Завольский Дометий Валерьевич

Мы с Мишкой и все тайны СССР (сборник)

Дометий Завольский

МЫ С МИШКОЙ

И ВСЕ ТАЙНЫ СССР

СБОРНИК

Мы с Мишкой и все тайны СССР

Истории из рукописи

неизвестного советского писателя

Как мы с Мишкой ловили шпионов

Однажды мы с Мишкой сидели на скамейке и ели мороженое. Дело было в понедельник, но летом. Поэтому мы с утра гуляли и никуда не спешили.

Скамейка эта стоит не в моём дворе и не в Мишкином, а в дальнем. С одной стороны он кончается высоким забором. За забором виден домик-башенка, похожий на голубятню, и торчит крыша большого гаража. И ещё виднеется за деревьями крыша дома, выходящего на широкую улицу. С фасада, то есть спереди, он с колоннами, как дворец или клуб, но окна зачем-то всегда закрыты белыми занавесками, а поверх стёкол - железные решётки. Сбоку от колонн поперёк двух нижних окон даже вделан в кирпич настоящий рельс, будто бы в окно может полезть медведь или тигр.

Вдруг одна доска в заборе отодвинулась вправо, другая - влево. Наружу, во двор вылез дядька с портфелем. Он сдвинул доски на место, огляделся, увидал нас и громко сказал:

— Безобразие! Этак любой жулик влезет и вылезет! Надо будет директору пожаловаться, чтоб он завхозу выговор сделал!

Дядька надвинул на глаза кепку и пошёл, как ни в чём не бывало, через двор, и только бы мы его и видели! Но Мишка говорит:

— Давай, проследим за ним, как будто это шпион!

Я говорю:

— Давай! Вдруг он важные документы утащил!

Дядька показался нам странным, потому что днём из этого учреждения не уходят пешком через проходные дворы. В него заходят с улицы утром, а выходят вечером. И обедают, наверное, внутри, в своей столовой. Правда, изредка серьёзный гражданин в шляпе или военный в форме может и днём зайти, а потом выйти наружу. Но таких людей всегда ждёт машина.

Мы украдкой побежали за дядькой, будто играли в разведчиков. А мороженое затолкали в рот на ходу, хоть было жалко и холодно, даже зубы заныли. Дядька шёл быстро, из одного двора в другой, время от времени оглядываясь. Но мы следили за ним издали и прятались за деревья и углы. Мишка один раз даже за мусорный ящик спрятался.

Наконец дядька свернул из подворотни на улицу. Я хотел выбежать, но Мишка дёрнул меня за плечо и сказал:

— Осторожно! Там же телефонная будка! Если он зашёл позвонить, сразу засечёт, что мы за ним.

‘Засечёт’ - это значит ‘заметит’.

Мишка подобрался к выходу из подворотни и достал зеркальце. Он взял его утром из дому, чтобы пускать солнечных зайчиков. Мишка вытянул руку, тихонько высунул зеркальце за угол и держал его косо, а мы стали глядеть на отражение, как подводники в перископ. И точно! Дядька зашёл в телефонную будку и рылся по всем карманам брюк и пиджака.

— Наверное, у него мелочи нет, - догадался я. - Только полтинник или рубль.

Но рубля у дядьки тоже не нашлось. Он поставил портфель на колено, расстегнул и достал из него пачку больших бумажных денег. Выдернул одну бумажку и с трудом застегнул портфель, и вправду набитый какими-то документами или чертежами.

Дядька из будки вышел и зашагал, озираясь, через дорогу, в магазин ‘Овощи - фрукты’. Мы решили, что он разменяет деньги и вернётся к телефону с мелочью. Поэтому быстро перебежали через дорогу и спрятались в палисаднике, из которого видно и будку, и вход в магазин. Ждём, наверное, пять минут, десять. Но дядька так и не вышел.

Мишка говорит:

— Надо сходить и посмотреть, что это он так долго. Не в очереди же стоит!

Я отвечаю:

— Можно сходить. Только надо, чтоб один пошёл. Тогда он даже если узнает, не догадается, что мы следили. Давай, я пойду. Когда он из дырки в заборе вылезал, ты к нему ближе сидел, он тебя лучше должен запомнить. На тебе и рубашка полосатая, она приметнее.

Иду я в магазин, будто за морковкой или картошкой, а магазин-то закрыт на обед, и табличка висит. Я даже дверь подёргал. Отбегаю немножко в сторону - там квартира, через окно всегда видны ходики с гирьками в чьей-то кухне, и даже кукушку слыхать, если открыта форточка. На ходиках пять минут второго.

Возвращаюсь к Мишке, говорю:

— Закрыто. Наверное, как дядька в магазин зашёл, так он и закрылся.

— Может, он с продавцами знаком и сел чаю попить? - говорит Мишка и на телефонную будку мне указывает: - Гляди! Там какая-то бумажка на полу осталась. Видно, уронил, растяпа.

Я сбегал через дорогу, приношу листок. Смотрим с Мишкой, а это план большого здания, вроде как в нашей школе на стенке висит. Это чтобы знали, куда бежать при пожаре. Хотя, где двери, все и так знают, а если пожар, никто на план смотреть и не станет. На школьном плане тушью написано ‘План эвакуации’. А здесь читаем, в углу на машинке напечатано: “Совершенно секретно. План здания Минминпрома”.

Говорю:

— Что такое Минминпром?

Мишка подумал и отвечает:

— На коробках с галошами напечатано: “Минлегпром”. Я сам сегодня утром видел. Это значит: “Министерство лёгкой промышленности”. А на коробках с сахаром или на банках с леденцами: “Минпищепром”. Это вообще всякому понятно. А “Минминпром” - шут его знает…

А я сказал:

— Если напечатано “Совершенно секретно”, значит, здесь военная тайна. И министерство это делаёт что-нибудь военное. Например, мины. Или миномёты.

— Или мины и миномёты сразу, - согласился Мишка.

Я говорю:

— Точно, Мишка! Это настоящий шпион! Давай я здесь останусь за магазином следить, а ты беги в милицию!

Мишка засопел и ответил:

— Может, это такое важное дело, что с ним надо не в милицию, а куда ещё?

Я тоже сообразил, как лучше, и сказал:

— Нет, лучше в самом этом учреждении тревогу поднять. А то им и так нагорит, что шпиона проглядели. Беги, Мишка, в дом с колоннами, стучись в дверь!

Мишка головой замотал:

— Если шпион из магазина выйдет, разве ты сумеешь за ним проследить и тревогу поднять, чтобы не сорвался? Лучше я здесь останусь, а ты беги!

Я хотел поспорить или предложить ему посчитаться, но решил, что этак обеденный перерыв закончится и шпион уйдёт. Поэтому я оставил Мишку и побежал дворами к дому с колоннами. Я не стал искать в заборе дядькину дырку и выскочил на улицу, на лету гадая, куда постучаться: в двери на крыльце за колоннами или в железные ворота. Но стучаться не пришлось: перед домом остановилась длинная чёрная машина, из неё вышел высокий человек в сером костюме и шляпе с ленточкой. Он хотел подойти к дверям, но я, пыхтя, как паровоз, говорю ему:

— Дяденька, из этого учреждения шпион только что украл целый портфель секретных документов. Он ушёл через дырку в заборе.

Высокий человек воскликнул:

— Надо же! - и глаза его заблестели злостью, которую называют ‘праведным гневом’. - Это Гадюкин! Он опередил нас, негодяй!

— Вы, дяденька, не волнуйтесь, - говорю я, радуясь, что могу его успокоить и делу помочь. - Он сейчас в магазине ‘Овощи - фрукты’ с другой стороны квартала. За ним следит Мишка.

Человек в шляпе и сам обрадовался:

— Тогда поехали, поймаем Гадюкина! - он распахнул дверь машины, и я забрался на заднее сидение. - Так ведь и знал, - прибавил он, - что сегодня Гадюкин украдёт документы.

Мы проехали по улице, свернули в переулок, а потом на соседнюю, где магазин. Я показываю, куда рулить. Человек в шляпе сказал, что его зовут капитан Воронов, а шофёра - старшина Сорокин. Минуты не прошло, как мы оказались у палисадника.

Мишка сидел в засаде и обрадовался, что помощь подоспела даже лучше, чем в кино - совсем не опоздав. Мы показали капитану Воронову план здания Минминпрома.

— Всё понятно! - сказал он. - Подтверждается версия о том, что Гадюкин связан с продавщицей тётей Машей и грузчиком Филипповым. Будем брать всех троих.

Тут мы услышали громкое ‘тр-р-р’. Оно раздалось за домом, где магазин, будто бы там завели мотоцикл, и он поехал по двору, но не к нам, а прочь.

— Ах, я раззява! - закричал капитан Воронов. - Это он в Пыхтино!

Воронов схватил Мишку, закинул в машину вместе с планом и говорит:

— Опознаешь негодяя! - и шофёру прибавил: - Гони, Сорокин!

А сам побежал во двор, и я за ним. Но сзади всё оказалось уже заперто: и дверь с надписью ‘Служебный вход’, и низкие дверцы, которые открывают, чтобы спустить по скату мешки с капустой и картошкой. Правда, заперто изнутри, а наружные петли на них, куда замки вешают, были пусты. Капитан Воронов пощупал замочные петли на служебном входе и шёпотом говорит:

— Сюда бы гвоздь!

А я гвоздь из кармана достаю - с самого утра нашёл. Капитан Воронов гвоздь в петли вдел и прямо пальцами загнул, чтобы не вывалился. Я прямо ахнул.

— Тише ты ахай! - говорит капитан Воронов шёпотом. - А то изнутри стрельнут!

Тогда я заметил, что он стоит не как-нибудь, а в сторонке от двери, поближе к стенке, чтоб не попали ни прямо, ни наискосок. А я сам понял, что делать, достал кусок проволоки и дверцы подвала замотал. Капитан Воронов дожидаться меня не стал, опрометью бросился со двора на улицу.

А навстречу нам милиционер. Прикладывает руку к летней белой фуражке и быстро говорит:

— Сержант Бакланов! Вы капитан Воронов? Согласно приказанию старшины Сорокина прибыл в ваше распоряжение. Прикажете свистеть?

Капитан Воронов говорит:

— Отставить! Доставай табельное оружие и занимай позицию с той стороны витрины. Только пригнись!

Сержант Бакланов пригнулся ниже подоконников и перебежал. Получилось, что на углу магазина у витрины мы с капитаном Вороновым за водосточной трубою спрятались, у другой витрины сержант Бакланов, а посередине запертая дверь. Тогда капитан Воронов хватает мусорную урну и кричит: ‘Сдавайтесь, жулики!’ Я думал, что урной он хочет разбить витрину с ненастоящими белыми грибами на пеньке. Но капитан Воронов бросил урну так далеко, что она пролетела мимо витрины и громко стукнулась о дверь. И тут изнутри магазина что-то бабахнуло. Из двери прямо щепки полетели. Капитан Воронов тоже выстрелил и сделал дырку в витрине - я даже не понял, когда он достал пистолет. Из магазина снова грохнуло, и витрина рассыпалась, как будто в неё изнутри попали невидимым футбольным мячом. Сержант Бакланов выстрелил в воздух и закричал: ‘Стой, стрелять буду!’ А капитан Воронов пальнул перед собой и в два счёта оказался в витрине.

Дверь открылась, и на пороге под вывеской ‘Овощи - фрукты’ показались тётя Маша в белом фартуке с земляными пятнами и грузчик Филиппов в чёрном халате - оба с поднятыми руками. Капитан Воронов вышел за ними, целясь Филиппову в спину из пистолета. Филиппов над головой держал охотничье ружьё с наполовину отпиленными стволами.

— Брось оружие! - крикнул ему сержант Бакланов, но грузчик Филиппов только стучал зубами.

— У него пальцы не разжимаются, - объяснил капитан Воронов. - Очень испугался, негодяй.

А грузчик Филиппов уронил ружьё, хорошо не на ногу сержанту Бакланову, и говорит:

— Всё расскажу, граждане начальники! Нас с тётей Машей ввёл в заблуждение гражданин в кепке - капитан Воронов. Он к нам час назад зашёл, показал удостоверение, вручил нам ружьё и предупредил, что в районе большая операция. И если силы окажутся неравны, он скроется в магазине, а мы должны держать оборону до прихода подмоги, кто бы его ни преследовал. Капитан Воронов сказал, что уполномочен вооружить всех надёжных граждан и, в первую очередь, бывших моряков, а я, Филиппов, - старший матрос с миноносца ‘Стремительный’, - и грузчик Филиппов показал полосатую тельняшку, надетую под чёрным халатом, так что с него даже отлетела пуговица.

— Мы и проводим операцию, - сказал капитан Воронов. - А капитан Воронов - это я. Вы же пошли на поводу у шпиона Гадюкина, укравшего секретные документы. Так что вашу невиновность, граждане, установит следствие и особенно суд.

Я даже не понял, поверил капитан Воронов грузчику Филиппову или нет. Ведь каждый, кто что-нибудь натворит, сразу врёт, что его другой подучил, а сам будто бы почти не виноват или вообще ни при чём. Вот и Филиппов, мол, только стекло разбил и дверь продырявил.

Тут возвращается машина, Мишка машет нам из окна. Старшина Сорокин объясняет:

— Это был не шпион Гадюкин, а гражданин Голубев, проживающий в соседнем доме. Придётся ему помочь с ремонтом мотоцикла, когда из больницы выйдет. Не беспокойтесь, товарищ капитан, орудовцы с ним и с разбитым окном пельменной разберутся, без помощи не оставят.

— А где же шпион Гадюкин? - воскликнул капитан Воронов и так дёрнул грузчика Филиппова, что с халата у того поотлетали все остававшиеся пуговицы.

Тётя Маша говорит:

— Он как зашёл в магазин, через чердак на голубятню перебрался, а там по крышам сараев до забора. Только его и видели.

Капитан Воронов крикнул старшине Сорокину:

— Тогда одно из двух! - и приказывает сержанту Бакланову: - Оставайтесь с задержанными, оформляйте, что полагается, о шпионе Гадюкине своему начальству пока ни слова. Шейте стрельбу и хранение.

Грузчик Филиппов только рот разинул - видно, как и мы, ничего не понял. А тётя Маша громко заплакала. Сержант Бакланов отдал честь, и послышались близкие свистки других милиционеров.

Капитан Воронов прыгнул в машину и крикнул старшине Сорокину:

— Гони к метро!

Я уже сидел рядом с Мишкой. Машина быстро свернула на широкую соседнюю улицу.

— Ты езжай в Пыхтино с Мишкой! - приказал капитан Воронов старшине Сорокину, а мне говорит: - Если шпион Гадюкин не в Пыхтино, то я знаю где! Здесь две остановки! Побежали, как будто мы на футбол опаздываем!

Старшина Сорокин затормозил у метро, и мы с капитаном Вороновым побежали в большие двери мимо крана с газированной водой и конусов с сиропами. Мне здорово хотелось пить, но я решил ни о чём не просить капитана Воронова, пока не поймаем шпиона Гадюкина. Ещё мне стало досадно, что я доехал на машине только до метро, а Мишка гнался на ней за гражданином Голубевым и едет уже во второй раз, а Сорокин отвезёт его до самого Пыхтина и обратно. Зато, решил я, капитан Воронов, наверное, считает, что Гадюкин скорее в городе, чем в Пыхтине. Потому Воронов сам и поехал на метро. Это в первый раз он остался у магазина, чтобы поскорее расспросить обо всём тётю Машу и грузчика Филиппова. Ведь мы ещё не знали, что шпион Гадюкин главнее.

Спускаться в метро по эскалатору было трудно. Эскалатор двигался, но капитан Воронов быстро пошёл по нему пешком и, оборачиваясь, говорил:

— Скорее! А то на футбол опоздаем!

А я скакал по ступенькам, как будто спешил во двор или в школьный буфет, и всё никак не мог прискакать.

Пока дожидались поезда, я думал, что под землёй мы с капитаном Вороновым поедем быстрее, чем Мишка со старшиной Сорокиным. Ведь они должны останавливаться на красный свет, а капитан Воронов, наверное, войдёт в кабину к машинисту, достанет удостоверение и прикажет мчаться без остановок. Но когда пришёл поезд, мы сели в него, как все другие пассажиры, хоть и в первый вагон. А Воронов объяснил, что поезд не может ехать без остановок - иначе он врежется в поезд, идущий впереди. Я очень боялся, что шпион Гадюкин сумеет из-за этого ускользнуть, и хотел напомнить капитану Воронову про чердак. И тут гляжу - в соседнем вагоне Мишка едет и в стекло кулаком стучит, чтобы мы его заметили. Поезд остановился на станции, Мишка к нам перебежал и объясняет:

— Только мы отъехали, у машины колесо лопнуло. Старшина Сорокин остался его менять, а я взял у него денег на метро и за вами побежал. Всё равно он теперь до Пыхтина нескоро доберётся.

— Эх! - воскликнул капитан Воронов и сжал кулак: - Если я ошибаюсь, пиши пропало. Шпион Гадюкин через десять минут будет в Пыхтине. Они оттуда вниз по Клязьме сплавляться будут.

Мишка говорит:

— Вы не волнуйтесь! Старшина Сорокин сначала позвонил куда надо, а уже потом стал колесо менять.

Капитан Воронов обрадовался и отвечает:

— Это он правильно сделал. Хорошо бы догадался сказать, чтобы нам тоже подмогу выслали на машине.

Выскочили мы на соседней станции из поезда и вверх по эскалатору пошли. Мне пришлось ещё тяжелее, Мишка сразу вспотел, а капитан Воронов шёл впереди и не мог нас подгонять словами про футбол, потому что никакого стадиона поблизости не было и на него посмотрели бы косо.

Глядим: а сверху едет в кепке шпион Гадюкин. Мы с Мишкой как закричали:

— Вот он!

Шпион Гадюкин полез в карман, как будто за удостоверением. Капитан Воронов сердито нам говорит:

— Ребята, пригнитесь!

