Лаэтэ

Витражи резных сердец

© Лаэтэ, текст, 2024

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2024

Плейлист

Slept So Long – Jonathan Davis (OST Queen of the Damned)

Funeral – MEG MYERS

The Orchard – Holly Henry

Necessary Evil – Motionless in White ft. Jonathan Davis

Own Worst Enemy – YONAKA

Done – MEG MYERS

Tear Me To Pieces – MEG MYERS

Coriander/Chamomile – Holly Henry

Out Of My Cage – UNSECRET, Alaina Cross

Hurt Me Harder – Zolita

Holy – Zolita

Awaken – League of Legends, Valerie Broussard, Ray Chen

Jerome – Zella Day

The Death Of Me – MEG MYERS

Sorry – MEG MYERS

Black Sea – Natasha Blume

Elisa Lam – SKYND

Not Meant For Me – Jonathan Davis (OST Queen of the Damned)

System – Jonathan Davis (OST Queen of the Damned)

DNA – DeathbyRomy

Change (In the House of Flies) – Deftones

dying on the inside – Nessa Barrett

Cold – Static-X

Old Wounds – PVRIS

Предисловие

Многие думают, что если у врага нет оружия, он наполовину побежден. Что тогда его можно сломать.

Но когда ты сломан, проще всего найти острейший свой скол. И этого оружия никто уже не сможет отнять.

От крика Майли кровь стынет в жилах. От вида грубых рук на ее запястьях словно скребется что-то внутри, и хочется кричать так, чтобы пошатнулись деревья.

Черные кудри Майли испачканы грязью; она пытается подняться, но сапог вжимает ее обратно в лужу. Она почти плачет.

– Пожалуйста, – просит она. Всхлипывает, не сопротивляется. – Пожалуйста. Мы бы отдали деньги. Не надо!

Она не понимает. Она никогда не понимала – это жестокая земля, не полное чужаков побережье. Они никогда не слушают.

Люди на этой темной земле боролись за выживание поколениями, боролись против непобедимого врага. Они привыкли брать тогда, когда подворачивается возможность.

Торн это понимала. Понимала и то, что они не послушают. Сильный берет все, что хочет. Слабый лежит лицом в грязи. Если у него нет защитника.

Торн сжимает губы, пытаясь встретиться взглядом с сестрой. Ее держит большой, тяжелый полукровка с бесстрастным лицом. Обыскивает методично, ничуть не церемонясь.

– Прошу, – Майли всхлипывает. Ее слезы всегда действовали на других так хорошо. Но они не подействуют сейчас, неужели она не видит?

Не видит. Она привыкла обходиться меньшей кровью; она и правда готова отдать им все, что они так долго собирали, все деньги, только бы избежать конфликта. «Иногда нужно немного сгибаться, – всегда говорит она. – Гнуться самую малость. Нельзя сопротивляться всему миру, иногда нужно уступить».

Но Торн всегда знала, что не может так. Что-то внутри нее сломается, прежде чем согнется.

Что-то внутри нее сломалось, когда она увидела сапог этого полукровки на горле своей сестры.

Майли встречается с ней взглядом, жалобная, тихая.

– Не надо насилия. Пожалуйста, – она просит не их. Уже нет. Она просит Торн.

Но, когда в семье именно ты – непослушный ребенок, можно игнорировать просьбы, которые считаешь глупыми.

Они такие большие, эти трое. Такие тяжелые. Так уверенно держатся против двух девчонок, одна из которых уже лежит в грязи, а другая настолько худая, что ее запястья можно держать одной рукой. Большая ошибка.

Они никогда не ждут, ни скорости, ни силы удара. Кровь брызгает фонтаном. Мелькают выбитые зубы.

Торн прыгает в сторону, уворачиваясь от запоздало отвлекшегося от их седельных сумок бандита. Ей плевать на вещи.

Она сшибает полукровку раньше, чем он успевает хоть что-то понять. Это всегда легко. Легко увернуться от третьего, легко уронить его в лужу, легко упасть, точным ударом ломая ему нос. Легко снова вернуться к полукровке, выхватить нож, оттянуть его голову за грязные черные волосы, легко…

– Торн!

Крик сестры надрывный, болезненный. Бьет прямо по сердцу, бьет по костям, резонирует в глубине. Это травмирует Майли. Она так не любит жестокость.

От необходимости прекратить и оставить все так у Торн сводит зубы. Нож втыкается в мягкую землю, ее тонкие руки хватают полукровку, дергают вверх. Он сопротивляется, сдирает с нее шапку, но Торн плевать. Она рывком поднимает его, и в следующее мгновение его окровавленное лицо скрывается под водой, и он сворачивает на себя поилку для животных.

Двое других бросаются к ней, но замирают почти синхронно, когда видят, как из светлых волос показываются резные острые уши. На их лицах, таких разных, одинаковое выражение. Отвращение. Страх. Неверие.

Они видят эти уши, эти клыки, видят, наконец, этот разрез глаз и комплекцию.

– Реликтовый выродок! – вырывается у одного, того, кто остался без половины зубов.

– Кровосос, – говорит второй в неверии. Полукровка в руках Торн, наконец, все понимает.

– Пожалуйста, – говорит уже он, наполовину лицом в грязи.

Торн улыбается во все клыки.

I

Вместо сердца у нее только высохший нераскрытый бутон.

Торн кривится, сжимая кулак и раздраженно засовывая руку в карман, совершенно не думая о том, что раскрошившиеся мутно-желтые лепестки оставят невычищаемую труху внутри любимой жилетки. Может, она вообще сделала это намеренно – испортила дорогую ей вещь. Сегодняшний день и так начался отвратительно, даже без того, что в ярмарочную лотерею она выиграла не сердце удачи, которое всегда хотела, не деньги или заговор, а дурацкий сухой цветок.

Ей не помешало бы сердце. Говорят, эти безделушки и правда помогают – или хотя бы дают взглянуть на мир немного по-другому.

Сегодня канун праздника. В снегу на темных улицах Города-Бастиона скрываются ряды с самыми разными мелочами со светлого континента и островов, со всех сторон звучат призывы торговцев, каждый – с каким-нибудь новым глупым акцентом. Сегодня всем весело, или, по крайней мере, должно быть весело. Через несколько часов будут фейерверки, танцы, музыка и празднование Нового Начала.

Приамх-Глеасс – День, Меняющий Жизнь. Или, по крайней мере, так говорят старые сказки.

Торн любит старые сказки, но сомневается, что хоть что-то на самом деле изменится.

– Хватит кукситься, – Вэйрик задорно дергает ее за светлую прядку, стряхивая снег. Потом и сам встряхивает головой, как собака, и взбивает припорошенные снегом черные кудри. Его волосы настолько лучше ее собственных, думает Торн всякий раз, когда он так делает. Но он – расс-а-шор, ему положено иметь самые черные и мягкие кудри на свете, и самые черные угли-глаза. Не то что у нее – длинные сухие волосы выцветшего белесого цвета. Глаза, как разведенное вино из голубики, бледные и прозрачные.

– Молчал бы, ты вытащил два билета на световое шоу, а я – сухую траву.

– Я прошу тебя, – фыркает Вэйрик, улыбаясь. – Я такое шоу могу каждый день посмотреть на репетиции твоей сестры и ее подружек.

От его улыбки будто бы и правда становится теплее. Но Торн напоминает себе, что никогда не боялась холода и никакие лишние источники тепла ей не нужны. Они здесь не для того, чтобы развлекаться. Они должны выкупить место для представления, пока еще могут, потому что караван опоздал. Циркачей никогда не хотят пускать в крупные города. Воры, говорят про них люди, воры, шарлатаны и обманщики. Никогда не доверяйте странствующему народу, говорят люди. И все же они приходят каждый раз, когда караван останавливается рядом с их поселениями. И так будет всегда.

Мы вас не любим, но возьмем то, что вы предлагаете.

Снег хрустит под ногами, когда они с Вэйриком идут мимо ярмарочных рядов. Торн прячет голову в высокий ворот кожаной жилетки, прямо в выступающий изнутри мех. Вэйрик периодически запрокидывает голову назад и ловит снежинки языком. Все остальное время он обворожительно улыбается девушкам, которым не везет встретиться с ним взглядом.

Девушки всегда, сколько Торн его помнит, любили Вэйрика. А помнит она его почти столько же, сколько и себя – они ровесники. Можно сказать, они могли быть друзьями. Наверное. Все дети в цирке – в некотором роде друзья, одинаково похожие, редко рожденные в полноценной семье, гораздо чаще – всего лишь плоды чьих-то случайных связей. На темном континенте не отказываются от детей, потому что второго шанса может не быть. Говорят, что там, за морем, молодые народы могут заводить по пять или шесть детей. Что там детская смертность никого не волнует, потому что к смерти относятся совсем иначе: ведь она так близко, а срок жизни столь мал.

Здесь же никто не бросит ребенка, даже нежеланного. Даже такого, который считается плохим предзнаменованием. Даже если его нашли в лесу, даже с длинными резными ушами и острыми клыками.

Торн сжимает губы и поправляет шапку.

Она охотно позволяет Вэйрику договариваться. Он всегда гораздо лучше управлялся со словами, и единственной причиной, почему с ним послали ее, была только неуемная склонность Вэйрика просаживать деньги на всякую дрянь. Преимущественно на девиц, чьи имена он забывает через пару часов.

Наверное, это единственный его недостаток. По крайней мере, у самой Торн недостатков многим больше. Например, она предпочитает деньги приумножать. Что делать крайне удобно, пока люди в толпе отвлечены на огоньки и сияющие игрушки из стекла.

Когда Вэйрик заканчивает переговоры, во внутреннем кармане ее жилетки чувствуется приятная тяжесть от нескольких кошельков. Они снова уходят, Вэйрик напевает себе что-то под нос, блики от украшений на деревьях и маленьких магазинчиках то и дело мелькают на его лице. Ему идет. Он улыбается, пока не замечает, что жилетка Торн полурасстегнута.

– Ты опять?!

Разумеется, он заботится не о ее здоровье. Она не подхватывает простуды. А даже если бы и могла, его волнует не это.

– Расслабься. Никто не видел.

– Нас поймают и вытурят из города! – он, кажется, думает, что громкий шепот привлекает меньше внимания. Вэйрик всегда мало что понимал в скрытности. Он предпочитал быть заметным отовсюду. Нравиться всем. И у него это прекрасно получалось.

Торн слегка ему улыбается. Уверена, что получилось не очень. В его присутствии почему-то все эмоции получались какими-то неестественными.

– Ты представляешь, сколько цирковых караванов в этом городе, помимо нас? Думаешь, никто там не ворует?

– Ворует или нет, но ты бросаешь на нас тень!

Смешно.

– Пара подрезанных кошельков – смерть каравану. А вовсе не шарлатанские фокусы и обман, которые мы привезли на праздник, да?

– Ты подвергаешь нас опасности! – повторяет он упрямо. Но в этом нет ничего удивительного. Она привыкла.

Она всегда подвергала их опасности. Плохое знамение. Невезение.

Почему она не могла вытащить сердце удачи, а не тупой старый цветок?

Торн швыряет кошельки в старый сундук, прячет под тяжелыми одеялами. Отбрасывает жилетку прочь, скидывает ненавистную шапку. Наконец распускает волосы, позволяя им упасть на спину и плечи. Ей никогда не нравились ее волосы. Слишком светлые, слишком никакие. Не белые, как у Хорры, не золотые, как у Мирры или Пэйли. Она вообще не похожа на них, со своими острыми резными ушами, острыми скулами, острым всем. Как подросток, который до сих пор не оформился, хотя она и старше большинства девушек в караване.

Проклятое полукровное наследие. Она не получила ничего от матери. Не получила ее белоснежных локонов, ее пронзительно-голубых глаз. Не могла закрывать глаза врожденным фасеточным панцирем, как все налээйне, как Хорра, ее родная тетка. Она не получила от матери ничего.

Даже воспоминаний.

Лишь гнетущее чувство, что она всегда делает что-то не так, потому что она не ее мать. Торн чувствовала это каждый раз, когда видела тех, кто знал Вэнорру. Каждый раз, когда видела Хорру. В каждом разговоре.

Со временем она стала избегать даже ее. Даже женщину, которая заменила ей семью.

Хорра входит в ее палатку бесшумно. Торн все равно знает о ее присутствии. Она всегда знает заранее, даже если не видит. Слишком хороший слух.

– Торн.

Ей никогда не нравилось, как Хорра произносит ее имя. Обрывисто, плевком. Будто говорит с огрызком, нес личностью.

Не нужно спрашивать, зачем она здесь. Вэйрик все уже разболтал. По счастью, не всем, а только тем, кто, как он думал, мог на Торн повлиять.

– Подойди ко мне, Торн.

Могла бы и сама подойти. Это она вошла в чужую палатку. Это она в гостях.

Но Хорра игнорировала правила, когда речь шла о том, что она считала своим. К Торн она относилась как к дочери тогда, когда это было удобно.

– Зачем?..

– Просто подойди.

– Не буду. Ты меня ударишь.

Хорра всегда давала ей эти легкие, едва ощутимые подзатыльники, когда Торн делала что-то не так. Всегда в детстве. Пыталась и сейчас. Сейчас это было уже глупо.

Хорра вздыхает и устало опускается на подушки, заменяющие кровать.

– Вэй сказал мне…

– Само собой, он сказал тебе. Я тоже могу много что сказать. Например, что я была очень осторожна, что меня никогда не поймают. Что у меня ловкие руки. Но ты ведь мне не поверишь, верно?

Хорра снова вздыхает. Потирает лицо, оставляя на щеках едва заметные разводы от алой краски. Только что закончила плакаты для праздника. Такие же пятна мелькают в ее белоснежных прямых волосах до пояса. Если мать Торн была такой же эффектной, как Хорра, неудивительно, что ее до сих пор помнят.

Неудивительно, что видеть Торн для многих до сих пор столь неловко.

– Воровство подвергает нас опасности.

Да они все сговорились.

– В лицо врать людям про то, что их ждет богатство, а потом сдирать с них все деньги в игре в стаканчики – это, конечно, вообще никак на караван тень не бросает, жуликами нас не выставляет.

– Хватит, Торн, – ее голос строг. – Мы уже говорили об этом. Хватит.

Они и правда говорили об этом. Не раз до этого, не раз будут говорить потом. Потому что Хорра не слушает. Они никогда не придут к компромиссу.

– Другие тоже воруют. Мне нельзя почему, потому что я какая-то неправильная?

– Прекрати.

– Да каждый второй ворует на карнавалах, нельзя, как всегда, только мне, потому что мне не повезет. Потому что я несчастливая, потому что… Почему там еще? Да, Хорра?

Хорра вскакивает, сжимая кулаки. Она моментально выходила из себя, когда Торн звала ее по имени.

– Какой свежий взгляд на вещи, – процедила она, – свежим умом придуманный. Конечно, ум у тебя свежим будет, когда ты им никогда не пользуешься.

Всегда приходило к этому. Родитель всегда обвиняет ребенка в том, что тот чего-то не понимает, если у этого самого родителя нет аргументов в споре.

Проще сказать, что собеседник дурак, чем пытаться во что-то вникнуть.

По крайней мере, сестра ее матери быстро отходила. Она говорила, это семейное.

Торн готова поспорить, потому что она никогда не забывала ссор. Хотела бы забывать, но просто не могла. Они копились, как очистки в кулинарный день.

– Почему ты не можешь выйти и развлечься, как остальные девочки? Просто прогуляться. С друзьями. Без твоих ножей и вредных привычек.

Торн не хочет «прогуливаться». Она хочет выпить и задымить всю палатку так, чтобы не было видно дурацкой бахромы на коврах. Ничего больше не имеет смысла.

– Я подумаю, – Торн могла идти на компромиссы. Могла. Если бы она сказала «мама», то все стало бы гораздо проще.

Она никогда не называла Хорру мамой.

– Хорошо, – Хорра кивает и в несколько шагов отходит назад, к выходу. Она могла бы уйти молча, но вместо этого бросает: – Вэйрик очень волнуется за тебя, знаешь ли. Что ты попадешь в неприятности.

Единственное, думает Торн, о чем он волнуется – что караван выдворят из города до того, как он перетанцует всех симпатичных девушек, которых увидит.

Теперь, когда она одна, она вновь оборачивается к зеркалу, чуть похлопав себя по щекам, будто это поможет ей прийти в себя.

Она не сердилась на Вэйрика за то, что он ее сдал. Она вообще не могла на него сердиться. Это раздражает, потому что она не понимает причин. Он даже не в ее вкусе: она предпочитает парней, которые заметно выше нее, ей никогда не нравились темные глаза и яркие губы. Она знала Вэйрика с детства, с ним почти одного роста, не считает его симпатичным, и все же…

И все же выходила из себя каждый раз, когда видела, какие взгляды он бросает на других девиц. Кажется, на всех, кроме нее.

Она снова хлопает себя по щекам и замирает, глядя в собственные бледно-голубые раскосые глаза в отражении.

– Иди спать, – говорит она себе, – он о тебе не думает.

А затем она ложится. Большинство остаются допоздна, чтобы застать Приамх-Глеасс, Новое Начало.

По опыту Торн, Начало это всегда одинаковое. И все эти Начала она уже видела.

II

В цирке просыпаются рано. Всегда нужно успеть уйти с места прежде, чем у кого-то из местных возникнут идеи. А идеи всегда возникают.

Но сегодня у них чуть больше времени.

Когда Торн выходит, все еще самая светлая часть дня. На темном континенте никогда не бывает слишком светло, только отголоски двух солнц задевают побережье. Город-Бастион, как и остальные семь Нерушимых Городов, расположен на береговой линии; разделенные огромным расстоянием, эти города – единственное, что всегда неизменно. Они были здесь до того, как странные существа со светлых земель заново открыли темный континент, до того, как древние налээйне, расс-а-шор и раа бежали на острова, спасаясь от голодных хозяев этой земли. Города стояли с тех пор, как реликты правили всем миром, и этот самый мир строго делился на бессмертных кровопийц и их рабов.

Города были всегда, Города будут всегда.

Ну, вблизи один из великих Городов выглядит не то чтобы впечатляюще.

Торн видела достаточно гораздо более чистых и уникальных местечек. Здесь же полно заброшенных зданий, грязи: никто не убирает снег, и он тает под ногами тысяч жителей, превращаясь в серо-коричневое месиво. На графитно-темных черепицах крыш еще лежат пушисто-белые шапки, но улицы уже вернули себе прежний мрачный вид. Если повезет, к вечеру снова пойдет снег.

Хорра, загибая пальцы и периодически сбиваясь, перечисляет то, что нужно учесть и не забыть. Перед ней стоит Майли и мелко кивает, и ее прекрасные черные кудри подпрыгивают на плечах. Не имеет значения, насколько рано просыпался караван, Майли всегда вставала на час раньше, чтобы выглядеть хорошо.

Торн налетает на них, обнимая Хорру со спины. Сколько бы они ни ссорились без видимой надежды на взаимопонимание, фактов это не отменяет: может, Хорра и не мать Торн по крови, но именно она взяла ее себе и растила как свою. Даже если только потому, что нежеланный ребенок – все, что осталось от той, кого уже никогда не вернуть.

– Выспалась? – Хорра улыбается, пусть и устало. Она наверняка проснулась раньше всех, чтобы организовать представление. Может, она не ложилась вовсе.

– Само собой, она выспалась, – Майли окидывает Торн шутливо-неодобрительным взглядом. – Она же не ходит на репетиции с нами, она теперь слишком важная для этого.

– Если я правильно помню, это ты говорила, что я слишком длинная для вашего номера с подкидыванием карликов, – замечает Торн ехидно, игнорируя, как многозначительно Хорра закатывает глаза.

– Да тебе все карлики, вымахала вон так, скоро будешь из палатки торчать. Мы твои волосы вместо флага используем, если решим кому-нибудь бросить вызов на дуэль до смерти.

Торн показывает ей язык. Белый, конечно, цвет траура, как и большинство его оттенков, но ведь не такие уж у нее и бесцветные волосы. Она надеется, по крайней мере.

– Ладно, Торн, Майлитра, оставлю вас развлекаться, – Хорра чуть сжимает руку Торн на своих плечах, прежде чем вывернуться и отправиться по делам. У нее всегда много дел. Она всегда все успевает. В том числе быть лидером этой разношерстной группы и растить двух совсем разных девочек, и все одновременно.

Они с Майли уже давно выросли, но Хорре от этого не легче.

– Та-а-ак, – тянет Майли вкрадчиво, как только спина приемной матери отдалилась, по ее мнению, достаточно далеко. – Я слышала, Вэйрик опять наябедничал на тебя. Что значит, что ты опять воровала в городе. Украла что-нибудь ценное?..

– Корову, козу и посла со светлых земель. Не могу отличить одного от другого, поможешь?

Теперь уже Майли показывает ей язык.

– Только деньги опять, что ли? Почему ты никогда не воруешь что-нибудь красивое? Я же знаю, ты могла бы переграбить половину особняков в этом городе.

Может быть, и могла бы. Торн не сомневается в своих способностях. Только вот красивые вещи, которые подразумевает сестрица, обычно легко опознаются, если к ним нагрянут с обыском.

– Ну, знаешь, с моей удачей, скорее всего, как только я достану отмычки, дверь откроется сама собой, оттуда выглянет голова полураздетого Вэйрика и начнет причитать, что я опять делаю что-то не так.

– А делать он там что будет?

– Укреплять связи между караваном и местными жительницами, разумеется. Ты чего.

Майли смеется.

– Звучит вполне в его духе, – а потом, помедлив, добавляет будто бы смущенно, – знаешь, его отец думает, что нам следует венчаться на крови.

Разумеется. Торн поняла, что ее совершенно это не удивляет. Вэйрик и Майли принадлежат к одному виду, оба – с легким нравом и любимы всеми. И Майли действительно миленькая с этими своими мягкими чертами лица и кожей настолько смуглого оттенка, насколько позволяет жизнь на темной стороне мира. Они подходят друг другу.

И от этого еще обиднее. Торн не подходит никому. Не то чтобы ей это нужно, но есть разница между отсутствием необходимости и отсутствием возможности.

Те, кто не слишком-то уверен в себе, зачастую болезненно воспринимают, когда их чего-то лишают. Слишком легко начать сомневаться в том, что действительно нужно.

Но она не может воспринимать в штыки все, что происходит. Она должна смириться. Не все всегда будет так, как хочется, как бы эгоизм ни кричал об обратном.

– О, старик рехнулся, – Торн драматично прикладывает руку к груди. С шутками всегда проще. Не нужно говорить, что на самом деле на уме. – Ты знаешь, что я готова проливать кровь за тебя, но не в этом же смысле!..

– Я имела в виду…

– Я поняла, Майли. Главное – что ты чувствуешь. Потому что если ты не уверена, а вы поженитесь, и он начнет ходить налево и… направо… мне же придется ему морду набить, и нам всем потом будет очень неловко сидеть за семейным столом.

Майли фыркает со смеха.

– О, ты можешь, я знаю. До сих пор не могу забыть, как ты окунула в корыто для животных того мерзкого мужика в деревне. И… спасибо, что не пустила оружие в ход.

– Ну не знаю насчет «спасибо», сестренка, – подмигивает Торн, – ему не помешала бы предупредительная надпись «лапает подростков» на видном месте. На лбу, например. Ты знаешь, я очень красиво умею вырезать.

– Вот уж точно, – Майли смеется, снова. – Послушай…

Она запинается, прерванная коротким жестом. Может, Торн не унаследовала ничего от матери, но от своего неизвестного отца – достаточно, чтобы слышать, видеть и ощущать больше. И сейчас за ними смотрели чьи-то чужие глаза.

Карга́. Как и всегда. Вылезла из своей палатки и пялится.

– Давай посидим чуть позже? После твоей репетиции.

– Ты не зайдешь?.. – Майли вряд ли надеется получить утвердительный ответ, но никогда не устает спрашивать.

Торн искренне ненавидит компанию девиц, в которой теперь сестра проводит почти все время. Ненавидит взаимно, горячо. Но это не значит, что ее чувства должны портить Майли день.

– Ты же знаешь, – Торн качает головой, на тонких губах – кривая усмешка, ложный спутник уверенного притворства. – Я слишком хороша для вас. Подрастете – зовите.

– Ладно. Удачи! – Майли взмахивает рукой и убегает в направлении полуготовой сцены. Дождавшись, когда она исчезнет за переборками, Торн разворачивается и направляется к палатке Карги.

Никто не знал, что она такое, эта Карга. Не знали даже ее имени. Она гадала, трактовала и совершенно точно могла проклинать. А еще исчезать, хотя и выглядела согбенной старухой.

Торн высокая, но Карга не уступает ей в росте даже в своем скрюченном состоянии. Если бы она только выпрямилась, достигла бы двух с лишним метров в высоту, такая худая и нескладная. У нее слишком длинные кроваво-красные руки, достающие до земли, шаркающе-прыгающая походка боком и всегда босые ноги. И, разумеется, глаза. Полностью залитые кроваво-алым глаза.

Она была с караваном многие поколения. В ее присутствии любому было не по себе.

Плевала Торн на все «не по себе». От этого ощущения все внутри бунтует.

Она сама хозяйка своим чувствам.

– Эй! – кричит она, подходя, – что опять? Может, прямо скажешь хоть раз, что тебе надо?

Карга замирает. Длинные руки скребут по земле бурыми когтями, звенят костяные монеты в ожерелье на шее.

Молчит. От ее взгляда у Торн холодок бежит по спине.

– Или ты от любопытства с утра выходишь подслушивать?

Карга, помедлив, покачивается. А потом хрипит:

– Выродок.

И скрывается в палатке.

Настроение испорчено надолго. Эту гнилую старуху неспроста все так и звали Каргой – за хороший нрав таких имен не дают. И плевать на то, что она сказала; Торн слышала и похуже слова в свой адрес, хотя бы даже и от подруг Майли.

Ей всегда спокойнее, когда она знает, что может схватиться за оружие. У народа ее матери не было этой воинственности в крови, не было у расс-а-шор, не было у многих. Это она одна такая дикая, потому что полукровка и потому что не может совладать со своей бешеной кровью, которая не дает ей взрослеть. Она все это уже слышала: и в лицо, и в шепоте за спиной.

Нет, ее это не задевало. Совсем нет. Нет.

Когда она вбегает к Адану в кузницу, он все понимает по ее лицу.

– Торн, я не могу потренироваться с тобой сейчас, – он качает головой, – я занят. Нужно все проверить перед тем, как люди снова к нам придут.

Кажется, она выглядит недостаточно спокойной, потому что он позволяет фасеточному панцирю раскрыться и смотрит на нее своим единственным настоящим глазом, иссиня-ясным.

Ее мать и Хорра тоже могли закрывать глаза такими линзами, для другого режима зрения и защиты. Торн не могла.

Умела бы, если бы Адан был ее отцом. Он мог бы. У них столько общего.

– Но ты уже развесил мишени. Я думала, ты закончил.

– Нет, Торн, не сейчас, – он чешет белую бороду. – Но, знаешь… думаю, ты можешь мне помочь. Это не срочно, но если проверишь мои новые клинки и скажешь, как тебе их баланс, ты мне очень поможешь.

Торн переводит взгляд на стол. Перед ней оружие из сияюще-мертвенной стали, всегда холодное, всегда словно бы отторгающее руку. Эти клинки – искусство сами по себе – словно живые. Нужно перебороть их, чтобы удалось по-настоящему ими владеть.

Говорят, пепельная сталь принимает только тех, кто готов проливать ею и свою, и чужую кровь.

Адану-кузнецу нет дела до этих романтичных легенд. Он использует пепельную сталь для ножей, потому что никто в караване не хочет, чтобы конкурсы выигрывало много людей. Метать ножи, испытывающие к тебе будто настоящую ненависть, от прикосновения к которым тут же сводит руку, очень неудобно, не так ли?

Но какая-то сталь Торн не переборет.

Кожа будто бы умоляет выпустить ножи, от ощущения сводит зубы, но Торн только сжимает рукоять крепче, когда выходит на площадку. Она может терпеть.

У нее не получается сразу – с третьего клинка начинает зудеть даже кость. Торн не сдается: метает один за другим, и каждый из непослушных клинков находит сердце мишени. Кражи и работа с клинками – вот что она умеет лучше всего, и плевать, чье это наследие.

Торн упрямо не желает заканчивать, пока Адан не освободится, поэтому, когда он выходит, у нее словно вибрируют кости в руках. Это хуже, чем боль; боль – простой инструмент. Не иметь полного контроля над собой и чувствовать собственные конечности как что-то чужое кажется Торн куда более мерзким.

– Ну, как, готова размяться? – когда Адан окликает ее, поправляя повязку на отсутствующем глазу, она с радостью скидывает метательные ножи обратно на стол. У нее есть свои кинжалы, и, честно говоря, она любит тесный контакт с ними даже больше самого метания.

Адан – бывший наемник. Он потерял глаз на арене в Городе-Бастионе много лет назад, а до этого он сражался на настоящей войне на островах. Он видел рассвет и земли, в которых не царит вечных сумерек.

Он лучше всех, кого Торн видела, в обращении с клинками, но предпочитает создавать их, а не применять. И она этого не понимает.

Торн быстрее Адана. Она видит больше, словно наперед; она подвижнее и легче, она живет сражением. Она моложе, талантливее и коварнее.

Она никогда не могла его победить. Даже в простом спарринге.

Какую бы кровь она ни унаследовала от отца-чудовища, опыт каждый раз оказывался сильнее.

Адан выбивает ее клинки.

Она бьет его локтем, выбивая из равновесия.

Он роняет ее на землю.

Торн, падая, изворачивается и подсекает его под коленом, роняя за собой.

Они могли бы играть долго, но Адан стар. Он устает. Торн знает, что в настоящем бою ее выносливость могла бы принести ей победу, потому что даже против молодого налээйне она куда дольше способна танцевать с клинками в руках.

Она также знает, что в настоящем бою Адан перехитрил бы ее и, возможно, убил до того, как его возраст возьмет над ним верх.

Но сейчас – сейчас она способна вскочить на ноги так быстро, что кажется размытым пятном света, и когда она смотрит на Адана сверху вниз со вновь перехваченным кинжалом в руках, ее улыбка сияет.

Только когда она видит, как меняется его лицо – пусть и немного, но за спокойным самообладанием виднеется страх – Торн понимает, что позволяет ему видеть свои острые длинные клыки.

На мгновение ее охватывает паника.

Она видит свое отражение в темном глазу Адана, в фасеточном панцире, видит искаженное острое лицо, оскал, длинные резные уши за бесцветными волосами, видит сияние.

Клыкам будто бы тесно, когда Торн заставляет себя сомкнуть губы. Она почти панически поправляет волосы и протягивает Адану руку. Он поднимается на ноги без ее помощи.

Она хватает со стола шапку и натягивает ее в одно дерганое, нервное мгновение.

– Спасибо за тренировку, Адан, – бросает она, прежде чем схватить оружие и выскочить с площадки.

Это вовсе не побег, но она не решается обернуться, чтобы не увидеть на его лице выражение того страха.

III

Фейерверки озаряют небо алым, затем – синим, а завершаются золотым. Это золото отзывается в душе Торн, успокаивает. Наверное, золотой – ее любимый цвет, хотя она никогда всерьез не задумывалась, что предпочитает. В караване никто не выбирает; берут то, что выгоднее.

Дело не в том, что золото напоминает о роскоши. Здесь оно значит так мало, когда гораздо ценнее античные монеты забытых времен. Говорят, на светлых землях золото ценят, используют его в украшениях и чтобы делать деньги. Она не знает наверняка; о светлой земле у них есть только слухи.

Всю ее жизнь караван скитается по побережью, от одного Нерушимого города к другому. Здесь не бывает утра и не бывает полноценной ночи. Только, как говорят гости из-за моря, «вечный угасающий вечер».

Настоящая ночь – она дальше. В глубине земель. Там, куда никто не решится идти, будучи в здравом уме.

– Ты никогда не думала, что это обидно? – внезапно раздается справа. Но Торн не так просто застать врасплох. Не с ее чутьем. – Что наш мир греют два солнца, но нам, здесь, не достается ни лучика?

Она оборачивается на звук. Бегло улыбается. Молли никогда не здоровается, это не в его духе; ему гораздо проще приходить и уходить легко, будто бы он всегда рядом. Как и Торн, он арлекин, жонглер, акробат. Как и Торн, он тихий, изящный.

Как и Торн, он полукровка. Но его смесь приемлема, в отличие от ее.

– Не ной, – она слегка толкает Молли плечом. – У нас есть свет. Мы не в лесу, по крайней мере.

Молли улыбается и легко приобнимает ее за плечи. Он самую малость выше, но всегда укладывает свои фиолетовые волосы высоко, чтобы получались рога или уши – Торн не уверена наверняка, что именно. Знает только, что он должен был выглядеть, как те красивые иллюстрации реликтовых принцев из леса, про которых они читали еще в детстве.

Реликты в этих старых сказках всегда прекрасны, но стоит увидеть плоды их набегов вживую, как реакция у людей почему-то резко меняется.

– Знаешь, говорят, – мечтательным тоном рассказчика начинает Молли, упираясь подбородком в ее острое плечо. Его смуглая рука так контрастно смотрится на ее светлой рубашке, рядом с белой кожей ее рук. – Говорят, что реликты сделали это намеренно. Что они изгнали свет прочь с этой половины мира, украли солнца, чтобы вершить свое зло в полной темноте.

Он косится на Торн с ехидным выражением и лучезарной улыбкой. У него такие мерцающие золотые глаза.

Она любила золото не из-за роскоши, которой у нее никогда не было. Она любила золото, потому что всегда ощущала этот цвет родным.

– Им не нужна кромешная тьма, чтобы «вершить свое зло», Молли, – говорит она осторожно, снимая его руку с себя. Она, Торн, живое тому доказательство.

Молли, кажется, понимает, что ступил на спорную территорию. Мнется, улыбается неловко. Он всегда улыбается, когда растерян.

– Слушай, это правда? Что реликты украли твою мать в Темный лес?

И вот оно. Вот оно, всегда. Это любопытство. Хорра пресекала все попытки расспрашивать, но слухи ползли всю ее жизнь, и неловкие попытки замалчивать и запрещать поднимать эту тему никак не помогали. Даже наоборот. Всю жизнь Торн только и делала, что слушала домыслы о себе, один другого отвратительнее.

– Украли, – кивает она. Это не сюрприз, такое происходит время от времени. Юноши и девушки, иногда неосторожные и всегда миловидные, привлекают внимание голодных и кровожадных хищников, жаждущих веселья. Что происходит дальше, вряд ли трудно угадать.

Молли всматривается в ее лицо очень внимательно. Он унаследовал от своей матери-раа не только яркие цвета, но и эти нежные черты лица, делающие его почти кукольным. Торн внезапно ощущает себя угловатой и некрасивой.

– Прости. Не хотел влезать. Просто мне любопытно, мы же партнеры, а все эти слухи… не хочу путаться во вранье и домыслах.

От его слов зарождавшееся раздражение слегка угасает, и Торн отвечает на его взгляд. Ей панически хочется поправить шапку.

– Да, они ее украли, когда она собирала травы. Они развлекались с ней несколько месяцев, а когда от нее не осталось ничего интересного, ее выбросили на обочину, где поисковая группа Хорры ее нашла. Ее похоронили под золотым кленом. Вот и вся история, Молли, ничего интересного.

В свете лиловых фейерверков он и сам кажется принцем со сказочных страниц, с этими витыми рогами, пусть и в дешевых, но золотых украшениях. Когда он кивает Торн в знак благодарности, маленькие колокольчики в его высокой прическе мелодично дополняют тишину между вспышками.

У него на языке вертится какой-то еще вопрос, и это ясно. И он решается.

– Это правда, что ты родилась, когда она уже была мертва?

Торн застывает, словно каменеет.

– Я имею в виду, эти слухи… говорят, ты выкопала себя из ее могилы. Что ее закопали беременной, а ты выгрызла себе путь из нее, а потом вылезла из земли, и когда Хорра пришла проведать могилу… – Молли запинается, встретившись с ней взглядом. Она видела этот страх сотни раз, но сейчас ей плевать.

Раз за разом, одно и то же. Эти слухи.

«Чудовище, – говорят они. – Выродок».

– Если ты веришь в этот бред, то ты идиот, Молли, – она рвется прочь в палатку так быстро, как может, только бы он больше ничего не успел ей сказать. Ей нужно переодеваться для представления.

Только в палатке она понимает, что сжимала кулаки так сильно, что теперь на ладонях кровь и следы от впившихся ногтей.

Она почти отходит, когда слышит знакомые шаги. Молли не оставит ее в покое так просто. Он липкий, как кисло-сладкий соус из Города-Оплота, которым от него сейчас слишком сильно пахнет.

– Эй, Торн, – он звучит обманчиво-весело, вваливаясь в ее палатку без приглашения. Иногда она жалеет, что не унаследовала от безымянного отца ничего полезного. Говорят, к кровососам-реликтам никто не войдет против их воли.

Она оборачивается и почти сразу же получает в руки горячую булочку с мясом и тем самым соусом. Она обожает его.

– Прости, не надо было в это лезть, – Молли снова беззаботно-веселый. Вдали от фейерверков она, наконец, может снова оценить, насколько красивого оттенка у него кожа. – Это личное. Просто, ну, знаешь, я не люблю, когда слишком много барьеров. Давай забудем?

Торн скептически приподнимает бровь.

– Да не будь такой шипастой и угловатой, я сейчас об тебя порежусь! – он весело хлопает ее по спине. – Давай, я тебе последнюю булку украл.

Она щурится почти угрожающе. А потом разламывает булку напополам и протягивает ему бо́льшую часть.

Кинжалы бликуют в фиолетовых огоньках представления. Сегодня в Городе-Бастионе славят Расгарексара, Бога из-за Вуали. Неважно, что нынешние жители ничего не помнят о старых богах, каждый дверной проем украшен вороньими черепами, перьями и фиолетовой краской.

Сейчас от богов остались только имена и некоторые ритуалы, хотя их культы все еще скрываются в городах. Все это знают: никогда не ходи в лес, чтобы не попасться реликту. Никогда не верь никому в Нерушимых, если не хочешь быть украденным старопоклонниками.

Говорят, когда-то старые боги смотрели из-за Врат Вуали, требовали своей дани, говорили со своими последователями. Только этими последователями были не те, кто сейчас населял города.

Старые боги требовали крови и жертв, и реликты из темных лесов охотились ради них и их невообразимого голода. Как говорят, всем миром правили те старые реликты. Населяли старые острова своими рабами, такими, как Хорра, такими, как Майли, как мать Торн: развлекались с ними, смотрели, что из этого получится, а потом пожирали, устраивали жестокие соревнования только ради кровопролития. Гости со светлых земель смеялись над этими мифами темного континента. Они говорили, это всего лишь сказки – так послушать, реликты воплощают абсолютное зло. А абсолютного зла, как говорят под солнцами, не существует…

Смешная наивность.

Зал взрывается аплодисментами, и они с Молли проходятся колесом почти синхронно, меняясь местами на сцене. Они оба высокие, худые и андрогинные, и в этих глупых арлекинских костюмах с масками нельзя понять, кто есть кто. Торн чуть худее, и ее волосы спрятаны под колпак с колокольчиками. Молли звенит украшениями на «рогах» из своих прекрасных фиолетовых волос.

Она притворно-внезапно вытаскивает из-за пояса еще два ножа. Молли жеманно изображает испуг, прижав кончики пальцев к раскрашенному рту маски. Она готовится метать. Он вытаскивает яблоко будто из воздуха. «Предлагает».

Нож Торн рассекает яблоко пополам и вбивается в мишень за спиной Молли. Он изображает обморок, чтобы тут же ловко подняться.

Какая-то девушка смеется и посылает ему воздушный поцелуй. Другая девушка посылает поцелуй Торн.

Кинжалы мелькают, когда они с Молли меняются ими, причудливо двигаясь. На сцене, на канатах, в прыжках. Когда Молли метает кинжалы в нее, Торн использует всю свою пластику, чтобы изобразить попытки увернуться от клинков в последний момент. Под конец она хватается за голову в притворном ужасе, этом невысказанном «сколько можно». Театрально-фальшиво плачет, утирая кулачками уголки глаз. Люди смеются.

После них на сцене Карга, она гадает без слов, пугает дымом и зеркалами. После нее – Майли и подружки, все безгранично красивые, так хорошо сложенные. Торн всегда считала несправедливым, что на других девушках эти дурацкие арлекинские костюмы смотрятся так хорошо. От их фигур не оторвать глаз. Она же сама напоминает плоский рисунок из книжки про злую нечисть из отражений.

Ей гораздо комфортнее, когда она избавляется от цветастого костюма в пользу привычных кожаных штанов и свободной рубашки. Ей жарко, но она никогда не выходит на люди без шапки, тем более когда волосы выглядят мокрыми и отвратительными.

Молли встречает ее на улице с лучезарной улыбкой и лихо приобнимает за плечи. Он все равно выглядит хорошо, даже без украшений. Искренне говоря, Торн не понимает, почему он не убежал искать внимания в толпу гостей, как всегда делал Вэйрик.

– Обмен! Предлагаю научить тебя подниматься с земли в одно движение, если научишь так выворачивать тело, как ты сегодня сделала.

– Я умею подниматься с земли в одно движение, Молли.

– Не так изящно, как я. Ты, кстати, не думала продавать людям с низкой самооценкой свое самомнение? Много бы заработала.

Торн отвешивает ему легкий, шутливый подзатыльник.

– Ты в курсе, что ты гад?

– Непревзойденный и неотразимый. Почему, думаешь, меня твоя тетка подобрала? Я ее очаровал, без вариантов.

– Без вариантов.

– Без вариантов!

– Молли, тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты из той породы людей, которым проще сказать «да», чем объяснять, почему «нет»?

Он улыбается, обнажая белоснежные зубы. Ни одного клыка. Торн ему немного завидует.

– Это признание?

– Признание твоей невыносимости разве что.

Молли фыркает. А потом увлекает ее развлекаться.

Почти ничего на этом континенте не меняется с течением суток. Постоянный тусклый холодный свет, голубовато-мутный, сравнимый с самым началом рассветного часа на светлой стороне. Тут никто не смог бы мерцать, говорил старый сказитель из какой-то безымянной деревушки на пути каравана. Торн хорошо это запомнила – что никто не сможет мерцать.

Пожалуй, это неплохо, потому что хищные птицы слетаются на все блестящее и уносят прочь в темноту леса. В свои дикие логова.

Ее белые волосы напоминают сухие стебли, и она завидует сестре и ее подружкам, когда смотрит за их тренировками. У Майли такие красивые черные локоны. Майли вообще очень красивая. Иногда Торн ловит себя на мысли, что поняла бы любого реликта, который захотел бы ее украсть, и эти мысли ее пугают. Она не должна так думать, но, как повелось с детства, многое творит, чего не должна. Делает ли это ее плохой?

– Майли, скажи своей сестре, чтобы она на нас не смотрела, – шепчет одна из подружек Майлитре на ухо. Не в курсе, что Торн слышит ее даже отсюда. – Мне кажется, она хочет меня съесть!

Майли неловко смеется. Бросает на Торн неуверенный, зашуганный взгляд.

– Она не собирается никого есть, ну вы чего, – в голосе сестры только смех. Фальшивый. Чем старше Торн становится, тем сильнее жалеет, что может столько всего замечать.

– Ну, мать-то свою во младенчестве она сожрала, это вопрос времени, когда она сорвется снова!

Торн едва заставляет себя сохранить нейтральное лицо. Только смотрит неотрывно на Майли, растерянную Майли, которая не знает, что сказать.

Ну же, почти хочет крикнуть Торн. Ну же, заступись за меня. Скажи, что это неправда.

Майли смеется неловко, взбивает волосы и шутливо отмахивается. Будто бы говорит: «Какую чушь ты несешь».

Обида душит Торн, давит на горло болезненным комом. Почему Майли не заступилась? Почему она никогда не заступается? Семья должна стоять за своих горой, разве не в этом смысл каравана?

Может, и в этом, – шепчет что-то внутри, холодный спокойный голос. – Семья всегда защищает своих, просто ты не своя.

– Скажи ей, чтобы она ушла! – чуть более громко шипит рыжая Лесса. И Майли, помедлив, идет.

Торн хочет уйти. Одновременно с этим – отчаянно цепляется за надежду, что сейчас Майли скажет что-нибудь, что все объяснит.

Она почти может представить, как Майли подходит, смеясь, протягивает ей руку. «Они плохо говорят о тебе. Пойдем прочь от них».

Или, может: «Они опять разошлись. Не буду говорить с ними, пока они не извинятся».

Наконец, хотя бы: «Слушай, Торн, они ничего не понимают, но мне нужно с ними потренироваться. Давай погуляем вместе потом?»

Да хоть что-нибудь хорошее. Но Майли неловко замирает рядом, нервная, заламывает руки и, наконец, смеется.

– Привет! Ты занята сейчас?

– Просто смотрю, – Торн пожимает плечами. Ну же. Пожалуйста, скажи что-нибудь хорошее.

– Да? Ой, хорошо, потому что я подумала, ты не могла бы сходить за одеялами к маме, ну, я имею в виду, если они там есть, вдруг они уже высохли после стирки, и заодно, может…

Торн медленно уплывает прочь от ее слов, с каждым новым словом – как с новой волной. Она даже не собирается говорить правду. Она просто принесла ей какой-то гнилой, наспех придуманный предлог, и теперь сует его в лицо. Ложь, ложь, ложь.

«Сестра». «Семья».

Ее душат эмоции. Злость, обида, непонимание. Что она сделала не так? Она всегда была на стороне Майли, всегда заступалась за Майли, они были вместе все детство; так что и когда пошло не так?

Ничего никогда и не было нормально, – говорит тот же самый спокойный голос внутри. – Чтобы все было нормально, не нужно было рождаться.

Майли нашла себе других друзей, подходящих друзей. Нормальных.

Она должна немедленно уйти. Торн хочет улыбнуться, солгать, что так и сделает, но вместо этого сбежать. Но, в отличие от Майли, она не может лгать.

– Не. В городе прогуляюсь, – Торн соскакивает с коробок. Ей до сих пор обидно, и она позволяет себе слабость задержаться рядом с Майли, возвышаться над ней, напомнить один ненавязчивый раз, что она могла бы сделать столько всего, но никогда даже не пыталась. Почему ее добрые намерения никогда не ценят?

Она не срывалась ни разу, но от нее ждут только безумия, почему?

Майли кажется испуганной. Торн ловит себя на слабом мелочном удовлетворении и немедленно ищет в себе чувство стыда. Ей должно быть стыдно? Если ей не стыдно, она плохая?

– Сувенир тебе принесу, – улыбка у Торн кривая. Всегда. Она ведь не должна показывать зубов, не должна ничего показывать.

Говорят, Нерушимые Города такие огромные, что там может пропасть даже отряд. Но отчего-то сейчас Торн сомневается, что даже там у нее получится потеряться.

Этот город не любит гостей.

Торн неприятно здесь находиться, но она не сразу понимает, что это за ощущение; не сразу понимает, что чем глубже в город она заходит, чем дальше погружается в переулки, тем более не по себе ей становится, до тянущего ощущения под лопатками, до скованности в позвоночнике. Ее тонкие легкие туфли быстро теряют вид на выбитых улицах и в грязных лужах, а холод молочно-голубого тяжелого воздуха пробирает до костей. Она оглядывается без конца, перебегая взглядом с вечных стен самого Бастиона на старинные постройки старых жителей, тысячу раз реставрированные, а с них – на новые домишки, больше напоминающие конструкции из соломы и ласточкиной слюны. Миновала попрошаек, пьянчуг, чернеющие переулки, вышла на звук музыки. Уличные исполнители, почти неживые, настолько механические и лишенные души, наполняют темные улицы каким-то неестественно-жутким духом. Их веселые мелодии здесь неуместны. Дики.

Ей кажется, что с их игрой что-то не так. На одно короткое мгновение Торн даже списывает все на свой слух, в конце концов, росла бок о бок с музыкантами. Но, вглядываясь в их лица, внезапно понимает: дело не в этом.

Этот город, и Торн ощущает это всей своей сутью, в тысячу раз древнее, чем любой его житель, что уж говорить про любого чужака, приехавшего из-за океана. Этот город древний, и он живой. Это чудовище стояло с начала времен, и простоит еще столько же, и никто здесь не понимает, где оказался. Они думают, что просто нашли заброшенный Бастион, который можно заселить, заполонить и жить в свое удовольствие. Но он проглотит их, как проглотил всех до этого.

Когда Торн оглядывается вновь, ей кажется, что она видит не только холодные черные стены и мертвый старый камень. Шепотки и воспоминания свисают со стен, как перезрелые ягоды, чужие застарелые горести цветут, раскрываясь окровавленными лепестками. Ей кажется, что она может выбрать воспоминание и последовать за ним, и ей нестерпимо хочется это сделать. Всего пара шагов, прикосновение к окрашенным кровью лепесткам, и…

– Эй!

Тяжелая рука Молли вырывает ее из полутранса, и Торн устало потирает глаза. На кончиках пальцев остаются слезы напряжения, и она видит слабое мерцание.

– Ты светишься! – Молли выдыхает, отклоняясь чуть назад. Его фиолетовые волосы заплетены в толстую косу. Никаких украшений, ничего вычурного. Его почти не узнать. – Я думал, это что-то вроде очередных, ну, слухов. Про тебя всякое говорят.

– Молли, про тебя тоже говорят, но я что-то не озвучиваю подряд все, что слышу, – говорит она раздраженно. Только бы отвлечься от назойливого жжения за глазами. Но знает, что так просто это не проходит.

Однажды она играла с Майли в небольшой роще. Караван проезжал мимо ремесленного городка на отшибе, и им строго-настрого запретили приближаться к деревьям. В этой темной земле боялись любого леса, вплоть до абсурдных суеверий, что даже в трех кленах скрывается страшное чудовище с клыками наружу. Само собой, запрет значил, что в рощу нужно было немедленно сбежать.

Они играли в прятки: Торн, Майли, другие девочки, Фиэра и Тея. Торн поддавалась, но только сестре. Когда настал ее черед ловить и искать, она могла изловить их так, так быстро. Слышала едва сдерживаемое хихиканье Майли из-за кустов, слышала тяжелое дыхание запыхавшейся Теи, кое-как взобравшейся на дерево. Слышала, как прижимается к коре Фиэра.

Она не стала ловить их сразу. Суть игры – в процессе, не в результате. Приближалась, давала понять, что она рядом, но позволяла уходить. Ей было так весело, так хорошо, когда она могла видеть и слышать. И она думала, что им весело, что им всем весело, но, когда она выпрыгнула из-за дерева на Тею, веселая, с широкой улыбкой и сияющим взглядом, она увидела только страх. А потом Тея закричала и убежала.

«У нее страшные большие клыки, – говорила она испуганной матери, – Торн хотела меня съесть!»

Хоть кто-то заступился за нее?

Когда взрослые спросили Фиэру, правда ли это, она растерялась. «Она пыталась загнать меня в реку! – сказала она. – Она светилась, и была страшная, и хотела, чтобы я упала!»

Торн помнила, как смотрела на Майли. Майли, которую всегда защищала, Майли, о которой всегда заботилась. «Ну она и правда светится иногда», – сказала тогда Майли и стала грызть яблоко.

И тогда взрослые пошли к Хорре. У Торн не было матери, но Хорра заменяла ее во всем, отвечала за ненужную полукровку, разгребала все проблемы, которые из-за нее возникали. Они говорили о чем-то так невозможно долго, и Торн не знала, куда ей себя деть. Ей казалось, что она должна чувствовать себя виноватой, но у нее не получалось, и она не понимала, как заставить себя.

А потом Хорра выпроводила тех взрослых, холодно позвала Торн к себе и усадила на кровать. «Тея говорит, что ты хотела причинить ей вред».

Торн помнила дословно, что сказала тогда. «Это неправда, потому что, если бы я хотела, они бы от меня не убежали».

И она помнила, что Хорра сказала ей в ответ. Слово в слово, до последнего нюанса ее холодной интонации.

«Ну, а они говорят, что ты хотела им навредить».

Ни капли веры. Ни единой попытки разобраться. Она, Торн, была виновата просто «потому что», безусловно, всегда.

«А даже если это не так, – сказала Хорра, будто намеренно делала только хуже, – ты должна понимать, что они тебя боятся. Ты должна быть умнее и не давать им повода. Тогда все и будет хорошо».

Так она и жила до сих пор. Не давала повода. Только вот почему-то ничего не прошло.

Сейчас она смотрит на Молли с усталым ожиданием – что он скажет, как еще укажет на ее мерзкие черты. Но он только осматривает ее с простым интересом, а потом рассеянно пожимает плечами.

– Ну не знаю, про меня же говорят только хорошее, нет? Я могу и про тебя хорошее рассказать! Правда, если я начну всем рассказывать, что с тобой хорошо проводить ночи, потому что книжки можно читать, твоя тетка меня не поймет и, возможно, всыплет ремня.

Торн закатила глаза.

– Ты немного невыносим.

– Немного?

– Самую малость.

Ей легче. Ей легче и проще сейчас, в его присутствии, когда он разряжает обстановку и перетягивает внимание на себя. И когда она тянет его гулять, она по-настоящему надеется отдохнуть и отвлечься, перестать думать о Майли. Но злость и обида пускают корни, как проклятые деревья их темной земли, и, как деревья, за годы эти чувства проникли слишком глубоко. Их не выкорчевать одними только смуглыми руками с дешевыми золотыми украшениями.

Но хотя бы на один короткий вечер она может забыть.

Говорят, в Городе-Бастионе есть все, что только можно пожелать. А потому нужно быть осторожнее со своими желаниями.

Но когда ты сам регулярно предстаешь для других примером плохой сказки со злодеями и чудовищами, начинаешь как-то скептично относиться к таким суевериям. Кто знает, может, за историей про монстра из темных глубин скрывается всего лишь очередной брошенный ребенок, которому просто не повезло унаследовать жабры от своего морского родителя.

Говорят, в Бастионе каждая старая улица проклята по-своему. Говорят, здесь кроется по десятку древних зол в каждом черном переулке. Люди вообще много говорят, в особенности о том, чего не понимают.

Но этот город и правда не желал им добра.

Торн чувствовала себя здесь так, как не чувствовала нигде и никогда. Она почти готова сказать, что Бастион ощущается для нее домом, но она не знает, что такое «дом» на самом деле. Она убегала сюда практически каждый день, в эти темные кварталы, туда, где никто ее не найдет и не будет искать. Здесь ей… спокойно.

Она знает, почему. Почему Бастион принимает ее.

Она видит его душу. Такую же темную, как и у нее, полумрак в свете прогорающей свечи. И он видит ее, и забирает ту беспомощность, что пустила корни в ее сердце. Порой она терялась в этих проулках, похороненная в его мертвой тишине. Закрывала глаза, пойманная в бесконечную паутину вязкого прошлого, переплетающего воздух. Здесь, в темноте вечного Бастиона, луна отвечает на ее взгляд, а звезды следят за ней голодным взглядом.

Здесь, в глубинах Бастиона, она в своем хищном мире, где больше не нужно притворяться. И тогда она открывает глаза по-настоящему и видит скрытое прошлое каждого маленького закутка.

Она видела Врата Воров, титанически-огромные изваяния, разделяющие Бастион напополам. Рядом с этими гигантскими могильными плитами любой ощущается песчинкой в чьем-то неряшливом и запущенном каменном саду. Торн может забываться на долгие часы, изучая вязь рисунков на Вратах Воров. Как в детстве играли они с Майли, она почти готова придумывать, что эти плетения на самом деле – буквы, и все здесь рассказывает какую-то вечную историю.

Она видела загадочный замкнутый двор. Никакой из домов не был жилым, а все внутренние стены оказались витражами тонкой работы. С узорчатых разноцветных стеклышек на Торн смотрели розы, кленовые листья, тонкие плетения, но даже ее зрение не давало разглядеть все в такой темноте. Она видела аллею, уставленную старыми сколотыми статуями, как деревьями. Вместо осыпавшихся крон – оружие наизготовку, вместо стволов – тела в затертых доспехах, на которых не различить узора мастера. Вглядывалась в сбитые лица и искала что-то, что могла узнать, но видела только воспоминания камня о некогда четких точеных лицах. Эти черты вразлет, штрихи обезумевшего от вдохновения творца, эти пропорции и острые уши. Аллея реликтовых воинов.

Бесконечно боясь кровожадных монстров из темного леса, каждый начинает жизнь, читая сказки о реликтовых принцах. Торн их тоже читала. О Баелорр, чьи глаза – выжигающие солнца, чье дыхание – чума, кто проливал реки крови только чтобы насладиться ее запахом. О Дейорайне Даэлветхе, принце, выкованном в золотом огне, повелителе света в бесконечной тьме лесов. Три сказа Эрина, полные печали: о прекрасных Биеранне, сраженном копьем из когтя бога Расгарексара; Люичаре, превращенном в гончую и загнанном как дичь; Аелисаре, младшем, но хитром, догадавшемся попросить помощи у врага…

Она читала все эти сказки. Была очарована ими в детстве, как и все остальные. Сейчас, теряясь в неразгаданном прошлом Города-Бастиона, она будто терялась в собственном детстве – там, где все только начиналось.

Иногда она не возвращалась ночью домой. Хорра спросила ее как-то, не влипла ли она в неприятности, не придут ли за ней стражники. Больше Хорра не интересовалась.

Семья, да?

Иногда Торн задавалась мыслью, что, может, она изначально родилась, чтобы быть одной. Может, в этом и крылся секрет. Обычно эти мысли возникали и пропадали, но в темных проулках Бастиона она, наконец, начала ощущать их иначе. Они больше не давили. Они ассоциировались со свободой.

Сегодня она исследует те самые дворы, которых избегают даже местные. Черные, закрытые, загадочные, нежилые. Город пугает чужаков, но они все равно засыпа́ют его, как муравьи, и не устают переделывать под себя, а самого сердца все равно избегают.

Торн всегда чувствовала себя чужой. Везде, но не здесь. И сердце этого города, не принимающее больше никого, может принять ее, разве не так?

Разумеется, так. Бастион понимает ее. А она может оценить те его закутки, которые отвергают остальные.

Проулки разные, но непроглядные, все как один. Она сбивает обувь, взбираясь по крутым улицам вверх практически бегом, натыкается на тупик. Стены со сколотой краской такие неровные, что рядом с ними страшно даже дышать, только бы не обрушить, и она сворачивает прочь, обходит квартал дугой. Двигается почти бесшумно, только мелкие лужи в выбитых камнях старой дороги шлепают, когда она бежит к другому стыку заброшенных домов. Здесь нет ни души, что-то кажется ей неправильным, диким, но она слишком поглощена исследованием, чтобы понять наверняка.

У одного из домов окно не заколочено, затянуто каким-то мутным пузырем, и Торн нужно сильно сосредоточиться, чтобы разглядеть что-то на той стороне. Но она видит какие-то очертания и от этой мысли ликует – она поняла, в чем дело. Она не может найти вход в этот двор с улицы, потому что с улицы туда не войти. Он – для бывших жителей домов. Туда можно попасть только через сам дом.

Она некоторое время ходит кругом, выбирая подходящую дверь. Все заперты, некоторые еще и перекрыты чем-то снаружи. Высадить стекла у нее тоже не выходит. Попытка взобраться на крышу провальна, даже ей не хватает ловкости. Крыши и стены скользкие, покрытые мхом и мокрые от дождя.

Торн не собирается сдаваться. Ей просто нужны ее отмычки, и…

– Ты уверена, что тебе именно сюда надо вломиться? По ощущениям, тут можно украсть максимум убитый труп мертвой крысы. Закоченевший. Мумию трупа!

Молли. Она почти всегда рада слышать Молли, только вот до чего же талантлив он в том, чтобы приходить не вовремя.

– Чем болтать, – спокойно отвечает она, рассматривая хлам у одной из дверей, – лучше бы помог. Как думаешь, тут получится взобраться на крышу?

Молли хмыкает, накручивая косу на руку. В желтых глазах – сосредоточенный интерес.

– Сомневаюсь, Торн. Хлипковатые перегородки. А от чего тут баррикадировались?

– Баррикадировались? – непонимающе переспрашивает она. Смотрит по-новому.

Двор, окруженный домами. Все покинуты, все заколочены так, что не попасть внутрь. Некоторые двери засыпаны снаружи балками, бочками, телегами. Это было очень, очень давно. Все уже разваливается.

Тем интереснее.

– Я вообще не понимаю, что ты тут забыла? – Молли ежится. У него рубашка нараспашку, чтобы все видели, насколько он в форме. Сейчас, правда, он кутается, сутулится, будто хочет казаться меньше. – Это ж помойка какая-то.

– Не все обязательно должно быть ценным и на продажу, Молли, – она почти позволяет себе улыбнуться. Вовремя успевает остановить себя, чтобы не показать зубы. – Здесь же жуть как интересно. Бастион живой. Живой и…

– Живой и жуткий! – он и правда кажется испуганным. Нет, хуже: от него пахнет страхом. – Здесь нет звуков, Торн.

Она только плечами пожимает.

– Да тут как бы не живут уже. Ты бы тоже не жил, дома же старые.

– Коты, крысы, птицы тоже все дружно ушли, потому что дома пора сдавать на реставрацию? Пойдем домой, пожалуйста…

С его словами все встает на свои места. Она же ощущала, что что-то не так. Тут и правда вообще, вообще никого и ничего нет.

Но ведь времени прошло так много. Это всего лишь брошенный квартал. Если тут что-то и было, этого уже давно нет.

– Тут людей нет, нет еды, вот и животных нет. А птицы… ну, в Бастионе вообще не то чтобы много птиц.

– Ладно, ладно тебе, – Молли нервно потирает предплечье, будто кожа у него зудит. – Ничего подозрительного в жутком отсутствии птиц. Пожалуйста, пойдем назад.

– Ты иди, – она снова разворачивается. Ей нужно осмотреть дома и понять, как попасть внутрь. Она только глазочком посмотрит, не больше. – Я к вечеру добегу, никто и не заметит, что меня нет.

Молли молчит так долго, что она уже почти готова забыть о его присутствии. Когда он выдергивает ее из мыслей о закрытом недоступном дворе-колодце, он делает это не словами.

Его рука ощущается почти горячей, когда он берет ее за ладонь.

– Я замечу. Слушай, ради меня, Торн. У нас выступление скоро, отрепетируем, я тебе булку сопру… только пожалуйста, пожалуйста, пойдем отсюда прочь.

Когда она оборачивается, встречается взглядом с его почти умоляющим выражением лица. Ему страшно здесь, страшно по-настоящему. Еще одно доказательство, что никто не понимает Бастион так, как она.

Она с мгновение смотрит на его лицо. На его руку на своей. А потом кивает.

– Хорошо, Молли, идем домой.

В конце концов… ее отмычки остались в шатре каравана.

– Ты когда-нибудь думала, почему некоторые нравятся всем, не прилагая к этому никаких усилий?

Молли сидит рядом с ней на сваленных в кучу шерстяных одеялах. Он кинул все прямо на землю, когда ему надоело носить вещи для Хорры.

Торн равнодушно пожимает плечами, вертя в руках свой небогатый ужин. Она никогда не понимала, зачем покупать овощи в городах, когда там их, очевидно, не выращивают. Скоро караван уедет обратно в пригороды, разве нет смысла купить все там?

– С тобой сегодня совершенно невозможно разговаривать, ты знаешь? – Молли не унимается, но ей все равно. Она не отводит взгляда от Вэйрика, который сегодня успешно флиртует сразу со всеми акробатками каравана разом. Вэйрик и правда нравится всем, даже не стараясь. Он не пропускает мимо ни одной девчонки, будто бы ему совершенно плевать, кого обхаживать – была бы милая мордашка. Насколько Торн помнила, Вэйрик подбивал клинья без исключения, абсолютно, совершенно ко всем девушкам, которых видел и знал, в караване или везде, где им доводилось останавливаться.

Ко всем. Кроме Торн.

Вэйрик будто бы слышит ее мысли, вдруг оборачивается на них. Улыбается ей.

У него красивая улыбка.

– О нет, оно нас заметило, – бурчит Молли у нее под боком, но она не реагирует. Отворачивается на свои овощи, будто бы ей вовсе не интересно. Вэйрик не подойдет. Никогда не подходит.

Она всю жизнь училась есть так, чтобы никому случайно не показать свои клыки, но это давалось ей не так-то просто, особенно с чем-то мягким. Она кусает, но сок брызжет вокруг безумными струями, а часть семян шлепается ей на рубашку.

– Эй, Торн! – голос Вэйрика заставляет ее поднять на него взгляд. Он, как всегда, причесанный и аккуратный, в элегантной одежде и с прекрасными черными кудрями.

У нее на щеке красные пятна, а рубашка изгваздана куском овоща. Она влезла в мякоть и носом, потому сейчас еще и похожа на клоуна.

– Привет, Вэй.

Какой. Провал.

Он улыбается ей неловко, пока она лихорадочно стирает пятна с лица, отчаянно злясь на себя. Она умудряется все портить даже тогда, когда портить, кажется, нечего.

– Так тебе чего-то надо было, да? – мрачно отмечает Молли, подаваясь вперед. Вэйрик смеется, взбивая кудри.

– Да у меня… разговор к Торн был. Личный.

Торн переглядывается с Молли. Он выглядит искренне озадаченным.

– Ну ладно… пойду поем.

Она смотрит на то, как уходит вприпрыжку Молли, чтобы потянуть время. Она не уверена, что ждет от этого «личного разговора».

– Прогуляемся? – предлагает Вэйрик. Она кивает.

Они медленно идут между повозками и палатками, выходят к границе лагеря. В Бастионе они живут под нерушимой городской стеной, и рядом с древним черным камнем Вэйрик неприятно ежится, а Торн хочется расправить плечи. Ей кажется, Бастион ненавидит всех, кто внутри. Ее заряжает это чувство. Придает сил.

Она спрашивает почти беззаботно:

– Так ты попросить о чем-то хотел?

– Да… видишь ли, – он плотнее кутается в куртку. – Репутация у меня такая, сама знаешь, ветреного парня. Я не… не совсем понимаю, как сказать это. Я вроде обдумывал все тысячу раз… хорошо выглядишь сегодня, кстати.

Торн поводит бровью. Он издевается? Она обляпалась, а волосы у нее напоминают белую паклю. Он точно издевается.

– Нет, правда. Ты же красавица. Необычная такая и…

Теперь она искренне озадачена, смотрит на него широко раскрытыми глазами. Что он… пытается сказать?

– Торн… есть кое-что, в чем я должен тебе признаться, – Вэйрик серьезнеет, встает на месте, берет ее за плечи. Она косится на его руки, ничего не понимая. – Кое-что, что я должен был рассказать уже давно. Ты знаешь меня с детства, мы росли вместе. Я отношусь к тебе по-особенному.

Это какой-то бред, думает она. Это просто смешно.

– Наступают моменты, когда нужно признать, что в чем-то был неправ. Я, признаюсь, увлекался девчонками слишком активно. Но это только потому что я искал свою единственную. И я искренне верю, что нашел ее.

Торн замирает. Смотрит на него глупо. Время словно становится вязким желе, и сквозь это желе она слышит, как Вэйрик говорит:

– Прошу, поверь, что я изменился.

У него черные глаза, как угли. Руки теплые, загорелые.

– Потому что я должен тебе открыться.

Торн не помнила, когда они стояли так близко раньше. Никогда, наверное.

– Да?..

– Я искренне хочу жениться на твоей сестре.

Ох.

Вязкое время застывает, схваченное ледовой коркой, и разбивается вдребезги, ускоряясь в один момент. Она вдруг слышит все: крики птиц, смех детей в караване, звук кузнечного молота Адана. Чувствует холодный ветер Города-Бастиона, его слабое подземное гудение, тепло рук Вэйрика.

– Эмм… – у нее нет слов. Она тянет время, аккуратно выворачиваясь из его захвата. – А мне ты это говоришь, потому что?..

– Потому что ты должна одобрить, конечно же! – он снова пытается ее схватить, и она раздраженно отступает на шаг. Вэйрик нервничает. – Серьезно, Торн, ты же как страшный старший брат! Но мне нужно, чтобы ты поверила, что я искренне хочу быть хорошим мужем твоей сестре, а вовсе ее не обидеть. И я перестану ухлестывать за другими, клянусь!

Ей не хочется это слушать. Не хочется его видеть. Практически душит соблазн крикнуть ему в лицо, что ей вообще плевать и на него, и на Майли – пусть разбираются между собой, она тут ни при чем. Но она понимает, в глубине души она прекрасно понимает, к чему был этот нервный разговор.

Как там в сказках? Хочешь получить принцессу, убей дракона? Или умилостивь, если не хватает сил убить.

Ее душит гнев. Злость. Она давит это в себе изо всех сил.

– Я подумаю, только перестань хватать меня. Точно не одобрю, если дотронешься еще хоть раз.

– Спасибо! Ты не пожалеешь! – и, хлопнув ее по плечу, Вэйрик спешит уйти прочь, подальше от нее. Стоит ему скрыться, Торн сжимает кулаки до боли, пинает какой-то камень прямо в вечную стену и обессиленно опускается на землю. Она так зла сейчас, запускает пальцы в сухие волосы, сбивает шапку – так зла, что, кажется, взорвется. Не на Вэйрика, на себя.

Вот чего она ожидала? Чего? Он никогда не обратит на нее внимание. Никогда, ни в каком сценарии. Размечталась.

Вэйрику нравятся симпатичные девочки. Не долговязые чудовища.

Она не знает, сколько так сидит, пока не слышит знакомый веселый голос:

– Эй, фонарик.

Молли опускается рядом с ней, толкает ее плечом и щелкает по острому уху. Она немедленно одергивает шапку.

– Что этот хмырь тебе наговорил? Ты светишься опять.

Торн заставляет себя сосредоточиться, взять себя в руки. Потирает висок, изо всех сил делает нейтральный вид.

– На Майли нацелился.

Молли присвистнул.

– Я б предложил ему врезать, но знаю, что ты врежешь ему лучше, чем я. Все в порядке?

Торн пожимает плечами. Она не в порядке, и не может объяснить ему, почему.

– Ну, надеюсь, твоя сестра умная и скажет ему «нет». Я не понимаю, кому он вообще может нравиться. Мне вот он не нравится!

Она смеется.

– Да. Да, главное – что нравится тебе. Эталон ты мой.

– Нет, ну а что, Торн? Посмотри на него. Ему ж все равно, куда… направлять свой энтузиазм. И поговорить с ним не о чем, он же дубень.

– Он справляется без разговоров, Молли.

– Тем более, вообще не понимаю, кому и как он может нравиться. Ему ж все равно, кого танцевать. Кто может такого захотеть от своего партнера? Я имею в виду… с кем-то вроде Вэйрика никогда не почувствуешь себя особенным. Разве что очередным.

Торн смотрит в направлении ушедшего Вэйрика и не знает, что ответить. Дело не в том, что она хочет его внимания, понимает она. Это и правда сделало бы ее «очередной».

Ей никогда особенно не была нужна его любовь. Ничья, откровенно говоря. Но когда совершенно у всех вокруг что-то есть, даже самая откровенная дрянь, и только у тебя одной этого нет, закрадывается мысль, почему. Как черви в яблоках, медленно выедает изнутри: «А что со мной не так»?

Дело не в том, чтобы получить то, что есть у всех.

Дело в том, что если ты чувствуешь себя непривлекательной даже для волокиты, который подкатил бы и к лошади, – заставляет задуматься.

Торн эти мысли не нравятся.

– Да, пожалуй, – соглашается она, скорее, чтобы не молчать. А потом подскакивает и тянет за собой Молли.

Она хочет отвлечься, и будет метать кинжалы и тренировать номер до самого утра.

IV

Торн не ищет неприятности. Неприятности находят ее.

В городе она видела много неприятных личностей. Бандитов, грабителей, обманщиков гораздо более опасных, чем те, что скрывались в караване. Бастион был домом для бесконечного количества мерзких личностей, и она видела их насквозь.

Видела, но никогда не связывалась. До сегодняшнего дня.

Ей плевать, что она здесь чужая. Плевать, что практически каждый здесь готов будет поднять ее на копья, только увидев ее острые уши и клыки, плевать, что она никого здесь не знает; она не позволит никому трогать девочек, которые не могут за себя постоять.

Выпускать гнев в городе просто. Гнев – ее спасение, огонь, в котором сгорает все остальное: обиды, слезы, непонимание, горечь, отчаяние. В Бастионе навсегда останется кровь, которую она пролила, боль, которую она оставила о себе на память, синяки, ушибы и переломы.

Она избила троих, прежде чем поняла, что девочка-жертва уже сбежала, а в переулке появлялись новые друзья обидчиков. Торн быстрее и ловчее большинства, но прекрасно знает, когда ситуация складывается не в ее пользу – и она бежит. Ее преследователи могут думать, что знают Бастион, но она его чувствует, и никто не поймает ее в сумеречных тенях вечного города.

Она сама не понимает, куда бежит, пока не оказывается напротив знакомой конструкции из забаррикадированных домов. Все еще может чувствовать вкус крови на разбитых губах, сладко-горький вкус сомнения, обманчивую осторожность. И вырывает это чувство с корнем, вскрывая дверь отмычкой за мгновение.

Внутри все старое, пыльное. Ее острое обоняние страдает здесь, ей кажется, что ее лицо накрыли подушкой, набитой мохнатой пылью. Она натягивает воротник на лицо, но тут же одергивает назад, а потом снимает и шапку. Здесь душно, слишком душно, чтобы перекрывать себе воздух, и нет других глаз. Она может выглядеть так, как ей угодно.

Столы, шкафы, старая мебель – пустые, покрытые пылью вещи, никому не нужные, брошенные. Все здесь какое-то желтое, гнусное, как на плохих картинах, которые она видела на портовом рынке. Так рисуют вечера на светлой земле, все в мерзком ржавом цвете. На темной стороне не бывает солнечного света, и ее это устраивает больше. Здесь неприятно. И ничего нет.

Она не интересуется домами и квартирами, у нее другая цель. Ей нужен двор.

Доски и половицы скрипят под ее весом, она оставляет в пыли узкие следы. Здесь нечем дышать, будто бы это место было полностью изолировано от мира вокруг, могила для десятков людей, хватающих свои последние вдохи. Ее не волнует прошлое этих домов, как бы они ни кричали о своем негостеприимстве. Этот город живой, он ненавидит всех. Если играть по его правилам, она не навлечет на себя беды.

Ей нужен тот проклятый двор с колодцем.

Все двери, ведущие наружу, заставлены шкафами и кроватями, завешаны цепями с огромными замками. Но мебель рассыхается от прикосновения, а цепи давно проржавели. Что бы здесь ни случилось когда-то, это было так давно, что должно быть уже забыто. И Торн не ощущает опасности.

Она всегда полагалась на свое чутье. То, что досталось ей от ее безымянного отца-чудовища, помогало ей выживать, предупреждало, оповещало. Если все внутри нее молчит сейчас, разве это не значит, что все опасное отсюда уже ушло?

Ей требуется время, чтобы найти окошко, которое можно снять. Оно маленькое и почти под потолком, но у Торн узкие плечи и тонкое телосложение, и она легко пролезает внутрь.

Только снова оказавшись снаружи, она вдыхает полной грудью. Лишь сейчас она понимает, насколько внутри нечем было дышать.

Она там, где и хотела оказаться; оглядывается, рассеянно убирая отмычки. Она добилась того, чего хотела, но тут… ничего нет. Ничего, кроме пустого двора и старого колодца.

Впрочем, чего и следовало ожидать.

Торн обходит двор, осматривается. Возвращается к колодцу, заглядывает внутрь.

Старый камень мокрый после дождя, держится некрепко. Камень выскальзывает из блока, Торн дергается вперед и едва успевает ухватиться за борт колодца с другой стороны. Она зависает над черной дырой, а ее кинжал выскальзывает из ножен и со звоном летит вниз, оббиваясь о стенки. Шлепается, кажется, в лужу.

С мгновение она не понимает, что происходит. А потом ругается, громко и отчаянно.

Она не может оставить этот кинжал. Это подарок Адана. Она не может. Нет.

Рывком оттолкнувшись, Торн встает на ноги. Панически думает, что ей делать. Ей нужно вниз, судя по звуку, воды там почти не осталось, и спускаться недалеко. Ей нужны веревка и что-то тяжелое.

Она шарится по домам, кажется, целую вечность, прежде чем находит что-то подходящее. Еще дольше тащит на улицу тяжелый шкаф и другие вещи, которые можно положить сверху для надежности.

Для акробата нет сложностей в том, чтобы спуститься вниз даже по отвесной стене, но она должна гарантировать себе, что сможет уйти.

Торн спрыгивает вниз. Грязная лужа шлепает, брызги оставляют пятна на ее сапогах. Она кривится, отчасти от запаха. Здесь висит такой густой дух сырости, плесени и гнили, что, кажется, его можно резать ножом.

Ассоциация возвращает ее к реальности. Она обшаривает взглядом землю под ногами, но видит только каменный тоннель. Кто-то выложил здесь все так, словно это рабочие катакомбы, пусть и много лет назад. Перед ней – коридор, ведущий в непроглядную черноту.

Большинству здесь нужен был бы свет, но Торн прекрасно видит в темноте; могла бы быть своим собственным огоньком, если бы только знала, как это контролировать. Она прекрасно видит даже в кромешной тьме, но не может найти свой кинжал. Внутри снова закипает злость; Торн всю жизнь страдает от слишком сильных эмоций, но в караване нельзя их выражать, чтобы не получить еще больше косых взглядов. Страх, недоверие, ожидание угрозы – чужие эмоции, ради которых она ограничивает свои. Но не здесь.

Торн ругается снова, пинает камень. Сжимает кулаки до крови, злясь только на себя. Почему ее угораздило сюда полезть? Зачем ей был нужен этот колодец?

Она тщательно водит носком сапога по земле, не пропуская ни участка. Здесь так тихо, что она слышит движение воды, шуршание подошвы по мокрому камню, свое собственное дыхание. Здесь так темно, что трудно всматриваться дальше собственных рук.

Чернота накрывает ее покрывалом, и это не уютная тьма темной земли.

Здесь ничего нет, говорит она себе. Уже давно ничего нет.

Чуть дальше коридор становится уже, сворачивает в сторону. Прямо перед ней – решетка, намертво вмурованная в стену, крепкая до сих пор. Опускаясь на корточки рядом с ней в поисках оружия, Торн видит поросшие мхом линии. Четыре короткие, совсем рядом, по ту сторону решетки. На стене у самого пола, уходят во тьму. Близко посаженные. За блоки камней что-то зацепилось, что-то мелкое, твердое, желтушно-беловатое и старое. Обломок ногтя.

Она снова переводит взгляд на мшистые линии. Помедлив, протягивает руку.

Ее пальцы идеально ложатся на мох.

На чьи-то отчаянные царапины.

Что-то шлепает по воде вдалеке, и Торн рывком поднимается, отскакивая от решетки. Внезапно она осознает, что слева от нее все это время был коридор дальше, вниз, в темноту. Коридор, к которому она несколько минут сидела спиной.

Ее пальцы сжимаются на рукояти второго кинжала. Она оборачивается рывком… и невольно пинает свой многострадальный потерянный клинок. Тот звякает и скатывается по мокрому тоннелю вниз.

– Дура, – говорит она себе – и тут же прикусывает язык. Ее голос здесь звучит неуместно. Ее голос живой.

Ничто не должно быть живым в этом месте, и она нарушает правила.

Но Торн не уйдет без своего кинжала.

Она осторожно ставит ногу на покатый пол. Он ощущается скользким, но какой акробат жалуется на равновесие?

Она слетает вниз в одно мгновение, но не ждет, что коридор оборвется так резко. Мгновение падения, она едва успевает сгруппироваться – и вот она с хрустом падает на пол.

Все здесь усеяно чем-то мелким, хрустит под ее весом так громко, что она хочет немедленно бежать, потому что этот звук привлекает внимание. Здесь, может, ничего уже не живет, но звуки все равно кажутся преступно лишними.

Торн замирает, восстанавливая мертвую тишину, и только спустя мгновение понимает, что сжимает свой второй кинжал так сильно, что умудрилась порезать себя. Мелочи; она всегда легко относилась к ранам и порезам. Она регенерирует быстрее других.

Теперь она сосредотачивает все свое внимание, чтобы найти первый кинжал до того, как начнет двигаться. Выцепляет его на краю какой-то ямы, примеряет расстояние и идет очень, очень осторожно. Минимум шума, минимум шагов.

Весь пол покрыт высохшими скелетами птиц и крыс. Умерли от голода, видимо, – с другой стороны, здесь же был выход наружу.

Торн не понимает, и ей это не нравится. Не нравится запах, не нравится место. Молли был прав, а она, как всегда, слишком поддалась эмоциям. Радует одно, ее полукровное наследие защищало ее от болезней. Она не подхватывала обычную заразу.

Но она все равно будет отмываться несколько часов, когда вернется.

Торн наклоняется за своим кинжалом осторожно, одним точным движением. Тот почти соскальзывает в яму в последний момент, но она вовремя хватает его за лезвие. Капелька ее крови стекает по рукояти и падает в темноту без единого звука.

Спиной вперед, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от ямы, Торн повторяет свои шаги обратно. Клинки на месте, она упирается в край оборвавшегося каменного коридора и, выдохнув, в одно мгновение оборачивается и залезает.

Скользко. Слишком скользко.

Всего ее роста еле хватает, чтобы раскинуть руки и застыть, хватаясь за края. Она почти висит сейчас, спиной к костяному залу мертвых крыс.

Спиной к черной яме.

Торн не любит поворачиваться спиной к таким местам.

«Думай, – она должна понять, что делать, – думай!»

Чем дольше ждет, тем больше ей не по себе. Нужно было тащить веревку сюда, а не у этого разваливающегося бортика ее оставлять.

Мысль оказывается верной. Здесь все сырое, старое, стыки между камнями ненадежные. Лезвие кинжала входит легко, как в масло.

Кинжалы она тоже будет долго мыть, когда вернется домой.

Она держится за один кинжал, перебрасывает себя вперед рывком, вонзает второй. Но тот, первый, ей не вынуть, не поскользнувшись, и она скалится, сжимает зубы от злости.

– Торн!

Голос Молли сейчас звучит громом. Чем-то неправильным, каким-то нарушением. Она смотрит на него панически распахнутыми голубыми глазами и одними губами говорит:

«Молчи».

Он весь в пыли, его фиолетовая коса растрепалась, и когда он видит выражение ее лица, ему страшно. Даже ему.

Он должен сбежать сейчас. Сбежать и никогда больше не говорить с ней ни о чем.

Но… он кивает. И протягивает ей руку, держась за угол покатого коридора.

Его руки теплые, как вечера у костра. Он хватает ее руку так, как всегда делал на их представлениях. Надежно. Привычно.

А потом рывком помогает ей вылезти.

Они выбираются из колодца молча, Торн не помнит про брошенную шапку и тащит его за собой прочь. Они бегут прочь из этого квартала так быстро, как порой она не убегала от тех, кто ловил ее на воровстве. Бегут долго – она не знает, сколько. Торн приходит в себя, только когда чувствует, как пахнет свежими вафлями из забегаловки рядом.

Тогда она вспоминает, что ее уши торчат из волос, что любой может узнать ее. Но мимо них идут люди, окидывают их обоих взглядом, и… им все равно.

А потом она замечает, что у некоторых из них тоже есть что прятать от других.

– Ну и ну, – Молли возвращает ее в реальность, простонав откуда-то снизу. Он запыхался и не может отдышаться, упирается в колени, согнутый напополам. – Мне там… не понравилось!

Торн там тоже не понравилось. Но она признаваться не собирается.

– А зачем ты туда полез, Молли?

– Шутишь? – он выпрямляется, встрепанный и пушистый. – Ты влезла в какую-то дрянь, разумеется, я полез за тобой!

Она только скептично поводит бровью. Молли закатывает глаза.

– Послушай, Торн-без-фамилии. Я полезу за тобой в любую мерзкую яму. Куда угодно. Партнеры так и делают – вытаскивают друг друга.

– Я бы сама справилась.

– Ты со всем можешь сама справиться. И я могу. Только это не обязательно. Ты можешь на меня положиться. Всегда.

Торн отводит взгляд на вывеску, будто ей жизненно важно узнать, откуда же так пахнет. Будто это важнее. Разумеется, нет; но у нее нет слов для Молли. Она не знает, как на это отвечать, потому что все, что у нее на уме сейчас – что он хочет за эти слова получить.

Она должна чувствовать вину, наверное.

– Вафли будешь?

Молли моргает непонимающе. А потом пожимает плечами.

Говорят, пепельная сталь принимает лишь тех, кто готов проливать ею и свою, и чужую кровь.

Может, это и миф, но одного никто не стал бы отрицать – клинки из пепельной стали физически неприятно держать в руках. Они непослушны, от них зудит и болит вся рука, вплоть до кости, тем самым нарастающим ощущением, к которому невозможно привыкнуть, потому что чем дольше терпишь, тем хуже становится.

Отличная хитрость для конкурсов на метание.

Второй клинок вошел чуть ближе к центру мишени, но достаточно далеко, чтобы дать зрителям ложную надежду. Торн могла бы добиться лучшего результата, но лучший им не был нужен, по той же самой причине, по которой она носила колпак и маску вместе со своим костюмом арлекина. Зрители должны верить в то, что перед ними кто-то столь же обычный, как и они, разве что самую малость творческий. Должны верить, что они и правда могут попытать удачу, испытать свои таланты, и даже выиграть что-то.

Прекрасный, желанный всеми обман.

Торн могла бы тренироваться перебарывать упрямую сталь. Вместо этого она тренировала лишь новые способы быть «недостаточной».

Будто бы ей не хватало этого в других сферах.

Она знает, что Вэйрик пришел поговорить, но не собирается обращать на него внимание. Она не хочет видеть его, не хочет слышать. Если ему и правда что-то нужно, придется открывать рот и заговаривать самому.

– Ээй… Торн.

Последний из ножей оказался в мишени, и она раздраженно встряхивает руками. Больно, тяжело, тянет-тащит кости из рук свинцовыми клещами. Это чувство определенно не помогает не раздражаться на Вэйрика сейчас.

Пользуясь паузой, он выскакивает перед ней. Заглядывает ей в лицо своими черными глазами, так просяще, с таким испуганным интересом. Он напоминает ей щеночка, который трясется, но все равно собирается что-то клянчить.

– Привет. Передай ножи, будь добр.

Она с мелочным мстительным удовольствием смотрит, как он касается пепельной стали и морщится, как она заставляет его вспомнить, из чего состоит его тело. Боль от пепельной стали словно расслаивает, заставляет ощущать все по отдельности и одновременно. Так же сильно раздражает, как внезапно осознать, что дышишь – понять, что твоему телу нужно это: втягивать воздух, выпускать его наружу. Как ощутить, что рот не просто есть, и что он не пустой, а в нем лежит самый настоящий язык, и он там мешает. Как вдруг заметить, что моргаешь каждый отведенный промежуток времени.

Торн раздражают эти ощущения ровно так же, как и других, но она всю жизнь училась контролировать свое тело, не показывать, не чувствовать. Какая-то упрямая сталь ее не победит.

– Ты хотел чего-то?

– Да, – Вэйрик испытывает заметное облегчение, когда передает Торн метательные ножи. Он даже содрогается немного. – Я спросить хотел. К тому нашему разговору.

Она молчит. Подкидывает один из ножей, проверяя баланс. Этот плохой, нужно будет отдать его Адану.

– Торн? – Вэйрик нервничает, отступает от нее на шаг, оказываясь ближе к мишени. Его нервируют блики на клинках. Будто бы он думает, что она может его зарезать, прямо здесь и сейчас.

Смешно.

Она поднимает взгляд своих бледно-голубых глаз на него, видит нервную позу, смазливое загорелое лицо в обрамлении черных локонов. Реликты назвали бы его интересным, наверное. Возможно, даже украли бы в свой темный лес, только вот от него не родилось бы полукровок.

– Вэй, чтобы получить ответ, надо сперва задать вопрос. Я знаю, что про меня много что говорят, но мысли я не читаю.

– Да. Да, прости, – он хмыкает. Одергивает куртку. – Торн… ты мне доверяешь?

Она поводит бровью. Настолько страшно, что даже спрашивать стал издалека. Замечательно.

– Я имею в виду… – он хмурится. – Мы же будем семьей, Торн. Если… когда я женюсь на Майли, мы будем семьей. А в семье же нужно доверять друг другу, да? Я имею в виду… мы же с тобой друзья!

Хороший поворот, думает Торн. Теперь они уже друзья.

– Друзья, – говорит она ни утвердительно, ни отрицательно. Просто повторяет за ним.

– Друзья! – говорит он, будто бы убеждает самого себя. – Мне важно твое… одобрение. И твое доверие! Понимаешь?

Она медленно кивает. А потом склоняет голову набок в дерганом птичьем жесте. Смотрит на него неотрывно.

Да, пожалуй, Вэйрика можно назвать красивым. В том смысле, в котором красивыми зовут прекрасные вещи, которые хочется украсть. Ей всегда казалась вызывающей такая красота. Она будто бы кричала: «Сломай меня».

– А ты доверяешь мне, Вэйрик?

Нож вонзился в мишень, просвистев в миллиметре от его уха. Вэйрик вздрогнул, в его взгляде не осталось ни мысли, только давящий смертельный ужас.

– Я имею в виду, мы же будем семьей, Вэйрик, – она повторяет его интонации, когда метает еще один нож. Тот звенит и колышется, наполовину войдя рядом с его головой. – Семья же должна доверять друг другу, да?

Еще один.

– Давай. Мы же с тобой друзья.

И еще один.

– Ты доверяешь мне, Вэй?

Последний пронзает стоячий воротник его куртки, прибивает к мишени. Прядка его прекрасных черных волос рассыпается и медленно опускается на землю.

Он нервно облизывает губы, медленно переводит взгляд на рукоять ножа рядом со своим лицом.

– Я…

– Доверие подразумевает откровенность. Давай я начну быть откровенной – даже не думай расстроить мою сестру.

Ее узкая белая рука смыкается на рукояти последнего из клинков. Она приближается к красивому лицу Вэйрика так близко, как не была никогда, и улыбается широко, во все клыки.

– У меня есть репутация, и ради Майли я не побоюсь ее подтвердить. Ты меня понял?

Вэйрик нервно кивает, как одна из тех глупых игрушек с трясущейся головой, которые привозят со светлых земель. Стоит ей выдернуть кинжал, дать ему возможность уйти, как он едва ли не отскакивает в сторону.

– Будто тебе нужен повод, чтобы ее подтверждать.

Она замирает. Поворачивается к нему, смотрит, не понимая. Злясь.

– Знаешь, ты всегда была страшная. Я все понять не мог, на что похожа, а теперь знаю: ты жуткая, как Бастион. Ты не думала тут остаться?

Он не ждет ответа. А может, боится, что в него снова будут кидать ножи, но уходит он слишком поспешно.

Караван покидал Бастион.

Торн понимала, что будет скучать. Понимала, что, может, ей самое место здесь, что продолжать этот фарс, который маскируется под ее жизнь, дальше не имеет смысла. И что-то в самой глубине ее души принимает эту мысль: в Бастионе, совершенно одна, она будет счастливее, чем с родной семьей в караване.

И, может, она всерьез подумала бы о том, чтобы сбежать. Это хороший вариант, она умеет выживать. Она могла бы бросить все и утонуть в вечности Города-Бастиона… если бы не слова Вэйрика.

Подростковое упрямство, всегда говорила про нее Хорра. Никогда не взрослеешь, Торн. Всегда острая, колючая, почему ты не можешь просто повзрослеть, все же взрослеют, Майли взрослеет.

Может, это и подростковое упрямство, но теперь, реши она остаться, все злые языки в лице Вэйрика выиграли бы. Караван – в той же степени ее дом, что и их. Она сражалась за них, все делала ради них. То, что кто-то ее не любит, не значит, что они имеют право думать, будто заслуживают больше, чем она.

Пусть попробуют.

Сегодня она не слишком хочет кого-либо видеть, и тем более не хочет видеть сестру. В такие моменты всегда тяжелее всего быть именно с теми, кто тебе больше всего дорог; таким людям нужно объяснять, нужно оправдываться, открывать душу. Это слишком трудно, когда единственное желание – завернуться в кокон из собственных мыслей и превратить его в непробиваемую оболочку.

Есть только один хороший момент – как бы Торн ни дорожила Майли, она знает, что ее сестра… легкомысленна и надолго ни о чем не задумывается.

– Торн! – она подпрыгивает, маленькая, смуглая, с ямочками на щеках, черные кудри пружинят на открытых плечах. – Садись к нам, мы читаем сказки!

С ней – орава детей: рожденных в караване, приемышей, самых разных. Майли всегда играет с детьми, когда может, читает им, рассказывает. Из нее выйдет хорошая учительница… наверное.

Она тянет Торн за руку, и остается только слушаться. Торн старается занять как можно меньше места; она чувствует себя неуместно-большой в такой компании.

– Так что вы хотите сегодня? «Три Печали Эрина»? «Плавание Маэла»? Историю про Дуэлянта, Сына Реки? – Майли радостно хлопает в ладоши, устраиваясь поудобнее. – Какую реликтовую историю вы хотите послушать?

Торн бросает на нее настороженный взгляд, но молчит. Вряд ли Майли понимает, что все это звучит как несмешная шутка, еще и заезженная к тому же.

Дети переглядываются. У них горящие интересом глаза, будто они задумали какую-то пакость. У Торн плохое предчувствие.

– Мы хотим про реликтов! – с энтузиазмом выпаливает мальчик с черными расс-а-шорскими глазами. – Про детей-реликтов!

– Да! – подхватывает девочка с мерцающими крылышками раа за спиной. – Про то, как они рычат и съедают своих мам!

– Это правда, что ты родилась из трупа? – спрашивает мальчик-налээйне с золотыми фасеточными панцирями на глазах. – А перед этим загрызла свою маму изнутри?

Вопросы посыпались на нее, как виноград с украденного подноса.

– А твои дети тебя тоже загрызут?

– А кого ты будешь красть в лес, девочек или мальчиков?

– Это правда, что ты пьешь кровь по ночам?

– Карга говорит, вас можно убить только пепельной сталью, а тебя можно убить как-то еще?

Торн кажется, ее голова распухает, налитая свинцом, и стоит пошатнуться, она упадет. Она сама не понимает, как переводит взгляд на Майли, будто бы ища помощи. Но что можно взять с Майли? Она не видит в вопросах ничего особенного, только хмурится и грозит пальцем:

– Это не сказки! Мы с вами договаривались на сказки, а вы что?

Торн отворачивается. Поднимается.

– Эй, подожди! – Майли хватает ее за запястье. Смотрит так непонимающе, что ее хочется ударить, вбить ей пощечиной хоть немного здравого смысла. – Дети просили, чтобы ты им рассказала! Мы только сказку выберем, и…

Торн замирает, смотрит на ее руку на своей белой коже. Она хотела бы придумать столько оправданий, но ведь слухи правдивы: такие, как она, не могут лгать.

Реликты не могут лгать.

Поэтому она просто выдергивает руку и уходит прочь.

Ей требуется немного времени, чтобы найти бутылку вина, которую можно стащить, и она прячется в тени на холме. Отсюда все еще виднеются черные стены Бастиона, и отчего-то сейчас ей кажется, что она оставила там что-то важное.

Она не знает, сколько сидит так, один на один с бутылкой. Мерзкое сладкое ягодное вино вызывает дезориентацию и покалывание в кончиках пальцев, рассредоточивает ее внимание, и она не сразу замечает, что с ней рядом опускается знакомая фигура.

– Знаешь, толку от этого вина никакого, а похмелье как раз отвратительное. Поверь моему опыту, – замечает Молли, садясь так близко, что касается ее своим открытым плечом. – Поэтому я принес другое.

Она косится на его бутылку. То, что принес он, крепче и лучше. И стоит дороже.

– Ого. Ценное.

– Тебе можно мою пополамку, если мне можно твою, – он кивает на бутылку в ее руках. Торн поводит бровью.

– Ты же сказал, что мое – дрянь.

– Я и говорю, делись, чтобы страдали мы оба. А то ишь чего удумала, не делиться утренним страданием.

Торн хмыкнула.

– Я от всего отхожу быстро, так что, вполне вероятно, страдать будешь только ты.

– Тем более, повод за мной поухаживать. Я продуманный парень, Торн, все не просто так.

Он улыбается. Тепло, будто бы даже взаправду. Толкает ее плечом.

Она делится своим вином. А потом они говорят, как всегда. С Молли просто, потому что он может говорить обо всем, даже о том, в чем не слишком-то разбирается. Оружие, цирковые номера, сказки и истории, иногда – даже его воспоминания из времен до каравана. С ним легко настолько, что она часто забывает, что Молли не был в караване всегда. Они знакомы, кажется, всего два года?..

Раньше они не напивались вместе, впрочем. Всегда что-то новое с ним.

– …мне нравится, как твоя рука лежит в моей.

Мутным, пьяным взглядом Торн смотрит вниз. Она привыкла к контрасту кожи, как привыкла и к тому, что ее руки, кисти, как правило, больше, чем у любого другого. Она всегда считала это уродством – она вся долговязая, как жердь, как тощее белое дерево.

Она не видит, что особенного в том, как ее рука лежит в его. Она вообще не помнит, как вышло, что он взял ее за руку.

– Хорошо, наверное? – она не знает, зачем это сказала. Молли смотрит на нее своими золотыми глазами, будто пытается что-то высмотреть на самом дне ее души.

– Ты даже когда напьешься, все равно такая колючая, – говорит он наконец, и Торн непонимающе морщится. Молли только улыбается. – Но! Но, чтобы ты знала, меня это не смущает. Меня восхищает, как ты никогда не лжешь, Торн, поэтому я тоже буду начистоту. Ты не та безопасная гавань, которую я представлял, когда отправился путешествовать. И никогда не будешь, потому что ты – это ты. И я хочу узнать, докопаться… – его золотой взгляд скользит от ее озадаченного лица вниз и останавливается в районе груди. Молли осторожно тычет ее пальцем в ямку между ключиц и скользит чуть вниз. – …Как бьется это твое светящееся сердце. Хочу пересечь эту границу. Понимаешь?

Торн не понимает ровным счетом ничего. Помимо этого, она думает, что опрометчиво считала Майли недалекой. В сравнении с Торн и камень будет гением.

– Ты пьян, Молли.

– И говорю чистую правду, сказал же. Послушай, – теперь он кладет руку на ее встрепанные волосы у лица, задевает краешек шапки. – Я всю жизнь стараюсь сделать из себя что-то приятное, свести на нет то, что я полукровка. Всю жизнь из кожи вон лезу, стараясь. И только когда я тебя увидел, я понял, что можно не притворяться. Потому что ты настоящая, и ты справляешься без лжи. Понимаешь?

Торн едва ли не смеется ему в лицо от абсурдности этих слов. Она не справляется. Она проверяет каждый свой шаг и все равно делает все неправильно. Неуместная везде, где только можно, и…

Она и правда рассмеялась бы, если бы Молли не поцеловал ее раньше.

Его губы мягкие, теплые; на вкус он как противное сладкое вино из ягод, но теперь этот вкус ощущается совсем иначе. Она растеряна, даже не думает, размыкает губы, чтобы сказать хоть что-то, но Молли пользуется этим, и от этого поцелуя у нее путаются мысли.

Она ощущает его теплую руку в своих волосах; та медленно скользит, сбивая шапку, задевая резные длинные уши. Молли придерживает ее за затылок так, будто боится, что она убежит.

Это все совершенно лишено смысла.

Она не знает, насколько не сразу кладет руку ему на грудь и настойчиво давит. Молли послушный, отпускает ее почти сразу, даже руки убирает прочь. У него такой невинный вид, будто бы он только что украл все яблоки из запасов каравана.

Она не знает, что сказать. Он больше не рядом, а она его все еще чувствует. Это мешает.

Она молчит, и вся эта ситуация становится только хуже, только еще более неловкой.

– Ну… – она должна сказать хоть что-то. Но только что-то нормальное. Не испортить ничего. – …Я спать!..

Какой. Провал.

Торн подскакивает на ноги, восстанавливая расшатанное равновесие. Молли вскакивает следом, но у него нет таких врожденных особенностей, и он пошатывается.

– Нет, этого определенно было многовато, – хмыкает он, кивая на бутылки, поддерживая веселый вид. Только вид. – Будешь заботиться о похмельном мне с утра?

Торн тоже хмыкает. С ним все еще возмутительно легко.

– Булку тебе украду.

Он неловко кивает.

– Сойдет.

Торн не помнит, когда еще убегала к себе так поспешно.

Дети стали пропадать несколько дней спустя.

Они отъехали достаточно далеко от Города-Бастиона, чтобы можно было, даже ослепнув от отчаяния и надежды, думать, что кого-то могли забыть в стенах города. Грешили на животных, затем – на то, что дети могли и сбежать. Но чем чаще это стало происходить, тем меньше складывалось иллюзий.

Караван вынужден был остановиться на неопределенный срок. Место оставляло желать лучшего, слишком далеко от поселений, слишком близко к линии темного леса. Недостаточно, впрочем, чтобы думать на реликтов.

Кто-то, разумеется, высказывал это предположение, но даже самые отъявленные ненавистники реликтов не могли отрицать общеизвестный факт: существа в темных лесах не любят детей. Они слишком хрупкие и ломаются чересчур быстро для тех, кто хочет развлекаться всю свою бессмертную жизнь.

Торн тоже недолюбливала детей, но искала вместе со всеми. Она вызвалась искать первой, когда Хорра рассказала всем в караване о происходящем; ее могут здесь не любить, но они также не могут ставить под сомнение, что ее чутье острее, чем у остальных.

Под предлогом поисков Торн совсем не говорила с Молли. Не то чтобы она его избегала, но находиться с ним рядом ей было чудовищно неловко. Внезапно все как-то изменилось, стало слишком непонятным; если до этого она успела смириться с мыслью, что так и останется пустой внутри, то теперь эта уверенность пошатнулась.

Смешно было думать, что сердце у нее пустое, как призрачный городок на закате. Красивый образ.

Красивая ложь.

Но даже если бы она закрыла глаза на все разговоры о чувствах, все равно оставался один сложный момент. Молли поцеловал ее. А с поцелуями, увы, есть подвох: стоит поддаться единожды, начинаешь понимать, как много моментов могут привести к новым и новым поцелуям. И Торн не была уверена, хочет она такого расклада или нет.

Но пропадали дети, и это было куда важнее. Молли понимал.

Сегодня вечер туманный, холодный. Торн ждала в стороне, едва вернувшись с очередного патруля вместе с Аданом. Он был мрачнее обычного, и до сих пор Торн казалось, что она сделала что-то не так, что он был зол на нее. Что у них нет результатов, может быть. Что она, со своим проклятым происхождением, должна была увидеть и услышать больше – и это так, она видела и слышала больше. Следов не было. Вообще.

Адан скрылся у себя уже несколько минут как, но Торн все еще стояла на холме. В любимой жилетке не выходит согреться, и она сует руки в карманы. Почти тут же выдергивает, отряхивает руку от мутно-желтой трухи. Она же совсем забыла про этот проклятый сухой бутон. Нужно будет перетрясти потом все карманы.

Ей нужна Хорра, но Хорра уже около двадцати минут уговаривает Каргу помочь. Та, как всегда, бесцветно-равнодушная, бесстрастная. Торн слышит слова «пожалуйста» и «все, что угодно». Все зря.

– Это что-то сверхъестественное, неужели ты не понимаешь?! – Хорра не кричит, но слух Торн позволяет уловить ее нервные интонации. – Это какое-то чудовище. Ты не такая, как мы, и ты гадательница. Мы не справимся без твоей помощи!

Карга ухмыляется, перебирает кроваво-красные бусы бурыми руками. Не отвечает.

– Пожалуйста! Это же дети! Мы же приютили тебя, мы дали тебе дом, почему ты не можешь помочь?!

– Помочь? – хрипит Карга, и от звука ее голоса холодеет воздух. – Я могу помочь. Я дам тебе совет. Хочешь совет, Хорра? Встаньте на месте и молитесь.

Ее палатка колыхнулась, и Хорра осталась стоять одна. Торн подходит к ней как можно тише, чтобы дать ей очнуться самой.

Когда Хорра приходит в себя, она самую чуточку менее бледная. От нее пахнет тревогой и страхом. Торн почти уверена, что Хорра и вправду может начать молиться после сегодняшнего дня, как бы бессмысленно это ни было. Боги давно ушли, и пусть хоть все города будут увешаны фиолетовыми перьями Расгарексара, Вороньего Господина, или алыми масками Те'бинтеха, Владыки Маскарада, ничего не изменится. Они не отвечают никому и никогда. Ни они, ни десяток других, как бы ни увешивались люди их цветами и атрибутикой.

– Нашли что-нибудь? – спрашивает она бесцветным голосом. Торн качает головой.

– Ничего. Не потому что плохо искали, а потому что следов попросту нет.

Хорра смотрит на нее так, будто Торн ее разочаровала. Они все так смотрят.

Потому что, вкрадчиво говорит внутренний голос, зачем им держать выродка, если от него нет никакой пользы? Они бы отдали Торн вместо этих детей, и приплатили бы.

– Совсем?

Разочарование, говорит голос Хорры. Все, что ты есть – разочарование.

Торн пора было принять это уродливое откровение: когда она пытается открыться и помочь, то только выставляет напоказ, какая она ломаная и бесполезная.

– Я не лгу, – она отворачивается, но все равно чувствует на себе этот взгляд. Хорра вздыхает и касается ее плеча.

– Отдохни и поспи. Может, с утра будешь посвежее и что-нибудь найдешь.

Может, хотя бы с утра будешь полезнее, хочет она сказать. Но Торн только кивает и идет к себе. Но сон не идет слишком долго, и она ловит себя на мысленном поиске других способов отвлечься. Сама не понимает, как влезает в глупую арлекинскую форму, накидывает жилетку, хватает ножи. Она всего лишь потренируется, вот и все. Устанет. Выбьет из головы не те мысли.

Она находит самое темное местечко в караване, достаточно просторное, чтобы установить свою мишень. В стороне от нее – река и тяжелый каменный мост, перед ней – яркий тренировочный круг, в руках ее клинки и несколько облегченных, все из пепельной стали. Из-за нервов управляться с ними тяжелее обычного, и один выскальзывает из пальцев в последний момент. Она едва успевает поймать.

Пальцы кровоточат сквозь разрезанную перчатку. Само пройдет.

Она метает совсем недолго, прежде чем замечает движение краем глаза. Ее рука замирает над головой, вся ее поза – неестественно-застывшая, пока она вглядывается в то, что показалось ей странным.

Прямо неподалеку от нее, под мостом, стоит другой арлекин. В грязной одежде – неудивительно, у них давно не было возможности стирать вещи – долговязый, в странной позе, он смотрит в землю и будто бы что-то бормочет.

Торн никогда не было настолько не по себе. По двум причинам.

Во-первых, ее чутье остро, неизменно. Она всегда знает, когда рядом кто-то есть, к ней почти нельзя подкрасться сзади. Так сколько времени она не замечала этого арлекина?

Во-вторых, от своего безымянного отца она унаследовала прекрасный слух, но она не слышала, что бормотал этот чужак.

Метательные ножи исчезают, сменившись привычными клинками. Бесшумно и медленно она отходит от мишеней, приближается к краю холма, пытаясь разглядеть фигуру под мостом.

Высокий, выше нее. Вещи не рваные, но будто бы старые. Абсурдная прическа, глупее рогов Молли. Грим будто бы несколько дней на лице, потрескавшийся и посеревший. Губы такие алые, что можно засмотреться.

Торн знает не всех в караване, но этот ей не нравится. Она хочет окликнуть его, но вдруг он поворачивает к ней голову и смотрит желтыми глазами. И ее словно прибивает к земле.

– Ты, – говорит арлекин, странно артикулируя; он двигает губами, будто не может решить, хочет послать ей воздушный поцелуй или улыбнуться. – Ты. Ты. Иди сюда. Сейчас. Ты.

Она смотрит на него, не в силах отвести взгляд. Не понимает, почему – это же просто арлекин под мостом, это же просто какой-то сумасшедший дурак, это же просто…

– Что ты. ВСТАЛА! – он рявкает так, что Торн едва ли не подпрыгивает на месте. – Иди. Сюда. Ко мне. Да? Да, сладкая кровь. Как конфеты. Ты же любишь конфеты? У меня здесь много конфет, – теперь он полностью развернут к ней, двигает руками в странных завлекающих жестах, будто подгребает к себе волну.

Конфеты. Под мостом. В той куче грязи, где он стоит, видимо.

– Полно конфет И САХАРНОЙ ВАТЫ, – его интонации скачут, он трясется, сутулится и выпрямляется, будто не может стоять ровно. – И всего сладкого, только иди сюда, иди сюда, МАЛЕНЬКАЯ СУЧКА, иди сюда!..

Торн чувствует, что может пойти только в его сторону, но не собирается этого делать. Ее бросает в жар и холод, она с силой сжимает кулаки, пытаясь болью привести себя в порядок. Совсем забывает о том, как порезала руку.

Ее кровь падает на траву.

Желтые глаза чужака расширяются, он раскрывает клыкастый рот и вываливает язык. Длинный. Длинный язык, до ключиц, кажется, будто его сейчас вырвет. Но вместо этого арлекин хрипит – и вдруг, срывается с места, к Торн.

Ее словно огрели по голове каким-то чувством, и она впервые понимает – страх; это чувство называется «страх», и оно только что подстегнуло ее. Торн отскакивает и бежит, быстрая, как ветер. Ей не нужно оглядываться, не нужно даже ее реликтовое чутье, чтобы знать, что это гонится за ней, и оно ничуть не медленнее. Она слышит этот хрип, а затем слышит его визжащие крики:

– А ну вернись, вернись ко мне! Вернись, вернись, ВЕРНИСЬ, СЛАДКАЯТЕПЛАЯМОЯ ПОЛУЧУПОЛУЧУ…

И она бежит вперед только отчаяннее; прочь от каравана, прочь от всех. Бежит так отчаянно, что не понимает, как врывается в черту темного леса, перескакивает через корни и уворачивается под темными ветвями, ныряет, скользит, перепрыгивает, пока, наконец, не оступается – и тогда она падает вниз, пробивая ветки и мох.

От силы удара у нее выбивает дыхание, и весь мир взрывается черным дымом.

Торн не знает, сколько прошло времени. Когда она приходит в себя, здесь тихо и темно, а сама она лежит на каменном блоке, слишком напоминающем алтарь. Все это отдает бредом, и она пытается сесть, но боль заставляет ее вскрикнуть.

Кое-как она скатывается с алтаря. Она вся в черной пыли, будто бы упала на сгоревшее полено. Ее волосы серые, а все кости словно горят. Ей холодно, и она сворачивается в клубочек, кутается в жилетку. Прячет руки в карманах. Что-то ощущается иначе, и она с недоумением вынимает из кармана ладонь.

На ее пальцах, окровавленных и мокрых, лежат изорванные, но живые, свежие лепестки золотой розы.

Ей нужно выбираться. С этим она разберется потом.

Грязная, выдохшаяся, она находит трудными даже свои простые попытки вылезти из ямы. Когда она, наконец, оказывается наверху, у нее уже совсем нет сил, и она устало падает у ближайшего дерева. Вокруг нее светящиеся мотыльки, и их танец усыпляет. Но ей нельзя спать, она хорошо выучила правила: нельзя спать в темном лесу. Нельзя задерживаться в темном лесу. Существо не последовало за ней сюда, но…

Она почти подскакивает на месте от воспоминания. Оно – оно должно было остаться в караване! Только Торн видела его и осталась в живых, она должна вернуться и сказать, предупредить, тогда, может, вместе с Аданом они смогут поймать эту дрянь, и…

Ничто не меняется, но и не остается статичным. Мотыльки становятся медлительнее, все словно впадает в транс. Звуки – приглушенней и словно бы осторожнее, а вокруг возникает плавная вязкость неестественно застывшего времени. Даже звезды мерцают как-то нерешительно, затихающим отголоском, проглядывая между густых крон, и Торн не понимает, как течет время. Ей холодно, больно, и мысли слишком тяжелые, и она не знает, спит или продолжает бессмысленно смотреть на собственные окровавленные руки.

Она хочет надеяться, что заснула, потому что, если ее снова так легко застают врасплох в сознании, ее шансы справиться рассыпаются, словно их никогда и не было.

Она не понимает, как это случилось. Почему она больше не одна. Почему перед ней два несхожих, диковатых реликтовых лица; голодные, прекрасные, изучают ее с любопытством, предвкушающим препарирование.

Тени вокруг, вкрадчивые голоса, темные оттенки внешности. Грискорнцы, оба. Это Торн смогла понять.

– Это что-то необычное, – говорит один, тыкая длинным пальцем Торн прямо в щеку. – Полукровка! Давно не видел.

Переливчатые золотисто-ржавые грискорнские глаза, раскосые и хищные, неотрывно смотрят в лицо Торн, словно выскребая из нее душу. Она старается следить и за вторым, но тот отвлекается на связанного паренька, лежащего в траве. У паренька размазанные черно-фиолетовые узоры на лице и рваная одежда горожанина. Она видела такую в Бастионе.

– А нам точно нужна полукровка? – спрашивает тот, кто тыкал Торн, принюхиваясь. – От нее еще и несет!.. столько добра пролила, не могла рану замотать.

– Предлагаешь выпить ее здесь? – говорит второй. Его узкая рука дергает ее волосы, одежду. – Ну пахнет заманчиво… копченая какая-то, правда…

– Хватит.

Грискорнцы роняют ее в траву, Торн едва не вскрикивает от боли. Рядом с ними вдруг – ворох перьев и черненого золота, вспыхивает замедленным обликом. Мелькает лишь призрак фарфорового лица.

– Впереди еще много добычи. Не отвлекайтесь.

Она кашляет, пытается собраться, но от удара под дых у нее темнеет в глазах. Ей не хочется в это верить, не хочется даже думать – она попалась, попалась, как ее мать. Круг замкнулся.

По крайней мере, говорит внутренний голос, в караване вздохнут с облегчением. Никакой больше обузы. Убежала сама.

Но как ей предупредить всех? Как?..

От очередного удара у нее путаются мысли, и в следующее мгновение на шее смыкается ошейник из пепельной стали. Все зудит, ей хочется кричать, но она не может.

Дальше только безумная, бесконечная гонка по лесам, следом за облаком черненого золота. Ее цепь крепко держит грискорнец, который нашел ее; тащит за собой, не давая времени опомниться, увлекая из одного водоворота в другой. Вокруг столько перьев, что от них хочется кашлять, а небеса почернели бы, не застилай их темная листва. Кое-где мелькают переливчатые крылья мотыльков, а значит, в свите и другие реликты, но разглядеть их невозможно. Сосредоточиться не выходит от запаха крови, саднящих мышц и болезненно растянутых конечностей; в коже застряли дымчато-черные тернии, от одежды не осталось ничего внятного. Сутки, а может, и больше – все это стерлось за беспрестанными скачками, охотой, смехом, льющимся вином – и чужой кровью.

На одном из привалов, обессиленная, Торн пытается собрать мысли, но ей трудно даже вспомнить свое имя из-за соприкосновения с пепельной сталью. Она ловит себя на том, что бессмысленно смотрит на такого же обессиленного паренька из города. Пытается позвать его, но он только отворачивается. Он – единственный из жертв, кто еще в сознании, ей нужно зацепиться хотя бы за кого-то…

– Заткнись и молчи, – шипит он на Торн, черноглазый, злой. Она морщится, двигается, и ее глупый костюм арлекина, грязный и рваный, расходится по шву только сильнее.

– Я же… просто имя спросила, – ей нужен якорь. Что-нибудь, чтобы увязать себя в реальном мире, не потеряться.

– Не твое де… – снова шипит парень, но вдруг осекается. Смотрит на нее широко распахнутыми глазами. Она не понимает. Хочет спросить, но слова не слушаются.

Наверное, увидел ее уши. Думает, неужели они хватают своих. Или тоже считает ее выродком.

Но он берет себя в руки и говорит уже спокойнее:

– Шаннлис. Я Шаннлис. И, прошу, молчи. Не привлекай внимания.

Она стискивает зубы, пытается терпеть. Новая гонка делает только хуже.

Казалось, это никогда не закончится. Торн не верится, что они больше не бегут, когда ее и остальных пленников сваливают в одну кучу на гладком полу. Он ледяной, тускло-золоченый; не верится, что он реален, настолько прекрасным кажется долгожданное спокойствие. Торн прижимается щекой к холодной поверхности. Лишь на мгновение. Снова на ее шее холодные пальцы, снова ее вздергивают вверх. Кто-то смеется, обращает на нее внимание, но ей не разглядеть их лиц из-за боли в шее, из-за вибрации ошейника. Она слышит голоса, но не может понимать речь.

Облако черненого золота снова здесь, оформляется в фигуру. Он идет вперед, словно плывет, и огни перед ним гаснут до приемлемо-мягкого. Весь зал ему подчиняется. Он потягивается, разминая конечности, утомленный охотой в чужих землях, и исчезает за коваными черными дверями. Все в его свите – в оттенках золота и заменяют собой свет. Свет вообще значит здесь слишком мало. Торн ощущает себя тяжелым глупым мотыльком, которого перекидывают из рук в руки, и этих чужих рук слишком много; ее хватают, кажется, везде, пока один из реликтов, белый, злой, не выдергивает ее себе. Он дергает ее за рваную ткань арлекинского костюма, рвет рукав до самого плеча.

И тогда все молчат. Даже факелы на стенах перестают издавать звуки.

Что-то щелкает сзади, и ошейник пепельной стали спадает с ее шеи. Медленно к ней возвращается восприятие, но она все еще обессилена, чтобы что-то понимать.

Белое лицо перед ней принадлежит эгидианцу. Наверное, такому, каким был ее отец. Он смотрит так холодно, что Торн кажется, будто ее бросили в водопад.

Все смотрят на нее. Все они прекрасны так, что смотреть на них больно.

– Ты кто? – холодно спрашивает белый. У него командный голос.

Торн не понимает, что он хочет услышать.

– Я не…

Белый кривится, красивый даже сейчас.

– Надо было по-хорошему, – и он дергает ее за собой, тащит к кованым дверям. Колеблется, кажется, но открывает.

В темноте комнаты – силуэт графитно-черного и темно-золотого. Высокий, он стоит у окна, света за которым еще меньше, чем в лесу – словно оно всасывает в себя свет, поглощает и не отдает. В бледных руках темного реликта – бокал, очертания существа размазаны и нечетки. С порога не разглядеть, но входить белый не спешит.

– Взгляни, тут…

– Потом, – темный реликт лениво взмахивает свободной рукой. Он не смотрит в окно, его глаза закрыты, будто он слушает музыку.

– Нет, тебе нужно взглянуть, – настаивает белый.

– Меня не интересует ваша добыча. Заслужили. Забирайте.

Белый вздыхает. А потом хватает Торн за шею и грубо толкает внутрь комнаты.

И она падает в Бездну.

V

Ей, бывало, снилось падение. Она просыпалась, окутанная ледяным ужасом, с хриплым вскриком скатываясь с лежанки, и почти сразу понимая глупость ситуации. Она падала и на тренировках, теряя равновесие на канатах и брусьях, или намеренно не пойманная подружками Майли. В любом падении есть момент, когда сердце замирает, когда его прихватывает холодной рукой естественного страха. Но для Торн эти моменты всегда лишь вспышка, переглушаемая злостью, раздражением, реальностью.

Не сейчас. Ей кажется, что она падает в бесконечность, и что этому нет конца. Пока чьи-то руки не хватают ее за плечи и не дергают вверх.

Она снова на странном полу, будто пружинящем, мягком, нереальном. Мир словно подернут пепельно-выжженной пленкой, лишен цвета, плоти, жизни. Но это все теряет свое значение, когда она видит лицо того, кто ее вытянул.

Говорят, один из самых важных уроков, что следует усвоить еще в детстве – научиться бояться настоящей красоты.

Он так красив, что страх пронзает сердце стрелой.

Высокий, и так близко, что разница в росте становится ужасающей. Стройный, с тем самым отличительным реликтовым строением, которое делает их обманчиво-изящными, струнами без музыки. Его лицо фарфоровое кажется скульптурой, обтянутой слишком тонкой кожей. Выступающие скулы, острые, диковато-прекрасные черты лица – словно эскиз художника, обезумевшего от вдохновения. Уши – острые, резные, без единого украшения. На нем вообще не было украшений, они были бы лишними – он затмил бы собой любые.

Эта острая линия челюсти. Эти переливчатые золотые глаза. Графитные волосы в естественном беспорядке, короткие у висков, встрепанные на макушке. Эти жестокие, жестокие бледные губы…

Никогда Торн не видела ничего прекраснее, и никогда еще ей не было так страшно. От чудовища в караване она бежала, но сейчас она цепенеет, не в силах даже вздохнуть.

Он по-птичьи дергано склоняет голову набок, отвечает на ее прямой взгляд. Что-то внутри Торн кричит, что она совершает огромную ошибку, глядя на него так открыто, но она не в силах отвести глаза.

А потом его взгляд, такой голодный, что по ее спине пробегает холодок, скользит ней вниз, от лица до рваных лоскутов арлекинской одежды.

– Как тебя зовут? – говорит он наконец, его голос мягкий, вкрадчивый, звучит в самых глубинах ее души.

– Торн, – отвечает она, и голос предательски подводит ее.

