка Югославии опять тщательно пересчитали, взвесили, сравнили результаты и упаковали алмазы.

— А также тысяча четыреста девяносто четыре доллара разными купюрами, — закончил выдачу из ячейки бухгалтер и поддернул нарукавники.

Все пересчитали по второму заходу, уложили в два снарядных ящика, опечатали пломбами сперва итальянского, затем югославского банков, и мои ребята потащили груз в машины.

На этот раз меньше тридцати кило. Нашли легко — заначку Анте Мошкова, командира «Бригады охраны поглавника», сдали свои же. Еще в 1944 Павелич поручил Мошкову установить контакт с союзниками и договориться о переходе НГХ на их сторону. Но занятые боданиями в Италии и гонкой к Берлину англоамериканцы послали усташского эмиссара нахрен, однако не арестовали. Он попробовал затеряться в Венеции, тем более, что уволок немало, но прокололся на том, что начал самостоятельно распоряжаться деньгами, «готовить новую усташскую революцию». Естественно, те, кому ничего не досталось или досталось меньше, это не одобрили. А поскольку ОЗН довольно эффективно вылавливало (в том числе нашими руками) усташскую элиту, то быстро получило нужные сведения. Арестовали Анте Мошкова итальянцы, тут же передали нам, вот мы и конвоировали его вместе с золотом, чтобы два раза не вставать. Отсюда до югославской границы километров сто пятьдесят, через три часа дома.

До Зальцбурга вдвое дальше, но там и улов попался куда больше: еще зимой, сразу после падения Берлина, англичане арестовали в Бад-Гостейне бывшего министра обороны НГХ опального маршала Славко Кватерника вместе с сынулей Дидо, членом «Лиги полковников». Допрашивали поначалу сами, потом передали русским, поскольку Бад-Гостейн вошел в советскую зону. НКВД вытряхивал данные из маршала еще несколько месяцев, а затем передало нам. Англичане с барского плеча добавили к этому девять ящиков на сто восемьдесят килограммов — золотой запас пана атамана, и заявили, что это деньги Хорватии. Вполне могли бы зажать, но почему-то не зажали…

Вообще «Лига полковников» любопытное такое образование — за одним исключением все молодые, тридцать-тридцать пять лет, все из довоенной эмиграции, все пользовались неограниченным доверием Павелича, вплоть до карт-бланша на любые действия. И все — кровожадные твари, иначе не скажешь. За каждым такой шлейф убийств, что Гиммлер в гробу крутится. Мне вообще казалось, что у них с головой не все в порядке: даже сейчас, когда НГХ полностью ликвидирована и усташскую верхушку отлавливают по всей Хорватии, без колебаний применяя оружие при сопротивлении, они исступленно лезли обратно в страну. Ну или торчали у самых границ в надежде вскоре повернуть все обратно, что позволило ОЗН унасекомить «Лигу» почти полностью. Юре Францетича после авиакатастрофы еще в 1942 запороли вилами крестьяне; Векослав Любурич попался под раздачу моей роте, когда действовали у Ясеноваца; Серваци, младшего Кватерника и Херенчича выдали из Австрии; Рафаэля Бобана взяли мы в Далмации — тот самый коренастый эмиссар, Ратко. Где-то еще гулял начальник службы безопасности НГХ Лисак, но тоже по данным Ранковича собирался вернуться в Хорватию и возглавить крижаров.

Новые югославские власти спешно готовили Загребский процесс, собирая юристов из союзных стран и доказательства, Корпус народной обороны громил остатки усташского подполья, нашу роту перебрасывали из края в край на самые опасные и ответственные засады.

Когда до назначенной даты процесса оставался всего месяц, пришло известие — Лисак через Триест и Карловац пробирается в Загреб! В Корпусе народной обороны начался сущий сумасшедший дом — найти! поймать! доставить! И предъявить на процесс целеньким! А уж когда стало ясно, что Лисак намерен осуществить теракт именно против трибунала, то спокойная жизнь, и без того едва-едва маячившая где-то на горизонте, окончательно помахала нам платочком.

Возможные явки и пути появления Лисака перекрыли оперативные группы, нашу роту тоже раздергали на пятерки, на усиление. Нас придали Славко, не иначе, в честь старого знакомства. С ним два немолодых мужика, местные милиционеры — бывшие крестьяне, сметливые и хитроватые, с ручищами-лопатами, в которых пистолеты выглядели игрушечными. Оба из партизан сорок первого года, оба воевали в Ликской дивизии, оба здешние уроженцы, оба знали все ходы-выходы и чуть ли не каждого в котаре-уезде. Их тоже знали, могли выпить с ними кофе или ракии, во всяком случае, с ними держались не как с представителями власти, а как со старыми соседями, переехавшими в другое место. Нас бы местные послали нахрен, даже к Славко, урожденному хорвату, относились настороженно, а то и подозрением. Я вообще со своим сербским или, в лучшем случае, боснийским произношением, помалкивал и Глише с Небошем наказал то же самое. Марко на этот раз не взяли — наказан, на прошлом выходе пристрелил крижара вместо того, чтобы взять живьем.

На первый взгляд все в Хорватии такое же, как в Боснии и Сербии, только над кафаной-каваной вывеска на латинице и на околице обязательное распятие или часовенка, или поклонац — маленький домик для фигурки Богоматери. Деревня расползалась от долины Купы вверх, вдоль дорог, на поросшие лесом и едва-едва припорошенные снегом склоны и где-то там, примерно в километре, жили какие-то из многочисленных родственников Лисака. Не то на выселках, не то на хуторе, не то на починке — тут деревни тоже очень широко раскиданы, и то, что кажется тремя-четырьмя-пятью отдельными селами, на самом деле одно.

Вот и тут, пять подворий, одно принадлежит той самой родне. По дороге в деревню, на пригорке — сгоревший и заброшенный дом, его насоветовал для засады один из милиционеров, накорябав кривую, но вполне понятную схемку:

— Он прямо у дороги, коли в населье или оттуда поедут, то всяко мимо.

— А если он через горы? — спросил Небош.

— Ему в Загреб побыстрей нужно, — объяснил Славко. — По горам неделю пробираться будет.

— Может, он вообще не появится, — хмыкнул Глиша.

— Может, и так, — не стал спорить я. — Мы же не единственная группа, наше дело сидеть и ждать.

Вот мы сидели и ждали, с пригорка обзорность отличная, заборов нет, в бинокль вообще все как на ладони. Особенно правый домик — потемневший от времени брус рублен в лапу, два окошка с белыми рамами, труба кирпичная, я прямо растекся от ностальгии, а уж когда разглядел рядом березу…

Из обитателей три семьи родственники-свойственники, две сами по себе. Все работают, как заведенные: то в лес за хворостом, то скотину накормить, то сарайчик поправить, то дорожки от выпавшего на рассвете снега расчистить, то отнести-принести. Живут, как следствие, неплохо: у каждого дома копны сена под навесом, хлев как бы не на пять-шесть коров, яблони, плодовые деревья не по одному десятку, за ними, до самого леса присыпанные снегом грядки немеренных огородов.

Мужик запряг лошадь, нагрузил телегу мешками и проехал вниз, в деревню, мимо нас — даже не взглянул. Да и куда тут глядеть, все что можно с пожарища смародерить, уже смародерили. До последней черепицы и гвоздя, оставили нам каменное основание с перекрытием в прорехах.

Тюкнул топор, потом еще, еще — за ностальгическим домиком рубили дрова или хворост. Из труб дымок, там тепло…

А у нас холод. Собачий.

Почему этих сучьих усташей приходится ловить зимой? Почему не летом? Где-нибудь на адриатическом пляже, например.

Ночью нас на грузовике выбросили в трех километрах и мы добирались сюда через лес, успели как раз до снегопада. Разогретые с дороги заползли в развалины, устроились и принялись мерзнуть. Даже два одеяла на каждого, которые мы взяли по совету милиционеров, не помогали — камень цоколя вытягивал тепло. Кое-как занавесили закуток плащ-палатками и белыми накидками, внутри зажгли жестяную горелочку, грелись по очереди, но сухого спирта надолго не хватит, а сколько нам тут сидеть, неизвестно.

Остается наблюдать за этнографическим музеем пополам с контактным зоопарком. Вот сейчас там шоу — два соседа пособачились. Хрен знает из-за чего, но лаялись от души, даже нам слышно было. Женщины попрятались, мужики доорали и разошлись. Один взял инструмент, выкатил из сарая колесо, принялся с ним возиться, а потом как шваркнет его об землю! И ушел в дом.

Вот и все развлечения, разве что корова замычит или коза заблеет. Ну, еще мужик вернулся, с телегой, который в деревню ездил.

Как мы ночью не сдохли — одному богу известно. Шуметь нельзя, бегать нельзя, огня разводить нельзя, еще сутки и нас даже снимать с засады не потребуется, окочуримся.

Утром тщательно осмотрели окрестности — свежих следов на снегу нет. Однако через полчаса из одного домика вышли четыре человека: мужик, что вниз ездил и трое с автоматами.

— Откуда они? — прошептал Небош.

— На телеге, наверное, привезли…

— Не, — возразил милиционер, — она вчера не груженая вернулась, видно же было, когда мимо ехала.

— Тогда откуда?

— По следам тех, кто за хворостом ходил, — как о само собой разумеющемся сказал второй милиционер.