Мы присели, он тоже пригнулся. Тут бабахнуло, и лампа над нашей головой разлетелась вдребезги - как ваза, которую я разбил, когда ещё не ходил в школу. Оказывается, это Гадюкин достал пистолет и начал стрелять. Воронов тоже достал пистолет и выстрелил. Я немножко высунулся и увидел, что он разбил лампу рядом с Гадюкиным, но в него не попал. А шпион Гадюкин ехал нам навстречу, прячась за длинным ящиком, по которому тянутся поручни. Нам потом объяснили, что ящик называется балюстрадой. Гадюкин высовывал руку с пистолетом и стрелял, попадая в лампы, мимо которых мы проезжали. Тётенька, ехавшая ниже нас, упала в обморок и уронила жестяное корыто - у нас такое в коридоре висит. Корыто поехало вниз, как санки, и в него свалился дядька с двумя арбузами. Мы с Гадюкиным оказались напротив друг дружки, но не совсем рядом, потому что между нами был выключенный эскалатор. Гадюкин и Воронов выстрелили по разу и каждый разбил по лампе, но никто ни в кого не попал.

— Эх, далеко! - сказал мне Мишка.

Эскалаторы крутились, и Гадюкин оказался ниже нас. Он продолжал стрелять и бить лампы, а потом перестал.

Капитан Воронов нам объяснил:

— Всё! У него патроны кончились!

Левой рукой он ухватился за перила и с пистолетом в правой запрыгнул на балюстраду. Мы с Мишкой так и ахнули. А капитан перепрыгнул через средний эскалатор на другую балюстраду и спрыгнул к шпиону Гадюкину. Тот бросил пистолет и сунул руку в карман, чтобы достать другой пистолет или перочинный нож. Но капитан Воронов прыгнул сразу через шесть или восемь ступенек и стукнул Гадюкина пистолетом по кепке. Шпион Гадюкин, грохоча, покатился по эскалатору. Капитан Воронов побежал за ним. Наш эскалатор ехал вверх, и скоро нам стало ничего не видно. Мы только слышали, как дежурная внизу сердито крикнула в громкоговоритель:

— Граждане, не нарушайте!

А дежурная наверху, которую мы уже видели, выбежала из своей будки и засвистела. К ней подбежал милиционер и тоже засвистел, оглядываясь. Тут набежали милиционеры, а с ними старшина Сорокин и ещё один гражданин шофёрского вида, в кепке. Все побежали вниз по эскалатору, на котором только что дрался с Гадюкиным Воронов. Мы тоже побежали.

Внизу всё было забрызгано разбитыми арбузами, лежали корыто, дядька и шпион Гадюкин. Гордый капитан Воронов стоял с отобранным у Гадюкина портфелем в одной руке и с пистолетом в другой, а пистолет Гадюкина придавил ботинком.

— Вот! - сказал он старшине Сорокину и прибавил для всех: - Как вы вовремя успели, товарищи!

Капитан Воронов сунул пистолет под пиджак, и старшина Сорокин с гражданином в кепке завернули ему руки, прямо вместе с портфелем. Мы с Мишкой даже не ахнули, только рты разинули. А кругом и так собралось много народу с разинутыми ртами. Старшина Сорокин говорит:

— Граждане, на ваших глазах задержан иностранный шпион Гадюкин, выдававший себя за капитана Воронова и под этим именем пытавшийся перехватить секреты у шпиона Жабина, работавшего на другую вражескую разведку. Но наших секретов им не видать, как своих ушей. Пошли, Сорокин!

Старшина Сорокин и тот, кого Сорокин назвал Сорокиным, повели шпиона Гадюкина с портфелем на эскалатор, едущий вверх. Согнутый Гадюкин только уйкал. Следом два милиционера потащили шпиона Жабина. Ещё один подобрал кепку шпиона Жабина, этой кепкой, как будто ему противно, взял с полу шпионский пистолет, и пошёл за остальными. Мы с Мишкой хотели подняться вместе со всеми, но дежурная перегородила вход на эскалатор толстой верёвкой, обтянутой красной бархатной материей. Оставшиеся милиционеры стали говорить:

— Граждане, разойдитесь!

А дежурная повторяла в громкоговоритель:

— Граждане, пользуйтесь противоположным выходом!

Мы с Мишкой пошли садиться на поезд, чтобы вернуться домой.

Я сказал:

— Кажется, я догадался, кто настоящий капитан Воронов.

— Я тоже, - ответил Мишка.

В вагоне мы сели и стали рассматривать план здания Минминпрома.

Как мы с Мишкой играли в "Зарницу"

Мы с Мишкой отдыхали в пионерском лагере. Утром всем отрядом строились на линейке, завтракали, а потом ходили в походы по окрестным лесам с пионервожатой Наташей, играли в "Весёлые старты" с физруком Сан Санычем, плавали в реке, а Наташа сидела на берегу и покрикивала, чтобы мы не заплыли за буйки и не утонули. Вечером смотрели кино или пели под баян с пионервожатым дядей Серёжей хорошие громкие песни. Коля Синицын рассказывал, как выращивать пчёл, а приехавший писатель читал рассказ о том, как некоторые ребята дома врут, будто насобирали макулатуры или металлолома больше, чем целая школа.

Ещё устраивали самодеятельность. Витя Сверчков и Назар Цикада исполняли украинский гопак. Витя даже упал. Потом объявили борьбу нанайских мальчиков. На сцену, шатаясь, уйкая и пыхтя, вышло какое-то четвероногое чудище с двумя горбами врастопырку. Некоторые октябрята и девочки закричали и разбежались. Чудище потопталось, встало на задние лапы и оказалось физруком Сан Санычем в комбинезоне, перешитом из караульного тулупа. Горбы - это были ненастоящие головы, приделанные Сан Санычу на спину. Нам потом объяснили, что он изображал двух мальчиков в шубах, которые начали бороться ещё за сценой. Ребята говорили, что всё это не очень интересно. Зато всем понравился спектакль "Смерть шпиона Гадюкина".

Однажды, когда пора уже было спать и в палате выключили свет, Ваня Мухин прочёл стишок:

В лагере дети играли в "Зарницу" -

С мостом подорвался отличник Синицын.

Многие засмеялись, даже Слава Кузнецов, который сам отличник и звеньевой.

Тогда Витя Сверчков тоже прочёл стишок:

Маленький мальчик читать не умел,

Но покататься на лифте посмел.

Лифт на ремонте вообще-то стоял -

Расплющил монтёра и громко упал.

Многие снова засмеялись, и мы с Мишкой тоже. Но когда я засыпал, мне было жалко маленького мальчика, который не прочёл, что лифт на ремонте, и монтёра, хоть он, растяпа, ремонтировать полез, а что надо не отключил.

Назавтра в тихий час Ваня Мухин прочёл нам новый стишок:

Дети в котельной играли в гестапо -

В уголь закопан сантехник Потапов.

"Шпрехен зи дойч?" - он не понял вопроса.

Глубже был найден сантехник Матросов.

И опять многие засмеялись, даже те, кто не знал, что такое "Шпрехен зи дойч?". Но Слава Кузнецов сказал:

- Не могут советские дети, даже хулиганы, играть в гестапо и закапывать других советских людей! Это клевета!

Назар Цикада говорит:

- Если такой хулиган, как Ваня Мухин, может сочинять такие стихи, значит, другие хулиганы могут и сантехника прикопать. Иначе зачем тогда милиционеры?

Тут Витя Сверчков тоже стал читать стихи:

Бабка Михевна искала козу.

Охая, шла через поле в грозу.

Жахнуло раз, погремело немножко.

Остались от бабушки рожки да ножки.

Я смеяться не стал, хоть оказался, как говорится, белой вороной. Мишка сначала улыбался, но на меня посмотрел и тоже нахмурился. Мне стало противно и даже странно: Витя ведь не хулиган, а хорошист - а туда же! Я им объясняю:

- Ничего смешного тут нет. Это называется несчастный случай. А над несчастьем смеяться плохо.

Лёва Коровкин, который обычно помалкивает, не удержался и сказал:

- В школе, в поликлинике, там, где электрички ходят, и здесь, в лагере, висят картинки. На них показано, что случается с теми, кто нарушает правила. Одни страшные, например, "Выиграешь минуту - потеряешь жизнь", а другие смешные. Вот и стихи такие учат людей, что не надо выходить в поле в грозу и кататься на лифте, если написано "Ремонт".

Мы с Мишкой даже не спорить не стали. Лёва Коровкин лучше всех играет в шахматы, но себе на уме ещё больше, чем Назар Цикада. И если уж Лёва говорит, что думает, то может получиться такая чепуха, что лучше бы ему и дальше молчать. Вечно про чёрное скажет, что оно синее, а про белое - что зелёное. Такой откроет в учебнике пословицы и давай рассуждать, что терпение и труд без ума ничего не перетрут, а если сам погибнешь, то и товарища не спасёшь, а то и чего похуже сморозит.

В общем, я понял, что раз Лёва Коровкин зá такие стихи, то я против, и ничего хорошего в них нет. А Витя Сверчков прочёл ещё одно стихотворение:

Маленький мальчик летел в самолёте,

Мама читала газету в полёте.

Маленький мальчик достал стеклорез -

На километр повыгорел лес.

Когда Слава Кузнецов разобрался, отчего повыгорел лес, он пообещал стукнуть Витю по шее, и Витя сам его стукнул. Но другие ребята их растащили и велели Славе не мешать, если ему не нравится. Ваня Мухин и Витя Сверчков пустились наперебой читать разные стихи, а ребята смеялись. Я укрылся с головой одеялом и сделал вид, что сплю, хотя никто не поверил.

После тихого часа до ужина играли в футбол: команда нашего отряда против команды другого. Через день мы должны были с ними играть в "Зарницу", поэтому их команда уже называлась "Зелёными", а наша - "Синими". Витя Сверчков забил за нашу команду два гола и ушиб коленку. Мне стало за него обидно: хороший товарищ, а рассказывает ерунду, которую и слушать-то стыдно.

Когда легли спать, Ваня Мухин рассказал страшную историю о том, как одна девочка сходила ночью на кладбище, хотя девочкина бабушка, когда умирала, последним желанием просила этого не делать. Слава Кузнецов сначала говорил, что всё это глупости и бабкины суеверия, но Витя Сверчков снова стукнул его по шее. Ваня дошёл до самого страшного места, и в темноте что-то застучало. Мишка так на кровати и подскочил, Назар Цикада хотел убежать, но запутался в одеяле, а я хотел закричать: "Мама!" - но не смог. Оказалось, что это стучит зубами Слава Кузнецов. Ему сначала собирались дать по шее, но Витя Сверчков тоже стал рассказывать страшную историю, как одна женщина решила купить себе красные перчатки.

Спал я плохо. Снилась какая-то чепуха на постном масле, а Лёва Коровкин закричал во сне и всех перебудил.

Утром все были вялыми и на линейке стояли кое-как. Вожатый дядя Серёжа так и сказал:

- Ничего святого! Стоят на линейке как попало!

В тихий час Ваня Мухин снова читал стихи:

Токарь Сергеев работал небрежно -

Верил, что мир победит неизбежно.

Голые люди по небу летят -

В баню с учений заехал снаряд.

И Витя Сверчков тоже не отставал:

Маленький мальчик давил мухоморы,

Чужие машинки, большие заборы.

Вдруг у катка тормоза отказали -

Остановился, снеся полвокзала.

Когда закончился тихий час, и ребята пошли репетировать спектакль "Красные звёзды" или мастерить модели, я подумал об одной странной вещи. Думал-думал и говорю Мишке:

- Мишка, ты можешь такое стихотворение сочинить?

Мы попробовали. Мишка побормотал себе под нос, попыхтел - и говорит:

- Нет.

- И я нет.

Тут меня словно подушкой по голове ударили. Я говорю:

- Слушай, Мишка! Эти стихи не ребята придумывают, а какие-то способные взрослые люди.

- А зачем? - удивился Мишка. - Делать им нечего? Если взрослые стихи сочиняют, то про море или про победы.

Это была правда. Взрослые сочиняют или рисуют красивые вещи, а некрасивым никто не станет радоваться, да и денег не заплатят. Правда, в газете однажды писали про художников, которые лепили и рисовали кое-как, чтобы только почуднее вышло, и даже устроили выставку, но им за это влетело, и никакой премии не досталось, и простого спасибо не сказали.

Тут прибежала, в папахе и ватнике, Лида Бабочкина и позвала нас на репетицию. В спектакле "Красные звёзды" мы с Мишкой изображали пулемётчиков. Сначала мы спорили, кто будет из пулемёта стрелять, а кто подавать пулемётные ленты. Но пулемёт был ненастоящий, и лента сбоку болталась, не тратясь. Получалось, одному пулемётчику вовсе нечего было делать - знай только хмурься и гляди, куда стреляют, а кричать "Тра-та-та-та!" вожатая Наташа нам запретила, сказав, что это невысокохудожественно. Наташа была режиссёром, то есть главной на репетициях, поэтому пригрозила, что тех, кто не будет слушаться, убьют в самом начале спектакля - это, мол, не пляж. Нам с Мишкой не хотелось быть убитыми в самом начале, и с Наташей мы не стали спорить, но между собой всё равно препирались, кому быть главным пулемётчиком, у кого получится лучше. Наташа на нас прикрикнула и объяснила, что настоящие актёры не ссорятся из-за ролей, а делятся по-товарищески, и что в одном бою стрелять из пулемёта будет Мишка, а в другом - я.

Вожатый дядя Серёжа пообещал, что вставит в пулемёт батарейку, красную лампочку и громкую трещётку, и стрельба получится почти как настоящая. А Лёва Коровкин предложил, чтобы подавальщик ленты незаметно по одной ронял из кулака стреляные гильзы. Стали думать, где бы разжиться гильзами, жалели, что никто их не взял с собою из дому. Но Наташа сказала, что отобрала у ребят, отдыхавших перед нами, целую коробку - всё боялась, что они взорвутся, пока её физрук Сан Саныч не успокоил.

Витя Сверчков и Назар Цикада тем временем репетировали печальную песню "Орлёнок". Их должны были убить ещё в середине спектакля, так что в конце, когда мы с Мишкой побеждали в главном бою, никто не мешал им петь о самих себе. Вместе с Витей и Назаром пели девочки, которым не досталось роли, а руководил хором, как всегда, вожатый дядя Серёжа. Он действительно водил руками, как настоящий дирижёр. Наташа радовалась и говорила физруку Сан Санычу, что ставить спектакль в пионерлагере гораздо лучше, чем в школе, потому что в школьном драмкружке не лень заниматься одним девочкам, а здесь и мальчики не отвертятся.

Ваня Мухин, хоть и хулиган, помогал рисовать на больших бумажных листах кирпичную стенку, и под началом Сан Саныча учился кидать деревянные гранаты. Они должны были точно падать в башню броневика. Иначе кто поверит, что граната взорвалась и подбила броневик, если хлопушка бухает у броневика внутри, а граната катится по сцене.

Репетировали до ужина и после ужина. Вожатая Наташа объясняла, как сыграть главное сражение. Мы с Мишкой кричали "Тра-та-та-та-та!", пока хватало воздуху. А другие кричали "Пу! Пу!", потому что у них были только деревянные винтовки и фанерный маузер. Наташа уже устала ругаться, что мы кричим "Тра-та-та!", дядя Серёжа ей объяснял, что нам так понятнее, а Сан Саныч пошутил, что сейчас мы стреляем холостыми, а на спектакле будем стрелять женатыми. Мы жалели, что в лагерь никто не взял пистолетов с пистонами - ведь боялись, что вожатые их отберут. Но дядя Серёжа и Наташа принесли по пистолету и показали, как будут на спектакле стрелять за сценой.

Враги наступали в противогазах, чтобы страшнее получилось и не видно было, что это девчонки. Наташа кричала, чтоб они меньше хихикали, когда их убивают. Лёва Коровкин играл и нашего бойца, и вражеского генерала, всего в крестах из чайной бумаги и с тахтовой бахромой на погонах. Генерал приказывал расстрелять пленного Назара Цикаду, одетого в дырявую тельняшку. После этого Лёва командовал трубить наступление, залезал в броневик из фанеры и уезжал со сцены, а потом отклевал усы, надевал папаху с красной ленточкой и считался нашим. Дядя Серёжа называл броневик чудом-юдом анженерной мысли. На броне по клеточкам нарисовали коня на дыбах, с рогом во лбу, и льва на задних лапах. Дядя Валера, вожатый отряда "Зелёных", подошёл узнать, как дела, и стал читать стихи про английского Лёву, но Наташа на него цыкнула. Видно, побоялась, что ребята запомнят и станут попусту смеяться над Лёвой Коровкиным.

Ваня Мухин дразнил Лиду Бабочкину. Она обиделась и кинула в него деревянной гранатой. Ваня увернулся и насвинячил нечаянно краской на бумажную стену, которую сам рисовал. Такая стена называется "задник".

Мы устали - особенно те, кто не выспался из-за страшных историй. Наташа бранила нас артистами Мочаловыми, художниками от слова "худо" и хористами ещё от какого-то слова. Никто не понимал, как из такой чепухи за неделю получится спектакль. Мне было обидно, что я постреляю из пулемёта совсем чуть-чуть, а потом весь главный бой выиграет Мишка. От стрельбы он даже охрип.

Стало темнеть, и нас отправили спать. Мы шли строевым шагом, которому нас научил вожатый дядя Серёжа - для спектакля и для завтрашней "Зарницы". Когда в палате выключили свет, Ваня Мухин спросил, знает ли кто какие-нибудь ужасные истории. Назар Цикада принялся рассказывать историю про то, как на тёмной-тёмной улице пропадали разные люди, пока в фонарях не заменили перегоревшие лампочки. Мы спросили, что случилось с этими людьми. Назар не знал. Слава Кузнецов стал над ним смеяться и всем объяснил:

- Назар так медленно выдумывает, что всем понятно: он рассказывает такую же чепуху, как Ваня Мухин и Витя Сверчков.

Тут Ваня Мухин, как ни в чём ни бывало, говорит:

- Я в прошлом году слыхал эту историю в пионерском лагере. Это действительно случилось в одном городе. Скелеты пропавших людей нашли в сарае на соседней улице.

