Саша Фишер

90-е: Шоу должно продолжаться

Глава 1

Музыканты бодро запилили последний аккорд и опустили инструменты. Толпа разгоряченных зрителей разразилась аплодисментами и радостно взвыла. Потом в зале воцарилась относительная тишина. Фронтмен группы, название которой я не запомнил, с придыханием сказал в микрофон «Спасибо!» и объявил перерыв. Народ неспешно потянулся к бару.

— Еще мне водки налей! — увесистый кулак грохнул по стойке. — Учить она меня еще будет! Я свою норму знаю. Наливай, овца тупорылая!

Феечка за стойкой захлопала ресницами и беспомощно посмотрела на меня.

— Проблемы? — я присел на высокий табурет рядом с источником беспокойства. Престарелый хрен в кожаной куртке, на которой кожи от заклепок было почти не видно, на пальцах перстни с черепами, драконами и еще какой-то мифической фауной, седеющие и редеющие патлы свешиваются на плечи. Отчетливое пузико. Типаж понятен, в общем. Стареющий рокер.

— А ты еще кто такой? — взгляд помутневших глаз сфокусировался сначала на моем лице, а потом на бейдже «Служба безпасности». — А… Из этих… Тоже будешь жизни учить?

— Ни в коем случае, — дипломатично заверил я. — Просто выкину на мороз, если будешь буянить.

— Да? А ты знаешь, вообще, кто я такой? — патлатый хрен попытался привстать, но табуретка опасно качнулась, и он схватился за стойку. Феечка взвизгнула.

«Какой-то говнарь на пенсии», — подумал я.

— Это же я… Я стоял у самых истоков! — вдруг хрипло заорал он, рванув ворот кожанки. — Мы же на этой сцене… ууу… Как мы отжигали, мама не горюй!

Он упер голову в кулаки и тихонько взвыл.

— Может ему такси вызвать? — тихонько сказала феечка мне на ухо.

— Не заморачивайся, киса, — ободряюще сказал я. — Займись делом, там клиенты уже заждались своего мохито.

Феечка с готовностью упорхнула, оставив меня наедине с этим «монстром рока». Эй, он там не заснул, часом?

А, нет. Зашевелился и снова повернулся ко мне. Да уж, жизнь его потрепала. Сколько ему? От силы полтос ведь, как и мне. А выглядит на все семьдесят. Хотя что за чушь? А как он еще должен выглядеть? Явно ведь всю жизнь бухает, как не в себя. Проливая крокодиловы слезы над былыми «отжиганиями».

— Братишка, вот ты скажи мне… — мужик подался ко мне, обдав ядреным табачно-водочным перегаром. — Разве это рок? Да какой это, нахрен, рок… Они же кастрированные все! Панки? Ха! Да они настоящих панков даже не видели никогда! Вот ты прикинь, братишка, я к одному подошел, ну, чтобы выпить с подрастающим поколением. А он — веган! ВЕГАН! Я, говорит, алкоголь не употребляю, извините. Да какой он, в жопу, панк?!

— Владимир Львович, давайте я выкину этого обсоса, — это Степа. Шея шире головы, ширина лба — два пальца, свернутый набок нос. Хороший человек Степа. В недавнем прошлом мастер спорта по боксу в супертяжелом весе, поэтому клиентов старается не бить.

— Да брось, — я махнул рукой. — Видишь у нас тут ветеран «Рок-провинции». К нему со всем уважением надо.

— Так я его нежно выкину, — Степа оскалился. Ну, то есть, он, наверняка считал, что улыбается. — Со всем уважением. Я слышал, что раньше их менты на пинках гоняли, вот и вспомнит молодость.

— Нет в тебе чуткости, Степа, — я похлопал его по могучему плечу.

— Где та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли? — пожилой рокер снова рванул ворот куртки. На пол со звоном посыпались металлические запчасти. — Это что ли они? Эти… Эти… Да это же попса голимая!

Слово «попса» он выплюнул как самое грязное ругательство. Причем выплюнул в прямом смысле слова — забрызгав слюной глянцевую поверхность барной стойки.

— Рок-провинция! — продолжал разоряться он. — Где тот обрыган, который это убожество так назвал?! Приведите его сюда, я в глаза его посмотреть хочу!

— Если вам не нравится концерт, я могу вам такси вызвать, — мирно сказал я.

Вообще-то, организатора этого фестиваля я хорошо знал. Это же мой однокашник Генка придумал вспомнить лихую историю местного рока и возродить мероприятие девяностых. И меня с ребятам по дружбе попросил поработать охраной на молодежном мероприятии. Захотелось ему вспомнить молодость, понимаешь. Ностальгия по эпохе тотальной свободы и веселого хаоса. Я согласился, хотя эти пресловутые девяностые, считай что, не застал.

Когда страну лихорадило в политическом угаре, а по белому дому палили танки, я одной рукой опрокидывал стопку за свой дембель, а другой — подмахивал контракт на дальнейшую службу.

Когда страна встречала девяносто пятый, и у всех в бокалах плескалось шампанское разной степени приторности, моя синева расплескалась на железнодорожном вокзале города Грозный.

Когда бывшие однокашники заколачивали свои первые бабки, я месил стылую грязь Гудермеса и спал в урывками в обнимку с автоматом.

В новый год двухтысячного я валялся один в своей честно заработанной однешке, слушал, как седовласый Борис мямлит свое знаменитое «Я устал, я ухожу» и пил из горла шампанское, еще не представляя, как буду жить дальше. Так что девяностые для меня закончились, так и не начавшись.

— Так нальют мне водки, или я разнесу этот гадюшник вдребезги и пополам? — белугой взревел патлатый. И выхватил что-то из-под куртки.

И время сразу замедлилось. Пожелтевшие от курева пальцы сжимали обтекаемый бок чертовски знакомого, но совершенно неуместного здесь предмета. РГД-5, ручная граната дистанционного действия. И с неожиданной для пьяного тела скоростью патлатый вырвал из нее кольцо и швырнул себе за спину.

Четыре секунды.

Степа раскрыл рот, но заорать еще не успел. Глаза феечки за стойкой стали огромными и круглыми.

Три секунды.

Блям-блям-блям. Граната покатилась по полу прямо под ноги стайке пестро одетой молодежи.

Две секунды.

Из зала раздался гитарный запил, возвещающий о том, что перерыв закончен, но его заглушили истошные вопли бросившейся врассыпную недорослей.

Одна секунда.

«Наверняка учебная, — пронеслось в голове в тот момент, когда я рванулся вперед и накрыл своим телом нелепый маленький смертоносный предмет. — Как дурак буду выглядеть… Да и хрен с ним, потом поржем».

Взрыва я не услышал. Просто мир раскололся на множество осколков, которые закружились в диком калейдоскопе, затягивая меня в черную воронку небытия.

* * *

— Велиал, просыпайся! — кто-то безжалостно тряс меня за плечи. При очередном встряхивании башка упала мимо подушки, гулко стукнулась об пол и загудела. — Да просыпайся ты, сейчас мама с ночной придет!

— Грмбхдфф, — очень содержательно ответил я, мучительно пытаясь сообразить, кто я такой, на каком свете и почему владелец явно подросткового голоса зовет меня Велиалом. Наконец мне удалось кое-как разлепить глаза.

Первая мысль. Граната была учебной, и по этому поводу я нажрался до изумления?

Вторая мысль. О, такая люстра у моей бабушки была!

Третья мысль. Я что, спал на голом полу?!

Кое-как я приподнялся, опершись на дрожащие руки. Башка трещала так, будто мозги провернули через советскую мясорубку с тупыми ножами. Твою мать… При чем здесь мясорубка вообще?

Я смог более или менее нормально оглядеться. Так, комната с «бабушкиным ремонтом», сервант со сдвигающимся стеклом, за стеклом… Нет, не хрусталь, как у моей бабушки, а дешевенькие стеклянные фужерчики. Посеревшие обои в цветочек, в углах уже отвалились практически, держатся на соплях. Диван. Облезлый продавленный, накрытый самодельным покрывалом из кусочков ткани. А сверху на покрывале распласталось тщедушное тело неопределенного пола — из-под спутанной гривы рыжих волос торчал острый локоть.

— Бельфегор, просыпайся! — снова раздался тот же самый голос, который меня и разбудил. Только теперь он тряс тело с дивана. А я смог, наконец, рассмотреть, кто это у нас такой настойчивый. Лицо наполовину закрыто растрепанными волосами. Черными, хотя… Какой-то пегий цвет, будто хозяин волос пытался покрасить свою гриву в радикально черный, но руки у него растут из тощей костлявой жопки. С которой почти сваливаются серые джинсы, разрисованные сверху донизу пентаграммами, перевернутыми крестами и еще какими-то очень оккультными символами.

— Отстань, Астарот, дай поспать, — острый локоть с размаху врезался под ребра настойчивому. Тот ойкнул, но принялся трясти чувака с дивана с удвоенной силой. — Бельфегор, ну что за дела? Я же говорил, что у меня мама с девять с ночной возвращается!

— А сейчас только восемь… — проныл голос откуда-то снизу. Я повернул раскалывающуюся башню в ту сторону. Стол. Квадратный, полированный, родом откуда-то из недр дремучего Советского Союза. На столе — ручная швейная машинка, черная с золотистым узором. Хозяева этой квартиры обнесли ретромузей?

А под столом, завернув в клетчатое байковое одеяло верхнюю часть тела лежал еще один волосатик. Для разнообразия, толстенький, а не тощий.

Дайте угадаю, этого зовут Бегемот? Я что, попал в ад? Велиал, Бельфегор, Астарот… Это же какие-то демоны? Тогда я, получается, тоже демон? И этот волосатый дрищ пытается меня поднять, чтобы я занялся своими прямыми обязанностями? Ну, там, грешников истязать, дровишек под котлы подбрасывать…

— Мне еще надо порядок навести! — в голосе названного Астаротом зазвучали истерические нотки. — А то будет как прошлый раз! Выметайтесь уже! Велиал, даже не думай обратно засыпать!

— Я не засыпаю… — пробормотал я и почувствовал непреодолимое желание вернуть голову обратно на подушку, в смысле, на скомканную как попало джинсовую куртку и накрыться сверху… эээ… вот этим. Кстати, что это? Какое-то пальто что ли? Мех облезлый, пуговицы. Ну точно, пальто.

— Велиал, ты совсем обнаглел?! — Астарот подскочил ко мне и вырвал из рук это поношенное недоразумение темно-бордового цвета. — Я же говорил, что нельзя трогать мамины вещи!

— Ну и подумаешь… — сказал я. Стоп. Это я сказал? Что с моим голосом?! Да и вообще… Я уставился на свои руки. То есть, какие-то чужие руки, которыми я почему-то мог двигать. Свои руки я отлично знал. На запястье уже изрядно расплывшаяся татуха еще с армейки — 0(I). Можно было давно свести, но рука не поднималась, все-таки память. И шрам от ожога в форме Африки. Неудачно приложился к раскаленной броне. А эти руки были девственно чисты и… Такие тощие. Локти как у буратины.

— Да блин! — взвыл Астарот. — Да если моя мама опять нас тут застанет, она мне голову открутит!

— Ой, да зачем тебе голова, Астарот, ты все равно ей не пользуешься… — пробурчал с дивана рыжий Бельфегор. Хм, смотрите-ка, я уже начал запоминать клички этих волосатиков. Или… Или я их и раньше помнил? Кто я вообще такой?

Воспаленное сознание подсунуло мне видение катящейся по полу ночного клуба гранаты и сморщенную рожу престарелого рокера. Или это мне приснилось? Кто я вообще такой?

Так, стоп. Я Владимир Львович Корнеев, позывной Камыш. Год рождения — одна тысяча девятьсот семьдесят третий, возглавляю охранное агентство «Лев». Но тогда почему…

Я тряхнул головой. Внутри черепа взорвалась боль, перед глазами заплясали цветные пятна, по щекам хлестнули длинные патлы.

— Где туалет? — промычал я, поднимаясь на нетвердо стоящие ноги. Так, на мне тоже серые джинсы. На которых черной ручкой нарисованы всякие сатанинские символы. У нас в аду униформа такая?

— Ты дурак что ли, Велиал? — Астарот, оставивший меня и еще двух своих гостей на время в покое, собирал валяющиеся по всей квартире бутылки.

Да уж, в хрущевской смежной двушке выбор невелик. Направо — в крошечную кухню, налево — в крошечный же коридор. А там дверь. А за дверью — совмещенный санузел, кошмар любого социопата.

Я сел на низкий неудобный унитаз. Острые колени оказались где-то в районе подбородка. Если бы башка так не трещала, я бы, наверное… Я бы что? Охренел? Офонарел? Заорал от ужаса?

Мысли ворочались в голове, медленные, тупенькие и толстые. Больше одной за раз у меня в черепе не помещались. Надо бы посмотреть в зеркало, но как-то очково. Понятно уже, что я ничего хорошего там не увижу, судя по рукам и ногам.

А может это сон просто? Или может я в коме? Ну мало ли, выжил после взрыва гранаты, сейчас валяюсь на аппарате, вот мне и мерещится… Всякое. Я в тот раз когда с трубкой в легких проснулся, мне тоже всякая дичь мерещилась.

Ага, выжил. Подо мной РГД взорвалась, как бы я выжил? Терминатор я что ли?

Ладно, фигли тут? Три-два-один, пошел!

Я поднялся, покачнулся от такого резкого движения, схватился за раскаленную трубу полотенцесушителя. Ощутил под пальцами шероховатую поверхность облупившейся краски.

Глянул в овальное зеркало над раковиной. Память услужливо подсказала, что у бабушки было такое же. Из-за стекла на меня смотрел субтильный сутулый подросток с длинными спутанными волосами. На черной футболке кривая надпись «Ангелы Сатаны». Нарисовано белой краской. Лицо… Ну, обычное, хорошо хоть не в прыщах. Глаза — серые, нос длинноват, но… Да хрен знает. Лет наверное… шестнадцать-семнадцать?

— Ты кто? — шепотом спросил я у своего отражения. Оно, ожидаемо, промолчало.

«Может это правда ад? — снова подумал я. — Я умер, и это мое персональное посмертное наказание за грехи». А всякие там «свет в конце тоннеля» или котлы со сковородками — это все вымысел и беллетристика. Был суровый дядька, стал — длинноволосый говнарь в одной квартире с тремя такими же говнарями-приятелями. И теперь у тебя целую вечность будет похмелье, а нытик-Астарот будет пытаться выставить вас в темное осеннее утро. Холодное, наверняка.

— Велиал, ты долго еще? — заколотился в двери Бельфегор.

— Потерпишь, — буркнул я, продолжая изучать себя в зеркале. В принципе, если отвлечься от того, что я волосатый дрищ, все было не так уж и хреново. Пойти в качалку, приналечь на мясо-творог-яйца, и через полгодика на меня вполне можно будет смотреть без слез. Подбородок вполне мужественный, кисти норм такие, в кулак внушительный складываются. С подушечками пальцев левой руки что-то… Жестковаты, как будто мозоли плотные на самых кончиках. Я что, еще и гитарист?

А что, логично. Я говнарь, а это — моя Говнарния. Такое вот заслуженное посмертие, кушай с булочкой, не обляпайся.

— Ну Вова, блин! — в дверь снова заколотились. Разбуженный Бельфегор жаждал общения с крошечным унитазиком. Стоп, как он меня назвал? Вова?

— Бельфегор!!! — истерически заорал из комнаты Астарот. — Мы же договаривались использовать только наши истинные имена!

— Я в туалет хочу, а Вовка там опять засел! — огрызнулся Бельфегор. — Какой он, блин, Велиал сейчас?

— Да выхожу я… — пробормотал я, хватаясь за ширинку. Природа намекала, что если я выйду, не сделав все положенные дела, то ссать придется в окно. Вжикнула молния. Ну хоть тут природа меня не обидела. Хотя не уверен, что прежний хозяин тела, хоть и носит кличку демона-искусителя и вместилища порока, хоть раз пользовался им по назначению, а не только для того, чтобы в туалет сходить.

— А пожрать у нас ничего нет? — раздался из комнаты жалобный голос четвертого говнаря, толстенького.

— Дома пожрешь! — заорал Астарот и снова заколотился в дверь ванной. Теперь они вдвоем с Бельфегором стучали. И кажется, чахлая дверь под их напором скоро проломится.

Я открыл шпингалет и впустил в сортир приплясывающего от нетерпения Бельфегора. Стоя он выглядел еще более тощим, чем лежа. Длинные рыжие патлы он собрал в спутанный пучок на затылке, мордашка совсем еще детская, гладкие щеки покрыты коричневой россыпью веснушек. Если бы на улице встретил, вообще подумал бы, что это девчонка. Хотя какие в Говнарнии могут быть девчонки? Это явно пристанище суровых дрочеров, которые живых женщин только в порнухе видели.

С Астаротом мы были примерно одного роста, Бельфегор на полголовы пониже, а четвертого я стоя пока что не видел. Астарот с ведром наперевес выскочил на лестничную клетку и помчался вниз по лестнице, звеня бутылками.

А толстячок-Бегемот, воспользовавшись случаем, сунул нос в холодос. Нет, у бабушки был другой. У нее была массивная «Бирюса» с хромированным рычагом, а это — крохотный «Саратов».

— Тебе же сказали, дома пожрешь, — сказал я, оттащив толстяка за ремень.

— Да я до дома не дотерплю! — взвыл толстяк, отмахиваясь от меня. — Я только картоху одну и колбаса вот тут… Фу, ливерная!

— Продукты положи, — я отвесил пенделя под жирненький зад. — Не ты покупал, фигли грабки тянешь?

— Ну ты че? — распетушился Бегемот. — Если я не поем, у меня голова начинает болеть, ты же знаешь!

— А у меня голова начинает болеть, когда ты себя как крыса ведешь, — скривился я. — Тебе сказали — нельзя, чего лезешь?

Толстяк разжал пальцы, почти сомкнувшиеся на куске ливерной колбасы и повернулся ко мне. На лице — праведный гнев, пухлые щечки порозовели. Надеюсь, от стыда. По обстановке же понятно, что мама Астарота — дама явно небогатая. И что кормить великовозрастных приятелей бестолкового сынули для ее кошелька, мягко говоря, накладно. У нее, вон, даже холодос откуда-то со свалки истории. И микроволновки нет. И посуда на сушилке такая, будто она ее на барахолке у бомжиков прикупила. А эмалированный чайник ей в нагрузку дали.

— А чего ты раскомандовался-то? — ноздри толстяка раздувались, руки он упер в упитанные бока. Но страшно мне все равно не стало. «Красная панда поднимает лапки вверх, чтобы казаться больше и напугать противника». Эта картинка у меня на телефоне долгое время стояла, а раскрасневшийся толстячок мне как раз ее напомнил сейчас.

— А ты что-то в этот холодос положил, чтобы к нему грабки тянуть? — я приподнял одну бровь. Интересно, кинется в драку за кусок ливерной колбасы?

Не кинулся. На детском личике появилось нервное беспокойство, типа: «А не дофига ли я тут навыстебывался?» Он потоптался на месте и закрыл холодильник.

— Вы еще не ушли что ли? — Астарот ворвался в квартиру, размахивая пустым ведром. Быстро сунул его под мойку и принялся выталкивать меня и Бегемота к двери. — Шевели булками, Абадонн!

Абадонн? Ах, ну да. Наверняка эти ребятишки сами себе клички выбирали. А где вы видели толстяка, который всерьез назовет себя Бегемотом?

— Бельфегор, вылезай давай! — Астарот стукнул несколько раз кулаком в дверь ванной.

— Не могу! У меня… это… В общем, не могу я! — захныкал из-за двери Бельфегор.

— Ладно, скажем, что ты только пришел, — а вы двое топайте уже! — Астарот метался по коридору и комнате, хватая вещи. Сунул мне в руки ту самую джинсовую куртку, на которой я спал. И кроссовки, изрядно стоптанные. — Давайте-давайте, она уже, наверное, в подъезд зашла, подниметесь на третий, там обуетесь!

Он так отчаянно спешил, что я уже даже начал за него переживать. Успеет или не успеет?

Не успел. Ключ скрипнул в замке, когда Астарот дотолкал нас почти до двери. Которая, по закону подлости, открылась именно в этот момент.

Глава 2

«Сейчас будет скандал», — отстраненно подумал я. Женщина остановилась на пороге и какое-то время в упор смотрела прямо на меня. Ну да, в очереди на выход я стоял самым первым. И смотрел на нее, собственно. Дамочка под сорок, лицо уставшее, с черными разводами поплывшей туши под глазами. На голове какое-то подобие прически с начесом из светлых волос с темными корнями. Темно-синий плащ явно знавал и лучшие времена. В целом, симпатичная дамочка, если вам нравятся бабы-ягодки из старых советских фильмов.

— Это что ещё такое? Опять? — мама резко скукожившегося до размеров нашкодившего подростка Астарота решительно оттерла меня плечом и со всего маху огрела своего непутевого сынулю мокрым зонтом.

— Кто мне клятвенно обещал, что больше никогда, а?! — зонт взлетел снова. На меня посыпались холодные брызги.

— Мама, да ребята только зашли, честно! — ныл Астарот, прикрывая руками голову. На которую продолжали сыпаться удары зонтиком.

— Только зашли и сразу накурили, да? — в голосе мамы появились визгливые истерические нотки. — Господи, да за что же это мне?

Женщина бросила на пол тряпичную сумку, зонт, кокетливую сумочку из кожи молодого дерматина. И сама устало опустилась на полочку для обуви.

— Мы уже уходим, — быстро заговорил опомнившийся Астарот. — У нас репетиция, а потом ещё надо… Обувайтесь быстро! Борька, вылезай уже из тубзика!

Бегемот принялся неловко натягивать стоптанные кроссовки, споткнулся о картофелину, выкатившуюся из сумки. И обязательно упал бы, будь коридор хоть немного попросторнее. А так он просто навалился на стену и ухватился за мою футболку.

Щелкнул шпингалет сортира, наружу высунулась конопатая рожица Бельфегора.

— Здрасьте, Татьяна Анатольевна! — с лицом типичного шакала Табаки сказал он и тоже протиснулся к нам в коридор.

Началась толчея, когда каждый пытается втиснуться в свою одежду. Мама Астарота сидела, закрыв лицо руками. Плечи ее вздрагивали.

— Вован, ну чего ты встал? — зашипел Астарот, толкая меня к открытой двери. — У нас концерт сегодня, забыл что ли?!

— Так не пойдет, — сказал я и помотал головой.

Все замерли и уставились на меня.

— Вован, нам идти надо! — Астарот снова попытался вытолкать меня за дверь, но я уклонился, и он чуть не упал на свою маму.

— Татьяна Анатольевна, сейчас мы все приберем и приготовим завтрак, — сказал я, опустился на корточки и принялся собирать рассыпавшиеся по полу продукты. Потом окинул недобрым взглядом исподлобья «своих» говнарей. — Что, плохо слышали? Раздеваемся!

— Ты офигел что ли? — зашипел мне на ухо Астарот, ухватившись за мое плечо. — Сваливаем быстрее, пока не началось!

— Неправильный ответ, — сказал я. — Твоя мама всю ночь работала и устала. А мы тут срач развели, как говнари какие-то.

Женщина убрала руки от лица и удивленно воззрилась на меня.

— Это что ты такое удумал, Вова? — сварливо сказала она. — Какой ещё завтрак?

— Вкусный и питательный, Татьяна Анатольевна, — я встал и посмотрел на Астарота. — Что с лицом? Шагай на кухню давай! И продукты унеси. Давайте ваш плащ, Татьяна Анатольевна.

— Мне надо домой… — проблеял Бегемот и попытался протиснуться в дверь.

— Никто никуда не идёт, ясно вам? — сказал я, уперев руки в бока. Точнее, тощие ручки в костлявые бока. Чуть не заржал, представив, как авторитетно я со стороны выгляжу. Но ничего, сдержался. Тем более, что Астарот взял из моих рук тяжелую сумку и поплелся на кухню.

— Вам отдельное приглашение нужно, Борис батькович? — криво ухмыльнулся я, толкнув в плечо Бельфегора. — Тряпку в зубы и пид*расить тут все! Пардон за мой французский, Татьяна Анатольевна!

Говнари скинули с таким трудом надетую обувь и потянулись обратно в квартиру. Из комнаты послышались их недовольные шепотки. Понимаю, шароежиться по улице и терзать ни в чем не повинные музыкальные инструменты всяко лучше, чем разгребать последствия ночной пьянки.

— Ой, да много вы там наубираете, после вас все равно переделывать придется! — мама Астарота все еще артачилась, но уже без прежнего огня и задора. Встала и позволила мне помочь снять с себя плащ. Я аккуратно повесил старенькое изделие образца конца прошлого века на деревянные плечики и водрузил на вешалку. Поднял с пола зонт.

— Давай я его сушиться поставлю! — засуетилась женщина.

— Я справлюсь, Татьяна Анатольевна! — улыбнулся я. — Вы пока примите ванну, а я проконтролирую, чтобы все блестело и сияло.

Я двинул вслед за своими. Ясен пень, никто из них не спешил браться за уборку. Все трое топтались посреди комнаты и глухим бухтежом осуждали меня за такой «вот это поворот».

— Это что сейчас такое было вообще?! — возмущенно зашептал Астарот. — Да она же нам сейчас такое устроит… Уборку придумал какую-то… Мы же и так все убрали!

— А давайте свалим по-быстрому, пока она в ванной, а? — Бегемот, в смысле Абаддон, жалобно посмотрел на Астарота. Потом на меня.

— Валите, — презрительно скривил губы я. — Лично мне западло, что твоя мама должна за нами убирать после ночной работы. А тебе? А, Астарот? У нас что, в аду принято бычки в чайных чашках под столом оставлять? Короче, так… Бельфегор отвечает за мусор, Бегемот — протирает поверхности, а Астарот пид*расит пол.

— Ты как меня назвал? — надулся Бегемот, от чего стал выглядеть ещё более толстоморденьким.

— А чего ты вообще раскомандовался? — воинственно, но уже неуверенно возмутился Бельфегор. И посмотрел на Астарота. Тот сверлил взглядом пол. Грязный. На него явно что-то пролили, потом затерли как попало. И присыпали сверху пеплом от сигарет, песком, хлебными крошками и ещё каким-то мусором.

— А я на кухню, — сказал я. — Наведу там блеск и завтрак сооружу. Чтобы когда приду, тут все сияло, ясненько?

Меня проводили угрюмым молчанием. Я осмотрел крошечную кухню. Газовая плита, облупленные стол с выдвижным ящиком, сверху клеенка. С несколькими длинными надрезами. Появляются такие известно как — когда режешь что-то, забыв подложить дощечку.

Раковина. Хм, надо же… Кранов два, как в лучших домах Лондона. И резиновый допотопный смеситель между ними. Прямоугольное окно, ведущее в ванну. Закрашенное той же краской, что и стены, серовато-коричневой. Какой-нибудь модный дизайнер наверняка обозвал бы его «цветом капучино».. Из сравнительно яркого — шторки. Синтетические, с розовыми оборками и крупными клубничками на белом фоне. От вида которых у того же самого дизайнера случился бы сердечный приступ. Над раковиной — сушилка. В раковине — грязная посуда свалена кучей. Вот с нее и начну.

— Он что, совсем того? — забормотал в комнате один из говнарей, кто именно, я не разобрал. — Мы что, правда будем уборку делать?

— Да достал ты уже! — рыкнул Астарот. А потом я включил воду.

Мытье посуды всегда было моей разновидностью медитации. Кто-то с бубном в транс уходит, кому-то нужна особенная музыка или тишина. А мне — шум воды и грязные тарелки.

На самом деле, странно, что я не удивляюсь вот этому всему. По идее ведь мой бездыханный труп должны были собрать из фрагментов в черный мешок, застегнуть его и увезти в дежурный морг на труповозке. А вместо этого я мою тарелки на убогой кухне в хрущобе в обществе трёх говнарей и стареющей, но еще не потерявшей надежду на счастливую семейную жизнь. Ещё и говнарей своих застроил, слышно, что они там начали шуршать чего-то. И мне… нормально. Будто так и надо. Солнце встаёт на востоке, вода закипает при ста градусах по Цельсию, а когда взрываешься, накрыв тело гранатой, то просыпаешься тощим волосатым подростком. С похмельем.

Башка, кстати, все еще трещит. Нда, в прошлой жизни голова с похмелья у меня впервые заболела в тридцать три. Этому парню повезло меньше.

— Надо ведро и тряпку, — на кухню влетел Бельфегор. — Тут под раковиной должны быть!

Я посторонился, удовлетворенно хмыкнув. Ну вот, не совсем бесполезные хмыри эти мои «Ангелы Сатаны». Перестали бухтеть и занялись делом.

Следующий час ушел на то, чтобы привести кухню в божеский вид, изредка раздавая мотивационных дюлей своим товарищам по кругу ада. Больше всего пользы среди них оказалось от Бельфегора. Конопатый недомерок довольно шустро управлялся с тряпкой, чувствовалось, что он не в первый раз это делает. А вот Астарот с Бегемотом в основном бестолково топтались, всем своим видом показывая растерянность царственных особ, которых совершенно внезапно заставили батрачить на черной работе. Аристократы, ха-ха.

Набор продуктов оказался довольно скудным. В стенном шкафчике стояла батарея прозрачных контейнеров. В одном была мелкая лапша, в другом — сероватый круглый рис, в третьем — гречка, а в четвертом — лавровый лист. В сумке мама принесла картоху, лук и морковку. Так… Буханка хлеба… Нарезной батон. Пачка с надписью «кулинарный жир». И треугольный пакет молока. Ух ты, такие ещё где-то продают? Это же прямо какое-то дремучее воспоминание из детства… Когда тебя отправляют в магазин с бумажным рублем, и тебе надо купить батон и пакет молока. А на сдачу…

Я хмыкнул.

Никогда не страдал ностальгией. По мне так — неудобные пакеты, не понимаю, нафига их заново кто-то в производство пустил.

Такс, теперь займёмся обещанным завтраком. Я провел быструю ревизию холодоса. Обнаружилась вареная картоха, половина кольца ливерной колбасы и решетка яиц, в которой из тридцати осталось восемь. И ещё была кастрюля с сероватой массой, в которую застыли хрен знает когда сваренные макароны.

Что ж, выбор не велик. Я покромсал варёную картоху и ливерную колбасу на пластики. Доска нашлась на сушилке для посуды, нож — в выдвижном ящике стола. Теперь сковородка… Ага, обычно их хранили в нижнем поддоне плиты. В яблочко!

Похоже, это как научиться плавать — единожды полученный навык уже не забудешь. Руки-то помнят! Встал у плиты, протянул левую руку на подоконник, а там — хоба! — коробок спичек. Чиркнул, включил конфорку… А, стоп, надо сначала кран на трубе открыть!

Фррр! Вспыхнуло синее пламя. Сковородка была заслуженной. Стенки покрывал нагар в палец толщиной. Тяжёлая такая, чугунная.

Масло? Так вот же оно! Темно-желтая жижа в мутной бутылке. Плеснул на сковороду, сразу запахло жареными семечками. В натуре, как в детство попал. Тогда такое масло покупали здоровенными банками на разлив. А потом из банки отливали в удобную бутылку. Я заглянул за плиту. Ну да, а вот и банка с маслом, собственно. Тогда ещё где-то должен стоять мешок сахара и мешок гречки.

Да уж, кто-то, похоже, так прочно застрял в прошлом, что даже раритетные пакеты с молоком рано утром нашел…

Картоха с колбасой зашкворчали, поджариваясь. Запах еды разбудил дремавший до этого момента желудок, и он отозвался прямо-таки богатырским урчанием.

Я сглотнул слюну и мужественно помешал содержимое сковороды. Пусть пока жарится, а я займусь яйцами. В миску четыре штуки, взбить вилкой, долить молока. Соль? Ага, вот солонка…

Годится.

Я полюбовался на пока еще жидкий омлет, сполоснул миску и накрыл сковородку крышкой от большой кастрюли. Убавил газ, потянул еще раз носом воздух. Надо же, с голодухи кажутся аппетитными совершенно неожиданные вещи! Надо ещё чайник поставить. Кофе я среди продуктов не нашел, а вот чай имелся. В старой, потертой, покрытой трещинками и пятнышками ржавчины жестяной банке со слоном.

Ну да, у бабушки такая была. Чай покупали в бумажных пачках, какой повезет, и ссыпали сюда.

Заварник я отмывал среди прочей грязной посуды. А пожелтевший от времени эмалированный чайник стоял на плите.

Когда щелкнул шпингалет двери ванной, и появилась мама Астарота, закутанная в полысевший махровый халат и в полотенечной чалме на голове, был уже полный порядок. Ну, почти. Окна мы не мыли. И в дальнюю комнату я тоже не заходил. Судя по всему, там обиталище Астарота, мама явно занимала большую проходную комнату. И спала на раскладном диване. А вещи хранила в закрытых ящик серванта и старом комоде. Такое себе, конечно, жить в проходной комнате. Особенно когда у тебя сын остолопище.

— Садитесь, Татьяна Анатольевна! — я отодвинул стул, изображая галантного кавалера. — Завтрак готов, сейчас все принесу.

Выпендриваться было особо нечем. Омлет с кусочками колбасы и картошки смотрелся совсем не как в ресторане. И чуть-чуть подгорел.

— Даже пол помыли? — брови Татьяны Анатольевны поползли вверх. — Да что с вами такое сегодня? Покусал что ли кто-то?

— Совесть проснулась, — фыркнул я, толкнув локтем в бок открывшего, было, рот Астарота.

— Поздновато что-то она у вас проснулась, — язвительно проговорила женщина и взялась за вилку. «Ясно, — подумал я. — Никакого спасибо мы не дождемся». В сущности, мне было все равно, поблагодарит она меня вслух или нет. Было и так видно, что ей вкусно, и что она сбита с толку. Но относится она к тому классу людей, у которых при попытке сказать спасибо, наступает лицевой паралич.

— Ты газеты из ящика достал? — требовательно спросила она у Астарота, гоняя по тарелке последний кусочек картохи.

— Нет, сейчас принесу, — буркнул Астарот и торопливо выскочил в коридор. Хлопнула входная дверь.

— А там не осталось ещё чего-нибудь поесть? — спросил Бегемот. — А то у меня же малокровие, мне нельзя голодным сидеть…

— Ну что ты выдумываешь, какое ещё малокровие? — скривилась Татьяна Анатольевна.

— Давайте тарелку, я помою, — я забрал грязную посуду и ушел на кухню. Бегемот увязался за мной.

— Ну мне правда надо… — занял он и потянул руку к сковородке.

— Цыц! — я отбросил его пухлую грабку в сторону. — Дома пожрешь, сказал.

Снова хлопнула дверь. Это Астарот вернулся и газеты приволок. Газеты. Я прямо как в параллельной реальности какой-то. Кто вообще в наше время читает газеты? Хотя… Для кого-то же стоят ларьки роспечати.

Я вытолкал Бегемота из кухни и прикрыл дверь. Нельзя толстяка наедине с едой оставлять. Иначе у хозяйки этого убогого жилища будет нечем позавтракать. Ну, в смысле потом, когда она проснется.

Астарот молча, многозначительно потряхивая нечесаными пегими патлами, положил перед матерью на стол стопку газет. И один журнал.

Сначала я посмотрел мельком. Потом уставился более внимательно, ещё не веря своим глазам.

Потом схватил верхнюю газету. «Известия». Но главное было не это.

Дата, черт бы ее побрал!

15 октября 1991 года.

Глава 3

Вот тут меня, что называется, проняло. Даже руки затряслись так, что пришлось газету по-быстрому вернуть на стол. Октябрь девяносто первого. И не просто октябрь, а именно пятнадцатое. Знаковая дата. Именно в этот день я вместе с еще парой десятков восемнадцатилетних обалдуев стоял на плацу, переминаясь с ноги на ногу и уже мысленно примеряя на бритый череп голубой берет.

Почему-то не возникло ни единого сомнения в реальности происходящего. Я вдруг точно понял, что никакой это не сон. И не видения в коме. Вот это все вокруг — доподлинная стопроцентная реальность. Только отброшенная на тридцать два года назад. В самое начало тех самых пресловутых девяностых, которые я пропустил.

Смешно…

Я задумчиво отошел к окну и отодвинул занавеску. Там было хмурое октябрьское утро. Мокрый асфальт и серое небо. Но дождя нет, был, да весь вышел еще ночью. Пятиэтажка Астарота стояла к проспекту под острым углом, на стене дома на противоположной стороне красовался баннер с черно-зелеными буквами «МММ». А выше него, на бортике крыши — здоровенные грязно-красные буквы «Новокиневск — город высокой культуры».

Магазин «Овощи-фрукты». Бетонная автобусная остановка. Вывеска «Кооперативный магазин».

Девяностые, надо же… Я жадно вглядывался в хмурый окружающий мир разрушенной эпохи, еще не успевший обернуться в блестящий фантик капитализма.

Возможно, кто-то другой на моем месте отчаянно бы тер глаза и трагично восклицал, что этого всего не может быть! Потому что… Потому что что? Потому что кто-то когда-то наплел, что на том свете обязательно должен быть туннель, в конце которого свет и седой дядька с добрыми глазами в кресле? Ну и всякие там нимбы, арфы и порхание в облаках?

Кто я такой, чтобы точно знать, как должно быть на самом деле? Может быть, в тот момент, когда на вопрос военкома «В каких войсках я хотел бы служить?» я решительно выпалил: «В ВДВ!», я на самом деле незаметно нажал на кнопку «Save game». А когда взорвалась эта злополучная граната, сохраненка сработала, и вот я здесь. Не во сне, не в коме. Глазами вижу. Ноздри все еще тревожит запах омлета с картохой и ливерной колбасой. В животе урчит от голода. Боль под черепом уже вроде успокоилась, но нет-нет, да напоминает о том, что вчерашний портвейн, или что там за шмурдяк был в тех бутылках, вливать в себя совершенно не стоило. Спина вот еще чешется, кажется, мне давно пора в душ. Куда уж реальнее-то? Ну, разве что теперь я тощий длинноволосый говнарь с незнакомым лицом. И, кажется, должен уметь играть на гитаре.

— Вова, с тобой все в порядке? — тревожным вопросом вклинилась в мои размышления Татьяна Анатольевна.

— Просто задумался, — ответил я и отлип от окна. Хрен с ней, с гитарой, вот что. Проблемы нужно решать по мере поступления.

* * *

Где-то через час наша патлатая компания оказалась на улице. Астарот порывался уйти раньше, но в Татьяне Анатольевне вдруг взыграли материнские инстинкты пополам с благодарностью, так что она буквально заставила нас выхлебать по чашке чая с печеньем под застольные разговоры на актуальные темы. Волновали маму Астарота вещи самые разнообразные — начиная от рецепта салата из зеленых помидор от главбухши Зинаиды Степановны, заканчивая убийством Талькова. Которое как раз случилось чуть больше недели назад. Что было особенно трогательно, что волновала смерть звезды ее в том контексте, что сынуля тоже думает, что он музыкант. А это, оказывается, может быть делом таким вот опасным. И что «может за ум возьмешься, Саша, и в институте восстановишься? Я с Григорием Ивановичем поговорю»…

Астарот промычал невнятное, и все мы принялись спешно собираться, чтобы замять неловкость этого завтрака.

Печеньки с чаем слегка притупили голод. Когда мы одевались, методом исключения я понял, что мои вещи — это почти новенькие армейские берцы и куртка, сшитая из кусочков черной кожи. В правом кармане — связка ключей с брелоком из красной стекляшки, обмотанной медной проволокой. А в левом звенела металлическая мелочь и шуршала пара бумажек. Надо же, говнарь, отзывающийся на кличку «Велиал» вчера умудрился пропить не все до копейки!

— Слушай, Саша, то есть, тьфу, Астарот, в смысле, — торопливо трещал Бельфегор, размахивая руками. — А давай сегодня сыграем «Бей, Сатана, бей!» вместо «Тяжелой поступи ада», а?

— Мы вчера об этом говорили, — недовольно буркнул Астарот.

— Ну, пожалуйста! — заныл Бельфегор. — Хорошая же песня получилась…

— Мы договорились, что музыку и тексты пишу я, — набычился наш фронтмен. — А ты все равно…

— Ну давай, если хочешь, скажем, что это ты написал, — рыжий посмотрел на Астарота глазами котика из Шрека. — Только давай сыграем, а? А я попрошу у мамы, чтобы она с работы еще одну коробку грима принесла.

— Слушайте… про грим, — насупился Бегемот. — Может давайте без грима? У меня на него того… вся рожа коростой покрывается.

— Да нет же! — Бельфегор толкнул толстого в плечо. — Без грима совсем не круто! Мы же демонов изображаем!

— Вообще-то насчет грима… — задумчиво проговорил Астарот. — Мы ведь самовыражаемся через музыку. И зрители могут и без всякого грима понять те идеи, которые мы хотим им донести. А грим — это получается какая-то клоунада… Смешно выглядим.

— Это значит, группе «Кисс» в гриме выступать не западло, а нам западло, да? — завелся Бельфегор.

— «Коррозия металла» не красится на концертах, и ничего… — пробурчал Абаддон, которого я все еще про себя продолжал называть Бегемотом.

Дальше они принялись сыпать названиями незнакомых групп и спорить. А я отвлекся. Во-первых, был ни хрена не в теме, а во-вторых, пытался сориентироваться. По буквам на доме я уже понял, что город я не поменял, вокруг все еще Новокиневск. С районом, как только мы вышли на улицу, тоже стало все ясно. Выше по улице над домами торчал скучный параллелепипед гостиницы «Новокиневск», напротив — красная пафосная сталинка с концептуальными кубическими часами на крыше. Значит, там привокзальная площадь. Но направлялись мы в противоположную сторону, к зажатой между двух улиц промзоне. Новокиневский завод механических агрегатов. К двухтысячному году в этом месте были сплошные развалины, а к двадцать третьему на месте бывшего завода уже давно построили квартал элитного жилья. А сейчас там даже вроде какая-то жизнь теплится. На крыше главного здания — пыльные буквы НЗМА. И стекла целые.

Мои спорящие коллеги по демонической рок-группе перешли дорогу и двинули вдоль бетонного забора по раздолбанному асфальтовому тротуару. Мимо периодически проносились машины. Мало машин. И в основном образцы отечественного автопрома. И номера… Хех, помнится, когда родители классе в пятом перевели меня в физматшколу, то я поначалу чувствовал себя деревянным болваном. В начале каждого урока там было такое упражнение — быстрый счет. Очень просто — нужно было складывать двузначные числа. Новые однокашники делали это влет, а я тупил. В прошлой школе нас к такому не готовили. И чтобы потренироваться в этом деле, я использовал вот эти самые номера машин, в которых было как раз четыре цифры. В школу мне нужно было ездить на автобусе. Не очень далеко, остановок пять. Я вставал на заднюю площадку и складывал цифры из номеров тех машин, которые видел. Буквально за неделю я подтянул быстрый счет. И приобрел привычку. И даже расстроился, когда номера перевели в другой формат, из трех цифр. По инерции даже пытался с ними проводить хоть какие-нибудь математические действия, но это уже было не так прикольно. И вот сейчас старая школьная привычка ожила. Мимо ехали машины, а я одним ухом слушал, как приятели, потряхивая хайрами и размахивая руками, все еще спорят про грим, а в голове работал арифмометр. Сорок три плюс восемнадцать равно шестьдесят один. Двадцать плюс восемьдесят четыре — сто четыре.

— Велиал, а ты что молчишь? — Бельфегор потряс меня за рукав. — Или ты тоже думаешь, что грим нам не нужен?

— С гримом мы будем на фотографиях отличаться, — после секундной паузы ответил я. — А без него мы просто патлатые подростки, ничем из толпы не выделяемся.

— Вот! Я же говорил! — Бельфегор радостно взвизгнул, почти по-девчоночьи. Астарот и Бегемот возмущенно заговорили хором, и спор помчался по-новой.

А мы, тем временем, подошли к тяжелым ржавым воротам, и Астарот принялся требовательно нажимать на кнопку звонка у будки КПП.

Заброшенным завод пока что и правда не выглядел. Но и работающим тоже. Трубы не дымили, людей внутри не было. Я этот завод смутно помнил. Одно время, где-то в классе пятом или шестом, нас на этот завод возили отбывать трудовую повинность. И мы честно работали в цехе. Скручивали какие-то штуки. А однажды там была какая-то стройка, и наш класс тоже принял в ней участие. Там была груда кирпичей и куча поддонов. И мы должны были эти самые кирпичи разложить на поддоны.

— Он там уснул что ли? — Астарот приплясывал от нетерпения. Или от холода. Ветерок был такой себе, весьма промозглый. Вопросов на тему «нафига нам на завод» я не задавал. Тупо бы прозвучало. Говнарь по кличке Велиал явно должен был знать все и так. Да и незачем. Сейчас меня так и так приведут на место. Так что я принял вид задумчивый и отрешенный. И сунул руки в карманы. Забренчала мелочь, и глаз немедленно зацепился на приземистый ларек грязно-серого цвета на другой стороне улицы. В желудке немедленно заурчало, и я даже сделал шаг к дороге. Невооруженным глазом видно, что в ларьке продаются какие-то консервы, шоколадки и прочая условно съедобная фигня. Но в этот момент дверь распахнулась.

— Чего надо? — неприветливо вопросил низенький вахтер. На вид — сухонький дедок, соплей перешибешь. Но хрен там… Мой наметанный глаз моментально срисовал выглядывающую из-под робы тельняшку, и двигался дед вовсе даже не по-стариковски. Не удивлюсь, если на плече обнаружится вдв-шный «одуванчик».

— Дядя Коля, ты чего? Это же мы, у нас репетиция… — надулся Бельфегор. — Вовка, ты куда собрался вообще?

Я бросил еще один голодный взгляд на ларек и подошел к будке. Вахтер пошевелил густыми бровями, и сплюнул.

— Тьфу на вас, как девки волосьев отрастили себе… — он шагнул обратно в будку, а мы гуськом втянулись за ним следом.

На территории Астарот решительно устремился вперед, момо цеха, к серому кирпичному административному зданию. Было пусто. Не сновали деловитые погрузчики, из цеха не доносилось ни звука. Какая-то жизнь обнаружилась только в дальней части завода, но до нее мы не дошли, Астарот уверенно топал к боковому входу, потом по лестнице вниз. Зашагал по коридору, весь потолок которого состоял из труб и кабелей.

— Велиал, ну ты где там? — он остановился у одной из запертых дверей.

— А? — как будто сонно отозвался я.

— Что «а»? — возмутился наш фронтмен. — Ключи же у тебя, открывай!

Ага, вот, значит, как… Я вытянул из кармана связку ключей и наклонился к замочной скважине. Хм, судя по прорези, подойдет какой-то из этих двух, на связке было два ключа с двумя бородками.

— Я уже давно тебе говорил, чтобы ты сделал мне копию, — зудел над ухом Астарот, пока я ковырялся в замке. На первый ключ тот никак не отреагировал.

— Обойдешься, — буркнул я в ответ, и сунул в замок второй ключ. Ага, похоже, он самый. Правда дверь пришлось с силой толкнуть бедром, чтобы он провернулся.

Я открыл дверь и отошел в сторону, пропуская вперед нашего фронтмена. Пусть, там, включит свет и это вот все. А сам прикинулся, что вожусь с замком.

Щелкнул выключатель.

За дверью обнаружилась довольно просторная квадратная комната, стены до середины покрашены в болотно-зеленый, у дальней стены — пара обшарпанных письменных столов, на которых лежали две гитары — басуха и обычная. Ударная установка, надо же…

Похоже, хозяева помещения были против, чтобы мы творчески преобразили стены, так что никаких пентаграмм и перевернутых крестов на них нарисовано не было. Зато имелись в некотором количестве несколько постеров с волосатыми рокерами. А для творческого приложения рук к дальней стене обрывками синей изоленты был прикреплен здоровенный лист бумаги. Кажется, когда-то это были обои. Просто обратная сторона. И вот на ней всякие сатанинские знаки имелись во множестве.

На самом деле, неплохая «берлога». Да и оборудование это все… Колонки, аппарат, синтезатор, гитары. Барабаны. Получается, что у «мамкиных сатанистов» откуда-то оказались на все это деньги. А ключ от этого роскошества у меня. Причем пока «я» был настоящим, он тоже не хотел давать дубликат своему фронтмену. Черт, как бы стало проще жить, если бы я мог хоть как-то добраться до воспоминаний в этой волосатой черепушке! Мне ведь потом нужно будет домой идти, а как узнать, где я живу? Не попросишь же, чтобы меня до двери проводили…

— Астарот, насчет грима… — снова начал Бельфегор. — Мы ведь в прошлый раз в гриме выступали, значит нас с ним запомнили. Если без грима выйдем, то получится…

— Нам надо репетировать, — отрезал Астарот, разматывая провод микрофона.

— А может маски сделаем? — предложил я. Волей-неволей я за время дороги даже проникся этой проблемой, очень уж горячо мои коллеги ее обсуждали. Я мог понять Бегемота, у которого на театральный грим аллергия, и ему, по понятным причинам, совершенно не хотелось мазать им лицо. И позиция Бельфегора мне тоже была понятна — грим крутая штука. Музыканты в гриме сразу к себе больше внимания привлекают. С третьей же стороны, гримом ведь каждый раз надо перед концертами мазаться. А это время. И место. Это же не просто рожу сажей как попало измазать, искусство, считай, целое.

— Маски? — переспросил Астарот.

— Ну да, маски, — сказал я. — Вроде как у Зорро. Ну или у ниндзя-черепашек.

— У кого? — заржал Бегемот. — Черепашек-ниндзя? Это еще кто?

— Забей, — отмахнулся я. Ну да, промашка, по ходу, вышла. Эти конкретные тинейджеры явно ничего пока не слышали про похождения бравой команды рептилий с именами великих художников и их тренера-крысы. — Как у гангстеров. Как у енотов. Или вообще черные чулки на головы натянуть. И выглядит необычно, и делать быстро.

— Хм… — Астарот почесал патлатый затылок. — А что…

— Но грим все равно тащи, — я толкнул Бельфегора в плечо. — Для фотосессий пригодится. Надо же нам фото на обложку альбома делать.

— Я могу у мамы попросить несколько пар черных колготок, — оживился Бегемот.

— В масках никто не выступает! — угрюмо сказал Астарот, продолжая возиться с проводами.

— Значит мы будем единственными! — радостно воскликнул Бельфегор. — И нас точно запомнят!

— Астарот, ты чего? — насупился Бегемот. — Хорошая же идея с масками…

— Выделяться надо творчеством, а не вот этим вот… — наш фронтмен гордо вздернул подбородок. — У нас есть миссия — создавать музыку и доносить ее до людей. А вы только и обсуждаете, что какие-то ужимки.

— Если внешний вид неважен, зачем ты тогда волосы красишь? — усмехнулся я. — И отрастил их еще. Ходил бы в костюме, делал стрижку, как все нормальные люди. И выделялся бы только музыкой.

Астарот бросил на меня испепеляющий взгляд. Было видно, что он гнет свою линию из чистого упрямства. Ему было обидно, что это не он придумал идею с масками, так что вот так просто согласиться он не мог. Интересно, почему он вообще считается главным? На чем-то же должен его авторитет держаться. Не на ночных же сменах своей мамы. Пока из всей нашей команды он выглядел наиболее конфликтным и бесполезным.

— Да ладно тебе, Астарот, — я шагнул к нему и дружески хлопнул по плечу. Эти трое понятно что петушатся и спорят. Они подростки. В голове сплошной «играй-гормон», да еще и сквозняк свободы изо всех щелей в бывшем железном занавесе дует. Хочется самоутверждаться, и все такое. А мне-то что? Я уже самоутвердился, где хотел. — Группа — это же наше общее дело. И будет неплохо, если каждый будет вкладывать свою часть творчества. Ты пишешь песни, а за внешний вид Бельфегор отвечает…

Астарот посмотрел на меня… странно.

— Ладно, — пробурчал он, уже без особого надрыва. — Подумаем про маски. А сейчас давайте репетировать.

Бегемот подхватил со стола басуху, Бельфегор встал к синтезатору. И все трое посмотрели на меня. А потом на одиноко лежащую гитару.

Глава 4

— Пойду отолью, — сказал я и вышел за дверь. — Через минуту вернусь.

На гитаре я играть не умел, это точно. Есть, конечно, призрачный шанс, что когда я возьму ее в руки, пальцы сами вспомнят и что-то там протренькают, но я что-то не готов на это рассчитывать. Но не сбегать же от своих говнарей, право слово.

Я поднялся из подвала на первый этаж и двинул по коридору. В таких зданиях туалеты есть на каждом этаже, так что если долго идти по коридору, то в какой-то момент обязательно увидишь вожделенные буквы «М/Ж».

Я остановился у зеркала и прислонился лбом к холодному стеклу. В голове крутились обрывки разных мыслей. «Ни черта я не знаю про девяностые…» «…и как мне узнать, где я живу?» «Интересно, если спасти, кого убили, как я узнаю, поменялась ли история?»

Что делать с гитарой, я придумал еще до того, как вышел из нашей берлоги. Сейчас я пытался скорее собрать в кучу остальные мысли, но получалось так себе. Волновали меня какие-то совсем уж незначительные вещи. И в кучу они собираться отказывались.

Ладно, будет день — будет пища. Я покрутил барашек с красной пимпочкой. Кран издал обиженное шипение, но вода из него не полилась. Окей, проверим холодную. Фу, ржавая. Значит не получится у меня почувствовать себя как Киану Ривз во всех фильмах. Стоять с мокрым лицом и многозначительно смотреть в зеркало.

Я хохотнул, закрыл оба крана и потопал обратно к своим «сатанистам».

— Я вернулся! — объявил я, хлопнул дверью и тут же громко показательно взвыл. Согнулся пополам, удерживая левую руку. Больно, черт… Но вроде не сломал ничего. — Твою мать… Рука…

— Велиал, ты что? — тут же подскочил Бельфегор. — Что случилось?

— Да руку прищемил… — я, шипя, разогнулся и показал всем дрожащую руку. На тыльной стороне ладони начала вспухать багрово-синяя полоса. — Ох ты ж… Больно-то как… Кажется, перелом…

— У нас же концерт сегодня! — взвился Астарот.

— Надо лед приложить… — пробубнил Бегемот.

— В травмпункт надо! — Бельфегор сделал круглые глаза.

— Осторожнее же надо быть, ты же знал, что нам играть… — продолжал возмущаться Астарот. — И концерт очень важный!

— Ты думаешь, я специально себе руку дверью прищемил? — огрызнулся я, мысленно прыснув. Так-то да, идея была именно в этом. Гитариста очень легко привести в негодность, нужна всего лишь травма пальцев. Причем именно левой руки, что удобно. В школе перед контрольной приходилось правую ломать… Но все-таки, надеюсь, что там только ушиб.