— Ладно, откуда они взялись, неважно, — отрезал я, — как брать будем?

— Они спуск к деревне не видят, мы на пригорке, загораживаем, — горячо зашептал Славко. — Я отсюда к деревне малость спущусь и буду ждать. А вы, как они тронутся, махните, пойду навстречу.

— И что ты один сделаешь?

— Остановлю напротив, как раз вот тут, вроде я из милиции, отвлеку, а тут вы…

— Вдвоем пойдем, — категорически заявил первый милиционер, — меня знают, а тебя одного заподозрят.

Славко быстро нацепил сине-бело-красную повязку с буквами «НМ» — «народная милиция» и вдвоем с милиционером шустро утопал вниз. Хитрый, согреется в движении хоть немного.

Мы подрыгали руками-ногами, сколько можно и распределили роли — второму милиционеру держать возчика, Небошу страховать с карабином, мы с Глишей валим охранников, а затем винтим старшего.

Но все получилось даже лучше, чем хотели — трое с автоматами легли в телегу, мужик навалил по бокам полупустых мешков, накрыл сверху то ли дерюгой, то ли попоной и поехал.

Славко рассчитал точно — телега встала ровно напротив развалин, милиционер заговорил мужика, а мы просто выскользнули наружу у них за спиной, навели стволы на телегу и Глиша сдернул покрывало.

Они лежали рядком, двое по краям успели схватиться за автоматы, но тут же умерли, а третий судорожно зашарил в нагрудном кармане. Глиша запрыгнул в телегу и врезал ему прикладом по лбу, а Славко одновременно вырубил возчика.

Все.

Славко вытащил розыскную ориентировку на Лисака, сверил с бесчувственным телом, удовлетворенно кивнул и приступил к обыску. На попоне быстро выросла горка оружия, документов и денег, из нагрудного кармана Лисака вытащили малюсенькую, грамм на тридцать, скляночку с жидкостью.

— Яд, наверное, — предположил Глиша.

— Сдадим в Загребе, там химики разберутся.

Возчика и Лисака повязали, уложили вместе с трупами в телегу, а потом Небош хлестнул лошадь, а мы побежали следом, вниз, к людям, в тепло. Добрались быстро и весело — на середине пути Лисак очухался и принялся орать лозунги, но скоро выдохся, а потом Славко вообще завязал ему рот, чтобы не голосил в деревне.

Пока мы занимались ловлей усташей и коллаборантов, Учредительная Скупщина, приняла в качестве конституции проект «младоюгославов» и провозгласила страну демократической республикой. Почти все депутаты, в том числе и от оппозиционных партий, получивших около двадцати процентов мест, утвердили «приватни статус» бывшего короля — Петру II не разрешалось жить в Югославии, но он мог приезжать в качестве частного лица. При визитах за нарушении любого пункта из довольно длинного списка запретов (произнесения политических речей, титулования и так далее), власти имели право выдворить последнего Карагеоргиевича и запретить ему въезд уже навсегда.

На ура прошел закон о конфискации и национализации собственности функционеров марионеточных режимов и лиц, сотрудничавших с оккупантами. Де-факто этот процесс начался задолго до принятия закона, но теперь у него появились легальные рамки. Например, половину полученных таким образом земель предполагалось раздать бывшим партизанам, а на второй создать «образцовые государственные хозяйства».

В качестве первоочередной задачи реконструкции утвердили развитие горной промышленности и цветной металлургии — в стране весьма приличные месторождения бокситов, меди, свинца, цинка, сурьмы, ртути. Логично сделать из перспективной отрасли эдакий драйвер для всей экономики.

Коммунисты провели через парламент и свою любимую мульку — монополию внешней торговли, но за это я мог только порадоваться. В Боснии девяностых я много слышал, как «самоуправляемые предприятия», имевшие право торговать за рубеж, попросту забивали на внутренний рынок — валюта же! — и тем сильно ослабляли экономику в целом.

Ну, и закон о финансовой дисциплине — не зря Милован жаловался, что денег не хватает. Раз не хватает, нужно как минимум аккуратно расходовать имеющиеся.

Вроде мало-мало мирная жизнь налаживалась и я стал подумывать об отставке. Ну в самом деле, сколько можно по горам и лесам бегать? Ну, может, не отставке, а о работе поспокойнее, что-нибудь типа инструктора в снайперской школе. А то сыну уже год, а я его видел от силы три недели. И Альбина от такого распорядка тоже не сильно счастлива, муж мотается незнамо где, вместо того, чтобы постоянно говорить, какая она красивая, какого сына замечательного родила, как с ней хорошо и все такое. Без такой подпитки начинаются самокопания, Алька снова принялась комплексовать из-за шрама на щеке. Ну, тут я ничего сделать не мог, разве что пластического хирурга найти. И явно не в Югославии, лучше всего в Англии, там у них сложилась целая школа после Первой мировой войны, полно ведь было солдат с травмами лица. Подумал, подумал, да написал две бумаги: рапорт об отставке и письмо семейству Стюартов — нет ли какого специалиста на примете?

Но рапорт я даже подать не успел, выдернули свидетелем на Загребский процесс.

Есть в центре Загреба Зелена поткова — семь площадей-скверов буквой «П». Есть среди них Trg kralja Tomislava, непременный для любого хорватского города, как улица Ленина для советского. Чуть севернее — площадь Зриневац, на которую выходят сразу два судебных здания, построенных еще при Австро-Венгрии. Имперский стиль, как его понимали в XIX веке — классицизм, колонны-капители, балкончики-фронтончики.

Вот там и заседали восемь судей — итальянец, англичанин, американец, француз, русский и трое югославов. Обвинители — греки, хорваты, итальянцы, сербы, боснийцы. Адвокаты вообще смешение языков полное, вплоть до австрийцев, венгров и швейцарцев.

Обвиняемые тоже разнообразных национальностей: поглавник Анте Павелич и архиепископ Иван Шарич — хорваты, генерал Марио Роатта — итальянец, генерал Лер — австриец с русскими корнями, ну и десятка два помельче. Архиепископа Степинаца хотели вызвать как свидетеля, гарантировали экстерриториальность, но французы, в чьем консульстве он до сих пор торчал, не согласились. Ну, на нет и суд есть, переквалифицировали в обвиняемого заочно.

Процесс в Нюрнберге шел уже несколько месяцев, так что насмотревшиеся югославы многих ошибок и трудностей избежали. Председателем суда с ходу назначили англичанина, в качестве униформы судей приняли военные мундиры (трибунал-то военный, так что нечего тут с мантиями и париками).

И понеслось — показания свидетелей выживших в Ясеноваце, захваченные документы Gravisgur (усташской службы безопасности), послания Шарича и епископа Баня-Луки Йозо Гарича, письма итальянских солдат о том, что творилось вокруг них… Припертые к стенке обвиняемые начали понемногу валить друг на друга и заодно на Степинаца, да настолько, что тот разродился письменным ответом на запросы адвокатов.

Тут уж не удержался Велебит и с документами в руках эти показания порвал на тряпки. Усташи отбивались, как могли и даже вытащили находившееся среди добытых нами бумаг Павелича давнее соглашение, подписанное от имени компартии Моше Пияде. Дальше события развивались по принципу домино: вызвали Пияде свидетелем, переполошились «старички», их креатуры начали искать варианты, как снизить достоверность представленных доказательств, зазвучали слова о подлоге. Вот нас и вызвали объяснять, каким образом в руках у югославской юстиции оказались некоторые документы.

Слава богу, Ранкович добился, чтобы это заседание прошло в закрытом режиме: еще не хватало на весь мир рассказывать, как мы в Италии монастырь штурмовали! Вот мы и рассказали, что мимокрокодили, и случайно — совершенно случайно! — нашли выброшенный из окна несгораемый ящик. Исключительно с документами, да-да. И опознали пытавшегося удрать поглавника. Повезло, в общем.

Даже потребовали вызвать в суд полковника Хадсона, чтобы он рассказал, чем мы там в Бари занимались.

Попутно, из показаний Лера я узнал, что после ликвидации Гиммлера я числился «личным врагом фюрера». Нельзя сказать, что я такой чести добивался, но компания в этой группе подобралась неплохая, есть чем гордиться.

Трибунал ввиду избыточного характера показаний закруглили всего за три месяца, не в пример Нюрнбергу, да у нас и охват куда меньше. Тем более, что товарищи из ЦК прониклись моим предложением не тянуть, а сделать все, пока жива инерция совместной борьбы с фашизмом, пока англичане и американцы не начали вставлять палки в колеса. А что они непременно начнут, убедила недавняя речь частного лица и бывшего премьера Черчилля, в которой он расстилался перед США, возвеличивал «братскую ассоциацию англоговорящих народов» и брякнул про железный занавес от Балтики до Адриатики.

На процессе часть эпизодов адвокаты сумели отклонить, но оставшихся с лихвой хватило для вынесения приговоров: усташей во главе с Павеличем почти всех к повешению, Шарича к двадцати годам тюрьмы, Степинаца тоже к двадцати заочно, Лера к расстрелу. Роатту, арестованного итальянцами и выданного нам во временное пользование, вернули с частным определением — вполне наработал на вышку, учтите, когда будете судить.

Спокойней всех приговор принял Лер: перекрестился и молча дал себя увести. Павелич вцепился в оградку скамьи подсудимых, конвой едва-едва оторвал. Лисак вообще орал, как резаный, выносили с дракой.