Лёва Коровкин начал икать, но все увидали, что это Лева, и никто не испугался. Витя Сверчков сказал, что и сам знает про этот сарай от одного товарища, у которого папа был в том городе начальником милиции. Но теперь товарищ уехал, потому что папу перевели служить в какой-то город у моря. Там тоже творятся странные дела, и понадобился человек с особым опытом. Ваня Мухин заспорил, что скелет начальника милиции тоже нашли в сарае, а значит, ни в какой город у моря его перевести уже не могли. Витя Сверчков ответил, что это был, ясное дело, прежний начальник милиции, не догадавшийся, почему старушка с кладбища не велела заглядывать в рояль.

Когда ребята заснули, я потихоньку встал и вышел подышать свежим воздухом. Дежурная Галя сказала: "Только чтоб туда и обратно!" Она строгая, как медсестра в больнице, но всё время читает журнал "Юность" и забывает, кто когда вышел подышать.

Дядя Серёжа, Наташа и дядя Валера, вожатый отряда "Зелёных", сидели на открытой веранде, где днём столовая. В темноте под карнизами веранды зажигаются лампочки, но у нас ещё засветло наступал отбой. Поэтому наша смена немножко завидовала ребятам, которые будут отдыхать в августе.

Вожатые, оказывается, и после отбоя готовили спектакль. Перед ними лежала ржавая фашистская каска и отломанный с ограды лагеря острый набалдашник. Наташа, вся в клейстере, пыталась облепить каску и набалдашник промазанной клейстером бумагой, которая называется папье-маше, а потом аккуратно снять и склеить, чтобы получилась вражеская бумажная каска с рогом на макушке. У Наташи ничего не выходило. Вернее, бумажная каска выходила на три размера больше железной и рвалась, как мандариновая кожура. Дядя Валера смеялся и говорил, что проще отлить эту ерунду из гипса на проволочном каркасе, а девчонки - дылды здоровые. Дядя Серёжа скручивал какие-то проводки для пулемёта. Если он берётся за одно дело, то в другое не лезет.

Из темноты появился физрук Сан Саныч с зубною щёткой в руке и с полотенцем на шее. Он строго спросил меня:

- Что, не спится?

Я ответил, что спится, а вышел я на минуточку. Этот Сан Саныч вредничает, если рядом несколько вожатых или много ребят - чтобы дисциплина не захромала. Даже называет нас детским коллективом, а вожатых - педагогическим. А так он часто шутит и с вожатыми, и с ребятами.

Сан Саныч посоветовал вожатым, как закончат, выбросить каску от греха подальше, и сказал, что утро вечера мудренее. То есть утром голова работает лучше, если выспаться. Он ушёл высыпаться, а я вспомнил книжку, в которой рассказывалось, как делать игрушки из гипса, папье-маше и совсем простых вещей, вроде ниточных катушек или жёлудей. Кому интересно, может спросить эту книжку в библиотеке. Я сказал, что каску и набалдашник нужно действительно залить гипсом, потом вынуть и в готовую гипсовую форму набивать папье-маше. Дядя Валера (он вообще ехидный) ответил, что это ежу понятно, а Наташа назвала меня гением и Буонаротти.

Когда я вернулся в палату, ребята спросонок приняли меня за какое-то чудовище и перепугались так, что Галя прибежала и включила свет. А под утро мне стал сниться страшный сон о том, что в нашем доме во всех канализационных трубах крутятся мясорубки.

Утром на линейке выступил начальник лагеря товарищ Окнов - наверное, от слова "окно". Говорил он медленно, будто пил по глоточку. Товарищ Окнов объявил, что наши два отряда испытают друг друга в быстроте и натиске, смекалке и взаимовыручке, отваге и несгибаемости.

- Только, ребята, гнуться не гнитесь, но и ломаться не ломайтесь! - прибавил он строго.

Все засмеялись, а товарищ Окнов объяснил:

- Мне за вас отвечать! - и скомандовал: - Даёшь ноль процентов потерь!

И все закричали: "Ура!"

Наш отряд "Синих" выдвинулся в направлении посёлка Лесные Партизаны. Так сказал вожатый дядя Серёжа, который в армии был младшим командиром. На самом деле мы просто шли по просёлочной дороге и пели "Как ныне сбирается вещий Олег...". Многие помнили эти стихи наизусть, потому что учили в школе, а припеву нас научил дядя Серёжа:

Так громче, музыка, играй победу!

Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит!

Так за царя, за Родину, за веру

Мы грянем громкое ура! Ура! Ура!

Дядя Серёжа сказал, что с таким припевом в старину ходили в бой наши солдаты и матросы, о которых, например, сняли фильм "Герои Шипки" или про крейсер "Варяг".

Наконец, мы устроили привал на засыпанной шишками поляне. Это было место, где сосновый лес подымается над окрестностью, так что видно крыши посёлка Лесные Партизаны, а потом спускается в низину, словно к реке.

"Привал на перевале", - пошутила вожатая Наташе, и они с дядей Серёжей переглянулись и заулыбались, потому что ходили в настоящие дальние походы.

Мишка мне говорит:

- Неплохо бы сейчас хлеба с вареньем! А то мы вроде на учениях, а никакого сухого пайка!

Я говорю:

- Тогда выдали бы и солдатские фляжки! Пить захочется.

- Не захочется, - отвечает Мишка. - В городе сколько гуляем - и не хотим.

Я заспорил:

- В городе газированная вода, и пить хочется, только если ни копейки в кармане. А если есть, о воде часто и не думаешь.

- Это оттого, что люди по природе своей жадные! - сказал Мишка. - А каждому фляжку тащить тяжело. Но если столько ребят идёт вместе, можно было бы что-то придумать: на кого-нибудь чайник или целый бак с водой навьючить - как бойцы рацию носят, и вожатых нагрузить, чтоб не просто командовали.

- Можно и так, - согласился я. - Только тащить должен каждый по очереди.

Тут Мишка зевнул, потому что ночью часто просыпался от страха, а я огляделся, что называется, окрест себя: многие ребята (не только из нашей палаты) зевали или тёрли глаза. Я порасспрашивал их, что случилось.

Шура Жуков из другой палаты признался, что у них завелась, как у девчонок, мода читать нехорошие стихи и рассказывать страшные истории. Мол, докатились до того, что кому-то из ребят и днём страшно остаться хоть на минутку где-нибудь одним. Мишка чуть не проговорился, что у нас творится то же самое, но Шура знал об этом и без Мишки:

- Прямо безобразие какое-то! - сказал он, закрыл глаза и засопел.

Тут Мишку и меня подозвала вожатая Наташа, и дядя Серёжа послал нас и Витю Сверчкова в разведку. Правда, сначала хотели отправить с нами Лёву Коровкина вместо Вити, но Лёва наотрез отказался, и мы поняли, что его напугала история про девочку, которая пошла без спросу по грибы. Мы должны были разведать расположение "Зелёных" у посёлка Лесные Партизаны, нанести их позиции зелёным карандашом на карту и вернуться в наш лагерь к началу наступления. Мишке выдали настоящую старую командирскую сумку с картой, компасом и заточенным с двух концов зелёным карандашом "Копир-учёт". Карта была нарисована от руки под копирку и немножко раскрашена акварелью. Она больше была похожа на план местности из учебника естествознания, но в общем нам понравилась. Правда, на ней было синим карандашом обозначено расположение наших сил на поляне и ещё в другом месте под названием "резерв". Мы подумали, что это ненадёжно: ведь "зелёные" могут захватить нас превосходящими силами! Но дядя Серёжа объяснил, что голова разведчика ценнее карты и если уж разведчик, попадая в плен, рассчитывает удержать язык за зубами, карта у него должна стремительно оказаться там же и даже глубже.

- Только жуйте тщательней! - строго сказал дядя Серёжа, и Наташа поспешила объяснить, что это он так шутит, а карту можно просто порвать на мелкие кусочки, как шпаргалку.

- На худой конец, можно взять языка из разведгруппы "Зелёных", - прибавил дядя Серёжа. - Наверняка у них в карте нарисованы их позиции.

Наташа велела нам соблюдать правила "Зарницы" и не слишком лютовать, а то когда она сама школьницей отдыхала в пионерлагере, находились хулиганы, которые стреляли по условному противнику из рогаток.

- Это ещё что! - подмигнул ей дядя Серёжа, а нам сказал: - Только без членовредительства!

Это значит: не калечить.

Мы отдали дяде Серёже и Наташе салют и пошли в низину - впереди Коля Сверчков с биноклем, а следом я и Мишка с сумкой.

Мишка у меня потихоньку спрашивает:

- У тебя страшные стихи сочинить получилось?

Я говорю:

- Нет. Сколько ни думал, ничего не выходит. А у тебя получилось, Мишка?

- У меня получились, только нескладные. Давай у Вити Сверчкова спросим, откуда он столько страшного знает. Спрашивай лучше ты!

Я кричу:

- Витя, ты откуда знаешь столько стихов и разных историй?

Он обернулся, говорит:

- От разных товарищей во дворе и в школе слышал. А про троллейбус без проводов я слышал в пионерлагере от девочки, которая садилась в него с подругой и не успела зайти.

Мишка не поверил, присвистнул:

- Заливаешь! Откуда ж она знает, что делала в троллейбусе билетёрша с компостером?

Витя Мишку так и срезал:

- Так ей подруга в больнице рассказала, прежде чем умерла!

Я Мишке говорю:

- Может, Витя про девочку сочиняет, а всё остальное правда?

- Конечно, правда! - горячо согласился Витя. - И про яичницу, и про вязание крючком, и про красную кляксу в паспорте... - про девочку он даже спорить не стал.

В низине было сыро, хотя дождь не шёл с начала смены. Тропинка раскисла, и по сторонам от неё стояла вода. Мелкие лягушки с чавканьем скакали из глины в воду и наоборот. У нас начали промокать ноги, а далеко от дома в этом нет ничего хорошего.

Витя стал рассказывать страшную историю про одного мальчика. Его папа был моряком и, отправляясь в плавание, велел мальчику никогда не играть в ножички и ничего такого с собой не носить. Папа утонул вместе с кораблём, а мальчик нашёл в городе гвоздь, покрытый ржавчиной и чем-то вроде сургуча, и решил, что это не нож, а вещь полезная. Мальчик поехал в пионерский лагерь и взял с собою гвоздь, а в лагере играли в "Зарницу" и его послали в разведку...

Тут совсем рядом раздался крик, и моё сердце как будто насмерть оторвалось. Витя первым понял, что случилось. Какой-то мальчик следил за нами из-за куста. Твёрдая земля с той стороны куста была только у самых корней. Он поскользнулся и провалился в в настоящее болото, где вода сразу до коленок, а под нею жидкая грязь.

Мы с Мишкой закричали:

- Хватайся за ветки!

Он и так держался, но кричал, что ветки тонкие и неудобные.

Мишка хотел подбежать к нему, чтобы подать руку помощи, но сам чуть не провалился, потому что нельзя было разобрать - где лужа, где глубокая вода, где земля, а где просто грязь.

Я подумал, что надо бежать за подмогой или он утонет, как партизанка Сусанна в заграничном фильме про наших союзников. Тут закричал и Витя Сверчков:

- Ребята, помогите! - так что мы сначала подумали, будто он и сам провалился.

Но Витя волочил из воды здоровенную сосновую корягу. Мы втроём, пыхтя, как паровозы, вытащили корягу и протянули нашему горе-партизану. Он ухватился за неё, мы потянули, он плюхнулся в воду, но мы выволокли корягу вместе с ним. Оказалось, что это наш условный противник Толя Букашкин из отряда "Зелёных". Толя весь был в болотном киселе: и сандалии, и носки, и коленки, и трусы, и рубашка, и командирская сумка. Он, видно, с перепугу забыл, что надо сказать, и только бормотал про какие-то пассатижи и стучал зубами.

Витя стал снимать с него сумку, но Толя вцепился в ремень и жалуется:

- Это не по-товарищески! Вытянули из болота, чтобы карту забрать!

Витя обиделся и говорит:

- Настоящие враги бы сумку без разговоров корягой подцепили и ещё бы подумали, не оставить ли такого бегемота, где нашли.

Мишка рассудил:

- Мы тебя, Толя, спасли бы и безо всякой игры, а карту, втроём на одного, и без болота бы забрали. Так что отдавай!

Толя сдался, а Витя расстегнул его сумку и достал оттуда мокрую карту и половинку разрезанной поперёк тетрадки в клетку. Раскрывает её - а в ней много-много написано аккуратным почерком, взрослым или девчоночьим.

Мы с Мишкой решили, что в этой тетрадке все военные тайны "Зелёных", но Витя, что называется, опешил ещё больше, чем Толя.

Мишка говорит:

- Дай сюда! - и взял тетрадку.

Она не слишком намокла, и чернильный карандаш почти не расплылся.

Мишка стал читать:

Коля Филёнкин включил пилораму,

Рядом висела курортов реклама...

Я дослушал и чуть не зачесался, а Мишка весь покраснел и сказал:

- Этот стих сочинил такой хулиган, что его и поколотить-то не совестно! Настоящий фашист!

Я говорю:

- Выкладывай, Толя, откуда у тебя эта тетрадка! И ты, Витя, сознавайся, откуда столько стихов знаешь и чему сейчас удивился!

Витя снова попробовал соврать, но Толя прямо побелел под грязью и заныл:

- Если я проговорюсь, мне устроят наказание хуже, чем в этих стихах! Коля Филёнкин только на рекламу курортов засмотрелся, а вы мне велите страшную тайну выдать. Мне рассказывали, что бывает с теми, кто проговорится.

- Так это просто ещё одна страшная история! - сказал забористо Мишка, чтобы Толя не запирался.

А я догадался кое о чём ещё и сказал:

- Те, кто сочиняют эти стихи и страшные истории, хотят не только, чтобы мы боялись и не спали. Они хотят, чтобы мы перестали понимать, что хорошо, а что плохо, смеялись бы, как дураки, и чтобы нам друг друга не было жалко! Это какие-то враги задумали!

Витя Сверчков сжал кулаки - я даже решил, что он собрался драться. Но Витя выпалил:

- Если это враги, то я всё расскажу. Только пускай запишут, что я сознаюсь добровольно. И ты, Толя, сознавайся!

Толя совсем скис, хуже болота, и говорит:

- Ага, я сознаюсь, а Сан Саныч мне конфету даст отравленную!

- А ты не бери! - сказал Витя и начал чистосердечное признание: - На третий день смены физрук Сан Саныч подозвал меня и Ваню Мухина. Он спросил, хотим ли мы пользоваться авторитетом, и объяснил, что нас будут считать самыми весёлыми и знающими больше всех интересного. Надо только согласиться хранить секрет, а больше ничего делать и не нужно. Сан Саныч нам дал такую же половинку тетрадки, только разрезанную ещё пополам, чтобы чужой не прочёл. Четвертинки мы сложили и стали читать. Нам сначала было смешно, потом противно, а потом снова смешно. Сан Саныч посоветовал: "Рассказывайте ребятам - и к вам потянутся!" Только предупредил нас, чтобы мы никому не проговорились, откуда столько знаем - иначе с его мамой и с нашими тоже случится несчастье, как в истории про настенные часы. А если один проболтается, то другой должен поскорее сообщить Сан Санычу, чтоб он принял меры.

Я спрашиваю:

- Что ж вы в такую ерунду поверили? Заколдованная она, тетрадка, что ли?

- Мы и не поверили, - ответил Витя. - Просто интересно было хранить секрет. Да мы ещё поклялись, а клятву нарушать нехорошо.

- Эх ты, простота! - говорит Мишка. - А если бы шпион с тебя клятву взял молчать, что он Кремль взорвёт?

Витя Сверчков только плечами пожал - он и так всё понял, и сам у Толи Букашкина спрашивает:

- А у тебя почему половинка тетрадки целая? Кому ещё в вашем отряде Сан Саныч велел секрет хранить?

Толя помялся, ответил, что не знает, а Мишка говорит:

- Всё ясно! Толя отличник, он тетрадку, небось, выучил целиком наизусть. А следить за ним, как Вите с Ваней друг за другом, не надо - слишком уж он боится и слушаться привык. А такой, если возьмётся за что-нибудь плохое, никогда не сознается.

Толя носом зашмыгал и чуть ли не закричал:

- Нет, сознаюсь! Всё так и было! Сан Саныч мне сказал, что если я стану душой общества, ребята не будут больше надо мной смеяться!

Мишка нахмурился, напыжился и произнёс:

- Так рождаются враги!

Толя заплакал, а на самом деле так в одной книжке про шпионов называется глава, где какой-то жадный или завистливый человек попадается на шпионскую удочку.

Тут уже Витя Сверчков говорит:

- Если Сан Саныч - настоящий шпион, то нельзя терять ни минуты. Он может ещё чего-нибудь натворить. Заколотит кого по-правдашнему гвоздями в рояле - и привет горячий! Тогда уж нам прощения не обломится.

- Пошлёт отряд "Зелёных" в самую трясину, как нечего делать! - согласился Мишка. - А сам в суматохе сбежит.

Это Мишка правильно сообразил, потому что Сан Саныч командовал "Зелёными" вместе с вожатым дядей Валерой.

Я говорю:

- Давайте отдадим Толе карту, он вернётся к своим, как ни в чём не бывало, а дядя Серёжа с Наташей поднимут белый флаг и крикнут, что вызывают на переговоры дядю Валеру. Мало ли какие переговоры у вожатых во время "Зарницы"! Главное, чтобы Сан Саныч не видел, что с нами Витя и Ваня. Мы вчетвером дяде Валере всё объясним, они втроём отзовут Сан Саныча в сторонку - и в мешок его, как фашистского генерала!

Толя снова заныл:

- Я дороги не знаю! Меня послали начальником разведки, потому что я отличник, а я от ребят отстал и заблудился...

Хоть его за руку веди к "Зелёным"! Делать нечего, пришлось нам с Мишкой и Витей взять этого Толю Букашкина с собою в лагерь "Синих", где нас уже заждались. Ребята играли в салочки или рассказывали друг другу страшные истории.