– Торн, – повторяет он так мягко, что придает ее имени совсем иное значение. Что-то прекрасное, цветочное. Не как ее называли дома, выплевывая это имя-огрызок. Ее злит, как он произносит ее имя.

Он же только улыбается. Его белые клыки блестят в тусклом свете.

– Давай же познакомимся, Торн. Я – Эрратт Туиренн.

Она опрометчиво подумала, что злость могла помочь ей справиться с первичным оцепенением – у злости нет ни шанса преодолеть то, что она чувствует сейчас. Все внутри переворачивается от осознания.

Эрратт Туиренн. Лорд одного из их чудовищных Дворов.

Эрратт Туиренн – монстр из сказок и мифов, вечный, историям о котором больше лет, чем современной истории.

Эрратт – правитель, ллар-лорд, сама суть Двора, его небьющееся сердце.

Туиренн. Как в сказаниях о печалях Эрина, родовое имя трех погибших братьев.

Она бы не поверила раньше, она бы отрицала, рассмеялась. Но она стоит перед лицом чего-то настолько жуткого, что не рискнет допустить даже для себя, даже в глубине души, что это какая-то жестокая шутка или обман. Это не рядовой реликт, и Торн знает это. Может, виновата отцовская кровь. Может, у нее просто чутье.

– А, – его мягкий голос обволакивает ее страх теплым одеялом, и она понимает, как легко ему будет задушить ее сейчас. – Ты слышала обо мне.

Торн требуются все силы, чтобы заставить себя говорить.

– Все читают сказки в детстве, чтобы уберечь себя от чудовищ.

Эрратт Туиренн замирает, и на мгновение она думает, не совершила ли ошибку, не будут ли это ее последние в жизни слова?

– Чудовища! – драматично повторяет за ней Туиренн, прикладывая руку к груди, туда, где у живых должно быть сердце. Какое сердце может быть у реликта? – И как, Торн, уберегли тебя ваши сказки?

– Они никогда не были для меня.

Это вырывается прежде, чем она понимает, что говорит. Она должна молчать, потому что каждое лишнее слово может стоить ей жизни.

– А, – он понимающе кивает. Его рука, такая изящная, с пальцами настолько длинными, что он мог бы с легкостью обхватить ее шею, облаченная в черную перчатку из кожи, замирает у ее лица. Потом он касается ее, отводит в сторону волосы и дотрагивается до кромки резного острого уха.

Ее чувствительные уши словно вспыхивают от этого касания.

– Я давно не видел настоящих полукровок. Прошу прощения, я должен был сразу понять это по твоему лицу, – он улыбается, когда Торн вновь встречается с ним взглядом. Ей кажется, этот грискорнец может укусить ее в любой момент. Что она ходит по острию клинка.

Но потом его рука опускается вниз, расстегивает жилетку, касается рваной у ключиц ткани ее арлекинской одежды. Ей не по себе, она панически пытается закрыться, но от одного его взгляда ее конечности словно наливаются свинцом.

На нем вообще нет открытых участков кожи, не считая этого завораживающего лица. Она же стоит перед лордом Двора полуодетая, в грязных лохмотьях, и он медленно рвет ее одежду дальше.

Говорят, реликты воруют красивых девушек и парней, чтобы развлекаться. Они танцуют с ними сутки напролет, пьют их кровь, развлекаются с их телами. Такое случилось с ее матерью, и Торн – результат этих развлечений. Но отчего-то ей не верилось, что Эрратт Туиренн сейчас хочет именно этого.

Они любят красивых девушек, а Торн всегда считала себя невзрачной и слишком ломано-подростковой.

Они любят эстетику и красоту, а она напоминает чумазую корягу с не самым лучшим шлейфом ароматов.

Она пересиливает себя, пытаясь не нервничать, когда он скидывает с ее плеча оборванный рукав.

– А это у тебя как давно? – мягко интересуется Эрратт Туиренн. Непонимающая, Торн следует за его взглядом – и сама не осознает, как открывает рот, изумленная.

Ее белая кожа пестрит не только пятнами сажи и грязи; под кожей, как маленькие венки, виднеются черные прожилки. Уходят и под одежду, и Торн не знает, сколько ее тела отмечено.

– Это… я не… не…

– Шшш, – он словно гасит ее растерянность, и все ее эмоции накрываются непроницаемым коконом. Туиренн гладит ее по волосам и улыбается. Его улыбка безупречна.

Ей снова, самую малость, страшно.

– Отдохни. Приводи себя в порядок. Никто не тронет тебя в моих владениях, пока я не разрешу.

Ей хочется обсыпать его непонимающими «что?» и «правда?», но в глубине души она знает, что он говорит правду. И даже не потому, что реликты не могут лгать; он – лорд Двора, и если легенды не врут, все здесь должно подчиняться его воле, хочет того или нет.

Так что, пока она ему интересна…

– А завтра мы поговорим, Торн, – от его улыбки ей не по себе, но она находит в себе силы кивнуть. На негнущихся ногах разворачивается, идет к кованым дверям, а когда открывает их, зала больше нет. Она попадает в комнату, которую раньше не видела, но сразу понимает, где оказалась.

В своей тюрьме.

Ее тюрьма лучше всех комнат, что она когда-либо видела. Огромная, как их сцена в караване, а то и больше, но совершенно пустая. В этой комнате есть еще одна дверь, сейчас открытая, и в проеме Торн видит огромную каменную ванну.

Вода. Мысль о теплой воде отчего-то заглушает все остальное.

Первое, что нужно сделать, – привести себя в порядок. Она в грязи и пыли, и даже сама чувствует собственный запах – последнее, что она хотела бы ощущать. Ей должно быть страшно за свою жизнь, но вместо этого она абсурдно думает, что ей стыдно перед всеми этими чудовищами с острым обонянием. Она должна немедленно отмыться, она только на секундочку присядет на краешек кровати, чтобы скинуть сапоги…

Один из самых древних и коварных самообманов кроется в мелочах. Кто вообще мог сказать себе «еще пять минуточек» и действительно не урвать ни мгновением больше?

Торн не помнила, как пропала, исчезла в собственном сознании, но очнулась она резко, как от толчка – от звука чужого голоса.

– Ну это, знаешь ли, безобразие!

Женский голос полон возмущения. Торн подскакивает на кровати, едва ли не вставая в солдатскую стойку с прыжка, как делала это в своих выступлениях. Настороженная, напряженная, она вся собрана, готова к вторжению, но перед ней только маленькая – ростом ей по плечо – даит-аин.

Торн видела даит-аин раньше – в отличие от остальных реликтов. Они воспринимались всеми как мелкие крысы в сравнении с настоящими господами темных лесов. В Городе-Бастионе их было полно, и они вовсе не скрывались. Про них, конечно, ходило полно слухов, как и про других реликтов, но Торн не стремилась верить всем байкам подряд. Про нее тоже много чего говорили, и она прекрасно знала, какой это бред.

– У тебя было сколько времени отмыть эту грязь?! – даит-аин упирает руки в бока, смотрит на нее своими чернющими глазами. У всех даит-аин они такие, словно угли, и в обрамлении таких же зачерненно-потрескавшихся век. Маленькие тлеющие бездны на миловидных лицах.

– Я… присела на минуточку.

– Ничего себе минуточка – у меня полжизни пройдет с такими минутками. Марш в воду! – и она швыряет в Торн полотенцем.

Полотенце мягкое, мягче всего, что Торн когда-либо трогала. Ситуация абсурдна – абсурднее даже запредельной мягкости этого полотенца.

Может, она сошла с ума. Может, то чудовище в караване повредило ее рассудок, и она оказалась заперта в собственной больной фантазии, где ее селит в прекрасной комнате запредельно красивый реликтовый лорд, а поутру ей предлагают теплую ванну и новые вещи.

Но это не похоже на иллюзию.

Как не похожи на нее и горячая вода в каменной ванне, прекрасные запахи трав и цветов в мыльных пузырях. Здесь хватает разнообразия, но отчего-то Торн цепляется за золотистое мыло с запахом роз.

Она никогда не любила цветы, все – кроме роз. Никогда не выдавала этого, впрочем.

В памяти воскресает образ собственных окровавленных рук, оживших розовых лепестков вместо раскрошенного в труху бутона с ярмарки в Бастионе. Она не понимает, что это значит, но, наверное, это наименьшая из ее проблем.

Здесь почти нет света, и для кого-то тусклых отблесков светлячков под потолком было бы недостаточно. Не для Торн, к счастью – она слишком хорошо видит то, от чего, кажется, кровь стынет в жилах.

На ее худом теле, на белой коже, расползаются от груди к плечам и бедрам тонкие прожилки живой черноты. Сгусток дымчатой тьмы на спине сильнее, чем спереди, но все равно напоминает шрам от оскверненного оружия, каким его рисовали в книгах. Но от проклятий должно быть недомогание, разве нет? Должно быть… хоть что-нибудь?

Нет никаких особенных ощущений ни просто так, ни от прикосновений к прожилкам. Она настойчиво пережимает переплетение под собственной ключицей, пытается понять, что будет, удастся ли ей перекрыть течение теней под кожей – и не добивается ничего. Все еще мерцающая черная дымка. Все еще никаких особенных ощущений кроме касания собственного пальца к коже и ощущения себя чрезвычайно глупой.

Это не сон. Это все какой-то ужасный, кошмарный не-сон. Она понимает так мало, что ей кажется, она в мгновении от паники; Торн требуется несколько минут, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

Даит-аин терпеливо ждет ее в комнате, и стоит Торн выйти, завернутой в полотенце, демонстративно указывает ей на сверток на кровати.

Чего и следовало ожидать, перед ней роскошная и дорогая ткань, такая, какую Торн никогда не видела вживую. Как мягкий водопад блестящей черной чешуи, длинное, узкое, на ее рост и комплекцию… платье.

Она тупо смотрит на легкую ткань, ощущая давящее нетерпение даит-аин и ее прожигающий взгляд. Кутается в полотенце только сильнее, сжимает плечи, прячется под собственными влажными волосами.

– Это платье.

Даит-аин скрещивает на груди руки, смотрит на нее с некоторой смесью возмущения и неверия.

– О, да что ты говоришь! Я думала, это выводок милых ежей. Одевайся.

Злость вспыхивает внутри Торн привычным едким пламенем. Она отвечает на взгляд даит-аин и медленно говорит:

– Я. Не. Ношу. Платья. Можешь дать мне что-то попроще или попробовать заставить меня пойти в полотенце, но платье я не надену.

Что-то стучит внутри нее паническим предупреждением – она на чужой территории, она должна вести себя тихо. Молчать, ничего не говорить, ничего не чувствовать, как все эти бесполезные девятнадцать лет в караване. Перед ней хищники, все они хищники, которые только и ждут повода напасть, и…

…и она достаточно боялась за последнее время, чтобы понять, что ей не нравится страх. Чтобы снова убедиться, что страх никогда не станет ее спутником, никогда не будет ее поводырем.

Даит-аин кажется удивленной. Взъерошивает копну серовато-седых волос до плеч, снова упирает руки в бока. Она, кажется, хочет спорить, но отчего-то меняет свое мнение в последний момент.

– Ох погоди, дорвется до тебя Рашалид, – бормочет она и отворачивается, чтобы покопаться в шкафу. Торн не хочется думать, что такое «рашалид» и что ее ждет.

Платье сменяет закрытая одежда в графитно-черных тонах. Торн одевается поспешно, торопливо, еще влажные волосы перевязывает слабым узлом, стараясь не запнуться под пристальным взглядом даит-аин. Кажется, даже если она моргнет как-то не так, это может быть расценено как признак слабости.

– Может, познакомимся? – она старается звучать уверенно, нагло даже. – А то после такого разглядывания неприлично не спросить, как тебя зовут.

Даит-аин моргает от неожиданности. А потом смеется коротко, отрывисто.

– Хорошо! Я – Амиша. Просто Амиша, без фамилий.

– А я Торн. Без фамилий.

Амиша рассматривает ее лицо в отражении огромного кованого зеркала. Поджимает яркие коралловые губы.

– Потому что полукровка? Или сама отказалась?

В эту степь Торн возвращаться не хочет, даже ради налаживания отношений с хорошенькой даит-аин.

– Ох, кто знает, что на уме у нас, людей не из леса.

Амиша усмехается.

– Хорошо. Храни свои секреты. Идем, мы и так уже задержались – и поверь, ты не хочешь заставлять его ждать.

– Его? – Амиша, должно быть, говорит об Эрратте Туиренне. Или нет, но для других выводов Торн катастрофически не хватает осведомленности. – Он… будет сердиться?

– Если бы сердился на самом деле, ты бы уже оказалась у него, сама не понимая, как, – она толкает тяжелые двери комнаты Торн, и они оказываются в темном коридоре. Потолки здесь такие высокие, какими не были крыши старых домов в Бастионе. Светлячки в оттенках золота дают ровно столько света, чтобы можно было различать очертания, но для обычного зрения здесь слишком много теней. Торн и самой трудно фокусироваться, приходится слишком напрягаться, чтобы отличить гобелен от колонны, колонну от изящных доспехов, а доспехи – от статуи.

Здесь все старое. И живое. И настолько завораживающее, что она не сразу понимает, что отвлеклась от слов Амиши.

– …сама будешь бежать по первому повелению и платья надевать добровольно.

– Что?.. – Торн останавливается, хмурится. Амиша, недовольная, разворачивается на ходу и снова упирает руки в бока.

– Что ты удивляешься? Он – лорд Двора. У тебя нет никакого выбора. Ты полюбишь его, хочешь ты этого или нет, и ничего ты с этим не сделаешь.

Сердце Торн жалобно сжимается. Страх, страх, снова страх – и она панически хватается за собственный гнев, чтобы спастись.

– Что ты злишься? – Амиша вздыхает. – Послушай, у тебя правда нет выбора. Ты ничего не решаешь. Ты полюбишь его, как его любят все. Идем, пока он не решил, что тебя надо принуждать.

Торн заставляет себя сдвинуться с места. Картина, складывающаяся в ее голове, слишком ладная, чтобы легко было найти зацепки и противоречия. Никто ведь не возвращался из темных лесов, насколько было известно. Единожды украденный реликтами, никто и никогда не находил дороги домой, разве что тела обессиленных жертв периодически обнаруживали на окраинах. Торн всегда казалось, что должен был быть кто-то достаточно упрямый и сильный, чтобы продержаться дольше других, чтобы выжить, найти способ…

И, может, такие были. Они просто решали не возвращаться.

Ей не удается вынырнуть из тяжелых размышлений, пока Амиша не пихает ее в бок. Они стоят на балконе с витыми острыми перилами. Можно порезаться о шипы на терновых переплетениях ограды, если слишком опираться – а опираться хочется, потому что она никогда ранее не видела ничего прекраснее.

Бесконечно темный лес – живой, живой, дышащий, настоящий – простирался так далеко, что, кажется, не хватило бы жизни пересчитать все могучие деревья. Кроны все темные, но в своих непередаваемых оттенках, и только золотые светлячки дают достаточно света, чтобы отгородить балкон замка от вечной черноты темного континента. Настоящая загадочная тьма их мира раскинулась перед ней, скрытая сторона старинной монеты. Нет слов, чтобы передать. Нет образов в памяти, чтобы сравнить.

– Нравится вид?

От звука голоса Эрратта Туиренна она вздрагивает, оборачивается. Он ждет ее за небольшим столиком, накрытом для двоих, а Амиши, предсказуемо, нигде не видно.

Торн смотрит в его неповторимо-прекрасное лицо и искренне отвечает:

– Никогда не видела ничего красивее.

– Подожди еще немного, твоя реликтовая половинка начнет чувствовать лес. Тебе понравится. Присаживайся, Торн.

На мгновение она думает, ее ли это решения – отвечать, послушно садиться, ранее – уйти при первом их разговоре, или он навязывал ей намерения уже тогда? Осталось ли от нее что-нибудь свое, или все теперь она будет делать в угоду мифологическому лорду с пожелтевших страниц сказочных книг?

– Ты выглядишь замечательно, – от его улыбки сердце Торн пропускает удар. Ей не оторвать взгляда от его лица, от этих золотых глаз.

Это должно быть противозаконным, его красота. Рядом с ним трудно дышать. Какой комедией кажутся сейчас ее воздыхания по отсутствующему вниманию Вэйрика, когда где-то живет что-то настолько восхитительное?

Но истинное зло, как говорят, в первую очередь чрезвычайно соблазнительно. Ей следовало помнить об этом.

Ей требуется вся ее воля, чтобы взять себя в руки, но это так же трудно сделать, как заставить себя не клевать носом после двухсуточного недосыпа.

Туиренн ловит эту перемену, ее вернувшееся сознание, и из обворожительной его улыбка превращается в хищный клыкастый оскал.

– Скажи мне, начитанная девочка Торн, много ли ты знаешь предостережений, как избежать внимания ужасных клыкастых чудовищ – нас?

– Эмм, – тянет она и чувствует себя чудовищно глупой и косноязычной. – Не оказываться в лесу. Но я зашла на территорию случайно, и планировала сразу же…

– Нет, – перебивает ее Туиренн, чуть подаваясь вперед. – Что у вас говорят про то, как вести себя, уже попавшись тене?

Он провоцирует ее. И вместо страха она снова чувствует гнев.

– Такие советы должны давать те, кто пережил встречу с вами. Но как-то сложилось, что советов нет. Интересно, почему.

Туиренн улыбается еще шире.

– Давай начнем собирать их для тебя. Совет первый: прямой зрительный контакт, как и в случае с любым хищником, воспринимается как вызов – или, в нашем случае, как приглашение поиграть. Мне нравится, но с другими ты, возможно, захочешь быть поосторожнее.

Торн немедленно опускает взгляд в тарелку и, кажется, только теперь видит ужин. Принюхивается. Она настолько не удивлена, что чувствует досаду – так же безупречно, как и все здесь, видимо. Как им не скучно жить, когда все так идеально.

– Ешь, – со смехом говорит Туиренн, и Торн немедленно хочется отказаться, просто чтобы показать, что она может. Что она может решать за себя.

Туиренн пожимает плечами.

– Как хочешь. Думаешь, мне нечем больше заняться, кроме как заставлять украденных девочек ужинать со мной на балконе?

Торн чувствует себя глупо, настолько глупо, что забывает о сказанном ранее и снова смотрит ему прямо в лицо.

– Но…

– Безмерно люблю ваше эгидианское эмоциональное упрямство, – Туиренн расслабленно откидывается на спинку стула. – Часто твоя хищная половинка доставляла тебе хлопоты в обычной жизни?

– Бывало, – честно отвечает она. И, подумав, берет в руки вилку. – Говорили, что я никак не вырасту.

– И не вырастешь, – говорит он, и Торн недоуменно замирает. Туиренн чуть улыбается и снова подается вперед, к ней, прежде чем объяснить. – В их понимании. Они говорят про нас «всегда подростки». Наши чувства не меняются так, как их. Мы всегда чувствуем все остро, словно в первый раз. Ты ведь и сама знаешь, верно?

Слишком верно. Она не хочет отвечать, поэтому просто отправляет в рот кусочек мяса. Отвлекается на то, сколько всего чувствуют вкусовые рецепторы, как это отличается от скудных запасов продуктов, которые хранились в караване. Она не будет скучать по картонно-пепельному вкусу гнусной еды с побережья. Разве что по дурацкой булке, которую воровал для нее Молли.

Молли.

Ей хочется верить, что он в порядке.

– Так, Торн, – голос Туиренна возвращает ее к реальности, а от его улыбки снова слишком легко забыть, как дышать. – Что же за жизнь ты оставила позади, зайдя на нашу территорию? Какой опыт накопила? Я очень давно покидал пределы Дворов. Расскажи мне, что там, за границей леса.

Она снова чувствует, как ее душит злость. Наглое, наглое напоминание о том, что теперь она пленница, лишает ее всякого желания отвечать, и она холодно говорит:

– Никакого опыта. Мне девятнадцать лет, откуда мне его взять.

Брови Туиренна вздрагивают в удивлении – а потом он смеется. Даже то, насколько прекрасный у него смех, не может потушить приступ ее злости.

Какое право он имеет над ней смеяться? Какое право они все имеют относиться к другим так снисходительно?!

Туиренн ощущает ее злость – а, может, она вновь светится, но он только взмахивает рукой, как бы говоря, «нет, нет, ты не так поняла».

– Прошу прощения! Я просто давно не слышал таких… чисел. Девятнадцать лет! Так мало! Все равно что несколько минут.

Торн сжимает кулаки, и ее ногти прорезают кожу до крови слишком легко. Ей следовало бы думать головой, а не пускать кровь в присутствии реликтов, но сейчас рациональность для нее не значит ничего.

Будто бы всего остального недостаточно, чтобы чувствовать себя незначительной. Недостаточной. Разумеется, она все равно что букашка в понимании вечных чудовищ из леса. Незачем было напоминать об этом.

– И я сделал только хуже, да? – Туиренн улыбается, его холодная рука в черной перчатке накрывает ее руку. – Еще раз, я прошу прощения. Я не насмехаюсь, я в восхищении. И давай сменим тему, пока я не разозлил тебя еще больше. Люблю эгидианскую злость, но я хотел просто поговорить.

Торн выдыхает. Натянуто улыбается.

– Меняй.

Его рука исчезает с ее. Туиренн кивает.

– Давай прямо тогда, хорошо. Уже разглядела свои черные следы под кожей? – он дожидается ее кивка и добавляет: – Расскажешь мне, как тебя угораздило?

Она не хочет больше подбирать слова для него.

– Я бежала и провалилась в полость под старыми корнями. Упала на какую-то старую корягу на камне.

Она не сразу понимает, что не так в воцарившейся тишине. Нет не только его голоса и реакции, нет больше звуков и касаний ветра, нет шороха светлячков, нет ничего, будто целый мир вымер в одно мгновение. Когда она решается поднять взгляд на Туиренна, ей хочется кричать.

Эрратт Туиренн смотрит на нее прожигающими золотыми огнями глаз, и он в бешенстве.

Вся его фальшивая доброта и радушие испарились утренним туманом, исчезли в одно мгновение. Перед ней – его истинное хищное, животно-злое лицо.

Говорят, истинное зло отмечено непревзойденной красотой. И она готова была поверить в то, что он – само зло во плоти.

Она понимает, что оцепенела. Туиренн медленно отворачивается от нее, переводит взгляд в сторону темного леса. Он дышит, понимает Торн вдруг, дышит медленно и глубоко, будто считает выдохи, будто вот-вот рванет, хотя раньше казался настолько нереальным, будто ему и не нужен воздух.

Этот страх ей не заглушить гневом, и Торн вскакивает, роняя стул.

– Я не знала. Я не знала! Это было случайно, клянусь, я даже не знала, что там можно куда-то упасть, я…

– Сядь, – говорит он холодно, и Торн обнаруживает, что послушно садится на сам собой возникший на месте стул. Она хочет оправдываться, объясняться, но ее губы словно зашиты.

Туиренн медленно поднимается, поправляет одежду. Не смотрит на нее.

– Завтра по пробуждении переговори с Рашалидом. Амиша проводит тебя.

И только когда он исчезает в ворохе перьев и огоньков, Торн снова может открыть рот. Ее трясет от испытанного страха, она сжимает край стола до побелевших костяшек, до боли в пальцах.

Только когда к ней возвращается трезвость мысли, она понимает, что кое-что сегодня все-таки узнала.

Она всегда поймет, когда Туиренн будет принуждать ее.

Этот замок огромный и прекрасный, и безумный, и непредсказуемый.

После подавившего ее страха Торн должна была, наверное, вернуться к себе, послушно ждать утра, пока ее не отдадут какому-то многократно упомянутому Рашалиду, что, в свою очередь, гарантированно будет неприятным опытом. Может, она должна и сейчас трястись как робкий лесной зайчик, послушно в свою темницу.

Нет.

Она хочет видеть этот край, хочет понимать. Лес вокруг живой, и даже воздух будто совсем иной. Ей нравилось в Городе-Бастионе, но там воздух словно мертв, призрак недоброго прошлого. Здесь и сейчас все тоже не отличается добротой, но в темных дворах царит дикая жизнь.

И замок живет.

Лестницы меняются неуловимо, уводя Торн оттуда, где ей пока не следует быть. Ручки дверей колют холодом, если не хотят быть открытыми, некоторые темные коридоры омывают ощущением опасности. Думая о цветах и свободе, она сама не замечает, как выходит к огромным витражным окнам с видом на сад. Выглядывая в один из прозрачных фрагментов окна, Торн видит могучие клены во всех оттенках золота и такие же золотые розы, мерцающие бутонами внизу. Она сейчас высоко, пришлось бы падать, реши она бежать здесь. И, несмотря на то, как далеко розовые кусты от окна, Торн понимает, что графитные тернии поймают ее и оставят следы, стоит только попытаться.

Она не собирается пытаться. По крайней мере, пока не узнает все наверняка.

Она отходит на шаг и только тогда замечает рисунок на разноцветном стекле. Филигранная работа выплетает историю прекрасного принца с сердцами, опутанными шипастыми стеблями. Одно залито кровью, проткнуто насквозь, другое залито золотом, но высечено из камня. Ей хочется знать, что это значит, и значит ли хоть что-то вообще. Но Торн попала в страшную сказку, и ей в последнюю очередь стоит искать лейтмотив.

Она фокусируется на земном, реальном, и понимает, что голодна. С Эрраттом Туиренном она не съела почти ничего, и все съеденное сожглось ее страхом. Если этот замок такой живой, он покажет ей и место, где можно поесть, не так ли?

Ноги сами приводят ее в один из прекрасных темных коридоров. Впереди – зал с мягким светом, огромные распахнутые двери и чье-то мелодичное напевание. Торн замирает, прислушиваясь, но не может определить мелодию. Но достаточно подойти всего на пару шагов ближе, чтобы понять причину – нет никакой определенной мелодии, кто-то просто пропевает все, что делает.

– Наверх, выше, выше. И немного легче! Нежно, как для торта. Торт-торт-торт.

Торн заглядывает внутрь и тут же отшатывается от латки с паштетом, почти влетевшей ей в лицо. В зале с сотней левитирующих тусклых свечей подносы и блюда перемещаются сами по себе, приплясывая в такт не-песне, кружатся в вальсе и занимают места на длинном столе. В центре кружится даит-аин, безупречно одетый, со встрепанными короткими волосами – патина в намеренной неряшливости.

Торн замирает, не осознавая, что пялится. Ей не оторвать взгляда от круговорота блюд, усилием воли она заставляет себя переключить внимание и замирает вновь, осознавая, что еда не только расставляет себя сама, но и готовится сама. Все здесь происходит само, охотно, от одной мысли фигурки в центре зала.

Она только читала о таком. В легендах, в предостерегающих сказках для детей. Никто не думал, что это взаправду – одно дело верить, что реликт может в любой момент украсть и убить, здесь слова лишь приукрашали жестокую истину, чтобы мягче подать ее детям. Но чтобы оказалось, что совершенно сказочная выдумка окажется правдой…

– А что такой вид впечатленный?.. – звучит лукаво прямо перед ней, и Торн вздрагивает от неожиданности. Даит-аин одного с ней роста, нагло улыбается во все клыки и не отводит от нее взгляда этих своих зачерненных глаз. Только у него магматические прожилки предсказуемо переливаются золотом.

Торн не оторвать взгляда от золотых переливов на его скулах, от драгоценных камней над острыми бровями.

– Это… – она снова ощущает себя чудовищно косноязычно. И тянет время, обводя рукой все великолепие танцующих блюд под потолком. – Правда что-то непревзойденное.

– О, какой комплимент! Они бы слушались любого управляющего, конечно, но я предпочитаю думать, что я им просто очень нравлюсь, раз они танцуют со мной так охотно! – он подался вперед, вглядываясь в лицо Торн, совершенно не заботясь о личной дистанции, – Кстати говоря, да, я управляющий! Можешь звать меня Инатт.

– Торн, – она протягивает руку, и даит-аин немедленно хватает ее и энергично трясет. Он такой горячий на ощупь, будто сам только что из печи.

– О, я уже знаю! Я знаю все, что происходит здесь.

– Здесь – в замке или…

– Здесь – во Дворе Отблесков и Отголосков, в краю Отражений, в саду золотых роз. Зови как хочешь. Здесь.

Торн кивает, снова переводя взгляд на блюда и утварь. Нож вот энергично нарезал прекрасное на вид мясо.

У нее заурчало в животе.

– Ох, что ж ты смотришь, а не говоришь, что голодная! – Инатт вскидывает острые брови в притворном возмущении. – Будто увидела ожившее божество, не иначе – или еще какую невозможную вещь! У вас, что, как-то не так дома?

Торн честно качает головой.

– По мелочи, да. Вроде, знаешь, пыль сама пропадает. Может постель застелиться, если утром забудешь. Иногда посуда помоется. У кого-то больше, у кого-то меньше. И всегда, пока не видишь и не помнишь об этом. А чтобы так…

Инатт кажется изумленным. И смеется.

– Ох, маленькие оторванные от мира бедолаги! Ничего. Я тебя накормлю. Хочешь, ложки станцуют?

– Нет, я бы просто…

– Поздно, они уже.

Маленькие десертные ложки кружились в стороне все это время, но стоит Торн взглянуть в их сторону, как они синхронно падают в пунш. И это так глупо и смешно, что ей не сдержаться.

Инатт улыбается в ответ на ее улыбку и по щелчку пальцев призывает для нее тарелку с горячим ужином. Пахнет так волшебно, что Торн ловит себя на том, что чуть не подавилась слюной.

– Ты создаешь это или?..

– Нет, это готовят повара. Я управляю. Управляющий, забыла? Короткая память!.. Это все от недоедания, вон тощая какая. Откуда тебя только украли…

Напоминание режет как ножом. Торн сосредотачивается на еде, пытаясь приглушить боль вкусом.

Инатт вглядывается в ее лицо с нескрываемым голодным любопытством. Он запредельно милый, но смотрит как хищник.

Все здесь опасны.

– Мрачнеешь. Не мрачней. Наслаждайся, маленький трофей, – Инатт пожимает плечами. – Правда, так будет проще, если откажешься сразу.

Вкус еды перестает заглушать чувства. Торн замирает, глядя в пол, потому что ее душит злость.

– Я серьезно. Мечтаешь вернуться домой, удрать? Послушай меня.

Торн поднимает на него настолько бесстрастный взгляд, насколько способна. Инатт смотрит в ответ серьезно. Показывает ей веточку сухих трав на ладони.

– Возьми свои маленькие мечты о доме. Прямо в эту твою беленькую ладошку. И сожми. Сожми, пока не останется прах, – он сжимает руку и разжимает, показывая труху. А потом вскидывает ее вверх, и ароматные травы смешиваются с запахом горячей еды, вновь пробуждая голод Торн.

Злость сжигает ее силы. Но она не будет молчать.

– Это такой милый гостеприимный способ сказать, что здесь я и умру, когда темному лорду, который носит чужие кровь и страдания, как изящные украшения, надоест со мной играть?

– Нет, – говорит Инатт будто бы даже удивленно. – То есть, да, конечно, рано или поздно ему надоест. Но я говорю это, потому что здесь твой дом.

Злость снова вспыхивает белым огнем. Ее дом в караване. Где Хорра, где Майли, где Молли.

Где Хорра, которой она, Торн, лишь обуза.

Где Майли, которая никогда не видит, что происходит.

И Молли, и его горячие руки, и фиолетовые волосы, и смех…

– Мой дом там, откуда меня украли.

Инатт смотрит на нее с сомнением.

– Слова сильнее крови, если ты так хочешь, – он чуть склоняется в сторону, оглядывая Торн с головы до ног. И вдруг резко выдает: – Хочешь кусок торта?!

Конечно, она хочет кусок торта. Она обожает сладкое.

Амиша щебечет поутру, когда провожает ее от комнаты до нужного места. Она не отвечает на вопросы, отвлекает Торн историями о том, как во Дворах хорошо, и жизнерадостно рассказывает, сколько замечательных «гостей» из мира за пределами леса она видела. Торн слушает ее молча и не перебивает.

Эта даит-аин даже не представляет, насколько двусмысленно звучит и выглядит все то, что она делает.

Да, во дворце прекрасная кровать – настоящая мечта, это Торн уже оценила. Да, от вкуса еды Инатта идет кругом голова, да, здесь красиво и каждый второй выглядит так, будто сошел с гениальной картины. Достаточно, наверное, чтобы кто-нибудь забыл об осторожности.

Не Торн.

Она видит, что Амиша не дает ей осматривать замок. Она знает, что ненавязчивые комментарии про то, как опасно находиться в коридорах одной, намекают на то, что сама Амиша хочет контролировать каждый ее шаг. Торн уже знает, что черные прожилки под кожей дают ей какую-то неприкосновенность. Оставалось понять, какую.

Под щебетание Амиши они оказываются в саду золотых роз. Торн ощущает, как к ней тянутся графитные стебли с острыми шипами, и на мгновение отвлекается, оглядываясь. Этот сад прекрасен, и этот сад хочет ее крови. Как и все здесь.

Смертельная красота в каждом мгновении.

– Осторожнее, они коварны, – Амиша оборачивается к ней с улыбкой на ярких полных губах. Но не останавливается.

– Это просто цветы, – Торн нагоняет ее в два прыжка. – Что они могут сделать?

– О, это не просто цветы, – Амиша качает головой. – Это символика Двора Отголосков. Они могут сделать многое, даже понимая, кто ты.

– И кто же я?

– Ты – Его трофей.

«Его». От того, с каким акцентом Амиша произнесла это слово, ее пробирает дрожь. Так не говорят о правителях. Так говорят о богах.

Но боги давно мертвы или спят; исчезли за Вратами Вуали задолго до написанной истории. И реликты, говорят, никогда не были склонны к фанатичному поклонению.

– Я не трофей.

Слова вырываются раньше, чем она сама понимает. Злость душит ее, давит на горло расширяющимся комом.

Амиша косится на нее, в ее серебристо-черных провалах глаз не прочесть ни единой эмоции. Пожимает плечами.

– Самовнушение – это хорошо. Если тебе так легче.

Они выходят из сада в темный лес в полном молчании. Злость Торн уступает место восхищению: она никогда ранее не видела столь огромных деревьев. Чернеющие стволы, кроны, начинающиеся высоко над ее головой; бесконечное мерцание золотистых светлячков в иллюзии вечной ночи; диковато-прекрасная жизнь, которую она никогда ранее не могла и представить.

Птицы, которых она не видела ранее. Звери, которых могла представить только на картинках из книг.

И, конечно же, множество запредельно красивых реликтов на поляне перед ней. Сражаются на настоящем боевом оружии.

Скорость. Изящество. Это выглядит как красивая постановка, а не как настоящая тренировка.

– Ну и где он?.. – Амиша останавливается, упирает руки в бока. Ее голос возвращает Торн в реальность, но в этой реальности ей не нравится. Она хочет и дальше смотреть на то, как сходятся и расходятся бойцы.

Мысль закрадывается не сразу. Ее… будут испытывать боем? Вот почему они не отняли ее кинжалы? Раньше она думала, что ее просто не считают угрозой, но, может, была и другая причина?

Амиша фыркает:

– Опять ругается на кого-то впустую, – она возникает в поле зрения Торн и скрещивает руки на груди. – Приготовься, Рашалид – не самый приятный тип. Вообще не приятный. Просто не слушай его и не перечь ему, он – гадость, которую надо просто перетерпеть… – она запинается, видя, как взгляд голубых глаз Торн соскальзывает с ее лица куда-то наверх и назад.

– Гадость интересуется, что ему притащили, – звучит холодный, негостеприимный голос.

Торн не слышит, что Амиша шутит про неудачные моменты – она сосредоточена на лице эгидианца перед ней.

Высокий, огромный, почти как Туиренн. Белый – тот самый белый эгидианец, который разомкнул ее ошейник. Бледный, с золотинкой в глазах и коротко стриженных волосах. Темные брови вразлет, острые скулы, недовольно-нахмуренное выражение… даже зная, что видела его ранее, Торн не может выбросить из головы, что его лицо ей что-то напоминает. Оно знакомое, но она не может уловить причины.

Он изящный, но не так, как изящны большинство виденных ею реликтов. Этот белый – воин, а не произведение искусства. Он слагает жестокость и кровь вместо поэзии.

Рашалид отмахивается от потока слов Амиши. Он спрашивает у Торн, понимает она вдруг. И он не получил ответа.

– Н-да, – мрачно говорит он, окидывая Торн взглядом, полным такого презрения, какого она не ощущала никогда за всю свою жизнь. – Ты тугая или как? Мне надо два раза повторять, для каждой твоей половины, а, полукровка?

…эмоции – забавная штука; в книжках часто пишут, что захлестывающие эмоции, выходящие из-под контроля это романтично, красиво, ярко. Оживляет, заставляет сердце биться.

Только почему-то в таких книжках захлестывают любовь, обожание, в самом крайнем случае – страх. Увы, тут авторы упускают неприятные варианты.

Торн захлестывает такой гнев, что она не просто не помнит больше о предосторожности. Она не знает о том, что должна держать язык за зубами, забывает обо всем остальном. Ничего нет, кроме ее ярости.

В одно мгновение она отпихивает Амишу со своего пути, подается вперед, скалясь. Слова вырываются сами, когда она тыкает в Рашалида пальцем:

– Тугая часть – явно от вас, если тебе нужно вопрос задать, чтобы меня опознать. Или от реликтового гарцевания по кустам память отшибло?

Рашалид моргает. Амиша замирает в стороне.

Из-за дерева высовывается лицо одного из грискорнцев с тренировочного поля, и он осторожно замечает:

– Рашалид нашел себе маленького женского Рашалида.

Эгидианец вспыхивает, оборачиваясь в сторону дерева:

– А ну ушел, Киранн, или сам маленьким станешь, когда я тебя на части разрублю!

Киранн исчезает. Торн хмурится, медленно приходя в сознание.

Ошибка. Она совершает ошибку за ошибкой. Ее здесь сожрут.

– Я не…

– Я имел в виду, что ты умеешь. У тебя ножи на поясе, и ты не выдохлась так, как остальные, за время скачки, – Рашалид скрещивает руки на груди. Он выглядит куда более спокойным.

– О, – встревает в разговор Амиша. – Она наверняка хорошая акробатка. Я видела этот ее старый костюм, как в цирковых…

Договорить она не успевает – на щелчок пальцев Рашалида она просто исчезает с поляны. Он закатывает глаза.

– Куда… она делась? – Торн знает, что оглядываться нет смысла, но все равно ловит себя на том, что выискивает знакомый силуэт среди деревьев.

– За пределы моего тренировочного поля, – Рашалид пожимает плечами. – Схватки и дуэли – это моя вотчина, так что на своей территории я могу делать, что хочу и с кем хочу. Как Инатт с замком.

Разумеется, он уже знает про Инатта и ее ночное путешествие. Торн даже не удивлена.

– Еще раз, что ты умеешь?

Она понимает, насколько ее навыки, скорее всего, ничтожны по меркам реликтовых рефлексов. Говорят, они не зависят от пределов и ограничений материального тела. Могут делать все, что угодно.

– Я не воин. Я была арлекином, метала ножи, – она пожимает плечами. – А что?

Он щурится. Грубовато берет ее руку и задирает рукав.

Черные прожилки бледные, их почти не видно.

– А это?

– Это?.. – непонимающе переспрашивает она. Поднимает на него озадаченный взгляд, встречается с его собственным – серьезным, суровым, холодным.

– Ты… что, вообще не понимаешь, что это?

Она снова ощущает злость, накапливающуюся комом в горле. Откуда ей знать. Откуда вообще…

– Эта метка позволяет тебе проскальзывать в различные слои реальности, Торн.

Злость истлевает как пергамент в пламени. Исчезает, пепел летит по сторонам и пропадает из вида.

Что…

Что за бред.

Слои реальности, или планы – они остались в прошлом. Когда боги еще не ушли, когда еще не заснули, они передавали свою волю из-за Врат. Множество слоев реальности, чем глубже, тем менее понятным и знакомым становилось окружение, вплоть до иных форм существования.

Это мифы.

Она смотрит на Рашалида как на дурака.

А потом смеется нервным, рваным смехом.

Он смотрит на нее с мгновение, наклоняет голову набок, как хищная птица.

– Не знала, значит.

И прежде, чем она успевает ответить, он выхватывает костяной кинжал из-за пояса и бьет ее прямо в сердце.

Адан однажды учил ее приему, тогда она считала его бесполезным. «Если на тебя нападет тот, кто быстрее тебя», – говорил он. Она смеялась тогда: кто может напасть на нее? Да еще и быть быстрее при этом?

Этот прием спасает ее сейчас. Торн почти не успевает, рука реликта настолько быстро скользит мимо. Лезвие рассекает ее куртку, оставляет порез под ключицами.

Она отскакивает, только умом понимая, что Рашалид перехватит кинжал и ударит ее вновь. Она не успеет даже осознать.

Глаза не успевают видеть. У нее есть только рефлексы и инстинкт.

Не страх. Потому что она не позволит страху победить.

Она поскальзывается почти намеренно, кинжал отсекает прядь ее волос. Изгибается так, как не гнулась на представлениях, уходя от очередного удара. Еще порез.

Прыгает за дерево, кинжал почти касается кончика ее носа. Следующий удар задевает ее ребра.

Она не может уворачиваться вечно. Он убьет ее, понимает Торн.

Он правда хочет убить ее.

– Нет! Подожди!

Бесполезно просить у реликта пощады.

Она уворачивается еще раз, ценой почти рассеченной шеи. Пошатывается.

И Рашалид впечатывает ее спиной в ствол дерева. А потом загоняет клинок в ее грудь по самую рукоять.

Она… не чувствует ничего. Забыла дышать.

Обесцвеченные глаза Рашалида изучают ее лицо. Звуки раздаются словно издалека. Цвета меркнут.

Это… конец, да?

– Можешь, значит.

Его далекий голос словно раздается из-за толщи воды. Торн непонимающе хмурится, опускает взгляд – и видит кинжал Рашалида в себе. В собственном полупрозрачном теле, мерцающем темнотой.

– Ты мог убить меня. Если бы я не…

– Если бы ты не проскользнула, да. Ты была бы расходным трофеем, полукровка. А я люблю играть с трофеями.

Она с мгновение смотрит в его лицо. И когда он выдирает кинжал из ствола дерева, она подается за его рукой, будто бы чтобы освободиться.

Но ее рука смыкается на рукояти ножа. Пепельная сталь кричит в ее костях о своей ненависти, ей практически больно, вибрация расходится до позвоночника.

Весь этот гнев она вкладывает в удар, когда всаживает Рашалиду под ребра клинок.

Он отскакивает, роняет свое оружие. Торн выпадает в реальный мир, падает на траву, но не отрывает от него взгляда – смотрит, как он ругается, выдергивает ее нож и швыряет на землю.

– Ты сумасшедшая?! – его голос такой злой, что что-то внутри Торн сжимается. Вместе с тем она ощущает злорадство. И смеется.

– Я знаю, что вас не убить так просто. Но раз уж мы обмениваемся ножами…

– Да я не о том! Боль нравится?! Пепельная сталь! Она же… – он весь содрогается, и только тогда замечает, что за ними снова наблюдает тот грискорнец, Киранн. – А ты что тут опять делаешь?!

– Просто восхищаюсь, где ты такое чудо нашел. Тоже любит, когда больно и неприятно… еще и внешне похожи…

Рашалид швыряет в него свой кинжал с явным намерением промахнуться. Но Киранн понимает намек и снова исчезает.

А Торн не может сдержать смех. Падает на траву и смеется, а Рашалид только качает головой.

Ей смешно. Кажется, ей весело.

Но потом она слышит за спиной знакомый голос Эрратта Туиренна.

– Делаете успехи?

Ллар-лорд двора Отблесков и Отголосков спрашивает беззаботно, насмешливо, и это не вяжется со все еще ругающимся Рашалидом. Эгидианец светится от злости – на мгновение Торн думает, неужели и она так выглядит со стороны?

– Ты был прав, вот что наш самый большой успех, теналь, – Рашалид хмурится и упирает руки в боки. – В остальном все предсказуемо плохо.

Торн бросает взгляд на Эрратта Туиренна, слишком поздно вспоминая, что не следует смотреть на реликтов прямо. Туиренн слегка приподнимает темную бровь в молчаливом вопросе.

Рашалид устало вздыхает.

– Она решила, что я ее насмерть зарезать собрался. Будто ее можно убить одним несчастным тыком ножа.

– Раш, – то, как темный реликтовый лорд произносит это, навевает мысли о тепле, заботе и доме. Торн никогда не связывала такие эмоции с реликтами. – Раш… люди за пределами леса не знают о нас ничего. Будь снисходительнее.

– Я сама снисходительность, а ты меня не ценишь.

Торн откидывает голову назад, прижимаясь к широкому стволу и переводит взгляд с одного реликта на другого. Вот они, перед ней, неземные, прекрасные, непостижимые, и такие… обычные в этой перепалке, что у нее ничего не укладывается в голове. Говорят, как могла бы говорить она с Майли, когда все еще было хорошо. Спорят, как могла бы спорить она с Молли.

– Я заберу твою подопечную? – спрашивает Туиренн, будто кто-то мог возразить лорду Двора.

Рашалид пожимает плечами.

– Да, конечно. Мне есть над чем подумать, так что можешь считать, что пока мы закончили.

Туиренн улыбается – и в следующее мгновение протягивает Торн руку, чтобы помочь встать.

Когда она касается его руки, ей кажется, что она касается выдумки.

В следующее мгновение тренировочные площадки исчезают, и в ворохе черно-золотых перьев они оказываются высоко-высоко над черным лесом. В кронах вековых деревьев их легко потерять, хотя сама мысль о том, что кто-то может упустить из виду Эрратта Туиренна, кажется абсурдной.

Он снова спокоен, его улыбка мягкая, безупречная, но Торн слишком хорошо помнит пробирающий до костей ужас прошлой ночи, вызванный одним только мгновением его гнева.

– Чтобы не затягивать неловкость, Торн, я сразу же хочу принести извинения за то, как отреагировал на твои слова вчера.

Торн снова напрочь забывает о предосторожности и условленных правилах, настолько она озадачена. Понимает, что смотрит на него, на его прекрасное лицо, и чувствует себя непроходимо тупой.

Это какой-то абсурд. Самый страшный хищник, которого только можно вообразить, чудовище, пугающее весь темный континент, крадет ее на красивый балкончик со светлячками и говорит: «Прости, Торн, что-то я вчера резковато отреагировал».

Да никто бы не поверил. Она сама бы себе не поверила. Она бы такое даже не придумала!

Туиренн смотрит на нее, изучает ее выражение лица. Она понимает, что слишком долго молчит, но не знает, что говорить.

Какая она тупая. Все спящие боги за Вуалью свидетели, она знает, почему ее не сожрали в темном лесу. Просто она такая тупая, что ее перепутали с бревном.

– Нет, я нет… – она не понимает, что несет. Говорит, чтобы говорить. Зачем…

Туиренн улыбается и отворачивается, глядя на переливы золотистых оттенков в играх светлячков в темных кронах.

– Я испугал тебя. Я об этом. Прошу прощения, что испугал тебя, Торн.

Смешно. По крайней мере, его слова вернули ей какой-то контроль – потому что она снова злится. Будто она могла не испугаться, когда он сминает реальность вокруг себя одними эмоциями.

– Я не хотел. Что бы о нас ни говорили, я не считаю самым главным развлечением доведение смертных до ужаса. Доводить их до ужаса вообще неблагодарное дело…

«Их». Он сказал «их», не «вас». Она не могла не заметить.

– …это чревато всякими совершенно неприятными… физиологическими неожиданностями, к которым я за все годы не привык и уже, наверное, не привыкну.

Это прозвучало так абсурдно, что Торн смеется. Вот он, ее первый секрет выжившей в темном лесу – если хотите отпугнуть реликта от себя, будьте готовы наложить в штаны.

– Я не была настолько испугана, – замечает она. – Не надо.

– Я не имел в виду тебя, Торн.

Вот. Вот, он подтвердил. Он будто отделяет ее от остальных. Это из-за ее следов на коже?..

– Я хотел сказать: тебе не нужно так остро реагировать на вспышки гнева и эмоций, – продолжает Туиренн, оборачиваясь к ней. Она видит его руку на перилах балкона, видит эти длинные пальцы в черной коже перчаток и не может перестать думать, каково это – если он возьмет в руки клинок? Как они будут смотреться на оружии? – Здесь ты увидишь такое часто. Мы не совсем «чувствуем» эмоции, мы… – он осекается, будто отрезает себя от того, что собирался сказать. Торн высматривает причины на его лице и сама не понимает, почему. Он продолжает. – Не утомляя тебя скучными деталями, просто не пугайся так сильно, когда…

– Нет, – перебивает она его, и Туиренн слегка приподнимает бровь. Она ловит себя на мысли, что, возможно, не должна была делать этого. Что, возможно, на самом деле никто не осмеливается перебивать его, а она снова нарушает какие-то правила. – Нет, я имею в виду, не нужно упрощать. Я бы хотела понять, если собираюсь здесь…

…дожить до тех пор, когда смогу сбежать…

– …не умереть.

– А, – бесцветно отвечает он. – Я не думал, что вам, людям из-за леса, это интересно.

Торн знает, что реликты не только не могут лгать, но и прекрасно чувствуют, когда лгут им. Знала по себе. И с удивлением понимает, что не лукавит ни словом:

– Мне правда интересно, и я правда хочу понять.

Ей кажется, что она улавливает легкую тень улыбки на его бледных губах, прежде чем он поворачивается к ней и вглядывается в ее лицо в ответ.

– Продолжаешь смотреть прямо на меня. Продолжаешь спорить со мной. Восхитительная смелость. Тебе будто совсем не страшно.

Она хмурится, злится, и ее свет сейчас заметен даже ей самой в темноте этих крон.

– Ты сам прекрасно знаешь и чувствуешь, что страшно. Страх – это инстинкт.

– И тем не менее ты говоришь со мной, как могла бы говорить с кем угодно.

– Я не знаю тебя. В некотором роде, ты и есть «кто угодно» для меня, разве нет?

Туиренн, кажется, изумлен. Прикладывает руку к груди и смотрит на нее округленными в притворном возмущении глазами.

– Никогда не слышал ничего более наглого. Скажи мне, Торн, – его длинные пальцы сжимают перила балкона. Она слышит слабый скрип его кожаных перчаток, но смотрит только на его лицо, когда он подается вперед, к ней. – Такая смелая. Раскрой я перед тобой свою темную душу чудовища, ты зажмуришься? Или продолжишь смотреть прямо, в самую суть?

Ей трудно выдержать взгляд этих золотых глаз. Все в ней осознает, что перед ней – тот самый чудовищный темный незнакомец, о котором предупреждают все сказки и истории с самого детства. И в то же время она слишком четко понимает реальность происходящего.

А в реальности не существует однобоких образов из сказок. А значит, у него, как и у всех, должны быть другие стороны. Живые стороны.

Ведь он живой. Перед ней, здесь и сейчас.

– Всегда хотела взглянуть прямо на солнца, хотя все говорили, что это было бы больно, – она пожимает плечами. – Раз на нашей земле солнц не видно, сойдет и темная душа чудовища.

Туиренн смеется. Она видит, как блестят его острые клыки.

– Хорошо. Хорошо, ладно, это замечательный ответ, он мне нравится, – он отстраняется. Улыбается.

Развлекла чудовище, можно немного пожить. Молодец, Торн.

– Возвращаясь к тому, что я хотел сказать… неприлично растянув свои извинения, Тене – реликты, если тебе так привычнее – не совсем «чувствуют» эмоции. Мы и есть эмоции, Торн. Мы с тобой из разных подвидов, поэтому моя грискорнская вспышка была тебе непривычна. Ты ведь и сама должна была замечать за собой, нет?

Она смотрит на него непонимающе. Пожимает плечами. Туиренн мягко продолжает:

– Чистота твоей ярости. Сложности с тем, чтобы удержать чувства на поводке? Твое наследие… должно быть, трудно было жить с ним там, среди других.

Торн отворачивается. Да как он смеет говорить ей о «сложностях», о которых она не просила. Что он вообще мог понимать в ее сложностях, чудовище.

И то, что она подтверждает его слова своей вспышкой, распаляет ее только больше.

– Да, именно об этой чистоте ярости я и говорил, – Туиренн все еще смотрит на нее. Торн оборачивается и замирает, не понимая, что за эмоцию она видит в его взгляде.

Он будто любуется. Рассматривает, как можно рассматривать бабочку с причудливыми крылышками, наколотую на иголку. Эрратт Туиренн смотрит на нее, не отрываясь, поглощает ее взглядом.

Голодным. Жадным.

Торн отчетливо вспоминает, с кем она сейчас стоит на балконе. Где она.

– Чистейшие эмоции, – говорит он негромко, но она слышит каждое его слово. – Мы – воплощенные чувства, Торн. И это прекрасно. Не сдерживайся. Моя вспышка напугала тебя вчера, потому что ты не привыкла к ярким чувствам от других. Если это не страх, верно?

Она отворачивается. Он не имеет никакого права говорить о ее семье, о ее доме так легко.

– За это я прошу прощения. Твои слова ранили меня глубоко. Но впредь запомни: мои вспышки не означают, что я собираюсь сделать что-то с тобой.

Весь его вид говорит, «когда я соберусь сделать что-то с тобой, я не буду предупреждать тебя эмоциями». Она отчаянно цепляется за другие его слова.

– Как я могла тебя ранить своим рассказом?.. я же ничего…

– Ты сказала, «упала на какую-то старую корягу на камне», – он повторяет ее слова точь-в-точь, но отчего-то запинается на них. Вновь смотрит в сторону, в темноту деревьев. – Так вышло, что я знаю, о какой… «коряге» шла речь. Так вышло, что это могла быть только одна «коряга» в той местности, где тебя поймали.

Ей не нравится его тон. Не нравится его голос. Она улавливает в нем что-то, что не видела ранее. Не хочет надумывать себе, но если их эмоции – и правда их суть…

Она уверена, что то, чем он является сейчас – это боль.

– Это особенная… – слово не идет на язык, катится неровным булыжником, – «коряга»?..

Эрратт Туиренн переводит на нее взгляд. Отчего-то на второй план отступает и то, как он прекрасен, и то, что он за чудовище. Все, что он есть сейчас – усталость и скорбь.

– Знаешь, что случается с нашими телами, когда мы умираем?

Она… не знала до этого. Она не имела ни малейшего понятия – откуда?.. Никто не видел мертвого реликта, как – как она могла знать?

О, нет. Нет, нет, нет. Боги, нет.

Торн сама не поняла, что отступила на шаг. Не знала, когда прижала ладонь ко рту.

– Я не знала…

– Я так и понял, – он натянуто улыбается. – Да, ты нашла кое-кого особенного. У меня был друг когда-то. Мой друг, мой лорд, чью корону я перенял. Мой Дейорайн.

– Как он… – «как он умер», хочет она спросить, и запинается. Что это вообще за вопрос?.. Можно ли такое спрашивать?..

– Это остается неразгаданным до сих пор, Торн, – говорит Туиренн. Когда он отпустил перила, неясно – он потирает запястья так, будто перчатки ему мешают. – Мы оба оказались в эпицентре чудовищного взрыва Врат Расгарексара, Вороньего Господина, когда пытались обогнать других охотников с подношениями. Я отделался проклятьем. Он не выжил.

Она растеряна и чувствует себя ужасно. Не сразу решается поднять на него взгляд, не зная, что сказать. Извиниться? Как можно извиниться за то, что разрушил и осквернил чужой труп?..

Но она сбивается, когда видит, что он расстегивает высокий воротник. Его длинные белые пальцы без перчаток испещрены черными прожилками, точно такими же, как и ее собственные, и такие же прожилки вьются по фарфоровой коже его шеи и острых ключиц.

– И всю мою долгую жизнь, Торн, я был один, – говорит он, и она медленно переводит взгляд на его лицо. – И вот на закате времен ты врываешься в мой маленький мир.

Обычно закрытый черными одеждами от горла до кончиков пальцев, он и сейчас открыл не много. Она видела тонкую вязь черных переплетений на его белых руках, на горле, на ключицах. Чернее, чем ее собственные, и в большем количестве. Ее отметки в сравнении с его – все равно, что ветка рядом с многочисленными изломами живой молнии.

Что ж, по крайней мере, она понимает, что делает ее «особенной». Что отделяет ее от судьбы, которая досталась остальным пойманным в лесной гонке… от судьбы ее матери. Случайность, следствие ее трусости и позорного бегства, осквернение чужого тела – и она смогла выбить себе, может, и временную, но защиту в мире голодных чудовищ.

И как же ее это злит. Не было никакого шанса выжить здесь самой, нет. Чудовища оставались чудовищами. Понадобилось сделать то, что даже древний мифологический темный лорд считал невозможным, чтобы выбить себе какой-то шанс на спасение.

И ей плевать на правила приличия. Она особенная? Уникальная? Значит, лорд потерпит, если она не будет пресмыкаться перед ним, как остальные.

И Торн взглянула ему в глаза, прямо, не давая себе шанса засомневаться или испугаться:

– Что тебе от меня нужно?

Она и раньше смотрела прямо ему в лицо, но спохватывалась, забывалась, осекалась. Теперь она отбросила свою неловкую осторожность.

Она хочет видеть все, когда он будет отвечать. Каждую мелочь.

Эрратт Туиренн почти не меняется в лице. Он отвечает на ее взгляд, ни тени прежней игривости, никакой притворной мягкости. Она разозлила его, и вместе с тем сквозит что-то еще. Что-то, что она пока не может трактовать.

– Думаешь, я не могу быть просто воодушевлен, что нашел, наконец-то, единственное существо, которое может меня понять? Что не могу радоваться, что этим существом оказалась красивая девушка?

Торн кривится, резко качает головой.

– Хватит. Прекрати. Не нужно пытаться задурить мне голову образом прекрасного принца из леса. Говори прямо. Ты хочешь не меня – тебе нужны отметки на моей коже.

Никто не хочет ее саму. Молли ошибался.

Она не настолько наивна.

Туиренн хмурится. Следит за мягкими танцами светлячков в темноте густой листвы, слушает далекие звуки леса. Его ворот вновь застегнут наглухо, одна рука спрятана под перчаткой.

– Я покажу.

Он протягивает ей открытую руку. Торн всегда казалось, что это она бледная, но в сравнении с его фарфоровой кожей кажется, что в ее собственной есть хоть какая-то жизнь. И его рука – единственная на ее памяти, в которой ее собственная кажется… не гигантской. Но она забывает обо всем, когда их кожа соприкасается, и весь мир накрывается черными лоскутами. Дыхание сбивается, будто штормовой порыв ударил ей в лицо и перекрыл воздух. Она чувствует весь лес вокруг, движение энергии в деревьях, чувствует вкус воздушных потоков и понимает их цвет. Весь мир и даже больше втекает в нее, и ей кажется, что она бесконечно падает – или летит, потому что не чувствует страха. Крики, искры, перья, перья, перья – бесконечная мелодия боя, смещения и прыжки. Видит вековое дерево О'Динаваля, бесконечно-прекрасного эгидианца из золота, разрываемого пополам и исполненного золотых мотыльков.

Мир вокруг пронизан мертвыми потоками, и почти не осталось следов живого. Когда-то вокруг была жизнь, за каждой линией легко проследить, узнать ее путь, пойти следом и ощутить, где нематериальная душа испепеляет себя в плотное тело. Ранее сияющие нити в безграничном «нигде» теперь напоминают пульсирующие воспоминаниями сухие ветки, оставшиеся в мире, отгороженном непроницаемым прозрачным шелком эфирной занавеси. Никакого доступа. Никогда больше – ведь все потеряно.

Нет земли под ногами, она испарилась и обернулась словами. Все вокруг – кожа из слов, кожа из образов и световых отблесков. Вечное парение, словно они оба, неожиданно, попали в середину бесконечной бездны. Вниз, вверх? Происходит ли что-то?

Бесконечная стремительность полета.

Иллюзия.

Это мир вокруг, его жизнь, его естественная кровь и душа протекает сквозь них обоих, наполняя доверху, до эйфории. Единение. Абсолютное понимание окружения.

Невозможность отделить себя.

Потерянность.

Бездна.

Поток так стремителен, что напоминает продирающую до костей бурными течениями реку. Кожа срывается, мышцы расплетаются на нити и лоскуты – бесконечно больно, но как прекрасно.

Бездна.

Слишком прекрасно. Растворение и лишение индивидуальности перестает быть наказанием, а становится блаженством.

Бездна.

Бездна.

Торн вскрикивает, когда Туиренн отпускает ее руку. Он кажется озадаченным, моргая, потирая кончики пальцев, будто анализируя. Она смотрит на его сосредоточенное прекрасное лицо и чувствует себя высохшей оболочкой, обессиленной и никакой. Она только что чувствовала в себе такую… мощь, такую силу, и этого больше не было, и…

Это была его мощь, понимает она. Одним прикосновением Туиренн сделал их единым целым, и она видела мир так, как видит он.

– Торн, – говорит он строго, натягивая перчатку. – Мы, конечно, все чудовища для вас, но это не значит, что мне не интересно знать, какая ты на самом деле.

…он «считал» ее. Он ощутил ее суть так же ясно, как она ощутила его. Интересно, ему понравилась эта жалкая слабость? Для разнообразия?

– Я думала, меня разорвет от всей этой… мощи.

Он усмехается криво.

– Это иллюзия. Каждое прикосновение ко мне дает иллюзию того, что можно получить мои силы и чувства, если продолжить прикасаться. К твоим чуть более ранним словам – нет, мне нужны не только твои отметки на коже, хотя ты и можешь мне помочь.

Она понимает. Теперь – понимает, и ей не по себе.

Сколько их, таких, кто хочет его ради его сил? Кто пытается сблизиться с ним из-за эйфории, которую дарят его прикосновения?

Ее разум должен кричать, что она наивная дура, но Торн кажется, что она может вычленить из его воспоминаний кое-что очень важное.

Мало кто способен понять, что он такое.

И он на самом деле одинок.

VI

Она поняла, что в ней особенного. Это не сделало ситуацию легче.

По крайней мере, Эрратт Туиренн объяснил ей кое-что очень важное. Если она не хочет быть «считанной» так же легко, как заглянула в него самого на балконе, ей следует понять, как закрываться от других. Прикосновения к ее коже, может, не дарили бы чужакам той эйфории, которую они испытывают, дотрагиваясь до лорда Двора, но он все равно посоветовал быть осторожнее.

«Большинство здесь голодны не до крови, Торн, они голодны до эмоций. А ты слишком яркая, чтобы оставить их равнодушными».

Значит, ей следовало научиться, и для этого ее отдали Рашалиду. Рашалид должен был показать ей ту тонкую грань, за которую нужно было ступить, чтобы просачиваться в мир вокруг. Торн это вполне устраивало.

Она могла попробовать сбежать именно так.

Рашалид ждал ее на площадке, не назначая времени. Для реликтов время значит слишком мало: они бессмертны, не нуждаются во сне и заботятся только о веселье. Как сказочные персонажи, только с кровью на длинных клыках. Рашалид знал заранее, когда Торн собиралась прийти к нему, и был наготове.

Когда она будет бежать, ей придется миновать, по меньшей мере, тренировочную поляну.

Рашалид – облако огоньков и крылышек, сплетающихся в фигуру. Клинки сверкают, когда он убирает их в ножны, и оружие просто превращается в свет и исчезает.

– Полезный трюк, – замечает она вместо приветствия, привлекая его внимание. Амиша все утро наставляла ее держать язык за зубами, но что-то подсказывало Торн, что этот эгидианец молчание не одобрит.

Рашалид хмыкнул, поводя плечом.

– Так научись.

«Научись». Смешно. Научись, говорит, растворять материальные предметы в воздухе.

Торн смеется, но под его неодобрительным раздраженным взглядом осекается и непонимающе разводит руками.

– А это возможно?.. Я не вы, и…

– Стань, – грубовато отрезает он. Сегодня не в духе, вне всяких сомнений.

Торн отворачивается, натягивает шапку посильнее. Глупая, глупая привычка – здесь все знают, что она такое, ей незачем прятать уши, но она все равно не может заставить себя прекратить. Будто глупая шапка, жилетка и то рванье, оставшееся от ее арлекинского костюма, могут убедить ее, что все хорошо, а она – все еще она, и вернется домой.

Она должна вернуться домой. Она навлекла на них беду, и должна все исправить.

– На меня смотри, – грубо окликает ее Рашалид, и Торн немедленно вспыхивает, глядя в ответ ему прямо в глаза. Она не будет бояться Туиренна, других – тем более.

Мгновение они молчат, оба разозленные, оба светящиеся, в зеркально-похожей позе. Торн ощущает давление, слабость в коленях, тяжесть в костях, нарастающую боль в спине и в шее. «Склонись, – говорит все в ней, – покорись». И она стискивает зубы и отрешается от этих мыслей.

– Будешь держать весь этот гнев в себе – когда-нибудь сорвешься и кого-нибудь убьешь, – Рашалид хмыкает и отводит взгляд. Он ищет что-то в сумке-рюкзаке, а потом кидает ее к стволу ближайшего дерева. Торн непонимающе хмурится. Он, что, только что ей уступил?

Кажется, ее озадаченный вид слишком заметен, но она никогда не умела хорошо скрывать эмоции. Рашалид снова переводит на нее взгляд, раздраженный, но куда менее злой.

– Ты когда уяснишь, что весь мир вовсе не собирается бодаться с тобой по любому поводу? Тем более здесь.

Она моргает. Отступает на шаг.

– Я не… – она хочет сказать, что вовсе не думает так, но слова спотыкаются о язык. Она сама знает, что это ложь – а ведь она не может лгать. – С чего ты взял…

– Ты лезешь на ножи по любому поводу, Торн, – говорит Рашалид, и вся его гримаса выражает сейчас демонстративное «это же очевидно».

Все, чего ей хочется, – скривиться и отвернуться.

Она всегда уходила от конфликтов дома. Сбегала, пряталась, просто отказывалась говорить и отвечать. В караване ей никто ничего бы не сделал, пока она играла по правилам, и если она не хотела слушать – она могла этого не делать.

Но не здесь. Здесь она должна поступать, как велено, иначе не получит шанса сбежать – а может, даже изживет свою уникальность и отправится к остальным жертвам реликтов.

Адан всегда говорил ей, что она начинает нападать, когда чувствует себя загнанной в угол. Что в такие моменты ее можно поймать. Даже убить. А однажды подсунул ей книгу про приемы, которыми можно подловить и реликта. Там часто говорилось, что атаковать, будучи испуганным или загнанным в угол, свойственно реликтам.

О, она хорошо это запомнила.

Торн пожимает плечами, задавливая в себе воспоминание. Она не знает, что ей отвечать на это.

Рашалид хмыкает. Вертит что-то в пальцах, мячик или сферу – ей не удается разглядеть, слишком быстро вращается.

– Итак, ты арлекин. Метатель. Жонглер, – констатирует он. Торн пришлось кивнуть, только бы он не делал больше этих ужасно долгих пауз между словами – и тогда он застал ее врасплох.

– Лови!

Что-то мелкое бликует прямо у ее лица, и она едва успевает увернуться. Что-то сзади трескается и разлетается опилками. Она оборачивается и видит, что мяч раздробил кору, и вмятину в стволе дерева за ее спиной. Аккурат там, где мгновение назад была ее голова.

– Ты должна была поймать. Почему с вами, полукровками, всегда так сложно? Сколько раз мне нужно повторить, чтобы ты поняла? Лови!

Она не успевает среагировать, ныряет в сторону, и мимо нее пролетает металлический шарик, почти задевает ухо. В этот раз она видит, как эта маленькая штука проламывает вековечное дерево, и почти может представить, как то же самое происходит с ее головой.

Рашалид подбрасывает на ладони еще один шарик. А потом кидает в нее без предупреждения.

И этот она ловит. Легко, потому что теперь готова.

Ловит – и тут же вскрикивает от яростного жжения в костях. Шарик из пепельной стали выскальзывает из ее почти обожженной ладони, и она смотрит на расползающееся на ладони темное пятно. Она знает, когда кожа так реагирует на пепельную сталь – вернее, она слышала, читала в глупых книжках, которым нет и не должно быть веры.

Но она сама сейчас словно в глупой жестокой сказке.

Так пепельная сталь реагирует на чужаков, когда уже признала кого-то хозяином.

Торн переводит на Рашалида озадаченный взгляд. Он подкидывает на ладони еще один шарик.

– Что? Судя по тому, что ты засадила мне в ребра не так давно сама, ты любишь этот мерзкий металл.

Она заставляет себя выпрямиться. Кожу до сих пор жжет, рука почти нечувствительна. Немеет от ладони и до запястья, а то и дальше.

– Я не понимаю. Реликты не могут пользоваться пепельной сталью.

Рашалид иронично приподнимает бровь. Его взгляд скользит к ее собственным кинжалам. Она решает это проигнорировать.

– Или это миф?

Рашалид молчит, обдумывая. Переводит взгляд на ее лицо, затем – в сторону. Его ответ неохотный, ленивый.

– Не миф.

Торн отбрасывает волосы с лица. Рука немеет все выше.

– Тогда как?..

– Есть хитрости. Оружие из пепельной стали я использовать не смогу, но это – мелочь, которую я могу перетерпеть. Ты ведь терпишь свои клинки.

Она хмурится. Отворачивается.

– Они еще пока не мои.

Рашалид усмехается.

– Смотри-ка, Торн, а у меня идея, как нам с тобой поладить. Я объясню тебе, как сделать так, чтобы пепельная сталь тебя признала – может, даже такие кинжалы. А ты возьмешь себя в руки и будешь делать то, что я тебе говорю. И учти – я обычно не договариваюсь «по-хорошему», так что второго шанса не будет.

Это кажется ей все еще странным, все еще не укладывающимся в голове. Где-то здесь должен быть подвох.

Но в то же время Торн ощущает, как в ней разгорается интерес. Она хочет знать, как совладать со своими клинками. И пока требования Рашалида ограничены тренировочным полем, она ему подыграет.

И будет подыгрывать, пока не найдет способ сбежать.

– Ладно. Я согласна.

Рашалид улыбается во все клыки. Ей кажется, что она уже видела такую улыбку много, много раз.

– Тебе понравилось ловить шарики? – дождавшись ее выразительного ответного взгляда, он улыбается-скалится вновь. – В следующий раз я буду целить тебе в грудь и в голову.

Она хмурится.

– Спасибо, мучитель.

– Не нравится перспектива? Я так и думал. Так что твое единственное спасение – чтобы шарик пролетел сквозь тебя. Да, да, ты правильно меня поняла. Проскальзывай, Торн.

Что?..

Она моргнула. Как она вообще должна понять, как это делать? Откуда ей знать? Как…

Следующий шарик впечатался ей в плечо, увернуться она не успела. И так больно ей не было никогда. Это были самые ужасные ощущения за всю ее жизнь.

…по крайней мере, так она думала в самом начале тренировки. Пока чудовищные стальные шары Рашалида не избили ее во всех остальных местах. И никакие тренировки в караване или с Аданом ее к этому не подготовили.

Она не хочет ничего слушать, не хочет ничего видеть. Голос Амиши растворяется в замкнутом пространстве ее комнаты, пока Торн позволяет тяжелой голове тонуть в мягкости подушек. Суровая правда жжет сильнее следов от пепельной стали.

Между тем, кем ей нужно быть, и тем, кто она такая. – бездна, которую не охватить и взглядом.

Ее планы посыпались. Она так и не смогла изучить замок, не смогла приблизиться к пониманию того, как ей сбежать. Прошло несколько дней, полных бессмысленных тренировок – Рашалид выбивал из нее последний дух, и она не знала, как найти в себе силы просто встать с кровати.

Амиша заботилась о ней, приносила еду, занимала вечера веселой болтовней. Торн ранее слушала ее вполуха, позволяя своей недоверчивости относить эту седую даит-аин к врагам. А может, дело было в том, что она не привыкла к мягкости от других.

– …но ты не волнуйся, – щебечет Амиша, разливая чай со стойким ароматом роз в красивые чашки с золотой росписью. – Рашалид – лучший из тренеров. Он невыносимый, но запредельно талантливый. Ты научишься справляться рано или поздно, а пока что мы о тебе позаботимся. Вот, Инатт передал тебе пироженку!

Инатт всегда передавал ей пирожные, через Амишу или лично. Он даже угадывал, когда ей больше хотелось чего-то попроще, а когда она бы с удовольствием навернула что-нибудь кремовое. Каждый раз Торн ощущала что-то странное, тяжелое внутри, когда с удивлением обнаруживала его новый сюрприз. Она не помнила, чтобы ей когда-либо приносили пирожные. Не помнила, чтобы кто-то пытался угадать, что бы ей понравилось.

Кроме Молли. Молли всегда знал.

И сейчас он оставался в караване вместе с остальными, в опасности, пока она развлекалась здесь.

Торн заставляет себя сесть. Касается кружки дрожащими от напряжения пальцами, в последний момент решая не трогать блюдце. Если она сейчас будет яростно звенеть посудой, достоинства ей это не прибавит.

– Очень мило с его стороны всем рассказать, что я сладкоежка, – в шутку ворчливо замечает Торн, но заставляет себя улыбнуться.

Амиша удивленно смотрит на нее. Серебристые прожилки в ее магматических провалах-глазах мерцают, как жидкий металл.

– Милая, все эгидианцы сладкоежки. Это не сюрприз.

Торн отвлекается на чай, только бы не разозлиться снова. Она не эгидианка. Она не реликт. Она не пойми что и должна вернуться домой и исправить то, что натворила.

Нет, нельзя отчаиваться. Она здесь не умрет. Она контролирует свою судьбу и не будет впустую страдать здесь. Ее враги не станут ее погибелью. Никакие чудовища из леса ее не остановят.

Она твердит себе это так часто, что не уверена, верит ли до сих пор.

Амиша шутливо толкает ее кулаком в согнутое колено, а потом запрыгивает на кровать рядом. У нее капелька чая на коралловых губах.

Она такая хорошенькая, что все девицы в караване сгорели бы от злости и зависти при виде нее. Вечно-юное лицо, вздернутый маленький носик. Губы, мягкие, как у сказочной героини. И эти локоны на плечах…

Торн понимает, что и правда долго игнорировала ее. Что не замечала кое-чего важного.

– Амиша… почему ты не золотая?

Инатт золотой. Белый Рашалид блестит оттенками белого же золота. Все здесь исполнены в графитно-золотом и его вариациях, но эта девушка была совсем другой.

Ее лицо оборачивается восковой маской, пусть и всего лишь на мгновение. Она смеется нервно, коротко, и ерошит седые пряди, прежде чем ответить:

– Сама-то как думаешь, Торн? Я не отсюда, как и ты.

Она моргает.

– Но ведь ты… – «одна из них», почти говорит Торн, и тут же осекается. Они ловят своих. Она видела среди тех пленников в почти горячечном сне даит-аин с серебристыми стружками волос, даит-аин в городской одежде из Бастиона. Они ловят всех.

– …тоже реликт? – Амиша усмехается, верно угадывая ее истлевшие в воздухе слова. – Милая, это совсем, совсем не одно и то же. Ты гораздо ближе к ним, чем я.

Торн непонимающе хмурится. Качает головой, как бы говоря: «Я не понимаю». В чем разница?

– Ты из Города или…

– О, нет, что ты, не настолько «не отсюда», – она смеется. Касается руки Торн на горячей чашке чая. Ее рука такая маленькая и теплая. – Я из другого Двора, милая. Я дитя Металла и Крови, Двора Сумерек. Но я попалась одному из местных грискорнцев в одну из их трофейных охот-гонов. И вот я здесь.

Добыча. Амиша была… такой же добычей. Но ведь она была такой свободной, ходила где хотела, и все ее знали.

– Ты… – она не уверена, что корректно спрашивать такие вещи, но необходимость понять не дает ей покоя. – Тебя просто украли сюда, чтобы…

– О, нет, милая, ты совершенно правильно поняла. Меня украли на тех же основаниях, что и тебя, как развлечение, которое рано или поздно закончилось бы. Свою свободу мне пришлось заработать.

Заработать! Свободу можно заработать!

– Как?..

– Я убила своего владельца. А потом того, кто заявил права на меня.

Торн замолчала. Набрала полный рот чая, чтобы как-то оправдать молчание.

Это не ее вариант. Так она не сможет. Она не может убить Эрратта Туиренна.

– Не удивляйся, – Амиша пожимает плечами и удобно устраивает голову у Торн на плече. – Только такие чудовищные меры могут спасти тебя в этом чудовищном Дворе. Мне пришлось действовать по их животным правилам.

Этого, пожалуй, Торн еще меньше ожидала услышать.

– А в других, выходит, иначе?

Амиша аж подскакивает на месте от возмущения:

– Конечно! Вы там, за лесом, совсем ничего о нас не знаете? В мой Двор никогда не крадут чужаков ради развлечения! Мы охотимся, да, но мы никогда не совершаем набеги на беззащитных, только чтобы развлечься и выбросить потом то, что осталось, за пределы леса!

– Хорошо, хорошо! Я поняла! – проще было согласиться, хотя Торн казалось крайне сомнительным, что где-то есть плохие реликты, а где-то хорошие. Она кивнула еще раз, на всякий случай.

– И в моем Дворе нет разницы, к какому виду ты принадлежишь. В моем Дворе эгидианцы и грискорнцы не могут распоряжаться такими, как я и Инатт, просто потому что мы рождаемся с телами. Здесь, Торн, полукровка вроде тебя имеет больше прав, чем даит-аин.

Все это кажется Торн странным. Реликты всегда казались ей чем-то единым и ультимативно злым. Страшным, жутким, как ночные кошмары, без тонких нюансов.

– Звучит так, будто бы здесь все – безумные кровожадные звери.

Амиша усмехается, и эта усмешка горчит.

– А чего ты ждала от Двора, которым правит чудовище? – Амиша серьезнеет, смещается и садится прямо напротив Торн. Ее мягкие руки теперь у Торн на коленях, а бледное лицо – так близко. – Этот Двор проклят. Все здесь – жертвы проклятья, которое навлек на них избалованный тене многие тысячелетия назад. Никто не может жить вечно, а он живет; как думаешь, можно ли было остаться в здравом уме после этого? И он пускает свои тернистые корни в почву этого Двора, и на его земле рождаются дикие звери. Звери, которые крадут прекрасных налээйне-стрекоз в свои темные рощи, а потом выбрасывают в мир своих полукровок через их мертвых, израненных матерей.

Торн не по себе. Она сжимает чашку так крепко, что странно, как та еще не треснула. Если подумать, она никогда не знала, кто именно украл ее мать.

Пальцы Амиши едва ощутимо скользят по сухим белым волосам Торн, вертят пряди в пальцах, ловя тусклые, едва заметные золотые блики.

– Добро пожаловать домой, Торн. Прости, что ты появилась в логове худших из нас.

Она не может ждать. Не может больше оставаться здесь.

Торн выгадывает момент, когда Амиша уходит. Выжидает время, прежде чем может прочувствовать хрустальную тишину замка. Здесь никогда не бывает толп, замок кажется пустым. Новый, чистый и живой – и в то же время Амиша была права: он словно пережиток времени.

Торн не нарушает эту тишину, когда выскальзывает из своей постели и покидает комнату без единой вещи, кроме жилетки и кинжалов. Ее мысли – тщательно контролируемый поток. Прогулка, любование пейзажем, никаких планов – и замок выстраивается так, что она быстро находит выход в сад.

Графитно-черные тернии тянутся к ней от стен, хотят ее крови, хотят причинить ей боль. Она не боится – их намерения открыты, в отличие от витиеватых слов лорда Двора. Золотые розы мерцают в вечной темноте Двора Отголосков, смотрят за ней невидимыми глазами в глубине бархатистых лепестков, но она заставляет себя идти ровно и неспешно. Она не задумывает ничего плохого. Она просто хочет знать больше, не так ли?

Мысли выводят ее к месту, которое она раньше видела только издали. Сад словно не пускал ее сюда ранее, к богатым и крепким кленам с резными листьями всех оттенков золота. Клен шуршит совсем тихо под мягким ветром, и она на мгновение теряется в переливах его металлических листьев. Нигде больше не растут такие деревья.

Нигде больше не будет так опасно.

Она думает только о том, что хочет видеть не только сад, но и лес, и всю эту землю. И сад выводит ее к витой арке, а за ней вьется черная тропа, уводящая в глубь переплетенных хищных деревьев. Эта тропа – детище липких ночных кошмаров людей, написавших самые страшные из сказок, и на мгновение Торн хочется отступиться. Но она никогда больше не позволит страху управлять собой. Никогда больше не убежит.

Она убежала один раз, и вот чем все обернулось.

Звуки накрывают ее с головой, когда она ступает в темноту леса. Словно не было никакого замка, он растворяется за ее спиной в сонной дымке, и она почти может забыть о том, что видела внутри. Ее смертная часть поддается старым лесным правилам и пытается забыть, как ей попасть в глубину одного из Дворов. Но что-то продолжает напоминать – это реальность. Как и черные прожилки под кожей, это все произошло с ней взаправду.

Она вспоминает, как Хорра торговала с людьми из-за океана. Чужаки со светлой земли рассказывали, что нет ничего прекрасней звуков леса: щебетания птиц, шороха листвы, хруста веток. На них смотрели как на безумцев, на совершенных кретинов: ведь если ты слышишь лес – ты слишком близко к лесу. Самые прекрасные звуки останутся самыми прекрасными навсегда, потому что больше ты уже ничего не услышишь.

Торн слышит пение птиц и хруст веток и чувствует себя настолько тревожно, насколько никогда ранее.

Холодное онемение хочет связать ее ноги и руки снежными цепями. Ей кажется, что из надломанных, подобно веткам, конечностей кровь потечет как бегущая река. Мысли упорно возвращаются к тому, что она делает и зачем. К тому, что она не позволит себе умереть среди врагов – но эта мысль кажется неправильной. Разве Эрратт Туиренн ее враг?

А потом она вспоминает слова Амиши, и холод накрывает ее только новой волной.

«Он – лорд Двора. У тебя нет никакого выбора. Ты полюбишь его, хочешь ты этого или нет, и ничего ты с этим не сделаешь».

«Добро пожаловать домой, Торн».

Вот почему все кажется ненастоящим, вот почему она не хочет думать о нем как о враге.

Нет. Нет, он не будет ее погибелью.

И тогда, в черной глубине древнего графитного леса, Торн пускается в бег.

Никогда не бежала она так быстро и отчаянно, как сейчас. И вместе с ее бегом оживают спавшие кроны, вспыхивают подожженными фейерверками существа-светлячки, срываются с места дикие звери, о которых она даже не подозревала.

Она бежит. Перемахивает через коряги и ныряет под ветки, белое пятно, и бежит, не позволяя себе не единой мысли, кроме желания увидеть все до самых границ.

Лес воет ей вслед, и страх хватает ее позвоночник холодной рукой. Но этого недостаточно. Она бежит как ветер, как лань, как…

…как мешок, падает в реку. Прокатывается кубарем, переворачивается через голову, рассекает руки об острые камни. Один из камней оборачивается клыкастым существом и пытается откусить ее палец. Торн скалится на него и изо всех сил бьет другим камнем сверху.

Существа оживают, больше камней превращается в нечисть. Черноглазые маленькие существа не моргают, их клыки выточены из камня, а дно мелкой реки усеяно не ветками – но обглоданными костями мелких животных и птиц.

Она пинает нескольких, срывает вцепившееся каменными зубами существо с сапога. Нога отказывается слушаться, и Торн припадает на колено, выбираясь из реки. Камни-которые-не-камни хотят ползти за ней, и она скалится на них снова. Скалиться – легко, естественно. Она играет по правилам Двора, не более. Только поэтому.

Больно. Теперь она понимает, как больно – в прокушенной ноге, в расцарапанных руках. Но она помнит тренировки с Рашалидом, и ей удается убедить себя саму, что ее ранения сейчас – мелочь.

А потом она заставляет себя выпрямиться – и случайно бросает взгляд наверх.

В ужасных историях никто никогда не смотрит наверх. Всегда зря.

Все самое чудовищное прячется наверху.

Торн видит то, что заставило ее упасть. Видит белое невыразительное лицо с пустыми провалами глаз. Маску из кости, буквально – лицо, вырезанное в сплошной части чьего-то черепа. По краям распускаются трещины от каждой маленькой пробитой дырочки по краям маски, а из дырочек, поблескивая, во тьму большой головы уходят красные сухожилия. Держат маску на месте как карнавальные ленточки на празднике Те'бинтеха.

Лицо-кость спускается к ней с деревьев на бесконечно черной шее, в темноте виднеются руки и руки, и руки, и руки, и руки, и тонкие когти-иглы, и паутина-купол из чужих, самых разных, волос.

Пасть, полная клыков, открывается далеко под белой маской, гораздо больше фальшивого лица – пасть размером с саму Торн, не меньше. Рука с когтем-иглой тянется, и Торн хочет отшатнуться – но не находит в себе сил. Ужас сковал ее. Ужас, которому она не хозяйка.

Коготь касается ее лба. Ведет от лба к вискам, разрезая-расчерчивая план.

«Будет сладко», – предвкушающе мурлычет в ее голове голос, которому она не может дать имени.

Каменные зубы речных чудовищ впиваются в кожу ее сапог.

Она должна что-то сделать. Должна. Вспомнить о том, почему она бежит. Зачем, ради кого… К кому. Разве не это, как пишут в книгах, всегда должно помогать?

Но когда ты в плену у кокона из плоти и кости, какая разница, откуда этот кокон взялся.

Мысли не спасают от смерти. Действия спасают. И ей нужно что-то реальное, чтобы спасти себя.

Коготь почти очерчивает полный круг ее лица. Она чувствует гнилое дыхание. Камни прогрызаются к ее щиколоткам.

Из последних сил Торн заставляет себя коснуться кинжалов. Зудящая по свежераздраженной коже пепельная сталь с трудом, но вырывает ее из оцепенения.

Она скалится.

И всаживает клинок прямо в глазницу маски.

Ее глушит от визга, мир подергивается, расслаивается. Торн перестает видеть, огни слепят, но она помнит о камнях. Расшвыривает их пинками, перепрыгивает реку, почти растягивается на земле из-за незамеченной коряги. Она слышит, как сзади трещат ветки, понимает, что рванулось к ней сверху, и бежит.

Рука больше нее самой почти хватает ее, но она ныряет за дерево. Мельком смотрит наверх, видит только переплетенные волосы многочисленных жертв. Пока она под волосами, она во владениях этой твари.

Бесконечное черное тело переползает по веткам быстрее нее. Руки тянутся к ней спереди, и Торн отскакивает вбок. Рука сминает ствол старого клена, как сухую травинку, – костлявая, худая рука. Торн перехватывает кинжал поудобнее – и вонзает его в черную плоть по самую рукоять. А потом рассекает до самых пальцев.

Она готова к визгу в этот раз, отрешается, бежит прочь. Проскальзывает по речке, раскидывая камней-чудовищ, как фигурки на ярмарке. Спрыгивает под ветку, видит край волосяного купола – и бежит так быстро, как может.

Коготь-игла почти пронзает ее спину. Она успевает нырнуть в сторону в самый последний момент – насквозь прошивает только ее плечо.

А потом коготь наполовину входит в ствол широкого дерева, намертво цепляя Торн.

Она пытается перехватить кинжал в свободной руке, дотянуться до сустава. Отсечь его, заставить переломиться. Сделать что-то. Белое лицо уже рядом. И далеко. Потому что теперь рядом пасть.

Она видит клыки. Она чувствует на своем лице жар этого гнилого дыхания.

Видит язык, вываленный перед ней.

А потом чудовище дергается, оборачивается – и шипит, ровно за мгновение до того, как что-то темное сносит его огромную тушу прочь.

Торн едва сдерживает крик, когда коготь надламывается в ее плече. Она так и остается висеть на стволе дерева, и может видеть только ворох темных перьев и золотистых искр перед собой. Почти теряет сознание от боли. Помутнившимся зрением она ищет какую-нибудь подсказку, какой-то способ спастись – и видит только черную массу рук, когтей, перьев.

Слезы жгут ей лицо.

Она стискивает зубы и перехватывает обломок когтя, пытается понять на ощупь. Не слишком широкий – может… может, у нее получится соскользнуть.

Кинжалы, один за другим, отправляются в ножны с помощью здоровой руки. Она делает глубокий вдох. Еще один. И еще один.

Сжимает коготь обеими руками.

Не смотреть на рану. Смотреть куда угодно еще.

И она смотрит на бой. И почти забывает все, потому что в вихре боя она видит Туиренна – и он быстрее и яростнее, чем все, что она когда-либо видела.

У него клинки из самой настоящей ночи, сверкают-мерцают, разрезая черную плоть чудовища глубоко. Одна, другая, третья рука выходят из строя, а опасные когти проходят мимо него, сквозь него.

Торн так хотела видеть, как его длинные пальцы держат оружие – а отсюда и не разглядеть. Она почти сожалеет.

Но это приносит трезвость. Он занят. Нужно бежать.

Она прикусывает воротник жилетки – а потом резко дергает себя вперед по когтю.

Мир исчезает на еще несколько мгновений. Визги и звуки боя долетают словно издали. Торн кажется, что ее голова горит, что она вся горит. Руки слабые, едва держатся за коготь. Ей осталось немножко. Совсем… совсем чуть-чуть.

Для ее боли больше нет имени, потому что ее не выразить словами. Но разве это повод сдаваться?

И она делает последний рывок – и падает в грязь и траву с высоты пары этажей. Не знает, сгруппировалась ли, повезло ли ей, но это не имеет значения.

Она должна встать, но вместо этого лежит щекой в холодной земле и смотрит, как реликт из золота и тьмы танцует с чудовищем тот танец, после которого остается только один партнер. Ей кажется, на это можно смотреть вечно. Как он лишает чудище последней руки. Как рассекает от пасти до брюха, и как вытекает вниз лишенная бликов и теней тьма. Как его клинок разламывает напополам маску из кости, и та рассыпается прахом прямо в воздухе.

Как в последний раз он распадается на тени и собирается вновь, белый и прекрасный. Как соскакивает на траву и безошибочно находит Торн взглядом.

Бежать. Она должна бежать.

Но почему-то удается только повернуться на спину.

Прошло только мгновение – а его лицо уже нависает над ней, нечитаемое и холодное, и он собирается забрать ее назад. Ее воспаленное сознание не помнит, почему это плохо, помнит только то, что ей нужно бежать. Она лихорадочно ищет способы вывернуться.

Он кровожадный монстр. Монстр, да. Кровь. Реликты любят кровь.

Туиренн недооценивает ее, не ждет от нее ничего опасного для себя. Не обращает внимания, когда она поднимает руку… и размазывает свою кровь по его прекрасному фарфоровому лицу.

Пусть он получит ее боль. Ее страх. Ее почти-лихорадку.

На мгновение ее окатывает волной его мощи. Его понимание Двора, его связь со всем, что живо, и с угасающей жизнью его детища, убитого только что ради ее спасения. На одно мгновение, но этого хватает Торн, чтобы очнуться и широко распахнуть глаза.

Он прекрасен, ошарашенный, с ее кровью на губах, на лице, потерянный в ощущениях. Она вскакивает на ноги – и бежит. Бежит, хромая, сжимая зубы до боли, но бежит.

Ее впечатывает в ствол дерева практически сразу. Почти мягко.

Все равно больно.

Туиренн сжимает ее плечи, прижимает ее к дереву своим телом. Его окровавленные губы – у ее шеи, у ее уха, когда он выдыхает:

– Сумасшедшая… ты сумасшедшая.

Она понимает, что ей не вывернуться. Теперь – нет.

Ей почти хочется плакать, когда она видит перед собой его золотые глаза. Он будто… в восторге. Эйфории.

– Безбашенная.

– Дура, – слабо говорит она. Его лицо растворяется в темноте. Мир растворяется в темноте. Звуки блекнут и исчезают. Она слышит его последние слова – или они ей уже мерещатся:

«Ты меня восхищаешь».

VII

В беспамятстве она видит лицо Хорры, полное недовольства, ее разочарованно-раздраженный взгляд. Всегда не то, всегда не так. Она видит Майли и слышит ее беззаботный смех. Она не заметила, что Торн куда-то исчезала. Она видит Адана, которому все время некогда, видит кривящихся девочек из каравана. Видит Молли, его вычурные фиолетовые рога из волос и дешевые золотые украшения. Он хватает Торн за руки и пытается докричаться, но его голос слишком далеко, и она падает обратно во тьму.

Она чувствует себя глупо, будто пыталась поприветствовать все то, что невольно оставила позади. Смешно: все они теперь словно куда более важная часть ее жизни, чем раньше, потому что она не может вернуться и прикоснуться к своим воспоминаниям.

Потом были сны, полные образов мест, которые она не видела никогда, и лиц, которые она не могла знать. Существ, которые не смогла бы вообразить.

Она открывает глаза и далеко не сразу понимает, где находится. Ничего не поменялось – она просто перестала узнавать. Перестала ощущать себя. Последними каплями в ней – растворяющееся воспоминание лихорадочного сна. Словно она последняя опора прошлого на земле, бесцельный взгляд которой блуждает за пределами неба. Горечь ее бесконечна, и она просит черные тучи темной земли обрушить на земли вечный потоп.

Это… не могли быть ее мысли.

Затем пришло воспоминание о каменных зубах и огромном когте в ее плече. О боли и пролитой крови.

Наверное, ее чем-то отравило. Это объясняло бы сны.

А потом она вспоминает, как спаслась. Вспоминает прекрасный танец когтей и клинков, золотые искры и черные перья. Лицо лорда Двора, вымазанное ее, Торн, кровью.

Вспоминает его тяжесть, когда он вбил ее в ствол дерева.

Вспоминает его дыхание у чувствительного уха, вспоминает его длинные пальцы на ее раненом плече и на поясе. Вспоминает, как он говорил с ней, почти касаясь окровавленными губами. Вспоминает, что говорил.

«Ты меня восхищаешь».

Определенно, он… не мог этого сказать. Чем-то таким очень забористым ее отравило лесное чудовище. Он совершенно точно остановился на «безбашенной», а если и было что-то после, то только что-то нелестное. Да. Точно.

Все равно Торн ощущает, как горит лицо, и прячется за ладонями раньше, чем успевает понять, что делает. И еще раньше, чем она успевает взять себя в руки, ее за запястья хватает Амиша и рывком заставляет открыться.

– Проснулась, бесстыжая!

Торн смотрит на ее сердитое лицо и неловко улыбается. Она не знает, как реагировать. Ее побег провалился, а все, о чем она может думать – впечатления от попытки.

Амиша шумно сопит и тыкает Торн в бок.

– Сбежала! Чуть не убилась! – от таких тычков Торн извивается как змея, но все равно получается больно.

– Ты меня так сама насмерть затыкаешь!

– И поделом!

Торн выворачивается в последний раз и хватает подушку. Подушка прилетает прямо Амише в лицо.

Только потом Торн понимает, что что-то не сходится – у нее ничего не болит.

Пока Амиша отфыркивается, Торн осматривает руки и плечо. На ней нет ни царапины, нет ничего, и это совершенно не укладывается в голове. Она потеряла сознание от кровопотери, не могло не остаться ран. Или… сколько она проспала?

А может… ей все приснилось?

По позвоночнику пробегает холодок. Нет. Амиша подтвердила. Это не мог быть сон.

Амиша, отшвырнув подушку, мрачно смотрит за ней. Злыми, дергаными движениями она убирает растрепавшиеся седые пряди с лица и изо рта, а потом мрачно замечает:

– Что, раны ищешь? Конечно, их нет. Чудовище ведь пошло спасать тебя само, во плоти, так сказать. Зализало все твои раны.

Торн ощущает, как к щекам приливает предательский жар.

– Он еще и раны лечит?..

Амиша скрещивает руки на груди.

– В твоем случае, видимо, да. Ради тебя он убил одно из своих любимых детищ.

Торн опешила. Моргнула. То существо совсем не было похоже на всех этих тонких и изящных реликтов.

– Но…

– Все живое – дети лорда Двора, в какой-то степени, – поясняет Амиша. Весь ее вид говорит, что ей это не нравится. – Так что да. Чувствуй себя очень особенной.

Торн чувствует себя не особенной. Она чувствует себя виноватой. И самозванкой. Амиша хмурится, но сдается.

Ее маленькая рука мягко касается колена Торн.

– Все будет хорошо. Главное – ты жива. И будешь жива. Ты, очевидно, нужна ему, потому что он дал тебе своей крови.

– Что?.. – Торн глупо моргает. Панически ищет слова. Она ничего, ничего этого не помнит. – Поэтому я помню какие-то бессмысленные галлюцинации?

– Нет, галлюцинации – потому что он тебя укусил, – спокойно поясняет Амиша. Торн словно окатывает холодной водой.

Она правда повторяет путь своей матери.

– Грискорнские яды всегда вызывают галлюцинации, – говорит Амиша спокойно. – Следы на твоей шее никогда не будут лгать.

Ее рука кажется такой горячей, когда она касается шеи Торн. Касается двух почти незаметных, но ощутимых ранок. Торн отшатывается от нее и почти врезается в спинку кровати.

Амиша грустно качает головой.

– И это… чтобы вылечить меня?.. – должна быть причина. Это не может быть сценарий из жутких сказок. Все же должно было быть не так.

– Чтобы ты не чувствовала боль, – поправила Амиша. – Чтобы вылечить тебя, он дал тебе свою кровь. Кровь – это жизнь, Торн, а кровь лорда Двора – это жизни. Ты полукровка, как еще нужно было подстегнуть твои способности к регенерации?

…кровь. Она пробовала чужую кровь и лечилась за ее счет, как чудовище, как монстр, каким был ее отец, и даже не помнит об этом. Так легко.

И это была кровь Эрратта Туиренна.

Улыбка Амиши полна такой грусти, будто она готова попрощаться навсегда здесь и сейчас. И она встает с кровати.

– Я рада, что ты в порядке. У тебя почти получилось.

Ее не волнует, что у нее почти получилось. «Почти» делает только больнее.

Торн дергается, почти подскакивает вслед за Амишей. То, что слетает с ее губ, она сама не ждала от себя услышать:

– Амиша… где он сейчас?

Она оборачивается. Торн кажется, что сейчас она видит на лице даит-аин то же самое разочарование, которое так часто видела в выражениях Хорры.

– Я же предупреждала, – говорит она тихо. – У тебя нет выбора. Теперь в тебе его часть. Ты полюбишь его, и ничего с этим не сделаешь. Он – чудовище. И я не знаю, где он может быть. Спроси у Рашалида, это он ему «дружочек».

Торн смотрит, как за Амишей закрывается дверь, и ничего не понимает. Ее с головой накрывает паника от осознания, что ее напоили чужой кровью, и остаточный восторг от схватки с чудовищем из леса. Она знала эту часть себя, всегда ее ненавидела: слишком сильные эмоции подавляют объективность. Потом она осознает, что провалилась, поймет, что снова оказалась в плену, но сейчас это казалось вторичным.

Она… должна поговорить с Туиренном. Обязана.

Одеяло летит в сторону, Торн поспешно и криво влезает в одежду и выбегает прочь.

Ей срочно нужен Рашалид.

Его тренировочная поляна полна новых лиц. Торн на мгновение теряется в обилии огней и искр, от звуков боя. Общая атмосфера здесь такая плотная, что она начинает ощущать эйфорию дуэлей как свою собственную. Сосредоточиться сложно, она ищет взглядом Рашалида, но его нигде нет.

Ворох теней и светлячков в стороне оборачивается дуэлирующей парой. Торн не оторвать взгляда от самой прекрасной женщины, которую она когда-либо видела, сияющее розовое золото во плоти. Клыкастая улыбка той кажется такой счастливой. Торн понимает, что завидует.

Она никогда не могла сразиться ни с кем по-настоящему. Стоило только поймать настроение, люди сразу видели то, что она из себя представляет. Боялись все, даже Адан.

А ведь она могла бы тренироваться здесь. Сейчас Торн даже не чувствует усталости, словно не было ран, не было мучительных непонятных манипуляций Рашалида с пепельной сталью. Неужели кровь Туиренна так подействовала?..

Или так подействовала бы любая кровь?..

– Нравится наблюдать?

Она вздрагивает. Рашалид постоянно подкрадывается со спины. Ему нравится напоминать, что они не ровня. Он говорил, что это потому, что он ее тренер, но у Торн была другая версия. Она считала, что он просто мудак.

– Я люблю сражения.

– Наслышан.

Он бесшумно обходит ее, и она двигается зеркально. Знает, что Рашалид не нападет на нее, но слишком привыкла за эти дни всегда держаться к нему лицом.

– Ты разве не должна восстанавливаться после своей…

Торн перебивает его, прежде чем сама может себя остановить:

– Где Туиренн? – она видит, как брови Рашалида удивленно ползут вверх, и вовремя поправляет себя: – Лорд… Туиренн. Где лорд Туиренн, я имела в виду? Я хотела…

– Провожает в последний путь Воагхэнн, – его белые глаза следят за ее выражением, высматривают эмоции, реакцию. Она сопоставляет его слова со словами Амиши и снова чувствует себя виноватой.

Она, кажется, умудряется все портить даже во Дворах. Интересно, каковы ее шансы надоесть здесь всем так, что ее просто с позором прогонят и запретят возвращаться?

Рашалид вздыхает. Скрещивает руки на груди, лениво опирается плечом о ствол дерева и говорит спокойно:

– Каждое живое существо Двора – все равно что дитя лорда Двора, пользуясь вашими терминами. В прямом смысле у нас дети не рождаются. Если они, ну… – он неловко поводит головой. – Не вы.

Не «вы». Торн ощущает себя чем-то средним между одомашненным животным и заразно больной. Не слишком приятно.

Она открывает рот, но сбивается и с удивлением понимает, что спрашивает совсем не то, что хотела:

– А как вы появляетесь?..

Рашалид раздраженно скалится.

– Я похож на того, кто хочет поговорить с тобой о размножении видов? – Торн это не берет, и он закатывает глаза. – Раз в году мы танцуем на Ночи Обновления, Дилеаг Бладх, со своими избранниками, или даже одни. Возглавляет танец лорд, он же отдает и проводит через себя всю жизненную силу Двора. В танце мы оставляем земле эмоции, чувства, надежды и страхи. Многие из этих чувств формируются в сгустки и обретают сознание. Со временем они решают сплести себе тело, и из ветра рождаются викториане, из теней – грискорнцы, из света – такие, как мы, – он осекается, качает головой. – Я. Эгидианцы. Из более диких импульсов сплетаются более чудовищные существа, не тене, вроде Воагхэнн.

Смешно. Он почти сказал это так, будто он и Торн совершенно равны. Хороший контраст скачок от «вы» за парочку фраз.

– Так что, – подытоживает Рашалид, размыкая сложенные в замок руки на груди и отклоняясь от дерева. – Да, вчера он убил Воагхэнн. Оно было такое одно.

Ей снова не по себе, снова стыдно. Вторглась, нарушила, лишила жизни. Осквернила труп.

Должна ли она это чувствовать? Она в плену у чудовищ, которых должна презирать. Они не отрицают, кто они такие. Но они еще и живые, с привязанностями, с чувствами, и такими сильными.

Торн не знает, что чувствовать правильно. Горечь или безразличие.

Она запуталась, и все становится только хуже. Но она не может отрицать, что от слов Рашалида ей не по себе. И между ними не может быть недопонимания, ведь она так же скована невозможностью солгать.

– Мне жаль, – ей правда, правда жаль. Не имел значения ее риск, ведь по итогу победительницей вышла она.

Рашалид кажется удивленным. Разумеется, верит ей. И, кажется, она впервые слышит от него настолько мягкие интонации:

– Не нужно. Ты помнишь его, а это самое главное. На Дилеаг Бладх его образ может возродиться вновь в чем-то гораздо лучшем.

– Но оно погибло.

– Оно напало на Туиренна, Торн. Пойми, – он подходит всего на шаг, но значительно сокращает расстояние. Торн завидует его длинным ногам. – Мы сражаемся и проливаем кровь друг друга постоянно. И мы редко умираем в прямом смысле, если лорд Двора заботится о ритуалах. А Туиренн заботится всегда. Воагхэнн – одно из типичных чудовищ из ваших кошмаров, и ему плевать, на кого нападать, особенно когда нашло новую вкусную добычу.

Торн понимает, что улыбается. Да, это звучит логично и ясно – для нее. Дома бы никто ничего не понял, но и ее никто не понимал, так что ничего удивительного в этом не было.

Если подумать, слишком легко представить, как в словах людей из-за леса все здесь могло превратиться в оживший кошмар. Люди всегда боятся того, чего не понимают – и так красивое обращается чудовищным в один момент.

Рашалид, впрочем, все еще всматривается в ее лицо. Его не обмануть, он будто насквозь ее видит.

– Торн, в чем дело? От тебя пахнет тревогой. Постоянно вообще-то, но сейчас особенно.

Она вздыхает. Встречается с ним взглядом, как всегда запоздало вспоминая, что смотреть им в глаза – это вызов.

Какое же у него знакомое лицо.

– Амиша попросила меня быть осторожнее.

Рашалид издает какой-то совсем нервный смешок.

– Ты? Осторожнее? Да, хорошо. И что она тебе наговорила?

Торн запинается. Рашалид ждет, но она знает и чувствует, как он теряет терпение.

Как она может быть такой откровенной с реликтами, которых должна бояться? Она не могла быть откровенной с семьей. Ни с кем, даже с Молли, с которым провела два года. А здесь она сама не знает сколько дней, и вот…

– Она сказала, что Туиренн – лорд Туиренн – дал мне своей крови. Что исцелил меня. Еще она постоянно говорит, что у меня нет выбора, что я якобы буду… любить его? И что… и я не знаю, какие чувства мои, потому что я пленница, а какие – эта навязанная любовь, и…

– Так, остановись немедленно, – Рашалид сильно сжимает ее плечо, встряхивает, заставляет посмотреть на него. – Что бы она понимала, даит-аин-чужачка. Мы все дети Двора, тене и нет. Мы все любим его, это безусловно. Но это не всезамещающая любовь, он не заменит тебе мать, возлюбленных, родину, что там еще у вас за пределами леса важно и священно. Ты полюбишь его, но ты не изменишься, и все еще сможешь подвергать себя опасности, сигая в пасть к лесным чудовищам.

Торн не понимает. Не может понять. Неужели он всерьез думает, что этот их запутанный мир может быть хоть кому-то ясен?

– Как можно не измениться, полюбив что-то против своей воли?

– Как сильно ты изменишься, если полюбишь новый запах? Вкус? Настроение? Музыку? Он мне семья, Торн, и я все еще могу долго спорить с ним и говорить, что меня не устраивает. У нас не такие отношения, как у ваших правителей. Пойми это и просто позволь себе чувствовать, а не переживать.

Она отводит взгляд. Это не укладывается в голове, это все еще слишком… слишком.

– К тому же, – Рашалид отпускает ее, пожимает плечами. – Если ты полюбишь его, это значит, что и он полюбит тебя, как всех детей Двора. Ты нам подойдешь, ты вполне в его вкусе – из всего леса нашла одно из самых опасных и злых чудищ и влезла к нему прямо под нос. Еще и разозлила в процессе. Все, как он любит.

Торн усмехается криво.

– Неправдоподобно звучит, Раш. Он побил его так легко.

Эгидианец качает головой.

– Торн. Он – лорд. Туиренн мог распылить Воагхэнн, просто пожелав этого. Дуэль на клинках – это его выступление твоим защитником. Это был ритуал и дань уважения.

Она отступает на шаг. Она все еще должна поговорить с ним.

– Послушай, он вернется через пару дней. Будешь слишком нервничать, я решу, что тебе не хватает нагрузок.

– Ох, нет! – она немедленно взмахивает руками, будто бы срочно что-то вспомнила. – Я ужасно… ужасно ранена. Надо срочно идти отдыхать.

Она шутит, конечно же. Рашалид это знает. Он также знает, что она не собирается убегать всерьез, поэтому явно не старается, когда делает вид, что бросается ее ловить.

…Ей начинало нравиться ловить пепельную сталь, даже несмотря на ощущения. Непрекращающийся поток все более сложных задач заставлял ее быть ловчее, но у нее совсем не получалось то, чего от нее хотели. «Проскальзывать», как говорил Рашалид. Если бы она только понимала, как.

Она не знает, сколько проходит часов, прежде чем она снова выжата и подавлена. Наклоняется, упирается в колени, тяжело дышит. Рашалид ехидно интересуется, не устала ли она, несчастная раненая девочка.

Она отмахивается – у нее перерыв. Нет лучшего способа отдыхать, чем смотреть, как тренируются другие.

Ее взгляд цепляется за фигуру, которую она не видела здесь раньше. Не дуэлянт Рашалида, слишком роскошный, с безумным количеством украшений, но такой же бело-золотой и прекрасный. Однако Рашалид никогда, даже когда она на самом деле боялась, не вызывал у нее такого четкого ощущения исходящей от него злобы, как тот белый чужак.

Только позже она замечает кое-что еще. Цепь в его руке. А на этой цепи…

…Шаннлис. Она помнит его имя – того даит-аин, который дал ей совет. Он худой, едва в сознании.

Рашалид прослеживает ее взгляд, и тут же резко качает головой.

– Не смотри туда. Это Ашберрад. Ты не хочешь, чтобы он тебя заметил, – на ее пустой взгляд он все равно поясняет: – Ашберрад – это один из тех самых образов из ваших жутких историй про кражи и насилие.

…И вот оно. Напоминание. Напоминание о том, кто вокруг нее, и что она здесь смеет веселиться.

Ее взгляд снова скользит к Шаннлису. Тот словно чувствует – встречается с ней взглядом. Молящим, еле живым, таким слабым взглядом…

Что-то снова щелкает внутри, и она выпрямляется.

– Насколько я особенная с этими моими отметками, Раш?

– Что?.. – не понимает он. – Одна во всем мире, не считая Туиренна, что ты уже знаешь. И…

– Насколько я ценна для него?

– Что?..

– Мне нужен тот даит-аин.

Рашалид ругается. Витиевато и ужасно, ужасно грязно. Хватает ее за руку, но она отказывается останавливаться.

– Раш, мне нужен тот парень. Я не могу его так оставить!

Ашберрад слышит их. Ловит их внимание и медленно улыбается.

Ей кажется, что она смотрит в пасть акулы. Ей кажется, что она видит самые злые в мире глаза.

Ей плевать.

Шаннлис не говорит ни слова, когда Торн останавливается рядом с ним и эгидианцем. Ашберрад смотрит на нее голодно, жутко, плотоядно. Он, разумеется, красив, как и все они, но это жестокая красота. Он даже не пытается скрывать что-то.

– Привет, игрушка, – говорит он, изучая ее лицо. – Я тебе нравлюсь? Я всегда вам нравлюсь. Ничего. Я тоже люблю налээйне.

Торн знает, что Рашалид сейчас смотрит на нее очень пристально. Что без слов пытается сказать ей быть осторожнее. Она помнит и в этот раз не смотрит реликту в лицо. Она смотрит на Шаннлиса, на тренирующихся, не показывая страха, пробирающего позвоночник. Она смотрит куда угодно – но не в эти злые глаза.

– Только намекни, – говорит Ашберрад, – и я заберу тебя себе. Тебе понравится.

– Этот даит-аин, – она кивает на Шаннлиса, все еще безразличного. – Я его забираю.

От такой наглости Ашберрад, кажется, опешил. Также Торн была уверена, что Рашалид сейчас закатывает глаза.

– Он мой, – поясняет она спокойно. – Я забираю его себе.

– Смешно. Смешная игрушка.

– А если есть какие-то вопросы, сразу к Эрратту Туиренну, – она смотрит около его лица, чуть в сторону, и недолго. Отвечает, но не провоцирует. – Я ведь его смешная игрушка, в конце концов.

Это, совершенно очевидно, ни для кого не сюрприз. Но никто не ждет, что игрушки будут говорить.

Ашберрад мрачнеет. Торн почти ощущает исходящие от него волны ярости.

– Это…

– Поспоришь со словами Туиренна? – вступает Рашалид. Эгидианец переключает внимание на него, и Торн может позволить себе взглянуть на них чуть дольше, чем мгновение.

Они жутко похожи, и это пугает.

Ашберрад скалится. Рашалид скалится на него в ответ.

– Против? Давай, сразись со мной сейчас. Брось мне вызов.

Но вызова нет. Ответа тоже нет. Только злость. Ненависть. Голод.

Торн понимает, что Рашалид сейчас поддерживает ее ложь-без-единого-слова-лжи. Значит, она поставила правильно. Она правда слишком им нужна.

Ашберрад молчит. А потом швыряет к их ногам цепь Шаннлиса и исчезает в ворохе огней. Даит-аин падает на траву, обессиленный.

Он… искусан, обескровлен. Едва в сознании от ядов реликтов. И кто знает, что еще с ним…

Рашалид прерывает ее мысль, звонко щелкая пальцами. На его поляне появляется, пусть и недовольный, но, как всегда, с иголочки одетый Инатт.

– Я тебе не посыльный, Раш, и не раб.

– Я попросил тебя прийти, а не приказал, и ты прекрасно знаешь это, – он отмахивается. – Взгляни.

Инатт переводит взгляд на Шаннлиса. Торн готова поклясться, что видит в его выражении боль.

– Снова. Будто мы вещи.

– Да, Торн, видимо, так же подумала, потому что подставила свою шею под Ашберрада, чтобы его вытащить.

Инатт поднимает на нее взгляд и быстро прячет переживания за лукавой улыбкой.

– Мое ты сокровище. Я перед тобой в долгу, а он – еще больше, – не показывая усилий, он пытается помочь Шаннлису встать на ноги, закидывает его руку себе на плечо. – Я передам его в верные целительные руки. А в ваши руки я передам по сладчайшему торту!

Он исчезает, и тогда Рашалид перестает притворяться. Он мрачный, злой, и Торн чувствует себя очень, очень не по себе.

– Ты мне вот скажи, а ты чего бежала-то отсюда, на самом деле? Я думал, домой, а похоже, это была такая попытка покончить с собой, которую ты упорно продолжаешь. Я тебе что только что сказал про Ашберрада? И ты все равно полезла!

Эта ругань абсурдна. Он вообще слышит, что несет?

– Ты видел состояние этого парня. Что, надо было просто смотреть? Сидеть смирно и радоваться, что я полосатая, и мне повезло, а других пусть пытают и пожирают?

Рашалид смотрит на нее ошарашенно, возмущенно. Качает головой.

– Ты хоть отдаешь себе отчет… Торн, попробуй думать, прежде чем делать, хоть иногда. Хоть половинка ума от кого-то из родителей тебе могла достаться? Или все повыбила, пока с канатов падала в своем цирке?

Как он… как он смеет вспоминать ее дом. Они держат ее в плену и напоминают ей, раз за разом.

Она светится от злости, и светится Рашалид.

Она хочет его ударить.

– Я здесь в плену, только без реальной цепи. Но я не буду молча смотреть, как пытают других. Даже если придется прикрываться именем Туиренна.

Рашалид молчит мгновение. Внезапно ей кажется, что теперь она разочаровала уже его.

Даже его.

– Ты здесь не пленница, Торн. Ты вернулась домой. Но тебе, кажется, слишком нравится сражаться против целого мира и видеть во всех монстров, чтобы это разглядеть. Оставлю тебя воевать со своими придуманными чудовищами. Развлекайся и приходи, когда захочешь поговорить по-нормальному.

Она смотрит в его удаляющуюся к прочим дуэлянтам спину и чувствует себя так, будто ее обмакнули в грязь. Но она не будет извиняться.

Она сделала правильное дело. Уже неважно, какими методами.

Поразительно, как она привыкла к жизни здесь.

Она знает, как попасть в те помещения дворца, куда ей нужно. Знает, что сладкое подстегнет естественное умение ее организма восстанавливаться. Что Инатт не любит, когда его отвлекают, но, если сильно хотеть его увидеть, он появится рядом, стоит только подойти к его помещениям. Что Рашалид постоянно кричит и ругается, не потому что он злой, а потому что ему нравится цапаться просто так. Знает, когда к ней приходит Амиша, когда розы в саду раскрываются и не пытаются ужалить ее, и когда светлячки под потолком охотно станцуют и отвлекут. Если не считать черных отметин на коже, о которых легко забыть, окружающий ее мир здесь кажется ей более естественным, более понятным, чем вся жизнь в караване. В караване она никогда на самом деле не знала, чего от нее хотят.

Ей кажется, что, если обернуться назад, на все ее загнанные девятнадцать лет, она увидит только хаос.

И ей стыдно так думать. Стыдно настолько, что она готова лезть на стену. Она должна бежать домой – она должна хотеть домой. Если не ради себя, то ради других. После того, как она бросила их с тем существом…

Но здесь ей весело. Чудовище среди чудовищ. В караване бы никто не удивился.

Она обнаруживает себя в саду роз все чаще и чаще, в поисках того клена с листьями золота. Не знает, почему ее так тянет именно к нему, видит его несколько раз издали, но никогда не может достичь. Будто не знает, как правильно захотеть.

Розы разворачиваются к ней лепестками и сегодня, тянутся не только шипами, но и бутонами. Закрытые, они напоминают ей сердца.

Забавно, когда-то она так хотела держать в руках сердце, а получила только цветок. Приз с ярмарки должен был предсказать, чего ей ждать от нового года. И, кажется, правда предсказал.

Она сама не замечает, как лезет в карман жилетки, достает оттуда золотые лепестки. Когда-то она раскрошила сухой бутон в труху, и вот – лепестки восстановились от ее крови и теперь лежали на ее ладони, яркие и такие же живые, как розы в этом саду.

– Тебя ведь тянет сюда, не так ли?

Торн не заметила чужого присутствия. Голос за спиной заставил ее вздрогнуть, и она машинально спрятала руку в карман, прежде чем обернуться.

Она не знает эту женщину. Незнакомка – первая тене в этом Дворе, кто не кажется выше Торн на целую голову. У нее золотая кожа и раскосые глаза викторианки, лицо – ожившее произведение искусства.

– Сад красивый, – уклончиво отвечает Торн, только чтобы не молчать, и переводит взгляд в сторону. Женщина отводит от нее взгляд, смотрит на цветы. Она также первая, кто не пытается заставить Торн смотреть ей прямо в глаза, и за это хочется поблагодарить ее.

– У тебя своя роза с собой, – викторианка, видимо, решает подхватить идею с констатацией фактов. – Цветы ведь еще не разрешают тебе брать их отсюда?

– А могут? – Торн бросает на женщину беглый взгляд. У нее золотая краска на неровных кончиках коротких голубых волос.

– Если станешь своей, наверное. Может, тогда ты даже сможешь увидеть больше комнат.

Торн предпочла бы увидеть больше способов сбежать. Это она говорит себе каждый день, но постепенно ей начинает казаться, что скоро придется убеждать себя вслух перед зеркалом.

Женщина ловит ее взгляд, позволяет себе легкую улыбку и протягивает Торн руку.

– Я знаю, кто ты, но мы не знакомы. Я Касклетара. Можешь звать меня Кас – Рашалида ведь ты уже зовешь как родного.

Торн смущена. Виновато улыбается и качает головой – нет, у нее нет с собой перчаток, и она не даст прикасаться к себе никому. Она слишком хорошо помнит то ощущение от прикосновения к Туиренну. Помнит, что он говорил ей быть осторожнее.

– Ты, кажется, все знаешь.

– Конечно же, – Касклетара смеется. Колокольчик, родник, мелодия пения птиц – вот на что похож ее смех. Она совсем не смущена, что на ее рукопожатие не ответили. – Мы, может, устроены не как правительства в вашем мире за лесом, но у нас тоже есть разведка, и этим занимаюсь именно я.

Торн слегка озадачена. Она никогда не задумывалась о том, как обстоят отношения не внутри Двора.

– И что ты… разведываешь?

– О, тене постоянно строят козни друг другу, а планировать что-то плохое против Эрратта Туиренна – просто-таки любимое занятие прочих шести Дворов. Я слежу за тем, чтобы все было в порядке извне, а Раш – изнутри.

Теперь она чувствует себя еще более озадаченной. Рашалид казался ей существующим сугубо в своих тренировках. Но еще более подозрительным ей кажется, почему эта викторианка вообще с ней заговорила.

– Так… ты правда такая же, как и Он? – Касклетара изучает ее открытую шею, и Торн рада, что не убрала волосы. Ей не нравится, как Касклетара говорит о Туиренне – напоминает о самых первых словах Амиши. «Он». Так говорят о богах, а не о живых существах.

Но все боги этого мира умерли или уснули за своими Вратами так давно, что кое-где о них даже не помнят.

– Ты тут разведчица, которая все знает, ты мне скажи.

Касклетара приподнимет острую бровь, но, кажется, она ничуть не смущена.

– Правду говорят. Ты такая же колючая, как Рашалид. Хорошо, что я привыкла к нему, – она снова отводит взгляд от Торн, давая возможность безопасно рассмотреть ее лицо. У нее небольшая горбинка на носу.

Женщины здесь так прекрасны, ну почему Торн не могла родиться такой же красивой?

– Я заметила, что ты будто ищешь что-то здесь, – Касклетара меняет тему, и Торн все это начинает нравиться все меньше и меньше. – Как всезнайка, я могу подсказать тебе. Если хочешь.

Торн не хочет ничего у нее просить, но ее взгляд сам скользит к едва заметной из этой точки сада золотой кроне. Викторианка отмечает это немедленно и снова смеется.

– Так бы сразу и сказала. Чтобы осмотреть клен, нужно искать дорогу. Он – ориентир. Давай, я покажу тебе его.