В качестве финала трибунал признал усташей преступной организацией — всех, скопом, включая «Черный легион», службу безопасности и прочая.

Но так или иначе, к апрелю 1946 все наши дела в Хорватии закончились, поезд повез нас в Белград. Я поглядывал в окно на буйную балканскую весну, на зеленые леса и считал полустанки — вот Илова, здесь мы жгли Гойло. Вот Нова Градишка, тут я лазал в канализацию. Вот Рума, отсюда ветка идет к Саве, на Шабац… да, за пять лет я почти всю страну излазал. Так и ехал в приятных воспоминаниях и предвкушении отпуска, а еще лучше — отставки, мечтал о домике в Жабляке, про который мне писала Альбина, как мы устроим там жизнь и как все будет хорошо.

Вечерний поезд прогрохотал по «немецкому» мосту через Саву и через несколько минут встал у перрона Белграда-Главного. У вагона меня встречали двое:

— Друже Мараш, нужна ваша помощь.

— Что случилось?

— Вашего брата забрали в комендатуру, он отказывается говорить без вас…

— Вот черт, — я перекинул рюкзак и автомат Глише, — поехали!

Машина резво стартовала в сторону Професорской колонии, но в нее не завернула, а понеслась дальше, к мосту через Дунай, на котором только-только восстановили движения, но тоже мимо, поехала прямо, в Карабурму. Вот черт, я думал, что Сергей в городской комендатуре, а он тут, не в побег ли подался?

Удивительней всего, что автомобиль въехал в ворота участка Продановичей. Меня попросили в дом, куда я в полном изумлении и проследовал. И только там, внутри, ловкие руки выдернули у меня из кобуры пистолет, а уверенный голос сообщил, что я арестован.

Что характерно — сообщил на русском.

И допрашивали меня тоже на русском. Спокойно так, без мордобоя или угроз, если не считать угрозой перспективу перемещения в СССР.

Отобрали все, что было в карманах, ремень, шнурки, портупею само собой, заполнили десяток бланков и отвели в подвал. Первый караульный звякнул ключами и спросил второго:

— Ну и куда его? Первая барахлом забита, во второй и третьей архив прежний, все никак не вывезут, пятую приказано не занимать.

— Значит, сюда, — второй открыл дверь и запустил меня в каморку, превращенную в камеру.

На нижней койке, укрывшись немецкой шинелью, спал лицом к стене человек. При скрипе петель он только приподнял, но не повернул голову, и тут же уронил обратно, спрятав ее под сукно.

Да, не сравнить с тем, как меня принимала Милица. Ну что же, можешь лечь — лежи, и я последовал примеру обитателя камеры и гонял в голове разные варианты.

До самого ужина, когда мы оба двинулись в двери за мисками и замерли:

— Володя???

— Сергей???

Глава 17

Сесть, суд ушел!

— Говорил же, начнут вас коммунисты стрелять, — невесело позлорадствовал брат. — В Аргентину он выведет, как же…

Мы сидели на нижней койке голова к голове и тихо-тихо обсуждали положение. Вот что брату сказать? Это не те коммунисты? Зря никого не сажали? Товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка? Хрена там, в прошлый раз в неразберихе винтили, а тут прямо на вокзале встретили.

Оглядел камеру — узкий пенал метра в полтора шириной, две железные койки одна над другой, параша у двери. Встал, в три шага обошел все помещение — вместо окна под потолком дырка в один кирпич, забранная снаружи решеткой. Тусклая лампочка ватт в пять. Стены с облупившейся штукатуркой, въевшийся запашок овощной гнили — наверное, при Милице здесь хранили картошку или другие продукты. Если так, должно быть еще одно отверстие для вентиляции… Точно, на стенках слева-справа от двери даже два, замурованы. Под ними чуть-чуть выступает по кирпичу, на высоте метра два с небольшим. Встал на парашу, потрогал — один сидит крепко, а до второго не дотянутся. Посмотрел на брата — тяжелая работа на свежем воздухе пошла ему на пользу, уже не тот злобный вьюнош, поздоровел, в плечах вроде бы раздался. Не мальчик, но муж.

Сел обратно, спросил, едва шевеля губами:

— Ты мне лучше скажи, как ты сюда попал. Удрал?

— Смеешься? Были на работах, подъехала машина, усадили, увезли.

Значит, Сергея взяли только для приманки, а нужен был я. Поэтому сейчас главное — понять, зачем я потребовался именно советским. Что я им сделал, кроме хорошего? Ну, с англичанами и американцами общался, но это не криминал, во всяком случае, тут можно пришить шпионаж против Югославии, а СССР не при делах. Если кто ко мне претензии имеет, так разве что «старики»… Стоп, а это похоже! Сами они арестовать не могут, Ранкович или Зечевич пошлют их с такими запросами нахрен, что остается? Только советские.

А всякие Жуйовичи-Пияды как раз с советскими посольством и миссиями вась-вась, изо всех сил демонстрируют преданность Москве, их вполне послушают. Наплетут про какой-нибудь «военно-фашистский заговор» во главе с Владо Сабуровым и поминай как звали.

Поминать начали с самого утра, когда меня привели наверх.

С вселением полувоенной организации дом начисто утратил шарм уютного гнездышка красивой женщины. Появились грубые шкафы, с которыми лучше всего сочеталась не исчезнувшая малиновая козетка, а жестяные инвентарные номера, криво прибитые гвоздями. Из всех фарфоровых и хрустальных безделушек остались разве что пепельницы.

Новые хозяева вместо формы носили гражданские костюмы в мелкую полоску, но подбитые ватой, по нынешней моде, плечи, выглядели без погон странно пустыми. Даже охрана носила не фуражки и гимнастерки, а шляпы и галстуки.

Допрос, по моим ощущениям, начался часов в восемь. И пошло-поехало…

С происхождением все понятно — белогвардейская сволочь, которой самое место у Власова или в Русском корпусе. Тем более, что там служил брат. Родственные связи, канал передачи развединформации…

Где был в апреле 1941 года? В Белграде, при занятии его немцами? Кто может подтвердить? Кто может подтвердить ликвидацию немецкой группы? Поджог посольства? Некому? Так и запишем.

От вопросов я понемногу стервенел — выходило, что я никто и звать никак, все придумал и вообще шпионская рожа. Мало того, тогда между Германией и СССР действовал пакт и я де-юре напал на военнослужащих и посольство дружественной страны… А если добавить остальные эпизоды, то светил мне полный букет по той самой 58-й статье, хотя Владимир Сабуров никогда не был гражданином ни СССР, ни Российской империи. Впрочем, кого это волновало?

О моей «вербовке» Петренко даже не вспоминали — в доме Продановичей, который во время войны отжало себе гестапо, теперь устроилась не военная контрразведка, а миссия НКВД. Не вся, наверняка в Белграде это не единственное подобное место, но тут удобно — большой дом, на отшибе. Можно держать человека сколько угодно, никто не спохватится.

Допрашивали «мягко», то есть без рукоприкладства, но долго.

Что делал в Сараево? С кем из усташей контактировал? Кого убил? Кто может подтвердить?

По всему выходило, что настоящих свидетелей у меня — только ребята. Марко, Небош да Глиша. Живку с Альбиной я сразу зарекся в это тащить, да и ребят, по здравом рассуждении, тоже. Если против меня играет серьезная сила, то утопить нас вчетвером ничуть не сложнее, чем одного — представить организованной группой и всех делов.

Расскажите о контактах с четниками. Что делали в Пожеге, Кралево, Ужице. Кто может подтвердить. Точные даты. Время до минуты. Сколько пробыли в комендатуре четников в Пожеге?

Чем дальше, тем больше я убеждался, что меня сдали «старички» — уж очень вопросы шли в русле «фочанского процесса», ровнехонько на те же самые точки давили. Очень вряд ли, что НКВД могло за недолгое время пребывания в Югославии столько выяснить. Им на генералов нужно десятки досье насобирать, где уж с майором заморачиваться. Нет, точно, сдали советским все материалы из Фочи.

Какие связи с Романийской бригадой так называемой «Югославской армии на родине»? Где сейчас поручик Дериконя? Почему часть приведенных четников дезертировала?

Спокойствие, только спокойствие. Все моральные силы уходили на то, чтобы на заорать и не послать следака матом. Ну в самом деле, я им что, папа? Каждого четника должен отслеживать и стеречь и сопельки вытирать, чтобы они, не дай бог, не свалили в сторону? Это при том, что первые два года переходы из партизан и обратно совершались постоянно, а порой и не по одному разу.

С какой целью обстреляли аэродром Райловац? Где была бригада? Где рота? Где противник? Почему действовал без приказа?

Ну да, сейчас, в сорок шестом, хорошо об этом рассуждать. А так-то у нас партизанская война была, не всегда можно было отдать или получить приказ, приходилось действовать по собственному разумению.

Как передавали данные для налетов немцам? Как наводили самолеты?

Если я взбеленюсь, то проиграю, им только того и надо. Занудно и не торопясь объяснял обстановку, свои действия, вспомнил чуть ли не всю штурмовую роту поименно…

Какие у вас были отношения с капитаном Слобо Бобичем? А с Верицей Проданович?

С капитаном враждебные, с Проданович самые близкие. Интимные.

В полдень следователи и стенографисты поменялись, а я нет. Даже поесть не предложили, да что там поесть, попить давали очень изредка, хотя сами чай гоняли только в путь.