— Пойдем до медпункта, — Бельфегор потащил меня к двери. — Врачи же вроде работают на заводе, да?

— Вот и проверим, — кивнул я, не забывая изображать страдальческое лицо и держать руку перед собой.

Бельфегор явно знал, куда идти, очень уж уверенно он перемещался. Мы поднялись по пустой гулкой лестнице на третий этаж. От первого и второго он отличался тем, что широкий коридор был перегорожен стеной с двойными дверями, над которыми красным по белому было написано «ПОЛИКЛИНИКА».

А сбоку была табличка с часами работы и пожелтевшая бумажка, на которой от руки было написано «На флюорографию записываться в кабинете номер 3».

— Открыто, — Бельфегор засунул голову в дверь. — Эй, есть кто живой?

Отозвалось только эхо. Мы вошли внутрь. Справа от двери — стеклянная стена с окошечками. Регистратура. За ней — стеллажи с личными делами, но суровые тетеньки отсутствовали. Где-то звонко капала вода. И еще было слышно тихое бормотание телевизора.

— Кто-то здесь есть, — я оттер мелкого Бельфегора плечом и зашагал вперед. Двери, двери. А между ними — обитые дермантином кушетки. И дермантин этот на своем веку явно повидал… эээ… всякого. Окулист, невропатолог, процедурный кабинет, заведующий… Это как играть в горячо-холодно. Звук телевизора становится громче — значит правильно идешь, а если вдруг начал удаляться, то пора поворачивать назад. Ага, вот за этой дверью.

«Ай эм маззи! Ай лов клокс» — раздалось из-за двери. Я постучал. А потом открыл дверь, не дожидаясь ответа.

— Здравствуйте! — сказал я. — А врачи в этой поликлинике еще существуют?

— Ох, батюшки! — нервно дернулась женщина средних лет в белом халате. Она сидела на диванчике, а на столике перед ней бормотал тот самый телевизор, который нас на это место и навел. Красненький такой, маленький, с рожками антенны. На черно-белом экране можно было различить странные мультяшные фигуры, которые болтали всякое на английском. — Нельзя же так пугать-то! Вам чего, девушка?

— На самом деле я парень, — ответил я, усмехнувшись. — Это просто прическа такая.

— Фу ты, вот ведь мода дурацкая, ни черта не разберешь, — фыркнула дамочка.

— Боря, подождешь меня, ладно? — сказал я, вошел в кабинет и плотно прикрыл дверь. Теперь дамочка полностью отвлеклась от просмотра уроков английского и стала разглядывать меня. А я, соответственно, ее. Лет сорок, невысокого роста, волосы цвета ржавчины, скорее всего, крашеные. Уложены в уродскую какую-то прическу с пышным начесом. Перламутровая розовая помада.

— Вы врач? — спросил я.

— А тебе чего надо-то? — вместо ответа сказала она.

— Мне нужна первая медицинская помощь, — я продемонстрировал ей опухшую руку. — Дверью прищемил.

— Так это рентген надо делать, — взгляд женщины стал заботливым. — Вдруг перелом…

— А вы не могли бы наложить повязку с шиной или что-то подобное? — сказал я вполголоса.

— Бинт где-то был, — сказала женщина и двинулась к белому шкафу.

Вообще эта комната мало была похожа на медицинский кабинет. Скорее на комнату отдыха. Как и женщина на врача. Фельдшер в лучшем случае. Или вообще сантитарка. Какой смысл держать на работе врачей, когда завод стоит?

— Но в травмпункт лучше все-таки сходить, — сказала она, шурша чем-то в ящике.

— У меня нет перелома, — сказал я доверительно. — Я сам себя стукнул, чтобы вечером на гитаре не играть. Но ушиб есть, так что повязка не помешает.

— Ишь ты, что придумал! — возмутилась фельдшерица. — И я, получается, должна обман твой покрывать? Может тебе еще справку выписать?!

— Справку не нужно, — я помотал головой. — Только повязку.

— А с чего ты взял, что я вообще буду тебе помогать? — фельдшерица, или кто она там, уперла кулак в крутое бедро и смерила меня взглядом с ног до головы. Оценивающим таким. Так незамужние дамочки, двинутые на гнездовании смотрят на всех лиц противоположного пола. В рейтинге в ее голове я занял явно какое-то из последних мест.

— Вам скучно, — я пожал плечами и кивнул на белый рулончик у нее в руках. — У вас есть бесплатный бинт. И руку я и в самом деле ударил.

— Ха, вот ведь фрукт, посмотрите на него! — она всплеснула руками, как будто обращаясь к некоей почтеннейшей публике.

— Между прочим, мне даже больно, — сказал я и подмигнул. — Так что никаких правил вам нарушать не придется. Просто оказать первую медицинскую помощь.

— Погоди-ка… — она прищурилась и внимательно посмотрела на меня. — А ты что ли Вальки Корнеевой сын?

— Ну… — неопределенно буркнул я.

— Ну точно! — она хлопнула себя по бедрам. — Патлы отрастил, так и не признать. Как дела у матери-то?

— А как сейчас могут быть дела? — криво усмехнулся я.

— Вот уж точно… — фельдшерица горько вздохнула. Недоуменно посмотрела на бинт в своей руке. Потом снова на меня. — Давай руку сюда, посмотрю, что там у тебя за ушиб. Сюда вот иди, на диван.

«Валентина Корнеева», — мысленно повторил я и снова попытался как-нибудь так напрячь мозги, чтобы из них всплыла хоть какая-то информация. Хрен там. Но вряд ли она обозналась. Во-первых, мы на этом заводе явно свои. Особенно я, у которого ключ. Сам я вряд ли заработал себе такой авторитет, что меня с друзьями-говнарями пустили сюда репетировать, значит есть поддержка с воздуха. Самый простой вариант — кто-то из родни. Например, мама. Хороший знак, кстати. Раз она мне помогает, значит у нас неплохие отношения.

Тем временем фельдшерица умело и уверенно ощупала ушибленную руку.

— Перелома, похоже, и правда нет, — сказала она и принялась накручивать повязку, приспособив вместо шины деревянную школьную линейку. — Но в травмпукт ты лучше все равно зайди, он же у тебя в соседнем доме. Лучше снимок сделать, вдруг трещинка есть все-таки.

— Спасибо за помощь, — совершенно искренне сказал я, когда фельдшерица резким движением надорвала бинт и завязала на узелок. — Разбогатею, обязательно занесу шоколадку. Или еще чего-нибудь вкусного.

— Ой, да ладно! — смущенно улыбнулась дамочка. — Разбогатеет он… Ты лучше вот что… Спроси у матери своей, может к ней как-то можно устроиться, а? Шить я умею, а тут зарплата копеечная, и тут уже три месяца не платят…

— Хорошо, спрошу, — серьезно кивнул я. — Но ничего не обещаю, вы же понимаете?

— Понимаю, — вздохнула она.

— Ладно, я пойду, — я поднялся с дивана и шагнул к двери. — Меня ребята ждут.

— До свиданья, Володя, — фельдшерица потрепала меня по плечу. Имя назвала верное, значит и правда не ошиблась. Это хорошо. Надо будет, что ли, тетрадку завести, чтобы записывать информацию о своих знакомых. А то у меня голова так лопнет.

Кстати, вот интересно… Допустим, я облажаюсь и продемонстрирую незнание того, что должен был бы знать. Что обо мне люди подумают? Что я шпион, которым заменили настоящего Вовку Корнеева по прозвищу Велиал? Что я потек кукушечкой, и по мне плачет дурка? Или что я наркоман?

Я открыл дверь, и Бельфегор вскочил с кушетки. Посмотрел на мою забинтованную руку и печально вздохнул.

— Сломана? — спросил он.

— Не знаю, рентген же здесь не работает, — ответил я.

— В травмпункт обязательно зайдите, молодой человек! — громко прокричала вслед мне фельдшерица. — И не тяните, с переломами не шутят!

Судя по тому, что Бельфегор по дороге обратно жизнерадостно трещал что-то про сегодняшний концерт и свои идеи для масок, он у двери не подслушивал, а честно просто сидел и ждал. Потому что лицемерить его конопатая рожа явно плохо умеет. Слышал бы, что я говорил фельдшерице, наверняка не удержался и начал бы докапываться ко мне с вопросами.

— Такие дела, — сказал я, когда мы вернулись в нашу берлогу. Помахал перед всеми свеженакрученной повязкой. — Играть не могу сегодня.

— Да как так-то?! — Астарот скривил недовольное лицо. — Получается, что теперь из-за тебя нам придется выступление отменять.

— А может это… — подал голос Бегемот. — Кирюху позовем? Он играет хорошо, наши песни знает… Ну и давно хотел…

— Кирюху?… — на лице Астарота появилось выражение тягостного раздумья. Кто такой этот Кирюха, я не знал, но его кандидатура явно не пользовалась среди нашего фронтмена особой популярностью.

— Без гитариста мы не сможем, — протянул Астарот, бросив на меня недобрый взгляд.

— Ну сорян, — без особого раскаяния на лице развел руками я. — Без левой руки гитарист играть не может.

— А Кирюха сможет прямо сейчас на репетицию прийти? — спросил Астарот.

— Можно ему позвонить, — Бегемот выбрался из-за ударной установки. Посмотрел на меня. — Сходишь со мной до дяди Коли? А то он без тебя мне телефон не даст…

Судя по радостному крику в трубке, этот неведомый Кирилл занимался тем, что сидел дома и ждал, когда патлатые знакомые предложат ему поиграть в их группе. Неужели я ошибся, и эти ребята настолько хороши, что вокруг них клубится толпа желающих попасть в их тесный сатанинский кружок? На вид так говнари говнарями… Правда, я еще не слышал, как они играют и что поют. Но явно скоро услышу.

— Сейчас оденется и прибежит, — с довольным видом Бегемот положил трубку. — Тут подождем его, ладно? Надо же его на территорию провести.

На эту его фразу дядя Коля усмехнулся в усы и ничего не сказал. Мы вышли наружу. Я зябко поежился и попытался поплотнее укутаться в свою куртку. И шапки еще очень не хватало, если честно.

— Слушай, Вов, тебе не кажется, что Саня как-то… того… — зыркнув в разные стороны, заговорщическим тоном проговорил Бегемот. — Зазвездился что ли… Мы когда группу собирали, мы же думали, что будем все вместе решать. А он теперь ведет себя, будто «Ангелы Сатаны» — это только он один.

— Предлагаешь устроить переворот с революцией? — усмехнулся я.

— Нет, ну правда, а чо он? — засопел Бегемот. — Мне вот тоже нравится песня, которую Борька написал. А он и слушать не хочет… Может быть с ним как-нибудь… Поговорить что ли? Раньше ведь он так себя не вел.

— Поговорить — дело хорошее, — сказал я. В общем-то, достаточно было просто промычать что-то неопределенного. У Бегемота явно наболело, и он спешил вывалить на меня все свои чувства и мысли сплошным потоком.

— Или вот тогда еще, — продолжил он. — На квартирнике, помнишь? Когда Серега пристроился бэк-вокалом петь «Дьявольский круг», а он потом помнишь, что устроил? Даже стыдно было перед Серегой, он как лучше хотел. И ничего он не лажал, просто у него голос лучше, вот Саня и испугался…

— Ммм, думаешь? — я изогнул бровь. Нда, явно что-то неладно в этом адском королевстве.

— А потом еще втирал нам, что Серега нам не свой, мы не можем его взять, — Бегемот скривил губы. — Подумаешь, другую школу закончил, и что?

— Действительно, — поддакнул я.

— А все с этого концерта началось, — Бегемот зыркнул в том направлении, где был наш подвал. — Получается, с Банкиным поговорил, и все! Теперь он главный, и слова ему поперек не скажи. Конечно, он же с самим Банкиным ручкался, и нас даже в концертную программу поставили.

Банкин… Эту фамилию я слышал. Евгений Банкин был фигурой знаковой еще до того, как я ушел в армию. Где-то в конце восьмидесятых он съездил в Питер, который тогда еще назывался Ленинградом, побывал в тамошнем рок-клубе и загорелся идеей устроить в Новокиневске такую же движуху. Устраивал концерты в разных домах культуры, студию звукозаписи драмтеатра отмутил чуть ли не в свое единоличное пользование. Тот самый пресловутый фестиваль «Рок-провинция» — это тоже его рук дело. В начале двухтысячных у него был целый продюсерский центр, а в десятом его убили в собственном подъезде какие-то отморозки. Так что Банкин — это да, это фигура. Понятно, почему типичный говнарь Астарот зазвездился после того, как с ним пообщался.

— Где там твой Кирилл? — спросил я.

— Вон он бежит! — Бегемот радостно махнул рукой вдоль забора. Мда, понятно, почему у Астарота на лице было такое сомнение. К воротам завода на первой космической приближался типичный «хороший мальчик», мамина конфетка. Светлые волосы аккуратно подстрижены, драповое пальтишко застегнуто на все пуговицы, брючки со стрелочками, ботиночки начищены.

— Привет, Абаддон! — радостно просиял он. — Я сразу примчался, как услышал. Ты серьезно? Астарот разрешит мне играть сегодня на концерте?

— Велиал руку сломал, — Бегемот кивнул на меня. Я продемонстрировал забинтованную руку. — Ты же сможешь нас выручить?

— С радостью! — и в глазах такой огненный энтузиазм, что я чуть не заржал. Нда, картина маслом. Ботаник мечтает петь про ад и сатану, но вместо этого учится играть на скрипочке и получает красный диплом юридического факультета. — Мы же порепетируем?

— Ага, потопали! — Бегемот двинул обратно к КПП.

— А я, ты знаешь, писал сейчас коллоквиум, и у меня чашка разбилась, — торопливо задыхаясь проговорил Кирилл. — И я как будто сразу понял, что должно случиться что-то очень важное. И тут твой звонок. А еще говорят, что никаких знаков нам вселенная не подает!

— Кирюх, ты же понимаешь, что это всего на один раз? — Бегемот повернулся к восторженному ботану и посмотрел на него строго так, исподлобья.

— Конечно! — горячо отозвался он. — Я же говорил, что всегда готов выручить, если вдруг потребуется. Я же все ваши песни знаю, репетировал каждый день почти…

— Это только на сегодняшний концерт! — веско отчеканил Бегемот.

— Да-да, я понял, — часто закивал Кирилл.

Интересно, он музыкальную школу по классу гитары закончил, или самоучка?

Глава 5

Ну хрен знает… Лично я бы творчество «Ангелов Сатаны» музыкой не назвал. Я, конечно, уже давно зарекся оценивать такие вещи. С возрастом как-то все более наплевательски относишься к таким вещам. Раз такое поют, значит кто-то это слушает. Ведь иначе не пели бы, разве нет?

Голос Астарота был сильно выше, чем я думал сначала. Ломающимся тенорком он горланил в микрофон малоразборчивые строки, в которых можно было угадать многократное упоминание дьявола, зла, крови и прочих малоприятных вещей. Все это в комплексе смотрелось… Нелепо. Впрочем, ничего другого я и не ожидал.

По началу даже напряг слух, чтобы понять, что именно наш фронтмен поет.

Адское пламя

Ревет над нами

А под его шагами

Дрожит весь мир

Черное знамя

Реет над нами

Рухнет кусками

Дутый кумир…

Как по мне, так слова можно было вообще любые подставлять, все равно ни хрена непонятно. А что до музыки… Я снова попытался вслушаться, но так и не смог понять, чем одна песня отличается от другой. Но на лице Астарота сияло прямо-таки воодушевление с вдохновением вместе. Он явно был горд своим творчеством.

Он видел себя этаким посланником ада, демоном во плоти или чем-то подобным. А смотрелся…

Ну такое.

Лицо выглядело еще более детским из-за того, что он пытался придать ему прямо-таки звериную серьезность. Как на тех мемах, где задроты с жидкими усишками приглашают на курсы пикапа или, там, обещают суровые разборки.

Чуть не заржал, когда вспомнил. Даже рука дернулась к карману, чтобы мобильник достать и найти в инете картинку.

Вовремя вспомнил, что никакого мобильника у меня нет, и вообще на дворе девяносто первый год. Мобилы сейчас должны быть только у ребят в малиновых пиджаках. Громоздкие такие раскладушки. Или малиновые пиджаки позже появились?

Главное сейчас не вдаваться в мысленные рассуждения. Просто принять, что теперь это моя жизнь. Не рассусоливая тут как бабка на лавочке.

А вот Кирилл играл, кстати, неплохо. Он пока инструмент настраивал, пробежался по струнам, и стало понятно, что с инструментом он обращается уверенно.

Я сидел на столе и болтал ногами в такт рваному ритму сатанинской музыки. Вникнуть уже не пытался. И старался не думать о том, что мой молодой растущий и чертовски худой организм хочет жрать. Чтобы как-то себя отвлечь, решил изучить содержимое своих карманов. Тех, до которых раньше не добрался.

Итак, у меня была замусоленная записная книжка с буквенной лесенкой. Беглое пролистывание показало, что часть страниц там даже заполнены. Ага, это контакт-лист такой. Еще имелся паспорт, согласно которому меня звали Владимир Викторович Корнеев, родился я в Новокиневске, двадцатого декабря одна тысяча девятьсот семьдесят второго года. Совершеннолетний, значит. И у меня скоро днюха. Я пролистал страницы дальше. К военной службе негоден, адрес прописки… Достоевского, пятнадцать… Ага, даже примерно себе представляю, где это. Что-то мне подсказывает, что я до сих пор там проживаю со своми родителями. Поскольку если бы я обладал отдельной жилплощадью, фигли бы мы своей говнарской толпой бухали на квартире Астарота под дамокловым мечом возвращающейся утром мамы?

Ладно, это несложно проверить, в конце концов.

Что еще?

Хм, бумажка какая-то… В клеточку. Как будто из тетради вырвана.

«Дорогая Лена! Приходи в субботу в кафе „Лира“, тебя ждёт сюрприз».

Перечеркнуто.

«Ленок, может встретимся, кофе попьем? Как насчёт кафе „Лира“?»

Тоже перечеркнуто.

И ещё несколько раз имя «Лена» разных размеров.

Ну, это нормально. Я вполне здоровый и половозрелый парень, пытался пригласить какую-то Лену на свидание. С неизвестным результатом.

Вообще интересно, что случилось с прежним обитателем этого тела. Пока разворачивал бумажку, почему-то думал, что найду там записку, типа «В моей смерти прошу винить N, из жизни ухожу добровольно, невыносимо ходить по одной земле с…» Чушь, конечно, но было бы понятно. А то получается, что жил себе человек, на гитаре лабал, а потом — хоп! — и исчез. С одной стороны, как-то тупо самоубиваться на дружеской попойке. С другой, как раз неплохой выбор. Уходишь в сортир, глотаешь горсть снотворного, выходишь. Складываешься какашечкой под столом. Не просыпаешься. Никто и не обратит внимание, что ты вырубился. И в морг потом тело доставят.

Но записка была о другом. Так что, видимо, секрет исчезновения говнаря по кличке Велиал, я узнаю не сейчас. Если вообще узнаю, конечно.

— Велиал!!! — судя по тому, как Астарот орал, звал он меня уже не в первый раз.

— Чего тебе? — я смял бумажку и сунул ее обратно в карман. Потом разберемся с этой Леной.

— Как мы сыграли? — спросил наш фронтмен.

— Блистательно, другого я и не ожидал, — соврал я. Я даже не слушал, что именно они там играли. И уж точно не слушал текст. Зря, наверное. Перелом руки — мера временная, так что мне один хрен придется эти «шедевры» разучивать.

— Собираемся! Нам уже пора, — Астарот принялся сматывать шнур от микрофона.

Ехать нам пришлось практически через весь город. Вопросов я не задавал, но по разговору было несложно понять, что концерт — это не просто концерт, а мероприятие в рамках большого рок-фестиваля. И не просто фестиваля. Это была «Рок-провинция». Та самая, ностальгия по которой замучила Генку. Ха, получается, я сейчас увижу знакомые лица?

Сначала мы ехали на трамвае, а потом пересели на троллейбус. Трясущаяся, лязгающая и искрящая рогами коробка мчалась по проспекту Ленина — кратчайшей прямой, соединяющей центральную и респектабельную часть Новокиневска с промзоной, Нахаловкой и маргинальными окраинами. Было любопытно смотреть на свой город в прошлом. Таким я его, считай что, и не видел. За последние годы как-то привык к ухоженному облику, подсветке, кафешкам, ровным тротуарам. А здесь… Город погружался в сумерки, фонари сначала горели более или менее все, но после перекрестка с Юго-Восточной мы словно оказались в каком-то другом городе. От уличного освещения осталось хрен да маленько, дома то и дело зияли выбитыми окнами. Все такое обшарпанное, серое, угрюмое. Одинокие прохожие шли торопливо, то и дело оглядываясь. Сумки прижимали к себе. Но были и другие, сбитые в компашки, одетые в спортивные костюмы. И вот они как раз не боялись.

— Пригнись быстро! — Астарот дёрнул меня вниз. — Там Бахмет на остановке! Заметит, обязательно привяжется!

— И что? — спросил я. Пригнулся, конечно. Чужой всё-таки монастырь пока.

— Ты дурак что ли?! — зашипел Бегемот, сидящий на корточках рядом. — Или ты не только руку, а ещё и мозги сломал? Их же человек десять!

Я осторожно выглянул на улицу через заднее окно. Рядом с синей будкой остановки топталась компашка крепеньких подростков. Человек семь. На парочке — кожаные куртки, остальные в джинсовках. Спортивные костюмы. Для бандитов мелковаты. Обычная гопота.

— Велиал, быстро сядь, тебя же заметят! — Астарот снова дёрнул меня вниз. Но поздно. Мелкий говнюк в кепончике из команды гопников ткнул в сторону троллейбуса пальцем. Самый рослый из них заглянул в открытую дверь троллейбуса, и уже через пару секунд на задней площадке стало тесно.

— Какие люди и без охраны! — радостно уперев руки в бока заорал тот самый мелкий. — А чего это вы присели, посрать что ли собрались?

— А волосы-то, волосы! — подхватил второй, с фиолетовым фофаном под глазом. — На парикмахерскую денег нет? Ну так мы поможем!

— Бахмет, отстань, — нервно проговорил Астарот, поднимаясь на ноги. — Мы на концерт едем.

— На концееерт? — заржал мелкий. — А может прямо здесь сыграете, а мы послушаем!

Гопники заржали.

— Бахмет, ну чем мы тебе помешали? — заныл Астарот, и мне самому захотелось ему вломить. От его тона у меня даже зубы заболели, кажется.

— Кому Бахмет, в кому Виктор Михайлович, — самый рослый сплюнул себе под ноги. Неудачно. Хотел наверняка на ботинок Астарота, вместо этот попал на свой.

— Проезд оплачивать будем, молодые люди? — раздался с прежней площадки сварливый голос кондукторши.

— Да мы только одну остановку! — кривляясь, заявил мелкий. — Честно-честно!

— Это что ещё за дела?! — возмутилась тетка. — А ну вылезайте! Лева, открой двери!

— Бахмет, ну у нас правда концерт сегодня… — снова загудел Астарот. Здоровяк двинулся вперёд и толкнул его плечом.

— По моей территории едешь, а за проезд не платишь, значит? — он криво ухмыльнулся. Астарот весь скукожился, губы его затряслись.

— Виктор Михалыч, ты вроде образованным человеком выглядишь, — вмешался в разговор я, легонько отодвигая расклеившегося Астарота в сторону. — А что такое энвольтирование знаешь?

— Чего? — рослый Бахмет развернул свою плоскую рожу ко мне.

— Оплачивайте или выходите! — кондуркторша бесстрашно влезла между двумя гопниками.

— Энвольтирование, — спокойно повторил я. — Это такое сатанинское проклятье, когда в твою восковую копию тыкают иголки, а у тебя хрен отваливается и жбан болит. Понял?

— Ты чего базаришь такое? — Бахмет быстро заморгал. Шестеренки в его голове прокручивались с таким скрежетом, что снаружи было почти слышно.

— Восполняю твой пробел в образовании, Виктор Михалыч, — усмехнулся я. — Кстати, это не тебя я вчера на барахолке видел? Ты вроде деревянными членами торговал…

— Чего? — взревел Бахмет. Но с места не двинулся. Зато кто-то из его парней хихикнул. Парочка пассажиров засмеялись вполне отчетливо. Плоская рожа Бахмета начала багроветь.

— А нет, сорян, обознался, — сказал я. — Так вот, Виктор Михалыч, слушай сюда. Владыка Сатана, наш защитник и покровитель, большой поклонник нашего творчества. И если по вашей вине мы вовремя на концерт не приедем, будет вне себя от ярости. И тогда нам придется лепить твою восковую куклу и тыкать в нее иголками. И будешь ты проклят до седьмого колена… Хотя, скорее всего, никаких колен у тебя не будет. Потому что у тебя же хрен отсохнет, а дети у тебя вряд ли сейчас есть.

Бахмет слушал мой шизанутый монолог, приоткрыв рот. На самом деле, можно было нести вообще все, что угодно. Главное — не очень понятно, зато уверенным голосом.

— Ты ведь не хочешь, чтобы у тебя хрен отсох, правда? — спросил я.

— Да ты кто такой вообще? — влез в разговор мелкий, протискиваясь вперед.

— Да погоди ты… — отмахнулся от него Бахмет. Сейчас мы стояли друг напротив друга. Ростом я был на самом деле даже чуть повыше. Просто, кажется, прежний хозяин тела редко расправлял сутулые плечи. Бахмет молча сверлил взглядом мое лицо. Я спокойно смотрел на него.

— Ты мне угрожаешь что ли? — Бахмет наконец смог выбрать фразу из своего нехитрого лексикона.

— Всего лишь информирую, Виктор Михалыч, — ответил я. — А проверять мою информацию на практике или нет, это уж дело твое.

— Быстро выходите из салона! — вдруг вспомнила о своих прямых обязанностях кондукторша.

— Да пусть бы еще поговорили, интересно же! — хохотнул мужик, сидевший в заднем ряду.

— Шизик какой-то, — пробормотал Бахмет и отступил на шаг назад. — Руки марать еще…

Он первым выскочил из троллейбуса, за ним потянулась остальная гопота. Задержался только мелкий. Посмотрел на меня с прищуром, смерил взглядом, можно сказать, с ног до головы.

— Еще встретимся, борзый! — сказал он и тоже по-быстрому ретировался.

Троллейбус захлопнул двери и загромыхал дальше вглубь трущоб.

— Ты обалдел так с ними разговаривать? — внезапно напустился на меня Бегемот, который за всей разборкой наблюдал, вжавшись в угол. — Да Бахмет теперь нам жизни никакой не даст! Будет возле дома подкарауливать!

— Вряд ли, — пожал плечами я. — Он же обычный трусливый чмошник.

— Он под Маркизом ходит, пожалуется, — Бегемот опасливо выглянул в окно, будто гопники могли бежать следом за троллейбусом. Но в темноте их было, конечно же, не видно.

— Друг мой Бегемот, — я усмехнулся и приобнял толстяка за плечи. — В смысле, Абаддон, конечно. Я очень ценю твои советы, но все-таки как и с кем мне разговаривать, я как-нибудь сам решу, договорились?

— Какой-то ты… — Бегемот покосился на меня с опаской.

— Какой? — усмехнулся я. — Странный? То-то я думаю, что проснулся как будто немного не в себе.

— Нам на следующей выходить! — сказал Астарот, который изо всех сил пытался сделать вид, что только что ничего не произошло.

Троллейбус высадил нас посреди мрачного нигде. Пустырь, бетонный забор и облезлый павильон остановки. Через дорогу — какие-то кусты, деревья и непонятные постройки. Надо же, запустение какое. Я эти места помню совершенно другими. Там, где сейчас забор, стоит сверкающий всеми цветами радуги торговый центр, на противоположной стороне — аллея с постоянно действующей фермерской ярмаркой, а дальше — отмытое и отреставрированное здание Колхозного рынка. Этакий памятник советской эпохе. Вот мимо этого самого рынка нам нужно было пройти. И еще чуть-чуть до дворца культуры химзавода. «Химики» в мое время был книжной барахолкой. А сейчас, видимо, вполне действующий ДК, раз у нас в нем концерт.

Добрались мы до него без приключений. Купол «Колхозного рынка» был темным, только одинокая тусклая лампочка освещала наглухо закрытую будку. Сторожа, наверное.

И когда мы его прошли, мои приятели явно приободрились. Стали слышны громкие крики, смех и даже звуки какой-то музыки. «Ангелы Сатаны» прибавили шагу, почти даже помчались.

На крыльце толпился народ. Довольно много, но не сказал бы, что многотысячно. У Генки на том самом ностальгическом мероприятии, с которого меня сюда и отправили, пожалуй, побольше было. Кроме того, его клуб и сам будет побольше по вместимости, чем «Химики».

— Нам через служебный вход, — сказал Астарот и с важным видом двинул вдоль крыльца. «Царь во дворца!» — подумал я. Кое-кто из курящих на крыльце зрителей проводил нас взглядами. Нда, публика… Девчонки, на вид старшие школьницы, были наряжены в экстремально-короткие юбки и сетчатые колготки. На лицах макияж в стиле «вокзальная проститутка», волосы начесаны или поставлены в высокие конские хвосты. Парни… Парней мне разглядывать было не так интересно.

Мы поднялись на боковое крыльцо и оказались в узком коридоре типичного конторского вида. Там было накурено, чуть дальше от входа на полу лежал патлатый парень с выражением идиотского счастья на лице. Над ним меланхолично курил второй, похожий, как брат-близнец.

— Эй, вы еще кто? — раздался женский голос из открытой крайней двери. — Где Артем, почему всех подряд через служебный вход пускают?!

— Мы не все подряд! Мы «Ангелы Сатаны»! — возмутился Астарот, останавливаясь на пороге комнатки. — Мы выступаем сегодня!

Комнатка была под стать коридору — стены, которые сто лет не красили, два стола буквой «Г». За одним из них сидит толстая девица в красном свитере с высоким горлом и кожаной куртке, которая на ней явно не застегивалась. Нечесанные волосы свисают с одной стороны. На запястье — браслет из булавок. На шее — такое же ожерелье. Перед ней на столе лежит тетрадка в клеточку. Она оттопырила губу, полистала ее в одну сторону. Потом в другую.

— Как, еще раз, ваша группа называется? — подозрительно прищурилась она.

— «Ангелы Сатаны»! — гордо приосанился Астарот, развернув плечи. Наверное, чтобы толстая девица могла по буквам прочитать надпись на футболке.

— Не знаю, где вы выступаете, — презрительно сказала она. — В списке вас нет!

— Как это нет? — взвизгнул Астарот. — Мы же договаривались с Евгением!

— А на прослушивании были? Номер ваш где? — девица протянула вперед ладошку. Пальцы испачканы синими чернилами.

— Эээ… Что за прослушивание? — осекся Астарот и бросил на меня беспомощный взгляд. — Нам никто не сказал…

Глава 6

— Какое еще прослушивание? — повторил Астарот. Когда он психует, у него голос становится такой мерзко-визгливый, как у тетки-истерички.

— Вы член рок-клуба? — сквасив высокомерное лицо, спросила девица, оглядев всю нашу компанию.

— Мы с Евгением договаривались! — продолжал гнуть свою линию наш фронтмен.

— У меня ваш разговор не записан, — девица тряхнула спутанной гривой. — В программу концерта без прослушивания попадают только члены рок-клуба.

— Но мне про него никто не сказал! — лицо Астарота стало обиженным, губы затряслись.

— Значит в этот раз вы не участвуете, — величественно пожала плечами девица. — Только как зрители. Идите к центральному входу и покупайте билеты в кассе. Они там еще есть.

— Но я же договаривался… — повторил Астарот. Шея и щеки его покрылись красными пятнами. Нда, что-то не ладится у нашей адской суперзвезды, надо попробовать спасти положение.

Я ухватил почти плачущего Астарота за рукав и вытащил обратно в коридор. Откуда-то из глубины ДК доносились немелодичные звуки настройки инструментов. И голоса, довольно много голосов. Хохот, вопли, выкрики. Кто-то хором горланил не то речевку, не то кричалку. Впечатление было такое, что все здесь уже бухие.

— Астарот, только давай без истерик, — сказал я, глядя в его нервно дергающееся лицо. — По морде дать, чтобы в себя пришел?

— Но я же договаривался! — взвизгнул он. — Мы в «Коржах» вместе тусовались, он сказал, чтобы нашей группе обязательно надо выступить на Рок-провинции. Свежая кровь… Свобода… — он начал отчетливо всхлипывать.

Я без замаха выдал ему звонкого леща. Голова его дернулась, от неожиданности он выпучился на меня круглыми глазами и захлопал ртом, как рыба.

— Без истерик, — сказал я. — Сейчас попробую договориться, ладно? Только стойте тут, и никого внутрь не пускайте, лады?

— Ты меня ударил! — возмутился Астарот.

Я ухватил его за грудки, подтащил поближе и прошептал на ухо.

— Иначе бы ты разрыдался, как девчонка.

Астарот сглотнул. Приосанился, бросил взгляд на молчащих Кирилла, Бельфегора и Бегемота.

— Все, ждите тут, — бросил я, открывая дверь. — Никого не пускайте.

Девица сидела на своем месте. Всемогущая тетрадка лежала перед ней, а сама она разглядывала свое плоское лицо в крохотное круглое зеркальце. Пару секунд я понаблюдал за тем, как она слюнит палец и приглаживает им брови, потом откашлялся.

— Есть минутка? — спросил я, натянув на лицо приветливую улыбку.

— Чего тебе? — буркнула она она и торопливо спрятала зеркальце в карман.

— Аминь, сестра, — изрек я многозначительно. Как там вообще у говнарей разговаривать-то принято? Я сел на стул напротив нее и доверительно подался вперед, раскрыв ладони. Даже хорошо, что одна рука забинтована, вызывает сочувствие. — Тот еще денек, правда? Представляю, как ты задолбалась…

— Да уж… — она дернула плечом и с недоверием посмотрела на меня.

— Я в прошлом году на «Рок-генераторе» в Усть-Илимске работал, так что очень хорошо тебя понимаю, — я двинул рукой так, чтобы едва коснуться ее пальцев. Она вздрогнула, но руку не убрала. Хороший знак.

— Не слышала про такой, — протянула она. Нотки «вахтера» в голосе еще полностью не исчезли, настороженность тоже.

— Да он маленький совсем, у нас всего-то было десяток групп Забайкалья, — усмехнулся я. Еще бы она про него слышала, я его только что выдумал. И в этом самом Усть-Илимске никогда в жизни не был, только знал, что он в Иркутской области где-то.

— Тот еще цирк с конями, — хохотнул я. — Нам концерт начинать, зрители уже собрались, а у нас солист «Четверговых выползней» напился и блюет в углу. Вообще ни петь, ни свистеть. Всю программу пришлось перекраивать на коленке. А в середине еще и аппарат накрылся. Я весь в мыле бегал, пока разруливал.

— А ты врубаешься! — на ее плоском некрасивом лице наконец-то появилась улыбка. — Я за неделю на десять кило похудела, на ремне новую дырку пришлось пробивать.

— Аминь, сестра! — повторил я. — Я после «Рок-генератора» себе зарок дал — обязательно заскочить к админу и морально поддержать. Были бы бабки, подарочек бы занес. А то несправедливо выходит — эти на сцене кривляются, им все хлопают. А настоящие герои, вроде нас с тобой — в тени.

— Это правда… — она вздохнула. — Сейчас еще пять минуточек посижу, чтобы не истерить. И пойду разруливать… «Ян и цеппелины» пьяные, но вроде вменяемые. А Гусь в туалете уснул. Я с его «Бесприданниками» поговорила, они сказали, что в чувство его приведут, а сами еле языками ворочают. Панки, е-мое. И с «Пиночетом» та же история, хорошо, если на сцену выйти смогут…

Я слушал, качал головой, сочувственно поддакивал, держал за руку.

— Может, подменить кого надо, чтобы сетку не перекраивать? — участливо спросил я. — У меня ребята ответственные, до концерта — ни капли в рот.

— Ох… — она вздохнула. — Сейчас посмотрю, ага. А играют нормально хоть?

— По струнам попадают, — я подмигнул.

— Ясно… — она поджала губы. — Тогда давай вот так… Новички у нас во втором отделении. Там была какая-то группа «Крыжополис», они не явились. А Артуру из «Промискуитета» лицо разбили. За сценой сможете подождать и не отсвечивать?

— Не вопрос, — кивнул я.

— Тогда вот… — она выдвинула ящик стола, порылась там, достала картонку с нарисованным маркером номером «12». Что это символизировало, хрен знает. Спрашивать не стал, она не объясняла. — В общем, бери своих, и топайте в гримерку. Второе отделение начнется, я позову, хорошо?

— Аминь, сестра! — в третий раз повторил я и с благодарностью сжал ее пальцы. Добавил во взгляд обожания. Получилось, судя по вспыхнувшему на ее щеках румянцу. — Я Вова, если что. Для друзей и тех, кто в теме — Велиал.

— Света, — представилась девица. — Но обычно меня зовут Клэр.

— Все, больше не отвлекаю, — я поднялся, еще раз пожав ее пальцы. — Сил тебе, держись. Если что, я не выступаю, у меня рука. Но понадобится помощь, семафорь, буду на подхвате.

— Ох… — она посмотрела на меня глазами уставшего котика. В таком виде даже ее не очень-то красивое лицо стало вполне миловидным. Из задерганной тетки-вахтера она превратилась в симпатичную булочку.

Я вышел наружу, притворив за собой дверь, и помахал перед своими говнарями-приятелями полученной картонкой номер двенадцать.

— Но как ты… — выпучил глаза Астарот.

— Секрет фирмы, — оборвал я его. — Потопали искать гримерку. Мы во втором отделении выступаем.

Света-Эклер мне, конечно, ничего не обещала. Мы, типа, на подхвате, может на сцену она нас и не пропустит. И не то, чтобы я профи во всех этих сценических делах, но, сдается мне, хаос там стоит еще тот. И если ушами не хлопать, то на сцену мои «Ангелы Сатаны» пробиться смогут. Будет какая-нибудь заминка с истерикой, еще кто-то набухается или что похуже. Атмосфера соответствующая, что уж. Теперь главное, чтобы мои говнари не набухались. Но для смелости по глотку я бы им выдал… А то рожи у всех как у первоклашек, впервые услышавших слово «коллоквиум». Ничего не поняли, но уже страшно.

— Что стоишь столбом, держи номер свой, — я ткнул Астарота в бок локтем и сунул ему картонку.

— Какой-то ты… — пробормотал Астарот, глянув на меня почти с испугом.

— Раз играть не могу, хоть какую-то пользу причиняю! — хохотнул я, помахав всем забинтованной рукой.

— Да, правда, ребята, пошли! — ожил Бельфегор, ухватил Астарота за рукав и поволок вглубь ДК. — Я знаю, где тут гримерка, в детстве меня мама сюда на танцевальный кружок водила.

Директора «химиков» можно было только пожалеть. По коридорам клуба слонялись рокеры разной степени опьянения. Было накурено, причем дым ощущался не только табачный. Персонал, если он и был, попрятался по тайным норам и не отсвечивал.

Нас принимали за своих. Нетрезвые девицы лезли обниматься, а патлатые парни махали руками и орали что-то приветливое. Один раз мимо промчалась цепочка чуваков с ирокезами и нарисованными на щеках черными звездами. Они орали «Иго-го!» и «Лучше в этом мире нету Аугусто Пиночета». Ага, даже без бейджей понятно, кто это. Выглядят пока бодро, но очень азартно передают по цепочке бутылку какого-то шмурдяка, так что продержатся они или нет, зависит от количества припасенного алкоголя.

Мои говнари приободрились, глаза заблестели в предвкушении, особенно восторженным смотрелся «хороший мальчик» Кирилл. Прямо-таки являл собой аллегорию «незамутненный восторг неофита при знакомстве с закулисным миром провинциального рока». Насколько я знаю, никакого бухла с собой у нас не было, только инструменты. На бухло нужны были деньги, а их вчера все потратили. Так что, кажется, мы были самые трезвые в этом гадюшнике.

Но на подходе к гримерке нам навстречу вывалился расхритсанный чел лет тридцати. Светлые патлы торчат в разные стороны, под распахнутой косухой — драная майка, в руке — бутылка водки.

— Ребяяята! — он расплылся в счастливой улыбке и распахнул объятия. — А я знаю, кто со мной сейчас выпьет!

Что-то в нем было очень знакомое. Будто я видел его где-то. Причем, совсем недавно.

Только он вроде был… эээ… старше?

Астарот, тем временем, уже обнимался с приветливым патлачом. Кажется, они даже знакомы.

— А запивон есть? — спросил он.

— Так хайром занюхай, я его две недели не мыл! — радостно заржал чувак.

Астарот выдохнул, сделал глоток, скривился. Передал бутылку Бегемоту. Тот тоже отпил. А я все смотрел на этого парня. Где же я его видел?

— А ты врубаешься! — заорал тот и хлопнул Астарота по плечу. Бегемот закашлялся и сунул бутылку Бельфегору. Тот нервно посмотрел на меня. Я покачал головой. Мол, не пей, пацан, вам еще выступать.

— Давай, братишка, глотни! — хрен в косухе подался вперед и повис на плече у Астарота. — Ты же рокер!

И тут я его узнал. Так узнал, что даже в башке зазвенело. Только сейчас его рожа еще не была такой обрюзгшей, а поверх ремня не вываливалось пузико. Но это точно был он. Тот самый мужик, который швырнул гранату там, в двадцать третьем году. Который орал что-то насчет молодой шпаны, возмущался панкам-веганам и громогласно требовал водки.

И сейчас он тряс Бельфегора за плечо, требуя, чтобы тот немедленно выпил. А мой рыжий кореш смущенно отворачивался. Но в конце концов сдался, приложился к бутылке. Но явно только сделал вид, что отхлебнул. И занюхивать шевелюрой патлатого не стал, уткнулся носом в свой рукав.

— А ты чего стоишь, как неприкаянный? — мутные глаза патлатого уставились на меня. — Трезвенник?

— Ага, язвенник! — хохотнул я и потянулся за бутылкой. Больше всего хотелось сейчас разбить ее об голову нашего «добродетеля». Но вместо этого я похлопал его по плечу и сунул ополовиненную бутылку в карман косухи. Приобнял за плечи. — Пис, братишка! Мэйк лав, нот вар!

— О, врубаешься! — патлатый тоже меня приобнял. А я повернулся к Астароту.

— Дуйте в гримерку давайте!

— Эй, а я не пил! — вякнул Бегемот. Стоял он как раз очень удачно, так что я двинул ему локтем свободной руки под дых. Он сдавленно крякнул, но намек, кажется понял.

— Как говорил дон Хуан, какой смысл в знании вещей, которые нам бесполезны? Верно, братишка? — я оттащил патлатого типа к стене, чтобы не перегораживал дорогу. Астарот и остальные прошмыгнули в дверь гримерки. Такое себе укрытие, конечно. Наверняка там сидят такие же говнари, как и этот. Но все лучше, чем бухать в коридоре с этим…

— А ты врубаешься… — язык патлатого запетался. — За это надо немедленно выпить!

Я вздохнул и пошарил взглядом по коридору, выискивая, на кого бы свесить это сокровище. А он, тем временем, уже снова выхватил бутылку из кармана и приложился к ней. Та радостно забулькала.

— Йо, братишка! — я оскалился в улыбке и ухватил за рукав парня в кожанке, увешанного с ног до головы мелкими металлическими предметами. — Нам срочно нужен третий! Потому что в пророчестве сказано было, что истина откроется только тому, чей мозг поделен на три!

«Какую ахинею я несу, прости господи», — мысленно заржал я. Но компаньонов эта чушь вполне устраивала. «Металлист» с энтузиазмом присоединился к нашему кружку, патлатый отвлекся на новую жертву, а я смог выскользнуть из его цепких объятий и скрыться в гримерке.

Гримерка — это, конечно, громко сказано. Никаких тебе зеркал в обрамлении лампочек и прочих красивых нуарных штук. Просто довольно большая неправильной формы комната, одна стена вся целиком состоит из крючков для одежды, и сейчас практически все они заняты. В углу тюки с непонятно чем, на тюках возлежит волосатик с бородой и с ним две девицы — короткие юбки, сбившиеся чуть ли не выше задниц, колготки сеточкой, спутанные шевелюры волос. А на молоденьких лицах — тонна вызывающей косметики и неземное блаженство. У единственного зеркала топчется компашка в засаленной джинсе и занимается очень важным делом — пальцами пытается устроить из волос начесанные ирокезы.

На подоконнике восседает седобородый дядечка с длинным и для разнообразия расчесанным хайром. И напевно, как сказочник, вещает, дирижируя самому себе рукой.

— …ибо настоящий рок — это откровение божие! А для бога несть эллина и несть иудея, ибо все мы люди! Человеки! И рок-н-ролл будит в нас эту общность, заставляет тянуться друг к другу…

Я перевел дух. Кажется, в гримерке было все относительно спокойно. Я срисовал пару в руках из тусующихся здесь пару бутылок молдавского портвейна, но в целом атмосфера тут была вполне рабочая. Все бузотеры и алкашня умчались бродить по дворцу культуры, ибо вольный их дух требовал свободы… Тьфу ты, блин. Этот краснобай с подоконника даже меня своим напевным слогом ухитрился заразить.

— Эй, Велиал, давай-ка отойдем, разговор есть, — Астарот оттащил меня в угол.

— Ну? — я вопросительно уставился на него.

— Ты чего вообще раскомандовался тут? — набычился наш фронтмен. — Ты наша мамочка или что?

— Я думал, ты выступить хочешь, — пожал я плечами. — Если смысл был в том, чтобы набухаться и прилечь в луже блевотины, то ты только скажи…

— Да что ты… — Астарот снова начал заводиться. Я придержал его за плечо и заглянул в глаза.

— А ну-ка остынь, — тихо сказал я. — Ведешь себя как истеричка. До начала сорок минут, вам надо еще грим наложить и подготовиться. А ты херней страдаешь.

— Я сам знаю, что мне делать! — дернулся он. — Может мы вообще без тебя лучше справимся!

— Саша, что ты начинаешь? — хмыкнул я. — Я реально только помочь пытаюсь, раз уж играть не могу.

Я помахал перед его лицом забинтованной рукой.

— Так что давай, соберись! — я приобнял его за плечи. — Выдохни, сходи водички попей, или что. Надо сегодня зажечь так, чтобы нам из ада аплодировали, а?

— Я не… — Астарот попытался дернуться, но я не отпустил его плечо. Он засопел обиженно, потом посмотрел на меня исподлобья. — Ты сегодня странный какой-то.

— Какой уж есть! — хохотнул я. — Тут весь мир странный, чему уж ты удивляешься? Все, давай не ссориться, сегодня важный концерт, и ты его суперзвезда. Так что гоу наводить марафет, Сатана смотрит на тебя!

Я подтолкнул нашего фронтмена в сторону Бельфегора, который уже отжал для «Ангелов Сатаны» относительно свободный уголок с тумбочкой и выложил на нее коробку грима.

Привалился к стене спиной. Выдохнул.

Да уж, такой вот он, мир рок-н-ролла. Все-таки, в запрет курения в помещениях — это было очень ценное решение. Здесь дымили все, и кажется вообще везде. Я прямо всем собой ощущал, как будет вонять моя одежда, когда этот фестиваль закончится, и я пойду домой. Куда именно домой, я еще понятия не имел, но это мелочи. Разберемся по ходу дела.

Дверь гримерки открылась, и внутрь просунулась растрепанная голова Светы-Клэр. Бешеными глазами она обвела всех, потом зацепилась взглядом за меня.

— Вова! Ты здесь! Очень хорошо! — обрадованно сказала она. — У меня там ЧП, пойдем поможешь, ладно?

Глава 7

Каблуки Светы торопливо стучали по коридору, я еле успевал. Она все время оборачивалась и тараторила.

— Понимаешь, там группа «Папоротник» приехала! — она сделала большие глаза, будто я непременно должен знать, кто это такие. — Из Москвы, понимаешь? Они выступают первые, а у нас в туалете заблеванный Гусь лежит, и унитаз кто-то расколотил, там такое… В общем, я его закрыла и повесила табличку, что туалет не работает. Но ребятам надо… Врубаешься?

— Живые люди, конечно! — покивал я.

— Да блин! — она остановилась и ткнула меня кулачком в грудь. — Они же журнал выпускают! И обязательно в «Прожекторе» напишут, как они съездили на Рок-провинцию. Ты врубаешься, что они там напишут, если увидят, что… Ты поможешь или нет?

— Да я с удовольствием, Света, — улыбнулся я. — Только не врубаюсь пока, как спасти ситуацию.

— Отведешь «Папоротник» в «Киневские зори»? — жалобно попросила она. — Я бы сама отвела, но мне вообще некогда!

— Ах это! — я с облегчением вздохнул. — О чем разговор, конечно отведу.

— Я вас через служебный выпущу, и закрою его, — она помчалась дальше, впечатывая каблуки в пол. — Ключ тебе дам. К центральному входу не ходите, там сейчас не протолкнуться.

Группа «Папоротник» была настолько крута, что их не отправили в общую гримерку, а выделили отдельную комнату. В которой в лучшие времена, похоже, был кружок чеканки и всякого прочего бесполезного настенного творчества. Продуктами которого там до сих пор были… гм… задекорированы все стены.

— Ребята, это Вова! — объявила Света, ткнув в меня пальцем. — Он вам покажет дорогу.

— Благодетель! — с пафосом проговорил один из «ребят» и воздел руки.

Ага, кажется, я их даже знаю! Группа «Папоротник» выглядела типичными такими хиппанами. Дети-цветы, а ля натюрель. Экстремально клешеные штаны, длинные волосы, перехваченные хайратниками, цветастые рубахи, обшитые тесемочками и кисточками. И запястья в бисерных браслетах до локтей. Назвавший меня благодетелем — в очках. Или под Джона Леннона косит, или правда близорукий.

Когда-то давно мой приятель, большой ценитель русского рока, эту группу упоминал, и даже музыку давал послушать. Неплохо, в общем-то. Мелодичное такое этно, вокал только невыразительный. Они были популярны в узких кругах еще с конца восьмидесятых, но я в эти круги не входил. А в начале двухтысячных они распались, часть из них переехала в какую-то неочевидную страну, не то в Индонезию, не то на Шри-Ланку, и с тех пор про них ничего не было слышно. Но на нашей «Рок-провинции» они были прямо-таки суперзвездами. Из самой Москвы, оооо!

Света сунула мне ключ и торопливо убежала. А я махнул рукой группе «Папоротник», резонно рассудив, что раз «ребятам» надо в туалет, то долгие расшаркивания и реверансы будут лишними.

— Вова… — напевно произнес очкастый. Он смешно растягивал слова, будто работал чтецом детских сказок для медленно думающих детишек. — Это значит, что при рождении тебя нарекли Владимиром… Но это значит, что имя себе выбирал не ты… Дозволено ли мне будет узнать, существует ли другое наречение? Которое больше отражает твою внутреннюю суть и смысл твоей жизни?

Я сначала даже затупил от такой речи, но быстро сообразил, что это он так велеречиво спрашивает мое прозвище.

— Велиал, — коротко ответил я. Запер дверь служебного входа и спустился по лестнице. Ребята из «Папоротника» были какие-то заторможенные, как будто двигались под водой.

— Ве-ли-ал… — нараспев повторил очкарик. — Грозный демон-соблазнитель, отец лжи и лицемерия, сеющий рознь между братьями и сестрами, женами и мужьями…

— А что с рукой? — вклинился в разговор второй волосатик. Он тоже говорил медленно и неспешно. Может, у них просто манера такая, и они так на выступление настраиваются. А может это объясняется употреблением каких-нибудь запрещенных веществ из разряда «я тут гербарий насушил, хочешь попробовать?» Так-то я не осуждал, хотя сам к наркотикам не притрагивался никогда в жизни. Даже в самые трэшовые моменты как-то не тянуло.

— Бандитская пуля, — усмехнулся я. — Дверью прищемил, так что играть сегодня не могу, пришлось замену искать.

— Печально это, когда бренность бытия встает на пути у свободного творчества, — продекламировать очкарик.

Ресторан «Киневские зори» я знал. Это во все времена был редкостный гадюшник. Когда я был еще гордым советским пионером, и увлекался аквариумистикой, на «Колхозный рынок» я ездил примерно еженедельно. Купить своим гуппешкам и меченосцам корма, присмотреть еще каких-нибудь рыб, улиток, растений или приспособ для аквариума, собранных умельцами. По субботам на рынке целый ряд отводили для аквариумистов. Ну и, разумеется, «Киневские зори» я тоже видел. Только вот слово «ресторан» у меня никак не вязалось с окрестными мрачными хрущобами, складами и унылой промзоной. Ресторан «Новокиневск» — это понятно. Лицо города, занимает весь первый этаж одноименной гостиницы, люди выходят с вокзала и — оп! — а вот вам хлеб-соль. Ресторан «Центральный» — тоже понятно. Он на площади Советов, рядом ЦУМ, областная управа, Ленин путь указывает, опять же. А здесь-то какой может быть ресторан? В лучшем случае столовка… Я задал этот резонный вопрос родителям. Мама, как всегда, отмахнулась. А отец сказал довольно странную фразу, которую я в тот раз не понял. «Так и грязные деньги надо где-то тратить…»

От «химиков» до «Киневских зорь» было два шага. Пересечь сквер, в котором стоял ДК, и вот, собственно, и ресторан. Единственный во всем районе источник света. Он занимал первый этаж серой пятиэтажки, и «витриной» выходил как раз на улицу. Вычурные буквы вывески, по идее, тоже должны были светиться, но идея эта давно забылась, так что их было не видно. Просто я и так знал, как они выглядят. Огромные окна были частично занавешены портьерами, а сквозь открытые места просвечивала нынешняя «красивая жизнь». И звучала тоже.

— Ты морячка, я моряк,

Ты рыбачка, я рыбак!

Ты на суше, я на море,

Мы не встретимся никак!

— гремело на всю улицу.

— Мы словно тайные лазутчики во вражеском стане, — с мечтательным видом проговорил очкарик.

— Главное, чтобы не случилась разведка боем, — хохотнул я и взялся за ручку двери. Надеюсь, в таких местах туалет находится до зала. А то наша патлатая компания в этом «дворянском гнезде» новокиневских задворок будет смотреться примерно так же уместно, как смокинг на статуе Ленина.

Тяжелая дверь со скрипом подалась и пропустила нас в «предбанник» ресторана, оформленный вычурным резным деревом. Декор был еще советский, уже изрядно потрепанный. Кое-где на панелях я наметанным глазом увидел даже следы от пуль.