Что-то подсказывает, что ходить за реликтами вглубь сада – плохая идея. Но она не может придумать повода отказаться от предложения, и послушно следует за Касклетарой. Стебли золотых роз тянутся за ней и грустно закрываются, когда она проходит мимо, не обращая внимания.

Клен вблизи так же прекрасен, как и в первый раз. Листья словно вырезаны из тончайшего металла, а графитно-черный ствол поглощает свет, создавая вокруг себя бархатистую темноту. Касклетара останавливается близко, протягивает руку и касается листьев.

Торн не заметила этого в первый раз, но листья только кажутся обычными кленовыми. Каждый из них – слегка иной формы, и Кас вертит их в руках. Маленькие веточки словно запоминают форму, оставаясь в неестественных положениях, в которых Кас выпускает их из пальцев. Постаравшись, можно создать рисунок из обрывков-листьев.

– Вот твой клен. Трогай его, не бойся. Он здесь, чтобы показывать путь, – Касклетара отступает на шаг и полностью разворачивается к Торн. – Мне было приятно увидеть тебя своими глазами. Нечасто полукровки возвращаются домой.

Сколько бы красоты и понимания Торн ни находила здесь, каждое напоминание режет ее словно ножом. Они все говорят с ней так, будто бы здесь собрался конклав заботливых родственничков. Будто полукровки – это что-то милое и случайное, а не плод многомесячного насилия над украденными женщинами.

Касклетара видит свечение ее гнева, смотрит с мягким интересом.

– Не злись. Зато ты жива.

– А моя мать – нет, – о, она устала молчать. И устала от этих напоминаний. – И много кто еще, из-за вас и вашего голода.

Касклетара смотрит на нее так мягко, почти снисходительно, и это злит только больше.

– Когда-нибудь ты поймешь, что бороться с нашей природой бесполезно. Или не поймешь, если твое проклятье такое же, как и Его.

Она исчезает с дуновением ветерка, оставляя Торн кипящей от гнева. Листья путеводного клена отражают ее свет, делают его почти слепящим, и Торн ничего не хочет больше, чем подраться с кем-нибудь.

Листья клена создают форму, напоминающую дорогу к тренировочному полю Рашалида.

Как же кстати.

Рашалида здесь нет. Поляна пуста, и нет никого, ни единой души, ни огонька. Торн не знает, как смогла оказаться здесь сама – или, может, она просто плохо понимает, как именно живут темные Дворы. Она помнит, что хозяева местности знают, когда их хотят видеть, и ей правда, по-настоящему, нужен сейчас Рашалид. Или Туиренн, но его нет, и она даже не надеется…

– Раш на охоте.

Она оборачивается и замирает. Эрратт Туиренн перед ней, безупречный, холодный, прекрасный, как всегда. Все чаще он обнаруживается в центре ее разрозненного хаоса, каким-то образом подстраивая все под себя. Торн не уверена, что ей это нравится.

Она должна бояться его. Вместо этого она вспоминает его сражение с Воагхэнн, блеск клинков и мелькание теней. Это не то, о чем она должна думать.

Но с чувствами всегда сложно. Они никогда не бывают такими, как нужно.

– Я… – Торн запинается. Она же хотела поговорить с ним – и вот теперь у нее нет слов. Потрясающе, как и всегда, она мастерски отвратительно подает себя. – Я просто хотела… эм.

Туиренн смотрит на нее с интересом. Ей кажется, что он едва сдерживает улыбку. Еще ей кажется, что ее клинки могут позавидовать тому, какие острые у него скулы.

И еще, что совсем не нужно думать о его скулах сейчас. Вообще думать о его скулах. Или о других частях. Не то чтобы она вообще думала о каких-либо его частях. Нет, только о руках. Но только в контексте оружия! Потому что ее интересует оружие.

– Я просто, – она снова запинается. Потом, сама не понимает, почему, взмахивает рукой, будто только что о чем-то вспомнила. – Я не прямо уж целенаправленно искала его…

Полная правда, она не искала его намеренно. Она искала поляну, где он всегда есть. Совсем даже не попытка солгать.

Туиренн больше не сдерживается. Он улыбается, и его клыкастая улыбка не предвещает ничего хорошего.

– Ты хотела его видеть, не пытайся отрицать.

– Да, но…

– Ты также хотела видеть меня. Я ведь здесь.

Она запинается. Ей кажется, что ее лицо начинает предательски краснеть. Она должна немедленно прекратить краснеть, сию же секунду.

Не потому что ее это волнует. А потому что за покраснение ведь отвечает кровь, так? А здесь везде реликты, и…

– Я подумала, что после того боя мы не говорили. Но я не хотела звать или отвлекать от чего-то важного. Я просто хотела выпустить пар и…

– Выпусти его со мной.

Она запинается. Забывает обо всем, встречается с его голодным взглядом и понимает, что не может сформулировать ни одной внятной мысли. Что он…

Торн не по себе. Ей почти страшно. Они здесь наедине, в темной глуши вековых деревьев. Она понимала, что в этом Дворе она везде в его власти, но отчего-то сейчас ей особенно жутко.

Туиренн слегка наклоняет голову набок, отходя от дерева. Всего один шаг, но кажется, будто он разрезает мир и сразу оказывается рядом.

Он такой высокий. И она должна хотеть убежать. Не стоять здесь. Почему она просто стоит и смотрит?

– Станцевать со мной можно не хуже, чем с Рашем.

Она, кажется, забыла дышать. Оцепенела, как под Воагхэнн, только в этот раз – с полным осознанием того, что происходит.

– Я не… я не имела в виду…

– Дуэль? – Туиренн изобразил очень правдоподобное разочарование. Она не успела заметить, когда в его руке оказался клинок, но вот черное лезвие бликует в свете – ее свете – и он перехватывает оружие так, чтобы коснуться переплетенной рукояткой ее открытых ключиц. – Я думал, ты хочешь потренироваться. Разве нет?

…дуэль.

Он, само собой, имел в виду дуэль, да. За эти игры Торн искренне хотела его ударить. Достаточно ли она особенная, чтобы ударить лорда Двора?..

О, теперь он точно получит свою дуэль.

– А так можно? – она тоже может в это играть, изображать удивление. – Я могу надеяться на тренировку с лордом Двора?

– Почему нет? – он пожимает плечами. – Ты достаточно безбашенная, чтобы бросить вызов Воагхэнн. Чем я хуже?

– Я не бросала ему вызов. Я наткнулась на него случайно.

– Ты ткнула его ножом в лицо, нарушила маску. Я же говорил, Торн, будь внимательнее с лицами и глазами здесь, это всегда вызов и приглашение поиграть.

Он смотрит ей прямо в глаза сейчас, явно зная, что она не будет отводить взгляд. Все здесь говорят с ней как с одной из них? Хорошо.

– Так… можно считать, что ты приглашаешь меня «поиграть в дуэль»?..

Он слегка качает головой, не отводя от нее взгляда. У него мягкие, вкрадчивые интонации, когда он подается к ней ближе:

– Осторожнее. Я могу посчитать, что ты, наконец, запомнила правила, и перестану спускать тебе твою наглость.

Ей самую малость страшно, но это не сковывающий ужас. Нет, она контролирует себя.

– Ты предлагал дуэль, лорд Туиренн.

Он смеется и отступает на шаг. Его черные клинки теряются в этой темноте.

– Станцуем?

И они танцуют.

Она медленнее и слабее любого чистокровного реликта, тем более – вихря тьмы и теней, которым был Эрратт Туиренн. Но цель их дуэли не в том, чтобы найти победителя. Туиренн сходится с ней на клинках, их бой – соприкосновения лезвий. Она может позволить себе не прятаться, использовать все свои хитрости, все свои уловки, зная, что не сможет никого ранить. Может позволить себе выйти на предел собственных способностей и полностью забываться в этой схватке, позволяя чистым эмоциям наполнить ее целиком. Каждый ее удар встречает его клинок, он танцует вслед за ее движениями, следит за тем, что она делает, и награждает каждую ее ошибку почти безболезненным ударом. Туиренн не пытается учить ее, как делает с каждым ее неверным движением Рашалид; Туиренн дает ей потеряться в схватке и забыть обо всем.

И ей кажется, она может танцевать так целую вечность. Ни мыслей, ни тревоги, ни волнения. Только звон клинков друг о друга и ее собственный мягкий свет.

Ей не страшно, что она сходится так близко с реликтом. Не с ним, не сейчас – не после того, как он поймал ее в лесу.

Ей кажется, что впервые в жизни она свободна. И впервые в жизни она смогла выложиться в сражении до конца.

Крепкий ствол дерева холодит ее спину, когда Торн почти обессиленно наталкивается на него и опускает оружие. Ее руки гудят, кости почти плачут от сводящей зубы вибрации. Пепельная сталь не признает ее до сих пор, но она не позволит какой-то вещи диктовать ей, кто тут хозяин.

Туиренн замирает прямо напротив, близко, такой высокий и совершенно не уставший. Она смотрит в его лицо и не может перестать улыбаться. Это была отличная дуэль.

– Мне понравилось.

Он только кивает.

– Отличный танец, Торн.

– Я не боец. Но все равно спасибо, что подыграл.

– Тебя, может, не обучали как дуэлянта, но ты отлично чувствуешь бой. Это твое. Что меня совсем не удивляет. Если захочешь учиться – только скажи Рашалиду, он будет в восторге.

Торн смеется. Ей трудно представить Рашалида «в восторге».

– Может… – начинает она. Но слова не идут на язык.

Она, что, всерьез подумала попросить Раша учить ее? Будто планирует тут оставаться. Планирует и дальше смеяться с ними всеми, пока ее семья…

Смотреть в лицо древнему лорду, думать, какой он красивый, танцевать с ним и…

Да что с ней не так?..

Она не видит, как гаснет ее свет, но это видит Туиренн и больше не улыбается. Он смотрит на нее строго, когда касается ее лица и заставляет посмотреть на него.

Кожа его перчаток все еще холодная, будто у него нет естественного тепла.

– Ты была такой беззаботной только мгновение назад. Зачем ты топишь себя снова?

Она отвечает на его взгляд и хочет его ненавидеть. Вместо этого она ненавидит себя – за все, в том числе и за то, что не может ненавидеть его.

– Зачем я здесь? Зачем я тебе?

Он, кажется, не удивлен ее вопросу. Вздыхает, убирает руку от ее лица, но пропускает между пальцев ее белые волосы. Будто ему нравится смотреть на эту паклю, когда вокруг полно ходячих совершенств.

– Готова поговорить об этом, наконец-то?

Она не понимает. Хмурится. Злится. Но Туиренн строго смотрит на нее, и она молчит.

– Ты была так занята тем, чтобы видеть в нас врагов, что я не рискнул пытаться до тебя достучаться. Но да, есть причина. И я буду с тобой откровенным. Обещаю.

Она даже выпрямляется. Забывает обо всем, подается к нему – близко-близко.

– Но не сейчас.

Его рука касается ее плеча, и он мягко возвращает Торн на прежнее место, к дереву, восстанавливая дистанцию.

– Когда? – у ее семьи нет времени. – Я не…

– Через два дня. Через два дня праздник, Торн, и я хочу, чтобы ты взглянула на него. Взглянула на нас и за пределы твоих тренировочных будней. И в тот же вечер я все тебе расскажу. Пообещай, что придешь.

Она хмурится. Это похоже на издевательство.

– У меня есть выбор? Ты можешь просто сказать мне, чтобы я там была.

Он тяжело вздыхает.

– И вот опять. Я хочу, чтобы ты пообещала сама. Или не ходи, если не хочешь – дело твое. Какая же ты упрямая, у меня нет слов.

Она хмурится. Теперь ей стыдно. И она ненавидит себя за это тоже.

– Обещаю. Прости. Я хочу посмотреть на праздник, и обещаю, что буду.

Он кивает.

– Спасибо за танец, Торн.

Она еще долго остается на поляне в одиночестве, даже после того как на землю оседают последние черные перья.

Стоит только Инатту дать ей знак, как она в одно мгновение спешит к Шаннлису. Ему определили маленькую комнатку в крыле Инатта и других даит-аин.

Он, кажется, спит, когда Торн приходит к нему. Она не знает, зачем пришла, не знает, зачем ей это нужно. Знает, что не виновата в том, что его схватили, и не винит себя на пустом месте. Но что-то словно пульсирует внутри, там, где должно быть сердце; почти кричит, что она должна знать, что он в порядке.

Может, все дело в том, что она помнит только его лицо в той безумной гонке. Может, дело в том, что он дал ей совет. Бессмысленный, глупый и очевидный, но все же.

А может, она просто хочет убедиться, что даит-аин все еще на месте и ее глупое представление не было фарсом. Что она не выступила как привилегированная рабыня, чье слово якобы что-то значит, и не устроила бессмысленную сцену.

Торн не знает ничего. Но она должна его увидеть.

По его лицу не понять возраста – то ли подросток, то ли давно зрелый мужчина. Реликты не стареют, но материальные даит-аин в городах не выглядят как вечные ожившие витражи, они меняются.

Без черной краски той ночи он кажется уставшим, даже когда спит. У него впалые щеки, до серости бледная кожа и неровный, плохо сросшийся после перелома нос. Почему-то это кажется ей тревожным и успокаивающим одновременно, и она в замешательстве.

Ей требуется мгновение, чтобы понять: он кажется живым. Смертным.

Настоящим.

Настоящим, как та жизнь, которую она оставила, как ее годы в караване. Он похож на того, кто придет смотреть на их с Молли представление и не сможет отличить одного от другого. Похож на того, кто заплатил бы за то, что Карга делает с дымом, зеркалами и будущим.

Его синяки полностью исчезли, но он выглядит как кто-то, у кого могут быть синяки и раны. Ей не нравится ловить себя на этой мысли, но раны делали его реальным.

Интересно, каково это: не меняться с годами, не стареть и не ощущать времени? Порой Торн начинало казаться, что она понимает этих существ. Понимает Рашалида и его ребят, понимает их вечно-игривый нрав. Но она взрослеет и рано или поздно умрет. Они же могут протанцевать несколько суток и не осознать ни одного прошедшего мгновения.

Как они могут жить без полного осознания себя? Ничего не создавая, ничего не делая. Прожигая себя.

Неужели им не бывает скучно?

Шаннлис морщится во сне, словно ему больно, и это немедленно опускает Торн на землю.

Конечно же, реликтам бывает скучно. И когда им скучно, они «играют» с другими.

Черные полосы, которых она не понимает, которые якобы позволяют ей проскальзывать в иные слои реальности – ожившая легенда и фокус на один раз, не более. Это то, что делает ее особенной и спасает от худшей участи. Туиренн обещал все объяснить, но Торн искренне сомневается, что хоть какие-то слова могут наделить происходящее смыслом. Она не знает, что делает здесь.

Что важнее, она прожигает здесь свое время, хотя должна бежать домой. Даже если ее не ждут.

Шаннлис снова морщится, хмурится – и открывает глаза. У него почти такие же глаза-бездны, как и у Амиши, только прожилки светятся тускло, словно даже с оттенком фиолетового.

С мгновение он смотрит на нее, не мигая – а потом говорит, хрипло и сухо:

– …Торн.

Он… помнит ее имя. Отчего-то это кажется поразительным, и она теряется. Она не ждет, что ее запомнят, и никогда не ждала. Обычно это даже невыгодно. Когда она ворует, например.

– Шаннлис. Как ты себя чувствуешь?

Это глупый вопрос – и, кажется, он ее не понимает. Только смотрит, пронизывающе-пристально, так, что ей не по себе.

– Если ты не в порядке, только скажи, и…

– Какая ты красивая.

…что?

Она думала, что опешить еще больше не сможет, но вот – она стоит, потерянная, и глупо моргает. Сейчас ей, как никогда, жаль, что она не унаследовала от расы своей матери умение прятать глаза за фасеточными панцирями, лишая других возможности разглядеть хоть что-то во взгляде.

Она не хочет никому запомниться таким тупым выражением лица.

– Крепко тебя приложило, Шаннлис.

– Нет, я… – он хмурится, пытается сесть. Пряди падают ему на лицо; вьющиеся, как настоящие стружки серебра. – Я в порядке. Просто опешил.

Это уж кто тут опешил.

– Я очень рад, что ты меня навестила, – он кладет руки на одеяло, будто прилежный ученик за школьным столом. Кажется, решил делать вид, что ничего такого и не сказал. Оно и к лучшему. – Спасибо. За это и за то, что… вступилась и спасла меня от Ашберрада Иннуады.

Она хочет ответить, но не знает, как. Она не привыкла получать благодарности. Как вообще нужно на них реагировать?

– Я не могла не вступиться, когда увидела тебя.

– Обычно этого никто не делает. Дворы – жестокое место.

Это она вполне себе выучила. Как и то, что ей повезло.

– Но, – Шаннлис пытается улыбнуться ей, и выходит криво. – Некоторым везет, и им достаются незлые хозяева. По крайней мере, так говорят. В Городе ходили слухи, что некоторым особенно удачливым может повезти, и их украдут, чтобы они могли без конца пить реликтовое вино и танцевать.

Торн почти смеется.

– Они называют танцами что угодно. Дуэли – это тоже танцы. Как я успела понять, просто драки тоже могут быть танцами. Вообще все, что позволяет тебе с кем-то переплестись и, возможно, упасть – танец.

Его смех искренний, и от этого ей почему-то теплее. И правда, настоящий.

– В Бастионе не знают, о чем говорят, значит.

В Бастионе! Торн видела на нем одежду наподобие той, которую носили люди в городе, но это могло ничего и не значить. Но он и правда оказался из Бастиона!

Воспоминание об одном из Городов одновременно греет изнутри – и болезненно жжет. Если бы только она могла вернуть время назад. Сделать все по-другому…

Нет смысла думать об этом сейчас. Она должна думать, как сбежать, если разговор с Туиренном не приведет ни к чему хорошему.

– Я была в Бастионе. От него одновременно жуткое и величественное впечатление. Я даже хотела остаться в нем.

– Остаться в Городе-Бастионе?..

Шаннлис смотрит на нее пристально. Внезапно от его улыбки не осталось и следа. Лицо – все равно что восковая маска, голова неестественно повернута, и он только смотрит на Торн, молча и будто бы насквозь.

Ей это не нравится. Не нравится его внезапно ровная интонация, с которой он отвечает:

– Это очень злое место, – не нравится и то, как на его губах снова появляется кривая улыбка, – но я покажу тебе его, если захочешь. Все его темные уголочки!

Хотел Шаннлис этого или нет, он начинал звучать жутко.

– Я запомню, – предполагая, что им удастся выбраться отсюда.

– Запомни. Это мое обещание.

Она искренне не знает, что говорить. Взмахивает руками неловко, отступает на шаг.

– Ну, раз тебе ничего не нужно, и ты точно в порядке, я как раз…

– Что? Подожди, нет! – он выкрикивает это почти панически – и так же панически хватается за ее руку, пытаясь удержать.

Его пальцы холодные, смыкаются на ее оголенном запястье, и Торн ощущает его боль. Его ноющие кости, его отчаянно регенерирующее тело, растревоженные старые шрамы и травмы. Ощущает его уверенность в чем-то, сквозящее сквозь черты характера чувство направления. У него есть цель, у него есть место в мире.

Этот парень жесток. Но жизнь сделала его таким.

Шаннлис судорожно вздыхает. Этого нельзя увидеть в даит-аинских глазах, но, кажется, его глаза закатываются, словно он уходит в транс. Сжимает ее все крепче и практически стонет на выдохе.

Он выглядит жутко, и Торн с силой отдергивает руку, вырывая Шаннлиса из кровати. Он падает кубарем, тянет за собой одеяло и теряется, полностью накрытый.

Она рвется помочь, но одергивает себя в последний момент. Ей нужны перчатки. Обязательно.

Шаннлис поднимается на дрожащих руках, выныривает из-под одеяла. Он смотрит на нее еще более жадно, удивленно, восхищенно – она не может перечислить и разглядеть все его эмоции, и ей страшно пытаться нырять в эту глубину.

– Я словно… пропустил через себя маленький мир, – выдыхает он, не отрывая от нее взгляда. Не моргая, не шевелясь. Замерев, как животное.

Сейчас Торн знает только одно: она не хочет ему ничего объяснять.

– Прости, это…

– Это было восхитительно, – говорит он, подскакивая и снова путаясь в одеяле. Он не выше Торн. – Я не… никогда не… это лучше, чем любой наркотик.

Торн не с чем было сравнить, но она помнила ощущение бесконечного могущества, которое она получала от прикосновений к коже Эрратта Туиренна. В ней нет могущества, но даже крупица этого ощущения могла кого-то и огорошить.

Видимо, как раз даит-аин из Города.

– Прости, Шаннлис. Поправляйся, хорошо?

– Но…

Она вылетает прочь, хлопая дверью. Инатт появляется в коридоре и укоризненно качает головой, но она бежит мимо, боясь задержаться даже не мгновение.

Торн не знала, на какой праздник собиралась, но ей везет с болтливой подругой. Амиша без конца щебечет что-то о Ночи звездопада, о том, как важно встретить небесный танец правильной музыкой. Что такое происходит всего три раза в год, и каждый раз веселье устраивают в разных Дворах. В этот раз очередь снова дошла до Отблесков и Отголосков.

Но Торн, разумеется, повезет увидеть других лордов и реликтов из других частей темного леса.

Дома она ждала бы от себя раздражения из-за любого праздника, но здесь с удивлением понимает, что заинтересована. Ей страшно, да, но она хочет видеть больше. Знать больше.

И, наконец, услышать, что хочет сказать ей Туиренн. Понять, есть ли у нее шансы.

Она вылезает из ванны неохотно. Взгляд цепляется за черные линии под кожей. Кажется, ничего не изменилось, но, может, она просто не способна увидеть никакой разницы. Не считая случаев с Шаннлисом и Эрраттом Туиренном, ей легко забыть, что у нее вообще есть какие-то отметины.

Амиша ждет ее, нетерпеливо топая тонкой подошвой туфельки. Она сердится в шутку, как всегда.

– Садись! Тебе еще нужно волосы в порядок привести. Я все сделаю.

Торн издает саркастичный смешок. Ее волосы невозможно привести в порядок. Да и ее саму не имеет смысла приводить в порядок, в сравнении с любым тене она будет выглядеть глупо и посредственно.

Она быстро перестает следить за тем, как орудуют руки Амиши в черных перчатках. Она всегда избегала касаться ее кожи. Будто знала, что ощутит.

Она без конца говорит о том, какой это хороший праздник, и еще больше о том – насколько он лучше в ее родном Дворе. Торн позволяет ей говорить, сколько угодно, и слушает с интересом, которого никогда раньше не замечала за собой.

Она совсем теряется в рассказе – как, видимо, и Амиша, потому что обе они вздрагивают, когда распахивается дверь в комнату. Рашалид, в огоньках и светлячках, едва ли не прожигает их обеих взглядом.

– Сколько можно копаться? Мне нужно еще много всего рассказать Торн.

– Расскажи сейчас, – в этот момент она рада послушать и его тоже. Он выглядит поразительно: есть что-то почти солдатское в его белом мундире, совершенно простом. Волосы впервые лежат идеально, и Торн готова поклясться, что тонкая роспись золотых бабочек у его висков двигается словно живая. Он бесконечно красив, она даже почти не ощущает этого зудящего непонимания, что же ей так напоминает его лицо.

Но он не отвечает, глядя на нее саму через зеркало, и Торн переводит взгляд на себя. Переводит – и теряет все слова.

Это не она. Это не ее лицо. Она выглядит, как ожившая сказка. Бессмертная, волосы – бело-золотой поток, ровный и прямой, молниеносные кинжалы; существо из дикой темной земли с непрощающей сталью в каждом дыхании, ядовитое и опасное.

Это не может быть она. Но это ее диковатые скулы, ее бледные губы, почти всегда упрямо сжатые. Ее вечно приподнятая бровь, больше мимическое изменение, нежели привычка. Ее голубые глаза – которые никогда, никогда ранее так не сияли.

Она не верит тому, что видит. Как, кажется, и Рашалид.

Она переводит взгляд на его лицо вновь и только тогда, наконец, понимает, почему он казался ей таким знакомым. Она видела эти черты, его черты, ранее. Видела много-много раз. В зеркале.

За всей своей обыденной припыленной «обычностью» она не видела сходства, могла только подозревать. Но вот он, рядом, прямо здесь и прямо сейчас – и прекрасный, и похожий.

По его взгляду Торн понимает, что он тоже догадался только сейчас. Она хочет сказать ему столько слов, но ни одно не идет на ум.

Вспыльчивый, агрессивный, склонный огрызаться любитель сражений и драк. Как она не догадалась?..

– Торн…

У Рашалида тоже нет слов. Он обходит стул, отодвигая в сторону непонимающую Амишу как очередной мешающий предмет мебели, и опускается на колено рядом с Торн. Он смотрит в ее живое лицо ровно с той же пристальностью, с какой она смотрит в его, – а потом протягивает ей руку ладонью вверх.

– Прости, что не понял сразу.

Она вспоминает слова Туиренна и Касклетары, вспоминает странные взгляды солдат Раша и людей Инатта. Кажется, догадались совершенно все, кроме них двоих. Наверное, они такие же близнецы в догадливости, как и в чертах лица.

– Хочешь быть моей сестрой?

Она смотрит на его белую руку на своих коленях, вспоминает все, что слышала о чудовищах из леса. Все слова, которые говорили ей в спину про ее мертвую мать, про то, как ее украли и что с ней сделали. Вспоминает – и не может найти в себе силы ненавидеть ни Рашалида, ни реликтов вообще.

Никак. Ни капли, ни искорки. Она хочет только одного.

Ее рука, без перчаток, без ткани, ложится в его руку. Она чувствует Рашалида, его эмоции, накрывающие ее с головой как океан – он безумный, чувствует все и сразу, и в этом потоке слишком легко захлебнуться. И в этом потоке – его вопрос, снова и снова.

Он нашел ее. Он отобрал ее у охотников, он снял ее пепельный ошейник. Их ссоры на тренировочном поле, ее бесконечное желание вернуться и его готовность поддержать ее инициативу каждый раз без исключения. Его готовность вступиться за нее, прикрыть ее почти-обман перед Ашберрадом. Его слова всегда, когда они нужны.

Торн знает ответ. Рашалид рассеянно моргает, когда она отпускает его руку, оставляя его дезориентированным и потерянным. Поймать его взгляд нелегко, но Торн перехватывает его белое лицо с помощью полотенца и заглядывает в глаза.

– Хочу. Очень хочу.

Она должна ненавидеть себя за это. Должна была ответить другое. Но ничего она не хотела больше, чем согласиться сейчас.

Рашалид сгребает ее в охапку и обнимает так крепко, что в ней, кажется, что-то ломается. Она сжимает его в ответ, не понимая, почему так счастлива сейчас, и они обнимают друг друга крепко, долго, пока Амиша не шлепает их обоих полотенцем:

– Прическу испортите!..

VIII

Во Дворах царит вечная ночь. Даже живя всю жизнь на темном континенте, не видя собственными глазами настоящих солнечных лучей, нельзя спутать привычную темноту с очарованием ночи Темных Дворов. Звуки здесь другие. Жизнь кажется совсем другой.

Торн теряет себя в золотых огоньках природных аллей. Деревья переплелись над головами в причудливые арки, и весь мир застыл в бесконечно-медленном падении кленовых листьев. Грустная угасающая пора, отголосок ушедшего тепла, очарование сменяющегося сезона – все это воплощено здесь, во Дворе Отголосков.

Они оба белые, она и Рашалид, похожие, как полузабытые отражения. Она не могла и подумать, как жизнь здесь изменила ее, заставила расцвести. Это место проникло под ее кожу как образ коварного лорда, и Торн не могла не любить то, что видит. Она знает, что эта любовь разорвет ее на куски. Знает, что фарфоровые, испещренные проклятьем руки Эрратта Туиренна вскроют все ее секреты. Знает, что он обманщик, проклятый хитрец, это сквозит в его взгляде. Знает, и ничего не может с этим поделать.

Ничего не хочет делать. Даже пытаться.

Она слышит щебетание птиц и дуновение ветра в аллеях, сложенных добровольно склонившимися сегодня деревьями. Слышит игривый смех лопающихся в сказочном вине пузырьков, вздохи и коварные обещания голосов, скрывающихся в тенях. Видит, как плетут световые узоры пьяные блуждающие огоньки, заглянувшие на праздник.

Черное небо над их головами расстелено бархатным полотном, и Торн понимает, что видит его так ясно впервые с тех пор, как оказалась в плену. Сегодня даже самые высокие и темные деревья, столпы древности, столпы вечности, расступились по слову Туиренна, открывая картину для грядущего события.

Рашалид осыпает ее сотнями предупреждений, но она знает их все. Конечно, она не будет осторожна. Она будет собой.

«Это-то меня и волнует, – мрачно говорит он. – Потому что я на твоем месте влип бы уже несколько раз».

Конечно же, он знает ее. Он такой же.

Он берет с нее обещание звать его на помощь, если случится что-то плохое.

Музыка без слов преследует Торн все время, что она исследует темные тени между деревьями. Она вглядывается в лица всех, кого встречает, пытаясь понять, откуда льется мелодия, но та словно звучит сразу и везде.

Инатт ловит ее взгляд с молчаливой улыбкой, прекрасная золотая статуя. Он салютует ей бокалом сказочного вина и лукаво подмигивает, предлагая. Она должна быть разумной и трезвой, а еще она должна никому не доверять. Но это Инатт. И она на празднике.

На вкус вино не напоминает ничего, чему есть названия в ее языке. Оно сладкое, пузырьки взрываются на языке с едва ощутимой, полузабытой горечью старых воспоминаний – и, лопаясь, растворяют с собой все ее тревоги.

Она ловит новый виток музыки и, кажется, может видеть ее в сияющих лентах света. Те вьются, словно материальные; Торн увлекается вслед за ними и не замечает, как легко ускользает в танец, теряется среди множества других.

Киранн, грискорнец из отряда Рашалида, с кожей чистого золота и темными переливчатыми глазами, втаскивает ее в самый центр, и они танцуют вдвоем, втроем, когда ее перехватывает за руки Касклетара. Она прекрасна в черно-графитном, золотой венок мерцает на ее голубых волосах, и она переплетает руки с Торн, касается ткани ее тонких перчаток. У Торн не открыто ни одного участка кожи, кроме лица, и она может забыть о своем проклятье. Сегодня – может.

Она не знает, сколько кружится в танце. Запрокидывает голову к бездонному колодцу черных небес – и в огоньках видит маленьких сияющих существ. Они играют на своих инструментах, ожившие веточки и хрупкие полые косточки птиц. Пустые животные черепа сегодня сияют золотыми огоньками из глазниц в дань уважения ко Двору, который их приютил. Она распахивает глаза, пораженная, и ее кружит с неистовой силой, так, что она теряет равновесие – и обнаруживает себя в чужих руках. Ей не нужно смотреть, чтобы узнать эти прикосновения.

По-акробатски легко она возвращается назад и почти нос к носу сталкивается с Туиренном. Видит мерцание звезд на черной дымке вокруг его золотых глаз, видит взъерошенные волосы, выбивающиеся сквозь грубую корону из терний на его голове. Его клыкастая улыбка не обещает ничего хорошего. Но она никогда не была хорошей девочкой и готова получать то, что заслужила.

Он держит ее в руках, их лица так близко. Она ловит его дыхание, переплетающееся с ее собственным, они двигаются в такт музыке, соприкасаясь так тесно, что это кажется невозможным. Рука к руке, ее белая перчатка рядом с его черной, плотная ткань его камзола прижимается к ее легкой бело-золотой блузке. Ее волосы у него на плечах, его губы скользят легко и почти неощутимо по ее собственным, и он вдыхает в ее душу то, насколько они похожи. И они смотрят друг другу в глаза, и она не помнит, что такое время.

Кончик его носа скользит по ее носу, его рука на ее талии заставляет ее прижаться почти что рывком. Торн теряет выдох, и Туиренн ловит его, прежде чем скользнуть щекой по ее щеке, почти коснуться губами ее уха.

От соприкосновения с ним она ощущает весь мир. Ощущает накаляющееся напряжение в небесах, грядущий звездопад. Ощущает напряжение и его разрешение везде вокруг себя, в тенях и на свету. Ощущает восторг мелких лесных существ, допущенных в черный дворец. Ощущает жизнь в прекрасных витражах вдалеке.

– Найди меня после звездопада.

Его голос звучит, кажется, внутри нее, и, если бы не его дыхание у ее уха, она могла бы подумать, что Туиренн – это сам Двор. Он отпускает ее, отступает на шаг, и она чувствует пустоту. Она не хочет его отпускать, но она должна.

Последними размыкаются-расплетаются их пальцы. Торн роняет свою руку тогда же, когда он роняет свою – и вот Туиренн исчезает в ворохе перьев и теней.

Ее бросает в жар от потерянного ощущения его присутствия. Это неправильно, то, что она чувствует – эти чувства не должны существовать. Ей кажется, что сердце разорвется от всего, что она испытывает.

Она выскальзывает в холод теней, ловит силуэт Раша в дальней аллее. Киранн смеется над его словами, счастливый, и Торн поспешно отворачивается, чтобы не мешать им.

Она чувствует себя спокойнее, когда замечает в тенях трезвую и предельно незаметную Амишу.

– Смотрю, тебе нравится праздник, – замечает даит-аин. Торн ловит себя на том, что завидует линии ее губ. Что восхищается тем, как мерцает серебро в ее глазах-безднах.

– Ты такая красивая, Амиша, – она не знает, почему говорит это. Оно словно срывается с губ само.

Амиша улыбается. Эта улыбка горчит.

– Ты так легко опьянела, а тебе хватило всего лишь одного танца с Ним.

Опять. Опять они говорят о Туиренне так, словно он ожившее божество. Никто не говорит так и о реальных богах, за пределами леса даже забыли большую часть. Вороний Господин Расгарексар и его кровожадный культ Теней в Городе-Бастионе – пожалуй, последняя страшилка о богах, которая еще осталась. А они говорят с ужасом и благоговением о ком-то живом. Да, неземном, но живом.

Разве он не заслужил чего-то настоящего?

– Я не пьянела. Просто это прекрасный праздник.

– Конечно, – Амиша отворачивается. Смотрит невидящим взглядом за кружащимися парами. – Торн. Я же говорила. У тебя нет выбора, ты уже любишь его. И теперь для тебя нет пути назад.

Она ловит себя на почти капризном желании сбежать, только чтобы не продолжать этот разговор. Ее злость вспыхивает белым огнем, озаряет пространство вокруг, но никто не смотрит на них.

– Амиша, эти фаталистические пророчества куда-нибудь ведут или ты просто хочешь иметь возможность когда-нибудь ехидно сказать «я же говорила»? Потому что ты ее не получишь.

Даит-аин смотрит на нее пристально. Она серьезная, такая серьезная, что праздничный дух крошится рядом с ней и осыпается песком.

– Я всего лишь хочу, чтобы, когда ты будешь сходить с ума от желания угодить Ему, ты осознавала, что это желание – не твое, и ты еще можешь решать. А может, я надеюсь, что тебе хватит силы воли уйти тогда, когда это нужно.

– Не слушай ее, она мрачная!

Торн почти вздрагивает, когда Шаннлис хватает ее за руку и разворачивает к себе. Он очень оживленный, радостный даже.

– Она такая весь вечер. Идем веселиться!

Торн согласна. Она пытается выпутать свою руку из захвата Шаннлиса, но он ухватывает ее только крепче, теперь обеими. Смотрит прямо в глаза и говорит без тени улыбки:

– Нет. Не отстраняйся. Пока. Я хочу ощутить живое тепло.

– Ладно.

Она позволяет ему увлечь себя в тени. Шаннлис тянет ее сильно, настойчиво, даже оборачивается, будто стальной хватки недостаточно, чтобы поверить, что она еще никуда не делась.

– Шаннлис, моя рука неотделима от меня. Не тяни, не оторвешь.

Он оборачивается на ходу. Пауза кажется Торн вечной.

Потом он смеется.

– Это мне не нужно. Я хочу тебя целиком. Поговори со мной. Твой голос – лучшее, что я слышал сегодня.

Ей не по себе, и она выворачивается снова. Отголосок чувствительности Эрратта Туиренна заставляет ее остановиться, и она рывком тащит Шаннлиса за собой в другую сторону. Знает, что должна успеть застать нерожденные еще звезды, и в этот момент не имеют значения ни ее сомнения, ни ее старые шрамы, ни глупые маски, которые она износила.

Они успевают занять места под самым открытым участком черного неба. И вовремя – не успевают подоспеть остальные, искры, тени и ветер, как небеса озаряются десятком, сотней, тысячей огней.

Звезды летят. Чьи-то желания, обещания, души проносятся над ними, и музыка замирает. Замирает вся жизнь в темном лесу, и на одно короткое мгновение здесь, во Дворе Отголосков, становится ярко, ясно.

Светло. Словно солнца заглянули в их забытый угол, озарили каждый уголок. Глаза Торн не могут справиться с этой красотой, и ей кажется, что она слепнет от света, но это всего лишь слезы. Скользят из уголков глаз, захватывая с собой темное золото с ее век, и она судорожно хватает ртом воздух, пытаясь сдержать себя. Все, что она хочет – обернуться и увидеть Эрратта Туиренна рядом. Она знает, что присутствие за ее спиной – по ее душу, и не боится ничего.

Ничего, пока нож не входит ей в спину и чья-то белая рука не накрывает ее рот, – а затем вихрь огней уносит ее в густую тьму за деревьями.

От силы рывка она теряется, и в следующее мгновение чувствует, как ее спина с силой ударяется о ствол дерева. Вокруг темно, после яростного свечения звездопада она не может разглядеть практически ничего. Улавливает запах собственной крови и чей-то сладко-карамельный совсем рядом. Чужие руки, сильные, крупные, вжимают ее в ствол дерева с такой силой, что она не может дышать, выбивают судорожный выдох, и она чувствует кого-то рядом со своим лицом, кого-то, кто ловит ее дыхание с животной жадностью.

Чужие пальцы впиваются в ее ребра.

Когда она кружилась в танце на полуночной траве, она впервые позволила кому-то держать себя так легко. Туиренн прикасался к ней, словно она сделана из хрупкого стекла со светлой земли, и никто никогда не касался ее так. Никогда она не чувствовала себя, словно каждое касание – лунно-обжигающий поцелуй.

И никогда она не чувствовала себя так, словно ее кожу вот-вот прорвут голыми руками. Кардинально – иное, пугающее, жуткое чувство. Страх захлестывает ее с головой.

Торн ненавидит свой страх. Если бы страх можно было вскрыть и изрезать ножом, она была бы по локоть в крови, но резала бы, пока не превратила бы жалкую слабость в холодный костяк опыта и холодного расчета.

Но у нее есть только страх. И если существует такой нож, что способен его сразить, Торн не держала в руках его рукоять.

Она скалит зубы, пытается вырваться – и кричит от боли, когда чужие пальцы впиваются только сильнее. Она уверена, что на белой ткани ее одежды уже появились кровавые пятна.

Зрение приходит в норму медленно. Она моргает, видит перед собой слабые очертания чьего-то белого лица. На мгновение ее захлестывает такой ужас, что она не удерживает вскрика за сжатыми зубами; на мгновение, короткое, мимолетное, ей кажется, что она видит Рашалида. Но это не он, это не его длинные локоны на плечах. Не его длинный язык слизывает ее кровь с ножа, который всадили ей в спину мгновениями ранее.

– Такая… хрупкая, – она слышит шепот над своим ухом. Чувствует тяжелое горячее тело, разгорающееся свечение, прижимающее ее к дереву всем весом. Чувствует напряжение, которое приводит ее в ужас.

То, чего она так боялась. То, с чем столкнулась ее мать.

– Такая… красивая, тем не менее.

Она знает этот голос. Ее широко распахнутые глаза способны различить его узнаваемые черты.

Ашберрад Иннуада, жадный, голодный, втягивает носом ее запах и почти рычит.

Она должна срочно спастись.

Торн скалится, не дергается. Он держит ее за ребра одной рукой, другая держит острое лезвие кинжала из кости у ее лица. Обе ее руки свободны, и она старается как можно незаметнее коснуться собственного оружия.

Он близко, дышит ее выбившимися из прически волосами. Она видит другие тени здесь, в темноте рощи. Видит бездыханные тела, даит-аин и не только, видит кровь на расписных металлических столах. Реликты тут и там, испачканные кровью, их погруженные в транс жертвы, уже не в силах сопротивляться. Видит изломанное тело Шаннлиса в стороне, маленький комок.

Сжимает пепельную сталь до боли в костях – и всаживает Ашберраду под ребра.

…Только его рука ловит ее собственную за мгновение до того, как она успевает нанести удар. Реликты быстрее смертных, быстрее полукровок. Они лучше во всем, и она должна была помнить об этом.

Должна была помнить, где оказалась, но она нашла себе брата и забыла обо всем.

Торн вспоминает его слова и зовет его так громко, как может, но Ашберрад сжимает ее горло с такой силой, что у нее темнеет в глазах. Его кинжал падает в траву, ударяет ее по ноге.

– О, нет-нет-нет, – шипит эгидианец ей в лицо, почти касаясь кончиком носа. – Дерзкая. Но пора платить, – его рука скользит по украшениям в ее волосах, по цветам и драгоценностям, и она не может пошевелиться. – Под всеми этими камнями да розами ты все еще трагически хрупкая добыча.

Она чувствует холод на щеках. Мокрые, они мокрые – ее щеки.

От слез. Это ее слезы. Ее страх. Оцепенение.

Ашберрад скалится, она видит блеск его клыков. Ей кажется, что ее запястье треснет, так сильно он сжимает ее руку.

– Давно хотел узнать, какова Бездна на вкус, – она чувствует его горячее дыхание у своего уха, прежде чем он смещается ниже… и прокусывает ее шею.

От боли она хочет кричать, но не может издать ни звука. Забывает о боли в спине, ребрах, руках – только эти клыки имеют значение, и она не понимает, что слезы заливают ее лицо. Чужое тело вжимает ее в твердый ствол, она не может вздохнуть. Почти сразу же Ашберрад отрывается от нее, окровавленный, и стонет-ревет, не в силах отдышаться. У него обезумевшие глаза, он коснулся ее кожи и теперь выглядит так, будто нырнул в другое измерение.

– Словно… пить весь мир, – он дышит на нее ее кровью, и Торн вжимается в ствол только сильнее. Голодный зверь, сумасшедший, сорвавшийся с цепи. Пьяный.

Она пытается сорваться вновь, в этот раз – выскользнуть, но он быстрее, сильнее, впечатывает ее затылком в дерево. Она теряет равновесие, мир идет кругом.

Ашберрад скалится вновь. Торн знает, что он снова укусит ее, и знает, что, судя по тому, что в нее упирается, кровью дело не закончится.

Рашалид. Она хочет позвать Рашалида, но у нее нет голоса. Хочет позвать Туиренна, но не может издать ни звука.

Рашалид. Туиренн. Да.

На ее поясе есть еще один пепельный кинжал. Она знает, что ей не хватит скорости ударить Ашберрада, и что порез его не остановит, только разозлит. Но ей нужно не это.

Касание к пепельной стали расслаивает, заставляет ощущать все по-отдельности. Она сжимает рукоять клинка, запускает ее под рукав. Все тело болит и вибрирует.

Она умрет, если не сумеет.

Клыки Ашберрада пронзают ее насквозь и входят в кору дерева. Мерцающая, наполовину не здесь, Торн больше не видит цветов мира, не слышит половины звуков. Она в другом месте, где ветер ревет так сильно, что больно ушам. Она падает на траву, выпускает кинжал, ищет на земле второй – и чужой. Ашберрад дергается назад, но она вкладывает в движение весь вес, крутится на спине, прежде чем снова вскочить. Подсеченный, Ашберрад падает, и она всаживает его же нож ему в глаз.

Он кричит. Его нет, он – ворох бабочек и золотых лепестков, но она не будет на это смотреть. Бросается прочь, яростно сдирает перчатки, снова хватается за пепельную сталь. В последний момент Ашберрад мелькает, проносится сквозь нее и всаживается в ближайшее дерево.

Не только он. Другие видят погоню, кто-то бросает своих уже мертвых жертв, кто-то срывается с пиршества, и они кидаются вслед Торн, как собаки с лаем бросаются за быстрыми всадниками.

Ненавидит. Она ненавидит их, хочет воткнуть кинжалы им в глаза, всем и каждому.

Нет. Все. Хватит этого места, хватит всего – она бежит прочь, сквозь деревья, сквозь все, пока трава не оборачивается серым пеплом, пока небо не превращается в плетение паутины, пока она не оказывается в тоннеле из живых минералов, затем – в океане из перьев и крови, пока не теряется в том, где находится верх, а где – низ, пока не перестает понимать воздух, пока не… Она судорожно отпускает пепельную сталь, но это не помогает. Она в нигде, в полной пустоте. Потерянная, без тела, без рук. Не знает, что она такое, у нее нет тела, она – ничто, растворенное в пустоте, и частички больше ничего не сдерживает. Расползается навсегда в бесконечно расширяющемся пространстве, и истончается, равно как ее разум.

А потом холодная земля бьет ее в спину.

Возвращается боль везде, где ее ранили. Ее сотрясает дрожь холода, и она понимает, что лежит в ручье. Вокруг только трава и… нет деревьев.

Нет. Она видит тьму леса по одну сторону. Но лишь по одну.

Она… почти преодолела порог. Почти спаслась из темных Дворов.

«Почти» делает только больнее.

Торн понимает, что всхлипывает, видя пустые равнины впереди, – а в следующее мгновение ее рывком поднимают и ставят на ноги.

Она поднимает взгляд – и отшатывается в ужасе.

Эрратт Туиренн здесь, снова, только теперь – растрепанный, белый как снег, тьма струится под его кожей. Он похож на черно-белую картинку, вырезанную из книжки со страшными сказками, настолько неестественным его делает это проклятье.

Она впервые видит, какие резкие у него черты, какие острые углы. Его лицо чудовищно, искаженное, измененное, жуткое, и рот полон клыков. Он напоминает существ, которые приходят по ночам к тем, к кому опоздал сон, но чье тело уже замерло. Он заставляет ее хотеть кричать, заставляет забыть свое имя.

Она пятится, натыкается на ствол дерева. В это же мгновение его ладонь ударяет дерево прямо рядом с ее лицом, когда он сокращает дистанцию и грубо хватает ее за подбородок, заставляя смотреть на него.

– Что я не дал тебе, что ты снова бежишь?! – он не кричит, но даже такой, чуть более громкий, голос заставляет ее вздрогнуть. Что-то в ней, что-то ненавистное, жалкое, рожденное здесь, хочет упасть ему на грудь и просить прощения.

Он – лорд Двора. Лорд той ее гнусной части, которая сделала ее изгоем.

– Что тебя не устраивает, Торн, что я не поднес тебе на костяном блюде, что ты плюешь мне в лицо и бежишь, после того, как еще и лгала мне?!

Она не понимает. Смотрит, качает головой.

– Я не могу лгать.

Он снова бьет в ствол дерева, и она вздрагивает.

– Хватит! – он скалится, тени и искры, искаженный, ломано-неправильный. – Не нужно сыпать словами, чтобы обманывать. Но ты танцевала со мной, ты делила воздух со мной. Я поверил, что ты готова говорить, наконец – и что я получаю? Побег?!

– Я не…

– Это все был обман? Ты думала меня обмануть? После первой попытки побега или сразу?

Торн захлестывает злость. Она видит его вспышку, она помнит, что реликты эмоциональны, но не может сдержать своего гнева – забывает, кто он такой, и толкает его в грудь.

– Я не пыталась бежать!

Туиренн хватает ее за запястье, давит на то самое место, которое так сильно сжимал Ашберрад. Шипит ей в лицо, почти касаясь кончика ее носа своим.

– Хватит. Хватит лгать. Я открою тебе секрет, в некоторых измерениях мысли-эмоции расходятся как рябь по воде. Попробуй кричать поменьше о том, как ты ненавидишь мой мир, как ты презираешь все, что здесь есть и как хочешь изрезать ножом всех, кого видишь.

Она отстраняется, хватает за горло свой гнев, чтобы заглянуть ему в лицо. В ужасе она понимает, что Туиренн, должно быть, ощутил всю ненависть ее побега, но не чувствовал того, что было с ней мгновением ранее.

И он сделал выводы, как они все, и обвинял ее в том, что она бы никогда, никогда не подумала.

Торн скалится и бьет его по лицу. Наотмашь. От звона этой пощечины птицы срываются с веток и панически улетают в сторону побережья.

Туиренн не ждет этого. Никто не смеет бить лорда Двора. Никто не смеет дерзить ему. Но она не дерзит и не нападает.

Если уж он смеет вплетать в ее жизнь эту безусловную любовь к себе, то пусть не думает, что она может быть лицемерной змеей.

Она смотрит, как он замирает, отпускает ее руку. Видит пустой взгляд, с которым его золотые глаза смотрят в течение ручья, видит его приоткрытый в удивлении рот. Затем она хватает его за лицо, и ее омывает его чудовищной мощью, и его бурлящим всесжигающим гневом.

И она позволяет ему ощутить свою боль, ноющую и кровоточащую за волосами шею, свой ужас от давящего на нее тела Ашберрада. Позволяет ему утонуть в ее страхе, в ее почти-ожившем ночном кошмаре повторить судьбу матери.

Торн видит, как меняется его лицо, как возвращается прекрасный реликтовый принц, видит болезненное понимание во взгляде – и отпускает, отступая на шаг.

– Это было не о тебе. Не о том, что ты мне дал, не о Раше. Это было о них.

Он хмурится. Торн видит, как он поправляет перчатки. Знает, что он хочет видеть след клыков на ее шее, но также знает, что теперь он не притронется к ней. Не после того, что ощутил.

Торн убирает волосы с плеча и открывает окровавленную шею. На мгновение она видит во взгляде Туиренна тот же реликтовый голод. Она помнит, что он уже кусал ее, но тогда все было иначе. И он не пытался сделать с ней всего того, что хотел Ашберрад.

Как он мог не понять сразу? Он – реликт, а она вся в ранах, и…

Понимание приходит к ней не сразу.

– Ты не чувствовал запаха моей крови?

Туиренн молчит. Он с трудом отрывает взгляд от ее раны и встречается с ней взглядом – только чтобы отвести глаза в следующее же мгновение.

– Ты в другом измерении. Всегда, – она подается вперед, пытается заглянуть ему в глаза. – Ты не чувствуешь запахов.

– Я ничего не чувствую, Торн, – раздраженно отзывается он, возвращает ей свое внимание. – Почти всегда. Но не постоянно. И хватит об этом.

Она не хочет думать, что ее ждет то же самое. Он прав – хватит об этом.

– Я не пыталась обмануть тебя.

– Но ты почти сбежала.

– У меня не было ни единого шанса вырваться своими силами, – она ежится. Ей все еще холодно, и теперь она начинает понимать, что потеряла много крови. – Я просто… вспомнила, что делал Раш, чтобы научить меня проскальзывать. Но ушла слишком далеко.

Он кивает. Тянет время. Торн решается и делает шаг.

– Ты обещал мне разговор. Все еще в силе?

Туиренн смотрит на нее сверху вниз, собранный, холодный. Но Торн знает: он уже простил ее.

Потому что он любит детей своего Двора.

– Залечим твои раны. И поговорим. Спокойно, подальше от всех. Хорошо?

Она улыбается.

– Это было бы замечательно.

Праздник все еще длится, когда они вновь оказываются на территории графитного дворца. Торн старается идти прямо, но кровопотеря сказывается на ее равновесии. Она без конца касается шеи, каждый раз находя еще свежие капли на коже, и в итоге даже Туиренн ловит ее за руки и говорит прекратить.

– Ты одергиваешь меня, как нерадивого ребенка.

Он поводит бровью.

– Поверю на слово. Никогда не имел дела с детьми.

Фраза звучит странно, пока она не вспоминает, что реликты никогда не растут. Они просто возникают такими, как есть.

Запах ее крови привлекает внимание, и Ашберрад появляется из вороха бабочек, когда они минуют первый зал. Торн знает, что Туиренн мог бы перенести ее сразу во дворец, но до этого момента не понимает, почему он решил пройти сад пешком.

Свита Ашберрада пытается скрыться в тот же момент, как видит Туиренна, но он не собирается никого отпускать.

– Сидеть.

И они садятся. Кто-то – сразу, кто-то колеблется, сопротивляется, но в итоге все, даже Ашберрад Иннуада, подчиняются холодному приказу в его голосе. Торн готова поклясться, что видит горящую ненависть во взгляде эгидианца. Но ненависть и любовь для реликтов слишком тесно переплетены.

А затем Ашберрад переводит взгляд на нее и адресует ей наглую, самоуверенную улыбку. Ее кровь все еще осталась у него на губах, а вместо глаза зияет дыра.

Ему не нужно говорить ни слова, чтобы пообещать ей тысячу кровавых перспектив, когда он вновь до нее доберется. Его наглость, его уверенность заставляют ее сердце гореть от ярости, и она запоздало понимает, что клыкасто улыбается ему, глядя прямо в лицо.

Он хотел вызов? Вот ему вызов.

– Старайся лучше в следующий раз. Может быть, хоть с дыхания собьюсь.

Она выглядела как развалина и готова была вот-вот потерять сознание, но вид рычащего от злости Ашберрада поселил мягкое тепло в ее душе. Туиренн бросает на нее беглый взгляд, но не позволяет безупречно-надменной маске выдать хоть крупицу эмоций.

– Ашберрад. Ты и твои друзья, кажется, повредились слухом. Потому что я совершенно точно говорил, что никому не разрешено нападать на гостей. У тебя есть свои игрушки. Играй с ними в своем уголке, если не можешь удержать себя в штанах на публике.

Ашберрад скалится.

– Она отняла мой трофей, Эрратт Туиренн. Кто компенсирует мне это?

Черные брови Туиренна удивленно ползут вверх. Он подается к эгидианцу, будто не расслышал.

– Компенсирует? Ох, посмотрите-ка, великий глава рода Иннуада хочет компенсации. Какой беспомощный, ограбили, обидели, – Туиренн улыбается. От этой улыбки Торн не по себе. – Ашберрад, если ты превращаешься в животное, только потому что один бедный даит-аин от тебя спасся, то тебе самое место среди животных. К сожалению, в лесу ты тоже никому не понравишься.

Ашберрад смотрит молча. Торн не уверена, что он вообще может что-то сказать. Мысль о том, что этот эгидианец может потерять контроль над собственной речью, как она сама ранее не владела голосом в его руках, доставляла Торн мстительное удовольствие. Она также хотела его пнуть. Так, самую малость.

– Ты, Ашберрад, отправляешься в свой дом, – говорит Туиренн мягко, почти ласково. Кожа черных перчаток скрипит, когда он сжимает лицо Ашберрада и тянет на себя, заставляя напрячься. Торн кажется, что это должно быть больно. По крайней мере, она надеется, что это больно. – Ты закроешь дверь в свои покои. Ты застегнешь на себе ошейник, который держишь для своих трофеев. Ты будешь сидеть на цепи, как одомашненное зверье со светлой земли, пока я не разрешу тебе встать или пока Торн тебя не простит.

Ашберрад вспыхивает яростным золотым свечением. Хочет рвануть вперед, но Туиренн не колеблется ни мгновение, спокойный и холодный. Уверенный.

– Какая-то… – выплевывает Ашберрад, – …полукр…

– Я разрешал тебе говорить? – от тона Туиренна Торн по-настоящему холодно, потому что она понимает – теперь он по-настоящему зол. – Ты хуже зверья, Ашберрад.

Его пальцы сжимаются сильнее, заставляя открыть рот. Туиренн подступает на шаг, извлекает костяной кинжал из ножен эгидианца. Но он не собирается делать ничего сам, и только вкладывает рукоять Ашберраду в руку.

У того нет выбора.

– Если ты не можешь держать свой язык за зубами, то ты его не заслужил. Избавься. Новый отрастишь, когда тебе разрешат.

Словно в трансе Торн видит, как Ашберрад Иннуада медленно сжимает пальцы на рукояти кинжала, который всадил в ее спину ранее. Видит, как он медленно открывает рот, вываливает длинный, до ключиц, ребристый язык – и отсекает его так высоко, как может.

Он стонет, всхлипывает, рычит, все разом. Он и правда похож на животное, думает она. Бешеное и злое.

– А теперь иди и сядь на цепь, как послушный мальчик.

Ашберрад исчезает. Его друзья и сторонники все еще сидят на земле, ждут своей участи, но Туиренн даже не смотрит на них, подхватывая Торн за руку и уводя прочь. Что-то подсказывает ей, что они так и будут сидеть здесь, пока он не разрешит им уйти. Когда только это будет.

Некоторое время они идут по саду в молчании. Она не в силах говорить, потерянная, поэтому почти дергается, когда Туиренн вновь подает голос:

– Так… прости, «может быть, хоть с дыхания собьюсь»?..

Ей хочется в шутку толкнуть его за эту насмешливую интонацию, но что-то подсказывает, что бить лорда Двора при остальных – не самая хорошая идея.

– Я просто не могла позволить себе выглядеть при нем несчастной и побитой! Совсем несчастной и побитой.

– Ты поглумиться над ним хотела.

– Я… – да, это чистая правда, но признаваться она отказывается. – Он злорадствовал!

– Да, так что ты решила пнуть его, беспомощного.

– Да ты сам над ним поиздевался только так!

– Я разве говорю, что мне не понравилось твое злорадство?.. Торн, я в восторге.

– Я не…

Она не успевает ничего сказать, потому что на нее налетает вихрь огоньков и почти ощутимого раздражения. Рашалид сминает ее в объятиях крепко, до боли. Рядом с ним Касклетара, которая только робко касается руки Туиренна.

Что-то есть в этих касаниях. Не просто дружеская поддержка. Торн не по себе это видеть.

– Я на мгновение тебя оставил, а ты уже влипла! – Рашалид смотрит на нее горящими глазами, и она почти ощущает его неодобрение. – Влипла и исчезла, я тебя искал везде, а ты…

– Она немного далеко убежала, Раш, – Туиренн смотрит за ними с улыбкой. – Не разгорайся. Ты бы все равно ничего не смог сделать, Ашберрад зажал ее в тенях.

Раш мрачнеет, и Торн не до конца понимает, почему. Он никогда не отступал ни перед кем, но и когда она отбирала себе Шаннлиса, он не спешил спорить с эгидианцем. Почему?..

Ох, нет. Как она могла забыть о важном.

– Как Шаннлис?

– В порядке, – мягко вступила Касклетара, – Инатт забрал его. Шутил что-то про то, что парнишка зачастил к нему, наверное, специально, а значит, ничего серьезного не случилось. Когда все плохо, он не шутит.

– Все с ним будет нормально, даит-аин крепкие, – Рашалид снова переводит на себя внимание Торн, – Ты правда справилась с Ашберрадом? Смогла убежать?

Она кивает.

– Вспомнила твои уроки.

– Более того, – добавляет Туиренн, не отводя от Торн ехидного взгляда. Ей кажется, ее лицо заливается краской. – Она еще и в лицо ему сказала стараться лучше в следующий раз, и «может, она хоть с дыхания собьется».

Касклетара смеется. Раш моргает.

– Ты… что? Серьезно?

Она закатывает глаза.

– Сколько можно, это просто фраза.

– Да ты страх потеряла, я погляжу.

– Я очень быстро бежала, он где-то в лесу выпал.

– Да, еще в твой первый побег, – замечает Туиренн с крайне ехидным выражением лица. Она едва сдерживает порыв ткнуть его локтем.

Рашалид обнимает ее снова, и в это раз она позволяет себе обнять его в ответ. Понимание, что все прошло, наконец-то начало оседать в ее сознании. А значит, скоро накатит усталость.

Она выскальзывает из его объятий и виновато улыбается. Он кивает.

– Отдохни. До завтра.

– До завтра, – тепло улыбается ей Кас.

Какой-то вялый, слабый и полузабытый голосок робко напоминает ей, что она не должна считать их друзьями. Но как же ей не хочется его слушать.

В комнате она ощущает себя так, словно на ее плечи навалился весь мир. Туиренн замирает у двери, смотрит на нее критически.

– Тебе нужно восстановиться.

– Мне нужно отмыться, – возражает она. – Я быстро. Подожди, пожалуйста.

Она и правда торопится. Смывает кровь с израненной больной шеи, вязкими и вялыми движениями выскальзывает из грязной одежды, смывает следы от ножа. Свежая ткань темной рубашки неприятно касается кожи. Все ее тело слишком чувствительное, будто она надела пепельную сталь вместо одежды.

Мерзко.

Она почти спотыкается, когда выходит из ванной. От слабости – и от того, что видит.

На ее кровати, задумчиво изучая перевязь ее клинков, сидит лорд ее Двора. Она понимает это с поразительной четкостью – вот он, сам Эрратт Туиренн, оживший миф… расселся на ее кровати, бледный, прекрасный. Настоящий.

Он реальный. Живой, там, за пределами проклятья и этой его мощи. И это кажется ей таким глупым.

Она садится на край кровати, не отрывает взгляда от его профиля. Все кажется ей мутным.

– Ты обещал мне разговор.

– Да. Обещал, – он переводит взгляд на Торн.

Она убрала волосы в хвост, и он видит ее раненую шею. Смотрит голодно, но она попросту не может бояться его. Не в этом ключе. Может, и зря, но она доверяет его сдержанности. – Но ты не в порядке. Лучше я позову кого-нибудь залечить твои раны.

– Нет, – она хмурится. – Ты обещал. Я в порядке.

Кажется, она чувствует, как по шее снова течет кровь. Ее мутный рассудок напоминает, что это происходит перед реликтом, которого она позвала на свою кровать, но полусознательное упрямство берет верх.

– Я вижу, – говорит он мягко. Подается к ней, не отводя взгляда от капли, которая, Торн это чувствует, скользит по ее шее вниз. Потом переводит взгляд на ее лицо, и она понимает, что ей трудно сфокусироваться. – Торн. Не хочешь целителя, возьми меня. Я не могу на это смотреть.

Она раздраженно кривится. «Возьми меня», – что это вообще значит?

– Да все хорошо. Пройдет, – она зажимает рану рукавом.

Он молчит. Дышит тяжело, ровно. Наконец, подает голос:

– Ты издеваешься?..

Она моргает.

– Я не…

– Да какая же ты упрямая, у меня слов нет, – почти рычит он, рывком расстегивая-разрывая манжет. Она снова неловко моргает, но он уже надкусывает запястье, – а потом грубо заваливает ее на кровать и прижимает кровоточащую руку к ее губам.

Не первый раз она глотает его кровь, но впервые чувствует вкус. Не знает, как так вышло, но ее собственные клыки входят в его запястье так легко и естественно, что ей страшно. Ее снова омывает безумным восторгом, ощущением жизни; накрывает с головой волнами эйфории всего Двора Отблесков и Отголосков. Торн почти давится, пытается избавиться от этого ощущения, через силу старается оттолкнуть его дикие силы… и, на одно короткое мгновение, у нее получается.

На одно короткое мгновение она ощущает терпкий вкус его крови, ни с чем несравнимый, восхитительный. Она ощущает его кожу на губах, ощущает его… прикосновения, его самого, просто как… как одного из них. Не потустороннего.

А потом ее снова накрывает с головой, с новой силой. Больше ее нет.

Ее сны полны чудовищных образов и пугающих теней. Во снах она мчится по пустым серым полям от чего-то, чему нет ни формы, ни описания, мчится так быстро, как только может, но ее ветвистые рога слишком большие и тяжелые, тормозят ее о воздух, и ленты ее шелковой плоти вьются между собой, хлопая в мире без звука, замедляя, пока чья-то большая рука с вороньими когтями не смыкается и не дергает ее назад, во тьму, в бездну.

Торн вздрагивает, просыпаясь. Рывком поднимает голову с твердой атласной черноты, не сразу понимая, где она.

Она… в своей кровати. На рукавах рубашки пятна засохшей крови, подушки сбиты и лежат в стороне, одеяло все так же застелено, а она лежит поверх, прямо на… Туиренне.

Торн не знала, могут ли реликты спать, но он выглядит именно спящим. Умиротворенным, спокойным и самую малость ненастоящим, как идеальная фигура из фарфора. Впервые так близко к его лицу, Торн видит течение тьмы в тонких прожилках на его шее. Его лицо почти чистое, но что-то подсказывает ей, что он не до конца «здесь» сейчас. Что-то в истощенных цветах его внешности делает его более похожим на тень, чем на что-то настоящее.

Торн приходится одернуть себя, заставить отвести взгляд. В караване она бы рассмеялась в лицо тому, кто сказал бы, что она будет засматриваться на лицо реликта и без конца думать о том, как он красив.

Но успокоиться не получается, когда она понимает, что проспала неизвестно сколько, снова опьяненная его кровью. Что еще хуже – он так и лежал здесь, все это время.

Ей кажется, что ее лицо горит, когда она медленно снимает руку с его талии и соскальзывает прочь. Он не шевелится. Она садится, пытается поправить растрепавшиеся волосы и не сразу понимает, что Туиренн все так же неподвижно следит за ней.

Ей не по себе.

Они молчат. Что-то неуловимо меняется в его выражении, и Торн уверена, что он сдерживает желание адресовать ей хитрую улыбочку. Она должна что-то сказать, разбить эту неловкость, не дать ему быть хозяином ситуации.

И она улыбается ему первой. Во все клыки.

– Я должна чувствовать себя особенной, раз лорд Двора поит меня своей кровью уже второй раз?

Она не разбиралась в том, что из себя представляют взаимоотношения тене внутри Дворов. Но ей кажется, что это не может быть чем-то привычным.

Улыбка Туиренна – отражение ее собственной, и ей не по себе от вида этих клыков, длинных, острых.

– Очень особенной. Я подпускаю не всех. Тем более, я никого не упрашиваю. Обычно.

– Ох, знала бы я раньше, какая я особенная, моя жизнь была бы проще.

Он смеется.

– Разумеется, ты особенная. Потому что все особенные. Даже самая-самая скучная личность в мире может оказаться чем-то невероятным, если взглянуть под правильным углом.

Она настолько не ждет подобного ответа, что сбивается, забывает обо всем. Оставляет кривой сбитый хвост лежать на плече и качает головой.

– Это… прости, последнее, что я ожидала услышать от тебя.

Туиренн усмехается и в одно движение садится, оказываясь напротив. К счастью, кровать большая, и между ними сохраняется расстояние. Если говорить начистоту, вся эта ситуация выпадает из того, что она посчитала бы реальным еще несколько недель назад.

– Почему? – он поводит бровью. – Кровожадные монстры, крадущие ярких людей для увеселения, должны разбираться в том, что воровать, не так ли?

Ее словно окатывает холодной водой. Она злится, шумно выдыхает через нос. Злится в этот раз не только на них, за их дикую природу, не только на себя за то, что забыла о том, что должна их ненавидеть. Она больше всего зла сейчас на Эрратта Туиренна за то – и ей стыдно это признать – за то, что он испортил этот момент.

– Да, – он всматривается в ее лицо, в ее гнев, спокойный настолько, что Торн хочется его ударить. – Да, ты ведь видела все это сама. Я хотел показать тебе обе стороны нашей природы, но Ашберрад подоспел со своей куда более наглядной демонстрацией раньше меня.

Она отворачивается. Сжимает зубы, пытается сдержать себя. Это должно к чему-то вести.

– Не делай такое лицо. Когда Рашалид так выглядит, он, как правило, собирается со мной подраться. Вы слишком похожи, но я бы предпочел отложить дуэли с тобой до лучшего времени. Я обещал тебе разговор, вот он.

Торн хмурится. Выдыхает, заставляет себя посмотреть на него.

– Ты «хотел показать» мне ту сторону, где вы издеваетесь над нами, превращая в смесь питомцев, добычи и подопытных зверьков? Что это должно было значить после праздника? Объясни, потому что я не понимаю, как я должна относиться ко всему сейчас. Вы такие милые и добрые со мной, но на самом деле…

– На самом деле, – перебивает ее Туиренн, настойчиво раздраженно. – Ты ближе к «нам», а не к «ним». Говори что угодно, но ты приняла Рашалида как брата, так что не обманывай хотя бы себя.

Она вспыхивает, светится:

– Послушай…

– Нет, это ты послушай, – он говорит лишь чуть громче и настойчивее, но Торн кажется, что ее рот зашивается сам собой. Туиренн морщится, потирает уголки глаз кончиками пальцев. – Да, мы именно такие, какими ты нас видела. Ты видела нашу красивую сторону, и видела другую, про которую у вас ходят ваши лживые страшные легенды.

Она хочет возразить, но язык ее не слушается. Ей остается только смотреть прямо на него и надеяться, что ее взгляд достаточно ярко отражает, что она думает.

– Наша природа в том, Торн, что мы и есть воплощенные чувства. Как я уже говорил, – он кажется смертельно серьезным и смертельно уставшим, когда снова заглядывает ей в глаза. Чуть поворачивается к Торн на кровати, слегка сокращая расстояние между ними. – Мы воплощаем собой все самое яркое, поглощаемся этим целиком, превращаемся в это. И было время, когда мы с жадностью познавали весь мир.

Торн слышала об этом. От рассказчиков-мореплавателей, от торговцев из Пограничных морей и со светлого континента. Слышала, что постройки реликтов стоят по всему миру, во многих мирах, и слышала о культурах, основанных на их забытом наследии. Но за пределами темных лесов реликтов нельзя увидеть – все так говорили, даже нечистокровные жители Пограничья, оскверненные примесью реликтовой крови еще с древних времен.

– Воплощать можно много различных порывов. Поиск знания, голод до новых впечатлений. Мы всегда были хищниками, Торн, но во времена, когда реликтов было больше, мы изучали новое, развивались, двигались вперед. Многое делалось, чтобы угодить вечно жаждущим богам из-за Вуали, конечно, но вместе с бешеной гонкой за благодарностью наших богов было что-то еще. Мы не ограничены никакими порогами: ни временем, ни моральными рамками смертных. Мы цвели.

Он говорил так, будто помнил это время и сам. Торн смотрит на него по-новому, понимая, что не задавалась вопросом, насколько он на самом деле древний. Прекрасный реликтовый принц выглядит ее ровесником и одновременно совершенно потерянным во времени, но мог ли он быть… тем самым Туиренном из старых легенд? Не кем-то из этого рода, но… настоящей ожившей легендой?

– Но потом боги ушли. Уснули или умерли, хотя там, за пределами Врат, еще есть тень их присутствия. Они перестали подгонять нас, и мы сами не заметили, как стали угасать, поглощая и воплощая только самое яркое и примитивное. Голод. Похоть. Вот что мы теперь. Мы деградируем, Торн. Мы умираем.

Она смотрит на него и не понимает. Полная гнева еще только мгновение назад, сейчас она словно ловит часть его бесконечной горечи, той самой, что ощущала с самого первого момента рядом с ним. Понимание накатывало на нее медленно, накрывало с головой слой за слоем: он и правда полон этой печали, будто всегда скорбит по ушедшим временам. Каждое, каждое мгновение.

– Я не понимаю, – она качает головой. Хвост соскальзывает с плеча. – Вы были всегда.

– Мы были всегда, – настойчиво поправляет он, – но мы конечны. Вырождаемся, оставляя после себя более слабые виды. Ты думаешь, раньше были только тене? Грискорнцы, эгидианцы, викториане – мы все тене, но раньше нас было гораздо, гораздо больше. Не осталось ни реальной истории, Торн, только суеверные воспоминания, перевранные так, что через несколько их поколений люди будут говорить о нас как о жутковатом мифе и о неразумных чудовищах, строя свои цивилизации поверх нашей. Вот что нас ждет, потому что это уже ждало фаэ, суи и мэрр. Остались только мы.

Фаэ, суи, мэрр – она впервые слышала эти слова. И, зная, что он не может лгать, она ощущала ужас, медленно сжимающий сердце холодной рукой.

– Я могу рассказывать об истории вечно, но я обещал тебе другой разговор, – в его голосе столько горечи, что Торн сама не замечает, как накрывает его руку своей. Он улыбается, слабо, горько, и переплетает пальцы с ее. – Видишь ли, я буду с тобой предельно честным. Я не хочу, чтобы мой вид вымирал. Я хочу, чтобы мы снова стали живыми. Яркими. Не дешевыми монстрами из страшилок, живущими только голодом и удовольствием. Я хочу снова жить так, как раньше.

Она качает головой.

– Но подожди, ты… ты кажешься адекватным. И Раш тоже. И, я уверена, многие в твоем кругу, и друзья Раша тоже думают головой.

– Да, – кивает Туиренн, – А еще есть Ашберрад и такие, как он. Их полно. И это только Двор Отголосков. Я могу влиять на них, но не могу изменить их сознание. Могу заставлять их думать то, что угодно мне, но как только я ослаблю контроль, я получу обратно гневных и упрямых подопечных. Это не то, чего я хочу. Я не хочу, чтобы они притворялись. Я хочу, чтобы они снова увидели.

Она не понимает.

– Ты говоришь так, будто можно что-то сделать.

– Можно. Можно все исправить, Торн.

Она встречается с ним взглядом. Его золотые глаза голодные, жуткие, мерцают, словно потусторонние.

– Мы были живыми, пока наши интересы во многом определялись желаниями богов из-за Вуали. Боги ушли. Но их пространство, их воздействие, их заряженные могуществом домены остались.

Это все еще не имеет никакого смысла, и она подается вперед, заглядывает ему в лицо.

– И какой в этом смысл? Богов нет, они не помогут.

– Но принцип власти лорда Двора, Торн, очень похож на то, что из себя представляли боги Вуали. Единственная разница – влияние бога глобальнее, сразу везде, во всех слоях реальности. Не только на разум и чувства, как могу я.

– Да, и как это может помочь, если ты – здесь, в реальном мире?

Ему не нужно отвечать. Она понимает, что он имеет в виду, даже до того, как договаривает. Она снова видит, уже совсем иначе, течение тьмы под его кожей, его нереальное лицо, и понимает все. И ей хочется кричать, что это ужасная, ужасная идея.

У нее нет благоговения перед богами. Они давно спят.

Ее пугает мысль о том, что кто-то может добровольно хотеть расслоиться, раствориться. Потерять себя.

– Я не могу сделать это один, Торн. Я пытался, не хватает сил. Исчезну раньше, чем добьюсь цели. Мне нужна помощь, но никто не мог пойти со мной так далеко, – он смотрит на нее так, так пристально, что она цепенеет. – До тебя.

Она опускает взгляд. Все сошлось. Она поняла, что делало ее особенной. Что гарантировало ей это особенное отношение.

– Помоги мне, – он мягко берет ее за руку. Сейчас, когда он так держит ее, Торн не хозяйка своему телу. – Помоги мне спасти наш мир.

Она не осознает, как сбилось ее дыхание.

– Я… я не… это слишком для меня.

Он кивает. Ее снова оглушает его могуществом, когда он касается губами ее руки, но вместе с тем Торн чувствует его печаль.

– Подумай.

Он выпускает ее руку, как выпустил в танце ночью, но кажется, что праздник был так давно. Он исчезает, но Торн остается сидеть на кровати, непонимающая, растерянная, лишенная слов.

IX

Мир словно рассыпается в ее руках. У нее не получается больше слушать щебетание Амиши, а та трактует ее рассеянность в своем духе. Туиренн испортил ее, говорит она. Не ведись на его красоту, говорит она, не ведись на ощущение от его кожи, он хочет перевернуть все в твоей голове.

Торн не слушает ее.

Несколько раз Шаннлис пытается уговорить ее провести время вместе, но ей трудно сфокусироваться на его вопросах и историях. Все валится из рук и на тренировках Рашалида, и он орет на Торн по любому поводу, но ей слишком трудно собраться.

– Арлекин из тебя, как из камня – бабочка!

Он швыряет в нее сразу несколько шариков, и Торн прибивает к стволу дерева. Руки горят, а по спине расползается онемение. После случая с Ашберрадом она могла слегка «проскальзывать», лишь на долю мгновения, и часто этого не хватало, чтобы увернуться. Не хватило сейчас.

Она скалится, хватаясь за плечо. Не получается даже сжать пальцы. Истощение – один из путей, благодаря которым у нее стало получаться, но она не может быть благодарна Рашалиду за это. Не тогда, когда ей хочется оторвать ветку от многолетнего дерева и избить его так, чтобы бабочки посыпались.

– Связь-то какая, Раш, если ты мне сказал проскальзывать, а не уворачиваться?

Он немедленно вспыхивает, светясь и едва ли не искря.

– Да что-нибудь уже сделай!

Она уворачивается от кинжала, но это заставляет Рашалида только сильнее разозлиться. Он всегда легко выходит из себя, и еще легче – успокаивается. Торн не хочется думать, что так же неадекватно она выглядела для всех остальных в караване, со своими проблемами – гневом, вспышками и побегами.

По крайней мере, она больше не пытается давить в себе злость. И со вспышками бороться гораздо проще.

Но ей все равно слишком трудно сосредоточиться. Не после того, что она услышала от Туиренна.

Боги были сразу везде, во многих слоях, кроме реального мира. Слишком рассредоточенные, лишенные личности как таковой, гораздо большие, чем просто персоналии, они были неспособны собрать себя, чтобы оказаться в воплощенном мире. Как вода из ручья неспособна собрать себя в единую массу, чтобы целиком уместиться в одном бокале.

Боги могли лишь влиять, находясь за Вратами, но не появляться здесь. Там, за пределами, бесконечное множество слоев реальности, и боги были бесконечны.

Как существо, рожденное в мире реальном, даже такое глобальное, такое нематериальное, как грискорнский лорд Двора, могло не потеряться в бескрайних безднах по ту сторону?

Торн хотелось верить, что она не понимает чего-то фундаментально важного. Что он знает, что делает. Что…

Очередной шарик Рашалида подбивает ей колено, и Торн падает на траву. Ей не сдержать стона боли, но в ее исполнении стон звучит больше похоже на плохо сдерживаемый гневный рев.

Белая фигура Рашалида возвышается над ней, и Торн очень, очень не рада видеть его лицо сейчас.

– Все. Все, это невыносимо. Собирайся и проваливай, и приходи, когда будешь готова тренироваться. С тем же успехом я могу просто в дерево камни кидать.

Торн шумно выдыхает, сосредотачиваясь. У нее не получается подняться с первого раза, и Рашалид раздраженно протягивает ей руку. Она поднимается в полупрыжке, не опираясь на травмированную ногу.

– Я соберусь, честно. Дай мне немного времени, и я снова буду в порядке.

– Да ты даже не рядом с «в порядке»! – он нервно дергает ее за руку, но когда видит, как она отчаянно хватается за него, его светящаяся злость медленно угасает. – Хватит. Разберись с тем, что у тебя в голове. Сколько там времени тебе надо.

Она горько усмехается. Слова Туиренна снова звучат в ее голове, будто он шепчет ей на ухо.

– Разве я не должна как можно быстрее научиться всему для Эрратта Туиренна?

Раш кривится.

– Приди в себя. А потом возвращайся к тренировкам.

Она не контролирует, как ее пальцы сжимаются на его руке. Она встречается с ним взглядом.

– Разве ты не хочешь, чтобы я поскорее смогла ему помочь?

Он молчит. Его бело-золотые глаза отчего-то не выражают совершенно ничего – и он отворачивается, высвобождая свою руку. Не говорит ей ни слова.

– …Ты можешь отдохнуть и восстановиться, Торн. Правда.

Ей кажется, она упускает что-то в его ответе, в его поведении. Она старается игнорировать, что ее колено отказывается слушаться и норовит вывернуться в обратную сторону, и встает сама. Ровно. На обе ноги.

– Нет, Раш, хватит жалеть меня. Я просто думаю не о том. Обещаю, теперь соберусь.

Она готова прилагать все силы. Как бы она ни сомневалась, научиться владеть этими странными способностями она должна. И, наверное, ее сомнения виной тому, что, как ей кажется, Рашалид не хочет продолжать эти тренировки.

Он делает вид, что для него есть что-то поважнее сейчас. Киранн снова замирает у дерева в стороне, будто бы занят полировкой клинка. Раш вмиг рядом, искры и свет, и одним толчком пускает его кубарем прочь.

– Я сейчас на тебе остроту проверю, хочешь?

– С удовольствием, – немедленно оживляется Киранн, отряхиваясь и поправляя волосы. – Тебе не помешает расслабиться, между прочим.

– Я этот меч в тебя воткну сейчас.

– Я же говорю, тебе не помешает… меч воткнуть.

Рашалид почти рычит, когда осыпает грискорнца руганью. Торн трудно сдержать смех, и на этот смех брат оборачивается на нее, сердитый и встрепанный.

– Что?!

– Раш. Ладно тебе. Пожалуйста, давай продолжим.

Он вздыхает. А потом кивает.

Они пытаются долго – все равно что целую вечность, кажется. Она проскальзывает в мир без цвета на мгновения, не более, и почти уже отчаивается. Она злится, стонет, пытается снова – не знает, зачем, потому что так и не может ответить себе на вопрос, хочет ли она, чтобы Эрратт Туиренн добился своего.

Но его скорбь. Его горечь. Его тоска по потерянному времени.

Торн пытается не думать о нем, но эти мысли сильнее нее – и внезапно она ныряет, сама того не ожидая.

Ей кажется, что она упала под воду. Она никогда не видела океана, но слышала об ужасах бурных почти черных волн, и сейчас ей кажется, что она уходит на дно. На мгновение она словно чувствует искорку Туиренна где-то вдалеке, но она гаснет, когда ее утягивает глубже. Она все еще здесь, перед ней Рашалид, но он больше не белый, и тишина давит на нее, сжимает в тисках. С каждым мгновением этого давления она понимает все меньше, узнает все меньше. Уходят слова-названия, теряют смысл декорации вокруг. Ее разум не приспособлен к пониманию того, что лежит за пределами реального мира. Как Туиренн собрался выжить за всеми этими слоями и спасти свой мир?.. Мысль растворяется, не успев толком оформиться. Она больше не помнит имен, не помнит концепта слов. Ей трудно цепляться за то, кто перед ней и чего от нее хотят; она не может понять, чего пытается добиться тень перед ней.

Она видит руку – ладонь, пальцы. Перед ней, в вязких движениях. Не понимая ровным счетом ничего, она интуитивно повторяет, в последний момент вспоминая, что у нее тоже есть какие-то части. Они тяжелее всего, что она знает, и ей так трудно поднять свои глупые отростки к чужому. Формы совпадают, но чувства нет. Ее затягивает холод.

Она сосредотачивается на единственных огнях в силуэте, глядящих в самую ее глубину. Не понимает, как, но тянется к этим огням. Они словно… свои. То, что ей так нужно. То, что могло бы спасти ее.

Ей не хватает золотых огней рядом. И она вспоминает, что увидит золотые огни, только если сумеет вынырнуть.

И она старается, фокусируется, пока отростки не становятся конечностями вновь, пока не обретают смысл слова, и она снова видит перед собой Рашалида. Интуитивно тянется к нему, цепляется, как за якорь, пока его пальцы не перестают проходить сквозь ее руку, пока не переплетаются с ее, пока он не дергает ее на себя, в крепкие объятия.

Торн выдыхает, понимая, что настоящий ужас накатывает на нее только сейчас. Она вцепляется в Рашалида так отчаянно, будто все еще тонет, и судорожно вздыхает-всхлипывает.

– Я словно в Бездну заглянула, Раш…

– Шшш. Все в порядке. Это… – он запинается, и она чувствует его горькие сомнения как свои собственные. – Не скажу, что нормально, но ты здесь. Так что все хорошо.

– Я смогла. Я же смогла? – меньше всего ей сейчас хочется отпускать его. Дело не в нем; ей нужно держаться за кого-то знакомого, кого-то привычного. Напомнить себе, что она еще настоящая, а не… там.

Как… как Туиренн выдерживал это все время? Эту нереальность, ускользающее сознание?

– Отдохни, Торн. Теперь уж точно, – Рашалид берет ее за плечи, строго заглядывает в глаза. – А в следующий раз мы будем делать все осторожнее.

Она кивает, мелко и часто. Заставляет себя отойти, отступить на шаг.

– Иди к себе, – говорит он. – Я тебя потом навещу. И зови меня, если что-то пойдет не так, хорошо?

Ноги не слушаются ее, когда она уходит с тренировочной поляны. Тропинка должна привести ее ко дворцу, и в своем растерянном состоянии она не сразу понимает, что оказывается в совсем ином месте.

Здесь почти нет света, черные кроны гигантских деревьев создают над головой непроницаемый купол. Она скучает по открытому небу, по ясному свету звездопада. Она никогда не видела ничего прекраснее, наверное.

Равновесие подводит ее, и Торн пошатывается. Почти падает, но кто-то подхватывает ее сзади.

Ей не нужно оборачиваться, чтобы знать, чьи это руки. На мгновение ей хочется просто позволить себе остаться так, и сейчас у нее нет сил ненавидеть себя за эту слабость.

Она запрокидывает голову, видит золотые огни его глаз и, наконец, понимает, что она здесь. Не где-то там, в бесконечности. Здесь.

– Тебе нужно быть осторожнее, – мягко говорит Туиренн без всякого приветствия. – Я почти бросился вытаскивать тебя сам.

– Я думала, что тону. Будто попаду в Бездну, минуя смерть.

– Но ты здесь. И все еще живее всех живых. Ты умница, Торн.

Она не удерживает смешка. Кажется, она должна отстраниться, развернуться к нему, перестать заглядывать ему в лицо, запрокинув голову назад и упираясь ему в грудь. Она должна восстановить дистанцию.

Но у нее нет сил. Она слишком боится оказаться в этой холодной пучине вновь.

Еще немного спокойствия. Совсем чуть-чуть.

Это все потому что он – лорд Двора, не так ли? Защитник, создатель, символ. И ее проклятая половина находит успокоение рядом с ним именно поэтому.

– Не смейся, – его улыбка легкая, беглая. – Ты целеустремленная. Упорная. Это восхитительные качества.

Сквозь давящую усталость проскальзывает смущение. Она медленно осознает свое положение, а смысл его слов впитывается в сознание. Торн заставляет себя собраться – чуть суетливо, может быть, – и высвобождается, отходя от Туиренна на шаг.

Почему она так реагирует? Молли бы посмеялся над ней, наверное.

На мгновение Торн жалеет, что не может вспомнить такого же волнения от его прикосновений. Но Молли – ее друг. Всегда был и будет. Она скучает по нему, но… иначе.

Она хмурится, ежится. Внезапно ей кажется, что ее одежда слишком легкая, и что здесь по-настоящему холодно. Будто ее тело вдруг попросту отказалось поддерживать нужную температуру.

Туиренн смотрит на нее неотрывно, пронизывающе, по-птичьи резким жестом склонив голову набок. Внезапно она осознает, насколько роща небольшая: хватит шага, чтобы преодолеть расстояние между ними. Она отдает себе отчет в том, что все еще чувствует эти руки в черных перчатках на своей спине и плечах и что хочет ощутить касания его оголенных рук.

Мысль врывается непрошеной гостьей, и Торн кажется, будто ее поймали с поличным. Почему она вообще думает о его руках.

– Мне стало любопытно, – она пытается вернуть себя в реальность, цепляется отчаянно и за первое, что приходит в голову. – Ты ни к кому не прикасаешься? Только в перчатках или к одежде?

Его брови вразлет чуть вздрагивают в легком удивлении. Кажется, он находит вопрос занимательным. Хорошо для него, потому что Торн вот хочется провалиться сквозь землю.

– Почему же. Я люблю кровь, Торн, как и мы все. Уже это подразумевает какой-то… контакт. Логично, не правда ли?

Ей кажется, у нее горит лицо.

– На празднике, пока меня не украл Ашберрад, ты мне собирался показать свою ужасную хищную сторону? – это должна была быть шутка. Сказанная вслух, она кажется чудовищно глупой.

Она, Торн, вообще глупая, и настолько, что в известных языках не найти слов.

Кажется, какое-то время он пытается сдержаться, но потом не выдерживает и смеется. В тусклом свете золотых мотыльков мерцают его длинные клыки, и Торн вспоминает, как легко они ощущаются в коже. После того, как естественно ее собственные клыки входили в его руку только несколько дней назад…

Ей не по себе от этих мыслей, и она готова благодарить тьму лесных Дворов за то, что ее красное лицо не так легко заметить.

…Или легко, потому что реликты хорошо видят в темноте?..

Его мягкий смех, кажется, звучит у Торн в костях. Когда он протягивает ей руку, приглашая с собой, она безуспешно пытается сфокусироваться на разговоре.

– То есть ты не собирался показывать мне своих несчастных жертв?..

– Торн! – это шуточное возмущение на его прекрасном лице, эта улыбка. Правду говорят, что истинная красота часто идет рука об руку с истинным же злом. Воплощенный ужас их темной земли кажется ожившим сахарным сном. – Ты могла бы успеть понять по себе, что нам не обязательно доедать то, что мы надкусили. Иначе я был бы добровольно мертв уже два раза. А ты – один. Подожди, счет в твою пользу? Возмутительно, обязательно скажи мне, когда мы сможем это исправить.

Исправить.

Торн представляет его клыки в шее, его руки – на ее талии. Его жестокие бледные губы на коже своего горла. Она видит улыбку на этих бледных губах и с ужасом думает, что он читает ее мысли.

Нет. Он не может. И с какой стати она вообще это представляет?

– Я поняла. Никаких несчастных и кровавых жертв. Ты добрый пацифист, про вас в слухах все врут.

Его смешок ей не нравится.

– Не врут. Про меня такие слухи тоже ложью не будут.

Она почти ощущает горечь на языке, и не может найти ей объяснения. И как же ее это выводит из себя.

– Не злись. Не нужно.

– Прости, я не могу по указу изображать радость от признаний кровожадного чудовища. Мог просто смолчать, если тебе не нравится моя реакция.

Туиренн хмыкает.

– Мог. Я вообще много как мог бы обмануть тебя, Торн, – он приближается к ней, отрезает путь, наклоняется, и вместо всего мира для нее остается только его лицо. – Но я не хочу. Я хочу быть предельно прямым с тобой – это плохо?

Что-то внутри нее хочет сказать, что ничего, что с ним связано, не может быть плохо. Торн забивает эту часть себя настолько глубоко, насколько возможно.

– Это не отменяет того, что я предпочитаю, когда со мной делятся добровольно. Вкус крови очень разнится в зависимости от того, как и в каких обстоятельствах ее… берут.

Она помнит вкус его крови на собственном языке. Горечь лесного источника, ночь, терпкая винная сладость. Против своей воли она думает, какой была бы его кровь на вкус, если бы он не заливал ее силой Торн в рот.

Он снова будто читает ее мысли, потому что от этой улыбки ей становится не по себе.

– Для меня, – говорит он вкрадчиво, тихо, только для нее. – Самым волшебным оттенком вкуса будет тот, который рождается, когда мы обмениваемся. Всем, не только кровью. Добровольно и увлеченно.

Торн понимает, что не дышит уже какое-то время. Она должна что-то сказать, и немедленно, только бы стереть это самодовольное выражение с его лица.

Но она не может ничего придумать. С трудом, но отводит взгляд от его лица; едва заметные черные прожилки пульсируют темными сгустками, слабо виднеясь из-под высокого ворота его черного камзола. Она хмурится, понимая, как глупо себя ведет. Она ничем не лучше тех глупых девиц, которые в сказках ведутся на обманчивые речи злых лесных принцев.

И когда она снова смотрит в его золотые переливчатые глаза, она прекрасно знает, что спросить:

– И много кто отталкивает весь этот шквал твоего могущества, Эрратт Туиренн, чтобы «добровольно обменяться» именно с тобой?

Ей кажется, она видит перемену в этом его уверенном взгляде. Он не отвечает сразу, всматриваясь в ее лицо, а потом отворачивается.

Она понимает, что стоит на высоком балконе, почти у самых верхушек деревьев. Как и когда они оказались здесь, она не знает, но сейчас это ее не волнует.

– Нет, – отвечает Туиренн, наконец, отступая на шаг и полусадясь-полуопираясь о кованые перила. – Они не могут.

Он улыбается. От этой улыбки Торн горько, но она все равно спрашивает:

– А ты часто ограждаешь их от своего… эффекта?

Эрратт Туиренн не отвечает ей, и этого молчания достаточно Торн, чтобы понять: нечасто. Никогда. Он попросту не может контролировать то, как много почувствуют другие со своей стороны, прикасаясь через него ко всем этим измерениям. А сами оградиться они не могут.

Она вспоминает его холодную кожу и горячую кровь. Вспоминает короткое мгновение без всей тяжести его сил.

Торн не говорит ничего, когда отходит к широким ветвям дерева и залезает повыше. Там, скрестив ноги, она может смотреть на Туиренна сверху вниз. Это совершенно не делает ситуацию легче.

– Твои слова не идут у меня из головы. Твоя идея.

Он смотрит на нее спокойно, с совершенно нечитаемым выражением. Торн не по себе.

– Неужели ты правда считаешь, что это возможно? Там, по ту сторону… там же нет ничего. Там даже невозможно… удержать себя.

Он не отвечает. Смотрит на нее все так же, с той же грустной улыбкой, и ей кажется, что она что-то упускает. Разглядывает его вновь: его графитные волосы, острые черты лица и совершенно непередаваемую красоту, прожилки под белой кожей…

Белой. Бледной.

Создания Двора Отголосков выполнены в оттенках тепла и золотых бликах. За все свое время здесь Торн не видела ни одного грискорнца с по-настоящему белой кожей. Тем более, такой – все равно что полупрозрачной, тонкой и ненастоящей.

Он уже был отчасти не здесь, утекал по чуть-чуть, растворяясь и исчезая.

Туиренн высматривает что-то в ее лице и медленно кивает.

– Да. Рано или поздно я окончательно потеряю себя. Тем скорее, чем больше буду пробовать попасть на ту сторону. Но, видишь ли, Торн, я не могу бесконечно ждать в своем замершем состоянии, пассивно наблюдая, как мой народ превращается в животных и обычную нечисть. У всего, что со мной случилось, нет ни крупицы смысла, если я не смогу помочь им.

– Даже если ты преуспеешь, – Торн качает головой, – ты перестанешь быть собой.

Он пожимает плечами, совершенно равнодушный, ничуть не тронутый ее словами.

– Какое это будет иметь значение, если я смогу нам помочь? Если нужно отказаться от моего грискорнского происхождения, пусть. Расу? Я отдам ее, не сомневаясь ни мгновения. Свою суть, свое имя, свое тело даже – если потребуется.

Она снова вспоминает холодную Бездну после своего неудачного падения. Все, что в ней осталось – чувства, даже не мысли. И он хочет сотворить такое с собой добровольно?..

– Моя уверенность, Торн, берет корни из одного простого факта. Я живу долго. Дольше всех тене, которых я знаю и о которых слышал. И нет ничего после всей этой жизни, что было бы для меня дороже спасения моего мира. Это желание – то, что определяет и формирует меня. И это – та самая черта, которая переживет путь… если я смогу его пройти.

Он снова подводит к этому вопросу, и Торн не хочет отвечать. Прячет лицо в ладонях, завешивается волосами, белыми, как жемчужный поток. Они такие всегда теперь. Она теперь другая, кажется.

– Пожалуйста.

Она не замечает, спрятанная-согнутая, как он оказывается рядом. Выныривает из своего убежища и обнаруживает его лицо так близко. Длинные пальцы в черной коже перчаток мягко ложатся на ее колено, когда он, высокий, приближается и ловит ее взгляд так цепко, что она не может даже подумать о том, чтобы взглянуть в сторону.

– Мне нужна твоя помощь. Обычно я никого не прошу, но вот я стою перед тобой и без конца объясняюсь. Торн, я должен спасти свой народ.

Она совершает ошибку, это точно. Но вот ее собственная рука ложится на его, и она мягко сжимает его ладонь.

– Я помогу.

Ей кажется, что сердце сжимает ледяная рука, когда она говорит это. Когда подписывает его суицид собственными словами.

– Но у меня есть условие.

Что-то недоброе мелькает в его грискорнских глазах, но в следующее же мгновение он слегка кивает, без слов предлагая ей продолжать.

– Мой караван. Моя семья в опасности, я должна им помочь, – слова скатываются с языка неприятно, криво. Будто бы она ходит по грани лжи. Ей требуется мгновение, чтобы понять, что это слово «семья» начинает менять для нее значение.

Что с ней здесь стало?..

Туиренн смотрит на нее с мгновение, словно считывает, изучает.

– Так вот почему ты постоянно хочешь сбежать.

– Я не…

– Не пытайся лгать. Ты хочешь. Что там такое?

Она не знает, как объяснить.

– Там… я не просто так рванула в лес. В сознательном состоянии я бы ни за что даже не подошла к деревьям. Я была напугана, до ужаса. В караване, парой дней спустя того, как мы покинули Город-Бастион…

Она сама не понимает, как это происходит, но внезапно она выливает на Эрратта Туиренна все, что случилось с ней. Искренне, со всеми ее глупыми идеями и упрямыми решениями вопреки здравому смыслу. Она никогда не говорила ни с кем так откровенно и так много, не боясь осуждения или косых взглядов.

И он слушает, молча и спокойно. Увлеченная, она не замечает, что он уже какое-то время сидит рядом, что что-то не так.

– …и я бросила их. Понимаешь? Я не знаю, откуда оно взялось, но я видела его, и…

– Оно взялось от тебя, – говорит Туиренн со смертельным спокойствием.

Ей кажется, что ее накрывает пучиной вновь.

– Что?..

– Это старая нечисть, которую вы могли подцепить только в Городе-Бастионе, Торн, – он совершенно холоден и спокоен сейчас, ни тени игривой улыбки и легкой интонации. – Оно спало, и кто-то должен был пробудить его и притащить на себе в караван. Скорее всего, это ты. Если, конечно, у вас в караване не было других полукровок или тене. Вспоминай, где ты порезалась или оставила что-нибудь свое.

Она не может уложить мысли. Ей кажется, что ее трясет от холода.

Она. Это она виновата, она притащила чудовище в караван. Она, она, она…

Все они были правы. Она чудовище. Чудовище, из-за которого пропали дети, и кто знает, что…

Ладонь Туиренна ложится на ее плечо, и он прижимает Торн к себе. Она слишком близко к его шее, и слабовольно позволяет себе так и остаться.

– Это поправимо. Давай, вспоминай. Бастион, странные места.

Она немедленно слушается. Перебирает воспоминания. Улицы древнего города, мрачные лица его жителей. Музыканты с их живыми выступлениями. Старые дома. Молли и его взволнованный взгляд, и теплые руки. Его беспокойство и попытки отговорить ее.

Торн вздрагивает и отстраняется, едва ли не стукнувшись носом о подбородок Эрратта Туиренна.

– Заброшенный квартал. Я нашла какой-то двор, забаррикадированный и пустой, и мне захотелось понять, что там такое внутри, и…

Рассказывая, она понимает, как это звучит. Понимает, что делала. Упрямая, упершаяся в то, чтобы хоть где-то, хотя бы себе доказать, что нельзя просто запретить ей что-то делать или куда-то входить. Что она ждала там найти? С какой стати в том старом дворе вообще должно было быть… хоть что-то?

Она проникла в изолированное место, залезла в самую глубину, мрачную, тревожащую. Почти уронила туда свой клинок. Капнула кровью из порезанной руки.

Туиренн не отрывает взгляда от ее лица. Он ничем не выдает, как относится ко всей этой истории.

– Какая же я непроходимая дура.

Он вздыхает.

– Торн, я мог бы сказать, что ты не виновата. Что нельзя закрывать эгидианцев, даже полукровных, и заставлять их прятать свои эмоции и свою суть, что это чревато плохими поступками и решениями. Но это было бы дешевым оправданием и попыткой переложить вину. Ты не хочешь перекладывать свою вину. Ты хочешь все исправить, и это гораздо важнее.

– Конечно, я хочу все исправить! – она вспыхивает. – На моих руках, может, жизни этих детей, и…

– Скорее всего, пока нет, – он соскакивает с ветки на балкон. – Идем.

Ей кажется, ее трясет, и она протягивает ему свою дрожащую руку слишком уж порывисто. Туиренн тянет ее на себя, и она теряется в ворохе черных перьев и золотых лепестков, пока не спотыкается о что-то мягкое.

Ковер. Под ее ногами сбитый ковер.

Здесь, в этом помещении за коваными дверьми-воротами, вообще совершенный бардак. Такой выбивающийся из вездесущей реликтовой безупречности, что она запинается и обнаруживает себя пялящейся по сторонам: на сбитые гобелены, местами сломанную мебель, завешенные скомканными занавесками окна. Чуть поодаль в стороне – рваная картина, которую ей не разглядеть, а на единственном целом столике у совсем другого балкона мерцает что-то стеклянное.

Купол. Небольшой стеклянный купол накрывает собой странный цветок. Золотая роза на излишне шипастом графитовом стебле подвешена в воздухе, одинокая и умирающая. Наполовину увядший бутон опустил голову, а под стеблем тусклым прахом хранятся останки опавших лепестков.

Туиренн возникает перед ней, закрывая бардак полуразрушенного помещения. В его руках – зеркало, мутное и старое.

– Бери. У меня есть некое… «взаимопонимание» с зеркалами. Взгляни, что сейчас происходит с твоим караваном.

Она берет тяжелое металлическое зеркало из его рук, смотрит в непроглядную муть. Не сразу, но перед глазами вырисовываются образы.

Хорра с чудовищными синяками под глазами и вечно закрытыми фасеточными панцирями. Майли, худая и бледная. Вэйрик, потерявший улыбку. Суровый Адан, больше напоминающий наемника сейчас, чем когда-либо до этого. Она нигде не видит Молли, но он всегда был самым деятельным, и она не удивлена, если уж он сейчас где-то пытается помогать.

Торн помнит всех детей каравана. К ее удивлению, новых пропаж она не находит – но и исчезнувших детей тоже не видит. Она ищет что-то, какую-то зацепку, пока не понимает, что знает этот мост и эту окраину.

– Больше никто не пропал, но…

Караван практически не сдвинулся с места. Но почему?..

Не сразу, но она находит причину. На палатках пропавших детей она видит одни и те же слова, выведенные кровью, криво и неровно:

«Теперь вы живете со мной».

Растерянная, непонимающая, она позволяет Туиренну забрать зеркало. Он смотрит на караван без намека на интерес, и не выглядит удивленным ни на мгновение.

Изображение в зеркале гаснет. Его лицо больше не освещается, и Торн видит его черты чудовищно-гротескными в этой жуткой темноте.

Он касается ее руки и выводит прочь, пока за ними не закрываются кованые двери, и они не оказываются в коридоре, таком же безупречном, как и все остальное здесь – кроме той комнаты.

– Что это такое? – она сама не замечает, что позволяет голосу дрогнуть. Туиренн чуть сжимает ее ладонь.

– Мы умираем, Торн, и иногда от нас остается только отголосок вроде такой вот древней нечисти. Которую легко пробудить кровью и легко втащить в игру, правила которой оно тебе никогда не расскажет.

Ей кажется, у нее подкашиваются колени.

– Я должна идти к ним. Я должна…

– Нет, – говорит он холодно, и это приказ. Он продолжает мягче, но все так же непреклонно. – Не потому что я боюсь упустить тебя. Потому что оно тебя убьет. Твоя кровь – то, что пробудило его, и это же единственное, что позволит ему воплотиться по-настоящему. Ты не готова. И убежала ты, скорее всего, чудом.

Ее это не волнует. Она не тщеславна. Только бы…

– Пусть кто-нибудь поможет. Кто-то, кто способен. Раш, т… – «ты», она чуть не сказала «ты». Она чуть было не сказала лорду Двора сходить и решить ее проблемы.

И он прочел это правильно.

– Я не могу покинуть Двор, Торн. К другому оно не выйдет. Есть причина, почему другие дети не пропали. Скорее всего, оно спит, и будет спать, пока караван не попытается сдвинуться с места, или пока ты не вернешься. И оно нападет на тебя, как только ты появишься там вновь.

Она молчит. Сама не отдает себе отчета, как сильно сжимает его руку сейчас.

– Торн, все могло быть хуже. Ты все еще можешь им помочь.

Она усмехается, горько.

– Чем? Тем, что никогда не вернусь? Останусь тут ради их же блага?

Эрратт Туиренн смотрит на нее с холодным и невероятно грустным спокойствием.

– Нет. Ты можешь стать лучше, вернуться и разобраться с этой тварью раз и навсегда. Как я и говорил, Раш будет рад учить тебя бою, помимо тренировок твоих новых способностей.

Торн поднимает на него взгляд и только тогда понимает, как вцепилась в его руку. Отпускает, едва ли не отталкивает, и отступает на шаг. Она знает, что он имеет в виду.

Что она будет свободна, когда его не станет.

– Я… спасибо.

Он лишь слегка склоняет голову.

– Не за что. И возьми зеркало. Смотри на тех, кого хочешь видеть, когда захочешь.

Он отступает на шаг – Торн знает, чтобы исчезнуть. Последняя попытка сгладить эту горькую ситуацию – запредельная, отчаянная глупость:

– Оно покажет мне кого угодно?

– Кого ты захочешь.

– Даже тебя?

Ей теплее, когда она видит тень улыбки на его губах.

– Меня можно увидеть и без зеркала, Торн. Разве что ты хочешь подсмотреть за мной и увидеть что-то особенное. Что, – спешит он добавить, чтобы она не успела начать отрицать, – ты тоже можешь сделать без зеркала, только попроси. Хорошего вечера.

Он исчезает в перьях и золоте, а Торн остается стоять в темном коридоре со старинным зеркалом в руках. Ее накрывает слабость, но сердце, впервые за долгое время, стучит как живое.

…На следующий же день она метает клинок в Рашалида и говорит, что хочет учиться дуэлям.

«Давно пора», – говорит ей ее брат. И она полностью согласна.

X

Торн подпрыгивает на месте, игриво подмигивает. Ее брат, сегодня одетый в темное, в шутку сердит, перехватывает клинки поудобнее. Их тренировки больше напоминают игру, чем серьезные занятия, но никогда ничему Торн не училась так эффективно и с удовольствием. Больше не сдерживая себя, не думая ежесекундно о том, как бы не открыть лишнего, не испугать, не оттолкнуть… Раш – это Раш. Ему она не боится показать ничего.

С ним она не боится ошибаться и пробовать.

– Ну, давай. Не мог придумать что-нибудь поэнергичнее? – она скалится-улыбается, и Рашалид замирает так неестественно, как могут только тене. А потом он щурится. Недобро.

– Хочешь поэнергичнее, значит… – цедит он, кружа на безопасном расстоянии.

Торн помнит, как важно не упускать его из вида, но все равно не понимает, как он вдруг исчез.

– …так полетай!

Сильной рукой Рашалид хватает Торн за шиворот и дергает вверх – и в следующее мгновение с грацией мешка с землей она падает в кусты на другом конце поляны.

Отфыркиваясь, она кое-как убирает с лица бело-золотые пряди, но встречается взглядом вовсе не с братом. Над ней, не скрывая любопытства, милое лицо Касклетары. Мерцает золото на мягких губах, и Торн ловит себя на мысли, что ей не оторвать взгляда. А потом вспоминает, что она разлеглась в кустах враскоряку.

Смущенная, она призывает на помощь всю свою арлекинскую ловкость и вскакивает на ноги. У нее бардак на голове и растрепанная коса, и Кас смеется, выуживая листики из ее волос.

– Рада тебя видеть. Я зачем-то нужна? – спрашивает Торн, усиленно игнорируя самодовольную физиономию Рашалида за спиной викторианки.

– Хотела захватить тебя с тренировки, пока этот злодей не сделал из тебя отбивную с гарниром из веток, – Кас достает одну особенно крупную из волос Торн и приглаживает пряди. Задерживает в пальцах, пропускает медленно, разглядывая бело-золотые переливы. Иногда Торн сама засматривается на свои волосы. Она даже не поняла, когда они стали такими.

Но потом Торн встречается взглядом с серьезными темными глазами Касклетары и понимает, что та здесь по делу.

– Я забираю тебя в лес. Поручение Туиренна. Он сказал, что ты сама все поймешь, и ничего мне не объяснил.

Касклетара была его информатором и разведчицей, но утверждает, что не знает ничего об этом поручении? Что-то кажется здесь ужасно неправильным, и Торн бросает беглый беспомощный взгляд на Рашалида. Тот пожимает плечами, но его вид не предвещает ничего хорошего.

– Кас, в лесу опасно. Ты сама прекрасно это знаешь, – Рашалид сердито скрещивает руки на груди. – Особенно сейчас.

Викторианка отмахивается от него.

– С Торн буду я. Будет Кет, – она кивает в сторону темной тени за пределами поляны. Торн замечает его только сейчас, но в этом нет ничего удивительного. Не с этим парнем; она уже успела узнать, что это Кетклешкот, викториан и один из приближенных Туиренна. Тень в кронах деревьев, неуловимее ветра. – В конце концов, Рашалид, Торн сама – сила, подобной которой нет, не считая Его.

Торн трудно сдержаться от гримасы. Всегда, когда о Туиренне говорят так. Будто он какая-то сущность, обезличенная, слишком глобальная.

Его улыбка, его горечь, его целеустремленность – это что-то живое, настоящее. Как они могли забыть?

Рашалид недоволен, но больше ничего говорить не собирается. Здесь это не принято, запрещать что-то тем, кого любишь, чтобы их уберечь; любовь здесь значит доверие, даже если это доверие идет рука об руку с риском для жизни.

– Хорошо. Если лорд Туиренн говорил, я готова идти хоть сейчас.

Кас, кажется, рада это слышать.

Кетклешкота не видно в лесу, и чувствительности Торн пока не хватает, чтобы засекать его присутствие рядом с собой. Он всегда где-то рядом, когда она оказывается в чаще, но Торн знает это только потому, что ее заранее предупредили о нем. Кет не следит за ней намеренно, у него свои обязанности: понять, куда пропадают дикие лесные реликты, откуда кости по бокам витиеватых тропинок. Она знает, что эти пропажи беспокоят всех во Дворе Отголосков, и иногда едва сдерживается, чтобы не напроситься помогать. Ее останавливает только прозаичное четкое осознание, что она со своими знаниями никак ситуацию не изменит. А может, и вовсе сделает хуже.

Они с Касклетарой преодолевают темные рощи и перечеркнутые витыми корнями тропинки с легкостью птиц, и Торн нравится видеть лес изнутри. Дворец и окрестности бесконечны и прекрасны, но у дикого леса совсем другой дух и совсем другой запах. Все здесь кажется живым.

Мутная красная люминесценция освещает дупло, и оттуда за ними следят большие полосатые стрекозиные змеи, стрекоча жвалами зловещую песню. Из-за черной листвы выскальзывают порой почти невидимые хвосты полуспящих сытых хищников, а в какой-то момент Торн почти слышит мягкие шаги на ветвях над их головами; кто-то следит, ведет их, смотрит, чтобы не зашли туда, где их не ждут.

Маленькие существа юркают на периферии зрения, и Торн понимает, что не заметила бы их ранее, не понимая, как живет этот мир. Она видит настолько, настолько больше теперь: следы копыт кого-то двуногого, пометки стеклянным ножом на сухой крепкой коре, листья и корешки, сложенные кругами, словно после чьих-то ночных хороводов. Лес живет сам, за пределами дворца древнего лорда, и Торн ловит себя на мысли, что хочет знать все о нем.

Она хочет узнать все о его мире. О своем мире. Неважно, насколько он жуткий. Этот мир достоин спасения. Но жертвой ли?

Чтобы отвлечься, она цепляется за один из недавних комментариев спутницы, и полушутливо спрашивает:

– Так, оценивая уровень опасности существ здесь… насколько смертоносно то, к которому ты меня ведешь?

Кас думает с мгновение, затем нерешительно пожимает плечами.

– Смотря с какой стороны посмотреть. Наариш… скажем так, дарует спокойствие. В форме неких услуг, которые не раскрывает никому, кроме просителя. Чаще оплата нематериальная, вроде обещания или услуги. Но Он – Он бы ни за что не послал тебя к существу, которое запросит слишком много. Так что не переживай.

Яснее не стало. Торн вздыхает.

– Я никогда не смогу охватить все, что есть в Темных Дворах, не так ли?

Кас улыбается ей. Ее улыбка полна клыков, но какая же она теплая.

– О, да! Но не переживай. Мы сами удивляемся чему-то новому время от времени. Здесь даже есть дикий бродячий крик.

Торн запинается об корягу. Непонимающе мотает головой.

– Прости, что?

– Крик. Да. Если когда-нибудь ты заблудишься в лесу в полном отчаянии, можешь приманить крик. Он разрушает все, возле чего оказывается, и любых живых существ накрывает чудовищной болью потери. От него можно только прятаться.

– Как… это могло появиться вообще?..

Кас молчит с мгновение, потом отворачивается.

– Это Его крик. Я не рискнула спрашивать, что вызвало его, но выброс столь сильных эмоций лорда Двора способен создавать и не такое.

Разговор снова пришел к Туиренну, и Торн кажется, что она ощущает неловкость. Кас нервно потирает плечо.

– Вы с ним сблизились. Мне приятно видеть, что он не закрывается от новых лиц. Хотя, наверное, это потому, что ты можешь его понять.

Ей не скрыть, как она смотрит на руки Торн. Ткань перчаток скрывает линии на коже, но не правду об их существовании.

– Скажи, каково было… расти с ними? В… детстве? Что другие существа чувствуют, когда касаются тебя?

Торн озадаченно моргает – и тут же отворачивается. Кас не знает. Она не знает, как появились отметки. Она – разведчик для Туиренна, его доверенное лицо, но он… ничего ей не сказал? Разве они не близки?

– Туиренн совсем ничего не говорил обо мне? – вопрос срывается с губ сам, прежде чем Торн успевает подумать, стоит ли ей вообще об этом говорить.

Кас качает головой.

– Он недоверчив и скрытен со всеми. Даже со мной. Я могу ощущать все могущество мира, когда мы вместе кожа к коже, но ничего не узнаю о нем самом.

Торн ощущает, как горит лицо. Эти… детали их взаимоотношений – этого она не хотела знать. Бездна, только бы теперь суметь выбросить из головы.

Почему это вообще ее волнует. Лорд Двора – это лорд Двора, он проводит время, с кем хочет. Она для него – всего лишь удобный портал в точку под названием «самопожертвование».

– Он не показался мне скрытным, – как казалось Торн, он раскрывал свои эмоции так охотно и ярко. А может, это она так жадно хваталась за них? – Кас, он же так легко отвечает на любые вопросы!

Глаза Кас распахиваются широко, она сама – воплощенное удивление. Качает головой, голубые пряди падают ей на глаза.

– Как я смею? Он – это… это Двор, Торн, это воплощенная суть всего мира. Неземной, далекий от нас. Я не осмелюсь.

Торн смотрит на нее с удивлением, которого не ждала от себя. Смотрит в искаженное зеркало, отображающее, как глупо отделяла она сама себя от этого мира, рисуя тене книжными образами из страшных сказок, лишая их права на что-либо еще.

Туиренн – не какая-то там сила в обманчивой форме юноши. Как можно быть ему столь близкой и далекой одновременно? Как можно делить с ним постель и считать его ворохом образов в оболочке?

Он же… любит вопросы. Он любит рассказывать и любит чужой интерес. А еще светлячков, когда эгидианцы вспыхивают от эмоций и освещают пространство вокруг. Ему нравится мелодия вечернего ветра, но он не любит музыку лесных огоньков, и готов звать их только на праздник. Он хочет знать больше о землях за лесом, но может только смотреть в зеркала из-за сковывающего его долга. Он не любит сказочное игристое вино. Он любит кленовые венки и книги в мягкой обложке.

Как – как все вот это можно лишать права на реальность? Сводить его к мешанине суеверных домыслов и вскормленных невежеством страхов?

Да кем бы он ни был, он… заслуживал того, чтобы его видели. Его, а не наклеенный, как цирковая афиша, образ.

Он заслуживает того, чтобы его любили. Любили без бремени любви навязанной, любили его самого вне рамок безусловной любви к лорду Двора и создателю.

Как Касклетара могла быть рядом с ним и не понимать всего этого?

У Торн нет ответов сейчас, и она молчит, пораженная. Касклетара расценивает ее молчание по-своему.

– Он щедр ко всем. Мне была оказана честь быть с Ним, касаться Его. Он уже давно будто забыл об этом, но, наверное, это правильно. Он – это Он.

Она делает только хуже, и Торн почти тошнит. До боли в костях ей хочется сейчас провалиться сквозь эту проклятую реальность, бросить все и рвануть во дворец безумным спугнутым зверем. Найти Туиренна, взять его за руку, вытолкнуть прочь голодную Бездну и позвать его-настоящего танцевать и жить моментом.

– Расскажи мне о Наариш, пожалуйста. Вдруг придется платить ей тем, чего у меня нет! – почти-ложь, но Торн учится формулировать, и у нее получается все лучше.

Кас наполняет ее разум мутными предостережениями, но, не зная причины, не может посоветовать ничего наверняка. Когда Торн одна ступает на поляну перед маленьким каменным домиком, она все еще слабо понимает, что ее ждет.

Сперва ей кажутся странными фонарики на тонких столбах, но вот она приглядывается, и ей становится не по себе. Все фонари здесь – наколотые на пики высушенные маленькие головы большеносых существ. Их красные колпаки натянуты по самые кончики этих крупных носов, и огни светят через пустые глазницы и алую, жесткую от засохшей крови ткань.

Здесь есть и другие огоньки, маленькие музыкальные существа под крышей напоминают насмешку над самими собой, мертвые, высушенные. Светлячки устроили дома в их телах, выплетая светящиеся нити вокруг железных крюков. Торн видит плетение нот, вьющееся от тельца к тельцу.

Она, кажется, жалеет, что Кас не пошла с ней. Знает, что оба викториана следят за ней и чуть что прибегут на помощь, но для хороших отношений с Наариш Торн нужно постучаться в дом одной.

Она замирает, едва поднеся руку к дереву. Сороконожки бросаются в стороны и исчезают в широких рассохшихся щелях. Поборов отвращение, Торн размыкает нервно сжатый кулак и отстукивает мягкий ритм ноготками.

Дверь отворяется, стоит ей закончить. Совершенно бесшумно, изнутри виднеется теплый рыжий свет огня в камине. Ничего не скрипит, когда Торн ступает на деревянный пол, внутрь, в эту сырость и жару. Здесь грязно, и ей кажется, что по ее коже что-то ползает, но она помнит, что оскорбить древнего жителя леса очень просто, и удерживает себя от порыва передернуться.

– Так-так-так, госссти, да какие знаменитые, да какие особенные.

Голос звучит сзади, сбоку, неясно откуда, окружает ее со всех сторон. Она ощущала бы себя загнанной в угол, но уже была научена горьким опытом Воагхэнн – и посмотрела вверх.

Поблескивая влажными пластинами панциря, Наариш отцепляется от потолка маленькими лапками и опускается к лицу Торн. От нее пахнет сыростью, плесенью и гнилым мясом, но Торн заставляет себя не шевелиться.

Черные усики Наариш ощупывают ее волосы, тянутся к лицу. У существа нет глаз в классическом понимании, только это темное брюхо и бесконечно шевелящаяся дыра в окружении лезвий-жвал.

– Я пришла за сделкой.

Наариш перестает ощупывать ее и полностью соскальзывает с потолка. Собираясь в комок, она напоминает гнездо мокриц, бесконечно копошащееся, грязное – но вот панцирь соскальзывает, и перед Торн уже что-то совсем иное.

Маленькая, худенькая, как скелет, с кистями и ступнями, слишком длинными для этого тела. Ростом Торн всего лишь по грудь, она неуловимо напоминает всех детей Двора этими диковатыми чертами лица, но у нее все еще нет глаз, шевелятся на лысой голове усики, а пасть напоминает воронку с клинками.

Мокрая от слизи рука хватает Торн за плечо, затем – за предплечье. Наариш всасывает воздух с омерзительным свистом, качается из стороны в сторону, блестящая, голая, склизкая.

– Дай. Дай. Покажи, за что печешься, что любишшшь, что тревожит. Покажи дорогое, я ссскажу цену.

Торн перехватывает неестественно длинную, плохо функционирующую кисть, но Наариш шипит, отдергивается прочь.

– Нет! Нет – только иссскренне. Кожей, правдой.

Торн не позволяет себе выказать сомнения. Сдергивает перчатку, снова перехватывает руку существа – видит, как открывается мерзкая круглая пасть, как дрожат в ужасе усики – и чувствует древность, кровожадность, битвы. Страх за мелких панцирных детей под полом, что едят плоть на много ярусов вниз. Последнее, что она смогла заманить, невкусное, потому что вкусное давно вымерло, оставив лишь сухие головы на пиках да кости в земле. Не вспомнить названий племен. Не остается прежних детей леса, нечего есть, ее вид пропадет, если не будет искать. Но не эти – только не эти. Выкормятся, щедрый выводок, расползутся в другие Дворы, сменят цвет – будут охотиться, есть жаркое мясо, а она здесь, самая первая, самая властная, убережет, вскормит, научит…

Наариш снова отдергивает руку, зажимается и прячется. Она знает, что открыла правду о том, что ей дороже всего, и готова оборонять свой выводок.

– Меня не волнуют твои дети, – спокойно заверяет Торн. – И ты знаешь, что это правда, не только потому что я не могу лгать. Но мне нужна моя сделка.

– Да. Даа… – Наариш горбится еще сильнее, будто ее выступающий позвоночник просто неспособен удерживать это тело прямо. – Люди, которые ждут в передвижных домах и под крышшами из ткани. Люди, скованные страхом перед тем, чего не зззнают. Если сссойдут с места – будет больше жертв. Ты хочешшь помочь, но тебе нужно купить время.

Торн хмурится.

– Вроде того. Ты можешь помочь мне?