Действительно, что с врагом церемонится?

Вторая пара трясла на события после Фочи — что делали в Белграде и далее. «Старики» тут не обладали полной информацией и я немного расслабился, но не тут-то было!

Опишите, как происходила облава в Сеньяке. Как передавали данные в гестапо?

Не сдержался, посоветовал не заниматься фантазиями, а опираться на факты.

— На факты так на факты, — легко согласился следователь и развязал тесемки на толстенькой папке. — Ну, рассказывай, за что тебя выпустили из гестапо?

Вот тут я чуть со стула не свалился:

— Чего???

— Вот запись из архива лагеря в Банице, — он показал мне издалека страницу журнала учета арестованных, — «поступил арестованный Владимир Сабуров» и далее отметка об освобождении.

Некоторое время я ловил ртом воздух, а потом выдохнул:

— Так это ж Марко!

— Какой Марко?

— Участник нашей диверсионной группы, мы внешне похожи, действовали под легендой братьев. Меня разыскивало гестапо, его арестовали по ошибке, но выпустили после опознания, на которое привозили мою мать и моего брата. В архиве Баницы должны быть протоколы.

— Проверим, — бесстрастно закрыл журнал нквдшник.

Ф-фух. Что в моем положении хорошо — ничего придумывать не надо, а правду говорить, как известно, легко и приятно.

Еще гоняли по диверсии в Гойло, по контактам с тамошними немцами, вытрясали, где я провел столько времени в одиночестве (это когда тифом заболел), как организовал прорыв Михайловича на Зеленгоре, как сидел у итальянцев в Мостаре и почему сдался немцам под Ясеновацем…

Вот истинно, любое событие можно вывернуть так, что сам не узнаешь. Так что вопрос «С какой целью приписал себе участие в ликвидации Гиммлера?» воспринял уже как должное. Ну в самом деле, шлялся где-то со своими дружками, а там неизвестные стране герои грохнули рейхсфюрера. Я уже подумывал рассказать про заговор рептилоидов и мировое правительство, но вернулась первая пара следователь/стенографист, и…

Где был в апреле 1941 года? Что делал в Белграде, при занятии его немцами? Кто может подтвердить? Адреса, фамилии? Кто может подтвердить ликвидацию немецкой группы? Как осуществлял поджог посольства?

В камеру вернули около полуночи, так и не покормив. Дико болела голова от обезвоживания, в подвале, наплевав на все тычки конвойных, я присосался к бачку с водой, втянув если не все содержимое, то половину точно.

Малость пришел в себя и понял, что эти расклады, тем более с отчетливой перспективой «шпионаж-суд-Сибирь», мне ни хрена не нравятся. Надо удирать, но куда? Даже если найти Сайкиного дядьку Уроша, то где гарантия, что он не сдаст? Теперь ведь и в Румынии, и в Венгрии, и даже в Австрии советские, а контрабандисты предпочитают с властями не ссориться, а договариваться. Бежать к морю? Объявят розыск, а меня в Отделении защиты народа и в Корпусе народной обороны многие в лицо знают, опять же, афишки с моей физией напечатать не проблема. Кроме того, надо кровь из носу предупредить «младоюгославов» — передать весточку если не Миловану, то хотя бы Арсо, Ранковичу или Рибару. То есть бежать надо как раз к ним, а там пусть судят, но свои.

Выдал расклады брату, он только хмыкнул:

— Мне безразлично, я и так смертник, терять нечего. Мать только жалко. И сестру.

— Ладно, слезу не пускай, выберемся. Ты здесь какой день?

— Четвертый.

— Схема охраны?

— Днем полно народу, — по-военному четко ответил Сергей, — к ночи почти все уезжают в город. Остаются старший, телефонист и шесть человек на три смены. После отъезда проверяют наличие в камере.

— Ага, похоже на то, что я успел увидеть. Ночуют все в этом доме?

— Нет, половина. Телефонист, старший, один караульный внизу, второй наверху. Остальные четверо отдыхают в гостевом, маленьком. Там вроде казармы.

— Еще кто-то есть?

— Приходящая прислуга, утром привозят, в обед увозят.

Ну что же, не все так страшно…

— Ладно, за дверью лестница наверх, во двор. Справа за углом дверь из дома в сад, за ней ванна и комната прислуги. Слева гостевой домик, за ним должен быть сарайчик с инструментом…

— Откуда ты… — обомлел брат.

Не успел ответить, что я тут фундамент под гостевой домик рыл, как за дверью раздались шаги.

Скрипнул глазок и тут же закрылся — сидельцы на месте, один стенку подпирает, руки в карманы, второй сидит.

— Неважно. Значит, ночью смена один внизу, один наверху…

Что караульные из НКВД, понятно, но там очень по-разному служат. Эти, например, точно не тюремщики, максимум войска по охране тыла фронта, стерегли разве что гауптвахту. Гражданская одежда на них сидит колом, видно, что ребятам в ней неудобно, не привыкли еще. Значит, шансы есть.

Приложили уши к стенам — я к одной, Сергей к другой. Наверху сворачивали деятельность, каблуки простучали по крыльцу, хлопнули дверцы машин… Все, уехали.

— Начали.

Сергей подставил руки, я поднялся над дверью и уперся руками в одну стенку, а ногами в другую. Теперь главное, чтобы проверка быстро пришла, долго я так не продержусь, даже несмотря на выступающие кирпичи. Полегче, конечно, чем полчаса в планке стоять, но все равно, к такому меня судьба не готовила.

Скрежетнул глазок и тут же загремели ключи — в камере один арестант!

Караульный ввалился, сжимая в руке пистолет и осматривая камеру безумными глазами, пытаясь понять, куда делся второй. Тут я и свалился ему на голову в самом буквальном смысле.

Бац! Бац!

Мы с Сергеем почти одновременно вломили нквдшнику, он даже не пискнул. Повязали, сдернули ремень, ботинки и пиджак, забрали оружие.

— Погоди, не обувайся, — остановил я Сергея. — В доме еще трое.

На цыпочках выбрались, свернули направо. Я тихонько подергал дверь — заперто. Да, сейчас бы отмычки… Ладно, есть еще вариант.

Прошли чуть дальше, садовая лестница лежала на своем законном месте под окном каморки. Пошуровали вокруг, нашли проволочку, тихо приставили лесенку, я влез, поддел запор… Верно Глиша говорил — на парадной двери замки танком не свернуть, а вот про другие входы-выходы забывают.

Старший нагло дрых на милиной кровати. Ну что же, нам легче — дали по башке и отыграли свое, гори оно огнем. Внизу телефонист тоже давил массу, уронив голову на столик с тремя аппаратами, второй караульный спиной к нам читал газету, но когда я подобрался совсем близко, вдруг резко свернул ее и встал мне навстречу.

Точнехонько под прямой удар в челюсть.

Черт, я так когда-нибудь руку себе сломаю…

Проснувшийся телефонист подскочил, но промолчал — черное дуло кого хочешь заставит закрыть рот, а что Сергей выстрелит, сомнений не возникало, уж больно у брата на лице все проявлялось.

Минут пятнадцать ушло, чтобы оглушить, раздеть и связать охрану, вставить кляпы из подручных материалов, переодеться самим, выдернуть провода и привести телефоны в негодность. Вспомнил про тайник Милицы в спальне, где она пистолет держала, поднялся — пусто. Ну и правильно, не должно все время везти. Еще пять минут — проверить караульного в подвале.

В гостевом домике тихо, только ночной воздух слегка дрожал над трубой — подтапливали, стенки там тонкие. Все, теперь садовую лестницу к забору, в тени большого дома, шляпы на головы и ходу!

— Куда бежим?

— На юг, Серега, на юг. Там глиняные карьеры…

А за ними — кладбище. Все привычным путем: кутузки и кладбища, кладбища и кутузки.

Но они позади, а на воле хорошо! Свежий воздух пах зеленью и весной, на темном небе гуляли редкие тучи, на минуту-другую накрапывал и тут же прекращался дождик…

Два или три километра мы одолели быстрым шагом за полчаса, проскочили Хаджипоповац, где Сергей все время смотрел направо, на улочки, шедшие прямо в Професорску колонию. Но нет, туда нам точно нельзя.

А еще нельзя в МВД, в ОЗН и другие заведения с охраной. Тем более, что во многих имеются советники из СССР и мы мгновенно засветимся.

Но я знал место, куда можно. Далматинская улица, угол Приморской — пятиэтажный дом в четыре окна по фасаду, одна-две квартиры на этаже, все национализированные…

Лука открыл не сразу — да и кто на его месте в два часа ночи кинулся бы открывать? Он сумрачно разглядывал нас сквозь приоткрытую на цепочке дверь и только убедившись, что это я, впустил в квартиру.

— Что стряслось? — спросил член горкома Коммунистической молодежи.

Да, считай, сделал карьеру, двадцать три года Луке, дальше все по плану: секретарь омладинцев, потом в «большой» горком, годам к сорока изберут в Центральный комитет, а там чем черт не шутит… Нет, даже не к сорока, раньше — Лука парень известный, у Милована на хорошем счету.

— Да ничего особенного, мы из тюрьмы сбежали.

Лука фыркнул:

— Вечно ты, Владо, либо чушь несешь, либо в историю вляпаешься. Кофе будете?

— Лучше пожрать дай, сутки без еды.