Обшарив взглядом помещение, я с радостью обнаружил нужный значок из двух схематичных человечков — один с прямоугольным тельцем, а второй — с трапециевидным.

— Давайте шустрее, братва, — скомандовал я, указав рукой направление. — Пока они не опомнились.

И группа «Папоротник», потряхивая хайром, замедленной рысцой пересекла фойе. Под обалделым взглядом сонной гардеробщицы.

— А вы кудааа? — сиреной взвыла она. К счастью, в этот момент дверь за последним музыкантом захлопнулась.

— Сударыня, все в порядке, — улыбнулся я. И вполголоса добавил. — Мы по договоренности с Иваном Степановичем…

— С каким еще Иваном Степановичем? — квакнула она.

— Как, вы не знаете Ивана Степановича? — я округлил глаза.

— Дак это… Меня не предупредили… — она захлопала глазами. А потом высунулась из своего окошечка и заголосила. — Миша! Миииша!

Эх, вот только Миши нам здесь не хватало… Что еще, блин, за Миша? Вышибала?

Вообще, Света, конечно, молодец. Своди их, говорит, в «Киневские зори», а то у нас Гусь обблевался и унитаз разбили. А ничего, что «Киневские зори» были рассадником всякого криминала, еще когда вся страна хором пела про нерушимый Советский Союз и шутила шутки про брови Брежнева? Лучше бы уж в кустах поссали, там хотя бы пулю не словишь. Наверное.

— Что за дела? — из звенящего бокалами и грохочущего очередным попсовым хитом в исполнении лабухов местного разлива зала вынырнул куцый дядечка в черном костюме и косо сидящей бабочке. Залысинки почти до затылка, пузико, стыдливо прикрытое едва сходящимся пиджаком. Явно не вышибала, а какой-нибудь администратор. — Лариса Геннадьевна, из-за чего шум?

— Совершенно без причины, — я шагнул ему навстречу, пока она не успела начать жаловаться. — С видными деятелями культуры случился небольшой конфуз, вот и пришлось воспользоваться уборной вашего прекрасного заведения. Можно сказать, вы спасли светило мировой величины.

— Да что еще за… — гардеробщица советской закалки от возмущения даже задохнулась.

— Вот скажите, Михаил… как вас по отчеству? — я доверительно приобнял лысеющего администратора.

— Георгиевич, — машинально ответил он, разглядывая меня с непередаваемым выражением лица. Вообще его можно понять. Если бы ко мне какой-то юный говнарь полез обниматься, я бы тоже обалдел. И даже не сразу бы его стукнул.

— Михаил Георгиевич, вы мечтали в жизни совершить что-то великое? — подражая напевной речи очкарика спросил я. — Прикоснуться, так сказать, к прекрасному? Спасти культурное наследие или оставить свой след в искусстве?

— Я не понимаю, — он часто-часто захлопал глазами и попытался снять мою руку со своего плеча. — Что вы мне голову морочите?

— Там в туалете… — начала махать руками гардеробщица.

— Однажды великий учитель дон Хуан подошел к реке, — заговорщическим тоном заговорил я в самое ухо не успевшего опомниться Миши. — А на берегу сидело три рыбака. Один кидал в воду камни, второй разглядывал в воде свое отражение, и только у третьего была в руках удочка. Увидели они дона Хуана, пали ниц и вопросили, заламывая руки. «Это плохая река, великий учитель! Здесь нет рыбы! Мы останемся голодными и умрем в нищете!» Развел дон Хуан руками, расступились речные воды, а на дне рыбы лежат. Хвостами шлепают и ртами делают вот так: «Уоп! Уоп!» Закричали тогда рыбаки: «Рыба! Рыба!» и бросились вперед, чтобы собрать улов голыми руками. Хлопнул дон Хуан в ладоши, воды сомкнулись.

Я сделал короткую паузу, чтобы перевести дух. Главное, не заржать сейчас. Какую чушь я несу, просто жесть! Кажется, я надышался парами тех веществ, которые принимает «Папоротник» в свободное от выступлений время. Но мне нужно было что-то говорить, чтобы склочные церберы ресторана не кинулись выгонять наших московских звезд из сортира ссаными тряпками. А для этого надо было завладеть их вниманием. То есть, что-то болтать.

— Вы думаете, дон Хуан хотел убить этих несчастных? — я со значением поднял палец. — Конечно же, нет! Эта река была совсем мелкой. И сомкнувшиеся воды едва доходили им до пояса. «Идиоты! — сказал дон Хуан мокрым рыбакам. — Я вовсе не собирался делать за вас всю работу, я просто показал вам цель!» Развернулся и ушел. А три рыбака еще долго бежали за ним, оставляя на дороге мокрые следы…

— Это шедеврально… — завороженно произнес очкарик, стоя в дверях туалета.

— Да кто вы вообще такие? — завопил администратор, отталкивая меня. Тут я не выдержал и заржал.

— Быстро убирайтесь отсюда, я сейчас охрану позову! — рвал и метал Миша. Из дверей сортира выскочили волосатики из «Папоротника». Может они и выглядели слегка не от мира сего, но они все-таки были рок-музыкантами еще со времен Советского Союза. Так что команду «быстро линяем!» понимали на отлично. Погогатывая и подскакивая, они обошли бушующего и истерящего Мишу, каждый скорчил рожу гардеробщице, и все толпой вывалились на темную улицу. Я покинул помещение последним. Мельком отметив, что из туалета выползают струйки дыма с подозрительно не табачным запахом.

— Прошу прощения за беспокойство, — отвесив шутовской поклон изрек я, и быстро захлопнул дверь.

— Вы там накуривались что ли? — спросил я.

— Понимаешь, Велиал… — очкарик положил руку мне на плечо. — Когда мы зашли в это вражеское место, я понял, что должен… нет, просто обязан оставить здесь какой-то след. Опускаться до пошлости и писать на стенах — моветон.

— Кроме того, у нас не было с собой краски, — добавил второй.

— Ах да, понял, — я покивал. — Это была не накурка. Это был своего рода ритуал очищения сортира «Киневских зорь» от скверны попсы!

— А ты прикольный, — с уважением сказал очкарик, когда мы отсмеялись. — Как называется твоя группа?

— Ангелы Сатаны, — ответил я. — Мы выступаем во втором отделении.

— Знаешь, Велиал, если бы я был просто вежливым лицемером, я бы сказал, что обязательно послушаю вашу музыку, — заглянув прямо мне в глаза, вкрадчиво произнес очкарик. — Но я честный человек, и не смогу врать даже повелителю лицемерия. Ко второму отделению я собираюсь быть уже в полностью измененном состоянии сознания. Так что…

Он многозначительно переглянулся с остальным «Папоротником». Потом опять заглянул мне в лицо.

— Мы продолбались с билетами на поезд, так что останемся в Новокиневске еще три дня, — сказал он почти нормальным голосом. Без завываний и сказочности. — И один местный художник устраивает нам квартирник послезавтра вечером. Только для своих и проверенных. И я официально приглашаю тебя, Велиал, к нам присоединиться.

— Одного? Или с моей группой? — спросил я.

— Это уж ты сам решай, — очкарик покровительственно похлопал меня по плечу. — Тебя я буду рад видеть, мы с тобой явно на одной волне. А брать или не брать с собой кого-то… Подумай сам. Если думаешь, что им кто-то будет рад, то бери.

— Ясно, — усмехнулся я. И подумал, почему-то про Бельфегора. Вечно голодный Бегемот и Астарот, истеричка, с больным самомнением, вряд ли подходят под определение «им кто-то будет рад». А наш рыжий — чувак обаятельный и безобидный.

Мы поднялись на крыльцо служебного входа, я нашарил в кармане ключ и отпер дверь. Проводил «Папоротник» до их каморки, их очкастый лидер затащил меня внутрь, долго листал свою записную книжку, пока нашел нужный контакт. Вырвал страницу и сунул мне в карман куртки.

— Высшие силы мне подсказывают, что наш поход в уборную оставил неизгладимый след на скрижалях истории, — с пафосом сказал он. — До встречи послезавтра, если в суете фестиваля сегодня больше не пересечемся.

Я вышел из комнаты «Папоротника» и достал бумажку из кармана. Улица Монтажников, дом тридцать, квартира двадцать девять. И шестизначный телефон. Шутихин Геннадий Львович.

Ага, это, должно быть, тот самый художник, который к себе на квартирник собирает. И адрес… Ну да, это высотка на кольце, там наверху высоченные окна художественной студии. Я аккуратно сложил бумажку и для верности сунул ее в свой паспорт. В любом времени и любом месте самое ценное в этом мире — это связи. А этот очкарик… Тут я понял, что понятия не имею, как его зовут. Он не представлялся, потому что, ну, кто же не знает солиста «Папоротника»? И того парня в лоскутной жилетке, который ему на флейте подыгрывает… Надо будет буклет «Рок-провинции» почитать, в гримерке видел, валялся этот образец кустарной печатной промышленности. Наверняка там есть все имена-фамилии-прозвища.

— Где ты был?! — набросился на меня Астарот, как только я открыл дверь в гримерку. Я чуть не отшатнулся, увидев его измазанное черными разводами лицо. Но вовремя вспомнил, что грим же, точно.

— Нужно было помочь Клэр с одной проблемой, — я пожал плечами. А что?

Народу в гримерке прибавилось, все сидели уже друг у друга на головах, кто-то терзал струны ни в чем не повинной гитары, компашка в самом центре передавала по кругу бутылку, дым висел коромыслом, светильники на потолке плавали в табачном тумане.

— С проблемой он помогает кому попало! — фыркнул Астарот. — Это у нас проблема, врубаешься ты или нет?!

Глава 8

«Сдается мне, единственная проблема нашей говнарской группы, это ты Астарот», — думал я, слушая невнятные претензии нашего фронтмена. Сначала думал, что реально что-то случилось, и надо будет срочно искать какие-нибудь порванные струны или, там, восторженный ботан накидался с тусящими везде волосатиками, и теперь составляет компанию панку Гусю в местном сортире. Но оказалось, что Астарот просто хочет орать. Мол, я ушел, никого не предупредив, так дела не делаются, сегодня важный день, а с выступлением нашим все еще ничего не ясно.

— Братан, ты выдыхай уже, — сказал я, дослушав его нервную и многословную тираду ни о чем. — Ты же наш светоч, можно сказать, твои нервы нам нужны здоровенькими.

— Я вообще не понимаю, как ты можешь… — снова завел свою шарманку Астарот.

— Тссс! — я прижал палец к губам. — Я ведь уже вернулся, так? Сейчас все решим, не переживай только. А то грим потечет.

— А я Кирюху накрасил, прикольно получилось, смотри! — вклинился Бельфегор, подтаскивая к нам смущенного ботаника. Грим в духе группы «Kiss» на лице отличника смотрелся диковато, конечно. Особенно было бы круто, если бы его оставили в его прежнем костюмчике и прилизанной прическе на пробор. Но над волосами Бельфегор тоже уже поработал — взлохматил и поставил в какое-то куцее подобие ирокеза. Все-таки первые впечатления пока подтверждались. Рыжий был самым полезным и неунывающим участником группы.

— А может мы футболками поменяемся? — предложил я. — Я же не выступаю, пусть Кирюха в фирменной будет.

— Давай! — с энтузиазмом хором воскликнули Бельфегор и Кирилл.

Астарот угрюмо молчал. По его лицу было видно, что ему как бы и очень хочется навести суету и призвать всех строиться в три шеренги, но ассортимент претензий уже иссяк, новых он не придумал, а повторяться не хотелось. Но жуть как хотелось внимания.

— Вы офигенно подготовились, — сказал я, стягивая фирменную футболку. — Астарот так вообще князь ада.

Я похлопал нашего нервного фронтмена по плечу. Вообще мне хотелось зарядить ему в челюсть разок. И лещей надавать. Ведет себя как кусок говна. Я реально так и не понял, как ему удалось стать лидером даже такой далеко не самой звездной рок-группы, как наша. Пока что все, что я от него видел, это нытье, какие-то проваленные договоренности, и третьесортный вокал. Ну и автор песен он был тоже так себе. Рассказывать про поход в сортир с группой «Папоротник» я пока передумал.

— Значит так, братва, есть идея, — я махнул всем, чтобы сгрудились кучкой. — Сейчас начнется первое отделение, мы в нем точно не выступаем, так что сидеть тут считаю дурацкой идеей. Пойдемте в зал, поколбасимся?

— Так грим же… — нахмурился Астарот.

— Успеем подправить в перерыве, если что, — легкомысленно махнул рукой я.

Я ухватил по инерции упирающегося Астарота за локоть и поволок к выходу. Остальные потянулись за нами следом сами. Я прямо-таки как воспитатель детского сада сейчас. Опекаю, утираю сопли и решаю проблемы. Так-то они ведь мне никто. Я их первый раз в жизни увидел сегодня утром, когда с похмелья проснулся. Мог вообще забить на репетицию и это мероприятие. И пойти домой. Налаживать контакт с настоящей семьей этого парня, голову которого я населяю. И обдумывать свое положение и дальнейшие планы. Вместо этого я вожу за ручку истеричку-Астарота, потому что ему выступать часа через полтора-два, и нужно, чтобы он поймал какой-нибудь кураж и хоть как-то спел. А не сбежал, позорно струсив.

Потому что, судя по его оговоркам, о чем-то таком он и думал.

Почему я с ними нянькаюсь, вместо того, чтобы заняться своими делами, а?

У меня вообще-то новая жизнь сегодня утром началась. Я снова молодой, на дворе — девяносто первый год. И страна вроде как еще даже Советский Союз называется. А дальше наступит то самое время, про которое многие толпы моих ровесников потом вспоминать с тоской об упущенных возможностях. Это же время свободы, эпоха перемен! Дикий рынок, период первоначального накопления капитала и вот это все. И в моих силах сейчас устроить так, чтобы встретить год двухтысячный совсем по-другому, чем у меня получилось в версии жизни один точка ноль.

Можно свалить с этого убогого сборища, найти свой домашний адрес, записаться в ближайшую качалку, состричь этот дурацкий хайр с башки и заняться серьезным делом.

Каким-нибудь.

— Пойдемте быстрее, там «Папоротник» начинает! — заорал Бельфегор, обогнал нас с Астаротом и ломанулся вперед.

Но я знал, что не уйду, что бы там мне не подсказывал сейчас здравый смысл. Трудно объяснить, почему. Я в ответе за тех, кого приручил? Нет, это чушь ванильная какая-то. Из уважения к пацану, личность которого я необъяснимым образом заменил? Ведь раз он здесь, для него это и правда было важно. Это его друзья, его команда. Можно сказать, семья. Ну да, семья, именно так. Я же, получается, сегодня родился. А они оказались рядом. Вряд ли это случайно, семью ведь не выбирают. А любят, заботятся и оберегают. И это ведь они подростки вздорные. А я все-таки тертый жизнью мужик, прошел огонь и воду. Медные трубы вот только осталось…

Почему-то я думал, что легендарный рок-фестиваль, ностальгия по которому заставила однокашника Генку устроить свое мероприятие, на котором моя прошлая жизнь и закончилась, должно было быть более грандиозным, что ли. Многолюдным, масштабным, пафосным. В реальности же народу было не так уж и много. Во всяком случае, значительно меньше, чем тогда, в двадцать третьем. В фойе дворца культуры сиротливо стояло несколько лотков. На одном продавались круглые значки. На одних были фотографии рок-групп, как наших, так и зарубежных, на других — всякие символические знаки, вроде «пацифика» или «анархии», на третьих — дурацкие надписи, типа «Темнота — друг молодежи» или «Хорошие люди должны размножаться». Со второго лотка продавалась самопальная пресса и книжки. А оставшиеся два поделили кассеты и пластинки.

Большая часть народа уже перекочевала в зрительный зал, сохранивший пока еще непередаваемое обаяние советских съездов и собраний. Рокеры, конечно, как могли постарались устроить перед сценой танцпол, но большая часть жестких кресел была намертво прикручена к полу, сдвинуть в сторону удалось только первые два ряда.

К заднику сцены как попало прикрепили растяжку «Рок-провинция — 1991». И на этом оформительский задор организаторов закончился, так что рок-фестиваль по внешнему виду был похож на что-то вроде смотра самодеятельности.

— …и мы гордимся, что «Рок-провинция» сделала Новокиневск хотя бы на время рок-столицей! — невысокий дядька, с таким большим лбом, что было не сразу понятно, где кончается лоб и начинается лысина, закончил свою речь и помахал публике руками. Публика заорала, над не очень плотной толпой перед сценой взметнулись «козы» из пальцев. Ага, а вот и он, культовая персона для всех новокиневских рокеров. Евгений Банкин. Я бы про него и не знал даже, но мне Генка все уши прожужжал про его уникальность. Что, мол, в миру он работал в краеведческом музее, а в свободное время поднимал, так сказать, русский рок на недосягаемые высоты.

Одет он был и впрямь как музейный задрот. Какой-то невыразительный свитер, никакой тебе рок-атрибутики и длинных патлов. С другой стороны, кто его в музей на работу пустит в неподобающем виде?

Потом запел «Папоротник». С флейтами, каким-то свистелками-звенелками и бубном.

Через полчаса музыки со сцены, я подумал, что мои ехидные мысленные комментарии — это полная чушь. Ну, убого, да. Звук так себе, свет еще хуже. Так, с другой стороны, неоткуда взяться роскоши и хорошему оборудованию. Группы сменяли друг друга, и музыканты перед тем, как начать петь, говорили несколько слов о том, как они добирались. Кто на электричках, кто автостопом, кому-то пришлось ударника прятать в багажном ящике плацкарта, потому что денег не было, чтобы всем билеты купить.

Что-то было такое… обаятельное… во всем этом нищенском шалмане. Какая-то чертовщинка, ожидание чуда, опьянение свободой… Я что-то такое помню в старшем подростковом возрасте, но очень смутно. Война практически стерла из головы эти пубертатные воспоминания.

И вот сейчас я видел это снова.

В узком пространстве перед сценой «колбасились» те, кому повезло пролезть туда первыми. Никакого тебе оцепления или видимой охраны. Бейджей каких-то особых тоже ни на ком я не увидел.

Я посмотрел на своих «Ангелов Сатаны». Они сидели на спинках кресел, подпевали, махали руками. Глаза у всех блестят, даже Астарот расслабился. Вот и славно, значит, сработало.

— Подожди, не дергайся, я вот тут грим подправлю! — Бельфегор крутился вокруг сидящего на каком-то ящике Астарота. После перерыва мы вернулись в гримерку, а потом выползли за кулисы, ждать отмашки Светы. Я ее встретил еще несколько раз, она бегала туда-сюда, что-то там суетилась, хотя, как мне показалось, уже всем было пофиг. Конферанс от Банкина был, мягко говоря, непрофессиональным, что означали эти картонные номерки — хрен знает. Может потом голосование какое-нибудь по ним будет. Очередность выступлений прямо на моих глазах менялась трижды. По самым уважительным причинам — клавишник убежал в сортир и еще не вернулся, не можем найти басиста, где-то он тут, но пропал, и прочие «подожди, мы тут новую песню сочинили, дай пять минут на репетицию!»

— Это какой-то кошмар… — каблуки Светы-Клэр прогрохотали за задником, потом ее голова показалась из-за занавеса рядом с нами. Она недоуменно осмотрела «Ангелов Сатаны», как будто вообще не понимала, кто это такие. Потом взгляд сфокусировался на мне.

— Да-да, вот эти ребята, — покивал я. — Пора выходить?

— Да! — выпалила она. — Сейчас «Вертолетик Хру» закончит композицию, и вы тогда выходите!

— Есть, мэм! — я широко улыбнулся и отдал честь. Голова Светы скрылась, каблуки прогрохотали в обратном направлении. А я повернулся к своим. — Ну что, команду слышали? Песню дослушиваем, и вперед!

— Ой, мамочки… — прошептал Бельфегор и сделал большие глаза.

— Наконец-то… — пробурчал Астарот. — Уже час ждем…

— Я так жрать хочу, что у меня желудок к позвоночнику прилип, — проныл Бегемот.

Только Кирилл молча смотрел на всех обожающими глазами.

— Давайте, вжарьте рок в этой дыре! — ободряюще произнес я и сжал руку в кулак. — А я помчал из зала на вас посмотрю.

Обходить зрительный зал я не стал, атмосфера концерта была такая, что можно было наплевать на такие условности. Так что я просто вынырнул из-за кулисы и спустился по боковой лестнице прямо в толпу тусующихся перед сценой.

Честно говоря, я ожидал ощущения лютого испанского стыда. Я же слышал, как мои поют и играют. И уровень это, мягко говоря, такой себе. А тут зрители, все дела. Астарот психанет, начнет пищать фальцетом, Бегемот в самый неподходящий момент уронит палочку, Кирилл растеряется и будет смотреть на всех круглыми испуганными глазами. В общем, предвкушал я что-то такое. И даже был к этому готов.

Но реальность была снисходительна. То ли я уже слегка проникся местной атмосферой анархии, вседозволенности и пофигизма, но испанский стыд не приходил. Даже когда Бегемот выронил палочку, еще не дойдя до барабанной установки.

Не знаю, куда я больше смотрел — на сцену или на публику. Колбасящимся первым рядам, кажется, было уже все равно, что слушать. Они прыгали и голосили даже громче музыкантов. Мои отыграли… ну… скажем так… нормально. Даже чуть лучше, чем я опасался. Во всяком случае, никто не бросил инструмент и не сбежал в панике. К концу их выступления я даже начал ими гордиться. Освоившийся на сцене Кирилл даже запилил пару замысловатых рифов, которых в оригинале песен не было, чем вызвал рев восторга.

А когда Астарот сказал финальное «Спасибо!» в микрофон, я даже почти прослезился. Что-то вроде отцовской гордости что ли в душе появилось. Все-таки, я приложил руку к тому, чтобы это выступление состоялось, и ребята урвали свою минуту славы.

Когда я снова оказался в фойе, там царило оживление. И у него было два очага — тусич вокруг «вышедшей в народ» группы «Папоротник» и рядом с камерой телевизионщиков. За своих я теперь не волновался, они остались надувать щеки в обществе каких-то лохматых девиц. А я пошел поискать, где можно попить чего-нибудь безалкогольного. И меня как-то течением прибило к телевизионщикам. Их было трое — оператор с камерой, человек с саквояжем неясного назначения и молодая женщина с микрофоном. Она смотрела в камеру и вещала.

— Уважаемые зрители, мы ведем наш репортаж из Дворца Культуры Новокиневского Химзавода, где сегодня происходит знаковое для нашего города событие — фестиваль Рок-Провинция, — жеманно улыбаясь, говорила она. — Уже прошли выступления множества самых разных коллективов, как из Новокиневска, так и других городов. Как сообщили организаторы, география фестиваля оказалась даже для них самих оказалась неожиданностью — рок-группы приехали буквально отовсюду — от Москвы до Магадана. И сейчас мы пообщаемся с простыми зрителями рок-фестиваля, которые как раз вышли на перерыв и могут поделиться свежими впечатлениями.

— Вова, — чья-то рука опустилась на мое плечо сзади. — Это же ты?

— Клэр? — я повернулся к девушке. — Надо чем-то еще помочь?

— А? — рассеянно отозвалась она. — Да нет, уже все почти. Выйдешь со мной покурить?

— Конечно, о чем разговор, — я кивнул, и мы направились к выходу. На этот раз центральному. — Хочешь свежим воздухом подышать? Так-то вроде прямо тут все курят.

— Ага, — кивнула она. Я посмотрел на нее с сочувствием. Устала, бедненькая. Организация мероприятия — это тот еще геморрой. Все, что может пойти не так, идет не так. Мы вышли на крыльцо. Света вытащила из кармана мятую пачку «Явы», вытряхнула дрожащими руками одну, сунула в рот. Протянула пачку мне, но я отказался.

— Знаешь, Вова, а ведь я тоже мечтала, что буду петь, — задумчиво проговорила она. — Я ведь поэтому и пришла в рок-клуб. Думала, что найду группу, стану солисткой… Радовалась, что теперь свобода. И что наконец-то все поймут, как я талантлива. Женю слушала, как бога. Кофе ему варила. Помогала во всем. Всегда.

Она замолчала, сглотнула слезы. Я обнял ее, накрыв плечи своей курткой.

— Иногда я думаю, что все это какой-то обман, — сказала она, глядя в пустоту. — Что я суечусь, что-то делаю, остаюсь крайней… Но все равно меня никто не замечает. Будто я пустое место. Женя даже не всегда может вспомнить, как меня зовут. Только когда ему что-то надо. Обещал, что послушает мою музыку. Ну да, как же…

— Посмотри на это по-другому, Клэр, — сказал я. — Если бы не ты, этого фестиваля бы не было, верно? Телевизионщики бы тут не крутились. А вон там курят явно акулы пера, с блокнотами. Этот фестиваль запомнят, значит все было не зря.

— Но меня-то нет! — она всхлипнула. — Меня даже нет в списках организаторов! Какая-то девочка, кто-то привел! Да я их за ручки всех водила, чтобы они вовремя на сцену выходили… Они же как дети…

— Никто не знает всех строителей какого-нибудь Исаакия в Питере, — усмехнулся я. — Но чтобы он стоял, нужен был каждый. Про этот фестиваль и через тридцать лет будут помнить. А может и через сто.

— Что-то не верится… — она вздохнула.

— Точно тебе говорю! — я сжал ее покрепче, чтобы подбодрить. — Давай считать, что я путешественник во времени, и только что прилетел из будущего, чтобы тебе рассказать, как оно там.

Она вздохнула, теперь уже скорее с улыбкой сквозь слезы и положила голову мне на плечо.

— Знаешь, а я ведь даже готова поверить, что ты мой ангел-хранитель, — произнесла она. — Может телефонами обменяемся?

Глава 9

— Вов, поехали домой, а? — Бельфегор подергал меня за рукав. — Уже троллейбусы начали ходить. Поехали, а?

Надо же, уже утро. Администрация дворца культуры была настолько любезна, что не оговорила время, когда тусовка рокеров должна его покинуть, так что концерт плавно перерос в афте-пати. После третьего отделения зрителей, вроде как, отправили по домам. Но по моим прикидкам, ушли далеко не все. Даже, я бы сказал, большая часть осталась. Как хорошие друзья и подруги музыкантов.

Фестиваль распался на маленькие компашки, можно сказать, что концерты продолжились, только теперь это была одна сплошная акустика.

Ну и разговоры, конечно.

Болтали про политику, с жаром и огнем, топили за Ельцина, демократию и свободу. Гнобили коммунистов, уравниловку и совков. В других компаниях велеречиво философствовали. В третьих — пели «Все идет по плану» и «Группа крови на рукаве». Ну и пили, конечно. Бутылки с дешевым пойлом перекочевывали из рук в руки. Такой прозой жизни как закуска рок-тусовка не заморачивалась.

Честно говоря, даже не заметил, как наступило утро. Мне было интересно. Пожалуй, я даже «поймал волну», прониклся и «врубился». Хотя сначала я испытывал скорее этнографический интерес. Исследование чужого социума, все дела. Подмечал статусные признаки, кто рулит, кто кому в рот заглядывает, даже типологию какую-то пытался для себя придумать. Но — забил. Если отвлечься от диковатого внешнего вида этой публики, то в остальном все было душевно. Спорили, но не ругались. Пьяных было дофига, но никто не лез друг на друга с кулаками. И девушки, да…

Девиц тут хватало, они с охотой сидели на коленях и позволяли патлатым рокерам всех мастей себя лапать. А некоторые и не только лапать. Парочки периодически удалялись в поисках темных закутков, а потом возвращались с глуповатыми улыбками на лицах. В общем, «мейк лав, нот вар» во все поля.

Кажется, Света-Клэр тоже была бы не против отправиться со мной на поиски темного уголка. Но я был как-то пока не готов к сближению. Не только с ней. Не то настроение. Не привык еще, что девицы настолько юные. Среди моих приятелей-однокашников многие после сорока начали «отношаться» с малолетками, но я как-то не проникся этой модой. Я всегда был из той породы людей, которым интересны ровесницы. Правда, в нынешних обстоятельствах это какой-то странный парадокс. Вова, ака Велиал — молодой говнарь восемнадцати лет. А внутри его головы — другой Вова, которому полтос. Не получится ли теперь так, что Вова-Велиал начнет западать на милф?

Впрочем, мысли эти я выкинул пока из головы. Подумаю об этом когда-нибудь потом.

Тормошащий меня Бельфегор выглядел бледным, под глазами — темные тени, на щеках — разводы плохо стертого грима. Подозреваю, что после бессонной ночи я тоже выглядел далеко не звездой Голливуда.

— Поехали, а? — повторил рыжий.

«Значит, мне не показалось, что мы с Бельфегором приятельствуем больше, чем с остальными», — подумал я. Отстранил положившую мне на плечо голову Свету.

— Позвоню сегодня, — сказал я, чмокнул ее в щеку и встал. Кивнул Бельфегору. — А что Астарот с Бегемотом? В смысле — Абаддоном, конечно.

— А они вон там, — Бельфегор ткнул пальцем в сторону лестницы. Там о чем-то шумно, но невнятно спорили. Размахивали руками, приводили аргументы. И в центре всего стоял гордый Астарот. — А Кирилл сразу после концерта ушел, ему мама не разрешила задержаться.

Мы вышли из ДК в темное осеннее утро. На крыльце тоже тусовались музыканты и сочувствующие, нам попытались даже сунуть в руки бутылку. Но не особо настойчиво, так что мы без труда увернулись от этого щедрого предложения и почапали к троллейбусной остановке. С хмурого неба летели первые снежинки. Лужи прихватил серый ледок.

— Влетит мне от мамы, — вздохнул Бельфегор, зябко кутаясь в короткую куртку. — Я обещал, что вечером приду.

— Это ты сразу после концерта думал уйти? — хмыкнул я. — Мечтатель…

— Я думал, что не будет никакого концерта, — он пожал плечами. — Если бы ты не договорился, нас бы вообще не пустили. Денег на билеты-то не было.

— Как это? — удивленно вскинул бровь я.

— Ой, да будто ты первый день Саню знаешь, — фыркнул Бельфегор. — Это же как в тот раз опять. Когда он обещал, что мы будем на разогреве играть, а в итоге что получилось?

— Хм… — многозначительно хмыкнул я и принял вид философской задумчивости. Типа, понимаю, о чем он.

— Я к Сане очень хорошо отношусь, правда, — вздохнул Бельфегор. — Но… В общем, я думаю, что договоренность с Банкиным он просто намечтал. Или она ему приснилась вообще. Потому что Банкин ничего такого не помнил. Я с ним говорил.

— У меня тогда только один вопрос, — усмехнулся я. — Почему он до сих пор лидер, раз все так?

— Не знаю, — пожал плечами Бельфегор. — Привыкли как-то… А кто? Ты же сам говоришь, что у тебя голоса нет, чтобы петь. Хотя мне кажется…

Из-за поворота, дребезжа всеми запчастями, вывернул троллейбус. Мы забрались на заднюю площадку. Какое-то время ехали молча. Борис-Бельфегор перебирал пальцами по поручню, будто играет на своих клавишах, а я… А я медленно обдумывал свои впечатления.

После бессонной ночи мозг работал в очень странном режиме. Показывал мне вырванные куски каких-то воспоминаний, то и дело всплывали разные лица. Сегодня на фестивале у меня несколько раз случились странноватые озарения, когда я видел знакомые и полузнакомые лица. Вот тот панк с криво поставленным ирокезом в будущем станет многодетным отцом и коммерческим директором торгового центра. А тощая рыжая девица с расплывшимся макияжем волшебным образом превратится в очень крутого адвоката.

И еще один разговор вспомнился. Из прошлой жизни. Или как правильнее будет сказать — из будущей жизни? Про то, что в девяностые шоу-бизнес был настоящим золотым дном. Изголодавшиеся по зрелищам обитатели советского союза были всеядными. И деньги артистам тащили даже в самые голодные времена. Потому что нельзя жить без радости.

— Нельзя жить без радости, — сказал я вслух.

— Что? — сонно встрепенулся Бельфегор.

— Просто подумал, что может лучше мне заняться организацией наших концертов… — проговорил я, глядя на пристроившуюся в хвост нашего троллейбуса «шестерку». «Двадцать восемь плюс семьдесят четыре равно сто два», — автоматически сосчитал мозг.

— Слушай… — глаза Бельфегора заблестели. — У тебя так здорово сегодня получилось, я даже не думал, что ты…

— Озарение просто, — хохотнул я. — Сломанная рука добавила мозгов.

«Интересно, как это вообще со стороны моих друзей выглядело сегодня? — подумал я. — Я ведь, наверное, как-то по-другому себя веду, совсем не так, как Вова-Велиал…»

Но Бельфегор никакой озабоченности этим вопросом не выказывал. Кажется, мысль о том, что продвижением группы займусь я, его полностью устраивала. Он даже проснулся.

— …и тогда, знаешь, можно еще будет мои песни попробовать сыграть, — радостно вещал он. — Мне творчество Сани нравится, но у него последние три песни какие-то одинаковые получились. А нам развиваться же надо!

— Сыграем обязательно, — пообещал я. — Когда там у нас следующая репетиция?

— В субботу, — с энтузиазмом отозвался Бельфегор. — А еще, знаешь что? Ты помнишь Брыкина Юрилу?

— Ммм, — я одновременно и кивнул, и покачал головой. Но рыжий не обратил на это внимания.

— Он же на трубе играет, — продолжил он. — И на гитаре немного. Если нам ритм-гитару добавить и трубу, то круто будет! Ой, нам же выходить, это же «копейка», она прямо идет!

Мы торопливо выскочили из уже двинувшегося троллейбуса и дальше потопали пешком. Всю дорогу раззадоренный Бельфегор делился всякими творческими мыслями и идеями. Я слушал внимательно. Даже не делал вид. Смутная идея, которая как призрак преследовала меня со вчерашнего вечера, начала обретать скелет и плоть. Шоу-бизнес, да. Я думал, что лучшим выбором было бы бросить своих друзей-говнарей, сделать на голове нормальную прическу и заняться чем-нибудь полезным, чтобы использовать выпавшие мне второй раз девяностые по полной. Но никаких ценных идей в моей голове не было, лезть в охранный бизнес в период разгула всяческих ОПГ — такое себе. А вот шоу-бизнес…

Я не особо в этом разбираюсь, конечно, но ведь девяностые — это такое время, когда НИКТО еще толком в этом не разбирается. А значит…

— Эй, Вов? — Бельфегор толкнул меня в плечо. — Ты о чем задумался? Тебе вообще-то туда!

Мы остановились между двух «свечек». Остальные дома на улице Достоевского — это студенческие общаги, и только эти два дома с нормальными квартирами. Вроде бы раньше они были преподавательскими. Но это еще в восьмидесятых вроде как поменялось. В каждом доме по одному подъезду, и смотрят они друг на друга. Бельфегор махнул рукой и пошел к дому номер семнадцать. А мне остался пятнадцатый, значит адрес прописки совпадал с моим местом фактического проживания.

Я поднялся на пятый этаж пешком. Просто чтобы привыкнуть к обстановке. На втором мне навстречу попалась хмурая тетечка с белой кудлатой собачкой на руках. Она посмотрела на меня неодобрительно. На мое «Доброе утро!» разве что не отшатнулась и не перекрестилась.

Ну-с, момент истины… Вот моя квартира. Номер тридцать три. И связка ключей.

Я постоял с минуту перед дверью, считая удары собственного сердца. Понял, что на самом деле волнуюсь. Одно дело с какими-то левыми чуваками общаться, а тут — семья. Они-то Вову-Велиала с рождения знают. Сейчас как опознают подмену!

«Это ты загоняешься, — сказал я сам себе, выбирая подходящий ключ. — Я же, получается, подросток. А своих детей-подростков родители знают гораздо хуже, чем друзья. Так что вряд ли меня раскроют. Разве что головомойку устроят, что две ночи дома не ночевал. Или больше, фиг знает…»

Дверь открылась без скрипа. Из квартиры пахнуло теплом и запахом свежего кофе. И еще всякими вкусными ароматами. Я зашел в прихожую и осмотрелся. Хм, а ведь, похоже, моя семья совсем даже не бедствует… Во всяком случае, ничего похожего на «бабушкин ремонт» я в прихожей не наблюдал. Обои с тисненым узором в пастельных тонах, матовое молочно-белое бра, мебель из натурального дерева, похоже даже авторская, во всяком случае, я такой как-то не встречал. Из кухни кроме одуряющего запаха кофе и какой-то свежей выпечки доносилось шуршание телевизора.

Фух. Надеюсь, мои косвенные предположения были верны, и у меня хорошие отношения с родителями.

Я стянул боты, повесил куртку в шкаф и направился на кухню. Ну не мог я сопротивляться запахам еды, тем более, что за эти сутки я так ни разу ничего и не сожрал.

По дороге отметил, что квартира-то явно немаленькая, четыре комнаты. Ремонт свежий, в углу холла все еще стоит стремянка и несколько рулонов обоев. Кухня…

— Привет, гулена, — весело сказала женщина, сидящая за столом. С элегантной короткой стрижкой, стройная. На меня она не смотрела, как и на экран стоящего на холодильнике маленького черно-белого телевизора. Она пила кофе из тонкой фарфоровой чашки, на столе перед ней стояла открытая масленка с желтым куском сливочного масла и тарелка с булочками. В руках — книжка, в которую она и смотрела. Маргарет Митчелл «Унесенные ветром».

— Привет, мам, — сказал я.

— Завтракать будешь? — спросила она, перелистнув страницу.

— Если не позавтракаю, то умру от голода, — честно признался я и нацелился сесть на табуретку.

— Куда с грязными руками? — одернула меня мама. Привычно так, совершенно без истерических ноток в голосе.

— Точно! — я хлопнул себя ладонью по лбу и потопал в ванную.

Здесь тоже все говорило о достатке. Кафельная плитка с едва заметным золотистым узором, сантехника явно не типового отечественного образца. Даже стиральная машина-автомат уже имелась. Правда, советская «Вятка», а не импортный какой-нибудь «Индезит», но, насколько я помню свое позднее детство и отрочество, достать такую было не то, чтобы очень просто. Честно говоря, я бы с большим удовольствием сейчас сбросил с себя прокуренные шмотки и забрался в душ, но тогда есть шанс, что с мамой я пообщаться не успею. Судя по тому, что она была не в домашнем халате, а в весьма даже элегантном брючном костюме и при макияже, она как раз собирается уходить.

Так что я размотал уже изрядно обтрепавшуюся повязку на руке, положил на стиралку линейку, которая была вместо шины, несколько раз сжал и разжал пальцы. На тыльной стороне ладони темнели синяки, но в целом было терпимо. Не сломал, это хорошо. Ушиб только.

Помыл руки и вернулся на кухню.

— Кофе там еще остался, — сказала мама, кивнув головой в сторону плиты. — Отец проснется, сварит себе новый. Что с рукой?

— Дверью прищемил на репетиции, — сказал я. Открыл наугад дверцу шкафчика над мойкой. Угадал. Снял с сушилки для посуды еще одну чашечку. Налил в нее из гейзерной кофеварки кофе. Хватило почти на полную чашку.

— Если чего-то посущественнее хочешь, там в холодильнике еще есть колбаса, — сказала мама и только тут подняла на меня глаза. — Как ваши успехи?

— Ребята выступали на «Рок-провинции» сегодня, — сказал я. — А я не смог, потому что рука. Но очень за них болел!

— Как выступили? — на лице мамы — прохладный, но вполне добрый интерес.

— Неплохо, — кивнул я и открыл холодос. «Это я удачно зашел…» — сама собой возникла в голове фраза. Нда, не знаю, чем занимаются мои родители, но мы прямо вот совсем не бедствуем. Холодильник был полон, колбасы имелось два вида — сервелат и докторская. На верхней полке — противень с какой-то готовой едой, видимо, это нам на день. Из фруктов были яблоки и виноград, овощи… зелень… сыр… Молоко в стеклянном графинчике. Черт, я сейчас в голодный обморок грохнусь!

Я достал кусок докторской, снял со стены разделочную доску, нож… Наверное, в этом ящике. Черт, не попал. В другом. Ага… Хлеб — в деревянной хлебнице. Половина серого и батон.

Отпластал кусок колбасы, хлеба. Достал плоскую тарелку. Не знаю точно, как тут принято, но моя мама выдала бы мне леща, если бы я взялся на стол крошить просто так.

— Кстати, раз уж пришел, — мама снова уткнулась в книжку. — Завтра днем сможете мне помочь с ребятами? Надо товар в машину загрузить будет, как в прошлый раз.

— Конечно, о чем разговор! — радостно согласился я, и впился зубами в бутер. Кажется, я пока ни в чем не прокололся. Во всяком случае, мама не выглядит удивленной или озадаченной. Хотя, кажется, она занята какими-то своими мыслями. Товар? Интересно… Получается, она у меня предприниматель?

— Ладно, мне уже пора! Помоешь посуду, — мама посмотрела на часы и встала. Положила книжку на телевизор, чмокнула меня в щеку. — Фу, прокуреный весь!

— Это не я, это ребята рядом курили, — я хихикнул.

— Ой, давай, оправдывайся! — она тоже хихикнула и потрепала меня по голове. — И голова грязная. Волосы отрастил, так хоть ухаживай! Кстати, я там тебе купила расческу новую, в твоей комнате положила. Тамара хвалила очень, а у нее знаешь же какая грива. Значит твои волосы тоже должна прочесать. Все, побежала!

Мама вышла из кухни. Я перевел дух, только сейчас заметив, что весь деревянный от напряжения. Опасался, как бы не разочаровать такую мировую маман. Повезло мне!

Входная дверь хлопнула, загудел вызванный лифт.

Я сорвался с табуретки и бросился к холодильнику. Было с одной стороны жутко стыдно, но жрать хотелось так, что всякие прочие эмоции это заглушало. Бутера с колбасой было явно недостаточно.

— Здорово, Вовка! — раздался мужской голос. — Что, оголодал совсем? Давай на меня тоже разогревай тогда, булочки — это баловство какое-то, на десерт потом поедим, так?

Глава 10

«Люди вообще не очень наблюдательны…» — философски думал я, провожая отца в коридоре. Хотя может я просто веду себя чертовски похоже на прежнего обитателя этого тела. Я же его не знаю…

С другой стороны… А как они все должны были воспринимать? Вот есть такой парень, Вова Корнеев. Играет в какой-то дурацкой группе на гитаре и… Чем я еще славен, хрен знает, пока что. Как раз сейчас планирую восполнить всякие информационные пробелы, когда отец уйдет. Ну так вот. Живет он рядом, как-то общается, что-то делает. И в какой-то момент начинает вести себя не как всегда. Например, резко перестает уметь играть на гитаре. Или жесты у него появляются непривычные. Словечки нетипичные. Ну, с гитарой и правда пришлось выкручиваться, конечно. А в остальном… Вряд ли люди склонны подмечать эти все детали. Ну или, даже, допустим, кто-то заметил. И что? Скорчит подозрительную рожу и скажет: «Как-то странно ты себя ведешь…» или «Ты что, дурак? Голова дырявая, все забывать?»

Не будет среднестатистический человек с пристрастием допрашивать другого среднестатистического человека, чтобы вывести на чистую воду нелегального жильца внутри его головы.

Я фыркнул и закашлялся. Смешно почему-то стало от такой мысли.

— Над чем веселимся? — тут же отреагировал отец.

— Да так, — хмыкнул я. — Подумал, что если бы инопланетяне умели вселяться в человеческие мозги, то их никогда бы не вычислили.

— Это почему еще? — отец даже отвлекся от зашнуровывания ботинок. — Все близкие тут же бы заметили, что он ведет себя странно.

— И что? — я пожал плечами. — Ну то есть, да. Если бы он начал размахивать руками как мельница и лопотать что-то на альфацентраврском вместо русского, то его, скорее всего, сдали бы в дурку. А если нет? Ходит прямо, говорит внятно. Мыло есть не пытается, голую жопу вместо «здрасьте» не показывает. Кто заподозрит-то?

— Ну и фантазии у вас, молодой человек, — отец захохотал и снова наклонился к ботинкам. — Ерундой всякой маешься, лучше бы подумал, как поступать будешь в следующем году. А то опять провалишься, позорище. Перед родней даже неудобно.

«Что и требовалось доказать», — подумал я. Усмехнулся.

— Ну сорян, не получилось из меня сына маминой подруги, — сказал я. Судя по тону отца, разговор был привычным таким ритуалом. У обоих родителей — вышка, а сынуля экзамены провалил. Пришлось сунуть взятку на медкомиссии, чтобы признали негодным. И беззлобно шпынять, что мозги у кого-то в длинные волосы ушли. Обратная зависимость между длиной волос и умом — это не всегда только про женщин. Ну и все такое прочее. За время, пока мы завтракали, я услышал несколько подколов в этом примерно ключе.

— Сорян? А это еще что значит? Очередной молодёжный жаргон? — спросил отец. — Или как правильнее — слэнг?

— А это, батя, от английского «сорри», — ответил я. — Ну, простите, типа. Виноват, исправлюсь. И все такое.

— Эх, оболтус ты, оболтус! — засмеялся отец, взял ящик с инструментами и шагнул к двери. — Ладно, я в гараж. Надо для Галины Ильиничны изголовье кровати закончить, давно уже обещал. Дома чтобы не курил!

— Ага, — кивнул я и закрыл за отцом дверь.

Теперь огромная родительская квартира была в моем полном распоряжении. Мама на работе, не знаю пока, на какой. Ох… Забыл же ей передать от медички просьбу! Ладно, потом. Успеется. Отец в гараже. Сестра в школе. Как минимум, несколько часов на исследование у меня есть. Пока моя семья мне очень нравится. Деньги у нас водятся, с продуктами явно перебоев нет. Квартира неплохая. Родители вменяемые. Сестра… Ну, еще познакомимся. Пока я даже не понял, сколько ей лет.

Я прошелся по квартире, открывая двери во все комнаты. Ага, это спальня родителей. Ого, какая кровать! Прямо царское ложе с изголовьем в форме раскрытого лотоса, обитого бледно-розовым гобеленом. Ну вот пазл и сложился. Мои отец и мать работали на одном заводе — НЗМА. Завод благополучно встал. Мама оказалась дамочкой с коммерческой жилкой, и по-быстрому что-то там такое организовала кооперативное. А отец, чтобы не лезть на стену от безделья в бессрочном отпуске, вспомнил, что у него руки растут из плеч, и обставил квартиру новой мебелью. Неплохой, надо заметить. Сделано явно со вкусом и любовью. Шкаф в прихожей, диваны в гостиной, кровать эта вот… Да и всякие декоративные элементы с резьбой — похоже, тоже его рук дело. Друзья семьи это дело прочекали и принялись клянчить себе такие же штуки. Даже, возможно, за деньги.

На ручке двери следующей комнаты висел самодельный дорхенгер, старательно вырезанный из картона и раскрашенный фломастерами. Буквами было написано NO ENTER! И нарисованы череп с костями.

А на уровне глаз пришпилен альбомный листок с жизнерадостным пророчеством: «Вошел без стука — вылетел без звука!»

Ну что, делаю ставки? Моя комната или это сестра такая гостеприимная?

Толкнул дверь.

Нда. И проиграл сам себе. Думал, это я так свое неформальское личное пространство защищаю. Явно сеструхина комната. Низкая тахта, пушистое розовое покрывало, десяток подушек с вышивкой. Интересно, ее рукоделие? На стене над тахтой пришпилена тюлевая драпировка, как некая фантазия на тему прицессиного балдахина. А стена напротив уклеена постерами позднесоветских «сладких мальчиков». Пресняков, Маликов, группа «Ласковый май». На однойго из «майцев» иголочкой пришпилено розовое сердечко. Ага, ну значит не в первом классе учится, а как минимум в седьмом-восьмом. И по музыкальным вкусам мы явно не совпадаем.

Детально исследовать не стал. Из уважения к частной жизни. Да и незачем, и так все понятно. Что там с моей комнатой?

Как я и подозревал, она оказалась за следующей дверью. Тахта, черные шторы, шкаф, письменный стол. На стенах — постеры. Тоже предсказуемые — «Коррозия металла», «Кисс», «Секс Пистолс». Неплохой такой музыкальный центр. Подставка для кассет, забитая разномастным роком, русским и зарубежным. Пачка виниловых пластинок на виду. Балуют меня родители, как я погляжу.

Брр… В нос опять ударил запах курева от одежды. Душ, точно.

Я открыл шкаф. Присвистнул. Это я такой идеальный порядок поддерживаю, или у меня до сих пор мама в комнате убирается? Белье и одежда сложены идеальными стопочками, трусы-носки-футболки. Черные джинсы, тоже несколько пар.

Ладно, остальное пока подождет. В душ. Немедленно. И патлы свои жуткие промыть-прочесать, а то ощущение такое, что у меня воронье гнездо на голове.

Я сидел на кухне, прихлебывал чай и листал журнал «Парус», пачку которых я нашел в своей комнате. Ну и переваривал полученную информацию еще. После душа я прошелся по квартире более вдумчиво. Потом нашел, что искал — ящик, который был у любой советской семьи. С документами. Перебрал всякие свидетельства о рождении, дипломы, аттестаты. Оказалось, что у отца целых два высших образования. Геологическое, новокиневского университета, и гидравлические машины и гидропневмоагрегаты, местного же политеха. Мой аттестат о среднем образовании сообщил мне, что звезд с неба я в школе не хватал. Две тройки — по истории и почему-то геометрии. Три пятерки — по алгебре, физкультуре и химии. Остальные четверки. Закончил я восьмидесятую школу… Напряг мозги, чтобы вспомнить, где она. Ну да, понял. Недалеко, на Коммунистическом. По месту жительства учился.

Сестре моей, судя по ее свидетельству о рождении, было шестнадцать лет. То есть, последний класс. Десятый? Или уже одиннадцатый?

Дипломов из музыкалки нет, значит на гитаре я играю любительски. Это хорошо.

Я пошевелил пальцами ушибленной руки. Все работает. Надо будет перед репетицией замотать руку эластичным бинтом. А потом… Потом еще что-нибудь придумаю.

В двери заскрежетал ключ, из коридора раздалось девичье хихиканье. А вот и сестра, собственно. Рановато, время всего двенадцать. Уроки прогуливают, мелкие оторвы.

— А почему ты дома? — требовательно заявила она с порога вместо «привет» и «как дела?»

— У меня есть два варианта ответа, один вежливый, другой не очень, — усмехнулся я. — Тебе с какого начать?

— Ой, ты как всегда, — девушка дернула плечом и сбежала с кухни. В коридоре снова зашушукались и захихикали.

— Нам надо уроки делать! — громко сказала сестра, явно обращаясь ко мне.

— Ну так делайте, я же не мешаю, — я встал из-за стола, сполоснул чашку и поставил ее на сушилку.

— Мешаешь! — вызывающе выпалила сестра. И снова раздался смех. С двумя подружками пришла. Как она выглядит, я знал до того, как она вернулась. Видел пару фотографий. Она была похожа скорее на отца, чем на мать. Такая же невысокая и с темными кудрявыми волосами. Только отец был скорее худым, а сестрица была довольно пышненькой. Круглую попу обтягивала короткая трикотажная юбка. На ногах — пестрые колготки, от взгляда на которые начиналась морская болезнь. Пушистый розовый свитер. В ушах — здоровенные пластмассовые сережки. А в волосах — заколка-краб. И тонкая косичка справа от лица. С вплетенным в нее кислотно-розовым же шнурком.

Я вышел из кухни. Две подружки сестры тут же начали шептаться, хихикать и бросать на меня косые взгляды.

— Добрый день, барышни, — я подмигнул девушкам, чем вызвал их многозначительные переглядывания и новую порцию шепотков на ухо. Детский сад, блин.

Я удалился к себе в комнату и прикрыл дверь.

Ну что ж, теперь можно считать, что знакомство с семье состоялось. В целом, меня все устраивало. Возможно, с сестрицей еще будут какие-то проблемы. А возможно и нет. Не похоже, чтобы мы как-то близко общались.

Настало время строить планы. Или сначала все-таки поспать?

В этот момент сердце даже как-то нехорошо екнуло. А вдруг я усну, и все это закончится? Я только-только привык, более или менее освоился, и мне даже начало все нравиться настолько, что появились планы на будущее. И стало не по себе от мысли, что оно возьмет и исчезнет до того, как я тут что-нибудь предприму.

Тьфу ты, блин. Кажется, я с недосыпа сам себе накручиваю.

На самом деле была еще одна мысль, которая меня не то, чтобы тревожила, просто появилась, и я ее думал. Имена. Вот эти все люди из записной книжки, какие-то родственники, которых упоминал отец, одноклассники и прочие знакомые. Я же всех их должен знать, так? А у меня оперативная память начала слегка сбоить уже на первом десятке новых для меня знакомств. Отца моего зовут Виктор Павлович. Мать — Валентина Семеновна. Сестру — Лариса.

Я встал с тахты и открыл дверцу своего письменного стола. Записывать надо, вот что. Завести на всех этих людей и знакомых личные дела. Ну, то есть, сейчас я найду тетрадку, отведу каждому по странице, и все известные данные запишу. Заодно и запомню. А если кто-то эту тетрадку найдет, скажу, что писателем мечтаю стать и веду каталог прототипов.

Пока я рылся в письменном столе в поисках чистой тетрадки, мне на глаза попался блокнот со стихами и не очень умелыми рисунками. Пробежался глазами мельком. Похоже, я тоже пытался писать песни, но по уровню недалеко ушел от текстов того, что пела наша говнарская группа. Ага, вот и тетради. Я же в вуз пытался поступить, так что запас имелся. Открыл первую страницу и принялся скрупулезно выгружать из памяти всякие данные на своих знакомых и родственников. Возраст, дни рождения, краткие характеристики. Сверялся с записной книжкой. Добавлял телефоны и адреса, где были. Постепенно сумбур в голове начал приходить к стройной системе.

Когда я дошел до Астарота, за дверью услышал топот и хихиканье. Похоже, девчонки поели и переместились в комнату сестры, которая была напротив. И, судя по шуршанию провода по полу, утащили с собой телефон.

Голоса девчонок стало слышно довольно отчетливо. Я отвлекся от своего занятия и прислушался. Надо же знать, чем живет и дышит моя сестрица. Возраст у нее такой, что проблемы наверняка могут быть. У нее. Так что неплохо бы знать, с чем или кем нужно будет, в случае чего, разбираться.

— Видели, как Лопоухова постриглась?

— Хи-хи, как дура! А я ей тогда еще говорила, что не надо!

— Теперь ее Кондратьев точно бросит. С ней же теперь стыдно ходить будет!