– Могу. Могу… сссон крепкий, не тратящщщий их время ссон. Подарю им, будут ссспать, пока ты не разрушишшь, не придешшь. Кровью капнешшь, ссспадет сссон.

Сон. Возможность для них не волноваться, не совершить больше ошибок. Пока она не придет и не исправит то, что наделала.

Туиренн знал, что найти для нее. Это идеально. Как ей его отблагодарить?..

Но о благодарности рано думать. Пока еще оставался другой важный момент.

– Какова цена?

Наариш горбится, отворачивается. Гнет, мнет свой панцирь, будто пытается что-то отломать.

– Ссстыд. Твой ссстыд. Выпью его, сссладкий, когда насстоится-накопитсся. Пожжми руку ссейчас, все под крышшами из ткани усснут. Когда насступит момент, я и дети будем пить твой ссстыд.

Торн качает головой.

– Я не понимаю. Какой стыд?

Когда усики Наариш замирают, повернутые к ее лицу, ей не по себе. Существо протягивает ей непропорциональную руку.

– Забыла кое-что. Мелочь. Вспомнишшь, отплатишшь.

Мелочь. Мелочь – не так и страшно, когда на кону стоит безопасность ее каравана. Она касается руки Наариш, ощущает, как что-то мерзкое вьется по ее пальцам. Хитиновое подобие когтей режет ее руку, и безымянный палец оплетает ее собственная золоченая кровь. Застывает кольцом, самой обычной вещью. Ей кажется, что она забыла что-то важное, но даже это ощущение растворяется.

Наариш отступает, сгибается, садится за сырой пол. Ползет, как ребенок в шалаш, под свой скинутый панцирь.

– Ухходи. Прочь. Прочь. Копи ссстыд.

Многоножка вновь вырастает в полный рост и цепляется за низкий потолок, к множеству более мелких. Торн не задерживается, уходит прочь, думая только о том, как же хочет добраться до ванной и отмыться.

Мерзкая, грязная, в слизи, она идет к Кас и Кетклешкоту с легким сердцем. Теперь она не будет ненавидеть себя за то, что проводит здесь время – и что ей это нравится.

Караван дождется ее дома. Все будет хорошо.

Шаннлис восстанавливался быстро, но только физически. Он оставался мрачным и неразговорчивым – и, начистоту говоря, странным. Слишком выбивался из всего во Дворах. Всегда в себе и закрытый, он наотрез отказался от помощи Инатта, а настойчивую Амишу шугал от себя со все возрастающей грубостью. Казалось, ему отвратительны здесь совершенно все – кроме Торн.

Он хотел проводить с ней все свободное время. Расспрашивал ее обо всем, будто ему и правда была интересна ее скучная жизнь. Стоило обмолвиться, что ей понравилось в Городе-Бастионе, и он заставил ее делиться впечатлениями несколько часов, слушая с практически нездоровой жадностью. Они не спали всю ночь тогда, даит-аин так и остался в ее комнате, не отрывая от нее взгляда.

Торн не привыкла к такому вниманию. Ей было слишком не по себе. Амиша, впрочем, не видела в его поведении ничего плохого.

«Неудивительно, что ты ему нравишься, – смеялась она. – Взгляни, как ты расцвела дома. Глядя на тебя, легко поверить, что здесь могут рождаться не только чудовища».

Дом. Это все еще звучало странно.

Торн обещала подхватить Шаннлиса и в этот день. Он всегда входил к ней без стука, и потому в этот раз она тоже влетает в его комнату без предупреждения – и замирает, когда видит его. Он полуодет, с внезапно блестящих серебряных волос еще срываются редкие капли воды. Стоит к ней спиной – спиной, на которой хватает следов – полос, будто бы от хлыста, будто бы от крюков. Хуже только шов сзади и сбоку. Будто бы что-то из него вырезали. Какой-то… кусок.

От одного только этого следа Торн кажется, что что-то холодное расползается от коленей по костям, и она смущенно отворачивается.

– Прости, я… выходи, как будешь готов. Жду снаружи.

Он, впрочем, вовсе не кажется смущенным. Смотрит на нее со спокойствием мертвеца, пока медленно выворачивает рубашку.

– Ничего страшного. Останься, пожалуйста. Я рад тебя видеть.

В нем есть эта черта, от которой всегда не по себе – его непоколебимость. Кажется, Шаннлиса ничего неспособно напугать. С другой стороны, с такими-то следами, удивительно ли?

Вопрос вертится на языке, и Шаннлис, словно видя ее насквозь, спокойно предлагает:

– Спроси, если хочешь. Мне не жалко для тебя никакого секрета.

Его шрамы и правда не дают ей покоя, и Торн, позволив себе расслабиться, опирается плечом о косяк двери.

– Не могла не заметить твои шрамы. Они очень…

– Уродливые?

– Жуткие, – Торн никогда не считала шрамы уродливыми. Интересными, страшными или даже красивыми, но не уродливыми. У Адана вокруг глаза кожа срослась пугающе-неестественно, но это только придавало ему солдатского шарма. – Это… здесь тебя так?

Она помнит, что делал Ашберрад и остальные со своими пленниками, и предположение кажется ей логичным. Но Шаннлис замирает на долю секунды, словно остановленный во времени – а потом смеется, открыто, искренне, со сбивающимися интонациями.

– Что?.. Нет. В Бастионе.

Отчего-то от его ответа Торн только больше не по себе, но сам Шаннлис выглядит совершенно спокойно. Вот он только что истерично смеялся – и вот снова смотрит на нее с холодным отсутствием каких-либо эмоций во взгляде.

Что-то с ним очень, очень не так. Но, видимо, вот и объяснение.

– Что с тобой…

– Не думай об этом, – его широкая улыбка не затрагивает глаз. – Это прошло. А здесь меня спасла ты. Так куда мы идем сегодня?

Торн охотно хватается за шанс отвлечься. У них в планах – прогулка, попытка узнать окрестности дворца лучше. Сколько бы времени она ни провела здесь, каждый день видит что-то новое. Цветы рассказывают истории в саду, а клен с листьями из металла создает очертания карты, позволяя находить все более и более поразительные места.

Они видели картинную галерею с образами, которые Торн не могла бы представить сама. Не только тене, но и другие существа, пернатые и чешуйчатые, с различимыми лицами или же совершенно чуждые. Картины небес, заполненных этими существами, и бурных океанских вод. Некоторые манили к себе, и Торн даже касалась пары-другой – слышала шум прибоя, дикие крики небесных хищников, ощущала дуновение давно забытых ветров.

В другой день они нашли комнату, полную морских раковин и странных музыкальных инструментов, вплавленных в тонкой работы шкатулки. Амиша пыталась увести их оттуда, говорила, что это комната Туиренна и входить в нее нельзя, но Торн ее не послушалась. Она знала, что это помещение хранит историю, и знала, как ее слушать. И раковины со шкатулками дарили видения о пепельной земле на севере, о диких воронках в черных морях, ведущих прямиком в Бездну. Она не видела, но чувствовала кожей, как мимо нее скользят существа, рожденные для другого измерения, которых нельзя увидеть простым зрением. Воинственных и воистину злых, живущих только ради битвы и кровопролития. Возводящих войну и сражения в ранг искусства.

И их всех больше не было. Ни невидимых завоевателей, ни смелых покорителей неба, ни любопытных существ из пучины.

Ни Амиша, ни Шаннлис не казались впечатленными тем, что видели. Даит-аин говорила, что все это может быть и выдумкой, потому что об этих образах никто не знает. Шаннлиса не интересовала история. Его, кажется, вообще ничего не интересовало, кроме Торн и того, чувствует ли она в этих образах что-то особенное из-за своей метки.

Она чувствовала, но по иной причине. В памяти сияли все слова, что говорил Туиренн о вымерших и ныне забытых видах, его невысказанное отчаяние в попытках уцепиться и сохранить хотя бы крупицу уходящей истории. Вот оно, все здесь, все, что он смог сохранить. Позволяет заглянуть в прошлое хотя бы на мгновение.

– Это в любом случае история, – сказала как-то Амиша, практически утаскивая Торн из старой секции библиотеки, где не было ни одной книги на известном языке. – Эпохи уходят, и это нормально. Не позволяй чудовищу убедить тебя в том, что пыльные древности его хищных времен дороже настоящего.

Торн не думала о том, что прошлое лучше настоящего. Но и просто так отрицать то, что многое было потеряно, словно ничего не значащее, она не могла.

Чем больше отголосков прошлого она видела, тем сильнее ей казалось, что с тех пор исчез целый мир, и все, что осталось – осколки камней и костей, а среди них – один бесконечно-верный, вечный юноша, отказывающийся отпускать.

Но говорить об этом с Амишей и Шаннлисом было бессмысленно. Раш понимал ее лучше, но он почти всегда был чем-то занят, пропадал где-то в темном лесу. Занимался пропажами.

Сегодня они хотели исследовать территорию за пределами сада. Торн не вынуждали давать никаких обещаний – она могла бы выйти и за пределы территории дворца. Но после двух попыток побега она сама не спешила выходить за ворота без повода. Внутри хватало интересного – и было менее опасно.

Не сегодня.

Она слышит плач гораздо раньше, чем ее спутники. Абстрагируется от щебетания Амиши, замирает на месте, вслушивается. Дело не в том, что они слышат хуже нее; у даит-аин отменный слух. Они привыкли к крикам и слезам здесь, не обращали внимания. Но Торн – Торн этого не могла.

Не говоря ни слова, она сворачивает в темные аллеи. Воспоминания о нападении Ашберрада заставляют кожу покрываться мурашками, но она пытается держать эмоции в узде. Шаннлис хватает ее за руку, тянет на себя, почти стаскивает перчатку.

– Не надо. Не рискуй! Давай уйдем, – у него во взгляде прорезается что-то почти просящее. Амиша поддерживает его, преграждает Торн путь.

– Не лезь. Правда, не лезь. Туиренн не может защищать тебя все время. Ты ничего не можешь сделать его зверям.

Торн почти тошно. Она вырывает руку.

– Хорошая позиция, Амиша, ненавидеть их со своего безопасного холма, где так легко выглядеть лучше, ничем при этом не рискуя и ничего не делая.

Даит-аин замирает на мгновение, а потом вспыхивает, мерцают серебряные прожилки в угольных безднах ее лица, кривится прекрасная линия губ, обнажая клыки.

– Ничего?! – о, она задета, и Торн ловит себя на том, что рассматривает ее эмоцию с интересом. Чужой гнев словно наполняет ее энергией. – Я вызволила себя из плена сама, Торн! Я убила своего хозяина, я убила претендентов. Я лезла из кожи вон, чтобы освободиться, и шла против всех. Не смей говорить, что я не сделала ничего!

Она не понимает, не улавливает даже примерно. Торн осознает, что находит это изумительным и отвратительным одновременно.

– Может, в этом и смысл, – говорит она спокойно, подступая к Амише на полшага. С такой позиции даит-аин кажется поразительно маленькой. – Что ты лезла из кожи вон для себя, но никогда – для кого-то другого?

Новый крик отвлекает, и Торн не дает девушке ответить – срывается с места, исчезает в листве. В темноте аллей она легко находит эгидианский свет, и вот перед ней – три тене, а в кругу зажатая ими девушка.

Кожа темнее свежей земли, волосы черные, блестящие как смола. Она невысокая, еще хорошенькая, пусть и истощенная. Расс-а-шор. Как Майли.

Что-то надламывается внутри Торн, когда она видит, как один из двух викториан зажимает девушку у ствола дерева, в то время как изящная эгидианка с искренним разочарованием заглядывает жертве в лицо.

– Ну не кричи. Нам ведь весело. Разве нет? – от того, как ее золотые пальцы касаются лица девушки, не могут не остаться болезненные следы.

– Пожалуйста, – всхлипывает она. – Прошу… я больше не…

– Но тебе ведь было хорошо с нами! Мы только начали, почему тебе обязательно нужно портить веселье?!

Она почти плачет, эта расс-а-шор. Викториан дергает ее к себе, вжимает в себя спиной, гладит по волосам.

– Будешь плакать, я укушу тебя.

Девушка пытается разжать его руки, отнять их от своей груди, но у нее нет сил. Она вся в следах клыков.

– Я больше не могу… танцевать…

– Но мы только начали! – эгидианка топает каблуком. – Сколько можно?! Зачем тебе ноги, если ты не танцуешь?!

Она тянется схватить девушку, но Торн успевает возникнуть между ней и жертвой. Эта эгидианка – прекрасный этюд в оттенках розового золота, но отчего-то Торн не может видеть ее красоту за голодом во взгляде и капризной жаждой пользоваться другими.

– Хватит.

У Торн нет никаких прав себя так вести. Она понимает, что ввязывается в беду. Второй викториан уже скалится, но Торн не может позволить себе разорвать контакт с эгидианкой.

Та непонимающе хмурится, в одно мгновение сердитая.

– Это что еще значит?! Она моя! Найди себе свою, полукровка!

– Она скоро станет ничьей, когда умрет от изнеможения посреди ваших игрищ.

Эгидианка скалится, рычит, но когда сзади звучит слабый голос ее жертвы, осекается:

– Ульни… я правда, правда… не могу больше.

Викториан, который держит ее, шипит и прикусывает девушку за плечо. Торн немедленно оборачивается к нему с клинком наготове:

– Всадишь в нее клыки еще раз, – я всажу в тебя нож. Идет?

Ульни рывком разворачивает Торн к себе:

– Кто дал тебе право распоряжаться моей добычей?! Хочешь отнять ее на дуэли, так вызывай меня, а не их! Алита моя!

Торн сжимает зубы, сдерживая злость. Она ничего не понимает в реликтовых дуэлях. Раш начал обучать ее бою, но было еще бесконечное множество тонкостей, которые она не успела узнать. Все здесь строилось на каких-то странных правилах, которые она не понимала.

– Мне не нужна твоя Алита, – Торн подбирает слова осторожно. Она не боится за себя, но, если она что-то сделает не так, девушка может пострадать. – Но ты не видишь, что убиваешь ее?

Эгидианка скалится.

– Капризы. Ей нравится со мной. Она пела мне и любит меня.

Алита всхлипывает. Торн не может не думать, насколько привычное дело здесь – любить своих пленителей?

– Ты не видишь? Она еле на ногах стоит. Если тебе плевать, умрет она или нет, отдай ее мне или отпусти, – на этих словах Ульни снова скалится и рычит, но ее прерывает молчавший до того викториан:

– Не ввязывайся в драку с этой, – он кивает на Торн. – Слышала, что стало с Ашберрадом? Туиренн превратит нас в костяные украшения для своего сада, если мы поцарапаем ее.

Ульни думает с мгновение. Драка и дуэль – не одно и то же, и она выхватывает ритуальный клинок для вызова. Торн едва успевает уйти с линии и вскидывает руки вверх.

Она проиграет, не зная хитростей, и весь этот фарс тогда станет пустой показухой.

– Хватит! Мне не нужна твоя девчонка! – эгидианка явно не понимает, что происходит, и Торн, игнорируя шипение викториана рядом, грубо хватает Алиту за запястье, тонкое, как у птицы. – Не видишь, нет? Сколько она, такая, вынесет? Она не может больше с вами играть!

Ульни снова топает каблуком.

– Но я хочу!

В голове звенят слова Туиренна, и Торн ловит себя на мысли, что начинает понимать. Голод может быть тихим, если обращаться с ним верно, но эти – эти тене ненасытны, не видят границ, не видят ничего.

– Прошу… Ульни, – снова всхлипывает Алита.

– Но ты любишь меня и должна развлекаться со мной!

– И она будет, – снова встревает Торн. – Дай ей поспать. Дай ей воды. Она смертная, в отличие от тебя, и если не хочешь, чтобы она закончилась раньше, чем ты это поймешь, дай ей передохнуть.

Торн отвратительно от собственных слов. От того, что она свела эту девушку до уровня домашнего животного на руках у безответственного ребенка. Но, кажется, так она смогла заставить Ульни задуматься, а значит, все было не зря.

Эгидианка убирает клинок и жестом заставляет викториана отпустить девушку.

– Мы с тобой не закончили, полукровка. Не вмешивайся в чужие дела больше.

Торн искренне хочется огрызнуться, но она с трудом удерживает себя. Только бы не испортить то, чего она добилась.

Реликты исчезают вместе со своей добычей. Торн устало опускается на траву, игнорируя шаги подбегающих Амиши и Шаннлиса.

– Ну вот зачем ты полезла, она будет помнить пару минут, а потом снова будет издеваться над девчонкой, – говорит Амиша. Касается ее руки, но Торн отдергивает свою и морщится. Шаннлис хмурится, как всегда холодный.

– Заткнись, Амиша. По крайней мере, Торн хоть что-то сделала, – он опускается рядом на корточки, заглядывает ей в лицо. – Торн. Это было смело. Но сражаться с ними всеми нельзя, ты не справишься. Прошу, береги себя, пока мы еще… еще здесь.

«Пока мы не сбежим», – он имеет в виду. И от этой мысли Торн не по себе.

– Мне нужно подумать.

Она поднимается, стряхивает с себя обоих даит-аин и, не прощаясь, уходит прочь. Ей хочется одиночества, но как только она снова оказывается в саду, ее нагоняет встрепанная и встревоженная Касклетара.

– Торн! Ты в порядке? Я слышала, ты ввязалась в драку!

– Не ввязалась. Просто повздорила, – Торн не хочется говорить, но она знает, что от Кас последуют вопросы, и ей проще и быстрее вкратце рассказать все самой. Викторианка слушает ее с какой-то неуловимой грустью во взгляде, а потом мягко касается ее плеча.

– Словом, – заканчивает Торн. – Мне нужно разобраться в ритуале дуэлей, чтобы я могла вступаться за таких вот девушек и парней по-настоящему.

– Ох, дорогая, – Кас качает головой. – Не… не нужно. Не вникай в наш дикий кошмар. Ты намного, намного лучше нас, что бы Он ни говорил тебе. Тебе не обязательно становиться такой же.

Торн жалеет, что рассказала, и понимает все меньше. Она отрывисто кивает – и шумно втягивает носом воздух, собираясь с мыслями.

– Где Раш?

Рашалид обрадовался чересчур сильно, когда Торн сообщила о своем желании вникать в правила ритуальных дуэлей. Он не слушал ни тревоги Кас, ни тем более просьбы Амиши «отговорить Торн рисковать собой».

Ее попытки овладеть своими «особенными» умениями давали почти незаметный, но стабильный прогресс, и Раш считал, что разнообразие физических упражнений может им помочь. Когда он приволок ей первое дуэльное оружие, он буквально светился от восторга.

Торн берет из его рук стеклянный клинок. Она слышала, что на светлых землях стекло – хрупкое, ненадежное и опасное, что его используют для украшений или в качестве посуды. Но здесь, где лучи солнц не касаются земли, стекло закаляется совсем иным огнем, и в основе его – песок, пепел и старые воспоминания с островов, которые давно покинула жизнь. Может разрезать почти все что угодно. И тене сражались на этом стекле всерьез.

Раш подкидывает свой стеклянный клинок и с легкостью ловит за лезвие. Золотая кровь соскальзывает по пальцам, и внутри кинжала медленно разгорается огонек.

– На каждом празднике и событии, где мы собираемся вместе, Торн, найдутся ублюдки, которые захотят проверить, что ты из себя представляешь, а именно попытаться сожрать тебя, забрать себе или порвать на куски. Они не сделают этого без повода, но повод им можно дать, не так повернув голову.

– Да, это я успела понять, – она следит за мерцанием огня неотрывно. Стоит ли ей тоже порезаться о свой кинжал? – Но на разные ритуальные дуэли поводы все-таки разные. Верно?

Он кивает.

– Стекло – оно о спорах. Если вы не можете что-то решить и устали от слов. Любая мелкая ссора на недопонимании может вылиться в дуэль на стекле. Я могу биться за тебя на любой дуэли, потому что я твой брат, но понимать, с чем ты имеешь дело, тоже важно.

– Как показала ситуация с Ашберрадом, Раш, мне лучше научиться обходиться без тебя.

Он с мгновение смотрит на нее из-под бело-золотых прядей, так интенсивно-сосредоточенно, будто бы она только что умудрилась разочаровать его там, где, как он думал, хуже уже не будет. Затем он хмыкает и откидывает волосы с лица.

– Если это такой намек, что ты собираешься нарываться на неприятности, я тебе нос откушу.

Торн показывает ему язык, и он закатывает глаза. Возвращается к клинкам:

– Суть боя на стекле – порезы и увороты. По сути, от тебя требуется кружиться с противником, постоянно заходя с фланга. Не со спины. Бой на стекле – тысяча порезов, вверх и в сторону, и твоя задача – утомить врага, пустить ему как можно больше крови, свести с ума и самой не опьянеть от запаха. Выигрывает тот, кто сдался от запаха собственной крови; запах чужой придает нам сил, собственной заставляет подсознание думать, что пора отступать. Прежде чем вызывать тебя на дуэль на стекле, они постараются оцарапать тебя просто так: плечо, шею, что-то такое. Достаешь нож, юркаешь вбок и делаешь то же самое. Совершенно спокойно. Все ясно?

Торн встречает его взгляд с широченной улыбкой и перехватывает клинок покрепче.

– Яснее не бывает.

– Значит, делаем. Я хочу, чтобы ты отработала движения так, чтобы для тебя это стало естественнее дыхания. То, что я быстрее, пойдет нам на пользу.

Он быстрее, это так. Но они оба живут дуэлями, и Торн не собирается уступать ему просто так.

Это не похоже на те спарринги, что были у нее с Аданом, и непохоже на тренировочные поединки с Рашалидом. Это напоминает танец, бесконечное кружение с партнером-противником, и она сама не осознает, что все время у нее на губах сияет улыбка. Она готова танцевать днями и ночами, и ей плевать на порезы, которые ей оставляет Раш. От запаха крови становится дурно, но этот же запах не дает ощутить усталость физическую. Под конец тренировки Рашу приходится прогонять ее, настолько она не хочет уходить.

Подставляя лицо холодному ветру в саду роз, Торн ловит себя на желании поделиться впечатлениями. Но не с Шаннлисом, которому, кажется, принципиально не интересно ничего из происходящего во Дворе. Не с Амишей, которая умудряется практически во время каждого разговора демонстрировать Торн этот осуждающе-грустный взгляд – «ты забываешься здесь, в логове монстров».

Нет, она хочет поделиться с Туиренном. Будто бы, если она покажет ему свои восторги, свои истинные эмоции, сможет развеять его вечную грусть.

Она наивная, глупая девочка. Ей не нужно лезть во все это, особенно когда у Туиренна есть с кем проводить время. Что, кстати, не должно волновать Торн вообще, не так ли? Это не ее дело.

Ей не с кем поделиться радостью, кроме Рашалида. В караване было почти так – почти. Ей кажется, что она что-то забыла, что-то упускает, но мысли быстро ускользают прочь, и вот она снова вспоминает эйфорию дуэльного боя.

Многими днями спустя ей помогает Киранн и другие ребята из отряда Рашалида. Они диковатые, некоторые – слишком грубые, и Торн ссорится с ними на почве их обращения с «добычей». Раш влезает в их ссору вовремя, и потом ругается на всех несколько часов.

Она понимает, глядя на этих тене, готовых сцепиться в любое мгновение, неважно, всерьез или игриво, что истории о них не так и лживы. Все слова о порывистых и жестоких реликтах правдивы. Они опасны и порой безжалостны, как всякие дикие звери. Но когда на кого-то нападает дикий зверь, обнаруживший чужака на своей территории, почему-то другие чужаки не пишут истории о том, как коварны и зловещи дикие и большие саблезубые кошки, несмотря на их прекрасный пушистый мех.

Многие реликты и правда напоминали зверей. И все это вновь и вновь наводило Торн на воспоминания о словах Туиренна.

Ничто не способно оправдать уродов вроде Ашберрада, но сделать так, чтобы больше их не возникало… это стоило любых усилий. И, наверное, даже жертв.

Черные прожилки на ее коже расползались чуть дальше с каждой успешной попыткой проскальзывать сквозь слои реальности, и она все убеждала и убеждала себя, что это к лучшему.

Что Туиренн знает, что делает.

XI

Шаннлис лежит на широкой ветви дерева, свесив руку вниз, и не отводит взгляда от Торн. Она знает это, даже несмотря на то, что полностью погружена в чтение. Она пытается свыкнуться с его странностями, постоянно твердит себе, что дело в том, что он испытал. Получается не очень хорошо.

Она бездумно вращает в пальцах стеклянный кинжал для дуэлей. Шаннлис следит за бликами какое-то время, прежде чем подать голос.

– Ты все-таки уверена, что это хорошая идея, Торн?

Оторванная от чтения, она ощущает себя раздраженной, но старается погасить это. Шаннлис просто хочет поговорить, книга не убежит… даже если это одна из немногих книг о прошлом, которая написана на понятном для нее языке. Она столько времени провела в библиотеке в поисках, а сегодня утром кто-то положил нужную книгу рядом с ней. На кровать.

Торн запрещала себе строить догадки, кто это мог быть. А то ведь она могла и надумать лишнего, решив поверить в то, во что хотелось.

Она поводит плечом неопределенно, вопросительно смотрит на Шаннлиса. Он цепляется взглядом за ее лицо, будто хочет просмотреть насквозь.

– Я имею в виду дуэли. Зачем вникать в них? Ты против самой основательной их идеи.

Она хмурится непонимающе, рвано качает головой.

– В смысле? Я не против спаррингов, Шаннлис, я их люблю.

Он садится на ветке напротив, подается вперед.

– Даже после всего, что ты видела и испытала? Не боишься, что с тобой что-то сделают эти… психи с поляны?

Торн морщится и отмахивается.

– Это же Раш с друзьями. С ними можно договориться.

Он нервно смеется.

– Ты же не доверяешь им? Скажи, что нет.

Торн сердито закрывает книгу и складывает руки на коленях.

– Рашу – разумеется, доверяю. Пожалуй, ему я точно могу доверять, – она не упоминает Туиренна. Его имя никогда не вызывает адекватной реакции.

Шаннлис смотрит на нее с мгновение с непроницаемым выражением лица. Ни эмоции, ни тени жизни. Она старается не показывать этого, но ей не по себе.

– Странно, – говорит он осторожно, когда она уже почти верит, что он так и будет молчать и смотреть. – Что после того опыта с Ашберрадом, тебе так нравится проводить время с Рашалидом Иннуадой.

Ногти впиваются в мягкую обложку книжки; она не осознает, как вцепилась, как сжимает сейчас до боли в пальцах.

– Что?..

Шаннлис не выражает ни одной эмоции, только чуть дергано склоняет голову набок.

– Рашалид Иннуада. То же, что и Ашберрад Иннуада. Разве тебе не показались похожими их лица?..

Она не хочет думать об этом. Она же… она же видела это сходство, просто не придала ему значения. Она даже на одно короткое позорное мгновение, спутала Рашалида с Ашберрадом, когда последний в Ночь звездопада украл ее в темноту. Почему она… просто выбросила это из головы, проигнорировала?

Шаннлис говорит что-то еще, но она не слушает. Соскальзывает с ветки, падает свободно, в последний момент успевая перехватить книгу покрепче. Вскакивает с травы в полупрыжке, как кузнечик, и бежит прочь.

Рашалида нет на поляне, но она не собирается сдаваться. В несколько мгновений она оказывается в дворце, бежит по залам с витражами, только подсознательно зная, куда ей сворачивать. Взлетает по лестнице вверх, грубо стучится, долго, пока ей не открывает ошарашенный брат, оглушенный ее разящим гневом.

– Что случилось?..

Он не получает ответа – Торн по-новому всматривается в его лицо, ища хоть какую-то крупицу, чтобы опровергнуть слова Шаннлиса, но видит только больше сходства. Они не идентичны, их лица с Ашберрадом – разные, но сходство черт отрицать нельзя.

Она пытается втолкнуть Раша внутрь, но натыкается на барьер, и почти шипит сквозь сжатые зубы:

– Впусти!

Рашалид вспыхивает от злости сам, скалится, но все же отступает в сторону, пропуская ее.

– Входи. И будь добра, объясни, в чем дело, или я выставлю тебя таким пенделем – на луне приземлишься, Туиренн снимать будет, – Торн смотрит на него раздраженно-устало, и он добавляет для полной картины: – И тебе будет очень стыдно.

В его комнате очень светло – настолько, что почти больно глазам. Но Рашалид всегда любил свет, это она уже успела узнать. У него рукава закатаны до локтей, руки изрезаны, и на прозрачном стеклянном ноже-перышке она видит следы его крови. Слышала, что так тене создают уникальное оружие, с частью своей крови и сути, но не знала, что ее брат тоже это может.

Она почти отвлекается, но голос Рашалида возвращает ее к реальности.

– Так в чем срочность, Торн? Ты горишь от злости.

– Я… – теперь, когда она здесь, ей не подобрать ни слова. Все испарилось и ушло, оставив ее с ощущением болезненной несправедливости. Она потирает висок, подается в сторону, шаря взглядом по спальне, будто бы вещи здесь могли подсказать ей хоть слово.

Рашалид неуверенно касается ее плеча, и она заставляет себя взглянуть в его лицо. Теперь это сложнее.

Она помнит, как всегда ненавидела людей, ходящих вокруг да около, и знает, что они с Рашалидом слишком похожи. И ради него она заставляет себя выпалить прямо, даже до того, как успеет начать сомневаться:

– Почему ты не сказал мне, что ты – как Ашберрад?..

С мгновение она видит в его выражении искреннюю озадаченность. Он кажется ей обиженным.

– Это в каком еще смысле я – как Ашберрад?..

– Иннуада. Вы оба – Иннуада.

– А.

Он отпускает ее. Отступает на шаг, хмурится. Она практически видит, как панически-мучительно он ищет слова.

– Торн… вторые имена – сомнительная вещь во Дворах. Это не завязано на кровных узах, как на землях за лесом.

– Но ты с ним связан. Вы даже внешне похожи. Не отрицай.

Он хмурится еще заметнее.

– Не буду. Ашберрад, можно сказать, мой отец.

Она смотрит на него почти неверяще, хотя где-то в глубине понимает, что все сходится. Рашалиду неприятно говорить об этом, его неприязнь почти ощутима кожей, но он заставляет себя продолжить.

– Торн, ты помнишь, что я говорил тебе о том, как мы появляемся? Ты же сама спрашивала. Ашберрад станцевал в один из Дилеаг Бладх с кем-то другим, и вскоре возник я. С частью его порывов и страстей, но я – это я. Я не имею никакого отношения к его ненормальной несдержанности. Я даже выступить против него не могу, на самом деле, не создав ворох проблем для Туиренна.

Она вспоминает и понимает – теперь. Рашалид не спешил влезать в ее конфликт с Ашберрадом тогда, когда она забирала Шаннлиса. И потом, Туиренн сказал это почти что прямо, после Ночи звездопада – что Рашалид бы не смог вмешаться, даже если бы Торн позвала его на помощь.

– Подожди, но если у вас такие слабые связи, почему…

– Потому что, – перебивает он ее вопрос, прекрасно зная, где именно она запуталась, – таланты, порывы, определенные уникальные пристрастия, создающие нас – то, что мы стараемся сохранить. Поэтому у нас есть само понятие «родов» – вроде памяти о поколениях и прошлом, вплетенной в имя, понимаешь? И старший из рода, тот, кто видел больше всего и хранит больше всего, считается, обладает словами большего веса. Каждый мой прямой конфликт с Ашберрадом будет нарушением бессмысленной традиции и вложит в руки тех, кто ненавидит Туиренна и желает занять его место, весомые аргументы. Идея Туиренна состоит не в том, чтобы сохранить пыльные установки прошлого, но далеко не все способны понять прошлое, как он его понимает. И давать им повод сказать, что его же приближенный нарушает традиции? Это не то, с чем ему нужно сейчас разбираться. Я не хочу делать его положение более напряженным. Поэтому я не могу идти против Ашберрада открыто.

Она кивает, молчит, давая услышанному устроиться в сознании, улечься и впитаться. Она совсем не ждет того, что слышит от Рашалида следом, тихих и грустных признаний:

– Туиренн – мой бесценный, самый близкий мой друг. Я, не дитя Двора во мне, я – на все готов, чтобы помочь ему.

Торн встречается с братом взглядом и понимает – он знает. Знает все о планах Туиренна и тоже не может так просто смириться. Но иногда, когда любишь, приходится наступать на горло себе же, давя на корню ростки эгоизма в своей любви.

Торн кивает, ее злость ушла и растаяла, будто и не было. Она возвращается к тому, зачем пришла, только бы больше не думать о Туиренне.

– Но почему не сказал, Раш?

Он пожимает плечами.

– Я и то, что ты моя сестра, понял не сразу. И ты думаешь, я рад, что связан с Ашберрадом? Он – все, что неправильно с нашим народом. К тому же ты очень болезненно относишься к вопросу своего происхождения. Ашберрад любил воровать налээйне всегда, ему нравились фасеточные глаза и оттенки. Я не хотел давить на больное.

Осознание накатывает новой волной. Она и Рашалид – брат и сестра, почти близнецы. У них один отец. Этот отец – Ашберрад.

Ее отец – Ашберрад Иннуада. Ее собственный отец, кровь в ее венах, гнев в ее душе. Ашберрад. Собственный отец вжимал ее в дерево, пил ее кровь, хватал за… за…

Ее тошнит, и она отворачивается. Чувствует присутствие Рашалида рядом и отступает на шаг, только бы он не коснулся. Только бы никто не коснулся.

Она заставляет себя заговорить, выдавить из горла слова:

– Я его… ненавижу, Раш.

– Я знаю, Торн, – отвечает он мягко. – Я знаю.

Она шумно втягивает носом воздух.

– Я… пойду.

Она почти открывает дверь, когда слышит оклик сзади. Оборачивается и не сразу понимает, что видит в руках брата.

Книгу. А она и забыла.

– Отвлекись, Торн. Можем не заниматься завтра, если тебе нужно проветрить голову. Прогуляйся, почитай, – он передает ей книгу, та легко выскальзывает из его пальцев и ложится в руки Торн, словно родная.

Наверное, неудивительно, что даже книги здесь словно бы самую малость живые.

– Эта хорошая, – Раш кивает на книгу. – Одна из самых любимых туиренновых историй. А значит, еще и правдивая.

На сердце теплеет самую малость. Одна из его самых любимых.

Почему-то Торн верится, что книга будет очень интересной.

Она успела забыть, как это – избегать тех, с кем привык проводить время. Рашалид понимал и не тревожил ее, но Амише и Шаннлису она попросту не хотела ничего рассказывать. Не хотела их видеть.

Ее комната – ее крепость, если она не захочет никого пускать, но одна только мысль о том, что придется что-то объяснять, вызывала у нее тошноту.

Ей нужно было уложить все это в голове. Но за все время здесь она успела прочувствовать чужое неравнодушие и сейчас… просто не могла оставаться одна.

Ее мысли эгоистично возвращались лишь к одному лицу, к одному имени, и она ругала себя за это. У него есть другие дела. Другие, более интересные кандидатуры на то, чтобы провести время вместе.

Но… что если у нее будет повод? Что-то важное? Что-то, чтобы обосновать это вторжение?

Торн заставляет себя сфокусироваться, ничем не выдать, как отчаянно она хочет его видеть. Она только проверит, где он. Не больше.

Коснуться удается со второй попытки. Она проскальзывает только самую малость, и даже запахи гаснут лишь немного. Отголосок его золотых огней такой яркий, что этого достаточно, чтобы ощутить – он где-то за пределами территории дворца, но недалеко. Она может его найти.

Сомнения снова пытаются накрыть ее с головой, но Торн душит их и выходит из комнаты. На полпути ловит себя на мысли, что встрепанная и неряшливая после более чем суток валяния в кровати с книгами, и что нужно было бы привести себя в порядок. Почти сразу же дает себе мысленную пощечину. Нашла, о чем думать.

Она теряется в почти черном лесу, ныряет между переплетенных стволов и под кроны золотых кленов. Чутье ведет ее в темнейшую чащу, к ее нервному бегу присоединяется диковатый зверек из веток и листьев. Длинные ноги и тончайшие золотые копытца цокают по камням и корням, и когда Торн замедляется, зверек обиженно бодает ее в бедро и рассыпается пыльцой.

– Я поиграю с тобой потом, обещаю.

Пыльца оседает медленно, формируется в силуэт вновь. Запоминает ее слова как обещание и отпускает ее, вновь исчезая в темноте.

Она находит нужное место не сразу. Темную-темную рощу почти мертвых деревьев, куда выбегает и где не видит ровным счетом ничего. Она застывает, оглядывается потерянно, ничего не понимая. Почему здесь никого нет? Она же чувствовала…

Внезапно вынырнувшее из-за куста лицо застало ее врасплох.

Торн глупо уставилась, не находя слов, на искренне озадаченного Эрратта Туиренна. Эрратта Туиренна, растрепанного, с практически пушистым гнездом на голове, без короны из терний. Она хочет сказать хоть что-то, но у нее нет слов. У него, видимо, тоже.

– Нашел! – звучит ликующе откуда-то справа, и в Туиренна прилетает огромный шар белого пуха. Сколько почек с деревьев нужно было ободрать для такого?..

За шаром из пуха на него бросается Рашалид. Она смотрит, как самый зловещий темный лорд реликтовых Дворов, чудовище, монстр и зверь, улетает обратно в куст – и не удерживается от смеха. Возня, звук ломаемых веток – и вот Туиренн выныривает вновь, весь покрытый белым пухом, растрепанный и отфыркивающийся.

Торн снова смеется, особенно когда видит довольную физиономию Рашалида рядом с этой абсурдной картиной.

– Это жульничество, Раш, – замечает Туиренн как бы между прочим. – Я отвлекся.

Рашалид переглядывается с Торн и улыбается до ушей.

– В этом и смысл игры.

Туиренн недобро прищуривается.

– Я отомщу. Жестоко, Рашалид.

С мгновение они молчат – а потом Рашалид, будто бы это и не лорд его Двора перед ним, хватает Туиренна, напрыгивает сверху и яростно ерошит его и так встрепанные темные волосы. Туиренн изворачивается и прикусывает Рашалида за плечо, символически; они оба – полностью в своих телах, даже не думая превращаться в свет и тени в этой игре.

Торн не думала, что может увидеть что-то подобное. Но она чувствует себя лишней и отступает на шаг.

– Извините, я не знала, что вы заняты.

– Стоять.

Рашалид соскакивает в сторону, а Туиренн в одно быстрое движение хватает Торн за руку. В следующее же мгновение, ничего не осознавая, она падает к ним в кусты. На мгновение она видит над собой улыбающееся лицо Эрратта Туиренна, а потом он говорит ей уже на ухо:

– Теперь ты попалась и должна играть.

– Это плата за то, что суешь свой нос куда не нужно, – добавляет Рашалид.

А потом этот возмутительный гад щекочет ее, да так, что ее визг слышно, кажется, во всем темном лесу.

Когда она ловит его, оказывается, что жулик-брат не боится щекотки, и тогда она засовывает ему за шиворот рукоятку кинжала из пепельной стали. Он извивается, их обоих ловит Туиренн, и они полностью покрыты пыльцой, от которой их неконтролируемо утягивает вверх, в кроны деревьев. Они висят задницами вверх, и Рашалид покрывает своего неприкосновенного лорда отборнейшей руганью.

Они ловят друг друга снова и снова. Когда Торн удается поймать Туиренна, она даже удивлена. Врезается в него, они оба падают с холма и катятся вниз, прямо в маленькие кусты с пухом, словно облака на стебельках.

Вот откуда был тот пуховой шар.

Под пушистыми кустами есть место, практически ниша, где можно сесть как в самодельном шалаше. Крошечные белые светлячки мерцают медленно над их головами, но Торн забывает обо всем, неловко нависая над Туиренном.

Ее волосы падают жемчужным покрывалом по обе стороны от его лица. Он не шевелится, будто бы сдался, но улыбается ей так, что у нее не остается сомнений, кто здесь добыча.

Он настолько прекрасен сейчас, что она забывает, как дышать.

– Ты победила, – говорит он едва слышно, только для нее. Ей не оторвать взгляда от его глаз. – Ты поймала меня. Что ты теперь будешь со мной делать?..

Ее бросает в жар. С внезапной четкостью она осознает, что полулежит на нем, и только ее упирающиеся в траву руки создают хоть какую-то дистанцию между ними.

Ей неловко, ее лицо горит, но она упрямо отказывается выдавать свои чувства. Ей кажется, фальшивую уверенность ее улыбки видно насквозь.

– А что я могу с тобой делать?..

Когда он улыбается, такой близкий, она видит все его жуткие клыки. От его улыбки сердце бьется неровно и быстро, и она не может не думать, как – как это будет ощущаться, если он укусит ее здесь, сейчас?..

…какой на вкус будет его кровь, если она укусит его?

Ее почти накрывает ужасом от осознания, куда текут ее собственные мысли, но потом вновь звучит его голос, практически в ее голове, и все ее мысли пушечным ядром вылетают прочь:

– Все, что захочешь. Я – твой трофей.

Сердце стучит. Кровь шумит в ушах. Она тонет в паническом ворохе необъяснимых порывов и эмоций. «Я – твой трофей». Она не должна понимать даже самого концепта этих реликтовых игрищ, но от одной только мысли о Туиренне в полном ее распоряжении, только ее, больше ничьем… ей кажется, она забывает, как думать, и может только чувствовать.

Ничего ей не хочется больше, чем коснуться его кожи по-настоящему и ощутить его самого, только его, только…

– Вы тут жить собрались? – шутливо-сердитый голос Рашалида мигом возвращает ее в реальность. Она практически подскакивает и падает с Туиренна, встрепанная и с горящим лицом.

А вот он совершенно ничем не смущен. Садится, встречает взгляд Рашалида с лукавой улыбкой и пожимает плечами.

– Почему нет? Тут мягко и только те, кого я хочу видеть.

Торн всячески старается не выдать, что от этих слов ее лицо горит только сильнее. Раш деликатно делает вид, что ничего не замечает.

– Тогда я… совершенно точно не видел тебя следующие несколько часов, если кто спросит, – и, подмигнув, добавил, – никого из вас. Увидимся.

Он исчезает в ворохе светлячков, и Торн медленно выдыхает. Он не сделал лучше, потому что неловкость начинает накатывать на нее удушающими волнами. Вместе с осознанием того, под каким наваждением она была только мгновение назад.

Никогда, никогда больше она не будет смеяться над глупыми книжными героинями, которым хватило одного прикосновения коварного реликтового принца, чтобы потерять весь разум. Она ничуть не лучше.

Она остается наедине со своим реликтовым принцем и совсем не знает, что сказать. Он сидит напротив, весь в цветочном пухе, графитные пряди распушились и падают на лицо, а сам он смотрит только на Торн и не перестает улыбаться.

На мгновение она ловит себя на слишком глупой и, наверное, наивной мысли, что здесь и сейчас он настоящий. Здесь, где никто больше не видит. Насколько опрометчиво верить в это?

Туиренн чуть склоняет голову набок и мягко спрашивает:

– Что?..

– Я… задумалась.

– О чем?

– Строчка из книги. Это глупо. Я просто читала всю ночь, – он все еще смотрит, смотрит и ждет, и Торн нервно прикусывает губу, решаясь. – «И тогда я спросила: „Ответь, одиноко ли тебе в тенях маскарада, которым ты скрываешь настоящего себя?“, и он ответил…

– …застигнутый врасплох: „Теперь – уже нет“».

Торн не может сдержаться и улыбается, смущенно опуская взгляд в темную траву.

– …ты подкинул книгу мне в кровать.

– Рискнул предположить, что тебе понравится.

– Безумно, – она снова поднимает на него взгляд, цепляется взглядом за пух в волосах. – Есть другие такие?

– Этого автора – нет. Но я могу рассказать тебе о культуре, в которой эта история и случилась. Как-нибудь. Ну, знаешь, если тебе вдруг понадобится срочно придумать, зачем ты хочешь меня видеть.

Она снова краснеет, но молчит. Туиренн оценивает направление ее взгляда и едва заметно пожимает плечом.

– В чем дело?

– Твои волосы, они… поразительно беспорядочны.

Он тряхнул головой. Попытался поправить, но пух только больше впутался в графитные пряди, мешая им улечься. Торн смеется.

– Можно?..

Она не знает, зачем предлагает, и совершенно точно не ждет того, что Эрратт Туиренн, помедлив лишь с мгновение, склонится к ее руке, послушно и податливо.

«Я – твой трофей».

Сердце стучит как безумное, когда она касается его волос. Когда осторожно вытаскивает капризные пушинки и приводит обычно безупречные пряди в порядок. Сейчас она отдает себе отчет в каждом движении, осознавая, как легко ей коснуться его кожи. Помнит, как опасны эти касания, и что ей нужно быть осторожнее, словно она рискует прикоснуться к смертельному врагу. Но не имеет значения, что они чувствуют, соприкасаясь друг с другом, этого никогда, никогда не достаточно. Не будет достаточно.

До безумия яростно Торн хочет научиться отталкивать его мощь прочь. Насовсем.

Пуха почти не осталось, но он только больше подается к ее руке. У нее совсем нет слов, она панически ищет, о чем заговорить, только бы не начать снова краснеть.

– …мне показалось, ты удивлен был меня видеть.

Он мягко смеется, и от этого звука у нее перехватывает дыхание. Совершенно не смущаясь, Туиренн выскальзывает из-под ее руки и устраивает голову у нее на коленях.

Ей трудно дышать.

– Я был удивлен. Я привык к тому, что всегда знаю, когда кто-то хочет меня видеть, и сам решаю, когда приходить.

Она запинается, ее рука замирает в миллиметрах от его волос.

– Я сделала что-то не так, когда нашла тебя сама? Я не должна была?

Туиренн перехватывает ее руку и накрывает своей. Кожа его перчаток всегда холодная.

Эти пальцы такие длинные.

– Почему?

– Я не знаю… может, я выказала какое-то неуважение… к твоему статусу, или…

Он прерывает ее смехом. Таким откровенным громким смехом, что светлячки в пушных кустах начинают вращаться с удвоенной скоростью.

– Ты? Ты беспокоишься, что выказала неуважение? С каких это пор?..

Она хмурится и беззлобно толкает его в плечо.

– Я серьезно.

– Да нет, конечно же, Торн, – он произносит ее имя мягко. Будто произносил всегда, всю ее жизнь. Не так, как ее называли все остальные. – Это просто… непривычно, что я не чувствовал твоих намерений, пока ты не появилась здесь.

Он и правда не выглядит обеспокоенным. Она ловит что-то в его словах, и не сразу понимает, что именно. Он контролирует все здесь, до каждой маленькой детали, если пожелает. Но она может выпадать из числа тех, кем он так легко управляет, по крайней мере, в некоторых аспектах.

Он так привык к контролю. А она может его удивлять.

Интересно, он любит сюрпризы?..

С мгновение они молчат. Она теряется в ощущении прикосновения к его волосам, а он позволяет ей делать с собой все, что угодно. По крайней мере, это ощущается так.

«Трофей».

Но спустя мгновение Туиренн серьезнеет.

– Раш рассказал мне, что ты узнала об Ашберраде. Беспокоится о тебе. Сказал, что тебя это встревожило.

Торн не находит слов. Она почти забыла здесь, с ним, зачем пришла – но вот, он снова словно читает ее мысли.

– Я не… не могу уложить это в голове. Я знала, что мой отец – не недопонятая трагичная фигура, и знаю, что моя мать умерла из-за… пыток. Но видеть его своими глазами? Видеть следы того, что он делает с другими? И тот раз, когда он поймал меня… когда…

– Тише.

Холодная кожа перчатки касается ее лица. Туиренн гладит ее по щеке, едва ощутимо, мягко. Он помнит сумбурные чувства, которыми она ударила по нему тогда, после побега. Помнит ее ужас и спутанные мыслеобразы. Ей не нужно объяснять.

– Он никогда больше к тебе не прикоснется.

– Я знаю, – она не может ему не верить. Не в этом. – Просто это было очень внезапно. Кажется, я не свыклась с шоком.

Туиренн опускает руку, позволяет ее волосам течь между пальцев.

– Кто же это такой добрый тебе рассказал?

– Шаннлис. Обмолвился так, будто я должна была знать.

Он вздыхает устало.

– Торн, будь осторожней с тем, что тебе говорят здесь. Особенно даит-аин. Хорошо, что на тебя уронили эту новость после того, как мы усадили Ашберрада на цепь. А то я не знаю, с твоей вспыльчивостью, куда бы ты рванула.

Она усмехается.

– Амиша мертвым грузом повисла бы на мне, чтобы никуда не пустить.

Что-то в ее словах заставляет Туиренна поморщиться. Он резко садится, и она не успевает ощутить тоску по его ушедшему теплу, потому что его лицо оказывается в сантиметрах от ее собственного.

– Торн. Фильтруй все, что говорят тебе даит-аин. Они лгут.

Фраза настолько странная, что она усмехается.

– Реликты не могут лгать.

– Мы не можем лгать, – он акцентирует слово. – Даит-аин лгут, Торн. Они – не мы. Они рождаются с телами, они происходят от нас – от грискорнцев, если точнее. Они – совсем другой вид. И в качестве компенсации, видимо, они лгут через слово. В ваших наивных сказках их очень зря причисляют к тем, кто подчиняется древним правилам. Они свою ложь попросту не контролируют. В мелочах, в деталях, чаще всего неважных, но они везде по чуть-чуть да привирают.

Новость оставляет ее ошарашенной. Озадаченной. Она смотрит в его прекрасное лицо и искренне-наивно говорит:

– Но… как же так…

Туиренн запинается – кажется, эта реакция застала его врасплох. А потом он мягко гладит Торн по волосам.

– Теперь ты знаешь. И понимаешь еще одну причину, по которой мне так яростно хочется спасти свой мир: если у меня не получится, от нас останутся только даит-аин. Представляешь, как они переврут историю?

От его слов она глупо смеется, подаваясь вперед, и утыкается лбом ему в плечо.

– Я вспомнила, что Амиша яростно рассказывала мне, как отвоевала свое право на свободу. Когда я первый раз услышала, я восхитилась. А теперь думаю, где она могла приврать.

Туиренн фыркает.

– О, она и правда зарезала того охотника, который ее захватил. Только потом ей захотели отомстить его друзья, и за нее вступился Рашалид. Рашалид вообще склонен спасать всех подряд. А может, то, что Амиша нажила себе врагов, его мотивировало – это же столько поводов ввязаться в дуэли. Послушай, – он осторожно касается ее лица, поднимает, заглядывает ей в глаза. – Просто не забывай, что все разные, и у каждого свои мотивы. Амиша думает иначе, не так, как мы. Как и твой приятель из Бастиона. Они могут осуждать наш мир со своей точки зрения, но они – не мы.

Она кивает. На мгновение ей хочется податься к его рукам так же, как ранее он подавался к ее – но вот Туиренн отстраняется, отпускает ее.

Она не хочет, чтобы он уходил.

– Останешься? Пока никто не знает, что ты здесь, – она не знает, откуда у нее смелость на эти слова. – Расскажи мне о том, что знаешь только ты.

Мгновение он молчит, будто бы удивленный – и вот снова ложится ей на колени. Он рассказывает ей одну из своих забытых историй, полную незнакомых слов и названий, и она бессознательно гладит его по волосам, потерянная в оживших образах.

Спарринги с Киранном и Кетклешкотом не только помогали усваивать правила, но и здорово отвлекали. Теряясь в веселых препирательствах с золотокожим грискорнцем, Торн забывалась, терялась в моменте. Она начинала понимать, почему из всех своих подопечных Рашалид больше всего любил Киранна – хорошая перепалка позволяла спустить пар не хуже настоящей драки.

Кетклешкот охотно вступал в спарринги, когда не был занят делами Кас или поисками в лесу. Викторианин воплощал само понятие холодного воина и в присутствии Торн держал свои деструктивные порывы в узде. Амиша однажды попыталась «открыть глаза» Торн на то, что Кет – вовсе не добрый сторонник воздержания от крови. Торн не стала с ней спорить – само собой, Кет был таким же реликтом, как и все остальные. Но он был приближенным Туиренна, и он мог держать себя в руках. Вот что было главным, и вот что Амиша упускала.

Свободное время, отведенное под отдых, Торн заполняла книгами. Не успевала она дочитать одну историю, как к ее пробуждению на кровати оказывалась новая. Однажды утром она с час не могла вылезти из кровати, заплутав в мыслях, как именно Туиренн оставляет ей книги – поручает кому-то? Просто желает, и те появляются сами? Приносит?

Конечно же, не приносит. Он – лорд Двора, разве бы он стал. Тем не менее, соблазн не спать всю ночь и пытаться подкараулить момент, был велик. Даже с учетом того, что Торн наизусть знала все страшные сказки про то, что те, кто жульничает в отношении чудес темных Дворов, обычно оказываются пойманными и в лучшем случае лишаются глаза.

«Каким глазом ты подсматривала за мной?»

Но даже захватывающие книги, даже полные нагрузок тренировки и подглядывание в зеркало за спящим караваном не отвлекали ее от откровения об отце. Мысли вновь и вновь возвращались к воспоминаниям с Ночи звездопада, к голодному безумному взгляду Ашберрада и его клыкам. Он чуть было не… чуть было…

Рассеянный настрой скрыть было трудно. Рашалид понимал и отвлекал ее, как мог, но с остальными все было… сложнее. Торн избегала их, и Амишу, и Шаннлиса.

Поэтому, когда на одну из тренировок Раш притащил совсем другое оружие, она готова была полностью погрузиться в новые знания, только чтобы не давать себе думать.

В ее руках – несомненно, оружие, но Торн ни за что не назвала бы это кинжалом. Это даже не стилет – чем бы это ни было, оно напоминает копию паучьих лап в черном кристалле. Будто бы кто-то оторвал у паука все лапки, выпрямил не до конца и навсегда сохранил в кристаллической породе. Длиной с предплечье, оружие заканчивается не одним, но несколькими колющими точками, и чем дольше Торн смотрит на него, чем больше ей кажется, что лапки способны разжиматься и впиваться в чужую плоть подобно когтям.

Она смотрит на брата с сомнением. Он не одобряет.

– Не нужно делать такое лицо. Кристалл напоминает стекло, – он переключается на объяснение специфики мгновенно. В такие моменты слушать его одно удовольствие. – Разница в том, что ты тычешь, а не режешь, и зайти надо со спины, а не с флангов. Суть – заставить изогнуться и открыть уязвимые участки, захватить за шею и укусить. Ты знаешь, в чем суть кристалла?

Торн скептично поводит бровью, и Раш коротко кивает, будто бы без слов говоря: «Ну да, что это я».

– Кристалл, как и стекло, о спорах, но совсем об иных. Если кто-то тебя обидел, если ты хочешь что-то доказать, кого-то унизить, показать, кто тут хозяин, ты выбираешь кристалл. В стеклянное оружие идет перемешанный с песком пепел давно павших, в кристалл вращивается плоть и кости вымерших видов. Если точнее, хребты и ребра. Ресурс, как ты понимаешь, ограничен, так что если у твоего оппонента есть кристаллический клинок – у него достаточно сил и весьма значимый статус, чтобы сражаться за право кого-нибудь публично унизить.

Торн морщится от того, как это звучит, и Раш сердито хмурится.

– Это не мелочи, Торн. В неверно проведенном поединке тебе может захотеться, чтобы тебя укусили. Что автоматически значит, что ты разрешаешь делать с собой всякое и после дуэли, понимаешь?

Она думает с мгновение, анализируя услышанное и разглядывая черноту кристалла. Он бликовал в тусклых огнях поляны, но словно бы изнутри.

– Вызов на кристаллическую дуэль может быть ритуальным ответом на открытые зажимания и домогательства?

Раш кажется удивленным, но лишь на мгновение.

– Может. Так и нужно делать, Торн. Только не всем хватает силы воли довести поединок до конца. Это битва порывов и чувств в той же степени, что и клинков. Тебе нужно быть неприступной, закрытой и враждебной. А суть физической части поединка в том, чтобы ткнуть этой некогда хребтиной твоему оппоненту в хребтину.

Она кивает, повторяя за Рашалидом захват. Кинжал лежит в руке будто бы неохотно, и Торн вздыхает.

– Я ему не нравлюсь.

– Он привыкнет.

– Не знаю.

Раш шумно выдыхает и щелкает ее по носу.

– Серьезно, Торн, ты пепельной сталью орудуешь, а это такая мерзость – хуже не найти.

Она хмыкает.

– Эта сталь меня тоже ненавидит. Каждый раз внутренне борюсь с ней, чтобы просто коснуться. Знаю только какие-то сказки про то, как с ней якобы можно совладать.

Рашалид отворачивается, и, бросив на него взгляд, она замечает, что он улыбается. Тогда она всерьез подумывает кинуть в него шишкой. Просто так.

– Знаешь, пепельная сталь любит кровь. Я обещал тебе секрет, так вот он: эти ножи ждут от тебя жертвы, и жертвы серьезной, и только в момент отчаяния. Но ты уже почти подавила их волю, так что финальная связь – лишь вопрос времени.

Она замирает, внезапно смущенная.

– Ты думаешь?

– Конечно. Мы семья, Торн. Я знаю, что никакое своевольное живое оружие тебе не указ. Не с твоим упрямством.

– Я не такая уж и упрямая.

– Всех впечатлила, от ножей до Туиренна.

– Эй!

Рашалид уворачивается от ее попытки толкнуть его в плечо, и в следующее же мгновение его кристаллический кинжал касается ее лопатки, а сам он вкрадчиво шепчет со спины:

– Никогда. Не позволяй себе отвлекаться в дуэли.

Она оборачивается, мерцая огнями, но Рашалида уже нет. И в следующие часы она получает столько тычков в спину, сколько не получала за всю свою жизнь.

Она знает, что новообретенные друзья правы. Но Торн просто не может прекратить вспоминать и ненавидеть Ашберрада. У нее не выходит спать, ей снятся кошмары, и когда она просыпается в бесцветном мире без единого звука, ей далеко не сразу удается совладать с ужасом и осознать, что она случайно «проскользнула» во сне. Впервые она рада тому, что Туиренн сейчас далеко, занят чем-то серьезным в других Дворах. Она не хочет, чтобы он чувствовал ее страх и отвращение.

Амиша как-то попыталась ее утешить. По-своему, разумеется. Сказала, что это отношение разрушает Торн, что пока она цепляется за проблему, она уничтожает себя. Но тем, для кого не существует концепта родителей как такового, не объяснить, почему нельзя просто взять и выкинуть из головы, как собственный отец пытался сделать с ней то, что сделал когда-то с ее матерью.

Она не может спать. Без конца смотрит на то, как тускло мерцает изнутри зловещий кристаллический кинжал. Рашалид сделал это оружие специально для Торн, сам. Не чтобы она его использовала, но чтобы у нее был собственный клинок на всякий случай. И злой черный кинжал, может, и не любит Торн, но кое в чем с ней согласен: он создан не для того, чтобы лежать без дела.

Она знает, что все сказали бы ей, могла бы воспроизвести-передразнить каждого доброжелателя. И все же, вот она выскальзывает из одеяла и бесшумно одевается, завязывает волосы в два высоких узла и закрепляет перевязь со своими клинками. С мгновение она смотрит на злой кинжал из кристалла – и решительно снимает его с тумбочки, не давая ему времени окатить ее презрением.

Но кинжал считывает ее намерение, и его злоба греет ее руку. Клинок принял ее сторону.

Она выскальзывает из комнаты в непроглядные коридоры, мимо расписных витражей и тяжелых гобеленов. Узоры золота и темного металла рисуют легенды Двора Отблесков и Отголосков, и против воли она ловит на одном из окон историю о том, как лесной ручеек схватился с дикой рекой и обернул ее собственное русло против нее. Нуада да Аднаан – Ручей, что идет против всех.

Этот дворец живой, Торн это знает. Читает ее и не останавливает, показывает путь.

Она впервые выходит на эту тропу и позволяет Двору вести ее. Ей кажется, еще немного, и страх заставит ее развернуться, но вот, не успевает она присмотреться к дороге, как перед ней оказывается дом Иннуада – «из реки».

У реки, лесной и бурной, стоит огромное дерево. Его ствол выточен изнутри, и над водой вырастает узкий, но высокий дом до самых темных крон. Светло-золотые огни почти не горят, дверь измазана кровью, винтовая лестница идет по внешней стороне, оплетая все здание целиком. Она узкая, а перила сделаны из чужих костей.

С мгновение Торн не делает ничего. Закрывает глаза, не дает себе думать, позволяя шуму воды унести ее страх в глубину темных чащ, а чувствам – прощупать все пространство вокруг. Здесь нет никого, только одинокий яростный свет в комнатах выше.

Выдохнув, она делает первый шаг на узкую лестницу. Ее голова пуста до чистейшего звона, пока она неспешно поднимается наверх. Когда ее рука касается двери на третий этаж, ей кажется, что сам дом поддается, заманивая ее глубже, дальше.

В логово зверя.

Внутри пространства больше, чем кажется снаружи, но это давно перестало удивлять ее в реликтовых домах. Она минует галереи претенциозных картин о сражениях и неприятно детализированных рисунков обнаженных юношей и девушек. У жертв прослеживается типаж: раса не имеет значения, но они все юны, светлокожи и светловолосы, изящно-тонкие и залитые кровью. Можно рассмотреть любую деталь на их искусанных, избитых телах, ведь на белой коже следы побоев и пыток видны особенно четко.

Она идет мимо. Останавливается лишь в зале трофейных и ритуальных клинков. Она в доме дуэлянта, но она знала это и раньше, и знала, что пришла взять.

Ашберрад Иннуада сидит на полу своей спальни, прикованный за шею к перилам кровати. Постель сбита и смята, на полу бардак из рваной одежды и битых ваз. Длинные жемчужно-золотые волосы эгидианца спутаны, но он не перестает выглядеть красивым. Хотя для Торн уже давно не секрет, что красота – верный спутник настоящего зла, маскирующая истинную природу за яркостью.

Ашберрад встречает ее немигающим взглядом, будто знал, что она придет. Возможно, это так.

Она так тревожилась, идя сюда, но видя злобное лицо эгидианца – лицо ее отца – она внезапно понимает, что ее накрывает ледяное спокойствие. Она уже здесь. Она должна была оказаться здесь давно.

Она чуть склоняет голову набок, смотрит на Ашберрада и не чувствует… ничего.

Как зверь, он следит за каждым ее шагом. Она подходит ближе, смотрит оценивающе-холодно. Помнит его грубые пальцы на своих ребрах и клыки в шее. Помнит все остальное.

– Ашберрад Иннуада.

Он смотрит на Торн неотрывно. Даже сейчас, на коленях и подчиненный, он умудряется выглядеть угрожающе-вызывающим. Но ей плевать на то, что он пытается изображать.

Ее страх сворачивается внутри, жмет на нее, кричит и бьется о стенки души, как бьются о стекло обезумевшие птицы. Но она сильнее любого страха и не собирается позволять ему управлять собой.

Торн обходит эгидианца кругом. Он следит взглядом, но не поворачивает головы.

– Я прощаю тебя за то, что ты сделал в Ночь звездопада.

Замок пепельного ошейника падает с его шеи с громким стуком. Ашберрад хватает ртом воздух, но в следующее же мгновение замирает, когда Торн прижимает множество паучьих иголок ее кристаллического кинжала к его позвоночнику.

– Но я не прощаю тебя за то, что ты сделал с моей матерью. Я не прощаю тебе оскорбление, которое ты нанес мне и моей семье.

Она проворачивает кинжал, рисуя круг на его спине, и золотая кровь проступает сквозь ткань его легкой одежды. Ашберрад вскакивает, в одно мгновение развернутый к ней лицом, и тогда она бросает кристаллический клинок из его оружейной ему прямо в лицо.

На Торн накатывает холод, и здравый смысл верещит, требуя осторожности, но она сжимает рукоять своего кинжала до боли в пальцах и заканчивает:

– Принимаешь вызов – или язык проглотил?

Ашберрад скалится почти ликующе и легко звякает своим клинком о ее, принимая.

Помещение подчиняется воле хозяина, в одно мгновение становясь больше и шире, давая им пространство. Они расходятся на нужное расстояние – и в следующее мгновение Ашберрада нет, и все заполоняют золотые лепестки.

Но Рашалид – хороший учитель, и Торн ныряет вниз. Ее запрокинутая рука находит кинжал Ашберрада, кристалл блокирует кристалл, высекая ослепительную вспышку. Кинжал эгидианца мерцает, отсчитывая удар. Каждый блокированный прием засчитывается оружием. Каждая капля крови идет в счет.

Ашберрад исчезает вновь: огни, и ярость, и злоба, и месть. Торн отлавливает его, отскакивает со всем проворством арлекина и скользит, разворачиваясь, по костяному полу. Она не умеет исчезать и распадаться на бабочек, она медленнее и уязвимее, но она не позволит этому отнять у нее победу. Потому что она хитрее и знает о своих слабостях, особенно против самоуверенного злодея.

Кристаллы поют громкую, раздирающую слух песню при каждом касании. Вибрируют, звенят на высокой тональности, влияя на разум. Чем дольше они сходятся и расходятся, пытаясь застать друг друга врасплох, тем больше звенит у Торн в ушах, тем сильнее растет чувствительность. Ее тело начинает ощущать присутствие в гораздо большем радиусе, и она может заранее предугадывать, с какой стороны возникнет горячее, яркое, сияющее тело Ашберрада Иннуады.

Их дуэль разыгрывается, становясь громче и энергичнее.

Уходя, он забирает ее тепло, а нападая, окатывает ее горячей волной. Каждый раз, когда спину накрывает жаркое покрывало его света, Торн выдыхает, чувствуя прилив сил. Чем ближе Ашберрад возникает с каждым разом, тем живее и вовлеченнее она становится. Она помнит его руки в той темной роще и понимает, как тепло ей станет, если он обнимет-накроет ее со спины.

«В неверно проведенном поединке тебе может захотеться, чтобы тебя укусили».

Голос Рашалида врывается в сознание, когда Торн почти пропускает кристалл, и тот царапает ее плечо. Она разворачивается и бьет наотмашь, отсекая часть волос Ашберрада, рассекая его шею. Сладкий запах его крови кружит ей голову.

Она чуть не потерялась в ощущении. Еще немного…

Ей трудно сфокусироваться. Она силой заставляет себя думать о Рашалиде, о своей ненависти, о чем угодно. Она не хочет чувствовать рук Ашберрада больше никогда. Видеть его лица не хочет. Этих клыков.

Она презирает его.

Есть другое лицо, другие руки, другая улыбка, от которых ее сердце начинает стучать как безумное. Она вспоминает его прекрасное лицо и короткое мгновение без его всепоглощающей мощи, и чувствует, как ее наполняет тепло.

Ее упрямство привело ее сюда. Она не может проиграть.

Ашберрад заманивал ее, затягивая дуэль. Думал, что может выиграть. Она знает, что рискует, когда позволяет себе мгновение промедления. Ощущает жар спиной. Свет кристалла между лопаток.

И тогда она «проскальзывает» на короткое мгновение и прыгает назад, сквозь Ашберрада. И тогда вбивает свой кристалл ему в спину по самую рукоять, проворачивает, чувствует, как паучьи лапки разжимаются и хватаются за его кости, и тянут, тянут хребет наружу. Ашберрад кричит-рычит, бессловесный.

Она не считает, что сжульничала. Реликты могут распадаться на свет и тени, она лишь нашла эквивалент.

Ее руки в крови, она отпускает кристаллический кинжал, который сам впивается в спину эгидианца, разворачивая плоть и кости, чтобы причинить боль. Торн отступает на шаг, выдыхает, облизывает губы и чувствует, как от сладости пьянит голову.

Ашберрад стонет перед ней на полу. Она чувствует прилив ликования, понимая, что он проиграл, что она может делать с ним все, что угодно. Что-то темное, зловещее в ней радуется и ликует, требует преподать ему урок. Напомнить ему, что такое боль, когда ты находишься на принимающей стороне.

Торн сжимает зубы. Это не она. Это ее злая кровь говорит – его кровь, садиста, убийцы, насильника. Торн не будет ей подчиняться.

Ашберрад рычит – и вдруг рывком выгибает спину. Кристалл выскальзывает из рваной раны и звякает об пол. Прежде, чем Торн успевает что-то понять, Ашберрад бросается на нее, как животное, и роняет на пол, прямо в кровь.

Она бьется затылком, теряет дыхание. Его рука снова на ее горле, озлобленное бешеное лицо почти касается ее. Он перехватывает руку Торн и с силой бьет о кровать, и она кричит, кричит так, как никогда в жизни, и мир теряет смысл, когда ее рука выгибается в обратную сторону, и из плоти прорывается сломанная кость.

Дуэль ничего не значит. Животные не играют по правилам.

Он душит ее. Коленом заставляет ее разомкнуть ноги.

Нет.

Она здесь не умрет. Она не проиграет.

Ей нужно только мгновение. Она сгибает колено, упирается ему в грудь. Он почти ломает ей ногу, когда рывком отгибает в сторону, но этого мгновения хватает ей, чтобы выхватить свой пепельный кинжал. Ашберрад наваливается на нее всем весом, она чувствует его руку на своей коже. Гнев и отчаяние испепеляют ее.

И пепел ее становится сталью.

Она позволяет ему упасть на нее целиком – и всаживает кинжал из пепельной стали ему в спину. Длинное лезвие просекает его насквозь и входит в ее собственную грудь. Ашберрад дергается назад, но она вжимает кинжал только сильнее, приковывая его к себе – а затем подается вперед и вонзает клыки в его горло.

Он рвется от нее прочь, его кровь сладкая и слишком горячая, жжет ее изнутри его паникой и неверием. Его сотрясает от пепельной стали, силы утекают в кинжал вместе с его кровью и кровью Торн, и сейчас они оба пьют его – она сама и ее клинок.

Говорят, пепельная сталь принимает лишь тех, кто способен пролить ею как чужую, так и свою кровь.

Она чувствует, как кинжал ложится в руку как родной, как тянет силы из Ашберрада и отдает ей. Эгидианец бьется над ней, она ослабляет контакт лишь на мгновение, давая ему отстраниться. Ее клыки все еще в его горле, но ей нужно это пространство, чтобы отпустить один клинок, выхватить второй и всадить Ашберраду туда, где у него нет и не может быть сердца.

Он кричит. Его кровь заливает Торн горло. Боль больше не имеет значения, она вновь чувствует свою сломанную руку, излеченную от пары глотков из древнего реликта. На мгновение она встречается с Ашберрадом взглядом, скалится ртом, измазанным в его крови, а потом она наотмашь бьет его лбом по лицу и выскальзывает из-под него.

Парализованный пепельной сталью, он корчится на полу, задыхаясь, и Торн отвешивает ему пинок, заставляя перевернуться на спину. Когда она садится на него, то видит в его глазах панику.

И эта паника, этот страх заставляют ее ликовать.

– Если ты не сражаешься по правилам, – выдыхает она едва слышно, но знает, что он поймет, – то и сдохни, как зверь.

В ее руках – кинжал из кристалла, словно сам собой подвернувшийся рядом, жаждущий крови, которой не получил.

– Это тебе за маму, мразь.

Паучьи лапки раскрываются колючей клешней, и она наслаждается последним мгновением ужаса в его бело-золотых глазах, прежде чем всадить кристалл ему в горло. Лапки сжимаются, распарывая плоть – и она резко дергает руку в сторону, отделяя его голову от тела.

Его свет гаснет, и перед ней медленно потухает и оседает едва плотный силуэт из высыхающих лепестков. Она поднимается на нетвердых ногах, отшатывается прочь. Наклоняться больно, голова начинает кружиться, а в глазах – темнеть, но она все равно забирает все три свои клинка. Стирает кровь простыней и обессиленно опускается на кровать. Все это время она не отводит взгляда от головы и тела Ашберрада, будто боится: если она отвлечется хоть на мгновение, тот исчезнет, чтобы потом вернуться и отомстить.

Торн не знает, сколько просидела так. Кажется, она выпала из реальности.

Она подскакивает на месте от грохота, с которым пинком выбитая дверь бьется о стену. Рашалид влетает в комнату в ослепительном свете, и она даже хочет зажмуриться, настолько он яркий. Он всегда был таким ярким?

Рашалид смотрит на окровавленное разлагающееся на глазах тело с почти детским непониманием на лице. С мгновение он будто бы не отдает себе отчета в том, что видит, а потом медленно переводит взгляд на Торн.

Она видит зеркало за его спиной и себя в этом зеркале. Один узел волос висит на шее мешком, весь рот измазан в крови, одежда частично порвана. Она смотрит на брата в ответ и неловко улыбается, разводя руки в сторону.

Так уж вышло, что уж теперь.

Он выдыхает, ругается так грязно, что ей отчего-то хочется смеяться, а затем сгребает ее в охапку и обнимает.

Все болит, и она морщится, но отстраняется далеко не сразу. Он и правда слишком яркий сегодня, какой-то другой.

– Ты на всю голову отбитая, – выдыхает Рашалид ей на ухо и отстраняется. – Почему ты не сказала? Я бы…

– Ты бы наплевал на все и пришел оттаскивать его от меня, – отвечает она, прилагая все усилия, чтобы стоять ровно. – А потом были бы последствия, для тебя и для Туиренна. Я из ничьей семьи, Раш, и он оскорбил меня в статусе гостя. Я не нарушила никаких заплесневелых традиций, когда вызвала его, и он напал на меня после того, как я победила. У меня были все права убить его в его же собственном доме.

Он чуть сжимает ее плечи, но тут же отпускает, когда видит, как она морщится. Раш бросает еще один озадаченный взгляд на тело.

– Ты и правда убила его.

– Да.

– Я боялся найти здесь… даже не знаю, что. А увидел это. Может, в этот раз он переродится во что-то нормальное.

У нее сомнения на этот счет, но она молчит.

– А ты в порядке.

– Не сказала бы, что это «в порядке», – она горько усмехается. – Он мне руку сломал.

Он смеется. Ей тоже почему-то смешно.

– Раш… спасибо, что пришел за мной. Как ты узнал, что я здесь?

Рашалид улыбается как-то кривовато, натянуто.

– Когда старшинство в семье переходит к следующему, это всегда ощущается. Ашберрада больше нет, теперь я старший из Иннуада. И единственный. И кстати об этом.

Он хмурится и отступает на шаг. Голова Ашберрада, задетая каблуком сапога, откатывается в сторону и отворачивается от них.

– Торн, – Рашалид внезапно серьезный, не касается ее. Холодный и жуткий, и ей не по себе. – Как старейший из рода Иннуада, я обязан исполнить свой долг. Ты лишила Двор Отголосков члена древней семьи, и я требую, чтобы ты ответила за это преступление.

Ей кажется, что вся ее кровь застывает. Она ничего не понимает и не может оторвать ошарашенного взгляда от непроницаемого лица Рашалида.

Он протягивает ей руку ладонью вверх.

– Я принимаю тебя как свою. Я предлагаю тебе свое имя. Принимаешь ли ты его?

Она смотрит на его руку. На него. Она, Торн-без-фамилии. Никто. Огрызок.

Ей не верится. Ей нечем дышать.

Ее рука дрожит, когда она неуверенно касается ладони Рашалида. Его рука теплая, сжимает ее крепко и уверенно.

– Конечно, я принимаю.

Он рассекает кинжалом ее ладонь и рассекает свою. От его обжигающей крови в нее словно вливаются новые силы.

– Добро пожаловать в семью, Торн Иннуада.

Имя ложится к ее собственному как родное, и она чувствует, как расцветает шипами.

Кто бы ни говорил, что она разрушает себя здесь, они не понимали ничего. Ее дикий побег возник здесь и вернулся домой, и она – терния среди терний, наконец-то, как и должно было быть всегда.

Это не разрушение.

Это ее рождение.

XII

В сказках и зловещих ночных историях у костра часто создается впечатление, будто реликтов так много, что они заполоняют весь лес. Ждут за каждым деревом, чтобы выскочить и украсть любого глупца, догадавшегося подойти к темным деревьям.

Она видела хаотичных друзей Рашалида, видела даит-аин в помощниках Инатта. Парочку подопечных Кас. В Ночь звездопада она сталкивалась и танцевала со многими другими тене, но за все свое время здесь успела понять, насколько их на самом деле… мало.

Но сейчас это было к лучшему. Рашалид запретил ей тренироваться еще несколько дней, но ей нужно было размяться – желательно вдали от чужих глаз. Она не хотела привлекать внимание, особенно сейчас, когда Раш и остальные все чаще находились в мрачном расположении духа. Все еще из-за пропаж в лесу.

Жонглирование не дается ей сегодня. Рука исцелилась, но все еще болит, и она ловит себя на том, что только сердится, раз за разом начиная вновь. Ей кажется, что она что-то упускает, о чем-то забыла, но злость сейчас сильнее, и Торн пробует снова и снова.

Это ее любимое место во Дворе Отголосков. Ни звука среди почти черных деревьев, огромное пространство только для нее одной. Наверху – переходы, балконы и мосты, но это в кронах. Их даже не видно отсюда.

Ей кажется, что она не жонглировала уже целую вечность. Она даже не может наверняка сказать, сколько времени она уже здесь.

Она забывается, фокусируясь на мерцании золотых плодов в темноте. Она не нашла мячиков для жонглирования, но здесь было достаточно фруктов, а эти оказались достаточно крепкими.

В этом мерцании она не сразу замечает, что не одна. Вздрагивает и почти роняет фрукты себе на голову – поймать удается только в последний момент.

– Я… не заметила тебя.

Туиренн лениво пожимает плечами. Не отрывает от нее взгляда. Отчего-то он кажется Торн особенно уставшим, бледнее обычного. Нет привычного мундира, только рубашка, и Торн видит черные линии на его горле.

– Ты давно здесь стоишь?

Снова поводит плечом. Что бы это ни значило.

Теперь ей не по себе.

– Пожалуйста, скажи что-нибудь. Ты сердишься или…

– Ты бы ощутила, если бы я правда сердился.

Даже его голос звучит устало. Он отталкивается от дерева плечом и подходит на шаг.

– Но мне не нравится то, что я услышал, когда вернулся, Торн Иннуада.

Имя звучит так, будто она всегда так звалась. Но она неловко отступает на шаг, чувствуя себя на волоске от чего-то, что очень ей не понравится.

– Тебе не нравится, что Раш дал мне…

– Мне не нравится, – перебивает он холодно, подступая еще на шаг, – что ты сунулась к Ашберраду, не сказав никому ничего, когда меня здесь не было. Мне не нравится, что ты рисковала собой, что ты получила травму и не исцелила ее. Что мешало тебе попросить Инатта свести тебя с целителем? Или ты принципиально предпочитаешь лечиться только с помощью моей крови?

Мысль о его крови заставляет ее ощущать все разгорающееся тепло в груди. Она отступает еще на шаг и упирается спиной в ствол дерева.

– Кровь Ашберрада тоже подошла. Рука-то заросла.

Его переливчатые золотые глаза блеснули.

Она сказала это зря. Зря, зря, очень-очень зря.

Он хватает ее за руку, грубо, и она роняет несколько плодов. Его пальцы в черных перчатках находят место перелома безошибочно, и он надавливает, заставляя ее вскрикнуть.

– Торн, у тебя одно тело, из плоти. Нельзя относиться к нему наплевательски. Ты можешь травмировать себя только сильнее и восстанавливаться еще дольше.

Она, кажется, забыла дышать. Панически напоминает себе – ему нужны ее способности к проскальзыванию сквозь планы, и нужны поскорее. Вот что его волнует.

– Я же пообещала, что помогу тебе. Все будет в порядке.

Вот теперь – теперь он злой. Ее окатывает его гневом как горячей волной, и она глотает ртом воздух, когда Туиренн хватает ее за лицо и наклоняется ближе:

– Судя по твоему поведению, ты любишь, когда я тебя заставляю, да? Можешь сказать, не стесняйся.

Он… он говорит это так легко, и Торн захлестывает уже собственный гнев. Она дергается, но он держит ее крепко, и в итоге она только скалится на него.

– Да какая тебе разница, Туиренн, помогу я тебе в твоих планах. Оставь мое тело мне.

Он злится только сильнее. Всматривается в ее лицо, едва сдерживаясь, и отвечает не сразу:

– Если… «твое тело» тебе не так уж и нравится, Торн, то это не значит, что оно не нравится мне, и я не хочу видеть его невредимым.

Ей кажется, что она ходит по лезвию ножа. Гнев лорда Двора – то, чего она должна избегать всеми силами, и та ее часть, что успела прижиться здесь, кричит, требуя немедленно прекратить и опустить взгляд. Но Торн – все еще Торн, и какая-то доля крови не изменит ее.

Она выдергивает руку прочь, игнорируя боль.

– Я тебе не трофей. Я не твоя собственность. Мое состояние тебя волновать не должно.

На мгновение ей кажется, что в его взгляде мелькает удивление. Обида. Он не делает ничего, чтобы помешать ей вырваться. Не отрывает взгляда, отвечая:

– Не видеть очевидного – и правда семейное для вас, Иннуада.

Это не то, что она ждала от него услышать. Торн запинается, качает головой.

– Это что еще должно значить?..

– Это значит, что ты такая… такая упрямая – у меня слов нет.

Она вспоминает, как он говорил ей эти же слова давно, после Ночи звездопада. Вспоминает его голодный взгляд, его кровь, этот вкус.

У нее горит лицо.

С мгновение они стоят молча, она – не в силах оторвать от него взгляд, он – снова отвлеченно-грустный, собранный. Ей не по себе, и она неловко потирает руку. Все еще больно.

– Я… вспылила. Прости. Но я тебе не вещь, не добыча. Никогда не буду.

Туиренн снова смотрит на нее с этим странным выражением – будто бы обида вперемешку с удивлением.

– Я дал тебе повод думать так? Я не считаю тебя своим трофеем, Торн.

Она помнит, как стучало ее собственное сердце, когда он в шутку назвал себя ее трофеем. Но ведь то была игра. Это ничего, ничего не значило.

Она молчит, озадаченная, смущенная, отчего-то пристыженная. Ненавидит эти чувства. Далеко не сразу решается поднять на него взгляд.

– …кем ты меня считаешь тогда?

Он едва заметно поводит бровью, будто бы она задала ему вопрос, а мокрая ли вода.

– Я думал, что могу быть твоим другом.

Другом.

Она не помнила, чтобы хоть раз слышала от кого-то что-то подобное. С другой стороны, кто вообще говорит такое вслух?..

На мгновение ей становится по-настоящему смешно. Как это все глупо – она боялась его, боялась всерьез, всего лишь пару мгновений назад, а теперь – это?

– Разве мы уже не друзья? Ты подкидываешь мне книги в постель и прячешься со мной в кустах, потому что не хочешь ни с кем говорить. Как по мне, мы давно уже друзья, мой лорд.

Она видит тень улыбки в уголках его губ. Он отводит взгляд, раздумывая.

– Тогда как твой друг я хочу, чтобы ты проверила руку у целителя, потому что я беспокоюсь за тебя. Все эти игры с кровью в новинку для тебя, и она далеко не всегда исцеляет все раны волшебным образом. Что-то могло пойти не так, поэтому… пообещай мне, что сделаешь.

Она опускает взгляд на руку.

– Ты мог бы заставить меня.

– Я много что мог бы, Торн, но я приберегу принуждение до того случая, когда тебе правда захочется сыграть.

Она чувствует, как вспыхивает лицо, и бьет его в грудь здоровой рукой. Он отшатывается, но лишь на шаг. Смеется.

– Я шучу. Но пообещай мне.

Она знает, что такого обещания не ослушается. Также знает, теперь, когда утих гнев, что среагировала резковато. Слишком много переживаний за последние дни.

Но он здесь, и с ним… всегда получается отвлекаться.

– Обещаю, если ты останешься со мной еще немного, пока я упражняюсь.

Она снова видит, как вспыхивают его золотые глаза.

– Ты ставишь мне условия?.. мне?

– У меня есть оправдание – я скучала.

С этим он спорить не может. Смеется, отходит еще на пару шагов и занимает место у дерева. Теперь он выглядит любопытным. Чем-то напоминает ей диковатого лиса, который уже решил что-то украсть, но пока еще не выбрал, что именно.

– Что ты делаешь?

Торн возвращается на центр поляны. Оставшиеся шарики – всего три – она подбрасывает один за одним и ловит, пытаясь понять, может ли жонглировать. Может.

– Тренирую кое-что из цирка, из выступлений. Я жонглировала и метала ножи. И еще всякое. Ну, ты знаешь.

К ее изумлению, Туиренн медленно покачал головой.

– Я никогда не видел цирков. Знаю концепт, но никогда не смотрел на них через зеркала. Даже не думал об этом.

Она выглядит такой удивленной, что Туиренн, кажется, находит это изумительным. Он смеется.

– Покажи мне. Я хочу посмотреть. Правда, хочу.

Помня о руке, Торн начинает с жонглирования. Зачем-то – она сама не знает причины, слова просто сами срываются с губ – она рассказывает о некоторых хитростях, о том, чем они чаще всего жонглируют и как обманывают зрителей. Потом она метает ножи и рассказывает ему про хитрости с пепельной сталью для конкурсов на метание. Показывает ему все дурацкие фокусы с ловкостью рук и чувствует себя чудовищно глупо от всепоглощающего внимания в его взгляде. На один момент – на короткий наивный момент – ей даже кажется, что он смотрит на нее так, будто ничего и никого здесь больше нет. Она придумывает себе столько лишнего, и она чудовищно, чудовищно глупая, что продолжает.

На одном из фокусов он не выдерживает и смеется вновь, почти перехватывая ее руку – останавливается лишь в последний момент.

– Я ведь все это вижу, Торн! Я вижу, как ты хитришь. Ты ловкая, но… – ему не нужно договаривать. Реликтовое зрение острее и внимательнее обычного. Она тоже унаследовала это, частично. – Зачем это?

– Далеко не все обладают такими просвечивающими солнцами вместо глаз, – она выворачивается, отпрыгивает. Весело подкидывает парочку фруктов вновь. – А даже если они и знают, что это всего лишь ловкость рук – ну и что? Они приходят весело провести время и посмотреть на что-то увлекательное. Люди любят простые чудеса. Удивляться гораздо приятнее, когда удивляет, казалось бы, простейшая вещь.

Она ловит все три плода. Подбрасывает один вновь и кусает. Он сладкий, даже слишком, и она не рассчитала – чувствует, как с уголка губ стекает капля.

Позор, кто ж ее дернул есть в его присутствии. Она же все время ест мимо рта.

Туиренн фиксирует взгляд на капельке сока. Торн хочется провалиться сквозь землю, особенно когда она видит его улыбку.

– Можно? – спрашивает он, и у нее нет даже сил кивнуть или покачать головой. Ее промедление он расценивает по-своему и касается ее лица. С мгновение кажется, что Туиренн собирается достать что-то, чтобы вытереть каплю.

Кажется, этот момент длится вечность. Капля стекает ниже.

А потом он наклоняется к ее лицу и проходится языком по ее шее и до уголка губ. Горячим… длинным… таким гибким языком.

Ей кажется, она сейчас сгорит заживо от неловкости. Забывает дышать. Мысленно кричит себе, что это нормально для них, для тене, все эти укусы и языки. Что это часть общения, и в этом ничего нет.

Она настолько ошарашена, что не сразу понимает, что он отобрал ее фрукт и откусил кусочек. С наглым, наглым и ехидным видом.

…вот не мог другой взять, надо было именно ее.

– Так расскажешь мне больше о цирке? – спрашивает он невозмутимо.

Какой же засранец.

– Еще очевидных для тебя вещей, лорд Туиренн? – язвить у нее не получается. Есть, видимо, тоже. Он просто смеется над ней, и неудивительно.

– Нет, – он выглядит искренне удивленным. – Я хочу больше знать о твоей жизни в цирке. Ты делаешь все это так легко и дорожишь своим караваном. Расскажи мне больше – я так давно не слышал ничего нового.

Торн неловко пожимает плечами.

– В моей жизни нет ничего интересного…

– Тогда просто расскажи мне, что ты любишь. И идем, я тебя накормлю. А то если ты продолжишь с фруктами…

Она возмущенно толкает его в бок. Но стоит Туиренну протянуть ей руку, хватается без единого сомнения.

Ей кажется, что нечего рассказывать, но он умеет задавать вопросы, и они говорят о какой-то совершенной ерунде чуть ли не до самого утра. Он рассказывает ей пару историй, и они смеются столько, сколько она не помнит, чтобы смеялась когда-либо. Они долго сидят, и Торн не понимает, как засыпает.

И как просыпается потом в своей постели, одна.

Эрратт Туиренн вновь исчез по делам, и надолго.

Рука зажила очень быстро после того, как ее осмотрел целитель. Милый даит-аин с длинными золотыми локонами не говорил ни слова, но улыбался ей очень загадочно. Когда он закончил, оставив ее с ощущением легкого онемения от плеча до кончиков пальцев, даже обнял на прощание. Торн вздрогнула, когда он выдохнул ей на ухо:

– Так ему и надо было.

Все слышали о том, что она сделала с Ашберрадом. Кто-то смотрел на нее недобро. Инатт же, напротив, украл ее на целый вечер и предлагал все возможные и невозможные пирожные, без конца рассказывая, как смело она поступила.

Ей было неловко это слышать. Ее мотивы были корыстными, и она не умела принимать благодарность. Откуда бы она могла научиться?

Двор готовился к празднику. Бесконечные исчезновения Туиренна принесли плоды, и ему удалось пригласить лордов других Дворов к себе на прием. В предпраздничной суете легко было забыть о проблемах, и склонные быстро переключаться тене забывали. Но не Рашалид, по самые кончики своих длинных резных ушей ушедший в поиски причины лесных пропаж. Кас тоже куда-то исчезла.

Рядом оставались Амиша и Шаннлис. Сопровождали ее везде, отвлекали. Амиша пыталась показывать свои любимые места, Шаннлис, как всегда, молча следовал.

Их компания становилась… тяжелой. Торн была благодарна им за присутствие, но от слов Амиши ей было тяжело на душе, а пронизывающий взгляд Шаннлиса заставлял чувствовать себя не в своей тарелке.

Ей нужно было отвлечься. Туиренн больше не подкидывал ей книг, и она попросила Амишу снова показать ей библиотеку. В совершенной тишине огромных стеллажей Торн чувствовала себя лучше, могла забыть об обоих даит-аин и отвлечься на книги.

Не сразу, но ей удается ускользнуть и в этот раз, и она скрывается в тенях между полок с историями. Книги в этом разделе тяжелые, в половину ее роста, оплетены кожей, и ей страшно подумать, чьей. Она переходит от заголовка к заголовку, ища то, что может прочесть. Здесь легко потеряться, и Торн знает, что библиотека может поглотить и не выпустить никогда, но ей не страшно. У нее есть своя маленькая хитрость, в конце концов.

Она стала скрытной, тихой. Гуляет, стараясь не тревожить здесь ничего, и библиотека не препятствует ей, запуская в самые глубины.

Она никогда не видела этого зала. Маленький, с тускло-золотым освещением над низким деревянным столом, он выглядел островком среди моря книг. Горы раскрытых томов, случайно рассыпанные записи – и Касклетара, погруженная в мысли так глубоко, что не замечает ничего вокруг себя.

Торн мягко касается ее плеча, и викторианка дергается на месте, будто бы испуганная. Ее голубые волосы встрепаны, открытые плечи напряжены, темные глаза – распахнуты будто на половину лица.

– Торн!.. Как ты подкралась…

– Случайно, клянусь, – она переводит взгляд на бумаги на столе. Чудовища из-за Врат Вуали, отпрыски богов, ведьмины отродья – все здесь так или иначе касалось планов. Поручение Туиренна, наверное. – Я думала, ты помогаешь Рашалиду расследовать исчезновения в лесу.

Кас запинается. Прикусывает губу, качает головой. Она кажется чудовищно, чудовищно нервной.

– Нет, он… он справится сам. Он послушный мальчик, а мне… мне надо успеть до приема.

Торн хочется обнять ее, настолько Касклетара кажется встревоженной.

– Я могу тебе помочь?

– Я… не знаю, – она запускает пальцы в волосы, ерошит и без того ужасный беспорядок на голове. – Не уверена.

– Брось. Это ведь для Туиренна, верно? – ей кажется странным нервно-побледневшее лицо Касклетары, но, с другой стороны, этому есть рациональное объяснение. Прием важен для него. Кас не только его приближенная, но и, видимо, возлюбленная, или как еще трактовать их отношения. К тому же Кас ненормально боготворит его.

Она кивает.

– Прием – опасная затея. Могут найтись те, кто захочет навредить Ему. Я должна быть… готова. Он не бессмертен. Пока.

Торн сбивается с мысли, отвлекается от книги, к которой уже успела присмотреться.

– «Пока»?..

Кас отмахивается.

– Ты ведь знаешь, что Он хочет сделать. С собой.

Ей тяжело думать об этом, даже сейчас. Тяжело понимать, с чем она согласилась ему помочь. Тот, кто готов на все ради своего народа, должен отказаться ради этого от себя. Прекратить существовать, без права вернуться или возродиться.

Это… несправедливо.

– Это не бессмертие, но да, я знаю.

– Да. Да, конечно, не бессмертие, – Касклетара рассеянно потирает переносицу. – Я ищу все о природе планарных созданий. Любую уязвимость, которую могут использовать против Него.

Торн все это кажется странным.

– Вы столько лет вместе. Ты разве не должна была разузнать это раньше?

В ответ – грустная улыбка и печальные темные глаза викторианки.

– Он был таким, сколько я себя помню. Без изменений, без прогресса. Его не считали угрозой и не считали опасным зверем, жаждущим божественной мощи, потому что Он не менялся. Но теперь появилась ты, и Он приводит свой план в действие. Многие боятся Его. Другие… боятся за Него.

Она не понимает. Качает головой.

– Те, кто боятся за него, ведь будут его защищать? Его ведь любят. Его невозможно не любить.

Кас смеется. Горько.

– Любовь обоюдоостра и жестока. Многие, кто любят Его, предпочтут убить Его до того, как Он превратится в чудовище, способное пожирать миры.

Это звучит как глупое суеверие. Как бред сумасшедшей. Он не станет могучим монстром, он расслоится и потеряет все, кроме лежащего в своей основе импульса. Торн ощущала планы на себе, много раз. Все это слишком сложно, гораздо сложнее, чем «станет страшным монстром».

– Кас… – ей все это очень, очень не нравится. – То, что ты ищешь, так серьезно?

– Способы спасти Его, – она смотрит на Торн почти умоляюще. – Пожалуйста. Я люблю Его больше жизни. Я все ради Него сделаю.

Ее слова болезненно отзываются внутри, но Торн кивает и берется за книгу.

– Я тебе помогу.

Вместе с Кас она остается здесь до глубокой ночи. Перебирает записи о чудовищах, которые могли выходить из-за Вуали в мир, искаженные измерениями безжалостных богов, и нападали на всех, кого видели. Видит тысячу слов об уродливых ведьминых отродьях, которые рождались у отчаянных вуалепоклонниц, готовых призвать воплощения из планов своих богов, только чтобы угодить им. Могущественных, способных касаться слабых планарных слоев и почти непобедимых. Мстительные твари ненавидели всех, а особенно – богов из-за Вуали, и готовы были мстить им до последнего. Скрывались среди людей до сих пор.

Читала о богах, об их бесконечной воле. Их рассредоточенные между планами личности были неспособны к личным привязанностям. Смертные не могли стать богами. Никакое сознание не смогло бы с этим справиться.

Стать богом значило отказаться не только от своей сути, но и от истории. Стереть себя из существования и памяти, вырвать, словно и не было никогда.

Касклетару никакая новая информация не успокаивала. Она искала то, чего нет – нельзя убить бога, потому что бог не может существовать в реальном мире. Здесь ему слишком тесно.

Она читает все о «заземлении» существ из-за Врат и с каждым часом приходит во все большее отчаяние. Она боится за Туиренна, это видно. И она полна отчаяния.

К утру и она, и Торн лишены сил. До приема остается слишком мало времени, и Кас захватывает пару книг с собой.

– Прости, что не смогла помочь.

– Нет, – Кас качает головой, грустно и устало. Касается ладонью щеки Торн. – Спасибо за попытки. И… не вини себя. Хорошо?

Это звучит как-то не так. Неправильно. Но Торн не успевает ничего сказать, потому что Касклетара целует ее в лоб.

Все становится еще более неловким. Потом Торн ощущает мокрый след ее слез.

Касклетара исчезает с дуновением ветра.

XIII

Эйфорично-неверный дух этого вечера ощущался еще до начала. Другие лица, другие движения. Чужаки. Холодные взгляды.

Амиша, тускло мерцающая множеством седых звезд, заламывала руки и пряталась за волосами. Она беспокоится и боится за Торн, вьется вокруг нее верной тенью, предупреждая быть осторожнее. Будто бы Торн нужны напоминания.

Этот зал сегодня словно пронизан ножами. Все взгляды остры, все заточены на ожидание удара. При всем этом Торн не может не утопать в красоте: зал с костяными полами сверкает, мягкие огни обволакивают. Потолок, кажется, уходит в открытые небеса, и она видит звезды – настоящие звезды, только в оттенках золота. Искрится фонтан сказочного вина, ручейки вьются неровно, в такт музыке флейт. Здесь снова маленькие огоньки-духи из леса, как в Ночь звездопада, но вместе с этим Торн видит бесконечное множество существ, которых раньше не могла и вообразить.

Вот силуэт из веток, рогатый, изящный и плавный, словно прекрасная женщина без лица, в платье из листьев и крыльев бабочек. Цокает копытцами по полу, и за ней рассыпаются монеты и золотые стружки, звеня тоньше хрусталя. Вот костяное существо в три роста тене, согбенное и белое, с золотыми огнями в пустых глазницах оленьего черепа; ходит почти бесшумно на костях-лезвиях, и за ним вьются тени. Переплетаясь с огнями от диковатых игривых искорок, они создают в зале загадочное, мерцающее освещение.

Она видит под потолком дикие цветы, большие, наверняка ядовитые, оплетающие темными стеблями гигантские позвонки-колонны. Их запах напоминает легкую розовую свежесть, лесной дождь и яркую хвою, и он разворачиваются вслед тем, кто проходит мимо.

Здесь же ветер, юркающий из одной лампы в другую, подхватывающий засыпающие в пустоте огоньки и кружащий их в ярком танце. Стоит ему покинуть огни, как их танец замедляется, и в разных точках зала свет начинает мерцать по-разному.

Торн ловит себя на том, что не может перестать смотреть по сторонам. Она знала, что видела далеко не все, но сегодняшний день открывает ей глаза на все богатство жизни во Дворах.

Амиша замечает ее восхищенный взгляд, ее улыбку, и смотрит на нее с какой-то невыразимой печалью. Касаясь руки Торн, она гладит плотную ткань белой перчатки, привлекая внимание.

– Не засматривайся. Ты смотришь на чудовищ.

Торн смотрит на нее с искренним непониманием:

– Это же прекрасно, Амиша. Все эти существа.

– Они – дикие монстры темных лесов. Считай, все равно что звери. Пришли по зову Туиренна, понимаешь? Он – лорд первобытных чудовищ, которым и имен-то нет.

Торн смотрит, как плоский силуэт из теней танцует в середине зала, отбрасывая симметричные тени, разбитые бликами. Совершенство тоньше любой гравировки.

– У вас во Дворе не такие живут?

Амиша смотрит на нее с заметным испугом во взгляде:

– У нас нет никаких монстров из сказок, Торн. Только тене и даит-аин. Это здесь звери переплетаются с теми, кто зовет себя разумными. Неужели ты не видишь?

Торн отворачивается, не отвечая. Это бессмысленно. Амиша никогда не поймет.

Она идет дальше. Тяжелый подол ее наряда ощущается дорогим, весомым; это не платье, но белая одежда облегает всю фигуру, не считая ниспадающей от пояса полосы ткани. Здесь полно реликтов в прекрасных платьях, но этот тип одежды – не для нее.

Инатт возникает рядом, отвешивает ей легкий поклон. В его руке уже бокал для нее, и он лукаво подмигивает Торн.

– Ты обязана пить и веселиться, Иннуада, – он так легко принял ее новое имя. Произносил, будто так было всегда. – Я чрезвычайно старался, готовя этот прием. Ты обязана попробовать все. Все напитки, в первую очередь.

– Если я попробую все напитки, – смеется она, принимая бокал, – я стану неуправляемой и пьяной. И слишком общительной.

– Будет еще одно сходство с братцем, – мрачно встречает Амиша. – Он пьян на каждом приеме.

Инатт не перестает выглядеть милым и гостеприимным. Однако его даит-аинская клыкастая улыбка разбивает этот образ как старое зеркало, когда он заговаривает:

– Амиша, я смотрю, ты не занята. Пожалуйста, помоги мне, а потом можешь возвращаться к Торн.

Она слегка поводит приподнимает брови.

– Чем я могу помочь?

– Я немного не справляюсь с мусором, который разбрасывают гости. Тут уже разит твоим ценным мнением, вынеси его, пожалуйста?

Она закатывает глаза, готовит острый ответ, но Торн ускользает от них, пользуясь шансом.

Рашалид стоит в стороне, разумеется, с бокалом. Торн подскакивает к нему со спины и весело бьет по плечу.

– Одиноко, братец?

Он оборачивается, немедленно забыв про свою мрачность. Оглядывает с ног до головы – ее жемчужно-золотые локоны, тончайшую золотую вышивку на белом. Он и сам одет похоже, только без плаща.

– Ты такая закрытая, в сравнении со всеми. Даже непривычно. Но тебе идет.

– Раш, я свыклась с вами, но светить открытыми участками кожи в компании опьяненных реликтов…

– Разумно, – его взгляд падает к тому месту, где вьются под одеждой ее черные отметины. – Показывать слишком много было бы опрометчиво, по многим причинам. Где твой даит-аинский друг?

Торн моргает. Оглядывается.

Здесь столько разноцветных тене-чужаков, что она не сразу поняла, что не видит Шаннлиса. А ведь обычно он не упускает ни единого шанса провести время с Торн.

Пока она ищет его взглядом, ее взгляд ловит незнакомый эгидианец. Он кардинально другой, рыжеволосый, с ярко-рыжими глазами и совершенно каменным выражением лица. Торн кажется, она ощущает в нем скрытую мощь. Ей не хочется оказываться рядом.

Он встречается с ней взглядом и словно приковывает к себе.

– Я давно не видела его, – она с трудом отвлекается и снова переводит взгляд на брата. – К лучшему, если его здесь нет. Он травмирован, тут слишком много тене. Раш, кто этот рыжий?

Рашалид бросает быстрый взгляд в безошибочно верном направлении и тут же отворачивается, будто посмотрел случайно.

– О. Это Лорд Скевлаттал, Двора Шипов и Пламени. Знаменит благородством, честью и вспыльчивостью. Чтит традиции и думает, что это он один знает, как их вообще правильно чтить. Интересно, что он здесь делает сегодня?.. – Раш едва заметно хмурится. – Он недолюбливает нас. Особенно Туиренна. Много раз пытался с ним сразиться, но ты же сама знаешь, Туиренна не так просто вывести из себя. Рыжая эгидианка с ним рядом – Сэймишш, его приближенная. Их свита в огненных цветах, ты легко разглядишь их.

Торн кивает. Их много здесь сегодня, рыже-красных, больше, чем двух других посторонних цветов.

Торн выцепляет в зале еще одну выделяющуюся фигуру: беловолосую викторианку рядом со Скевлатталом. Она кажется… старинной, словно бы. Воздушной. В белом платье, как ворох штрихов, оставленных широкой кистью художника.

– Это Айтуэти. Лорд Двора Клыков, и, пожалуй, единственная вне своего Двора, кто откровенно спорит с Туиренном при любом случае. Она нас тоже не любит. Не так яро ненавидит, как Двор Шипов и Пламени, но…

– Есть ли кто-нибудь, кто нас любит? – перебивает его Торн. – Мне здесь все больше и больше не по себе с каждым твоим словом.

– Это ведь прием для тех, кто против нас, – замечает Раш резонно. – Они здесь, потому что готовы к переменам. Готовы выслушать Туиренна, наконец, я надеюсь.

Она смотрит на него озадаченно:

– Выслушать, Раш?

– Идею о единстве. Дворы – это прекрасно, но у нас слишком разное отношение к миру. Айтуэти и Скевлаттал отличаются, но оба склоняются к тому, чтобы продолжать изолироваться в лесах. Тене становится все меньше и меньше с каждым циклом Дилеаг Бладх, и они уверены, что если мы рассыплемся по миру, то вымрем. А Туиренн…

– …знает, что дело обстоит наоборот, – Торн кивает. – Я не понимаю, как они могут ему не верить? Он ведь живет… давно, он ведь видел столько всего.

Рашалид смотрит на нее с мгновение – а потом смеется.

– Торн… во Дворах все делается ради личной выгоды, и только. Жажда, голод, утоление желаний. Что-либо другое попросту не укладывается в их головах. Туиренн… уникален.

Он заканчивает, а она не находит слов. Потому что Туиренн уникален, это так. И он умрет.

Рашалид ловит ее взгляд, и на мгновение ей не по себе. В его взгляде та же тревога, что и в ее душе.

– Они не оценят его жертвы, верно?

Рашалид обхватывает себя руками, словно ему в одно мгновение становится холодно.

– Нет. А мы его потеряем.

Она хмурится, панически ища тему, на которую можно отвлечься. Этот разговор ни к чему не ведет и приносит с собой только горечь, которую неспособно перебить даже сказочное вино.

– И что, сегодня здесь все, кто нас терпеть не может?

Раш хватается за тему охотно.

– Нет, есть еще Элиденн. Без свиты причем, сам прибыл, – на ее озадаченный взгляд Раш морщится так, будто говорит о чем-то неприятном. – Лорд Двора Сладости и Предвкушения. Он ко всем относится одинаково, со слабым интересом. Он просто на всех приемах оказывается, ему скучно у себя.

Торн ищет его взглядом, и Раш бесцеремонно разворачивает ее голову в нужном направлении. Она и правда видит его, этого чуждого прекрасного грискорнца с мертвенного цвета кожей, короной из звезд в фиолетовых, как бархатное небо, волосах. Он восхитительный, но Торн не может смотреть на него долго, потому что рядом с ним… рядом с ним – Туиренн.

Она должна была уже привыкнуть. Он почти такой же, как всегда, та же графитная корона из терний, та же небрежность в коротких волосах. В графитном и золотом, он красивее вечности в своей сказочной броне из осколков прошлого, и ей не оторвать взгляда.

Он смотрит прямо на нее и улыбается – кажется, только ей. Подумать только: она видела только кровавую дикость в его глазах, когда только узнала его. Она была напугана задолго до попадания во Дворы – и он оказался там, где нужно. Она была напугана, а он поймал ее.

– …о, нет, он заметил меня!..

Голос брата возвращает ее в реальность. Торн озадаченно смотрит на него, прячущего взгляд, а потом – обратно на Элиденна, у которого на лице появилось воистину хищно-восторженное выражение.

– Раш… – ей требуется мгновение, чтобы сложить варианты. – Что от тебя нужно лорду другого двора?..

– Я не хочу думать, что ему от меня нужно! – Рашалид оглядывается в поисках места, где мог бы скрыться, не покидая зала. Он не мог сбежать, не сегодня. – Уже ничего не должно быть!

Она скептично поводит бровью.

– Раш… ты повздорил даже с лордом другого двора?.. Серьезно?..

Он смотрит на нее так гневно, словно готов испепелить. Находит слова не сразу – выпаливает, нервничая:

– Кто бы говорил, Торн. Как тебе в кустах понравилось?

Она с трудом, но сохраняет серьезное лицо и тон:

– Мы мирно обменивались историями, не более.

– Ага. Обманывай себя.

Бросив очередной взгляд в сторону Элиденна, он юркает в тени и за спину существа из кости. Элиденн, очевидно, приняв это за игру, мигом ускользает за ним переплетением ночных теней.

Торн едва сдерживается, чтобы не засмеяться. Оборачивается – и натыкается на Туиренна, стоящего вплотную к ней.

Сердце стучит как ненормальное. Как давно он здесь? Так близко. Зачем он так близко?

Его клыкастая улыбка жуткая и прекрасная одновременно.

– Нравится вечер?..

– Запредельно красиво, – отвечает она. Смотрит только на его лицо. – Не отвести взгляда.

Он словно читает скрытый смысл за ее словами и, тихо смеясь, наклоняется ближе. Его дыхание гладит чувствительный хрящ ее уха, бледные губы едва касаются кожи, когда он говорит:

– Весь вечер я смотрю только на тебя. Жемчужина, которой мне не хватало всю жизнь.

Она знает, что ее ценность – в ее отметинах. Но сейчас… глупо, наивно, но Торн позволяет себе закрыть глаза и представить, что это только о ней самой. Она никогда не была поверхностной дурочкой, верящей каждому слову, но отчего сейчас не может устоять?..

Она чувствует, как соприкасаются их руки. Его черная перчатка из кожи, ее – шелковая, белая. Она сжимает его руку в ответ, не позволяя себе больше ничего. Она осознает каждый момент сейчас, близость его белой кожи и темных волос, миллиметры, отделяющие их от контакта щека к щеке и чудовищного потока его могущества. Ей не нужно это, только он сам.

Торн сама не понимает, как судорожно ловит ртом воздух – и в следующее же мгновение Туиренн отстраняется и тянет ее, красную, в центр зала.

– Идем. Ты должна мне танец.

Они теряются в толпе танцующих, но Торн уверена, что к ним прикованы многие взгляды. Ей плевать сейчас, плевать на все, на свои посредственные танцевальные умения, на неловкость, на попытки держать дистанцию. Он снова держит ее как хрустальную статуэтку, и она не может думать ни о чем больше.

За одним танцем следует второй, за ним – третий. Все разные и живые, и в этот раз Туиренн не спешит отпускать ее быстро. Она бесконечно благодарна за это.

Но на таких вечерах танцы – лишь намек на игру. Настоящей игрой являются дуэли, и не приходится долго ждать до первого вызова. Сменяется музыка, и Туиренн увлекает Торн за собой в тени, туда, откуда можно смотреть.

Его руки все еще на ее талии, он обнимает ее со спины, и она чувствует себя настолько защищенной, насколько не чувствовала никогда в жизни. Она смотрит на дуэлянтов, но ей трудно сосредоточиться на чем-то, кроме рук Туиренна на себе.

Рашалид, ворох белого золота в изящности статуи, и танцор с блеклым именем из Двора Клыков. Улыбка-оскал, блеск черного кристалла против темно-алого, шаг, шаг, поклон – и водоворот света.

Все это – бурные искры, повороты, завихрения, все равно что фейерверки – возможно, ярче, насыщеннее. Только в этом шоу участники не равны, потому что Рашалид быстрее, ловчее, прекраснее, талант солирующего охотника-реликта, то, что делало его любимым оружием Туиренна, его гордостью и бесценным сокровищем, все это – на виду.

И спустя мгновения этого танца света и цвета Раш игриво останавливает свой кинжал, когда тот почти протыкает тонкую кожу у шейных позвонков соперника. Они близко, Раш почти касается его спины своим боком, но дистанция остается. Рано еще ее сокращать.

И все закончено. У противника слегка разбито лицо, но это его раззадорило. Он определенно не против продолжить, но Рашалид легко ускользает прочь, в тень, так незаметно, чтобы всем было ясно – он может так же легко вернуться, стоит только заинтересовать. Но его интересуют лишь бои, не более.

– Рашалид – лучший из дуэлянтов, – голос Туиренна снова звучит прямо над ухом. – Будет еще много вызовов. Не упусти.

Он отпускает ее, отступает, и ей кажется, он забирает с собой ее часть. Торн оборачивается и, кажется, все ее чувства написаны у нее на лице, потому что Туиренн мягко улыбается и чуть качает головой:

– Мне нужно оставить тебя на мгновение-другое. Но я буду думать о тебе.

– Да…

«Я тоже буду думать…»

Нет, глупо как.

«Не пропадай надолго».

Еще хуже: он же лорд Двора.

«Ты должен мне еще один танец».

Нет, это совсем кошмар! Надо… надо…

– …да, – заканчивает она глубокомысленно.

Какая. Дура.

Туиренн сдерживает смех и исчезает, оставляя Торн наедине со своим смущением и желанием мысленно наорать на себя за тупость.

Но она стоит одна совсем недолго. Ее окатывает жар, и она оборачивается аккурат к сосредоточенному лицу Скевлаттала, лорда Двора Шипов и Пламени.

Слишком холодный для своих горящих цветов, он смотрит на нее со странной тоской в огненных глазах. Эта тоска частично не похожа на тоску Туиренна – бесконечную грусть, бесцельную борьбу без намерения сдаваться; это тоска по уже проигранным битвам и уже заранее сданным баррикадам.

Ей не по себе от его пронизывающего взгляда, и она вспоминает, что нельзя смотреть реликтам в лицо. Скользит взглядом чуть в сторону и склоняет голову в знаке почтения.

– Полукровка. Как интересно, – он говорит с ней, словно она экспонат, и Торн ощущает нарастающий в глубине души гнев. – Как твое имя?

– Торн Иннуада, лорд Скевлаттал, – о, она не забудет свое новое имя. Она не гостья здесь больше, она здесь своя.

Он не скрывает удивления.

– Иннуада?.. Как…

– Как Рашалид Иннуада. Мой брат.

Скевлаттал отворачивается на мгновение, ища взглядом силуэт Рашалида. Видит его с Элиденном и кривится.

– Плоды сил Ашберрада. Могущественный дуэлянт. Несравнимый. Большая честь.

– Не очень: я отрезала ему голову в его собственном доме.

Скевлаттал вспыхивает алым свечением гнева, но Торн его не боится. Он сверлит ее взглядом.

– Туиренн теперь позволяет полукровкам убивать старейших из нас. Сколько тебе десятилетий, девочка?

Она сжимает зубы, едва сдерживаясь от того, чтобы оскалиться.

– Мне девятнадцать лет. Еще немного случайных фактов обо мне, лорд Скевлаттал?

Он не оценивает ее дерзость. Он дистанцирован, понимает она не сразу. Вспоминает, как его свита держалась с ним – как с господином, не как с первым из равных. Но это… неправильно. Не в реликтовых традициях. Туиренн рассказывал, как даже с богами раньше общались как с первыми из собратьев.

Схватывается очередная дуэль, и Торн благодарит звон клинков за это отвлечение. Бороться с желанием засадить Скевлатталу нож куда-нибудь… в неожиданное место.

Он смотрит на ее сияющий гнев с почти что презрением. В его голосе нет ни тени эмоции, когда он спрашивает:

– И каково это, жить с проклятьем?

Он… знает?..

Нет. Нет, это какой-то бред. Он не должен знать. Это секрет, Касклетара должна была об этом позаботиться.

– Как он тебя создал? – все так же спокойно продолжает Скевлаттал. – Вырастил сам, в своих Вратах? Породил от какой-то планарной мерзости?

Торн смотрит на него с искренним непониманием. Как… как можно было так заблуждаться? Они приписывают Туиренну собственные Врата, как у бога – это лишено смысла, это звучит бестолковее детского лепета.

Скевлаттал скалится.

– Конечно, мы знаем. Не делай такое лицо. Ты солжешь, выродок, в любом случае.

Он… вообще ничего не знает. Даже не знает, что она не может лгать.

Если он… так заблуждается, зачем он здесь?.. не чтобы выслушать Туиренна, нет.

Слова Кас всплывают в памяти болезненным уколом, и Торн с ужасом осознает: она должна предупредить Туиренна. Сейчас. Немедленно.

Она рвется в сторону, но Скевлаттал предугадывает ее движение. Хватает ее за руку, дергает и утаскивает на балкон, за графитные занавески. Она слышит голос Туиренна из центра зала, не приглушенный даже этими шторами.

– Мир меняется. Вы все это заметили, не так ли?.. Мы меняемся. Нас становится меньше, и от нас остаются только преувеличенные сказки. Я рад, что вы здесь сегодня, потому что сейчас нам необходимо быть заодно. У нас всех еще есть шанс выжить, и…

Она должна быть там. Не здесь.

Торн даже не пытается вырываться из рук Скевлаттала. Она позволяет ему сдавить себя крепче, а затем проскальзывает сквозь планы и выныривает за пределами его захвата. Он выхватывает клинок, но она снова ныряет в планы, сосредоточенная, и пробегает сквозь двери балкона.

Мерцающая, она привлекает внимание. Скевлаттал сносит дверь за ней одним взмахом меча и встречается взглядом с Туиренном.

С его холодным, совершенно бесстрастным взглядом.

Промедление длится всего мгновение. Все происходит одновременно.

– Ты – не бог! – кричит Скевлаттал. Сияет во взмахе его горящий клинок. Айтуэти отступает на шаг, за обнаженные кинжалы своей свиты. Те, что пришли со Скевлатталом, всполохами огней окружают периметр, Инатт исчезает, спасая своих людей от бойни. Рашалид отталкивает Элиденна от чужого клинка.

Торн не знает, что ей делать. Выныривает из планов в безумные крики плотоядных цветов и рев лесных чудовищ. Она смотрит только на Туиренна, видит только Туиренна.

Одну лишь долю мгновения он – ее прекрасный принц из темных лесов. И – он исчезает в облаке черного дыма.

Нет света, нет огней, графитные стебли врезаются в стены. Огненный меч Скевлаттала рассекает дым, и огромное крыло воплощенной тьмы накрывает его, сминая, впечатывая в костяной пол. За дымом – существо с частоколом клыков, потекшим золотом из пустых глазниц. Крылатое, голодное, яркое – деформированное, подобно монстрам из леса. Существо-кошмар самых чудовищных снов, с лицом без единого следа потусторонней красоты.

Она не способна осознать, что перед ней такое.

Все они нападают на него разом, искры и пламя, белые клинки и вспышки. Синхронно, будто пытаются разорвать. Она видит среди них кого-то из друзей Рашалида, видит Кетклешкота.

Почему. Почему?..

Лорд Элиденн мелькает в стороне, приложив кончики пальцев к губам, скрывая улыбку предвкушения. Огонь вокруг. Клинки из ночи мелькают лишь пару раз против огненных мечей Двора Шипов и Пламени.

Блестят голубые волосы и чужой клинок из кости. То, что было Туиренном, вздрагивает и застывает на месте.

Касклетара. Касклетара вонзила кинжал прямо в его спину.

Торн слышит крик – отчаянный, срывающийся крик. Чьи-то руки тащат ее назад, прочь. Зажимают ей рот. Она понимает, что это ее крик. Ее слезы.

Огненные клинки входят в дымное тело один за другим. Касклетара плачет, Кетклешкот вонзает свой кинжал рядом с ее.

На чудовищном не-лице Туиренна мелькает… эмоция. Детская, искренняя, наивная. «Как так».

Скевлаттал замахивается. Торн рвется прочь, проскальзывает сквозь, но Рашалид снова ловит ее.

– Нет, ни в коем случае! Не подходи!

Крылья Туиренна слабо вздрагивают.

А затем – пламень, свет, золото – и чернота, поглощающая все. Испепеленные тела, превращенные в терновые побеги. Скевлаттал, лорд Двора Пламени и Шипов, великий воин, корчится на полу. Он словно меньше – не иносказание, он и есть меньше, пространство сужается вокруг, сдавливая его.

Взмах когтистой руки – и Скевлаттал поднимается… отрывается, изламывается, изворачивается наизнанку, искрами, пылью, светом, кровью и костями, мясом и ядом, и его кожа стряхивает с себя капли, как одеяло – пыль, а скелет пускается в комический пляс, прежде чем рассыпаться в прах. Кожа, полотно, остается висеть с мгновение и медленно оседает на пол, как старое подношение Расгарексару, Вороньему Господину.

Кто-то пытается бежать. Все двери закрыты, вьются терновые побеги, гаснет свет, поглощается целиком. Прекрасные стебли золотых роз дробят кости и рвут плоть, не теряя очарования.

Никто не уйдет. Летят ошметки и искры всех, виновных и нет, а Туиренн хватает за горло Кетклешкота и одной рукой сдирает ему лицо, а потом вскрывает тело и бросает на пол.

Касклетара просит. Плачет. Пятится.

– Я люблю Тебя. Это ради Тебя. Это больше не Ты, не Ты!

Его длинные пальцы-когти сжимаются на ее горле, он отрывает ее от пола. Смотрит в ее лицо жуткими пустыми глазницами и медленно сжимает пальцы, пока ее речь не глохнет, пока не пережимает ее горло в ничто, пока она не осыпается прахом на костяной пол.

Торн рвется вновь. Терновник бушует и рвет все на части, но она снова вырывается прочь.

– Он тебя убьет! – Рашалид испуган, поглощен паникой. – Торн, он…

Она оборачивается в слезах:

– Я его не оставлю!

Она его знает. Она чувствовала его, уверена в этом. Он реликт, но тот Туиренн, ее Туиренн, рядом.

Она выскакивает прямо перед ним, касается его груди. Он чудовищный вблизи, оживший кошмар, пустой и мертвый как великая Бездна.

– Прошу, перестань. Очнись!

Его рука сжимается на ее запястье, и ей кажется, он раздробит ей кость. И она отчаянно срывает зубами перчатку со свободной руки и бросается к нему, касаясь лица.

Пусть он почувствует. Ее страх – за него, за его чувства. Ее боль – за то, что с ним случилось.

Он замирает в своем жутком оскале. Опускаются крылья. Она видит, как снова белеет его кожа. Он становится меньше, возвращается к своему росту. Светлеет зал, возвращаются его прекрасные черты. Последними разжигаются и возвращаются его золотые глаза.