Дядя Серёжа и Наташа нас похвалили за языка, но мы сказали, что это не главное. Мы подозвали Ваню Мухина и сразу объяснили ему, в какую страшную историю он попал. Ваня врагом становиться не захотел, только вздохнул:

- Чтоб ему, Сан Санычу, пусто было! Надо колоться!

Это он не про прививки сказал, а про чистосердечное признание.

Мы впятером объяснили дяде Серёже и Наташе, в чём дело.

Наташа говорит:

- Разные люди выдают себя не за тех, кто они есть. И физруки попадаются всякие. Но такого я не ожидала!

Дальше всё пошло как по маслу, то есть по плану. Мешка на поляне, конечно же, не нашлось, но дядя Серёжа сказал, что сойдёт и брючный ремень. Мы жалели, что во всём отряде нет ни единого автомата или пистолета.

- На сотню штыков ни единого ствола! - посмеялся дядя Серёжа. - Ничего, я-то самбо занимался и боксом, а он - так, бегун.

У Вани Мухина был с собою перочинный нож, но мы не стали говорить об этом вожатым.

Дядя Серёжа с Наташей спустились в низину и пошли по тропинке к лагерю "Зелёных", пугая лягушек. Мы шагали за ними и незло шутили над Толей Букашкиным, который в трёх соснах заблудился. Остановились за густым орешником, а Наташа поднялась на горку в лагерь. Через пять минут она вернулась с вожатым "Зелёных" дядей Валерой, и мы рассказали ему всё, что знали. Он не сразу поверил, но Витя показал ему отобранную у Толи тетрадку. Тогда вожатые пошли в лагерь, а мы держались позади, в резерве, то есть готовые прийти на подмогу.

- Сдаваться пришли? - спросил Сан Саныч, прищурясь.

Дядя Валера уставился на Наташу, Наташа, не зная, что соврать, сделала вид, что падает в обморок, и дядя Валера её подхватил. Сан Саныч растерялся, но не слишком, потому что раньше видел, как Наташа делает это на репетициях. Дядя Серёжа попробовал ухватить Сан Саныча приёмом самбо, но Сан Саныч больно лягнул дядю Серёжу, дядю Валеру с Наташей оттолкнул так, что сшиб на траву, и побежал в сторону посёлка Лесные Партизаны. А за посёлком напрямик - и шоссе, и железная дорога.

Мы закричали:

- Стой!

А Ваня Мухин достал из кармана деревянную гранату и бросил Сан Санычу вдогонку, как он же Ваню сам учил. Граната стукнула Сан Саныча по затылку, он споткнулся и упал. Тут мы навалились на Сан Саныча ввосьмером, а распрямившийся дядя Серёжа завернул ему руку приёмом самбо. Гранату Ваня взял из лагеря без спросу, на всякий случай, а карманы у него большие и растянутые, и он вечно в них таскает какую-нибудь ерунду.

Через неделю мы сыграли спектакль "Красные звёзды". Мы с Мишкой палили из пулемёта, враги в рогатых касках роняли винтовки и падали. Одна даже ухватила другую за хобот, нечаянно оторвала его, и обе повалились убитыми. Наших было мало, без пулемёта не выстоять. Насчёт главного боя мы с Мишкой договорились, чтоб никто не обижался. Сначала пулемётчиком был я, потом меня сразила вражеская пуля, и Мишка меня заменил. Но я был жив и раненой рукой показывал ему, куда стрелять, пока враги не кончились. А Ваня Мухин кинул гранату и подбил вражеский броневик. Он попал точно в башню, и сидевший внутри дядя Серёжа, хоть забыл надеть каску, взорвал хлопушку и поджёг ненужную фотоплёнку. Чёрный дым повалил из броневика, бой закончился победой наших, и на середину сцены вышел наш командир - Слава Кузнецов. Слава сказал, что сейчас мы победили, но нам предстоит ещё много сражаться, а потом беречь наши завоевания. Мы с Мишкой, и Лёва Коровкин, и Лида Бабочкина кричали "Ура!" И даже Ваня Мухин кричал, хоть его перед этим сразила вражеская пуля.

Как Как мы с Мишкой наблюдали за светилами

Геннадию Ивановичу Шевелёву

В августе мы с Мишкой отдыхали на даче в посёлке Снегири. Мишка только приехал ко мне в гости, как мама собралась с хозяйкой тётей Дашей в город - на целых два или три дня, как управятся. Маме нужно было ненадолго вернуться на работу - без неё там что-то никак не клеилось. А у тёти Даши, она сама объяснила, "выстрелили семейные обстоятельства". Нам оставили всякой еды: хлеба, варенья, большую кастрюлю гречневой каши в холодном погребе. Мама ещё дала нам денег и велела каждое утро покупать, как она сказала, "на брата", хоть мы и не братья совсем, по литру свежего молока, плиту под чайником зажигать осторожно и вообще не спалить ненароком дом. В случае чего велели нам стучаться к соседям, но лишний раз их не беспокоить - у тёти Даши соседи вредные и не любят, что она пускает дачников.

Мы с Мишкой обрадовались, что остались одни, сбегали на речку, выкупались, как мама велела, под присмотром знакомого рыболова дяди Пети, который целыми днями, старенький, сидит на мостках, позагорали, вернулись домой, залезли в саду на старую раскидистую яблоню, а потом пошли на кухню и наелись хлеба с вареньем. Всё было, как всегда, разве что хлеба с вареньем съели больше обычного, а гречневую кашу оставили на утро - всё равно она без молока. Стали гадать, чем бы заняться таким, что при маме и тёте Даше лучше не делать.

Мишка предложил:

- Давай слазаем на чердак, а оттуда вылезем на крышу!

Я говорю:

- На чердак мы уже лазали, нам же разрешили. А крыша двускатная, домиком, чердачное окно в торце - не как у нас в городе, где выход прямо на кровлю. Как здесь вылезешь? И лестница, чтобы снаружи, коротковата. И даже если вылезешь, как акробат в цирке, то крыша крутая, сидеть на шифере неудобно, а по краю ходить, где водосточный жёлоб - ещё сломаешь его и сам свалишься. Ну её, эту крышу! Было бы можно - нам бы тётя Даша разрешила. Она же нам на крышу сарая лазать не запрещает!

И правда: на плоскую, крытую толем, крышу сарая ни тётя Даша, ни мама лазать нам не запрещали. Хочешь - по яблоне карабкайся, хочешь - лестницу приставляй. Правда, сарай пониже, чем крыша дома, но всё равно здорово.

Залезли мы на крышу сарая, ещё подумали, вытянули на крышу лестницу, прислонили её к соседней сосне, но до самого низкого сука лестница всё равно не доставала. Стали мы гадать, как бы здорово было устроить на этом суку площадку из досок, взбираться на неё по веревочной лестнице, а лестницу за собою сматывать. Мишка сказал, что проще устроить смотровую вышку поверх сарая, вроде парашютной в парке культуры и отдыха. Нужно только достать пиломатериалов. Я сказал, что парашютная вышка слишком высокая и сложная, проще построить такую, как в плавательном бассейне "Карбоксилазник". С нижнего яруса этой вышки мы однажды прыгали под присмотром вожатого дяди Серёжи. Зимой он работает в "Карбоксилазнике" тренером по плаванию.

Стали мы вспоминать, какие ещё бывают вышки, и решили на следующий год непременно перестроить сарай, сколотив из досок такой же красивый второй этаж, как на шахматном павильоне в парке, а когда вернёмся с дачи - посоветоваться об этом с вожатым дядей Валерой, который в клубе "Карбоксилазник" ведёт кружок "Умелые руки". Весной мы с Мишкой смастерили в кружке скворечник, и дядя Валера повесил его в парке у клуба с десятком других скворечников, трясогузочников и дуплянок.

В конце концов мы с Мишкой решили: перестраивать сарай - дело хорошее, но трудное, неизвестно, выйдет ли, зато мы на следующий год обязательно сделаем два скворечника. Мы повесим один в моём дворе на старом клёне, а другой - на сосне у тёти Даши. Мы бы сделали и третий скворечник, но в Мишкином дворе нет ни единого толстого дерева, только тоненькие берёзки. Наши скворечники будут год за годом висеть на деревьях, чтобы скворцы или синицы выводили в них птенцов, а люди будут нас помнить, а если и не вспомнят, мы сами будем знать, что уже сделали в своей жизни по скворечнику.

Тем временем солнце садилось за поросшую соснами гору. Под горою, ближе к нашим Снегирям, пустеет карьер, то есть яма, из которой что-то выгребали, но давно уже выгребли. Теперь это просто большая, как школьный двор, но неглубокая яма, понемногу зарастающая иван-чаем, дикими колосками и молодыми осинками. Если смотреть из карьера, гора становится ещё выше. А за горой стоит ещё один посёлок. Он называется Клесты.

Тут мы с Мишкой поняли, что будем делать, пока на даче нет старших. Мы решили выпить чаю, поесть хлеба с вареньем, а потом опять забраться на крышу сарая и смотреть, как в небе появляются острые звёзды и круглые планеты. Так мы и сделали. Небо всё темнело, мы сидели на вечернем холодке, глядели на звёзды и говорили о планетах и путешествиях. Я вспомнил, как однажды, когда ещё плохо читал, прочёл на широком книжном корешке поперечное название "СТРАН СТИВИЯ", и решил, что это книга о путешествиях в дальние страны. Потом оказалось, что книга называется "Странствия", но она именно об этом, и написал её один путешественник. Так что хоть я неправильно прочёл, но не ошибся. Это называется "парадокс". Правда, читать эту книгу трудно, потому что сочинили её давным-давно, когда люди жили интересно, а писали про приключения скучно, как в начале толстого "Робинзона Крузо".

Тем временем совсем стемнело. На черничном небе между соснами бледнелся месяц. Он освещал и делал жёлтой небольшую тучку, как будто таял, пуская жёлтый дым. Совсем над нами раскинулся Ковш. Так иногда называют созвездие Большой Медведицы, которое и вправду больше похоже на ковшик, чем на медведицу. Мы стали спорить, какая из звёзд Полярная. Все знают, что Полярная звезда очень яркая и находится в самой середине звёздного неба. Оказалось, что разобраться, где у звёздного неба середина, не так уж и просто. Загородное небо огромное, а ярких звёзд на нём очень много, и показывать пальцем бесполезно - всё равно другой не поймёт, про какую звезду ты говоришь. Мы с Мишкой знали, что среди неподвижных очень далёких звёзд на небосводе есть планеты, которые гораздо ближе и вместе с нашей Землёй вращаются вокруг Солнца. Но разобраться, где планеты, а где большие звёзды, мы тоже не могли. Например, говорят, что Марс - красная планета, хоть на картинках он скорее оранжевый. Но ни красной, ни оранжевой звезды всё никак не находилось. Я даже начал зевать и подумал, что пора ложиться спать, хоть никто не гонит. И тут Мишка зашептал на весь двор:

- Гляди, гляди! Марс! Он оранжевый и движется!

Так и есть, по небу плыла большая звезда. Мне она показалось жёлтой, и я сказал, что это Сатурн. Его рисуют лунно-жёлтым.

Мишка, зевая, говорит:

- Не-а! У Сатурна кольца должны быть, он же вроде шляпы!

Звезда замигала и стала оранжевой.

А я пригляделся и говорю:

- Мишка, что-то слишком быстро она движется!

Звезда и в самом деле плыла по небу очень быстро. Так ночью небосвод пересекают красные огоньки самолётов, а днём - сами серебристые самолёты, за которыми иногда остаётся белый след. Но даже ночью, если приглядеться, можно понять, что красный огонёк мигает на самолёте, а тут было видно: звезда летит сама по себе - как будто летучая фара без крыльев и всего остального. Мы следили за шаром, пока он не скрылся за дальними соснами.

Мишка говорит:

- Может, это шпионское устройство? Летит такой шар и всё снимает, словно фотоаппарат или кинокамера?

Я спрашиваю:

- Как же он летит, если у него ни крыльев, ни пропеллера?

- Так на то он и шпионский! - отвечает Мишка. - Один сплошной глаз!

Я сказал, что это ерунда, и мы пошли спать, но спалось мне плохо: было страшно и приснилось, будто бы в комнату среди бела дня залетает огромный круглый глаз.

Утром мы купили молока, разогрели гречневой каши, поели, попили чаю с вареньем и стали гадать, что ж это вчера могло быть. Мы вспомнили, что читали страшный рассказ про летавшую ночью огромную птицу, которую ребята подбили из охотничьего ружья. Птица оказалась авиамоделью с бензиновым моторчиком. Всё равно ничего не было понятно, и мы пошли на речку.

На перекрёстке улицы Шмита с улицей лейтенанта Шмидта хлопотал над заглохшим мотоциклом участковый младший лейтенант Клестов. Он хоть и младший, но уже довольно старый дядька с лысиной и седыми волосами вокруг неё. Клестов - участковый в нашем посёлке Снегири. Такое, конечно, бывает. Гораздо чуднее, что за горой, в посёлке Клесты участковым служит старший сержант Снегирёв. В наших Снегирях (и в Клестах, наверное, тоже) многие знают, что Клестов не любит Снегирёва и говорит, что он молодой и наглый. Младший лейтенант Клестов обижен на Снегирёва хотя бы за то, что старшему сержанту выделили новый автомобиль "козёл", а у Клестова совсем разваливается старый мотоцикл с коляской. То есть он, конечно, не разваливается - так, чтобы отломилась коляска или отвинтились колёса, - но подолгу не заводится и часто глохнет. А ещё младший лейтенант Клестов называет старшего сержанта карьеристом.

Я на всякий случай говорю:

- Товарищ младший лейтенант! Над посёлком вчера пролетел неизвестный светящийся шар!

Клестов ничуть не удивился и сказал:

- Да, мне об этом уже сигнализировали! Во сколько это было?

- Когда совсем стемнело, - говорит Мишка.

- Мы на часы не смотрели, - прибавил я, чтобы Клестов не решил, что мы странные и часов не понимаем. - Ходики у тёти Даши в кухне висят.

- Понятно, - кивнул Клестов - Так откуда и куда он летел, шельма такая?

Мы подумали и ответили:

- Со стороны Клестов. И улетел в сторону станции.

- А не было ли при нём какого-нибудь самолёта или дирижабля? - спросил Клестов, нахмурившись. Он, видно, тоже сильно думал и никак не мог додуматься, что ж это было.

- Ничего такого, он сам по себе летел! - замотали мы головами.

- Ну, ступайте, ребята! - сказал младший лейтенант Клестов. - Если увидите ещё что странное - сразу ко мне. Купайтесь осторожно, сами поглядывайте, чтобы за вами присмотр был. А то дядя Петя, старый, заснёт, а вы - бульк! И поминай как звали! Тётя Даша-то когда вернётся?

Мы ответили, что завтра или послезавтра, наверное, вместе с моей мамой, - и пошли на речку. Время до вечера пролетело быстро. Мы с Мишкой снова искупались и позагорали. Мы залезли на большую иву - её толстые ветки нависают над речкой. Мы прыгали с них в воду, где поглубже, и прикидывали, как бы привязать на ветку тарзанку - качели из одной верёвки и одной палки, чтобы раскачиваться над водой и, если захочется, прыгать в речку подальше. Ни дяди Пети, ни других рыболовов не было на мостках, но мы всё равно решили, что под присмотром, ведь на берегу сидела большая компания молодых людей и девушек. Некоторые из них иногда забегали в воду, но всё больше они о чём-то разговаривали, спорили и, кажется, даже читали по очереди стихи. Нам с Мишкой, конечно, тоже нравятся стихи, но мы не помним столько, чтобы читать их битый час наизусть. Я подумал, что за лето можно было бы выучить побольше стихов, но как выбрать стоящие?

Потом мы с Мишкой оделись и среди ракитника, то есть ивовых кустов, долго понарошку перестреливались, хотя у нас не было такого оружия, как на спектакле в пионерлагере. В той компании с краю сидел какой-то дядька постарше, с усиками. Он обернулся на нас и будто поморщился. Один из молодых людей громко спросил:

- Шугануть их, Эрнст?

Дядька махнул рукой. Было видно, что тело у него очень сильное, и на нём заметно было несколько шрамов. Мы всё поняли, и не стали больше им мешать.

На перекрёстке улицы Ульяновской с улицей Надежды, который в посёлке Снегири называют площадью, стоял новый автомобиль "козёл" старшего сержанта Снегирёва, участкового из соседнего посёлка Клесты. Старший сержант Снегирёв спорил с младшим лейтенантом Клестовым о том, на чьём участке имел место полёт светящегося шара. Снегирёв был уверен, что вчерашний шар вылетел с его участка и только затем пролетел через участок Клестова. Значит, нужно дождаться этой ночи, проследить, не будут ли снова летать шары, и лишь тогда звонить во все колокола и трубить в трубы.

Снегирёв доспорил с нашим Клестовым, сел в автомобиль "козёл" и уехал. Младший лейтенант Клестов увидал, что мы рядом и кое-что поняли, и объяснил:

- Задрал хуже медведя, карьерист! Вишь, результатов дальнейших ожидает! Все свидетели говорят, что шар летел со стороны Клестов. Значит, отвечать Снегирёву, его участок. Если он разберётся, в чём дело, значит - его честь. А на случай, если не разберётся, просит: промолчи, не сообщай наверх - мало ли какая кому ерунда привиделась! Выходит, если он выслужится, мне можно свои обязанности исполнять, а если проколется - мне же мухлевать. А ведь не разберётся: никто в Клестах никакого шара не видал.

- Ясное дело! - говорит Мишка. - Клесты-то за горой! Им оттуда не видно.

- Погоди-ка! - задумался Клестов. - И чего ж им не видно? Того, что над Снегирями? Или поля с карьером? Надо бы с утра пораньше в карьере получше посмотреть. Сержант, конечно, мимо проезжал, да он же разиня.

Я набрался смелости и спросил:

- Товарищ младший лейтенант, как вы думаете, что это было?

- Есть у нас один дачник - астроном Василий Аполлинарьевич, - отвечал Клестов. - Так он думает, что это была шаровая молния. Сам он, правда, шара не видал, сидел взаперти.