— Ничего не бросит, он ее любит.

— Ну да, любит, рассказывай! Сидит с Лопоуховой, а сам о Снежане вздыхает.

— Нужен он Снежане, как же…

— А давайте ему позвоним, а?

— Давайте лучше репетировать!

— Без Светки?

— Она же сама не пошла!

«Репетировать? — подумал я. — Сестрица тоже мечтает о мировой известности? Или к школьному концерту готовятся?»

После недолгой возни заиграла какая-то попсовая музычка, опознать которую я не смог. Три девичьих голоса принялись подпевать хором.

«Любовь куда-то унесет

Невольных странствий тихий ветер

И мне на юг, тебе на север

Ведь у судьбы свой личный счет».

На припеве я даже смог вспомнить исполнительницу. Точно, это же Анжелика Варум. А пели девчонки с таким надрывом и манерностью, что этого неведомого мальчика поневоле становилось жалко. Явно тот случай, когда они три дня гнались, чтобы сказать ему, как он им безразличен.

Я фыркнул и вернулся к своей систематизации знакомых. Понятно, что про большую часть записанных в моей книжечке я пока ничего не знаю. И интернета нет, чтобы информацию найти. Устроить веерный обзвон? «Здрасьте, это Вова Корнеев, повожу актуализацию контактов. Вы кто и как мы познакомились?»

Да не, глупо.

Песня закончилась, но через минуту заиграла сначала.

Включить им «Коррозию металла»? Ну а что, я тоже в некотором роде музыкант…

Пытка Анжеликой Варум продолжалась минут сорок. Потом одна из подружек засобиралась домой. Они долго хихикали и прощались в коридоре. Дверь хлопнула, и сестра с другой подружкой вернулись обратно в комнату. Признаться, я этих девчонок даже не разглядывал особо. Даже не обратил внимание на то, симпатичные ли они. Так что кто ушел, а кто остался — понятия не имею.

Но музыку слушать они прекратили. Зато разговор стал более задушевным.

— И как вчера прошло свидание? — спросила подружка.

— Просто сказка, ты не представляешь! — затараторила сестра. — Мы на его машине приехали в ресторан «Волна» на речном вокзале, представляешь. Пили шампанское и все такое…

— Ну давай же, дальше-то рассказывай!

— Там еще его друзья были, такие крутые, один даже на иномарке ездит!

— А потом?

— Ничего, — после паузы тихо ответила сестра.

— Струсила?

— Ничего не струсила… Просто…

— Он же взрослый мужик, думаешь, он будет вот так просто тебя все время по ресторанам водить?

— Мы целовались.

— Слушай, тебе не западло до сих пор единственной целочкой в классе оставаться?

— Почему единственной? А Березина с Усовой?

— И что, ты хочешь как они?

— Ой, скажешь тоже, ага…

— Вот и переставай уже ломаться!

— Да я и не ломаюсь…

— Когда вы встречаетесь следующий раз?

— Он сказал, что позвонит.

— Вот ты лохушка! Будешь у телефона ждать что ли? Сама ему звони быстро!

— Ты что?! А если жена подойдет?!

— Скажешь, что с работы беспокоят. Давай, звони!

Вообще я девчонок как-то бить не привык. Но этой «подруге» мне немедленно захотелось отвесить леща. И пропнуть еще на пороге, чтобы ускорение придать.

«Не твое дело!» — попытался мысленно сказать я себе.

Не убедил. Забрало натурально упало. Мелкая дрянь пытается убедить мою шестнадцатилетнюю сестру переспать с женатым мужиком под тем предлогом, что в ее возрасте западло быть целкой. Охренеть, мотивация! И не то, чтобы я прямо был категорически против секса до совершеннолетия. Сам-то, будем честны, лишился невинности в пятнадцать. И первой партнершей у меня была как раз одноклассница. Которая, к тому моменту, уже кое-какой опыт даже имела. Но одно дело — подростковый задор или, там, любовь-морковь, и совсем другое — вот так. Фу. Меня передернуло от отвращения.

Подождут личные дела, пожалуй.

Я захлопнул тетрадь и решительно направился в комнату сестры.

Глава 11

— Твоей подружке пора домой, — сказал я. — Давай, задницу подняла и почапала отсюда.

— Ты обнаглел вообще?! — взвизгнула сестра, вскакивая с тахты. — Из комнаты вышел быстро!

— Детка, ты плохо слышала? — я смотрел на подругу. Блондинка. Высокая, на полголовы выше Лариски, прическа «я у мамы лахудра» и сбоку косичка. Тоже с вплетенным шнурком кислотного цвета. Пожалуй, симпатичная. Была бы, если бы не попугайский макияж. И не жвачка еще. Она явно «красивая подруга». Та самая, которая таскает рядом с собой мою пухленькую сеструху, чтобы на ее фоне выглядеть эффектнее.

— А что это ты мне указываешь? — нагло спросила она.

— Не дома, не выеживайся, — сказал я. — Встала и пошла. Мне надо с сестрой поговорить. Дорогу показать?

— Надюха, не слушай его! — сестра попыталась вытолкнуть меня из своей комнаты. Но я не обратил внимания. С ней я позже поговорю.

— Лаааадно, — подруга вдруг улыбнулась перламутровыми губами и манерно встала. — Лара, я пойду, не буду мешать… разговору.

Виляя изящной задницей она медленно подошла ко мне, остановилась, задержав томный взгляд на моем лице. Задела бедром.

— Ой, извини… — фальшиво-жеманно протянула она. Облизнула губы. Повернулась в сторону сестры. Пальцами играла бегунком молнии на идиотской спортивной кофте фиолетово-красно-зеленого цвета. То расстегивала так, что светила белым кружевным лифчиком, то поднимала до самой шеи.

— Пока, Ларочка, — сказала она. — Позвоню. Расскажешь потом, как прошел… разговор.

Выходя, она еще раз меня задела бедром. Уровень соблазнения — чикса на раене.

Вот теперь я посмотрел на сестру. Она была, мягко говоря, не в духе. Раскраснелась, ноздри раздуваются, из глаз молнии. Летели бы, если бы она могла их метать взглядом.

— Ты обнаглел вообще? — зло прошипела она. — Что за фокусы еще? Ты как посмел выгонять мою лучшую подругу?

— Эта дрянь никакая тебе не подруга, — сказал я. — И ты дура, если думаешь, что трахаться с женатым мужиком — это стильно и модно.

— Ты еще и подслушивал?! — взвизгнула Лариса и стукнула меня кулачком в грудь.

— Сложно не подслушивать, когда вы орали на всю квартиру, — хмыкнул я. — Ларис, я серьезно. Я не мораль тебе пришел читать. Но то, к чему тебя эта лахудра склоняет — это говно с ушами. Трахаться надо по любви. Ну или на крайняк — по приколу. Но никак не потому что западло быть единственной целкой.

— Да много ты в этом понимаешь! — дернулась Лариса. Отвернулась от меня. Ссутулила плечи.

— Может и немного, — я пожал плечами. — Но достаточно, чтобы распознать, что подруга твоя ведет себя стремно. Друзья так себя не ведут.

— Чего ты вообще лезешь не в свое дело? — буркнула Лариса, не поворачиваясь.

— Сфига ли это не мое дело? — сказал я. — Ты же моя сестра. Конечно же, мне есть дело, когда тебя пытаются подложить под какого-то урода.

— Он не урод! — сестра снова повернулась и сверкнула глазами. — Ты его не знаешь, чего говоришь тогда?

— Сколько ему лет? — спросил я.

— Всего тридцать семь, — сказала она.

— Всего? — хохотнул я. — То есть, он на пару лет младше отца? Ну да, конечно. Прямо юный принц на белом мерседесе.

— Ну и что? — с вызовом сказала она. — Все девчонки так делают!

— Нафига? — спросил я.

— Ну… — смутилась Лариса, села на тахту и уперла лоб в ладони.

— Вот видишь, даже ответить не можешь, — я вздохнул и сел напротив нее. Попытался заглянуть в лицо. Блин, уже даже пожалел, что разговор этот затеял! Какой, нахрен, из меня психолог для девочки-подростка? Но не вмешаться я тоже не мог. Слушать хрень, которую эта оторва-Надя вкручивала в мозги моей сестры и не вмешаться было выше моих сил. Вот только как бы теперь до нее донести мысль, что я ей добра хочу?

Тьфу, зарраза. Главное, вслух этого не ляпнуть, а то будет звучать как нотация от мамы.

— Ларис, извини, что я без стука зашел, кстати, — сказал я. — Но я не мог не вмешаться, когда услышал, что эта твоя Надя пытается заставить тебя трахаться с каким-то женатым козлом. Как-то стремно мне, что из моей сестры пытаются дешевую подстилку сделать!

— Да твое-то какое дело? — Лариса подняла голову и посмотрела на меня. В глазах ее появились слезы. — Ты вообще понимаешь, что наделал? Мне же завтра… Блиииин… Она же…

— Лучшая подруга в школе устроит тебя в школе травлю? — прищурился я. — Так вспомни, с чего я начал. Никакая она тебе не подруга. И хрен знает, зачем ей надо, чтобы ты с тем козлом переспала. Может он ей деньги платит за поставку целок.

— Да что ты… — сестра аж задохнулась от возмущения.

— Тссс, тихо, сеструха, — я примиряюще похлопал ее по руке. — Я за тебя, честно-честно. Я же вижу, что тебе не очень-то и хотелось. Хотелось бы, давно бы переспала, правда?

Она насупилась и отвела взгляд в сторону.

— Не знаю я, чего мне хочется, — тихо сказала она. — Все, не хочу больше разговаривать, уходи. Мне теперь еще с проблемами разбираться из-за тебя…

— Лариса, я твой брат, — сказал я. — Хочу, чтобы ты всегда помнила, что я кого угодно за тебя порву.

— Ты? — воскликнула она и окинула меня таким презрительным взглядом, что захотелось сквозь землю провалиться. Твою мать… Все время забываю, что я говнарь. — Хорошо, если на меня первоклашки наедут, я к тебе обращусь.

— Зря ты так, — я подмигнул. — Все меняются.

— Уходи, — фыркнула сестра. — И дверь закрой поплотнее.

Я может и разозлился бы, но она была права. Пока в душе плескался, я себя еще разок внимательно в зеркало пораздглядывал. Я дрищ, что уж. Исправить это можно, только в один день такие вещи точно не делаются. Но с другой стороны, что откладывать-то?

Разговор какой-то дурацкий получился. Хотел как лучше, получилось… что получилось. Надеюсь, я хотя бы не испортил все. И Лариска не кинется из чувства противоречия звонить тому козлу на иномарке, или на чем она там сказала, он ездит. И спешно раздвигать перед ним ноги.

Захотелось со всего маху двинуть кулаком в стену. Грушу поколотить. Спарринга жесткого. Фух.

Короче, нефиг дома сидеть. Пройдусь. Район изучу, может тренажерку какую себе присмотрю. Я кое-как причесал свои патлы и собрал их в хвост на затылке. Посмотрел в зеркало. Херня. Не годится так. В идеале бы вообще до парикмахерской дотопать, и пусть снесут всю эту «красоту» под полубокс. Но нет. Я пока что говнарь, а среди говнарей принято носить длинные волосы. Так что надо просто научиться обращаться с этой прической, чтобы меня при взгляде на нее блевать не тянуло.

Я снова распустил хвост, взял расческу, которую для меня купила заботливая мама, и принялся терпеливо прочесывать каждую прядь. Шипя и матерясь сквозь зубы.

Потратил минут пятнадцать, наверное, на это бесполезное дело. Но голова стала смотреться хотя бы нормально. Гладко зачесанные назад волосы — это уже не так хреново, как вся башка в колтунах и петухах. Натянул ботинки, накинул куртку и вышел на улицу.

Отчасти это был знакомый район, я же здесь был раньше. В смысле, позже. Только в будущем тут все здорово изменится. На месте старого кинотеатра с пафосными колоннами будет здоровенный торговый центр из зеркального стекла. А там, где через тридцать лет будут разноцветные высотки-человейники, сейчас вообще частный сектор. Так что из знакомого здесь были, можно сказать, только названия улиц. Ну и жилые дома с общагами остались на тех же местах, где и стояли. Я заглянул в продуктовый магазин, обозрел пустой прилавок, за которым скучала продавщица. Даже не обратила внимания, что я зашел. Зрелище, конечно, непривычное. На полке за спиной угрюмой женщины в белом халате стояла пирамидка из банок морской капусты. А стеклянный прилавок-холодильник был пустым полностью.

— Молоко и хлеб привезут в пять, — не глядя на меня, сказала женщина. — Сахара нет.

Я спешно ретировался. Интересно, где мои родители умудряются закупаться? У нас в холодосе все есть. И колбаса, и тушеное мясо с картошкой, и овощи-фрукты всякие. Надо будет поучаствовать в семейном закупе продуктов, чтобы знать на будущее, где они берутся в таких условиях.

Тренажерный зал нашелся минут, примерно, через сорок моих блужданий по району. Вывеска «Тренажерный зал Самсон» украшала собой вход в подвал обычной среднестатистической хрущобы. Причем располагалась эта радость всего-то через два дома от моего. Просто я сначала пошел в другую сторону со своими исследованиями района.

Я толкнул решетку, которая заменяла этой тренажерке внешнюю дверь, спустился по короткой мрачной лестнице, тускло освещенной только одной чахлой лампочкой в самом низу.

Открыл вторую дверь.

Тренажерный зал начинался сразу за ней. Длинное помещение, не очень большое. Низкий подвальный потолок. Пара ламп дневного света придавало коже занимающихся оттенок легкой мертвечины. Пахло потом и каким-то ядреным средством от боли в суставах. Запах был такой густой, что резало в глазах. Стены красили явно когда-то давно. Настолько, что по остаткам серой краски, так где куски штукатурки еще не отпали, было сложно понять, какого она была когда-то цвета. Узкая полоска окна под потолком покрыта вековым слоем грязи. На дальней стене — длинное зеркало. И там еще зал поворачивал, видимо, он больше, типа буквой «Г».

Да уж, сурово. Деревянные скамьи с синими ножками, на блинах надписи «Сделано в СССР», стойку для разномастных гантелей варил явно дядя Вася из соседнего подъезда. Бухой, скорее всего. Шведская стенка. Ободранный конь, через которого мы в школе на уроках физкультуры прыгали. Из тренажеров имелся жим ногами и какое-то подобие кроссовера. Но это пофиг, свободных весов достаточно, а их выбор тут был вполне… представлен. Годится. Зато рядом с домом.

— Здравствуйте, а с кем я могу поговорить насчет условий занятий в этом зале? — вежливо спросил я, и тут на меня обратили внимание.

Мужиков было пятеро. Бритые почти под ноль, с накачанными бицухами, в майках, труселях типа семейников и резиновых тапках. Двое занимались жимом лежа — один толкал устрашающе здоровую штангу, а второй страховал, чтобы тот ее не уронил и не проломил себе все до самого пола. Третий качал бицуху гантелями. Перед зеркалом. Смотрел на свое отражение и на каждом движении с шумом выдыхал. Четвертый жал блок ногами. А пятый пытался приладить блин-двадцатку на пояс.

И когда я открыл рот, все пятеро повернулись ко мне.

— Чего? — сказал один, блеснув золотым зубом.

— Я хотел бы заниматься в этом зале, — сказал я. — Зашел узнать условия. Сколько стоит абонемент, часы работы и все такое.

— Смотри, а? — другой качок ткнул в меня пальцем и заржал. — Абонемент? Волосатик, а ты часом берега не попутал? Ты же дриц!

— Вот именно, — я кивнул. — А хотел бы перестать им быть. И бицуху, как у вас.

На самом деле пользы от таких «банок» никакой, конечно. Но по роже качка было видно, что своей бицухой он гордится. Женился бы на ней, если бы у нас можно было заключать браки со своей массой.

— Слышь, ты дверью ошибся что ли? — вступил в разговор третий. Дядька в возрасте, ростом меня пониже, зато здорово шире в плечах. Нос свернут на бок. Когда ощерился в типа улыбке, стало видно, что пары зубов не хватает. — Тут тебе детская спортивная школа или что?

— Или что, — кивнул я. — Снаружи вывеска, дверь открыта. Вот я и зашел.

Понятно. Публика нервная и неуравновешенная. Значит говорить надо ровно, не делать резких движений, но и не отступать. Иначе кабзда. Я и так сбил их с толку своим здесь появлением.

В прошлой жизни, перед тем, как уйти в армию, я занимался в тренажерке. Только не в подвальной, а в той, которая «в девичестве» была как раз что-то вроде детской спортивной школы. В спорткомплексе при бассейне «Кинева». Сейчас подумал, что надо было туда же и пойти, годы-то те же. Но какой-то черт дернул меня поискать спортивное заведение поближе. Экзотики девяностых что ли захотелось. Той самой, о которой в двадцатых годах двадцать первого века все внезапно так полюбили друг другу рассказывать. Ну и вот она, экзотика. Во всей ее обезьяньей красе. В виде пятерых бугаев, обступивших меня с трех сторон. В принципе, путь к выходу все еще оставался свободен. Ничего мне не мешало пискнуть «Простите, дяденьки, я ошибся дверью!» и выскочить наружу. И меня бы даже, скорее всего, отпустили с миром. Взрослые дядьки потому что. Всем где-то за тридцать, точнее сказать сложно. Выглядели они… плохо. Несмотря на занятия спортом. Слишком много на их лицах следов… гм… неправедно прожитых лет.

— А с чего ты решил, что вывеска для таких как ты ваще? — щербатый подошел вплотную, и меня обдало вчерашним перегаром. Нда, не бережет сердечко. С похмела железо тягать — так и окочуриться недолго. Впрочем, до инфаркта он вряд ли доживет. Такие как он, умирают обычно от фатальной передозировки свинца.

— Да подожди ты наезжать, Костян, — приторно ласковым голосом, с мерзким придыханим и ехидной лыбой спросил фанат своей бицухи. — Может он знает кого… Слышь, пацан, тебя прислал кто или ты сам пришел?

— Целиком и полностью моя инициатива, — ответил я. На секунду перед этим задумался, пытаясь вспомнить какого-нибудь новокиневского авторитета тех лет. Даже не затем, чтобы на него сослаться, просто так или иначе их имена всплывали в разговорах с однокашниками. Глупо ссылаться на незнакомого человека. Ляпну, что пришел от какого-нибудь Васи Сизого или Сережи Архангельского, а потом окажется, что это я с ними сейчас и разговариваю.

— А ты прямо смелый, как я посмотрю, да? — лыба сползла с лица «бицухи» и он тоже придвинулся ближе. Если решит бортануть, то на ногах я стопудово не устою, он весит раза в два больше. Я перенес вес тела на одну ногу, чтобы в случае чего отступить и не навернуться. — Ваще ничего не боишься, да? Типа, пришел, такой, на шару, и тебе тут все рады, да?

— Да нет, что вы, — я легонько пожал плечами. — Я на входе минут сорок топтался, прежде чем зайти. Но подумал, что если не решусь, то так и останусь дрищом на всю жизнь.

Пятеро «братков» заржали. Кажется, очко в мою пользу. Скоро можно будет снова поднимать вопрос о стоимости абонемента.

— Так и че теперь? — вдруг влез молчавший до этого качок. С «двадцаткой» на поясе. У него получилось наконец-то защелкнуть карабин. — Думал, мы с тобой в десны дружить сразу начнем? Ты подружек чтоль себе искать тут надумал, рыло патлатое?!

— Даже в голову ничего подобного не приходило, — подчеркнуто-вежливо ответил я.

— В твою голову только мой кулак может прийти, волосатый, — он тоже улыбнулся. Желтые зубы истинного ценителя дрянных сигарет в свете ламп дневного света смотрелись вовсе уж устрашающе. — Это для мужиков место, а не для дохляков типа тебя.

— А вы, должно быть, сразу родились могучим богатырем, да? — с едва заметным сарказмом сказал я. И сразу же себя мысленно обругал. Вот кретин! Шуточки я тут вздумал шутить. Да эти мордовороты сейчас меня по местным стенам размажут вместо штукатурки еще до того, как я успею пискнуть «За ВДВ!» И судя по заблестевшим глазам хрена с блином от штанги на поясе, что-то такое он сразу же и начал планировать. Руки его дернулись в сторону с таким трудом застегнутого карабина. «Бицуха» снова ощерился. «Золотой зуб» скорчил серьезную и значительную рожу. А тот мужик, который жал ногами и все время молчал, ненавязчиво так обошел меня сбоку и перекрыл путь к отступлению. Надо было как-то исправлять положение. И как только я открыл рот, из дальней части зала раздался еще один голос.

— Братва, что вы там за кипиш устроили?

Глава 12

«А вот и босс этой качалки», — подумал я, разглядывая неспешно приближающегося человека. Выглядел он неожиданно для этого места. Как интеллигент. Я бы даже сказал, как профессор. Хотя нет, довольно молод для такого высокого звания. Но это явно образованный человек, такое никаким спортивным костюмом не скроешь.

Прежде всего, здоровенным качком он не был. Невысокий мужчина лет, наверное, тридцати пяти, с испанской бородкой и в костюме «адидас». Судя по всему, настоящем, а не подделке.

— Француз, да к нам тут какое-то чувырло наглое заползло, — цыкнул зубом «золотой зуб».

— Я слышал, Боба, не глухой, — усмехнулся главный. — А вы идите, тренируйтесь, оставьте пацана в покое.

Качки, тихо бухтя что-то себе под нос, вернулись каждый к своим снарядам. А их босс остановился напротив меня и осмотрел с ног до головы довольно бесцеремонным взглядом.

— Добрый день, — сказал я и вежливо кивнул.

— Значит, заниматься хочешь? — снисходительно хмыкнул Француз.

— Хочу, — кивнул я. — Зашел узнать, сколько стоит абонемент.

— Хм… Абонемент… — с усмешкой протянул Француз. — Слыхали, братва, какое умное слово! Оказывается, надо с вас деньги брать…

Качки заржали каждый со своего места. Вежливо так, подобстрастно. Да, этот невысокий тип точно у них главный. Получится договориться — будет мне тренажерный зал.

— Рад, что подал вам хорошую идею, — я улыбнулся.

— Смелый ты, вот что, — изрек Француз. — Мне такие нравятся. Ты студент? А деньги-то у тебя есть?

— Пролетел с поступлением в этом году, — я развел руками. — Сейчас денег нет. Я потому и зашел узнать условия, чтобы знать, сколько вагонов надо разгрузить, чтобы тяжести в зале поднимать.

— Заработать на занятия, значит, хочешь, — кивнул Француз. — Хорошее желание. У меня только один к тебе вопрос. А денег на парикмахера ты заработать сначала не хочешь?

— Ваше высокопреосвященство, так вышло, что все мои друзья находятся на стороне мушкетеров, а враги, по какой-то невероятной случайности на стороне гвардейцев кардинала, — я снял с головы воображаемую шляпу и отвесил типа придворный поклон. — Я, видите ли, рок-музыкант. А у нас свой фейс-контроль. Так что пока парикмахерская в мои планы не входит, по крайней мере, в настоящий момент.

Брови Француза сначала удивленно взлетели, потом он хлопнул себя по бедрам и расхохотался.

— А ты мне нравишься, пацан, — сказал он. — Смелый, сам пришел, не ноешь, не быкуешь. Предложение у меня к тебе есть.

— Внимательно слушаю, — я склонил голову на бок.

— Абонементов в этот зал мы не продаем, — сказал он. — Заведение, только для членов профсоюза, если ты понимаешь, о чем я. Но ты мне понравился. В профсоюз наш мы сейчас тебя, конечно же, не примем. Но если для музыканта не западло заниматься уборкой, то я милости просим.

— Годится, — я кивнул. — Когда можно приходить? И что входит в обязательную и желательную уборку?

— К восьми вечера у нас все тренировки заканчиваются, — Француз присел на спортивного коня рядом с шведской стенкой. — К этому часу подходи, чтобы навести порядок. Обязательно — разложить по местам блины и гантели и вынести мусор. Раз в неделю помыть пол. Окна на твое усмотрение. Сортиры — по мере загрязнения. А душевых у нас пока что нет.

— А тренироваться когда можно? — спросил я.

— В это же время можешь и тренироваться, — он пожал плечами. — Или в другое, можешь, если братва не против. Эй, братва, вы как? Поможете музыканту бицуху накачать? Обижать не будете?

— Да ты чо, Француз? — подал голос любовавшийся своей бицухой качок. — Зачем нам его обижать? Неспортивно это даже.

— Точно, пусть сначала накачается! — заржал «золотой зуб».

— Да в любое время пусть приходит, что уж! — смилостивился «двадцатка на поясе». — Будет у нас свой домашний волосатик.

Надо же, какое трогательное единодушие… Босс качалки приказал, все тут же забыли, что минуту назад на меня наезжали. И прониклись ко мне нежной симпатией.

— Получается, мы договорились? — я смотрел Фрунцузу прямо в глаза. По идее, подать мне руку он и не должен. Все-таки, уборщика нанимает, взаимозачетом, а не финансового консультанта.

Не подал. Просто кивнул, но вполне доброжелательно.

— Договорились, — сказал он. — Так что приходи с формой, можешь начинать с сегодняшнего дня.

На улицу я вышел уже весьма в благостном настроении. Ясен пень, первым желанием было отложить начало занятий на завтра, но эту мысль я быстро запинал. Вернулся домой, быстро нашел в своем идеально упакованном шифоньере спортивный костюм и кеды. И вернулся в тренажерку.

В сущности, нет разницы — занимаешься ты в современном и высокотехнологичном фитнес-центре или такой вот подвальной тренажерке. Результатов можно везде достичь. Как и не достичь.

Главное было не перетрудить в первый же раз доставшееся мне субтильное тело.

Подвальная качалка была для меня штукой новой, раньше я в такие не ходил. Все удобства этого места состояли из двух вещей — раздевалки и туалета. Раздевалка представляла собой крохотную комнатушку в дальней части буквы «Г». Никаких кабинок там не было, только крючки на стенах и одна длинная спортивная скамейка. Сортир примыкал к раздевалке, там было два унитаза и раковина. Все остальное место занимали скамьи для жима, штанги, гантели и прочее разномастное железо или то, что можно было таким образом использовать. Приспособа для качания пресса выглядела как доска с ременной петлей на одном конце, а нагрузка регулировалась той высотой, на которую ты ее поставишь на шведскую стенку. А за гиперэкстензию работал конь. В связке все с той же шведской стенкой.

Не знаю, сговаривались качки или нет, но шефство надо мной сразу же по приходу взял тот самый тип, который в начале чуть не вышвырнул меня наружу. С блином на поясе. Показывал, где что лежит, объяснял про упражнения, страховал на жиме лежа. А все остальные же глазели на меня как на экзотическую зверушку. Похохатывали, отпускали ехидные комментарии.

Предсказуемо, впрочем. Так что я особо не напрягся. Не экзальтированная толстожопая барышня, в конце концов. Которой перед приходом в зал все подруги напели в уши, что во время тренировок никому нет дела до подшучивания над товарищами по несчастью, в смысле — по тренировке. Я всегда знал, что это чушь. Будут ли над тобой ржать, когда ты придешь тренироваться впервые? О, да!

И повезет, если на какой-нибудь ютуб твои потрясающие успехи не выложат.

Хотя до ютуба еще далеко, конечно, но смехуечков в свой адрес в первый день я собрал предостаточно.

Но в целом я собой остался доволен. Не безнадежно, скажем так. Завтра, конечно, мне эта тренировка о себе напомнит, но я молодой совсем. Через неделю, максимум, привыкну.

К восьми вечера я снова явился в «Самсон» и застал там все те же лица, только уже не в трусах и майках, а в спортивных костюмах и кожаных куртках. К тем, которых я уже видел, добавилось еще трое. И две девицы в коротких юбках, сетчатых колготках и с высоченными начесами, залитыми серебряным лаком для волос. Судя по их разговорам, они собирались посидеть в кабаке и как-нибудь еще весело оттянуться.

— Закончишь, ключ занесешь в шестнадцатую квартиру, — сказал мне напоследок Француз, и вся компашка выкатилась из тренажерки, оставив меня наедине с помещением, пропахшим потом и страданиями.

Порядок я навел быстро — разобрал штанги, рассортировал и вернул на места блины, расставил гантели по «старшинству». Нашел в сортире обтрепанный веник, подмел пол. Проветрил. Огляделся.

Годится.

Закрыл дверь и со спокойной совестью отдал ключ дедушке-божьему одуванчику из шестнадцатой квартиры.

Когда я вернулся домой, вся семья уже была в сборе. В гостиной бормотал телевизор, на кухне — тоже. Я дотопал до своей комнаты и открыл тетрадку. Надо было внести в список новых знакомых.

Я открыл тетрадку.

«Боба. Вадим Остряков, около 35 лет, много курит, золотой зуб.

Бендер. Настоящее имя Сергей, фамилия — хрен знает, официальное место работы — НЗМА.

Будулай. К цыганам отношения не имеет, откуда прозвище — хрен знает. Настоящее имя — ? Место работы —?

Француз — босс качалки».

Я закрыл тетрадь и задумался. На самом деле список вполне можно продолжить и без знакомства с прямы рукопожатием со мной нынешним. Да, с девяносто первого по девяносто девятый меня в Новокиневске не было. Но в остальное-то время я был! У меня тут целый выводок однокашников, разной степени успешности. Кроме того, есть ряд земляков, которые к двухтысячным добились успеха в самых разных областях. Местные знаменитости, которые начали путь вот как раз где-то сейчас. И если не сидеть на попе ровно, а проявить инициативу, то вполне возможно завести полезные знакомства. Дело за малым — нужно всего лишь напрячь память и вспомнить их имена. И выбрать из них тех, кто может оказаться полезным. Вот только кто именно мне нужен?

Журналисты?

Бизнесмены?

Будущие владельцы заводов-газет-пароходов или люди талантливые и творческие?

— Вова! — раздался из гостиной голос мамы. — Иди чай пить!

Судя по «дежурности» тона, это у нас обычная семейная традиция. И если я буркну, что занят, то меня не поймут. Так что я закрыл тетрадку, спрятал ее в стол и потопал на кухню.

— Садись давай, начинается уже! — батя похлопал по стулу рядом с собой. Но смотрел он на экран телевизора.

Нда, так непривычно. Семейные посиделки перед телеком. Я даже подзабыл как-то, что это бывает… Правда, долго сопоставлять разницу культурных традиций у меня не получилось, потому что мерцающий экран мое внимание тоже захватил.

Заставка, сделанная в духе «Пластилиновой вороны». Мультяшная синяя река, по волнам которой прыгает белый кораблик. А две руки быстро-быстро лепят буквы между облачками и солнцем. ТВ «Кинева».

О, надо же, какой раритет! Это было одно из тех доармейских воспоминаний, которые из моей головы армия и все последующие войны не выбили. И сейчас, глядя на прыгающие на экране завитки, изображающие речные волны, я отчетливо вспомнил, как увидел эту же заставку впервые. Летом девяносто первого. За пару месяцев до призыва. Это был тот редкий день, когда я поехал с родителями на дачу. Я это дело не любил, но надо было помочь то ли что-то построить, то ли что-то перетаскать. Точно не помню. Но зато в память врезалось очень отчетливо, как мы торопливо мчали домой, чтобы успеть к девяти вечера. К тому часу, когда в телепрограмме был обозначен первый эфир первой частной новокиневской телекомпании. Вот этой самой как раз.

На экране появилась миловидная блондиночка на фоне белых жалюзи, к которым была пришпилена картонка с надписью «НОВОСТИ». Да-да, в тот раз тоже была она же! Лицо телеканала.

— Добрый вечер, Новокиневск! С вами Анастасия Холодная, и в эфире ТВ «Кинева» вечерние новости, — заговорила она. Голос был обыкновенный человеческий, она слегка картавила и иногда говорила в нос. Тогда, в первый раз, для нас такое было в новинку после чеканных голосов советских дикторов. Смотрели, не отрываясь, а в головах крутилось только «а что, так можно было?!»

Сейчас… Сейчас я тоже, не отрываясь, смотрел на Настю. Только уже по другой причине. Забавно получилось. Буквально минуту назад я обдумывал, с каких бы знакомств мне следует стряхнуть пыль и превратить их в «золотые», а тут — Настя.

Когда я вернулся на гражданку, ТВ «Кинева» еще существовало. И вот эта самая Настя была среди владельцев. В две тысячи пятом среди учредителей случился конфликт, дамочку технично бортанули, решив, что она «зазвезделась», и телеканал отлично проживет и без нее. Но не прожил. Без картавой ведущей новостей и еще парочки концептуальных программ, ТВ «Кинева» стала медленно терять популярность, пока совсем не загнулось. Она сама мне это рассказывала. В десятом году у нас случился краткосрочный, но весьма бурный роман.

А сейчас она в самом начале пути. И есть все шансы…

— О, Вова, смотри, смотри! — мама радостно толкнула меня в плечо. — Там же ты попал в камеру!

— О, точно! — хохотнул я. — Не заметил, чтобы меня снимали…

Это был репортаж с «Рок-провинции». Оператор поймал меня в фойе, когда я с умным и одухотворенным видом что-то вещал нескольким столпившимся вокруг волосатикам. Убей не помню, что это было. Явно уже после завершения основной концертной программы. Хм… Понимаю, почему я со мной оставили целых секунд двадцать видео. Я довольно телегеничен. И алкогольной деградации на лице незаметно. Наверное потому что я практически не пил в ту ночь.

«Если бы я был склонен к мистике, то точно подумал бы, что это знак, — мысленно усмехнулся я. — Надо найти контакты Анастасии Холодной и свести с ней знакомство. Заново».

Я взял из корзинки домашнее печенье и потянулся ложечкой к вазочке с вареньем. Клубничное. Или у нас есть дача, и мы сами делаем заготовки. Или покупаем у бабушек возле остановок…

Новости закончились, на экране на минуточку снова появилась пластилиновая заставка, которая почти сразу же сменилась на освещенные светом прожекторов буквы «20th Century». Киношка. Хм, даже интересно, какая. Помнится, это была в каком-то смысле лотерея. В телепрограмме газеты печатали только ТВ «Кинева», без всякой расшифровки. Так что какое кино там будут показывать, никто не знал. Но ждали с замиранием сердца. И смотрели взахлеб вообще любое — хоть боевик, хоть мелодраму, хоть процедурал. Для советских людей все было в новинку. И сейчас, глядя на заставку, я даже снова почувствовал вот то самое волнение, как в первый раз. Тогда, кстати, в самый первый эфир, показали фильм «Робокоп». А сейчас…

— Враг мой, — прогнусавил переводчик. — В главных ролях Дэннис Куэйд, Луис Госсет-младший, Брайон Джеймс…

Мама долила всем еще чаю и досыпала в вазочку печенья. Все завороженно смотрели в экран. Я глянул на Ларису, но та делала вид, что меня не замечает.

Кино было скучным. Инопланетный враг рожал своего иноплатнетного ребенка, герои переживали драму, а я делал над собой нечеловеческие усилия, чтобы не заснуть. Только сейчас понял, что я как проснулся вчера утром у Астарота дома, так с тех пор и не заснул ни разу. Репетиция, «Рок-провинция» и тренировка. Глаза слипаются, хоть спички вставляй. Еще и с фильмом не повезло.

Хорошо, что родственники увлечены происходящей на экране космической фантастикой, и на меня внимания не обращают.

Телефон затрезвонил в тот момент, когда герой-человек прижимал к себе сверток с младенцем-рептилоидом и произносил проникновенный монолог гнусавым голосом переводчика.

— Вот блин, нашли время звонить! — возмутился батя. — Ларка, это наверняка тебя, подойди!

— А что сразу меня-то? — огрызнулась сеструха, но встала и нехотя направилась в прихожую. Через минуту вернулась и толкнула меня в плечо.

— Это Вовку, — сказала она, села на свое место и сцапала из корзинки последнее печенье.

Я тряхнул головой, отгоняя дремоту, и поплелся к телефону. Поднял лежащую рядом с аппаратом трубку.

— Внемлю, — буркнул я.

— Алло, это Вова? — раздался с той стороны смущенный девичий голос.

— Да, Владимир Викторович у аппарата, — усмехнулся я.

— Вова, здравствуй, — замялась девушка на том конце провода. — Извини, что так поздно. Просто это очень важно… Ты меня не узнал?

— Нет, — честно признался я, благо телефон проводной, определителя номера на нем нет, а знакомые девушки у меня пока что не внесены в «реестр».

— Это Лена, — смущенно проговорила трубка. — У меня тут… Неприятности… И мне больше некому позвонить…

«Какая еще Лена?» — чуть не спросил я, но вовремя остановился.

Глава 13

Лена. Записка в моем кармане. Наверное, это она и есть?

— Ох, прости, узнал, конечно, — ответил я. — Просто не ожидал твоего звонка, так что ушам своим не поверил.

— Вова… Слушай, у меня тут ужасная проблема, я даже не знаю, как тебе о ней сказать, — смущенно замялась в трубке незнакомка Лена. В общем-то, это запросто могла оказаться и какая-нибудь другая Лена. Имя популярное, в моем школьном классе, например, Лен было четыре. Приходилось как-то выкручиваться. Одна паспортная Елена заявила, что хочет, чтобы ее называли Алена и никак иначе. Самая мелкая по росту стала Леночкой. Еще одна Лена выиграла чемпионат области по самбо в десятом классе, и к ней обращались исключительно по имени-отчеству — Елена Валерьевна. Ну и, собственно, Леной осталась только четвертая. Про которую я вообще никаких подробностей вспомнить не могу. Лена и Лена. Просто Лена. Даже фамилию забыл. Так что хрен знает, что там за Лена у аппарата. Может быть, та самая Лена, в которую был влюблен мой предшественник в этом теле. А может и нет. Впрочем, какая разница? Кто бы она ни была, но девушка позвонила попросить помощи. Значит надо помочь.

— Внимательно слушаю, Леночка, — сказал я. — Чем смогу — помогу.

— Мне жутко неудобно, правда, — в конце голос зазвучал глухо, будто девушка прикрыла трубку ладошкой. И я бы сказал, что она захихикала. Ну или заплакала. Одно из двух. — Но ты не мог бы сейчас приехать? Совершенно нетелефонный разговор, правда.

— Могу, называй адрес, — не раздумывая, ответил я.

— А ты разве не знаешь? — удивленно воскликнула девушка.

— Всегда лучше уточнить, — ответил я. — Мало ли, где именно у тебя неприятности.

— Я дома, — обиженно заявила девушка. — Комсомольская, два.

— А квартира? — спросил я, когда пауза затянулась.

— Двадцать! — отрывисто бросила девушка. Обиделась? — Так ты придешь?

Я прикинул, где у нас Комсомольская. Кажется, это ее переименовали в улицу Высоцкого в две тысячи седьмом, когда поставили памятник в маленьком скверике напротив одного из корпусов педа. Она была совсем рядом. Выйти из дома, пройти через школьный стадион, и вот, собственно, ты на месте. Улица короткая, просто ряд пятиэтажных хрущовок по обе стороны. И поликлиника.

— Буду через десять минут, — сказал я.

— Давай быстрее, я очень жду! — сказала девушка. И в конце опять прикрыла трубку. Показалось, или там еще чей-то голос? И вроде бы, эта Лена опять хихикала. — Все, жду тебя очень-очень!

В трубке запищали короткие гудки. Я пожал плечами, тоже положил трубку и двинул в свою комнату, одеваться. Скорее всего, никаких неприятностей у этой девицы нет. Ну, или есть, но что-нибудь вроде «я срочно хочу мороженого, единорога и на ручки!» Но значит ли это, что я сейчас забью на просьбу и никуда не пойду? Тем более, что на улице дождь. Слышно, как капли барабанят по подоконнику.

Конечно же, пойду. Это только в притче про волков ребенка бросили на произвол судьбы, когда пришли настоящие волки. В реальности все равно бы прибежали, сколько бы он ни разводил всех до этого. Хотя бы затем, чтобы выдать подзатыльников и вместе поржать.

Я снял домашние треники, натянул джинсы и футболку. Критически осмотрел свой гардероб и накинул сверху клетчатую рубашку. Вернулся обратно в кухню.

— Мне надо отскочить ненадолго по делам, — сказал я. — Когда вернусь, не знаю.

— О как! — брови мамы удивленно взлетели. — И опять с концами? А насчет завтра что?

— Про завтра все в силе, мам, — сказал я. — Я ненадолго. Девушке помочь надо.

— Деееевушке? — с ехидной кривой улыбкой протянул отец, но вступать в дальнейшие пререкания я уже не стал.

— Зонт возьми! — крикнула мне вслед мама.

— Ага, ему, значит, можно выходить из дома на ночь глядя, мне в десять домой… — обиженно сказала сеструха.

— Помолчи, — отмахнулась мама. — Он совершеннолетний и парень. А ты девочка.

Зонт я взял. Запомнил уже, сколько теперь сохнут мои волосы. Я бы еще и шапку надел, если бы нашел. Проверил, в кармане ли ключи. Вышел на площадку, захлопнул дверь.

Подъезд неплохо бы отремонтировать, конечно. Но, как я понимаю, на ближайшие годы мне лучше сразу смириться с тем, что разруха будет обычным делом. И что облупившаяся краска, потрескавшаяся штукатурка и парочка надписей насчет низкой социальной ответственности дамочки по имени Верка — это еще не худшее, что можно было ожидать.

Я вышел из подъезда в мокрый осенний мрак. Ледяной дождь выбивал из луж пузыри. Одинокий уличный фонарь заглядывал во двор от поворота. Я раскрыл зонтик и вышел из-под козырька.

Я шагал по будто вымершим улицам, большую часть освещения которых давал свет из окон домов. Свернул через дворы к школе, миновал разоренную хоккейную коробку — заборчик с одной стороны поломан, ламп давно никаких не осталось. Чтобы не обходить ограду, перемахнул через школьный забор. Чертыхнулся, угодив ногой в лужу.

Ага, а вот, собственно, и Комсомольская. Если смотреть сверху, то похожа на елочку — дома стоят под углом к проезжей части. Нашел дом номер два. Квартира двадцать — это пятый этаж, первый подъезд. Никаких кодовых замков и домофонов еще нет, красота…

Я поднялся на пятый этаж и надавил на кнопку звонка рядом с квартирой номер двадцать.

За дверью раздались шаги, потом какая-то возня, шепотки и хихиканье. Глазок потемнел, снова возня. Тишина. Я позвонил еще раз.

Дверь приоткрылась. Из-под цепочки на меня смотрела миловидная девичья мордашка.

— Ты один? — спросила девушка чуть испуганно.

— А ты ждала еще кого-нибудь? — я пожал плечами.

— Да нет… — она снова прикрыла дверь, цепочка звякнула, и теперь дверь распахнулась на всю ширину. И я получил возможность рассмотреть, что это за Лена. Ну… довольно миленькая. Вот только одета весьма провокационно. Короткое не то платье, не то сорочка едва прикрывает круглую попу. Стройные ноги обтянуты сетчатыми чулками. На лице — тонна косметики. Ну хоть начеса этого дурацкого нет, который тут все девушки носят. Рыжеватые волосы просто завиты в кудри, растрепаны и сбрызнуты все тем же модным серебристым лаком. Та самая Лена? Или мелковата? Я бы сказал, что ей всего лет пятнадцать максимум. Шлюховатый внешний вид, конечно, докидывает возраста, но не до совершеннолетия.

— Заходи, — сказала она. Двигалась она странно. Пыталась вилять задницей, и принимать томные позы, но получалось это у нее как стриптиз у Буратино.

— Рассказывай, что там у тебя за проблемы, — сказал я, стягивая куртку.

— Ой… — она снова замялась. — Давай сначала выпьем, ладно?

«А не маловата ли ты для алкоголя?» — чуть не ляпнул я. Но только усмехнулся.

Квартира — обычная двушка-хрущоба. Крохотный коридор, из коридора налево — кухня и дверь в совмещенный санузел. Прямо — прикрытая дверь в маленькую комнату. Направо — вход в гостиную. Для вещей между туалетом и входной дверью — встроенный шкаф еще советского образца. На полу — ковровая дорожка, бордовая с зелеными полосами по краям. Обои — в мягкий квадратик, как в палате для буйных в дурке.

Неровно виляя бедрами, и одергивая крохотное платьишко, Лена повела меня в гостиную. Там обнаружился диван, полированная мебель-стенка, в стеклянной части которой таинственно поблескивал хрусталь. Тяжелый куб телевизора на тумбочке. На нем — двухкассетник «Вега». Над диваном — ковер. Два кресла напротив телека, между ними — журнальный столик. На котором стоял стеклянный графинчик с мутно-розовым содержимым, два фужера, явно из комплекта этого же графина, и тарелка с чуть уже заветрившимися треугольными бутерами с сыром.

— Я музыку включу, ты не против? — бросив на меня косой взгляд, сказала Лена и, не дожидаясь ответа, клацнула кнопкой. Из колонок полилась музыка. Почему-то с припева, а не с начала. Lady in red is dancing with me… Даже имя исполнителя, кажется, могу вспомнить. Крис де Бург, точно. Хит всех сборников медляков.

Лена, чуть деревянно пританцовывая, направилась к столику и взяла в руки графинчик. Надо же, только сейчас заметил, что это ее платье-сорочка — красное. И на ногтях красный лак.

— Вина? — томным голосом спросила девушка. И, опять же, не дожидаясь ответа, налила по полбокала в оба фужера. Быстро схватила свой и сделала большой глоток. Села в кресло, скрестила ноги. Туфли, ну конечно. Как я мог не заметить… Обувь ей была явно тесновата, и она с видимым облегчением села. Нда, больше всего это похоже на попытку соблазнения. Очень детскую попытку соблазнения. — Почему ты не пьешь? это домашнее вино, моя бабушка делает! Очень вкусное, правда!

— Извини, засмотрелся на твои красивые ноги, — сказал я и взял фужер. Чисто из вежливости. Пить мне совершенно не хотелось. А вот Лена быстрым глотком опустошила свою тару и подлила себе еще. Щеки ее раскраснелись, глаза заблестели.

— А помнишь, как мы с тобой в парке заблудились? — вдруг выпалила она. — Ты еще тогда… ну… это… — она захихикала. Отхлебнула еще вина, поморщилась, будто пила лекарство. — Мы вчера с подругой ходили гулять на аллейку, а тут рядом с нами машина останавливается. Иномарка, представляешь? И водитель, такой, девушки, не хотите покататься?

— Погоди-погоди, — сказал я. — А к нашей прогулке в парке это какое имеет отношение?

— В парке? — испуганно повторила она. Сделала еще глоток. — Ах да… В парке… Карусель «Ромашка»… Ой, моя любимая песня, давай потанцуем!

Она допила содержимое своего бокала, вскочила с кресла. Покачнулась. Выставила вперед бедро, изогнувшись в типа соблазнительной позе и протянула мне руку.

— Белый танец! — уже совсем пьяным голосом объявила она. — Дамы приглашают кавалеров!

Я аккуратно поставил свой фужер, взял ее за потную ладошку, приобнял за талию. Лена прижалась ко мне и принялась елозить всем телом.

И подпевать магнитофону.

— Лест сом тугезер, райт нау, оу еее, ин свит хармони… — прикрыв глаза напевала Лена. Каблуки подламывались, пару раз она наступила мне на ногу, но, кажется, даже не заметила. Я крепко сжимал ее талию, чтобы она не рухнула на пол.

Не то, чтобы я в первый раз видел, как пьянеют с такой скоростью. Просто ситуация идиотская. Девушка хочет меня соблазнить? А нафига?

Никакого возбуждения от объятий с пьяной малолеткой я не испытывал. Девочку было скорее жалко. Кроме того, она явно тоже не пылала страстью, а будто по какой-то дебильной методичке действовала. К концу песни я уже был близок к тому, чтобы утащить ее в ванную и сунуть головой под холодную воду.

Когда последние аккорды смолкли, она плюхнулась обратно в кресло и почему-то громко расхохоталась, закинув голову.

— Ты такой красивый, Во-ва! — задыхаясь, сказала она. — Во-ва… А тебя родители называли Вова или Володя? Во-ло-дя… Это так смешно звучит!

Она снова схватила графин и налила себе еще вина. И до того, как я успел перехватить ее руку, влила в себя его буквально залпом. — Это вино такое пьяное… Ой… Закончилось… Но ты не бойся, на кухне еще есть… Надо только проце… ик… процедить…

Она попыталась встать, но каблук подломился, и она упала обратно в кресло. Снова засмеялась.

Потом наклонилась вперед, уткнув лицо в ладони.

— Что-то мне нехорошо… — пробормотала она.

— Так, барышня, давай-ка я тебя провожу в сторону белого друга, — я поднял ее вертикально, сбросил ногой с нее дурацкие туфли на каблуках и повел в сторону двери в туалет. Лена то что-то протестующе бормотала, то пыталась одернуть задравшееся платье, то всхлипывала. Но до унитаза дотерпела, и то хлеб.

— Вот уж не думал, Лена, что проблема твоя в том, что волосы некому подержать, — сказал я, заботливо собирая растрепанные кудри склонившейся над унитазом Лены в пучок на затылке.

— Как же мне плохо… — простонала она.

— Всегда рад помочь, — пробурчал я.

В этот момент скрипнула дверь маленькой комнаты.

— И что это вы тут такое устроили, а? — раздался очень знакомый девичий голос. Интонации такие, вальяжно-ехидные, я их уже слышал буквально сегодня.

— И тебе добрый вечер, Надежда, — сказал я, оглядываясь на подругу своей сестры. Ту самую, которую я сегодня сам же из дома выставил.

— Блин, вот ты дура, Ленка! — расстроенно протянула Надя, накручивая на палец прядь волос. — Ты зачем сама-то так напилась?

— Дай угадаю, — хмыкнул я. — Напиться должен был я, начать приставать, а ты бы подняла шум и вызвала ментов?

— Надька, отвали, мне плохо… — проныла Лена, не разгибаясь от унитаза.

— А ты что ли импотент, да? — зло прошипела Надя. — Она, между прочим, давно в тебя влюбленная ходит как кошка!

— Заткнись! — взвизгнула Лена.

— Сама заткнись! — огрызнулась Надя. — Я тебе помогаю, как подруге, а ты вместо этого нажралась, как свинья. Даже этого… не смогла соблазнить! Да кому ты вообще такая нужна?

— Надежда, ну как вам не стыдно так с подругой разговаривать? — сказал я. И мне опять захотелось этой дряни малолетней выдать леща. А еще пропнуть и выкинуть за дверь.

— А ты вообще молчи, урод, — бросила она. — Тебе девушка считай что даром отдается, а он как чурбан!

— Что-то пошло не так, да? — прищурился я. — Подстава не удалась?

Надя фыркнула и отвернулась.

— А что, отличный был план, да? — хмыкнул я. — Надежный, как швейцарские часы. Ты вообще нормальная? Мужика вот так вызывать и игры всякие устраивать? Ты же не меня, а подругу свою подставила. У тебя мозг в голове вообще есть, дурища малолетняя?

Надя вздернула подбородок и всем своим видом показала, что ей совершенно наплевать на то, что случилось бы с ее подругой в том случае, если бы на моем месте оказался какой-нибудь сексуально-озабоченный мордоворот, который трахнул бы пьяную малолетнюю Лену во все места, которые нашел.

— Вот что, подруга, вали-ка ты домой, — сказал я, отпуская волосы Лены, фонтан которой вроде бы уже иссяк. — Давай-давай, натягивай сапоги и ножками-ножками!

— Ты вообще что ли обнаглел? — взвилась Надя. — Ты чего вообще здесь распоряжаешься, ты не у себя дома!

— Я может и не Шварценеггер, но выкинуть тебя за дверь у меня сил хватит, — я встал в дверях туалета и упер руки в бока. Пока еще костлявые и совершенно не внушительные. Но ростом я в любом случае был выше этой соплюхи, возомнившей себя великой интриганкой. — Так что давай сама. Пока я добрый!

— Автобусы уже не ходят, мне до площади Советов пешком что ли идти? — возмущенно сказала Надя, глаза ее сверкнули.

— Ноги есть, значит дойдешь, — я равнодушно пожал плечами и повернулся к сидящей на полу Лене. — Лен, ты как себя чувствуешь?

— Ленка, скажи ему! — взвизгнула Надя. — Я вообще-то твоя гостья, он не имеет права меня выгонять!

— Лена из дискуссии выбывает по состоянию здоровья, — сказал я. — Кстати, почему ты все еще не обуваешься?

— Ты вообще нормальный — девушку ночью на улицу выгонять? — Надя сжала губы в ниточку. — На меня же могут напасть и изнасиловать!

— Там дождь, все гопники по падикам разбежались, — ответил я. — Кроме того, это их проблемы — по вендиспансерам потом бегать.

— Да что ты… Офигеть, ты нахал! — Надя бросилась к шкафу и выхватила оттуда куртку. — Ленка, ну ты… тоже мне, подруга!

Лена сидела на полу рядом с унитазом и раскачивалась вперед-назад, прикрыв глаза.

Надя пулей вылетела за дверь и грохнула ей так, что с потолка посыпалась побелка.

Я закрыл замок на два оборота и вернулся к сидящей в туалете Лене.

— Ты как себя чувствуешь? — повторил я свой вопрос. — Сама до кровати дойдешь?

Девушка повернула ко мне мутноватый взгляд, но сразу же его опустила.

— Мне так стыдно, — пробормотала она.

— Ничего, так бывает, — сказал я. Блин, что за день такой? Опять надо оказывать моральную поддержку или изображать из себя психолога? — Ладно, вижу, что уже вроде ясно соображаешь. Мне пора домой.

— Нет, подожди! — взвизгнула Лена и ухватила меня за руку.

Глава 14

— Пожалуйста, не уходи, ладно? — всхлипывая, сказала Лена. — Я… Я боюсь одна. У меня мама в ночь работает, я каждый раз, когда ее нет, кого-то из подруг ночевать зову…

— Ну что ж с тобой делать, — я вздохнул. — Давай так. Я посижу с тобой, пока ты не заснешь, а потом уйду домой. Договорились?

— А может… — Лена посмотрела на меня умоляющим взглядом. Что в сочетании с поплывшей косметикой выглядело прямо-таки драматично. — Ладно, согласна…

Она оперлась на унитаз и встала на нетвердых ногах.

— Мне надо умыться… — пробормотала она.

Я вернулся в гостиную и сел в кресло. Что ж, вряд ли это та Лена, к которой неровно дышал Вова-Велиал. Это явно кто-то из одноклассниц Лариски. Впрочем, кто его знает, чужая душа — потемки. Вроде как, обычное дело, что кто-то из подруг сестры влюбляется в ее старшего брата. Может и брат мог запасть на кого-то из сеструхиных подружек. Это мне настоящему полтос, и смотрю я на нее, как на малолетку. Но объективно-то она хорошенькая. И Вова-Велиал вполне мог и проявить симпатию. Разница в возрасте не так уж и велика.