– Мне так жаль, – она не понимает, почему снова в слезах. Не может оторвать взгляда от его лица, будто если перестанет смотреть, он снова превратится… в это. – Все закончилось. Вернись ко мне, пожалуйста.

Осмысленность в его взгляде сменяется растерянностью. Злостью, досадой, вихрем эмоций. Он отпускает ее рывком и отшатывается. Рашалид бросается к ним, но Туиренн отталкивает и его и без слов исчезает.

– Он не в настроении. Нужно оставить его, дать ему время, и…

Торн его не слушает. Она ныряет в планы, и плевать, что она истощена – не имеет значения, она должна найти Туиренна. Он не останется один. Не после такого.

У нее почти не остается сил, но она тянется за его золотыми огнями и скользит туда так быстро, как только может. Тьма затягивает ее, но последним рывком она выпрыгивает в реальный мир – и сворачивает на пол столик.

Она… снова в этой комнате. В полном бардаке, с рваными гобеленами и разбросанными вещами. Здесь темнее обычного, и она оборачивается, ища признаки Туиренна. Но видит… другое.

Перед ней – картина. Разрезанная наполовину. На целой половине она видит эгидианца с кожей чистого золота и лихой улыбкой настоящего злодея. Он прекраснее всех известных слов, и эти волосы – патина мягких волн. Он немного другой, будто бы, еще более потусторонний, чем обычные эгидианцы.

Торн нерешительно касается рассеченной половины, мягко поднимает к холсту. У нее перехватывает дыхание.

Счастливый. Живой и веселый, Туиренн, с такой же золотой кожей, как у большинства грискорнцев. Совсем другой, такой восхитительный. Что с ним случилось? Почему он рассек свое лицо?..

Грубая рука хватает ее за плечо, и Торн вскрикивает, когда ее разворачивает.

– Ты что делаешь здесь?! – Туиренн снова разгорается яростью, и Торн душит ужас. Ужас – и собственный гнев. – Думаешь, можешь врываться, куда попало, и тебе ничего не будет?! Ты думаешь, тебе все позволено, потому что ты особенная?!

– Нет!

Она вспыхивает и делает попытку вырвать руку. Безуспешно. Туиренн скалится.

– Удиви меня, почему ты сюда ввалилась? Или мне и с тебя шкуру содрать?!

– Я ввалилась сюда, потому что я твой друг!

Он кажется… опешившим. Молчит, смотрит на нее так, будто она сморозила форменную чушь.

– Я твой друг, – повторяет она. Ей не унять дыхание, и ее тошнит от страха. – И ты не в порядке. И ты не обязан быть один сейчас, особенно после того, что… случилось с Кас.

«Случилось». Туиренн смеется резко, горько и отпускает ее руку. Пара шагов назад, и он опускается на разбитое кресло прямо под столиком с золотой розой.

Под стеклянным куполом роза мерцает слабо, болезненно. На ней мало лепестков, и один, слабый, бархатистый, отрывается и медленно опускается вниз.

Торн пытается успокоиться. Делает шаг, другой к Туиренну и опускается на колени рядом с креслом.

– Прости. Я не представляю, что ты чувствуешь, но я рядом.

Он устало стонет, прячет лицо в ладонях.

– Не надо. Я сам виноват. Я должен был предугадать, но…

– …ты доверял ей.

Он издает смешок, нервный и истеричный.

– Торн, в моем возрасте видишь всех насквозь. Я мог бы предугадать. Я мог бы. Но… если бы я жил в этой постоянной паранойе, Торн, я превратился бы в то чудовище, которое от меня ждут, уже давно. Я не могу не любить их. И иногда я выбираю доверять. Создаю эти слепые пятна сам. Доверие – это выбор, Торн, и я сделал неправильный.

Ей практически больно это слышать. Она накрывает его руку своей, чувствует его неплотную суть, но ей плевать.

– Доверие – это выбор. И я выбрала доверять тебе.

Туиренн, наконец, переводит на нее взгляд. Он почти похож на себя прежнего. Вместе с тем кажется, что эта болезненная горечь никогда его не покинет.

– Тебе будто физически больно от ее предательства.

Он едва заметно морщится.

– Мне больно. Но это далеко. Если подумать, Торн, мы не были близки. Не были друзьями. Она даже не знала, как меня зовут.

Торн запинается, хочет возразить – как можно не знать его имя, он же Эрратт Туиренн – но потом понимает:

– Эрратт – это что-то, связанное с твоим родовым именем?..

Он кивает.

– Грубо переводя, «младший из рода». Если кто-то из старого рода принимает корону из терний, принято брать к родовому имени также статус в изначальной семье. Я был младшим из Туиреннов. Но это было так давно, что совершенно все забыли даже слово, не то что традицию. Чтобы ты понимала, ситуация настолько запущенная, что однажды я обнаружил себя в чрезвычайно неловкой ситуации.

Торн заинтересованно приподнимает бровь.

– Хочу знать.

– Я украл в лес прекрасную девушку. Мы замечательно проводили время, но, когда она начала томно дышать мне в ухо «младший сын, младший сын», я ощутил себя настолько сконфуженно, что удрал обратно во Дворец, бросив ее у того озера, где мы и встретились. Мне было настолько неловко, что я сказал лесу запутать ее, чтобы она больше никогда меня не нашла.

Это так глупо, что Торн не может удержаться от смеха. У нее горит лицо – зачем, зачем она это представила?.. – и она прячется, смеясь в ладони.

Он улыбается. Слабо, но улыбается. И от этого ее сердце начинает биться только сильнее.

– Ладно, – она сама не понимает, откуда у нее такая широкая улыбка на губах. – Но теперь я обязана спросить. Как тебя зовут?

Он смотрит с мгновение. Склоняет голову набок, по-птичьи резко, всматривается в ее лицо, будто решаясь. Секрет или нет, Торн больше не хочет звать его по родовому имени, по титулу, никак иначе, кроме как настоящим именем. Как друга.

– Аелисар.

– Аелисар, – повторяет она, пробуя имя на языке. Прекрасное, как и он сам. Разве могло быть иначе? – Аелисар, я хочу показать тебе кое-что. Дай руку.

Помедлив, он поднимает руку, и они соприкасаются ладонями. Торн проскальзывает в планы, расслаиваясь вновь и вновь, ищет каждую крупицу его, запоминает и тянет к себе. Несколько мгновений сосредоточения, более тяжелых, чем на тренировке с Рашалидом, и она ощущает его.

Его настоящего. Реального. Не мерцающего или переливающегося. Пусть ненадолго, пусть на несколько мгновений, но он здесь, и Торн улыбается. Свободной рукой и под его испепеляющим взглядом она стаскивает перчатку с обеих его рук и вновь соприкасается с ним, ладонь к ладони.

Буря его отчаяния и боли, его пульсирующего онемения после боя, все это накрывает ее с головой. Она хмурится и отдает последнее, что у нее есть, чтобы оттолкнуть планы прочь так далеко, чтобы не было и следа их. Крики бесчисленных бездн исчезают.

Они касаются друг друга, кожа к коже, и кажется, Аелисар не верит тому, что видит и чувствует.

– Попался. Вот и ты, – Торн улыбается ему почти обессиленно, встречаясь с ним взглядом. Он не сразу находит слова.

– Я не думал, что когда-либо… снова…

– Я поймала.

Снова смешок. Удивленный.

– Да. Поймала. Теперь я точно твой трофей. Уже по-настоящему.

Она смеется, пытаясь скрыть, как горит лицо и как ее бросило в жар. Он здесь. С ней, настоящий. Она смогла, и он живой – Аелисар, теплый, реальный.

– Теперь уже не так злишься, что я вломилась?

Он улыбается, отводит взгляд.

– У меня такая… война в сознании, за глазами, в душе творилась… в тысячный раз, казалось бы, но я был… такой онемевший, что мне было плевать, кого убивать, – внезапно он всматривается в ее лицо уже серьезно, и нет больше ни тени улыбки. – Я был онемевшим так долго, что забыл, как чувствовать по-настоящему, и что это такое.

Его пальцы переплетаются с ее. Аелисар тянет ее к себе, на кресло, на себя.

– Так что теперь я не против чувствовать, даже если это разобьет мне сердце.

Торн запоздало паникует, оказываясь у него на коленях. Не расплетая пальцев, он обнимает ее талию другой рукой и прижимает к себе. Ей кажется, что она горит, чувствует его живое дыхание кожей. Не знает, почему ей страшно, будто она может опозориться даже сейчас.

Она тонет в бесконечном золоте его глаз. Его выдох, ее вдох. Они касаются друг друга губами, вскользь, едва ощутимо.

Торн кажется, что она дрожит. Задерживает дыхание, сама не осознавая.

Один момент. Бесконечно долгий, вечный момент.

Она почти готова упасть ему в руки. Почти подается к нему сама.

Он скользит вниз, и его губы мягко касаются ямки между ее ключиц. Он прячет лицо в ее шее.

Проклятье.

Она выдыхает.

Они молчат, кажется, очень долго, прежде чем Аелисар подает голос:

– Останешься?..

У нее есть тысяча шуток про бардак в этой комнате, но она только кивает, теряясь в ощущении его лица у своей шеи.

– Конечно. Сколько захочешь.

XIV

Во сне она видит лесные песни, шелковыми нитями выплетающими истории, как полотно. У сна нет смысла, он полон красивых образов, которые она не может трактовать. Но реальность прекраснее слов.

Чужая кровать мягка, Торн теряется в черных покрывалах и мягких подушках. Когда она открывает глаза, напротив нее – умиротворенно-спокойное лицо Аелисара, будто он и правда спит.

Она боится шевелиться, боится дышать, чтобы не нарушить этой картины. Труднее только бороться с желанием коснуться этих встрепанных темных прядей, убрать их с диковатого реликтового лица.

Она не оставила его, пока сон не забрал ее. Ее одежда, праздничный белый костюм в следах чужой крови, комком сброшенный на пол, теперь добавляет комнате неряшливости. Аелисар одолжил ей кое-что из своих вещей, пустил в свою постель, никуда не исчез до сих пор, не перенес в отведенную ей комнату.

Это не чудовищный сон, обернувшийся чем-то настоящим для них обоих. Это реальность.

Торн не отрывает взгляда от его бесцветного лица, вновь и вновь изучая черты, которые никогда не забудет. Как и не забудет его самого.

Она задерживает дыхание, когда его ресницы вздрагивают. Он открывает глаза, встречается с ней взглядом, и на его губах появляется легкая, но такая искренняя улыбка.

– Проснулась.

От его хрипловатого голоса, от этого тихого слова, ее сердце начинает биться быстрее, но она забивает эти ощущения подальше внутрь.

– Ты мог бы разбудить меня раньше, если я слишком долго спала…

– Я не хотел. Ведь чем раньше бы ты проснулась, тем раньше ушла.

Ей почти нестерпимо хочется сказать, «я могла бы не уходить». Но это было бы нечестно по отношению к нему после вчерашнего и по отношению к себе. Это было бы неправильно.

Нужно срочно сменить тему.

– Знаешь, Аелисар, для кого-то, кто не спит, ну и огромную же ты завел кровать! Тут шестеро поместятся, и еще останется место. Зачем тебе такая кровать?

Она знает, что свернула не туда, даже до того, как видит лукавый блеск в его золотых глазах. Он улыбается так невыносимо, что ей хочется одновременно провалиться сквозь землю и залепить ему куда-нибудь.

Он молчит, улыбается и смотрит на нее так, будто видит перед собой воплощенную наивность.

Действительно, зачем же ему такая большая кровать. Молодец, Торн.

Она вспыхивает от смущения и немедленно садится, только бы не доставить ему удовольствия наблюдать свое краснеющее лицо.

– И не надо вот этого вот. Я не поверю, что ты, господин совершенство, водишь кого-то развлекаться в этот бардак, – она не знает, что несет, но слишком зла, чтобы молчать. Злость сквозит даже в дерганых движениях, когда она перевязывает волосы в два высоких узла. – Это, совершенно очевидно, только твое пространство.

Его рубашка соскальзывает с ее плеча, и Торн едва успевает поймать ее. Ловит его взгляд – голодный, почти алчный – но не боится. Не его.

– «Господин совершенство»?..

Он должен был выделить именно это в ее словах, да?

– Смысл был в том, что…

Он не дает ей договорить – хватает за талию и роняет обратно в кровать. Прежде чем она может понять, что происходит, Аелисар хватает ее за ребра и щекочет.

Она смеется, сопротивляется, визжит и отбивается, но у нее нет шансов. Он злодей и доведет ее до смерти от смеха, и все, что она может – избить его подушкой.

Торн сама не осознает, в какой момент прикусывает его за плечо. Не понимает, как, а главное, почему. Это просто случилось. Само.

Она царапает клыками его плечо сквозь ткань рубашки. Его шея, его горло – так близко, и она снова вспоминает этот вкус. Растерянная, она поднимает голову, встречается с ним взглядом и только тогда понимает, что он тонет в подушках, а сама она неясно когда успела рассесться на нем. Аелисар смотрит на нее всепоглощающе-внимательно, только на ее лицо.

– Можешь укусить меня, – говорит он так тихо, что ей кажется, это просьба. – Если хочешь.

От одной только мысли она вдруг начинает ощущать собственные клыки во рту слишком отчетливо. Хочет ли она?.. Торн может быть слепой во всем, но даже она сейчас не станет отрицать – да, хочет. Бесконечно сильно.

Но это тоже было бы неправильно.

Как бы ей ни хотелось.

Торн отпускает его запястья и выпрямляется на нем, чтобы слезть. В одно мгновение Аелисар садится, почти что сталкиваясь с ней нос к носу, и перехватывает ее руки.

На мгновение ее снова окатывает его мощью, но оттолкнуть эти силы просто – теперь, когда она знает, как.

Аелисар держит ее руки в своих у груди, смотрит ей в глаза.

– Ты же знаешь, что я никогда не причиню тебе боль?.. – спрашивает он тихо. Слова, вопреки его признанию, болезненно откликаются в ней.

– Ты умрешь, – отвечает она просто. Он должен понимать, что лжет ей прямо сейчас.

Его рука касается ее волос. Он поправляет выбившуюся прядь, возвращает в узел.

– Ты забудешь обо мне. Все забудут о том, что я когда-то существовал, Торн. Но опыт, чувства и все, что ты смогла узнать здесь – это всегда будет с тобой.

Как он не понимает? Это же только хуже. Чувствовать все то, что сейчас, не имея ни малейшего понятия о причине этих чувств.

Это не жизнь.

– Больно прямо сейчас, так что ты лжец.

Он вздыхает. Теперь касается ее лица, тянет к себе, и они соприкасаются лбами.

– Привязанность ко мне, к лорду Двора, превратится в чувства ко Двору и к новому лорду.

Торн резким движением разрывает контакт, отстраняется от него, чтобы заглянуть в глаза.

– А что мне делать с чувствами к тебе-Аелисару? Давиться тоской по тому, что никогда не смогу вспомнить?

Он смотрит на нее так внимательно, так встревоженно. Будто ждет что-то еще. Что она скажет что-то еще, и Торн прикусывает язык – потому что не уверена, что промолчит.

– …ты мой друг. Друзей не забывают просто так.

Он молчит с мгновение. Будто бы он ждал чего-то другого. Его взгляд скользит в сторону, и голос его звучит отчего-то тускло.

– У тебя будет жизнь. И еще много друзей. Это главное.

Торн вспыхивает немедленно. Как у него – как у него вообще хватает наглости говорить такое, будто бы он не понимает, о чем она?! Весь такой трагичный, от всего отказывающийся – будто это только он один заплатит за свой замысел, и совсем не отнимет заодно по куску сердца у тех, кому он дорог.

Торн гневно выдыхает.

– Знаешь, я передумала. Хочу.

Аелисар не сразу понимает, что она говорит о его недавнем предложении, но послушно падает на кровать, когда Торн толкает его в грудь. Она почти прибивает его запястья к кровати, наклоняется к горлу – а потом кусает. Не клыками, а зубами, чтобы только лишь прихватить кожу. Наиболее болезненно, наиболее мстительно и злобно сообщить ему, что он только что сморозил чушь.

Он не сдерживает слабого вскрика. От ее зубов на его бледном горле расцветает темный след, и Торн отстраняется, с удовлетворением рассматривая его удивленно-возмущенное выражение лица.

– Так тебе и надо. Ты это заслужил.

Она зла, и это к лучшему. Нет смущения, когда она соскакивает с его кровати и тянется к своей одежде. Аелисар садится, потирая укушенное место. Он выглядит слегка обиженным, но это все равно его вина.

Торн смотрит на праздничный наряд и понимает, что надеть его быстро сейчас не получится. Но, с другой стороны, она может проскользнуть сразу в свою комнату через планы – или попытаться, по крайней мере. Прыгать к кому-то проще, чем в какую-то точку. Нет живого якоря.

Аелисар щелкает пальцами, и рядом с Торн появляется один из ее простых нарядов. С мгновение она смотрит на одежду, ничего не понимая – а потом переводит на грискорнца возмущенный взгляд.

– Ты сразу мог дать мне что-то мое, но вместо этого нарядил в свою рубашку?.. почему?..

Он пожимает плечами, снова с наглейшей улыбкой на губах:

– Она на тебе хорошо сидит.

Рубашка на ней едва сидит, соскальзывая с плеч при первой возможности. Торн щурится недобро, демонстративно глядя на след своего укуса на его горле.

– Точно заслужил.

Она одевается поспешно и немного неряшливо. Он же не спешит приводить себя в порядок, встрепанное совершенство. Ей хочется продолжать самозабвенно проводить с ним время, но разговор свернул в сторону того, чего не избежать. И ей пора смириться с тем, что эта история не закончится хорошо.

– Как я должна буду помочь тебе?

Говорить об этом почти больно, но Аелисар подхватывает тему мгновенно. В конце концов, он не может отказаться от своих планов.

– Тебе нужно еще немного освоиться с контролем своих способностей. Тогда мы с тобой войдем во Врата, и там я все покажу. У меня еще остались целые Его Врата.

Торн хмурится.

– «Его»?..

– Расгарексара, Вороньего Господина. До того, как боги ушли или уснули, мы с Дейорайном, да и многие из Двора Отголосков, предпочитали его прочим вуальным богам. Он – веселая большая ворона, у него всегда было много отменных охот и ритуальных игр. Привычка осталась с тех времен – Расгарексар любил, когда о нем говорили без имени, будто он единственный такой. Мы звались Тенями Вороньего Господина – Его тенями – как мы сами говорили. Кажется, культ еще где-то остался даже, – Аелисар пожимает плечами. – Хотя теперь это и бессмысленно. Но в Нерушимых Городах вообще мало что подчиняется логике, там все прославляют старье, которого не понимают. Даже жертвы приносят до сих пор. Части тела, людей.

Торн садится обратно, держа на коленях сложенную одежду. Аелисар немедленно подсаживается ближе и кладет голову ей на плечо.

– Мне трудно представить тебя служителем божества, если честно, – его лицо близко, но она все равно не отводит взгляда. Он смотрит на нее своими золотыми глазами неотрывно и пристально.

– Очень зря. Тогда это было весело. Правда, Расгарексар – голодный бог, ему всех подношений и дани было мало. Но он точно до сих пор жив, просто спит, потому что шевелится каждый раз, когда я пытаюсь потренироваться проскальзывать глубже в его Вратах. Был бы он в сознании, попытался проглотить бы меня. Он всегда любил все новое, глупая ворона.

Это не звучит обнадеживающе.

– Он может проснуться?..

– Нет, – Аелисар отвечает так уверенно, что все ее сомнения рассеиваются. – Они питались нашим ярким к ним отношением. Не только тене, но и суи, мэрр, фаэ. Когда остальные виды стали вымирать, боги перестали получать достаточно и стали угасать. Они живут благодаря чужим эмоциями и резонансу. Дань, охоты, жертвы – это все разновидности игры. Чем меньше с богами играли, тем пассивнее они становились, пока, наконец, не уснули навсегда. А за ними стали угасать мы, потому что замкнуться в примитивных удовольствиях просто, когда ничто не подталкивает тебя дальше.

Это снова звучит грустно. Кажется, что-то отражается в лице Торн, потому что Аелисар легонько касается кончика ее носа и говорит:

– По крайней мере, сейчас это к лучшему, потому что нам не будет мешать его карканье. Расгарексар долгое время хотел меня съесть. По этому я не скучаю.

Он так легко говорит о старых временах, что снова наводит Торн на мысль, насколько же он на самом деле древний. И в этот раз она не хочет держать язык за зубами.

– Честно: сколько тебе лет?

Он смотрит на нее скептически. Долгое, долгое мгновение. Потом отстраняется и соскакивает с кровати с другой стороны.

– Мы никогда не говорим об этом, – говорит он гипертрофированно серьезно, и Торн только качает головой.

– Ладно. Храни свои секреты.

– Должен же у меня остаться хоть один секрет, не думаешь? – он улыбается. – Раз уж всю свою душу я раскрываю перед тобой как на ладони.

Пусть хранит секреты. Его возраст ей совершенно не важен. Он не играет никакой роли.

Гораздо важнее то, что он возмутительный – и замечательный.

И что у них осталось не так и много времени.

Аелисару нужно проводить церемонии, почтить память погибших. В особенности тех, кто пришел из других Дворов. Конфликт не был забыт, но он не был бы Эрраттом Туиренном, если бы лишил погибших необходимых ритуалов.

А это значило, что он исчезнет надолго. За это время ей нужно научиться лучше владеть своим умением.

Торн не рассчитывала столкнуться с Рашем на тренировке. В конце концов, привычную разминку и рутину она всегда отрабатывала с Киранном… или Кетклешкотом. То, что больше она его не увидит, не укладывалось в голове. Они общались мало, викториан не отличался разговорчивостью, но Торн никогда не сомневалась, что он любил Аелисара. По-своему. Только теперь она не могла понять, как должна была извратиться-извернуться его любовь, чтобы подтолкнуть на то нападение.

Гадать сейчас бессмысленно.

Реликты эмоциональны. Результат того, что случилось на приеме, превратил тренировочную поляну во что-то мрачное и вялое. Никто не хотел играть, и казалось, даже сам Двор опустел.

Киранн порывисто обнимает Торн, стоит ей выскользнуть из-за темных деревьев. Он высокий и худой, сгибается, чтобы прижаться к ней целиком. Трется щекой о ее волосы, как кот, ерошит так тщательно собранную ранее прическу.

– Ты цела, маленькая храбрая полукровка, – почти мурлычет он ей на ухо. По счастью, ему хватает эмпатичности отстраниться до того, как ей станет неловко.

– Киранн, – она хмурится, безуспешно пытаясь поправить волосы. Отступает на шаг. – Не надейся. Я никуда не денусь, тебе не избежать спаррингов со мной!

– Ах, Иннуады, – говорит он мягко, драматично качая головой. – Как вы выматываете меня, я не успеваю отдыхать.

– Если тебе слишком много, – встревает женский голос со стороны, – то, может, мне тоже можно немного спаррингов?

Торн узнает ее сразу. Это розовое золото волос, голодное острое лицо с оттенком капризной обиды в выражении. Ульни безмерно красива, как и все здесь, и сейчас не искажена гневом.

– Я Ульнишарра. Мы так и не познакомились нормально.

Торн смотрит на ее узкую руку, протянутую для знакомства. Ульни развернула ее ладонью вверх. Кажется, слышала что-то про рукопожатия, но не до конца поняла принцип.

Торн пожимает ее руку, разворачивая как нужно.

– Торн, – она сжимает руку Ульни сильнее, фиксируя, и не отводит взгляда от ее лица. – Как дела у Алиты?

Ульни вспыхивает слабым розовым светом, гневная, распаляющаяся.

– Отдыхает. Спит. Она поет мне, когда сама этого хочет. Если бы она сразу прямо говорила, а не тряслась в ужасе, никакого конфликта бы не было.

Торн хочется ей врезать.

– Люди из-за леса гораздо более хрупкие, чем кажется. Не сломай ее.

Ульни вспыхивает ярче, отдергивает руку.

– Она дорога мне.

– Ваша дружба может быть деструктивной.

И ее гнев угасает, тает розовое свечение. Что-то задето, затронуто воспоминание, и эгидианка теряется в собственной темноте. Торн не хотела такого эффекта и слегка толкает ее по плечу.

– Все еще хочешь спарринг, Ульни?

Киранн немедленно оживляется:

– Я хочу смотреть!..

Торн хочется кинуть в него чем-нибудь, но она спускает энергию «в тренировку». Ульни ловкая и хитрая, оставляет ей парочку новых порезов, но они танцуют в светлячках собственных огней так весело, что о ранах легко забыть. Киранн тоже присоединяется к тренировке позже, и с ним Торн больше смеется, чем занимается. Грискорнец быстро находит привычное лукавое настроение, и вскоре снова обводит ее вокруг пальца раз за разом, заставляя ощутить себя глупой. Киранн – жулик и обманщик, но в этом часть его шарма.

Тренировка вытягивает из нее почти все силы. Увлечься слишком легко, но она все равно не упускает того факта, что Рашалид на поляне так и не появился.

С ним все в порядке, она уверена. Иначе и быть не может. Но его отсутствие не может быть хорошим знаком.

Торн прощается с ребятами и ускользает во тьму Двора. Искать Рашалида не так просто, как Аелисара, но она все равно пытается нащупать их тонкую связь. Деревья перестраиваются перед ней, увлекают в темные рощи, и она послушно идет туда, куда ее ведет.

Она легко выходит за территорию дворца – сама не замечает. Это удивительно, каким сложным раньше казался побег отсюда. А теперь она попросту не хочет больше бежать.

Теперь она умеет обходить круги из грибов, не приближается к слишком ровным мшистым камням у реки и всегда смотрит, что происходит в ветвях над ее головой. За ней следят, она видит пристальный взгляд согбенной у ручья фигуры с полотном черных волос; чтобы ее не заставили стирать плетеные из крапивы рубашки, пока кожа не слезет с рук, она прячется в тенях и сворачивает в другую сторону. Какое-то время за ней идет кто-то, чей силуэт не отбрасывает тени, но Торн знает, что не должна оборачиваться, и вскоре преследователь исчезает. У него нет головы, но это не помешает ему напасть, если сыграть не по правилам.

Она обнаруживает себя в густом и темном лесу, где золотые огни Двора Отголосков светят почти незаметно. Самый яркий здесь – Раш; он опустился на колено рядом с ворохом сухих веток, но отчего-то Торн ощущает давящую тревогу.

Она опускается рядом и только тогда понимает, что перед ней – не просто ветки. Это все, что осталось от живого некогда существа. То, что показалось ей сухими листьями, было потерявшими жизнь крыльями мотыльков. Она видела такие на приеме, у того существа из веток и в платье из бабочек и лепестков.

– Здесь опасно, – голос Рашалида возвращает ее в реальность. Он, кажется, хочет сердиться на нее, но слишком устал и рассеян для этого.

– Ты не появился, и я забеспокоилась, – она снова переводит взгляд на ветки и крылышки. – И не зря, кажется. Это как-то связано с теми исчезновениями?

Он реагирует не сразу. Кивает, отряхивает руки и поднимается.

– Мы находили останки и ранее. Лес встревожен. Что-то заставляет даже древних и осторожных созданий заходить на плохие территории. А потом оставляет только опустошенный каркас.

Ветки и крылышки не тонули в земле, корни деревьев не забирали их на самую глубину. Лес всегда забирает свое назад, но отказывается от этих останков, заставляет их выходить на поверхность.

Торн хмурится.

– Это должно быть что-то могущественное. И наглое.

Раш приподнимает бровь в молчаливом сомнении, и она поясняет:

– Разве это обычное дело – так охотиться на детей Эрратта Туиренна?

Она его не удивила, Рашалид и так это знал.

– Совсем не обычное дело. Раньше такого не было, существовали… тонкие соглашения. Туиренн договаривался с прожорливыми безднами в глубине леса, и все соблюдали правила. Но… – он берет паузу. Шумно выдыхает через нос, избегая смотреть на Торн. – Последнее время все идет кувырком. И все меняется.

Она сама не замечает, как зябко обхватывает себя руками.

– Думаешь, это тоже – чтобы ему навредить?

– И да, и нет. Думаю, существо решило, что скоро Туиренн превратится в иную форму, перестанет быть Туиренном и… соглашения потеряют силу. Резонанса в окружающем мире слишком много даже сейчас. Особенно с тех пор, как появилась ты.

Торн вздыхает. Этот укол чувства вины – лишний, неправильный, нежеланный. Рашалид не винит ее. Даже если стоило бы.

– Соглашения нарушались и ранее, – будто прочитав ее мысли, Раш спешит пояснить. – Нас мало. Всех, не только тене. Существа из дикого леса голодны и вымирают. Голод слишком легко становится важнее обещаний.

– Но как живут другие Дворы? Не может же везде быть так плохо?

Раш фыркает.

– Ты не слушала Амишу? В большинстве Дворов диких воплощений леса уже не осталось. Высокие и не-чудовищные, в отличие от нас, тене вырезали их под корень и прикрыли это самообманом о своей благородной цивилизованности. Украли это у смертных из Нерушимых Городов. Вот тебе и все древние реликты.

Его слова ложатся на душу тяжелым камнем. Она должна помочь Аелисару, должна дать ему воплотить свой план. Несмотря на цену, которую ему придется уплатить.

– Мне надо осмотреть местность чуть дальше, – Рашалид размыкает замок рук на груди и касается рукояти кинжала.

– Я помогу.

– Торн. Это опасная часть леса, – он определенно хочет развернуть ее обратно. Отправить назад. Но после мгновений пристальных переглядываний, закатывает глаза и кивает. – Ладно, я понял. Идем. Только держись рядом. И прислушивайся к каждому шороху.

Она осторожна. Бело-золотыми огнями они оба скользят в глубину темных рощ, и чем дальше они заходят, тем круче уводящий вниз склон, и тем больше давит на душу ощущение опасности. Но Торн не хочется разворачиваться и бежать. Ей хочется идти дальше.

Она почти соскальзывает по траве вниз, когда рука брата тормозит ее, грубовато ударяя в ребра.

– Осторожно. Мне очень хочется идти вниз, а значит, идти вниз категорически нельзя.

Торн с мгновение смотрит на него озадаченно. Потом смысл слов медленно доходит до нее, и она ощущает себя еще более неуютно.

Вокруг растет множество высоких деревьев. Их ветви раскидистые и широкие, и у Торн рождается идея.

– Нас манит вниз. Давай, я пройду вперед поверху?

– Это каким еще образом… – он, конечно, недоволен, как и всегда. Но, поймав направление ее взгляда, оттаивает.

– Только будь начеку. Я проверю окрестности, но ниже не пойду.

Торн возвращается на пару шагов, цепляется за ветки и подтягивается вверх. Лезть вертикально сложно из-за расстояния между ветвями, но перемещаться вверх и дальше по диагонали, с дерева на дерево, она может легко. Это определенно не сложнее каната.

Прыжок за прыжком, шаг за шагом, она возвращается на ту точку, с которой ушла, но многим выше. Как она и думала, желание идти вниз ощущается слабее, и дальше она забирает только больше вверх.

Чем дальше она идет к странному чувству, тем суше деревья и ветки под ногами. Скрипят и потрескивают совсем недобро, и в какой-то момент она даже хватается за ствол, пошатнувшись. Кора осыпается под пальцами. От нее на коже остается неприятное ощущение.

Тревожность прокрадывается в душу с каждым новым шагом в темноту. Торн кажется, что за ней следят, и не так, как во всем остальном лесу. Она замедляется, проверяя каждый шаг, но теперь ее от земли отделяет высота огромных башен. У Торн никогда не кружилась голова от высоты, но сейчас ей не по себе.

Ветви совсем тонкие, и она останавливается над черным провалом. Внизу не видно совершенно ничего, и ей практически больно всматриваться, будто бы тьма поглощает даже ее собственный свет. Она почти решает спуститься на одну-две ветки, когда видит что-то мелькающее в темноте.

Торн не знает, сколько смотрит во тьму, но в какой-то момент та устремляет взгляд в ответ. Раскрывается клыкастая пасть, внутри которой – глаз в водовороте огней, болезненно-воспаленное блеклое яблоко в кровавых прожилках.

Глаз бросает взгляд в сторону, в другую – и уставляется на Торн.

Увидел. Заметил.

Двигается пасть с многими рядами клыков, ускоряется водоворот огней. Чем быстрее мелькают светлячки, чужие поглощенные души, тем тяжелее Торн тянет вниз, словно якорем на глубину вод.

Она выдыхает, дергается назад в панике, хватается за ствол. Пальцы скользят по чему-то мерзкому, мокрому, склизкому, и она с ужасом осознает, что под сорванной корой раскрылись другие воспаленные глаза. Разных размеров и форм, плененные души, они смотрят на нее с немым голодом.

Она оступается. Ветка с треском ломается.

Торн не успевает сгруппироваться, падает, разбиваясь об еще одну ветвь, затем другую. Позвоночник отдает чудовищной болью, и она несется вниз, в самую тьму.

Ужас накрывает ее с головой.

Ветвь разбивается о ее голову. О ребра.

Она хватается за одну, едва не сдирая ногти, тормозит свое падение лишь на мгновение. Ветка обламывается, Торн болезненно бьется копчиком о ту, что ниже, падает вперед, перебивает себе дыхание, но хватается за ветку всеми конечностями.

Все здесь в ее крови. Как ее тянет вниз – не описать словами. Тянет взглянуть, отпустить. Здесь воняет гнилой листвой, сыростью, плесенью, и она знает, что сладковатый запах ее крови пробуждает только больше глаз.

Кластер распахивается прямо под ее лицом, смотрит, ждет контакта.

Нет, так просто она не сдастся.

Торн отпускает руку, только чтобы схватиться за пепельный кинжал. В одно мгновение она распарывает им все глаза перед своим лицом – а затем проскальзывает прочь из этой реальности, отдаляясь от запахов, звуков и ощущений.

Ее расслаивает, она теряет себя. Нет того, кто был бы ее якорем, и она отчаянно цепляется за то, как тянула к себе Аелисара, как собирала каждую его крупицу воедино. Если она боролась за него, у нее нет никакого права не бороться за себя и свою жизнь.

Концентрации хватает лишь на мгновение, но этого достаточно, чтобы оттолкнуться, подскочить на ноги и скользнуть вверх. У ее тела нет веса, и она падает в закрытое листьями небо быстрее, чем летела бы в глазастую бездну огней. Ее конечности – ленты, она – полотно ткани, и она едва успевает обвиться о тонкую ветку наверху.

Реальность этого дерева помогает ей заземлиться, вернуться, и она снова слышит рев поглощенных огней внизу. Ослабленная, она соскальзывает и почти падает вниз. Призывая на помощь всю свою ловкость, она прыгает-бежит обратно, к тому месту, где они расстались с Рашалидом, но он нагоняет ее раньше.

Она видит внизу его белое злое свечение и позволяет себе упасть. Брат ловит ее, не дает оправиться – оборачивается ворохом огней и гонит, как в ее первый день здесь, прочь из темноты, пока лес не светлеет и не обретает вновь привычные золотые огни.

Ее тошнит. Ей нечем дышать.

Торн опирается о дерево, сгибается напополам и не сдерживается. Ее выворачивает прямо в траву, и на мгновение она думает, сколько лесных жителей смертельно обидится на нее за такое оскорбление.

Рашалид светится, гневный, но не говорит ей ни слова. Наверное, не может решить, с чего начать кричать на нее.

– Я цела. Клянусь.

– Да уж я вижу! – вспыхивает он, и огоньки в листве начинают лихорадочно метаться. – В крови, ветках и грязи, лучше не придумаешь! Никогда – никогда больше тебя с собой не возьму. Ты хоть раз можешь не влезть в неприятности?!

– Нет.

От такой наглости Рашалид запинается. Кажется, он ее насквозь просверлит гневным взглядом. Но нехватка слов никогда не мешала ему быть грубоватым засранцем, и вместо ругани он со всей силы пинает Торн так, что она отлетает в ручей.

Она мстительно брызгает в него водой, но сил на это едва хватает. Капли еле долетают до камней на берегу.

– Что ты там растревожила? – он опускается перед ней на корточки, окруженный угасающим светом. – От рева я чуть не потерял слух.

– Я… – она рассеянно зачесывает волосы назад мокрой рукой. Ванна. Ей срочно нужна ванна, со всеми этими замечательными цветочными запахами, только бы забыть сырость, гниль и слизь. – Я не уверена, что я видела, Раш. Голод. Воплощенный, чудовищный… голод. Без тени разума.

Теперь он встревожен всерьез. Поднимаясь, он протягивает ей руку, и не просто помогает встать – рывком поднимает на себя и отказывается отпускать.

– Держись за меня. В реальном мире. Идем домой, расскажешь, что видела.

Он не спешит. У Торн есть все время, чтобы описать то, что она видела и испытала, сбивчиво и рассеянно, но хотя бы подробно. Рашалид мрачнеет с каждой новой деталью.

– Все плохо? – она смотрит на него рассредоточенно, но внимательно. Он вздыхает.

– Не знаю наверняка.

– Но подозреваешь.

– Подозреваю, что эта дрянь настолько древняя, что только Туиренн о ней и знает. А это очень, очень плохой знак.

Она непонимающе пожимает плечом – тем, которое Раш не вжал в себя своими излишне опекающими братскими объятиями.

– Почему? Если он знает эту гадость, он может ее и победить, нет?

– И да, и нет. Ему хватит сил, конечно. Но если это и вправду что-то настолько древнее, он, скорее всего, заключил с ним соглашение, как и со всеми хтоническими чудовищами темных лесов. И нарушив это соглашение со своей стороны, он освободит от ограничений других таких оголодавших чудовищ, и начнется хаос.

Это звучит даже хуже, чем она предполагала, и Торн шумно, устало выдыхает, не находя слов.

– Это еще не точно, – Рашалид, кажется, не до конца верит своим словам и сам. – Судя по тому, что ты описала, оно полубезумно от голода. Может, есть какая-то лазейка, и он сможет… не знаю. В любом случае, пока еще ничего не решено. И тебе запрещено лезть в это, пока не восстановишься.

Торн слегка толкает брата локтем, но ничего не говорит. У нее нет сил на слова.

XV

Горячая вода накрывает Торн с головой, она тонет в запахах и мыльной пене. У нее никогда не было такой роскоши в караване, и настоящие ванны во время стоянки в городах были редкой радостью. Здесь же она так легко и быстро привыкла к этим… излишествам, к неуместным элементам роскоши. Должна ли она винить себя, что пользуется ими, пока ее караван спит?

Но ее семья в безопасности. Она скоро вернется и все исправит.

Скорее, чем ей хотелось бы.

В воде легко потерять счет времени. Торн не знает, сколько лежит, забыв обо всем, бездумно глядя на тени черных прожилок на собственных плечах и груди. Они расползаются, совсем немного, совсем незначительно, но все же продолжают заражать ее. Она все еще недостаточно хорошо обращается со своим умением, чтобы быть полезной.

Торн возненавидела бы себя за эти мысли раньше. Возможно, ударила бы себя за попытки «угодить реликту». Но это никогда не были попытки порадовать красивого лорда, навязавшего ей привязанность ко Двору.

Она знает, что он чувствует. Знает, что он говорит правду. Видит угасание леса и неготовность других понимать. Может, она наивна, но впервые ей кажется, что у нее есть цель. Есть смысл.

Исправить. Вернуть. Уберечь.

Вода успевает почти остыть к тому моменту, как Торн внезапно осознает, где она и как долго. Она садится резко, едва не выплеснув воду через край ванны; острое ощущение, что она должна немедленно, сию же минуту вернуться в комнату, давит на нее, заставляет суетиться. Она как попало выжимает волосы, накидывает рубашку и крайне неловко впрыгивает в штаны.

Торн сама не понимает, как рывком бросается к двери и распахивает ее. Перед ней – мрачный, сердитый и встрепанный Аелисар, и он даже не собирается здороваться.

– Я на тебя злюсь, – сообщает он совершенно невозмутимым тоном и спокойно проходит внутрь, оставив Торн в крайнем замешательстве.

– Ты… должен быть в других Дворах, разве нет? – она закрывает дверь, оборачивается. Мокрые волосы на плече пускают по ткани светлой рубашки влажное пятно, и Торн ощущает, как та липнет к коже. – Из-за произошедшего на приеме.

– О, да, я должен, – он разворачивается. Торн замечает, насколько он взъерошенный. Потерял где-то плащ. – Но, кажется, еще я как-то говорил тебе, что на той стороне ощущается рябью каждое чувство. И когда ты чуть не растеряла себя, в животном ужасе бегая по лесу, я рванул сюда, бросив все.

Его праведная злость внезапно кажется ей настолько неуместной, что она немедленно вспыхивает:

– Это попытка заставить меня чувствовать себя виноватой? Потому что, если да, то она не сработает. Я помогала Рашу разбираться с пропажами, и спроси его сам, если…

– Спросил. И знаю, что все в порядке. Мне не нужно твое чувство вины.

Она прикусывает язык. Аелисар смотрит на нее сердито, но продолжает держать дистанцию. Всегда.

Это одна из тех черт, которые она так в нем ценила. Она давала уверенность, что Аелисар всегда видит в ней кого-то самостоятельного, настоящего, способного принимать решения.

Торн чувствует, как вместо злости начинает разгораться острое чувство неловкости.

– Необязательно было врываться сюда и выказывать мне свое недовольство так срочно.

– О, хочешь сказать мне, что делать?..

Его на одно мгновение рассерженная интонация заставляет Торн взглянуть ему в лицо, и она почти сразу жалеет. Злость и эмоции распаляют реликтов, она же прекрасно это знает. Все мысли вылетают из головы – опять этот голодный взгляд, а ей хватило ума стоять в мокрой одежде, которая ее облепила.

Это все волосы. С них вода течет. Торн старается не показать, как горит ее лицо, когда перехватывает мокрую прядь и откидывает на спину.

Взгляд Аелисара неуловимо меняется. Он, кажется, силой заставляет себя зафиксироваться на ее лице и с мгновение молчит, прежде чем очень, очень серьезно спросить:

– Торн, ты издеваешься?

…Волосы. Закрывали часть тела с мокрым пятном. Половина ее тела – полупрозрачная мокрая белая рубашка, прилегающая к коже. И он так смотрит – голодно, будто горит.

Или это она горит. Все как напоказ, и она вспыхивает от стыда, потому что – потому что хуже и быть не могло. Будто все это не смотрится нелепо. Она не может сравниться с тене, она просто девчонка из цирка, костлявая и андрогинная, которую в костюме и от мальчика не отличить. Блеклая, белая и бесцветная, она нужна ему для его цели, и может быть – может быть, они правда друзья. Но это не дает ей никакого права придумывать чувства, которых у него нет, особенно зная, что скоро его не станет, и все это лишено смысла.

– Прости, я… сейчас… – голос сбивчивый, подводит ее. Она дергается в сторону, но Аелисар перехватывает ее предплечье и тянет обратно к себе. Торн ударяется в него, чувствует кожу его перчатки на лице. Он заглядывает ей в глаза, и мир вокруг исчезает.

– Как ты умудряешься быть такой соблазнительной и такой невинной одновременно? – убийственная серьезность его вопроса ставит ее в тупик, и она не находит слов.

– Я…

– Это возмутительно. Ты возмутительна. Ничего с тобой не выходит так, как я задумал. Ты выводишь меня из себя. Я не могу больше ни о чем думать, Торн, не могу сфокусироваться, я мчусь сюда по первой тревоге, потому что я не могу вытравить тебя из головы.

Ее лицо горит. Она вся горит. Кажется, у нее нет сил поддерживать собственный вес, и она слишком четко ощущает его руку на собственной талии. Ей едва удается найти силы на слабый робкий ответ:

– Это обвинение?..

Что с ней?.. Она никогда не была такой робкой и испуганной, ни с кем. Никто и никогда не вызывал в ней таких чувств и такой растерянности.

Аелисар не собирается ее отпускать.

– Да.

Ей нечем дышать и кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– И что ты хочешь от меня?..

Что. Она. Несет.

Взгляд Аелисара на мгновение соскальзывает к ее губам. Время останавливается, весь мир останавливается, и ей хочется забыть обо всем, потеряться и пропасть здесь и сейчас.

Ничего она не хочет больше, чем его рядом. И от осознания, что это не самообман, не сон и не бессмысленная лишенная будущего фантазия, у Торн горит в груди. Горит болезненно.

Потому что все это обречено.

В мгновение, когда Аелисар подается к ней, она отклоняется, разрывает момент словами, за которые себя ненавидит:

– Ты умрешь.

Как потоком ледяной воды размыкает их контакт, и Аелисар немедленно отпускает ее. Не отступает – отскакивает на шаг, старательно глядя куда угодно, только не на нее.

– Да. Да, и кстати об этом – я ведь здесь не только для того, чтобы вырвать тебя из ванной. Я должен тебе кое-что показать, и это важно. Так что собирайся сейчас же и выходи в сад, – он так и не смотрит на нее, когда добавляет, строго и холодно, – не заставляй меня ждать.

Он оставляет ее одну, и Торн кажется, что она обратится в пепел от стыда. Не хочется думать, не хочется осознавать, что случилось. С его уходом ей осталась только пустота, которую никогда не восполнить.

Что… она делает. Привязаться к нему оказалось так просто – он чудесный, прощающий, терпеливый, готовый уступать ради других, но готовый умереть ради того, что ему дорого. Он – оживший образ из сказки, каких не бывает. Таких не бывает – а он реален лишь потому, что его так скоро не станет.

Торн запускает пальцы в мокрые волосы, тянет сильно, чтобы только очнуться. Она не может охватить все то, что чувствует, и ее собственное свечение делает комнату ослепительной. Беснуются светлячки под потолком, потому что ей практически больно осознавать все то, что произошло.

Как механизм, она безжизненно высушивает волосы полотенцем, перевязывает их в два высоких узла. Пряди у лица выбиваются, узлы оказываются на разном уровне. Новая рубашка плотнее, и в этот раз Торн дважды проверяет, чтобы ничего не было видно и все было наглухо застегнуто. Она бы все отдала за то, чтобы он снова прикоснулся к ней так, как касался сегодня, но он умрет – и для нее дороги назад уже не будет.

А может, ей уже поздно пытаться спасти свою душу от шрамов.

Сад резонирует с их настроением сегодня. Опускают бутоны золотые розовые кусты, меркнет металлический блеск кленовых листьев. Светлячки медленно вьются, сонные и лишенные сил.

Аелисар ждет ее у кованых ворот. Он снова невозмутимо-уверен, с легкой улыбкой на этих прекрасных бледных губах. Будто ничего не случилось.

Когда он протягивает ей руку, Торн кажется, что она хватается слишком уж отчаянно.

– Я знаю, с чем вы столкнулись, – Аелисар привлекает ее к себе и выводит прочь от дворца, в темноту бесконечного леса. – Глаав – старый дух леса, он был в земле задолго до меня. Он всегда отличался прожорливостью, но Дейорайну удалось договориться с ним. Глаав пожирал лишь тех, кто заходил на его территорию, поддавался на его сонный зов. В ответ Дейорайн обещал, что ни один лорд Двора никогда не прольет его крови. Глаав впадал в спячки всегда, когда голод становился слишком сильным, но… с последнего цикла нас стало только меньше. Вы оказались правы – он обезумел.

Лес смыкается над ними темными, почти черными ветвями. Светлячков и огней становилось меньше с каждым днем, и обычно это вызывало в Торн тревогу. Но не сейчас. Не с Аелисаром. С ним – никогда.

Торн мельком смотрит на его лицо. Невозмутим. Спокоен. Как всегда.

– Но как он пожирает тех, кто не заходит к нему?

– Глаав – древний реликт, Торн. В некотором роде, он – часть темного леса. Те огни, что ты видела в нем? Все это – души поглощенных им жертв. Он – тюрьма, логово, и входы в это логово раскрываются его глазами в каждой точке, кроме моего Двора. По соглашению он выпускает часть душ в Дилеаг Бладх, чтобы лорды Дворов смогли вернуть лесу новые жизни, но…

Она знает, что не так. Его рассказов хватило, чтобы она начала понимать сама.

– Никто из лордов Дворов не помнит больше, как танцевать с чужими жизнями и возвращать их в лес?

Его улыбка подтверждает – она поняла правильно.

– Они помнят о важности Дилеаг Бладх. Новые тене возникают, да. Но те, кто рождены лесом – нет, они ведь другие, дикие. Дистанция между тене и теми, кто живет в листве и не имеет имен, разрывает понимание между лордом Двора и самим лесом.

– Но ты вернешь им это осознание?

– Когда ты поможешь мне, да.

Тьма поглощает их только больше, окутывает бархатной пеленой. Аелисар уводит ее на границу Двора Отголосков, туда, где теряются цвета огоньков, где лес не принадлежит никому. Она никогда бы не дошла сюда сама на этой огромной земле, но сама земля перестраивается перед Эрраттом Туиренном.

– Возвращаясь к тому, зачем я вернулся – помимо того, что ты напугала меня – спасибо, Торн.

Он ставит ее в тупик, и она неуверенно моргает.

– За то, что напугала тебя?

Он смеется.

– О, и за то, что заставляешь меня переживать яркие эмоции, несомненно. Но нет, за то, что ты так храбро залезла древнейшему пожирателю прямо в пасть и смогла рассмотреть его. Потому что иначе мы слишком долго пытались бы понять, с чем имеем дело. Я злюсь, но вместе с тем восхищаюсь. Что звучит как уже привычная картина эмоций, которые ты у меня вызываешь.

Она ощущает, как у нее горят щеки, и это только больше ее злит.

– Что ты будешь с ним делать?

Вопрос оказывается правильным – он мрачнеет, хмурится и отвлекается от попыток смутить ее.

– Это… трудно. Ни один лорд Двора не должен пролить и капли его крови. Это касается не только меня. Глаав – древнее и могущественное чудовище, и границы Дворов для него не столь важны. Если другие прознают о нем, то нападут, и тогда…

– …все остальные лесные чудовища, скованные договоренностями, смогут творить что угодно?

Он улыбается. Это грустная улыбка.

– Видишь, ты все понимаешь. В темных дворах кроется немало чудищ, забытых и спящих. Не нужно спускать их с поводков. Расклад плохой в любом случае – лорд Двора не должен напасть, а рядовой тене других Дворов попросту не справится с зовом. Как не справились бы вы с Рашалидом.

Картина начала складываться. Торн понимает, куда они идут. Это будет урок.

– Я проскользнула. Это меня спасло.

Он отворачивается от нее, глядя в темноту над их головами. Останавливается, плавно и легко разворачивая ее к себе.

– Кас всегда думала, что мои «способности» – это сила сродни божественной. Я так и не смог объяснить, что моя «неуязвимость» идет рука об руку с риском навсегда раствориться и исчезнуть. Мои первые шаги были… вслепую, и мне было страшно. И у меня не было ни единого якоря в реальном мире, кроме обещания моему навсегда мертвому другу ни за что не дать погибнуть его наследию.

Ей легко, понимает Торн. У нее есть якоря. Не только караван – Рашалид, ее обещания… Аелисар. Даже если бы не было ничего другого, один только Аелисар был бы достаточным якорем, чтобы всегда возвращаться в реальный мир.

– Ты развиваешься быстрее меня, – продолжает он. – Я хотел рассказать позже, но ты уже так легко проскальзываешь на глубину, что я боюсь за тебя. Поэтому сегодня я поделюсь своим секретом.

Врата. Он же говорил про Врата. Торн ощущает, что путается, и качает головой, отступая от него на шаг.

– Мы попробуем сейчас? Смогу ли я помочь тебе с твоим замыслом?

Он не изменяет своей улыбке, но что-то в его выражении кажется ей надрывным. Аелисар отворачивается, изучая вьющиеся у земли тени.

– Мы… могли бы, но не сегодня. У меня все еще обязанности перед теми, кого я убил. И Дилеаг Бладх скоро – я не могу пропустить его. Только не свои последние Ночи Обновления.

Она чувствует, как тяжесть соскальзывает с ее плеч. Немного времени. У них есть еще немного времени.

– Просто ты говорил, что времени мало.

Зачем, зачем она напоминает. Кажется, что ее слова режут его словно ножи.

– Мало. Но, Торн, – он подступает на шаг, касается ее руки. Словно сами собой, их пальцы переплетаются, и она проклинает эти перчатки за то, что не может ощутить его самого. – Я не хочу торопиться с тобой. Я хочу, чтобы ты увидела самый прекрасный праздник нашей темной земли. И еще больше я хочу, чтобы ты была в безопасности. Поэтому сегодня я научу тебя кое-чему, что никто больше не знает.

Он отпускает ее только для того, чтобы избавиться от перчаток. Касание к коже накрывает ее с головой, перебивает дыхание, но Аелисар терпеливо ждет, пока она оттолкнет прочь его силу, его природу лорда Двора. Торн выталкивает ее, изолируя их в ощущении друг друга. Только после этого она понимает, что мир вокруг потерял краски и звуки.

Это правда только они. Больше ничего и никого.

У него снова провалы вместо глазниц, и рот полон острых клыков. Он угловатый и состоит из теней под тонкой белой кожей, и она видит только один огонь – сломанный природный фонарик в переплетении его ветвей-ребер.

Торн касается его груди и видит, как под ее вытянутой белой кистью начинает биться-пульсировать золотой огонек. Словно он оживает, освещаясь изнутри, от одного ее касания.

Она поднимает растерянный взгляд на его чудовищно-восхитительное лицо, и ей кажется, что она падает в эти провалы глаз.

– Видишь, что ты заставляешь меня чувствовать?

Его голос звучит прямо в ее голове. Она вспоминает витражи во Дворце, витражи резных сердец, и теперь понимает, что этот оплетенный веточками фонарик ей напоминает. Он бьется вновь, как самое настоящее сердце, заставляя свет курсировать по телу.

Живым. Она заставляет его чувствовать себя живым.

Собственное сердце Торн сжимается, болезненно, резко, и она судорожно хватает ртом воздух, которого здесь нет. Ей кажется, она задыхается, и ей хочется только схватить его руку, прижать к своей груди и дать ему понять в ответ, какой огонь он сам в ней разжигает.

Огонь, который не разгорится ни для кого другого.

Его когтистая рука – у ее лица, он касается ее волос, которые окружают их светящимся ореолом. Наклоняясь к ее уху, Аелисар задевает ее ветвистыми рогами, и его голос отзывается дрожью в ее костях:

– Я никому не раскрывал этот секрет до тебя. Единственное, что помогло мне не потерять себя в изменениях здесь – осознание, что совершенно все здесь изменчиво так же, как и я. Мы в сырой энергии создания, Торн, и нужны лишь духовные силы, чтобы формировать мир вокруг себя.

Мягкое движение его дымных крыльев заставляет бесформенную тень дерева над ними зажечься. Квадрат чистого света рассеивает туман, подергивая очертания тел. Торн едва удерживается единым облаком, цепляясь за Аелисара. Ее свет и его тени переплетаются как, и она видит, что у него вместо ног – теневые копытца, у нее – костяные иголки, и они оба – зеркальные силуэты друг друга.

– Ты тоже так можешь. И даже больше, – он снова переплетает пальцы с ее, и она ощущает, как ее наполняет энергия. – Возьми у меня. Бери, сколько хочешь. Всегда. Научись менять окружение, и ты всегда будешь в безопасности здесь.

Когда его не станет, не говорит он.

Крылья мотылька распускаются за ее спиной, и ее пыльца рассыпается по темной дымке. Земля под ногами рассеивается, они падают сквозь – но она собирается в мягкий комок и мчится вверх невесомыми перьями, прямо к сияющей линии впереди. Аелисар ныряет за ней теневым сгустком, и они кружатся в полете, переплетаясь. Линия света ударяет по ним ослепительной вспышкой, и за ней меняется притяжение, они падают в небо так быстро, как если бы летели к земле. Аелисар увлекает ее в объятия крыльев, и они ныряют в темноту. Торн сыплет искрами по сторонам, и они расцветают голубыми кристаллами, которые срываются с места дикими птицами, встревоженными гоном. На геометрических кронах они тонут в листве, и он смеется, обнимая ее. Его смех отражается от кожи ее шеи, и она прикусывает его за ветвистый рог, прежде чем рвануть из листвы прочь.

Он принимает игру, выскальзывает за ней, но Торн юркает в ленты растущего света. Она теряется там от его темного пятна, и он путается, рвет яркие лучи и обматывается ими. Торн ускользает вновь, превращается в птицу, тянет листья к себе и плетет за собой толстыми сияющими паутинами. Он попадается.

Тогда она ловит его и кусает вновь. В этот раз – за ухо.

Он почти ловит ее, теневое чудовище, и она взлетает вверх – а потом оборачивается весом горечи и вины, и чернейшим камнем пробивает землю, измерение за измерением, пока не прячется от него в темноте. Огни наготове в черноте ее боли, золотые и яркие – как его огни, которые давали ей сил.

Аелисар тут как тут, черный и хищный, и она выпускает огни. В поле золотых цветов они опускаются двумя схематичными двумерными фигурами, вьются друг с другом в танце. Он становится объемным вновь, чтобы куснуть ее за плечо.

За это она срывается вновь, убегает-улетает, заставляя его догонять. Он меняет пути, и они летят мимо прозрачных реальностей.

Она видит мир, состоящий из пустынь и умирающий из-за голодного солнца. Видит мир, расколотый на куски, и каждый кусок живет отдельно, запертый во времени. Видит мир, полный лиловых звезд и голодных существ, сросшихся с собственными гнездами.

Мир, прорехи в котором опаляют жителей и делают их подавляющими и чудовищными.

Мир, запертый внутри себя, состоящий из прожорливой тьмы.

Они скользят мимо измерений, и она видит бездумные тени и потерянных чудищ. В какой-то момент ей кажется, что она скользит по тонкой пелене чужого сна, и жаркий вороний бок пушит перья рядом с ней. Блестит обсидиановый клюв гигантского ворона.

Аелисар увлекает ее прочь объятьями-крыльями. Ничего не жаждет Расгарексар больше, чем проглотить кого-то вроде них. Они никогда не разбудят его здесь, но от одной его близости Торн хочется отрастить перья и броситься на охоту.

Они ускользают прочь, и она снова перенимает инициативу. Вьется, теряется в стае суетливых птичек, и их паника придает ей сил для рывка. Она ныряет в крону дерева, но та окутывает ее холодной зеленой водой. Водопад прибивает ее сверху, но Торн меняет его течение и плывет вверх.

Аелисар ловит ее на самой вершине, и они вьются со скоростью света – и разбиваются искрами и тенями о поверхность бурной черной воды.

И он выдергивает ее в настоящий мир, тянет за руку. Соленая вода, ледяная и жадная, накрывает ее с головой, но она обвивает его шею руками и выныривает, хватая ртом воздух.

Реальность оставляет ее потерянной, озадаченной. Это… океан?..

Она видела океан лишь из порта Города-Бастиона, но это – совсем другое. Он живой, голодный и дикий, и их болтает из стороны в сторону.

Ей кажется, что она мешает, но Аелисар перехватывает ее только крепче. Он оглядывается сквозь мокрые пряди, словно знает, куда им нужно – и в следующее мгновение срывается с места, неся их обоих вперед.

Волны выбрасывают их на пепельные камни. Они на земле, где даже воздух кажется мертвым. Песок напоминает прах, и каменные пещеры впереди вызывают желание бежать.

Она кашляет. Понимает, как ее трясет о холода. Аелисар здесь, обнимает ее, укрывает собственным мокрым плащом. Она видит сорванные пуговицы его рубашки и шрамы на груди. Черные линии вьются, и их так много, что у Торн рябит в глазах.

– Ты немного разогналась, – говорит он мягко, поправляя ее выбившиеся волосы. Ей холодно, и она сама не осознает, как подается к его руке.

– Ты меня разыграл. Я увлеклась.

– А, так это я виноват?

– Ты всегда виноват.

Он улыбается вновь, лукаво и хитро – и вдруг прикусывает ее за кончик носа. Она дергается назад, вспугнутая птица, и падает от него на песок.

Даже мокрый и встрепанный, он такой прекрасный, когда нависает над ней с этой своей клыкастой улыбкой.

– О, ты же не думаешь, что убежишь от меня?..

Она ведь разрушала все эти моменты сама, но сейчас… сейчас у нее не осталось здравого смысла, и она пытается выскользнуть, чтобы продолжить игру.

Аелисар позволяет ей отскочить ровно настолько, чтобы вновь поймать ее. Обнимает со спины, прикусывает за плечо.

Кажется, она хочет забыть обо всем, кроме этого момента. Она перестала осознавать, что правильно, а что – нет.

Торн отклоняет голову в сторону. Он может укусить ее, если захочет. Этот сигнал более чем ясный.

Она ощущает его дыхание на своей коже. Ощущает прикосновение губ.

Но он только лишь обнимает ее крепче, заставляя повернуться в другую сторону.

И – вовремя. Сперва она не понимает, что видит там, в стороне – темное небо меняет цвет, разбавляются оттенки глубокого фиолетового, прорезаются лучи. Далеко не сразу она понимает, что видит рассвет.

Настоящий рассвет. Отголоски солнц, которые она раньше не могла и вообразить. Не сияние Ночи звездопада – солнца.

Они в Пограничье. Там, где встречаются светлое и темное полушарие.

Небо окрашивается и меняется, и Торн забывает слова, забывает дышать. Больше ничего не имеет значения – только Аелисар и первый в ее жизни рассвет.

Они стоят так, вдвоем, целую маленькую вечность. В этом свете Аелисар напоминает призрака, и она отчаянно сжимает его руку, чтобы убедиться, что он полностью здесь. Он ловит ее взгляд немедленно – будто для него никакого рассвета и нет, и смотрит он только на Торн.

– Я даже не представляла…

– Ты можешь приходить сюда, когда угодно, – говорит он, полностью фокусируясь на ней. Они снова лицом к лицу. – Это тоже часть моего Двора. И тоже маленький секрет, который теперь знаешь только ты.

Он… отдавал ей ключи от мест, о которых не знали другие. Он почти что прощался с ней сегодня, и горечь вновь распускается в ее душе от этого осознания.

– Прекрати, – ей трудно удержать интонации ровными. – Перестань. Ты говоришь так, будто это последний вечер вместе, и…

– А если бы это был последний вечер? – перебивает он, смертельно-спокойный. Склоняет голову набок, смотрит на нее внимательно. – Что тогда, Торн?..

Дыхание подводит ее, и она сжимает кулаки, хватается за собственную злость, чтобы не дать голосу дрогнуть.

– Не последний. Ты говорил, что мы войдем во Врата, что ты покажешь мне Дилеаг Бладх…

– Но если бы это был последний вечер? Если бы – …

Она не дает ему договорить. Пальцы вплетаются в его еще влажные волосы, она подается к нему змеиным рывком, будто боится, что страх возьмет верх.

Его губы холодные. Он холодный. Этот поцелуй – легкое касание, ее неумелое нападение. Она отстраняется лишь на мгновение, успевает встретиться с ним взглядом – и он накрывает ее губы своими, Торн забывает, как дышать. Не может дышать, не может думать, и почти горит.

Ноготками она царапает кожу его шеи, и в ответ он прижимает ее с такой силой, что она выгибается, прижимаясь к нему целиком. Его поцелуй голодный, кусачий, и он царапает клыками ее губу. Она мстительно кусает его в ответ, ощущает вкус его крови и окончательно теряет себя.

Его длинный язык застает ее врасплох, и она теряется и издает какой-то жалобный звук. И немедленно – в то же мгновение Аелисар отстраняется, встревоженно-внимательный, с кровью на прокушенной губе.

Он… правда никогда не навяжет ей ничего. Одна маленькая тень протеста – и он восстанавливает дистанцию.

Ей и правда… нечего с ним бояться.

Кроме, видимо, себя и своей неумелости.

– Прости, я… – Торн кажется, она сгорит от стыда на месте, прямо здесь. – Я просто…

Она вздрагивает, когда он касается ее лица и оставляет мягкий поцелуй на кончике ее носа.

– Не нервничай.

– Я не… – как объяснить ему? И нужно ли объяснять, что до него ее целовали один несчастный раз в жизни, и это был ее пьяный вдрызг друг-полукровка из каравана, который…

И тогда ее накрывает ледяная волна. Аелисар меняется в одно мгновение, встревоженный, сосредоточенный:

– В чем дело?..

Она его не слышит. Ничего не слышит за ревом в ушах.

Молли. Она забыла о Молли.

Она видела караван, смотрела за ним в зеркало – и никогда, никогда не вспоминала о Молли, не искала его, не видела. Как она могла не вспомнить Молли?.. ее друг, ее единственный друг, и она ни разу…

– Торн?..

Она судорожно хватает ртом воздух – и вдруг вскрикивает. Безымянный палец словно рассекли десятки маленьких лезвий. Рука немеет, и Торн ошарашенно смотрит, как кольцо из собственной крови рассеивается, разжигая ее и без того жгучее чувство вины.

«Забыла кое-что. Мелочь. Вспомнишшь, отплатишшь».

Голос Наариш жжет ее изнутри. Она всхлипывает.

Мелочь?! Молли – не мелочь! Как она могла не понять?!

«Ухходи. Прочь. Прочь. Копи ссстыд».

Ей кажется, она захлебнется стыдом и чувством вины.

Аелисар касается ее, растерянный, но от его присутствия сейчас только хуже. Потому что чутье Торн сейчас кричит – кричит о том, что она развлекалась и влюблялась в лорда Двора, пока Молли…

– Нам нужно вернуться. Пожалуйста. Мне нужно зеркало.

Он кивает, не говоря ни слова. Обнимает ее за плечи, и места его прикосновений горят даже сквозь одежду. Ворох теней уносит их с пепельного острова.

Торн вваливается в комнату, спотыкаясь о порог. Аелисар замирает при входе, все еще молчаливый, и наблюдает, как она лихорадочно ищет зеркало. Под книгами – книгами, которые он ей приносил – она спрятала его несколько ночей назад, чтобы перестать бесконечно смотреть на караван в поисках чего-то, о чем она даже не подозревала. Торн понимает теперь, что она искала – искала и не могла вспомнить.

Каждый взгляд на спящий лагерь людей, с которыми она провела жизнь, вызывал в ней тревогу, тянущую внутреннюю боль, будто она упускала что-то важное. Она будет чувствовать то же самое, когда забудет Аелисара?..

Неважно. Не сейчас. Зеркало в ее руках, и она мысленно сосредотачивается на образе Молли. Надеется, что увидит его спящим, или в городе, где угодно, но совершенно не понимает, что она видит.

Перед ней – аллея белых огней. Текут бурные ручьи под грустными пушистыми ивами, и вистерии ниспадают с каменных башен, накрывая их покрывалом в оттенках бело-серого. Без сомнения, это темные Дворы, но почему?..

Она видит идеально чистую выскобленность полупустого сада. Ни души, ни тени жизни, которая есть в Отблесках и Отголосках, ничего и никого.

Чей-то чужой дом, викториан с белыми волосами, ниспадающими на мраморный пол. Он развалился в кресле, полуспящий, с темной кровью на губах, а при нем – трое даит-аин в таких же белых цветах, с белыми прожилками в вулканических безднах глаз.

И – Молли. Худой до изнеможенности, смуглая кожа помертвела, выцвела и потеряла оттенок. Его шея, плечи, руки – все в следах клыков, взгляд почти лишен осмысленности. Он одет… боги, во что он одет?..

Это какая-то возмутительная ткань, прозрачная и совершенно ничего не скрывающая. Никаких его травм, никаких… вырезанных на нем слов? Фигур?..

Они… вырезали ему крылья на спине. Силуэт мотыльковых крыльев, какие бывают у раа. Он же наполовину раа, это что, такая насмешка?..

Рядом с ним – потерявшая сознание или даже мертвая (боги, лишь бы не мертвая) девушка-налээйне. Викториан кивает на ее изломанное тело.

– Она же похожа? Лучшее, что я нашел. Поцелуй ее.

Молли молчит. Смотрит в пол.

– Ну же. Нет?..

Молчание.

– Он капризничает. Я сыт, но он ваш.

Даит-аин бросаются на Молли, и он падает на мраморный пол. Торн видит кровь и вскрикивает, прижимая руку ко рту. Зеркало выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на пол.

Оно разбивается, старое и мутное, и разлетается осколками. Она отступает на шаг, качая головой, и Аелисар тут как тут, возникает из-за ее спины. Когда он там оказался?

– Тише. Торн, – он перехватывает ее руки, заглядывает ей в глаза. Она вздрагивает, понимая, что плачет – эмоции вырываются сами собой, и она не в силах больше их сдерживать.

Она отворачивается. Мысли не складываются. Молли там, в плену, неизвестно сколько, а она здесь…

– Это Двор Клыков, – Аелисар звучит спокойно, но это иллюзия – он встревожен, это видно по выражению его лица, по взгляду. – Слышишь? Мы знаем, где он.

Она всхлипывает вновь.

– Он там из-за меня. Он еле живой, и с ним… с ним делают…

Торн снова захлебывается слезами, и последняя тень холодной уверенности испаряется с грискорнского лица. Аелисар смотрит на ее слезы с растерянной паникой, но в следующее же мгновение берет себя в руки.

– Мы заберем его. Ты сама же его и отобьешь, слышишь?

Смысл отказывается укладываться в ее голове.

– Он там… я не знаю, сколько, а я даже не думала, что… я думала, он и не вспомнит – что никто не вспомнит, что я никому не нужна, и…

Аелисар хмурится и накрывает ее губы кончиками пальцев, запрещая ей говорить. Даже без этого прикосновения она не смогла бы заговорить – ее больно хлестнуло вспышкой лорда Двора.

– Прекрати. Я больше этого не услышу. Ты нужна мне. И ты была нужна мне всегда, даже до того, как я о тебе узнал. Не из-за нашего общего проклятья, Торн, а из-за тебя. Со всем твоим твердолобым упрямством, наглостью, вспыльчивостью, искренностью, склонностью не видеть очевидного; я тебя ждал, и ты мне нужна. Всегда будешь. А теперь мы соберемся, навестим Айтуэти в ее Дворе, и ты выбьешь друга, который пошел за тобой в страшный темный лес, к нам, где его исцелят.

Торн выдыхает, и отчего-то слез вырывается только больше: накопленное отчаяние, чувство вины, его слова – все это не умещается внутри, и она осознает, что не может перестать плакать. Аелисар прижимает ее к себе, обнимая. Она ощущает его живое тепло и обретает немного контроля, пусть и не сразу.

– Мы его украдем?.. – спрашивает она, наконец, слабо и глухо. Она так сжала его рубашку, что прорезала ткань ногтями – и, вздрогнув, выпустила.

Аелисар перехватывает ее руку. Она почти не чувствует прикосновения его губ к коже запястья.

– Мы его отвоюем, – он позволяет себе спокойную уверенную улыбку. – Собирайся, Торн, приводи себя в порядок – мы отправляемся на твою первую охоту.

Охота. В другой Двор. Он снова делает все иначе – из-за нее.

– Спасибо, – это не может выразить всей ее благодарности, но свечение выдает интенсивность ее чувств за нее. Аелисар не говорит ни слова, отступая на шаг и отпуская ее.

– Поторопись. Нетерпение убивает азарт.

Он исчезает, а Торн еще с мгновение стоит над разбитым зеркалом, осознавая и возвращая себе контроль. А потом срывается с места, собираясь – и едва не сносит дверь, когда выбегает прочь.

XVI

Когда она врывается на поляну Рашалида, здесь уже собрались тене. Она видит Ульни, поигрывающую клинками, видит потягивающегося на ветке дерева Киранна. Здесь есть и сам Рашалид, встрепанный и напряженный. Для кого-то чужого его лицо не выражает ничего, кроме привычного раздражения, но Торн успела узнать его – понять, ощутить, родного и близкого. Брат боится и волнуется, и все происходящее ему не нравится.

Туиренн влетает на поляну в облаках черного дыма, и перья тьмы оседают за ним на темную траву. Он вновь безупречен, приводит с собой еще двух викториан, и улыбка на его бледных жестоких губах заставляет сердце пропустить удар. Тене Отблесков и Отголосков перенимают его азартный настрой, как питомец перенимает состояние хозяина, но Торн знает, что это тоже обман, уловка. Аелисар хочет настроить их на нужный лад, как музыкальные инструменты, и орудует самим собой с точностью музыканта-виртуоза.

– Мы давно не скользили по белоснежным садам Клыков и Утра, не так ли? – он оборачивается на ходу, золото и графитная пыль оседают вокруг волшебной пыльцой. Его руки широко раскинуты в стороны, а взгляд прямой и… дикий. Вот он, хищник из страшных сказок. Оживший кошмар, которого должен бояться любой выходец из земель за пределами леса.

Но Торн помнит тепло его голоса, обнадеживающую мягкость его улыбки и согревающую надежду, рожденную его словами. Она никогда не сможет бояться его вновь.

Тене взрываются смехом и воскликами восторгов, и Рашалид пользуется этим замешательством, чтобы скользнуть к нему. Торн едва успевает подскочить достаточно близко, чтобы услышать.

– Теналь, что ты творишь? После всего, что ты делал, чтобы наладить контакт с Айтуэти, чтобы убедить ее, что ты не чудовище…

– Успокойся, – улыбка не покидает бледных губ грискорнского лорда, но в его голосе проскальзывает предупредительный холодок. – Это не ради мимолетного развлечения.

– Разумеется, нет, я же знаю тебя! – вспыхивает Раш, не сдерживая свечения своего гнева. – Я только не понимаю, стоит ли твой замысел разрушения многолетних усилий.

– О чем он? – встревает Торн. Аелисар избегает смотреть на нее, все еще выдерживая гневный взгляд Рашалида, и она хватает его за рукав. – На что ты идешь?..

Туиренн поворачивается к ней так неестественно резко, что она вздрагивает, но не отводит взгляда. Рашалид словно перестает существовать в этом мире, когда она встречается взглядом с Туиренном и понимает, что он действительно идет на риск ради нее.

– Нет…

Он не дает ей договорить, хватает ее за руку и увлекает за дерево, там, где их не так легко увидеть. Графитно-черный дым вечной ночи за пределами мира накрывает их с головой, и Торн не успевает понять, как ощущает тепло губ Аелисара на своих.

Захваченная врасплох, она не сразу успевает собраться с силами, и ревущее могущество накрывает ее с головой. Вместе с тем она чувствует самого Аелисара, его отчаяние, его голод и едва сдерживаемое желание дать себе волю. Ей нечем дышать, и она отрешается от их сил, выталкивает их прочь, оставаясь один на один с ним настоящим.

Ее пальцы в его темных волосах, и она сама не понимает, как открывается ему, как бы ни протестовал сейчас ее здравый смысл. Аелисар целует ее настойчиво, отчаянно, словно безумный, и она ничем не лучше, когда отвечает ему с той же порывистостью. Этим чувствам нет имени, нет имени тому, что разгорается между ними сейчас – ни в этом мире, ни где-либо еще.

Почему… почему он так поступает? Почему он рискует своими планами, своими трудами, стоило ей пролить слезу о мальчике из цирка?

Нужно было остановить его. Попросить объяснить. Но вместо этого она слабовольно позволяет его рукам касаться ее тела так, как он этого хочет, позволяет его поцелуям окончательно лишить ее самоконтроля.

Ей нечем дышать, и когда он отстраняется на мгновение, кажется, что с собой он забирает ее жизнь. Торн встречается с ним взглядом, тонет в переливчато-золотом море его грискорнских глаз, пробегается кончиками пальцев по его затылку и шее. Он прикрывает глаза, отдаваясь ощущению, и снова подается к ней. Лишь в последний момент ей удается устоять перед искушением уступить ему вновь.

– Почему?

Ее голос нервный, слабый. Она торопится со своим неоформленным вопросом, прежде чем новое касание его губ заставит ее забыть обо всем на свете.

– Торн…

То, как ее имя соскальзывает с его языка, заставляет дрожь пробежать по ее спине. То, как Аелисар произносит его… с болью, с отчаянием, полностью сдаваясь на ее милость, заставляет ее глупое сердце дичать.

– Нет. Нет, прошу, Аелисар… почему? Ты же так работал над этим…

– Знаю, – выдыхает он со смешком. Его глаза изучают ее лицо так пристально, будто в мире нет больше ничего. – Знаю, что полечу в Бездну, подписал свой приговор сам… но с тобой, Торн, Бездна кажется небесами Вселенной. И если нужно, я готов сгореть. Сгореть для тебя.

– Никогда, – слово срывается с ее губ, прежде чем она успевает оформить эту мысль даже для себя самой. – Ты никогда так не сделаешь. Ты живешь ради своего народа. Чтобы спасти их. Ты никогда не пожертвуешь ими ради меня или себя.

Он смеется вновь. Горько, бесконечно грустно.

– Мы, Торн. Мы спасем их. Вместе. Зная, что ты со мной, я… готов спалить весь остальной мир, если это будет значить, что я никогда больше не увижу твоих слез.

У нее нет слов. Торн не знает, как этот безумный сон мог быть реальным. Сама не отдавая себе отчета, она вновь вплетает пальцы в его волосы, целует сама. Он отвечает ей, его клыки вновь царапают ее губы, но ее это не пугает. У нее есть собственные, и она слегка кусает его в ответ, и из его горла вырывается почти мучительный стон.

Он отстраняется, отпускает ее, устанавливая дистанцию вытянутой рукой, упирающейся в широкий ствол дерева совсем рядом с ее головой. Торн пытается восстановить дыхание, выгнать мысли о том, насколько неправильным кажется теперь существовать без его тепла рядом. Она прикрывает глаза и опускает голову на его руку, сосредотачиваясь на ощущении мягкой ткани его одежды, пытаясь вернуться в трезвое сознание.

Аелисар смотрит на нее мгновение, будто бы сражаясь с собой. Они выбрали не лучшее время, и Торн все еще помнит о Молли. Но теперь она знает – ее друга спасут. Верит, что Аелисар сделает для этого все.

Верит ему. Верит полностью и безоговорочно.

– Спасибо, – она позволяет себе улыбку, прижимаясь к его руке. – Моя сила – твоя.

Он смотрит на нее, будто бы не зная, что сказать. Переводит взгляд на то место, где ее голова касается его предплечья, где ее жемчужно-золотые волосы блестят в дымной темноте их защитной завесы.

Они возвращаются в вихре перьев и тени. Он ведет ее за собой, не отпускает ни на мгновение. Она не умеет скользить по миру так же быстро, как могут чистокровные тене, но Аелисар не собирается оставлять ее позади. Когда охота срывается с места, он несет ее за собой, делает частью себя, и она едва успевает дышать. Мир вокруг мелькает безумными цветами – золото сменяется темнотой ничейной земли, чернотой логовищ древних монстров, бликами отдельных очагов жизни. Торн пытается не упустить ни мгновения этой гонки.

Она уже летела так по темным лесам. С пепельным ошейником на шее, пленница диких реликтов, израненная и грязная. Тогда бы она сгорела в пламени гнева, если бы узнала, что не так много времени спустя пустится в погоню в совсем иной роли. Ее пугало осознание того, что она не чувствует стыда.

Она скакала рука об руку с прекрасным реликтовым лордом, готовая с головой накрыться его дикостью, принять то, что другие за пределами леса посчитают грехом. Готовая позволить ему увлечь себя в ночь. Готовая целовать прекрасного сахарного принца забытых лесов.

Аелисар Туиренн станет ее погибелью.

Они врываются в край белых сияющих ив, чей свет должен был бы изгнать темноту черного континента. Но деревья слабы, слабы свисающие стебли вистерий, нет ни мотылька, ни искорки на границе этого Двора.

Киранн смеется, с клинками врываясь в стебли цветов. Он выдергивает из листвы беловолосого даит-аин, толкает его к своим друзьям, и те исчезают водоворотом теней и искр, забирая жертву в бесконечный танец в кронах деревьев.

Первая жертва.

Что-то колет в душе Торн, тревога, чувство вины, но она забивает это чувство глубоко внутрь. Она здесь ради Молли, и эти даит-аин готовы были измываться над ним, потому что считали своей добычей. Пусть они сами побудут чьим-то трофеем.

Туиренн срывает ее с земли вновь, и она едва поспевает за его бегом. В стороне она видит, как Рашалид пробуждает к жизни темные цветы, и те разгораются белым и золотым. Дикая нечисть Дворов, которую так презирают другие тене, просыпается и жаждет жизни.

Весь темный континент мог бы цвести этой хищной жизнью, если бы только Туиренн и те, кто разделяют его стремления, имели на руках больше силы. И он мог все исправить.

Ценой своей жизни.

Торн сжимает его руку чуть крепче, и на мгновение он оборачивается к ней с лукавой улыбкой. Сердце пропускает удар от того, каким взглядом он на нее смотрит, и Торн позволяет ему увлечь ее за собой в вихрь теней.

Мимо проносится чей-то чужой силуэт, а за ним с хохотом бежит Ульнишарра, с кровью на клинках и клыках. Она нашла свое веселье.

Туиренн прижимает Торн к себе, они взмывают вверх, к белым кронам ив, теряются внутри. Тене, чей дом они осквернили, бросаются врассыпную от чудовищного лорда Отголосков, и Аелисар клацает клыками над ухом у одного особенно юного эгидианца. Тот бросается прочь, но натыкается на Торн, и в его взгляде… страх.

Но куда больше ее пугает чувство внутри нее самой. Азарт. Голод. Желание. Она видит чужой ужас и хочет разжечь его как костер, распалить до настоящего пожара, способного спалить Двор Клыков дотла.

Это неправильно. Она не такая, она всегда была против этого, именно поэтому она здесь – за Молли, спасти его от подобного, от…

Эгидианец хватается за оружие, и она реагирует быстрее, чем успевает подумать. Выхватывает пепельный клинок, царапает запястье реликта, наставляет острие на его лицо. Он отшатывается, налетает прямиком на Туиренна, и тот вонзает клыки в его шею.

Торн смотрит как завороженная, как эгидианец прикрывает глаза, как тяжело дышит, стонет от накрывающего его ощущения могущества. Когда Туиренн отпускает его, тене опадает вниз мертвым грузом, сквозь листву и на траву далеко внизу. Торн едва успевает проследить за ним взглядом, как холодная кожа черных перчаток снова касается ее лица, и Аелисар притягивает ее к себе для нового поцелуя.

В этот раз она готова, и планы исчезают, словно их и не было. Она ощущает вкус чужой сладкой крови на губах, крови, которой Аелисар делится с ней. Позволяет их телам соприкоснуться полностью, открывается его поцелую, вновь ощущает его длинный язык, и в этот раз не теряется. Азарт дикого гона наполняет ее целиком, и она целует Аелисара так уверенно, будто бы нет и не может быть ничего естественнее. Чужая кровь на их губах опьяняет ее.

Аелисар отстраняется и смеется, снова увлекая ее вверх. Они скачут по белым ивовым кронам, срывают редких тене с места, заставляя пугливо разбегаться. Белый Двор колеблется в своих цветах, тут и там мерцая редкими золотыми искрами, будто сама земля желала сменить свой цвет.

Они выпадают на белую вымощенную дорожку, Аелисар пробегает несколько шагов и увлекает Торн за собой. У них обоих – белые листочки в волосах и белая кровь на губах, но Торн плевать. Она никогда не ощущала ничего подобного ранее.

Чистый восторг погони.

Следом из золотых огней формируется Рашалид, внимательный и строгий. Остальные догоняют их, смеясь, таща за собой пленников-игрушки, и Торн ощущает укол стыда где-то в глубине души.

Что она делает?..

– Что вы делаете?!

Словно читая ее мысли, в их охваченный азартом отряд врывается белая фигура. Ее кожа смуглая, волосы цвета северного снега коротко острижены, и только одна короткая косичка у лица, украшенная бусинами, достает до подбородка. Торн уже видела эту викторианку на злополучном приеме, где все пошло прахом.

Она была роскошна тогда, она роскошна сейчас. Айтуэти, лорд Двора Клыков, затмевает свою свиту, которую Торн даже не сразу замечает. На нее невозможно не смотреть, даже зная, сколько презрения скрывается в глубинах раскосых черных глаз.

– Айтуэти! – Туиренн оборачивается к ней, встрепанный и испачканный кровью ее подданного. Он сделал это специально, осознает Торн. Он все делает с умыслом. – Ты все же еще жива. Я полагал, что отсутствие ответа на мои предложения значит, что ты как минимум решила уснуть лет на сто.

Гнев отражается на прекрасном лице. Кулаки Айтуэти крепко сжаты, а от ее гнева белый свет ивовых крон дрожит.

– Как. Смеешь ты. Охотиться на моей территории?

– Прости, пришлось пригласить себя самостоятельно, – Туиренн склоняет голову набок, уверенный и спокойный. Кое-кто из свиты викторианки не в силах скрыть страха. – Все было бы куда более… как ты это предпочитаешь называть, «цивилизованно»?.. как в светлых землях, ответь ты мне вовремя.

Айтуэти вскидывает голову. Ей не скрыть отвращения, с которым она смотрит на белую кровь на губах Торн.

– Что тебе нужно? Ты ничего не делаешь просто так, Эрратт Туиренн.

Он бросает беглый взгляд на пленников в хвосте отряда своих охотников.

– О, ты про них?.. несмотря на твое нежелание решить все миром, Айтуэти, я не спешу проливать кровь. Если они тебе важны, я, так и быть, могу их оставить.

Торн смотрит на него с сомнением. Что он задумал?

Айтуэти фыркает, скалится.

– Не смеши меня. Ты прикасался к ним, осквернил их. Теперь они будут хотеть тебя, твоего Двора, стать твоей частью. Ты изменил их.

Торн понадобились все силы, чтобы не выдать своей реакции. Неужели это правда? Он был способен на такое? В памяти всплыли слова Амиши, не вовремя, некстати. «У тебя нет выбора». «Ты полюбишь его». Это то, что он сделал с девушкой даит-аин?..

Аелисар улыбается, и его клыки недобро бликуют в огоньках белых ив.

– Кто сказал, что это необратимо, Айтуэти? Пригласи нас, и мы можем все обсудить.

Викторианка скалится. Ее рык отдается в темноте ее Двора и узких аллей рядом с дворцом.

Но что бы она ни думала, у нее нет выбора.

Дорога вымощена белым перламутром, в трещинах его – прозрачный свет. Он течет из земли, из сухой коры ив, из распускающихся бутонов цветов. Чернота темной стороны служит куполом, вторыми небесами под ослепительной чистотой цвета Двора Клыков. Белые деревья с белыми же винтовыми лестницами, ведущими к небольшим домам в кронах; белые чертоги маленького хрустального дворца, такого игрушечного в сравнении с темными шпилями Двора Отголосков. Торн кажется, что она очутилась не только в другом месте, но в другой эпохе. Все кажется иным, новым, вышедшим из совсем другой реальности.

Не сдержавшись, она проводит рукой по гладкой зеркальной стене, скользит пальцами, пока их группу ведут глубже в светлые залы. Даже сквозь ткань перчаток она ощущает холод и резонирующее недовольство Айтуэти, и отдергивает руку. Ей кажется, что пространство этого места желает поглотить ее, и она ищет взглядом что-то знакомое.

По дороге попадаются несколько викториан и один грискорнец, все они спешат опустить взгляды и не привлекать внимания Эрратта Туиренна. У всех викториан волосы в оттенках бело-серого, а грискорнец прячется за прядью каштановых кудрей – но Торн все равно успевает заметить его переливчатый розовый глаз. Они совсем другие, тене в этом дворе. Ей казалось, что она нашла свой дом в темных лесах, но здесь, во дворе Клыков, ей снова не по себе, снова страшно. Ей кажется, что она зашла на враждебную территорию, что каждый опасен для нее. Что она здесь чужая.

Рука Аелисара находит ее ладонь, он переплетает свои пальцы с ее. Ни взгляда, ни слова не нужно ему, чтобы вновь разжечь тепло в ее сердце, и она выдыхает, позволяя его уверенности забрать ее тревоги, смести их и прогнать прочь.

Зеркальный зал встречает их светом, почти ослепляющим, и Торн щурится, пока ее глаза не перестраиваются сами. Каждого из свиты-охоты сопровождает луч света, и, одного за другим, их изолируют столбы непрозрачного белого сияния. Что-то подсказывает Торн, что Рашалид и остальные позволяют сделать это с собой из уважения к власти лорда Двора.

Айтуэти занимает место на белокаменном троне, утопает в мягкой шкуре в оттенках серебра. Она с нескрываемой тревогой следит за тем, как луч зеркального зала находит и окутывает Туиренна, и напрягается, когда он мерцает нечеткими контурами и просто выходит из власти световой тюрьмы.

– Прошу, Айтуэти, я же сказал. Мы пришли поговорить.

– С охотой в мои земли? Такова теперь твоя идея разговора?

– Прости, если я не уверен, как разговор понимаешь ты. После клинков, пронзивших меня в моем собственном Дворе, на моем же собственном приеме мира и союза, я не уверен уже ни в чем.

В его интонациях нет ни капли обвинения или осуждения, но Торн ощущает волны стыда Айтуэти. Они разбивают пространство вокруг, вибрацией отдаются от каждого из ее тене, приумножаясь их собственными чувствами. Однако вместе с тем она понимает – этот стыд достигает лишь той территории, на которой стоит маленький хрустально-зеркальный дворец. Власти Айтуэти недостаточно, чтобы чувствовать каждую крупицу ее владений.

Торн старается не дать этому стыду затронуть себя. Она вправе чувствовать совсем иные эмоции: злость, гнев, желание отомстить. Волны эмоций выдают положение притаившихся в углах тене, и она ищет взглядом знакомое викторианское лицо.

– Вражда в нашей природе. Охота тоже, – Туиренн подступает еще на шаг, сводя до минимума расстояние между собой и Айтуэти. Еще шаг – и он нарушит ее пространство. – И все же я готов отдать добычу моих отблесков. Просто так, в знак того, что мне все еще дорого наше сотрудничество. Дороги границы, которые мы с тобой поклялись соблюдать.

Его «отблески», его тене, склонили головы, как один – даже Рашалид. Туиренну не нужно было говорить с ними заранее, даже на чужой территории они понимали его волю и готовы были идти на требуемые жертвы.

Потому что это жертва для разыгравшегося хищника – отдать добычу.

Айтуэти поднимает голову, белый свет отражается от ее острых скул. Ее узкие черные глаза смотрят с неверием, с подозрением. Она не может читать Туиренна, и это, вдруг понимает Торн, пугает ее.

– Так просто? Я не верю. Ты ворвался ко мне, нарушил мой покой, мой Двор…

– Чтобы привлечь внимание. Я не терплю небрежного отношения, Айтуэти, когда речь идет о чем-то действительно важном. Неужели я украл твои деревья душ О'Динаваля? Разве же я изменил белизну твоих огней на свое золото? Есть ли в твоей земле хотя бы одна роза, хотя бы один клен? Нет, я здесь, чтобы поговорить.

Торн не собирается обманывать себя. Она не понимает, что за игру ведет Туиренн, и ей не хватает ни времени, ни врожденного понимания, чтобы уследить за его идеями. А, может быть, она не единственная из его свиты, кто чувствует себя потерянным в его тумане.

Однако она пришла сюда не для того, чтобы играть в интриги Темных Дворов. Она ищет нужное лицо, высматривает его на балконах верхних этажей, за белоснежными гобеленами и занавесями из бархата и сатина. С каждым мгновением все больше тене собирается у хрустального дворца, и рано или поздно она отыщет того, кто ей нужен.

– …Границы? Хочешь сказать, что тебя интересует только неприкосновенность границ? Мое обещание на сколько – всего несколько десятков лет? Ты что-то задумал, Эрратт Туиренн, и я не собираюсь…

Тревога, страх и гнев Айтуэти мешают Торн сосредоточиться. Она прикрывает глаза, переключая внимание со зрения на слух, на все доступное ей чутье. Он должен быть где-то здесь. Обязан.

В полной темноте внутри себя самой, она поворачивается в сторону, будто бы ее тянет тонкая нить. Эта нить сплетена из запаха ягод, из благовоний цирковых дымных ламп, и этот запах сияет лиловыми огнями. Все ее чувства перемешиваются, она чувствует вкус цвета и видит аромат страха и загнанности.

Она открывает глаза и встречается взглядом с жестокой чернотой, которую видела в зеркале.

Викториан у хрустальной двери замирает с неестественностью окоченевшего тела. Торн ощущает его замешательство, понимает его причины – никогда еще полукровки, тем более чужих Дворов, не смотрели на него с такой наглостью.

– …одного символического подарка будет достаточно. Да, и это будут все мои условия, Айтуэти. Скажешь, я не великодушен, после твоих… решений?

Голос Аелисара возвращает Торн в реальность. Ей не нужно оборачиваться к нему, чтобы знать, о чем сейчас пойдет речь. Она готова.

– Подарка, – бесцветно повторяет Айтуэти и поднимается с трона. – Допустим. И чего же ты хочешь?

– Я отдам выбор своей новой Иннуада, – смеется он. Его рука обнимает плечи Торн, и она вновь ощущает уверенность.

Айтуэти поджимает губы.

– Хорошо. Так, полукровка – чего ты…

– Я хочу его трофей, – Торн даже не дает ей договорить. Ее взгляд фокусируется на викториане с длинными белыми волосами. Ей тошно говорить на их языке – говорить о Молли как о вещи, как о собственности – но она готова на все, чтобы вытащить его. – Я хочу полукровку раа с бронзовой кожей и фиолетовыми волосами. Того, кто пришел в темные леса сам.

В глазах викториана скользит понимание. Затем – страх.

– Ты! Он пришел за тобой! – шипит он, а затем срывается на грубое наречие. Торн не знает этих слов, не понимает смысла, но что-то подсказывает ей, что этот тене не сказал ничего хорошего.

Аелисар удостаивает его лишь беглым равнодушным взглядом, после чего снова обращает все внимание к Айтуэти.

– Полукровку, который и так по праву принадлежит моей Иннуада. Он пришел за ней сам. Он – ее.

– Нет! – шипит викториан. В одно мгновение он рядом, обдавая Торн порывами ветра. Он скалится. В его руках белый клинок, и режущим движением он рассекает плечо Торн.

Мир мерцает, гаснет белизна Двора Клыков. Иные слои реальности окутывают Торн защитным покрывалом, и клинок викториана проходит сквозь ее плоть. Она смотрит на свое плечо, затем – на клинок.

– Дуэль?

– Я не отдам ничего без боя! Не отдам ни крупицы, ни волосинки с его головы не отдам. Противоестественная тварь!

Торн не знает, каким кинжалом ее вызвали, а потому хватается за пепельную сталь и делает выпад. Викториан уворачивается от нее, но это противоречит правилам дуэли, и все – местные тене, и тене Отголосков – шипят и рычат на него. Торн скалится и ныряет в планы, чтобы достать противника, и рассекает белую кожу его шеи одним легким движением.

Рана зарастает практически сразу, но он содрогается и шипит, не готовый к ощущению от ее клинков. Она вздергивает подбородок.

– Я принимаю дуэль.

Ей не нужно оборачиваться, чтобы понимать, что Рашалид сейчас хочет дать ей пинка. Ее это не волнует.

– И когда я выиграю и вобью твое тело в землю, ветерок, ты дашь своей крови моему полукровке. Ты напоишь его и восстановишь. Ты будешь просить его прощения.

Он скалится, от него веет угрозой. Но Торн не боится. Ради Молли она заставит этого урода сожалеть о содеянном.

– А в случае победы моего бойца? – подает голос Айтуэти, ничуть не впечатленная. Торн хочет обернуться к ней, но заставляет себя не разрывать контакта с викторианом. – Что отдаст она? У нее ничего нет. Никого нет. Только она сама… ей придется отдать ему себя.

Торн ощущает, как пространство идет холодными золотыми иглами гнева. Одна эта мысль заставляет Аелисара вспыхнуть, и на мгновение – на одного короткое, глупое мгновение – ей кажется, что сейчас он просто уничтожит весь Двор Клыков за одну эту мысль.

– Идет, – соглашается она. Викториан вздрагивает, и она отводит взгляд, победившая. Теперь ее внимание принадлежит лорду Двора Клыков. – Но я не проиграю.

Айтуэти фыркает и смеется, и колонны пленяющего света рассыпаются капельками, освобождая Рашалида и остальных.

– Мне нравится твой дерзкий дух, полукровка. Мне понравится также видеть его сломленным, – она оборачивается к Аелисару, который вновь наполовину поглощен планами, чтобы скрыть свой гнев. – Будьте моими гостями до этой дуэли. Зеркальные палаты будут вашими спальнями, чертог снегов послужит тренировочным полем. Шесть дней до заветной дуэли – я должна позвать каждого из своих солдат, чтобы лицезреть, как ты, Эрратт Туиренн, потеряешь свою новую игрушку.

Тене Двора Клыков постепенно исчезают в темноте, уходят за хрустальные двери. Айтуэти отпустила всех легким небрежным жестом, но ничего не произошло с Торн и остальными.

Дома… во Дворе Отголосков такой жест Туиренна отправил бы всех в отведенные им помещения. Но у Айтуэти не было такого единения со своей землей. И ей нужно было целых шесть дней, чтобы созвать своих людей?..

Торн позволяет увести себя наверх по прозрачной лестнице. Туиренн не отступает от нее ни на шаг, она ощущает слабые отголоски его беспокойства, и ей едва удается дождаться, когда за ними закроются двери одного из помещений.

Не разбирая, кому отведена эта комната, Торн тащит его за собой на балкон. Ей нужен воздух. Все ее волнение, весь ее страх накрывают ее с головой, и ей нужно взять себя в руки.

Аелисар смотрит на нее с тревогой и волнением. Отчего-то ей кажется, что она краснеет.

– …На мгновение я испугалась, что ты сотрешь всех в порошок.

Он молчит. Изучает ее лицо нечитаемым взглядом, затем его мерцающая рука в черной перчатке ложится на ее щеку.

– Я хотел, Торн. Все спящие боги свидетели, я был на волосок от того, чтобы сорвать шкуру с каждого здесь.

– Ты… собственник, Аелисар Туиренн.

– Я умираю, представляя тебя с кем-то другим, – признается он. Затем горько усмехается. – Все тене собственники, Торн. Но, нет, я помню твои слова. Никогда их не забуду, потому что полюбил их, – что ты никому не принадлежишь. И даже не имея ни крупицы надежды, я готов сражаться за твою свободу. От других или даже от меня самого.

Она не в силах оторвать взгляда от его грустного лица. Аелисар проводит рукой по ее волосам, ловит жемчужно-золотую прядь между пальцев. Она жаждет его прикосновений, но не таких и не так, а потому уворачивается.

Он хмурится.

– В чем дело?..

– Прекрати. Не прячься… там, во всех этих слоях. Не со мной, Аелисар. Будь со мной настоящим.

Она перехватывает его руку. Стягивает перчатку, переплетает их пальцы. Вновь встречается с ним взглядом.

– Будь собой со мной.

Он кажется ей… удивленным. Переливы золота в его глазах отражают искреннюю растерянность, неверие… надежду. Он смотрит на нее так, как дети тьмы впервые смотрят на свет.

И впервые на ее памяти Аелисар Туиренн не находит слов.

XVII

Она вынуждена отпустить его. Никто не должен знать больше необходимого о ее отношениях с лордом Двора Отголосков, а Туиренну необходимо налаживать диалог с Айтуэти. Даже если вероятности, что переговоры приведут к какому-то результату, все равно нет, он не перестанет стараться. Торн знала это – он не сдастся. И если бы у него не было плана… она готова была поспорить на что угодно, что он дошел бы до принуждения и искажения чужой воли.

Мог ли он так же легко изменить мысли и чувства лорда другого Двора, как умел управлять своими «отблесками»? Торн была уверена в этом, пусть и не понимала причины. Возможно, она просто привыкла считать Туиренна всесильным.

Так легко забыть о том, что он живой. Что там, за масками и огромными силами, прячется вечно молодой реликт, умирающий от одиночества, медленно, год за годом. Торн знала, что даже если бы ее вдруг одолело то же благоговение перед ним, что раньше испытывала Касклетара, она не позволила бы себе забыть о его живой улыбке, о тревогах и страхах… о том, как он смотрел на нее на балконе маленького хрустального дворца, впервые не находя слов.

Нет. Нет, она никогда не позволит себе воспринимать его как что-то чуждое, возвышенное. Даже если останется последней во всем мире, материальном и нет, она не забудет о тепле его рук и мягком звуке его смеха.

После его ухода Торн приводит себя в порядок, перевязывает волосы потуже и проверяет крепление пепельных кинжалов. Ей необходимо найти Рашалида и узнать больше о дуэли, которая ее ждет – а заодно и о том, почему он так рассердился из-за ее согласия.

Однако стоит ей коснуться ручки двери, как она ощущает движение с другой стороны. В одно мгновение ее пальцы смыкаются на рукояти клинка, она скользит в сторону, бесшумно впуская незваного гостя. Медленно открывается дверь из стекла и лепестков, внутрь проскальзывает невысокая фигура…

Клинок Торн в одном миге от контакта с мертвенно-бледной, почти серой кожей чужака. Она бьет его в плечо и прижимает спиной к стене, чтобы в следующее мгновение встретиться взглядом с… Шаннлисом.

Даит-аин сглатывает, нервно облизывает губы, но его черные вулканические глаза в прожилках серебра не выражают ни страха, ни волнения. Он стоит спокойно и смирно, будто бы для него нет ничего привычнее приставленного к горлу ножа, и отвечает на взгляд Торн с убийственным самообладанием.

Она отклоняется, но не убирает клинка.

– Шан?..

– Торн, – уголки его губ чуть дергаются в слабом намеке на улыбку. – Это я. Это я, клянусь. Могу доказать. Расскажу что угодно. Как мы встретились? На тебе был рваный костюм арлекина и старая жилетка в пятнах от…

– Не нужно.

Она отпускает его, отступает на шаг. Пепельный кинжал беззвучно занимает свое место в ножнах. Отчего-то Торн чувствует раздражение, словно она упускает что-то важное, но не понимает, что именно.

Шаннлис выдыхает и потирает горло. К нему вернулась привычная улыбка, никогда не перекликающаяся с его взглядом.

– Как ты попал сюда, Шаннлис? – ее вопрос звучит грубо, и на мгновение ей стыдно. Он стал ее другом во Дворе Отголосков, и она не хочет, чтобы он чувствовал себя плохо. Однако она слишком напряжена, она должна быть не здесь. Ее ждет тренировка, ей нужен Рашалид, и она совсем не планировала… это.

– Уцепился за одного из охотников Рашалида при гонке, – он пожимает плечами, будто это не сложнее чем перепрыгнуть корягу в лесу. – Это возможно, когда они увлечены. Нужно только не слишком держать в уме, что сделан из плоти и крови.

Торн хмурится. Отступает еще на шаг. Впервые она осознает, что попросту не заметила его ранее. Да, Шаннлис всегда умел быть скрытным и тихим, но это… он словно был настоящей тенью.

– Зачем? Мы здесь совсем ненадолго, и… – она запинается. Внезапно она с ужасом понимает, как это все должно выглядеть для него. Они оба попались реликтовым хищникам как игрушки, как добыча. Она на своей шкуре прочувствовали жестокость их игривого нрава. И вот теперь она скачет вместе с другими тене, словно она одна из них, и охотится на таких же даит-аин, что и Шаннлис.

Ее тошнит. От отвращения, от понимания того, как она выглядит со стороны.

Шаннлис смотрит на нее с птичьим интересом. Склоняет голову набок, медленно прячет руки в карманы свободных серых штанов.

– Потому что это важно для тебя, конечно же.

Она ничего не понимает. Поднимает на него взгляд, хмурится.

– Шан, я…

– Я знаю, что ты не стала бы играть с другими, как это делает твой брат и его друзья, Торн, – Шаннлис подступает к ней на шаг и не сводит с нее взгляда. – Я понимаю, что причина быть здесь и участвовать в планах Эрратта Туиренна должна быть очень важна, чтобы ты присоединилась к гонке. И я не мог не быть рядом с тобой в такой момент.

Она вновь опускает взгляд, не зная, что сказать. Шаннлис пользуется моментом и берет ее руки в свои.

– Я всегда рядом, Торн. Ты очень дорога мне.

Ей не по себе, и она выпутывает руки. Ей срочно необходимо восстановить дистанцию.

– Я здесь, чтобы спасти друга, Шан. Кое-кого, кто для меня как семья.

Он кивает. Его взгляд ничего не выражает.

– Поэтому мне нужно идти. Я… – она хочет сказать, что рада его присутствию, но это была бы ложь. Язык не слушается ее. Шаннлис ее друг, но его присутствие слишком неожиданное, неучтенный фактор. – Я поговорю с тобой потом.

– Торн… – он пытается взять ее за руку вновь, но она уворачивается и выскальзывает за дверь.

Она бежит по хрустальным коридорам маленького дворца. Он не показывает ей дороги, не живет своей жизнью – простая постройка, скелет некогда прекрасного организма. Ей приходится просчитывать свои шаги, пока она не находит выход.

Вокруг медленным водоворотом танцуют белые снежинки, все равно что звездочки на фоне темного неба. Далекие кроны ив закрывают поле для тренировок непроглядным занавесом, отделяя от прочего мира. Здесь легко забыться, кружась по снежному мягкому покрывалу. Жар эгидианского света оставляет на снегу золоченые следы, но почти сразу они покрываются тонкой корочкой льда, а затем зарастают слоем снега.

Рашалид смотрится здесь одновременно уместным и бесконечно чужим. Он воплощает собой белое золото Двора Отголосков и кажется маленьким слабым солнцем посреди непорочно-чистого полотна. Торн ловит себя на мысли, что хочет знать, какой кажется со стороны она сама.

– Раш!

Он морщится, не желая смотреть на нее. У нее нет времени на эти обиды.

Она подскакивает вплотную и хлопает его по плечу. Брат дергается и оборачивается, испепеляя ее взглядом.

– Нравится себе смертный приговор подписывать, да? Ты хоть понимаешь, на что согласилась?

– На дуэль, – она знает, что ее ответ правилен лишь отчасти. У реликтовых дуэлей множество нюансов. Но именно для этого ей и нужно мастерство Рашалида, чтобы понимать их все.

– Дуэль на кости, Торн! Кость! Понимаешь ты, пустая ты голова, кость!

Это слово почти ничего не значит для нее. Кость – сокровище, кость – богатство. Оружие из кости редкое. Вот и все, что она может сказать.

Она пожимает плечами и отступает на шаг.

– Объясни мне, Раш. Я не умею читать мысли.

Он фыркает, ругается, наворачивает круг по полю, оставляя сжигающие следы золота за собой. Вернувшись, он снова взмахивает руками.

– Кость – это дуэль не только оружия, но и чувств. Физических порывов, Торн. Для дуэли на кости нужен чудовищный самоконтроль!

Она чувствует, как злость вновь разгорается в ней ярким огнем. Сперва Шаннлис нарушает ее планы, теперь Раш отказывается хоть что-то сказать внятно.

Она видит свой свет и огрызается на брата:

– Ты можешь говорить по делу или только пугать собрался?!

Он вздыхает, сияющий гневом. Затем рывком выдергивает из-за пояса два своих дуэльных клинка из кости и швыряет один Торн.

– Кость подразумевает совсем другое воздействие, нежели кристалл и стекло. Кристалл и стекло значат бой, порезы и уколы, танец на расстоянии и возвращение на позиции. Кость – это фактический танец с партнером. Только дуэль, и только на маленькой арене.

Его нож был уже и длиннее, ее – витиевато украшен. Рашалид встает напротив, слишком близко, и, наклонившись, соприкасается с ней лезвиями.

– Подвох заключается в том, что теперь недостаточно не проиграть дуэль. Нельзя дать себя завалить. Нельзя дать прижать себя. Нельзя соприкоснуться кожей, и суть не в самом касании, не в том, что противник сблизится с тобой и прижмется, а в том, как бы тебе ни прижаться к нему самостоятельно. Это влечение, импульс. Физический голод.

Он показывает, как легко кость скользит по кости, и как легко можно коснуться уже предплечьями.

– Кость сложнее всего. Нужно двигаться быстрее, не тянуть время, а завоевывать позицию врага. Подчинить его, заставить хотеть уступить. И в более закрытых случаях такие дуэли заканчиваются в чьей-нибудь спальне.

Он отступает. Торн моргает, все еще ничего не понимая, и смотрит на костяной кинжал в своей руке.

– Сюда смотри, для кого я показываю? – рычит он, и ей приходится поднять на него взгляд.

Рашалид показывает ей движения, одно за другим. Эти элементы кажутся понятными, но… впервые он стоит от нее так далеко, впервые демонстрирует взмахи и стойки совершенно в пустоту, без партнера. Это кажется ей совершенно бессмысленным.

Когда он заканчивает, она чувствует себя только более озадаченной.

– Хорошо, пока, в теории… это выглядит понятным. Но мне нужен спарринг, чтобы опробовать все это. Покажешь мне на примере?

Рашалид вспыхивает гневом, светится так ярко, как она никогда ранее не видела.

– Нет! – отрезает он возмущенно и даже отшатывается. – Нет, и не вздумай еще раз предлагать!

– Но… – не понимает она. Ведь ей необходимо победить, разве нет? От этого зависит ее жизнь. Что куда важнее, от этого зависит жизнь Молли.

Рашалид вспыхивает только ярче.

– С ума сошла?! Нет, я же сказал!

Злость окутывает ее покрывалом сияющего огня. Она выпаливает:

– Да почему, Раш?! Почему ты не можешь…

– Потому что я твой брат, тупая ты голова! – вскрикивает он… и исчезает, оставив после себя лишь золотых бабочек и Торн в полной и совершенной растерянности.

Самостоятельные попытки отработать движения кажутся ей бессмысленными. Она прилежно повторяет все, что показал Рашалид, раз за разом восстанавливая в памяти визуальные образы и все, что успело уловить ее обостренное чутье, но чем больше она старается, тем глупее себя чувствует. Все эти прыжки и увороты не имеют смысла без партнера в прочих видах реликтовых дуэлей, так разве же кость не должна требовать даже большего? Если дуэли на костяных клинках – самое сложное из танцев-игр тене, то как мог Раш оставить ее постигать все в одиночку?..

Когда раздражение и чувство собственного бессилия уже не удается удержать в узде, Торн вздыхает и опускается на снег прямо у белого ивового ствола. Руки в тонких белых перчатках закрывают лицо, затем она зачесывает назад выскользнувшие из высоких узлов пряди. Все начинает раздражать ее сейчас, и она зло пинает кинжал брата прочь, а затем дерганым движением распускает волосы. Пряди пушатся и ложатся на плечи.

С мгновение она смотрит на переливы жемчужного и золотого. Кажется, что те безжизненные сухие белые волосы, которые были у нее в караване, принадлежали кому-то другому. Какой-то другой девчонке, не знающей своего места, не осознающей своей природы.

Но эти слова тоже были бы ложью, ложью самой себе. Никакие из случившихся с ней перемен не изменили ее природы. Она всегда была такой, всего лишь не на своем месте. Шипом среди листьев, не созданным быть мягким. И ей нужно было лишь увидеть истинную розу, чтобы это осознать.

Тогда, в караване – словно в другой жизни – она не понимала, что с собой делать. Здесь же она обрела семью, дом, привязанность… многое другое, о чем она боялась и думать, словно, облекая эти догадки в слова даже мысленно, она могла спугнуть их.

Но, даже отметая прочь мечты и робкие надежды на… что-то, она четко осознает одно: ее место – здесь, и она не собирается так просто сдаваться. С помощью Рашалида или нет, она овладеет костяным кинжалом.

Она вскакивает со снега, хватает клинок и прячет его на перевязи между своих кинжалов. План действий лихорадочно складывается в ее сознании, пока она поднимается по хрустальным ступеням обратно во дворец. Ей нужен кто-то, кто достаточно хорошо знаком с искусством дуэлей-игр. Дуэлироваться любят практически все тене, однако далеко не каждый делает это ради победы. Большинство – например, Киранн – предпочитают дуэли как одну из форм увлекательной прелюдии. Это ей не подходит.

Кто из охотников, присоединившихся к гонке, хорошо владеет клинками и готов показать ей лишь необходимое? Она перебирает имена, вспоминает, с кем схватывалась на тренировочной поляне Рашалида. Эллиш не отправился с ними, а его самообладание было бы кстати. Силаранн здесь, грискорнец с поразительной грацией, но он не кажется ей достаточно надежным, чтобы к нему обратиться. Что, если…

Ее размышления сбиваются, когда она ловит на себе взгляд. Колонна из белого мрамора не скрывает утонченную фигуру незнакомого беловолосого викториана с цветками вистерий в толстой косе. Он смотрит на Торн с голодным интересом и нерешительностью того, кто боится наказания. Угадать его мысли несложно. Для него Торн – полукровка, отброс, игрушка.

Она помнит, что жертвы должны опускать взгляд, чтобы не спровоцировать реликта. Но еще важнее то, что она помнит – она больше не жертва. Она – Иннуада. Она – отголосок Эрратта Туиренна.

Торн отвечает на его взгляд и с удивлением понимает, что не чувствует больше страха. Тене перестали казаться ей воплощением страшных сказок, и она даже не уверена, когда эта перемена произошла с ней. Они всегда будут бесконечно красивы, волшебны, чарующи и пугающи, но вместе с тем – близки. Потому что она есть и всегда была такой же, как они.

Викториан теряется. Злится. Дергается, будто готовый броситься на нее, и Торн позволяет себе проскользнуть в верхние слабые слои тонких планов, готовая в любой момент ускользать от чужих когтей и зубов. Вид черных прожилок на ее лице, таких же, что и у страшного Эрратта Туиренна, заставляет викториана викторианина отшатнуться и отойти на шаг от колонны.

– Ты не боишься, полукровка? – кажется, он сам не знает, зачем задал этот вопрос. Его низкий голос эхом отдается в костях Торн, и она вскидывает подбородок.

– А ты не боишься, викториан?

Он теряется вновь. Перед ним наглость, и в то же время он понимает, что у ее слов есть вес.

– Почему… – его раздвоенный язык на мгновение скользит по губам, затем он хмурится. – Почему ты не… почему тебя…

– Почему меня не съели? – она поводит бровью. Викториан искренне не понимает, она готова в этом поклясться. – Потому что я – часть своего Двора. Как любой тене, любой даит-аин, и любое порождение леса. Эрратт Туиренн не видит разницы между своими Отблесками и Отголосками.

Викториан облизывает губы вновь.

– И ты не боишься его? Это порождение…

– Я люблю его, – отвечает она, осознавая эту простую истину. Как и каждое дитя Двора, она любит своего Лорда.

Как и говорила когда-то Амиша. Но кое-чего Амиша никогда не понимала и не поймет. У любви есть оттенки. У любви есть разные формы.

Аелисар говорил, что доверие – это выбор. Тогда, разбитый и опустошенный предательством Касклетары, потерянный в своей разбитой спальне, он говорил, что принял это решение сознательно – быть слепым по отношению к ней.

Но теперь Торн знала одно. Как и доверие, любовь – это тоже выбор. И она сознательно выбрала любить Эрратта Туиренна даже до того, как утонула в его прикосновениях.

Любить его без тяжести любви к нему. Любить его самого, пока естественным цветом расплетается любовь к нему-лорду. Это ее выбор. Выбор, о котором она никогда не пожалеет.

Как бы больно ни было потом. Как бы больно ни было понимать, что все это временно.

Викториан наклоняет голову набок. Смотрит на нее пустым взглядом, будто не понимает, о чем она вообще говорит.

– Ты не любишь Айтуэти? – она осознает ответ на этот вопрос даже до того, как тене успевает среагировать. Конечно, он не любит ее. Он не чувствует единения, он никогда не сплетался душой с той, кто должна быть сердцем этой белоснежной земли.

Они… они все забыли. Вот о чем говорил Аелисар. Оторванные, чуждые, потерянные в пустоте огоньки. Обреченные угасать, замыкаться, терять тонкость своего восприятия. Приговоренные.

Она судорожно выдыхает и спешит прочь в поисках своей комнаты. Викториан так и смотрит ей вслед, и она знает – он не понял ничего из их разговора.

Шаннлис ждет ее в комнате, как послушный ручной пес. Торн не хочет видеть его сейчас, не может видеть. Разум отказывается подсказывать, как можно выпроводить его, и она отворачивается от внимательного взгляда чужих черных глаз, когда возвращается к себе.

Он бесшумно идет следом, не реагируя, когда она скидывает перевязь с оружием и тянется к кувшину с водой. В этом Дворе совсем другая вода. Холодная и словно бы медленная, она обволакивает все внутри и забирает с собой любой вкус. Дома – во Дворе Отголосков – вода искрится и опьяняет, напоминая пойманный кем-то смех. Торн понимает, что хочет вернуться.

– Я могу остаться у тебя? – голос Шаннлиса возвращает ее в реальность. Даит-аин невозможно близко, смотрит ей в лицо с голодным вниманием. – Я лишний здесь. Думаю, мне нужно спрятаться… и я хотел бы остаться с тобой, Торн.

Она не спешит отвечать, по-новому разглядывая его лицо. Он привлекателен, как любой даит-аин. Реальной красотой, не диковато-невероятной, как все тене. Возможно, раньше он мог бы ей понравиться. Кажется, именно этого он и хочет, глядя на нее этими тоскливо-выискивающими глазами.

Но все это не имеет больше значения. Никто не имеет больше значения в этом смысле, кроме вечно грустного и обреченного графитно-золотого принца темных лесов. Торн осознает, мысленно кричит себе: она должна возвести в душе нерушимую стену, создать непробиваемую защиту своему увитому терниями сердцу. Защиту от боли, что ее ждет.

Все было в тысячу раз проще, когда значило меньше.

– Никто не съест тебя здесь, Шаннлис. – Она поражается тому, насколько спокойно и вместе с тем холодно звучит ее собственный голос. Но ей не нужна его компания. Ничья компания, кроме… – Ты здесь вместе с нами, так что ты в безопасности.

– Но… – он сглатывает и подается вперед. В его взгляде отчаяние. – Я пошел сюда за тобой. Как ты не понимаешь? Я всегда пойду за тобой. Хочу быть с тобой. Ты – мое спасение, Торн, ты…

Она прикрывает глаза и отрешается от его слов. Насколько ужасно будет, если она просто выскользнет из этой реальности, неглубоко и быстро, и сбежит прочь?

Но она не может бежать. Бегство не решает проблем. Никогда не решало.

Торн открывает глаза, и Шаннлис запинается на полуслове, увидев что-то в ее взгляде.

– Здесь есть комнаты, Шаннлис. И ты – часть группы. Не переживай и найди себе уголок. А мне… нужно отдохнуть.

Она не искала отдыха. Ей нужно было подумать, найти выход из ситуации с ритуальной дуэлью. Однако этого она говорить не собирается.

Помрачневший Шаннлис отступает на шаг. Тень на его бледном лице делает его совсем серым, выгоревшим. В белом свете хрустального дворца он вдруг кажется самой настоящей живой тенью, призраком из нерушимого древнего Города-Бастиона.

Не говоря ни слова, он выскальзывает прочь спиной вперед. Он странный, слишком странный. Но каждого жизнь ломает по-своему.

Следующие часы Торн спит, вспоминает стойки и движения, перебирает в голове, к кому может обратиться. Мысли вновь и вновь возвращаются к Рашалиду, который, как всегда, взбрыкнул, когда мог просто объяснить. Удивительно, как его друзья-охотники уживаются с его взбалмошным характером.

Не найдя иных вариантов, Торн решает, что уж если брат не согласен тренировать ее, то пусть подскажет того, кто сможет. Собрав клинки и убедившись, что не ощущает рядом чужаков, она выскальзывает из комнаты и исчезает в полупрозрачных переходах из света и хрусталя.

Ей приходится потрудиться, чтобы уловить нить души Рашалида. Он расслабленно проводит время на дальней поляне, в глубине спускающихся до земли белых крон плачущих снегом ив. С ним рядом много тепла, блаженства, напряженного удовольствия и… страха?

Торн запинается. Страх, она не может ошибаться – это липкое чувство ни с чем не спутать, удушающее, холодное и мерзкое. За удушающим страхом она не сразу чувствует узнаваемую горечь физической боли и солоноватую – пролитых слез.

Что… что происходит?

Ускорившись, она влетает под кроны ив. Влетает – и замирает, распахнув глаза в ужасе.

Рашалид здесь, вместе с парочкой грискорнцев из Двора Клыков. На коленях у Рашалида лежит слабая девушка даит-аин, худая и совершенно обнаженная. Она изогнулась в напряжении, белые слезы заливают ее искаженное болью лицо, в то время как Раш не спеша тянет кровь из ее бедра. Другая ее нога закинута ему на плечо, его рука гладит девушку по груди, но, когда нужно, он царапает ее, заставляя изогнуться сильнее.

Другие тене здесь пьют своих жертв. Некоторые уже обмякли, другие сопротивляются. Один юноша стонет так громко, будто происходящее доставляет ему безумное удовольствие.

Торн не понимает. Она в ужасе, в растерянности, не знает, как реагировать. Невольно, она встречается взглядом с девушкой на коленях у Рашалида, и та шепчет одними губами: «Помогите».

Торн задыхается от возмущения – и в следующее мгновение выхватывает клинок и рассекает Рашалиду плечо.

Он вскрикивает и отпускает девушку, та, всхлипывая, пытается собраться и убежать. Брат пытается снова поймать ее и вернуть, но Торн со всей силы залепляет ему пощечину. Остальные тене отвлекаются от своей добычи, увлеченные представлением.

Раш оборачивается к Торн в сияющем возмущении, но не успевает ничего сказать, потому что она снова бьет его по измазанному белой кровью лицу и кричит:

– Да как ты смеешь?!

Он вспыхивает, вскакивает на ноги.

– Не твое дело, Торн! Я ее поймал, она моя!