Мишка насупился, что это может быть просто какая-нибудь молния, и спросил с надеждой:

- Может, это шпионский шар?

- Не знаю, будем разбираться, - нахмурился Клестов. - А вы ребята, если полуночничать вздумаете, глядите в оба - мало ли что!

Мы купили в магазине на перекрёстке молока и хлеба и оправились ужинать, ведь уже вечерело - день на речке пролетел быстро, да и встали мы поздно из-за вчерашних посиделок и страшного шара. Поужинав, мы снова залезли на крышу сарая и стали смотреть, как солнце клонится за сосны. Я вспомнил про молодёжь, читавшую друг другу стихи, и мы с Мишкой тоже начали припоминать разные стихотворения: что сами запомнили, что выучили в школе. Не стали только ворошить и, как говориться, поминать к ночи злые стихи из пионерского лагеря. Когда небо стало закатным, подул прохладный ветерок. Я подумал, что ветерок не просто прохладный, а уже сентябрьский, сказал об этом Мишке, и мы немного погрустили о том, что лето уходит и скоро придётся идти в школу. Конечно, в школе тоже много хорошего, но трудно и нет летней свободы. И в осени тоже много хорошего, как и в зиме, но нет тепла и зелени, нужно долго одеваться, не искупаешься, много хмурых дней. А ещё я подумал, но не стал уж делиться с Мишкой, что уходящее лето говорит нам о том, что всё на свете проходит и уплывает по реке времён - как в одном стихотворении, которого я не помню, хоть и слышал по радио.

Вокруг совсем стемнело, и я хотел уж Мишке сказать, что пора бы и в дом. Но в тёмном небе засияли звёзды, лучше всяких стихов. Точнее, стихи, конечно, не хуже звёзд, но звёзды появились раньше, и прежде, чем понимаешь, что стихи бывают не только весёлые или интересные, но и красивые, сначала учишься смотреть на небо - хоть я, наверное, ещё раньше, чем присмотрелся к зимнему звёздному небу, запомнил слова: "В синем небе звёзды блещут...".

- Гляди, гляди! - Мишка снова на весь двор зашептал, так что я чуть в сирень не свалился - было бы дело! - Гляди, летит!

По небу снова плыл оранжевый шар, а за ним из-за сосны показался другой. Я вспомнил, что вчерашний летел через небо справа от нас, а эти взяли заметно левее. И полетели они, куда быстрее вчерашнего, не в сторону станции, а гораздо левее, и скрылись за дальним гребнем, поросшим соснами. В этих местах очень много холмов, тётя Даша шутит: "Не одну Москву построить можно было бы! Знал бы Юрий Долгорукий, насколько здесь воздух лучше, - к нам бы переехал".

Мишка говорит:

- Звони во все колокола и бей в набат!

Я спрашиваю:

- Чего?

- Поднимаем по тревоге Клестова! - шикнул Мишка и в два счёта оказался на земле. Я за ним.

Побежали - темно, страшно, с трудом калитку открыли, зелёной лампы в соседском доме испугались. Прибегаем на перекрёсток улицы Ульяновской с улицей Надежды, где милиция. Мы знали, что искать Клестова нужно там или чуть подальше, на улице Грина, где его дом. Клестов и сам бежал к нам навстречу. Он пытался разогнать свой мотоцикл, но тот опять никак не заводился.

- Видали? - кричим.

- Видал-миндал! - по школьному ответил младший лейтенант Клестов, горько, как горький шоколад с миндалём, который я ещё не пробовал. Когда мне однажды в третьем классе дали две шоколадки, я взял себе молочную, сладкую, а горький с миндалём подарил нашей первой учительнице - старенькой Нине Дорофеевне. Взрослые почему-то любят горькое, а миндаль - это красиво. Я ещё написал, что желаю ей здоровья и всего хорошего, на открытке с белой сиренью. Я сначала хотел, чтобы сирень была сиреневой, но сделал в открытке с сиреневой ошибку.

Мы от волнения загалдели, как девчонки: что шаров было два, что полетели они левее, чем вчера, и гораздо быстрее. Тут Клестов зачем-то плюнул на палец и поднял его вверх и говорит:

- Понятно!

Он ещё подёргал - руками и сапогом - разные штуки на своём мотоцикле и печально сказал:

- Эх, там-тарарам!

Тогда Клестов, как говорится, раскочегарил рацию, которую возил в коляске мотоцикла, и стал кричать:

- Приём, приём, Снегирёв!

Клестов говорит, что рация у него самодельная, но не хуже уставной и по ней просто можно слушать радио, например музыку, даже заграничную. У него в участке есть и телефон, но у Снегирёва телефона ещё нет. Клестов кричал, потому что надеялся: старший сержант Снегирёв начеку и едет куда-нибудь в автомобиле "козёл", где новенькая уставная рация с особого радиозавода. Но Снегирёв не отзывался, и Клестов буркнул:

- Дрыхнет небось, карьерист! Без задних ног! Мне бы сейчас за ними вдогонку, а ему - в карьер!

Младший лейтенант Клестов ещё раз попробовал завести мотоцикл, но только стукнул с досады по рулю и чуть не заплакал. Потом он оставил мотоцикл у домика милиции и хотел отпереть было дверь, чтобы, видно, позвонить куда-нибудь, но махнул рукой и сказал:

- Эх, гори они!

Тут набежали тучи, закрыли луну и звёзды, совсем стемнело, и мы пошли по домам. Клестов оставил мотоцикл у милиции. Обычно он забирал его к себе во двор на улицу Грина. Но теперь стало ясно, что мотоцикл совсем поломался и никто не возьмёт его покататься без спросу.

Пробираться в потёмках к тёти Дашиному дому было непросто. Мы с Мишкой пожалели, что в первый же день, как приехали, лестницей разбили в кладовке лампочку, а чтобы тётя Даша не ругалась, незаметно вывернули лампочку в уличном фонаре и ввернули у нас. Наверное, во всех Снегирях именно поэтому фонарь горит лишь у милиции. Но всё-таки мы добрались и, не умываясь, уснули без задних ног.

Утром нас разбудила тётя Даша. Они вернулась из своих семейных обстоятельств, нам привезла пирогов и сказала, что быстро сварганит яичницу, а с мамой говорила только что, и часа не прошло - с вокзала позвонила ей на службу. Мама обещала ещё денёк поработать и приехать - то есть будет завтра.

Мы с Мишкой здорово позавтракали пирогами и яичницей и пошли гулять. На перекрёстке у милиции стояла машина "козёл". Капот и дверца были у неё немножко ободраны. Рядом стоял мотоцикл младшего лейтенанта Клестова. Вернее, не стоял, а лежал, потому что на нём отчего-то не было колёс: ни на самом мотоцикле, ни того, на котором ездит коляска, ни запасного на коляске сзади. Старший сержант Снегирёв и младший лейтенант Клестов стояли рядом и разговаривали. По тому, как они притопывали сапогами, было видно, что оба, как говорится, на нервах.

- Авиацию надо вызывать! - говорил Снегирёв. Голова у него под фуражкой была перевязана белым бинтом, как у раненого бойца.

- Ещё скажи артиллерию! - отвечал Клестов. - И по площадям, по площадям! - хотя в посёлке нет никаких площадей, только перекрёсток улицы Ульяновской и улицы Надежды. Там магазин, милиция и всё остальное.

Снегирёв заметил, что мы подошли и слушаем, и хотел нас прогнать, но Клестов сказал, что мы свидетели, и велел нам давать показания. Мы показали и рассказали, как было дело два вечера подряд. Клестов говорит:

- Поехали, ребята, разбираться, что за ерунда по нашу душу!

Он запустил нас на заднее сидение, сам уселся рядом со Снегирёвым и сказал:

- Трогай, сержант!

Машина "козёл", хоть ободранная, поехала в сторону посёлка Клесты, а младший лейтенант Клестов рассказывал нам, что случилось ночью со Снегирёвым. Старший сержант, оказывается, не спал, а глядел в оба, молодец, и заметил, как в двадцать четвёртом часу над горою появились два оранжевых мерцающих шара и полетели в сторону Снегирей. Старший сержант Снегирёв запрыгнул в машину и погнал через гору к карьеру. И тут перед ним из карьера выплыл светящийся цилиндр, огромный, как садовая будка. Снегирёв так перепугался, что дёрнул руль в другую сторону и свернул в кювет, ободрал машину и стукнулся головой.

Мы спросили, что случилось с мотоциклом. Клестов ответил непонятно, что нашлись мазурики. Позже мы догадались, что колёса у него украли, а мазурики - это воры, а не танцоры из Польской Народной Республики.

Автомобиль "козёл" подъехал к карьеру, и мы вчетвером пошли смотреть, нет ли там чего подозрительного. Сначала я даже думал, что Клестову и Снегирёву лучше достать пистолеты, ведь за осинками могут прятаться вооружённые шпионы. Но в карьере никого не оказалось, кроме птиц, качавшихся на кустиках, и шмелей, заползавших в жёлтые многоэтажные цветы.

Тем временем Клестов и Снегирёв продолжали спорить. Снегирёв после встречи со страшным цилиндром даже немножко заикался, и было видно, что он уже, как говорится, иного мнения, чем раньше.

- Надо п-привлекать к-компетентные органы, - говорил Снегирёв, дёргая глазом, ёжась и топая каблуком. - И силы п-противо-в-воздушной об-бороны п-поднять по трев-воге. Не сев-водня, так завт-тра т-тревогу без нас п-поднимут, а нам наг-горит фитиль за с-сокрытие.

Сразу было понятно, что Снегирёв не столько стукнулся, сколько испугался ночного цилиндра и будущего фитиля. Иначе бы Клестов не позволил ему садиться за руль - ведь сейчас не сражение, чтобы машины водить контуженным, раненым и ушибленным.

- Сначала своими силами надо меры принять, - ответил суровый Клестов. - Рассказать, как ты в ночное поехал - компетентные органы со смеху помрут, а наше начальство - со стыда.

Ночное - это когда лошадей выводят на ночь в поле пастись, а сами сидят у костра и караулят или скачут под луной. Клестов намекал, что из Снегирёва наездник на "козле" не очень.

Мы с Мишкой тоже продолжили гадать.

Я говорю:

- Может, это и вправду шпионские подглядывательные приборы?

Теперь уже Мишка засомневался:

- А как они летают, если у их ни крыльев, ни пропеллеров?

- Шпионская тайна, - ответил я, даже не думая, потому что очень много непонятного и вправду можно объяснить шпионской тайной.

Тут Мишка, в общем, правильно рассудил:

- Если бы такие штуки можно было построить, наши инженеры давно бы их построили. Наши бы шары не шпионили по ночам, а летали бы днём и выполняли какую-нибудь полезную работу.

Но у меня была ещё одна мысль, из-за которой мне две ночи снилась всякая ерунда, и было жутковато оставаться одному - например, заходить куда-нибудь без Мишки. Я говорю:

- Вдруг на этих штуках на Землю прилетели марсиане или жители какой-нибудь ещё планеты? Марсиане могут изобрести такое, до чего ни наши, ни вражеские инженеры до сих пор не додумались.

- С чего это они умнее нас окажутся?! - прищурился Мишка.

- Может, они старше нас и думать раньше начали! В одной книжке так и сказано. Она про то, как марсиане напали на Землю и завоевали Англию.

- Мы б её тоже завоевали, если б не были за мир! Нам чужого не нужно! - верно ответил Мишка. Как говорится, срезал. Он хитрее меня, но наш человек, хороший. - А марсиане, - говорит, - против нас даже с такими штуками много не навоюют.

Клестов и Снегирёв тем временем разглядывали песчаное дно карьера, словно что-то искали. Найти там что-нибудь важное было непросто, потому что в карьере чуть ли не каждый день гуляли ребята из ближних Клестов и дальних Снегирей, дождя не было с неделю и следы не смывало.

Но Клестов пригляделся, присел на корточки и сказал:

- Очень интересно расположены эти свежие следы. Будто человек нарочно посередине топтался. Следы-то небольшие. Я думаю, сорок первый с половиной.

Мишка толкает меня в бок и говорит:

- Это шпион!

Я его толкаю в ответ:

- А вдруг это марсианин?

- Одно другому не мешает! - сурово сказал Снегирёв.

А Клестов нагнулся и поднял затоптанную в песок полупрозрачную бумажку. В такие сначала заворачивают шоколадные конфеты - а потому уже в серебряную фольгу и яркие фантики.

- Первая улика, - прицокнул Клестов. - Папиросная бумага!

- Это японский шпион! - воскликнул Снегирёв. - Я слыхал, что в Японии всё из папиросной бумаги. У него и нога небольшая. Точно, японец.

- А вот и другие следы, - показал сапогом Клестов. - Наверное, сорок третьего размера. Или даже сорок четвёртого.

- Башмаки-то пижонские, остроносые! - Снегирёв обрадовался, будто у него начала получаться трудная задача. - Значит, местный сообщник из числа морально неустойчивых.

Я говорю:

- Наверное, шпион какого местного хулигана обманул!

Клестов головой покачал:

- Бери выше! Такие башмаки мне известны. Провалиться мне на месте, но это Васька из медицинского! Всякие про него сигналы поступали. Он к Геньке на дачу приехал. Сейчас, небось, на пляже околачивается.

- Остроносые, - говорит старший сержант Снегирёв. - Это похлеще, чем на манной каше!

Мы с Мишкой ничего и не поняли. Решили, что это вроде как "ерунда на постном масле", только хуже.

Младший лейтенант Клестов подобрал с песка несколько обгорелых спичек, положил их в газетный кулёк, вроде как для семечек, и припрятал кулёк в карман. А нам говорит:

- Поехали назад! Это из наших Снегирей озоруют!

Мы сели в автомобиль "козёл", и Снегирёв повёз нас обратно. Мы подъехали к высокой красивой даче, зелёной с белым, с большой верандой, за невысоким зелёным забором. В кино такие дачи населяют разные учёные. Они сидят во дворе за дощатым столом или на веранде и продолжают что-то писать, будто не видят лета. Правда, как сказала тётя Даша, вокруг учёных в тех же фильмах вечно крутится несознательная молодёжь, отчего случаются разные истории.

Но тут за дощатым столом сидели именно молодые люди, один в клетчатой рубашке, а другой - в красной. Тот, который в клетчатой рубашке, не подымая головы, что-то писал в тетрадке. Другой глядел на стол, будто бездельничал. Перед ним стояли разные бумажные фигурки: и кубик, и цилиндр, и не поймёшь, как называется.

Младший лейтенант Клестов вышел из автомобиля "козёл" и постучал в калитку. Молодые люди поднялись. Тот, в клетчатой рубашке, встал первым. Он оказался высоким и широкоплечим. Другой был пониже и как будто сутулился. Даже через забор было видно, что высокий сразу нахмурился. Другой прямо с места громко, но вежливо сказал:

- Здравствуйте, открыто! Заходите, пожалуйста!

Клестов повернулся к нам и негромко говорит:

- Тут ещё Андрюшка из архитектурного!

Клестов по-хозяйски зашёл во двор, а мы следом.

Тот, который в красной рубашке, вышел навстречу и спросил, что случилось. Он был совсем не толстый, но весь какой-то кругленький и вежливый.

- Сигнал поступил! - сказал Клестов. - Шары летают. Ваша работа?

И поглядел на клетчатого. Тот вышел из-за стола, и мы увидали, что ботинки у него и вправду остроносые, и это Васька из медицинского. А Клестов ещё посмотрел на ноги другого, Андрюшки из архитектурного. Размер ботинок у того и вправду был для взрослого не очень большой.

- Это моя работа! - твёрдо сказал Андрюшка. Оказалось, он может быть очень твёрдым и не бояться даже рассерженного Клестова.

- Что ж это за шары? - хмуро спросил Клестов.

- Шары они и есть шары. Воздушные, - ответил Андрюшка и показал на стол с фигурами, склеёнными из обёрточной и писчей бумаги. - Они летают сквозь миры... - прибавил он рассеянно. - Непослушные...

- Чем же вы их надуваете и с какой целью? - высунулся злой Снегирёв.

- Моя цель - художественный эксперимент, - с пылом ответил Андрюшка.

- Ничем мы их не надуваем, - прибавил Васька, видя, что с Клестовым и Снегирёвым надо быть поосторожнее. - Клеим из папиросной бумаги. Снизу проволочное кольцо с поперечиной, а на нём - свечной огарок.

- Тоненький, от церковной свечи! - пояснил Андрюшка.

- Это нас китайские студенты научили, - сказал, подбоченясь, Васька и прибавил: - Из Китайской Народной Республики.

Тут из дома вышло много молодёжи - как на танцах. Они стали разбираться, в чём делом.

- Тунеядцы! - говорит Снегирёв.

- Стыдно слушать ваши безосновательные обвинения! - ответил ему один, худенький, небольшого роста и длиннолицый. - Это я вам как правовед говорю.

- Правильно, Валечка! - поддержала его черноволосенькая девушка.

- Я из-за вас, остроносых, ночью в кювет уехал! - напыжился Снегирёв. - Новый автомобиль "козёл" поцарапал и головой ударился. На кого из вас дело открывать будем?

Снегирёв уставился на Андрюшку из архитектурного. Тот, хоть и храбрый, было сник, но его с двух сторон подпёрли клетчатый Васька и самый долговязый, вправду остроносый, которого черноволосенькая девушка назвала Женей.

Клестов говорит Снегирёву:

- Как старший по званию попрошу отставить! - и стал расспрашивать Андрюшку, а тот притащил нам шар из папиросной бумаги, размером со школьный глобус.

- Каркас из тонкой дранки, - объяснял Андрюшка. - Двух полосок достаточно. Сгибаем, мочим. Как высохнет - обтягиваем бумагой. Я пытался большой шар из газеты склеить - где ж нам столько папиросной бумаги достать! Он приподнялся над карьером, покачался, загорелся и упал. Чтобы поднять его тяжёлую газетную оболочку, нужно сильное и жаркое пламя. Я составил три огарка вместе, но они закоптили. Так что мы обошлись цилиндром - у него каркас легче и площадь оболочки меньше.