— Лука, что там? — спросил сонный женский голос из трехкомнатных глубин.

— Спи, риба, срочные дела, — ответил Лука, а потом добавил для нас: — Невеста.

Я только махнул, моральный облик товарищей коммунистов меня вообще никак не волновал, особенно в нынешней ситуации. Ее-то я и поведал Луке, не без удовольствия наблюдая, как вытягивается у него лицо.

— М-да… — резюмировал горкомовец. — В МВД тебе нельзя, там русские. В ОЗНа тоже…

Я угукнул, а Лука вздохнул и принял решение:

— Позвоню дежурному по ОЗН, скажу, что у меня срочное дело к Ранковичу.

Лека объявился утром, когда мы дрыхли на диванах в гостинной (и даже проспали исчезновение неизвестной подруги), выслушал детали эпопеи и минут пятнадцать курил, время от времени названивая по телефону за закрытой дверью.

Наконец, он вышел, попросил Луку увести Сергея и выдал:

— Мы вас арестуем.

— С хрена ли? — не сказать, чтобы я не ожидал такого поворота, но все-таки…

— Сидеть будете во внутренней тюрьме ОЗН, — продолжил Ранкович.

— Слушай, может, мы просто смоемся? Заляжем на дно в Боснии или Черногории, пока все утрясется?

— Если я тебя спрячу, это всплывет, а у нас и без того напряженные отношения с русскими, — отмел мои планы Лека. — «Старики» все время апеллируют к Москве, а там только рады использовать нашу свару для усиления собственных позиций.

Он докурил сигарету и добавил:

— Потом будем судить.

Я только развел руками.

— Пойми, Владо, я не знаю, кто сдал тебя русским. А их надо вытащить на солнце, ты же понимаешь, что сдавая тебя, они копали под Милована и всех нас.

— И чем тут поможет суд?

— Я затребую у русских материалы, и мы подготовим процесс так, чтобы защита заведомо была сильнее. Тогда «старикам» ничего не останется, как влезть самим, с новыми обвинениями.

— То есть ловля на Влада Сабурова? Ну, с точки зрения живца, так себе идейка.

— Другой пока нет. Даже если вдруг тебя осудят…

Я скорчил такую рожу, что Ранкович поперхнулся.

— … даже если вдруг тебя осудят, посидишь годик-другой в Далмации, у пляжа. Изменение режима содержания, помнишь? — Лека подмигнул и закруглился: — Жди, за вами приедет Крцун, а я к Миловану.

Скандал с «бегством» вышел на самый высший уровень — выдать меня миссия НКВД затребовала сперва у Ранковича, а потом и у Джиласа, но получила отказ. Дескать, мы сами с усами, арестуем и осудим своих шпионов без помощи извне. Привыкшая к самостоятельности партия почти вся поддержала свое руководство, даже кое-кто из «стариков», не посвященных в ситуацию до конца, заявлял, что родившийся в Югославии гражданин Югославии, никогда в жизни не бывавший ни в Российской империи, ни в СССР, не может быть подсуден советским властям.

На волне этого возмущения Милован сумел провести ограничение численности нквдшников в стране. Москва с ворчанием, но уступила, поскольку на кону было создание Коминформа и размещение его руководящих органов как раз в Белграде.

Причем в Коминформ вошли не только партии из «советской зоны» от Польши до Австрии, но также итальянцы, французы и греки. Могли еще быть албанцы, но буквально за месяц до того Албания вошла в состав Югославии.

А Джилас и компания воспользовались таким поводом, чтобы поставить в Скупщине вопрос о переносе столицы в Сараево — дескать, было бы неправильным оставлять столицу в Белграде, тем более при сохранении названия «Югославия», а то внезапно выросшему мусульманскому населению обидно будет. А из Белграда, где сейчас госучреждения друг у друга буквально на головах сидят, все съедут и межпартийные органы смогут разместиться с удобством.

В Сараево переезжали не все, Генеральный штаб, к примеру, оставался на месте — ну, просто по соображениям систем связи и логистики. Но «старички» все равно встали в раскоряку — как же так, ЦК в Боснии, Коминформ в Сербии? При таких раскладах трудно каждый день бегать с отчетами к советским кураторам.

Зная злопамятность НКВД, в тюрьму я сел спокойно, не потребовалось даже просить, чтобы меня спрятали в бронированную камеру и приставили вооруженную охрану. Там и досидел в относительном комфорте до начала «процесса английского шпиона Мараша-Сабурова».

Судили меня открыто, с отчетами в газетах и по радио, под ликование «старичков». Вукманович даже статьей разродился, о пролезших в партизанское движение негодяях. При том, что оснований не доверять Ранковичу у меня никаких, ощущения все равно поганые. Даже просто наличие двоих конвоиров за спиной напрягало неимоверно.

ОЗНа подготовило все так, что я только диву давался, даже нашли тех людей, с которыми мы немецкое посольство потрошили. Натуральный пинг-понг получился:

Подсудимый, где вы были в апреле 1941 года? — Вышел дядька Йован и живописал, как Владо Сабуров спасал тонущих девочек из Дуная;

Что делали при занятии Белграда немцами? — свидетель, бывший полицейский, подтвердил, что подсудимый показал место, где была уничтожена немецкая разведгруппа;

Что делал в Сараево и Боснии? — Родня Живки рассказала, как мы выводили беженцев;

Контакты с четниками? — А вот вам лично бывший поручик и командир Романийской бригады, а ныне майор ЮНА Дериконя;

Почему обстреляли аэродром Райловац без приказа? — у друже Кочи Поповича, генерал-полковника и команданта 2-й армии, несколько иное мнение;

Что связывало с осужденной и расстрелянной Верицей Проданович? — товарищ Слободан Пенезич Крцун на закрытом заседании дал показания, что шпионку разоблачил как раз подсудимый;

Гестаповский арест? — Очная ставка Марко и Сабуровых, подтверждающая версию с опознанием.

Через неделю такого цирка, в суд по одному, а потом и группами, заявились Пияде, Жуйович, Хебранг, Гошняк и примкнувший к ним Вукманович, не считая фигур помельче. Тут уж в ход пошли самые нелепые выдумки, например, в присвоении золота Хадсона и Павелича. Но против накладных и актов приемки с полным описанием и указанием веса такие предъявы не работали.

А я все больше убеждался, что надо валить. Не в Аргентину, но как минимум в отставку. Ну его нафиг, эти политические игры, я подписывался фашиков бить, а не в эти жернова лазать.

Венцом стало обвинение меня в смерти друже Тито — дескать, Владо Сабуров самовольно оставил позиции и спасал американцев, вместо того, чтобы грудью закрыть товарища маршала! Тут я отчасти Пунишу Рачича понял — будь у меня пистолет, сильно бы поредела фракция стариков, а так только вскочить хотел и покрыть слоем псовок, да конвоир вовремя руку на плечо положил, удержал.

Ради ответа на эту инсинуацию в суд вызвали Арсо с помощниками, они под присягой показали, что приказ Сабурову вывести американцев отдал лично Тито.

Вот после этого «сторона обвинения» несколько сникла, а я твердо решил подать в отставку. У меня семья, дети и полна грудь орденов. Хватит, буду тренером по стрельбе или спортивным функционером. В конце концов, Югославии нужен Олимпийский комитет.

Не знаю, сумел ли Ранкович выявить всех внутренних недоброжелателей, но по материалам суда можно написать вполне приличную историю народно-освободительной войны, не меньше чем в четырех книгах. А еще ежедневные заседания и говорильня вымотали меня больше, чем месячное отступления с боями. Одно счастье, в зале все время были друзья и знакомые — от оружейника Франьо до проректора Белградского университета и член-корреспондента Академии наук Павле Савича, от главного хирурга ЮНА Исидора Папо до самого молодого генерала Николы Демони, от Бошко Бухи до инженера Попары-Црни.

Когда объявляли приговор, я стоял без единой мысли и слушал звенящую пустоту внутри себя, уставив глаза на лепной карниз под потолком, и очнулся, когда зал взорвался овацией.

Оправдан.

Полностью.

Все, теперь только отставка и домик в Жабляке. Или на море.

Глава 18

Rossa primavera

Чернявый мальчик лет двенадцати шмыгнул носом и посмотрел на сестру:

— Только чтобы она не спорила!

— Если ты не будешь глупости говорить! — немедленно возразила сестра и показала язык.

— Он всегда командует! — добавил светленький мальчик года на четыре помладше.

— Он хороший! Я его люблю! — прижалась к чернявому самая младшая.

— Дети, — наконец-то взяла слово Альбина, — тетя Мала тоже едет в Будву.

Малуша, родная сестра Арсо и Альбины, так и не вышла замуж и посвятила себя воспитанию племянников. Порой мы ругались из-за разных подходов к педагогике, но сегодня я просто возблагодарил судьбу, что есть человек, которому можно поручить Мишо, Габи, и младших Владо с Алькой.

Впервые веселое семейство поедет в пионерлагерь полным составом. Впервые после лагеря пойдет в школу без нашего надзора — на Владо и Альбину Сабуровых имелись более важные планы.

А мы с женой для начала съездили в Белград. Собственно, там я ничего не забыл, если бы не имущественные и финансовые дела матери, сестры и брата. Какое-то наследство, какая-то недвижимость, отказаться просто письмом нельзя, требуется личное присутствие в нотариате. Все мне в нынешнем времени нравится, но иной раз вспомнишь «госуслуги» и задумаешься, особенно в приемных разного рода учреждений.