Торн отшатывается. Сердце колет так, будто бы слова Рашалида были стилетом, пронзившим ее насквозь. Боль, должно быть, отражается на ее лице, потому что свечение его гнева угасает, и он непонимающе хмурится.

– Да что на тебя нашло?.. Я не собирался высасывать ее досуха. Я поймал ее, и…

– И она – твоя добыча и развлечение?!

– Ну да, а что… – он запинается. Запинается и осознает. Выражение его лица меняется, он протягивает к Торн руку, но она отшатывается. Брат немедленно отдергивает руку обратно. – Боги. Боги, прости, Торн. Я забыл, что ты полукровка. Я забыл, что ты… прости. Прости меня, для тебя эта тема…

– Да при чем тут я, Раш?! – она не сразу осознает, что по ее лицу текут горячие, обжигающие слезы, а ее свечение колеблется. – Ты столько говорил, как ненавидишь Ашберрада. Столько говорил, что не такой, что презираешь свою связь с ним. И что? Она плакала, она просила помощи, а ты…

Рашалид бледнеет. Отступает.

– Я – не Ашберрад. Я не собирался…

– Может, ты и не Ашберрад, но ты недалеко от него ушел. Ты такой же насильник, просто в другом смысле.

Она отступает, отворачиваются. Слезы мешают ей видеть, боль мешает ей дышать.

Она… она так любила Рашалида. Она так любит его, даже сейчас. Любит – а он…

Его гнев обжигает ее со спины, когда он кричит:

– Ты прекрасно знала, какие мы! Моя природа ничем не отличается, и я…

– И ты – то, что неправильно с нашим народом, – шепчет она. Рашалид слышит ее, но сейчас это уже неважно. Она знает, что он дернулся как от удара, и что эти слова ранили его куда сильнее пощечины.

Она выскальзывает из-за ив, исчезает в темноте планов, чтобы не дать брату поймать себя. Слезы душат ее, сердце хочет разорваться, и она бежит прочь, чтобы забиться в темный угол, чтобы спрятаться, исчезнуть.

Она даже не осознает, что проскользнуло в ее словах. Как легко она сказала «с нашим народом».

Но это и правда ее народ, а она – его часть. И она сделает все, чтобы помочь Аелисару спасти их.

XVIII

Бесконечная боль буравит ее острой спиралью, просверливает себе путь от сердца до самой души. Разрастаясь темными ветками, она рябью идет по глубинной темноте изнаночных миров, и те отзываются тревожными метаморфозами. Чернота расцвечивается кляксами золотой крови, будто бы душа Торн ранена физически, и прямо на бегу она проваливается внутрь солоноватого моря собственных крови и слез. Пытаясь хвататься за что-то, она вытягивает руки вверх, но у нее больше нет пальцев, а все ее конечности – маленькие стебельки-ножки мотылька. Последним рывком Торн пытается поднять себя с опасной глубины, пока снова не начнет забываться и растворяться, но ее полупрозрачные крылышки намокли и неспособны поднять ее. Золотые потоки затекают в рот, и она хватает несуществующий воздух, прежде чем погрузиться с головой.

Собственные волосы окутывают пространство белым сиянием, и в этом свете она собирается с силами. Ныряет еще глубже, падает с небес и выворачивает горизонт наизнанку. Вода-слезы становится тонкой пленкой потолка, а сама она падает в бесконечную черноту, прямо к сияющим звездам. Сознание крошится на крупицы и искры, и она цепляется за него из последних сил. Цепляется за самое дорогое.

Она – Торн. Она – полукровка, ее место, ее душа – во Дворе Отголосков. Она должна спасти караван от своей ошибки, а Молли – от чудовища.

Она падает все дальше, а звезды все не приближаются. Мир вокруг перестает помогать ей держать форму, и ей кажется, что она вот-вот взорвется, распадется на мириады частиц, которые всегда, до скончания веков, будут двигаться прочь друг от друга, расширяясь в безграничном пространстве между мирами.

Но на сколько пылинок бы ее не расщепило, ее душа будет жива. А в ее душе всегда будет гореть огонек. Ее доверие, ее любовь.

В последний раз она смотрит на точку сверкающей воды, что осталась внизу, и вспоминает переливчатое золото, роднее которого больше ничего нет. Собравшись с последними силами, она переворачивается и взмахивает крылышками мотылька, которые теперь являются самой ее сутью, и устремляется обратно.

Поверхность воды встречает ее золотом, но Торн пролетает стрелой и выныривает с другой стороны безумным прыжком в черноту. Приобретают очертания полосы стекла впереди, и вот она снова лишена крыльев и напоминает себя, когда приземляется на пружиняще-бесцветные полы хрустального дворца.

Она не успевает сосредоточиться, когда чужая рука хватает ее запястье, а другая обнимает ее талию и грубо дергает, вырывая из изнаночного мира в реальный, холодный и чуждый мир Двора Клыков.

Торн по инерции пробегает пару шагов, но новое касание – мягкое, беспокойное – останавливает ее, и Аелисар с легкостью разворачивает ее к себе, касается ее лица и с тревогой заглядывает в глаза.

– Что случилось?! – в его голосе – тревога, в его голосе – страх. Ей кажется, что его слова кровоточили бы, если бы могли.

Может, там, в тех слоях, это было бы осуществимо.

Торн не может отвести взгляда от его взволнованного лица. Столько живых эмоций, столько настоящих переживаний. Он прекрасен живым, даже если эта красота горчит.

– Почему ты молчишь?.. Торн, в чем дело? Я чуть не задохнулся от твоей боли. Чуть не…

– …Ты бросил все, чтобы вытащить меня?.. – она должна сказать, что это неправильно. Что никакие ее переживания не должны мешать его планам, что она здесь, чтобы помогать, а не разрушать. Но вместо этого она пьет его тревогу и страх, и ее сердце сияет от невыразимых чувств, которым в нем не хватает места.

Туиренн поджимает губы и отпускает ее, отступает на шаг.

– Ты сама с этим справилась. Вытащила себя. Но я ведь просил тебя, Торн. Я тысячу раз просил тебя быть осторожнее, а ты вновь и вновь сбегаешь слишком глубоко под властью эмоций. Мне нужно приказать тебе, чтобы ты не делала все наоборот?..

Торн отшатывается, и дистанция между ними становится еще больше. У нее не хватает сил на злость после Рашалида, но отголосок гнева все равно не скрыть.

– Хорошее же получится доверие, если ты начнешь мне приказывать, Туиренн.

Он вспыхивает сам, темнотой и черными перьями, и в один шаг сокращает дистанцию между ними, не дав ей времени опомниться. Он хватает ее за высокий воротник белоснежных одежд, его ловкие пальцы в черных перчатках расстегивают и расшнуровывают ее застежки, и Торн внезапно не знает, что ей делать.

Дыхание сбивается, она хочет отступить, но не находит сил. Она горит. Пытается перехватить его руки, но он стряхивает их без особых усилий и одним взглядом заставляет ее не двигаться. Она вспыхивает, когда он рывком сдергивает ее рубашку, оголяя плечи полностью, и тогда отступает прочь.

– Полюбуйся.

Не сразу поняв, что свободна и не скована его волей, Торн медленно опускает взгляд вниз. Дыхание отказывается повиноваться ей, она распахивает рот и вздрагивает, не в силах осознать, что видит.

Чернота расползается от темного ранения, от первопричины ее умений, частицы Дейорайна в ее плече. Ее ключицы, шея, все плечо и даже предплечье расписаны густой вязью текучей тьмы, и та уже проложила пусть ко второму плечу, а заодно спустилась и вниз, под одежду.

Жар распускается под ее кожей – стыд, страх, вина. Щеки горят, и она не знает, от чего больше – от пережитых прикосновений Туиренна или от того, что он вновь оказался прав.

– Так… так много…

Он вздыхает и отворачивается, давая ей возможность привести себя в порядок. Отступает на шаг, обходит ее и идет к кровати, так и не удостоив Торн взглядом. Садится на край, а потом устало падает на спину.

– Ты… такая упрямая, у меня слов нет.

Прикрываясь руками, она одновременно с этим пытается восстановить целостность своей одежды. Застежки кажутся ей мучением, пальцы дрожат – а ведь она фокусница, взломщица, как такое может быть? – и ей далеко не сразу удается справиться.

– Оно разрастается так быстро?

– Чем глубже ты ныряешь, Торн, тем быстрее изнаночные слои делают тебя своей частью. Опрометчивость и неосторожность приведут к тому, что ты растворишься и перестанешь существовать в какой-нибудь неизвестности. Если бы все было так просто, мне не нужна была бы помощь в моем плане. И в этой ситуации, Торн, не нужно страдать нам обоим. Уход на другую сторону – моя судьба. Ты же заслужила настоящую, полную эмоций жизнь.

Снова укол, болезненный и тяжелый. Так и не закончив застегивать воротник, Торн сама не осознает, как прижимает руку к сердцу, словно может успокоить эту чудовищную боль, расцветающую внутри кровавым цветком.

– Я буду осторожной, – обещает она. Искренне. Оборачиваясь, она мгновение смотрит на профиль Аелисара: на его закрытые глаза, безупречно-черный силуэт. – Просто я… перенервничала.

Она осторожно подходит к кровати. Окружение незнакомо ей, и она осознает, что Аелисар притащил ее к себе.

– Что тебя так ранило? – спрашивает он уже спокойно, не открывая глаз. – Ты напугала меня.

Осторожно, чтобы не потревожить его, Торн садится на кровать рядом. Медленно стягивает перчатки, оставляет их в стороне.

– Рашалид. Я искала его, а когда нашла… – она запинается, не зная, как сказать это. Обнаружила его за тем, что и так делают все реликты в темном лесу? Как объяснить это? Аелисар и сам ловил жертв во время безумной гонки по Дворам. Она была с ними. А теперь это ее лицемерие…

Аелисар открывает глаза, поворачивает голову к ней. Изучает ее лицо, не выдавая ни единой эмоции, а потом поднимает руку и касается ее щеки тыльной стороной ладони.

– Кровь, страх, слезы и невзаимность его… партнеров?

Она вздрагивает от этих слов. Виновато кивает, касаясь руки, чтобы избавить от перчаток уже его.

Аелисар вздыхает.

– Эмпатия осталась нашей силой, и вместе с тем стала нашей слабостью. В страхе и принуждении есть свой шарм, но во взаимности и искренности его гораздо больше. То, что раньше было лишь игрой, превратилось в ее имитацию и жестокость, делающую нас ожившими кошмарами из смертных легенд, над которыми раньше мы только смеялись. Мы стали искаженными зеркалами самих себя.

Они вновь переплетают пальцы. Торн ложится рядом, чтобы ощутить их близость, чтобы перенять у Аелисара часть его спокойствия.

– Мы столько говорили об Ашберраде. Об отвращении к нему. Но…

– Ну, Раш определенно не берет своих партнеров домой, чтобы играть с ними, пока от них ничего не останется. Он предпочитает… спонтанные, недолгие встречи. Такие, от которых потом не остается безжизненных тел.

– Но он… тоже?..

– Редко. Чтобы загасить сильные эмоции. Но, да, он не безгрешен, Торн. Как и все мы.

Аелисар снова смотрит на нее, ищет реакцию в ее лице. Она хочет отвернуться, и вместе с тем – хочет не отводить от него взгляда, никогда.

– …ты можешь это исправить?

– Я могу даровать нам новые страсти, новую цель. Могу заставить нас увлечься мирами и жизнями. Чудовища останутся, но мы все прекратим падать в бездну примитивных удовольствий. Перестанем угасать. Но, Торн, пойми, я не могу нас «исправить». Мы – искры, тени и воздух нашего мира. Нас не нужно «исправлять».

Она смущена. Отпускает его руку, чтобы подняться выше на кровати и перелечь, прячась от его взгляда.

– Прости. Конечно, нет.

Он снова вздыхает. Ей кажется, что в этом вздохе есть отголосок смеха.

В следующее мгновение он тоже двигается, и не успевает она понять, как Аелисар оказывается над ней. Его руки – по обе стороны от ее лица, он сам чудовищно близко, реальный и настоящий, полностью в этом мире, и она ощущает живое тепло его тела.

Она осознает, как легко ощутить его вес на себе, как легко он может коснуться ее сейчас. Осознает, что рядом нет никого, что она заперта. В ней расцветает шипами воспоминание о страхе в Ночь звездопада, когда Ашберрад прижимал ее к дереву. И позже – когда придавил ее собой на полу дома Иннуада, когда пытался… пытался…

Туиренн смотрит ей в глаза, а потом поднимается, чтобы уйти в сторону.

Ее окатывает холод, необъяснимая паника. Страх смывает прочь воспоминание об Ашберраде, замещая все тревогой о том, что Аелисар вновь далеко, вновь чужой.

Она дергается, касается его лица обеими ладонями, поворачивает к себе.

– Нет! Нет… не уходи. Пожалуйста.

Он вновь смотрит ей в глаза. Так пристально, будто не может отвести взгляд.

– Не хочу, чтобы ты чувствовала себя запертой со мной. Чтобы ты думала, что я принуждаю тебя к чему-то. Что жду от тебя чего-то, что ты не готова мне дать.

У нее есть для него ответ, но в этом ответе нет слов. Торн притягивает его к себе и целует, пытаясь вложить в этот поцелуй всю глубину своего желания никогда, никогда его не отпускать. Всю свою тоску по его прикосновениям, когда он не рядом. Весь свет, что разгорается в ее душе, когда он близко.

Мгновение – и он отвечает ей, отвечает так отчаянно, будто бы сломался последний сдерживающий его барьер. Торн окатывает дрожью от осознания, какие эмоции он сдерживает, сколько огня горит внутри, когда они касаются друг друга.

Она ощущает его руку на своей талии и позволяет направить себя, прижимаясь к нему настолько, насколько это возможно. Запускает пальцы в его волосы, вздрагивает от ощущения его острых клыков. Кусает его в ответ, отчаянно отказываясь прерывать это безумие.

Его неспешные движения, прикосновения к ее ране, заставляют ее сбиться с дыхания. Его пальцы повторяют ход черных линий на ее груди, будто он способен видеть их сквозь одежду.

Не осознавая полностью, что делает, она позволяет руке выскользнуть из его волос, пробегается ноготками по его шее. Находит воротник его рубашки, золотые застежки, и дрожащие от волнения пальцы неспешно справляются с ними, одна за одной.

Его прикосновение останавливает ее на полпути. Аелисар разрывает поцелуй, мягко сжимает ее пальцы, прячет лицо в ее шее. Его мягкий темный смех отражается от ее шеи, обжигая и заставляя мелко дрожать.

– Что это за… чувство… – смеется он. Его губы касаются кожи ее шеи. Раз, другой. – Я не…

Торн не может дышать ровно, не может думать. Высвобождая руки, она неуверенно касается кожи его груди, чувствуя течение темноты в изломанных прожилках. Аелисар судорожно выдыхает и отстраняется, снова заглядывая ей в глаза.

– Торн… Торн.

Она чувствует себя глупой. Потерянной. Голос не слушается ее, сбивается и выходит хриплым.

– Ты не?.. Ты не хочешь?..

Он смеется снова, в этот раз громче. Растрепанный, прекрасный в своей непривычной небрежности.

– О, Торн, ничего я не хочу больше, чем твоего сбивчивого дыхания. Твоих ловких пальцев. Ничего я не хочу больше, чем ощущать, как ты раздеваешь меня под звук рушащейся между нами стены. Ничего не хочу больше, чем тебя.

Ее бросает в жар. В пламя, в огонь.

Аелисар гладит ее по щеке кончиками пальцев. Она сглатывает, чувствуя, как пересохло в горле. Все еще прижимается к нему, будто боится, что без него потеряет свое последнее тепло.

– Но?..

– Но… не здесь. Не сейчас, – он взглядом указывает на окружающее их пространство. Чужой Двор, чужая земля. – Я не хочу торопиться с тобой, Торн. Я не хочу, чтобы наше единение было спасением от тревоги. Когда мы с тобой будем, наконец, вместе, Торн, ничего больше не будет иметь значения.

Она вспыхивает, не осознавая полной глубины своих чувств. Ошарашенная и смущенная, сгорающая от значения этих слов, она упускает, как Аелисар отстраняется и поднимается, как отходит к зеркалу, чтобы привести себя в порядок и поправить волосы. Она так и лежит, ошарашенная, пока его вопрос не возвращает ее в реальность.

– Отвлечемся. Так почему ты искала Рашалида изначально? Он объяснил тебе про дуэль?

– Я… да… – хрипло отвечает она. Моргает, пытается заставить себя сесть. – На словах. Отказался показать. Кричал про то, что кость – это самое сложное, потом, как обычно, выругался и исчез. А я не представляю, как я должна сражаться, ни разу не потренировавшись.

Мысли путались. Она не до конца осознает, что именно говорит. Чувства не дают ей успокоиться, не дают выровнять дыхание.

Не сразу, но она понимает, что Аелисар молчит. Когда она переводит на него взгляд, то видит, как он устало потирает уголки глаз.

– …Кость. Да. Как я не подумал.

Его тон вызывает тревожную неуверенность в ее душе. Во что она ввязалась?..

– Все настолько сложно?

– Скажем так, – Аелисар бросает на нее быстрый нечитаемый взгляд. – Ты поймешь на первом же спарринге. Я покажу тебе.

Торн немедленно соскакивает с кровати, откидывает с лица волосы.

– Ты… ты занят, я бы ни за что не просила тебя отвлекаться от переговоров. Это всего лишь дуэль, и…

– Торн, – он перебивает ее спокойным тоном, но его взгляд суровый и холодный. – Я никому другому не позволю с тобой тренироваться. Никому. Эти твои тренировки – только для меня. Хорошо?

Она ничего не осознает и неуверенно касается все еще расстегнутого ворота рубашки.

– …как скажешь. Когда ты сможешь, я буду готова.

Он кивнул.

– Скоро. Не вздумай просить никого другого. Пообещай мне.

Неуверенно хмурясь, Торн все же кивает.

– Обещаю.

XIX

Все эти дни Шаннлис не отходит от нее, как послушный пес. Его компания сперва кажется проклятьем, но вскоре Торн начинает ценить его молчаливую поддержку, его живое тепло рядом. Пусть он похож на тень своей серой чуждостью, он пришел в другой Двор, чтобы поддержать ее. Одно это делает его хорошим другом.

Она обещала Аелисару не тренироваться на кости ни с кем другим и вместо этого отрабатывает лишь стойки и отдельные движения, пытаясь привыкнуть к необходимой скорости. Шаннлис всегда помогает ей, поддерживая ее реакцию метательным оружием и собственными попытками подрезать ее или поймать. Он удивительно быстрый для даит-аин, легко играет с тенями. Однако ни разу он не соглашается ответить на вопрос об источнике своих сил.

– Научился в Бастионе, – пожимает он плечами, глядя на свои закатанные рукава. – Там чему только не научишься, Торн. Да и так ли это важно? Теперь я здесь. С тобой. И не собираюсь уходить.

Торн, как всегда, не по себе от этих слов, но она позволяет тренировкам полностью опустошить ее разум. Сейчас у нее нет времени на смутные тревоги. Час дуэли приближался. Через два дня последние из тене Двора Клыков доберутся до хрустального дворца, а сегодня Туиренн целиком поглощен беседами с приближенными Айтуэти. Его отголоски здесь, в том числе и Рашалид, который ищет взглядом Торн, но она изо всех сил старается быть незаметной и скрывается от него в белой толпе.

Айтуэти смотрит на Эрратта Туиренна недовольно, враждебно. Каждый из ее тене, кто проникается словами о богах и старых временах, о землях за пределами леса, кажется ей потерянным навсегда. Торн не нужно даже вплетаться в ее чувства эмпатически (к тому же, это было бы опасно), чтобы знать, что это так. Все эмоции Айтуэти читаются на ее прекрасном викторианском лице, и она даже не пытается их скрыть.

Ведь раньше, если верить словам Рашалида, она была настроена к Двору Отблесков и Отголосков нейтрально. Раньше она допускала, что графитно-золотой лорд прав. Что заставило ее измениться, ощетиниться? Неудавшееся покушение? Осознание того, чем Туиренн способен стать, если перейти ему дорогу?

Торн вновь ускользает с линии взгляда Рашалида и сталкивается с викторианом, следившим за ней из-за колонны несколько дней назад. Он больше не смотрит с прежней настороженностью, а вместо этого опускает голову в знаке приветствия. Его белая коса сегодня украшена маленькими жемчужинками.

Принимая его приветствие, Торн опускает голову в ответ. Она видит слабую улыбку на губах викториана и делает шаг к нему, в тень за большим троном Айтуэти.

– Ты смотришься уместно среди них и среди нас, – говорит викториан спокойно. Его взгляд на мгновение отмечает графитные одежды охотников в зале, а затем снова возвращается к Торн. – Не внешне. По внутреннему ощущению. Мы и правда твой дом.

Она не может сдержать улыбки и опускает голову, чтобы хоть как-то скрыть эмоцию. Затем протягивает викториану руку в бело-золотой перчатке.

– Торн Иннуада.

– Я знаю, – говорит он, глядя на ее руку с любопытством. Он чудовищно высок, но к росту тене она уже привыкла. – Все знают.

Он медлит еще с мгновение, и когда ситуация уже почти становится неловкой, осторожно решается ответить на рукопожатие.

– Я Алескатт. Я создаю музыкальные инструменты для праздников и для Айтуэти.

Торн едва успевает скрыть свое удивление. Во Дворе Отголосков бывали те, кто искренне наслаждался созданием музыки, но зачастую этим занимались существа леса. Запоздало она вспоминает, что другие лорды Дворов не признают неоформленные сущности из темных рощ за разумных жителей своих территорий, даже когда те носят цвета Двора.

Оторванные. Забывшие.

Она спешит отвлечься от этих мыслей.

– А я сражаюсь. Спарринги – мое основное занятие, – «пока», но этого она не говорит. Как не упоминает, что вместе с Рашалидом занимается разведкой, а вместе с Киранном и Ульнишаррой иногда помогает находить тех существ, кому нужно помочь.

Алескатт будто бы хочет что-то сказать, но в последний момент поджимает губы. Его, впрочем, выдает взгляд – быстрый, нервный, брошенный в сторону увлеченного разговором Туиренна.

– Ты… я думал, твоя основная задача – помогать Ему.

Снова. Снова этот тон, будто бы он какая-то великая сущность, совсем другой. Торн едва удерживается от того, чтобы не поморщиться.

– Я ему помогаю, да. Если это требуется. Все отголоски помогают своему лорду, Алескатт, там, откуда я родом.

– Я не о том.

Он хочет знать, любопытство прогрызает себе путь наружу так явно, что на мгновение кажется, грудь викториана что-то прорвет изнутри. Торн отступает на шаг и вскидывает подбородок, не скрывая смешка.

– Говори, раз уж начал. Давай. Не бойся полукровки, Алескатт.

Он хмурится и злится, отворачивается. Он жалеет о своих недавних словах, о том, как прошел их первый разговор. Его эмоции настолько сильны, что окутывают Торн холодом, но это чувство ей нравится. Мстительно, зло нравится.

Он долго не решается, с минуту подбирает слова. Затем, бросив неуверенный взгляд на Торн, начинает издалека:

– И ты… готова… помочь ему во всем? В чем угодно?

– Всегда, – отвечает она, едва ли не перебив Алескатта. – Каждый из нас, и я не устану это говорить, будет сражаться за него. Мы…

– Любите его, да, я понял.

Его голос выдает, что идея все еще кажется ему дурацкой, ненормальной. Но он только пожимает плечами, отбрасывая тревоги, прежде чем спокойно сказать:

– Мне кажется, что с этой любовью нужно быть осторожнее.

Торн не понимает. Поводит бровью.

– Я имею в виду… мы любим много, много раз в жизни. Наши жизни долгие, это естественно, – он снова бросает взгляд на темную фигуру Туиренна, но на этот раз не спешит отводить глаза в сторону. – Но в жизни каждого из нас существует… одна-единственная любовь, подобной которой не будет никогда. Когда она сломается, мы не потеряем способности любить вновь, сильно, искренне, но каждую минуту существования, каждую прожитую ночь мы будем осознавать, что никто никогда не окажется столь же крепко, столь же глубоко в нашей душе, как та самая истинная, единственная любовь. Ее нельзя забыть, ее нельзя пережить, и каждая новая будет казаться поверхностной в сравнении с ней.

Этот разговор не должен был так задеть Торн. Не должен был уколоть ее сердце. Она едва удерживается от того, чтобы взглянуть на Аелисара, потому что это выдало бы ее – ее тревоги, страхи, глупую, пустую надежду.

Слова Алескатта нашли свое место в ее душе. Как и всегда с истинами, открывшимися ей в темных лесах, она быстро осознает, что так и есть. Что она словно бы всегда это знала – что в ее сердце может найтись место любви не единожды, любви дружеской, сестринской, какой угодно. Но скольких бы она ни полюбила за свою жизнь, в основании ее горящего сердца есть место лишь для одной любви.

Глупо открывать сердце сейчас. Глупо, больно, опрометчиво. Туиренн никогда не сможет ответить ей взаимностью. Он живет во тьме этого мира столько лет, что невозможно сосчитать, и он должен был давно найти того или ту, кто заполнил бы его сердце.

Или кому угодно другому. Их должно было быть так много.

Ей требуется вся ее воля, чтобы отрезать эти мысли, загнать их глубоко. Горечь расцветает в груди и окрашивает черным ее язык, и она едва не морщится, когда говорит:

– И к чему мне эти откровения?

Алескатт пожимает плечами.

– Я подумал, что тебе следует знать. Вы все так легко говорите о любви к своему лорду… наверняка, кто-то да спутал ее, позволил прорасти глубже нужного. А такое существо, как Эрратт Туиренн… едва ли способно в полной мере ответить взаимностью.

Ей хочется огрызнуться, что он способен на все. Что он чувственный, прекрасный, понимающий. Вместо этого она гасит последнюю злобу и выдыхает.

– Хорошо. Я приму это к сведению. Не то чтобы это было мне нужно…

Алескатт усмехается.

– Тогда забудь. Потанцуем? Здесь чудовищно скучно, когда Айтуэти стоит в углу и ничем не управляет.

Торн думает с мгновение, глядя на его руку… и соглашается.

Музыка заходит на новый круг, и Алескатт лихим движением втаскивает ее в толпу. Его белая коса описывает круг, сверкая жемчугом в слепящих огнях хрустального зала. Собственные волосы Торн кажутся в сравнении с его куда более золотыми, чуждыми здесь, но это ей нравится. Она не хочет быть похожей на тех, кто рожден и сформирован этим Двором.

Она знает мало танцев тене, но этому ее научили в первую очередь. Они с Алескаттом описывают круг по залу, вертятся вокруг своей оси и сходятся вновь спиной к спине. Сперва ей трудно подстроиться, но она закрывает глаза и настраивается на музыку. В ее восприятии достаточно от тене, чтобы уловить течение звука, понимать этапы построения мелодии, мгновения до и мгновения после текущего момента. Новый поворот они с Алескаттом делают уже синхронно, и синхронно же отпрыгивают друг от друга, склоняясь в шутливом поклоне.

Он удивляется ее умению, а затем довольно улыбается и возвращается к танцу.

Ей хочется рассмеяться в лицо каждому, кто не верил, что у нее получится. Дело не в реликтовой скорости. Она – арлекин, жонглер, акробат. Она выступала в синхронных номерах с Молли и до него, и знает, как настраиваться на партнера.

Они с Алескаттом вновь спиной к спине на следующем повороте, соприкасаются и на взмахе переплетают руки. Торн медленно опускается и уходит в сторону для нового поклона. Они с викторианом касаются рук друг друга в имитации рукопожатия и вновь меняются местами, кружась. Торн заставляет себя слабо вспыхнуть светом, Алескатт взметает потоки воздуха вокруг себя, и ее обдает холодной волной.

Мельком она замечает, как некоторые в зале отвлеклись от разговоров. Туиренн тоже смотрит на нее, держа в тонких пальцах бокал. Он все еще делает вид, что участвует в разговоре, но она знает, что он пристально следит. Торн позволяет себе слабость, едва мерцает, затрагивая лишь тончайшую пленку изнаночного мира, и слабая волна эмоций Аелисара доносится до нее. Он ревнует.

Он собственник, и он ревнует.

И вместе с тем – и в этом она готова поклясться – он не скажет ей ни слова. Ведь доверие – это выбор, и он сделал свой. Она никогда не заставит его пожалеть.

Она вновь выскальзывает в реальный мир и сходится с Алескаттом в новом движении спиной к спине. Он поднимает руки, ветер вьется воронкой, и Торн старается изо всех сил, чтобы выпустить огонек-мотылька отдельно от себя. Ей удается создать нескольких, это выматывает ее, но танец завершен правильно, когда ее золотые огни водоворотом взмывают вверх, к потолку, и распадаются фейерверком.

Алескатт улыбается ей широко и счастливо. Рашалид в стороне смотрит на нее с гордостью, и как бы Торн ни злилась на него сейчас, его взгляд придает ей сил.

Она сходится с викторианом рука к руке. Отсюда танец можно продолжить, а можно прекратить, в зависимости от желания партнеров.

– Хочешь станцевать быстрее и высечь пару-другую искр? – Алескатт подмигивает ей, и Торн сама не понимает, как одаривает его широкой клыкастой улыбкой. В одно мгновение в ее руках любимые кинжалы – ответ, для которого не нужно слов.

Они расходятся, ждут, когда музыка выйдет на верный виток. Алескатт не дуэлянт, иначе Торн уже знала бы это, Раш информирует всех своих подопечных очень хорошо. Однако он все еще тене, воплощенный ветер и воздух, и с ним нужно быть осторожнее.

Ключ к победе – не просчитать противника, ведь взрослого реликта невозможно просчитать. Противника нужно понять.

И Торн кажется, что кое-что об Алескатте она успела уловить.

Они сходятся вновь, клинки звенят, каждое движение кажется молниеносным. Алескатт пытается удивить ее, его стиль ей не знаком, но она держит в уме не только наставления Рашалида, но и полученные от Адана знания. Зал в удивлении вспыхивает, идет тенями и порывами слабого ветра, когда она по-акробатски отклоняется и в одно движение ложится назад, как змея. Быстрое движение, способное спасти даже от реликтовой скорости. Алескатт тоже озадачен, и Торн в одно движение выпрямляется и бьет его снизу вверх, разрезая прекрасный белый камзол.

Он отшатывается от неприятного ощущения пепельной стали на своей коже, и тогда Торн бьет вновь, едва ли не заставив его выронить кинжал.

Алескатт уходит вбок порывами ветра, перебивающими дыхание Торн, и на мгновение она снова видит в толпе Туиренна. Теперь больше тене смотрит за танцем, а Аелисар вовсе отвлекся от разговора и скрестил руки на груди. Они встречаются взглядами, и он едва заметно приподнимает бровь, будто бы спрашивая, всерьез ли она. В этот раз ей даже не нужно нырять в другие слои, чтобы видеть и чувствовать его ревность.

Она почти упускает удар и выгибается вбок, как в цирке, в роли плачущего арлекина. Это движение больше похоже на элемент обычного танца, чем дуэли, но оно срабатывает, и Алескатт лишь оцарапывает ее плечо.

Он все еще сзади, но это ее не пугает. После дуэли с Ашберрадом противник, нападающий со спины, страшен ей не более того, который смотрит в глаза.

Она предупреждает удар Алескатта резким рывком кинжала вниз, и ему приходится сместить клинки, чтобы не получить глубокую рану в бедро. Пепельная сталь поет в руках Торн, требует крови, и она послужно позволяет кинжалу скользнуть чуть дальше, рассекая ладонь.

Она смещается в сторону, Алескатт спешит опередить ее и оказывается напротив колонны из стекла и белых лепестков. Торн перехватывает окровавленный кинжал, улыбается и немедленно метает его со всей доступной ей скоростью.

Алескатт отскакивает, и кинжал прошивает лишь ткань праздничного камзола на плече. Но этого момента достаточно Торн, чтобы подскочить и приставить лезвие второго клинка к шее викториана.

Ветер унимается вокруг. Медленно гаснет золотой свет.

Алескатт выдыхает и искренне улыбается.

– Это было восхитительно. Это умение и мастерство Иннуада, легендарное и несравненное. Твоя кровь не делает тебя слабее.

Он пересиливает себя, но все же морщится, извлекая из стекла ее кинжал и протягивая ей. Когда Торн касается оружия, чтобы забрать, он задерживает руку.

– Буду рад каждой нашей новой встрече, Торн Иннуада.

– Взаимно.

Зал окрашивается еще более интенсивными огнями, тени становятся глубже, порывы ветра взметают тяжелые локоны гостей. Это то, как реликты выражают восторг. Аплодисменты не нужны, чтобы выразить, как им понравилось выступление.

Зал вскоре займут другие танцоры, и Торн ускользает подальше, чтобы не привлекать внимание. Она видит, как брат смотрит ей вслед, пытаясь получить шанс на разговор, но к этому Торн пока не готова. Аелисар нехотя возвращается к своим беседам, но его взгляд то и дело безошибочно находит Торн в толпе.

Стоящие поодаль Ульнишарра, Киранн и другие отголоски, встречаясь с Торн взглядом, одаривают ее улыбками и синхронно крутятся вокруг своей оси, прежде чем отвесить цирковой поклон. Она делает ровно то же. Это давно стало их внутренней шуткой.

Лихо разворачиваясь и не глядя, куда идет, она вдруг едва ли не врезается в белейшую фигуру в жемчугах и бриллиантовых отблесках. Короткие белые волосы уложены безупречно, длинная тонкая косичка украшена черными бусинами – в цвет чернейшим глазам с узким разрезом.

От Айтуэти исходят волны силы. И недовольства.

– Красивое представление, – говорит она таким тоном и с таким выражением лица, будто бы смотрела за склизкими насекомыми вместо танцоров. – Я вижу, вы завоевываете все больше любви среди моего Двора.

Торн прикусывает язык, чтобы не сказать ничего лишнего. Одно дело – ругаться с рядовыми тене, но она не хочет испортить все старания Туиренна, разозлив Айтуэти.

– Неужели находить новых друзей, не ограничиваясь территориями, так плохо?

Айтуэти кажется рассерженной, когда они встречаются взглядами. Торн немедленно почтительно опускает взгляд и фокусирует внимание на другом – вышивке, косичке, украшениях, чем угодно.

– Друзей. Так вы это называете?

– Я не зову Алескатта с собой. Но я не хочу враждовать ни с кем.

Айтуэти молчит, сверлит Торн взглядом. Воздух вокруг становится тяжелым, и становится ясно, что лорд Двора Клыков пытается подавить Торн своей силой.

Этого она прощать не собирается.

Злость вздымается горящим потоком и светом тысячи звезд, и Торн внутренне упирается, закрывается. Поводит плечом, будто бы поправляя тяжелую накидку, и холодная бесцветность иного мира отрезает ее от реального.

Айтуэти больше ничего не знает.

Лорд Клыков отшатывается, на ее лице отвращение. Омерзение.

– Сколько еще подобных существ он планирует создать?

Торн вскидывает подбородок, но все еще избегает смотреть собеседнице в глаза.

– Есть только я и он.

– Пока, – морщится Айтуэти. – Он не станет богом, ты же понимаешь? Нельзя стать богом. Ни ты, ни он не смогут. Богом можно лишь быть, без начала и без конца, но нельзя им стать, полукровка. И попытка приведет к тому, что от него – от вас – ничего не останется. Ни частицы.

Торн скрещивает руки на груди, закрываясь. Она и так это уже знает. Как и то, что остается душа.

– Не будет ни сердца, ни сознания в полном понимании слова. Вы станете ничем, вы оба. А когда не остается ничего, жизнь забывает о существовании подобных созданий, словно их не было. Поток попросту стирает их.

Каждое новое слова Айтуэти делало ее все более и более неинформированной в глазах Торн. Она даже не заметила, когда успела скептически приподнять бровь. Ей хотелось уйти.

– Богом, девочка, нельзя стать, если о тебе не помнят. О боге должны узнать, чтобы начать верить, чтобы у того появились сферы, силы. А как души в темноте и за ее пределами узнают о том, чего не существует и о чем никто не может напомнить? Чего никогда не было? Ваш план обречен.

– Это попытка меня разубедить? Запугать? Твоя злость слишком далека от истины.

Айтуэти усмехается криво, горько.

– Увидишь, полукровка.

Ее прекрасный белоснежный силуэт удаляется к трону, чтобы продолжить наблюдать за залом. Торн отказывается смотреть ей вслед, чтобы не выдать своих чувств.

Тревога, зародившаяся от слов Алескатта ранее, окрасилась новыми огнями. Как Аелисар планирует провернуть свой план, если некому будет разнести о нем весть?.. знала ли Айтуэти хоть что-нибудь на самом деле, или же ее слова были лишь заблуждением, продиктованным злобой?

Нет, нет. У Туиренна должен быть план. Он не мог не предусмотреть это за все годы, что формировал свою идею. Он знает и контролирует все. Иначе не может и быть, верно?

Верно же?

Снег медленно опускается с закрытых тяжелыми кронами ив, кружась маленькими блестящими водоворотами. Этот снег настоящий в той же мере, что и перья грискорнцев или светлячки эгидианцев – лишь сказочный элемент Двора, часть его сути. Ему не нужны облака и особенные погодные условия. Он просто… есть.

Киранн постоянно трясет головой, стряхивая нетающие снежинки с волос. Его золотая кожа кажется смуглее здесь, в этом белом краю, но он находит особенную прелесть в контрасте. Он до сих пор так и норовит прильнуть к каждому платиновому стволу и утонуть в мягкости плакучих ветвей. Это не удивляет Торн, Киранн всегда любил прятаться в деревьях и наблюдать.

– Так выступление правда оказалось настолько хорошим? – спрашивает Торн, в который раз пытаясь вернуть грискорнца к разговору. Он оборачивается, улыбается лучезарно, во все клыки, и танцующе-плавно возвращается к ней в один шаг, чтобы тут же приобнять за плечи.

– Более того. Когда ты окончательно спряталась в толпе, я до самого конца слышал отовсюду удивленные возгласы, что полукровка на такое способна! – он усмехается криво и прижимает к себе Торн посильнее. Она морщится и в шутку пытается выскользнуть. Киранн закатывает глаза и продолжает: – Торн, ученики Рашалида не могут выступать посредственно. Он лучший дуэлянт, которого видели Темные Дворы, а у тебя есть отличная черта для тренировок – ты обожаешь клинки. Так что танец с тем викторианом был восхитителен! Искренне. У всей ситуации только один отрицательный момент… правда, он, кажется, довольно значителен.

Торн смотрит на грискорнца настороженно. Из-за близости приходится слишком запрокидывать голову, и на той части лица, которую она может увидеть, не прочесть ни одной эмоции, кроме привычного расслабленного удовольствия от происходящего.

– И… какой?

– Ну как, – Киранн пожимает плечами и все же отпускает Торн после тычка локтем в бок. – Тебя увидели до дуэли за твоего друга. Конечно, в танце ты не все свои умения показала, да и владения всеми аспектами кости от тебя никто не ждет… но вот опрометчивым твой противник, думаю, больше не будет. Мало ли чем еще может удивить Иннуада, даже полукровка.

Торн выдыхает и устало потирает виски. Глядя на это, грискорнец смеется.

– Брось переживать заранее. Расслабься. Мне вот неважно, какое у тебя происхождение. Сестра моего любимого Рашалида – безусловно, моя любимая сестра тоже.

Мрачные мысли о грядущей дуэли за Молли могут навредить, и это Торн понимает. Пока Туиренн не показал ей принцип дуэли на кости, ей нечего бояться, а потому, чтобы не замкнуться, она цепляется за удачно предоставленную тему для разговора.

– «Любимого Рашалида»?.. – она улыбается и лукаво прищуривается, глядя на Киранна. – Ему повезло с таким другом.

– Что? Пф, – он отмахивается, явно смеясь над ее словами. – Он не умеет дружить. Но, да, он мне родной. Мой командир, мой ориентир, гарантия спокойствия нашего Двора. Помимо Эрратта Туиренна, конечно.

Торн чувствует себя смущенной и переводит взгляд на тропинку впереди, на тонкий слой сверкающих снежинок на камнях.

– А… кто-то ближе друзей у него есть?

Киранн снова смеется, будто бы эти слова кажутся ему еще более глупыми. Торн чувствует, что краснеет от смущения.

– Нет, нет! Ему будто не интересно ничего, кроме мимолетных связей. У нас не то чтобы вообще есть предпочтения. В конце концов, Торн, не забывай, ты же знаешь это – никто из нас в полной мере не мужчина и не женщина. Раш просто… не ищет ничего серьезного. Говорит, ему не до этого. Смешной, будто эти окольные фразы никто не разгадает.

Торн смотрит на грискорнца с недоумением, и тот вздыхает, будто бы только что согласился сделать ей какое-то невероятное одолжение.

– Да он же ранимый, как цветочек на ветру, Торн. Он боится, что с его любовью что-то не получится. Что он будет страдать. Это касается любой любви – к подопечным, друзьям… и сестрам.

Ощущая, как вспыхивают щеки, Торн снова отворачивается и засекает впереди темную фигуру. Они с Киранном возвращаются к хрустальному дворцу, и эта поляна ближе всего к окнам ее комнаты.

– О, а этот откуда тут взялся? Когда? – Киранн не дает удивлению проскользнуть в голосе, но Торн замечает, как он напрягся. С чего это?

– Шаннлис прибежал с нами. Он прицепился к кому-то в гонке. С его слов.

– Да? – хмыкает Киранн. Останавливается, выдерживая дистанцию, на которой тонкий слух даит-аин не распознает его слова. – Интересно, как это он смог, если никто не тащил его намеренно.

– Не говори, что ты только сейчас узнал, что он здесь, – Торн тоже останавливается. – Ваше чутье…

– О, да будто я обращаю внимание на всех «не наших» даит-аин в области, – грискорнец отмахивается и отступает на шаг. – Он не наших цветов? Не наших. Мне и дела нет до него. Правда, теперь он мне не нравится.

Она непонимающе качает головой.

– Не нравится? Это просто Шаннлис. Сказал, что не хотел отпускать меня сюда одну. По-дружески.

– Ага, конечно, «по-дружески». Знаешь что? Он подозрительный.

Торн смотрит в сторону серого силуэта и пытается увидеть что-то новое, оценить его глазами Киранна. Да, Шаннлис странный – иногда даже жуткий в своей неестественности. Но не спаси его Торн от Ашберрада, он ничего бы и не смог сделать. Зачем ему что-то предпринимать, пока он на территории Темных Дворов?

– Он из Города-Бастиона, – она пожимает плечами. – Может, в этом дело?

Киранн морщится.

– Мерзкое место. Полно старой гадости и зловредных сущностей. И не таких красивых, как мы. Никаких компенсирующих качеств.

Торн смеется и качает головой. С Киранном всегда легко. В караване она и подумать не могла, что встретит целую группу тех, с кем ей будет весело, с кем она будет чувствовать себя настолько уместной.

– Я обещаю быть внимательнее с ним, честное слово, – она хлопает его по плечу и делает несколько шагов в сторону Шаннлиса. Киранн весело, в полупрыжке отступает в обратную сторону.

– А я пойду, пообщаюсь с остальными.

На ходу Торн оборачивается и, идя спиной вперед, спрашивает с шутливым подозрением:

– Ты пошел им жаловаться на Шаннлиса, верно?

Киранн округляет глаза в притворном ужасе.

– Чтооо ты! Конечно же, да.

На этом они расходятся. Торн спешит на поляну около дворца, не сводя взгляда со спины даит-аин. Она знает, что Шаннлис должен уже знать о ее присутствии, но он не спешит оборачиваться, все еще глядя на ее окно снизу вверх.

– Шан! – окликает его Торн. Он оборачивается вяло, медленно.

– Освободилась. Я рад, – его улыбка кажется вымученной, под глазами залегли темные круги. Кольца серебряной челки спадают на лоб неряшливо, некрасиво. – Слышал про дуэль. Танец, то есть, прости. Про танец. Говорят, ты была неотразима.

– На обмане ожиданий, может, и была. – Она смотрит на него внимательно, отмечает черты, на которые ранее не обращала внимания. Его кожа не только серовато-бледная, но и тонкая, будто полупрозрачная. Он сам кажется полусонным почти всегда, наполовину не здесь, острым и живым остается только его взгляд. Однако там, где у большинства даит-аин светятся цветом их Двора прожилки в вулканических провалах глаз, у него лишь тусклое мерцание. Кто-то сказал бы, что Шаннлис нездоров. С другой стороны, после пережитого он вряд ли смог бы восстановиться быстро. А теперь он еще и поучаствовал в реликтовой гонке без чьей-то помощи.

Шаннлис улыбается и делает шаг к Торн.

– Я уверен, что ты и без этого хороша. Не хотел бы я оказаться по другую сторону боевой арены с тобой. Но ведь мы друзья, и мне не придется?..

Он говорит… странные вещи. Она и раньше замечала это, некоторую неестественность его эмоций и интонацией, непонятный подтекст у обычных слов и фраз. Однако теперь, после слов Киранна, все вдруг кажется вдвойне подозрительным.

– Не нападай на меня, тогда посмотрим, – шутит она и подмигивает ему, но ее сердце-огонек мерцает в груди неровно, тянет за собой темную нить подозрений. Из семечка, зароненного Киранном, прорастает тонкий стебелек сомнений, и даит-аин лишь подливает воды в этот росток.

Шаннлис опускает голову и смеется. Затем снова смотрит на Торн и делает еще один шаг к ней, сокращая дистанцию.

– Я никогда не сделаю ничего опрометчивого, никогда не наврежу тебе, – почти шепчет он, заглядывая ей в глаза. – Ты дорога мне, Торн. Ты – мое спасение.

Он подается к ней ближе, но Торн вовремя отшатывается. Не отступает, но отпрыгивает прочь, выставив перед собой руки.

– Нет, нет, Шаннлис. Давай-ка без этого. Я не вижу… тебя… в романтическом смысле. Хорошо? – ей до сих пор кажется безумным, что кто-то может вот так просто, без оснований, испытывать к ней интерес. Молли знал ее долго, они были близки друг с другом и далеки от остальных в караване. В этом есть хоть какая-то логика. С Аелисаром… все иначе. Слишком сложно, слишком необъяснимо. Чувства, во взаимности которых она одновременно и уверена, и нет. Взаимопонимание, которое, как ей казалось, возможно лишь в легендах.

А Шаннлис… что вообще может связывать ее с Шаннлисом? Спасение его от Ашберрада – не повод для зарождения подобных чувств. С какой стати это его рвение, этот непонятный горящий интерес.

…И тогда она вспоминает. Визит к нему после того, как его вылечили от ран старшего Иннуада. Его расширенные глаза и судорожное дыхание, когда он коснулся кожи Торн. Слова Ашберрада после глотка ее крови, что он словно пьет весь мир.

У нее нет сил целого реликтового Двора, но она тоже проводник изнаночных миров в реальный. Это чувствует Аелисар, когда ему признаются в любви те, кто захлебывается его могуществом? Эту… фальшивость чувств, этот укол чужой ненастоящей любви к чему-то внутри него?..

Шаннлис снова делает шаг к ней, и Торн отшатывается еще дальше. Ей это не нужно. Не нужна чужая любовь, не нужна навязанная дружба. Не нужна эта… ложь.

Даит-аин останавливается и сцепляет пальцы рук. Его взгляд напоминает о виноватом домашнем животном, ожидающем наказания. В голосе, тем не менее, звучит железная уверенность:

– Но ведь ты могла бы. А я готов ждать. И я буду ждать, Торн, слышишь? Я терпеливый.

Отчего-то эти слова звучат еще более жутко, чем все его предыдущие странные особенности, вместе взятые. Неужели желание вновь пропускать через себя всю энергию мира настолько легко спутать с влюбленностью?..

И сколько таких людей еще будет в ее жизни, чья привязанность окажется фальшивкой?..

Внезапная мысль заставляет ее покрыться мурашками. Ее словно окатывает ледяной водой, когда она осознает одну маленькую, полузабытую деталь.

Аелисар не умел «отталкивать» свои измерения прочь ранее. Торн смогла сделать это лишь потому, что они схожи. А стал ли Туиренн «отталкивать» ее силу прочь? Заметил ли он вообще, что что-то нужно «оттолкнуть», за всей своей мощью? Что вызывает его желание прикасаться к ней?

Сколько настоящего между ними на самом деле?

Она приходит в себя, когда Шаннлис касается ее плеча, чтобы обнять. Торн стряхивает его руку и качает головой.

– Давай… давай отложим этот разговор, – «навсегда», добавляет она мысленно. Она не может лгать, но эта уловка ей удается. Ей нужно срочно избавиться от Шаннлиса, потому что подаренное им откровение занимает все ее мысли, всю душу, не дает дышать. Ей нужно побыть одной, и вместе с тем ей до смерти страшно.

Страшно, что ее догадки правдивы. Страшно от одной мысли, что Аелисар… что он…

А ведь как говорил Алескатт, дать любви прорасти глубже нужного слишком просто. И если окажется, что Аелисар лишь поглощен ощущением скользящих сквозь нее изнаночных миров, огонек ее сердца разобьется вдребезги.

Но Торн не лжет. В первую очередь самой себе. И она доберется до правды, какой бы она ни была. Уже потом… она справится с последствиями, как сможет.

Одиночество не помогает. Торн загоняет себя в тюрьму собственных страхов и тревог, мечется внутри этой самой тюрьмы, и с каждым новым ударом-догадкой ей кажется, что прутья ее темницы раскалены, оставляют ожоги в душе. Не проходят, распространяются и жгут, жгут, жгут, не давая спать.

Когда она стала такой? Что с ней не так?

Эти вопросы уже роились в ее голове, давно, когда она только попала в темный лес. Тогда она бесконечно ругала себя за то, что поступает ровно так же, как все глупые девчонки из сказок о чарующих убийцах-реликтах: не видит клыков за несравнимым слепящим очарованием.

Она бесконечно глупа, если позволила себе впустую полюбить Эрратта Туиренна лишь потому, что он дал ей имитацию взаимности. Теперь все иначе – какой бы ни оказалась правда, Торн не жалеет о любви к нему как к лорду ее Двора, не жалеет о стремлении помочь ему в его замыслах… и вместе с тем до кровоточащего сердца жалеет о его грядущей гибели.

Она наивна, если думает, что понимает его лучше всех тех, кто был до нее. Ей просто до безумия хотелось быть той, кто поможет ему вновь ощутить настоящую жизнь.

Бессонная ночь полна бессмысленной рефлексии и мучительных переживаний, которые не могут привести ни к каким выводам. Что бы она ни думала сейчас, истина остается неизменной: это его имя она шепчет на выдохе, это его белые клыки касаются ее горла в темноте воспоминаний, его голос звучит в ее голове.

Это именно к нему расцветают чувства, которые бесконечно душат ее.

Она оказывается на тренировочной поляне слишком рано. Они не оговаривали срок, но других дней до дуэли не будет, а его намерение начать тренировку она ощутит без слов и предупреждений. Она готова ждать здесь бесконечно долго, если это даст ей шанс успокоиться, подготовить себя к тренировке, но все предсказуемо оборачивается совершенно не так: она не находит себе места.

Тревога написана на ее лице и в нервно дрожащем свечении вокруг нее, когда Аелисар появляется на поляне. На мгновение Торн замирает, рассматривая его непривычный вид: расстегнутый воротник, закатанные рукава легкой рубашки, никаких перчаток. Он никогда не бывал так открыт где-либо, кроме… кроме как с ней.

Или с другими, одергивает она себя. С другими, которых было до нее так много, что она не может даже представить это число.

Туиренн вертит в пальцах костяной кинжал и останавливается невыносимо близко. Торн чувствует, как сбивается ее дыхание, и хочет отступить, но его взгляд заставляет ее замереть на месте. Даже не мысленный приказ – лишь взгляд.

Он по-птичьи наклоняет голову набок и разглядывает ее лицо, ее свет, ее нервно переплетенные пальцы, прежде чем заговорить:

– Ты так переживаешь не из-за грядущей дуэли, я уверен.

От его тихого голоса все внутри дрожит. Боги, когда она успела стать такой жалкой, такой зависимой от него?

– Нет, – даже если бы она могла лгать, в этом не было бы смысла. Заблуждаться дальше – значит причинить себе куда больше боли в будущем. Лучше узнать все сразу.

– Хочешь поговорить об этом? – тихо спрашивает он, фиксируя взгляд на ее глазах. Когда она не решается ответить, он осторожно добавляет: – Торн, ты можешь говорить со мной обо всем. Нет того, что я от тебя скрою. Нет ничего, что я не был бы готов с тобой разделить. Доверие – это выбор, помнишь? Я думал, этот выбор мы сделали вместе.

Глупо, но опять именно его слова придают ей сил. Любовь – тоже выбор. Она выбрала любить его, не надеясь на то, насколько глубоко прорастут его чувства в ответ.

Так почему же теперь она так боится? Если единственный шанс на истинную взаимность поселил в ней такую глубокую неуверенность в себе и в его чувствах, что она готова расколоться на части при малейших сомнениях, то насколько же она не верит самой себе?..

Не в силах больше выдерживать переливчатое золото его взгляда, Торн отворачивается, будто бы у фальшивого снега на поляне есть для нее ответы. Ее собственный голос предает ее и выходит сиплым, когда она бесцветно признается:

– Никогда за всю мою недолгую жизнь я не думала, что буду бояться что-то сказать. И что буду чувствовать то… что сейчас.

Аелисар терпеливо ждет ее ответа, не разрывая эту возмутительно маленькую дистанцию. Ей кажется, что еще немного, и тепло его тела окутает ее целиком, и это вновь норовит отвлечь ее, пустить мысли не в то русло.

Они и вправду могут говорить обо всем. Говорили раньше, забывая о чудовищной разнице в возрасте. Эти разговоры поглощали их, душили до немоты, когда они готовы были продолжать, даже если бы закончилось все время мира. Неважно, о чем они говорили, им всегда было недостаточно.

– Я… не уверена, насколько это важно сейчас, но…

– Если ты не веришь в то, насколько для меня важно все, что тебя тревожит, то вот тебе аргумент: твоя тревожность разрушит всю нашу тренировку, у тебя ничего не получится, ты проиграешь дуэль, и чтобы не отдавать тебя, я перережу весь Двор Клыков. А поскольку ты не хочешь, чтобы мои переговоры провалились – по твоим же словам – тебе будет гораздо более стыдно, чем признаваться мне в чем-то сейчас.

Она не сдерживается и смеется, и этого достаточно, чтобы растопить часть сковывающего ее льда. Она встречается с Аелисаром взглядом и выпаливает, пока страх не поглотил ее вновь:

– Что ты чувствуешь, прикасаясь ко мне?..

Кажется, она застала его врасплох. Она еще не видела Эрратта Туиренна настолько озадаченным и искренне удивленным. С мгновение он молчит, оглядывая ее с почти ощутимым неверием, а когда отвечает, его первые слова медленные и полные искреннего непонимания:

– Ты… не говори мне, что ты не знаешь, Торн. Ты просто хочешь услышать это вслух?.. хорошо, я скажу. Я чувствую, как мое сердце оживает вновь. Чувствую себя настоящим, существующим, забываю о том, как бесконечно долго был призраком с долгом вместо души. Забываю об отчаянии, об одиночестве. Чувствую, что не жил до тебя. Чувствую желание, сжигающее меня до корней – желание прикасаться к тебе, к твоей коже, желание исполнить любое твое желание и помочь тебе победить любой твой страх. Сгораю от нетерпения и невыносимой жажды, и это почти преступно – то, как я жажду вновь ощутить твой вкус. Чувствую, что не могу не думать о наших…

– Не… не в этом смысле! – она перебивает его, чувствуя, как жар поднимается от ее горящего сердца до щек, затем – аж до корней волос. Все внутри разгорается от мыслей, которые он вызвал своими словами, в голове все путается, дыхание сбивается.

– А, – почти разочарованно произносит Аелисар. – А я уже надеялся выбить из тебя ответное признание как плату за мое. Так в чем дело?

– В том, что… – она сглатывает, все еще красная и смущенная. – Когда я… когда кто угодно касается тебя, все твое могущество, вся твоя сила как лорда Двора, накрывает их с головой. С этим нельзя совладать, и… я знаю, как многие в твоей жизни тянулись к тебе, чтобы ощутить эту силу вновь.

Он мрачнеет. Кивает.

– Но ведь я… такая же. В смысле, без великого могущества, но прикосновение ко мне тоже позволяет ощутить ту… изнанку, которая слоями оплетает наш мир за пределами реальности. Так что ты чувствуешь, когда касаешься этой части меня?

Туиренн моргает. Он вновь выглядит недоумевающим.

– Не знаю. Я давно не пробовал, я отталкиваю их прочь. Когда мы соприкоснулись первый раз… когда я показывал тебе природу наших способностей, я ощутил твою ненависть к нам. Страх. Пугающую решительность пленной полукровки в окружении хищников. Решительность мне понравилась, страх и ненависть – нет. Но с тех пор я никогда и не думал ощутить тебя как проводник.

Она выдыхает, не в силах скрывать свои чувства. Ее рот открывается, будто она хочет задать вопрос, но голос отказывается повиноваться.

Аелисар делает шаг к ней, заставляя ее отступить назад.

– Торн, я не могу избавить других от того, какой я сам. Но изгнать наше проклятье обратно в самое сердце его зарождения в другом я могу. Как и перетянуть в себя или передать часть своей тени тебе. Это вроде двери, прохода во все слои незримого мира сразу. Под нашей кожей – части одного целого. В нашем единении там меня ровно столько же, сколько и тебя. Но когда я касаюсь тебя здесь… я и не думаю пробовать скользящие сквозь тебя потоки миров.

Она сглатывает, ее бросает в жар. Аелисар делает еще один шаг к ней, загоняя ее дальше, и она осознает, что все это было рассчитано, когда упирается спиной в платиновый ствол белой ивы.

– Когда я касаюсь тебя, – повторяет он тише, наклоняясь к ней, – я никогда не чувствую ничего, кроме тебя самой. Мне не нужно ничего за пределами этого мира, Торн. Мне нужна ты.

Он настолько преступно близко, что Торн достаточно слишком глубокого вдоха, чтобы коснуться его груди своей. Это чувство выводит ее из себя – они не соприкасаются, но в то же время их тела настолько переплетены источаемой живой энергией, что они все равно что прильнули друг к другу.

Его руки по обе стороны от ее головы, его лицо возмутительно близко к ее. Он наклоняется еще немного, заглядывает ей в глаза и, почти касаясь ее губ своими, спрашивает на выдохе:

– Этот ответ тебе подходит?..

Ей требуется вся ее воля, чтобы взять себя в руки. Если она кивнет, они все же соприкоснутся, и она судорожно вдыхает воздух, что мгновение назад был его:

– Да.

На бледных жестоких губах Туиренна расцветает улыбка, и он отклоняется, оставляя ее одиноко-холодной, прижатой к стволу ивы. Он вновь подбрасывает кинжал в пальцах и уже весело спрашивает:

– Ты готова перейти к дуэли, или тебя тревожит что-то еще?

Шумно выдыхая через нос, Торн тянется перевязать узлы жемчужно-золотых волос, чтобы занять руки хоть чем-то. Да он издевается.

– Ничего не тревожит. Ты… развеял мои сомнения.

Вернее будет сказать, что он не просто развеял их – всего лишь словами он полностью уничтожил их, заставил надежду снова расцвести в ее душе. Эта надежда – его золотая роза, прекрасная и так же болезненно колет шипами стыда за то, что она усомнилась в его чувствах. Доверие. Она выбрала доверять ему, вложила свое сердце в его ладони.

И с этими чувствами она разберется позже.

Поэтому Торн улыбается самой клыкастой своей улыбкой и добавляет:

– Но я даже не знаю, как теперь сфокусироваться на тренировке. После твоих слов и твоего… вторжения в мое пространство.

Коварный взгляд Аелисара заставляет ее напрячься. Он кивает на костяной кинжал на ее поясе и перехватывает свой так, будто собирается кого-то заколоть.

– Именно это напряжение нам и нужно. Наизготовку, Торн.

Она озадачена, когда занимает позицию и встает в начальную стойку. Туиренн слишком близко к ней, не сводит взгляда с ее лица, и ей снова неловко.

– Это нормально – начинать дуэль на таком расстоянии? Это же неудобно.

– В этом и суть кости, Торн. Держи руку так же, как я, но, что бы мы ни делали, помни – ни в коем случае, ни за что, ни при каких обстоятельствах ты не должна соприкоснуться со мной кожей. Ты поняла?

Она кивает. Их предплечья теперь на том же близком расстоянии, как раньше были их лица. Торн ощущает его тепло и что-то еще, будто бы… его суть? Его энергию? Какую-то его часть, которая существует меньше чем в миллиметрах от кожи, но все еще принадлежит ему, может называться телом.

Так же четко она ощущает, как близко кожа Аелисара к ее собственной. Пока это лишь предплечье, но его близость уже смущает ее.

– Соприкосновение с противником – это не просто проигрыш, Торн, – мягко продолжает Аелисар, держа свой клинок на таком же возмутительно несуществующем расстоянии от ее. – Это согласие сдаться. А в дуэли на кости сдаются, когда согласны уступить. Отдать все, что есть. Во всех смыслах, Торн. Во всех.

Она запоздало осознает всю глубину значения его слов. Она бледнеет, понимая, на что согласилась. Конечно, никакой угрозы для ее жизни на самом деле нет, Аелисар и правда не отдаст ее никому. Но она не имеет никакого права проиграть, зная, чего ему будет стоить ее спасение.

– То есть, – говорит она, чтобы заглушить тревогу в собственной голове, – соприкасаться могут только эти клинки? Они же слишком короткие, это…

– Это вынуждает вести дуэль на очень, очень близкой дистанции, верно. Но давай остановимся со словами и продолжим примерами. Ты поймешь основной смысл происходящего лишь на практике.

Торн требуется время, чтобы вспомнить все уроки Рашалида. Хороша же дуэлянтка, если знания так легко выбить из ее головы.

Она отбивает нарочито медленный удар Аелисара и переступает в сторону. Нападает сама, и он нагло уходит от удара, приближаясь к ней. Торн едва успевает отступить и удержать дистанцию, но на мгновение ей вновь кажется, будто она соприкоснулась с Аелисаром, будто они вновь у дерева, и все ее мысли далеки от сражений.

Их дуэль демонстративно медленная вначале, чтобы Торн смогла осознать весь принцип движений, но она учится быстро, и потому вскоре тренировочную поляну заполняет звук сходящихся зазубренных костяных лезвий. Торн и Аелисар кружатся, сходясь возмутительно близко, но никогда не касаясь друг друга, и Торн не понимает, отчего в ее груди разгорается такой жар.

Осознание приходит, когда их боевой танец достигает настоящих скоростей, вместе с пониманием, почему Рашалид отказался тренировать ее.

Каждое движение, каждое нападение, отраженное или нет, все равно что соприкосновение разгоряченных тел – и в то же время нет. Совершенно каждый элемент дуэли отдается на коже мучительным предвкушением настоящего контакта, оборванного в последний момент. Синхронность этой дуэли создается сама собой, и вскоре Торн сражается с Туиренном на единой дистанции, не меняя ее ни на частичку. И это… это пытка.

Он рядом, так близко, что ее дыхание сбивается. Они практически единое целое, двигаются в унисон, деля один воздух, один безумный жар и одно непередаваемо жгучее желание прекратить это издевательство и сойтись окончательно. Еще мучительнее танцевать, не разрывая контакта взглядов. Это больше не дуэль, это… что-то другое, и дыхание Торн впервые настолько неровное во время боя. Она не может выбросить из головы, как близко открытое горло Аелисара, как близко его губы. Одно мгновение – и… вновь нет, бесконечное «нет», когда она уже готова, согласна отдать все, что он только попросит.

Чем дальше, тем хуже ощущения. Это больше не дразнящее прерывание за-миг-до. Ей кажется, что все ее тело болит, будто ее раз за разом заставляют отказаться от единения с Аелисаром, когда они едва-едва сошлись, едва начали. Раз за разом, эта мучительная пытка, тянущее ощущение фрустрации, которое никогда не было знакомо ей раньше.

Она глубоко ошибалась, думая, что ее ждет только лишь дуэль.

Блеск в глазах Аелисара делает все только хуже. Торн кажется, что они думают об одном и том же, что в его реальности они тоже сплетены вместе и поглощены друг другом так, как ранее она и не воображала.

Ее пугают собственные мысли. Никогда ранее она не хотела физической близости с кем-либо так яростно – до Аелисара она не хотела ее вообще, даже не думала об этом. Это немедленно нужно прекратить.

Изо всех сил Торн бьет по лезвию его костяного кинжала, заставляя Аелисара увести руку вверх, и порывается сократить дистанцию. Он тут же отскакивает и выставляет между ними новую дистанцию, протянув руку.

Они оба дышат тяжело. Теперь, когда они далеко, Торн еще больнее. Прерваны, даже не успев начать. Все ее тело ноет, ноги дрожат и отказываются слушаться. Тело пульсирует ощущениями, о существовании которых она и не подозревала.

Туиренн смеется, и в этом смехе горечь и сожаление. Он качает головой, избегает смотреть на Торн и убирает кинжал в ножны.

Она не понимает.

– Почему ты… ты даже не смотришь на меня, что я сделала не так?..

– Если я взгляну на тебя хоть на мгновение, я за себя не отвечаю. Ты с ума меня сводишь.

Смысл его слов путается где-то в ее сознании, доходит до нее не сразу. Она вся будто погружена в желе, не в состоянии думать – лишь ощущать свое страдающее, холодное тело.

Аелисар запускает пальцы в волосы и выдыхает, запрокидывая голову и глядя в небо. Впервые она видит его таким нервным и напряженным и не может думать ни о чем другом, кроме того, что хочет сорвать с него эту рубашку и сделать все что угодно, чтобы снять напряжение с них обоих.

– Торн, – хрипло выдыхает он, и от того, как отчаянно он произносит ее имя, по ее коже пробегает дрожь. – Умоляю тебя. Пожалуйста. Прекрати. Я сорвусь.

– Сорвись, – просит она и делает шаг ближе. – Сорвись. Не отвечай за себя. Сделай то, что хочешь. Все, что угодно.

Он вновь смеется и делает несколько широких шагов, почти бегом увеличивая дистанцию между ними. Бросает на Торн беглый взгляд, и она замирает от неприкрытого голодного желания в его золотых глазах.

– Я же говорил. Не здесь. Не так. Тем более, не на какой-то поляне и не из-за дуэльной тренировки.

Она непонимающе качает головой. Он вздыхает и застегивает ворот рубашки.

– Торн, я не хочу делить тебя ни с чем, ни с каким другим чувством. Тем более не хочу получить тебя вынужденно, когда мы оба затуманены искусственно рожденным желанием.

Ей хочется сказать, что ее желание не имеет никакого отношения к этой проклятой дуэли, что бой лишь помог ей осознать, чего она хочет, но в последний момент Торн осекается. Это… непохоже на нее. Она словно сошла с ума.

– Я… поняла.

– Да?.. – выдыхает Туиренн, словно надеется, что она вновь начнет спорить.

– Поняла принцип дуэли, – быстро дополняет она, пока с ее языка не слетело что-то еще. – И теперь я не боюсь.

Он кажется озадаченным, его бровь вздрагивает в едва скрываемом удивлении.

– Туиренн, какой викториан сравнится с тобой? После тебя никакая другая такая дуэль меня даже не всколыхнет.

Она видит движение теней вокруг него, видит, как вздрагивают его пальцы на манжете. Видит голод в его взгляде. Он дергается, словно хочет вернуться к ней, но в последний момент одергивает себя.

– Умница. Запомни это. Попрактикуй движения еще, если хочешь. А я… мне надо… мне надо.

Он вспыхивает перьями и золотыми искрами и исчезает, оставляя ее одну. Мучительная физическая тоска все еще вызывает тянущий холод в самой ее сути, но Торн усилием воли берет себя в руки. Ее всемогущий лорд только что позорно сбежал прочь.

Его предложение было разумным, но никакой практики Торн продолжать не собиралась. Ей немедленно требовалось окунуться в воду. Холодную… очень холодную воду.

XX

Вечер дуэли невозможно спутать ни с каким другим. Хрустальные лампы на стенах сверкают тысячей бриллиантов, в бесконечной высоте потолка затерялись огромные кружащиеся снежинки, источающие белый свет. Маленький тронный зал дворца Айтуэти заполнен ее тене, ее Клыками, носящими белый цвет в тех или иных элементах внешности. Их здесь столько, что для создания дуэльного пространства им придется кучковаться у стен, и это кажется Торн диким. Никто не говорил ей этого, но, глядя на маленькое пространство перед собой и вспоминая короткие переходы хрустального дворца, она вдруг осознает, что это место было таким не всегда. Во Дворах живым является совершенно все, и вырождение каждого очага огней, ослабление сил каждого из лордов сказывается на том, как выглядит сам Двор.

Оттого Отблески и Отголоски кажутся бесконечной землей, частью Эрратта Туиренна даже за пределами дворца из графитных оков и витражей.

– Много их тут. Тебе не страшно?

Шаннлис выглядывает в зал из-за ее плеча. Они оба замерли на несколько этажей выше прямо за белой портьерой. Алескатт показал Торн, где лучше всего оставаться незамеченным и видеть все, что происходит в зале, и сейчас она была ему невероятно благодарна.

– Я бы не назвала это страхом, – она отзывается тихо, отвлеченно, полностью поглощенная осмотром помещения. Айтуэти еще не появилась, но Раш со своими охотниками уже занимает место в зале. Туиренна нигде нет.

Торн чувствует взгляд Шаннлиса на себе, но полностью игнорирует его, несмотря на неприятное ощущение.

– От этой дуэли многое зависит, – осторожно подает голос даит-аин. – Я переживаю за тебя. Разве ты не можешь выставить вместо себя защитника? Твой брат…

– Смысл в том, чтобы победить самой, Шаннлис, – прерывает его Торн. – Или ты настолько во мне не уверен?

Он молчит с мгновение, сверля ее черными провалами глаз. Открывает рот, чтобы сказать что-то, но вдруг запинается и качает головой.

– Я верю в тебя. Увидимся.

Это прощание кажется слишком оборванным, поспешным, но Шаннлис убегает и исчезает за колоннами, словно его и не было, прежде чем Торн успевает переспросить его. Она вздыхает и оборачивается обратно к залу.

Знакомое ощущение накатывает, накрывает ее с головой, всего через пару мгновений. Туиренн беззвучно появляется за ее спиной, касается плеча. Она рада, что он здесь, и не сдерживает улыбку, когда поворачивается к нему.

– Пришел пожелать удачи перед боем?..

– Тебе не нужна удача, – ответная улыбка расцветает на его губах. – У тебя есть мастерство и настоящий дух дуэлянта.

– Значит, это просто вдохновляющий визит? – она делает шаг, сокращая дистанцию. Аелисар мягко смеется и качает головой. Здесь они не должны быть столь публичны.

– Не совсем. Я пришел с подсказкой. Это поможет тебе выиграть.

Она озадачена. Отклоняется, заглядывая в его лицо. Он не шутит.

– Думаешь, я не смогу выиграть без помощи?

Он качает головой.

– Я верю в тебя при любом раскладе, Торн. Но я знаю, как сделать дуэль легче и быстрее для тебя. В конце концов, твоя цель – Молли, а не зрелищный танец.

Она хмурится, но кивает, принимая помощь. Туиренн сосредотачивается, проверяя, что рядом нет лишних ушей, и наклоняется к Торн ближе.

– Когда будешь сражаться… не думай обо мне. Не думай о нашем поединке. Вспомни Ашберрада, твои страхи. Вспомни все, чего ты так боялась, едва попав к нам.

Торн непонимающе смотрит на него. От одного воспоминания на нее накатывает отвращение, омерзение, и ей хочется отмыться.

– Почему?..

– Потому что дуэль на кости – это обмен ощущениями, в том числе физическими. Если ты сможешь окатить противника всем, что так душило тебя при прикосновениях Ашберрада, это собьет его с ритма. Ты знакома с этими чувствами, а он – нет. Никто не ждет такой карты, Торн.

Он… он прав. Глупо, но подобная мысль не пришла ей в голову. Торн не уверена, что вообще смогла бы догадаться. К тому же… ее цель и вправду не имеет ничего общего со зрелищностью. Представление она устраивала, танцуя с Алескаттом.

– Я поняла. Это я могу.

Аелисар улыбается.

– Ты можешь все.

Он исчезает, оставляя Торн воодушевленной и предвкушающей. Она позволяет себе несколько глубоких вдохов, выравнивает состояние собственной души вместе с дыханием, и когда открывает глаза, то полна уверенности в собственной победе. Это будет тяжело, она столкнется с тем, чего не делала ранее, но вера друзей в ее силы, их бесконечная готовность помочь и сделать для нее все придавали решимости. В караване она не осознавала, как много может значить поддержка, сколько сил скрывают в себе улыбка и несколько простых, искренних слов.

«Ты можешь все».

Она и правда способна на все. Каждый способен совершить невозможное, когда рядом есть те, кто согреет своим теплом.

Она выходит в зал, улыбается охотникам Рашалида, и те практически синхронно салютуют ей клинками. Друзья, это ее друзья. Здесь у нее есть большая и бесконечно веселая семья.

Айтуэти поднимает руку, и ее тене постепенно замолкают. Это жест уважения, не безмолвная команда лорда Двора, и Торн бросает на Аелисара беглый взгляд. Он вновь мерцает, наполовину потерянный для реального мира, и позволяет себе лишь слабый кивок. Он видит все это – отсутствие связи между разрозненными элементами Двора Клыков, оторванность каждого от самой сердцевины в лице викторианки на белом троне. Он замечает все это, и ему бесконечно больно видеть подтверждение собственных страхов и опасений.

Пора заканчивать с этим визитом.

Торн останавливается напротив Айтуэти, скрещивает руки на груди. В полнейшей тишине викторианка поднимается, шурша белоснежным платьем, спускается по ступеням и останавливается слишком близко, чтобы это было комфортно.

Движение ветра у плеча подсказывает Торн, что ее оппонент уже здесь, готовый к поединку. Она бросает косой взгляд на викториана и криво улыбается. Она не имеет права проиграть эту дуэль.

– Наконец-то мы все здесь.

Громкий голос Айтуэти отражается от хрустальных стен, от граненых колонн из пленившего снежинки стекла, разливается мелодией по полу чистой платины. Демонстрация власти, способная поразить, испугать чужаков из-за пределов леса. Одновременно с тем, после жестокой и пугающей сказочности Отблесков и Отголосков, ее выступление кажется Торн ближе к отрепетированным номерам в цирковом караване, чем к ожившим жутким легендам.

Двор Клыков похож на имитацию того, как чужаки могут вообразить себе жизнь в темных лесах.

– Мы здесь, чтобы рассудить спор. Между признанным воином нашей земли, – кривая улыбка, адресованная викториану, заставляет его расправить плечи, – Ларикеттом и полукровкой Эрратта Туиренна.

Ропот, прокатившийся по залу, заставляет Айтуэти помрачнеть. Никто здесь не одобряет неуважения, которое она оказывает Торн, и это бесконечно злит лорда Клыков.

– Торн Иннуада, – Айтуэти заставляет себя исправиться. Стоя так рядом, Торн ощущает себя с ног до головы погруженной в ее злость и презрение. – Дуэль на кости за право владения заслуженной добычей Ларикетта. Малый повод для красивого боя. Кость рассудит.

Она отступает, предоставляя пространство для боя. Ларикетт отступает на несколько шагов, занимает позицию почти в самом центре и извлекает старый пожелтевший костяной нож. Торн зеркалит его движения, клинок из кости плавно скользит между ее пальцев и, описав круг, теперь едва ли не касается лезвия кинжала викториана. Уверенность в движениях какой-то полукровки, кажется, сбивает его с толку. Торн это нравится.

Киранн был прав, она выдала свое умение владеть клинками и танцами реликтов. Притворяться слабее, чем она есть, уже не имеет смысла. Но она учла это, как учла и страхи Алескатта, и косые взгляды Клыков Айтуэти. Она сыграет иначе.

Уверенная, многозначительная улыбка расцветает на губах Торн, когда она без страха встречает взгляд противника. Ее боялись, потому что она такая же, как и Туиренн. Пусть теперь в их сердцах появится новый страх.

Страх, что она знает обо всем. Что ее невозможно загнать в тупик, что она может переиграть реликтов в их же игре.

Пусть думают, что хотят. Пусть позволят своей фантазии разрушить их уверенность, задавив нерешительностью и сомнениями эмпатичного Ларикетта.

Стоит раздаться мелодичному перезвону хрусталя, начинающему дуэль, как Торн уходит в сторону, выдерживая дистанцию. Ей нужно понять, что Ларикетт представляет из себя, как он понимает свой кинжал.

Он понимает его хорошо.

Дуэль на кости для него естественна и привычна. Он танцует с Торн, с легкостью выдерживая контакт, и ее окатывает ощущением его близости. Он горячий, раскаленный и прекрасный, двигается так быстро, что успевает нападать отовсюду. Словно его руки обнимают Торн, словно он умудряется прижимать ее к себе лицом к лицу одновременно с тем, как пристраивается сзади, и это выводит ее из себя.

И она готова к этому.

Одного имени достаточно, чтобы выпустить наружу воспоминания, втравленные в сознание так глубоко, что стереть их не получится никогда и ни у кого. В ее сердце разливаются жестокие, пугающие цвета пережитого ужаса, которые ничто не сможет собой заменить.

Выйдя на ту чувственность, когда она почти ощущает себя одним целым с Ларикеттом, Торн воскрешает в своей памяти то самое, одно-единственное имя: Ашберрад.

Ужас, сковывающий ее от мысли о темных лесах. Страх от чужих шепотков за спиной: чудовища не оставили от ее матери ничего и выбросили умирать.

Его пальцы, впивающиеся в ее ребра на Ночи звездопада, и накатывающая с этим паника – безвыходность, отчаяние, ощущение собственного бессилия.

Его клыки в ее шее, его губы на ее коже, подбирающаяся к горлу тошнота. Торн мутит по-настоящему, и она едва удерживает расстояние, успев вовремя не дать себе отпрыгнуть. Пусть, пусть чувствует все это.

Ларикетт запинается. Его глаза широко распахнуты. Торн фокусируется на его белых локонах и вспоминает, как светлые волосы Ашберрада закрыли ее от всего мира, когда его тело… его тяжесть прижала ее к полу дома Иннуада. Когда он… когда он упирался в нее своим…

Она ощущает себя грязной, мерзкой, покрытой липкой коркой. Ее бьет дрожь, глаза жжет от обжигающих слез. Едва не исполнившийся кошмар.

Она заставляет себя не просто вспомнить, но заново прочувствовать, как колено Ашберрада размыкает ее ноги, и к горлу подкатывает тошнота. Ей кажется, что ее вырвет прямо сейчас, и она подается вперед, накрывая Ларикетта этим ощущением и лишь прикрываясь намерением увести его клинок в сторону.

Его лицо кривится, он мотает головой, но отражает ее удар. Торн скрещивает с ним клинки, кость к кости, теснит его на пределе собственных физических сил, и вместе с тем с головой ныряет в воспоминание обо всем том, чем был Ашберрад. О том, какие намерения и какие желания он влил в ее сознание, выжигая там свое имя, оскверняя ее и оставляя навсегда травмированной.

Ларикетт хватает ртом воздух, уступает на шаг, и тогда Торн толкает его, клинком о клинок. Викториан содрогается всем телом, пропускает удар и разрывает контакт, так сильно отбегая прочь, что врезается в колонну. Трещины идут по стеклу, как, бывает, трескается лед на озерах при наступлении первого тепла.

«Сдался!» – ошарашенно звучит отовсюду. Ларикетт кажется не менее удивленным, чем все остальные. Он глупо смотрит на свой нож, на пол вокруг, на Торн – и вдруг дергается в сторону, скрывая одолевшие его эмоции, отвращение и ужас.

Реликты – это эмоции. И если саму Торн эти чувства душили едва ли не физически, то с чувствительным викторианом они должны были сделать что-то воистину страшное.

Она едва находит в себе силы, чтобы поднять взгляд. Ее трясет, ее тошнит, ей срочно нужно отмыться, сбежать прочь, но она заставляет себя вскинуть подбородок и устремить прямой, непоколебимый взгляд на Айтуэти.

Ее черные глаза горят злобой, неверием. И, не отводя взгляда от этих бездн ненависти, Торн нарочито медленно, нагло склоняется в цирковом реверансе артиста.

– Тебя удовлетворяет вердикт кости, лорд Айтуэти?

Она не знает, откуда у нее силы на эту дерзость. Она чувствует на себе взгляды всех в этом зале, но не отвлекается, не разрывает контакта. Айтуэти шумно выдыхает, ноздри ее маленького аккуратного носа раздуваются в гневе, и она кривится, через силу произнося:

– Победа за тобой, полукровка Иннуада. Мальчик твой. Забирай его и убирайся.

Прежде, чем Торн успевает ответить, Эрратт Туиренн плавным движением вступает на дуэльную площадку зала и с улыбкой складывает ладони вместе, прежде чем чуть склонить голову и заметить:

– Кажется, в условии было что-то про то, что Ларикетт должен исцелить пленника моей Иннуада, не так ли? Уверен, ты просто не успела этого сказать, Айтуэти… а вовсе не пыталась уйти от собственного слова.

Она переводит взгляд на Туиренна, взгляд испепеляющий и полный ненависти, но его это не трогает. Он кажется мирным и даже игривым, будто бы интересная дуэль приподняла ему настроение, не более, но Торн готова поклясться, что он с легкостью сожмет шею Айтуэти и ткнет ее носом в пол, если она не выполнит условий. Унизит в собственном доме.

Айтуэти позвала сюда всех тене своего Двора. И все они сейчас понимают, как легко от их лорда может не остаться ровным счетом ничего.

Больше дырявых монет в копилку страха перед Эрраттом Туиренном.

– Он исцелит мальчишку, – цедит Айтуэти спустя паузу. Затем ее гневный взгляд устремляется к толпе молчаливых Клыков, и она скалится на них: – Расходитесь! Никаких больше представлений!

Торн облегченно выдыхает. На деревянных ногах она разворачивается и направляется к своим. Ее все еще трясет от омерзения, и она чувствует подкативший к горлу ком, когда встречается взглядом с Рашалидом.

Он… слишком похож на их общего отца. Она не хочет его видеть. Не сейчас, только не сейчас. Но она должна быть стойкой, не показывать, как надломил ее этот поединок. Если бы не защита, доступная только Аелисару и ей, чувства и свечение выдали бы ее полностью.

Раш предусмотрительно отступает на шаг, давая ей необходимое личное пространство. Его голос почти невозможно расслышать в шуме сердитых Клыков, но брат говорит для нее, а потому она различает каждое слово:

– Прими ванну. Съешь что-нибудь, потом пусть тебя вырвет. Сразу станет легче. Я знаю, поверь.

– Спасибо, – произносит она одними губами, не отрывая взгляда от зала. Она знает, что Раш понял бы и без слов.

Одной ванны недостаточно. Торн отмокает, потом через силу давится едой, не чувствуя вкуса. Ей не нужно стараться, чтобы ее вырвало, и некоторое время она теряется в одолевающих ее спазмах. Как только возвращается хотя бы крупица сил, она погружается в глубокую ванну, позволяя воде сомкнуться над головой, и держится за реальный мир, ограничивает себя, пока легкие не начинают гореть. Ей все еще мерзко, словно ее переполняет изнутри отвратительная суть Ашберрада, и она заставляет себя есть снова. Когда ее тошнит во второй раз, долго и болезненно, приходит и слабое облегчение.

Она бесконечно долго сидит под горячей водой, смывая с себя все несуществующие следы и отпечатки. С каждым днем в темных дворах росла ее чувствительность, ее эгидианская суть высвобождалась, и теперь это бьет в тысячу раз больнее, чем она ожидала. Кажется, отмыться от воскрешенных в памяти ощущений невозможно, что, даже если она сотрет кожу, сотрет себя до самой кости, следы прикосновений и намерений Ашберрада будут продолжать гореть.

Она не знает, сколько проходит времени, прежде чем ей удается взять себя в руки и прекратить. Ее кожа болит, и она погружается в воду, снова скрываясь и лишая себя воздуха. «Это пройдет, – твердит она себе. – Это пройдет, это в прошлом».

Только ощущение чужого присутствия заставляет ее вынырнуть. Она убирает с лица мокрые волосы и сразу замечает тонкую изящную фигуру Ульнишарры у двери.

– Можно? – спрашивает эгидианка с мягкой улыбкой, встряхивая копной розово-золотистых волос.

Ее присутствие неожиданно успокаивает. Торн помнит и осознает, что никто из тене не обладает половой принадлежностью в полном смысле, но отчего-то ей приятнее осознавать, что поддержать ее пришла именно девушка, а не кто-то из ребят.

Это глупо: все тене одинаково опасны. Вместе с тем, все Отголоски здесь – ее друзья. И все же…

Она кивает, и Ульни делает пару бесшумных шагов к ванне, а затем опускается на колени и окунает кончики пальцев в воду.

– Совсем остыла.

Торн моргает и переводит пустой взгляд на воду в ванной, на почти растворившуюся пену. Сколько она здесь? Вода почти что холодная.

– Я потерялась во времени. Что-то случилось?

Ульни смеется и убирает прядь волос за острое резное ухо.

– Разве ты не узнала бы первой, произойди что-то по-настоящему важное?

Этот дружеский укол почти заставляет ее покраснеть. Она отворачивается, делая вид, что ей срочно нужно перекинуть волосы с плеча на спину.

Ульни смотрит на нее с нескрываемым беспокойством. Отчего-то это кажется Торн неприятно забавным, учитывая, как Ульнишарра сама порой обращается с теми, кого ловит в лесу.

– Знаешь, ты так быстро разделалась с тем викторианом, что гости еще долго злились. Они пришли за зрелищем, а тут ты взяла и напугала страшного-страшного монстра.

Торн хмурится, растерянно потирает бровь. Все произошедшее до сих пор кажется ей чудом. Подсказка Туиренна сработала, да вот только какой ценой для ее целостности?

– Комбинация факторов, наверное, – Торн пожимает плечами и опускается самую чуточку глубже в воду, пряча черные следы под кожей. – Едва ли он ждал того, что я на него вылила.

– И это тоже, – Ульнишарра загнула один длинный палец, – а еще добавь то, что за твоей спиной стоял ужасный и пугающий лорд Отголосков, который, несомненно, разорвал бы всех на куски, навреди тебе кто-то. Их ведь не волнует, что он всегда соблюдает правила. К тому же… – она загнула еще один палец, – Ларикетт точно не думал, что перед ним можно устоять. И, напоследок, ты не позволила навязать себе удобный для него темп. Он пришел поиграть и поглумиться, а вовсе не получить заряд какой-то гадости в душу.

– Спасибо нашему с Рашем «отцу» за этот мерзкий опыт. Предпочла бы больше никогда не прибегать к этой карте.

Ульни вздыхает и опирается о бортик ванны. Внезапно она кажется задумчивой и словно бы виноватой.

– Неужели это и вправду настолько ужасно? – тихий, слабый ее голос заставляет Торн сосредоточиться, вглядеться в ее лицо. Ульнишарра словно вся состоит из грусти, пусть и пытается скрыть ее. – Неужели мы настолько отвратительны в ваших глазах? В глазах других, я имею в виду. Тех, что из-за леса. Других рас.

– Вы прекрасны. Но в этом и кроется самое ужасное: за неописуемой красотой всегда ждет смерть. Мучительная и медленная, как правило.

Торн смотрит в это восхитительное эгидианское лицо напротив и не может не видеть, как глубоко и серьезно задумалась ее собеседница. Что-то, что она уловила в прошедшей дуэли, пустило корни в ее душе.

– Я никогда не видела это так, Торн, – говорит она, наконец. Ее взгляд пустой, смотрит на последние облачка пены на поверхности воды. – Интенсивность чувств… текучесть жизни, вкус крови, танцы до онемения, любовь до последнего дыхания и полного бессилия, это… это кажется таким нормальным. Многие из тех, кто был со мной, реагировали так, будто я становилась их горящей звездой. Если бы кто-то стал моей звездой, я бы отдала последние капли крови, последние глотки воздуха и сгорела бы в этом чувстве. Это и есть любовь, разве нет? Поглощающая, жизнь и смерть.

– Только вот для вас смерть – это не конец. А для ваших жертв жизнь только одна, только сейчас.

Ульни переводит тревожный взгляд на лицо Торн и не находит слов.

– Но ведь они так смотрят, так наполнены чувствами…

– Страх – тоже чувство, Ульни. Отчаяние, страх, боль. Звезды могут убивать целые миры, и для ваших жертв их жизнь – единственный доступный им мир.

Эгидианка кажется потерянной, отчаявшейся. Это безумно глупо, жалеть их, но Торн сама не осознает, как касается изящной руки на бортике ванны, как сжимает длинные пальцы. Ульнишарра колеблется, не решаясь озвучить то, что вертится на языке, и с мгновение они с Торн просто смотрят друг на друга. Убеждение и сомнения.

– …Почему они не могут просто сказать? – наконец, шепчет Ульни. Ее переливчатые глаза блестят, словно в уголках вот-вот зародятся золотистые капельки слез.

– А ты бы слушала? Ты слушала Алиту? Других? Ты же сказала сама, вам не важно, какая эмоция перед вами, если она по-настоящему яркая.

Молчание. У Ульнишарры нет слов, и она только сжимает пальцы Торн в ответ.

Несколько бесконечно долгих мгновений в полной тишине. Когда начинает казаться, что время застыло, Ульнишарра вдруг встряхивает волосами и грустно смеется.

– Ну вот. Я пришла поддержать тебя, а в итоге все вышло наоборот. А ведь я только хотела спросить, как ты себя чувствуешь. Раш вообще был против того, чтобы к тебе кто-то приходил, но Туиренн решил, что тебе может понадобиться компания… кого-то, кто не выглядит как мужчина.

Торн вздыхает. Разумеется, он подумал обо всем.

– На самом деле ты и вправду помогла мне собраться. Не знаю, сколько еще я бы переживала все это и жалела себя. Так что… спасибо.

Ульни отпускает ее руку и поднимается на ноги.

– Только скажи, если тебе нужна компания. Или если ты не хочешь никого видеть, пока не вылечат твоего друга. Мы все поймем.

Хочет ли она остаться одна на самом деле? Хочет ли спрятаться от всех, чтобы не возродить случайно пережитый кошмар?

Нет. Она не может бесконечно скрываться, это не помогает, никогда не помогало. Изоляция и одиночество еще в караване сделали ее неуверенной и потерянной. Она не собирается возвращаться к этому, больше – никогда.

Торн тянет время, вытирая волосы, мягко расчесываясь, одеваясь. Ульнишарра помогла ей понять, что она не хочет оставаться одна. У нее есть поддержка, у нее есть… есть те, кто будет рядом. Тот, кто будет рядом до последнего своего мгновения.

Она не хочет прятаться от него, впустую тратя то ограниченное время, которое у них есть.

Она не знает, как долго сидит на уголке кровати, решаясь. Когда ее рука проскальзывает в самые глубины других измерений, она все еще сомневается в том, стоит ли ей это делать, но, когда ощущает мягкое привычное касание, тепло сметает всю ее неуверенность.

Она вытягивает Аелисара словно бы из пустоты, и он возникает в ее комнате призрачной тенью, наполовину поглощенной изнанкой призрачных миров. Торн тянет его к себе, хочет ощутить его реальным, и он позволяет ей втащить себя в комнату.

Прежде, чем он успевает сказать хоть что-то, Торн поднимается и касается его лица и сосредотачивается на том, чтобы не ощущать ничего, кроме его прохладной кожи. Не сразу, но он перестает мерцать, становится реальным, и тогда она обнимает его, прижимаясь к его груди.

Аелисар стягивает перчатки и касается ее еще влажных волос. Проводит по всей длине, гладит ее спину. Когда она поднимает на него взгляд, он мягко целует ее в лоб.

– Не думай, что хоть что-то может заставить меня избегать твоей компании, – Торн не знает, как ей хватает смелости сказать это вслух. Кажется, усталость выжала из нее даже способность бояться.

– Я хотел быть рядом, – он отвечает так же тихо, как звучал ее собственный голос. – Но воспоминания, которые ты пробудила…

– Воспоминания. Не более. Ты – это ты, Аелисар. И я знаю, что каким бы ты ни был раньше, или с другими, со мной… со мной ты не перейдешь никаких границ.

Он смеется, и от этого звука ее сердце начинает биться и сиять чаще.

– Спасибо за непоколебимую веру в мой самоконтроль, но с последним ты меня переоцениваешь.

– Ты знаешь, о чем я.

Он знает. Не требуется облекать эту правду в слова.

Торн отстраняется лишь затем, чтобы взять его за руку. Она тянет его за собой, на кровать, и на мгновение он теряется.

– Торн… – в том, как он произносит ее имя, раскрыты все невысказанные сомнения и тревоги. Они все еще в чужом домене, он не уверен, что может сдерживать себя бесконечно, он не хочет сдерживать себя, и вместе с тем…

– Просто побудь со мной.

Аелисар позволяет ей увлечь себя к кровати. Ложится, не отводя от нее взгляда, и Торн занимает место рядом с ним. Обнимает его, кладет голову ему на грудь и закрывает глаза.

– Мне не нужен защитник, – шепчет она. – Мне не нужно убежище от моих страхов. Но я знаю, что, если бы я захотела, ты бы им стал. Я знаю, что там, где заканчиваются мои силы, есть ты. Я целостная рядом с тобой, Аелисар Туиренн. Полноценная.

Он молчит так долго, что кажется, ответа не будет. Торн ощущает, как подкрадывается сон, когда слышит его тихий голос:

– …А я осознал, что такое жизнь, с тобой. Полная и настоящая. С тобой я начал дышать. Очнулся.

Он очнулся рядом с ней.

Очнулся за мгновение до конца.

Спустя несколько часов после ее пробуждения приходит даит-аин с новостью о том, что Молли в сознании. Торн едва ли не подскакивает от радости, но вовремя сдерживает себя, чтобы не дать чужаку излишней информации. Вместо этого она не просит, но требует отвести ее к другу.

Молли лежит на кровати в нижних помещениях хрустального дворца. Балдахин с полупрозрачными занавесками позволяет разглядеть лишь его силуэт, и на мгновение Торн теряется, не решаясь приближаться. Здесь темно, и пока что он не видит ее. Как он отреагирует? Не станет ли он ненавидеть ее после того, что ему пришлось пережить лишь потому, что он отправился на ее поиски?

Торн заставляет себя собраться. Даже если Молли ненавидит ее, даже если Молли не сможет ее простить… это не имеет значения, пока он в порядке. Она обязана поговорить с ним, обязана удостовериться, что все хорошо.

Робким движением она отодвигает мягкую сиреневатую ткань и делает шаг к большой кровати из подушек. Молли немедленно бросает взгляд в ее сторону… и дергается в ужасе.

Нет, нет, нет. Только не это.

Однако не успевает она объясниться, как его взгляд меняется. Торн видит узнавание в его золотых глазах, видит удивление и… радость?..

– Торн?.. – неверяще шепчет он. Порывисто садится, морщится от боли, и она бросается помочь ему.

– Тише. Ты еще не в порядке.

– По сравнению с тем, что было, я более чем в порядке.

С мгновение они просто смотрят друг на друга, и затем Молли мягко смеется и обнимает ее. Она не знает, как реагировать, и робко обнимает его в ответ.

– Ты жива, – шепчет он ей на ухо. Торн кажется, что его голос дрожит. – Ты жива. Я так счастлив, все боги Вуали свидетели, я так боялся за тебя.

Она выдыхает и целует его в щеку. Ее сердце стучит и сияет, она не в силах сдержать эмоции. Он не злится. Он жив, он спасен.

Молли отстраняется и снова смотрит на нее, на этот раз пристальнее и гораздо внимательнее. Он словно пытается найти различия между той Торн, что знал в караване, и этой: новой, красивой.

– Поразительно, – наконец, говорит он и улыбается.

– Я изменилась? – ей не нравится эта мысль. В зеркале она все еще видит себя, но что, если это ее искаженное восприятие?

Но Молли успокаивает ее.

– Нет. Практически нет. Только волосы блестят. Ты такая же, но будто бы, я не знаю… уверенная? Свободная? Нет. Целостная, – он качает головой, но потом хмурится, вспоминая о чем-то. – Как так вышло? Я думал, ты тут в плену, а оказалось…

– Я попала в другой Двор, Молли. В тот, откуда я родом. Я нашла там семью, настоящего брата, я нашла там друзей. Я могу быть собой здесь, Молли, я могу больше не сдерживаться, боясь кого-то напугать.

Он рассматривает ее лицо, будто бы не может поверить в ее слова. Но проходит всего мгновение, прежде чем он просто кивает. Молли всегда готов был понимать и принимать ее такой, какая она есть. Почему она никогда не ценила этого?

– Я так боялся за тебя. После того, что случилось в караване, после твоего исчезновения…

– Знаю.

Стыд за то, что именно по ее вине чудовище из Города-Бастиона стало охотиться на детей каравана, гложет ее до сих пор. Успокаивает лишь то, что оно не причинит никому вреда и не пробудится, пока она не вернется.

– Я заключила сделку кое с кем, чтобы наш караван погрузился в сон. Это даст мне время научиться бою, и тогда я уничтожу эту тварь и верну наших детей обратно.

Молли неверяще качает головой. Отстраняясь, он садится поудобнее и недовольно бормочет:

– Я, значит, бегу за ней в лес играть героя, а она там устроилась хорошо и еще и проблемы решает, – Торн окатывает ледяной волной, она хочет оправдаться, но Молли смеется, и с ее души падает камень весом в целый мир. – Я дурак, да? Ведь всегда знал, что не нужен тебе со своей помощью.

– Ты бесконечно нужен мне, Молли.

Он улыбается. А потом подается к ней и целует.

Воспоминание об их пьяном поцелуе воскресает в ее памяти. Торн вздрагивает и мягко отстраняется, качая головой.

– Нет, прости. Прости меня, я должна была сказать это сразу, но…

– …но ты меня не любишь?

Его улыбка такая грустная, что ее сердце пронзает иглой. Торн вздрагивает и поспешно качает головой.

– Нет, нет, что ты! Я люблю тебя, Молли. Просто… не так, понимаешь? Бездна, я такая дура. Я не должна была избегать тебя, не должна была оставлять в неведении. Из-за меня ты здесь, пережил все это, а я даже не нашла смелости сказать тебе, что не могу, не вижу нас вместе, и…

Молли прерывает поток ее слов, касаясь ее руки и крепко сжимая ее пальцы. Торн решается поднять на него взгляд, хотя ее гложет страх, и видит, что он улыбается.

– Хватит. Во-первых, я пошел бы за тобой в любом случае, потому что мы друзья, а не потому что рассчитывал на благодарность и ответные чувства. Во-вторых… я понимаю, Торн. Я слышал достаточно «нет», забыла?

– Мне всегда казалось, что ты избирательно их игнорируешь.

Он смеется, но тут же морщится от боли.

– Послушай. Я искренне верю, что, если бы мы с тобой были вместе, я был бы счастлив. Но быть друзьями ничуть не хуже, чем завести отношения. Мы ведь все еще друзья?..

– Мы всегда будем друзьями, Молли. До конца света.

– Я столько не проживу, будешь дружить с памятью обо мне за двоих.

Тепло. По телу Торн растекается тепло. Она практически счастлива – ее первый настоящий друг здесь, они снова вместе, все налаживается. Молли похлопывает по кровати, приглашая ее, и она садится рядом.

Тишина кажется воплощением умиротворения, но вскоре голос Молли разбивает ее:

– Так… ты не знаешь, почему мерзкий урод, который надо мной издевался, вдруг решил меня вылечить?

– О, – спохватывается она и садится поудобнее, чуть отдаляясь, чтобы заглянуть Молли в лицо. – Это потому что я победила его на дуэли, и он, как бы сказать, мне тебя проспорил.

Брови Молли взмывают вверх, рот приоткрывается, словно он хочет что-то сказать, но находит слова далеко не сразу.

– Так я теперь, что… твой? Или как там в их обычаях?

Торн нервно убирает с лица волосы.

– Это только на словах. Разумеется, ты не моя вещь или трофей, или что еще там они говорят. Я просто вынуждена была говорить на их языке, понимаешь? Но когда мы вернемся домой, ты будешь…

– Домой?..

Она запинается. Верно, Молли ведь не знает. Торн кажется, что ее лицо неумолимо краснеет, и она отворачивается.

– Во Двор Отблесков и Отголосков. Оттуда я родом.

– Домой, – повторяет он глухо. Смотрит в одеяло, хмурится, мнет ткань в пальцах. – Ты… не вернешься в цирк?

– Вернусь, – у нее есть долг, и этот долг необходимо отдать. Чудовище нужно уничтожить. – Вернусь, и мы спасем караван от этого монстра, слышишь?

– Но что потом?

Она молчит. Не знает, как сказать это. В караване ей не место, ей не рады там. Она никому не нужна.

Здесь у нее есть брат, друзья, есть… Аелисар.

Молли вздыхает, понимая все без слов.

– Я надеялся, что… но если твое место здесь, я все пойму. Просто пообещай не пропадать и навещать хоть иногда. Хорошо? Обещаю красть тебе булку к каждой нашей встрече. Коробку булок, чтобы всех своих угостила!

Она качает головой и смеется, и Молли смеется вместе с ней.

Он идеальный. Он ее друг, и он в порядке. Они снова вместе, и ничто их не разлучит.

Бывший хозяин Молли прилагает усилия, чтобы исцелить его как можно быстрее, и вскоре Туиренн собирает своих отголосков для новой безумной скачки – на этот раз обратно, домой. Отряд Рашалида нетерпеливо переговаривается, они смеются, не обращая внимания на косые взгляды тене-клыков, а сам Раш не сводит с Торн взгляда. Ей все еще не хочется говорить с ним, и она проводит время с Молли.

Его волосы теперь короткие, рвано остриженные. Нет больше любимых дешевых побрякушек из золота, нет изящных причесок, нет свободных одеяний, чтобы уж точно показать всем поджарое тело и ровную смуглую кожу. Теперь Молли предпочитает закрываться полностью, но рядом с Торн он вновь смеется, и это греет ее душу.

Он обнимает ее за плечо, обрисовывая в красках то, как реликты поймали его в лесу. Даже это он превратил в шутку, и пусть Торн больно думать, что он испытал ради нее, она принимает его способ справляться со случившимся. Лучшим спасением для Молли всегда был юмор; чем более глупыми и, если начистоту, ужасными были шутки, тем более серьезные переживания он скрывал.

Не имеет смысла переводить все в серьезные разговоры. Это не помогает, никогда не помогало.

На очередном витке истории Молли из теней выныривает Шаннлис, куда более бледный и настороженный, нежели обычно. Он не здоровается, только странно смотрит на руку Молли, свободно свисающую с плеча Торн, и поджимает губы.

– Молли, это Шаннлис. Нас вместе поймали, когда я бежала из каравана.

– О, тоже удалось выбраться? – Молли одаривает даит-аин одной из самых лучезарных своих улыбок. Тот не меняется в лице, отвечая:

– Вроде того. Так ты и есть тот друг, ради которого все риски?

– Риски? – Молли бросает на Торн беглый взгляд, но она лишь качает головой, и его это успокаивает. Еще одна восхитительная черта Молли – он никогда не позволял словам незнакомцев залезть ему под кожу.

Торн двигает плечом, устав от тяжести, и Молли смещается, обнимая ее со спины. Теперь на ее плече покоится его подбородок – по счастью, хотя бы на другом. Торн только вздыхает – Молли есть Молли.

Шаннлис хмурится еще больше и вдруг хватает Торн за руку.

– Послушай, мне понадобится уцепиться за кого-то. Я не могу участвовать в гонке сам. Я хочу уцепиться за тебя.

Озадаченная, она смотрит на свои пальцы в руках Шаннлиса. Она искренне не понимает, что происходит, и почему он стал таким странным во Дворе Клыков.

– Я подхватываю Молли, Шан.

– Молли в безопасности, – он тянет Торн за руку настойчивее, трогает ее за запястье какими-то неуверенными гладящими движениями. – Его и пришли спасать, в конце концов. Я тут без разрешения, мне нужно…

Он внезапно осекается и бледнеет. Немедленно опускает взгляд, будто бы прячась, но не успевает Торн спросить, в чем дело, как слышит за спиной голос, от которого ее сердце распускается сияющим цветком.

– Готова?

Мягкий голос Аелисара вызывает у нее непроизвольную улыбку, и она оборачивается, надеясь встретиться с ним взглядом. Вместо этого она видит, как Туиренн бесстрастно осматривает всю представшую перед ним картину: Молли, едва ли не сросшегося с Торн, и обхватившего всю ее руку Шаннлиса.

– Готова, конечно, – она пытается вернуть его к разговору, и он словно просыпается, улыбаясь ей в ответ. Ей кажется, что эта улыбка куда более клыкастая и дикая, чем обычно.

– А. И вот я надеялся на отрицательный ответ, чтобы забрать тебя к себе.

Торн ощущает, как краска заливает ее лицо, и опускает взгляд. Ей требуется усилие, чтобы взять себя в руки, особенно учитывая, что такой неловкой и смущенной Молли ее еще не видел – а значит, он засыплет ее насмешками.

Игнорируя его внимательный взгляд, она снова оборачивается к Аелисару.

– Заманчиво. Но я должна попробовать сама. И подхватить Молли.

Аелисар притворно расстраивается, но практически сразу улыбается. Он протягивает руку – уверенно, властно – и одним легким движением Торн уже в его руках. Не успевает она понять, как так получилось, как Аелисар целует ее.

Это не мягкий поцелуй, не такой, какие они делили украдкой, втайне от других. От этого поцелуя все мысли вылетают из головы Торн быстрее молнии, она попросту забывает о реальном мире. Сама не осознает, как обнимает Аелисара за шею, а чувствовать может только его руки на своей талии. Она уже привыкла к его длинному языку, к его острым клыкам, к его уверенным движениям, и все кажется таким правильным, что…

Он отстраняется, и Торн глупо моргает, хватая ртом воздух. Не сразу ей удается вспомнить, где она и кто еще может оказаться вокруг.

Аелисар улыбается ей.

– Это на удачу, – говорит он негромко, слизывает капельку ее крови с губ и уходит, не удостоив вниманием ни Молли, ни Шаннлиса.

Игнорируя вкус собственной крови во рту, Торн бросает все силы на то, чтобы не раскраснеться окончательно. Если ей не удастся, Молли зашутит ее до смерти.

– Ничего себе представление, – присвистывает он, разрывая молчание. Шаннлис закатывает глаза.

– Именно что представление. Он только что дал всем понять, что Торн принадлежит ему и что его вещи лучше не трогать.

Она вспыхивает, и ее злость отражается в свете вокруг нее. Она хочет ударить Шаннлиса так, чтобы его зубы вылетели наружу, пролетели весь путь до океана и там и утонули. Она уже почти готова огрызнуться, как видит, что Молли вздрагивает и оглядывает сияющий ореол вокруг нее.

– Света стало… побольше. Намного. Та-ак… ты из-за него меня отвергла?

В голосе Молли нет обиды или злости. Эти его слова – тоже шутка, но Торн все равно смущается, забывая о злости.

– Разумеется, нет. Нет, ты что, все именно так, как я сказала тебе. Я бы никогда…

– Да расслабься, – он отмахивается и одаривает ее широкой улыбкой. – Я ж так, обстановку разрядить. Ну что я могу сказать, Торн, ничего себе парня ты себе тут отхватила. Я аж дар речи потерял.

– Это не «парень», – шипит Шаннлис, скрещивая руки на груди и сверля Молли взглядом. – Это Эрратт Туиренн, Лорд Двора Отблесков и Отголосков.

Молли смеется, будто то, что он услышал, легко вошло бы в список лучших шуток дня.

– Эрратт Туиренн! Как в сказке прямо, ого. Торн, это талант, это ж надо было…

– Как в сказке? – Шаннлис фыркает, вновь перебивая его. – Это не «как». Это именно тот самый Эрратт Туиренн. Чудовище, пожиратель красивых юношей и девушек, монстр из мифов. Это он.

Молли снова смеется, но серьезный вид Шаннлиса и Торн, прячущая лицо за ладонью в явном желании кому-нибудь врезать, медленно приводят его к нужному выводу.

– Да ла-адно… нет. Не-ет…

– Я все расскажу тебе потом, Молли, хорошо? – Торн мягко касается его руки. Ей не нужно все это сейчас, только не сейчас. – Когда мы уберемся отсюда. А теперь подожди немного, ладно? – дождавшись кивка, Торн протягивает руку и берет Шаннлиса за запястье. Тот не выказывает удивления, но хватается за ее руку с цепкостью капкана.

Лавируя между платиновыми ивами и готовящимися отголосками, Торн выходит к одиноко стоящему Рашалиду. Не успевает Шаннлис понять, что к чему, как она высвобождает руку и с молниеносностью змеи бьет его в челюсть.

Даит-аин падает и потирает лицо. Он смотрит на Торн ошарашенными темными провалами глаз, его рот приоткрыт, а серебряные локоны торчат в разные стороны. Раш смотрит на все это с легкой ноткой изумления во взгляде.

– То, что ты мой друг, не значит, что ты можешь говорить все, что тебе в голову придет. Обо мне, Эрратте Туиренне или Молли, неважно. Следи за языком, Шаннлис.

Раш фыркает, затем смеется. Он поднимает руку, чтобы по-дружески поддержать Торн в ее словах, но она не отвечает на жест, не хлопает по его ладони в ответ.

– Мы… потом поговорим, Раш, хорошо? Я пока еще не готова.

Он мрачнеет, но кивает.

– Мне забрать с собой, – он кивает на все еще ошарашенного Шаннлиса, – этого вот?

– Пожалуйста, – Торн бросает на Шаннлиса последний взгляд и уходит, не оборачиваясь.

Пора возвращаться домой.

XXI

– Все будет сделано в лучшем виде, – подмигивает Инатт и обнимает Молли за талию, пожалуй, излишне нежно. Раньше Молли подыграл бы, но теперь только выворачивается из объятий и неловко улыбается.

– Без прикосновений, если можно.

– Можно все.

Инатт уводит Молли прочь, оставляя Торн и Туиренна в коридоре верхних этажей Дворца Отголосков. Даит-аин заправляет всем, что касается гостей и работников, и он обязательно найдет хороших целителей. Ларикетт восстановил физическое состояние Молли, но работы еще много.

Когда они остаются одни, Аелисар шумно выдыхает и поворачивается к Торн.

– Так вы двое… близки, как я понимаю.

Она отвечает на его взгляд и не может сдержать улыбку. Тене ревнивы, и Аелисар не исключение. Торн благодарна, что ради нее он сдерживает свои эмоции.

– Мы друзья.

– Правда? – он поводит бровью, – потому что мне показалось…

Не давая ему договорить, Торн подается вперед и обнимает его за шею. Ей есть, что ответить на его подозрения, и в этом ответе не только слова.

– Ты, – шепчет она ему в губы, приникая к его груди, – только ты, больше никто.

Она не знает, кто из них двоих инициирует этот поцелуй первым. На мгновение она замирает, тело отказывается подчиняться, а сердце стучит как безумное. Без слов она чувствует его мысли, его невысказанные откровения.

«Ты заставляешь меня вновь… чувствовать».

И это единение сметает прочь ее последние сомнения.

Торн тянет его за собой. Ее рука соскальзывает с его шеи, гладит его по груди, падает ниже. Она вслепую ищет за спиной дверную ручку, и дворец отвечает ей немедленно. Щелкает замок, и Торн втаскивает Аелисара за собой в комнату. Это ее новый дом, ее пространство, и здесь уже никто не может им помешать.

Аелисар больше не колеблется, для него нет больше преград. Его руки сжимают ее талию крепче, он подхватывает Торн так легко, словно она вовсе ничего не весит. Нет больше той осторожности, с которой он касался ее в танце, она больше не ощущает себя хрустальной статуей – он роняет ее на кровать, не прерывая поцелуя, и в этом поцелуе столько голодного нетерпения, что на мгновение Торн становится жутко. Но она не боится его. Никогда не будет бояться его.

Его перчатки летят прочь первыми.

Ее пальцы зарываются в его темные графитные волосы. Аелисар царапает клыками ее губу, но эта игра давно начала ей нравиться.

Она ощущает его пальцы на коже и выгибается ему навстречу, позволяя легче проникнуть под ее рубашку. Ремешки и завязки его собственной раскрываются под ее пальцами так легко, будто сами хотят этого, и вот она впервые может видеть все жуткие черные следы на коже его груди.

Много… как же их чудовищно много. Провал непроглядной тьмы на месте сердца распускает ветви проклятия по фарфоровой белизне, и Торн хватает ртом воздух, понимая, как далеко все зашло для него.

Ее пальцы осторожно гладят его кожу, прослеживая несколько черных линий, и он смеется, этим тихим, темным смехом, от которого она готова сходить с ума. Аелисар перехватывает ее руку, целует запястье и вновь возвращается к ее губам. Ей кажется, что она дрожит.

Он прекрасен. Все, что связано с ним, прекрасно. Она сама становится прекрасной рядом с ним.

От его прикосновений Торн бросает в жар, он словно заставляет огненные цветы распускаться на ее коже. Она подается ближе и позволяет стянуть с себя рубашку. Белые волосы пушатся, падают обратно на плечи мягкими волнами, и она откидывает их прочь, за спину. Следуя за ее движением, Аелисар прикасается губами к ее шее, но в этот раз она не ощущает его клыков. Ее собственные словно становятся длиннее в этот момент, прося продлить это единение.

Выдох срывается с ее губ, когда Аелисар касается ее груди. Пальцы непроизвольно сжимаются, ногти оставляют царапины на его коже, и он снова смеется – а затем рывком заставляет ее полностью упасть на кровать.

Она вспоминает чудовищное разочарование дуэли на кости, эти безумные чувства, и ей кажется, что ее кожа становится в тысячу раз чувствительнее. Она хочет быть ближе, чтобы Аелисар был ближе, настолько, насколько это вообще возможно, и дрожащими руками спускает ткань с его плеч. Он отпускает ее на короткое мгновение, чтобы помочь, и теперь они ближе, кожа к коже, сердце к сердцу, душа к душе.

Еще поцелуй. Времени не существует.

Касания Аелисара заставляют Торн сбиваться с дыхания, осознавая, насколько чувствительным может быть ее собственное тело. Она сама не понимает, как кусает его, больно, сильно, и как вкус его крови заставляет ее окончательно потерять голову.

Его руки на ее бедрах, направляют так, как удобнее им обоим. Торн не знает, что должна делать, но с ним у нее нет ни одного сомнения, с ним она забывает о стеснении и собственной неуверенности.

Как это возможно? Как может кто-то давать ей так расцветать?

Вкус его крови сводит Торн с ума. Ее много, слишком много для слегка прокушенной губы. Аелисар отстраняется, мерцает, и она почти стонет от досады и холода без его прикосновений. Смотрит из-под ресниц замутненным взглядом…

И вздрагивает.

Он мерцает, потерянный. Золотая кровь блестит не только на его губах, она капает из носа и течет слезами из его глаз. Он хмурится, мотает головой и отстраняется, потерянный и… будто бы отсутствующий.

Он не здесь. Не с ней, больше не с ней.

Внезапно она осознает, что наполовину раздета, возвращается смущение, возвращается страх. Она хватает первую попавшуюся под руку ткань и прикрывается. Все ее тело болит от осознания того, что только что прервалось.

– Что случилось?

Она не узнает свой голос, настолько робким он звучит. Аелисар вздрагивает и смотрит на нее так, будто бы только что вспомнил о ее существовании. Приоткрывает рот, но будто бы не находит слов и отворачивается.

– Пожалуйста, – просит она почти жалобно, – не закрывайся от меня. В чем дело?..

Он вздыхает, запускает пальцы в волосы. Он выглядит потрясенным, словно ему… больно?

Неуверенно, но он возвращается и касается ее щеки с такой нежностью, что у Торн щемит сердце. Но это ощущение смывает прочь потоком боли, от которого хочется кричать, срывая голос.

Ее окатывает его мощь, его суть лорда Двора, а в ней… в ней тысяча разбитых жизней, боль пролитой крови и проглоченных душ. Что-то пожирает его отголосков, что-то проглотило даже диких детей его Двора, неоформленных сущностей леса, оставляя лишь кости, выходящие на поверхность из мягкой земли.

И Торн знает, о чем идет речь.

Глаав. Глаза в бездне, в глубине темного леса.

Туиренн отворачивается, с его губ срывается ругательство, полное отчаяния. Его не было совсем недолго, и неизвестно, скольких Глаав поглотил за это время, если только сейчас рассеялись жизни столь многих.

И Туиренн не может просто убить его, не разрушив хрупкий баланс Дворов.

– Я должен…

– Идти. Да, я понимаю, – Торн едва слышит собственный робкий голос. – Ты должен проводить их. Попрощаться.

Это его долг как лорда Двора. Так было с Воагхэнн, так он делал с каждым погибшим существом в его Дворе, врагом или другом. Он проводит сквозь себя всю эту скорбь.

Вот что значит быть лордом Двора тене. Касклетара не понимала этого, но лорд – не только мощь.

Он кивает, оглядывается. Видит свою рубашку в руках Торн и не пытается забрать.

– Торн…

– Ничего. Все в порядке. Я подожду, а это… это важно.

Он молчит, глядя на нее так, словно боится, что выйди он прочь из этой комнаты, она просто исчезнет. Торн подается вперед.

– Я никуда не денусь. Я понимаю, как это важно.

Он кивает – а затем, поцеловав ее напоследок, исчезает, оставляя Торн в холоде одиночества.

Она не знает, сколько сидит так, сжавшись в комок и прижимая к груди рубашку Аелисара. Его боль все еще резонирует внутри, полностью испепелив болезненное желание упущенного момента.

А потом она прячет ткань под подушку, поспешно натягивает и поправляет свою одежду и спрыгивает с кровати. Аелисар не должен больше ощущать эту боль. Кто-то должен что-то сделать, пусть даже тене неспособны справиться с таким древним существом, как Глаав.

Обычные тене. Но у нее есть ключ к иным слоям реальности.

А ее брат – лучший дуэлянт в темных лесах.

Пора покончить с голодным чудовищем в глубине Двора Отголосков.

Она находит комнату Рашалида так быстро, будто бы они живут по соседству. Ломится к нему, забывая обо всем, ощущая почти болезненное течение таких дорогих сейчас мгновений.

Брат открывает дверь рывком, и она едва не вваливается внутрь. Он изумленно провожает ее взглядом и отступает, открывая ей путь.

– Ты выглядишь безумной.

Она ощущает себя безумной. Запускает пальцы в распущенные волосы, отбрасывает их с лица, разворачивается и… молчит. Они все еще не поговорили после той ссоры. Но сейчас не время для личных разборок, когда каждое мгновение может принести новые смерти.

– Раш, нам…

– Нам?

Она мотает головой, всеми своими чувствами пытаясь достучаться до него, донести – не время для выяснения отношений. Есть что-то важнее.

– Туиренн провожает погибших.

Брови Рашалида взмывают вверх, но в следующее же мгновение в бело-золотых глазах проскальзывает понимание. Он беззвучно ругается и отворачивается, пустым взглядом сверля темную расписную стену.

– Нас не было слишком долго. Его не было слишком долго, и Глаав… – Торн выдыхает, пытается собраться с мыслями. Она должна объяснить, должна убедить его. – Я хочу помочь ему, понимаешь?

Рашалид переводит на нее взгляд. Скрещивает руки на груди.

– Я прекрасно понимаю, Торн. Я сам хотел бы помочь ему, но Глаав неприкосновенен для Туиренна, и…

– Для него, но не для нас.

Понимание проскальзывает в его взгляде вновь, и он отступает на шаг ближе к двери.

– Послушай, Торн, я люблю его. Не только как лорда, я люблю его как друга. Но если мы убьемся об это чудовище, или, хуже, спровоцируем Туиренна вмешаться, это разрушит то хрупкое равновесие, которое он и так едва поддерживает.

Она вспыхивает светом, взмахивает руками.

– Я тоже люблю его! Как лорда, и как друга, и как… – она запинается, подавленная страхом перед своими чувствами. Эти эмоции поглощают ее целиком, но ей страшно облекать их в слова, потому что тогда дороги назад точно не будет. – Как любят его Киранн, и Ульни, и остальные. Раш… я не могу быть в стороне, когда он пропускает через себя всю эту боль. Я видела его сейчас, кровь на его лице, чувствовала все, что он вынужден чувствовать как сердце Двора, и это… я не могу оставить его один на один с этими чувствами. Мы должны что-то сделать.

Рашалид качает головой.

– Безумие. Ни один тене не может победить это существо, оно слишком… глобальное, оно часть нашего темного леса. Нашей скорости недостаточно, мы не можем нанести ему достаточно глубокие раны, чтобы…

– Что, если я могу?

Он хочет спорить, но запинается и теряет все слова, когда она мерцает, теряя связь с реальным миром. Комната Рашалида преображается серыми оттенками мягкой изнанки миров, затем – пустотой, перевитой золотыми ветвями клена. Она проскальзывает в нескольких слоях и возвращается в реальный мир.

– Я могу, Раш. Я стала сильнее, я знаю свои лимиты и могу втащить за собой кого-то еще – я верю в это. Но я не справлюсь одна.

Он качает головой, хмурится и размыкает замок рук на груди.

– Это самоубийство.

– Да, но я не отступлюсь. Так ты со мной?