Клестов посмотрел, послушал и говорит:

- Обращаю ваше внимание, граждане, что ваши летающие шутихи при неблагоприятной посадке могут что-нибудь подпалить. Случится пожар - всем не поздоровится.

- Они садятся, когда свечка погаснет, - ответил клетчатый Васька.

- И крыши кругом добротные, железные, - прибавил Роберт с родинкой. Сразу было видно, ему приятно, что кругом такие крыши и вообще хорошая жизнь.

Клестов на это цокнул языком и прищурился, как мастер, который слышит ерунду:

- Загорится шар целиком, упадёт в солому стриженную, солнцем за день прогретую - разом всё поле займётся. От копеечной свечи, сами знаете, Москва сгорела.

- Мать тьма! - воскликнул Андрюшка. - Мы об этом и не подумали!

- А проволоки, которые вы в шары вставляете - это ж натуральные силки, зверю на погибель! - сурово прибавил Клестов.

- Вы же видите, мы проволоки только в самый низ вставляем, - ответил Андрюшка. - Из-под шампанского. А каркас недолговечный, из дранки. И всего мы три шара запустили и цилиндр.

- Ладно, - говорит младший лейтенант Клестов. - На первый раз я вас прощаю. Если вам так уж охота разными художествами заниматься, ограничивайтесь пределами участка, но без создания пожароопасной обстановки и без лишнего беспокойства для бдительных граждан. У нас в деревне тоже один художник был: дом и сарай расписал - заглядишься. А потом сам цигарку не затушил - всё и погорело, одна вертушка жестяная осталась. Так-то! Добрым молодцам урок!

- Спасибо, товарищ младший лейтенант! - сказал длиннолицый вежливый Валечка ещё скорее, чем растерянный Андрюшка.

И все девушки загалдели:

- Спасибо! Спасибо!

Младший лейтенант Клестов поправил портупею, отдал честь и пошёл к автомобилю "козёл". Старшему сержанту Снегирёву ничего не оставалось, как тоже отдать честь и пойти за Клестовым, как будто он, Снегирёв, не сам по себе участковый, уехавший с перепугу в кювет, а помощник самого Клестова.

А мы с Мишкой на секундочку задержались, чтобы в последний раз посмотреть на бумажный шар, который Андрюшка держал в руках.

- Мировой мильтон, - сказал Андрюшка.

- Европейского уровня, - прибавил Васька.

Мне стало жалко, что им запретили запускать шары и это шар пропадёт без неба, и я говорю:

- Вы его запустите вечером в саду, но только на верёвочке. И смотрите, чтоб не улетел!

- Беллочке дадим! - сразу начал придумывать Андрюшка. - Она будет девушкой под шаром! А если шар сделать в форме куба...

Когда мы уселись в автомобиль "козёл", Мишка тоже здорово придумал и говорит Клестову:

- Товарищ младший лейтенант! Продаётся ли в посёлке Клесты мороженое?

- Слышь, сержант! - обратился Клестов к Снегирёву. - Ведь у тебя в Клесты мороженое завозят? А к нам не завозят. Так что будь любезен, поехали к тебе, а потом назад подбросишь.

Снегирёв насупился, но отвёз нас мимо карьера и через гору, в Клесты, к магазину на перекрёстке. Клесты - посёлок большой, там есть кирпичные двухэтажные дома с подъездами и балконами, как в городе, а около магазина стоит ларёк с мороженым и газированной водой.

Мы с Мишкой по дороге считали деньги, оставшиеся после покупки молока, чтобы вышло на два эскимо. Но Клестов без разговоров купил нам три эскимо, каждому на брата. Автомобиль "козёл" развернулся и поехал в Снегири. Мы с Мишкой ели мороженое и радовались, что едем, как генералы - только жаль, без погон со звёздочками, как у Клестова, или хотя бы с лычками, как у Снегирёва. Когда мы приехали домой и попрощались с Клестовым и Снегирёвым, оказалось, что моя мама уже вернулась и больше нас не оставит.

Через несколько дней в газете "Районное знамя" появилась заметка "Аэрохулиганы задержаны". Мы с Мишкой ходили за ирисками и сахарным песком и увидали заголовок в газете, наклеенной на деревянный щит возле магазина. Мы сразу испугались за Ваську, Андрюшку и всех остальных и обиделись на Клестова, который, выходит, нас обманул. Подбегаем, стали читать - а заметка оказалась о курсантах училища гражданской авиации Владиславе Н. и Арнольде Ш., которые без спросу залезли на самолёт-кукурузник, взлетели и чуть не убились, да ещё при посадке помяли высокую кукурузу, важную для народного хозяйства. Виновные, сказано было в заметке, задержаны возмущёнными колхозниками и будут призваны к ответу.

Мишка вздохнул и говорит:

- Хорошо бы их призвали к младшему лейтенанту Клестову. Он их обязательно простит, отпустит и в училище не нажалуется.

Я согласился:

- Старший сержант Снегирёв может и наябедничать в училище, он вредный. А Клестов - мировой мильтон европейского уровня.

Как мы с Мишкой ходили в цирк

Когда начался учебный год, Марья Ивановна пообещала, что в первое же воскресенье мы пойдём всем классом в цирк. Почему-то дело не клеилось: ни в первое воскресенье, ни во второе мы никуда не сходили, а на третье пошли в наш старый районный кинотеатр ‘Нептун’. Мы смотрели новый фильм ‘Ранний бронепоезд’. Там одна героиня была точь в точь вожатая Наташа из пионерского лагеря. В конце она погибала в сражении, очень похожем на наш спектакль ‘Красные звёзды’.

Мы с Мишкой решили, что когда-нибудь сами снимемся в кино, только попросим, чтобы лучшие герои оставались живы. А премьеру, то есть первый просмотр нашей картины мы попросим провести в нашем районе. Но только не в старом тесном ‘Нептуне’ с бархатными занавесками, а в новом стеклянном кинотеатре ‘Юность’, куда так весело заходить в солнечный день, какой бы фильм ни показывали. Нас будут с милицией и цветами встречать у кинотеатра на площади, между магазином ‘Весна’ и кафе ‘Аэлита’. Мы скажем, если из нас вышел толк, благодарить за это надо разных хороших людей - и перечислим их. Мы отдадим цветы им и пойдём до отвала наедаться мороженым в кафе ‘Аэлита’.

Ещё Марья Ивановна грозилась отвести наш класс в какой-нибудь музей, но так и не решила, в какой. Один музей закрыли на переделку, потому что стало известно много нового и решено было его поправить, чтоб не было ошибок. А в другом начались большие очереди из-за каких-то иностранных картин.

И вот однажды в понедельник на первом уроке Марья Ивановна сказала, что в субботу мы точно пойдём всем классом в цирк. Мы обрадовались, потому что многим это понравилось гораздо больше, чем обещание пойти в музей. Да и в жизни, выходит, хоть и нужно учиться, настала, что называется, тучная полоса. Не в смысле хмурой погоды, а наоборот, изобилие. В газетах пишут ‘изобилие’, когда хотят сказать, что всем хватает разных хороших вещей. Настоящее изобилие ещё не настало, но его ждут через несколько лет, и жизнь с каждым годом в самом деле становится всё изобильнее и интереснее. Вот и наша с Мишкой жизнь стала изобильной на разные интересные события вроде поимки шпионов, игры в спектаклях и знакомства с необычными людьми. А теперь получается, что это везение (или, как говорят хулиганы, фарт) мы, как будто, принесли с собою в класс. Ведь мы только что перед уроками обсуждали, как ходили в воскресенье на ‘Ранний бронепоезд’.

Правда, Вася Бычков так по-дурацки глупо пересказывал разные геройские места из этого фильма, что я плюнул и отошёл. Во-первых, Васины кривляния были прямо неуважением к нашим бойцам, а во-вторых, мы и сами всё смотрели. А Нина Щукина и Валя Плотвичко тоже противно, по-девчоночьи обсуждали главную героиню. Я решил, что если буду сниматься в кино, постараюсь, чтобы со мною в фильме играли только взрослые красивые артистки, а никаких девчонок не будет. Я терпеть не могу кино про девчонок и вообще про ребят, которые всегда получаются глупо и противно.

Тем временем настало бабье лето. Если кто не знает, это хорошие дни в конце сентября и в начале октября, когда расходятся тучи и снова становится тепло и солнечно - правда, поддувает холодный ветерок, и слишком уж быстро вечереет. Это, как пишут в книжках, погожее время грубо зовут по старой памяти, потому что до революции крестьянки, которых называли бабами, с весны до осени вкалывали, как каторжные, на помещиков и только в бабье лето могли спокойно погулять по хорошей погоде.

Однажды погода стояла совсем по-майски тёплая, но уже почти стемнело. Я сделал уроки и пошёл на кухню выпить чаю. Гулять я уже не собирался - просто после школы я наигрался с ребятами в футбол и теперь хотел усесться с книжкой, а не потому что двор у нас какой-нибудь хулиганский. Двор у нас хороший, в нём живут всё больше люди, которые работают на папином заводе, даже, как говорится, целые трудовые династии. А завод этот называют ответственным направлением, и на него не берут кого попало - всяких там тёмных субъектов вроде грузчика Филиппова или вожатого Сан Саныча, летом оказавшихся связанными с иностранными разведками.

И вот я наливаю чаю, сажусь за кухонный стол, открываю сахарницу - и тут совсем рядом раздаётся звон разбитого стекла. Я даже сахарный песок из ложки просыпал, не донёс до чашки. А следом слышен крик соседки тёти Дуси:

— Окно раскокали, бандиты! Нет на вас участкового Дудкина!

Это форточка у нас была распахнута, потому что тепло, и тётю Дусю, которая высунулась из своего окна, было слышно, будто бы она заорала в нашем коридоре. Этого, к счастью, не случается, ведь у нас отдельная квартира, без соседей.

Дальше ещё что-то звякнуло, и заорала соседка Раида Тимофеевна:

— Малолетней тюрьмы на них нет!

Она тоже заорала из окна своей квартиры. Про Раиду Тимофеевну шутят, что квартиру она получила за то, что жить с нею вместе смерти подобно, а как там на самом деле - я не спрашивал.

Я вскочил и хотел подбежать к окну - ведь интересно было, кто кому и чем разбил окно: вдруг даже не в квартире, а в машине! Но тут наше кухонное окно загремело, оба стекла в одной из рам рассыпались, а по полу покатился небольшой резиновый мяч. Такие тяжёлые мячики папа называет ‘арапскими’, потому что они не зелёные или малиновые, а некрашеные, чёрные, как арап Петра Великого Ганнибал. Папа говорит, что ими здорово играть в лапту, но в лапту сейчас, наверное, никто не играет - другое дело футбол, волейбол или настольный теннис пинг-понг, для которых нужны совсем другие мячи.

На кухню прибежала мама. Она ещё в коридоре закричала: ‘Что случилось?’ - и очень обрадовалась, что со мною всё в порядке. Она даже ни на секунду не подумала, что это я мог разбить. Папа тоже прибежал, и мы отыскали арапский мячик под кухонным шкафчиком.

С этим мячиком мы с папой пошли на лестницу выяснять, в чём дело. Оказывается, один такой же мячик раскокал стёкла в комнате нашего соседа дяди Толи, а другой разбил окошко в ванной у соседа Ивана Петровича. Если кто не знает, в некоторых квартирах, особенно просторных, в ванной тоже бывает окно. А у тёти Дуси и Раиды Тимофеевны стёкла были целы: они закричали просто за компанию, потому что им неймётся.

Мы небольшой, но рассерженной толпой пошли во двор. Там на лавочке сидел пенсионер дядя Гриша, бывший вагоновожатый. Взрослые зовут его дядей, но он самый настоящий дедушка и давным-давно защищал Порт-Артур. Дядя Гриша рассказал, что сначала забренчали стёкла, а потом кто-то шмыгнул, пригнувшись, в темноту от большого тополя, который виден из нашей кухни. Из остальных разбитых окон тополь тоже виден - рукой подать. Ясно стало, что хулиган залез на дерево и оттуда кидался мячиками.

Наутро в школе я узнал, что стёкла побили ещё в двух дворах. Самое удивительное, что мячики залетели в окна Мишке и Пете Ершову из нашего класса. Точнее, мячик залетел в окно и Вале Плотвичко, но попал в открытую форточку, а Мишке и Пете Ершову не повезло: пришлось выгребать разбитые стёкла и к утру стучать зубами от холода, и понятно было, что в ближайшее время их домашние станут экономнее.

Мой папа, Мишкина мама и другие пострадавшие граждане показали арапские мячики участковому Дудкину. Он сказал, что таких давно уже не делают - сам искал, и попросил отдать ему мячики на вещественные доказательства. Но наши с Мишкой родители правильно рассудили, что с паршивой овцы хоть шерсти клок, а с хулиганов - хотя бы дефицитный мячик. (Дефицитными называют вещи, которые трудно или совсем невозможно раздобыть, пока не настало изобилия). А вот мамы Пети Ершова и Вали Плотвичко мячики отдали без разговоров. Наверное, они такие, потому что Валя - девочка и довольно вредная, а Петя - почти отличник, а это ещё хуже, чем быть отличником.

Тем вечером было тихо, но следующим утром выяснилось, что ночью на улице побили фонари, а дворовую стену одного дома (по соседству от нашего), где с крыши свисала малярная люлька на тросах, размалевали сразу несколькими красками. Жильцы стояли целой толпой и возмущались. Вместе с ними стояли наш участковый Дудкин и другой знакомый милиционер, сержант Бакланов. Они по очереди чесали под фуражками затылки и, как ни противно было, выслушивали тёток вроде нашей тёти Дуси или Раиды Тимофеевны. Тётки, каркая, как вороны, так честили и костерили злоумышленников, что обруганными почувствовали себя не только милиционеры, но даже мы с Мишкой. Ведь ‘Молодёжь пошла!’ и всё такое тётки каркали куда чаще, чем ‘Куда смотрит милиция?!’. Милиции они ещё стеснялись, хоть милиционеры поняли, что виноваты не меньше хулиганов, но про шантрапу безнадзорную и шарлыганов малолетних тетьё голосило без остановки. (Это папа с мамой называют скандальных тёток тетьём, когда они собираются поскандалить кучей).

К тёткам, которых мы немножко знали только в лицо, подоспела наша тётя Дуся и стала ойкать: ‘Это ж не дети, это бандиты!’ А Раида Тимофеевна зашла с другой стороны и принялась ругаться почти неприличными словами, так что Дудкин сделал ей замечание и тут же услышал, что защищает уголовных, то есть преступников. Ещё один гражданин с палкой и ленточками наград на пиджаке стал говорить, что многое в нашей стране сейчас пошло не туда, куда надо, и надо бы стукнуть. Сержант Бакланов даже сделал ему строгое замечание, чтоб он не вёл несознательных разговоров.

А я стоял и думал, что очень странно, как это никто не заметил, что хулиганы катаются в малярной люльке вверх и вниз - ведь её отлично видно за окном, она трещит и скрипит. И ещё разноцветная мазня на стенке напомнила мне одну карикатуру про горе-художников, которые рисуют, как заграничные халтурщики - лишь бы почуднее.

Мы пошли в школу, и я рассказал Мишке о своих наблюдениях.

Мишка говорит:

— Выходит, эти хулиганы хорошо карабкаются. По тросам лазали. Может, они матросы?

Я удивился. Ведь одно дело залезть на дерево и кинуть мячик, а другое - карабкаться по железным тросам с кисточкой и, конечно, ведерком, и то и дело мазюкать на стенах загогулины. Но и вправду ничего лучшего не придумывалось. Только что за матросы такие занимаются хулиганством, будто бы они буйные заграничные моряки или настоящие пираты? К тому же на кораблях сейчас уже не ставятся мачты с парусами и верёвочными снастями. Правда, есть ещё белые парусники ‘Седов’ и ‘Товарищ’, но на них учат будущих капитанов дальнего плавания, которых набирают, конечно же, из настоящих отличников.

Ещё я думал о ругавшемся гражданине с палочкой и ленточками наград. Как такой заслуженный человек мог развести несознательные разговоры о нашей стране? Может быть, он даже герой, которые слов на ветер не бросают - в отличие от тёток, ругавших всех комсомольцев и школьников бандитами. Неужели он не видит строек, наступающего изобилия и разных славных дел?

С фонарями тоже было непонятно. Ведь они висят над улицей на тросах. В них можно кинуть камнем или выстрелить из рогатки, но попасть не в один, а в целых три фонаря ужасно трудно даже лучшему хулигану. Пришлось бы долго пристреливаться, и вся улица была бы в мелких камешках - ведь замучаешься не только целиться в фонарь, но вдобавок зачем-то собирать в потёмках камешки, пока не попадёшься сержанту Бакланову или кому-нибудь из жильцов. А на асфальте, когда мы с Мишкой шли по улице, ещё оставались мелкие дребезги от лампочек и ни одного подходящего камешка, будто бы хулиганы били фонари колотушкой на длинной палке.

Так мы с Мишкой шагали в школу, даже не зная, что обо всём этом сказать, а навстречу нам по мостовой катил голубой автофургон ‘Хлеб’. То есть он раньше был голубым, а сейчас был размалёван разными красками, особенно салатовой и оранжевой.

На следующий день оказалось, что хулиганы разрисовали уже и переднюю стену того же дома. Видно было, что лазали они по водосточным трубам, которые не всякого выдержат. Сержант Бакланов стоял у дома и чесал затылок под фуражкой. Жильцы ругали его ещё больше, чем хулиганов, а вчерашний сердитый гражданин, уже надевший для солидности медали, бил палкой в асфальт, словно лошадь копытом, и говорил, что эмвэдэ теперь пошло больно жидкое - хоть перебрасывай в полном составе на водный транспорт. (Наверное, это значило, что милиционеров нужно выводить на чистую воду). Бакланов с ним даже не спорил: видно было, что ему и самому совестно за честь мундира. А участковый Дудкин стоял у соседнего дома, где магазин ‘Овощи - фрукты’, и тоже чесал в затылке. Витрина магазина была разбита, и в ней валялся молоток.