От мыслей меня отвлек подсевший посетитель в темно-синем костюме и роговых очках. Он положил на колени газету «Борба», чуть повернул голову и спросил с хорватским акцентом:

— Не подскажете, где рядом есть приличная кавана?

— Боитесь не успеть до обеда?

— Вот именно, так хоть проведу время с пользой.

— Тогда вам нужно на улице повернуть направо и дойти до вывески «Три шешира».

Самое сложное в наших шпионских играх — не заржать, тем более, что веселые бесенята прыгали и в глазах Славко.

Он-то и сообщил, что ждет меня дальше. Хорошо, что мы дошли до кафаны и я мог заесть удивление — решения моего негласного начальства порой ставили в такой тупик, что самостоятельно выйти невозможно: ну где я и где кинофестиваль? Спортивные дела без вопросов, но все, что связывает с кино — десяток кадров хроники с моей матерящейся рожей. Но нет, собирайся, да не один, а с Альбиной, типа у тебя отпуск и ты решил встретится со старыми друзьями.

Ныть, что опять кроме меня некого, бесполезно, если выдернули, значит, нужен. Тем более, такую завлекалочку повесили — звание Народного героя!

Да, расклады после смерти Сталина несколько поменялись — в СССР холодное лето и увлекательная драка бульдогов под ковром, отчего постоянное давление на своевольную Югославию несколько ослабло. Вместе с давлением окончательно рухнули позиции «старичков», того и гляди, сидевшего в Президиуме ДРЮ товарища Пияде попросят на выход. Впрочем, он там фактически свадебным генералом — все решали Джилас и Кидрич, Рибар и Попович, Кардель и Ранкович.

Тяжелее всего было в сорок седьмом, когда Москва требовала ускоренной коллективизации, но Джилас сумел отстоять нефорсированную модель. Народные задруги, то есть кооперативы, получали разного рода преференции и понемногу втягивали в себя единоличников. Например, начатый колоссальный проект «Дунай-Тиса-Дунай» по мелиорации плодородной Воеводины сразу дал прибавку орошаемых земель, но на них допускали только государственные или коллективные хозяйства. И правильно — странно вбухивать столько сил и средств, чтобы потом единоличник вырастил хрен да нихрена. Только крупные хозяйства, только хардкор.

Потом один за одним прошли процессы в странах «народной демократии» — верные сталинцы делали обрезание неверным. Началось с Польши, где генсек Владислав Гомулка сильно сомневался в необходимости создания Коминформа и пошел на это с большими оговорками. Чуть позже он потребовал от НКВД уважения суверенитета Польши и прекращения практики обысков и арестов, так что его смещение в 1948 и замена на Берута никого особо не удивила.

Разве что меня — мягкостью оргвыводов. Впрочем, это скоро наверстали, Гомулку исключили из партии и посадили под арест. Дальше под раздачу попал Ласло Райк в Венгрии (министр внутренних дел, на минуточку), которому навесили «шпионаж в пользу США», болгарин Трайчо Костов, целая группа в Чехословакии во главе с генсеком Сланским, в Восточной Германии Ульбрихт сожрал Гротеволя, и как финал в Румынии влетела Анна Паукер за сионизм и космополитизм. Волна отстранений, арестов и даже казней тех, кто выступал за мало-мальски самостоятельный курс удивительным образом затухла в Австрии и Греции, хотя и там кое-какие перестановки в пользу Москвы произошли.

— Скажи, Арсо, тут прошел слух, что мне «Народного героя» хотят присвоить, не в курсе?

Шурин в белой рубашке без погон разливал вино за столом в своем белградском доме. Он успел закончить Высшую военную академию имени Ворошилова и снова вернулся к обязанностям начальника Генерального штаба, но так и оставил за собой прежнее жилище, куда его поселили сразу после освобождения Белграда. Правда, скоро собирался перестраивать и расширять дом — пятеро приемных детей все-таки.

— Да какой слух, я сам на тебя трижды представление писал!

Алька широко раскрыла глаза. Вот это номер…

— Только Милован все время говорил «Не время, не время!» А так ты звание заслужил как минимум дважды.

— Это когда же? — раскрыл глаза уже я.

Ну, за военные дела понятно, а второй-то раз за что?

— За «процесс Сабурова» — чокнулся со мной Арсо.

Наверное, изумление слишком явно проступило у меня на лице, шурин рассмеялся и объяснил:

— Ну так Джилас сумел сильно ограничить НКВД в Югославии.

Ну да, а еще отодвинуть от власти «старичков». Точно, не случись этого, сидел бы я не в Олимпийском комитете, а по семейной традиции в концлагере на Голи отоке! Может, даже в компании членов «кровавой клики Джиласа-Ранковича». Хотя может и лежал бы вместе с ними в безымянной могиле, как Райк или Костов. А так Милован под давлением из Кремля гнулся, но не ломался, ухитрялся как-то лавировать и держать собственный курс. Хотя в Москву выбрался только в марте на похороны Сталина, впервые с 1948 года. Теперь, чувствую, Джилас развернется.

Арсо отвез меня с Альбиной на вокзал — ну, не то чтобы генерал-полковник ездил совсем один, машина охраны шла сзади, но за рулем сидел лично. Новый состав отправлялся на Сараево по восстановленному мосту через Саву и дальше по реконструированной и расширенной дороге. Вдоль всей трассы шли работы — через Срем тянули автомагистраль Загреб-Белград и модернизировали саму железку, отчего поезд шел вне расписания и отстаивался на путях по два-три часа.

В Славонски-Шамаце заканчивали отделывать современную станцию — старую еще в 1944 году сильно повредили, так что здесь теперь все по последнему слову градостроительной и железнодорожной науки. На осмотр у нас ушло минут двадцать, не больше, оставалось узнать, сколько у нас точно времени до отправления — движение временно перекрыли, пока на на мосту в Босански-Шамац меняли рельсовую решетку.

Железнодорожники неопределенно пожимали плечами — ну час, может два, в крайнем случае три… Пришлось идти к начальнику вокзала, секретарь попросил подождать минут пятнадцать, но уже вскоре в коридоре раздались шаги и упрямый спокойный голос:

— Бригады вчера работали по четыре часа сверхурочно, я не подпишу ни одного наряда на сверхурочную работу сегодня!

— Друже, вы забываете, что у нас план и мы обязаны его выполнить! — второй голос без малого срывался на крик.

— Вы нарушаете проект производства работ! А штурмовщина только мешает выполнению плана!

В приемную ввалились двое, впереди раскрасневшийся железнодорожник в форме и фуражке, увенчанной кокардой со звездой, крыльями, колесом и флагом в лавровом венке. Следом невысокий, круглолицый и лопоухий крепыш в коричневом костюме, сбившемся галстуке, со свернутыми в трубку чертежами под мышкой.

— Бошко!

Крепыш обернулся и раскинул руки для объятий, отчего все чертежи посыпались на пол. Железнодорожник проскользнул мимо и скрылся за дверями кабинета.

— Какими судьбами?

— В Сараево еду, жду, когда движение откроют.

Бошко подобрал свои ватманы, поднял левую руку и показал мне те самые часы:

— Так, сорок минут до завершение работ, дальше сорок пять на проверку и можно ехать.

— Ты что, тут главный?

— Ну да, как институт закончил, так поставили инженером, уже четыре года работаю. Сейчас линию на Добой-Сараево заканчиваем и будем на Тузлу расшивать.

— А что за крики были?

— А, — Бошко махнул рукой. — Все время с начальником станции спорим. Он «давай-давай», а я требую, чтобы все по проекту и вовремя. Хорошо хоть армия помогает, а так бы точно из-за дерготни отставали…

Армия почти целиком участвовала в строительстве, пользуясь тем, что вокруг сплошь дружественные страны. Второй ударной силой стали омладинские бригады, но по окончании работ в Боснии их перекидывали на строительство Адриатической магистрали из Белграда в Бар.

Бошко начал рассказывать о планах и увлекся — Бихач-Книн-Задар, Приморская линия, соединительные ветки, Скопье-София…

— Лет на десять ты работой обеспечен? — порадовался я за товарища. — Не жалеешь, что ушел из армии?

— Ни капли! Столько дел, какие десять лет! Там ведь новые комплексы введут, новые дороги потребуются!

— А почему «Народного героя» не носишь? — я потыкал в лацкан пиджака Бошко.

— Не хочу, чтобы заслуги бомбаша затмевали инженера.

В Сараево я влип — поди, найди большого начальника, а даже если нашел, поди, дождись его. За Ранковичем пришлось гнаться из Службы государственной безопасности в Президиум, из Президиума в МВД, из МВД в ЦК, в приемную Джиласа, к которому как раз вызвали Леку.

Пока мотался, обратил внимание — весь город увешан плакатами «III съезд союза демократических священнослужителей». Создали его еще в сорок седьмом, и с тех пор все взаимодействие мусульман, католиков и православных с властями проходило только через него. А поскольку создавали его по негласной команде из ЦК и при активном участии товарища Ранковича, то и руководили союзом те, кто как минимум был нейтрален к партизанам, а как максимум сам участвовал в движении. Во всяком случае, острота противостояния с католиками в Хорватии и Словении заметно снизилась. Да и как не снизится, если архиепископ который год безвылазно сидит в консульстве и фактически лишен доступа к управлению епархией? А радикальные католики либо арестованы на перехваченных УДБ «крысиных тропах», либо удрали подальше, после чего оставшиеся епископы очень верно поняли политику партии и не обостряли.