На мгновение ей становится страшно, что он откажется. Что поднимет ее на смех или вновь заговорит об их глупом разладе во Дворе Клыков. Но Рашалид только устало вздыхает, будто бы глупее ее вопроса ничего и не могло быть.

– С ума сошла? Конечно, да.

Она выдыхает, ощущая, словно с плеч свалился огромный груз. Ей хочется рассмеяться, и она больно дергает себя за волосы, чтобы только вернуть контроль. Правый из привычных узлов она затягивает туже обычного.

– Тогда хватай оружие, пока Туиренн занят другим и не поймает нас. Мы идем сейчас.

– Нет, – на его губах расцветает улыбка, и прежде, чем Торн успевает начать спорить, он говорит: – жди меня у путеводного клена. Я знаю парочку самоубийц, которые захотят помочь нам.

Торн хочет сказать что-то, что угодно, но не находит слов. В груди распускается щемящая сладкая боль – она знает, о ком идет речь, и в ее сияющем сердце не хватает места для любви к ним. Ее друзья, ее семья, ее родные отголоски. Тенали.

Именно сейчас она осознает значение этого слова на их языке. Слова, которым Раш всегда зовет Туиренна – теналь.

«Родной». «Любимый».

И вместе с любимыми она сможет помочь тому, кого полюбила больше жизни.

Мерцающие золотом тени Киранна переплетаются с золотисто-розовыми огнями Ульнишарры впереди. За ними скользит Торн, скользит на пределе своей скорости, не давая белым огням Рашалида опередить ее. Они мчатся на окраину Двора Отголосков, спешат выскочить за пределы власти Туиренна, пока он не осознал, что они задумали. Он не даст никому погибнуть и обязательно вмешается, и именно этого допустить было нельзя.

Когда темно-графитные клены полностью заменяются нейтральными мрачными деревьями разных видов, Торн соскакивает на траву и цепляется за ближайшую ветку, чтобы инерция не прогнала ее слишком далеко. По обе стороны от нее материализуются остальные, и Раш немедленно преграждает ей путь, серьезный и строгий.

– План. Без плана мы никуда не идем и ничего не делаем.

– Конечно. План, – Торн выдыхает, переводя дыхание, и откидывает с лица встрепанные пряди. – Самые мягкие места Глаава – его глаза. Те самые, которые он способен вызывать в подвластной ему области. Мы должны выколоть каждый из них.

– Откуда такая информация? – Ульни поводит бровью. – Не припомню, чтобы об этом хищнике много было известно.

Торн качает головой.

– Ае… Туиренн знает о нем достаточно. Каждый глаз Глаава – это одна поглощенная им душа. Эти глаза у него внутри, между клыков, и они же могут раскрываться в любом месте, докуда дотягивается его восприятие.

– Хорошо, – Киранн пожимает плечами, привычно-веселый, будто бы они собрались для дружеской прогулки. – Тыкать страшное древнее чудище в глазки. А сработает это почему, скажи на милость?

– Еще с Касклетарой я изучала уникальных существ, нашего мира и других, призрачных. Существует несколько видов не вполне материальных паразитических сущностей, которые ровно так же отражают поглощенные ими души – проступающими на их телах глазами или прочими… частицами. У всех этих существ глаза являются слабым местом, и если глаз не будет – не будет ни единого сознания внутри этой массы.

Раш закатывает глаза. Торн хорошо знает это выражение – он не одобряет ровным счетом ничего из сказанного ею.

– Звучит как пустые догадки.

– Но это лучшее, что у нас есть, не так ли? – она отступает на шаг и оборачивается ко всем трем тене. – Это наш шанс. Этих глаз там тысячи, но что тысячи для бойцов-отголосков, не так ли?

Ульнишарра смеется, ее смех подхватывает Киранн. Брат мрачно молчит, а потом скрещивает руки на груди и как бы между прочим говорит.

– Хорошо, Торн, тогда скажи мне вот что: как мы справимся с умением Глаава внушать желание сигануть в его пасть добровольно? Если бы все было так просто…

– Это проще, чем кажется. На самом деле, есть хитрость, настолько простая, что это даже смешно.

Аелисар говорил и об этом. В одной из многих тайных бесед, что они делили наедине, он говорил, насколько всепоглощающей может быть любовь тене, что она способна сделать. Каким бы ни было влияние извне, реликты – это воплощенные эмоции, и, разожженные достаточно, они способны испепелить своим светом любое влияние.

Обернувшись к Ульни, Торн берет ее за запястье оголенными пальцами и ныряет в ее чувства.

– Те, кто любит тебя. Те, кого любишь ты. Ты заботишься о них, вы близки как семья.

Ульнишарра вздрагивает, и ее золотисто-розоватый свет медленно заполняет темное пространство вокруг теплотой и надеждой.

– Да. Люблю.

– Думай только о них. Тебе нужно стать этой любовью. Целиком и полностью. Не будет места ни единому другому желанию.

С мгновение эгидианка раздумывает, позволяя смыслу слов впитаться полностью, а затем понимающе кивает. На ее губах расцветает улыбка.

– Я поняла. Да.

Изящные брови Киранна взмывают вверх:

– И все? Сфокусироваться на любви?

– На самом сильном чувстве, что у тебя есть, да, – Торн оборачивается к нему и протягивает руку. – Наверняка и у тебя что-то есть. Покажи мне.

Он колеблется с мгновение, но все же касается ее руки. От ощущения соприкосновения с иными мирами он прикрывает глаза и судорожно выдыхает, томно и блаженно, словно один этот контакт доставляет ему запредельное удовольствие. Стараясь побороть смущение и игнорируя его запрокинутую в наслаждении голову, Торн ищет в нем что-то настоящее, что-то, что сильнее его поверхностной любви к физической близости любого вида. Ищет – и вдруг цепляется за древнее, но не забытое, тщательно спрятанное ядро его ветрености. Отчаяние. Боль, которую он бесконечно готов заслонять новыми чувствами.

– Силерина?..

Он вздрагивает и отдергивает руку, внезапно закрытый и враждебный. Она впервые видит его таким.

– Давай-ка не влезать в это.

– Силерина… – повторяет Рашалид, отчего-то ничуть не удивленный. – Я помню ее. Миниатюрная чужачка из далекой земли, которую ты украл в леса. Но это было так давно.

– Давно и… – Киранн запинается. Торн готова поклясться, что он солгал бы, если бы мог. Сказал бы, что это ничего не значит, что это мелочи, но она только что сама ощутила, сколько эмоций связано для него с этим именем.

И она осознает, почему Киранн прячет это чувство так глубоко.

Реликты любят с неистовой силой, любят многих за свою долгую жизнь. Но лишь одна любовь в их жизни пронзает душу насквозь так сильно. Единственная в жизни, подобной которой не будет уже никогда.

– Она была той самой для тебя, не так ли? – шепчет она, и Киранн отворачивается, морщась. – Больше никто. Только она.

Раш удивленно смотрит на друга и размыкает замок рук на груди.

– До сих пор, Киранн?

– Всегда, – отвечает он едва слышно. – Всегда буду любить ее, сколько бы лет ни прошло, скольких бы я ни взял с тех пор. Когда ваш ненормальный отец отнял ее, что-то угасло во мне навсегда.

Торн отступает. На одно краткое мгновение она ненавидит себя – за то, что влезла так глубоко, за то, что заставила грискорнца раскрыть свои чувства вот так: полуслучайно, против воли. За то, что сделал Ашберрад, пусть не в ее силах было этому помешать. Но эти чувства – именно то, что она искала.

– Вспомни ее. Вспомни все, что ты чувствовал. Раскопай то, как ты тоскуешь. Ничто, никакая вселенская сила, Киранн, не может быть сильнее твоей боли.

Он шумно выдыхает через нос и кивает. Он все понимает.

– Ясно. Но после этого я хотел бы больше никогда не говорить о ней. Будто бы вы ничего этого не знали.

– Обещаю, – говорит Ульни тихо. Рашалид вторит ей, и Торн присоединяется.

Теперь оставался только брат.

Раш послушно дает ей руку, и она погружается в его спутанный мир. Погружается в безумную болезненную любовь к Туиренну, отравленную осознанием о том, что скоро его просто не станет. В изнывающее желание вновь стать Торн близким, забыть об их ссоре. Она ищет что-то другое, сосредотачивается, но не может уцепиться ни за что… настоящее, интенсивное.

Только спустя несколько мгновений в сияющем безумии его разума, Торн осознает, что с ним все гораздо сложнее, чем с другими. Рашалид никогда не испытывал истинной любви. Он любил многих за свою жизнь, но до сих пор никто не стал для него тем самым огнем, который никогда не перестанет гореть внутри.

Она отпускает его руку, смущенная и неуверенная. Брат только кисло улыбается ей – он прекрасно знал, что она ничего не найдет.

– Прости. Я совершенно пустой в этом плане.

– Нет… нет, что ты, – она качает головой. Ее брат эмоционален, горяч. Должно сработать что-то, кроме истинной любви – в конце концов, нет полной уверенности, что пламенная любовь Ульнишарры к своей пленнице – та самая истинная, что Киранн питал к своей потерянной Силерине. – Просто думай о нем. О том, насколько это для него важно. Насколько необходимо сделать то, что мы собираемся.

Он горько усмехается, и Торн вновь берет его за руку, чтобы дать знать то, что не должны слышать Киранн и Ульни.

Туиренн собирается пожертвовать собой, и ничто не способно это изменить. Бесконечно дорогой друг с ними ненадолго, и его оставшееся время не должно быть омрачено страданием по тем, кого он не смог защитить.

Рашалид отвечает на ее взгляд и все понимает. Когда они размыкают контакт, он серьезно кивает и принимает эти чувства.

– Я готов.

Торн кивает и отступает на шаг.

– Значит, пора начинать. Мы вырежем каждый из глаз, сколько бы их ни было. Я буду рядом, чтобы утащить вас за собой, если Глаав захватит кого-то из вас. Мы прикончим его и отомстим за всех, кого он заманил в свою прожорливую бездну.

Киранн подкидывает свой клинок и ловко перехватывает его за рукоять. Он снова беззаботно-веселый.

– Веди, Торн Иннуада.

Вкрадчивое влияние Глаава начинает скрестись на задворках сознания гораздо раньше, чем лес отображает первые признаки его присутствия. Ульни и Киранн группируются, их еще пока тусклый свет переплетается и становится плотнее. Торн ощущает, как чуждые шепотки пытаются сместить ее интересы и желания, понимает, что ее полукровный разум слабее сознания чистого тене. Она заворачивается в оттенки реальности тоньше вуали, и сразу же все звуки, и реальные, и внушенные, меркнут перед ее собственной целеустремленностью.

Они минуют выступившие на поверхности кости, переходят выше, сменяя землю на крепкие ветви старых деревьев. Не касаются стволов, перепрыгивают совершенно бесшумно, пряча свое присутствие столько, сколько возможно.

Сытый, сонный, дремлющий Глаав представляет собой не тело, но суть, сгусток. Одного взгляда со стороны Торн достаточно, чтобы осознать нечто пугающее, совершенно внезапное.

Глаав – существо. Глаав – сила. И Глаав – измерение.

Как лорды вплетены в свои Дворы, как боги были одновременно образами и местами, Глаав – та самая древняя сила, существование которой никогда не смогут осознать будущие народы. Плоть, рожденная от плоти, ограниченная циклами времени и взросления, они не будут даже представлять, какие существа некогда зарождались в темных глубинах Вайклира. Это время уходило, как и говорил Туиренн – время, когда все понятия переплетались гораздо теснее, когда не нужно было уточнять, что материально, а что – нет, а смена формы была естественнее самой жизни. Наступит время, когда ничего подобного не останется, и то, что делает Туиренн – последняя надежда сохранить уходящую реальность.

Ей не нужны лишние подтверждения того, насколько важен план Аелисара, насколько необходима его жертва. Никогда не были нужны, только вот она вновь ощущает болезненный укол там, где должно гореть ее сердце. Будто недостаточно того, что его скорая смерть уже сейчас все равно что опустошает ее изнутри; все так и норовит напомнить, что она не должна и думать о том, как сильно хочет сохранить его жизнь.

Торн трясет головой, прядь волос выбивается из правого узла и падает на глаз, цепляясь за ресницы. Киранн тут как тут, чтобы излишне нежно поправить ей волосы.

Торн указывает вперед, туда, где видела ранее бездну. Сейчас бездонная пасть закрыта, напоминает воронку в земле, но идущее изнутри ощущение опасности говорит достаточно. Ее огоньки отделяются от кончиков пальцев и очерчивают края-границы, до которых пасть Глаава открывалась в прошлый раз, и к ней тут же присоединяется Рашалид, беззвучно обрисовывая, докуда тянулась власть существа вне пределов его плоти-пасти. Киранн и Ульнишарра получают свои направления и скользят прочь на позиции, Рашалид же задерживается. Торн не уверена, чего он от нее хочет, отказывается смотреть, и раздраженный брат нетерпеливо хватает ее за шею.

Кожа к коже, он открывается ей, и она невольно затрагивает самую его суть. Рашалид слишком незаметно становится лишь одной из реальностей вокруг, и делает это специально, судя по пульсирующей для нее мысли.

«Не смей рисковать больше необходимого».

Она смотрит на Раша серьезно и гневно, но запрещая эмоциям распространяться раньше времени. Забота тене не имеет ничего общего с навязчивой защитой, тене никогда не запретит любимым рисковать собой и делать что-то необдуманное только из-за волнения за их жизнь. Любовь равноценна свободе и доверию. Рашалиду следует это помнить.

Он медленно выдыхает и соглашается. Отпускает ее, последней мыслью оставляя тихое, эфирное я люблю тебя.

Торн стыдится того, что не отвечает ему.

Рашалид исчезает, чтобы занять свою позицию, и Торн позволяет клинкам из пепельной стали скользнуть в руки. Злой металл вибрирует в предвкушении резни, и она сосредотачивается на едином образе для своего оружия: уничтожение. Они должны унести с собой столько жизни, сколько получится сделать в первые моменты.

Выдохнув и не давая себе времени на сомнения, она делает шаг вперед с крепкой ветви дерева и ныряет вниз.

Не позволив земле встретить себя, Торн оборачивается водоворотом тонких измерений и проскальзывает прямо в голодную пасть. Вокруг клыки, ребристая глотка, испещренная самыми разными глазами, и Торн выныривает в реальность в самом интенсивном повороте, на который способна, рассекая все, до чего дотягиваются клинки.

Брызжет горячая мутная жидкость. Сокращается огромная пасть. Мир-существо дрожит и ревет.

Началось. Теперь они обязаны покончить с происходящим как можно быстрее, пока Туиренн вовлечен в поминальные обряды и не может вмешаться.

Глаав просыпается, разворачивает водоворотистую пасть. Глаза, бесконечное количество глаз раскрываются по всему пространству его плоти, волной охватывая не только само существо, но и землю и деревья вокруг. Зов оглушает, и Торн ныряет так глубоко, как только возможно.

Она – мотылек, у нее нет голоса, только крылья и зубчатые тонкие лапки, но она помнит о своей сути, собирается в пружину из света и выскакивает наверх, взлетает, выворачиваясь в изначальную реальность далеко над голодной ревущей пастью. Видит, как мерцают лихорадочные неуловимые огни Рашалида, непредсказуемые выпады и молниеносные порезы. Он перемещается настолько быстро, настолько случайно, что изловить его у Глаава не получается – существо не до конца осознает, что именно жалит его глаза, а те лопаются и текут, десятки за десятками.

Киранн скачет словно бы в танце, вырезая все лишние маленькие глаза, которыми Глаав пытается охватить пространство над собой. Дезориентирует, дает время нанести как можно больше вреда, прежде чем Глаав сможет среагировать. Ульнишарра неиссякаемым розовым светом скользит вниз прямо между рядов клыков, рассекая не только глаза, но и саму бледную плоть, забирая с собой столько, сколько возможно. Но она катится прямо в самую глотку.

Торн ныряет обратно и позволяет бездне со звездами утянуть ее бесконечным искажающим притяжением. Ее расчет почти верный, она выныривает обратно чуть ниже Ульни, хватает ее за руку и забирает с собой. Слышит судорожное дыхание, слышит, как эгидианка огорошена течением миров вокруг, и выпускает ее обратно прежде, чем эйфория запредельного полностью унесет Ульнишарру за собой. Они выпрыгивают в стороне, прямо под расползающейся еще шире плотью громадной пасти, и Ульни перехватывает клинки, вырезая все под собой так глубоко, что от самой сути Глаава отслаивается полоса, а внутри угасают последние огни.

Киранн вынужденно перескакивает на другую сторону, ворох теней. Зов не трогает его вовсе, он не спешит, не пропускает ни единого мелкого очага, выкалывая каждый из глаз с пугающей целеустремленностью. Раны затягиваются, оставляя лишь кору деревьев, а вверх над ним поднимается рассеянный свет и теневой дым, подхватываемые рваными ветряными потоками.

Выпускают! Они выпускают те души, которые Глаав еще не успел сделать своей частью, дают им шанс!

Торн отступает на шаг, оценивая ситуацию. Зов Глаава накрывает ее с головой, она пошатывается, едва не забывая, что она такое, но вовремя ныряет на несколько измерений глубже. Она слабее своих теналей, ей следует быть осторожнее.

Она вновь позволяет себе нырнуть глубоко, дает Глааву проглотить себя, скользит по бесконечной глотке в бесконечную тьму, где гнездятся самые большие глаза. Выныривает на короткое мгновение, в ее сознании – только Аелисар, только его смех, его улыбка, его поцелуи, его бесконечная горечь. Только он, больше ничего.

Она вскрывает каждую из старых сердцевин-душ, ее с головой обливает сияющей липкой жижей, и она содрогается. Монстр норовит проглотить ее, водоворотистая тьма начинает виться, пытаясь изловить новую жертву, но Торн прячется обратно в бесцветные миры, туда, где от нее нет ничего, кроме огоньков и лент-чувств, и скользит по тем самым путям, что прочертила сама.

Она выныривает плохо, рано, спотыкается и рассекает руку об один из клыков. Расступается розовато-землистая десна, идет десятком длинных языков, чтобы попробовать ее на вкус, и она отшатывается. Успевает рассечь один язык и оттолкнуть другой, но распустившиеся фрагменты плоти у других клыков оплетают ее ноги и роняют в ребристую пасть. Она режет снова и снова, но языков слишком много. Пусть весь Глаав содрогается от омерзительных ощущений, которые вызывает пепельная сталь, он цепляется за Торн, почувствовав, кто именно побывал в самом его сердце и посмел сбежать.

Она хрипло вскрикивает, когда монстр пытается наколоть ее между двух клыков. Вспыхивает, пытаясь нырнуть обратно в иные слои, но тщетно. Пока она соединена с Глаавом, она является его частью, частью существа, которое само по себе – маленькое измерение.

Ослепляющие бело-золотые огни Рашалида проносятся перед ней, он режет плоть Глаава, отрывает клык и бросает его в самую глотку. Торн не теряется, отсекает держащие ее языки – и поднимает взгляд к протянутой руке брата.

Он пришел. Он всегда приходит к ней. Родной; семья, которая так была ей нужна.

Она хватается за его руку и забирает с собой в самую глубину. Рашалид здесь напоминает ожившее дерево на тонких копытцах, с увитыми розами ветвистыми рогами. Он теряется совсем ненадолго, знакомый с этим ощущением, и позволяет Торн перенести себя дальше.

Они выпадают выше, на одной из ветвей, где Торн сразу вырезает несколько маленьких болезненных глазок. Рашалид восстанавливает равновесие. Они встречаются взглядами, так и не отпустив рук друг друга. Одно короткое мгновение, но Торн ощущает бесконечное волнение брата за нее, а сама не пытается скрыть, как сильно его любит.

Не злится, любит, прощает за все. Они – единое целое, огни Иннуада, река света.

Рашалид кажется удивленным, но почти сразу берет себя в руки и, вместо того чтобы отпустить сестру, сжимает руку на ее предплечье только сильнее. Торн понимает его без слов и позволяет увлечь себя в очедной скачок. Непредсказуемые и невероятно быстрые передвижения Рашалида сливаются с ее короткими волнами-слоями, мешающими Глааву понять, где они и куда бросятся дальше. Рашалид не касается никакой опоры, и его инерция позволяет Торн действовать так же, словно не существует никаких ограничений тела. Он кидает ее и подхватывает обратно, вдвоем они несут столько разрушения, сколько Торн не могла и представить. Их огни слепят каждый из остающихся глаз, они скачут без остановки, вскрывая ряды старой плоти.

Огромный клык вырывается из красной массы, неуместный, лишний. Глаав рычит? Его тело вибрирует, Киранн пошатывается и теряет равновесие. Словно в замедлении Торн видит, как он натыкается на этот проклятый клык, уворачивается в последний момент, но другой так же внезапно пронзает его с другой стороны.

Проклятье!

Ульни вьется петлей, уворачивается от шипастого языка, но не успевает совсем немного, и ее отбрасывает прямо в бездну глазастой пасти.

Грязное ругательство Рашалида звучит откуда-то сбоку, и он отпускает Торн, бросается за эгидианкой в самое пекло. Торн хочет остановить его, но вовремя берет себя в руки.

Он справится. Он лучший.

Она бросается к Киранну, накрывает его собой. Клык касается и ее тела, Глаав вибрирует еще сильнее от ее соприкосновения, и Торн фокусируется на своем непоколебимом решении покончить с этим сейчас, и омывает его всей злобой, что у нее есть. Всем, что смогла собрать. Этого промедления достаточно, чтобы Глаав потерялся в ощущениях, которые неспособен вспомнить, и она забирает Киранна с собой, в глубокую изнанку мира. Вспышкой она возникает на ветвях выше, выныривает в реальность и распарывает свое запястье клыками, чтобы силой влить в Киранна свою кровь. Он распахивает глаза, огорошенный, но пьет. Немного, но достаточно, чтобы подстегнуть свои способности к восстановлению. Раш отбивает Ульни, но не может выбраться, и Торн осознает, что времени не осталось. Пора заканчивать. Она снова падает, появляется рядом с братом и забирает обоих друзей выше. У Ульни рассечено лицо и распорота шея, но тене не так просто убить.

Киранн, пришедший в себя, метает стеклянный клинок и отсекает глазастый язык, бросившийся к ним плетью. От боли Глаав ревет, на этот раз открыто, отчаянно, и для этого звука он размыкает сжатую глотку. Пользуясь этим, Ульнишарра и Киранн без страха ныряют внутрь. К последним глазам.

Тело-мир идет бесконечными непрекращающимися судорогами, зарастают пустые глазницы и выпадают крошащиеся в пыль зубы-клыки. Глаав утягивает в свое тело последние души из пространства вокруг, но Торн и Рашалид вырезают их быстрее, чем они успевают полностью вылупиться.

Жуткий спазм сотрясает реальность. Мышца глотки сжимается.

– Ульни! Киранн! – Торн отпускает Рашалида и падает за друзьями. Их почти сминает сокращением мышц, но Торн хватает обоих и утягивает за собой, и втроем они выпадают на траву чуть поодаль от воронки-рта. Рашалид формируется из бликов рядом.

За их спинами в последних судорогах корчится умирающее древнее существо, испуская огоньки замученных душ. Торн падает на траву, прижимая руку к кровоточащему боку. Киранн выглядит самым целым, у Рашалида от изнеможения выцветает кожа и глаза. Ульнишарра расцарапана и ранена, но держится хорошо. Каждый из них неуверенно оборачивается в сторону затихающего чудовища. Ни у кого нет слов.

Кроме Киранна, разумеется.

– Кто теперь поспорит с нашей легендарностью? Никто. Я буду на каждом приеме, в каждом другом Дворе задирать нос перед лордами и их свитой!

Рашалид закатывает глаза.

– Да будто тебе до этого что-то мешало так делать.

– Мне, – серьезно отвечает Киранн, – невероятно мешало то, что снобизм сократил бы количество желающих…

– Что. Здесь. Происходит.

Холодный голос Туиренна заставляет всех замолкнуть.

Торн нервно подскакивает на ноги, ощущая необъяснимую дрожь, и встречается взглядом с его золотым гневом. Он не прячет ни единой эмоции, статично-холодный, пепельно-графитный и едва различимый в затухающей темноте леса. Она отчаянно хватается за ту решимость, что привела ее сюда, пытается взять себя в руки, но подавляющая злость лорда Двора накрывает ее с головой и заставляет опустить взгляд. Торн хочет заговорить – сказать, что это было необходимо, что у нее был план, что другого выхода не было. Но воля Туиренна забрала ее голос и саму возможность говорить.

– Теналь, я…

Рашалиду едва ли удается пробиться сквозь невысказанный запрет, но одного резкого взгляда в его сторону достаточно, чтобы лишить голос брата последней силы. Туиренн медленно обходит их потрепанный израненный отряд, бесшумно скользит по темной траве. Все еще колышащийся труп хтонического чудовища замедляется в своих посмертных движениях, окончательно угасая и теряя последние проблески сознания. Туиренн изучает развернувшуюся перед ним картину с холодным бесстрастием, не выпуская ни единой эмоции или мысли.

Торн могла бы позволить себе проскользнуть в изнанку этого мира, ощутить его-истинного, но что-то останавливает ее в последний момент. Он решил закрыться сейчас, он не стремится показывать то, что у него на душе. Это единственный запрет, который она помнит, и решает оставить ему эту дистанцию.

Эмоции, от которых не получается закрыться – волнение Ульнишарры и искренний страх Киранна. От Рашалида тоже веет страхом, но каким-то другим, сладковато-горьким, словно бы смешанным с сожалением и наслаждением. Словно он согласен принимать последствия, зная, что глобальное значение сделанного ими того стоило.

Когда начинает казаться, что они на поляне одни, Туиренн оживает и резко возникает перед ними в ворохе графитно-черных перьев. Он обводит взглядом переливчатых глаз каждого из своих отголосков, задерживается на упрямом лице Торн. Затем, выдохнув через нос, он подступает на шаг к поглощенному страхом Киранну, грубо хватая его за голову.

… и целует в лоб.

Киранн обмякает со стоном, не совладав с потоком обрушившейся на него чудовищной мощи. Он падает на колени, лишаясь сил, дрожит и смеется. Ульнишарра округляет переливчатые розово-золотые глаза, когда холодные губы Туиренна касаются ее лба, с ее собственных срывается судорожный вздох. Рашалид встречает свой поцелуй достойнее, лишь стискивая зубы и закрывая глаза. Когда очередь доходит до Торн, она готова, встречает эмоциональный шквал своим собственным потоком в ответ.

На сотрясающий мир страх и тихую, полную неверия благодарность Аелисара она отвечает своим сгустком любви, сумбурным, слепленным наскоро и искренним – они не могли иначе, она не могла иначе, неужели он не понимает?

На его тщательно сдерживаемую, посаженную на тысячу золотых цепей злость из-за их опрометчивости она отвечает своей, раскаленно-белой, ярче собственного мотылькового сердца – это было их решение, ее решение, которое она с радостью приняла. Нельзя было терпеть дальше, он сам не стал бы терпеть, если бы положение древних договоренностей не стало столь шатким в последние годы.

На душащую его любовь к своим отголоскам, к детям своего Двора, она отвечает неряшливым, непонятным комком из смеха, недоверия, собственной искренности. Разумеется, это для него, но не только для него. Все, что она хочет донести – что он не один во всем творящемся ужасе, что есть те, кто готов бесконечно выступать на его стороне, как бы опасно это ни было.

Кажется, их контакт длился дольше, чем у остальных. Торн открывает глаза и поднимает взгляд на Аелисара – Аелисара, который будто бы не может перестать смотреть на нее, который глядит в самую бесконечную глубину ее души и видит самые потаенные уголки.

– Я бесконечно люблю вас всех, – едва слышно говорит он, не отводя взгляда от Торн. Ее сердце заходится светом, но она возвращает себя в реальность.

Туиренн отступает на шаг, вновь обводя взглядом поляну и гаснущее тело Глаава. Киранн так и сидит на земле, Ульнишарра прячет взгляд, и только Рашалид держит себя в руках.

– Вы не обязаны были. Вы не должны были. Я не жду ни от кого этого риска. И тем не менее… – Аелисар словно не находит слов. Разве это возможно? – …как вы можете удивлять меня, спустя столько лет? Когда я не жду уже ничего, вдруг оказывается…

– Яркая любовь запросто может зажечь кого угодно, Эрратт Туиренн, – хрипло говорит Киранн, поднимая привычно-самоуверенный взгляд на своего лорда. – Мы лишь пошли на свет и разделили ее.

Аелисару не скрыть быстрого взгляда, который он бросает на Торн, но он легко поворачивается так, чтобы казалось, что он лишь начал с нее. Рашалид склоняет голову, встречаясь с ним взглядом.

– Я люблю тебя, теналь, ты знаешь. И сделал бы это – попытался бы – даже если бы не было Торн с ее умениями.

– Если бы ты попытался и умер, Рашалид, я разорвал бы мир на куски, чтобы за тебя отомстить. За каждого из вас.

Он говорит это легко, словно в шутку. Торн не питает иллюзий: с той же легкостью он воплотил бы свои слова в жизнь. Именно поэтому она должна, обязана была справиться.

Чтобы не было больше жертв. Ни одной. Никого.

– Я бесконечно зол, что вы рисковали собой. Я бесконечно счастлив, что у вас получилось, – Туиренн вновь останавливается и замирает неестественно, получужой этому миру. Он здесь, и в то же время во множестве измерений одновременно. Словно смерть Глаава, как огромный груз, сброшенный с души, позволила ему ощутить себя свободнее, подступить еще на шаг ближе к исполнению плана.

Плана, в котором он лишается всего, чтобы существовать везде и всегда одновременно.

Болезненный укол заставляет Торн опустить взгляд. Нет, она не имеет никакого права сожалеть.

– Это наш подарок на Дилеаг Бладх, теналь.

Тихий голос Рашалида возвращает ее в реальность, и Торн удивленно смотрит на него. Дилеаг Бладх… Ночь Танца, Ночь Рождения, Ночь Обновления. Древнее сменяющего годы праздника Приамх Глеасс. Уже?..

Так… скоро?

– Нас ждет лучший Дилеаг Бладх, – Туиренн улыбается, и эта улыбка искренняя и светлая настолько, что Торн ощущает вину за свое замешательство. – И я готов отдать вам все, любимые, обещаю. Мы расцветем вновь, весь Двор Отголосков, каждая маленькая потерянная душа. Возвращайтесь домой.

Киранн и Ульнишарра исчезают моментально. Торн медлит, ничего не понимая, но Раш настойчиво тянет ее за руку.

– Что значит…

– Я объясню, – Аелисар отвечает тихо, теперь не скрывая глубокого взгляда на Торн. – Но сейчас я должен проводить старого врага в долгий путь.

– Но…

– Торн, – мягко зовет Рашалид. Она не хочет расставаться вновь, она не хочет уходить, но все же позволяет брату унести себя прочь.

XXII

Сегодня лес прячет живые звуки. Все, кто рожден Двором Отголосков, растворяются в естественном шелесте золотых кленовых листьев, музыкальном мерцании огоньков-душ и легком потрескивании старой темной коры.

Торн смещается на широкой ветке, предоставляя Молли больше места. Акробату достаточно того, что есть, но ему все еще неуютно в Темных Дворах, и Торн подсознательно хочется дать ему столько простора, сколько возможно.

Молли следит взглядом за медленным танцем огоньков в далекой богатой кроне дерева О'Динаваля. На его лице трудно прочесть что-то, кроме откровенной растерянности, но Торн все равно не в силах перестать искать. Он будто бы совсем другой: все еще ее Молли, смуглый, не без андрогинной красоты смешанной крови, с взглядом пусть и насмешливым, но пугающе взрослым для его молодого лица. Но вместе с этим он кажется гораздо старше и опытнее – что-то в каждом его движении, в интонациях и выборе слов, что-то неуловимое, без конца наводит на мысли, что Молли пережил гораздо больше, чем привык говорить. Не только здесь, в руках тене Двора Клыков. Пожалуй, только сейчас Торн в полной мере осознает, насколько тяжелым могло быть его прошлое до каравана.

– …У тебя такая длинная шея. Теперь, когда волосы короткие.

Молли вздрагивает от звука ее голоса и оборачивается с мягкой, едва заметной улыбкой.

– Это в тебе твоя опасная половинка заговорила, Торн? Напугать меня решила? Или залюбовалась, какой я вкусный?

Она подскакивает на ветке, свет вспыхивает вокруг в панической пульсации.

– Что?.. Нет, что ты, я не имела в виду, что…

– Успокойся, – он смеется, накрывая ее колено своей горячей ладонью. – Я шучу. Шучу, вот и все. Хватит трястись надо мной, Торн, пожалуйста.

Она отворачивается, теряясь. Пальцы жжет воспоминание о распустившемся кольце из крови, сделке с нечистью из леса. Стыд горчит в ее груди, его слишком много, и она не может не думать – если та тварь хотела насытиться ее эмоциями, почему оставила так много?

– Я должна была подумать о тебе раньше. Прости меня, я…

– Прекрати, пожалуйста, – Молли сжимает ее колено чуть сильнее, привлекая внимание. В его золотых глазах нет никакого осуждения, но от этого только тяжелее. – Начнем с того, что я вообще не так все это представлял. Это я тебя спасать пошел… а вышло наоборот.

– Никогда себе не прощу, что ты пережил из-за меня.

К ее удивлению, Молли смеется. Это невеселый смех, горький. Они избегали говорить о его времени в плену те несколько дней, пока он восстанавливался, но теперь, когда тема всплыла сама собой, от нее хочется убежать.

– Нечего прощать, Торн. Я принял решение пойти за тобой сам. Никто другой и не подумал об этом.

Что-то колет в груди, глубоко, где осталось ее прошлое. Караван был ее семьей девятнадцать лет, но за все время здесь Торн получила больше любви и признания, чем за все годы ранее. Словно она и не жила там, с остальными, а притворялась, тусклая и пустая. Постоянно пыталась подстроиться, угодить, стать идеальной. Каким диким это казалось сейчас – то, что она всю жизнь считала нормальным. То, что терпела, считая, что так и должно быть, что никакие ее чувства не настолько серьезны, чтобы действительно считаться проблемой. И только здесь… здесь, в логове чудовищ, у нее появился брат, ее вторая половина. У нее появились друзья. У нее появился… Аелисар, неизмеримо близкий, и обрисовывать эти чувства дальше ей было страшно.

Боль короткая и почти сразу исчезает. Нет ничего удивительного в том, что говорит Молли.

– Хорра переживала о тебе, Торн, – Молли чуть наклоняется, чтобы заглянуть ей в лицо. – Она боялась, что чудовище убило тебя.

Это… кажется слегка удивительным, и Торн поднимает на друга взгляд.

– Я думала, она будет рада, что я ушла.

– Она – твоя приемная мать, Торн. Она могла бояться тебя, но это не значит, что она тебя не любила.

Светлячки-души рисуют световые спирали в кроне великого дерева, и Торн следит за мерцающими линиями, словно те способны забрать ее переживания, если хорошо попросить.

– А Майли?..

Ей не нужно поворачиваться, чтобы понять, что Молли мрачнеет. Его взгляд скользит к теням на земле, он медлит с ответом, а когда, говорит, Торн не хочется его слушать:

– Она решила, что ты захотела убежать из каравана.

– Да. Разумеется.

Шумно выдыхая через нос, Торн проводит ладонью по лицу. Ее сестра… неродная, приемная маленькая сестра, которую она оберегала как часть себя, давно отдалилась. Это нужно было признать гораздо, гораздо раньше, но разве Торн могла? Как перестать цепляться за хоть кого-то, кто, как казалось, способен любить тебя безусловно?

– Майли просто не задумывается глубоко об этом, – неизвестно, что именно Молли хотел передать этими словами, оправдать или нарисовать глупой и недалекой. – Ни о чем, если так рассуждать. Она любит простые ответы на все. Это не потому что она хотела, чтобы ты ушла, Торн. Ей так проще дать себе поблажку. Что тебе хорошо где-то еще, а значит, можно не волноваться.

– Да, – тихо говорит Торн. Только чтобы подать голос, произнести хоть что-то, прервать эти объяснения и оправдания. – Знаю. Пусть, если так ей легче. Вышло, что не так она и далека от правды.

Молли вздыхает и пересаживается, расслабленно опираясь спиной о ствол древнего клена. Кажется, он не слишком рад, к чему пришел разговор, и Торн спешит перевести тему:

– Зато ты оказался героем, Молли. Пережившим жуткие испытания.

Он снова смеется, этим нехарактерным для него горьким смехом.

– Торн, давай договоримся больше не вспоминать о том, что меня поймал реликт, хорошо? И прекрати жалеть меня. То, что было там… не худшее из того, что я пережил.

Эти его слова бьют такой внезапностью, что Торн забывает обо всем. Разворачивается к нему резко, смотрит непонимающе: что может быть хуже плена у голодных мучителей?

– Что ты так смотришь? – у ее друга на губах улыбка, но улыбка эта болезненная, вымученная. – Я родом из Города-Бастиона, Торн. Там может… приключиться всякое, если не научиться прятаться и притворяться.

Бастион. Торн все чаще слышала, что жизнь в древнем Нерушимом Городе на самом деле испытание. В памяти всплывают жуткие шрамы Шаннлиса, его неестественно-нервное, настороженное поведение, как у дикого зверя; затем – напряжение в теле, в каждом движении Молли, когда караван останавливался в Бастионе, его отчаянное желание уйти за стены, вернуться к палаткам, его непривычно испуганные взгляды на маленьких улочках, по которым она его таскала.

– И об этом я хочу говорить еще меньше, чем о плене у реликта, хорошо? – Молли опережает ее вопросы, и она тонет в вязкой досаде. Она не может нарушить эти границы, не задаст ни единого вопроса, пока он не разрешит ей сам. Болезненное любопытство обидчиво стучится изнутри, и Торн заталкивает его глубже, заставляя себя спокойно кивнуть.

– Как скажешь. Но я всегда выслушаю, если только ты захочешь…

– Поверь, никому не нужно этого слышать.

Эта тайна повисает между ними густым темным пятном, но не нарушает нити их дружбы. Торн и сама была бесконечно скрытной с ним те два года, что они провели вместе в караване. Он уважал ее тайны, и он заслужил уважение в ответ.

Ей хочется сказать, что она принимает его условия, что впредь они будут говорить только о том, что ждет их впереди, но слова застревают внутри, когда она ощущает странное тянущее чувство. Это не требование, не ультимативное желание или строгий приказ. Это любопытная проба, легкая попытка понять, узнать, насколько она свободна.

Туиренн хочет видеть ее сейчас, но не требует присутствия немедленно. Глупый, будто она может так просто заставить его ждать.

– Я… мне пора, Молли, – она немедленно собирается, готовясь спрыгнуть на темную траву, патину маленьких стебельков. – Спасибо, что доверился… пусть даже только в этом.

Он улыбается яснее, искреннее, и легко пожимает плечами.

– Я не о чем не жалею, запомни это. И хватит винить себя.

Это сложнее сделать, чем сказать, но Торн кивает и соскальзывает вниз. Она может хотя бы постараться. Вина не нужна ей сейчас, когда она должна о многом поговорить с Аелисаром.

Она едва не врезается в Амишу, когда покидает поляну душ. Даит-аин кажется взволнованной, хватает ее за руку, смотрит огромными глазами.

– Торн, я должна показать тебе кое-что. Это очень, очень важно, и…

– Я не могу сейчас. Прости, правда, – что бы ни было у Амиши на уме, едва ли это действительно важнее того, что Торн должна обсудить с Аелисаром. – Я найду тебя сразу, как освобожусь.

– Торн…

Она не слушает, проваливаясь в теневое пространство.

Его легко найти в самом темном месте, в сердце Двора. Там, где вьется и заплетается тропинка меж розовых кустов, где золотой свет лепестков гаснет, а путь ведет только в полную терний темноту. Торн знает об этом месте в розовом саду, но ранее не заходила сюда – не решалась, не успевала, отчего-то думала о другом. Теперь это кажется ей правильным: здесь, в этой загадочной, сокрытой и потерянной темноте, она не должна была впервые очутиться одна.

Аелисар проводит пальцами по острейшим шипам, и те тянутся вслед, становясь только опаснее. Торн замирает на мгновение, вновь отмечая, насколько хорошо он смотрится в глубине темного леса. Не вырывающийся бесконечно наверх правитель, но самая вплетенная в эту землю часть. Ее сердце.

– У тебя нет трона.

Он реагирует на ее слова улыбкой и тихим смехом. Оборачивается, глядя на нее из-под упавшей на глаза темной пряди.

– Нет.

– У Айтуэти он есть.

– Но зачем он мне?

Этого вопроса достаточно, чтобы все стало ясно. Верно, ему не нужен никакой бессмысленный символ статуса. Он стал Лордом Двора, чтобы отдать лучшее своей земле, и полностью стал ее частью.

Наверное, именно так должны были восприниматься боги из-за Вуали, когда еще были живы. Вот о чем писали в старых книгах, говоря, что каждый из тех богов одновременно и личность, и воля, и само время-пространство своего домена.

Ассоциация растекается на языке горечью, впивающимся под кожу напоминанием. Торн переводит взгляд с Туиренна на терновые ветви и только тогда осознает, что в стеблях затаилось кое-что чужеродное.

Она видит контуры птичьих клювов, сросшихся с камнем старой арки. Резьба на камне столь четкая, что изображенные перья кажутся настоящими. Или…

…или они и есть настоящие.

– Знаешь, что поражает меня в тебе, Торн?

Голос Аелисара заставляет ее поднять взгляд обратно к его лицу. Он смотрит пристально, его легкая улыбка никуда не делась.

– За все время, что ты здесь… в ненависти, в страхе, в сомнении и взаимности, за все принятые тобой решения и совершенные поступки… ты никогда, ни разу не спросила, что будет с тобой.

Торн ошарашенно моргает. Она и вправду не спрашивала, приходит осознание. Не думала об этом, словно ее судьба не имеет никакого значения. Словно нет никакой судьбы там, впереди, в том будущем, где Аелисара больше нет.

Она молча смотрит, как Туиренн стягивает перчатки с тонких рук, как закатывает рукава. Вновь пробегается взглядом по вязи черных прожилок под его кожей. Она не чувствует, чтобы хоть что-то изменилось – она все еще не знает, чем грозит их общее проклятье, и все еще не спешит спрашивать его.

– Я тоже не спрашивал. Мне некому было довериться, некому было мне объяснить. Но тебя я не подведу.

Она поднимает глаза и встречается с ним взглядом. Аелисар протягивает ей руку, словно приглашая на танец, и она делает один маленький нерешительный шаг в его сторону.

Когда он касается ее, Торн не прячет своего замешательства. Грискорнец только смеется, привлекая ее к себе, прижимая к груди и обнимая за плечи. Теперь, находясь рядом с ним, она видит, как тусклыми золотыми огнями пульсируют под землей энергетические корни, расходящиеся от Туиренна по всему розовому саду.

Часть Двора. Буквально.

Теперь, находясь рядом, она видит, что скрывали терновые стебли. Это действительно старая каменная арка, надколотые и едва целые Врата за Вуаль. Черепа ворон, перья, птичьи кости – все это говорило о Расгарексаре, Вороньем Господине.

Он хранил Врата старого бога в сердце своего дома.

– Его Врата… – Туиренн медлит, хмурится на мгновение. – От старой привычки говорить, как Его культисты, не отделаться. Бог спит мертвым сном, а след его безумных поклонников остался, что здесь, что в Нерушимых Городах. Они переживут всех, не сомневаюсь.

– Если сам Расгарексар спит, почему ты показываешь мне его Врата? – Торн не сдерживается от любопытного взгляда. Так близко, она в который раз чувствует себя неловко от осознания, насколько Туиренн выше нее.

– Бога нельзя полностью убить. Иначе он не был бы богом, – улыбка исчезает с бледных губ, Туиренн переводит взгляд на пустое пространство в арке. – Их часть всегда была и будет жива там, за Вратами. По сути своей, только материальный мир и несколько ближайших к нему иных слоев слишком тяжелы для постоянного присутствия подобных существ. В остальном они полностью занимают пространство любого измерения и любого слоя реальности. Они не тела и не сущности в телах, Торн. Они – абсолютно все, вся эта вселенная за Вратами. Отличие между тем, к чему имеем доступ мы с тобой, и измерениями богов, в том, что там все отмечено единой энергией, каждого отдельного бога. Единая неуловимая связь, какое-то подобие… порядка?..

Ей кажется, она начинает понимать. Ее навыков достаточно, чтобы начать разбираться в природе этих умений.

– Делать все то, что можем мы с тобой, проще в чьем-то домене, верно?

Туиренн вновь улыбается, без слов благодарный за ее догадливость.

– Именно. Отличное пространство для тренировки, не находишь? Настоящей, не имитации. Только ты и я.

«Только ты и я». Неизвестно, откуда взялась эта робость, что заставляет ее выбирать слова, ведь раньше она высказывала все свои мысли Туиренну прямо в лицо, даже когда верила, что делать это опасно для жизни. Однако сейчас, так близко к нему, она не позволяет себе сказать то, что на самом деле у нее на уме: она предпочла бы услышать эти слова от него в совершенно другой обстановке.

– Это необходимо?.. – ей не хочется оказываться во Вратах немертвого бога. Ей хочется провести это время иначе, обнять Аелисара и не позволять ему ускользнуть. Потратить часы на воплощение чувств, а не напоминания о грядущем.

– Нет, – отвечает грискорнец спустя небольшую паузу. Оттенки лукавой улыбки отражаются и в его интонациях, и Торн хмурится, раздраженная этой насмешкой. – Но увлекательно. И полезно для налаживания гармонии с твоими навыками.

Она вздыхает и опускает голову. Приходится напомнить себе о данном обещании, о значимости происходящего. Не хочется верить собственным мыслям, вместо этого позволив себе хотя бы капельку эгоизма.

Аелисар ждет еще немного, но не получает прямого ответа. Он и без слов знает, что Торн согласится с ним в конечном итоге, хотя кажется, что ему нужно услышать ее согласие.

Одним широким шагом он входит в пустые узкие Врата, не отпуская ее руки, и Торн послушно ныряет следом за ним в обманчивую пустоту проема.

Они проскальзывают сквозь покрытое бархатными вороньими перьями поле битвы, сквозь призрачный зал, полный запаха гнили и блеска сырого мяса. Сквозь черные леса, где скелетов висельников больше, чем деревьев, и холодное море, полное мертвецов… Все меняется. Звуки меняются. Они многими, многими уровнями глубже того, куда она проникает обычно. Сперва кажется, что воздух иной, но почти сразу она понимает, что его вовсе здесь нет, дышать ей не требуется. Ее собственный силуэт меркнет и тусклеет, а фигура Аелисара полностью поглощена тенями, словно они оба в одно мгновение потеряли возможность отражать свет. Все, что есть вокруг, – полнейшая темнота, отсутствие ориентиров, отсутствие равновесия. Торн хочет сделать шаг, но понимает, что под ней нет опоры, а она сама неспособна придать своему телу хоть какое-то движение, потому что ее движения неспособны встретить сопротивление.

Загораются фиолетовые огни, и с ними расцветает окружающая тьма одним безграничным вечно ночным небом, словно она потерялась там, за пределами мира. Но эти огни не имеют никакого отношения к звездам, они – искорки сути Старого Ворона.

Аелисар предлагает ей свою руку и словно отделяется, дымкой проскальзывая мимо и возникая перед ней расплывчатым, бесконечно растягивающимся силуэтом. Единственное, что живо в нем – золото его глаз, переливчатые огни, и вплетенное в костяные ветви темное сердце. Пространство вокруг жаждет потушить эти огни, изменить их свет на собственный, Торн чувствует это с пугающей отчетливостью. Это невозможно. Каким бы сильным и могущественным богом ни был Расгарексар в прежние годы, одно лишь воспоминание не может загасить огни того, кто способен соперничать с ним.

«Я мог бы уйти сейчас, если бы ты помогла мне», – звучит прямо в сознании Торн, словно мягкий голос Аелисара стал ее собственным. Она не хочет этого слышать, но не знает, как возразить, будучи… ничем.

«Просто доверься мне. Откройся», – Аелисар тянет ее, кажется, словно он впитывает в себя ее светлую суть. Не сразу, но она осознает, что их контакт и вправду не имеет ничего общего с ними самими – это их странная сила внутри ищет способ настроить связь, соединиться полностью. Чудовищных усилий стоит Торн отпустить себя, позволить сойтись с Аелисаром на едином, чуждом уровне; она с трудом заставляет себя сосредоточиться.

Ей кажется, этот запредельный мир высасывает ее кровь, ее сущность. Кажется, Аелисар забирает ее жизнь. Волной накрывает тянущая, нарастающая боль, опустошающая, не имеющая привязки. Торн содрогается, хочет высвободиться, но… не может.

Она не может пошевелиться. Она не может ничего. Ее не существует больше, она – часть Аелисара, и он может распоряжаться ей так, как пожелает. Ее сквозящая тьма течет, опустошая, в его теневую суть, словно все ее проклятье капля за каплей переходит к нему, и его очертания теряются, расплываются. Торн хочет кричать, остановить это, ее захлестывает паника, но все это мигом растворяется в полнейшем ничто. Даже эмоции он может отнять, забрать себе. Он способен поглотить ее целиком.

«ЮНАЯ КРОВЬ, – звучит в ее сознании. Чуждый голос, скрипучий, каркающий голос, насмешливый и злой. – НЕТЕРПЕЛИВАЯ ЮНАЯ КРОВЬ. ЖАДНАЯ ДО ПИРШЕСТВА ЧУЖИХ ЖИЗНЕЙ».

Расгарексар – или его часть, самая малая, ничтожная, лишенная разума и осмысленности – чувствует то, что происходит здесь. От Торн остается лишь последний огонек ее сердца, который бьется в отчаянии, неспособный просить пощады.

Что происходит?.. Что он делает? Сейчас, почему он делает это сейчас?

Она не знает, что именно с ней происходит, но это не может быть хорошо. Не может быть правильно. Аелисар… Аелисар не лжет, он не скрывает чувств, он не может так просто…

Он не может. Он не станет. Ему попросту незачем.

Она обещала помочь, она дала свое слово. Дело в сомнениях? В ее чувствах? В том, сколько раз она пыталась проводить между ними границу, которую не стоит пересекать, напоминая о том, чем все неминуемо закончится?

Нет. Нет, нет, нет, это невозможно. Он знает, что она не станет поступать, как Касклетара, знает, что она даже не думала предавать его доверие. Он… не может…

Аелисара – то, что остается от него – не разглядеть, словно еще мгновение, и его не станет вовсе. Но вдруг течение силы прекращается, по Торн бьет острая, обжигающая чужая боль. Часть ее сил возвращается резко, словно ее бьет хлыстом, и она получает возможность двигаться. Выпадает обратно на усеянные костями поля, за ними – в темные воды, и, наконец, больно бьется спиной о темную траву сада, выпав из старых Врат.

Туиренн падает следом, но в последний момент успевает собраться, припадая лишь на одно колено. Он тяжело дышит, и Торн понимает, что едва не задыхается сама. Только вот она не может сказать наверняка, это от пережитого опыта или от разрастающейся в груди боли.

Она хочет позвать Туиренна по имени, но осознает, что боится. Боится его ответа, боится, что он вновь передумает, втащит ее внутрь. Он не может отнять силы без ее согласия, но это не помогает заглушить иррациональный страх.

Торн не знает, что стало с ее отметками, но прекрасно видит, что черные линии Аелисара разрослись дальше. Словно трещина на прекрасной статуе, одна из особенно длинных черных прожилок вьется по его шее и линии челюсти и пересекает уголок губ. Виски и скулы теперь тоже затронуты.

Почти… почти полностью захвачен.

Дыхание перехватывает, она подскакивает на ноги и бездумно бросается прочь. Вспышка теневых перьев ослепляет ее, Аелисар в одно мгновение возникает перед ней и, грубо хватая ее за лицо, накрывает ее губы своими.

В панике она спешит оттолкнуть его и свои силы прочь, не позволить ему задурить ей голову снова. Туиренн целует ее только настойчивее, клыки царапают губы, она дергается прочь, но все тщетно. От него не убежать.

Аелисар судорожно выдыхает и шепчет ей в губы:

– Нет… нет, подожди. Позволь мне… посмотри, что я чувствую, – и, поднимая взгляд к ее глазам, добавляет почти беззвучно: – Пожалуйста.

Доверие. Он просит довериться ему? После того, как только что чуть не…

Доверие…

Выбор. Выбор, который она делает вновь, вопреки голосу разума.

Ее сметает сумбурным потоком. Его неуверенностью, его страхом, что ничего не получится. Что она не поверит, передумает, ударит его в спину, как Касклетара, или попросту откажется помогать. Ему необходимо ее согласие, его можно вытянуть обманом. Нужно лишь начать, и все получится. Он не лгал ни в чем, но каждые его обещания можно было бы трактовать по-разному – и он действительно хотел уйти сейчас, застав ее врасплох, не дав ей времени и возможности лишить его этого шанса. Единственного шанса.

Импульсивное решение. Не ложь, не нарушенное обещание показать ей Дилеаг Бладх, но продиктованный страхом порыв.

Это необходимая мера, то, чем он собирается стать. Он торопится не только потому, что у его народа мало времени – с каждым мгновением в нем зреет чувство, абсурдно новое и сильное для кого-то с таким количеством лет за спиной, как у него. Это чувство не дает ему покоя, жжет и жжет, и ему кажется, что предать этот план может не Торн, а уже он сам, если только позволит себе еще немного поддаться.

Он торопится, потому что боится. Ее чувств. Своих.

Он мог сделать все сейчас – хотел сделать сейчас. Но вот они стоят здесь, в реальном мире, потому что он… не смог.

В груди не было так больно даже после предательств тех, кого он любил. Когда предают тебя, это всегда больно, но раны заживают, пусть и оставляя после себя шрамы. Но когда предаешь ты сам, предаешь сознательно… эти рубцы не перестают кровоточить никогда, и кровь в них едкая, ядовитая и жгучая.

Ее разбитое сердце, ее непонимание и горящая боль там, внутри, оказались тем единственным, с чем Эрратт Туиренн не сумел совладать, что не сумел побороть.

Торн выталкивает прочь панику и надрывно-мучительную тяжесть Аелисара прочь, и понимает, что ее лицо мокро от слез. Она поднимает взгляд и вновь видит так близко золотой взгляд, бесконечно родной. То чувство, которому он не решился дать имя, цветет в его взгляде ярче пожара.

– Оно, кажется, получает какое-то извращенное темное удовольствие, так разрывая меня на части, – говорит он, и они оба понимают, о каком чувстве речь. – Потому что я не могу тебя отпустить. Я не могу лишиться тебя, Торн, я не могу.

Она всхлипывает и целует его, будто это может как-то исправить случившееся. Но исправить то, что происходит между ними, невозможно. И даже если не называть вещи своими именами, истину не скрыть.

Торн ждала этого вечера, но теперь боится его.

Дилеаг Бладх божественно богат естественной жизнью. Этот праздник напоминает картины художника, отрицающего реализм. Отрицающего до полного отторжения, иначе нельзя объяснить столько непередаваемо прекрасных лиц и образов.

Они все здесь, золотые отголоски. Не только грискорнцы, эгидианцы и викториане, даит-аин в их бесконечной суете; здесь и жители леса. Самые разные, от прекрасных огней и неуловимых в тусклых отблесках образов до гигантских детищ темных пещер и неприятных насекомообразных чудовищ-сделочников. Торн видит выводок той, кто обменяла сон ее каравана на воспоминание о Молли, видит почти живые лица оживших деревьев, оплетенных паутиной забытья. Видит существ, описать которые ей не хватает слов, прекрасных и ужасных одновременно, непостигаемых и не имеющих границ. Она не понимает языка половины этих диких гостей, но знает, что они здесь ради Туиренна и того, что он каждый год готов им отдать.

Всего себя. Все свои силы, чтобы подстегнуть диковатую энергию Темных Лесов к движению и рождению новых существ.

Этот жужжащий рой жизни собирается под деревом О'Динаваля, огни душ в кронах которого горят яркими звездами. Вновь рекой льется дурманящее игристое вино реликтов, музыка оглушает, гирлянды светлячков хаотично перемещаются и опьяняют своим танцем.

Амиша, в стальном и серебряном цветах, ищет Торн в толпе. Торн не нужно фокусироваться, чтобы ощутить ее пристальный взгляд, но видеть ее сейчас совсем не хочется. Вместо этого Торн прибивается к Рашалиду и Молли, застывшим в стороне от остальных.

– А, Торн! – Молли не изменяет своей улыбке и веселому нраву, но Торн знает его достаточно хорошо, чтобы понять, как он раздражен. – Я уже хотел идти и искать тебя. Твой брат настолько мрачен, что единолично убивает дух праздника.

Раш не треагирует. Не огрызается, не отвечает, только смотрит на сияющее дерево О'Динаваля, будто оно должно ему ответы. Торн ловит отголоски его горечи и боится, что знает причину.

– Поговори с ним, а то это невыносимо. А я пока пойду найду Шаннлиса, – Молли улыбается и по-дружески хлопает Торн по плечу. – Потанцуем потом?

Она невнятно кивает, не отводя взгляда от брата. Ей не нужно задавать вопрос вслух, он скалится и почти сразу переводит на нее свое внимание.

– Я не в настроении.

– Я вижу, Раш. Но мне казалось, ты любишь Дилеаг Бладх.

– Все любят Дилеаг Бладх. Энергия лорда Двора может коснуться нас всех напрямую, и после праздника рождаются новые тене. Я в восторге.

– Ага. Вижу это так же четко, как твое настроение.

Он вздыхает. Опускает взгляд, ерошит короткие белые волосы.

– Я не хочу верить, что это его последний Дилеаг Бладх.

…Она была права. Она знала, что гложет брата, чувствовала это с той же силой, а сейчас еще интенсивнее.

– Ты знал, что так будет.

– О, прости, сейчас перестану грустить.

Она отворачивается. У душ О'Динаваля нет ни для кого ответов, но больше ей никуда не хочется смотреть, чтобы не встретиться ни с кем взглядом.

– Он все решил, Раш.

– Я знаю. И знаю, что это необходимо. По крайней мере, в его понимании. Но я просто не могу, понимаешь? Смириться.

Торн смеется, и ее смешок сочится горечью.

– Я понимаю. И тоже не могу думать ни о чем другом. Не вижу красоты этой ночи, будто все это какой-то фарс.

Рашалид молчит, его улыбка кривая и вымученная, и он качает головой, будто говорит с неразумным ребенком.

– А вот это просто возмутительно. Даже оскорбительно, я бы сказал. Не прощу тебя, если ты не оценишь красоты этой ночи.

Ей хочется отругать его за попытку перевести тему, но Торн и сама понимает, как это бессмысленно. На новый виток выходит музыка, и ее почти раздражает, как сильно хочется раствориться в ней и забыть о плохом.

– Закрой глаза, – говорит Рашалид мягко. – Закрой и забудь о тревогах. Я видел Дилеаг Бладх ранее, но для тебя этот опыт первый. Позволь себе оценить его полностью.

– Раш…

– Просто попробуй. Прямо сейчас.

Она вздыхает и, вопреки своим тревогам, слушается. Стоит лишить себя зрения, как расцветают все оттенки других чувств: она ощущает каждую ноту живой линией, ловит кожей холод напитанного энергией воздуха, теряет себя в запахах.

Искрящееся вино. Дикие золотые розы. Дождь и северный ветер. Оттенки крови.

Торн не осознает, как приоткрывает рот, позволяя себе ощутить все еще более полно, языком. Губами и кончиками клыков. Ей хочется запрокинуть голову, упасть назад и позволить огонькам подхватить себя – она не знает, откуда берется уверенность, что все произойдет именно так.

Что-то тянет ее в сторону, ее тело невесомо и движется словно подхваченное течением. Она легко бьется о другие тела, когда что-то втягивает ее в толпу, и жар чужой энергии обволакивает ее густым дурманом. Она судорожно вздыхает, чувствуя прикосновения на своих предплечьях, и отчего-то знает, что эти касания не принадлежат нежеланному чужаку; ее словно уводит в глубину сам Двор Отблесков и Отголосков, и она повинуется, позволяя себе стать всего лишь одной из нот в этой мелодии.

Она кружится со всеми в унисон, но вместе с тем осознает, что ведет свою собственную линию. Естественность происходящего пугает ее, и Торн на мгновение теряет синергию, раскрывает глаза – только чтобы увидеть перед собой звезды вечно ночного неба темной стороны мира. Кроны древних кленов расступились, открывая небеса для тех, кто собрался у земли.

Тело становится гибким, как никогда ранее, даже в сравнении с воспоминаниями о ее прошлом арлекина. Она скользит взглядом по единственным недвижимым ветвям, по огонькам душ в листве, и словно магнитом, ее взгляд притягивается к темной фигуре, вокруг которой сегодня собрался весь темный Двор.

Туиренн встречается с ней взглядом, бесконечно-очаровывающий, окутанный золотым свечением, такой непривычно небрежный. Растрепанные короткие волосы, полурасстегнутая рубашка, открытые руки в темных прожилках их общего проклятья – он прекраснее любой картины, существующей или еще нет. Торн сама не осознает, как улыбается ему – а он улыбается ей, и оттого ее собственное свечение идет мягкой волнующей рябью.

Аелисар поднимает руки к небу, запрокидывает голову и выдыхает. Свечение душ в дереве О'Динаваля собирается в причудливо переплетенные нити, и эти нити оплетают его, впитываются внутрь, вновь рождаются из кончиков его пальцев. Он небрежно и легко кружится, вслепую переступая с ветки на ветку, и свет вьется за ним рисунком сложной, сумбурной симфонии. Кружатся в танце все, кто собрались на праздник, их собственный свет тянется к Туиренну как светлячки тянутся к огню, и он легко поглощает его, переплетая его внутри себя, рождая из него новые линии, ноты и мелодии.

Катализатор. Центр. Ядро зарождающейся звезды.

Торн никогда еще не ощущала себя частью чего-то, столь значимого. Ей кажется, что-то вытягивается из самой ее сути, из костей, плоти, кончиков белых волос. Ее опыт, ее боль и страхи, ее откровения, все это танцует вокруг и переплетается с чужими чувствами и историями. Торн не теряет ни части себя, но знает, что прочь уходит лишь самое тяжелое, самое гнетущее. Уходит, чтобы стать чужим опытом, родиться заново вместе с другими такими же несформированными образами, когда-нибудь стать личностью, новой жизнью.

Она никогда не думала, что такое доступно для рожденной из плоти полукровки, но в этот момент, опьяняюще-легкая в своей новообретенной свободе, она осознает, как правы были все те, кто говорил, что ее дом здесь. Дело не только в этом месте, диком и жестоком Дворе Отголосков – дело в том, кто стал для нее настоящим домом, когда она даже не осознавала полного смысла этого слова.

Она видит в стороне оторванного от толпы Рашалида – ее половину, ее брата, кусочек ее души.

Она слышит смех Ульнишарры, чувствует беззаботное счастье Киранна, сбивчивые образы остальных.

Наконец, она открывает глаза и смотрит на того, кто горит ярче любого солнца.

Аелисар ловит на себе ее взгляд, и тогда время перестает существовать. Ни звуков, и движения тел вокруг, ничего иного – только не нуждающийся в словах контакт между ними. Торн смотрит, как он замедляется, как протягивает к ней руку, тоже неспособный оторвать взгляд. Мгновение вечности.

Мир взрывается золотой вспышкой, криками восторга, безумного удовольствия. Она пошатывается и чуть не падает, но знакомые руки ловят ее.

Он близко. Рядом. Касается ее так, как не касался никогда и никто. Она не осознает, как глупо улыбается, но видит его улыбку, без сомнений, такую же. Ее руки сами собой обвивают его шею, и он смеется, кружа ее в танце. Ее бросает жар от столь близкого контакта, кожа горит, а одежда кажется раздражающе грубой. Она неспособна оторвать взгляд от золотых глаз Аелисара, как он неспособен оторвать свой взгляд от ее голубых. Мир сужается только до них двоих, и Торн сама не осознает, как целует Аелисара. Его длинные пальцы зарываются в ее встрепанные волосы, она отталкивает прочь все лишнее, всю его мощь, сосредотачивается только на ощущении его разгоряченной кожи и требовательных поцелуях.

Кажется, что больше нет земли под ногами. Что нет ничего, кроме них двоих в абсолютно пустом пространстве.

Она ощущает его длинный язык, не сдерживается, кусается. От вкуса его крови пространство начинает кружиться в неистовом вальсе, и она хватает ртом воздух, но Аелисар не отпускает ее, не позволяет отстраниться.

Они потеряны друг в друге.

Голова кружится, когда они, наконец, отпускают друг друга на мгновение. Торн тихо смеется, не осознавая причины своего глупого счастья. Не сразу замечает, как изменился тон праздника.

Их окружают объятия, чужие бесстыдные танцы на грани, дикие поцелуи, выпущенная острыми клыками кровь. Единство этой волшебной ночи сплетено настолько тесно, что ее с Аелисаром помешательство разлилось на всех вокруг.

– Идем, – улыбается он и тянет ее за руку.

Они скользят между переплетенных тел, прячутся от огоньков в непроглядных тенях. Аелисар вытаскивает ее туда, где воздух освежающе холоден, как лесной родник, поднимает с собой на крепкую ветку. Она не успевает оглядеться, как он вновь целует ее, жадно, голодно, и она более не способна мыслить внятно. Его руки касаются ее ребер, талии, бедер, пальцы играют с застежками праздничного белого камзола. Торн позволяет ему снять с себя камзол и смеется, когда ощущает легкое царапающее прикосновение клыков на своей шее.

– Я… я так хочу попробовать тебя, Торн.

От самых костей до последнего закутка ее тела проходит пугающая дрожь. Она никогда и не подозревала, что способна реагировать так на чьи-то слова, на чей-то голос.

Возможно, она глупа, но это больше не имеет значения. Она наклоняет голову, предоставляя ему доступ к своей шее. Он смеется, и этот смех отражается от ее белой кожи.

– О, нет, нет, нет, – он касается ее лица, заставляет посмотреть на себя. – Я хочу касаться тебя, до самых костей, до самой души. Я хочу попробовать каждую частичку тебя. Освежевать твою душу своим языком.

Она ощущает холодок на спине и необъяснимый жар внутри самой своей сути. Ее бросает в краску, и она неловко смеется.

– Жутко.

– Прости. Я раб этих чувств.

Ее пугает, насколько сильно ей хочется просить его воплотить эту угрозу в жизнь. Она прячется, вновь целуя его. Пальцы сами по себе скользят по застежкам его одежды, и ее больше не волнует, сколько вокруг может быть любопытных глаз и ушей.

Она устала ждать и устала бояться. Ее сердце и так будет разбито. Но пока что…

Аелисар отстраняется, касается ее лба своим. Его голос грустный, когда он тихо замечает:

– Теперь твой поцелуй горчит.

Ей не хочется думать об этом.

– Разве можно винить меня в этом?..

Он проводит пальцами по ее волосам, прячет за ухо белую прядь.

– Но сегодня я твой. Мои обязательства перед Двором Отголосков выполнены, и до утра я полностью принадлежу тебе. Я – твой трофей сегодня, Торн. Ты можешь делать со мной все, что пожелаешь.

От его сладких слов ломит в костях. Она позволяет ему притянуть себя ближе, упирается коленями в ствол дерева по обе стороны от его бедер. Ощущает его напряженное тело, подается ближе, снова тянется к его губам…

Ее трофей. До утра.

Обязательства выполнены.

Она отшатывается от него как ошпаренная, пытаясь унять предательский жар. Аелисар непонимающе моргает, огорошенный столь резким разрывом контакта, хватает ртом воздух. Его взгляд все еще затуманен.

– Что… В чем дело? – он кажется таким невинно-удивленным, что у Торн внутри разгорается ярость. Белая, слепящая, и сейчас она благодарна этой ярости за то, что больше не ощущает своих прежних желаний.

– Смеешься?.. – она отодвигается еще дальше, только бы не поддаться его теплу снова. – Это твоя последняя живая ночь, Аелисар. Ты собираешься закончить все после праздника.

Он смотрит на нее с легким непониманием.

– Ты знала, что скоро…

– Я знала, что это будет скоро. Но не то, что ты собираешься отдать мне себя как последнюю подачку, чтобы утром я проснулась с дырой вместо сердца и полной пустотой там, где должны быть воспоминания о тебе.

Вот почему это должно было случиться после Дилеаг Бладх. Наполненность и эйфория после праздника должны были замаскировать момент, когда его просто не станет в памяти всех, кто когда-либо его знал.

Торн запускает пальцы в волосы. Смеется горько, отчаянно. Последняя ночь и полнейшая пустота, следующая за ней.

– Торн… – зовет он мягко, устало. Она не отзывается и не смотрит на него, боясь, что чувства предадут ее вновь. – Торн, ты все знала с самого начала. Ты согласилась. Ты знаешь, как это важно.

Она качает головой. Нет, это невозможно. Как она может раствориться в нем, осознавая, что потом все, чем он был для нее, просто сотрется из ее памяти? Как теперь она вообще может…

– Торн…

Она ощущает его касание на своем плече и дергается, сбрасывая его руку. Он не виноват, и хуже всего то, что он еще и прав. Она знала, чем все закончится.

– Мне нужно… проветрить голову. Прошу, Аелисар, мне нужна минута.

Ничего не изменить. Она теряет драгоценные моменты, которые может провести с ним. Они еще могут быть вместе.

В груди не просто зияла дыра – она горела, разъедая душу как огонь разъедает пергамент.

Она спрыгивает с дерева. Бежит в темноту, дальше от музыки, голосов и счастья переплетенных тел. Только мгновение тишины, ей нужно лишь немного спокойствия – которое не поможет, потому что не поможет уже ничего.

Когда перед ней из-за деревьев выскакивает Амиша, Торн готова взвыть. Ей не нужно это сейчас, только не паранойя тревожной даит-аин, только не ее дурные теории…

– Торн… – Амиша заглядывает ей в глаза, берет ее за руку. – Торн, умоляю тебя. Другого времени не будет. Ты должна увидеть это. Пожалуйста… ты все поймешь.

Амиша тянет ее за руку.

У Торн нет сил сопротивляться.

Амиша тянет ее в темноту розовых кустов, мерцающих ярче обычного этой праздничной ночью. Торн позволяет тащить себя как невесомую вещь, не сопротивляясь. Она потеряна в своих мыслях, потеряна в сожалениях, которые опутывают ее терновым лабиринтом и не дают выбраться.

Это несправедливо. Почему все должно быть именно так?

Почему только когда истории заканчиваются, начинаешь ощущать все полностью?

Она виновата во всем сама. Она допустила это. Бросилась в этот огонь, в него, и позволила себе сгореть.

Ее собственная вина.

Она плетется за Амишей, будто идет на собственную казнь. Коридор за коридором, сад за садом, зал за залом. И наконец – к черной, потерянной в глубине поляне. К месту, в которое нельзя попасть просто так, лишь зная, что ты ищешь. К месту в самом сердце Двора.

Золотые розы и старинная роспись. Здесь, кажется, нет ничего, кроме обугленных деревьев, древних цветков и руин. Черные коряги тут и там, странно переплетенные…

Нет.

Черные обугленные кости с оттенками самого разного спектра переплетаются с перьями, лепестками, шипованными ветками розовых кустов. Черные кости, которые кристаллизовались и изменились. В центре – совершенная, доведенная до конца узкая и высокая арка, оформленная медными костями, почти свежими, с черепом во главе композиции.

Медные кости, медная рука держит медный меч.

Все, что осталось от Скевлаттала, бывшего лорда Двора Пламени, формирует практически различимый проем. Позолота лишь начинает оплетать этот каркас, но Торн понимает, что, когда последний элемент займет свое место на той стороне, все здесь будет выполнено в цветах нового бога.

– Знаешь, что это?

Голос Амиши звучит бесцветно. Она стоит неподалеку, заставив Торн встать как можно ближе к Вратам. Не имеет значения, насколько давно старые боги уснули или умерли, очертания Врат узнает каждый, кто рожден и вырос в Вайклире.

Соурэ'аленай, Врата за Вуаль. Собственная арка Эрратта Туиренна, дверь в будущее, которое его народ начнет без единого воспоминания о нем.

Подтверждение, которое не было необходимо и которое бьет больнее пепельного кинжала.

– Это Врата бога, Торн. Его Врата. Он собирается стать…

Торн не дослушивает. Она смеется, горько, отчаянно, опускается на колени, прячет лицо за волосами, запускает пальцы в спутанные пряди. Амиша… Амиша, наивная, глупая, зацикленная Амиша. Думает, что совершает какое-то откровение, раскрывает шокирующую правду. Думает, что Торн будет достаточно тяжело узнать о Вратах, чтобы принять какое-то выгодное для Амиши решение.

Это смешно.

Грудь, горло разрывает от давящей изнутри боли, Торн задыхается, раскачивается из стороны в сторону. Глупая, глупая Амиша. Думала, что нанесла удар своим «откровением».

Удар – то, что все это неизбежно, уже решено. Удар – что последний штрих в картине бесславной смерти Туиренна Торн нанесет сама.

Это… слишком. Почему она должна это делать? Почему должна вырывать свое сердце, едва найдя его?..

Амиша опускается на колени рядом с Торн, пачкает изящное платье. Касается маленькими руками запястий Торн, заставляет ее убрать руки от лица и заглядывает своими черно-серебристыми глазами в глаза Торн.

– Шшш, – она утирает слезы, о которых Торн и не подозревала, гладит ее с лаской родной души. – Я понимаю, это больно.

Нет. Она не понимает. Но спорить с ней всегда было бесполезно.

– Есть выход, понимаешь?

Нет никакого выхода, Торн знает это. Но она слушает, не в силах лишить себя шанса на надежду.

– Рашалид кое-что знает. Пойдем к нему, он все объяснит.

Торн качает головой, но вновь безвольно позволяет поднять себя на ноги. Что бы ни замышляла Амиша, брат хотя бы сможет понять настоящую причину ее слез.

Они прячутся от других, ища эгидианца. Это совершенно не нужно, все слишком заняты праздником или друг другом, чтобы замечать скользящие мимо них тени, но Торн ничего не может с собой поделать. Ей хочется сжаться, не существовать – никогда не рождаться, чтобы не прийти к этому моменту, чтобы не чувствовать этого удушающего отчаяния.

Она не сразу осознает, когда на нее налетает кто-то знакомый. Привычный, родной, теплый – Молли обнимает ее, порывисто хватает за лицо, заставляет посмотреть на себя.

– Что случилось? Торн, что-то не так? Кто тебя обидел? Я ему врежу, даже если он с клыками!

Она не знает, что ответить ему, растягивает губы в вымученной улыбке. Ее взгляд сам собой останавливается на Рашалиде, чье свечение совсем угасло, настолько незаметен он на краю территории праздника.

Брат отвечает на ее взгляд. Им не нужны слова, чтобы понять друг друга.

Уходи. Не возвращайся. Ради него.

И Рашалид собирается помочь им сбежать незаметно. Самый близкий, самый родной и верный для Туиренна. Готовый на предательство, чтобы спасти ему жизнь.

Торн принимает решение, от которого, кажется, ее разорвет изнутри давящей болью. Она вытирает слезы дрожащими пальцами и кивает.

– Что происходит? – Молли оборачивается на Рашалида, ища ответов, но Амиша приобнимает его за плечи и тихо говорит:

– Просто иди за нами. Ты все поймешь.

Они скользят по темным ветвям быстрее, чем во время охоты. Рашалид ведет их безопасной дорогой, тянет за собой Молли и Амишу, позволяя Торн не отвлекаться. Лучше бы она была сосредоточена на мертвом балласте в виде тех, кто не может скользить по темноте леса, чем терялась в собственных мыслях. Ей приходится удерживать себя в рамках, в мысленных шорах, не позволяя коснуться изнанки миров ни на мгновение.

Она не знает, чего боится больше, если Туиренн ощутит рябь ее эмоций сквозь иные слои: что вовремя остановит их или что ей придется смотреть ему в глаза и признаваться в своем предательстве.

Доверие – это выбор. Любовь – это выбор.

Он выбрал довериться Торн, и она, как и все ранее, растоптала это доверие.

Она настолько погружена в себя, что не ощущает опасности. Что-то бьет в голову, срывает ее с пути. Она перекручивается как тряпичная кукла и бьется спиной о каменные колонны из выбеленной кости. В ушах гудит, ревет, кричит, она неспособна ничего услышать. Ветер прибивает ее к земле, прижимает и едва ли не вбивает в землю, перекрывает дыхание. Она хватает ртом воздух, борется с инстинктивным желанием спрятаться от этого потока в иных слоях реальности. Не сразу она осознает, что то, что сбило ее с пути, не ураган и не дикое существо ничейного леса.

Это Крик.

– Я никогда не смогу охватить все, что есть в Темных Дворах, не так ли?

Кас улыбается ей. Ее улыбка полна клыков, но какая же она теплая.

– О, да! Но не переживай. Мы сами удивляемся чему-то новому время от времени. Здесь даже есть дикий бродящий крик.

Торн запинается об корягу. Непонимающе мотает головой.

– Прости, что?

– Крик. Да. Если когда-нибудь ты заблудишься в лесу в полном отчаянии, ты можешь приманить крик. Он разрушает все, что накрывает, и любых живых существ накрывает чудовищной болью потери. От него можно только прятаться.

– Как… это могло появиться вообще?..

Кас молчит с мгновение, потом отворачивается.

– Это Его крик. Я не рискнула спрашивать, что вызвало его, но выброс столь сильных эмоций лорда Двора способен создавать и не такое.

Созданный в великой боли многие столетия назад, он откликнулся на собственную боль Торн как на что-то родное. Будто бы она потеряла что-то ровно так же, как потерял ранее Аелисар.

Ей достаточно собственной боли от предательства, ей не нужно то, что принесет с собой этот крик.

Стискивая зубы, Торн находит в себе последние силы. Кажется, ее кости трещат и трескаются, когда она заставляет себя приподняться на локтях, на руках, поднять голову. Игнорируя волосы, бьющие по лицу и глазам, она смотрит вверх и кричит, не слыша себя:

– Оставь меня в покое! Я сгорю сама, без твоей помощи!

Крик выходит на надрывный уровень, давит на нее вновь – и исчезает, оставляя после себя полный штиль и звенящую тишину. Уходит, а ей все так же хочется сжаться в комок и кричать – теперь уже самой.

Рашалид возникает рядом, приподнимает ее за плечи, заглядывает в глаза. Сзади маячат Амиша, Молли – и Шаннлис, неизвестно откуда взявшийся, но насколько же Торн плевать на это сейчас.

– Ты в порядке? – брат обеспокоенно касается ее лица, шеи, рук, будто пытается что-то проверить. Будто это имеет смысл.

В порядке. Как глупо это звучит.

– Я могу бежать дальше, – заставляет себя Торн, онемевшая, обессиленная. Ей нужно покинуть это место, немедленно.

Рашалид хмурится, но не спорит с ней. Она бесконечно благодарна ему за это.

Теперь он срывается с места, берет на себя и ее вес тоже. Торн позволяет ему нести себя, не думая, не рефлексируя, но неспособная перестать чувствовать.

Могло ли все сложиться иначе? Могла бы она попросить последнюю отсрочку? Аелисар отпустил бы ее, если бы она по-настоящему попросила. Откуда эта уверенность, Торн не знает, но если бы она снова заговорила о караване, об опасности, в которой находятся ее близкие, может быть…

…и это не изменило бы ничего. Она практически вживую видит, как Рашалид ловит ее перед дорогой обратно в караван и снова говорит это чудовищное «не возвращайся».

«Ради него».

Она вновь выпадает обратно в реальность, когда под ногами оказывается редкая трава. Молли изгибается, но удерживается на ногах после такой резкой остановки, Амиша и Шаннлис падают и откатываются в разные стороны. Торн хватает ртом воздух, оборачивается к краю темных лесов.

Рашалид стоит в черте деревьев, не делая ни шага к ним.

– Раш?..

– Я не могу, – он качает головой. – Я не имею никакого права покинуть Двор вместе с тобой. У тебя есть другой дом, Торн, у меня его нет.

Она не находит слов. Моргает, вынуждая колючие холодные слезы течь по щекам, яростно качает головой.

– Пожалуйста, Раш! Не оставляй меня, не заставляй меня оставлять тебя одного!

Он улыбается – горько, грустно, как всегда улыбался в последние дни.

– Мне предстоит ответить за то, что я сделал.

– Подожди!..

Амиша поднимается с травы. Ее платье изорвано, прическа растрепана, коралловая помада размазана по подбородку.

– Тебе не обязательно принимать на себя Его гнев, – она быстрым шагом идет к Рашалиду, не отрывает от него взгляда. – Ты тоже можешь быть свободен!

Он неохотно переводит на нее взгляд. Снова жесткий, как всегда. Скрещивает руки на груди, поводит бровью.

– Я изначально не планировал виться за вами всю дорожку. На этом сотрудничество закончено, и лично тебя, Амиша, я надеюсь больше никогда не увидеть.

Она ошарашенно замирает. Торн ощущает, как она оскорблена, насколько не способна понять, что на самом деле чувствует Рашалид. Когда Амиша вновь говорит, она пытается сохранить уже только собственную гордость:

– По крайней мере, хорошо, что в действительно важный момент ты выбрал верную сторону.

От звука удара срываются с веток непугливые птицы. Амиша держится за лицо, пощечина сияет огнем, а Рашалид… Рашалид стоит, замерев, белый, с широко распахнутыми глазами.

Его кулаки сжаты. Он… дрожит?..

Он никогда не отмалчивался, всегда знал, как ответить и не давал себя в обиду. Сейчас же… ни слова, только молчаливая испепеляющая ярость.

Там, в тени и черноте, которые он отказался покинуть, он сияет белым пятном. Волосы нехарактерно взъерошены, вся поза – сломанная игрушка, а сам он…

Это слезы на его лице, из золота, искр и тусклого света, угасающего, как и его огонь внутри. Это капли полного опустошения, его душа вытекает наружу, почти обжигая, почти ощущаясь физически, когда – Торн уверена, потому что чувствует то же самое – после того, что он сделал, души не осталось.

Как он мог. Как он только мог, отзывается внутри самой Торн.

Это не простая боль изнутри. Нет слов, чтобы ее выразить, нет… ничего.

Он хочет кричать, но в горле свила кольца только бесконечная боль, тиски, зацикленное осознание. Он делает себе хуже, но не может перестать.

Потому что Торн тоже не может.

Они твердят себе, что все это ради него. Все ради того, чтобы их друг остался живым, все, чтобы остановить это изменение.

Торн хочет отвернуться от брата, но не в силах оторвать от него взгляда. Их чувства, общее изорванное полотно, хлопает на ветру.

Другие не смогут осознать это. Они не знали Туиренна. Не видели, когда он смотрел на собственное неузнаваемое лицо на портрете и говорил, что боится знать, во что превращается. Конечно, он вел себя так, будто у него все под контролем.

Настолько, насколько под контролем можно тонуть, отпустив последнюю корягу и дав бурному потоку унести себя вниз по течению.

Рашалид твердит себе, что все это ради Аелисара. Ради того, чтобы спасти его, даже если это значит не увидеть его больше никогда, даже если это значит, что он навсегда запомнит Раша как предателя. Пусть думает что угодно. Пусть пошлет ищеек и убьет его, хоть чужими руками, Рашалид не будет сопротивляться.

Он все сделает, что требуется, и плевать, какую цену платить.

Он хочет кричать, но все, что получается – блестящие слезы из света и горечи.

И эти же слезы стекают по лицу Торн.

Она не осознает, когда именно Рашалид без слов исчезает. Не чувствует взгляда Амиши на себе, вопросов Молли, прикосновений Шаннлиса. Все это больше не имеет значения.

XXIII

Каждый шаг отдаляет ее от Темных Лесов, и чем больше этот разрыв, это расстояние, тем больше Торн чувствует, как глубокая, годами взращенная боль брата растворяется в ней. Она ждет, что под этой основательной, пустившей в душу корни печали, обнажится ее собственная, юная, дикая, не прошедшая испытание временем, но от этого не менее настоящая. Вместо этого, утекая из ее души, чувства Рашалида оставляют после себя пустоту.

Нельзя сказать, что она не чувствует ничего. Она осознает внезапно, глядя на вечно ночное небо, открытое на побережье, она просто не помнит, не знает, как чувствовать что-то вовсе.

Их странная компания отдаляется от леса быстро, но Ваэндрайн – большая земля, и проходят дни, прежде чем высокая стена деревьев наконец-то не ощущается всего лишь зловещим знамением, нависающим над головой. Одной из ночей Торн, не в силах спать, смотрит в лица своих спутников и отчего-то не может их узнать. Видит впервые.

У Молли все еще шрамы на лице, всегда будут. С короткими волосами он будто еще худее и длиннее. Во сне он кажется мрачным.

Амиша напоминает дорогую ювелирную куколку. Отчего-то Торн она сейчас кажется не столько в той же мере красивой, сколько в той же мере пустой.

У Шаннлиса круги под глазами, горбинка на носу, он хмурится даже во сне. Спит, сжавшись так, будто ждет удара с любой стороны.

Все они – даже Молли – предстают новыми лицами каждый раз, когда Торн смотрит на них.

Они говорят мало в эти дни. Торн не запоминает ни одного разговора. Молли несколько раз напоминает ей вопросы, когда она забывает отвечать. Она смотрит только на дорогу, будто бы знает, куда идти, когда на самом деле она не знает больше ничего.

Когда мысли хотят ускользнуть назад, она одергивает себя, запрещает. Пристально всматривается в лица своих спутников и яростно, практически злобно думает только о них, впервые оформляя мысли в слова в своей голове. Тяжеловесно, целыми проговоренными фразами.

В детстве Торн считала, что все думают так, как она – мыслеобразами, ассоциациями, целостными блоками. Что слова – это для речи, языка, а мысли всегда предстают мгновенной искрой с готовым результатом. Потом другие дети смеялись над ней. Говорили, нормальные люди думают словами и фразами, а не как животные.

Смешно. Тогда ей было смешно и обидно. А сейчас она сама хваталась за эти медленные фразы, облачала искры в свинец и думала медленно, долго, как с недосыпа, продавливая в голове каждый звук, проигрывая его, только бы эти усилия отвлекали ее. Не давали улететь туда, где она сгорела бы дотла.

Иногда мысль все же проскальзывала дальше, чем нужно. На грани сна или пробуждения, или если она теряла контроль, забываясь. Тогда какая-то несуществующая ледяная каменная рука сжимала ее сердце, легкие, всю ее суть. Сдавливала под звук знакомого смеха или тепло от прикосновения.

Растирала в порошок, когда в памяти звучало, раз за разом:

«Я не против чувствовать, даже если это разобьет мне сердце».

«Доверие – это выбор, Торн, и я сделал неправильный».

Порой воспоминания – это худшая форма пытки.

Одним утром, пока Амиша еще спит, а Шаннлис делает вид, что не знает о пробуждении остальных, Молли использует какой-то глупый предлог, чтобы увести ее в сторону. Торн забывает его слова практически сразу.

Они набирают воду в ручье, и в воздухе почти ощущается, как старательно ее полукровный друг пытается подобрать слова. Торн не торопит его.

Он сдается, в итоге, говорит прямо. Она всегда любила в нем эту черту.

– Ты в порядке? Это вопрос с подвохом, потому что я вижу, что нет.

Она усмехается. Криво, горько.

– Думаю, нет. Не знаю.

– Не знаешь, что чувствуешь?

– Я ничего не чувствую, Молли. Мне кажется, что меня выскребли изнутри, оставили полость. Я не знаю, что с этим делать.

Он молчит. Закупоривает флягу – он украл несколько из небольшого поселения, в котором они останавливались недавно.

– Я понял бы тоску, – говорит он, наконец, неуверенно. – Страдания разбитого сердца, что-то такое. В конце концов, вы так резко расстались, и…

– Мы не расставались!

Торн не понимает, почему его слова вызвали в ней такую вспышку. Прежде чем она успевает проанализировать это чувство, оно растворяется дымкой угасшего костра, не оставляя и тления.

Молли выглядит как вспугнутая птица после ее реакции. Стоит, замерев неудобно, не отводит от нее взгляда.

Она отворачивается, злится сама на себя. Брызгает холодной водой из ручья в лицо.

– Мы не расставались, Молли. Я не сказала ему ничего и просто сбежала. Я обещала помочь ему, а вместо этого предала его так же, как все до этого.

Он вздыхает. Колеблется, не решаясь, стоит ли влезать в это, но в итоге его искренность и прямолинейность все равно побеждают.

– Торн. Все эти ваши красивые тонкие фразы о выборе, доверии, безграничной любви, а теперь твое самобичевание… ты можешь прокручивать все это в голове, пока не сожрешь себя заживо. Вертеть словами так, что они вывернутся и будут значит что-то противоположное. Продолжать себя «выскребать», как ты сама сказала. Суть-то тут вот в чем: правду обо всем ты знала, и правда эта тебе, на самом деле, никогда не нравилась.

Она смотрит на друга, отвечает на его обеспокоенный взгляд. Его слова слишком тяжелые, не укладываются в голове, не усваиваются. Понимаются так тяжко, так сложно.

Он продолжает, непривычно холодный, строгий, взрослый:

– Тебя эта правда не устраивала, ты ее никогда не принимала. Что бы там между вами ни произошло, вот это вот, что сейчас с тобой происходит – очень нездоровая вещь. Все, что между вами было, нездоро́во.

Она вспыхивает снова. На мгновение ей хочется ударить Молли, и она с трудом давит в себе это эгидианское проявление.

– Ты и понятия не имеешь…

– Что между вами было, да-да, знаю, – он почти не пугается ее. Убирает пряди с лица и упрямо поджимает губы. – Но вот что я знаю: чувство вины тем яростнее, тяжелее, и тем сильнее разъедает, чем дольше мы зрели до принятия решения, о котором на самом деле знали с самого начала.

Торн хмурится. Ей снова нужно время, чтобы осознать вес его слов целиком.

– Хочешь сказать, что я с самого начала планировала бросить все и предать его? После всего, что он сделал? Что я врала ему в лицо, зная, что просто возьму то, что смогу, а потом обману в том, что для него важнее всего?!

– Ты, по меньшей мере, хорошо обманывала саму себя. А оттуда выросло и все остальное. Но в глубине души ты свое обещание ему никогда не принимала. Поэтому и грызешь себя – не просто предала, а еще и какое-то время за нос водила, давала ложную надежду.

Ложная надежда.

Сколько раз Аелисар говорил ей, наедине, в тишине, когда между ними не было никакой дистанции, что впервые за долгое время способен снова на что-то надеяться? Что не ощущает себя обреченным, что видит выход, решение?

Сколько раз она смотрела ему в глаза, без слов убеждая, что останется с ним до конца?..

Торн опускается на корточки у ручья. Складывается как марионетка, обнимает себя за ноги, жмурится, зарывается лицом в колени и глухо, бессмысленно воет, пытаясь заглушить мысли. Заглушить в собственной памяти звук его голоса, его смех и тихие благодарные поцелуи.

Теплые руки Молли обнимают ее окаменевшие плечи. Ей хочется скинуть его, оттолкнуть, но вместо этого она сжимается только сильнее.

– Торн… все это не пройдет так сразу. Не знаю, как у вас все устроено, но, если ты не хочешь съесть себя заживо, тебе нужна цель. Слышишь?

Она старается успокоиться. Дышит часто, прерывисто и горячо, обжигает кожу на запястьях, будто бы вот-вот начнет выдыхать огонь. Все силы бросает на то, чтобы сузить свой пульсирующий лихорадочный мир до точки, до чего-то, в чем она может замкнуть себя хотя бы на время.

– Караван.

Молли наклоняется, пытаясь расслышать ее невнятные слова, и не успевает среагировать, когда Торн резко поднимает лицо от колен. Они сталкиваются головами.

Как… как глупо. Такого с самого начала их дружбы не бывало, с первых тренировок.

Они смотрят друг на друга с мгновение, а потом Молли смеется, потирая ушибленное место. Не осознавая, почему, Торн вдруг подхватывает этот смех.

– Прости. Прости, Молли.

– Не бери в голову, – они не уточняют, идет речь об ударе или о ее нервном срыве, и это к лучшему. – Мы и так идем в караван обратно, не так ли?

– Да, но я все еще не знаю, что делать с тем проклятым арлекином. Не знаю, как его победить, – слова соскальзывают с языка удивительно легко. Торн цепляется за них еще сильнее, пытаясь полностью уйти в мысли о предстоящей встрече. – Я не смогу использовать свои… особые способности в бою с ним, потому что Аел… потому что Туиренн сразу ощутит, где я, и сможет дотянуться до меня в одно мгновение. Нам нужно понять, как разделаться с этой тварью своими руками.

Она помнит все, что говорили Аелисар и Рашалид о паразитах подобного рода. Помнит, что находила в библиотеке вместе с Касклетарой. Оставалось только проанализировать эти знания и суметь их использовать.

Молли кивает. Его улыбка тепла. И, внезапно осознает Торн, такая знакомая.

Когда впереди показались верхушки палаток и вагонов, Торн замерла на месте, как неживая.

Она ждала укола, ждала тоски, хоть чего-то. В конце концов, она возвращалась домой.

Только вот это место, эти люди больше не были ее домом. Она не способна была вспомнить, чтобы хоть раз ощущала в караване что-то родное. Ее дом оказался там, где она ждала меньше всего. Не здесь.

Но она должна этим людям. Искупить вину за то, что привела к ним чудовище, Торн не сможет никогда, но хотя бы постараться она обязана.

– Тебе нужна шапка или что-то вроде того?

Голос Молли вырывает ее из мыслей. Торн оборачивается, замечает заинтригованную Амишу, пожирающую взглядом очертания цирковых палаток. Шаннлис тоже рядом, равнодушно смотрит в траву под ногами.

Молли касается ее плеча, и Торн отрывисто качает головой.

– Зачем? Тут все знают, кто я такая.

– Все и раньше знали, кто ты такая, только шапку ты носила даже в своем шатре.

Торн хмурится. Отворачивается от него, чувствуя, как в груди расползается что-то едкое.

Девятнадцать лет. Девятнадцать лет ее неотрывно преследовала эта гниль, отвращение к себе, липкий, как болезнь, страх. Все, что она представляла собой – бесконечный цикл зазубренного «держи все внутри». Все, что может уколоть, показаться острым. Все хоть сколько-нибудь темное.

Как смешно.

Какая же она дура.

Задавливать любую крупицу жизни в себе лишь потому, что кому-то она не нравится. Худшее решение в ее жизни. Как она не угасла, не заглушила в себе последнюю искру?

Почему она вообще принимала это отношение к ней как к обрывку давно мертвой женщины? Она не какой-то обломок или огрызок.

Она выросла тернием среди листьев.

Торн морщится. Она больше не собирается терпеть эти наждачные мысли, протирающие ее сознание до безумия. Никакого больше издевательства над собой. Не от этих людей. И не от себя.

Она сделала то, что сделала. Сейчас важно исправить то, что изменить еще можно.

Амиша вприпрыжку бежит между шатрами, с открытым ртом и непосредственностью ребенка разглядывая заветренный, выглядящий заброшенным караван. Молли сперва провожает ее удивленным взглядом, а затем улыбается. Он здесь как дома, и ему приятно осознавать, что кто-то может так радоваться при виде всего этого. Пусть даже и кровопьющий реликт.

– Ты уверена, что стоит в это ввязываться? – Шаннлис осторожно касается руки Торн. Его не интересует караван, для него будто бы вокруг вовсе ничего нет. Он смотрит внимательно, встревоженно.

– Я должна, Шаннлис. Беды каравана – моя вина изначально.

Торн не по себе объяснять это ему. Даит-аин выглядит так, будто бы до него не доходит смысла ни единого ее слова. Он берет ее за плечо, придвигается ближе.

– Подумай еще, Торн. Разве они не в безопасности под этим сонным заговором? Зачем рисковать собой? Ты не представляешь, насколько ты значима…

Ей становится не по себе, и он ощущает это. Сжимает ее плечо только сильнее.

– Для меня. Ты чрезвычайно дорога для меня, Торн. Может…

– Тогда позаботься о том, чтобы я победила, – куда больше ей хочется избавиться от Шаннлиса, но в последнее время она все чаще ловит себя на мысли, что сделать это не так-то просто. Оставалось только попытаться перевести его странное рвение на пользу.

Шаннлис явно хочет сказать что-то еще, но их, к счастью, прерывает Молли. Его появление заставляет даит-аин немедленно выпустить Торн, и она выдыхает.

– Все спят, как ты и говорила, – Молли потирает руки, пытаясь согреться. – Как ты хочешь сделать это?

Торн сосредотачивается. Окидывает караван взглядом, вспоминая все, что они посчитали значимым во время короткого обсуждения этим утром.

– Молли, мне нужно, чтобы ты понял, кто из детей исчез и не случилось ли чего-то с остальными, пока нас не было. Я должна найти место для сражения. Открытое и достаточно отдаленное от шатров. Шаннлис и Амиша нужны будут мне для того, чтобы контролировать бой. Например, чтобы эта тварь не попыталась использовать кого-то из детей, чтобы заставить меня уступить.

Амиша, тихо возникшая рядом, серьезно хмурится и кивает. Шаннлис молчит.

Торн сжимает кулаки и выдыхает. Пора.

И пусть у нее чувство, что она марширует под ритм одинокого разгромного поражения, она не позволит мыслям задавить ее решимость.

Проклятье каравана исчезнет сегодня.

Пальцы скользят по покрытой пылью сцене, оставляют бороздки. В шатре неприятно пахнет, сыростью, затхлостью и забвением, и Торн морщится. Все это слишком напоминает тот грязный заброшенный квартал, откуда она и притащила чудовище с раскрашенным лицом.

Она поднимается, крутится вокруг своей оси, оценивая пространство. Ничего здесь не установлено должным образом, караван просто собрал переносную сцену, когда им пришлось встать на месте для поиска детей, чтобы освободить повозки. Хрупкость конструкции не волновала Торн. Возможно, даже могла сыграть на руку.

Слева мелькнул темный силуэт Шаннлиса, занимающего позицию. Амиша уже была на месте. Торн подбросила в руке пепельный кинжал и поймала на ладонь. Пора.

Она закрывает глаза. Выдыхает, полностью успокаиваясь, пуская корни в этот реальный тяжелый мир. Напоминая себе: она не должна использовать никаких особенных сил. Возможно, никогда больше.

Пальцы крепко сжимаются на лезвии клинка. Горячая, сияющая золотыми искорками кровь скользит по ладони темными ручейками и капает на пыльные, старые доски.

Торн осматривается. Ей кажется, что ничего не происходит, абсурдная тишина шатра начинает раздражать. В тусклом свете очертания циркового снаряжения выглядят нелепыми жуткими формами. Торн скалится, сжимает клинок сильнее, и только тогда замечает шевеление в углу.

Согнутый втрое в своей противоестественной бескостной гибкости, он выворачивает локти назад. Его руки кажутся длиннее, чем нужно, грязный белый костюм рвется на плечах. Звенит последний целый колокольчик в гирлянде разбитых на его криво надетой, неясно как держащейся шапке. Он оглядывается, хрустит выступающими позвонками длинной голой шеи, принюхивается. В темноте блестит его темный язык, вываленный до ключиц, будто он пытается попробовать воздух на вкус.

Торн не собирается давать ему время прийти в себя или заметить изменения.

– Эй, парень!

Он дергает головой так резко, что любое живое существо должно было бы сломать себе шею. Взгляд фиксируется на Торн.

– Пора снимать грим.

Она бьет, оказавшись в одно мгновение рядом. Отлетает длинный язык, шлепается на пол и растворяется с едким шипением. Арлекин отскакивает от нее, высокий, длинный и нескладный, с глазами в половину вытянутого лица. Облизывается обрубком, отращивая новый язык в считаное мгновение.

– Ты!.. ты. Сладкая, вкусная. Снова здесь, снова. Иди сюда. Иди, да, ты. Иди.

Его шипящий шепот в ее голове, его сияющие глаза смотрят в самую ее душу. Но она сама решает, кого впускать туда.

За серым бликом следует новый всплеск крови. Она едва попадает – он быстрый, юркий, слишком гибкий, бьет ее когтями в ответ, этой неправильно-длинной рукой, но она изгибается змеей и рассекает кожу на его костлявом горле.

Ничего, кроме крови.

– Возьму. Возьму тебя. Буду каждый кусочек. Кусать, жевать. Долго жевать. Иди ко мне, иди.

Торн вертится как юла, изгибается ветряным потоком. Когти здесь, тут, там, будто у него десять рук, а не две. Он смеется как сумасшедший, бормочет без остановки, наскакивает и отпрыгивает. Играет с ней.

Выматывает, осознает Торн.

Она скалится. Идет на риск.

Поддается, ныряет под его руку, близко, где пахнет сладостью – сахарной ватой, сиропом, гнилью. Он хватает ее за плечо, оставляет борозды, сжимает. Она воет от жгучей, неправильной боли, но всаживает нож в его сердце.

Или… в то место, где оно должно быть?

Проклятье, разумеется, все не так просто.

Арлекин улыбается ей, его раскрашенный рот расползается от одного обрубка уха до другого. А затем пасть раскрывается, разламывая череп напополам, способная проглотить голову Торн целиком.

Он держит ее железной хваткой, она не способна вырваться. И тогда она вонзает кинжал в его небо, настолько глубоко, насколько может. Кинжал входит с хрустом и застревает.

Он ревет, выпускает ее. Рана на руке пульсирует в странном ритме. У Торн кружится голова, она пытается сжать покрепче оставшийся клинок, но осознает, что не чувствует его. Рука ее больше не слушается, висит вдоль тела бесполезной плетью, и Торн не знает, когда потеряла оружие.

Арлекин кашляет – нет, смеется, ломается снова, хватается за кинжал в небе и отдергивает руки. Шипит, хихикает резонирующим звуком, трясет головой как мокрое животное.

Торн панически шарит взглядом по дереву. Блик. Ее второй кинжал, отброшенный в сторону, лежит у канатов, и она бросается за ним. Удар сносит ее с ног за мгновение до того, как ей удается схватиться за рукоять, она катится кубарем и бьется спиной о сложенные впопыхах доски. В глазах темнеет, но перед ней огни, и за ними из темноты выныривает раскрашенное лицо.

– От одной твари – другой, по секрету, – говорит арлекин, шепчет ей в лицо, капая кровью из проколотого неба, – мы были бы идеальны друг для друга. Да, ты и я.

Торн вырывается, безуспешно. Выскальзывает, безрезультатно. Немеет плечо и часть шеи.

Она скалится и бьет арлекина в лоб собственным лбом. Мир идет кругом.

По гриму – по его черепу – идет трещина, расползается под колпак и рваные грязные рыжие волосы. Он вращает глазами, будто кукла, его рот снова раскрывается до ушей, шея хрустит.

Торн направляет всю силу в тело, дергает себя вверх и бьет арлекина плечом в открытое горло. Он хрипит, кашляет, брызжа кровью, и она выкатывается из-под него. Вскакивает на колено, на ноги, но тут же падает, когда его когтистая рука дергает ее вниз. Она оборачивается, видит наполненную мелкими рыбьими иглами-зубами пасть, всю до алой глотки. Видит вспышку темноты и размытое пятно с проблеском серебра.

Рука шлепается на деревянный пол, отсеченная в локте. Амиша уворачивается от удара в ответ, отскакивает назад, не смотрит на Торн. Арлекин шипит, бормочет, поднимается на ноги, будто кто-то дернул марионетку за нитки. Обрубок не кровоточит. Он кажется острым. Он и есть острый.

Щелкает кость, и огромное лезвие, как лапа богомола, бьет по Амише. Она едва уворачивается.

Торн юркает за оружием, хватает клинок. Слышит вскрик и оборачивается.

Лезвие рассекает Амише грудь. Она ахает, возмущенная, разгневанная. По коже на шее ползет что-то темное, красное, как очень скверное воспаление.

Торн сжимает клинок, игнорирует распространяющееся онемение. Всем весом она наваливается на арлекина со спины, бьет локтем в поясницу с силой, способной переломить позвонки. Заставляет его изогнуться и пронзает шею насквозь.

Он булькает. Бормочет. Падает, поднимая облако пыли.

Амиша валится рядом, задыхаясь, хватаясь за грудь. Торн падает на колени, раскрывает ее рубашку. Ранение выглядит отвратительно. Если то, что она поняла о чудовище в Темных Лесах, правильно, это проклятье, и оно исчезнет, если тварь умрет.

Если?..

Торн снова хватается за кинжал, оборачивается к телу. Будто ожидавший от нее знака внимания, арлекин оборачивает голову, его лицо смотрит со спины.

– Азарт охоты. Погони, – шипит он, улыбаясь. – Нелюбовное объятие. Ты передумаешь. Сменишь веру.

Он ломается в одно мгновение. Изгибается, членистоногий и длинный, в миг бежит прочь со сцены. Торн дергается за ним, но падает, когда ее подводит немеющая нога.

Он не должен уйти.

Она видит фиолетовую вспышку впереди, в темноте. Огни, взмахи вороньих крыльев и летящие фиолетовые перья. Шаннлис перерезает арлекину путь и вонзает маленькую палку ему в глаз. В следующее мгновение его вновь нет, и он возникает на сцене.

…Откуда он умеет все это? Даит-аин так могут? Как настоящие тене? Нет, ведь…

Неважно. Сейчас это совсем неважно.

Торн заставляет себя опереться на непослушную ногу, отталкивается, добегает до края сцены. Шаннлис подхватывает ее, помогая увернуться, но лезвие странной конечности арлекина все равно достает ее и рассекает бедро. Она стискивает зубы.

Шаннлис отскакивает, едва уворачивается. Сейчас он медленнее Амиши.

Арлекин рычит, а потом плачет. Вываливает новый язык, пытается хлестнуть им Торн. Она вкладывает в удар весь свой вес, когда падает вниз и прибивает язык кинжалом к доскам сцены. Существо дергается, рассекая плоть, пытаясь освободиться, но Шаннлис втыкает заостренный шест-опору в его спину. Торн из последних сил вытаскивает из сапога запасной клинок, стеклянный, и с помощью Шаннлиса они отсекают арлекину голову.

– Торн!

Тело под ними бьется в агонии. Она не сразу реагирует на звук, осознает только когда Молли уже оказывается рядом. Он поступил, пожалуй, умнее их всех.

Он кидает факел на извивающееся тело. Оно взрывается пламенем.

Визг отбрасывает их троих от останков арлекина.

Торн не чувствует тела. Давится, кашляет. Шаннлис пытается взять ее на руки, но она качает головой.

– Амиша! Вынеси ее, немедленно!

Даит-аин скалится.

– Да плевал я…

– Шаннлис!

Он рычит, но слушается. Молли подхватывает Торн с трудом и бежит следом.

– Везет, что вы, реликты, легкие как листочки, – говорит он тихо. Торн знает, что ему все еще тяжело после пыток, но у нее нет сил выбираться из занимающегося пламенем шатра самой.

Они выбегают на холодный воздух, прочь от сцены. Молли опускает Торн почти сразу, как только они оказываются на безопасном расстоянии.

– Я приведу Хорру, – говорит он, усаживая Торн на траву. – Ты много крови потеряла.

– Возьми с собой Шаннлиса и Амишу, – шепчет она. – Обязательно.

– Но…

Она бросает на даит-аин быстрый взгляд. Снова смотрит на Молли. Говорит одними губами:

– Не хочу… оставаться с ним наедине.

– Понял.

Сознание мутнеет. Друзья превращаются в размытые очертания, мыльные образы. Она видит спор, какое-то мельтешение и роняет голову на грудь. В ушах гудит, а визг умирающей твари фонит в самой глубине сознания. Торн цепляется за последние силы, пытаясь сохранить сознание, но темнота рядом.

Ее касаются ледяные руки, огромные и шершавые. Когти гладят по коже почти ласково.

– Тише, тише. Знаю, что делать.

Торн пытается открыть глаза, видит бурое лицо в обрамлении темных волос, заполненный клыками рот. Она знает этот голос много, много лет. Никогда бы не ждала помощи от нее.

Карга берет Торн на руки. Мир смещается и пропадает.

XXIV

Что-то горячее льется по лицу, обжигает горло. Торн кашляет, но все равно проглатывает часть густой горькой жидкости. Ее тело вялое, онемение проходит покалыванием, но следом приходят какая-то вязкая тяжесть. Мысли плывут.

Она видит силуэт Карги в темном шатре. Мерцают в тусклом красном свете бесконечные склянки и приборы для ее фокусов и алхимических экспериментов. Ведьмино отродье никогда не впускала никого в свое логово, что Торн делает здесь?..

– Тише, тише.

Когти распарывают одежду Торн, открывают горло и плечи. Она хочет оттолкнуть Каргу, отвернуться, но тело ей неподвластно.

Бурые пальцы проводят по черным прожилкам. Круглые глаза Карги прослеживают, как далеко расползлось черное проклятье, уникальная сила Торн, и ее лицо настолько оживленное, что Торн это пугает. Она пытается спросить, что происходит, но язык в ее горле – сухой и распухший.

– Молчи. Не люблю твои глупые остроты. Все будет хорошо, моя кровь сделает тебя послушнее.

Кровь…

Торн видит рассеченное запястье Карги, вспоминает горький вкус на языке. Карга опоила ее?..

– Я просто обязана была увидеть это сама, девочка. То, что видела во снах. Сиди смирно.

Она отворачивается, отходит к одному из столов. Копошится, звеня склянками, кривится каким-то мыслям.

– Знала, что с тобой все не так просто. Не знала, что ты встретишь оживший миф. Проклятый, поганый. Хочет жить и наслаждаться жизнью и дарит это своей гнусной расе. Будто остальные anteannae не заслужили вернуться в свой мир.

Торн едва улавливает смысл в ее словах. В голове упорно стучится что-то еще, какое-то мутное воспоминание – голос Касклетары в старой библиотеке, шелест старых страниц, поиски информации. Строки, что она читала, пытаясь найти подсказку.

…Вместе с Кас она остается здесь до глубокой ночи. Перебирает записи о чудовищах, которые могли выходить из-за Вуали в мир, искаженные измерениями безжалостных богов, и нападали на всех, кого видели. Тысячу слов об уродливых ведьминых отродьях, которые рождались у отчаянных вуалепоклонниц, готовых призвать воплощения из планов своих богов, только чтобы угодить им. Могущественных, способных касаться слабых планарных слоев и почти непобедимых. Мстительные твари ненавидели всех, а особенно – богов из-за Вуали, и готовы были мстить им до последнего. Скрывались среди людей до сих пор…

– Ты наверняка думаешь, что он хороший, да? Конечно. Тене всегда умели это, казаться такими чарующими, обманывали даже себя, – продолжает Карга. Ее голос слегка дрожит от возбуждения. – На деле ты дура, конечно, как и все. Тене самые скользкие. Другие народы, те, что умерли, были хотя бы честнее. Не скрывали своей природы, любви к боли. Этот такой же. Да, ты знаешь, о ком я говорю. Тот, чей голос без единого звука рвет тебя на части одним воспоминанием.

Торн хочет оскалиться, но способна только стиснуть зубы. Она почти не может сфокусировать взгляд, пошевелиться, сбежать. Она пытается достучаться до собственного ослабленного тела, безрезультатно.

Карга хмыкает. Мелькает что-то острое, длинное. Звякает склянка, скрипит пробка в откупоренном растворе. Звук льющейся жидкости.

– Думаешь, раз они врать не могут, он тебе правду сказал. Что все у него получится. А мы все, кто родился в домене старых богов, знаем его замысел. Боги – они не какие-то имена с потусторонними силами и красивыми лицами. Бог – это все, девочка. И сейчас, и в прошлом, и в будущем. Нельзя просто стать им. Бог – это суть, сила, явление. Думаешь, можешь бога любить? Забудешь его, как все, и знать не будешь. Не будет в памяти мира такого имени, такого лица. Вспомнить нельзя, потому что нечего вспоминать. Стерт из потока, как и должен быть. А кто ж тогда узнает о нем? А никто. Думаешь, помогла ему? Он и не помнит тебя, пока ты ему не нужна. Все anteannae такие. Какое нам дело до вас.

Карга… относила себя к реликтам? Только потому, что родилась от планарной сущности из домена спящего бога?

– П… пч…

Язык не слушается. Губы не двигаются.

Карга оборачивается. В ее руках блестит игла, мелькает мутная жидкость в алхимической склянке.

– Что, думаешь, какое мне дело? Если спят мои родные, нет никакого будущего обманщикам тене. Жизнь и развитие для тех, кто всегда играл и развлекался, пока другие вымирали? Не заслужили. Я знаю, что делать.

Шаркающими шагами Карга приближается к столу, на котором усадила Торн как сломанную кривую куклу. Берет шершавыми пальцами за оголенное плечо.

– Будешь спать. Такую тварь, как вы, убивать нельзя, мало ли что. Я дам тебе поспать, выродок, а потом отнесу в чужие Врата, за Вуаль другого бога. Там, куда не попасть поганцу, где не достать твое тельце. Там ты и будешь лежать, пока не захлебнешься дерьмом, которое наворотила. Пока твои кости не обглодают звери с той стороны. Не умрешь, не волнуйся. Там и останешься.

Карга перехватывает иглу и примеряется, целясь в самое сердце расползающейся по телу черноты. Торн не может пошевелиться, мечется внутри тюрьмы из собственной плоти. Ей хочется кричать, но горло не издает ни звука.

Игла пронзает ее кожу… и находит лишь пустоту.

Мир серый, плывет волнами. Лицо Карги размытое и далекое, будто бы ее злобу скрывает туман. Звуков больше не существует, онемение отпускает сознание, но не тело, и Торн видит, как двигаются губы Карги, как она скалит заточенные зубы и кричит что-то далекое.

Осознание накатывает мгновение позже.

Она снова исчезла в изнанке мира, снова там, где Аелисар способен ощутить ее. Она заставляет себя не думать о нем, только бы не пустить рябь, достаточную, чтобы он ощутил, где она сейчас.

Рука Карги на мгновение проскальзывает в реальность, где прячется Торн, но исчезает, хватая пустое пространство. Она неспособна осознавать изнанку, может проникнуть лишь совсем неглубоко. Не может понять, как это работает.

Реальным созданиям не выжить там, где реальность сливается со временем, пространство перемешивается с вероятностями. Не осознавая, чего ждать от мира вокруг, можно раствориться и исчезнуть навсегда. Этому Туиренн научил ее хорошо.

Идея вспыхивает в опьяненном разуме ярким эгидианским светлячком.

Карга ревет, посылая по верхним слоям реальности слабую рябь. Ее когти прочерчивают глубокие борозды на поверхности стола, она снова пытается схватить Торн. И Торн позволяет это, показываясь на мгновение.

Карга пытается силой вжать в губы Торн склянку, но та лишь падает на пол, когда Торн позволяет себе утонуть и погрузиться еще глубже, утаскивая Каргу за собой. Она падает, падает и падает, пока вокруг не остаются только звезды в бескрайней темноте небес, пока не исчезает не только время, но и притяжение, давление, движение. Глаза Карги распахиваются, она хватает ртом воздух, которого просто не может здесь быть. Скребет горло длинными когтями, извивается в пространстве. Торн прилагает все усилия, чтобы удержать в реальности хотя бы свое сознание, но не может не любоваться тем, как Карга дергается и пытается сдвинуться с места. Машет руками, тратит силы, пока, наконец, просто не… разрывается, распадаясь на частички.

Она навсегда остается здесь, за пределами мира, бесконечно двигаясь во всех направлениях к краям Вселенной.

Торн одергивает себя. Сосредотачивается, собирается, пытается вспомнить текстуру стола под непослушным телом. Притягивает себя назад так быстро, как только может.

Она уже делала это. Она может… может.

Реальность бьет по ней тяжестью, тошнотой, ледяным воздухом. Торн слабо дергается и заваливается набок, скатывается со стола и падает на землю лицом вниз. Она все еще неспособна пошевелиться, разум снова пьянеет. У нее больше нет сил сопротивляться.

Холодный воздух посылает по коже рябь острых мурашек. Торн знает, что дрожит, но отказывается заходить в тепло некогда своей палатки, и вместо этого упорно смотрит за горизонт.

Ей лучше, но голова все еще кружится. Когда она очнулась, зеркало нарисовало ей неприятную картину: пусть в лесах она стала выглядеть иначе, эти изменения не могли скрыть бледности, синих кругов под глазами, рассредоточенного взгляда. Ее раны перевязали, но не это было причиной того, что она так быстро пришла в сознание. Скорее всего, ее отпоили кровью. Она готова была ставить деньги, которых у нее не было, что это сделал Молли. И за это она обязательно отругает его, только сначала поблагодарит.

Но пусть сейчас она в сознании, слабость все еще делала мир вокруг размытым и нестабильным. Даже ее воля словно растворилась, спряталась, потому что Торн не может заставить себя думать о том, что действительно важно: что с ее караваном, что делать дальше, как объяснить произошедшее. Упрямые мысли бесконечно возвращаются к тому, что случилось в шатре Карги.

Торн… вновь была за изнанкой этого мира. Так глубоко, что Аелисар не мог не ощутить ее боль, отчаяние, страх. Он мог достать ее в любое мгновение. Почему он этого не сделал?

Могла ли Карга быть права? Нет, это нельзя было даже рассматривать всерьез. Неважно, что произошло между Торн и Аелисаром, их чувства, их доверие были настоящими. Может, она бесконечно глупа, но она сделала этот выбор сама, и будет верить до последнего дня.

Но если судьба тене была так важна для Туиренна, и если ему была настолько нужна ее помощь, почему он просто не забрал ее?

Глупые, глупые отчаянные мысли. Нужно было срочно отвлечься. Она играет в хрупкую бессмысленную игру с призраками того, что осталось в прошлом, и это не закончится для нее хорошо.

Она не знает, как еще успокоить и отвлечь себя, и обращается к старому способу. Забавно, как легко Торн забыла, сколько курила до попадания в темные леса. Она закуривает вновь, мнет в руках свою заначку из шатра, и… не ощущает ничего. Будто бы даже это теперь лишено смысла.

Какая же она глупая и жалкая. Никогда, никогда больше не посмеется над дурацкими книжками, в которых девчонки теряют смысл жизни и страдают из-за какого-то парня. Она нелепее их всех, вместе взятых.

Выдохнув, она бросает смятый сверток с самокрутками прямо на траву и отворачивается. Возможно, ей удастся отвлечься, если она сделает что-то полезное.

На нетвердых ногах Торн добирается до остальных палаток. Большинство до сих пор проверяют, все ли на месте, целы ли дети. Вдали мелькает Молли. Адан замечает ее первым, но не реагирует. Просто смотрит, закрыв единственный глаз фасеточным панцирем, скрывая от Торн свои настоящие эмоции.

И ведь она правда когда-то думала, что была бы счастлива с таким отцом, как Адан. Что он мог бы принять ее, если только она будет скрывать свою природу чуть лучше. Теперь она не хотела никого, кто готов был терпеть ее, только если она будет «удобной». Конечно, любой отец лучше Ашберрада, но это не значит, что ее устроила бы фальшивая жизнь.

Хорра тоже замечает ее, отвлекается от осмотра маленькой испуганной девочки-налээйне. Убирает волосы с лица, делает два шага к Торн и замирает, переводя взгляд с лица Торн на ее уши и обратно.

– Торн! Я так рада, что ты в порядке!

Может, она и рада. Может, она действительно не лжет, но куда больше правды в языке ее тела. Она боится, даже не зная, чего именно.

Кто не боится, так это Майли. Она подбегает следом и смотрит на Торн с любопытством.

– Будто десять лет тебя не видела! – она улыбается, как всегда солнечная. Ничем не смущенная. – Ты такая красавица, когда не сутулишься.

Улыбка сама собой появляется на губах Торн. Она ерошит черные кудри Майли и склоняет голову набок, изучая лицо бывшей сестры с любопытством, которого сама от себя не ожидала. Стараясь навсегда запомнить ее.

– Скучала по мне? Вернулась, как только смогла.

Майли пожимает плечами.

– Да я не ждала. Я решила, что ты ушла в лес, к своим.

Улыбка растворяется как утренний туман. Торн ощущает себя вязкой, будто только что окунулась с головой в жидкую горечь.

Конечно. Разумеется, как она могла забыть. Майли всегда все равно – ушла и ушла, туда и дорога.

Не нужна, не нужна, не нужна.

Пора прекращать этот фарс. Торн никогда не была здесь своей, и теперь это настолько болезненно очевидно, что каждая лишняя минута в караване душит ее. Хватит.

Торн заставляет себя натянуто улыбнуться и переводит взгляд на Хорру. Та отступает на шаг, и это вызывает только больше ярости. Торн знает, что светится, но сейчас ей откровенно плевать.

– Я должна была вернуться, чтобы помочь. Теперь я ухожу. Больше мы не увидимся.

Хорра бледнеет.

– Милая, мы могли бы…

– Не напрягайся. Живите счастливо, Хорра. Майли. Адан, – она кивает каждому и разворачивается. Вряд ли это могло пройти еще более неловко, но испытывать шансы Торн не хочет.

Она забирает из палатки только необходимые для дороги мелочи, идет к оговоренному месту встречи с Амишей и Шаннлисом. Ничего из вещей в караване больше не несет ностальгической ценности, и это кажется неправильным. Вся ее жизнь прошла здесь, а Двор Отголосков был с ней всего… около полугода? Чуть больше? Там время шло иначе.

Почему караван настолько ничего для нее не значит? Разве это нормально?