Ждать Лену пришлось минут десять. От нечего делать, я унес на кухню посуду, сполоснул графин и бокалы. Сунул тарелку с бутерами в низенький «Саратов», обклеенный переводными картинками. Вернулся в кресло.

Она появилась, закутанная с ног до головы в махровый розовый халат, волосы собраны в пучок, с миловидной детской мордашки смыт «боевой раскрас». Глаза, конечно, красные и опухшие, но это ее портило куда меньше, чем стрелки до ушей и болезненные пятна розовых румян во все скулы.

Ее комнатой оказалась та, которая была закрыта. Она была, практически, близнецом комнаты моей сестры, с той лишь разницей, что у Лены было очень много цветов в горшках. Практически оранжерея. Растения свисали с полок, цвели на подоконнике и оплетали решетку из штапика на стене. А в остальном — тахта, шифоньер, письменный стол, книжная полка. И цветные плакаты с Пресняковым, Маликовым и еще какими-то «звездными мальчиками».

На расстеленной постели рядом с подушкой — потрепанный плюшевый заяц. Милота какая!

Больше Лена не пыталась вести себя как роковая соблазнительница. Кажется, ей даже вспоминать об этом не хотелось. Под халатом обнаружилась фланелевая пижамка весьма пуританского вида. На меня она старалась не смотреть. Забралась под одеяло и прижала к себе игрушку.

— Ну что, сказку тебе на ночь рассказать? — усмехнулся я, усаживаясь рядом на стул.

— Ты смеешься надо мной, да? — жалобно проговорила Лена.

— Ничуть, — я подмигнул. — Сказки на ночь я сейчас бы послушал. Только вряд ли мне кто-то будет их рассказывать.

— По-дурацки все вышло, да? — Лена коротко вздохнула и уткнулась носом в пузо своего зайца.

— Забей, случается, — усмехнулся я. — Объясни мне только, зачем вы с ней дружите?

— С кем? С Надюхой? — удивленно вскинула брови Лена. — Она прикольная на самом деле. Всегда что-то придумывает. С ней весело.

— Да уж, очень весело, — фыркнул я. — Ладно, давай уже засыпай. Свет выключить?

— Я не выключаю, боюсь спать в темноте, — Лена высунула руку из-под одеяла. — Там лежит такая штука… Рядом с настольной лампой. Набрось ее сверху, пожалуйста.

Я накрыл квадратную настольную лампу темно-синим куском вельветовой ткани, и комната погрузилась с таинственный сумрак.

— Спокойной ночи, Лена, — сказал я.

— Ты уже уходишь?! — испуганно прошептала она.

— Обещал же подождать, когда ты уснешь, — вздохнул я и сел на стул.

— Мне кажется, я сегодня вообще не смогу ус… — она отрубилась, не закончив фразу. Дыхание стало ровным и глубоким, лицо — безмятежным и совсем детским.

Я тихонько встал, вышел из ее квартиры и потопал домой. Правда, пришлось сначала немного повозиться, чтобы замок защелкнулся. Не оставлять же ее спать в открытой квартире.

— Вова! — тихо прошептал кто-то и настойчиво потряс меня за плечо. — Вова, проснись на минуточку, а то мне на работу пора!

— Что? Где? — вскинулся я, с трудом соображая, кто я и где я вообще. Снилось мне что-то мутное, про рогатых демонов, играющих почему-то на ярко-розовых гитарах. И девиц в костюмах японских школьниц на подтанцовке. А когда я вынырнул из объятий сна, то несколько секунд вообще не мог сообразить, что происходит, пока взгляд мой не уперся в разрисованные рожи группы «Kiss», на плакат которой падал свет из приоткрытой двери.

— Ты спи потом еще, — шепотом сказала мама. — Еще половина восьмого утра. Просто хотела уточнить. Вас с ребятами ждать сегодня?

— А… — я потер кулаками глаза. Так, кажется, вспомнил. Надо помочь что-то там разгрузить. — Во сколько надо прийти и куда?

— Ты чего, не проснулся еще? К двум часам на проходную, как всегда, — сказала мама. — Николай Иванович вас пропустит.

— Все понял, да, — я сонно кивнул. — В два часа к НЗМА. Ребятам позвоню сейчас…

— Отлично, тогда я побежала, — мама мимоходом чмокнула меня в щеку. — Хорошего дня. Завтрак на столе.

Она стремительно вышла из комнаты и прикрыла дверь. Я опустил голову на подушку. Полежал с открытыми глазами, ощущая, кажется, каждую мышцу своего тела. Послушал как по своей комнате топает Лариска. Что-то грохнулось на пол и покатилось. Злой неразборчивый шепот. Ну, понятно. В школу собирается, почти опаздывает, вот все из рук и валится.

Хлопнула входная дверь. Ушла мама. Через пару минут еще раз — ушла сестра.

Я повернулся на бок, закрыл глаза, вознамерившись еще поспать. Но понял, что окончательно проснулся. И мысль о завтраке занимает меня куда больше, чем недосмотренный сон про демонов и школьниц.

Так что я вылез из-под одеяла и пошлепал умываться.

Последним к воротам завода приплелся мрачный Астарот. Он еще по телефону мне пытался вкрутить что-то о том, что ему некогда, мол, в этот раз без него, потому что… Причину он не придумал, пытался сплести что-то на ходу, но сам запутался и сказал, что ладно, придет. И сейчас всем своим видом старательно показывал, от каких важных дел мы его оторвались со своими глупостями. Хорошо хоть ныть не стал, а то пришлось бы ему воспитательное внушение под дых устраивать.

Дядя Коля в этот раз пропустил нас на территорию безо всяких ехидных комментариев насчет причесок. Видимо, моя мама в авторитете… О, кстати об этом! Надо будет сказать ей про докторшу, она же просила. А я обещал.

Чтобы не задавать тупых вопросов, типа «А куда нам идти?», я просто чуть приотстал. Раз мероприятие проходило не в первый раз, значит мои друзья-говнари в курсе, куда именно нам нужно. Как и получилось. Пока я зашнуровывал типа развязавшийся ботинок, Астарот с Бегемотом устремились к той части заводской территории, где я еще в прошлый раз отметил некое оживление.

Рядом с кирпичной коробкой склада стоял старенький фургон с буквами «вахта» на борту.

Мы зашли в здание и остановились на входе. Я оглядывался с любопытством. Вот, значит, как выглядит источник нашего семейного благополучия… В бывшем теплом складе стоял десяток промышленных швейных машин, на педали которых с сосредоточенным видом нажимали женщины разного возраста. В фартуках и косынках. Прямо кадр из советской хроники про ударный труд портних. Маму я тоже заметил сразу — она с еще тремя дамочками стояла над раскройным столом, на котором лежала разобранная на запчасти пара джинсов.

— Мам! — перекрывая стрекот швейных машинок, крикнул я и помахал рукой.

— Да-да, иду! — мама тоже мне помахала, отдала еще пару распоряжений и поспешила к нам. — Привет, ребятишки. Значит так, ткань из машины надо будет перенести в склад, а из склада товар погрузить в машину. Все понятно?

— Конечно, тетя Валя! — радостно вместо меня ответил Бельфегор. — Кстати, мама просила вам передать…

Рыжий клавишник достал из кармана пару клочков сероватой бумаги, которые выглядели как билеты.

— Это на «Мартовские иды»? — ахнула мама и порывисто обняла Бельфегора. — Да ты мой хороший!

— Только никому не говорите, что я вам билеты принес, а то на маму все насядут, — заговорщическим тоном сказал рыжий.

— Я уж думала все, не попаду на Вахтангова, — лицо мамы сияло от счастья. — Ни в кассе, ни у перекупщиков билетов уже нет.

— Тссс! — прищурился Бельфегор. — У нас мафия! Для своих всегда найдем.

«Мама Бельфегора работает в городском драмтеатре, — мысленно дополнил я свое досье. — Забыл записать, надо добавить».

Казалось бы, ну что сложного — перетаскать тряпки, да? Вот только рулоны оказались не такой уж и легкой ношей. Особенно рулоны темно-синего денима. Те весили, кажется, вообще целую тонну. Чтобы поднять один такой, наших дрищовых сил требовалось как минимум три. Вдвоем уже не справлялись.

С готовой продукцией было попроще — она была упакована в мягкие тюки, которые были объемными, но не тяжелыми.

Сначала думал, что мама занимается чем-то нелегальным. Ну, там, подделывает одежду под заграничные бренды. Шьют местные портнихи, а нашлепка какого-нибудь адидаса. Но нет, ничего подобного. На самом деле, на входе в склад даже табличка была.

«Швейный кооператив „Бабочка“».

И на каждой вещи имелась даже бирка соответствующая. С синей бабочкой и мелкими буквами. Похоже, моя мама была из тех людей, которые не прошлепали ушами закон о кооперации в СССР где-то в конце восьмидесятых. И поэтому так неплохо сейчас устроилась. Воспользовавшись мощностями завода, на котором до этого работала. Можно как-нибудь попросить рассказать, как у нее так получилось, интересно даже…

Я волок мешок с женскими юбками из шерстяной ткани в клетку. И в голове крутилась какая-то очень важная мысль. Кооперативы… Предпринимательство… Девяносто первый год… Либерализация цен…

Но в меня врезался прущий как танк мне навстречу Бегемот, и с мысли я сбился.

Погрузочно-разгрузочные работы мы закончили примерно за час. Мама отвела меня в сторонку и сунула в руку несколько купюр.

— Вот, это вам за работу, — сказала она тихонько. И потом незаметно вложила в другую руку еще несколько шуршащих бумажек. — А это тебе на карманные расходы. Отцу не говори только, а то он обидится.

— Спасибо, мам, — сказал я. Гордо отказываться не стал, ясен пень. Но пообещал, что обязательно своей мировой маме обязательно все верну. Не потому что должен, глупо как-то. Просто потому что захотелось, чтобы она мной гордилась. Надо же, досталась же говнарю такая фантастическая мама! Не пилит, мозг не компостирует, красивая, веселая. — Слушай, я же тут недавно с фельдшером разговаривал. Ну, когда руку поранил. С этой, как ее… — я понял, что не спросил у договороспособной женщины имя. — Татьяна… Светлана…

— Тоня? — переспросила мама, кивнув головой примерно в ту сторону, где и было то здание, где мы репетировали.

— Да, кажется, — сказал я. — Говорит, что зарплату не платят уже три месяца, а шить она умеет. Может быть, можно как-нибудь ей к тебе устроиться… И все такое. Я ничего ей не обещал, сказал, что передам. Вот, передаю.

— Хорошо, — серьезно кивнула мама. — Люди всегда нужны, особенно хорошие. Загляну к ней сегодня, спасибо, Вова.

— Мам, ты обращайся чаще, если помощь нужна, — сказал я. — Все равно болтаюсь пока что без дела, так хоть какая-то от меня польза будет.

— Обязательно! — мама засмеялась и потрепала меня по голове. — Все, бегите, у меня еще куча дел!

Раздал нашу зарплату я уже за воротами.

— Живем! — глаза Бегемота радостно заблестели. — Может, завалимся в «Лакомку»? А то что-то так жрать уже хочется…

— Тебе бы только жрать! — огрызнулся Астарот. — Вообще-то я за то, чтобы деньги не тратить, а в фонд на новый усилок сложить.

— Старый еще работает, — буркнул Бегемот, спешно засовывая купюры в карман, пока Астарот не отнял, видимо.

— Как твоя рука? — сменил тему Астарот, бросив взгляд на мою кисть, замотанную эластичным бинтом.

— Хреново, — сказал я, изобразив уныние. — Перелома нет, но пальцы до конца не сгибаются. Травматолог сказал, что нервы, наверное, перебиты.

Типа, иллюстрируя свои слова, я поднял руку на уровень глаз и пошевелил пальцами, как будто пытаюсь сжать кулак, но у меня не получается.

— Так что пусть пока Кирюха играет, — вздохнул я. — Он неплохо вроде справляется.

— Ну да, он нормальный парень, — поддержал Бегемот. — Жалко, что с рукой вот так… А когда заживет?

— Фиг знает, — я пожал плечами. — Мама пообещала свозить к какому-т светилу, если через месяц само не заработает. Будем разбираться.

Мы шли по тротуару в сторону центра города. Приятели болтали, обсуждая каких-то знакомых и возможные планы на сегодня. В основном все крутилось вокруг выбора, к кому именно можно завалиться в гости. Обсуждали три варианта — поехать к Дыне на Западный, нагрянуть к Боржичу в «дурдом» или затусить в «мордоре». По косвенным деталям обсужений я понял, что Дыня — это дамочка по имени Таня, которая живет в частном секторе совсем рядом с Алексеевским кладбищем, и всегда рада гостям. Но к ней, в основном, любят приходить летом, когда можно в соседней лесополосе жечь костер и жарить шашлыки. Или корочки хлеба, в зависимости от наличия-отсутствия денег и мяса. «Дурдомом» называли обветшалую сталинку на пересечении проспекта Ленина и улицы Юго-западной. Там с незапамятных времен была маргинальная коммуналка, и Боржич снимал одну из комнат. «Дурдомом» место звали не просто так. Там не было строгих домохозяек, которые бы следили за порядком и вывешивали графики дежурств, это был дом с очень плохой репутацией прибежища алконавтов всех мастей, бывших зеков и прочего не очень социально-одобряемого элемента. Вроде нас. Туда можно было в любое время и с любым количеством алкоголя. А Боржич — это солист одной из новокиневских рок-групп. Ну а «мордор» — это место тусовки поклонников творчества английского писателя Толкиена. Таких, которые любят переодеваться в его героев и изображать, что они вроде как не от мира сего. И у них тут имелся свой идейный лидер, по совместительству — хозяин здоровенной квартиры где-то на выселках. Там тоже к завалившимся в гости рок-музыкантам относились лояльно, особенно если те пришли не с пустыми руками. В общем, по всему выходило, что когда ты при деньгах, то выбор довольно велик.

— А, к Боржичу же нельзя сегодня, — сказал Бегемот, хлопнув себя по лбу.

— Почему? — удивился Астарот.

— Его дома не будет, — Бегемот замолчал и уставился на вывеску кафе «Снежинка», мимо которого мы как раз проходили.

— А где он будет? — потормошил его Астарот.

— На квартирнике у «Папоротника», — вернулся к реальности из мира своих грез о вкусной и нездоровой пище Бегемот.

— О, а я не знал! Может туда и пойдем? — оживился Астарот. — Где квартирник?

— Никто не знает, место засекречено, — вздохнул Бегемот. — Там только для своих.

— А тебе кто про квартирник сказал? — насел на Бегемота наш фронтмен. — Почему раньше молчал?

— Да Боржич же и сказал… — растерялся толстяк. — Я его в магазине встретил сегодня утром.

Астарот принялся пытать Бегемота с пристрастием на предмет, не тусуется ли тот где-то отдельно от любимой группы. «Нда, вот от таких как ты, Астарот, квартирники и проводят в секретных местах», — подумал я и незаметно ткнул Бельфегора локтем в бок. И начал корчить всякие рожи, пытаясь телепатически передать мысль, чтобы он мне сейчас подыграл.

— Ой, Борис, ну то есть, Бельфегор! — как будто спохватился я. — Нас же твоя мама просила… Ты помнишь, говорил?

— Да, точно! — подхватил умница-Бельфегор, сделав большие глаза. — Ребят, нам срочно-срочно нужно бежать! Так что передавайте всем приветы, если в мордор пойдете, ладно?

— Что еще за дела? — попытался переключиться на нас двоих Астарот, но мы уже помчали в противоположную сторону.

Свернули в ближайший переулок и только там перешли на шаг.

— И куда мы идем? — чуть не подскакивая от любопытства спросил Бельфегор.

— На остановку, — я покрутил головой, прикидывая, как нам лучше ехать. Повернул к проспекту Монтажников.

— Хорошо, а куда мы едем? — не отставал рыжий.

— Догадайся с трех раз, — усмехнулся я.

Глава 15

«Все правильно, трамвай должен ехать так, будто везет своих пассажиров в ад», — думал я, глядя на город в окно. В двадцать первом веке все трамваи Новокиневска поменяют на новенькие, которые едва гудят, когда трогаются с места. И стучат, только потому что вместе с трамваями не везде додумались поменять рельсы. А сейчас, в девяносто первом, по городу все еще курсировали почтенные одры, несущие своих пассажиров с грохотом и под оглушительный треск реле. Бельфегор сидел рядом и ерзал от нетерпения. «Винни, винни, а куда мы идем?!» — какие-то такие у меня были с ним ассоциации. Непоседливый рыжик клавишник, прямо-таки искрил от любопытства.

Но я держал драматическую паузу.

И выдержал. Практически до самого места событий.

Нужный нам дом стоял в районе местного топонимического казуса — перекрестка проспекта Монтажников и улицы Монтажников. Для полноты картины рядом не хватало еще проезда Монтажников и переулка Монтажников. Но путаницы и так хватало. Тридцатый дом выделялся на фоне окружающих пятиэтажек своей монументальностью. Такое впечатление, что градостроители Новокиневска вдохновились сталинской высоткой на Котельнической набережной, и решили во что бы то ни стало построить у себя такую же. Выбрали пустырь поавторитетнее и начали строительство. Но в процессе что-то пошло не так, стройматериалов оказалось меньше, архитектор запил, и проект дорисовал по принципу «дальше не придумал, импровизируйте». Ну и получилось в результате здание громоздкое, в самом высоком месте двенадцатиэтажное, а по бокам — по семь. Планировалось, что здание заселят чиновники и партийные лидеры, но поскольку возвели его в районе, который как был, так и остался пустырем, «слуги народа» предпочли поискать крышу над головой в других местах, а уродливый дом, который в народе прозвали почему-то Бункером, отдали на растерзание людям творческих профессий — писателям и художникам.

Я надавил на кнопку звонка и подмигнул Бельфегору, нетерпеливо подскакивающему рядом.

— Да блин, Вова! — он подергал меня за рукав. — Куда ты меня ведешь?

— Терпение, Борис, — хохотнул я. — Ты узнаешь это через три… две… одну…

— Хм, добрый вечер молодые люди, — дверь распахнулась без предупреждения. На пороге стоял высокий и тощий дядька с профессорской козлиной бородкой. Он был в клетчатых брюках, красной рубахе и жилетке, сшитой, кажется, из обивки для кресел. В руках он держал хрустальный фужер, размером со среднюю вазу. При взгляде на него, сразу стало понятно, что пришли мы по адресу.

— Шутихин Геннадий Львович? — с серьезным видом агента ЦРУ спросил я.

— Все верно, молодые люди, — ответил «профессор». — С кем имею честь?

— Мы прибыли по личному приглашению Семена Вазохина, более известного как Сэнсей, — все с тем же видом сообщил я. — Владимир Корнеев, позывной Велиал и Борис Бельский, позывной Бельфегор.

— Шифровку принял, — проговорил «профессор» и отступил в полумрак прихожей, давая нам дорогу. — ПрАшу подняться на борт!

Мы вошли. Не знаю уж, что там напроектировали строители, и как они себе представляли жизнь в подобных местах, но прихожая была крошечной, как у хрущобы. Размером с шкаф. Пол и стойка для обуви была завалена ботинками и кроссовками всех размеров и мастей. «Как потом выбирать из этой кучи свои, хрен знает», — подумал я и добавил свою обувь к имеющейся. Хрен с ними, потом разберемся.

— Это квартирник «Папоротника»?! — ошалело зашептал мне в ухо Бельфегор, стягивая куртку. — Но как у тебя получилось?!

— Если честно, случайно, — усмехнулся я. — Из-за одного похода в туалет.

— Но почему ты не сказал, куда мы идем? — Бельфегор похлопал рыжими ресницами.

— Пока не дошли, не был уверен, что мы по адресу, — ответил я.

— А ребята…? — он сделал большие глаза.

— Спокуха, — я похлопал его по плечу. — Считай, что мы с тобой разведчики и пришли сюда налаживать связь.

— Но ты же не… Саня может и обидеться… — пролепетал Бельфегор.

— Мне сказали брать с собой только того, в ком я уверен, — я подмигнул рыжему. — Вот я и выбрал. А Саня в последнее время стал человеком для общения сложноватым. Я с ним потом поговорю, надо бы ему немного прицел поправить. А сейчас — просто энджой. Ну и давай знакомиться и дружить со всеми. Нам же надо как-то про будущие концерты договариваться, верно?

Бельфегор несколько секунд обдумывал мои слова, потом энергично кивнул, и мы двинули внутрь.

Внутреннее помещение студии отчаянно контрастировало по размерам с прихожей. Громадное кубическое помещение, высотой в три этажа и здоровенными окнами где-то с середины стены до потолка. На белых стенах — картины. В рамах и без. Судя по единому стилю, автор у них один. По всей видимости, этот самый Шутихин. А стиль… Ну да, я тот еще ценитель художественного творчества. Но раз при первом же взгляде, можно понять, что на картине лошадь или, скажем, бревенчатый домик, значит что-то близкое к реализму. Дальняя часть зала превращена в импровизированную сцену — стоят стулья, громоздкие коробки колонок, инструменты разложены. Ну а остальное пространство студии — это типа зрительный зал. В самой дальней части — стулья, выставленные полукругом, а зрителям с «передних рядов» предлагалось сидеть прямо на полу, что их ни капельки не смущало.

Беглый осмотр показал, что люди тут делятся на две категории. Зрители и «свои». Причем четко обосновать свой вывод я, пожалуй, не смог бы. Казалось бы, все здесь были примерно на одном уровне, но… Какие-то едва уловимые детали все-таки присутствовали.

К своему удивлению, народ здесь оказался не только из патлатых маргиналов. Некоторые имели вид вполне респектабельный, один дядька был даже в деловом костюме и галстуке. Ну и бутылки, конечно. Люди передавали из рук в руки разномастную тару, с безмятежностью «летних детей», не слыхавших ни разу про пандемии, карантины и прочие скучные вещи.

Щелк. Я выхватил из собравшихся первый «центр притяжения» — Евгения Банкина, местного босса и главу рок-клуба. Он что-то вещал, а штук восемь юных «волосатиков» благоговейно ему внимали. Светы-Эклер я рядом с ним не заметил, видимо девочка оказалась не настолько приближенной, чтобы попасть на это элитное сборище. Или просто еще не пришла.

Щелк. Второй «тяжеловес» местного разлива. Ян Уваров, создатель и бессменный фронтмен местной почти культовой группы «Ян и цеппелины». Колоритный персонаж. Здоровенный такой, с квадратной рожей убийцы, длинные патлы вокруг которой смотрелись чем-то чуждым. Вот только, в отличие от других-прочих рок-звезд местного разлива, Янчик был сыном очень богатых и влиятельных родителей, заканчивал уже второе по счету высшее образование, и группу свою сколотил из таких же благополучных деток. Так что внешность обманчива.

Виновников торжества было пока не видно, но ясно, где именно они были. На кухне. Дверь в которую пряталась в темной нише напротив прихожей. И была плотно прикрыта. А входили туда только те, которых я мысленно пометил как «свои».

Никакого цербера на входе, который бы проверял «допуск к телу», я не заметил, так что с невозмутимым видом направился туда же.

Просочился в дверь и оказался на типичной такой советской кухне — стол с нехитрыми закусками, батарея бутылок, мягкий уголок, занятый понаехавшими музыкантами «Папоротника». Дым, как водится, коромыслом. Очкастый солист, имя которого я выяснил еще на рок-фестивале из программки, держал в руках граненый стакан и вдохновенно вещал:

— …говорят во многих местах, где я побывал, — говорил он, дирижируя себе стаканом. — Внутри у каждого человека есть термометр, по которому он может определить, где ему хорошо, а где плохо. Ну так вот, что я хочу сказать, удивительные мои друзья… Всей душой я бы хотел родиться среди вас, в нежном маленьком городе, пропитанном ароматами добра и свободы. А вовсе не в суетной Москве.

Все захлопали и подняли стаканы. В этот момент «очкарик»-Сэнсей заметил меня. Лицо его просияло, и он принялся выбираться из-за стола, расталкивая своих товарищей по группе.

— О, друзья мои, я непременно должен вам рассказать эту замечательную историю, благодаря которой я имел счастье познакомиться с этим незаурядным и, не побоюсь этого слова, гениальным человеком! — у него получилось выбраться, правда в процессе этого часть жижи из его стакана пролилась на штаны его клавишника, но, кажется, это никого не смутило. Сэнсей обнял меня за плечи, снова поднял стакан, призывая всех к тишине. И принялся вещать своим велеречивым медленным слогом нашу про наш героический поход в сортир в «Киневских зорях».

Его слушали и ржали, особенно на истории про дона Хуана и рыбаков.

— Теперь вы понимаете, что я никак не мог не пригласить сюда это сокровище, выросшее на берегах благословенной Киневы! — закончил байку Сэнсей. — И я не понимаю, почему в руке моего дорогого друга до сих пор нет стакана?!

Стакан волшебным образом нашелся. И волшебным же образом наполнился. К счастью, это была не неведомая бормотуха, а вполне удобоваримое белое сухое. Типа алиготе, бутылку я разглядеть не успел. Пить я сегодня особо не собирался, но сейчас был тот случай, когда лучше не отказываться.

Все выпили, загомонили. Некоторые из «своих», торопливо со мной знакомились. Я пожимал руки и старательно запоминал имена и лица. Совсем уж зеленой молодежи тут было совсем мало. Странно, что Банкина здесь не было. Впрочем, иерархию этой компании я пока знал плоховато. Но ведь для этого я и здесь, в частности?

— Пипл ждет нашей музыки! — сверкнув улыбкой, сказал наконец Сэнсей, и музыканты начали подниматься с насиженных мест. А очкарик повернулся ко мне и сказал на ухо то, что я надеялся от него услышать. — После концерта, когда зрители будут уходить, не иди вслед за ними. Здесь еще кое-что намечается. Для совсем своих, ты же понимаешь, о чем я?

Конечно же, я понимал. Так что кивнул со значением, и вернулся из кухни обратно в «зрительный зал».

Бельфегора я обнаружил в компании какого-то бородача и трех девиц хипповского вида. Девицы были совершенно без косметики, с длинными распущенными волосами и хайратниках из цветной тесьмы. Руки по локоть в бисерных и кожаных браслетиках. Тоже вроде бы какая-то группа, но может и нет. Может просто поклонницы творчества «Папоротника», косплеящие его стиль на женский манер.

Музыканты заняли свои позиции, Сэнсей взял микрофон.

— Знаете, когда много выступаешь в одном городе, даже таком многолюдном, как Москва, — заговорил он в своей неспешной, будто заторможенной манере. — То вокруг складывается такая… привычная аудитория. Которая уже знает наизусть все твои песни и байки. Они привычно рассаживаются по своим местам, привычно наливают. И, знаете, можно вообще не петь. Давай уже, Сэнсей, как бы говорят мои зрители. Пой по-быстрому «По ночной траве во седой глуши» и иди к нам. Налито. И закуска стынет. И я счастлив. Я счастлив тому, что моя музыка помогла их сердцам открыться друг другу и стать настолько большими, что они готовы вместить туда меня. Как человека, а не как музыканта. Но грош мне была бы цена, если бы я бросил петь и воспользовался этим щедрым предложением. Хорошего вечера вам, друзья. Откройте ваши души, вы среди своих…

Зазвенел нежный гитарный перебор, запиликала флейта, звякнул треугольник. Сэнсей набрал в грудь воздуха и запел:

— Сединой тумана окутан овраг

Искрами звезд наполнено небо

Спи безмятежно, ничей бывший враг,

Нам понедельник дал три корки хлеба

Три корочки хлеба

Вино-домино-любовь

К прощенью и смерти

Мир приготовь

К земной круговерти

Плясок и снов

Под твоей половиной неба…

Публика внимала с благоговением. Покачивалась в такт. Подпевала шепотом. Я смотрел то на музыкантов, то на зрителей. Случайных людей здесь нет, это понятно. Каждый из присутствующих — чей-то друг или родственник. Посчитал примерное количество зрителей. Получилось чуть больше пятидесяти человек. Денег за билеты ни с кого не взяли, значит работают за донат в финале. И что еще вероятнее, оплатил весь банкет кто-то из тех благообразных дядек, которые сидят на стульях. Сам художник Шутихин — тоже явно не из бедных. И связи у него есть.

Я сканировал глазами всех мало-мальски заметных присутствующих и заносил их в мысленную записную книжку. На предмет пообщаться и познакомиться. Полезные знакомства сейчас стоят куда больше, чем деньги… Как, впрочем, и всегда.

А что до музыки «Папоротника»… Ну… Мне она нравилась больше, чем творчество Астарота. Сэнсей пел неплохо, тексты — с претензией на высокохудожественность и глубокую философию. Голос у него неплохой. В целом, для обычного человека должно быть не стыдно признаться в том, что слушаешь «Папоротник».

Значит, потенциальной публики у такого типа музыки значительно больше, чем у наших «Ангелов Сатаны».

Надо подумать об этом. Шоу-бизнес для меня штука новая, но не думаю, что есть существенная разница. Чем больше потребителей твоих услуг или товаров, тем больше у тебя денег. С узкой нишей велик шанс выстрелить в молоко. Впрочем, может я недооцениваю популярность Сатаны и его свиты. Может быть тысячи новокиневских обывателей на самом деле спят и видят, как бы им попасть на концерт говнарей, думающих, что они демоны и архидемоны…

Одна песня сменялась другой. Очкастый Сэнсей каждый новый номер открывал кратенькой байкой или историей.

Я даже с некоторым удивлением понял, что мне… нравится. Очень расслабленная атмосфера, практически нега. Люди друг другу улыбались, не было видно каких-то кучкующихся в сторонке злословящих сплетников. Хотя очевидно, что знакомы здесь были друг с другом далеко не все. Душевно было. И нежный этно-рок «Папоротника» этой атмосфере очень способствовал.

— Если бы меня до рождения спросили, какую способность я бы хотел получить, чтобы быть полностью счастливым, — сказал Сэнсей, завершив очередную песню. — То я бы пожелал, чтобы когда я пою, мое бренное тело не отвлекало бы меня приземленными и низменными желаниями. Но меня никто не спросил, так что вынужден признаться перед всеми вами, что я ужасно хочу посетить самую маленькую комнату этого благословенного места. Кстати, Гена, спасибо! У тебя здесь просто божественно, давненько я не чувствовал себя так хорошо. В общем, если я как-то слишком сложно изъясняюсь, то это перерыв. На сортир, попить и покурить. Минут пятнадцать, не больше. Потом мы концерт продолжим.

Народ загомонил, все начали вставать со своих мест. Кто-то попытался, ясен пень, пристать к целеустремленно спешащему к вожделенной двери туалета Сэнсею с каким-то вопросами. Часть народу двинула к разложенным на маленьком столике аудиокассетам, которыми заведовал клавишник «Папоротника». Кучка активистов сговаривалась на предмет сбегать в соседний ларек еще за несколькими бутылками. В центре этого движа был уже весьма седеющий мужичок в косухе и джинсах. Его я знал уже по более поздним временам. Лидер группы «Парк культуры и отдыха». Мужик весьма небедный, к двухтысячным занимался раскруткой звездюлек местного масштаба. Но и сам тоже пел. Настоящий я из будущего был с ним шапочно знаком. Мои ребята работали на его концерте как-то. Начинал он как кабачный музыкант в ресторане «Новокиневск». А рок играл для души, на досуге.

Я просочился через бродящий с мечтательными глазами народ и пристроился к компашке активистов.

— Так что, народ, — вопросил фронтмен «Парка культуры и отдыха». — Кто-нибудь хочет составить мне компанию в походе за топливом?

— Я готов! — вклинился я до того, как кто-то успел сказать хоть слово.

Глава 16

После моего предложения остальные заметно расслабились. Никому явно не хотелось покидать теплую студию и тащиться в магаз под холодным осенним дождичком. А тут доброволец, отлично же. И можно со спокойной совестью остаться тусить в обществе музыкантов и лиц, допущенных к телу.

— Может мне тоже сходить? — засуетился хозяин студии, потрепав бороденку.

— Нормально все, дядя Гена! — заверил Костя ака Конрад из «Парка культуры» и посмотрел на меня. — Мы сгоняем с… Тебя как зовут?

— Вова, — подсказал я.

— С Вовчиком, — кинвул Конрад.

— В стекляшке сегодня тетя Таня работает, — Шутихин принялся шарить по карманам. — Скажешь ей, что…

— Скажу, скажу, — заржал Конрад. — Не в первый день замужем. Пойдем, Вовчик.

Мы спустились на первый этаж и вышли из подъезда.

— Раньше тебя не видел, — сказал Конрад, когда мы двинули в сторону трамвайного кольца, рядом с которым в те далекие годы еще стояла уродливая конструкция из торговых павильонов с очень советскими буквами «Подсолнух» над арочным входом. К двухтысячным этот гибрид рынка и общественного туалета уже демонтировали, на его месте сначала построили молодежный ресторанчик с ночной дискотекой, а потом, когда он сгорел в две тысячи седьмом, и вовсе разбили сквер с памятной стелой в честь очередных героев за что-то там погибших. Но сейчас это было местное злачное место, где в одном из отсеков был продуктовый магазин, в другом — кафетерий, засиженный синюганами, потому что все разновидности шмурдяка здесь наливали в стопки и стаканы, в третьем мини-версия колхозного рынка, который ввиду позднего времени уже был закрыт. Ну и перед входом на тротуаре устроились торговцы всякой всячиной. Бабушки с шерстяными носками, мужички с радиодеталями, обветшалые интеллигенты с книгами. Но этих тоже сейчас не было. О том, что завтра они тоже будут, напоминали только конструкции из ящиков и коробок, бережно накрытые кусками грязного полиэтилена.

— Играю в группе «Ангелы Сатаны», — ответил я.

— А, понятно, — Конрад бросил на меня чуть насмешливый взгляд, по которому стало понятно, что особой популярности наше творчество среди него не снискало. Но он в курсе о нашем существовании. — Солиста вашего знаю. Встречались разок.

Он фыркнул, подавляя смех.

— Саня что-то учудил опять? — с пониманием покивал я. Конрад мужик дельный, фигни не скажет. А знать свою стартовую репутацию — это неплохо. Особенно если она так себе.

— Саня? — недоуменно встрепенулся Конрад. — А, точно. Астарота же Саша зовут. Ну да, можно и так сказать.

Но в подробности вдаваться не стал. А я не стал настаивать, чтобы не уронить свои акции еще ниже. В «Подсолнухе» Конрад двинулся, как ни странно, к пустующему продуктовому, а не к наливайке. Пожилая продавщица с усталым и недовольным лицом, похожая на чучело совы, ожила.

— Куда претесь, мы уже закрываемся!

— Да мы ненадолго, теть Тань! — расплылся в улыбке Конрад. — Мы от Шутихина!

— От Геннадия Львовича? — тут же преобразилась продавщица. — Он же сам собирался зайти…

— Гости у него, невежиливо уходить было, — подмигнул Конрад.

— Сюда проходите, вот тут, под прилавком пролезайте, — тетя Таня сдвинула клеенку, маскирующую вход. — Я в подсобке уже все сложила.

Подсобка не пустовала, в отличие от прилавков. На полках стояли картонные коробки, и сверху на некоторых — бумажки с именем-фамилией. Нам она выдала две.

— А портвешка еще бутылок пять не завалялось случайно? — спросил Конрад, сгружая на меня одну из коробок.

— Четыре только есть, — покачала головой тетя Таня.

— Давайте четыре, — покивал Конрад. — Лучше, чем ничего.

Он вынул из кармана ком налички.

— Я могу тоже вкинуться, — сказал я.

— Забей, — отмахнулся Конрад. — Девушке конфет купи лучше.

Хозяин-барин. Я пожал плечами. Насильно совать не буду. Фронтмен «Парка культуры и отдыха» и в те голодные годы не бедствовал, а мое время еще наступит.

Мы вернулись в студию, когда второе отделение концерта уже началось. Судя по лицу Конрада, на то и был расчет. Вместе с коробками мы незаметно просочились с коробками, в которых явно были не только бутылки, на крохотную кухню. Где тихо сидели двое вполне взрослых мужичков явно не совсем из музыкальной среди, а скорее из художников. И ждали как раз нашего каравана.

— Ты давай, молодежь, иди музыку слушай! — выпроводили меня, снабдив парой бутылок «трех топоров».

Я протиснулся поближе к Бельфегору и устроился на полу.

— Ты где пропадал? — прошептал он, не сводя глаз с поющего Сэнсея.

— За догоном бегал, — я продемонстрировал бутылки. Сорвал с них крышечки и передал дальше по рядам. Публика оживилась и как-то даже заволновалась. Сэнсей встретился со мной глазами и подмигнул.

— Знаете, однажды мы выступали в странном городе Сыкрывкаре, — начал Сэнсей свою очередную байку. — И у принимающей стороны возникли проблемы с помещением. Концерт должен был быть во дворце культуры, но вмешалась партия, надавила на директрису, и нас выперли. Вот представьте, зима. Метель. Темень ночная. И мы все такие красивые на крыльце дворца культуры с колоннами. Я почти был готов объявить, что концерт отменяется, простите, мол, ребята. Но тут один товарищ сказал, что у него есть вариант. «Я, говорит, работаю ночным сторожем в детском саду. А сейчас смена моего товарища. Ночью детский сад точно никому не нужен, и если все пообещают вести себя прилично, то…» Угадайте, что все пообещали?

Публика понимающе засмеялась.

— К пяти утра об этом своем обещании все, разумеется, забыли, — продолжил Сэнсей. — И мне до сих пор за это стыдно. Но особенно мне было стыдно, когда я проснулся. Лежал я, свернутый в какашечку на крохотной детской кроватке, а меня из эмалированного чайника поливала удивительно прекрасная, но очень сердитая девушка. Так вот… На самом деле, я хотел посвятить следующую песню девушкам, но увидел сейчас, как Велиал принес портвейн, и почему-то вспомнилось. Наверное, потому что в тот раз мы тоже пили «Три топора». Ваше здоровье, друзья!

Пальцы гитариста снова забегали по струнам в замысловатом переборе, а Сэнсей запел.

— Такая родная, с босыми ногами

По белому снегу

По мокрой траве

Ты знаешь про Гегеля и оригами

К родному ночлегу

В твоей голове

Шаг вперед, беги и взлетай

С края крыши над спящими домами

И никогда меня не отпускай

Лучше сложи из души оригами…

Я тоже открывал рот, делая вид, что пою. Кажется, последние несколько песен все зрители знали наизусть. Это только я их слышал впервые.

Второе отделение было короче первого. Даже с учетом того, что Сэнсей по громким просьбам зрителей спел еще две песни, которые сначала не собирался. Шуточнул, про русалку, живущую в ванне художника. И слезливую балладу про письма на осенних листьях.

В крохотной прихожей началась толчея, часть зрителей торопилась на выход, чтобы успеть на последние трамваи. Сэнсея обступил народ, жаждущий подписи на свежекупленных кассетах. Бельфегор вздохнул и сделал движение в сторону выхода, но я придержал его за рукав.

— Мы же на трамвай не успеем, пешком идти придется! — с тревогой в голосе проговорил рыжий.

— А нам и незачем, — прошептал я и подмигнул. — Утром уедем.

— Утром? — глаза его радостно сверкнули.

Вообще, конечно, про Бельфегора на кухне речи не шло. Но насколько я успел прочекать местную атмосферу, выгонять его никто точно не станет. Это у истеричного Астарота были все шансы спуститься с лестницы на пятой точке, а обаятельный мальчишка Борис вряд ли кому-то отдавит больную мозоль и напряжет. Ну и еще — в такие вот компании «своих» можно и не попасть, если скромненько ждать, когда позовут. Меня позвали. Но если бы это было не так, я бы все равно попытал счастья вписаться в послеконцертный движ самостоятельно.

Прощание и исход зрителей длились в общей сложности минут двадцать. Пока все толпились у выхода, взрослые приятели хозяина студии наводили порядок. В центр здоровенной комнаты вернулся диван, который до этого непонятно где прятался, и четыре старых скрипучих кресла. Точно так же волшебным образом появился стол. Верхний свет выключили, а на самые разные поверхности и на разной высоте расставили свечи. Из электрических осветительных приборов осталась только старая настольная лампа в дальнем углу, под которой стоял круглый аквариум с меланхолично шевелящей плавниками золотой рыбкой.

Дверь захлопнулась. Голоса самых последних уходящих приглушенно зазвучали на лестнице.

— Вы уже слышите ее, да? — громким шепотом сказал Сэнсей, замерший в самой середине огромной комнаты, раскинув руки. — Это же блаженная ти-ши-на…

Несколько секунд оставшиеся молча сидели без движения. Впитывая, так сказать, философию момента. Но потом распахнулась дверь кухни, и в лучше света возник товарищ Шутихин, а за спиной его маячили два его приятеля-художника. И у каждого в руках — поднос.

— Да простит меня Сэнсей, что я нарушаю его медитацию, — смеющимся голосом произнес Шутихин. — Но на мой приземленный взгляд сейчас настало самое подходящее время, чтобы выпить и закусить!

— Благодетель! — Сэнсей молитвенно сложил руки, все как-то разом расслабились и заговорили. На столах появились бутылки, стопки, стаканы и тарелки с закусками — колбаска, копченая мойва, сыр, хлеб. Все это было ровненько нарезано и так мастерски разложено на тарелках, что инстаблогеры из века двадцать первого удавились бы за право сфотографировать этот натюрморт.

Но время фотографирования еды еще не наступило, так что применяли ее по назначению.

Компания «своих» была не такой уж и маленькой, человек двадцать-то точно осталось. Но помещение было настолько большое, что все равно казалось почти пустым.

На девушку я обратил внимание еще во время концерта. Как-то она выделялась из остальной публики. Остальные девушки, которых я здесь видел, относились к двум ярко противоположным видам. Вульгарные шлюшки, с макияжем до ушей, кричаще коротких юбках, ажурных чулках и залитым лаком начесом. И сонные хиппушки, с длинными распущенными волосами, в клетчатых рубашках и джинсах. А она была другая. В юбке в складку до колен, белой блузке, длинные волосы аккуратно заплетены в косу. И в очках. Хотя, кажется, ее глаза в них не особенно нуждались. Косметики на ней было… но самую малость. И еще я не смог сходу определить, к какой компании она относится — к музыкальной или художественной. Ее вроде бы все знали, но не сказать, чтобы она была близка к тем или другим.

Хотя, парочка подпивших товарищей пытались приземлиться рядом с ее креслом с вполне понятными намерениями. Девица была красивая. Но подкатывали они как-то вежливо и осторожно. У девочки серьезный папа? Или она — чей-то плюс один?

— А это кто? — тихо спросил я у Бельфегора. Понятно, что рискую заполучить удивленный взгляд, если это какая-то известная персона, и я, в смысле, Вова-Велиал знаком с ней еще с детского сада. Но нет, Бельфегор не удивился.

— Это Ева Михеева, девушка Яна, — отозвался он. — Учится на истфаке, на два курса старше меня.

— Цепеллина? — я покрутил головой, в поисках квадратной рожи солиста самой мажорной новокиневской группы. — А сам он куда делся?

— Не знаю, вроде ушел, — Бельфегор пожал плечами и отвлекся от разговора, потому что Сэнсей взял гитару. Теперь уже сам. Часть музыкантов его группы тоже покинуло студию, но с ними все было понятно — ребята вышли в обществе тех самых «хиппанутых» девиц, так что их планы на эту ночь были кристально-прозрачны. Бородатый Боржич, который их сюда привел, тоже ушел. Как и Евгений Банкин. Причем последний, что меня удивило, был, кажется, даже не в курсе, что здесь что-то затевается. И его никто не поспешил об этом уведомить.

Хм. Интересно. Вроде бы он в авторитете, а вроде и нет…

Ну что ж, самое время наводить мосты. Подобные ламповые посиделки для этого подходят практически идеально.

Из вежливости я послушал одну песню Сэнсея, потом удалился на кухню. Где сидел Шутихин, один из его друзей-художников, невысокий толстячок в слишком маленьких для его широкого лица очочках, и щуплый паренек с длинными волосами, похожий на подростка. Его я уже точно видел раньше, на «Рок-провинции». Он играл на бас-гитаре в какой-то группе. Запомнил, потому что он много шутил о басистах.

Болтали тут неожиданно про политику. С лампово-ностальгическим уклоном. Хозяин квартиры вспоминал про свое детство, и шутливо признавался, что совсем не обрадовался, когда началась перестройка.

— Вы только не говорите никому, а то ведь заклюют! — со смехом говорил он.

— Папа, ты же не всерьез это говоришь? — возмущенно взвился басист. — И ты бы променял свободу на всеобщую уравниловку?

— А я не знаю, Дениска, серьезно я говорю или нет, — развел руками художник. — Как есть, так и говорю. Мне нравилось жить при Брежневе. Как-то просто все было, вольготно так. Не как сейчас, что ни день, то новые сюрпризы. Того и гляди, проснемся, а Советского Союза уже нет.

Щелк. Денис Шутихин, сын Геннадия Шутихина. Я мысленно записал парня в свою «книжечку». Басист. Нам бы неплохо обзавестись басистом. Не хватает нашим «сатанинским песенкам» низких нот. Кроме того, у его отца есть такое замечательное помещение.

— У меня отец тоже с ностальгией Брежнева вспоминает, — сказал я и подмигнул Денису. — Кстати, я Вова. Ну или Велиал. Мы встречались на «Рок-провинции».

— Да, точно! — вспомнил басист. — Ты еще анекдот какой-то смешной рассказывал.

— Возможно, — хохотнул я. — У меня все воспоминания слегка… эээ… перемешались.

— Да, такая же фигня! — отозвался Денис. — Выпьем?

— Обязательно! — поддержал я.

Через минут десять мы уже были хорошими приятелями. Дэн рассказывал мне, как они с группой ездили в Усть-Пристанский район, давать концерт в деревне и ввязались в драку с местными. А его телефон был записан в мою записную книжку.

Потом я переместился поближе к Конраду и ребятам постарше, из тех, что вращались вокруг «Парка культуры и отдыха». Те пили напитки покрепче и обсуждали какие-то музыкальные примочки и некоего Дрына, который эти самые примочки из-под полы продавал. Я влез в разговор, затребовав контакты, потому что я и сам в каком-то смысле музыкант, кто знает, что пригодится. Контакт мне выдали, и подпивший уже Конрад, теперь не постеснялся вспомнить историю про Астарота, которую трезвым мне рассказывать не стал.

— Вова, ты вроде хороший же парень, как тебя угораздило-то? — спросил он, отечески похлопав меня по плечу. — Вам бы гнать его надо из группы, с таким солистом вы хрен куда пробьетесь.

— А что, что такое? — спросил другой музыкант из «Парка культуры и отдыха», с длинными волосами, собранными в хвост, и длинными вислыми усами, как у казака из мультика.

— Да понимаешь, концерт был в ДК профсоюзов, и туда каким-то образом затесался этот их Астарот, — Конрад снова похлопал меня по плечу. Теперь уже скорее указывая, чей именно Астарот. — Они не выступали, просто он за кулисы пролез и там тусовался, мешаясь у всех под ногами. А там концерт был ламповый, для пенсионеров и внуков. И в перерыве этот Астарот вылез на сцену схватил микрофон и начал орать что-то про Сатану. Его, ясное дело, культурно со сцены выпроводили, публику успокоили, а он устроил истерику, сел у двери и разрыдался. Натурально, как телка. Мол, мы все продажные, на сцену выпускают только рукопожатых, настоящему таланту не пробиться. Гоните его взашей, Вова, он вас на дно тащит!

— Люди меняются, — дипломатично сказал я. Но в голове щелкнула моя упертость. Спорить сейчас с Конрадом я не стал, но решил, что это мы еще посмотрим. Астарот, конечно, так еще заноза, но вот кого гнать, а кого нет — это я уж как-нибудь сам решу, без опытных и доброжелательных советчиков.

Я посмотрел на здоровенные настенные часы, затесавшиеся среди картин. Три часа ночи. В моей записной книжке добавилось с десяток потенциально полезных телефонов, а в голове — новых имен. Бельфегор неотрывно сидел при играющем время от времени на гитаре Сэнсее, а мой взгляд снова наткнулся на Еву. Она сидела на диване. Одна. И с мечтательным видом потягивала что-то из стакана.

Глава 17

Я приземлился рядом с девушкой и блаженно вытянул ноги. Потому что реально устали. Да и ноющие от тренировки мышцы напоминали о себе, а обезбол в виде алкоголя, который тут принимали много и охотно, я только делал вид, что пил. И намотал я по этой самой студии за последние несколько часов хрен знает сколько километров.

Брови Евы едва заметно приподнялись вверх. Удивление. Ну да, логчино. Я же на вид типичный такой пикапер восьмидесятого левела. С мемасиков, время которых придет еще нескоро.

— Ты красивая, — сказал я и подмигнул. Без всякой задней мысли, кстати, сказал. Просто это и правда была первая девушка, при взгляде на которую мне не хотелось немедленно ее отмыть и выдать расческу. И переодеть еще желательно. Ну и малолеткой она не выглядела. Третий курс? Сколько ей, получается? Двадцать или двадцать один?

И мысли мои свернули совсем в другую сторону. В сторону денег. По всему выходит, что Вова-Велиал существует исключительно на карманных деньгах, которые выделяет мама. Не осуждаю. Он же типичное летнее дитя, чье детство пришлось на безмятежный советский застой, а сейчас, когда все понеслось вскачь, далеко не все сумели сориентироваться и набить карманы хрусткими открывающими все двери бумажками. Я и сам был таким, поэтому и помчал вприпрыжку в военкомат. Но сейчас другое дело. Все мои однокашники, благополучно пережившие лихие девяностые на гражданке, наперебой пели, как легко и просто в них было зарабатывать. Одни на своем примере. Мол, не будь лохом, не сиди на жопе ровно, и дождь из денег тебе гарантирован. Никакого контроля, никаких налогов, знай себе греби лопатой, даже бандитом при этом быть не нужно. Другие с досадой. Мол, прохлопали ушами и прощелкали клювом. Сейчас бы нас туда, мы бы — ух! К двухтысячным все бы у нас было — квартиры, машины, яхты. И жена-супермодель.

И вот я здесь. И у меня все шансы проверить все это на практике. Одну цель я для себя уже определил — раскрутить денежный барабан при помощи музыки. С какого примерно боку к этому подступиться, я пока плохо себе представлял, но это дело поправимое. Однако начать все же следует с самого базового — денег на оперативные расходы. Потому как — звукозапись, кассеты, постеры, афиши, фотографы, статьи в журналах… И на все это нужны бабки. Бабосики. Лаве. Капуста-баксы-убитые еноты.

— А почему ты не пьешь? — отвлек меня от размышлений голос Евы.

— Что значит, не пью? — возмутился я. — Вот у меня даже стакан есть.

Я приподнял стакан, который в руке действительно был. И я даже в течении всего этого долгого ночера неоднократно им чокался с самыми разными людьми и по самым разным поводам.

— Мне можешь не заливать, — усмехнулась девушка. — Я же видела, что ты ни разу в него ничего не подливал.

— Ты меня раскусила, — я посмотрел на нее. И отводить взгляд куда-то еще не захотелось. Гудение голосов вокруг приглушилось. Романтично звучал нежный перебор гитары. Длинноволосый парень во фраке вдохновенно тренькал на варгане. Я с ним сегодня знакомился, но не счел дальнейшее общение особенно полезным, поэтому не запомнил, как он представился. Теплый свет уже оплавившихся свечей бросал на гладкую кожу евы загадочные блики…

— Знаешь, однажды мы с друзьями сидели в парке на скамейке и решили провести эксперимент, — сказал я, придвинувшись чуть ближе к девушке. — Точнее, началось все с того, что мой кореш рассказал, что читал статью какого-то британского ученого, который доказывал, что для нашего мозга нет разницы между реальным переживанием и воображаемым. Ну, то есть, если пить не реальный алкоголь, а воображаемый, то опьянение все равно наступит, и оно будет вполне настоящим, потому что мозг отдаст телу нужные команды, биохимия набиохмичит, и — опа! — и ты уже в тряпки. Чтобы далеко не ходить, мы решили это дело проверить. Поставили перед собой воображаемые стаканы и принялись наливать в них воображаемое бухло. Пили, разумеется, все только самое качественное и дорогое. Наливать все должны были по очереди, так что каждый выпендривался как мог. В ход пошли односолодовый виски, хенесси, шато лафит какого-то конкретного года. С букетом и послевкусием. Мы чокались то роксами, то коньячными бокалами, то хрусталем. В общем, весело проводили время. Наверное, литра по три на брата выпили. Ржали, разумеется. Но главный сюрприз ждал нас, когда мы попытались встать. Представляешь, Ева, мы натурально были ни петь, ни свистеть! В драбаданище, будто и правда все это выпили!

— Да ну, не может быть! — Ева склонила голову на бок. А взгляд ее стал из нейтрально-дружелюбного заинтересованным.

— Вот примерно это же, только в гораздо более нецензурных выражениях, и менты сказали, когда паковали нас в луноход, чтобы в трезвяк доставить, — заржал я. История, кстати, была совершенно реальной, только произошла она где-то в две тысячи первом.

— И похмелье потом было настоящим? — засмеялась Ева.

— Как раз нет, в этом и прикол, — я подмигнул. — Похмелья не было. Да и само опьянение прошло еще по дороге в трезвяк. Видела бы ты их глаза, когда нас заставили дунуть в алкотестер, а он показывает, что мы все трое чисты, аки горный родник.

— А ты забавный, — сказала Ева. — Теперь понимаю, почему ты Сэнсею понравился.

Тут рядом с нами притормозило покачивающееся тело одного из художников. Взгляд его был устремлен в сторону двери в туалет, а в пальцах дымилась сигарета. Он медленно повернул голову к Еве.

— Евушка, дорогая, придержи мою сигаретку, — сказало «тело», облокотившись а спинку дивана. — Никому такое ответственное поручение доверить не могу, пока я не…

— Нет проблем, пирожочек, — мило улыбнулась девушка. Дядька попытался выпрямиться, но наткнулся осоловелым взглядом на меня. В глазах его зажглась ценная мысль, которой он немедленно захотел со мной поделиться.

— А ты радиации не боишься, а, парень? — громким шепотом проговорил он, выставив для пущей авторитетности указательный палец вверх и обдав меня густым алкогольным духом. — Все таки сидишь рядом с самой мощной динамо-машиной!

Ответа ему не требовалось, он бодро заржал собственной шутке и, качнувшись, двинулся в сторону туалета.