В приемной Джиласа мне на ухо сел Кардель, ничего лучшего не придумавший, как обкатывать на мне тезисы своего то ли выступления, то ли статьи. Мужик-то он умный, но порой такого зануду включает, просто беда. И убежать нельзя — Ранковича пропущу.

Так что мне за какие-то полчаса ожидания залили в голову весь следующий пятилетний план, со сроками и цифрами. И сколько новых кооперативов будет создано, и сколько госхозов, и сколько новых ГЭС построят…

Босния, гористая Босния, нашла себя как поставщика дешевой энергии — рек много, ущелий много, удобных мест для плотин навалом. Рабочие группы советского Гидропроекта из Югославии не вылезали, первым построили каскад на Неретве и притоках, обеспечили Мостарский алюминиевый комплекс. Причем всеми предприятиями, рудниками, гидроэлектростанциями и кучей сопутствующих производств ведали не местные власти, а «Государственный секретариат Мостар». Еще в партизанском крае действовали секретариаты «Боснийская целлюлоза» и «Металлургия Зеницы». А по стране — и в черногорском Никшиче, и в словенском Мариборе, и во многих других местах. В последние годы сильно стартанули «Адриатические верфи» в Риеке и Сплите, а также секретариат «Крагуевац». Про последний в основном писали, что там развивали металлообработку, но также в ведении секретариата находился завод «Застава Оружие», где вовсю делали симоновские карабины и готовились к выпуску АК.

Кардель мне жаловался, что можно запустить еще несколько больших проектов, вроде кабельного завода в Светозареве или текстильного комбината в Нови-Пазаре, но все упиралось в деньги. Общегосударственный инвестиционный фонд просто не тянул все разом, несмотря на первоначально крупные суммы, полученные от конфискации собственности коллаборантов.

Советский Союз кредитами не баловал — и своих задач полно, и отношения не лучшие. Вообще, политика СССР порой отдавала шизофренией: например, Венгрию включили в состав Совета экономической взаимопомощи, но при этом продолжали получать с нее репарации. Как и с Австрии — вот уж не знаю, кто в Кремле продавил мысль, что Австрия вовсе не освобожденная страна, а полноценная часть Третьего Рейха. Болгарию от репараций тогда отстоял Димитров, но почему под них не попали исправно воевавшая против СССР Румыния и не менее исправно клепавшая танки и самолеты Чехия, я никогда не понимал.

В общем, программа индустриализации держалась на не сильно жирном ручейке репараций с Германии, Италии и Австрии, и на внутренних займах. Но что будет после их прекращения, пока неизвестно, а Югославии позарез надо успеть с достаточной базой для саморазвития.

А прекратится ручеек скоро — ГДР уже ставила вопрос об отмене, Австрия тоже, а за ними и Северная Италия. Да, на Аппенинах после гражданской войны 1947 года сейчас три страны: Неаполитанское королевство, малюсенькая Папская область и Демократическая республика Италия. В последней у власти коммунисты, и как прикажете с них репарации брать?

Одна надежда, что политика Джиласа и Кидрича «концентрации усилий в ключевых областях» сработает. На самом деле ее лучше бы назвать программой децентрализации и самоуправления, когда государство занимается тяжелой промышленностью, крупными заводами, энергетикой и транспортом, отдавая на откуп мелким и средним кооперативным предприятиям в первую очередь потребительский рынок. Во всяком случае, такая методика вполне сработала в сельском хозяйстве.

От Карделя меня спасли Милован и Лека, завершив свое общение на пять минут раньше обещанного. Первый секретарь ЦК и министр внутренних дел (Зечевича аккуратно сдвинули в Скупщину) вышли в приемную, Джилас только и успел, что пожать мне руку, как Кардель его обратно в кабинет чуть ли не затолкал.

Лека потащил меня в свои цековские хоромы, да так энергично, что я спохватился только в его приемной:

— Эй, постой, я же с Альбиной!

— Где она? — остановился у секретарского стола Ранкович.

— Была с Митрой, собиралась ехать к Ладиславе…

— Отлично, — Лека повернулся к секретарю: — Соедини со Славкой.

Жена Леки, Славка или Ладислава, всего на год старше Альбины, так что это «хорошая компания» и моя жена в надежных руках.

Кабинет, как и прочие в ЦК, обставили с предельной простотой: новая мебель без резьбы и финтифлюшек, часы, радиоприемник, телефоны, лампа, стеллаж с книгами. Единственное яркое пятно — цветастый боснийский ковер на полу, «подарок трудящихся города Ливно», как объяснил Лека.

— Ладно, какого хрена вы решили сделать из меня киношника? — плюхнулся я в кресло прямо под непременным портретом Тито.

— Светское мероприятие, люди со всей Европы, хорошее прикрытие, — Лека уселся рядом.

— А каким боком там председатель Олимпийского комитета Югославии?

— Ты по приглашению старого товарища.

— Ну предположим, а зачем? — вот не люблю выполнять задачи, смысл которых не понимаю.

— Встретишься с моим личным агентом, заберешь пакет…

— А что, почтой послать никак? Или через другие руки передать?

— Вот любишь ты зудеть, Владо! Скажи спасибо, что не едешь в Париж под легендой клошара.

— Вот уж спасибо, так спасибо! Ладно, как с агентом встречаться?

— Он знает тебя в лицо.

— Отлично, просто отлично! Мне что, шарахаться в толпе и орать «Эй, кто тут меня знает?»

— Вла-до… — протянул Ранкович. — Не дергайся раньше времени, все тебе расскажут.

И мне рассказали. Знакомых там будет вагон и маленькая тележка, но только один человек скажет «Мы приезжаем сюда уже в третий раз и все время останавливаемся в Эксельсиоре, один и тот же номер с террасой на шестом этаже». Для гарантированного опознания мне выдали вычурные галстучную заколку и запонки.

А еще в дорогу, по прямому распоряжению товарища Джиласа, мне насунули толстую пачку газет, журналов и просто статей.

— Читай, Владо, а то прячешься у себя в Дубровнике, совсем затворником стал, что в стране происходит, не знаешь, — напутствовал меня Милован.

Он ухитрился вырваться, чтобы проводить меня в аэропорт — нет, не в Райловаце, который мы жгли двенадцать лет назад, а новый, в Бутмире. Так что на борт мы с Альбиной попали не через общий коридор, а из ВИП-зала. Все-таки хорошо иметь в друзьях первых секретарей…

За два часа полета я успел проклясть все на свете — новенький «Виккерс Висконт» болтало над боснийскими горами так, что никакой возможности читать, на что я самонадеянно рассчитывал, не представилось.

— Propaganda comunista? — сурово насупил брови таможенник, пролистывая прессу из моего чемодана.

Я в изумлении распахнул рот — кого в Северной Италии, где каждый второй муниципалитет за коммунистов, а каждый первый за социалистов, могут так волновать югославские издания? Но таможенник весело улыбнулся и подмигнул:

— Entra, compagno!

От причала аэропорта до острова Лидо на быстроходном катере меньше часа. Морской воздух, брызги, слева остров Мурано, справа вдали — колокольня Сан-Марко, впереди отпуск и кинофестиваль.

До начала два дня, можно хоть немного позагорать на сентябрьском солнышке и если не прочесть, то хотя бы просмотреть всю кипу «коммунистической пропаганды». Газеты и журналы оказались вполне предсказуемы — трудовые успехи да заговоры империалистов, на которые полагалось отвечать повышением качества продукции; увеличением производительности труда; усилением борьбы с бюрократизмом, волокитой, кумовством и подхалимством, не считая прочих деяний. Взвейся-развейся, одним словом. А вот статьи…

Напечатанные на машинке листки без подписей клеймили «новый класс» — иерархически дифференцированную касту, причем из контекста следовало, что цель находится не только в Югославии. Намекалось на возникновение новой силы, претендующей на мировую гегемонию — государственного капитализма. Для противостояния которому требовалось «творчески применять марксизм-ленинизм в условиях Балкан».

Лихо, лихо, нечего сказать. Не успел товарищ Сталин остыть, как озверевшие от постоянных боданий с Московй «младоюгославы» подвели под самостоятельность идейную базу. Я перечитал еще раз — сплошные намеки, без прямых обвинений, да и вообще без огонька, а по стилю очень похоже на Кидрича. Вторая статья без сомнения Милована, уж больно эмоциональна — почему так мало внимания уделяется прикладной науке? И к ней справочка, сухим слогом Павле Савича описано состояние Академии наук, институтов, университетов и лабораторий.

Вот на что надо будет надавить по возвращении — Советский Союз есть и другого союзника такой мощи долго еще не будет. Да, его политика не идеальна, но кто из нас без греха? Вместо конфронтации лучше бы действительно науку подтолкнули. АК и СКС это, конечно, хорошо, но и собственные технологии в доме иметь надо!

Дочитать мне не дала Алька — очень жалела, что не было возможности взять с собой детей, но хотя бы меня она выпихивала на пляж отеля.

Там-то я и встретил первого знакомца.

Обрюзгший и громкий американец долго в меня вглядывался, а потом, в лобби, подошел с вопросом:

— Простите, это вы?