Она ничего не понимает, а от попыток разобраться в себе начинает болеть голова.

Ей не хочется больше никого видеть, но Торн все равно невольно ловит взглядом знакомую фигуру. Вэйрик неспешно поправляет одежду, стоя у… палатки Майли?

Может, Майли и плевать на Торн. Может, ей действительно все равно, что у нее была какая-то неправильная сестра. Только вот Торн на нее не плевать, и это ничего не изменит.

Вэйрик ловит ее взгляд и замирает. А затем быстрым шагом направляется к ней.

Вблизи Торн понимает – он действительно невероятно миленький внешне. Понравился бы многим во Дворе Отголосков. Кажется, у Ульни как раз такие вкусы. Самой Торн он больше не кажется привлекательным. Дело не в том, что никто не сравнится с Аелисаром; она вдруг четко осознает, что когда-то давно невольно сказала Молли правду. Ей не нужно было внимание Вэйрика, ей просто было обидно ощущать себя единственной, к кому он не проявлял никакого интереса.

– Торн! Я не знал, что ты вернулась, – он улыбается, останавливаясь на непривычно большом для него расстоянии. У Вэйрика всегда были проблемы с дистанцией. – Хорошо выглядишь.

Это звучит так глупо, что она фыркает. Да, потрясающе даже. С кровопотерей и шальным взглядом она определенно настоящая красавица.

– Как вернулась, так и ухожу.

– А, хорошо! – говорит он так радостно, что даже в своем фаталистичном настроении Торн ощущает легкое возмущение. – Я уж думал, ты пришла отговаривать Майли от брака со мной.

Вэйрик. Все сведет к себе.

Нет, стоп. Брак?..

Торн замирает. Вэйрик – худший вариант мужа для Майли. Он никогда не будет верным, он просто хочет расово чистый союз, потому что так «принято». Торн хочется оторвать ему голову, но судьба Майли теперь ее не касается. Какое у нее право?..

Торн отводит взгляд и собирается уходить, но отчего-то не делает ни шагу. Нет, почему она продолжает быть такой подавленной? Она бросила караван. Что ее останавливает? Зачем опять загонять себя в эту ловушку? Ей не нравится Вэйрик, почему она должна молчать?..

О, она не будет молчать.

Нужно только сыграть до конца. Изобразить этот огонь, которого нет, жажду, ударяющую в голову. Пламень, голод, высосу тебя досуха.

Она улыбается во все клыки, искренне, как привыкла во Дворах, и оборачивается к Вэйрику вновь. Его же улыбка исчезает мгновенно.

– Желаю вам счастья, – искренне говорит Торн, небрежно поправляя лямку заплечного мешка. – Вернее, счастья я желаю своей сестре. Видишь ли, Вэйрик, я хочу, чтобы она ни о чем не жалела. Поэтому…

Он сглатывает. Торн наклоняет голову набок и подается к нему.

– …если моя сестра прольет хоть слезу из-за тебя, Вэйрик, я вернусь и отгрызу от тебя что-нибудь, что тебе дорого. По кусочку за каждую слезинку.

Это не ложь; не совсем. Слова скатываются с языка тяжело, но все же Торн знает, что может выполнить эту угрозу, и сделает это с удовольствием.

Вэйрик не находит слов, и Торн спокойно отворачивается, чтобы уйти. Это хорошая нота, чтобы навсегда закончить их общение, но, стоит ей отойти достаточно далеко, слова Вэйрика ударяют ее в спину:

– Ты всегда была чудовищем! Надо было тебе там и остаться, среди таких же зверей, как ты.

О, нет, глупый маленький Вэйрик.

У нее нет сил на лишние демонстрации, но Торн не может отказать себе в этой маленькой прихоти. Не успевает Вэйрик моргнуть, как она уже рядом, валит его на траву, лезвие ее пепельного клинка вонзается в землю рядом с его лицом, касаясь кожи, посылая по всему телу свербящее ощущение.

Торн наклоняется к его уху, касается его губами, чеканит каждое слово:

– Правильно. Держи это в голове. Этот момент, тоже. Подумай хорошенько, когда решишь сделать что-то сомнительное, что может обидеть любимую маленькую сестренку чудовища, – она отклоняется ровно настолько, чтобы заглянуть в его черные испуганные глаза. Улыбается ему снова и добавляет, позволяя чувствам заговорить открыто, впервые с кем-то из каравана, – дай мне повод, Вэйрик. Ты вкусно пахнешь, поэтому, пожалуйста, дай мне повод.

Он молчит. Она ощущает дрожь во всем его теле. Вспоминает Рашалида с каким-то новым пониманием и одним рывком поднимается на ноги.

– Счастливой семейной жизни.

Она оставляет парня лежать на траве и уходит, не оглядываясь. И на самую малость, впервые за долгое время, Торн ощущает себя свободнее.

Молли нагоняет ее на открытой поляне, за пределами каравана, когда они втроем с даит-аин сверяют припасы. Шаннлис хмурится и отворачивается, Амиша расцветает в улыбке. Сам Молли хлопает Торн по плечу с такой силой, что она пошатывается.

– Ты же не думала уйти без меня? – Молли смеется, откидывает со лба слегка вьющуюся фиолетовую челку. Торн смотрит в его лицо, изучает с мгновение, прежде чем у нее получается найти слова.

Пыталась ли она сбежать без Молли? Какой-то ее части хочется потеряться и для Амиши с Шаннлисом, остаться полностью одной. Закрыться и оказаться забытой, чтобы одиночество дало ей время разобраться в себе.

Впрочем, она не делает для этого ничего. Будто ждет чего-то, купаясь в море сомнений, потерянная в бурном потоке собственных нескончаемых сожалений.

– Я боялась, ты решишь остаться. Или хотела, чтобы ты так решил, – наконец, искренне признается она. Негромко, будто бы этих слов стоит стыдиться. Улыбка Молли исчезает, он серьезнеет и теперь кладет уже обе ладони на ее плечи.

– С чего бы я захотел остаться в караване? Он никогда не был мне домом.

Шаннлис закатывает глаза и фыркает, но получает подзатыльник от Амиши. Она шипит на него:

– Не мешай красивому признанию!

Молли позволяет себе только одну короткую усмешку, но, когда продолжает, его голос и взгляд в глаза Торн полностью серьезны.

– Я бродяга, Торн. В караване мне нравилось, потому что мы с тобой спелись. С тобой сложно, конечно, потому что, видит Вороний Господин, в голове у тебя кавардак. Но ты первый верный и честный друг в моей жизни за… долгое время, и мне весело с тобой. Так что, пока ты не против, я пойду за тобой.

Она не выдерживает и опускает взгляд. Молли можно назвать компенсацией за все годы, которые она провела в зашуганном одиночестве. Жаль, она поняла это слишком поздно.

Слишком много вещей она осознала не вовремя. Торн знает, что начинает испытывать неприязнь к собственной памяти. Несуществующие сухие слезы так и норовят задушить ее, стоит только отпустить разум. И она может сколько угодно обещать себе, что больше не станет поддаваться, только вот нарушает это обещание раз за разом. Вечная битва. Война между попытками забыть и необходимостью помнить.

Хватит.

– Я рада, что ты рядом, – Торн поддается порыву и обнимает его, и Молли крепко прижимает ее к себе. Всего на мгновение.

Отступив на шаг и кашлянув, он ерошит волосы и весело спрашивает:

– Тогда куда теперь?

– В Город-Бастион, – подает голос Шаннлис. Торн оборачивается, уловив, как Молли рядом с ней состроил полное отвращения лицо. Амиша с любопытством оборачивается к Шаннлису, и тот продолжает: – в Бастионе проще понять, что делать дальше. Оттуда ты можешь хоть уплыть с Ваэндрайна, если захочешь. Еще у меня есть квартира в городе, и я буду рад, если вы все остановитесь у меня. В качестве благодарности… за то, что терпели мои срывы все это время. И, конечно, за помощь.

Он смотрит только на Торн на этих словах. Его черные глаза блестят из-под серебряных кудрей. Они с Амишей напустили морок на себя, чтобы не пугать никого из каравана, и теперь их выдавала только пластика и острые уши. Не то чтобы последнее было редкостью среди рас Вайклира.

Молли вздыхает.

– Уж насколько я ненавижу Бастион… тут, наверное, соглашусь. В городе всяко лучше, хотя бы на время, чем слоняться по этой глуши. Так что… наверное, я за, если и ты за, Торн.

Амиша расцветает и улыбается.

– Я тоже хочу в город. Никогда не видела знаменитых Нерушимых Городов!

Торн не видит смысла спорить, поэтому только пожимает плечами. Сейчас этот вариант точно не хуже других.

XXV

Казалось, в Бастион их впускать не хотели. Шаннлису приходится что-то долго объяснять на входе, и Амиша нервничает тем сильнее, чем дольше все это тянется. Им везет они задерживали какую-то важную персону, и тот начал психовать и сыпать угрозами. Они проскальзывают под шумок, и трудно сказать, легально или нет.

Утро в Городе-Бастионе холодное, настолько светлое, насколько позволял темный Ваэндрайн. Небо все еще усыпано звездами, только блестят они чуть слабее, и тусклые огни на домах раскрашивают воздух в мыльные размытые оттенки. Торн осматривалась так, будто видела все это впервые, только чтобы абстрагироваться от навязчивого ощущения, давящего понимания: она в очередной раз была настолько неправа, что это казалось уже смешным.

Оказавшись в Бастионе впервые, она наивно думала, что этот город понимает ее. Мрачный, живой, со своим сознанием где-то под каменными плитами и блоками, древний. Какой-то родной.

Она даже не подозревала, насколько ошибалась. Понимание? Родство? Этот город ее ненавидит.

Как ненавидела Карга, только сильнее, не персонифицированно. Он ненавидит всех, кто занимает его пространство, считает их чужаками, ворами, недостойными. Нерушимый, вечный Бастион побережья темного материка, он поглотил бы каждый огонек жизни, если бы мог хоть что-то сделать.

Ей хочется бежать.

Тонкие легкие туфли Амиши моментально теряют приличный вид на выбитых улицах и в грязных лужах. Она оглядывается без конца, перебегая взглядом с вечных стен самого Бастиона на старинные постройки старых жителей, тысячу раз реставрированные, а с них – на новые домишки, шаткие и слабые. Она тоже ощущает себя здесь чужой.

Они минуют попрошаек, пьянчуг, чернеющие переулки, выходят на звук музыки. Уличные исполнители, почти неживые, настолько механические и лишенные души, наполняют темные улицы каким-то неестественно-жутким духом. Их веселые мелодии здесь неуместны. Дики.

И сколько же тут непривычных лиц – новых лиц этих молодых рас из другой земли, названий которых Торн не помнит. Они смотрят уверенно и властно, чего, вдруг стучится что-то древнее в крови Торн, они просто не имеют права показывать. Даже ощущать.

Интересно, что сказал бы Аелисар на все это? Принял бы такое наступление нового времени?

Боль от ранения Амиши практически отступает, так сильно она хочет скалиться на каждого второго.

– Это не их земля, – шепчет она, видимо, только для себя, однако Шаннлис реагирует немедленно, не теряя нейтрально-расслабленного выражения лица.

– Держи это при себе. Вас тут не любят, с этой вашей заносчивостью. Сами все потеряли и теперь удивляетесь, что кто-то решил подобрать то, что вы выбросили.

Торн становится стыдно от его слов. Откуда этот расизм? Когда он в ней зародился? Она не имеет никакого права на Бастион ровно так же, как и эти существа, и он ненавидит ее не меньше. О чем она вообще думает, поглощенная собственной версией реальности?

Она ежится, и Молли утешающе приобнимает ее за плечи. Рядом с его теплом становится спокойнее.

– Ты такой же, как и я! – Амиша вспыхивает, смотрит на Шаннлиса со смесью недоумения и возмущения.

– Я горожанин. Сама говорила. А ты могла оставаться бегать по лесу и петь себе дальше, какой Туиренн монстр. Или на чем еще ты повернута.

Амиша бледнеет и обнимает себя руками. Видя, что она замедляется, Торн подхватывает ее под локоть и притягивает к себе. Амиша вздыхает и не отступает от спора:

– Они… то, что они тут делают, эти новые расы… что, скажешь мне, это не выглядит как детская лепка из говна на пьедестале из-под мраморной статуи?

Шаннлис тихо смеется, хрипло, неприятно.

– Выглядит. А знаешь, что интереснее, Амиша? Сколько бы такие вот, как ты, ревнители старины, ни пытались возмутиться лепкой из говна, эти самые дети в говне отобрали у вас все. И будут отбирать, пока древние тене продолжают величаво и благоговейно насиловать своих жертв в кустах и жрать друг друга на своих богатых приемах.

Торн морщится. Да, Шаннлиса травмировали события в Темных Дворах, она держит это в голове. Только с тех пор, как они в Бастионе, его едкость растет и переходит все границы.

– Нам обязательно ссориться? – говорит она холодно, встревая. – Может, перестанем хотя бы друг друга грызть?

Молли шепчет ей тихое «спасибо». Шаннлис осекается.

– Нет. Нет, правда, не обязательно.

С этого момента он молчит. Не говорит ни слова, пока не приводит к своему дому. У него квартирка под крышей старого серого здания, с надстроенными в разное время непохожими друг на друга этажами. Стены неровные, облупленные, от них веет сырым холодом и чем-то, что неуловимо напоминает Торн о переулке проклятого арлекина.

Квартира пыльная, забытая – здесь никого давно не было. Шаннлис сразу бросается открывать окно, маленькое и скрипучее. Здесь довольно пусто, и помимо кровати, стола и полок, тут толком ничего нет, в том числе вещей.

– Тесно, но больше нам остановиться негде, я думаю. Извините, – Шаннлис смеется неловко, и Торн кажется, что она впервые видит его не мрачным и замкнутым, а будто бы настоящим. – Я постелю дополнительно на полу. Для нас с Амишей, – на косой взгляд даит-аин и на ее обиженную гримасу он отвечает просто и даже не резко, – Амиша, они ранены и до сих пор не оправились.

– Я тоже ранена.

– Покажи мне, что от твоей раны осталось. Ты половину моей крови выпила, спорим, я и шрама не найду?

Эта перепалка выглядит шутливой и легкой, и Торн осознает, что, наконец, может выдохнуть.

Она не против остаться здесь и отоспаться в кровати. Молли отвечает на ее взгляд и улыбается. Кажется, он тоже рад.

Дни тянутся вязко, сливаются в один. Торн старается не потеряться во времени, но все равно порой забывается, путая времена суток и полностью убивая режим сна. В Бастионе проще следить за сменой суток, по ночам на улицах выключают свет, но почему-то это вовсе ей не помогает. Внутри все еще пустота, какое-то непонятное онемение. Она знает, кто мог бы зашить эту пустоту, только думать о нем нельзя. Он ее погубит.

Да будут прокляты воспоминания. Бьются под кожей, пульсируют как ее собственная восстанавливающаяся кровь, и под это биение приходят одни и те же мысли. Слабость, с которой Торн не знает, как справиться.

Молли не стесняется пользоваться гостеприимством Шаннлиса и отсыпается за все дни пути. Амиша почти все время гуляет по городу, но с каждым разом возвращается все более и более мрачной. Видимо, Нерушимые Города оказались совсем не тем, что она представляла.

Чаще всего Торн проводит кромешно-темные ночи на шаткой крыше дома, всматривается в звезды, копается в себе. Сосредоточиться трудно, город шумный и злой; она постоянно слышит, где случается драка, люди постоянно устраивают пьяные потасовки, кто-то всегда кричит, по разным причинам. Торн не понимает, как можно привыкнуть к этому.

Не все ночи она проводит одна. Когда к ней тихо поднимается Молли, она даже рада его видеть. Его согревающее присутствие и мягкое касание ладони к ее спине окончательно дают ей понять, что пусть иногда она хочет сбежать, ей нужен кто-то родной рядом.

Молли садится почти вплотную и запрокидывает голову, глядя на звезды. Он не улыбается и не говорит, и Торн не нарушает эту тишину. Она просто кладет голову ему на плечо, и они сидят в молчании целую маленькую вечность.

– Помнишь, я сказал, что не хочу говорить о том, что было со мной в Бастионе?

Когда его шепот прорезает густую ночь, она почти вздрагивает. Поднимает голову и встречается с ним взглядом. Разумеется, она помнит о его нежелании обсуждать эту тему. Ни то, что сделали с ним во Дворе Клыков, ни его родину.

– Я не настаиваю, Молли.

– Разумеется, не настаиваешь, я сам сюда пришел и завел этот разговор. Так что, если это не такая деликатная попытка дать мне понять, что не хочешь слушать мое нытье, я расскажу тебе кое-что прямо сейчас.

Торн закатывает глаза, но все равно не сдерживается и смеется. Молли. Никогда не меняется.

– В Бастионе полно полукровок. Большая их часть – ненужные дети. А те, кто никому не нужен, часто всего лишь хотят любви, и поэтому очень доверчивы.

Торн дергается как от укола. Отворачивается, переводя взгляд на темную улицу, на которой не разглядеть очертаний домов, будто эта темнота может спрятать от нее самой неприятную правду: эти слова отдались в душе слишком уж неприятной нотой.

Молли приобнимает ее за плечи и продолжает беззаботно:

– Во Дворах много говорят о мертвых богах из-за Вуали, но Врат нигде нет. В Бастионе они есть, потому что местные «потеряшки» сбились в кучки и ищут признания на той стороне.

– У мертвых богов? – Торн поводит бровью, не совсем понимая. Аелисар говорил об этом, спящая за Вратами суть древних сил сейчас всего лишь отголосок. Там и остались-то только планары, потерявшие большую часть рассудка. Сущности, напоминающие больше воспоминания.

– Почти. Да хотя бы у этих мутантов, которые живут за Вратами. У Вороньего Господина до сих пор остались его вранорожденные, но разума у тех нет. Они хотят только жертв и развлечений. Немного как реликты, если подумать.

Торн морщится.

– Это неправда.

– Не обижайся, но Двор Клыков показался мне очень похожим. Мне есть с чем сравнивать. Понимаешь, о чем я?

Она не знает, когда ей стало так холодно. По спине идет ряд неприятных колючих мурашек, сердце замирает, застывает. Торн даже не сразу замечает, как Молли расстегивает рубашку снизу и оголяет часть живота.

Почти все его сценические наряды были очень открытыми, но при этом довольно сложными. Лента там, ремешок тут – вроде бы видно так много, но вместе с тем, понимает Торн, этого шрама она не видела никогда. Выемка на животе Молли давно зажила, но выглядит так, будто когда-то его пронзили насквозь огромной трубой.

Она оборачивается, не в силах оторвать взгляд. Прежде чем ловит себя на этом желании, касается следа холодными пальцами, и Молли весь извивается, совершенно неуместно хихикая.

– Что… это такое…

– Чтобы стать не жертвой для вранорожденных, а одним из Теней Вороньего Господина, нужно быть либо очень хорошеньким, либо старательно доказывать свою верность. Но даже хорошенькое лицо не поможет тебе, если колеблешься выполнять поручения. А чтобы доказать свою верность, нужно решить, какую принести жертву. Вранорожденные любят мягкое мясо детей. Не хочешь приносить им детей, можешь дать им немного поклевать твою печень. Если выдержишь, может, получишь второй шанс. До следующей ошибки.

Все сходится. Щелкает в ее голове, щелкает неприятным царапающим пониманием. Торн знает, что никогда не спросит его, сколько раз он ошибался и сколько выдержал, прежде чем его собственные убеждения отступили, оставив место только желанию больше не испытывать боль.

Она поднимает на него взгляд, встречается с его золотым и видит, что он прекрасно понимает ее мысли сейчас. Его рука медленно отодвигает прочь ее пальцы и возвращает на место ткань одежды, а сам он улыбается, так дико для этого момента. Это грустная улыбка, но от этого не легче.

– Подобные истории здесь у каждого второго. Вот почему я всегда буду против Бастиона. И вот почему я немного тороплю тебя с решением. Пожалуйста, пойми для себя, куда ты хочешь пойти. Мы закупим здесь все самое нужное и уйдем, вместе. Только, прошу, давай не будем задерживаться здесь дольше нужного.

То, что случилось с Молли… арлекин, которого она пробудила и приволокла с собой в караван – все это дорисовывает в ее понимании картину древнего Города. Практически физически ощутимая ненависть, разлитая в воздухе, обретает смысл. Отравленные люди рождают еще более увечных, и этот цикл бесконечен.

Она действительно не хочет больше оставаться здесь. Когда вернется Шаннлис, она попрощается с ним навсегда. Амиша может идти, куда хочет, но пути с ней тоже должны разойтись.

Она оставит Бастион завтра и уйдет, не оборачиваясь.

Ей не удается поговорить с Шаннлисом до следующей ночи. Часть дня она спит, но, по словам Молли, даит-аин не появлялся дома. Все это раздражает, но она не может уйти, не попрощавшись. Она снова путает время в сутках, и к вечеру, когда ложится Молли, ей не сомкнуть глаз. Гулять по Бастиону не хочется, и она снова прячется на крыше.

В доме ни звука, когда спустя пару часов Шаннлис находит ее наверху. Все заготовленные слова вылетают из головы, когда Торн видит его: с разбитой губой, царапинами на лице и подбитым глазом. У него безумный блестящий взгляд, он налетает на Торн и хватает ее за руку так крепко и отчаянно, будто тонет, и только она одна может его вытащить.

– Что слу…

– Помоги мне. Умоляю.

Его голос дрожит от паники, он смотрит в ее глаза как загнанное животное. Сжимает руку только крепче.

– Мне нужна твоя помощь. Умоляю. Торн, я влип в неприятности, и только ты можешь мне помочь. Клянусь, я больше никогда ни о чем тебя не попрошу, ничего больше не сделаю, только помоги мне сейчас.

Она ничего не понимает. Хочет прочувствовать его, понять, но ее охватывает только его паника и неестественное, практически дикое нетерпение.

– В чем дело?..

– Я не могу сказать словами. Пойдем со мной, пожалуйста, Торн. Ты все поймешь, когда увидишь. Это вопрос моей жизни.

Ей это не нравится, но она кивает. Будить Амишу нет смысла – девушке Шаннлис не доверяет, а Молли все еще слишком слаб и нуждается в отдыхе.

Шаннлис почти бегом спускается по лестнице. На темной улице он озирается нервно и дергано, и ближайший мрачный чужак получает от него такой оскал, что исчезает в подворотне, будто его не было. Шаннлис умеет угрожать, если хочет. Если нужно.

Он игнорует все, что попадается на пути все. Силуэты вокруг, хрипы, дождь, который делает его серебристые волосы совсем темными, а тени на лице – фигурными. Тянет Торн за собой за руку, лишь иногда оборачиваясь, будто боится ее потерять.

Что-то внутри нее кричит, что это плохая идея, но ведь она уже не раз принимала неудачные решения ради других. Шаннлис, пожалуй, действительно странный, но он заслужил жизнь.

Торн не понимает, что они достигли цели, пока они чуть ли не вслепую не натыкаются на старую дверь. Шаннлис открывает ее мятым ржавым ключом, бормочет какие-то невнятные ругательства.

– Когда ты собираешься мне что-нибудь объяснить? – подает голос Торн, и даит-аин на мгновение оборачивается.

– Прямо сейчас. Нам нужно спуститься. В доме будут люди, но они никто. Не обращай на них внимания, хорошо?

Все это слишком подозрительно. Торн отступает на шаг, и Шаннлис испуганно дергается за ней.

– Не бросай меня! Боги, я же не просил у тебя ничего раньше! Я умру, Торн, если ты мне не поможешь!

Отчаяние в его голосе, в его взгляде окутывает ее душным одеялом. Торн ощущает себя неприятной, понимая, что действительно готова была подвести его сейчас. Поэтому она берет себя в руки и кивает.

Внутри и правда есть другие люди. Некоторые смотрят на них с сомнением, но большинство не обращают внимания, занимаясь своими делами при тусклом свете пыльцовых ламп. Шаннлис ведет ее к лестнице, спускается в подвал и закрывает за ними дверь. Здесь холодно и ветрено, и Торн не по себе от неестественной черноты этого места. Нерешительно, она спускается вниз, поворачивает из-за угла… и замирает.

Потому что в подвале воет холодный ветер планов, в подвале – фиолетовые огни, вороньи черепа и кости, перья в воздухе, запах крови. В подвале – Врата Расгарексара, живые, горящие. Ожидающие.

Прежде чем она понимает, складывает все воедино, даже прежде чем может моргнуть, Шаннлис вспыхивает перьями рядом с ней и толкает ее внутрь.

Чернота здесь новая, невиданная. Бескрайне фиолетовое небо, иссохшая кожа на пиках, исписанная Его словами. Перья в небе – как пепел войны, земля под ногами мягкая и черная, как вечность. Всю суть Торн тянет в разные стороны, растягивает в измерениях изнанки Расгарексара, и она обхватывает себя руками, будто это может помочь ей удержать себя в целостности. Она пытается собраться, ее ведет в сторону, будто кто-то изменил ее восприятие реальности. Она чувствует себя пьяной, ищет Шаннлиса мутным взглядом, пытается ухватить оружие и промахивается.

Шаннлис делает пару шагов вперед. Закрывает глаза. Вдыхает полной грудью и выдыхает с каким-то жалобным стоном.

Нет.

Счастливым.

А затем оборачивается к Торн и протягивает руку. Она отшатывается и почти падает, но даит-аин ловит ее и притягивает ее к себе, совсем близко. Смотрит глаза в глаза, а затем мягко берет за лицо.

– Торн, – он всегда произносит ее имя так, будто бы зовет. Просит. – Торн, я бесконечно… бесконечно люблю тебя.

Она вырывается, но ничего не выходит. Он быстрее здесь, в дымке из перьев и фиолетовых огнях, и держит ее крепко, впиваясь в кожу лица вороньими когтями.

Он целует ее, настойчиво, грубо. Всерьез. И будто бы напоследок.

Она кусает его, и он слизывает кровь с губ. Смеется.

– Спасибо, что ты есть.

Торн дергается в сторону снова, вырывается, но Шаннлис снова ловит ее и кусает в плечо, прямо над меткой. Ее кровь здесь и сейчас отчего-то черная, летит вверх, как дым и прах. Шаннлис не в силах оторвать взгляд от линий черноты на ее коже. Голова идет кругом, мир снова разъезжается, и Торн будто бы тонет, но в этот раз тонет вместе с ним. Он обманул ее, продал ей океан лжи, и теперь ее затопит с головой.

Этого он и хочет. Чтобы ее способности утянули их глубже.

Все силы Торн уходят на то, чтобы удержаться, но Шаннлис снова кусает ее, и она падает только глубже. Он шепчет ей на ухо, жарко, пачкая кровью ее ухо:

– Мне нравилось с тобой. Играть в это. Что у меня нет причины, у тебя нет времени, и мы оба ждем чего-то, что не можем найти. Но я уже все нашел, Торн. Нашел тебя.

Она извивается, изворачивается в его оперенных руках, смотрит на его измененное планами лицо, вороньи черты в знакомых линиях. В ее свечении он смотрится жутко, но этот свет угасает с каждым мгновением.

– Я люблю тебя, – повторяет он, отстраняясь, любуясь. – За то, что ты есть. Мой подарок. Знаешь, как говорят: если не готов убить ради чего-то, то разве же это важно?

И поднимает голову к фиолетовым небесам, ловя лицом черные хлопья.

«Даит-аин лгут».

Не имела значения никакая угроза его жизни. Все это план.

Даит-аин лгут.

Он привязался к ней, потому что увидел ее отметки. Потому что прочувствовал их и понял, чего больше всего жаждет его бог. Получить Туиренна невозможно, но вот она была легкой добычей.

Даит-аин лгут, лгут, лгут.

Не было дружбы, зародившейся из общего горя. Он увидел ее суть уже тогда, когда она впервые попыталась заговорить с ним, в плену охотников Рашалида. Была лишь надежда заполучить ее для себя.

– Спасибо, что дала мне понять, что Он может полюбить даже меня.

Здесь их не двое. Здесь собирается кто-то еще.

Скуластые, неловкие птичьи фигуры. Черепа на пиках, глядящие пустыми глазницами. Фигуры из перьев и теней.

Кажется, все шевелится под ногами от жизни, стягивающейся к этому месту. Земля шевелится. Мягкая, странная.

Не земля – перья.

Шаннлис всхлипывает в истеричном восторге, когда под ним бликует обсидианово-черный клюв, топорщатся перья.

Не земля.

Расгарексар.

Торн падает, растекаясь не кровью – чернотой ее проклятья, впитывающегося в пространство вокруг. Пытается подняться, но проваливается по локоть, будто оказалась в трясине. Шаннлис отпускает ее, кружится и падает на перья, запуская пальцы в черноту. Он дома.

Вранорожденные с голодным интересом приближаются, медленно, неверяще. Она – добыча. Ее попытки ускользнуть тщетны, и некоторые каркают, недоумевая, зачем – ведь не уйдет. Кто-то трогает ее своей мокрой от крови рукой сквозь измерения.

Все приходит в движение. Торн сосредотачивается, поднимается, фокусируя себя в одной реальности, встает на колени. Смещение массы заставляет ее пошатнуться, она едва не падает снова. Сдвигается плоть, раскрывая яркое рыжее пятно птичьего глаза.

Расгарексар просыпается, и одна мысль о его присутствии наполняет Торн смесью необъяснимого благоговения и страха. Плевать на веру и личные чувства, это бог. Старый, вечный бог.

Кто-то из планаров дергает Торн за волосы. Другой нюхает ее шею. Когти скребут кожу головы, кто-то волочит ее по перьям, тянет за собой. Она вырывается изо всех сил, в ответ вороньи когти распарывают ее спину. Она вскрикивает отчаянно, хватается за оружие. Блестит клинок, отсекая руку в тонком птичьем запястье. Торн переворачивается на больную спину, шипит, пинает другого вранорожденного монстра в живот, отползает в сторону.

От удара ее рука немеет, а клинок отлетает в сторону и теряется в перьях. Шаннлис качает головой, упрекающе, как сердитый родитель.

Почему она не догадалась? Видела все свидетельства того, что с ним что-то не так, видела просачивающуюся сквозь его образ чужую кровь, и все равно пошла за ним. Тысячи пустых обещаний, тысячи способов проиграть.

Она убьет его. Убьет так, что весь родной мир Расгарексара запомнит это.

Когти хватают ее за ноги, вздергивают в воздух. Даже ссутулившийся держащий ее вранорожденный настолько высок, что она болтается в воздухе, лицом на уровне его вывернутых наоборот колен.

Она не упускает момента, бьет изо всех сил. Хрустит птичья нога, вранорожденные заходятся ликующим карканьем. Им нравится это кровопролитие, им нравится сопротивление.

Как и реликтам. Молли был прав. Молли всегда прав, будто знает что-то наперед. Он же предупреждал ее, всего лишь днем ранее. Ей кажется, она сходит с ума, потому что Молли мерещится ей даже здесь, в этой черно-фиолетовой бездне.

Она вскакивает на ноги, но Шаннлис хватает ее со спины, скручивает руки, выламывает их наружу. Торн не подозревала, насколько он силен, и она выворачивается, чтобы не дать ему сломать ее. Он шипит что-то безумно-счастливое, но она не разбирает слов, откидывает голову назад и бьет его затылком в лицо. Он ослабляет хватку на мгновение, и Торн выскальзывает прочь. Ныряет вниз, подсекает его и роняет на перья.

Мир содрогается, она падает. Вранорожденные синхронно вспархивают, когда тело их бога шевелится под ними, когда сдвигаются мягкие перья. Торн снова ощущает, как растворяется, видит блеск черного клюва и отшатывается, ползет прочь, как можно дальше. Шаннлис бросается к ней, но вдруг замирает. Его глаз широко распахивается в удивлении. Из второго торчит пепельный кинжал Торн.

– Вставай! – худые руки Молли подхватывают ее, но проскальзывают сквозь плечи, и Торн снова падает. Из последних сил собирая себя по кускам, она отталкивается от перьев и все-таки вскакивает на ноги.

Молли смотрит на нее испуганно, взволнованно. Он тоже другой здесь, но фиолетовые перья и птичьи черты в его внешности размыты, полузабытые тени прошлого. Остаточные следы, растворившиеся за годы бегства. В его руках черный дымный кинжал, длинный и изогнутый как птичий коготь, он тяжело дышит, но он здесь. Снова пришел за ней, не испугавшись ничего.

Он… ничего не боится, ведь так? Он пошел за ней в темные леса, и он вернулся в собственные кошмары за ней сейчас.

– Соберись, Торн.

Она кивает. Пригибается, уклоняясь от удара когтистой лапы вранорожденного, и ныряет за своим кинжалом. Ей кажется, что кто-то пытается поднять Шаннлиса, но когда ее рука смыкается на рукояти кинжала, она понимает, что это не так. Этот монстр каркает на нее злобно, будто она мешает ему, и возвращается к… клеванию.

Тело Шаннлиса залито кровью, вспорото, вскрыто. Планар ест его прямо здесь и сейчас, бросив попытки отнять у собратьев еще живую добычу. Еще двое подкрадываются со стороны, притянутые запахом свежей плоти. Торн оставляет их и отпрыгивает обратно.

Молли отражает один удар, другой, но пропускает третий. Когти распарывают его плечо, и он едва уворачивается от вранорожденного, который заходит со спины. Торн бьет наотмашь, отсекает птичью голову с тонкой шеи, встает к Молли спиной к спине.

Они – единое целое, две стороны одной монеты. На сцене и в бою.

Больше вранорожденных падает с небес, приземляются на черных крыльях. Карканье оглушает, отвлекает и дезориентирует. Отголосок Расгарексара снова шевелится под ногами, в стороне вздымается до бесконечности огромное крыло, отсекая путь. Торн перехватывает клинок крепче и пронзает висок одного из ближайших планаров.

Они с Молли кружатся, танцуют, меняются местами и становятся ураганом, защищая друг друга. Каждое новое содрогание пробуждающегося бога выбивает их из равновесия, каждое новое мгновение из пустоты возникают новые вранорожденные, заполоняя все пространство вокруг так, что больше уже ничего не разглядеть.

Молли больше защищается, Торн убивает. Они дополняют друг друга, но их силы не бесконечны. Достаточно одного пропущенного удара.

Торн упускает всего одно мгновение, и вранорожденный впивается клювом в грудь Молли, прямо под горлом. От вскрика друга все внутри Торн сжимается, она оборачивается, но видит только, как он оседает на землю из перьев, хватаясь за рану. Кровь бьет всюду.

Молли не открывает глаза. Больше не двигается.

Нет, он не может умереть. Не так, не здесь, не из-за нее. Только не из-за нее.

Плевать на ее собственную жизнь, Молли заслужил лучшего. Молли должен жить.

Торн скалится, ее свечение взрывается вспышкой. Она встает над телом своего друга и отбрасывает волосы с лица.

Вранорожденные каркают в безумной какофонии, хлопают крыльями, прыгают и щелкают клювами. Их больше, чем воды в северном море.

– Отлично, – шипит она. – Я устала. Пора прикончить вас всех.

Она умрет здесь. Она готова умереть здесь. Но Молли она не оставит.

Она становится вихрем клинков и безжалостным ветром. Клювы, когти достают ее все чаще и чаще, но это только придает ей отчаянной ярости. Она не сдастся, пока от нее не останется ничего.

Клюв пронзает ее спину. Когти царапают лицо. Карканье оглушает. Тело замедляется, но она заставляет себя бороться.

Чужие руки везде, тянут ее в разные стороны. Клювы пронзают тело. Кто-то тянет ее за волосы.

Мир содрогается вновь… и вспыхивает золотом.

Вранорожденные отлетают в сторону, сбитые огромным кожистым крылом. Испепеляются, опутанные темными розовыми стеблями, истлевают, наколотые на шипы. Их все еще слишком много, но фиолетовый домен снова раскрашивается ослепительным золотом, и планары истлевают в этом свете.

Торн непонимающе оглядывается. Ноги подводят ее, она падает на колени рядом с телом Молли. Голова кружится от кровопотери, она с трудом поднимает взгляд и видит того, кого не должно здесь быть.

Аелисар опускается на колени напротив нее, искаженный, как на том предательском приеме. Пустые глазницы полны вытекающего золота, оленьи рога вьются и исчезают в пепельной дымке над его головой. Темные руки касаются ее лица.

Расгарексар словно сходит с ума. Этот рев невозможно спутать с обычным карканьем планаров, он проникает в самое сознание, заставляя Торн сжаться в комок. Все мысли теряют связность, ей хочется исчезнуть, раствориться.

Темные пальцы с золотыми прожилками переплетаются с ее. Как некогда сама Торн тянула его в реальность, Аелисар вытягивает каждую ее частичку обратно в ее бесполезное тело. Держит крепко и не отпускает. Привлекает к себе, прижимает к телу.

Другой рукой он берет Молли, бережно, осторожно. Его крылья резко распахиваются, отбрасывая новых вранорожденных, разрывая их на части. Затем он делает один мощный взмах и ныряет прочь из этого уровня мира.

Расгарексар ревет в глубине своего плана реальности, но его крик отдаляется, а темнота отступает. Безумный полет завершается резко, схлопываются крылья, и Торн выпадает наружу, в реальный мир, прямо в холодный подвал дома культистов.

Она кашляет, не сразу вспомнив, как дышать. Молли лежит на полу рядом с ней, все еще без сознания, и она панически хватается за него, запрещая себе думать о том, что могло произойти.

…Живой. Дышит. Он еще дышит, пусть слабо, но… он жив.

Торн выдыхает, смеется нервно. Отбрасывает пряди с лица, поднимает взгляд, боясь, что сошла с ума, и ей померещилось.

Но все именно так, как она видела. И дело не только в Молли.

Аелисар здесь, чуждый в своей сложной одежде в этом обшарпанном подвале. Поправляет перчатки, будто избегает смотреть на Торн.

Возможно, он ненавидит ее сейчас. За предательство, за глупость, за что угодно. Возможно, он пришел, чтобы силой отнять ее часть их общего проклятья. Все это неважно, если подумать.

Потому что она так… так счастлива его видеть.

Не осознавая, что делает, Торн бросается ему на шею, обнимает и прижимается всем телом. Прячет лицо у него на груди, чувствует его будто бы неловкую напряженность. Смеется, отчаянно, истерически, порывисто целует его в щеку.

Аелисар замирает на мгновение. Затем его рука мягко ложится на ее талию. Он гладит ее по спутанным волосам и выдыхает ей в макушку.

– …Я так испугался за тебя.

Она снова смеется. Заглядывает ему в лицо, ищет в своем спутанном разуме слова, но всех их кажется недостаточно, чтобы выразить все, что происходит внутри нее.

Ей хочется сказать столько всего, но она не успевает издать ни звука. Слабый стон Молли отрезвляет ее. О нем нужно позаботиться, немедленно. Остальное успеется.

Аелисар отпускает ее, дает пространство. Она хочет обернуться к Молли, но колени подкашиваются, и она просто падает рядом с другом. Почти сразу Туиренн подхватывает ее, поднимает и закидывает на плечо. Следом, уже более аккуратно, он берет Молли.

– Идем. Вам обоим нужно вылечиться.

XXVI

Дом совершенно пуст. Аелисар оставляет Молли внизу и помогает Торн найти комнату на одном из верхних этажей. Ее бессмысленные попытки рваться к Молли он останавливает, говоря, что ей едва хватает сил стоять самой. Он не может приказывать ей здесь, вне своей территории, но она слушается и верит ему, снова, как и всегда, когда он обещает найти помощь для Молли.

Когда ее тело касается мягкой скрипучей кровати, она практически сразу забывается. Ее сон тяжелый, без образов и кошмаров, и длится недолго – всего несколько часов. Когда она приходит в себя, ее тело все еще слабо и отказывается слушаться, но она заставляет себя добраться до ванной комнаты.

Вода здесь холодная, но Торн игнорирует это. Ей нужно отмыться от крови, воспоминаний, давящей неопределенности. Ей становится легче, пусть только самую малость.

Когда она возвращается к кровати, Аелисар уже ждет ее. Улыбается слабо, и она не может не замереть, рассматривая его в искусственном свете, таком непривычном.

Он и правда здесь. Это не бред ее умирающего сознания.

Она хочет быть ближе к нему, но Аелисар не позволяет, вместо этого усаживая обратно на кровать.

– У тебя совсем нет сил. Ты должна восстановиться.

Она хмурится, подтягивает ноги к себе и обхватывает колени. Влажные волосы неприятно холодят спину.

– Не уверена, что могу позволить себе отлеживаться.

– Я этого и не предлагал. У меня кое-что другое на уме.

Она смотрит на него непонимающе, и Туиренн качает головой. Она не в силах оторвать взгляд от того, как он медленно расстегивает глухой воротник своего плаща, оголяет шею и легонько постукивает по ней пальцем.

Во рту пересохло.

– Ты хочешь… чтобы я укусила тебя?

– Я хочу, чтобы ты взяла мою кровь. Столько, сколько нужно. Я не обеднею, Торн.

Она знает, что ее лицо немедленно вспыхивает. Она отворачивается и прячет взгляд, но Туиренн подается к ней и мягко касается лица. Кожа перчатки холодна на ее горящей коже.

– Разве мы не проходили это раньше? Я люблю твое упрямство, но не думай, что я не напою тебя силой, если придется.

Привычная игривая злость разгорается на месте смущения, и она отвечает на его взгляд. Дерзко, прямо.

– Тебе просто нравится, когда тебя кусают.

– Мне нравится, когда ты это делаешь.

Она медлит. Обычно Аелисар давал ей кровь из руки. Шея – что-то совсем новое. Но она не собирается давать ему поводы для ехидства.

Переборов себя, Торн касается его лица. Скользит, запускает пальцы в его волосы, подается ближе. Ощущает, как ее дыхание согревает его кожу, и знает, что он ждет момента с едва сдерживаемым нетерпением. Поэтому она оттягивает этот момент, колеблется для вида, прежде чем погрузить клыки в его шею.

Его кровь горячая, безумная, богатая воспоминаниями. Этот вкус тяжелый, но вместе с тем напоминающий самую чистую ключевую воду, цветочную сладость кленовых листьев, горечь полыни. Вливает в нее не одну, но десятки жизней за каждый глоток, заставляет каждую частичку разгораться и расцветать. Торн не осознает, как крепко держит Аелисара, как много вытягивает из него. Голова кружится, но кружится эйфорично, прекрасно. Ее наполняет силой, места затягивающихся ран жжет. Она отрывается на мгновение, хватает ртом воздух, кусает снова. Аелисар судорожно выдыхает, его пальцы сжимаются на ее ноге. Торн ощущает себя болезненно-хорошо; он снова здесь, ее болезнь, и этот момент кажется вечным. Пусть они оба знают, чем все закончится.

Она обнимает его крепче, отрывается от шеи. Проходится языком по ранкам от клыков, целует слабые затягивающиеся следы. Не осознает, как проводит дорожку поцелуев к его горлу и открытым ключицам, но четко ощущает, как скользит его рука по внутренней стороне ее бедра.

Нет, нет. Что она делает?..

Торн отстраняется рывком, и ей кажется, она взорвется в пламени прямо здесь и сейчас. Его кровь внутри нее кипит, требует продолжить, и она мотает головой, пытаясь вернуть рассудок.

Аелисар отпускает ее, резковато отстраняется и запускает пальцы в волосы. Он выглядит растерянным, и она виновато сжимается.

– Прости. Я увлеклась и начала… ложные сигналы и…

Он смеется, смотрит на нее с какой-то особенно глубокой горечью.

– Ты не можешь внушить мне мечты и желания, которые и так мои. Я сам забылся.

Она кивает. Не знает, зачем. Для этого не время и не место, она упустила свой шанс, а теперь… теперь внизу лежит ее раненый друг, а она…

– Как Молли? – она надеется, что смена темы поможет ей отвлечься. Это не слишком работает, только усугубляет чувство вины.

Туиренн поднимается. Застегивается поспешно, ошибается на одну петлю и делает все криво, отчего приходится исправлять.

– Он внизу. Проверь. Тебе будет спокойнее, чем просто узнать с чужих слов.

Торн резко соскакивает с кровати. Ее все еще немного шатает, но теперь тело ощущается надежнее и крепче, и она хотя бы может контролировать свои движения. По крайней мере, в том, что не касается Туиренна.

– Ухожу.

– Иди. Я пока… остыну.

Она уверена, что стала еще более красной, а потому спешит сбежать вниз.

Внизу все так же пусто, и Торн не сразу находит Молли в путанице маленьких захламленных комнат. Он лежит на столе, наспех накрытом и оборудованном для его удобства, с закрытыми глазами и тяжелым, сбивчивым дыханием. Его одежда полурасстегнута, кое-где видны не самым аккуратным образом закрепленные бинты. Он смертельно бледен, но жив, и это главное. Торн останавливается рядом, не зная, что теперь делать. Как она может помочь? Она ничего не знает о врачевании. Не представляет, как правильно лечить себя, уж тем более – полукровку, о родительских расах которого у нее только поверхностная информация. До чего же мало у нее знаний… акробатика и сражения, полтора языка, мифы с легендами и крайне специфический опыт скольжения по изнанке миров. Если подумать, она совсем не приспособлена к жизни. Тем более не способна помочь другу, который столько для нее сделал.

– Я по твоему лицу вижу, что ты опять себя винишь.

Голос Амиши заставляет ее вздрогнуть. Торн отступает на шаг, прячет руки на груди, хмурится и качает головой. Даит-аин касается ее плеча одной рукой, а другой ставит на стол рядом с Молли мисочку с травяным раствором.

– Подумай, что бы он сказал на то, что ты опять нашла повод для самобичевания.

Торн фыркает, но не находит слов, чтобы возразить. Амиша права. Теперь винить себя бессмысленно, и что важнее, это дурацкое чувство вины за прошедшие дни превратилось в извращенную форму эгоизма. Она должна думать о Молли. Вот что важно.

– Чем я могу помочь?

– Сейчас – ничем, – спокойно отвечает Амиша. Она звучит немного отстраненной, слишком далекой. Ее взгляд пуст, когда она осматривает бинты на теле Молли, проверяя, все ли в порядке. – Я сделала все, что могла. Инатт хорошо объясняет, как нужно действовать, так что… пока что все хорошо. Ему нужно отлежаться хотя бы сутки, лекарства сделают все остальное.

Торн хмурится. Ожидание… не самая приятная перспектива. Она попросту сожрет себя переживаниями. С этими чувствами она даже не догадалась спросить, как и когда Амиша попала в этот дом.

Она вздыхает. Убирает влажную прядь за ухо.

– Ты давно здесь?..

– Я пришла, когда здесь еще были тела. Теплые.

– Тела?..

Амиша замачивает несколько маленьких подушечек из ваты в травяном растворе и неохотно отвечает:

– Видимо, Туиренн вырезал всех культистов, просто пробегая мимо тебе на помощь. Не то чтобы в этом было что-то удивительное…

Будто этого не хватало, от ее слов становится только еще более неловко. Торн заставляет себя успокоиться, заглушить бессмысленное стеснение.

– Он спас нам жизнь, Амиша.

– Я знаю. Лорды Дворов не могут так просто покидать свои территории, для этого им нужно «оторваться» от своей земли и других тене и полностью перестать их чувствовать. Но, думаю, ничто не способно держать вас порознь.

Раньше такие слова вызвали бы только бесконечный прилив глупого, бессмысленного счастья, но теперь это счастье отдает горечью. Торн не хочет говорить об этом дальше, не с Амишей, не над телом Молли. Она морщится, смотрит на разбухающую в отваре вату, и даже не сразу осознает, что Амиша говорит дальше:

– Почему… Ты знаешь? Почему Шаннлис украл тебя сюда? Что им двигало?

От этой темы тоже неприятно, но как-то иначе. Предательство ранит, особенно предательство друзей, но если подумать, что они вообще знали о Шаннлисе? Он был скрытным и умело переводил тему каждый раз, когда разговор рисковал затронуть его самого. Он лгал, чтобы достичь своей цели, и был чудовищно терпелив. Может, у него не было никакого четко продуманного плана, и он просто плыл по течению, выискивая шанс осуществить свою идею. Сейчас узнать это уже не получится.

– Он культист Расгарексара. Не буду выдумывать, что понимаю мотивы фанатиков полумертвых богов.

Амиша устало опирается о стол. Кажется, ее руки дрожат.

– Поверишь, если скажу, что не подозревала его? Вообще ничего такого не думала. Отдала бы все, что у меня есть, чтобы кто-то показал мне, что я за дура такая, потому что глаза у меня точно были закрыты.

– У нас всех они были закрыты, – Торн не уверена, насколько безобидным Шаннлис казался другим тене из Двора Отголосков или даже Молли. Они просто решили игнорировать все его странности.

Оказывается, неведение – это тоже выбор.

– Но ведь больше он нам не навредит? Не вернется?

– Вранорожденные набросились на него, стоило ему упасть, так что едва ли он вернется из-за Врат.

Амиша кивает. Выдыхает.

– Хорошо. Дело не в том, что я опасаюсь его или… не знаю, Торн. Теперь одно его имя напоминает мне, что я проглядела змею рядом и не осознавала ничего, пока вы не попали в неприятности. Вы даже успели со всем справиться, а я осталась позади, как какой-то мусор.

– Прекрати.

Торн касается ее руки, тянет к себе. Обнимает, прижимает крепко, кладет голову ей на макушку.

– Хватит. Тебе повезло, что он не решил и тебя принести в жертву. Если бы пришлось переживать и за тебя, я бы сошла с ума.

Амиша обнимает ее в ответ. Шумно втягивает носом воздух и снова выдыхает, успокаиваясь. Торн отпускает ее, дает пространство, и даит-аин быстро берет себя в руки.

– Возвращаясь к насущному, Торн, прекрати стоять над душой раненого. Ты ничем не поможешь, только изведешь себя, меня и, возможно, его, когда он проснется. Пройдись по городу, проветрись. Я займусь Молли. Я обязана сделать хотя бы это.

Все внутри кричит, что она должна остаться, но Торн только кивает. Это бессмысленно, торчать здесь и мешать. Разумно, не так ли? Если бы только разум мог победить чувства.

Она выходит в маленькую гостиную. Не зная, чем занять себя. Аелисар тоже здесь, в стороне, изучает книжную полку, и отчего-то это кажется Торн милым.

Все, что происходит сейчас… все, что случилось, кажется таким нереальным, как бредовый лихорадочный сон.

Знаешь, как говорят: если не готов убить ради чего-то, то разве это важно?

Слова впивались так глубоко. Ее разум раз за разом прокручивал возможные мотивы Шаннлиса, но в итоге возвращался к этим словам, раз за разом. В тот момент это звучало дико, как и все его безумные заявления. Дико, но, возможно, приемлемо для реликтов, рожденных эмоциями и порывами. И, признаваясь самой себе, Торн не может отрицать правдивость этих слов. Она и сама готова была на многое ради тех, кто ей дорог. Но все же…

Она снова смотрит на Аелисара. Темные прожилки разрослись еще дальше по его фарфоровой коже, шли вверх от острой линии челюсти. Графитные волосы все еще встрепаны, как после боя, хотя он тоже принял холодный душ. Неряшливо дикие, будто бы чуть длиннее, чем казалось во Дворе Отголосков. Золотые глаза смотрят на банальную обстановку дома с любопытством новорожденного, невинного зверька.

Он убил всех людей здесь. Ради нее. Разорвал на куски вранорожденных. Во Дворе Отголосков он никогда не обращался к насилию, если был другой выход, и выход находился всегда.

– Что, я слишком потерянный? – его голос вырывает ее из размышлений. Она моргает, осознавая, что Аелисар рассматривает ее уже какое-то время. – У тебя такой взгляд…

– Нет, просто… – Торн не знает, почему не может сдержать улыбку. – Ты такой заинтересованный. Будто тебе все в новинку. Это так странно выглядит.

Он поводит бровью. Смеется.

– Я странный?

– Ты всегда был этаким… всезнающим, всемогущим созданием, а теперь стоишь тут… как…

– Торн, – он полностью поворачивается к ней, чуть склоняет голову набок. – Есть бесконечное множество вещей, которых я не видел и не испытывал. Я не чувствовал ничего из того, чем ты жила. Да, были зеркала, но… без возможности испытать мир, прочувствовать его, я не хотел смотреть. Не хотел ничего знать. Пока не встретил тебя.

Ее лицо горит. Кровь снова закипает. Приходится прикусить язык, чтобы сохранить контроль.

– И мне было совершенно нечем заинтересовать тебя.

– У тебя было все, Торн, – Аелисар улыбается с той самой тенью грусти на бледных губах. – Ты была всем. Тогда. Сейчас.

– Хватит.

– Торн, для меня ты – целый мир, даже больше.

Она не может выносить это дальше. Опускает взгляд, прячет часть лица за руками, бессмысленно шарит взглядом по полу. Он продолжает говорить все это, будто не знает, что его слова с ней делают.

Он оказывается рядом, отнимает руки от ее лица и заставляет посмотреть на себя.

Как же она завидует этому возмутительному спокойствию.

– Послушай, Амиша права, не нужно сидеть здесь до утра.

Торн знает, что он предлагает, но все равно чувствует, что должна сказать кое-что важное.

– Я не могу уйти с тобой, пока не поговорю с Молли. Пока не объясню ему все.

К ее удивлению, Аелисар просто кивает, принимая ее решение.

– Тогда останемся, пока он не очнется. Если ты так хочешь, конечно. Но, прошу, развейся. Позволь мне показать тебе, что даже в Бастионе есть что-то хорошее.

Он предлагает ей руку, и Торн без колебаний протягивает свою.

Туиренн ведет ее старыми улочками, сбитыми набережными, забытыми дворами, каждый из которых отличается от другого. Торн видела много тайных уголков города раньше, в свой первый визит, но эти места отличаются. Кажутся древнее, основательнее и… мрачнее. Будто вместе с жителями даже последний искусственный свет покинул это место. Зато Аелисар сияет, показывая ей места, которым тысячи лет. Торн не думала, что строения действительно могут храниться так долго и оставаться целостными, но Аелисар объясняет, что Нерушимые Города – это не просто название. Они живы в той же мере, в какой жили когда-то все реликты, и пока бьется метафорическое сердце в их глубине, все здесь будет вечным. Народы и культуры приходят и уходят, но древняя воля остается.

Он вспоминает времена, когда охотился для Расгарексара вместе с Дейорайном, рассказывает о том, какими были Тени Вороньего Господина в то время. Ей не с чем сравнить, из последователей пернатого бога она знала только Шаннлиса и, может быть, Молли, но в рассказах Аелисара она забывается.

Как она скучала по его историям и этим разговорам.

Когда он снова упоминает, как часто Тени убивали друг друга для того, чтобы обратить на себя внимание Расгарексара, она тихо замечает:

– Ты прямо-таки сохранил традицию. Только вернулся, и сразу всех перерезал. И ты что, серьезно дел куда-то все трупы?

Он останавливается в тени узкого переулка, будто бы специально вынуждая ее находиться с ним в тесном пространстве.

– Что тебя удивляет? Я намусорил, я и убрал.

Почему… почему это звучит так нелепо и смешно? Торн фыркает и тут же прикрывает рот ладонью. Улыбка Туиренна дает ей понять, что примерно такой реакции он и ожидал, и она шутливо толкает его в плечо.

– Прости, но это так нелепо звучит. Во Дворах все происходит как-то само, и я как представлю, что ты таскаешь тела с места на место…

– Почему сразу «с места на место», я просто покидал их во Врата. Настоящая Его Тень в смерти должна воссоединиться со своим господином.

В памяти снова всплывает Шаннлис. Его блаженное выражение, неприкрытое счастье – может быть, первая искренняя эмоция, которую Торн видела в нем. Пожалуй, он получил то, о чем просил.

– Идем, – Туиренн тащит ее дальше.

Они проходят аллею высохших, мертвых деревьев и долго спускаются по заброшенным пустым переходам из камня. Здесь почти так же темно, как в лесу, но лес никогда не казался настолько зловещим, даже рядом с Глаавом. В какой-то момент она замечает знакомые силуэты вдалеке, в выбоине темной стены, и останавливается.

Очередная забытая аллея, но не деревьев, а статуй. Реликтовые воины, фигуры из сказок ее детства. Она снова перебирает в памяти имена и истории: Дейорайн Даэлветх, золотой принц, повелитель света. Три сказа Эрина, полные печали, и их герои: Биеранн, сраженный копьем из когтя Расгарексара, Люичар, превращенный в гончую и загнанный как дичь… Аелисар. «Младший и хитрый, догадавшийся попросить помощи у врага»…

Туиренн ловит ее выражение и заинтересованно прослеживает направление ее взгляда.

– Что?

– Я только что поняла, что на аллее воинов есть Дейорайн из старых легенд… я читала их в детстве. Дейорайн… и Аелисар.

Он не говорит ничего, только скрещивает руки на груди. Его выражение читается с легкостью, он будто провоцирует ее продолжить эту мысль. Торн улыбается и вновь присматривается к его лицу.

– Аелисар. Из «Трех сказов Эрина, полных печали». Младший из трех братьев, а ты… Эрратт. Младший в роду.

Он поводит бровью, но все еще молчит. Торн закатывает глаза.

– О, ну хватит. Просто скажи, это же про тебя? Это про тебя и твоих братьев. Биеранна и Люичара.

Он молчит.

– Это про тебя, и ты древний!

– Это возмутительно, – Туиренн хмурится, но не всерьез. – Возмутительное и обидное предположение.

– Просто скажи, сколько тебе лет!

– Я не попадусь на эту уловку. Скажу тебе, и ты сразу решишь, что я слишком… античный, и перестанешь считать меня привлекательным.

Торн смотрит на него с сомнением. Это провокация, но ей хочется поддаться.

Она подходит на шаг, кладет ладонь ему на грудь. Он замирает, глядя в ее глаза, и кажется, что вовсе не дышит.

– Я буду считать тебя привлекательным, даже если ты живешь с тех пор, как мир был раскаленным ядром. Самым привлекательным, совершенным и восхитительным. Если бы я полностью потеряла контроль, если бы остались только инстинкты, все равно – будь я в комнате со всеми, кто когда-либо был мне дорог, кого я когда-либо любила, в любом смысле, единственным, в чьи объятия я бы бросилась, был бы ты.

Она подается вперед, приближается, насколько это возможно. Аелисар наклоняется к ней, Торн ловит его дыхание, скользит рукой к плечу и выше, касается шеи под высоким воротником. Видит, как приоткрывается его рот. Он сокращает дистанцию еще больше, но за мгновение до касания их губ он выдыхает:

– Все равно не скажу.

Он отстраняется, и она раздосадованно стонет. Не уверена, от чего больше: что не удалось его подловить или что он не пошел до конца.

– Идем, есть места красивее.

После переходов они снова оказываются у воды. Спускаются по неровным и слишком крупным ступеням, выходят на очередной набережной, но в этот раз здесь люди. Жители Бастиона странно косятся на Туиренна, слишком он отличается от большинства, но никто не говорит ни слова.

Они садятся в небольшую лодку, и местный работник везет их вниз по каналу. Огоньки звезд мерцают тусклее светлячков темных лесов, но на бархатном фиолетовом небе это кажется особенностью. Торн опускает кончики пальцев в воду, позволяет себе коснуться черной глади, и чувствует неприятную густоту. Вода настолько ледяная, что Торн сразу же отдергивает руку и прячет ее. Аелисар смеется.

– Знаешь, раньше это было бы вдвойне плохим решением. Иногда в каналах мог плавать кто-то из мэрр, и им очень нравилось утягивать под воду красивых чужаков.

Она смотрит на него скептично, хочет пошутить про бессмысленные пугалки, но ловит знакомую грусть в его взгляде. Ей плевать, что подумает их паромщик, и она придвигается ближе к Аелисару.

– Какими они были?

– Любопытными, – он подхватывает эту тему охотно, будто слова сами просятся наружу. – Это их и погубило. Они проиграли в битве с планарами Балорринга и выродились во что-то животное быстрее, чем все остальные anteannae успели это понять.

Он снова думает о потерянном. Тене остались единственными из реликтов, и он никогда не сможет отпустить то, что их век тоже может закончиться скоро. Смотреть на него такого невыносимо, и Торн касается его лица, заставляет взглянуть на себя.

– А при жизни? Какими они были, когда все еще было хорошо?

Он смотрит на нее недолго, изучает ее лицо. Говорит спустя паузу:

– Знаешь легенду о морских пленницах?

Она кивает. Разумеется, она знает эту сказку. Новые народы зовут морских пленниц русалками, но тексты куда старше этого слова.

– Юноша находит на берегу прекрасную девушку и влюбляется в нее. Он настолько ею очарован, что не замечает странностей. Она оказывается русалкой и… дальше, как правило, много разных вариантов.

Туиренн приобнимает ее за плечи, и она кладет голову ему на грудь. Слышит, как его мягкий голос зарождается в самой глубине души, и закрывает глаза.

– Я расскажу один вариант. Юноша признается девушке в чувствах, но все не так просто.

«Может, я русалка. Сирена», – говорит она обманчиво-сонно, голос вьется на грани полушепота белесыми лентами. Вокруг нее раскинулись ореолом выскользнувшие из узла волосы, обесцвеченный нимб, как если бы она и правда была под водой. Свободно лежит полураспахнутая рубашка на болезненно-тонком теле, что кажется, нажми – и под тканью окажется воздух. Она будто спит или мертва. Как всегда, это ложь.

«Русалки так не выглядят. Сирены тоже», – говорит юноша уверенно. Она открывает глаза так вяло, что, кажется, будто и правда спала. Но вот ее бесцветные глаза цепляются за него, крепче рыболовных крючков в пойманной морской плоти – и вот она уже поднимается, подается вперед, полусадясь, едва опираясь на кровать тонкокостной рукой.

«О? Ты так уверен, что видишь меня насквозь, но что если ты видел то, что хотел, все это время?»

Еще вперед, соскальзывают с плеча длинные светлые волосы, свободные, как водопад. Скрывают, кажется, больше, чем ткань ее нелепой одежды могла когда-либо скрыть. «Что, если я позволила тебе видеть кожу вместо моей чешуи, смотреть мимо всех этих маленьких зеленых чешуек?»

У нее чересчур длинные пальцы, и ногти острые, как ножи, когда она проводит по своей прозрачной почти молочно-бледной коже. Скользит, от шеи до нездорово острых ключиц, и там, где надавливают ее пальцы, кажется, мерцает зеленым чешуя из ее слов.

«Что если я позволила тебе не замечать мои жабры, пока мое горло заходилось в попытке жить вашим воздухом?»

У нее слабый голос. Ее пальцы скребут по тонкой длинной шее неравномерно, будто цепляясь за скрытые ранее жабры, и тень от ладони и волос мешает увидеть наверняка.

«Что если ты не слышал ни одного моего слова, придумал мне голос, услышал несуществующие слова за рыбьими острыми зубами, которые выбрал не замечать?»

Она не улыбается никогда, кроме того раза, когда не могла отнять собственных окровавленных рук от лица. В той крови нельзя было сказать, только ли ее клыки так заточены.

«Что если ты мог сжать мою тощую рыбью талию одной своей грубой рукой, но видел плоть, кожу и кровь? Что если, – спадает ткань с острого белого плеча, ее лицо подозрительно близко, она, кажется, не дышит, обескровленная утопленница, – я давно грызу твое горячее сердце, глядя тебе в глаза, оно еще бьется в моих зубах, но ты видишь то, что хочешь видеть?»

Тогда – только тогда ее синюшные тонкие губы трогает улыбка. Улыбка не отражается в бесцветных глазах.

«Мне нравится вкус твоего сердца».

Торн смещается, заглядывая в его лицо. Ей не доводилось слышать эту версию, но она жуткая и красивая одновременно в той же степени, в какой ужасающе прекрасны сами реликты.

– Все мэрр – в этой легенде. Обман, любопытство и неминуемая опасность. Ликование, когда наступает момент раскрыться и пить страх, зарождающийся в глазах жертвы. Они не были так кровожадны, как бываем мы или были фаэ, но… их игры бывали жестоки.

Это совсем не удивляет. Наверное, как-то так большинство и видели реликтов. Торн кивает и обнимает Аелисара крепче.

– А другие? Остальные, кто… вымер.

– Они не вымерли в прямом смысле, – возражает Аелисар. – Суи частично выродились, но большинство оказались заточены, привязаны к земле, которую избрали своим «гнездом». Для народа, который предпочитал воздух так же, как мэрр – воду, они слишком полагались на территорию, которую могли бы считать своей. Тех, кто остался, заперли за десятками замков, некоторых разделили на части. Они все еще живы где-то там, спят или ждут, но ничье сознание не способно оставаться целостным вечно. Рано или поздно они растворятся в изнанке Вайклира и исчезнут полностью, и с ними умрут земли, где их заперли.

Это все обретает слишком грустный оттенок. Она зря заставила его говорить об остальных. О чем она вообще думала? Торн хочет остановить его, сменить тему, но он продолжает, и у нее не хватает смелости оборвать эти воспоминания.

– Фаэ… это другое. Они изначально отличались от нас. Не планары, но их основная среда обитания – собственный слой изнанки, лимб. И фаэ наслаждались и жили ужасом, который способны были породить в других. Их не волновали другие виды, целью их развлечений всегда было полное моральное уничтожение добычи. Они питались страхом и отчаянием других. И если фаэри предпочитали свои маленькие болотные территории, то фаэморра… о, они резвились во всем Вайклире. Закончись здесь расы для пропитания, они попросту нашли бы способ перескочить в другой мир. Из-за них мы потеряли слишком много видов, и образумить их не мог никто. И их пришлось запереть.

Запереть?

Она отстраняется, заглядывает в его лицо. Ей не нравится эта горькая улыбка.

– Как?..

– Все остальные anteannae собрались вместе, чтобы остановить их. Мы заманили их на пепельные острова около Пограничья. Я показывал тебе их. Там мы заточили их за несколькими каменными воротами так, что они не могли покинуть гробницу даже через изнанку. Привязали их к реальности, в которой они не могли существовать. Собственными руками отрезали часть себя, чтобы сохранить Вайклир. Может, это наша вина, вся эта деградация. Может, нам нельзя было изолировать их. Но теперь вариантов нет – их нельзя выпускать. А они будут пытаться вырваться. От них остались амарриен, как от нас появились даит-аин. Амарриен смертны, состоят из плоти и крови, живут как остальные виды, но их сознание связано с лимбом, и рано или поздно…

Торн целует его, прерывая этот поток. Этот вечер не должен окрашиваться тоской, ему не нужно переживать все, что он потерял, раз за разом. Не когда они вместе. В идеале – никогда вообще.

– Никто не виноват, Аелисар. Вы сделали то, что было необходимо.

Он моргает растерянно, но берет себя в руки и гладит ее по волосам.

– Прости. Не знаю, что на меня нашло. Мы рождены для большего, чем быть паразитами. Я только хочу, чтобы мы сами не забыли об этом.

Когда они бесконечно долго поднимаются по лестнице безликого старого дома, Торн не знает, чего ожидать. Это самое невзрачное место из всех, что она видела в Бастионе, но она верит Туиренну.

Ветер на крыше заставляет ее ежиться и жаться к Аелисару. Он будто не чувствует холода вовсе: снимает тяжелый плащ, бросает его на крышу под их ногами и тянет ее за собой, вниз. Может, дело в его близости, а может, его плащ тоже особенный, но она не ощущает холода камня под собой.

Не сразу, но глаза адаптируются, и она различает очертания. Они поднялись на один из домов, окружающих двор-колодец. Обычный, на первый взгляд, но Торн замечает знакомые очертания.

Витражи. Весь двор изнутри выполнен из крепкого стекла Темных Дворов. Узоры и металлические линии переплетаются, извиваются, рисуя тонкий узор роз, терновника и… сердец.

– Я создал этот двор в качестве глупого обещания себе.

Она оборачивается на голос Аелисара. Он рассматривает витражи сосредоточенно, серьезно, и тишина этого отдаленного места кажется ей звенящей.

– Они неживые, да. Но в этом был мой план. Я думал, что вернусь сюда, зажгу все витражи светом, когда смогу ощутить то самое чувство. Ту любовь, подобной которой не бывает, которая может быть лишь единожды для нас. Но у судьбы были другие планы, и я оказался заперт в роли, которую никогда для себя не хотел.

Она опускает взгляд. Не каждый тене способен найти это чувство. Рашалид тоже никогда не ощущал ничего подобного. Тем не менее, это кажется неправильным, возмутительным: Аелисар как никто другой заслужил истинную любовь.

Но ему придется исчезнуть вместо этого.

Она не хотела вспоминать об этом, но теперь мысли не выбросить из головы. Торн убирает прядь за ухо, пытаясь решиться. Этот вопрос не давал ей покоя с момента нападения Карги.

– Почему ты не забрал меня раньше?

Он оборачивается, удивленный. Ей так нравится, когда он растерян, что она едва сдерживается, чтобы не поцеловать его.

– Ты не мог не ощутить, как я столкнулась с ведьминым отродьем. Я была так глубоко. Думала, что ты схватишь меня и заберешь назад. Твой план слишком важен, а я тебя предала, и…

– Конечно, я чувствовал тебя.

Это признание разбивает ее, заставляет мысли исчезнуть. Она все еще ничего не понимает, качает головой, и Аелисар устало потирает висок.

– Торн, я… мог забрать тебя и раньше. Как ты видишь, на самом деле я могу оторвать себя от Двора и оказаться рядом с тобой в реальном мире. Но когда ты ушла… Я выбрал довериться тебе и не ждал этого. Мое время истекает в любом случае. И, может, мне следовало забрать тебя, воплотить свой замысел. Но это значило бы, что наша история закончится. И этот эгоизм был… попыткой спасти эти чувства. Я не хотел, чтобы все закончилось. Не хотел, чтобы закончились «мы».

Ей кажется, что она разучилась оформлять мысли. Растеряла слова.

– Когда я думал о том, чтобы вернуть тебя, то терялся. Когда ты ушла, я понял, что… не смогу снова спать или мечтать, если придется жить без тебя. Не смогу ничего почувствовать. Не смогу дышать. Эти чувства душили меня.

Торн судорожно вдыхает. Кажется, она и сама забыла дышать.

– Чувства?..

Аелисар протягивает руку, касается ее волос. Пропускает их между пальцами жемчужным водопадом, рождая маленький огонек, и выпускает его вниз, в темный двор. Ее светлячок теряется в древнем стекле на мгновение, но вот зажигается первый маленький узор, и весь двор медленно озаряется призматическим золотым свечением. И пульсация ее огонька в такт бешеному биению в груди заставляет светиться витражи резных сердец.

– Я так долго спал в самом себе, пока не встретил тебя. Я осознаю это только теперь. Это рвет меня на части, и я не понимаю, когда все зашло так далеко.

Он… исполнил свое обещание ее огнями.

Он и правда…

Торн рывком подается вперед, целует его отчаянно, со всем разгорающимся в груди пламенем. Он поддается, отвечает, обнимает ее порывисто, голодно. Она тянет его на себя, на расстеленный плащ, и он напрягается, когда ее пальцы касаются его одежды.

Когда он отстраняется, ей хочется взвыть, но то, что она видит в его золотых глазах, лишает ее дыхания. Все, что он так долго сдерживал, душит его, и она чувствует его нетерпение, желание, жажду, как собственные.

Он останавливается, чтобы заставить ее сосредоточиться. Касается ее лица и спрашивает так серьезно, как не говорил с ней никогда:

– Ты уверена?

Разумеется, она уверена. Никогда, ни в какой момент с ним рядом ей не нужно было бояться. Никто не давал ей такой свободы, не уважал ее решения так, как уважал и принимал он.

Она кивает, и он целует Торн снова, настойчиво и практически яростно. Она ощущает его прикосновения и тянется за ними, будто боится разорвать контакт хоть на мгновение. Сдергивает его перчатки, он скользит по ее коже, и когда рубашка оказывается в стороне, его огонь становится единственным спасением от холодного ветра. Она прижимается к его груди, ощущает, как сливаются их проклятые отметины и вздрагивает.

Его губы на ее шее, пальцы скользят по груди и ниже, касаются ремня. Она сама не ожидает, с какой пылкой готовностью подается к нему и позволяет избавить себя от остальной одежды. Запускает пальцы в его волосы, изгибается для него. Он касается ее бедра, гладит так мягко, что это кажется невозможным. В контраст этому его поцелуи порывистые, жадные, словно вытягивают из нее жизнь. Она готова отдавать всю.

Он касается внутренней стороны ее бедра. Скользит выше. Касается там, где не касался никто другой раньше.

Взрываются остро все частички ее тела, волна жара прокатывается по коже. Кажется, каждая маленькая точка становится столь же чувствительной, как та, где она ощущает эти медленные прикосновения. Она хватает ртом воздух, распахивает глаза. Готова позволить ему все, и Торн поворачивает голову, открывая шею. Смех Аелисара отражается от ее кожи, и она не сдерживает дрожи, когда слышит его тихий низкий голос:

– Нет. Никакого дурмана крови. Хочу чувствовать все по-настоящему. Чтобы ты чувствовала все полностью.

Его губы касаются ее кожи там, где она ожидала бы его клыки. Его пальцы проскальзывают и касаются ее там, где не касалась даже она сама.

Она выгибается снова, подается к нему, нетерпеливая, жадная до этих ощущений. Он не спешит, не поддается, задает свой темп, ловит каждый ее прерывистый выдох губами. Воздух давно стал единым для них, раскаленным, несмотря на холод ночи. Она целует его, кусает, требует большего, и он дает ей все, что она способна и неспособна представить. Тело ей неподвластно, разрывается изнутри от этих ощущений, горит, будто готовое вспыхнуть. Пальцы сжимаются сами собой, ногти оставляют царапины на его спине. Заходится ее сердце, готовое вырваться из груди, и она содрогается от прокатывающегося по всему ее телу импульса.

Аелисар оставляет несколько маленьких, беглых поцелуев на линии ее ключиц. Ее руки дрожат, когда она убирает прядку с его лица и тянет к себе, чтобы поцеловать. Он отвечает так голодно, что ей кажется, она готова разгореться вновь. Его язык горячий, настойчивый, руки не оставляют без внимания ни кусочка ее тела.

Почему она не решилась раньше?

Торн снова прижимается к нему целиком, ощущает холод ткани на его бедрах. Его неразрешенное напряжение.

Он помогает ей избавиться от последней преграды. Касается ее лица, заставляет смотреть на себя. Выдыхает ее имя прямо в губы, двигается осторожно, неспешно.

Целостная, единая с ним, она не может не чувствовать, насколько правильно это ощущается.

Аелисар двигается, и мир движется с ними. Время останавливается, нет больше холодного воздуха вокруг или ткани плаща под спиной, ничего нет, кроме него и ее горящей души. Внутри нарастает и сворачивается в узел то, чему Торн не находит сравнения, и ей кажется, что она спешит, рвется в бесконечной гонке, которой никогда не должно быть конца. Мир сжимается до единственной точки, по телу прокатывается такая дрожь, что Торн не сдерживает вскрика и распахивает глаза именно тогда, когда тусклые звезды на небе взрываются фейерверком.

Слезы выступают на глазах, ее все еще бьет дрожь, лавовым потоком прокатывается по телу иррациональный блуждающий жар. Аелисар выдыхает, прикусывает ее плечо, и она ахает, ощущая, как он содрогается сам.

Она забыла, как говорить. Дышит тяжело, неспособная выровнять дыхание, наверное, впервые в жизни. Смотрит на Аелисара, сейчас в тысячу раз более прекрасного.

Ни к кому. Никогда. Она больше не сможет ощутить ничего подобного.

Он откидывает с лица прядь волос и смотрит на нее с самой сияющей улыбкой.

– Если бы я уже не был влюблен, влюбился бы сейчас, в этот твой взгляд.

Теперь, когда он отдаляется, он оставляет холодную пустоту. Она притягивает его обратно, уже тоскуя по прошедшему мгновению, и Аелисар снова целует ее. И никогда еще он не целовал ее так нежно.

XXVII

Искусственные огоньки города зажигаются медленно, улица за улицей. Они практически не дают света, смотрятся тусклее звезд, только рисуют нелогичные, запутанные очертания переходов города. Торн ежится и прижимается к Аелисару спиной.

– Этот город такой злобный.

– Все они злобные, – голос Аелисара звучит так рядом, его дыхание касается ее уха. – Но что они могут сделать, кроме как ненавидеть? Их время тоже прошло, даже раньше, чем наше.

Она закрывает глаза и отклоняется. Аелисар оставляет поцелуй на ее шее.

Ее побег ничего не изменил, но это не лишает ее чувства вины, затаившегося где-то глубоко. Сейчас она вспоминает, какими опустошенными были те дни вне темного леса, и чувствует этот укол снова. Чудовищнее было только ощущать, как себя заживо сжирал Раш. Его решение зрело куда дольше ее собственного, и поступить так с Туиренном для него было преступлением куда страшнее, чем для нее.

– Что тебя беспокоит?

Она оборачивается, встречается взглядом с обеспокоенностью в золотых глазах. Заставляет себя слегка улыбнуться.

– Ничего. Просто вдруг задумалась, что сейчас с Рашалидом. Он наверняка думает, что ты его ненавидишь.

Аелисар издает какой-то странный раздраженный смешок.

– Да, Раш… да. Скорее всего, именно так он и думает, он любит винить себя по любому поводу. Наверняка ушел отшельничать в ничейные части леса и ненавидеть себя. Я хотел, чтобы он стал лордом Отголосков после меня. Я не злюсь, ни на него, ни на тебя. Ни в одно мгновение не злился. Понятия не имею, как поступил бы, будь я на его месте или… твоем. Может, сам бы сдался и сделал что угодно, чтобы только сохранить жизнь тем, кто мне дорог.

Торн опускает взгляд. В некотором роде Аелисар так и делает. Жертвование своей личностью и самим фактом своего существования ради всех остальных тене – просто другая сторона этой же монеты.

– Ты все еще грустная, – замечает он. Слегка толкает ее плечом. – Я могу начать думать, что ты, как и Раш, сейчас тоже придумаешь себе повод винить себя. В некоторых чертах вы совершенно одинаковые.

Ей не нужно придумывать повод. Но сейчас она намеренно цепляется за возможность отвлечься.

– Да? И в чем же мы так похожи?

– Больше всего? – Туиренн усмехается. – В вашей семейной черте не видеть очевидное до последнего момента.

Она слегка поводит бровью.

– Что же это такое я не видела в упор?

– Ваше с ним сходство, раз. Сходство с Ашберрадом, два.

– Звучит даже не как два аргумента, а от силы как полтора.

– Ладно, – он улыбается, подается к ней ближе. Его глаза блестят. – Сколько ты отказывалась видеть, что я влюблен в тебя?

Она смеется. Осознает, что краснеет, и целует его снова. Оборачивается полностью, обнимает, и он отклоняется назад, позволяя Торн сесть удобнее. Его сияющего тепла достаточно, чтобы в который раз заставить холод ночи исчезнуть, и в этот раз он отдает ей всю инициативу. Без слов разрешает делать все, что угодно.

Даже со всеми грустными мыслями, эта ночь становится самой счастливой за всю ее недолгую жизнь.

Когда последние зажженные огоньки отмечают символическое начало раннего утра, они спускаются с крыши витражного дома. В разговорах больше не мелькает ничего серьезного, и Торн не помнит, когда столько смеялась в последний раз.

Улицами, переходами, переправами по холодным каналам они возвращаются к убежищу Теней Вороньего Господина. Едва заметив очертания знакомого здания, Торн замирает, и Аелисар останавливается вместе с ней, не выпуская ее руку.

– Что?

– Я забыла кое-что очень важное.

Он кружит ей голову до безумия, до полного забвения. Но ей кажется неправильным, что она так и не сказала этого вслух.

Разумеется, Аелисар знает о ее чувствах. Наверняка знал с самого начала. Но он признавался ей вслух, признавался всю ночь, а она так и не оформила свои чувства в слова.

Он должен услышать.

– Я просто хочу сказать… Аелисар, я…

Ее слова заглушаются, исчезают – он в одно мгновение рядом, целует ее, не дает ей продолжить. Она готова отвечать на его поцелуи всю оставшуюся жизнь, но сейчас она озадачена.

– Молчи, – выдыхает он ей в губы. Хмурится, качает головой, и она не понимает ничего. – Не говори ни слова. Пожалуйста.

Торн кажется, что она больше не может двигаться, словно застряла в трясине. Словно стоит по горло в воде перед лицом наводнения.

Почему?

– Торн… когда я с тобой, я хочу быть слабым. Хочу сжечь все эти планы, остаться здесь, только бы мы были вместе. Всегда. И чем дольше мы вместе, тем больше мне кажется, что я готов отказаться ради тебя. Не давай мне повода.

Она замирает. Отходит на шаг и опускает взгляд.

Какая разница, сколько слез он оставил бы после своей «смерти», будь хоть шанс помнить о нем. Если подумать, не так и важно, сколько людей плачет, когда ты умираешь.

Куда важнее, какой шторм слез и сожалений рождается, пока ты еще жив.

Ей хочется поступить вопреки. Испортить все, но она только кивает. Принимает его условия, как приняла когда-то давно.

Почти сразу, как только открывается дверь в дом, ей на шею бросается Молли. Он обнимает ее так крепко, что она невольно выдыхает.

– Ты цел!

Аелисар ускользает в сторону, чтобы не мешать им. Молли качает Торн из стороны в сторону и, наконец, отстраняется, смотрит на нее сияющим взглядом.

– Разумеется, я цел! Не знаю, что эта странная девчонка наделала, но чувствую себя даже… вполне сносно.

Он и выглядит, пожалуй, разве что на «сносно». Под глазами синяки, лицо осунулось, движения скованные. Конечно же, он поправится, но это не избавляет Торн от очередного укола вины.

– Ты пострадал из-за меня…

– Давай фокусироваться на «пришел на помощь». Потому что, оцени, я даже сунулся к Теням ради тебя.

Он заставляет все это звучать так легко и шутливо, будто в случившемся не было никакой смертельной опасности. Торн смотрит на него с шутливым укором.

– Что это только что было? «Похвали меня, какой я молодец»?

– Это, а еще не помешало бы «Спасибо, Молли, ты мой герой. Без тебя я умерла бы прямо на месте» или что-нибудь в этом роде.

Он улыбается привычной лучезарной улыбкой, упирает руки в бока, принимает театральную позу героя. Торн нарочито тяжело вздыхает, кладет руку ему на плечо и преувеличенно обреченным голосом говорит:

– Спасибо, Молли. Ты мой герой.

– Так-то лучше.

Он всегда заставляет ее улыбаться. Он – лучший друг, такой, о котором она и не мечтала. Еще одна вещь, которую она не замечала в упор, если подумать – то, что рядом всегда был тот, на кого она могла положиться.

Приобняв его за плечи, Торн уводит его в комнату. Практически сразу он занимает место на шатком старом диване, и она не упускает, как он морщится, когда садится.

– Как ты себя чувствуешь?

Молли отмахивается. Зовет ее к себе на диван.

– Я в порядке. Буду скоро точно. Так что не нужно торчать здесь ради меня.

Торн непонимающе хмурится, и он вздыхает.

– Слушай, Амиша толком ничего не объяснила, но я знаю, что тебе придется вернуться. С ним. И я хочу, чтобы ты перестала оттягивать решение, которое должна принять. Не жалей. Я же вижу, как ты изнутри себя выгрызаешь. Но в чем вообще смысл, если ты будешь бесконечно метаться и делать плохо всем?

Бездна, почему он должен быть прав. Всегда.

Ее побег ничего не решил. И она может бесконечно поддаваться слабости, искать поводы заставить Аелисара остаться с ней еще немного, и еще, и еще. Но и правда, какой смысл во всем, если каждое мгновение будет отравлено мыслями о том, что рано или поздно случится?

У него и правда не так много времени.

Торн панически ищет слова – оправдаться или возразить, она не уверена. Не находит, потому что ее плеча касается Амиша.

– Вернулась, – Даит-аин занимает место на диване рядом с Торн. Она выглядит усталой и задумчивой, ее голос тихий. – До сих пор колеблешься?

Этот вопрос звучит дико, слетая с ее губ. Разве не она из кожи вон лезла, чтобы утащить Торн из Двора Отголосков?

– Мой замысел лопнул, как мыльный пузырь, – она усмехается. Убирает с плеча косу седых вьющихся волос. – Если тебе хоть сколько-то важно, что я скажу… мне хочется сгореть, когда я вижу вас с Туиренном. Не знаю, о чем я думала, но… вы двое вместе как единое целое. Иди с ним.

Торн ничего не понимает, мотает головой.

– Куда делся твой абсурдный страх, что он станет божеством, и мир, не знаю, взорвется?..

– Бессердечное чудовище с инстинктами самых древних и жестоких тене не должно приближаться к власти. Тот, кто лишает себя всего ради любви – другое дело.

Молли берет Торн за руку и мягко сжимает.

– Иди, Торн. Мы встретимся, когда вы сделаете то, что нужно.

Камень на ее плечах, камень на ее душе. Ноги кажутся деревянными, она ощущает себя сломанной марионеткой, когда резковато кивает и дергано поднимается с дивана. Не ощущает своего тела, когда находит Аелисара в другой комнате и неуверенно касается его руки.

– Я готова.

Он мог бы сказать, что еще есть время. Мог бы выказать хоть крупицу сомнения, дать им еще шанс.

Сердце идет трещинами, когда он берет ее за руку. Изнанка оборачивает их тысячей слоев, кожей из вероятностей, и мир сминается, когда реальность Двора Отголосков окутывает их с головой.

Светлячки не горят, их окутывает тьма, и эта тьма взрывается звоном клинков и голосами битвы.

Туиренн спотыкается, падает на колени. Земля оплетает его золотыми корнями, ветви и терновник впиваются в каждую часть его тела. Пьют из него, разжигая огни Двора Отголосков, и в этих огнях Торн видит огни, тени и ветер, блеск оружия и предсмертное мерцание угасающих жизней.

– Нет. Нет, нет, нет!

Аелисар стонет, стон перерастает в крик. Его не было так мало, всего сутки. Этих суток хватило, чтобы его враги попытались уничтожить Отголоски до последнего огонька.

Торн видит мелькающего впереди Рашалида, вихрем отбивающего дерево О'Динаваля от нескольких серебряных тене. Он один против всех, стоит до конца, не позволяя им приблизиться, но насколько его хватит?..

Инатт кричит вдалеке, пытаясь вернуть к жизни Киранна. Тело грискорнца напоминает искусно вырезанную из дерева фигуру, и только в глазах еще есть последняя тень его личности. Викториан из Двора Клыков возникает рядом с клинком наготове, замахивается, но перед ним оказывается Ульнишарра. Пронзает его насквозь, окровавленная и залитая слезами, сбивает его со своего меча и кричит что-то на старом языке, проклинает его навсегда. Торн ловит имя Алиты в ее плаче.

Не успевает она сделать шага, как все взрывается искрами золота. Туиренн и его темные крылья пускают волны по земле, прибивают нападающих к земле, но не наносят им вреда. Держат их прижатыми, неспособными встать. Его влияние расползается дальше, за пределы видимого пространства, охватывая всех, кто пришел во Двор Отголосков с оружием.

– Уничтожьте все! Сожгите!

Голос Айтуэти прорезает пространство, ее влияние окутывает тех воинов, до которых она способна дотянуться. Она – не единственный лорд Двора здесь, и Туиренн не сможет сдерживать и их, не причиняя вреда.

Рашалид ускоряется, сияет как маленькое гневное солнце, когда на него наваливается новая волна врагов. Во главе их – незнакомый Торн лорд с серебряными волосами, чудовищный большой воин. Его огромный клинок вспыхивает и почти касается горла Раша, но во вспышке синевы и темной ночи удар отражает лорд Элиденн.

Вступил в бой. Не остался в стороне.

Ульни вскрикивает, пропуская удар. Инатт кричит, просит еще времени, вливая жизнь в бездыханного Киранна. Силаранн и Эллиш из отряда Раша едва успевают на помощь, вплетаются в танец клинков, но даже втроем они едва сдерживают натиск.

Ларикетт, мучитель Молли из Двора Клыков, замахивается клинком, и Торн уворачивается в последний момент. Выхватывает кинжалы и в этот раз плюет на все правила, скользит между слоев изнанки так быстро, как может, чтобы покончить с этим. Ларикетт зажимает рассеченное горло, рычит, оборачивается ветром.

Вокруг искрят огни. Выпущенные души стремятся к дереву О'Динаваля, путаются, теряются, искрят. Еще больше клыков бегут к Рашалиду, горят намерением уничтожить дерево душ, очевидным, яростным. Мелькает кость и черная дымка, неоформленное чудище из темного леса врывается в битву, сечет направо и налево, вставая на защиту отголосков.

Наариш скользит на периферии зрения, за ней черным блестящим потком льются ее дети. Многоножка бросается на Айтуэти, бьется о ее невидимый щит, и викторианка обрушивает на нее вихрь. Нет больше последних детей древнего существа. Истлевает хитиновый панцирь.

Торн уворачивается от Ларикетта вновь, бьет его в грудь, пронзает пепельным лезвием. Он меркнет, но выдерживает и нападает вновь. Торн отступает и спотыкается о что-то. Голова Эллиша смотрит на нее угасающими огнями глаз и истлевает в пустую корягу. Его больше нет.

Ларикетт пронзает ее со спины. Торн вскрикивает, разворачивается с кинжалами наготове, но викториан вдруг хватает ртом воздух и рассыпается прахом. Туиренн ломает его шею, забирает Торн к себе.

Он дрожит, от ярости или ужаса – неизвестно. Вокруг слишком много смертей. Никого не останется.

Он принимает решение. Хватает Торн за руку, взмывает вверх и одним порывом пересекает расстояние до замка. Она падает на траву, прокатывается кубарем, упирается в раму его неактивных Врат.

Он помогает ей подняться, сдергивает перчатки. Пятится, касается пустоты за Вратами плечом.

Нет, нет. Не так.

Это неправильно. Не так сумбурно, только не так внезапно, обрывисто, это…

Аелисар касается ее лица, целует ее, и она отвечает со всем отчаянием. Бурлящим, душащим ее, смертельным отчаянием, обхватывает его и прижимается всем телом. Этим поцелуем она делится всем, что чувствует.

Эти поцелуем он вытягивает ее разросшееся проклятие и растворяет его в себе.

Разгораются Врата за его спиной, охватывают его очертания густой вязкой графитной тьмой, растворяют в себе. Становятся его частью и делают его частью себя.

Она неспособна оторвать взгляда от его золотых глаз, от его фарфорового лица, поглощаемого тьмой. Теряющего цвет. Единое мгновение ужаса, растянутое на вечность.

Они даже не попрощались.

Только не так. Бездна, пожалуйста, только не так.

И она не помнит о его просьбе, не помнит о своем обещании. Судорожно ловит ртом воздух, выбрасывает вперед руку, к нему, за ним.

– Я…

XXVIII

– …люблю тебя.

Кого?..

Это ее голос, но… что?

Торн ловит ртом воздух. Ее рука проходит в пустую раму Врат, очертания которых она не узнает. Они сплетены из терновника, увиты золотыми розами, как и все во Дворе Отголосков. От вида этих Врат, цветущих, сияющих, живых, внутри болезненно сжимается узел.

Она опускает руку, смотрит на свою ладонь. Что она пыталась сделать?

Лицо горит, и она касается его кончиками пальцев, только чтобы обнаружить, что оно мокрое от слез. От непонимания начинает болеть голова, но это совершенно неважно. Ей кажется, что ее грудь сейчас разорвется, и она прижимает к себе руки. Опускается на землю и собирается в комочек, будто это поможет ей не разорваться на части.

Почему… так больно?

В звенящей тишине Двора Отголосков она слышит отчаянный звериный вой, и только когда горло начинает саднить, осознает, что воет она сама.

Она не знает, сколько проходит времени, прежде чем ее находит Рашалид. Узнает его не сразу, даже не осознавая, как он дотрагивается до ее плеча. Он сгребает ее в объятия и прижимает к себе, пока она не находит в себе силы взглянуть на него. Он ее брат, с ним должно стать легче, но, когда Торн встречается с ним взглядом и видит внутри его собственное сжатое в комок отчаяние, надламываются ее последние барьеры.

Она плачет на его плече, пока все внутри не превращается в пустыню, и его слезы на ее коже прожигают ее насквозь.

Они не говорили об этом. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что они оба попросту не могут этого объяснить. Двор Отголосков застыл, забыв о бое. Ненависть одних тене к другим разлилась в воздухе так густо, что любые попытки снова поднять клинки разрезали бы его на лоскуты. Но никто больше не проливал крови, скованный внезапно вонзившимся в голову осознанием: никто не должен умереть. Души должны сохраниться, их народ должен жить.

Другим лордам пришлось уйти. У Двора Отголосков не было своего лорда, но никто не посмел бы пытаться присвоить эту землю себе. Это было противоестественно самой сути тене: этот Двор неприкосновенен. Каждый знал это, и нарушить правило значило бы полностью уничтожить себя самого.

Торн слышит голоса друзей словно издалека. Отрешенно спрашивает, как Киранн, не чувствует объятий Ульнишарры. Они помнят, что она уходила, спрашивают, почему, но она не может ответить. Она просто не знает, что ею двигало, кроме желания убить арлекина. Наверное, она просто решила проводить Шаннлиса до города. Шаннлиса, который пытался убить ее.

Как она спаслась? Память стала дырявой, спутанной. Сердце начинает заходиться при каждой попытке разобраться в себе, а в груди болит так, будто ее разрывает изнутри.

Когда сумбур беспричинного боя спал, и чужие тене покинули двор, никто из отголосков так и не смог понять, почему они не ощущают присутствия своего лорда. Ищут хоть какие-то знаки, как такое возможно, но ответов нет.

Рашалид поднимает с темной травы корону из терний. Тихая и спокойная в его руке, она кажется невзрачной, маленькой, совсем небогатой. Кажется, у них вовсе нет лорда Двора. Наверное, его никогда и не было.

И жизнь продолжается без него.

Торн не задерживается. Она проводит время с друзьями, навещает Киранна, поддерживает его шутки. Всего несколько дней, но каждая минута отравляет ее. Она истлеет, растворится, если останется здесь.

Это место навсегда будет ее домом, но этот дом отравлен, и она не способна ответить себе, почему.

Она находит Молли и Амишу в Бастионе. Они оба не замечают ничего необычного, и ее надежды получить от них хотя бы подсказку исчезают в утреннем тумане.

Они покидают город так быстро, как только могут. Помимо ненависти, которую Бастион источает, Торн ощущает в нем практически ту же самую боль, которая заживо съедала ее во Дворе Отголосков. Ей хочется сбежать на край света, как можно дальше, но зерно этой грызущей пустоты останется с ней всегда. Амиша вскоре оставляет их. Она не помнит, почему ушла, и жизнь вне лесов ей не нравится. Она спешит вернуться к себе домой, во Двор, который не видела многие годы. Потом Торн встречала ее еще несколько раз. Это были приятные, беглые встречи.

Молли не оставляет Торн, пока они путешествуют, но вскоре становится ясно, что от жизни они хотят разного. Когда она говорит, что хочет осесть, он принимает ее решение.

Торн находит себе небольшой дом возле темных лесов. Молли устраивается артистом в местном маленьком городке и иногда отправляется с другими, выступать по окрестным городам. Он всегда возвращается, привозит Торн сувениры, тренируется с ней. Однажды он приходит не один. С ним бесконечно милая, веселая девушка расс-а-шор. Вместе они смотрятся так гармонично, что Торн не может скрыть улыбку. Позже они всегда приходят вдвоем, а потом и втроем. У них появляется совершенно очаровательный сын.

Что-то внутри колет, когда Молли спрашивает, сколько еще она будет одна. Она не знает, что отвечать. Абсурдно: внутри нее так пусто, что там нет места для кого-то еще.

Ее навещают и ребята из Двора Отголосков. Киранн всегда флиртует, но не переходит грань. Ульнишарра готова говорить сутками напролет, мечтать, строить планы. Тренировки с ними помогают снова ощутить себя живой. Торн показывает им города, а они настолько невинно-любопытны, что это даже мило. Если бы только не напоминало о чем-то, что она неспособна восстановить в памяти.

Инатт тоже приходит. Предлагает идеи, хочет налаживать связи с жителями за пределами леса. Это с его подачи Торн начинает работать проводником, позволяя людям с береговой линии перебороть страхи перед темными лесами и защищая их, давая тене возможность заинтересоваться чем-то новым. И они действительно интересуются: с каждым годом все больше и больше тене из самых разных Дворов решают покинуть лес и исследовать Вайклир, а может, и другие миры. Многие не возвращаются, вливаясь в жизнь в совсем другой реальности.

Ей нравится, когда ее навещают. В такие моменты она хотя бы способна не замыкаться в себе, не прокручивать в голове то, чего нет. Наедине с собой она странная, Торн осознает это. Она боится зеркал, боится отражений, не в силах объяснить себе, почему.

Рашалид тоже приходит, и он сам неспособен оставаться спокойным рядом с зеркалами. Порой они просто молча проводят время вместе. То, что норовит раздавить их обоих, они обсудить неспособны. Оба знают, что не подберут слов, и попросту делят эту боль на двоих.

Раш не выдерживает первым. Однажды, сидя в маленькой комнатке ее холодного домика, он говорит, бездумно водя пальцем по линиям деревянного стола:

– На пепельных островах в Пограничье есть каменные гробницы с несколькими вратами. Не спрашивай, откуда я знаю про них. Просто знаю.

Она кивает, подливая ему горячей воды. Чай все равно остынет, но ей нужны эти бессмысленные рутинные действия.

– Еще я знаю, – продолжает он, не глядя на нее, – что пространство за этими воротами отрезано от мира. В глобальном смысле. В нем нет связи ни с какой частью Вайклира. Пустота. Умерев там, ты просто исчезнешь.

Она замирает.

– Раш, что ты…

– Я отправлюсь туда и усну.

Гремит брошенный на пол чайник, брызжут горячие капли. Торн подскакивает к брату в одно мгновение, влепляет ему пощечину.

Нельзя, нельзя – он должен сам чувствовать, какое преступление совершает. Ни одна жизнь не должна угаснуть, ни одного огонька. Больше никто не умрет.

Рашалид касается щеки и медленно опускает руку обратно на стол. Он будто и не почувствовал ничего. Или ему настолько все равно?..

– Ты сошел с ума?! – она шипит на него. Злость почти заглушает свербящую боль в груди. Ей хочется ударить его снова, встряхнуть, заставить одуматься. Но вот Рашалид поднимает на нее взгляд, и она понимает, что бессильна. Это решение не изменить.

– Я больше не могу, Торн.

Вялыми, такими несвойственными ему слабыми движениями он закатывает рукава. Его запястья и предплечья увиты проступающими узорами – золотые розы на графитном терновнике. Кто-то, не зная, насколько золотая его кровь, мог бы спутать их с татуировками, но Торн понимает, что это прорастает наружу клеймо.

– Это метки предателя. Я не знаю, что сделал, Торн, но лорд Двора не простил меня.

– У нашего Двора нет ллар-лорда.

– Значит, сам Двор Отголосков считает меня предателем. В глубине души я знаю, что действительно сделал что-то дикое. Пошел против самого дорогого. Больше я не могу туда вернуться… и жить с этим тоже не могу.

Она обессиленно опускается на стул напротив него. Панически ищет слова, чтобы переубедить, возразить, ищет какой-то аргумент. Но как убедить другого, если не способен сложить куски своей жизни и осознать, почему это вообще происходит?..

– Это самоубийство, Раш. Так нельзя. Это идет против всего, что нам дорого, и…

– Знаю. Но этого моего решения ты изменить не можешь.

Она не смогла. Пыталась каждое оставшееся мгновение того дня, когда увидела его в последний раз.

Без Рашалида мир потерял почти все свои краски. Когда его не стало, Торн словно впитала его страх зеркал, приумножив свой. Теперь ей казалось, что она не боится, а стыдится их. Отчасти и потому, что не уберегла брата и позволила ему уйти. Зеркала не винили ее, стыд был в ее голове, она осознавала это, но что это меняло?

Зеркала давили на нее все больше с каждым днем. Ей казалось, что этот страх что-то значит, но все ее размышления привели только к иллюзиям тени на периферии зрения, когда она отворачивалась от любых отражений. Кто-то за плечом, кто-то рядом, будто она сходит с ума.

Однажды она решает перебороть себя, заставить. Сдергивает покрывало с зеркала, смотрит на свое бледное лицо. Ей не по себе, и она не осознает, зачем, но касается ладонью поверхности зеркала. Зеркало не отвечает.

На следующее утро она просыпается с идеей, с планом. У этого плана нет смысла и нет причин его выполнять, но она все равно собирает все нужное и покидает дом.

Она видит каждый из Нерушимых городов, каждый маленький закоулок побережья. Покидает Ваэндрайн и отправляется на острова Пограничья, за ними – на северные жестокие острова Лаэрэя, а затем еще севернее, за водовороты, к безымянным землям. Везде она оставляет изготовленные на заказ зеркала в раме из золотых роз и терновника. Когда ее спрашивают, она рассказывает истории о забытых народах, о том, что доверие – это выбор, и о том, во что искренне верит. Зароняет семена идеи, которую не может четко сформулировать.

Она так и не узнала, как расцвели легенды, как заговорили о боге без имени, что прячется за зеркалами.

Уходят годы, чтобы заполнить весь Вайклир. Когда она возвращается, за ее домом следит уже не Молли, а его постаревший сын. Ее друг давно умер, а она даже не была с ним в последние дни. Не осознавала, сколько ее не было.

Когда она смотрится в зеркало, то видит себя неизменной. Даже ее проклятье до сих пор остается лишь маленькой точкой в плече, не заметишь, не зная, где искать.

Но пусть внешне она выглядит так же, как в девятнадцать, внутри она пуста. И, рассказав миру достаточно, она не знает, что делать дальше.

Больше ничего нет. Ей хочется, наконец, уснуть.

Когда сын Молли возвращается навестить ее и познакомить уже со своим сыном, дом Торн пуст. Ничего не выдает, что здесь кто-то жил.

Только на холме растет хрупкое, тонкое белое дерево.

Послесловие

Спасибо, что прошли эту грустную историю до конца.

«Витражи» – это история об оттенках любви. О вопросах доверия, о принятии себя, о том, как мы сами можем ограничивать себя страхом, нерешительностью, сомнениями.

Несмотря на то, к чему все шло, казалось, что Торн и Аелисар смогут найти выход. Что путь, который они прошли, не может и не должен так обрываться. Что Рашалид не заслужил подобного конца.

Но у этой истории нет прямого продолжения. Религии и вероисповедания не рождаются в одно мгновение, для этого нужны долгие и долгие годы.

А реликты не умирают окончательно. Некоторые перерождаются в новых телах, становятся новыми личностями, а некоторые засыпают, чтобы потом вновь открыть глаза. Даже те, кто прорастает корнями в землю за время своего сна.

«Витражи резных сердец» завершены. Но рожденные на их страницах герои рассказали о себе не все.

Пройдет время, и в этом мире появятся новые истории. И, кто знает, может, именно в них спящие и забытые снова обретут голос?

Справочник

Вселенная

Действие истории происходит в Таллориле – Вселенной со множеством миров, соединенных древними порталами. Жители Таллорила привыкли к возможности переходить из мира в мир с относительной легкостью, и никого не удивляют необычные незнакомцы. Миры Таллорила разнообразны и многочисленны.

Однако эта история происходит лишь в одном из них.

Мир

Мы в Вайклире – цельнопланетарном большом мире с одним спутником и двумя солнцами. Одной стороной Вайклир всегда повернут к солнцам, другая же от них скрыта. Диагональная ось вращения рождает три зоны – светлую, темную и Пограничье.

Вайклир – мир-сад с сиреневыми небесами и зеленоватыми водами. Исконные расы Вайклира делят мир с новыми видами, в основном короткоживущими переселенцами. Светлую сторону занимает континент Теора и несколько островов и архипелагов. Пограничье полно независимых островов, чьи жители привыкли к вечным сумеркам и минимальной смене дня и ночи. Пограничный север полон безымянных островов и служит домом для жестокого архипелага Лаэрэй. Темная зона скрывает сумеречно-ночной материк Ваэндрайн, большая часть которого существует в связи с энергетическими слоями мира и почти полностью покрыта дикими темными лесами. Действие «Витражей резных сердец» происходят на территории Ваэндрайна.

Вайклир – большой мир. Его сутки длятся тридцать два часа. Времена года делятся на Спад, Застой, Восход и Расцвет (эквиваленты осени, зимы, весны и лета). Не все континенты проживают по четыре сезона – в самой солнечной точке мира, на юго-востоке, не бывает сезона Застоя, а на северо-западе никогда не наступит Расцвет.

Территории и области

На всей береговой линии Ваэндрайна расположены древнейшие живые Нерушимые Города. Они были и будут всегда. Нерушимых Городов семь: Оплот, Крепость, Башня, Темница, Цитадель, Замок и Бастион. Эти названия – дословный перевод с ныне забытого языка.

Территории этих городов служат домом не только для приходящих и уходящих народов, но и для нечисти настолько древней, что ей уже нет имен.

Темные леса – территория реликтовых рас, разделенная на Дворы. Дворами правят ллар-лорды – те реликты, кто фокусирует в себе силу Двора и всех его представителей. Ллар-лорды привязаны к своей территории и служат проводниками, пропускающими силу Двора сквозь себя.

Реликты не умирают в прямом смысле. Когда они заканчивают жизнь в текущей ипостаси, добровольно или насильственно, их души находят приют в кроне деревьев О'Динаваля. Эти деревья – центры Дворов, маленькое измерение само в себе, убежище, где души ждут Ночей Обновления, чтобы вернуться к жизни в новой форме.

Дворов семь.

Двор Бутонов и Звезд. Символика – черный и кроваво-красный цвета, тюльпаны, ель, свинец, эстетика смерти. В сюжете не встречаются реликты Двора Бутонов.

Двор Шипов и Пламени. Символика – огненно-алый и рыжий цвета, красная сирень, орешник, медь, эстетика осени. В сюжете Двору Пламени принадлежит Скевлаттал, ллар-лорд, враг Эрратта Туиренна.

Двор Металла и Крови. Символика – стальной серый и серебряный цвета, лилии, ясень, эстетика сумерек. В сюжете мелькают представители этого Двора: Амиша происходит из его земель, Шаннлис является генетическим потомком выходцев из него.

Двор Клыков и Обещаний. Символика – белый и пастельно-розовый цвета, вистерии (глицинии), ива, платина, эстетика романтичного холодного утра у озера. В сюжете представителями этого Двора являются Айтуэти, ллар-лорд, Ларикетт, Алескатт.

Двор Сладости и Предвкушения. Символика – глубокий синий и фиолетовый цвета, вьюнок, бузина, кобальт, эстетика мягкой ночи. В сюжете представителем этого Двора является Элиденн, ллар-лорд.

Двор Боли и Воспоминаний. Символика – зеленый и коричневый цвета, вереск, дуб, состаренная бронза с зеленцой, эстетика тихих библиотек и заброшенных залов. В сюжете не встречаются реликты Двора Воспоминаний.

Двор Отблесков и Отголосков. Символика – темный графитный цвет и патина, розы, клен, золото, эстетика зеркал и готических соборов. Большая часть истории «Витражей» происходит во Дворе Отголосков. Туиренн, Торн (наполовину), Рашалид, Касклетара, Ульнишарра, Инатт и многие другие принадлежат этому Двору.

Религия

На большей части Вайклира религий так много, что перечислять все не представляется возможным. Ваэндрайн следует древним верованиям и до сих пор помнит Богов из-за Вуали.

Вуаль Презрения – тонкий энергетический слой, преграда между миром материальным и изнаночными слоями реальности, в которых существуют древние боги. Эти божества существуют в глобальном плане во множестве реальностей и вероятностей, поэтому в приземленном мире собрать себя во что-то единое неспособны. У каждого древнего бога есть свои Врата за Вуаль – соурэ'аленай – взращенные из сути и плоти порталы. Они позволяют созданиям материального мира входить в первичные слои изнанки мира и контактировать с волей древних богов напрямую или через планарных созданий, воплощающих суть божества. Иногда последователи даже вступают в связь с этими сущностями, от чего рождаются чудовища. Одни из них – ведьмины отродья, жуткие порождения планов, с альтернативной моралью, способные постоянно жить только в материальном мире, в котором никогда не смогут стать своими. Во внешности каждого отродья есть элементы происхождения от исходного домена, но боги не признают их существование.

В «Витражах резных сердец» упоминаются двое из богов Вуали.

Расгарексар – Вороний Господин, Владыка Охоты. Вкрадчивый, мстительный и коварный, он ничего не ценит больше хорошей гонки за добычей. Он ревнив и капризен, не признает конкуренции и считает ею столкновения любых интересов других богов с его собственными. Врата Расгарексара взращивались из костей и содранной кожи пойманных жертв, расписанной именами Расгарексара. Цвет его домена – фиолетовый.

Те'бинтех – Владыка Маскарада, Мстительный Покровитель. Те'бинтех видит глазами своих последователей, поэтому они подводят глаза кроваво-красным и рисуют соответствующие отметины на коже. Врата Те'бинтеха взращивались из битых зеркал, осколками которых срезали лица «подношений» богу под эмоциональные стенания тех, кто в трансовом состоянии бродил среди отражений, пытаясь найти себя. Цвет его домена – кроваво-красный.

В таком высокоэнергетическом мире, как Вайклир, бесчисленное количество тонких прослоек «изнанки», и не все они принадлежат кому-то. Самые глубокие, самые темные и дикие называются Бездной. Бездна – это чернота вне времени, в которой нет воздуха, давления, нет ничего. Ни одно материальное существо не может существовать в Бездне, его разорвет быстрее, чем у него закончится воздух в легких.

Праздники и традиции

Большая часть традиций и верований жителей темного континента идет из древних времен. Исходного смысла почти никто, кроме реликтов темных лесов, не помнит, однако некоторые праздники до сих пор чтут.

Один из самых главных праздников для жителей побережья – Приамх-Глеасс, «День, меняющий жизнь». Он знаменует окончание года и ассоциируется с новым началом, шансом на лучшую жизнь. В темных Дворах свои традиции. Дилеаг Бладх, «Ночи Обновления» – самый значимый праздник. Он связан с традицией ллар-лордов пропускать через себя энергию Двора и души из кроны дерева О'Динаваля, давая шанс родиться новым существам темных лесов. Со временем даже ллар-лорды Дворов стали забывать, что именно должны делать и какую огромную часть себя отдавать.

Легенды

Ваэндрайн живет отголосками прошлого. Большая часть забыта и осталась лишь в форме сказок и легенд.

«Три сказа Эрина, полные печали» – старинная реликтовая легенда о сыновьях Эрина Туиренна: Биеранне, Люичаре и Аелисаре. История выстроена как трагичная: рассказчик, Эрин Туиренн, горящий желанием заполучить корону ллар-лорда, пускается в интриги. Он требует от своих сыновей повиновения, а у древних богов – сил, но тем самым он вызывает ревнивый гнев Расгарексара. Расгарексар призывает вранорожденных, чтобы истребить всех, кто дорог Эрину. Старший из сыновей, Биеранн, сражался за имя отца до последнего, но вранорожденные сразили его копьем из когтя своего бога. Средний сын, Люичар, пытается спастись, бросив дом Туиреннов, однако верные Эрину охотники загоняют его в темные ничейные части леса, где Люичар нарушает границы древних духов и оказывается заперт в образе дикого зверя, в котором его и убивают. Младший из Туиреннов, Аелисар, обращается за помощью к ллар-лорду Двора Дейорайну, противнику отца. Он просит Дейорайна спасти Туиреннов от собственной глупости, чтобы дать им шанс переродиться частью Двора, а не стать жертвами духов или вранорожденных. Дейорайн покорен этим поступком и преподносит Расгарексару жертву, которая успокаивает гнев древнего бога. Это Эрин считает самой большой трагедией из всех, называя сына предателем. Лишившись всех сыновей, он запирается и угасает в одиночестве.

«История дуэлянта, сына реки» – реликтовая легенда о прекрасных воинах темных лесов, чья кровь благословлена бурной рекой, пересекающей весь Ваэндрайн. Каждый новый сын этого рода становился непревзойденным дуэлянтом, однако их жажда сражений часто становится жестокостью и в других аспектах жизни. В легенде упоминаются несколько «сыновей реки», как жестоких убийц, так и верных прекрасных юношей.

«Плавание Маэла» – старая легенда о полукровке неизвестных рас, который решил отправиться за пределы неизведанных северных островов Пограничья, чтобы своими глазами заглянуть в водовороты Бездны. Приближаясь к бурным водам, полным водоворотов, Маэл невольно привлекает внимание Баелорр – реликтовой сущности, которую невозможно было увидеть, только почувствовать. Глаза Баелорр были выжигающими солнцами, слепившими Маэла, чтобы он напоролся на скалы и торчащие из воды гигантские кости. Дыхание Баелорр было чумой, сразившей друзей и соратников Маэла. В конце, потеряв все, затерянный посреди водоворотов и останков погибших кораблей, Маэл остается один. В отчаянии он кричит в небеса, пытаясь понять, за что на него свалились все эти бедствия. Баелорр смеется над ним и даже отвечает: ей приятен вкус его страданий, и он развлек ее своей целеустремленностью. Она согласна сделать его своим партнером, но Маэл, осознав бессмысленность своих страданий, сходит с ума. Скорее всего, Баелорр была одной из фаэ.

Расы

В Таллориле не встретить человека или других подобных существ. Эту Вселенную населяют другие виды.

Расы:

Anteannae/реликты – вымирающая пра-группа хищных рас. Они не скованы ограничениями материального тела, бессмертны и испытывают эмоции чрезмерно ярко. Обычные жители Ваэндрайна обоснованно боятся реликтов после того, как годами те воровали их для своих развлечений и пили их кровь.

Реликты неспособны лгать. Это не мешает им обманывать.

В древности реликты делились на четыре группы: фаэ, суи, мэрр и тене. Только тене появляются в истории. Они высоки, по-подростковому нескладны с точки зрения стандартных рас, у них диковато-прекрасные черты лица, острые резные уши. Они бессмертны, вечно молоды и непознаваемы. Их внешность определяется их желанием, но следует определенным правилам. Они не бывают детьми, рождаются из света, теней и ветра и никогда не стареют.

Тене – вампиры.

К тене относятся следующие расы:

Грискорнцы – воплощения теней, хитрости, коварства и озорных проделок. В их внешности почти всегда есть что-то темное, глаза переливчаты, как перламутр. Естественная модель поведения для них – персоналия-трикстер.

В истории грискорнцами являются: Аелисар, Киранн, Силаранн.

Эгидианцы – воплощения света, образы светлячков и блуждающих огней. В их внешности всегда присутствуют яркие сияющие цвета. Они вспыльчивы и предельно эмоциональны, каждой своей сильной эмоцией наполняются до предела.

В истории эгидианцами являются: Рашалид, Торн (наполовину), Ашберрад, Ульнишарра, Эллиш.

Викториане – воплощения ветра, холодного воздуха. Они чрезвычайно ревнивы, импульсивны и агрессивны, их привязанность идет с агрессией рука об руку. У викториан раскосые глаза с эпикантусом.

В истории викторианами являются: Касклетара, Кетклешкот, Айтуэти, Ларикетт, Алескатт.

От долгих лет связи тене с другими видами стали появляться и материально-рожденные реликты. Даит-аин происходят от грискорнцев и материальных существ леса. Они ниже ростом, чем тене, неспособны управлять своим телом как тенью и светом. Они рождаются детьми, но вырастают очень быстро и не стареют. Их жизнь ограничена максимум двумя сотнями лет. Во внешности даит-аин прослеживается реликтовая диковатая красота, но их лица более реальны. У них слегка острые уши. Отличительная внешняя особенность – глаза окружены вулканической чернотой, пронизанной прожилками в цвет принадлежности их Двору.

Не только даит-аин происходят от реликтов. В Вайклире есть еще несколько рас, рожденных подобным образом.

Раа – диковатые болотные существа, коварные хищники, происходящие от фаэри (фаэ). Невысокие, тонкие и коварные, с эфирными крылышками, они редко выходят на территорию побережья, предпочитая охотиться в своих землях.

В истории раа являются: Молли (наполовину).

Амарриен – воинственные, холодные, опасные потомки фаэморра (фаэ). Они чаще встречаются в Пограничье или на землях Лаэрэя.

Вне темных лесов живут смертные материально-рожденные расы. Однако все эти расы – исконные для Вайклира, и каждая из них обладает своей особенной связью с миром.

Расс-а-шор – наиболее связанная с природой и энергией исконная раса Вайклира. Они чувствуют, когда с землей что-то не так, ощущают, когда домен принадлежит могущественному существу. Некоторые подвиды расс-а-шор вымерли, съеденные реликтами. У расс-а-шор чаще смуглая кожа. У них либо совершенно черные глаза, волосы и кровь, либо полностью белые. Продолжительность их жизни – не более полутора сотен лет.

В истории расс-а-шор являются: Майлитра, Вэйрик, Молли (наполовину).

Налээйне – воздушные, легкие и тонкие существа с внешностью пастельных оттенков. В них есть что-то неуловимо-стрекозиное. Например, они способны защищать глаза, закрывая их тонкими, но очень крепкими фасеточными линзами. Продолжительность их жизни – не более полутора сотен лет.

В истории налээйне являются: Хорра, Торн (наполовину).

При таком обилии рас не могут не появиться полукровки. Они наследуют от родительских рас лучшие стороны, и в большинстве случаев жители Ваэндрайна не видят ничего особенного в детях разнорасовых союзов… если это не полукровки реликтов.

Полукровками являются: Торн (налээйне/эгидианец), Молли (раа/расс-а-шор).

Как произносить имена и названия

Имена героев

Адан – [а-дан]

Аелисар – [æ-ли-сар]

Айтуэти – [ай-ту-э-ти]

Алескатт– [а-лес-кат]

Алита – [а-ли-та]

Амиша – [а-ми-ша]

Ашберрад Иннуада [аш-бер-рад ин-ну-а-да]

Баелорр – [бæй-лор]

Биеранн – [б iə-ран:]

Воагхэнн – [во-аг-хэн:]

Вэйрик – [вэй-рик]

Глаав – [гла-ав]

Дэйорайн Даэлветх – [дэй-о-райн да-эл-ветх]

Инатт – [ин-нат]

Касклетара – [кас-кле-та-ра]

Кетклешкот – [кет-клеш-кот]

Киранн – [ки-ран:]

Ларикетт – [ла-ри-кет]

Люичар – [лю-и:-чар]

Майлитра, Майли – [май-ли-тра, май-ли]

Маэл – [мæл]

Мирра – [мир-ра]

Молли – [мол-ли]

Наариш – [на-а-риш]

Пэйли – [пэй-ли]

Расгарексар – [рас-га-рэк-сар]

Рашалид Иннуада – [ра-ша-ли: д ин-ну-а-да]

Силаранн – [си-ла-ран:]

Скевлаттал – [скев-лат-тал]

Сэймишш – [сэй-миш]

Те'бинтех – [тэ бин-тех]

Тея – [тэ-я]

Торн

Ульнишарра – [уль-ни-шар-ра]

Фиэра – [фи-э-ра]

Хорра – [хор-ра]

Шаннлис – [шан:-лис]

Элиденн – [э-ли-дэн:]

Эллиш – [эл-лиш]

Эрин – [э-рин]

Эрратт Туиренн – [эр-рат ту-и-рэн:]

Названия

Вайклир – [вайк-лир]

Ваэндрайн – [вæнд-райн]

Дерево О'Динаваля – [о ди-на-вал']

Дилеаг Бладх – [ди-ле-аг бладх]

Лаэрэй – [ла-э-рэй]

Приамх-Глеасс – [при-амх гле-ас]

Тене – [тэ-нэ]

Благодарности

«Витражи резных сердец» были бы написаны, даже будь их судьбой навсегда остаться погребенными в глубинах папок на одном из компьютерных дисков. Мне необходимо было рассказать эту историю: некоторые идеи должны воплотиться, иначе что-то в мире одного маленького писателя попросту пойдет не так.

Но «Витражи» не увидели бы свет, если бы не помощь бесконечно дорогих мне людей.

Поняшенька, которая видела зарождение этой истории из старого концепта, как родилась из маленькой веточки и развилась в главную героиню Торн, и видела каждый апдейт, смеялась над каждым косяком. Ты прошла со мной этот путь от начала и до конца.

Юля, которая всегда замечала каждую нить и нотку глубинного смысла, которые я закладывала. Задавала вопросы, закапывалась глубже в психологию героев и всегда сразу видела, к чему ведут терзания героини, внушая мне надежду и веру, что я как автор смогла передать то, что хотела.

Санкта Алина, тыкавшая меня, напоминавшая, что ждет. Дарящая мне надежду, что я не просто смогу довести эту историю до конца, но и найти для нее дом «в бумаге», позволить истории расти дальше.

Алекс Анжело, которая буквально взяла меня за ручку и подарила шанс воплотить надежду в реальность и действительно найти для «Витражей» дом. Спасибо за бесконечное множество советов, подсказок и идей, за бесконечные напоминания и за поддержку.

Rina Zahes, подарившая Торн один из первых артов, чувствующая мой текст как никто.

Нина, лучший дворфийский бард и тот, кто поддерживает меня, сколько бы лет ни прошло.

И бесконечное множество людей, кто был рядом за все время этого долгого приключения. Вы помогли сделать «Витражи» реальными.

Content

Лаэтэ
Витражи резных сердец

Плейлист

Предисловие

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

Послесловие

Справочник

Как произносить имена и названия

Благодарности