— Вот так всегда, — не то, чтобы очень как-то грустно или расстроенно сказала девушка, посмотрев на сигарету в своих пальцах. — Я даже подумываю, не начать ли курить, а то столько добра пропадает…

— Обычное дело, да? — я кивнул головой в сторону скрывшегося в туалете художника.

— Он уже седьмой за сегодня, — фыркнула Ева. — Оставляют мне сигарету подержать, а потом напрочь о ней забывают.

— Но курить ты, конечно же, не начнешь, — усмехнулся я.

— Нет, — она покачала головой и посмотрела на меня сквозь дым. Глаза ее как будто бы потемнели. Окружающий мир снова стал размытым, как будто все, кроме ее лица, растворилось в этом самом табачном дыму.

— Пойдем ко мне? — вдруг тихо сказала она. — Я живу в соседнем подъезде.

Я накрыл ее руку своей и кивнул. Мы встали, и практически не отрывая друг от друга глаз, направились к выходу. В этот момент меня совершенно не парило, чем там занимается и как и когда собирается домой Бельфегор и обратил ли на наш маневр кто-то внимание. И дело было даже не в том, что тело Вовы-Велиала было практически подростковым, и гормоны в нем фонтанировали так, что мама не горюй. Не в нем было дело. От Евы и у меня самого снесло крышу. Не настолько, чтобы кидаться на нее как кусок мяса, конечно. Просто она была красивая. Она была уверенная в себе. И она не смущалась быть ни на кого не похожей.

Мы начали целоваться, еще не дойдя до ее двери. Не отрываясь от моих губ, она нашарила ключ в кармане пальто, с третьей попытки вставила его в замочную скважину, дверь впустила нас в темное помещение и захлопнулась, звонко щелкнув замком.

Кажется, я обо что-то ударился, пока она увлекала меня куда-то по темному коридору. Я шептал ей на ухо всякие глупости, расстегивая пуговицы на блузке. Она тихо рассмеялась, когда я запутался в собственных джинсах. И с полувздохом-полустоном прильнула ко мне всем телом. На какое-то мгновение я подумал, что хорошо бы включить свет, чтобы я мог ее видеть. Но магия момента была так сильна, что мысль эта напрочь вылетела у меня из головы уже через секунду.

Спустя вечность и еще сколько-то минут мой мозг снова вернулся в эту реальность и опять смог воспринимать окружающий мир. В кромешном мраке темной комнаты на противоположной стене от нас светились зеленые цифры ноль-пять-ноль-три.

— Ужасно хочу пить, — сказала Ева, размыкая объятия. — Тебе принести?

— Было бы неплохо, — сказал я, успев провести рукой по ее коже, пока она поднималась с кровати. С кровати? Босые ноги девушки прошлепали по голому полу, где-то далеко скрипнула дверь. А квартира-то явно немаленькая… Зашумела вода.

Я сел и спустил ноги на пол. Ощупал окружающее пространство руками как мог. Уличные фонари уже не горели, так что единственным источником света были эти самые зеленые цифры. А их было явно недостаточно, чтобы что-то рассмотреть.

Пожалуй, это не кровать, а диван. Что-то вроде моей тахты. Шершавая ткань покрывала. Ну да, на такую прозу, как разложить постельное белье, мы не отвлекались. Кажется, подушки еще были. Да, точно, по крайней мере, одна принимала в нахлынувшей на нас любовной лихорадке весьма даже активное участие. Но найти ее я не успел, в комнату вернулась Ева.

— Сейчас включу свет, прикрой глаза, — сказала она.

Включилась люстра, и я смог, наконец, осмотреться. Длинная узкая комната, которая смотрится еще длиннее и уже, потому что одну стену от пола до потолка занимает книжный шкаф. Люстра в тканевом желтом абажуре в бахромой. Напротив окна — письменный стол. Диван-тахта, а на полу перед ней — маленький пушистый коврик, на который я не попал ногами.

— Вода, — сказала Ева, протягивая мне стакан. К моему сожалению, она уже накинула халатик. Я жадно выпил его до донышка и посмотрел на девушку. На лице — все такое же мечтательно-безмятежное выражение. Без следов смущения или сожаления. Впрочем, кажется, это ее фирменное. Так что не стал бы ставить зуб на сало, что знаю, что происходит сейчас в ее симпатичной, а судя по обширной библиотеке, еще и умной голове.

— Ты живешь не одна? — спросил я.

— Да, — кивнула она, едва улыбнувшись. — И это мое «не одна» придет домой примерно в восемь. Так что я могу накормить тебя завтраком, но буду очень тебе благодарна, если ты не будешь задавать мне никаких вопросов.

— Не буду, — заверил я. — Если хочешь, могу вообще молчать. А могу рассказать какую-нибудь поучительную и подходящую к случаю историю про дона Хуана и его учеников.

— Что-то мне подсказывает, что ты на самом деле не читал Кастанеду, — усмехнулась Ева.

— И что же меня выдало? — я с притворным испугом покрутил головой.

— Ты же сам и выдал, — она пожала плечиком. — Так-то я просто наугад брякнула.

От Евы я ушел в начале седьмого, когда под окнами загрохотали первые трамваи. За завтраком мы болтали о всяких глупостях и еще минут пять целовались на пороге. Я прыгал через лужи, совершенно окрыленный. Бессонная ночь? Подумаешь, ерунда какая! Эх, как же все-таки отлично быть молодым! В свой полтос я на здоровье тоже еще не особенно жаловался, но спать мне для этого требовалось по режиму.

Я запрыгнул в трамвай, который уже начал захлопывать двери. Плюхнулся на сиденье, улыбаясь, как дурак.

Единственное, что слегка омрачало мое утреннее настроение, так это то, что Ева не оставила мне своего телефона. И о следующем свидании мы тоже не договорились. А я был бы очень не против повторить…

Но это мелочи. Ева была из той же компании, что и я, и узнать ее контакты — это дело нескольких минут.

Я тихонько вошел в квартиру и прислушался. В ванной шумела вода. Мама уже собиралась на работу. Или сеструха. Или они обе. Я разулся и быстро просочился в свою комнату, чтобы не путаться ни у кого под ногами. Растянулся на диване, прокручивая в голове события прошлой ночи. Как романтические, так и не очень. Достал из заднего кармана записнуху, полистал свежие записи. Сел. Где там моя тетрадка? Пока впечатления свежие, надо бы занести свои новые знакомства в досье.

Игорь «Кухня» Кухтин, телефон домашний, телефон рабочий. Художник-декоратор в театре оперетты. Страстный кошатник, готов все время только про мурлык и говорить.

Стас «Аспид» Порываев. Препод вокала, препод сольфеджио. Клавишник в группе «Парк культуры и отдыха».

Денис «Дэн» Шутихин, бас-гитара…

Я задумался. На самом деле, свет клином не сошелся только на тех знакомых, которых я приобрету, как Вова-Велиал. Я же сам родом отсюда. И на протяжении своей жизни сталкивался с кучей людей, которые в будущем добились определенных успехов. И некоторые из них как раз сейчас делают первые шаги, а значит цену себе еще не знают. Кроме того, с ними можно и взаимозачетом поработать. Что могла предложить группа «Ангелы Сатаны» в обмен на студию звукозаписи или, скажем, профессиональную фотосессию, я пока еще не придумал, но это дело десятое.

Сначала нужно составить список и найти, где все эти люди сейчас, в девяносто первом.

Я прислушался к звукам в квартире. Мама разговаривает с сестрой в прихожей. Хлопнула дверь. Рановато? Хотя почему? В школу же ей к восьми.

Неторопливые шаги мамы. И тут я вспомнил, что последняя дельная мысль, которая посетила меня до того, как я попал в пленительные сети глаз Евы, была о том, что надо поговорить с матерью. Вот и незачем откладывать. А список подождет. Все эти люди доживут до две тысячи двадцать третьего, а значит день-два могут и потерпеть.

Я сунул тетрадку в ящик стола и вышел из комнаты.

— О, доброе утро, гулена, — сказала мама, не отрывая глаза от книжки. Перед ней на столе стояла чашка кофе. Тихонько шуршали новости по телевизору. — Завтракать будешь?

— Кофе еще есть, да? — спросил я.

— Да, налей из кофеварки, — сказала мама, кивнув в сторону плиты. Она была уже при параде и готова к выходу. Похоже, это ее ежеутренний ритуал — причесаться, накраситься, одеться и медленно пить кофе под несколько страниц книги.

— Мам, я хотел с тобой поговорить, — сказал я, приземляясь на стул напротив нее. Сделал глоток кофе.

— Ты опять про ту гитару? — сказала мама, и в голосе ее появился легкий холодок.

— Что? — нахмурился я, пытаясь сообразить, о чем она. Нет, все-таки бессонные ночи никому не на пользу. Режим рулит, даже в восемнадцать. — Нет, конечно. Я хотел спросить, нет ли у тебя для меня работы. Не разовой, как прошлые разы, а постоянной.

— О как! — мама наконец-то оторвалась от книжки и удивленно посмотрела на меня. — С чего это вдруг? А как же твое творчество? Ты же в прошлый раз сказал, что не хочешь и не будешь тратить на это время.

— Переоценка ценностей, — я пожал плечами. — У нас все-таки страна изо всех сил стремится к рынку. Должен же я понимать, как и откуда берутся деньги. Тем более, что у меня перед глазами есть твой пример. Глупо не воспользоваться.

— Неожиданно, — мама склонила голову и посмотрела на меня с все возрастающим интересом. Своего сына она явно любила, дозволялось ему столько, что я в его возрасте и чуть младше, мог бы от зависти удавиться. Но, кажется, железная леди Валентина Корнеева давно и прочно поместила личное дело своего сына в раздел «неприспособленные к жизни романтики» и умыла руки что-то в этом положении дел поменять. А тут я выдаю вот это вот. На самом деле, у меня был еще один резон начать свой путь к обеспеченной жизни именно с мамы. Историю девяностых я знал очень лоскутно. Но кое-что все-таки было. Например, событие, которое произойдет довольно скоро — в самом начале девяносто второго года. Когда цены резко отпустят, и на купюрах начнут стремительно прирастать нули. Сбережения превратятся в тыкву, и вот это все. Как раз в это время многие из первых советских кооперативов тогда тоже кое во что превратились. Но чтобы предупредить маму, мне нужно быть с ней хоть немного ближе, чем «привет-пока» в коридоре.

— Ну так что, мам, у тебя есть для меня работа? — снова спросил я.

Глава 18

Мама захлопнула книжку и посмотрела на меня внимательно.

— Вова, ты правда серьезно настроен? — спросила она. — Работа у меня, конечно, есть, но я должна знать, что могу на тебя рассчитывать, ты же понимаешь?

— Конечно, — кивнул я. — Иначе бы не затевал этого разговора. Ну и, да, отказываться от творчества я тоже не хочу, хочу совмещать. Поэтому есть есть что-то с рабочим днем, скажем, до обеда…

— Так, дай-ка подумать… — мама уперла кулак в подбородок. — На производство я тебя поставить не могу, у тебя нужной квалификации нет… Хотя можно на уборку, конечно…

— Как насчет торговли? — спросил я. — Я могу быть продавцом.

— Я же тебе летом предлагала, — мама приподняла бровь. — И ты устроил мне безобразную сцену…

— Забудь, — отмахнулся я. — У меня было время подумать, и я подумал.

— Джамиля вчера говорила, что у нее продавщица беременная, просится уже в декрет, — задумчиво сказала мама. — Но это на рынке!

— Отлично, — я снова кивнул. На рынке я никогда не торговал, но это было то, что надо. Нигде нельзя лучше почувствовать биение денежного сердца города. Там можно увидеть и почувствовать все — какие новости народ правда волнуют, а на какие он болт положил, что слушают, о чем мечтают. Рынок — это упорядоченный хаос. Когда только затевал этот разговор, еще не знал, что именно мне нужно, но когда мама сказала, сразу понял, что лучше варианта просто и быть не может.

— Ничего себе… — протянула мама. — Сюрприз за сюрпризом… Скоро ведь будет холодно, а там на улице работать!

— Оденусь потеплее, — усмехнулся я. — Когда можно приступать?

— Так, притормози чуть-чуть, не так быстро, — сказала мама и задумалась. — Вот как мы поступим. Сегодня я поговорю с Джамилей, скажу ей про тебя. Говоришь, хочешь с утра работать? Но это рано вставать надо будет! К семи утра нужно уже быть на месте!

— Мам, я понимаю, почему ты сомневаешься, но я честно очень хочу работать и зарабатывать, — сказал я. — Круче тебя в нашей семье и среди всех, кого я знаю, этого никто не делает. Значит я поступаю в твое полное распоряжение. Ну, с условием, что после двух-трех часов я буду свободен.

— Ну что сказать… — вид у мамы был радостный и растерянный одновременно. — Я очень рада, правда. Поговорю сегодня с Джамилей, все равно мне с ней встречаться. Первую недельку поработаешь с Лейлой, а потом, когда освоишься, отпустим девочку в декрет. В понедельник рынок не работает, так что начнешь, думаю, со вторника.

— Годится, — кивнул я.

— А ты чего не ешь? Не голодный? — спросила мама, кивнув на мою одинокую чашку кофе.

— Ага, я завтракал, — сказал я. — Хотя пару сырников, пожалуй, все равно схомячу…

— Схомячу, слово-то какое смешное, — мама хихикнула и надула щеки. Потом глянула на часы, вскочила, торопливо чмокнула меня в щеку. — Со стола уберешь тогда, я побежала!

Я задумчиво медитировал на страницу тетрадки, разлинованную под расписание недели. Пять дней в неделю работа, три раза в неделю тренировки. Уборка зала по вечерам. Репетиции. Надо перенести их на вечер, утренние меня теперь не устраивают. Да и вообще нужен общий сбор, сессия стратегического планирования, ревизия репертуара и вот это все. Нужно же понимать, что именно я собираюсь продавать.

И еще — проблема Астарота…

С ним все было не так. Наш нервный фронтмен уже успел заработать себе хреновую репутацию в музыкальной среде, да и своих тоже здорово достал, играя в гения и диктатора. И общаться с ним тяжело. Хрен знает, может он по жизни такой, и сделать ничего нельзя. Но может получится как-то его привести и в чувство, и к общему знаменателю с остальной командой.

«В общем, время трубить общий сбор», — подумал я и поволок в свою комнату телефонный аппарат.

— Кирюху я пока не позвал, давайте сначала между собой перетрем, лады? — сказал я, усевшись на стол. И подвинул поближе к Бегемоту тарелку с бутерами. По глазам видел, что он скоро начнет ныть, что жрать хочет, он, бедненький, на сбор без обеда прибежал. Собрались все часам к четырем — Бельфегор сразу из студии помчал в универ, что мне любезно сообщила по телефону его бабушка. А Бегемот-Абаддон отцу помогал в гараже.

— Я думал, у нас репетиция… — буркнул Астарот, нервно ерзая на стуле.

— Был сегодня у врача, — не моргнув глазом, соврал я и помахал перед всеми замотанной в эластичный бинт рукой. — Она говорит, что будем наблюдать, конечно, но пока прогноз такой себе. Ближайшие полгода мне гитара не светит. Так что или нам нужно уходить всей группой на творческие каникулы, или брать нового гитариста, а я пока займусь всякими скучными административными делами.

— Блин, Кирюха же лох… — скривил презрительную мину Астарот. «На себя посмотри», — подумал я.

— Зато играет неплохо, — я пожал плечами. — Впрочем, мы можем поискать еще кого-нибудь, если хотите. Кстати, еще о музыке. Вам не кажется, что нам нужна бас-гитара? А то у нас довольно тяжелые песни, а без низов мы звучим как-то… Недостаточно авторитетно…

— Я уже говорил, — с набитым ртом пробубнил Бегемот. — Если мы драм-машину достанем, то я могу на басухе.

— Драм-машина… — я записал в блокноте. Хрен знает, что это такое, и гугля под рукой нет, но по косвенным признакам, это какая-то штука, которая будет барабанить вместо человека. Хорошо… А то я вчера с Дэном Шутихиным общался, думал его к нам переманить…

— Ну что ты заладил со своей драм-машиной? — взвился Астарот. — Мы же не попса какая-нибудь! Лоховство эта драм-машина!

— А ты, я смотрю, выучил новое слово и не боишься его применять, — усмехнулся я.

— А чего ты вообще распоряжаешься, мы тебя что ли главным выбирали? — подозрительно прищурился Астарот.

— Однажды конь, кабан, мартышка и косолапый мишка… — продекламировал я и фыркнул. — Нет, вроде у квартета другой был состав, но месседж, я думаю, вы уловили.

— Где это ты познакомился с Дэном? — подозрительно спросил Астарот.

— На квартирнике «Папоротника», — немного мстительно ответил я. Да уж, напряжение в нашей команде и впрямь где-то рядом с точкой кипения. «В наш молодой дружный коллектив требуется опытный конфликтолог», — подумал я, глядя на вытянувшееся лицо Астарота. Обида, возмущение, страх. Бельфегор прижух в уголке и сделал вид, что повышенным интересом разглядывает трещины на штукатурке.

— Мне тоже кажется, что драм-машина хорошая идея, — тихонько проговорил он.

— Велиал, ты был на квартирнике «Папоротника»? — Астарот был так возмущен, что даже привстал. — Это же… Это предательство какое-то! Ты должен был нам всем сказать!

— Саня, пойдем-ка отскочим-побормочем, а? — я спрыгнул со стола и подошел к двери. — Пойдем-пойдем, есть тема с глазу на глаз кое-что обсудить. Ребят, подождете, ладно?

Бегемот с Бельфегором переглянулись и кивнули синхронно.

Астарот встал с видом осужденного на казнь императора, поддернул сваливающиеся джинсы и пошел за мной.

Когда я прикрыл дверь, наш фронтмен посмотрел на меня чуть ли не с ненавистью. Напрягся, даже вены на шее вздулись. Скрестил руки на груди и сжал челюсти.

— Что? — бросил он, привалившись к стене.

— Саня, у тебя проблемы какие-то? — спросил я вполголоса. Можно даже сказать, с участием. Реально же, парень ведет себя так, будто у него нервный срыв где-то на подходе. Осталось только понять, это он реально запутался в одеялке, и с жизнью своей разобраться не может, или как человек — говно?

— Называй меня Астаротом, — процедил он величественно.

— Черта с два, — ответил я, глядя ему в лицо. — Астарот — это если бы я с тобой сейчас про творчество разговаривал. А я вызвал поговорить Саню Труху, своего друга. Мы с тобой уже миллион лет знакомы, и далеко не все из них ты был Астаротом. Ну, разве что ты от нас что-то скрываешь, и на досуге с младенчества подрабатывал адским архидемоном.

Астарот хотел что-то ответить, но закашлялся.

— Так вот, Саня, с тобой разговаривает твой друг Вова, — сказал я, заглянув ему в лицо. — И интересуется со всем участием. У тебя проблемы? Может какая-то помощь нужна?

— С чего ты взял? — буркнул Астарот и отвел глаза.

— Ну… Как ты тебе сказать… — протянул я. — Давай-ка подумаем. Кто-то в последнее время все время ходит с очень недовольным видом, хотя все, вроде бы, хорошо. На «Рок-провинции» мы выступили, место для репетиций есть, у меня с рукой фигня, так есть безотказный Кирюха. А еще кто-то как будто все время обижен и пытается развести всех на ссору, вместо обсуждений по делу. И у кого-то прямо сейчас такое лицо, будто он готов заплакать. Действительно, с чего бы это я решил, что у тебя проблемы, а?

— Ты не сказал вчера про квартирник «Папоротника», — обиженно напомнил он.

— Так я потому и не сказал, что там надо было связи налаживать, а кто-то у нас ведет себя как кусок говна, — я пожал плечами.

— Нет у меня никаких проблем, понял?! — взвизгнул Астарот. — Это у тебя какие-то проблемы, кажется.

— Слушай, я вот ни хрена не психолог, — я почесал подбородок. — Так что давай как-нибудь по-мужски разберемся, да? Признаю, я промолчал про квартирник. И даже понимаю, почему ты обиделся. Готов понести наказание, посыпать голову пеплом, или что там у нас еще в аду принято? Но лучше врежь мне за это по морде, и мы закроем тему обидок и начнем работать. Давай, бей уже.

— Что значит, бей? — оторопел Астарот.

— Ну как? — я усмехнулся. — Берешь руку, сжимаешь ее вот так в кулак, размахиваешься и фигачишь. Обещаю в ответ не бить, я заслужил все-таки.

— Я… — Астарот отступил назад и почти вжался в стену. Глаза его стали круглыми и испуганными. — Я не могу…

— Беда с этими творческими личностями, — вздохнул я. — Короче, Саня, я повторяю свой вопрос еще раз. У тебя проблемы какие-то? Может, помощь нужна? Или ты реально не замечаешь, что в последнее время ты нервный и дерганый?

— Замечаю, — буркнул Астарот почти шепотом. — Только… Блин, Вовка, да не знаю я, как сказать… Мать меня пилит постоянно. Все ей не так, денег нет. Хочет, чтобы я на работу устроился. Но тогда ведь на музыку времени не останется… Вчера вечером я только хотел над новой песней поработать, а она над душой встала. Ны-ны-ны, весь вечер. Ну и вы еще тоже… Думаешь, я не вижу, что вы у меня за спиной шепчетесь? Борька песенки свои начал кропать. Дюша Кирюху своего в группу тащит. О тебе разговора нет, ты нам и берлогу нашел, и с инструментами твоя мама помогла… Блин…

Астарот отвернулся и уткнулся лбом в стену. Легонько стукнул по ней кулаком.

«Просто ты нытик и неудачник, Саня», — подумал я. Беззлобно. На самом деле, очень хорошо понимаю, как могут отравить жизнь всякая бытовая мелочевка. А опыта справляться со всем этим у нашего Астарота еще толком нет — живет вдвоем с матерью, из всех нас четверых он явно самый нищий, головокружительный успех нашу группу с головой не накрыл. Вот и трепыхается нервно. И только еще больше все портит. И если не пресечь эту волыну, то все приведет к тому, что группа распадется к чертям. Или даже не распадется, а просто перестанет существовать, потому что сначала Бельфегор начнет находить уважительные причины приходить на репетиции реже. Универ, девушка появится и все такое. Потом Бегемот начнет зарабатывать денежки, скооперировавшись с папой в одну семейную шиномонтажку. «Давайте на той неделе соберемся…» «Ой, только не во вторник, у меня бар мицва у третьего котенка Мурки!» «Ребят, на той неделе без меня…»

То есть, распада, де-юре не случится, но де-факто уже через год про «Ангелов Сатаны» можно будет только по самодельным футболкам вспоминать.

«Хрен там!» — рыкнул я на Нострадамуса в своей голове и положил руку на плечо Астарота.

— Саня, мы же команда, ты помнишь? — сказал я. — Давай я тебе притчу одну расскажу, ага? Идет как-то дон Хуан по пустыне… Хотя нет, плохая притча, не подходит.

— В смысле? — Астарот глянул на меня искоса.

— Забей, я просто придумать ее не смог, — засмеялся я. — Короче, Саня, если хочешь, могу заходить к тебе в гости и дрессировать твою маму, чтобы она тебе мозг не парила. Я же чемпион мира по укрощению домомучительниц, ты не знал?

— Блин, Вовка… — Астарот фыркнул, и у него на губах наконец-то появилась улыбка. Кривая, косая, но уже вполне настоящая.

— Так что бросай кукситься и парить себе мозг, и давай возвращаться к нашим баранам, — я помолчал, повторяя про себя последнюю фразу. — Как-то это грубо прозвучало, да? На самом деле я не Борьку с Дюшей имел в виду, а те вопросики, которые я предлагаю обсудить. Ты как, готов? Может все-таки хочешь мне по морде врезать?

— Да ты чего… Нет, конечно! — нервно дернулся Астарот.

— Окей, — кивнул я. — Ты сам отказался. Готов работать конструктивно и без ваты?

— Без чего? — Астарот захлопал ресницами.

— Забей, — хохотнул я. — Пора захватывать мир, Астарот! Пожмем друг другу когтистые длани и покорим его силой нашего творческого могущества!

«В принципе, шансы есть», — думал я, слушая, как мои коллеги-говнари обсуждают какие-то технические музыкальные вопросы. Иногда поддакивал, некоторые термины записывал. Саня-Астарот вроде расслабился и говорить начал уже по делу, а не просто истерично выкрикивать что угодно, лишь бы против. Кризис самооценки у пацана, случается. Чем-то внятным я тут помочь не могу, конечно, это психолог нужен. Ну или реальные победы с достижениями. А вот с этим, надеюсь, я смогу помочь…

— Слушайте, а сколько у нас, получается, песен? — с отвлеченно рассеянным видом сказал я. Как будто просто задумавшись, а не потому что не знаю ответа.

— Семь, — отозвался Бельфегор. — Если еще мои посчитать, то девять.

— Для альбома маловато… — вздохнул я. — А для сольника тем более…

— Все равно нам в ближайшее время сольник не светит, — развел руками Бегемот и с досадой посмотрел на опустевшую тарелку. — А бутеров больше нет?

— Неверная постанова, Бегемотик, — подмигнул я. — В смысле Абаддончик, все время забываю…

— Велиал, ну ты вообще уже оборзел! — возмутился Бегемот.

— Ну извини, — я развел руками. — Но вообще-то Бегемот в демонической иерархии старше Абаддона, так что ты зря обижаешься.

— Опять ты гонишь! — Бегемот угрожающе двинулся ко мне.

— Да зуб на сало! — заверил я. — Бегемот — это воплощение одного из смертных грехов, адский виночерпий и палач. Грешники стонут и завывают при одном упоминании его имени! А твой Абаддон — это всего лишь предводитель саранчи. Хотя… Если с этой стороны посмотреть…

Я скосил глаза на пустую тарелку, с которой Бегемот кажется даже крошки собрал.

Бельфегор и Астарот заржали. Бегемот надвинулся на меня и попытался даже толкнуть. Но я увернулся, ткнул его легонько в пузо локтем и тоже заржал.

— Да ладно, Дюша, не обижайся! — сказал я. — Где твоя самоирония? Я же любя. Я еще конфет с собой прихватил шоколадных прихватил, хочешь?

— Очень надо обижаться… — пробурчал Бегемот, потирая ушибленное место. — А какие конфеты?

— Не знаю, сейчас посмотрю, — я сунул руку в карман и вытащил горсть конфет. — Белочка… Радий… Буревестник… На, в общем, разбирайся сам, какие больше любишь.

Бегемот сосредоточенно зашелестел фантиками.

— Слушайте, народ, а как насчет поиграть не только свои песни? — озвучил я, наконец, предложение, про которое думал с самого начала.

— Я не понял, ты что, предлагаешь нам играть… попсу? — грозно сведя брови, проговорил Астарот.

— Хм, что именно из моего предложения навело тебя на эту странную мысль? — фыркнул я и положил на стол старенький кассетник «Протон». Нашел сегодня в своей комнате. И перед тем, как прийти на этот наш сбор я заправил в него новехонькую кассету.

Зазвучали первые аккорды, и Курт Кобейн из динамика запел своим неповторимым хрипловатым голосом.

— Load up on guns, bring your friends

It’s fun to lose and to pretend

She’s over bored and self-assured

Oh, no, I know a dirty word…

(Nirvana — Smells Like Teen Spirit, 1991)

Мои говнари-коллеги дослушали песню молча. Ясен пень, не в первый раз, но не вырубать же в самом деле «Нирвану» на середине.

— Сможем снять песню и изобразить со сцены пристойно? — спросил я.

Глава 19

Я оставил своих ребят в половине восьмого вечера. Меня ждала еще тренировка в тренажерке, уборка в ней же и недолгое общение с Французом и его братвой, которые как раз собирались на свой вечерний «променад». Уже с какими-то другими телками, которых подцепил на Декабристов златозубый Боба. Но экстерьер телок не сильно поменялся — короткие юбки, чулки в сетку и возвышающиеся над юными размалеванными личиками арки челок, залитых серебряным или фиолетовым лаком. Почему-то других цветов в прическах юных модниц не было.

Я в одиночестве закончил свою тренировку, собрал пустые бутылки, банки, пустые пачки от сигарет, бумажки… Подмел пол, привел в порядок сортир и раздевалку. Проветрил. Думал еще пол помыть, но махнул рукой. Устал. Надо дать себе недельки две, чтобы привыкнуть к нагрузкам. Пока мое тельце было еще дохленьким, и сразу после тренировки мне больше всего хотелось лечь и лежать, а вовсе не ползать с тряпкой по подвальной тренажерке. Благо, Француз ничего такого и не требовал. Похоже, его гораздо больше забавлял сам факт наличия в его клубе домашнего говнаря, чем то, что этот самый говнарь должен тут наводить порядок до блеска.

Дойдут руки еще. Надо просто дать себе привыкнуть к нагрузкам, вот тогда и окна отмою, и рамы покрашу, а то позорище какое-то. И доску можно будет соорудить для списка упражнений и каких-нибудь дневных челленджей.

В целом, случившейся сессией стратегического планирования я остался доволен. Ботан Кирюха воспринял приглашение на постоянку играть с предсказуемым восторгом. Идею пополнить свой репертуар за счет каверов, ребята вроде тоже восприняли неплохо. Пришлось, конечно, чуть-чуть поспорить, чтобы убедить Астарота в том, что такие вещи — вовсе не зашквар, а наоборот. С нашими семью песнями мы пока только начинаем путь, нам надо учиться и расти над собой. Творчески, разумеется. А у кого еще учиться, как не у лучших из лучших?

Про себя же я подумал, что продать концерт рок-баллад будет куда проще, чем сборник хреновых сатанинских песенок.

Озвучивать эту мысль вслух я не стал, разумеется.

Пятничный вечер ознаменовался семейным просмотром ТВ «Кинева», которое в этот раз порадовало народным рейтингом зарубежных хитов. Вел хит-парад сутулый юноша с дефектом речи и легкой гнусавостью. Он пытался развязно махать руками и искрометно шутить, явно кося под кого-то из МТВ. Фон для его передачи соорудили явно при помощи ватмана, плакатных перьев и цветной гуаши. И смотреть на эту изумительную самодеятельность было даже забавно.

«Пресса… — снова подумал я. — Надо наладить контакт с местной прессой».

По случаю пятницы, фильмов было целых два. Первые «Доспехи бога» с Джеки Чаном я с удовольствием посмотрел, а вот с середины «Зубастиков» ушел спать, глаза уже слипались, кроме того, к ужастикам я был совершенно равнодушен. Тем более, что завтра мои друзья-говнари твердо условились отправиться в «мордор». В цитадели толкиенистов затевался какой-то тусич, и пропустить это мероприятие было ну никак нельзя. Перед сном я успел подумать о том, что всякие социальные мероприятия надо бы тоже внести в свое расписание. Понятно, что я бы предпочел выстроить четкий режим дня, но, как говориться, ноблесс оближ, положение обязывает. И в моем случае оно обязывало проводить как можно больше свободного времени в обществе других таких же говнарей, как и я. Вести философские беседы и спорить о метафизике, культуре и, прости-господи, политике. Хотя последняя пока что не особенно вторгалась в мое личное пространство. Чему я был даже несколько удивлен. Почему-то мне казалось, что в девяностые вообще у всех была активная политическая позиция, митинги, забастовки, вот это вот все. Но окружающие меня люди как-то не спешили показывать свой интерес к этой теме. Маму интересовали дела коммерческие, сестру — частная жизнь поп-звезд и сплетни с подружайками, отца — электроинструмент и новости науки. Новокиневские рокеры тоже никак пока не проявили своей политической позиции. Эти все больше топили за философию, абсурдные идеи и бухлишко. Вроде совсем недавно случился августовский путч, но никто этого уже не обсуждает. Впрочем, может быть все дело в том, что Новокиневск — ни разу не столица?

Владельца «мордора» все звали, разумеется, Сауроном. Хотя на темного владыку из «Властелина колец» он был похож примерно как я в своей нынешней ипостаси на титана рестлинга. Саурон новокиневского разлива был щуплым, очкастым, под носом топорщились жиденькие усишки, а на впалой груди висело самодельное громоздкое украшение, сделанное, кажется, из консервной банки с куском бутылочного стекла.

В сущности, толкиенисты, с которыми раньше меня судьба как-то не сводила, по внешнему виду мало чем отличались от рок-тусовки — те же длинные патлы, фенечки, клетчатые рубашки, кожаные куртки у тех, кому больше повезло. Этакий разношерстный неприкаянный сброд, впрочем, не сказать, чтобы какой-то чересчур маргинальный.

С творчеством их кумира Толкиена я был, как любой мало-мало образованный человек, знаком, конечно. Трилогию Джексона смотрел, книжки читал, даже в парочке переводов. Так что Галадриэли, Арагорны и прочие Горлумы и Саруманы мне ухо не резали. Правда, вызывало легкий… гм… кринж то, что Галадриэлью называли полноватую дамочку лет тридцати пяти в неженственных тяжеловесных очках и неровными волосами цвета больной домашней мыши, а Горлум оказался жирным неопрятным дядькой, а вовсе не тощим задохликом. Но в целом обитатели местной «токинеюшни» оказались людьми доброжелательными и милыми. И к этой нашей скучной реальности подходили довольно творчески.

Очкастенький Саурон проживал в обширной квартире довольно странной планировки в доме на четырех хозяев, что-то вроде двухэтажного барака. С печным отоплением и сортиром на улице. К квартире прилагался небольшой дворик, который поклонники творчества профессора Толкиена использовали как место для тренировок сражений на мечах. Собственно, под сухое стуканье этих самых мечей мы как раз и прибыли. Мечи, как я понял, были или деревянные, кажется, в девичестве бывшие лыжами, или алюминиевыми. Последние — явно вторая жизнь лыжных же палок. Сплющенных молотком, чтобы придать им сходство с клинковым оружием. И с деревянной заглушкой на конце, чтобы не не травмировать нежные тела друг друга.

С вопросами лишними я не лез, сразу стало понятно, что Вова-Велиал был здесь явно не впервые.

— Аве Сатана! — местный Саурон поднял руку почему-то в клингонском приветствии в тот момент, когда мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж к его квартире.

— Здорово, Сау! — Астарот хлопнул очкастенького толкиениста по плечу. — Что за интрига тут у вас планируется? Надеюсь, ты нас не заставишь играть в эти ваши игрища, помнишь же, что мы не по этой части?

— Нет-нет, — замахал руками «темный властелин». — К нам из Москвы ребята приехали. И из Тюмени. И еще сегодня придет журналист, будет про нас статью писать.

— И нас вызвали, как группу поддержки? — усмехнулся я. — Чтобы войско казалось повнушительнее?

— Ну… — замялся Саурон и поправил очки. — Да вы заходите, ребята! Там наши леди уже волшебное зелье приготовили.

Внутри Мордора было очень легко заблудиться. Кажется, изначально в этой квартире комнат было три, но довольно больших. Но хозяину или кому-то из постоянных обитателей где-то перепало несколько рулонов ткани, вроде подкладочной, черного и зеленого цветов. Поэтому, чтобы не позволять скучной реальности с ее скучными обоями вторгаться в воображаемый мир магии и драконов, стены этой самой тканью и задрапировали. А заодно и устроили перепланировку, превратив трехкомнатную квартиру в настоящий лабиринт с множеством закутков. Но одну из комнат оставили большой, чтобы компании было, где всем вместе собраться.

Мебель заменяло множество подушек, затянутых той же самой тканью. А те, кому подушек не хватило, сидели на заслуженном и частично облысевшим ковре. На одной стене висела тщательно скопированная карта Средиземья. В углу, на единственном кресле сидел патлатый темноволосый парень, лицо которого мне показалось смутно знакомым. И занят он был самым что ни на есть средневековым делом — плел кольчугу. Используя совершенно несредневековые плоскогубцы. Я устроился неподалеку от плетельщика кольчуг. Может еще и потому, что рядом с ним же крутились две вполне симпатичные девицы — высокая блондинка в обтягивающем платье и маленькая шатенка весьма сдобных форм, но с очень миловидным личиком. К превеликому моему счастью, девушки здесь не заливали волосы уродским серебряным лаком. Да и вообще почти не красились.

В общем, я занял стратегически-пассивную позицию, сделал одухотворенное лицо и принялся слушать разговоры. Большую часть их которых мне была совершенно непонятна.

— …а мы тогда подошли к Гундабаду с севера, — активно помогая себе жестами, рассказывал субтильного вида паренек лет восемнадцати, волосы его еще не были внушительной длины, но он явно к этому стремился. Лоб перехватывал хипповский хайратник. Одет он был в джинсы, плохо сшитую рубаху с широкими рукавами. Из той же самой тонкой синтетической тряпки, которой тут все стены были затянуты. На груди таинственно мерцала брошка, по виду явно стянутая из бабушкиной шкатулки с устаревшими украшениями. — А там стена проломлена! Ну, мы, значит, заходим, щиты наизготовку. Орки нас заметили, только когда мы к их костру подошли. Они миски побросали, мечи схватили, а Азог начал орать, что это не по правилам.

— Азог из Красноярска? — перебил его другой толкиенист. В тельняшке и с выбитым зубом.

— Нет, другой, — рассказчик помотал неровными патлами. — Из Подмосковья. Он вообще нервный. Начал кричать, прибежала Варда, она у них была командным мастером. А у нас уже замес начался. Мы почти всех орков перебили, кто-то обратно к костру сел. Началась рулежка. Азог орет, меч свой сломал. В общем, Варда замахала руками и сказала, что ничего этого не было, мы не могли зайти в Гундабад, он вообще в пещерах. И завалила нас камнями.

— Ничего себе, мастерский произвол! — возмущенно поддержал «тельняшка». — А вы тогда что?

— Ничего, пошли в мертвятник… — вздохнул герой несостоявшегося штурма Гундабада.

— На красноярских хоббитских игрищах такого не было, — резюмировала маленькая кудрявая девушка.

Колыхнулась ткань, впуская в комнату полноватую дамочку в очках, ту самую, которую все здесь называли Галадриэлью. Иногда сокращали до Галы. В руках она несла эмалированную кастрюлю.

— Волшебное зелье подано! — заявила она. — Только чур сильно пока не напивайтесь, давайте не пугать журналиста!

В числе всех прочих, мне тоже передали кружку, наполовину полную жидкости цвета компота. Из любопытства попробовал. Хм… На удивление даже неплохо. Эльфийская волшебница со своими помощницами весьма творчески подошла к «трем топорам», и при помощи варенья, яблок, меда, корицы и еще каких-то специй, которые я не смог опознать, этот шмурдяк превратился в чем-то даже в изысканный напиток.

Глотнув «зелья», парень в тельняшке взялся за гитару. Тренькнул по струнам и запел незнакомые слова на знакомый мотив.

— Три года маялся на нарах в Барад-Дуре

Три года Мордор мне пришлось топтать.

И на моей эльфийской прежней шкуре

Вдруг начали чешуйки прорастать.

Три года жить немытым и небритым.

И раз в неделю пайку получать,

А вместо ног остались лишь копыта,

Вот не совру, век воли не видать!

Слова «толкиенутого блатняка» народ знал, так что песенку подхватили. А я слушал, и думал, что на самом деле не худшая идея. Вполне дополняющая мысль про каверы. Еще вчера, до того, как уйти, я успел услышать, как Астарот подпевает Курту Кобейну. И английский его был, мягко говоря, из бед и огорчений. А вот если на музыку нирваны положить годный русский текст, то может получиться что-то вполне удобоваримое, даже в исполнении Астарота.

Додумать мысль я не успел. Звонок в дверь раздался еще до того, как песня о тяжелой жизни бывшего эльфа, которого беды и лишения сделали свободным орком. Очкастый Саурон сразу занервничал и засуетился, уронил свою кружку на ковер. Но пятно его особо не испортило, а просто гармонично вписалось в узор других подобных.

— А как зовут журналиста? — спохватился Саурон и оглянулся на плетельщика кольчуги.

— Иван, — отозвался тот, не отрываясь от своего занятия. Кольчужное полотно уже покрывало его колени, как бабушкин свитер. — Иван Мельников.

— А по отчеству? — громким шепотом, будто журналист за дверью мог его услышать.

— Алексеевич, — усмехнулся «кольчужник», а я опять подумал, что кажется, я его знаю. — Но он нормальный мужик, можно просто Иван.

В дверь снова позвонили, и Саурон торопливо выскочил из комнаты. Толкиенисты притихли, начали переглядываться. Приосанились, как умели. Поправили свои частично игровые одежды.

Через минуту в комнату вернулся Саурон, слегка сбледнувший с лица. А следом за ним — мужик лет тридцати. Элегантный, с волной светлых волос над мужественным лицом героя голливудских боевиков и плакатов о счастливом советском будущем. Костюм на нем был явно не производства фабрики «Большевичка». Но без галстука, вместо рубашки — водолазка. Но, судя по виду, купленная вовсе не на барахолке.

В общем, он был здесь неуместен, как сиськи Памелы Андерсон на постере с Брюсом Ли.

— Всеобщий привет, — сказал он, сверкнув идеальными зубами. — Я Иван Мельников, можно Иван, можно Ваня, можно даже Вано. Где тут можно расположиться?

— Здорово, Вань! — «кольчужник» ссыпал свое творение себе на ноги, отряхнул штаны и поднялся. Они пожали друг другу руки, как старые знакомцы. Ну да, в принципе, по возрасту ровесники. Одноклассники, может? — Здесь по-простому. Где жопу прижал, там и место.

— Понял-принял, — кивнул журналист и, не чинясь, сел прямо на пол. — Ну что, может для согрева беседы — по коньячку? — он извлек откуда-то плоскую бутылку. — А то я что-то на ваших лицах вижу смущение и замешательство, а мне вы нужны полные огня и боевого задора. Ну так как? Вам можно? Владыка Толкиен дозволяет?

Раздались несмелые смешки.

— Да можно, можно, — фыркнул «кольчужник». — Народ, давайте тару, Вано угощает!

Наблюдать за работой журналиста было интересно. Мужик быстро и без проблем втерся всем в доверие, подбодрил парой шутеечек, отвесил несколько рискованных комплиментов девчонкам. И вот он уже звезда вечеринки, обитатели «мордора» образовали вокруг него на ковре кружочек и наперебой рвутся отвечать на его вопросы, посвящая в таинства своего небанального увлечения.

Особенно многословен был толстый Горлум, который, заглушая всех, вещал что-то занудное с претензией на академический слог. На середине его спича, Иван сделал вид, что поправил диктофон, но на самом деле выключил запись. Так ловко, что никто даже внимания не обратил.

— Так, допустим, теорию я примерно уловил, — сказал он, дождавшись момента, когда Горлум прервется, чтобы вдохнуть воздуха. — Давайте теперь перейдем к практике. Вы тут несколько раз повторили «толкиенулся сам — толкиени товарища». Вот он я, ваш товарищ. И я хочу, чтобы меня толкиенули. С чего нужно начать?

— Ну… С игрового имени, — сбившись со своей очень ценной мысли, сказал Горлум. — У нас не принято называть друг друга по паспорту, это… это…

— Понял, некомильфо, — Иван кивнул. — Им должно быть непременно из книги Толкиена?

— У новичка — нет, — решительно влезла в разговор Галадриэль. — Персонажное имя еще надо заслужить. Если ты сыграешь его на игре, например.

— Ладно, понял, нужен никнейм, не режущий нежные уши тех, кто живет в воображаемой реальности, верно? — Иван искрометно улыбнулся и подмигнул Галадриэли. Та засмущалась и покраснела. — Какое-то такое, чтобы главные герои Толкиена, встретив меня на дороге, не удивились. Был Иван, а стал… Жан. Жан подходит?

— Да, вполне, — важно заверил Саурон.

— Отлично, — усмехнулся Иван. — Продолжаем наш курс молодого бойца. Что дальше?

— Эээ… игровой прикид? — сказала блондинка, которая уже как-то оказалась на коленях у плетельщика кольчуги.

— Да-да, прикид! — загомонили все хором.

— Хм… Есть у вас тут запасные прикиды на случай появления еще не успевшего толкиенуться товарища? — спросил Иван и покрутил головой. В поисках платяного шкафа, очевидно.

— Сейчас изобразим! — блондинка встала и выскользнула из комнаты. Вернулась с ворохом каких-то тряпок. Довольно быстро. — Водолазка — это хорошо, а вот пиджак придется снять.

— Нет проблем, — заявил Иван, поднялся с пола и скинул свой модный пиджачок. — Брюки тоже снимать? Или сгодится и так.

— Сгодится, — блондинка улыбнулась и облизнула губы. — Теперь стойте прямо…

Она накинула через голову журналиста что-то вроде пончо, сшитого из желтой шторы и по краю отделанное пластмассовыми стразами. Затянула по талии ремнем с вычурной пряжкой. И накинула на плечи длинный плащ с капюшоном. Который тоже в девичестве явно висел на окне. Отступила на шаг. Потом снова подошла и приладила на его идеально уложенные волосы желтую же атласную ленту, украшенную по центру лба брошкой с красными камешками.

— Смотрите, он же настоящий эльф! — сказала она. — Может играть Элронда или Келеборна!

— Мне, наверное, нужно принять горделивую позу? — смеясь, спросил Иван. — А меч эльфу полагается?

— На мечах мы рубимся во дворе, — сказал «тельняшка». — Если хочешь, можем побиться.

— Конечно, хочу, что за вопрос! — заверил Иван с энтузиазмом. — А зеркало есть в этом доме? Можно посмотреть, как я выгляжу в этом всем?

«Тельняшка» рванул за мечами, а блондинка-имиджмейкер отвела часть ткани в сторону. И за ней обнаружилось старое зеркало в облупившейся раме.

Иван встал перед ним и осмотрел себя с ног до головы. Поправил плащ, склонил голову на бок.

— Мда, не Питер Джексон, конечно… — пробормотал он едва слышно себе под нос.

— Что? — дернулся я.

Глава 20

— Да клип Майкла Джексона вспомнил, — отшутился безупречный Иван и немного нервно поправил волосы. — Там еще кошка с колокольчиками по дворцу египетского фараона ходила. Помнишь такой?

— По МТВ показывали? — с пониманием спросил я.

— А доспехов никаких не полагается? — Иван от меня отвернулся и сделал вид, что чрезвычайно заинтересовался мечом. Для разнообразия, «тельняшка» принес ему вовсе не угробище из лыжи или лыжной палки, а вполне такую пристойную на вид саблю из черного… пластика? Хрен знает. Но было заметно, что к этому элементу антуража применили умелые руки, а не только синюю изоленту и «дальше додумывай, как этот предмет может выглядеть в идеальном мире». Что ж, логично. Иван все-таки журналист. На него надо произвести хорошее впечатление.

И вслед за «тельняшкой» вся орава высыпала во двор.

— Значит, смотри! — потрясая вторым мечом, парным к тому, что был у Ивана. — Поражаемая зона — руки до локтей, ноги до колен и корпус. В голову, предплечья, кисти и голени не бьем. Понятно?

— Вполне, — кивнул Иван, взвешивая в руке свое оружие.

— Показываю стойку и удары… — «тельняшка» слегка присел и вывел свой меч вперед.

Хм, интересно даже, из чего сделана гарда. Что-то будто бы знакомое… А, понял! Это такая фигурная металлическая розетка, которой на люстрах закрывают дырку на потолке! Изобретательно. Выглядит и впрямь, как настоящая. Не сразу и догадаешься. У кого-то из этой компании явно прямые руки и достойная смекалочка.

— Так, пауза, — на улицу вышел «кольчужник», держа в руках что-то кожаное и в заклепках. — Фиксация удара — это хорошо, конечно, но лучше все-таки защиту надеть. Покалечим журналиста, он такое про нас напишет!

Парень повозился с пряжками и отошел. Поверх желтого шторного костюма на Иване красовались кожаные доспехи в ромбик с заклепками. Опять же, сделанные весьма пристойно. Во всяком случае, точно на уровне фэнтези-фильма средней руки.

«Тельняшка» продолжил свой урок, показывая, в какие точки приходят удары, и как нужно их отбивать, а я уставился на этого «кольчужника». Стоп. Кажется, я его вспомнил! Если мысленно отрезать ему хвост и представить, что он те такой худой… И чуть седины в волосы… Точняк! Я знаю, кто это! В двухтысячных он будет нашей местной новокиневской знаменитостью. Да и не только местной, по всему интернету ходили фотки с его рюкзаками-драконами, сумками-осьминогами и скалящимися байкерскими ботинками. Мы с корешами у него для Генки заказывали портфель с жутким монстром каким-то. Кожевенник-золотые руки. Так вот, значит, как ты начал…

— Ты доспехи делаешь, да? — спросил я, подходя ближе.

— Типа того, — кивнул он. — А что?

— Да ничего, круто выглядит, — совершенно честно сказал я. И посмотрел на Астарота, который пыжился произвести впечатление на блондинку в обтягивающем платье. Даже накинул на ее плечи свою куртку, хотя она никак не показала, что замерзла. Даже наоборот, сдается мне, вполне намеренно вышла на улицу без верхней одежды, чтобы все пялились на ее вставшие торчком соски, а не как тут мечами машут. На Астароте была та же самая футболка, с самодельно нарисованным названием нашей группы.

Я перевел взгляд на Ивана в кожаном доспехе. Ну как, кожаном… Если присмотреться, то было понятно, что сооружен он вовсе не из натуральной кожи, а из чего-то вроде дерматина. Но швы были ровные, имелись крылышки, делавшие плечи воина шире, да и заклепки… Я снова повернулся к «кольчужнику».

— Слушай, я тут знаешь что подумал, — сказал я. — А ты ведь можешь сделать что-то похожее, но с чешуей и когтями? И на голову такую рогатую штуку, вроде как у демонов?

— Наверное, могу, — он пожал плечами, но в глазах зажегся огонек азарта. — Надо будет придумать, из чего каркас сделать для рогов… Нужна толстая проволока, если скрутить вот так, то получится… А тебе зачем надо?

— Сценические костюмы, — просто объяснил я. — Увидел доспех и озарило, что такие штуки будут очень круто смотреться на сцене.

— Хм, а давай попробуем, — кивнул «кольчужник». — Повозиться придется, на свалку сгонять, пока снег не выпал.

— На свалку? — удивленно спросил я. Как раз хотел уточнить насчет материалов на изготовление этого всего антуража и прикинуть примерную смету на расходы. В будущем его работы будут стоить прямо-таки головокружительных денег, но сейчас он еще явно не осознал свой коммерческий потенциал.

— Знаешь главную цыганскую мудрость? — подмигнул он. — Краденая кобыла всегда дешевле купленной. А городская свалка, друг мой — это кроме всего прочего, еще и кладезь всяких ценных идей. Откуда, думаешь, все эти пряжки на доспехе. И гарды на мечах?

— Хм, как-то даже в голову не приходило, — задумчиво отозвался я. Но в чем-то он прав, конечно. Когда нет денег, нужно искать бесплатные варианты. — Заметано, давай тогда назначим день, чтобы туда сгонять. Я могу в любой будний после обеда.

— Слушай, насчет этих демонов… — медленно проговорил «кольчужник». Как же, блин, его зовут? Я же помнил, у меня даже визитка его была. Стильная такая, на ощупь как будто кожа с тиснением…

— Про деньги договоримся, — быстро сказал я. Их еще не было, но с этим я уж как-нибудь справлюсь.

— Да ну, какие деньги? — отмахнулся он. — У нас показуха должна быть в конце ноября в одном клубе. Я подумал, что если с демонами бой сделать, будет еще круче смотреться. Поучаствуете?

— Заметано! — я протянул руку «кольчужнику». Мы обменялись рукопожатиями.

Отлично. Кажется, я нашел стартовое решение проблемы внешнего вида наших «Ангелов Сатаны». А то говнарский вид нашей «сатанинской» группы вызывал у меня смесь испанского стыда и неподконтрольное желание снова сбежать в армию. А вот если ребята будут в кожаной чешуе и с демоническими рогами… В общем, шоу получится более зрелищным, даже если петь они будут то же самое. За внешний вид могут многое простить.

— Ха, шесть пять! — азартно выкрикнул Иван и отдал своим мечом победный салют. — Я победил!

— Ну, типа, поздравляю, — усмехнулся «тельняшка». — Если будешь на тренировки ходить, то можешь в турнире на Новый год участвовать.

— Хм… Заманчивая перспектива, — Иван потер ушибленную кисть руки. — Блин, пальцы ты мне здорово отшиб.

— Извини, случайно вышло, — смутился «тельняшка». Может он и правда поддавался, что он изображал всем своим видом. А может и нет. Иван был явно в неплохой спортивной форме, так что мог и реально уделать его на этих макетах мечей из неизвестного материала.

Все гурьбой вернулись в дом обратно. Беседа продолжилась, Иван взялся задавать вопросы про свою дальнейшую толкиенутую судьбу, а ему разъясняли тонкости общения с мастерами игр, кастингом на роли и прочими местечковыми хитростями. Астарот продолжил попытки охмурить блондинку, которая, в свою очередь, все время занимала такую позицию, чтобы всегда быть на виду у Ивана. На колени «кольчужнику» приземлилась миловидная «булочка». Очкастая Галадриэль принесла с кухни вторую порцию «зелья». В общем, все начало превращаться в нормальную такую вечеринку, просто с узкоспециальной темой для разговора.

«Питер Джексон, говоришь? — думал я, наблюдая, как Иван Мельников продолжает охмурять толкиенистов. — Правда оговорился, или?»

Ну а что? Если я здесь, то значит и кто-то другой может быть в такой же ситуации. Умер в будущем, очнулся в прошлом, ничего необычного…

Я фыркнул, чтобы не заржать. Ну да, действительно. Любой второклассник же знает, что как только помрет, так тут же проснется в теле незнакомого говнаря тридцать лет назад. Ну ладно, тридцать два. Откуда я знаю, может «тридцать два» — это какой-то сакральный цикл. Глобальный ответ на самый главный вопрос вселенной, ага?

Какая же чушь мне в голову лезет, трындец.

Я снова посмотрел на Ивана. Тот опять ловко вывернулся из душных откровений Горлума, выскользнул в коридор, но только затем, чтобы быстро вернуться обратно. С фотоаппаратом «Смена» в руках.

— Ребят, вы общайтесь, а я вас пофотаю, хорошо? — сказал он, продемонстрировав всем камеру. — У вас очень фактурные и выразительные лица, кадры будут офигенные.

А может, напрямую у него спросить? Ну, мол, смотрел «Властелина колец»? И как тебе сцена штурма Хельмовой Пади? Ты бы кому вдул, Арвен или Эовин?

Хотя, с другой стороны, что я прицепился? В сущности, не все ли мне равно, пришелец он из будущего или нет. Вот поставь себя на его место сейчас. Живешь ты себе, как шпион в чужом теле… Кстати, хм… Мельников? Бандюки такие были в девяностые, целая семейка. Про их подвиги до сих пор то и дело шепотом рассказывают. Даже какие-то ушлые товарищи сериал думали про них снять, типа «Бандитского Петербурга», только «Бандитский Новокиневск».