Я только иронически ухмыльнулся — в самом деле, что можно ответить?

— Я снимал вас в Ливно и на похоронах маршала Тито!

— Точно! Я вспомнил!

Он тут же собрал вокруг группку американцев и пустился живописать, как вот этот геройский парень вытаскивал американскую киногруппу буквально из огня. Пришлось бахнуть с ними виски, иного способа отвязаться не представилось.

Следующим утром, спустившись на завтрак в ресторан отеля, я вздрагивал при виде Одри Хепберн и Грегори Пека, звезды советского кино Сергея Столярова, совсем молодых Федерико Феллини и Альберто Сорди. А уже у самого стола попал в объятья князя ди Поджо-Суазо, был представлен его жене и познакомил их, в свою очередь, с Альбиной.

Мы немедленно устроились завтракать все вместе, но я чуть не взлетел из кресла, когда сзади на плечо мне легла изящная ладонь и низкий, с хрипотцой голос проворковал:

— Вот ты где, противный мальчишка!

Умная женщина выглядит на столько лет, на сколько захочет, и Милица, несмотря на прошедшие годы, была великолепна. Та же фигура, тот же шальной блеск глаз…

— Мистер Сабуров, — немедленно присоединился к нам раздавшийся вширь майор Стюарт. — Весьма рад вас видеть!

Пока мы здоровались и представлялись друг другу, краем глаза заметил, как напряглась Альбина при появлении Милицы. Улучив момент, шепнул жене:

— Скажи, тебе хорошо шрам убрали?

Алька раскрыла свои голубые глаза:

— Да… А почему ты…

— Хирурга посоветовала Милица. Она же и помогла ему приехать в Югославию.

Завтрак прошел весело и непринужденно, князь Костантино с юмором рассказывал, как выживал во время гражданской войны, как в его имении останавливался генеральный штаб гарибальдийцев — Рафаэле Кадорна, Луиджи Лонго, Фурруччо Парри и сам Пальмиро Тольятти, нынешний премьер-министр. Как бодро и раскованно проходили выборы после «Болонского поворота» — решения компартии отказаться от вооруженного захвата власти. Отказаться-то они отказались, но стычек с правыми это никак не отменило. Причем в качестве образца для подражания Поджо-Суазо приводил Грецию, где все проходило чинно-благородно. Еще бы, при полном контроле партии над армией.

Когда мы закончили завтрак и поднялись, чтобы уходить, по залу прошла волна шепотков и воркований, все головы повернулись в сторону роскошной мраморной лестницы.

— Владо! — воскликнул с нее Ромео и потянул к нам Луиджину.

Нет, не Луиджину. Вот почему мне всегда казались знакомыми эти темно-карие глаза и чуть вздернутый носик…

Джина и Ромео, который ежеминутно поправлял галстук-бабочку, повторили процесс приветствий и представлений, чем очень сильно подняли меня в глазах присутствующих — никто больше не мог похвастаться приятельскими отношениями со звездой недавно прогремевшего фильма «Фанфан-тюльпан».

Голова кружилась и от знакомства с Альберто Моравиа, только что попавшим в «индекс запрещенных книг», и от шампанского, и от разговоров…

— Мы приезжаем сюда уже в третий раз и все время останавливаемся в Эксельсиоре, один и тот же номер с террасой на шестом этаже.

Я замер и повернулся.

Самое сложное в наших шпионских играх — не удивляться, тем более, что в глазах Милицы прыгали веселые бесенята.

Светская жизнь вокруг кинофестиваля изрядно утомляла и едва усевшись в шезлонг на песчаном пляже, я бесстыдно задремал.

Снился мне XXI век. Долго, в подробностях, день за днем, неделя за неделей. Дом, работа, бар в пятницу, стрелковые галереи, машина, мужики в гаражах… мелькнула мысль — может, и не просыпаться вообще? Все, что мог, я сделал, теперь только сон, на морском берегу, под плеск волн, под встающее над Адриатикой солнце…

— Не спи, Владо, обгоришь, — Алька чмокнула меня в макушку.

Да, надо просыпаться. Тут лучше.

Конец

Историческая справка №4

«Дом цветов» — усыпальница Иосипа Броз Тито на Топчидерском холме в Белграде. Построена еще при жизни Тито как зимний сад резиденции. В здании находились кабинет, спальня, салон, гостевая комната, библиотека, открытая терраса с видом на Белград и фонтан.

Когда в 1980 году здоровье Тито ухудшилось, он просил похоронить его в Доме цветов. После смерти маршала в течении нескольких дней вместо фонтана построили усыпальницу. Над могилой Тито лежит плита белого мрамора, рядом похоронена его последняя жена Йованка. Здание в официальных источниках фигурирует только как «Дом цветов», названия «мавзолей» или «усыпальница» не употребляются.

В настоящее время Дом Цветов, где имеется экспозиция предметов, связанных с именем Тито, находится в ведении Музея истории Югославии.

Конфликт СССР и Югославии вызвал неоднозначную реакцию в компартиях, вплоть до того, что Георгий Димитров и Владислав Гомулка в частных беседах выражали поддержку руководства Югославии, не говоря уже о высоком авторитете Тито в Польше и на Балканах.

В этих условиях уже в 1949 году в Восточной Европе началась череда чисток и судебных процессов. По большей части в ходе борьбы за власть одна из сторон использовала обвинения в «титоизме», чтобы добиться победы.

Первыми была осуждена группа албанских коммунистов во главе с Кочи Дзодзе, следом группа члена Политбюро ЦК БКП Трайчо Костова, причем во втором случае обвинение в связях с Тито продавила Москва. Дзодзе и Костов были повешены, как и венгр Ласло Райк, министр сперва внутренних, а затем иностранных дел, обвиненный в госизмене, шпионаже в пользу США и Югославии, а также заговоре.

Крупный процесс с обвинениями в «троцкизме-сионизме-титоизме» прошел в Чехословакии, где из 13 подсудимых во главе с генеральным секретарем КПЧ Сланским было казнено 11.

В Польше Владислава Гомулку сперва отстранили от власти, а затем в 1951 году арестовали, но судить до 1953 года не успели. Также «легким испугом» отделалась министр иностранных дел Румынии и член Политбюро ЦК РРП Анна Паукер, арестованная в начале 1953 года.

«Лига полковников» или «Расы» — группа усташей, имевшая сильное влияние на Анте Павелича и облеченная его неограниченным доверием. Название происходит от эфиопского титула «рас» (нечто вроде герцога), который попал сперва в итальянский, а затем и в хорватский язык как обозначение высокопоставленного лица.

Все «Расы» сотрудничали с Павеличем еще в довоенной администрации, все крайне агрессивно относились к не-хорватам, все действовали практически независимо. В группу входили начальники личной охраны Павелича Серваци и Мошков, руководители Усташской надзорной службы Дидо Кватерник и Херенчич, начальник службы безопасности Лисак, командующие «Черного легиона» Францетич и Бобан, начальник концлагере Ясеновац Любурич. Почти все они имели звания полковников (отсюда «Лига»), но к концу войны стали генералами НГХ.

Нина Васильевна Кирсанова (1898–1989) — прима-балерина Национального театра, хореограф, балетмейстер и педагог. Танцевала в составе труппы Анны Павловой, широко гастролировала. После освобождения Белграда, пользуясь полученными от матери-врача медицинскими навыками, работала медсестрой.

Как балетмейстер стала фактическим создателем балета в Боснии, театральную карьеру завершила в 1951 году, после чего закончила археологический факультет Белградского университета, участвовала в экспедициях и защитила диссертацию. В возрасте 85 лет впервые снялась в кино. Похоронена на Аллее почетных граждан в Белграде, в городе ее именем названа улица.

Отличия в мире Юнака:

— в Югославии проведен «малый Нюрнберг» — международный Загребский трибунал, признавший усташей преступной организацией;

— в Югославии при частичном самоуправлении на предприятиях действует монополия внешней торговли;

— в стране более мягкий режим ввиду полного разгрома четников еще в 1943−44 и усташей в 1944−45, с допуском в политику не-коммунистических партий;

— экономическое развитие Югославии идет через кластеры, которыми руководят надрегиональные «секретариаты»;

— Югославия — унитарная демократическая республика;

— в Греции демократическая республика, фактически страна дрейфует в сторону «народной демократии», то есть «красный пояс» накрывает все Балканы;

— в результате гражданской войны в Италии на севере также демократическая республика под руководством коммунистов;

— Австрия за исключением Тироля входит в советскую зону оккупации.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: https://author.today/work/361690

Content

Без маршала Тито (1944+)

Глава 1 Ход конем

Глава 2 Вис и Брач

Глава 3 В сетях шпионажа

Глава 4 Итальянский анабазис

Историческая справка №1

Глава 5 Уйди, дура, я Сталина видел!

Глава 6 Дела семейные

Глава 7 Челночная дипломатия

Глава 8 В лапах кровавой гебни

Глава 9 Суета вокруг Белграда

Глава 10 Сремский фронт

Историческая справка №2

Глава 11 Учи олбанский!

Глава 12 Группа пролетарского гнева

Глава 13 Новые приключения неуловимых

Глава 14 Жадность фраера погубит

Историческая справка №3

Глава 15 Но мы поможем не всем, а только детям

Глава 16 Встать, суд идет!

Глава 17 Сесть, суд ушел!

Глава 18 Rossa primavera

Историческая справка №4