По дороге школу и потом ещё целый день я снова думал, какие странные творятся дела и какие отчаянные хулиганы объявились. Петя Ершов сказал, что это, наверное, не хулиганы, а особо опасные жулики. Они усыпляют бдительность граждан и милиции бессмысленными выходками, а после ограбят магазины и квартиры по всей округе. Я вспомнил, что когда был маленьким, верил, будто бы фамилия нашего участкового не Дудкин, а Будкин. Я поведал эту старую тайну ребятам, и мы по-доброму посмеялись, но всё равно мне стало жутковато из-за мысли Пети Ершова.

Вечером я думал, не рассказать ли об этом родителям, но постеснялся, а ночью мне приснился страшный сон. Какие-то люди в пиратских повязках и с ножами и молотками в зубах, словно тараканы, лезли по отвесной стене ко мне в комнату. Я тюкал их деревянным молотком киянкой, которым на уроках труда и на папином заводе поправляют инструменты, если что не раскручивается или, наоборот, нужно закрутить потуже. Пираты роняли ножи и молотки и шмякались на асфальт. Я сначала пугался за них, особенно потому, что один из них был очень похож на Ваню Мухина из пионерского лагеря, а другой - на Васю Бычкова из нашего класса. Хоть они почти хулиганы и, выходит, связались с настоящими врагами, но мне совсем не хотелось, чтоб они расшиблись в лепёшку или сломали себе что-нибудь. Но вскоре я понял, что бояться надо за себя, потому что странные люди, как ни в чём не бывало, подымались и снова карабкались один за другим по стенке. Не все старались добраться до моей комнаты - некоторые залезали в квартиры пониже, а я ничем не мог помочь соседям и только слышал, как из нижних окон доносятся лязги сабель и пистолетные выстрелы. Дудкин и Бакланов пытались прорваться к нам на выручку, но пираты прижали их в подворотне частым огнём, и тем оставалось только отстреливаться.

Тут с другой стороны двора показалась длинная чёрная машина. Из неё выскочили Мишка и человек, поймавший летом шпиона Гадюкина. Тогда Гадюкин звал его старшиной Сорокиным, а сам назывался капитаном Вороновым. Но мы-то поняли, кто настоящий капитан Воронов. С Мишкой и Вороновым был ещё один - кажется, уже настоящий старшина Сорокин.

Капитан Воронов швырнул гранату, и пираты временно разлетелись кто куда, но на их место тут же полезли новые. Мишка во мгновение ока (то есть я и глазом не успел моргнуть) очутился в моей комнате, и мы с ним поставили на подоконник пулемёт из пионерского лагеря. Мы стали сыпать по наступающим пиратам, а Воронов с Сорокиным и Дудкин с Баклановым поддерживали нас пальбою с флангов, то есть с боков. Но тут пираты подожгли камыши, и в нашем доме начался пожар…

Кажется, когда я наконец-то проснулся, прогоремыкавшись до утра, настала пятница, и по школе прошуршал слух о том, что ночью неизвестные хулиганы совсем уж распоясались: они подобрались незаметно к нашему отделению милиции, где служат Бакланов и Дудкин, и выкрасили синие милицейские машины и мотоциклы в канареечный жёлтый цвет. Бедные милиционеры, наверное, уже не знали, ругаться им, как боцманам дальнего плавания, или смеяться над такой незадачей.

В субботу после уроков мы всё-таки всем классом отправились в весёлый старый цирк. Вася Бычков, пока мы добирались, бегал вокруг нас на полусогнутых, ухал и чесался, изображая обезьяну, так что Марья Ивановна устала стращать его, а Нина Щукина дала ему затрещину, и это всем оказалось приятно. А Карасёв с Пескарёвым по-дурацки шутили о жизни зверей в зоопарке, в цирке и в дикой природе. Марья Ивановна так упарилась с одним Бычковым, что когда решила поставить их на место, сама сказала что-то невпопад.

В цирке, как и полагается, были красные бархатные кресла, такие же занавеси и барьер, а ещё много разноцветных прожекторов. По манежу бегали лошади с гимнастками на спине. Клоуны бестолково таскали бревно, совсем как строители, в прошлом году ремонтировавшие крышу нашего дома. Ещё один клоун выходил с собачками, чёрной и белой. Собачки садились за маленькую парту и лаяли ответы на примеры, которые клоун писал на доске. Нам с Мишкой это не особенно понравилось, ведь мы уже где-то читали или слышали, что такие собаки считать не умеют, а лают столько раз, сколько сигналов подаст им дрессировщик, например, незаметно щёлкая пальцами.

Тут ведущий в чёрном галстуке бабочкой объявил выступление дрессировщика Бегемотова с дрессированными обезьянами. Дрессировщик Бегемотов тоже был одет настоящим клоуном: в синий комбинезон с белыми пуговицами-помпонами, как на девчоночьих шапочках, и с белым воротником-колесом. На голове у него торчал высокий колпак, надетый на фальшивую кирпично-красную шевелюру, тоже похожую на огромный помпон, а лицо было белым, с нарисованными бровями и кирпично-красным носом. С ним на арену выбежали черные шимпанзе и рыжие орангутанги. Они принялись карабкаться по канатам и верёвочным лестницам не хуже моряков, ходивших на старинных парусниках. А дрессировщик Бегемотов объявлял:

— Электрики-бракоделы! Лунный тир! Сатирическая картинка ‘Абстрактное искусство’!

Обезьяны, как говорится, показывали, что их недаром кормят. Например, две обезьяны с двух сторон полезли по натянутому над ареной канату, а Бегемотов играл на маленькой гармошке и пел то ‘Фонарики-сударики по улицам горят’, а то и самое окончание всем известной песни: ‘И на нитке-невидимке гаснут бусы-фонари…’. Это он пел к тому, что на нитке-невидимке от обезьяньего ремонта лопались жёлтые воздушные шарики, изображавшие лампы. Потом обезьяны показывали лунный тир, то есть метко швыряли чёрные мячики в белый ящик с круглыми окошечками, светившимися лунно-жёлтым цветом. От попадания стекло проваливалось, и круглая дырка закрывалась чёрным, а промаха обезьяны не знали. Наконец, на спустившейся из-под купола поперечине развернулось большое полотнище, и обезьяны, болтаясь на канатах, принялись расписывать его прямо с двух сторон, изображая художников-абстракционистов, которым всё равно, какой ногой малевать…

И тут-то мне стало всё понятно. Я говорю:

— Мишка, это же Бегемотов обезьян подучивает!

— Бежим за Дудкиным! - говорит, не подумав, Мишка.

Но конечно же, чтоб из цирка добраться до нашего Дудкина или Бакланова, нужно было битых полчаса, а то и час - ведь никто не знает, где они сейчас суетятся по своей непростой службе.

— Лучше в милицию позвоним! - поправил я Мишку. - Или прямо здесь, у цирка милиционера найдём.

— А он поверит? - нахмурился Мишка. - Мы ему всё, как есть, а он нас пошлёт на лёгком катере в лесную школу для дефективных.

Это Мишка хотел сказать, что милиционер удивится, почему мы, такие странные, учимся вместе со всеми и даже на второй год ни разу не оставались.

Тут я пригляделся и глазам своим не поверил: напротив нас, на другой стороне арены сидит человек в сером костюме. Это был тот, кого фальшивый капитан Воронов, он же Гадюкин, звал старшиной Сорокиным. А рядом с ним другой - тот, кого он сам назвал Сорокиным, когда они скрутили Гадюкина. Короче, я понял, что это настоящие капитан Воронов и старшина Сорокин, откуда надо.

К счастью, в представлении объявили антракт, то есть перерыв. Мы с Мишкой вперёд всех протолкались к выходу и побежали по широкому закруглённому коридору на другую сторону циркового зала. Воронов и Сорокин сами вышли нам на встречу - как говорится, на ловца и зверь бежит. Я чуть было не закричал: ‘Товарищ капитан! Дрессировщик Бегемотов - шпион или сухопутный пират!’ Но я вовремя сообразил, как надо, сбавил шаг, подошёл поближе и тихо говорю:

— Здравствуйте! Помните, как мы с вами летом выслеживали шпионов у Минминпрома? В нашем районе снова творится какая-то чепуха на постном масле. Всю неделю хулиганят.

— Ага! - гаркнул Мишка. - Лампочки побили, дома разрисовали, даже ‘Победу’ бежевую начальника милиции выкрасили в лиловый цвет!

Воронов с Сорокиным переглянулись и нам кивнули.

Я говорю:

— Тише, Мишка! Самое-то главное, что это хулиганство как две капли воды похоже на обезьяний номер дрессировщика Бегемотова. У него и мячики дефицитные, арапские. Такие же найдены на месте преступления - хоть у нашего участкового Дудкина спросите.

— Честное пионерское! - прибавил Мишка, очень уж боявшийся, что нам не поверят.

Воронов (если он, конечно, и вправду Воронов, а не какой-нибудь майор Соколов) тоже тихо с нами поздоровался и сказал:

— Знаем-знаем. Для того мы сюда и прибыли. Бегемотов определённо стоит за преступной организацией, цели которой нам пока не ясны. Будем брать! Пойдёмте, ребята, на служебный вход! Только вперёд не суйтесь, а то может, как и в прошлый раз, без стрельбы не обойдётся!

Воронов и Сорокин показали капельдинерше, то есть дежурной бабушке книжечки в красных обложках и прошли в незаметную дверь не для зрителей. Мы за ними. Так мы оказались за кулисами цирка. Пахло конским и, наверное, слоновьим навозом. Мимо нас по своим делам проходили люди в разноцветных костюмах и какие-то совсем обыкновенные рабочие или зоотехники. Девушка в коротенькой юбочке и маленькой шляпке цилиндром спорила с дядькой в коричневом костюме и ворохом бумаг, похожим на учителя физики в нашей школе. Девушка хотела этот спор закруглять и говорила, что ей на манеж, а дядька её не отпускал. Тогда за девушку вступились её собачки-пудели, всех пуделиных цветов и размеров, и принялись облаивать дядьку и скакать вокруг него. Наверное, они его прогнали, но мы были уже далеко и стучались в дверь с табличкой ‘Гримуборная ? 6’. Точно такие же таблички с надписью ‘Уборная’ висят и в нашей школе, и в поликлинике, и в клубе ‘Карбоксилазник’. Нам с Мишкой было даже удивительно, сколько неудивительного оказалось за кулисами цирка, то есть за красным бархатным занавесом.

Изнутри гримуборной ? 6 ответили:

— Заходите, открыто!

Капитан Воронов и старшина Сорокин вбежали в уборную с пистолетами, и Воронов говорит и говорит:

— Руки вверх, вы окружены, сопротивление бесполезно, чистосердечное признание облегчает участь.

Мы потихоньку выглянули между ними. Оказалось, гримуборная - это заклеенная старыми цирковыми афишами комната с небольшими подзеркальными столиками. На столиках лампы, болванки с париками, пудреницы и грим, то есть краски для рисования на лицах. Между афиш висел плакат с учебным белым парусником ‘Товарищ’, а посреди комнаты стоял дрессировщик Бегемотов в синем клоунском костюме и колпаке.

Разоблачённый Бегемотов поднял руки, но не просто так, а взялся за парик и снял его вместе с колпаком. Оказалось, что он совсем лысый. Капитан Воронов нахмурился, а лысый клоун говорит:

— Отлично сработано, товарищ капитан. Благодарю вас за бдительность. Учения объявляю завершёнными.

— Товарищ полковник… - немножко не своим голосом произнёс капитан, но прокашлялся и твёрдо сказал: - Это не только нас с Сорокиным надо благодарить за бдительность, но и наших юных помощников. Надёжная смена подрастает.

Я понял, в чём дело, и говорю:

— Товарищи, учения - это правильно! Только ваши обезьяны стёкол наколотили, как настоящие хулиганы. Мы никому ни о чём не расскажем, но вы тоже примите меры!

Полковник вытер с лица остатки пудры и ответил:

— Очень правильное замечание! В последнее время мы беспощадно боремся с перегибами и вспоминаем, чему нас учили те, кто стоял у истоков. Нас учили быть внимательными и вежливыми. И не случайно тем, кто об этом забыл, дают по шапке. Чего бы мы стоили, если бы только ломали через колено! Мы ведь не медведи, верно?

— Никак нет! - ответил Мишка по-военному, как в кино.

— С вопросом об издержках мы разберёмся, - сказал полковник. - А вас, ребята, премируем за бдительность. Глядите и дальше в оба!

И протягивает нам с Мишкой денег разом на шесть порций мороженого. Я подумал, что медведи, конечно, хорошие звери, но люди, особенно такие, как товарищ полковник и капитан Воронов, конечно же, лучше самого лучшего медведя.

— Спешите, ребята, а то на слонов опоздаете! - сказал капитан Воронов и прибавил: - проводи, Сорокин!

Мы с Мишкой вернулись в зрительный зал и стали смотреть продолжение со слонами и с девушкой, у которой столько разноцветных пуделей.

Потом, когда мы теплым вечером пошли по домам, я думал о том, чем люди лучше обезьян или медведей. Людьми вообще быть гораздо интереснее, чем зверями. Зверями быть скучно. Самый счастливый зверь только ест, спит и немножко играет, а в остальное время сидит и не знает, чем заняться, потому что ничего не умеет и не понимает.

На нашей улице нам с Мишкой встретился милицейский фургон, выкрашенный в правильный синий цвет с красной полосой, а не в дурацкий канареечный. Жизнь, как говорится, возвращалась в колею.

На следующей неделе моего папу вызвали на работе в бухгалтерию, то есть в кабинет, где считают деньги - кому сколько должны зарплаты или премии. Папе сказали, что он, оказывается, недополучил немного премиальных денег, потому что затерялась бумажка с приказом. Папа удивился. Ведь он очень внимательный, любит во всём порядок и по арифметике и другим предметам, где нужно считать, всегда учился на отлично. Папа быстро подсчитал, что ему ничего не должны, и стал объяснять бухгалтеру и начальнику, что они сами ошиблись. Но какой-то особый заместитель начальника по фамилии Сыроегин убедил его, что решать эту задачу можно, пожалуй, по-разному, а деньги лучше взять, чтобы не создавать заторов. Папа обрадовался, потому что этой премии хватило покрыть расходы на разбитые стёкла и ещё хватило на два одеколона - мужской и женский - и на четыре порции мороженого.

Мишкиной маме пришёл почтовый перевод от какого-то родственника или знакомого, плавающего по Северному морскому пути. Родственник по фамилии Жарьвалуй просто так решил ей сделать приятное и прислал немного денег на хозяйство. А Петя Ершов рассказал нам, что его маме вернули облигацию, которую она забыла на старой квартире. То есть она и не помнила, что забыла эту облигацию, но гражданка, назвавшаяся племянницей новых жильцов, клялась, что эта облигация точно ершовская, а им, Грибачёвым, чужого не надо. Самое удивительное, что облигация оказалась выигравшей, и ершовская мама тоже осталась не в накладе из-за обезьян, о которых мы с Мишкой, конечно же, никому ни слова не сказали.

А мы с Мишкой ещё в воскресенье зашли в кафе ‘Аэлита’ и наелись мороженого на всю премию, полученную за бдительность. Мы представляли себе, что снялись в прогремевшем по всем экранам фильме или сделали ещё что-нибудь замечательное и как раз принимали поздравления. Нам было очень приятно, только наутро оказалось, что я немножко простыл от такого изобилия. Но это не беда. У меня почти не болело горло, зато начался бронхит, которого я совсем не боюсь. Я всю неделю узнавал у Мишки уроки, честно делал их, а потом читал интересные книги, пил ромашковый вкусный отвар и думал о том, что правильно угадать будущее не под силу даже самому смелому воображению.

Как мы с Мишкой приобщились к истории

Однажды мы с Мишкой гуляли после школы. Падали осенние листья. Стояла настоящая золотая осень, о которой пишут стихи и диктанты. Хотя чаще осенью бывает, что зарядит на весь день дождь. Или небо и без дождя как чернильница. Или светит солнце, но уже холодно да ещё поддувает ветер, хоть натягивай шапку с ушами. Но в этот день солнце грело, ветерок ронял потихоньку листочки, и хотелось идти вдоль по длинным бульварам.

Так мы с Мишкой шли куда попало, как в стихотворении, пока не решили, что время поворачивать назад и делать уроки. Мы сели на лавочку, чтобы посидеть немножко. Ведь это только гуляющие под руку старички и старушки или мамы с маленькими детьми говорят: ‘Вот сейчас мы пойдём домой!’ - и поворачиваются на месте, как солдаты.

На лавочке уже сидел с газетой гражданин в сером пальто и шляпе, но мы и не думали ему мешать. Мишка стал рассказывать о том, как Софья Власьевна, когда я болел, по ошибке отчитала Карасёва вместо Пескарёва, потому что Пескарёв, как говорится, и в ус не дул, а у Карасёва вечно красные уши. Тут мы разговорились о том, какие же хитрые бывают вражеские шпионы и как просто иногда ошибиться, подумав плохое о хороших людях - как тогда на даче. Гражданин услыхал нас и спрашивает:

— Вы, ребята, видали настоящих шпионов?

— Видали, - говорю я.

— И даже ловили, - прибавил Мишка.

Мне стало за него неловко: мало того, что хвастается, так ещё гражданин решит, что Мишка врёт.

У гражданина из-под шляпы виднелись коротко подстриженные седые волосы, а лицо было печальное, с молодыми глазами.

— Мы не врём! - сказал я поскорее. - Просто не можем рассказать всего, что с нами было.

— Понимаю, - ответил печальный гражданин. Он посмотрел на падающие листья и прибавил:

‘Не всё ли равно, - сказал он, - где?

Ещё спокойней - лежать в воде…’

— Это стихи такие? - спросил Мишка, хоть всякому было бы ясно, что это стихи.

— Да, это старые стихи, - подтвердил печальный гражданин. - Из прошлой жизни.