Гитару взял длинноволосый парень с длинным лошадиным лицом и в плаще из подкладочной ткани. Сделал одухотворенное лицо и принялся играть какую-то довольно унылую балладу про эльфов, а две девчонки и Галадриэль начали изображать какое-то подобие средневековых танцев. Иван щелкал фотоаппаратом.

А я вернулся к своим размышлениям. Значит, ага. Живу я себе, такой. Неплохо устроился, судя по одеждке. Эти вот его шмотки явно не в соседнем универмаге куплены. И тут подходит какой-то говнарь и с важным видом намекает, что знает твой секрет. Как я отреагирую?

Да хрен знает.

На самом деле, реально ведь, пофиг. Мне ведь этот Иван нужен не как пришелец из будущего, чтобы было с кем киношки обсудить. А как представитель прессы. Потому что дружба с масс-медиа — это залог того, что ты будешь бесплатным инфоповодом. Про этих же обалдуев с самодельными мечами он собирается статью писать, почему бы ему не устроить интервью с говнарской группой?

Иван навел на меня камеру, но я покачал головой.

— Не надо, я здесь такой же гость, как и вы, — усмехнулся я.

— Не хочешь светиться в прессе? — прищурился журналист.

— Не хочу вводить читателей в заблуждение, — хмыкнул я. — Но на самом деле, я бы пообщался. Жду, когда вы закончите, чтобы поболтать.

Иван несколько секунд смотрел на меня со смесью равнодушия и любопытства. Специальный такой оценивающий взгляд акулы пера — на тебя ему, в общем-то, плевать, но он мысленно прикладывает к твоей персоне рулетку, чтобы оценить, какое количество интересных для публики знаков из тебя можно извлечь.

— Можно сказать, я закончил, — Иван убрал фотоаппарат в чехол, висящий на шее и поправил дурацкий желтый колет из шторки. А его модный пиджак валялся в это время на полу, сбоку, чтобы по нему танцовщицы не топтались. — Так что у тебя за разговор?

— Я бы хотел, чтобы про нашу рок-группу написали в газете, — сказал я. Пару секунд думал, может как-то обтекаемее сформулировать, издалека зайти. Но решил, что нафиг эти долгие танцы. Прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками.

— И как же называется ваша… рок-группа? — с ноткой иронии спросил Иван. Насмешку даже идиот бы не уловил. Но обвинить его в этом трудно. Я же говнарь.

— «Ангелы Сатаны», — ответил я.

— Никогда не слышал… — как бы извиняясь, развел руками Иван. — Но я не могу сказать, что я особый ценитель. Обзором музыкальной жизни Новокиневска занимается другой человек, давай я тебе напишу телефончик, ты с ней свяжешься…

— А вы не переживайте, нас мало кто-знает, — усмехнулся я. — Что-то мне подсказывает, что интервью с нами популярности газете не добавит. Но у меня есть одна идея. Я это вижу в формате реалити-шоу…

— Что? — Иван дернулся, будто его током стукнуло, и сунул обратно в карман штанов свою записную книжку.

— Или сериала, — задумчиво, не обратив внимания на нервную реакцию Ивана на непривычное еще для этих лет словосочетание, продолжил я. — Наверное, на телевидении такая программа была бы интереснее, но в газете или журнале, думаю, тоже можно соорудить… Вот представьте, есть мы, несколько героев. Ну, то есть, не мы, а ребята без меня. Я руку поранил, и в ближайшие полгода играть не смогу. Так вот, есть четверо ребят, дружат со школы, решили создать рок-группу и стать популярными. Серия статей о том, как мы добьемся успеха. Или облажаемся. Такие, знаете, герои из народа, простые ребята, и все такое. Вроде читателям такое должно понравиться, как считаете?

— Мысль… интересная, — Иван смотрел на меня пристально и внимательно. Такое впечатление, что ему жуть как хотелось задать какой-то вопрос, и внутри его головы происходила битва. Ну, типа той, которая у меня была полчаса назад.

— Можно в одних статьях писать про наше творчество, в других мы будем просто трепаться за жизнь, высказываться про всякие там… вопросики, — продолжил я развивать свою мысль. — Про личную жизнь еще можно. Про трудности, про страхи.

— «Ангелы Сатаны», хм… — Иван почесал подбородок. — А вы не сатанисты, случайно? Ну, там, на кладбище ритуалы не проводите, черные свечи, вот это все, а?

— Можно изобразить, — я подмигнул. — Мы открыты для всего нового и интересного. Особенно если читателям зайдет. Ну, или зрителям, если вдруг получится…

— Моя жена работает на ГТРК «Новокиневск», — сказал Иван. — Но там могут не оценить, на государственном ТВ такие глыбы и ортодоксы сидят, на хромой козе не подъедешь. Но идея твоя мне нравится…

В этот момент бард с лошадиным лицом затянул песню, которую подхватили все толкиенисты хором, и стало очень шумно.

— Знаешь, давай-ка мы с тобой созвонимся, скажем, завтра, а? — сказал Иван, склонившись к моему уху. — Вот моя визитка, сейчас я только домашний свой допишу. Позвони мне завтра, только обязательно, договорились?

Бинго! Подцепил я этого Ивана, теперь даже если я сам ему завтра не позвоню, он меня из-под земли достает.

Когда журналист покинул тусовку толкиенистов, я отследить не успел. Испарился он профессионально, технично и по-английски. Вроде бы вот только что флиртовал с девчонками, сразу с двумя. У тех в глазах уже явно заблестели фары его гипотетической иномарки и походы в рестораны… Впрочем, может я и несправедлив. Возможно, в этой конкретной компании девушки совершенно немеркантильные, и мечтают только о высоких чувствах и романтике. Ну да, в разговоре со мной этот Иван жену свою упомянул, а вот кольца на пальце я что-то не заметил. Так что может у него и были планы возможного искрометного романа на несколько часов с одной из «эльфиек». Но или не соблазнился, или… Или одной из девушек тоже должно не хватать.

Я оглядел публику, пытаясь свести количество в начале и сейчас. Но дал себе мысленного леща. Даже если этот умный и красивый Иван увез отсюда одну из девушек, мне-то что с того?

Мне надо бы не сидеть в уголке, решая мысленные ребусы на тему «трахнул Иван эльфийку или нет». А заняться делом. В смысле — включиться в веселье, узнать, наконец, имя «кольчужника», поход с которым на свалку мы уже запланировали. Поспорить про Толкиена. И рассказать своим говнарям, что я их уже подписал под смену имиджа и участие в реалити-шоу.

Хотя нет, это лучше чуть отложим.

Я поднялся со своего уединенного места с краю и переместился поближе к народу.

После того, как стемнело, время я отслеживать перестал. В какой-то момент раздался звонок в дверь, очкастенький Саурон сбегал открыть, и компания толкиенистов пополнилась еще на несколько человек. Пришли еще два парня и две девушки. Полноватый розовощекий здоровяк, тощенький парень с крысиными усишками, и две девушки — блондинка и рыжая. Их было четверо, но парами они не были. Это было ясно сразу, прямо как только они вошли. Блондинка тут же бросилась целоваться к «кольчужнику», чем вызвала явное неудовольствие другой блондинки и «булочки», которые как-то до появления третьей девушки спокойно друг с другом уживались.

Новым гостям налили штрафную, бард снова взялся за гитару. Я прошептал на ухо Бельфегору, что думаю о вокальных качествах барда «лошадиное лицо».

И тут кто-то потрогал меня за плечо.

Я оглянулся. Рыженькая девушка. Та самая, новенькая, которая только что пришла.

— Ну и что это значит, Велиал? — спросила она, прищурившись.

Глава 21

Девушка была симпатичная. Лицо в форме сердечка, лисьи глазки, невысокая и хрупкая. Маленьким кулачком уперлась в бедро, и всей своей позой выражает не то требовательность, не то обиду.

— Однажды к дону Хуану пришли ученики и спросили, — начав вещать, я поднялся и приобнял девушку за плечи. — «Скажи нам, о великий учитель, в чем твоя главная сила?» Дон Хуан надолго задумался, потом открыл свою сумку. Расстелил на каменной плите пестрое пончо. И выставил последовательно бутылку сиропа от кашля, резинового утенка, статуэтку голой женщины и плод дерева фага-фага. И молча погрузился в размышления. «Наверное, он имел в виду, что главная сила человека проявляется, когда он легко дышит, держится на воде, способен удовлетворить женщину и вкусно поесть?» — сказал один ученик. «Нет же! Это слишком буквально! Ответ наверняка кроется в символизме всех этих предметов!» А третий спросил: «Мы можем что-то из этого забрать себе?» Ученики начали спорить. И даже почти перешли к драке, но они все-таки не просто так уже много лет учились у дона Хуана. Перед тем, как перейти к мордобою, они посмотрели на своего учителя и спросили хором: «Ну и что все это значит?»

— Дурак! — рыженькая вывернулась из моих объятий и оттолкнула. И рванула из общей комнаты.

— Ну ты вообще… — одна из «толкиенутых» девушек, ничем не примечательная, бросилась следом за рыженькой. — Лена, подожди!

Ах, это еще и Лена… Может ли это быть та самая Лена, которой Вова-Велиал пытался назначить свидание? Мда, риторический вопрос. Но разрулить надо, похоже, я чем-то рыжую милашку обидел.

Я вышел сквозь тканевую занавеску и прислушался. Рыжая Лена рванула не к двери, значит убегать не собирается. Ее всхлипывания раздавались откуда-то справа. Теперь нужно было найти до этого места дорогу через кучу слоев скользкой подкладочной ткани.

Не с первого раза, но мне это удалось. В закутке стоял старенький диванчик, на котором, уткнувшись в подушку, сидела обиженная девушка. Плечи ее вздрагивали. А рядом с ней сидела подруга.

— Да забей ты, Лен, ну чего? — она гладила Лену по плечу. — Я же тебе говорила, что так будет…

Понятия не имею, о чем они говорят, но это легко решаемо.

Я похлопал безымянную подругу рыжей Лены по плечику.

— Я буду вам премного благодарен, сударыня, если вы оставите нас одних, — сказал я.

— А ты вообще отвали! — фыркнула девушка, стряхивая мою руку. — Устроил тут… клоунаду…

— Но клоунада ведь касается только меня и Лены, нес па? — я ухватил ее за плечи и поставил вертикально. — Так что давайте, барышня, возвращайтесь к другим гостям, нам надо поговорить.

— Лен? — девушка вопросительно посмотрела на рыженькую. — С тобой остаться?

— Уверяю, барышня, ваша подруга будет со мной в полной безопасности, — я подтолкнул девушку к выходу.

— Лен? — еще раз спросила она, прежде чем оказаться за пределами ограниченного тканью алькова с диванчиком. Я присел рядом с рыженькой, в этот раз без всяких фамильярных объятий.

— Ну извини, — с нотками раскаяния сказал я. — Пьян, дурак, больше не буду.

— Да что ты говоришь? — Лена убрала подушку от лица. Лисьи глаза были сухими, даже косметика не размазалась. Уже лучше, значит не драма и не истерика, а обычный выпендреж с расчетом на то, что я прибегу ее догонять. — Я как дура сидела и ждала твоего звонка, а ты?

— По всей видимости, я не позвонил, — я развел руками. — Прости, я растяпа.

— И время хорошо провел, да-да! — Лена сжала губы в ниточку и покивала. — Тебя Шерли на квартирнике «Папоротника» видела. Ты же обещал, что проведешь меня на «Рок-провинцию», а сам?

— Лен, мы готовились выступать, я закрутился, — я пожал плечами. Наверное, мне следовало ощущать раскаяние или что-то вроде. Может быть, это именно этой Лене Вова-Велиал писал записку, но потом случился я и все испортил. — Могла бы и сама позвонить.

— Да что ты говоришь? — Лена капризно дернула плечом и отвернулась.

— Обещаю загладить свою вину, — вот теперь я обнял девушку и попытался поцеловать.

Но реакция была быстрой — она опять меня оттолкнула.

— Ты вообще обалдел? — вспыхнула она. — Мы вообще не в тех отношениях, чтобы ты распускал руки, понял?!

— Понял-отстал, — усмехнулся и, отодвигаясь на «пионерское расстояние». Вот теперь мне действительно стало понятно, в каких отношениях состояли эта Лена и Вова-Велиал. Это френдзона. Благополучный мальчик Вова, вполне обеспеченный, но не вполне успешный рок-музыкант запал на рыженькую стервочку.

— Офигеть, ты герой! — сверкнула глазами Лена. — Наобещал с три короба и пропал. Я уже всем подругам рассказала, что иду на «Рок-провинцию», а ты, такой, исчез. И ни ответа, ни привета. Если не смог достать билетов, так бы и сказал, вообще! Я бы нашла другой способ туда попасть… А ты потом еще, оказывается, и на квартирник «Папоротника» пошел. И вообще ни слова! Ну офигеть…

— Так случается, да, — покивал я.

— Что? — вспыхнула Лена.

— Милая, я честно думал, что ты сама не очень хочешь, — сказал я и пожал плечами. — Я предложил, ты сказала, что подумаешь, вот я и решил, что…

— В смысле?! — Лена вскочила. Судя по тому, как она разозлилась, я угадал примерную нить ее разговора с Вовой-Велиалом. — А что я должна была на шею к тебе кинуться и в десны целоваться?

— Могла бы сама позвонить, раз тебе так хотелось пойти, — улыбнулся я. Прости, Вова-Велиал, но манипуляторш я по жизни как-то не очень люблю. Лена не настолько хорошенькая. Да даже если бы и была настолько, один хрен.

— А ничего, что мужчина должен звонить? — она гордо вздернула подбородок.

— Детка, давай-ка кое-что проясним, хорошо? — я взял ее за плечико и посадил обратно на диван. Посмотрел в глаза. — Мне нравится появляться в разных местах в твоем обществе. И я даже готов тебя в эти места водить, ты в курсе. Но запросто могу про это забыть, забить или заняться другими делами. Так что если тебе непременно куда-то нужно попасть, будь добра, звони мне сама, ладно?

— Ты хочешь, чтобы я унижалась что ли? — Лена сжала челюсти.

— Ничуть, — ответил я. — Мы не в тех отношениях, чтобы это тебя унизило.

— Ты… ты… — Лена замолчала. Мне даже на секунду показалось, что сейчас она меня ударит. — Да пошел ты знаешь куда?!

Она вскочила и рванула к выходу. Теперь уже точно к входной двери, а не в какой-то другой закуток, я слышал, как она грохочет ботинками, обуваясь.

Ну, я хотя бы попытался. Теперь уж точно не помчусь догонять.

В сущности, все алковечеринки друг на друга похожи. И совершенно неважно, пьют при этом дорогущий вискарь, закусывая устрицами и омарами, или маскируют дешевый шмурдяк из ларька при помощи домашнего варенья и специй. Все равно наступает тот момент, когда начинаются задушевные разговоры о судьбах мира, когда собеседники друг друга не слышат, а просто повторяют на все лады одни и те же фразы. Из разговора то и дело отваливаются собеседники, засыпая в самых неожиданных местах и позах.

Иногда я досиживал до этого момента, иногда предпочитал уходить раньше. Иногда засыпал. Но в этих вот предутренних бдениях последних выживших есть какое-то… хм… какая-то магия, что ли.

Ну ладно, будем честны, с этих выселок, где находится «мордор» просто свалить посреди ночи сложно, придется часа два топать пешком. А то и дольше. Так что я сидел на подушке, изредка вставляя реплики в треп последних выживших.

Я понял, что пора уже или сворачиваться клубком и закрывать глаза, или спешно одеваться и ловить первый утренний транспорт, в тот момент, когда на меня насела пьяненькая Галадриэль. Эльфийская владычица местного разлива сначала высказывала мне претензии, что я морочу голову хорошей девочке Лене, а потом как-то без перехода и логической связки принялась недвусмысленно меня клеить, намекая на то, что знает в бесконечном лабиринте «мордора» секретный закуток, где закрывается дверь, и нам никто не помешает.

Я решил, что от такого щедрого предложения пожалуй, окажусь. Но чтобы не обижать ее эльфийское величество, просто притворился спящим, устроившись прямо на полу, между Бельфегором и какой-то девушкой. Однако, перед тем, как и правда заснуть, я подумал, что беседа с Галадриэлью навела меня на ценную мысль, которую я и вознамерился осуществить сразу, как только проснусь.

Новокиневский рок-клуб, тот самый, чьими усилиями и была организована «Рок-провинция», устроился, в целом, довольно неплохо. Идею организации привез из Ленинграда Женя Банкин, развил бурную деятельность и заполучил под это дело неплохое помещение в Доме Профсоюзов на площади Октября. Том самом, где в недалеком будущем поселятся многочисленные адепты сетевого маркетинга, слеты энергуев и экстрасенсов, а также печально знаменитые сайентологи. С одной стороны, все эти союзы-профсоюзы доживали последние месяцы, потому как до завершения истории Советского Союза осталось хрен да маленько, с другой — корочки есть корочки. И какое-то время по инерции на них вполне можно удачно выехать. Так что отметать эту возможность с порога я не стал. Наменял в союзпечати двушек, отстоял небольшую очередь к телефону-автомату, и набрал номер Светы-Эклер.

— Привет, Клэр! — сказал я, когда девушка подошла к телефону. — Это Вова, помнишь меня? Мы на «Рок-провинции» познакомились.

— Вова… — немного растерянно проговорила она. — Да, конечно помню…

— Я думал, что увижу тебя на квартирнике «Папоротника», — продолжил я, прижимая к уху тяжелую трубку.

— А у них разве был квартирник? — удивилась девушка. — Почему-то мне ничего не сказали…

— Слушай, я тут недалеко от рок-клуба сейчас, — сказал я. — Из автомата звоню. Может увидимся? У меня к тебе есть пара деловых вопросов, ну и просто был бы рад поболтать. Ты как?

— Даже не знаю… — в голосе Светы появились кокетливые нотки. — Вообще я сегодня собиралась быть в клубе, но ближе к вечеру.

— Если приедешь пораньше, можем в кафешке посидеть, — сказал я. — Ты далеко живешь? Могу за тобой зайти, хочешь?

— Не надо, я могу прийти… — она прикрыла трубку рукой и что-то неразборчивое сказала в сторону. — Через полчаса. Не замерзнешь за это время?

— Отлично, тогда я тебя подожду в кафе «Лира», — сказал я и повесил трубку. Из телефонной будки пришлось протискиваться, потому что следующий в очереди мужик попытался в нее залезть еще до того, как я вышел.

Кафешка в этом месте Новокиневска была, кажется, вообще всегда. Полуподвал жилого дома на второй по важности площади в городе славился довольно скандальной репутацией. Во времена, когда я учился где-то классе в шестом-седьмом, про него ходили слухи, что это настоящее гнездо новокиневских проституток. Никто из моих однокашников там, разумеется, не был, зато все понимающе хихикали при упоминании названия этого места. И к старшим классам у нас даже появился этакий эвфемизм для тех, кто в теме — «встретиться в кафе „Лира“».

Я спустился по короткой лестнице, взялся за ручку двери. Не сдержался и ухмыльнулся, посмотрев на название. Мелькнула мысль, что сейчас было бы прикольно сделать селфи на фоне вывески с часами работы и прочим и скинуть в чат одноклассников. С припиской «если вы понимаете, о чем я».

Внутри оказалась обычная кафешка, даже миленькая для советской. В этаком театральном стиле — мраморный пол, стойка и столы из темного дерева и портьеры из красного бархата за крохотной круглой сценой в дальней части. В принципе, кстати, насчет проституток может и не врали. Место выглядело подходящим.

— Вам чего, юноша? — скучающим тоном спросила меня дамочка за стойкой.

— Что значит, чего? — удивленно ответил я. — Здесь на входе написано «кафе». Было бы странно, если бы я сюда пришел прикупить садовый инвентарь.

— В туалет нельзя, если ничего не заказываете! — сварливо продолжила свою приветственную речь дамочка. Ну да. Я же говнарь. А у говнарей никогда нет денег. Благословенный клиент-ориентированный сервис придет в Россию немного позже.

— А кофе попить можно, например? С пироженкой? — усмехнулся я. — Мне нужно девушку подождать.

— Девушку… — с сомнением протянула дамочка. Тут из-за шторки вынырнула вторая, они там о чем-то зашептались, а я воспользовался тем, что на меня никто не смотрит, и подошел изучить меню.

— Барышня, можно мне чай черный с лимоном, бутерброд с котлетой и… — я задумчиво почесал в затылке. — А корзиночки свежие?

— Вчерашние, — отозвалась вторая дамочка. Похоже, она вышла дать первой втык, объясняя, что денежки ей платят с того, что приносят клиенты, а если клиенты заходить не будут, то денежек тоже не будет.

— Тогда давайте пирожное картошка, — я пожал плечами. — Оно вроде не может засохнуть.

— Эклеры свежие, — сказала первая дамочка. — Сегодня утром только привезли.

— Это хорошо, будет чем порадовать девушку, — я улыбнулся и подмигнул обеим дамочкам. Положил в тарелку на стойке деньги. — Сдачу не надо пока, я еще буду заказывать.

Света пришла даже чуть раньше, чем обещала. Спустилась по лестнице, огляделась, прищурившись.

— Сюда! — помахал я из-за своего столика в кабинке. Девушка направилась в мою сторону. Выглядела она чуть лучше, чем в тот раз. По крайней мере, более выспавшейся. Но красоткой за это время все равно не стала. Красный свитер, короткая прямая юбка и армейские ботинки. Волосы в беспорядке распущены, в одном ухе — серьга с бритвенным лезвием. Где-то я слышал, что у всех этих подвесок была какая-то символика. Но ни разу не запомнил, не вник и считал, что их таскают просто потому что модно, а не потому что хотят миру что-то сказать.

— Будешь что-нибудь? — спросил я, когда запыхавшаяся Света устраивалась за столиком. — Дамы за стойкой любезно сообщили, что у них эклеры свежие. Считаю, что это где-то даже стильно — угостить Клэр эклером.

— Даже не знаю… — снова, как и по телефону, протянула Света.

— Ну хорошо, ты пока думай, а я куплю эклер и чай, — я поднялся. — Если ты вдруг не захочешь, съем сам.

Когда я вернулся за столик, Света уже отдышалась, перестала волноваться и нервничать. И даже успела посмотреться в маленькое зеркальце. Ну вот и ладненько. Я поставил перед ней тарелочку с пирожным и стакан чая в подстаканнике.

Потом наклонился к ней и прошептал.

— Вообще-то я чувствую себя немного неловко. Когда в шестом классе учился, про это кафе все рассказывали, что сюда приходят работать проститутки. И все пацаны все время собирались сюда зайти, но ни разу никто так и не зашел.

— И у вас? — Света сдавленно хихикнула, щеки ее порозовели. — У нас в школе тоже такое про «Лиру» говорили.

— Хм, ну, может дыма без огня и не бывает, — я сел обратно на место, глядя как Света откусила свое пирожное.

— Так это свидание? — кокетливо спросила она.

— Я же говорю, совмещаю приятное с полезным, — сказал я. — Я сначала думал с Женей Банкиным поговорить, мы с ним пересеклись на квартирнике, но решил, что с тобой хочу увидеться больше.

— Он мне не сказал про квартирник… — обиженно надулась Света.

— Если бы я знал, что он тебя не позовет, то сам бы позвал, — соврал я, разводя руками.

— Так о чем разговор? — деловито спросила она, попытавшись убрать с лица расстроенное выражение.

— О членстве в рок-клубе, — честно сказал я. — Я так понимаю, административными делами именно ты занимаешься, так что логично за консультацией к тебе приходить, а не к Жене, который скорее идеолог, верно?

— Ну… наверное, да, — не очень уверенно кивнула она.

— Расскажи, как у вас все устроено? — спросил я. — Какие телодвижения нужно совершить, чтобы нашу группу приняли?

Глава 22

— В общем-то, процедура приема довольно простая, — Света положила надкусанный эклер на тарелочку. Чувствовалось, что она говорит уверенно, со своим вопросом я обратился по адресу. — Сначала нужно подать письменную заявку и приложить звукозапись своей песни на кассете.

— Профессиональную студийную запись? — уточнил я, открывая записную книжку.

— Необязательно, можно обычную домашнюю, — Света отхлебнула чай. — Если запись пройдет первичный отбор, то группу включат в программу ближайшего концерта-прослушивания. Обычно они проходят пятнадцатого числа каждого месяца, — выражение лица Светы стало типичным учительским. Интонации голоса — тоже. — Первое прослушивание проходит только перед членами худсовета рок-клуба. Если группа набирает проходной балл при голосовании, то получает статус кандидата в члены рок-клуба. После этого всем музыкантам нужно будет ознакомиться с уставом рок-клуба и вступить в профсоюз самодеятельных исполнителей. Это формальность, просто Женя помещение под такие условия получил. Когда вы сдадите устав и получите удостоверение членов профсоюза, то вас включат в программу отчетного концерта кандидатов. Это уже нормальный концерт, там в зале собираются все члены рок-клуба и даже немного билетов зрителям достается. И вот тогда общим голосованием решается, принять группу в рок-клуб или нет.

— Хм, это сложнее, чем в комсомол вступить, — хохотнул я.

— Ну а как ты хотел? — пожала плечами Света и снова взялась за эклер. — Если дать свободный доступ всем желающим, то в клуб понабегут всякие школьники, которые даже гитару в руках держать не умеют. Но, наверное, кое в чем я смогу помочь…

— Мы справимся, — быстро ответил я. — Но перед каждым этапом я буду с тобой консультироваться, ты не против?

— Буду только рада помочь, — улыбнулась Света.

— А расскажи про прослушивание и ваш худсовет? — спросил я. — Что это за люди? Ну так, в целом? Кого они зарубают со стопроцентной вероятностью, а к кому снисходительны? Последнее прослушивание же, получается, недавно совсем было?

— В этом месяце не было, потому что все готовились к «Рок-провинции», — сказала Света. — А в прошлом… Блин, я уже всех на память не помню. У меня в клубе все протоколы…

— Ну тогда давай чуть позже расскажешь, а пока допьем чай и еще что-нибудь съедим, — я подмигнул. — Взять тебе еще один эклер?

Спустя яичницу с колбасой, эклер для Светы и две чашки дрянного кофе, мы покинули кафе «Лира» и направились к ДК профсоюзов. Подтверждения или опровержения тому, что «Лира» — это новокиневская проститутошная еще с тех времен, когда существование первой древнейшей профессии категорически отрицалось, я так и не нашел. Зато узнал, что Света в этом году закончила пед по специальности «учитель младших классов», и у нее есть официальная работа — она ведет кружок стихосложения в тридцатой школе. Ей было нужно официальное место работы, потому что так положено, а горбатиться с полной ставкой ей не хотелось, а тут она всего-то пару раз в неделю должна провести занятие. Правда, еще всякая бюрократия, но там просто, ей не привыкать. Еще узнал, что живет она с бабушкой, в малюсенькой квартире, зато совсем рядом с площадью Октября. У родителей места больше, но они получили квартиру где-то в дальней части Новых Черемушек, а ездить оттуда — это ужас.

Света привела меня в небольшую каморку, стены которой были сверху донизу заклеены постерами западных рок-групп. Вместо обоев. В стареньком советском книжном шкафу вместо книг стояли батареи аудиокассет. На нижней полке — серо-серебристый двухкассетник «Вега». Письменный стол, заполненный творческим беспорядком — бумаги, картонные папки, фотографии. Парочка кассет с вытянутой пленкой, жестяная банка-пепельница. Пустая. И несколько школьных стульев.

— Это наш на двоих с Женей кабинет, — сказала она, протискиваясь за стол. — Три раза в неделю мы можем пользоваться большой сценой и репетиционным залом. И еще — студией звукозаписи, но она так себе, там все оборудование устаревшее. Но все равно лучше, чем ничего.

Рассказывая о всяческих преимуществах членства в рок-клубе, Света копалась сначала в папках и бумагах на столе, потом открыла ящик, принялась шуршать там.

— Ага, вот, нашла! — девушка радостно сдвинула в сторону всякое другое прочее, положила перед собой папку, на которой толстенькими трафаретными буквами было написано «Прослушивание от 15 сентября 1991 года».

Домой я вернулся загруженный сведениями и собственными мыслями. По всему выходило, что «Ангелы Сатаны» — это как раз из тех самых групп, которые на прослушиваниях пролетят, как фанера над Парижем. И даже не нужно быть специалистом, чтобы понять, в чем тут проблема. Наш Астарот видел себя этаким суровым металлюгой, типа тех, кто ревет в микрофон неразборчивое, а все музыканты вместе трясут длинными гривами. И все это под ревущее звучание, которое я лично даже отдаленно бы музыкой не назвал. Вот только есть нюанс… Даже несколько. Голос у Астарота есть, и в целом довольно неплохой. Но от львиного рыка он далек. Как и аранжировки. Для тяжеляка нужны басы и крутые запилы. А с ними было как-то… не очень. И результат получался не то, чтобы убогий, но как будто детсадовский что ли. Школота пытается корчить из себя сатанистов.

Кстати, насчет этого самого сатанизма… Как я понял, вся моя компашка говнарей ими не были. За все то недолгое время, которое я их знаю, ни один не изъявил желание устроить какую-нибудь черную мессу или порисовать перевернутые кресты и пентаграммы где-то, кроме как на своих джинсах и куртках. То есть, по сути, даже «толкиенутые» в компании которых они частенько тусят, даже более двинутые на своих эльфах и орках, чем «Ангелы Сатаны» на дьяволопоклонничестве. Пожалуй, это даже хорошо. С фанатиками мне было бы в разы труднее общаться… Что, впрочем, не значит, что в газетных публикациях, формат которых нам еще предстоит обсудить с Иваном на неделе, следует избегать этой темы. Всякая магия и чертовщина, судя по обилию на досках объявлений всяческих услуг «черных магов» и «демонологов в десятом поколении», пользуется неплохим таким спросом.

А вот понедельник начался в несусветную рань — в половине шестого утра. Я вытащил свое ноющее от вчерашней тренировки тело из постели, добрел до кухни, еще толком не проснувшись, заварил себе кофе прямо в чашке. Достал из холодоса еще с вечера приготовленные заботливой мамой сырники. И только сожрав второй, смог открыть глаза и прочитать записку, которую она мне оставила под корзинкой.

«Вова, у порога большая клетчатая сумка, возьми ее с собой. Джамиля работает в киоске номер двадцать восемь. Подойдешь к ней, скажешь, что ты Вова Корнеев, она тебе все покажет. Люблю тебя. Мама».

Я отогнул край шторы и выглянул в окно. Да я везунчик, ничего не скажешь! Вчерашний мелкий холодный дождик ночью превратился в снег, и на улице сейчас была настоящая такая зимняя сказка, подсвеченная включенных по утреннему времени фонарей. Красиво, конечно, но блин. Сразу возникло желание сказаться больным, забраться обратно под одеяло и сладко доспать до полудня. И потом весь день пить горячий чай с этими вот вкусняшками, которыми балует нас каждый день мама.

Я отвесил себе мысленную оплеуху, быстро дожевал еще пару сырников. Подумал пару секунд и съел еще два. По идее, мне бы неплохо сейчас еще заточить яичницу из штук четырех яиц, конечно. Откуда-то же нужно организму брать белки для мышц. А то толку от моей качалки не будет, как был дрищом, так и останусь. Но это пока терпит. То тяжелых весов и профицита калорий надо хотя бы общую физуху в норму привести. А для нее сырников достаточно.

Я помыл кружку, напялил на себя парочку свитеров, мысленно поблагодарил маму, которая рядом с здоровенным клетчатым баулом поставила мои зимние ботинки. И вышел в ночь, которая еще пока не стала утром.

Никогда раньше не был на рынке так рано. Вообще как-то даже в голову не приходило, во сколько именно этот мир свободной торговли просыпается. Но к семи утра там уже вовсю бурлила жизнь. Даже кто-то из покупателей уже притащился и слонялся между суетящимися внутри и вокруг палаток продавцами. Джамиля оказалась пожилой казашкой, которая на русском говорила безо всякого акцента и со скоростью пулемета, я даже не всегда успевал за ее мыслью, особенно спозаранку. Она выдавала мне инструкции вразнобой, перескакивая с обязательного учета товаров и тетрадок для записей к тому, у каких бабушек покупать пирожки следует, а каких лучше пропускать мимо. По ходу пьесы вывалила на меня кучу информации о соседях по торговым палаткам, хронику вчерашних происшествий и ее прогноз на цены на дрова в бухте Дикси. У нее были свои взгляды на звезд советской политики, попытку переворота в прошедшем августе и профпригодность футболистов нашей сборной. Вместе с этим нескончаемым монологом, она не забывала раскладывать на своем прилавке товары — массу всяких девочковых штук, от палеток теней и помад до цветных трусиков и заколок с цветочками. Причем, зараза, не слушать было нельзя, потому что в этом бесконечном потоке была и нужная мне инфа. Вкраплениями, так сказать. Благо, ничего сверхъестественного она мне не рассказывала — строгий учет, порядок и внимание к покупателям. В нештатных ситуациях самому на рожон не лезть, звать ее, она здесь босс, а Лейла и я — всего лишь мурзилки наемные.

Лейла напротив была девочкой молчаливой, хмурой и очень глубоко беременной. Двигалась она чуть заторможено, но говорила, когда открывала рот, тоже без всякого акцента. Наш прилавок был, как несложно догадаться, одежный. Кроме тех вещей, что шились у мамы в цехе, были и другие. Свитера, трикотажные платья и всякие шапки-шарфики.

К восьми утра рынок заработал в полную силу — из автобусов-троллейбусов хлынули покупатели, киоски звукозаписи врубили свои колонки, из которых, сменяя друг друга лились то ласковомайские «Белые розы», то романсы Малиниа, то ноющий вокал какого-то модного исполнителя, имени которого я не помнил, но который повторял свое бесконечное «Больно мне, больно!»

Между рядов бродили, размахивая длинными многослойными юбками цыганки, покрикивая: «Жвачка, помада, жвачка!» или «Шубы, девочки подходим примерять шубы!» Кто-то торговал вразнос газетами. Кто-то толкал тележку с укутанными в ватники пирожками. Мужик жутковатого вида с седой бородой и в телогрейке скрипучим голосом повторял: «Отрава! Отрава! Для мышей, тараканов, крыс…»

И все это складывалось в какофонию. Или симфонию, смотря с какой стороны посмотреть. Потому что, какие бы потрясения не происходили с миром, это место всегда остается неизменным. А значит, оно такое, какое должно быть. Вместе с попсой и блатняком из колонок, маргиналами, трущимися по краям, и суетливыми и не очень покупателями.

Наверное, будь я настоящим Вовой-Велиалом, это место показалось бы мне филиалом персонального ада. Вот только я им не был, так что адаптировался, в целом, довольно быстро. Познакомился по-быстрому с соседями по торговым палаткам, пил горячий чай из термоса, который сунула мне в сумку заботливая мама, а музыка через пару часов превратилась в обычный белый шум, к которому я даже и не прислушивался. И думал больше всего о том, как бы так понежнее сегодня рассказать своим «Ангелам Сатаны» о грядущих новшествах, которые я собирался привнести.

На завод я прибежал чуть пораньше, чем мы договаривались. С дядей Колей насчет своих ребят я договорился, чтобы он их пропускал без моего участия. Принес ему расписание наших репетиций и фамилии-имена парней. Не знаю, почему Вова-Велиал этого раньше не сделал. До моего вмешательства мы собирались где-то в другом месте, приходили к КПП все вместе, ключ был только у меня. А я оставил ключ у дяди Коли, наказа выдавать его первому, кто придет. Мало ли, вдруг у меня будут какие-то дела, и я не смогу явиться на репетицию. Мне-то, если задуматься, и незачем все время присутствовать.

— Привет, Володя, — кивнул дядя Коля, не отрываясь от разгадывания кроссворда.

— Здрасьте, дядя Коля, — сказал я. — Можно мне ключик?

— Так там пришел уже один твой, — вахтер мотнул головой в сторону территории завода. — На вид вроде хороший мальчишка, что он с вами, волосатиками, якшается, ума не приложу.

— Не судите по одежке, дядя Коля, — усмехнулся и и просочился на территорию завода. Раз приличный мальчик пришел, значит это Кирюха. Больше из нас никто под это определение не попадал. Я дотопал почти до двери и замер. Из приоткрытой двери звучала песня. Кто-то, впрочем, понятно кто, там же кроме Кирилла никого не было, играл на акустической гитаре и пел.

…в поле, где река текла

Девушки белье стирали

Свои сочные тела

Бесстыдно выставляли

«Эй, монах, хочешь к нам?

Я тебе потрогать дам!

Ну давай, меня раздень!

Вижу клобук набекрень».

Похоть! Похоть! Похоть! Похоть!

Знала бы, бесстыжая, как будет тебе плохо…

Смотрел монах, и это смерть

Кипела в нем

Хочу тебя совсем раздеть

Святым огнем!

Ведьма! Ведьма! Ведьма! Ведьма!

Скоро стану и я молотом, и плетью!

Монах шагал с улыбкой тихой

Думали все, что он под шафе

Никто не знал, что скоро вспыхнут

Везде костры аутодафе!

Мелодия была чем-то средним между «Сплином» и «Королем и шутом». Играл Кирюха отлично, я даже заслушался. Надо же, первый раз песню слышу… Когда он закончил, я распахнул дверь и зашел в нашу берлогу.

— Ой, прости, — смутился Кирилл и спешно отложил гитару. — Я просто пришел пораньше, сидел тут, тренькал немного…

— Сам написал? — спросил я.

— Что? — Кирилл сжался и покраснел. — Песенку? Ну, вроде того… Понимаешь, я писал доклад про Генриха Крамера… ну, это который написал «Молот ведьм». И как-то само собой… Велиал, я просто так, для себя, ты не подумай…

— Эй, ты чего зажался, песня-то отличная, — я похлопал смущенного Кирюху по плечу.

— Ну… Вдруг ты подумаешь, что я хотел… Что я претендую… Не говори ничего Астароту, ладно? До него мне далеко, я даже не думал…

«Да твоя песня в сто раз лучше той бабуйни, которую Астарот сочиняет!» — чуть не ляпнул я, но вовремя прикусил язык. С этими творческими людьми надо осторожно, как с хрустальной вазой на гололеде. Ну и мне же нужно, чтобы они вместе работали как команда, а не чтобы пересрались по поводу какой-нибудь строчки из откровений Святого Августина. Ну или, скорее, Иоанна Богослова, с учетом специфики…

— Братан, это совсем другое! — я присел напротив него на корточки и заглянул ему в лицо. Которое он старательно отворачивал. — Мне очень нравится. Ты только одну песню написал? А еще есть?

— Ну… — замялся Кирилл, но было заметно, что он слегка приободрился. — Вообще-то есть. Я же давно мечтал, что буду в группе играть. Ну и… Мне как-то неудобно.

— Брось, что тут может быть неудобного? — усмехнулся я. — Раз ты мечтал в группе играть, то как-то подразумевалось, что у тебя будут всякие зрители-слушатели, разве нет?

— Вроде того, — кивнул Кирилл и как-то совершенно по-мальчишески шмыгнул носом. — Но я как-то слышал спор Астарота с Бельфегором, а меня вроде как только что пригласили…

— А о чем у тебя песни? — спросил я, игнорируя его смущенное нытье. Хотя я парня, в целом, даже понимал. У истерички-Астарота больное чувство собственной важности, он считает свои немелодичные сатанинские напевки шедевром творческой мысли.

— Про ведьму, которая летела на шабаш, а попала на свадьбу, потом еще про демона, которого экзорцист изгоняет, про повешенного колдуна, который не может умереть, — начал перечислять Кирилл. — Наверное, как-то по-детски звучит, даже сейчас глупо чувствую, когда рассказываю.

— А сколько у тебя песен? — осторожно спросил я, боясь спугнуть такую удачу.

— Двенадцать, — ответил Кирилл. — Ну, вот эта тринадцатая, новая. У меня дома почти всегда кто-то есть, так что я пою только где-то… Ну… В других местах.

— Понимаю, — задумчиво покивал я. То, что я слышал, шедевром не было. Песенка была не особо замысловатая, стихи тоже нешедевральны. Вот только это была ПЕСНЯ. Настоящая. Ее можно было петь под гитару на кухне, а со сцены она будет звучать нормально и без тяжелых басов и потряхивания гривами. Хотя можно и с басами и патлами. «Можно идти с этим в банк», как говорится.

Снаружи раздались голоса. Бельфегор опять о чем-то спорил с Астаротом, а на бэквокале басил Бегемот. Явились мои «ангелочки». Ну что ж, пора расчехлять свое искусство дипломатии. Возможно, разговор будет сложным…

Глава 23

— И он нам всем сделает такие штуки? — Бельфегор еще раз выхватил у меня из рук листочек, на котором я набросал, как примерно с моей точки зрения должны выглядеть наши сценические костюмы. — Круто! Я думал, Илюха делает только доспехи для своих. Как ты его уговорил?

— Я просто не знал, что надо уговаривать, — усмехнулся я. — Ну и любому мастеру нужно портфолио.

Илье по прозвищу Бес, тому самому, который плел кольчугу на сборище толкиенистов, и вокруг которого крутились самые симпатичные девицы той вечеринки, я позвонил и убедился, что он все помнит и готов к работе над нашим антуражем. Тему цены я тоже осторожно прозондировал. На это он только отмахнулся. Мол, что еще за глупости, все свои. Так что кроме совместного с толкиенистами выступления перед скучающей публикой, от нас взамен ничего не требовалось. Разумеется, это не значит, что мы ничего и не отдадим. Свои долги всегда лучше платить, чтобы они потом не всплыли в каком-нибудь уродливом и неузнаваемом виде.

— Это лучше, чем грим, — даже без споров согласился Астарот.

Бегемот и Кирилл свое отдельное мнение не высказали. Но по довольному лицу Бегемота было и так все понятно. А Кирилл сейчас просто готов был одобрить все на свете, лишь бы остаться в группе.

Пора была переходить к следующему вопросу. Гораздо более нервному.

— Теперь вот еще что, — сказал я. — Вчера я разговаривал со Светой, и она меня посвятила в процедуру приема в рок-клуб.

— Нас прошлый раз отшили, даже не дав сыграть, — угрюмо буркнул Бельфегор.

«Потому что прошлый раз туда явно ходил Астарот», — подумал я. Но сказал другое.

— Если мы сделаем гордый вид и обидимся, то хрен нам, а не концерты, — я пожал плечами.

— В рок-клубе давно засели старперы, у них там теплые местечки, и они не пускают туда никого, кто хочет свободного самовыражения, — угрюмо проговорил Бегемот.

— Слушайте, вот какое дело, — я пододвинул к Бегемоту чашку с печенюшками. А то он их так гипнотизировал, что кажется сейчас начнет виртуально поглощать. — Кушай, маленький, а то похудеешь еще, такого мы допустить ну никак не можем.

Бельфегор хихикнул. Но как-то скорее обреченно.

Нда, вот же компашка неудачников-то подобралась. С выученной беспомощностью.

— Ну, слушай, ты же помнишь, как в прошлый раз было, да? — сказал Астарот, внезапно даже без ноющих и истеричных интонаций. — Я отдал кассету, они сказали, что перезвонят, и с тех пор молчание.

— Так, братва, всем отставить упадничество, — прервал я этот поток чертовски убедительных аргументов того, почему мы будем сидеть на попе ровно. — Объясняю на пальцах. Мы с вами хотим донести свое творчество до зрителей. Мы можем попытаться сделать это в одну каску, но что ответит любая тетенька, которая заведует любым домом культуры, где мы можем выступить?

— Что? — с печенькой во рту спросил Бегемот.

— «Мальчики, а вы чьи?» — писклявым псевдоженским голосом сказал я. — И если это будет не чья-то тетя или чья-то мама, то она, скорее всего, пошлет нас на хрен. И зрители нашей музыки не услышат.

«На их же счастье!» — мысленно закончил я, но прописал себе за такое воображаемого леща. Спокуха! Мой жизненный опыт подсказывает, что даже говнари могут неплохо зарабатывать и быть в тренде, так что работаю с тем материалом, который есть. И не выстбываюсь тут. Даже мысленно.

— Ну да, как всегда, — уныло вздохнул Бельфегор.

— А если у нас будут корочки рок-клуба, то разговор вести будет в разы легче, — сказал я. Судя по лицам, нифига не убедил. Что, надо было бухло что ли с собой брать на этот разговор, чтобы мои говнари переоделись из костюмов никому не нужных какашек?

— Только нам их опять не дадут, — упрямо повторил Астарот.

— Братва, вы меня уже бесите, если честно, — чуть повысил голос я. — Вам концерты что ли не нужны? Вы хотите до пенсии быть гараж-бэндом и играть только сами для себя? Демонические клички себе взяли, свободное самовыражение у них, сейчас описаюсь от умиления! Нам нужны эти сраные корочки, ясно? А рок-клубу мы с вами нахрен не сдались, у них из таких, как мы, каждый месяц очереди выстраиваются. А это значит, что нам с вами надо шевелить жопой, ясно вам? Действовать, а не только обиженок из себя корчить. И тогда будут у нас и сольники, и сборники, и концерт в «Лужниках» на закуску!

Надо же, какой я молодец! Чудеса дипломатии проявил такие, что мои говнари уже готовы под стол всей толпой забраться. Включая Кирилла, который нервно крутит головой, и бросает тревожные и влюбленные взгляды на своего кумира Астарота.

— Бюрократию и всякое такое я беру на себя, — уже вполне спокойным тоном сказал я. — От вас потребуется только зажечь на прослушивании и отчетнике.

— Ну… — протянул Бельфегор. — Может и надо попытаться… Кассета с нашими песнями у нас осталась…

— Астарот? — я посмотрел на нашего молчаливого фронтмена. Тот сверлил взглядом пол. — Ты согласен, что нам нужно получить это дурацкое членство?

— Ну… — неуверенно сказал он. — По сути да, согласен.

— Беге… Абаддон? — я посмотрел на толстяка. Его свитер был в крошках. А печенье в миске стремительно убывало. — Выскажись тоже.

— А что я? — он пожал плечами. — Я согласен. Давайте попробуем. На «Рок-провинции» мы выступали же…

— Кирилл? — я уперся взглядом в нашего единственного «хорошего мальчика». — Ты что думаешь?

— Я думаю, у нас получится, — прошептал он и испуганно посмотрел на Астарота.

— Вот и славненько, — облегченно выдохнул я.

— Астарот, а та кассета же у тебя осталась? — Бельфегор вскочил. В его мальчишеских глазах снова загорелся энтузиазм.

— У меня есть! — подал голос Кирилл. — Я же еще в тот раз попросил себе копию…

— Кстати об этом, — я снова собрался с силами. Третий акт марлезонского балета. Самый тонкий лед, вопросы творческого самоопределения, самовыражения и вот этого всего. — Нужна новая запись.

— Я могу поговорить с мамой, — встрепенулся Бельфегор. — Можно будет ночью в театре студией воспользоваться. Только нужно будет выбрать день, когда дежурить баба Люба будет…

— Кирюха, спой свою песню про монаха, — сказал я и протянул «хорошему мальчику» гитару.

— Прямо сейчас? — тот испуганно посмотрел на Астарота.

— А чего тянуть-то? — я подмигнул. — Давай-давай, пусть будет музыкальная пауза в нашем серьезном разговоре. Всем не помешает расслабить булки.

Открывший было рот Астарот захлопнул варежку.

Кирилл неуверенно тренькнул струнами. Потом-таки собрался с духом и запел.

К середине песни голос его зазвучал увереннее, а я смотрел на реакцию парней. Бельфегору и Бегемоту явно нравилось. Наш ударник даже начал подстукивать ритм по колену, забыв про жалкие остатки печенья.

Кирилл закончил играть и положил гитару.

— Круто! — заявил Бельфегор. — Это ты сам сочинил?

— Вот ты тихушник, Кирюха! — Бегемот хлопнул приятеля по плечу. — Мог бы мне и раньше спеть!

— Нам нужно записать эту песню, — сказал я. — Кирилл, ты же согласен, чтобы «Ангелы Сатаны» исполнили твое творение.

— Эй, мы же, кажется, уже договаривались… — начал предсказуемо возгудать Астарот. Я ткнул его в бок и кивнул на дверь.

— На два слова, Астарот, — сказал я тихо.

Астарот уже натянул на лицо свое фирменное выражение «под носом говном намазано». В коридор он, конечно же, вышел, но с видом гордым и независимым, совсем как государь-император в плену у бомжей под мостом.

— Кирюха даже не в нашей группе! — громким шепотом начал возмущаться он, как только дверь за нами закрылась. — А ты ему уже пообещал, что мы эту попсу будем записывать?

— Заткнись и послушай меня, ладно? — с максимальной вежливостью сказал я. Мысленно я уже прокручивал в голове разные аргументы, которым можно будет убедить Астарота. Так-то руки чесались отвестить ему пару затрещин и загнать истеричку под лавку. Но это всегда успеется. Для начала попробуем пряником и логикой.

— Ну? — недовольно буркнул он.

— Понимаешь, какое дело, братан, — проникновенно начал я, положив руку ему на плечо. — В нашем рок-клубе как-то нервно относятся к музыке, вроде нашей. Я вчера весь день думал, как бы нам извернуться, чтобы мимо их худсовета пролезть. А сегодня услышал, как Кирюха играет, и понял, что вот он, наш пропуск!

— Велиал, это хреново как-то звучит, — Астарот хмуро смотрел на пол. — Типа, мы должны прогнуться под правила рок-клуба, наступив на горло своему творчеству. Может, нам еще и «Белые розы» спеть?

— Не бзди, Астарот, я видел, что песня тебе понравилась, — усмехнулся я.

— Я тебе совсем про другое говорю! — вспыхнул наш фронтмен.

Отлично я понимал, о чем он говорит. У него чешется то, что кто-то может отобрать у него эксклюзивное право писать песни для группы. А без него он боится, что станет всем нахрен не нужным. Вот он и устраивает тут цыганочку с выходом каждый раз, когда речь заходит о репертуаре.

— А я думаю, что твои песни звучали бы еще лучше, если бы у нас был басист, бэк-вокал и саксофон, — сказал я.

— Саксофон? — захлопал глазами Астарот. — Зачем нам саксофон?

— Ага, значит насчет бас-гитары и бэк-вокала возражений нет.

— Велиал, ты издеваешься? — набычился Астарот.

— Ничуть, — я покачал головой. — Мы уже даже поднимали эту тему, но другим боком. Для настоящей свободы самовыражения нам нужна новая аппаратура. И больше времени на репетиции и концерты. И свободу эту дают деньги. Денежки. Бабосики, понимаешь? Причем довольно много, я тут пробил, сколько стоит одна только драм-машина. Понимаешь ты это?

— Понимаю, — Астарот печально вздохнул.

— Ты пойми, я не предлагаю ради денег удариться в попсу или пойти разгружать вагоны, — втолковывал я. — Но стать немного более гибкими нам придется. Хотя бы для того, чтобы получить это клятое членство в рок-клубе.

Вообще, конечно, дело было вовсе не в мифическом всемогуществе этих корочек, которые, скорее всего, для большинства заведующих ДК — такая же филькина грамота, как и диплом выпускника училища накручивания хвостов коровам. Дело было в другом. Этой команде нужна была общая победа. С видимым и ощутимым результатом. Чтобы появилось ощущение, что вместе мы можем горы свернуть, потому что только что прогнули систему. Хм, а вот про систему Астароту можно как раз и сказать…

— Чтобы достучаться до людских сердец, нам нужны сцены, — продолжил я. — Но путь к ним преграждают закостенелые чуваки из худсовета рок-клуба. Упремся, как бараны, получим отлуп, и люди нас так и не услышат. Поступим умнее — прогнем систему.

Ну наконец-то! Угрюмое выражение лица Астарота начало меняться. Сначала появилась задумчивость, потом интерес, потом даже что-то вроде боевого задора.

— Песня Кирюхи простая, она будет нормально звучать даже в акустике, — сказал я. — Ну что, ты согласен?

— Ладно, — медленно и величественно кивнул он. — Ты правда собираешься возиться с тамошней бюрократией?

— Буду как лев с ними драться, обещаю! — я помахал перед ним рукой, все еще замотанной эластичным бинтом. Блин, грязный он какой уже, надо бы постирать вечерком сегодня. — С живых не слезу, но заставлю их принять нас на прослушивание!

Фух. Прокатило. Пять баллов мне за дипломатию.

— Ладно, пойдем к ребятам, — я похлопал Астарота по плечу. — Репетировать, и все такое…

Кирюха и Бельфегор стояли за клавишами и спорили насчет проигрыша. Бегемот мотал головой и подстукивал себе рукой на столе.

— Давайте попробуем про монаха, — сказал Астарот, все зашевелились, принялись втыкать штекеры и настраивать инструменты, а я забрался на стол и привалился спиной к стене. Блин, трындец конечно. Устал, как будто вагоны разгружал, а не с приятелями-говнарями общался. Все-таки, дипломатия — это вообще не мое нифига. Я привык говорить, как есть, без экивоков. А тут надо слова подбирать, еще и следить за лицами, как бы у кого из моих творческих друзей не подорвало с чего-нибудь.

Но… что-то уже получилось.

Так что пять баллов за дипломатию. И стакан чая с молоком перед сном за первый успех.

Последний вопрос повестки дня был самым простым и никаких возражений не вызвал. Даже наоборот, когда я рассказал, что договорился с Иваном про публикации в газете, мои говнари так собой загордились, что даже сыграли песню про монаха от начала и до конца с воодушевлением и огнем. Как я и подозревал, в исполнении Астарота и с имеющейся в наличии аранжировкой, зазвучала она весьма бодро. Ну и да, определенно получилось нечто среднее между «Сплином» и «Королем и шутом» на минималках.

Я сидел в своей комнате за столом и тупо рассматривал расписанный по пунктам план действий, вписанный в мой нынешний распорядок дня. Начал бодро — вернулся с тренировки, принял душ, поужинал. Записал кое-что. И как-то… отвлекся.

Молодой организм взбрыкнул и принялся отвлекать меня от мыслей по делу мыслями о вещах приятных, но в данный момент нереализуемых. И чем сильнее я пытался выпнуть из головы образы той блондинки, из толкиенистов, соседской девицы в коротеньком халатике, которую встретил, когда мусор ходил выносить, и загадочной Евы, которая даже телефона мне не оставила утром…

Я тряхнул головой и снова попытался сосредоточиться на плане действий. Значит, с Илюхой-Бесом мы договорились идти на свалку в четверг, а в субботу — по магазинам. С Иваном мы встречаемся в кафе «Сказка» в пятницу… Или не в пятницу?

Да блин!

Я отчетливо вспомнил зеленые цифры в темноте и гладкую кожу Евы под пальцами.

Снова тряхнул головой.

Хрень. Так не пойдет. Мало того, что у меня юное тело, бурлящее под самые уши гормонами, так я еще и тренировками сейчас его взбодрил. И пытаюсь с холодной головой тут поработать. Ага-ага. Я в полтос-то не всегда мог думать нужной головой, что же говорить про сейчас?

Сиюминутный ответ был прост, как грабли — подрочи, братан, и ясность мыслей ненадолго вернется. А вот в долгую…

В долгую мне нужна женщина.

Ну, с учетом возраста, девушка. Герлфренд, чувиха, чикса или как там еще может называться сейчас условно-постоянная спутница жизни?

И этот пункт не менее важен, чем встреча с Иваном или сталкинг на свалке в поисках нужных элементов антуража.

Я мысленно перебрал тех девушек, с которыми успел познакомиться.

Света-Эклер? Звучит полезно, но нет, не смешите мои тапочки. Подкатить к блондинке из свиты Илюхи-Беса? Она вроде хорошенькая, и фигура у нее отличная…

Но кроме сисек я ничего о ней вспомнить не смог.

Остается… Ева.

Вроде Бельфегор говорил, что она чья-то девушка. Яна-Цеппелина, кажется… Что, впрочем, никак ей не помешало привести меня к себе домой и со всем пылом и страстью отдаться.

Хм, Ева…

Умная, остроязыкая, хорошенькая. Не боится быть не похожей на других.

Она не оставила мне телефона, но это дело поправимое.

Я захлопнул тетрадку и вышел из комнаты. Накрутил по памяти номер Бельфегора. Хмыкнул, слушая длинные гудки. Надо же, вот странность. Я в свое время так привык к бесконечной памяти телефона, что даже свой номер не очень-то трудился запоминать. Но вот оказался в других обстоятельствах, и циферки как-то сами собой укладываются в голове, в записнуху заглядывать не надо.

— Алло, Борис, привет! — сказал я, услышав голос приятеля. — Слушай, какое дело, у тебя нет номера Евы Михеевой?

Через десять минут перекрестного перезванивания разным общим знакомым искомые шесть цифр оказались найдены. Ничего сложного, в принципе. Главное, не пускаться в сложные объяснения, нафига он тебе нужен, чтобы не принялись предостерегать и увещевать.

Я задумчиво посмотрел на аппарат, потом прислушался к звукам в квартире. Вечер, все сидят по своим комнатам. Пожалуй, поступлю, как делает сеструха. Я ухватил аппарат и поволок его в свою комнату. Лариске там будет все слышно, конечно. На самом деле, я бы и от родителей не стал скрываться, но как-то… ноблесс оближ. Я же недоросль. Мне положено ревностно свои личные тайны защищать.

Так что…

Я прикрыл дверь и накрутил на диске шесть цифр.

— Добрый вечер, могу я поговорить с Евой? — вежливо спросил я, услышав в трубке «алло!»

Глава 24

Вчерашний снег растаял, и Новокиневск из празднично-новогоднего снова превратился в хмурый и серый. Вычурная арка ворот в парк на этом фоне издалека смотрелась сооружением из пломбира или белкового крема, но вплотную эта иллюзия рассеивалась. Побелка давно облупилась, художественная лепнина частично обвалилась, а в трещинах было видны все цвета, в которые эти самые ворота когда-то красили. Я привалился к одной из колонн и разглядывал прохожих. Редких прохожих. Трамвайное кольцо рядом с рынком после обеда вообще не очень-то многолюдное место, все выходят на пару остановок раньше, там традиционная новокиневская пересадка с трамвая на всякие почти пригородные автобусы. А до конечной доезжают единицы. Во всяком случае, в это время года. Рыночные палатки уже свернулись, интересных магазинов здесь нет, а Центральный парк, возле ворот которого я и стоял, законсервирован на зиму с конца сентября.

Еву я увидел сразу же, как только она вышла из почти пустого вагона. Она была в сером пальто и вязаной шапочке. Шея замотана длинным шарфом. Вышла на остановке, огляделась и пошла в мою сторону.

— Привет, — я отлип от колонны и двинулся ей навстречу. — Я хотел принести цветы, но в магазине были одни гвоздики. А их только на похороны дарить. Или памятникам. Но ты живая и не из камня. Рад тебя видеть.

Лицо Евы, пока она шла, было очень серьезным и сосредоточенным. Как будто она прокручивала в голове разные варианты того, как сейчас мне объяснит, почему наш ночной «огневой контакт» был разовым, и что у нее другие планы на жизнь. Но пока я болтал про цветы, хмурое выражение на секунду сменилось удивленным, а потом она даже рассмеялась.

— Очень странное место для свидания, — сказала она, оглядываясь.

— Наверное, это не свидание, — я пожал плечами. — Просто хотел тебе показать кое-что.

— А зачем коробка? — она кивнула на плоский картонный прямоугольник у меня в руке.

— Сейчас увидишь, — сказал я. — Пойдем в парк.

Ева выразительно посмотрела на тронутую ржавчиной цепь и амбарный замок, надежно запирающий решетчатые створки парковых ворот.

— Да не здесь, — отмахнулся я и повел девушку вдоль ограды в сторону реки. — Вот сюда, только надо будет пригнуться.

Прут металлической ограды был отогнут еще в какие-то стародавние времена, как я с детства и помнил. И к настоящему моменту его так и не удосужились починить.

Я проскользнул внутрь, подал руку Еве, помогая ей протиснуться, чтобы не испачкать пальто.

— А охраны тут разве нет? — спросила она, оглядываясь.

— Даже если и есть, что такого? — я подмигнул. — Мы же не собираемся делать ничего плохого.

За оградой как по волшебству стало тише. Звон трамваев, шум машин и прочие звуки города почти смолкли. Как будто не очень художественная металлическая решетка работала шумозащитным экраном. Никогда не понимал, как это работает.

Земля усыпана пожухшей, уже не совсем даже не золотой, а скорее коричневой листвой. Ветки деревьев расчерчивали хмурое серое небо абстрактным графическим рисунком. Остроносые лодки качелей упакованы в брезентовые чехлы и застопорены толстенной цепью, поле автодрома пустое, машинки вытащили и унесли в какое-то надежное место. Карусели выглядят заброшенными, особенно сюрприз, с которого какие-то неизвестные уже открутили несколько продолговатых щитов. Окна касс закрыты фанерными щитами, в пустой чаше фонтана валяется мусор и битые бутылки.

Запустение-умиротворение.

Мы шли и молчали, медленно оглядывая впавший в спячку на зиму Центральный парк. В будущем зимой тут тоже будет весело — елка, горка, гирлянды. Каток с прокатом коньков. Ларьки с горячими напитками и карамельными яблоками. Всякие аниматоры в ростовых куклах. Но это потом. В девяносто первом и раньше Центральный парк просто закрывали и оставляли в таком виде до весны. Новогоднее веселье сюда не добиралось. Кажется, этот парк назывался центральным по инерции, еще с дореволюционных времен, когда он находился как раз в центре. Но потом город начал расти в какие-то другие стороны, и парк оказался где-то на краю цивилизации. Между рынком и заброшенным еще в дореволюционные же времена заводом.

Иногда я поглядывал на Еву, но разговор затевать пока не спешил. Молчание не было напряженным. Мы просто шли, не держась за руки, каждый погружен в свои мысли.

— Туда, — сказал я, сворачивая на узкую тропинку вдоль танцплощадки с ракушкой когда-то ярко раскрашенной эстрады.

Мы прошли сквозь строй толстенных старых тополей и оказались на берегу реки. Возле здоровенного, как будто от спиленной гигантской секвойи, пня. Вот на него-то я и положил ту самую коробку, которую держал в руках.

— Присаживайтесь, сударыня! — изобразил я шутовской поклон. И тоже сел рядом. — Я сюда приходил очень давно. Еще в школе.

«Да, оооочень давно, — мысленно усмехнулся я. — Вова-Велиал ее закончил совсем недавно».

— Теперь кажется, что целую вечность назад, — продолжил я, как ни в чем не бывало. — Мы в десятом классе учились во вторую смену. И каждый раз, когда выходил из дома, приходилось делать невыносимый выбор — топать в школу или ну ее нафиг? И когда «ну ее нафиг» побеждало, я садился на трамвай и приезжал сюда. Сидел на этом самом пне, смотрел на реку, на лестницу ВДНХ… Стихи писал.

— Стихи? — улыбнулась Ева. — Серьезно? Может, почитаешь?

— Да нет, я вру, — хмыкнул я. — Никаких стихов. Ну, то есть, я хотел. Место подходящее, парк такой… вдохновляющий. Черные воды Волчьей. Прямо поэтический настрой, твори — не хочу. Но увы, рифмовать строчки у меня так и не получилось. Так что обычно я просто читал книжку или делал ничего.

И говорил я абсолютную правду. Я действительно иногда в десятом классе прогуливал уроки и сбегал в этот парк. Закрытое на зиму место совершенно без людей. Вспомнил вчера случайно об этом месте, когда после рабочего дня на рынке пошел искать запасной туалет и дошел почти до трамвайного кольца. Увидел ворота, вспомнил. А когда позвонил Еве, то понял, что это будет идеальное место для свидания.

— А я в этом парке всего один раз была, — сказала Ева. — Когда совсем маленькой была, с родителями. Они мне с таким восторгом про него рассказывали, я так ждала, что тут чудо из чудес.

— А оказалось? — спросил я.

— На автодром меня не пустили, там с семи лет только можно, — Ева усмехнулась. — Как и на «Березку» и «Сюрприз». Было жарко, очень много народу, а на той площадке выступали клоуны. Меня посадили на лошадку на карусели для малышни. Колени пришлось поджимать, чтобы ноги не волочились. Карусель крутилась медленно, мне было очень скучно, и родителей я в этот момент ненавидела. И больше с тех пор здесь не была.

— Получается, я разбередил твои ужасные воспоминания? — усмехнулся я.

— Совсем нет, — Ева пожала плечами. — Сейчас я думаю, что зря сама сюда не пришла. Наверное потому что про дырку в заборе не знала. Без людей здесь все по-другому. Легко представить, что когда-то тут по аллеям ходили дамы в корсетах и с кружевными зонтиками.

Она посмотрела на меня медленным потемневшим взглядом.

— Ты странный, — Ева провела пальцами по моей щеке. — Я совсем по-другому представляла нашу встречу.

— Ну, если хочешь, можем пойти в ресторан на речном вокзале, — я сунул руку в карман и достал несколько смятых купюр. — Правда, боюсь, на полноценный обед моих фондов не хватит, но на пару коктейлей и закуски — вполне. Посидим за столиком, среди златозубых мужиков и их толстых бабищ. Поговорим, перекрикивая блатняк, который поют тамошние музыканты.

— Нет-нет-нет, — Ева рассмеялась. — Ни за что! Коктейль — это, конечно, здорово, но я бы сейчас лучше горячего чая выпила.

Я достал из рюкзака термос, открутил от него крышку. Из горлышка повалил пар. Я наполнил крышку-кружку и протянул Еве.

— Ммм, вкусно! — сказала она, сделав глоток. — А с чем это? С вареньем?

— Ага, с малиновым, — кивнул я. — И капелькой рижского бальзама.

— Чудеса, — Ева обхватила чашку обеими руками, согревая замерзшие пальцы. Замолчала. Мечтательный взгляд устремился к черной воде реки Волчья. А я смотрел на нее. Красивая. Да, она определенно то, что надо.

— Ты странный, — снова повторила Ева, протягивая мне опустевшую чашку. — Так зачем мы сюда пришли?

— Почему-то захотелось показать тебе это место, — улыбнулся я. — Я вспомнил про него и про тебя, и как-то вы так удачно… совместились.

— Опять врешь, как про стихи? — хитро прищурилась она.

— Вру, — кивнул я. — На самом деле, мне нужна муза. И когда я понял это, то сразу подумал о тебе.

— Муза? — брови девушки взлетели вверх. — Клио, Терпсихора, Каллиопа?

— Вроде того, — усмехнулся я. — Кто-то, кому я буду посвящать свои подвиги. И которая будет меня подталкивать в нужную сторону, если я вдруг начну топтаться на месте.

— А ты же знаешь, что у меня есть парень? — спросила она.

— Как-то пафосно это все звучит, в голове по-другому было, — задумчиво проговорил я, не обратив на ее высказывание парне никакого внимания. — Подвиги, музы… Похоже, это место так влияет. Наверное, под этим деревом сидел какой-нибудь знаменитый новокиневский поэт и сочинял свои пафосные стихи. А потом дерево спилили, и теперь пень распространяет… гм… эманации.

Пальцы Евы снова коснулись моей щеки. Она повернула мое лицо к своему, губы ее приоткрылись.

Поцелуй был недолгим, но понятным. Ян-Цеппелин проиграл.

На самом деле, мне не пришлось прикидываться и что-то из себя изображать. И насчет музы я даже не очень преувеличил. Мне всегда было как-то проще работать ради женщины. После дембеля я устроился охранником, и так бы, наверное, до пенсии и проработал, потрахивая случайных барышень, а по выхам пиная мяч с друзьями. А что? Меня все устраивало, денег лично на себя было достаточно. Но потом появилась Ленка, капризная остроязыкая егоза, и стало как-то… недостаточно. Не то, чтобы она требовала покупать себе шмотки и таскать себя по ресторанам и горнолыжным курортам. Это оказалось нужно мне. Баловать свою девочку, чтобы видеть, как ее глаза блестят. И неожиданно оказалось, что разобраться с бюрократией и всякими там лицензиями — вполне возможно, хотя раньше было категорически лень возиться. Так и появилось моя первая охранная контора «Эгида». Потом Ленка сбежала от меня к какому-то литератору. Любвеобильная барышня была, усидеть на одном мужике дольше пары лет для нее было чем-то невыносимым.

Я отнесся с пониманием, не запил даже. Но дела как-то подзабросил, наделал даже сколько-то долгов, «Эгида» развалилась, а я ушел в телохраны. Платили нормально так, я в иной месяц даже собственным бизнесом меньше зарабатывал. Рабочий день удобный, машина в постоянном пользовании. Лафа, одним словом. Настоящий такой собачий рай — не надо ничего решать, в миске всегда есть жрачка.

И меня опять все устраивало, пока я не познакомился с Дариной. Племянница босса вернулась из Европы, где получала образование. Остроумная, язвительная, но при этом настоящая леди.

Мы переспали на светском приеме в беседке в тенистой части хозяйского парка. Кажется, она только что посмотрела фильм «Телохранитель», а тут удачно подвернулся я. А на следующий день она снова смотрела сквозь меня, как будто меня не существует.

И тут я снова закусился. Посмотрел на себя, на свою жизнь, на собачье счастье. Собрал жопу в кулак, уволился. Снова прошел через бюрократические огонь-воду-медные трубы. Обновил лицензии, взял кредит, снял офис.

У меня ничего с ней не было. Просто каждый раз, когда мне хотелось бросить этот чертов бизнес и удариться в дауншифтинг — пойти опять в охрану, переложить все решения на кого-то другого, я думал про нее. Представлял этот ее прозрачный взгляд насквозь. А потом поднимался и шел сворачивать свои горы.

Потом мы встретились на губернаторском балу, уже оба в качестве приглашенных гостей, но это была совсем другая история.

А теперь вот Ева. Красивая, загадочная, себе на уме. И я снова готов рвать этот мир в клочья.

* * *

В поход на городскую свалку за «хабаром» кроме нас с Илюхой-Бесом пошли еще обе его подружки — блондинка и булочка, длиннолицый толкиенист, который играл на той вечеринке на гитаре, а я притащил с собой Бельфегора. Который позвонил мне как раз перед тем, как у вышел из дома. С собой я взял запасную одежду, которую мы бросили дома у Илюхи. И подобрал на улице кусок железной трубы. Опять же, по совету Илюхи, на тот случай, если придется схлестнуться с обитающими там бомжами.

С одной стороны, к идее я отнесся без восторга, но тут дело такое… Пока у меня нет возможности бросить в будущего мастера-кожевника пачкой денег, я предпочитал все-таки держать руку на пульсе и по мере возможностей принимать участие в изготовлении костюмов для моих говнарей. Ну а раз мастер считает, что для этого нужно предпринять экспедицию в филиал местного постапокалипсиса, значит так тому и быть.

Выглядела наша компашка примерно так же, как и вонючие обитатели загородных куч мусора. Когда я спросил, как нужно одеваться для похода, невозмутимый Бес пожал плечами и сказал:

— Может быть, придется потом выбросить все, считая трусы. Ну а дальше сам думай.

Шел этот бомжацкий прикид из всех нас только блондинке. Которая в робе и черной шапочке, из-под которой выбивались светлые пряди, смотрелась как Никита из одноименного сериала. На остальных без смеха смотреть было нельзя.

Мы вывалились из автобуса на остановке посреди нигде. Чуть в отдалении от дороги чадила черным дымом куча старых покрышек. А еще чуть дальше, по другую сторону от проселка, высились кучи мусора, над которыми кружили стаи ворон. Картину тоскливой вонючей разрухи довершала покосившаяся опора лэп на горизонте.

Нда, по своей воле я бы туда не пошел, конечно.

Впрочем, как выяснилось, к мразотной вони можно даже привыкнуть. Особенно если лицо замотать тряпкой.

— Слушай, а зачем на свалку? — спросил я, когда мы углубились в мусорный полигон по едва заметной тропке среди куч барахла. — Не проще купить фурнитуру, например?

— Если знаешь места, где такие штуки продают, скажешь? — криво усмехнулся Бес, вытаскивая из завала женскую сумочку. — Я пока нашел только месторождение металлических заклепок, а вот уголки, к примеру, не знаю, где продаются.

Жестом волшебника он извлек из кармана опасную бритву и принялся ловко и уверенно срезать с сумочки металлические части.

— Короче, объясняю, — сказал он, выкинув ошметки сумки обратно в кучу. — Нам нужны кожаные голенища сапог, всякие вот такие шурушки, еще на выброшенной мебели бывают такие шишечки и розеточки, их тоже скручивайте. Ну и помните, мы как сороки — блестящее видим, подбираем. Усекли?

Мы немного рассредоточились, но из вида друг друга старались не терять. Минут через пятнадцать я понял, почему его ни капельки не напрягло, что я не могу поехать с ним утром, и он с легкостью перенес поход на послеобеденное время. Я засомневался, что, мол, времени до темноты же совсем немного останется. А он только криво ухмыльнулся. Ну да, выдержать в таком месте дольше часа — это надо быть или героем с железной волей, или человеком, не ощущающим запахов, или бомжом.

— Ха-ха, смотрите, что нашла! — блондинка стояла с победным видом на куче и держала в руках вырезанный из дерева член. Какой-то резчик по дереву постарался, выглядел весьма анатомично.

— Забирай, — заржал Бес. — Пригодится долгими зимними вечерами.

— Фу, вот еще! — скорчила рожу блондинка. — Что за извращение?

Бес взобрался к ней на кучу, задумчиво взял у нее из рук деревянный хрен. Махнул им пару раз, как мечом и встал в горделивую позу.

— Почему же извращение? — сказал он, размахивая находкой, как дирижерской палочкой. — Например, все мужики точно дрочат!

— Прямо все? — хитро спросила «булочка».

— Точно тебе говорю! — заверил Бес. — Абсолютно все. Но никто в этом никогда не признается.

— И ты дрочишь? — хитро спросила блондинка.

— Что? — возмущенно посмотрел на нее Бес. — Я-то нет, извращение какое!

Глава 25

— Так, раздеваемся на площадке до трусов, вещи в мешок, а то всю квартиру провоняем! — скомандовал Бес, когда мы поднялись по лестнице на его этаж. Мы с гоготом и шуточками стащили с себя благоухающие помойкой тряпки. Соседка, высунувшаяся, было, из-за двери, чтобы устроить нам втык за шум, только ахнула: «Господи!» и, мелко крестясь, скрылась обратно в своей квартире.

Квартира Беса — это было то еще отдельное приключение, потому что это была коммуналка с длинным коридором, в конце которого маячили двери в душ и в туалет. Бес вместе с родными занимал две здоровенных комнаты. Мама и бабушка жили в одной, а Бес с братом, клеткой с попугайчиками и двумя меланхоличными котами — в другой. Которая, на наше счастье, была как раз впритык к душу.

Первыми отмываться отправились обе девчонки. А мы с Бельфегором, длиннолицым бардом и, собственно, самим Бесом забурились в его комнату, которая при помощи занавесок, шкафов и фанеры была поделена еще на несколько комнат поменьше — закуток его брательника, школьника лет десяти-двенадцати, мастерская Беса, где стояла швейная машинка «Зингер» какого-то допотопного производства, в вычурным колесом и педалью, а на стеллаже высились пачки обрезков кожи, рулоны дермантина, картон, какие-то коробки и прочие ремесленные мелочи. За шторкой от мастерской была спальня Беса. А в передней части, впритык к двери, нечто среднее между прихожей и гостиной. С обеденным столом, тумбой с черно-белым телевизором, кадкой с фикусом. На широченном подоконнике стояла клетка с горланящими волнистыми попугайчиками. А с книжной полки на почти голых нас меланхолично взирал рыжий котяра.

Из-за шторки высунулась кучерявая голова брательника Беса. И тут же спряталась обратно.

Одеваться мы пока не торопились — не хотелось натягивать чистые шмотки до помывки. Волосы так вообще хотелось снять вместе с остальными вещами. Потому что пропахли они так, что, казалось, отмыть их вообще нереально.

Блин, эти волосы… Я то вроде бы привыкал к своей длинной шевелюре, даже находя в этом особый шик. Но вот мытье и расчесывание было настоящей пыткой. До моего появления внутри своей головы Вова-Велиал, кажется, сильно не заморачивался, либо просто оставляя патлы висеть нерасчесанными, либо собирая спутанные пряди в хвост на затылке. Но мне было как-то западло носить такую прическу. Так что каждое утро я, шипя и матерясь, продирал спатлы расческой до тех пор, пока гладкость и аккуратность результата меня не устраивала. Жесть, никогда не задумывался раньше, сколько, оказывается, возни с длинными волосами.

Бес бросил сумку с добычей на пол и расстегнул молнию. Сверху лежал тот самый деревянный хрен.

— Я думал, мы его выкинули! — засмеялся Бельфегор. — Зачем он нам?

— Эй, такое произведение искусства нельзя было бросать, — заявил Бес. — На полку поставить что ли? Не, у меня нельзя, мама с бабулей напрягутся. Надо кому? Только чур не выбрасывать чтобы!

— Давай мне, — сказал я. — Будет у нас в группе приз главному говнарю года.

— Главному кому? — удивленно захлопал глазами Бельфегор.

— Переходящий хрен за особые достижения, — заржал я и запихал добычу в свой рюкзак. — Теперь на вопрос о моей доле добычи с похода на свалку я смогу честно и откровенно отвечать, что хрен я получил!

Чтобы не терять времени даром, Бес взялся снимать с нас мерки. Мы с Астаротом примерно одного сложения, так что я был сегодня за него.

Длиннолиций бард покинул нас как-то незаметно, я даже не успел отследить, в какой момент он ушел. Пока я ходил в душ, девчонки тоже ушли, а Бес успел нарисовать парочку эскизов наших будущих сценических костюмов. Судя по довольному лицу Бельфегора, он тоже принял в креативе участие.

— Короче, смотри, в чем идея, — начал мне показывать Бес. — Костюм будет сборный, чтобы его можно было частями тоже надевать. Вот это жилеты, на них мы пустим голенища и уделам клепками, будет круто, как чешуя будет смотреться. Поверх вот такой плащ. Тут ремни с пряжками… Можно сделать капюшоны с рогами, а можно что-то вроде шлема. Кстати, если заморочиться и придумать конструкцию крепления, можно еще сделать крылья типа как у летучей мыши…

Я слушал и кивал. Лезть со своим ценным мнением в работу профи, который пока еще просто не успел осознать по-настоящему свой талант, я не собирался.

— В общем, порешали, — резюмировал Бес. — Думаю, до Нового года управлюсь. Или надо раньше? У вас есть какой-то концерт?

— В середине ноября, — ответил я. — Там, конечно, почти без зрителей, это прослушивание. Но произвести впечатление, как говорится, бесценно. Так что если хотя бы жилетки будут готовы, круто будет.

— Сделаем, — Бес хлопнул ладонью по столу. — Чай?

Тут в дверь позвонили. Бес, как был в трусах, выскочил в коридор и помчался открывать. Вернулся в обществе второй блондинки, которую мы видели с ним в мордоре.

— Так, братва, с вами хорошо, но у меня тут кое-что наклевывается, — сказал он, приобнимая гостью с весьма недвусмысленным видом.

Да уж, Илюха-Бес любвеобильный парень, ничего не скажешь. И кроме этих трех девиц у него еще где-то имеется официальная жена. Правда, живут они отдельно, девушка не выдержала бытия в его странной квартире.

— Обычно, когда девушку приглашают в театр, то встречаются у главного входа, — сказала Ева, зябко ежась на пронзительном ветру, швыряющим в лицо горсти мелкой ледяной крупы.

— Да в полночь это нечасто происходит, — усмехнулся я, обнимая девушку, чтобы она не мерзла. Мы стояли рядом с невзрачным крылечком с непарадной стороны драмтеатра. — Но я подумал, что тебе тоже будет интересно. Ночь, изнанка театра, вот это все…

— Конечно не захочу! — заявила Ева, утыкаясь носом в мой шарф и пряча замерзшие руки под мою куртку. — А долго нам ждать?

— Не знаю, как получится, — я прижал девушку к себе покрепче и подумал, что идея ее позвать и в самом деле неплохая. Хоть и приходится мерзнуть, пока ребята не подъедут. Действительно что-то долго.

Из-за угла вывернула машина, свет фар на секунду меня ослепил. Хрустя засыпавшей дорогу ледяной крупой, серая «волга» въехала на пандус и остановилась рядом с нами. Дверь открылась, и первым из нее выскочил Бельфегор.

— Еле упихали все! — своим всегдашним восторженно-мальчишеским голосом сказал он и надавил на кнопку звонка. Потом постучал. — Тетя Люба, это я, Боря!

Щелкнул замок, дверь приоткрылась, через цепочку на нас смотрела пожилая дамочка при ярком макияже, высокой прическе и с жемчугами вокруг шеи.

— Ах, Боренька! — радостно заквохтала она. — Эти ребята тоже с вами? — кивок в нашу с Евой сторону. — А я-то думала, может хулиганы какие тут трутся. Чуть не шуганула. Твоя мама меня предупредила, давайте, заходите. Может, чайку попьем? Я печенюшек напекла!

Речь театральной вахтерши журчала фоном, пока ребята выгружали из машины инструменты и затаскивали их в театр. С водительского места выбрался Иван, в этот раз всего лишь в джинсах и свитере, но, почему-то уверен, что они тоже не в подвальной мастерской сшиты.

— Привет! — я пожал журналисту руку. — Ты уж прости, что выдернул тебя в такое время, и припахал еще. Но подумал, что если будет репортаж с места событий, то…

— Да забей, все ты отлично решил, — Иван подмигнул. — Кроме того, я в театре в такое время никогда и не был.

Мы вошли в дверь последними, я запер замок изнутри и оказался в маленьком фойе черного хода, как оказалось, очень вовремя.

— …точно не нужен? — настойчиво выспрашивала тетя Люба у Бельфегора. — Может, мать из него шторы наделает на дачу или еще чего…

— Так он же черный, — отмахнулся Бельфегор. — Мама черные шторы не повесит, даже если ей пистолетом угрожать!

— Ох, ну как знаешь… — тетя Люба покачала головой и театрально закатила глаза. — У меня прямо сердце кровью обливается, сколько бархата на свалку…

— Бархата? — встрял в разговор я. — А о чем речь вообще?

— Да про кулису старую, — дернул плечом Бельфегор.

— И что с ней? — уточнил я.

— Повесили новую, а эту сняли и собираются выбросить, — быстро ответил Бельфегор, пока тетя Люба театрально собиралась с мыслями. — Вот и пусть выбрасывают. Нам-то она зачем?

— Балбес ты, рыжий! — я толкнул его в плечо и повернулся к тете Любе. — Конечно бы заберем такое богачество, нечего добру пропадать!

— И что мы будем с ней делать? — рыжий недоуменно сморщил лоб. — Там такой тюк здоровенный, нам даже вдвоем не поднять…

— Ну та как маленький, — хохотнул я. — Отдадим Бесу, нужно же чем-то поблагодарить его за наши будущие костюмы.

— А ему зачем? Он же из кожи шьет… — Бельфегор мелко-мелко заморгал глазами.

— Отнесет своим друзьям-толкиенистам, и будет у них много бархатных камзолов, — усмехнулся я. — Ты что, не видел, в какое позорище они там заворачиваются? А тут — настоящий бархат. Еще и с историей.

— Ааа! — глаза Бельфегора радостно просияли. — Дошло! Точно! Тетя Люба, заберем мы кулису!

— Может, все-таки чайку попьете, ребятишки? — снова завела свою тему тетя Люба.

— Нет-нет, нам надо работать, пока задор не растеряли! — отмахнулся Бельфегор. Мне, если честно, стало немного даже жаль пожилую вахтершу, которой явно было скучно тут без общества. Но наш рыжий клавишник, увидев на моем лице сочувственное выражение, ухватил меня за рукав и потащил как на буксире по темному коридору куда-то вглубь театра.

— Даже не думай! — прошептал он. — Если согласимся, полночи будем выслушивать истории про ее актерское прошлое! Она тут всю жизнь проработала, потом когда на пенсию выпнули, вахтершей вернулась. В ночную перевели, чтобы она всех сплетнями не ссорила. Та еще интригантка, прямо миледи!

— Вы извините за беспокойство, — вежливо сказал Иван, проходя мимо вахтерши. — Шуметь мы не будем.

— Да шумите уж, кто вас тут услышит? — саркастично усмехнулась тетя Люба. — Можете хоть на ушах стоять…

Она обиженно вернулась в свой закуток, а мы устремились в подвал, к студии звукозаписи.

Раньше мне в таких местах бывать не случалось, только в кино видел. Комната была поделена пополам. За толстым стеклом в деревянной раме — место для музыкантов. С этой стороны — пульт с множеством каких-то регуляторов и бегунков и большой кожаный диван, видимо, для группы поддержки. Стены окрашены в траурный черный, отчего помещение кажется совсем маленьким.

Мы с Евой и Иваном устроились на диване, чтобы не путаться под ногами моих деловито возящихся со штекерами и проводами музыкантов.

— А звуковика с нами сегодня не будет разве? — спросил Астарот, настраивая под себя стойку микрофона.

— Я настрою! — заверил Бельфегор.

— Блин, лажа какая-то… — пробурчал Бегемот. — Проверь там на пульте, ударные нормально слышно?

— А это чье-то? Может убрать, а то случайно наступим еще…

Я приобнял Еву.

— Ну как, тебе не скучно? — спросил я шепотом.

— Нет, — она покачала головой. — Я даже не знала, что здесь есть студия, еще и такая продвинутая. Ян записывался в «Тряпке». И говорил, что во всем Новокиневске студий всего две. Про эту я не знала даже.

Чуть не спросил, что такое «тряпка». Но вовремя вспомнил, что слышал уже этот термин. Народное название дворца культуры текстильного комбината.

— Интересно так, никогда не была в театре ночью, — сказала Ева. — Я бы тут прогулялась.

— Привидений не боишься? — подмигнул я. — Театр-то старый. Прикинь, зарубили на сцене какую-нибудь актрису настоящим топором вместо бутафорского. И теперь она является в полночь, чтобы…

— Поплакаться? — засмеялась Ева. — Не боюсь.

— Тогда прогуляемся обязательно, — я сжал ее пальцы. — До утра еще полно времени.

Пока ребята настраивались, Бельфегор бегал туда-сюда от пульта к своим клавишам, что-то подкручивая, а Астарот распевался, проверяя качество микрофонов, мы с Иваном успели в общих чертах обсудить его репортаж.

— В общем, заметано, сейчас я немного поснимаю, потом мы в перерыве поболтаем немного, в формате интервью и свободного трепа, а на неделе мы с тобой встретимся и еще раз обсудим все.

— Велиал! — Бельфегор помахал мне от пульта. — Иди сюда! Смотри, я тут все настроил, как надо. Когда махну рукой, нажми на эту кнопку.

— А послушать можно? — спросила Ева.

— Вот наушники, сейчас подключу вторые, — рыжий уверенно воткнул ещ один штекер, поднес громоздкие уши к своей голове, кивнул, сунул их мне и умчался за стекло. Мы с Евой и Иваном встали возле пульта. Одну пару наушников я отдал журналисту, вторую мы с Евой поделили напополам.

Бельфегор дал отмашку, и они заиграли.

Черт, а волнующе-то как! Песню написал Кирюха, студию нам устроила мама Бельфегора, аранжировку ребята собрали, можно сказать, на коленке. А у меня коленки подрагивают от причастности. Это же я весь этот движ затеял! Никогда не имел отношения к творческим профессиям, и вот сейчас на моих, можно сказать, глазах, рождалось… творение.

Песня про монаха в исполнении Астарота зазвучала иначе. Появился драматический надрыв, какой-то даже пафос, которого у Кирюхи в голосе не было.

— А неплохо… — прошептала Ева. — Я вроде слышала вас на «Рок-провинции», там какие-то другие песни были. А это… Даже хорошо!

— Надеюсь, худсовет рок-клуба разделит твое мнение, — усмехнулся я.

— Девочку на бэк-вокал бы еще поставить, — задумчиво проговорила Ева. — Не хватает чего-то такого… Нежного.

— Да, точняк, — покивал я. — А я-то ломал голову, чего не хватает! Красотки-суккуба в черной коже!

— Эй, я вообще-то про звучание! — фыркнула Ева и толкнула меня локтем в бок.

— Так и я прозвучание, — заверил я. — Ну и про внешний вид самую малость. Это ведь тоже важно…

С записью мы возились часов до шести утра, с перерывом на интервью. Все это время Иван безропотно торчал с нами в студии, и даже на полчасика остался там нажимать на нужные кнопки пока мы с Евой ускользнули побродить по темным закоулкам театрального закулисья. Целовались прямо посреди темной сцены. Крались по темным коридорам на ощупь. Принюхивались к незнакомым запахам. Пыль, нафталин, клей… Наверное, если бы мы попросили тетю Любу провести нам экскурсию, она бы не отказала. И свет бы включила, и поведала массу всяких офигительных историй. Но это было бы не то. И не так бы щекотало нервы.

Утром я поднимался по лестнице с кассетой в кармане, напевая приставший мотив песни про монаха. Счастливый, невыспавшийся и переполненный какими-то совершенно забытыми детскими чувствами. На работу мне сегодня было не надо, выходной. Так что можно было сначала поспать, а потом позвонить Свете и договориться с ней о встрече в рок-клубе.

Интересно, кстати, почему Иван так неожиданно нами заинтересован. Ну, то есть, в принципе, идея сериальных публикаций о пути к успеху может и хороша, конечно. Но чтобы вот так, сидеть всю ночь в студии, слушать, как говнари спорят о том, лажей было звучание или нет. А потом еще и на простые вопросы тупят и мямлят. Ладно, встретимся — обкашляем, как из этого вытянуть что-то интересное. Может и правда стоит что-нибудь про сатанизм ввернуть, пусть любители чертовщины порадуются.

Я вставил ключ в замочную скважину, открыл дверь и прислушался. На кухне шуршал телевизор, мама как раз завтракает. А сестра уже, судя по всему, умотала на уроки.

Заглянул на кухню, поздороваться. Мама подняла глаза от книжки.

— О, привет! — улыбнулась она. — А тебе уже с утра пораньше какая-то поклонница звонила.

— Внезапно, — хмыкнул я. — Как зовут?

— Она не представилась, — мама пожала плечами. — Я ей сказала, что ты обещал быть в восемь, она трубку бросила. Не знаю, может и перезвонит еще. Завтракать будешь? Там есть колбаса и сыр, и творога я вчера купила, как ты просил. Можешь со сметаной и вареньем намешать. Только малину не трогай, ее у нас мало, на зиму пусть останется, от простуды.

— Спасибо, мам! — я чмокнул ее в щеку. — Мы песню записали новую, хочешь послушать?

— Ой, нет-нет-нет! — засмеялась она. — Я все равно в этой вашей новой музыке ничего не понимаю! Все, пора мне. Я побежала. Зарплату там у тебя в комнате оставила.

Зарплата — это хорошо. Нам как раз надо прикупить много дерматина на плащи и всякой фурнитуры еще… Я открыл холодильник, и тут затрезвонил телефон.

Что ж, интересно, что там за поклонница. Еще одна Лена, чтобы меня окончательно запутать?

Глава 26

— Аллоу, — манерно загворила трубка. — Это Владимир?

— С утра был, ага, — отозвался я. — С кем имею честь?

Пока еще я не настолько продвинулся, чтобы опознать голос, искаженный городским телефоном. Кроме того, девушка явно кривляется. Или подражает кому-то, или просто пытается изобразить голосом что-то другое.

— Ты меня не знаешь, — заявила собеседница. — Но я о тебе знаю все. Я следую за тобой, как тень.

— Оу, так пугающе звучит, — изобразил удивление я и полез в карман за записной книжкой. Разговор с пафосной неадекватной девицей — это совсем не то, с чего мне хотелось начать сегодняшнее утро.

— Я так долго не решалась тебе позвонить, — доверительно сообщила девушка, продолжая кривляться. Растягивала гласные и изображала французский прононс. Ну или у нее просто насморк, что в конце октября в наших широтах вот вообще неудивительно.

— И почему же? — механически ответил я. — Я настолько страшный?

— Ты такой популярный, — сладким голосом протянула собеседница. — Я боялась, что ты даже разговаривать со мной не захочешь.

— И что же тебя все-таки сподвигло на этот подвиг? — хмыкнул я. Я нашел в записнухе страничку со своими заметками насчет заявления на вступление в рок-клуб. Пожалуй, перед встречей со Светой имеет смысл написать три варианта этого текста и дать ей посмотреть. Ну, чтобы соответствовать настрою клуба, который я пока что не знаю.

— Ты еще не понял? — удивилась трубка. — Я же в тебя влюблена! Больше жизни, правда! Я мечтаю о нашем свидании.

— Да? Хм… — сказал я.

— Давай встретимся сегодня в восемь в баре «Старый город»? — предложила девушка. — Я буду в красном платье, у меня длинные светлые волосы, а в руках я буду держать газету «Молодежная правда»…

— А твои родители не против, что ты по барам разгуливаешь? — спросил я. Кажется, я узнал эти интонации. Слышал уже не так давно.

— Я уже совершеннолетняя! — возмутилась девушка. — Мне восемнадцать!

— Да ну? — усмехнулся я. — А звучит так, будто ты уроки прогуливаешь. И сейчас должна вовсю писать контрольную, а не старшим братьям подруг названивать с идиотскими предложениями.

— Ты меня с кем-то перепутал! — еще более фальшиво огрызнулась девушка. — Приходи на свидание, и ты сам увидишь, кто я!

— Прости, в восемь я занят, — сказал я. — У тебя все, Наденька? Я же правильно вспомнил твое имя?

— Вот козел… — прошипела девушка из трубки. Значит я действительно не обознался. — Ты думаешь, что тебе вот так просто все сойдет с рук, да?

— Детка, я человек воспитанный и швырять трубку первым как-то не привык, — сказал я. — Если по существу у тебя все, то давай закончим этот разговор.

— Нет, у меня еще не все! — заявила Надя. — А ты, между прочим, очень серьезно влип. Ты еще пожалеешь, понял?

— Угу… — рассеянно буркнул я, отдалив трубку от уха. Очень уж громко девица кричала.

— Ты пожалеешь, что со мной связался! — Надя сказала это таким голосом, что трубка разве что инеем не покрылась. — Еще приползешь умолять меня о прощении, понял?

Я вздохнул. Перевернул страничку и быстро набросал чек-лист на сегодня. Ночь бессонная, запросто могу что-то забыть, а не хотелось бы.

В трубке наконец-то запищали короткие гудки.

Может, прямо сейчас позвонить Свете? Начало девятого… Рановато, разбужу еще. Блин, как же не хватает возможности отправить текстовое сообщение, трындец.

Ладно, все-таки лучше попозже. Надо позавтракать, пару часов вздремнуть, принять душ. Важные разговоры лучше вести со светлой головой, а не в состоянии бессонной эйфории.

— Привет! — я заглянул в уже знакомый кабинет в ДК профсоюзов. Света сидела за столом, склонившись над какими-то бумагами и быстро писала.

— Заходи, — не поднимая головы, сказала она. — Сейчас, мне надо только заполнить всякие документы… Как снег на голову этот концерт. Исполкому понадобилось в срочном порядке в конце месяца мероприятие провести, а свалили все на меня…

— Ты героический герой! — я сел на стул и положил поверх бумаг маленькую белую розочку. Повезло в цветочном в этот раз, там не только гвоздики были. Но брать букет — как-то не тот случай. А один цветочек вроде как ни к чему не обязывает. — Ты не торопись, я подожду.

— Ага… — она бросила на меня теплый взгляд и снова погрузилась в свою работу — перенести с кучи неровных клочков бумаги записи в единую таблицу.

Скучал я на самом деле недолго, минут пятнадцать. Все это время Света-Эклер время от времени касалась пальцами подаренного цветка. Порадовал, значит. Ну вот и ладушки…

— Все, я закончила! — она решительно захлопнула журнал, зажав между его страницами те самые огрызки бумаги, и убрала его в ящик стола. — Давай запись и заявление.

— Вот, — я положил перед ней кассету и три листа с разными версиями заявления. Сухо-деловую, романтичную и разухабисто-простонародную. — Хочу посоветоваться сначала. Не знаю, что тут у вас за корпоративная культура, так что изобразил разные версии заявлений. Проконсультируешь, которая лучше подходит?

— О, а ты серьезно к делу подошел… — Света пробежала глазами тексты заявлений. Засмеялась на «панковском», второй раз перечитала романтичный. — Вот этот, ага. Выглядит идейно, у нас такое любят. Только вот…

— Что? — подался вперед я.

— Название ваше… — она прикусила губу.

«Да, мне тоже не нравится», — чуть не ляпнул я, но удержался. Реально был с ней согласен, дурацкое название.

— Понимаешь, «Ангелы Сатаны» это как-то… Даже не знаю… — она постучала кончиком ручки по столу. — Не знаю, как объяснить. Могут прицепиться на прослушивании и прокатят. Может, ты поговоришь с ребятами, и вы его поменяете на более нейтральное?

Я задумчиво перечитал свое заявление. Поговорить, ну да. Три часа сношания мозгов, потом полночи типа мозгового штурма, когда каждый будет высказывать свое ценное мнение. Астарот опять начнет обижаться и истерить…

— Да не вопрос, давай перепишу, — принял решение я.

— И обсуждать не будете? — удивилась Света.

— Знаменитый гангстер Аль Пачино когда-то сказал: «В детстве я молил Бога о велосипеде потом понял, что Бог работает по-другому я украл велосипед и стал молить Бога о прощении», — медленно произнес я, переписывая заявление на чистом листе. Над названием я думал не особенно долго, можно сказать, вообще не думал. Автоматически начал писать «Ангелы С…», остановился, чертыхнулся, думал зачеркнуть. Несколько секунд медитировал на это дело. Хм. А что? Нормальное же название получилось. Быстро дописал текст заявления и передал его Свете. — Годится?

— Да, гораздо лучше! — улыбнулась она и воткнула в магнитофон кассету. О, надо на ней тоже переправить! Я забрал у нее подкассетиник, вынул бумажку и прошлым названием, и подписал заново. Покрутил в руках пластиковую коробочку с простой белой бумажкой в качестве обложки. Фотосессия нужна, вот что. Когда Илюха-Бес доделает костюмы, надо будет обязательно найти фотографа, который сможет забабахать нам крутых кадров. Чтобы и постеры можно было наделать, и в кассеты повставлять… Но это потом. А сейчас я следил за реакцией светы на нашу новую песню. Сначала ее лицо было как бы говорило: «блин, как же вы надоели, бездарности криворукие…», когда зазвучала запись, она бросила на меня удивленный взгляд. Видимо, ожидала что будет очередной домашний звук со звоном стаканов и хиханьками друзяш на заднем плане. Дослушала она, уже кивая в такт и с вполне довольным видом.

— А неплохо, — сказала она. — Очень неплохо, уже сейчас даже могу сказать, что до прослушивания вас допустят.

— Что, остальные кандидаты — сплошные мамкины рокеры? — хохотнул я.

— Тсс, так нехорошо говорить! — смеясь, шикнула она.

— Да ладно, чем хуже они, тем больше у нас шансов, — отмахнулся я.

— Как? Разве тебе не хочется честной конкуренции с сильными соперниками? — спросила Света. По ее лицу было непонятно, серьезно она или нет.

— Не в этом раз, — я покачал головой. — Здесь на кону стоит бюрократическая формальность, а не битва за души зрителей.

— Ну… да… — она кивнула. — Наверное, ты прав… Просто тут скопилось столько шлака, что я даже не знаю, что с этим делать. Вот, например.

Она вытащила нашу кассету, убрала ее в подкассетник и аккуратно положила на наше заявление. Вместо нее вставила другую.

Из динамиков раздался металлический лязг, кажется, это били ложкой по кастрюльной крышке. Дальше два девичьих голоса запели.

— Мумба-сумба-мумба-субма…

Я иду по асфальту в кожаном пальте

У меня в руках бутылка пива

На уроках скучно, мы хотим чуда

А вокруг только

Мумба-сумба-мумба-сумба…

— Блин, это так плохо, что даже хорошо, — я не выдержал и заржал.

— У них, если что, этой пурги целый концерт записан, — устало сказала Света. — Полтора часа они кривляются перед магнитофоном. И заяву накатали на трех листах. Это, понимаешь ли, дуэт «Королевская кобра». И они уже неделю меня осаждают, потому что уверены, что я должна им устроить аранжировку.

— В каком смысле устроить? — спросил я.

— Ну как… — фыркнула Света. — Они же талантливые певицы и поэтессы, вот только в музыкалке они не учились, из всех музыкальных инструментах умеют играть только на моих нервах. Но чтобы их шедевры зазвучали по-настоящему, на прослушивании им нужна аранжировка. Или минусовка, или, еще лучше, чтобы им профессиональные музыканты подыграли. Например, «Парк культуры и отдыха». И я должна им это обеспечить. Обязана просто! Врубаешься?

— Нда, я сейчас представил лицо Конрада, когда ты ему об этом рассказываешь, — усмехнулся я.

— Ага, — фыркнула Света. — Одной рукой он будет гладить меня по голове, а другой — звонить в дурку, я уверена. Они, кстати, еще и до Полежаева добрались, прикинь? Звонили ему, в приемную каждый день приходят.

— Полежаева? А кто это? — спросил я.

— Это зам по культуре в нашем райисполкоме, — махнула рукой Света. — Отличный мужик, он нам и с помещениями помогает, и с аппаратурой. А мы ему — со всякими отчетными мероприятиями. Так эти девицы его решили тоже осадить.

— Ну вот, а ты говоришь, конкуренции нет, — хохотнул я. — Такая целеустремленность, эти девочки далеко пойдут…

— Ой, не знаю, — Света устало покачала головой. — Мне лично уже придушить их хочется.

— Может, кофе? — предложил я. — Есть у тебя обеденный перерыв?

Кафешка нашлась прямо в ДК. Ну как, кафешка — прилавок с подсохшими бутербродами с маслом и сыром и песочными пирожными, которые были бы гораздо лучше, если бы их делали из обычного печенья из бумажных пачек, склеивая сливочным маслом. Но отлучаться с рабочего места надолго Света не могла, так что пришлось довольствоваться, чем есть. Жидким и невкусным кофе и шоколадкой, которую я принес с собой на всякий случай. Потому что на рынке, где я работал практически каждое утро, вообще не было никаких проблем со сладостями. Были бы денежки.

Мы болтали. Я аккуратно и в порядке трепа выспрашивал у Светы всякое разное как про наших конкурентов, так и про состав худсовета. Она сплетничала охотно, я задавал наводящие вопросы, смеялся в тех местах, где нужно было смеяться. И мысленно добавлял заметки в свою тетрадку-досье. Надо будет, когда вернусь домой, обязательно записать это все. В принципе, я уже не сомневался, что первый этап мы нормально проскочим, а до концерта успеем отрепетировать еще пару песен из тех, которые сочинил Кирюха, и у нас получится вполне цельное и бодрое выступление.

Но знать функционеров организации, в которую я собираюсь впихнуть своих подопечных, в любом случае нужно.

* * *

Астарот нервно трепал пряжку своего чешуйчатого жилета из кусочков кожи. Вид он имел ожидаемо-хмурый и недовольный. Кто-то опять посмел принять решение без его участия. В принципе, в чем-то он даже был прав в своем недовольстве, название и впрямь следовало обсудить. Но очень уж мне не хотелось опять устраивать этот кошачий концерт на пустом месте, так что я отложил разбирательство на последний момент. Когда точка невозврата уже будет пройдена.

— Я все равно не понимаю… — хмуро пробухтел он.

— Астарот, остынь, в том-то и дело, что я не собирался менять название, я его просто сократил, — сказал я.

— Ну и нафига? Теперь же стало совсем непонятно! — возмутился он. — «Ангелы Эс»… В каком смысле — Эс. Света? Социализма? Селедки?

— Сервелата! — подсказал Бельфегор. Бегемот потер живот и огляделся, как будто в поисках еды.

— Братва, давайте без резких движений только, — я поманил их пальцем, типа, собираюсь по секрету что-то рассказать. Они послушно сомкнулись головами, а я зашептал. — Мне Клэр по секрету сказала, что в худсовете есть чуваки с православием головного мозга. И всякие там намеки на сатану они терпеть не могут. Так что считайте, что это не смена названия, а шпионский псевдоним. Чтобы получить членство в рок-клубе.

— Православие головного мозга… — хихикнул Бельфегор. Его смена названия встревожила как-то не особенно. Кажется, он был только рад, что слово «сатана» больше там не присутствует.

— Но почему ты с нами это не обсудил? — снова повторил Астарот свою обоснованную претензию.

— Просто не успел, — соврал я. — Я только вчера узнал, так что по-быстрому переписал заявление. Астарот, ну прости, правда! Ничего не изменилось, считай это простой бюрократической формальностью. Сатана же отец лжи, он такое одобряет.

Я скрючил пальцы, изображая страшные когтистые лапы.

— Вползти в дом коварной змеей, втереться в доверие сладкими речами… — жутким шепотом проговорил я. — И хватит об этом уже, вам сегодня надо выступить так, чтобы этому худсовету крышу сорвало, ясно вам?

— А почему мы двенадцатые? — спросил Кирилл.

— Потому что тринадцатое место забили блатные друзяши «Цеппелинов», — я развел руками. — Я просил, чтобы нас последними поставили, но у Яна более волосатая лапа. Так что мы выступаем предпоследними, что тоже неплохо. Так, встаньте, я на вас посмотрю!

Я отошел на пару шагов от своих говнарей, которые уже выглядели не то, чтобы прямо совсем плохо. Бес сработал практически гениально. По ассиметричным пестрым жилеткам из кусочков разноцветной кожи было очень сложно определить, что когда-то они были отрезанными голенищами найденных на свалке сапог. Швы были задекорированы металлическими заклепками, застежки у всех сделаны по-разному — с ремнями и пряжками, цепочками, вычурными каким-то пуговицами. Кто бы знал, чего мне стоило убедить моих говнарей сменить расписанные авторучкой и фломастерами стремные джинсы на простые черные брюки и рубашки. Кириллу, как единственному, не имеющему длинной шевелюры, на голову повязали бандану. А Астароту, как солисту, Бес на выступление дал погонять грубую кожаную шляпу, и теперь он был похож на какого-то не то пирата, не то адского лодочника. И вроде шляпа не треуголка вовсе.

— Погодите-погодите, стойте так! — раздался за моей спиной голос Ивана. — Сделаю фото для истории!

— О, привет, Иван! — я пожал журналисту руку. — Не думал, что ты придешь, я просто так тебя уведомил о прослушивании.

— У меня свой интерес, Вова, — он подмигнул. — Так что совмещаю приятное с полезным. Отлично смотритесь, прямо как труппа адского цирка. Гримироваться не будете сегодня?

— Нет, решили, что не надо, — за всех ответил Бельфегор. — Это же только прослушивание.

— Удачи, парни! Уделайте там всех! — Иван снова подмигнул. — Буду за вас болеть из зала. Вова, может ты тоже со мной?

— Да, пожалуй! — я повернулся к своим «Ангелам», поманил их к себе, облапил всех за плечи. — Все будет круто, братва! Давайте там, зажгите по-взрослому!

Мы с Иваном просочились в почти пустой зрительный зал. Само прослушивание должно было вот-вот начаться, худсовет в полном составе уже сидел на втором ряду. На втором — чтобы можно было вальяжно сложить ноги на первый.

На сцене юные волосатики под первым номером немного суетливо готовились.

Входная дверь снова приоткрылась, и в зал проскользнула Ева. В скоромной юбке в складку, белой блузке, застегнутой по самую шею и в очках с простыми стеклами. Постояла несколько секунд, привыкая к полумраку. Увидела меня и Ивана и пробралась сквозь пустой ряд и села на соседнее кресло.

— Прости, я опоздала! — сказала она после поцелуя. — Автобус в аварию попал.

— Ерунда, еще ничего не началось, — я обнял девушку за талию. — Рад тебя видеть.

Крайний справа ходсоветовец обернулся и посмотрел на нас. Квадратная челюсть стала еще квадратнее, он недобро прищурился, надолго задержав на мне взгляд.

Не Еву смотреть не стал.

Не очень хорошо, я надеялся, что как раз его на прослушивании не будет, он вроде как должен был в Закорск уехать сегодня, у него и его «Цеппелинов» там концерт.

Планировался.

Ладно, Ева говорила, что он мужик широких взглядов, и не позволит каким-то там личным делам повлиять на его объективность.

Волнуюсь? О, да!

Хотя, казалось бы, тут уже все решено и очевидно. Репетировали ребята две недели чуть ли не каждый день, выглядят они, наконец-то, не как обсосы из-за гаража, песня у нас с сюжетом, смыслом и даже историческим прототипом.

Что может пойти не так?

18 декабря 2023 года.

* * *

Друзья, первая часть истории на этом заканчивается, но это пока еще только начало пути, и вторая часть уже в процессе — https://author.today/work/316873

Content

Саша Фишер
90-е: Шоу должно продолжаться

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26