— Из прежней, что ли? - переспросил Мишка, ведь недавно мы слышали в кино, как один парень, чуть было не попавшийся к бандитам и шпионам на удочку, пообещал распрощаться с прежней жизнью, то есть исправиться.

— Из той жизни, которая была давно, ещё до войны, - объяснил печальный гражданин. - До войны я читал и помнил много стихов. А сейчас, если и читаю новые, то в памяти они не задерживаются. Иногда учу, что понравится, наизусть, но всё уже не то и не так.

Мы с Мишкой позавидовали печальному гражданину, что он мог сходу запоминать стихи, когда ему надо было сдавать их на уроках.

— Мы ещё читали всякие книги: про чёрную метку, про чёрную стрелу, про пещеру Лехтвейса… - продолжал печальный гражданин. - И думали:

Не нынче - завтра грянет бой,

Не нынче - завтра нас разбудит

Горнист военною трубой.

Но перед этим смертельным боем хорошо бы набить руку, то есть потренироваться, сражаясь с какими-нибудь флибустьерами, то есть пиратами, или с нарушителями границы, и прославиться, может даже заслужить орден. Ведь в настоящем завтрашнем бою мы победим, но вернутся не все, а побед и счастья хочется каждому. И вот однажды я встретился с Чёрной Рукой…

Тут Мишка перебил гражданина:

— Про Чёрную Руку мы много страшных историй слыхали. В лагере. Только этому ребят подучивал иностранный шпион. Мы его разоблачили.

Я подумал, что гражданин обидится и перестанет рассказывать, и мне захотелось цыкнуть на Мишку, а то и дать ему по шее. Но гражданин спокойно ответил:

— Такое тоже бывает. Многие шпионы стараются подучить наших людей вредным глупостям. За этим надо бдить.

Мы не поняли, и Мишка спросил:

— Что значит ‘бдить’?

— Значит, быть начеку, - пояснил гражданин.

Мы кивнули: мол, что такое ‘быть начеку’ - это всем яснее ясного.

Печальный гражданин, как видно, даже обрадовался, что мы и вправду разбираемся в шпионах, и рассказывал дальше. Он говорил, что давным-давно, ещё до войны, он сам учился в восьмом классе и участвовал в Осоавиахиме (так назывался тогда ДОСААФ, а что такое ДОСААФ - каждому известно). Ещё он занимался авиамоделизмом, то есть мастерил модели планеров без мотора и модели самолётов с мотором и запускал их на соревнованиях. Так он заслужил в награду книжку ‘Жизнь и приключения Роальда Амундсена’, галоши ‘Треугольник’ и несколько почётных грамот ‘Лучшему авиамоделисту’, тоже подписанные каким-то Треугольником. Поэтому заметки в стенгазете он подписывал ‘Моделист’. Одна его авиамодель залетела так далеко, что её с перепугу подбили в темноте из охотничьего ружья. Но потом подбившего модель пионера, сына лесника, не наказали, а наградили за бдительность и за то, что вернул подбитую модель, не побоялся; а Моделисту дали ещё одну грамоту.

Мы с Мишкой, как услыхали об этом, обрадовались, потому что читали про такой случай в старом рассказе. В нём ребята приняли авиамодель за неизвестную птицу. Читать нам было страшно. Мишка, пока мы не добрались до конца, говорил, что это, наверное, доисторический крылатый ящер, разморозившийся из вечной мерзлоты. Когда загадка разъяснилась, Мишка сказал, что таких моделей не бывает. И вот оказывается, всё так и было на самом деле.

Жил Моделист на большой реке, в тихом городе, где было много фабрик и заводов, но все почему-то друг друга знали. Однажды, в середине первой четверти или, как говорится в книжках, в глухую пору листопада, в городе случилось чрезвычайное происшествие, то есть произошёл ужасный случай. Среди бела дня стукнули портфелем по голове одного пионера. Тогда всех ребят зачем-то называли пионерами или октябрятами, будто бы и без того непонятно, кем кому положено быть. Один старичок раз пристал к нам с Мишкой, спрашивая, пионеры ли мы, словно и так не видно, даже если мы без галстуков - ведь ни на взрослых, ни на октябрят мы не похожи. Меня он только насмешил, а Мишка испугался, гадая, не натворил ли чего.

Но тому пионеру из тихого города пришлось не до смеха. Портфелем его убило наповал. Видно, в портфеле был кирпич. Свидетели, то есть люди, которые видели, что случилось, говорили, что жертву нагнал на улице какой-то школьник, ударил портфелем по голове и побежал дальше. Фамилия пионера-жертвы была Сверчков, он был отличником и юннатом. Если кто не знает, юннаты - это юные натуралисты, которые занимаются в кружках, где рассказывают про природу и сельское хозяйство, разводят кроликов и делают кормушки или скворечники. Печальный гражданин сказал нам, что тогда юннаты больше топили сусликов, чем разводили кроликов, а с кормушками и скворечниками было негусто, потому что стране не хватало пиломатериалов.

Органы, то есть разные конторы, где работают вооружённые люди с красными книжечками, предприняли расследование, потому что в нашей стране никто не может безнаказанно убивать пионеров и других людей. Свидетели по пальто опознали в преступнике способного хулигана Коратыгина, а по кепке - двоечника Тикакеева. Следствие зашло в тупик: и так ведь понятно было, что стукнуть Сверчкова мог только один, а тут ещё выяснилось, что у обоих железное алиби. Так говорят, когда становится понятно, что тот, на кого подумали, был в совсем другом месте - например, сидел на уроке. У Сверчкова в тот день было пять уроков, а Коратыгин, учившийся классом старше, сидел на шестом и даже выходил к доске и получил ‘уд’. Печальный гражданин объяснил, что тогда вместо пятёрок и двоек ставили ‘отлично’ и ‘неуды’, как сейчас за поведение и прилежание. Тикакеев шестой урок прогуливал, но много народу видело, как он играл возле школы в ножички. Поэтому Коратыгина и Тикакеева органы отпустили, строго велев не хулиганить и взяться за ум. Это случилось не в новой школе, где учился Моделист, а в другой, где раньше была царская гимназия.

После этого чрезвычайные происшествия стали случаться наперебой, одно страшнее другого. Нашли убитой перочинными ножами отличницу пионерку Семёнову. Печальный гражданин сказал об этом так: ‘Следствие установило, что её почикали двумя или более перочинными ножами’. Из колодца выловили хорошиста Краснопевцева, который мастерил авиамодели почти не хуже Моделиста, писал стихи, как настоящий поэт, а учиться только на ‘отлично’ не успевал, наверное, из-за стихов. Краснопевцев и Семёнова учились с Моделистом в новой школе: она классом моложе, а он - в параллельном. Сразу было видно, что Краснопевцева утопили связанным, но следствие выяснило, что его сначала почикали двумя или более перочинными ножами, а ещё раньше накормили отравленными пирожными.

Тогда за дело взялись самые серьёзные органы, а следствие поручили чекисту Данилову, молодому и отважному. Данилов догадался, что за преступлениями стоит организация, и вызвал к себе из новой школы Моделиста, а из бывшей гимназии - ещё одного пионера, лучшего в городе шахматиста, который учился классом старше Сверчкова. Данилов, красивый и весь в портупее, велел Моделисту и Шахматисту глядеть в оба, потому что на них может готовиться покушение, да и за другими ребятами приглядывать.

Тут случилось новое несчастье. Подошли каникулы, и на праздничной демонстрации сами собой загорелись портреты вождей нашей страны. Невеста Данилова Люба и ещё несколько смелых женщин стали сбивать пламя своими платками, испортили платки и сами обожглись. А больше всего досталось мужчинам, которые несли портреты. Одного из них привлекли к ответственности за то, что бросил портрет на землю, другого - за то, что стал затаптывать пламя сапогами, а третий, рабочий Сайкин, бросить портрет не решился и так и сгорел, крича: ‘Девчата, тушите!’ Данилов во всём разобрался, привлечённых к ответственности отпустили, сгоревшего наградили орденом Красной Звезды посмертно, а Любу премировали новым платком и поездкой в санаторий, хотя Данилов за неё и не просил. Ещё к ответственности хотели привлечь тех, кто поджёг портреты, но вся улица видела, что их никто не поджигал. Они сами задымились и загорелись, как римский корабль в книжке про Архимеда, только никто не направлял на них никакого луча.

Сразу после каникул снова стряслось чрезвычайное происшествие. В бывшей гимназии с утра прогремел взрыв, и вылетело много стёкол. Учитель химии, старый большевик и красный партизан Седых зашёл в кабинет химии, а в кабинете что-то взорвалось. У Седых и так не хватало двух пальцев на одной руке, отрубленных в бою белыми офицерами, а тут оторвало ещё два на другой. Седых отвезли в больницу и долго вытаскивали из него осколки всякой учебной посуды. Шахматист прибежал в органы и объяснил, что Седых наверняка готовился что-нибудь поджечь или взорвать, да только не рассчитал, и что поджог портретов на демонстрации - его рук дело. Органы арестовали Седых, то есть к нему прямо в больнице приставили часового и пообещали отвезти в тюрьму, как только врачи разберутся с осколками.

Но Моделист и чекист Данилов не поверили, что виноват был учитель Седых. Моделист, хоть учился в новой школе, куда Седых приходил только рассказать про свои подвиги, отлично знал, что хулиганы могут устроить короткое замыкание или подпилить ножку стула так, что сам учитель физики или труда попадётся. А Данилов знал, что настоящие преступники часто устраивают какую-нибудь коварную подлость, чтобы подумали на другого. Особенно на такого человека, что на него и так подумают в первую очередь. У них это называется ‘подставить’. Данилов пришёл в больницу, по-хорошему поговорил с Седых и попросил его сделать вид, будто бы красный партизан попал, как швед в ощип, и никто ему не верит. Тогда такие ошибки часто случались.

Начальство бранило Данилова за мягкотелость, но Данилов отвечал, что защищать невиновного и искать виновного - это не мягкотелость, а революционное правосудие. Иначе это получится не закон, а кистень, и настоящие преступники останутся гулять на свободе, чего в нашей стране, конечно, бывать не должно. Начальство рассердилось, и Данилова самого чуть не посадили. Седых забрали в тюрьму и начали допрашивать по всей строгости революционного правосудия. Седых наговорил на себя, как будто он аптекарь Левинсон и работает на вражескую разведку. Разных людей арестовали за связь с разоблачённым врагом Левинсоном, а Шахматиста потихоньку премировали новыми шахматами.

Всё могло бы закончиться гораздо хуже, чем в кино с самым плохим концом, но тут пришли новогодние каникулы, а перед ними в клубе Осоавиахима устроили карнавал для больших ребят. Моделиста пригласили на карнавал как лучшего моделиста, хоть он был ещё пионером.

Клуб Осоавиахима стоял украшен еловыми ветками, внизу все танцевали, а сверху сыпалось конфетти, которое ребята сами наделали, надырявив дыроколом всякую макулатуру. Осоавиахимовцы были в карнавальных масках и маскарадных костюмах, сами вроде новогодних игрушек. Моделист оделся лётчиком, то есть пришёл в своей обычной коричневой куртке с железной молнией, а с головы не снимал свой лётчицкий кожаный шлем, хоть осенью и так носил его вместо шапки. На лоб он нахлобучил слесарные очки-консервы. Такие очки надевают мастера, чтобы, работая на станках, не запорошить глаза. Одна девочка была одета по-восточному - в лыжные штаны, много бус и вся замотана шалью. Моделисту показалось, что она не старше него, но среди пионеров-осоавиахимовцев он её не видал. Девочка таскала с собой большой глиняный кувшин. Моделист спросил, кого она изображает. Девочка ответила, что она освобождённая женщина-хлопкороб из орошённого Узбекистана и несёт воду из нового канала.

Мы с Мишкой спросили печального гражданина, что значит ‘орошённый’. Он объяснил, что это значит хорошо снабжаемый водой для полива и что в то время даже пионеры знали такие слова, как ирригация или карбид. Мишка ответил, что про карбид и нам известно и что из него получаются хорошие бомбочки.

Печальный гражданин сказал, что за бомбочки надо бы давать по шее и что Моделисту маска-хлопкороб очень понравилась.

— Были какие-то стихи о цыганке, которая деньгою серебряных глаз дорога… - прибавил печальный гражданин и сам себе закивал.

Моделист увязался за девочкой и начал задавать ей всякие глупые вопросы, например, просил попить водички. Она смеялась, подмигивала через щёлку в шали и всё уходила. Моделист удивился, что она не хочет дать ему свой кувшин, который был взаправду тяжёлым и наверняка полным. Он подумал, что там не вода, а что-то ещё, чем она не хочет делиться с чужими. Девочка выскользнула на крыльцо, Моделист за нею. Так они сбежали по ступенькам в сторонку, к пожарному щиту. На крыльце курили два комсомольца-осоавиахимовца. Они подмигнули Моделисту, бросили окурки в снег и вернулись в клуб.

— А ну, давай сюда свою воду! - сказал упорный Моделист, которому стало совсем уж интересно.

Он взял у девочки кувшин, хлебнул из носика и тут же заплевался. Из носика кувшина и у него изо рта запахло керосином. Тут Моделиста кто-то страшно трахнул по лётчицкому шлему. Он чуть не упал, но всё-таки выстоял и обернулся. Это был пионер в чёрном тренировочном костюме чёрта с мочальным хвостом и в страшной маске с рогами. Он трахнул Моделиста деревянными вилами с тремя зубами. Такими вилами художники вооружают подземных чертей и морского царя Нептуна; вилы называются ‘трезубец’. Чёрт опять замахнулся вилами, но они уже треснули с первого удара, а Моделист закрылся рукой, и вилы сломались пополам. Чёрт и хлопкороб орошённого Узбекистана бросились на Моделиста, но тот свалил чёрта боксёрским ударом, а от хлопкороба уворачивался. Тут на крыльце появился ещё один восточный водонос - в халате, в чалме из полотенца и в маске с большим носом. На спине у него был привязан большой кувшин, как будто картонный. Он крикнул:

— Эй ты, леший!

Чёрт лязгнул перочинным ножом, но Моделист ухватил кувшин с керосином и стукнул им чёрта по рогам. Кувшин был глиняный и раскокался, а чёрт упал почти без чувств, с одною болью в голове и весь в керосине. Маска-хлопкороб тоже лязгнула ножом, но платок съехал ей на глаза, и Моделист обезоружил её, хоть она укусила его за руку и поцарапала ему лицо. Водонос побежал по ступенькам на выручку к своим, но поскользнулся и грохнулся на спину, на свой картонный кувшин. С кувшина слетела картонная нахлобучка с жестяной крышкой, и он оказался жестяным бидоном. Из бидона полился керосин - на крыльцо, на стену клуба и ещё больше на снег. Водонос вскочил с перочинным ножом в кулаке, увидал, что весь его керосин уходит прахом в землю, и побежал с крыльца в другую сторону, в темноту - только его и видели. Моделист рад был бы его задержать, но продолжал драться с хлопкоробом, а та колотила Моделиста пожарным ведром-конусом, сдёрнутым с пожарного щита.

— Был бы там положенный багор - мы бы с вами не разговаривали, - сказал печальный гражданин.

Но водонос убежал не просто так - он зашвырнул на крыльцо зажигалку. Керосин фыркнул и загорелся: на ступеньках крыльца, на стене клуба, украшенной еловым лапником, даже в утоптанном снегу - всё вокруг дверей.

Видя, что отважным осоавиахимовцам грозит бесславная гибель вместо какой-нибудь стоящей, Моделист метнулся к горящему крыльцу и заорал:

— Тикайте! Пожар!

Тут освобожденная женщина Узбекистана трахнула его ведром по голове. Он упал на четвереньки, но видел, как из горящих дверей, словно тигры в цирке, выскакивают осоавиахимовцы и затаптывают пламя, хоть у одного загорелся драконий хвост. А потом увидал, что чёрт убегает, схватившись за обломанные рога.

— Держите чёрта! - закричал Моделист, но чёрт задел мочальным хвостом горящий керосиновый ручеёк и вспыхнул, как шишка.

Чекист Данилов примчался на место происшествия. Отважные осоавиахимовцы отделались лёгким испугом, отважный Моделист - лёгким сотрясением головного мозга. Чёрт отделался тяжёлым ожогами и умер без чистосердечного признания, не дожидаясь Данилова, который и сам разобрался, что это был двоечник Тикакеев, пропавший ни за грош. Остальные тоже не ушли далеко. Осоавиахимовцы прочесали дворы и поймали обоих керосинщиков - троечницу Богомолову и хулигана Коратыгина. Коратыгин при задержании выхватил перочинный нож и кричал: ‘А вот как режиком заножу, будешь дрыжками ногать да мотою головать!’

— Это такая старая разбойничья присказка, - объяснил нам печальный гражданин. - Очень отчаянный был малый. С большим чувством внутреннего достоинства, хоть и бандит.

Мишка хотел спросить, что такое ‘дрыжки’, но это было, что называется, ежу понятно.

Коратыгину напомнили, что у него все шаровары в керосине, и он сдался. Богомолова созналась, что это она в пальто Коратыгина и кепке Тикакеева стукнула портфелем отличника Сверчкова и что в портфеле действительно был кирпич. Она училась в новой школе с Моделистом, а Тикакеев, Коратыгин и убитый юннат Сверчков - в старой, где химичил Седых. Поэтому о Богомоловой никто и не подумал. Пальто и кепку она забрала у сообщников утром за дровяным складом, а вернула после убийства. Дни стояли тёплые, и никому не было дела запоминать, в пальто ли был Коратыгин; а у Тикакеева имелась другая кепка, выигранная в карты на станции.

Данилов стал колоть преступников дальше, то есть вызнавать, кто их подучил. Богомолова говорила, что это всё Коратыгин, имевший на неё большое личное влияние. Коратыгин сначала сказал: ‘Ну да!’ - и нагло потребовал закурить, а потом стал всё валить на Тикакеева. Мол, даже личное влияние на Богомолову имел не он, а Тикакеев.

Но Данилов приказал Коратыгину:

— А ну, колись!

И тот раскололся и показал, то есть сознался, что работающий в новой школе учитель физики Лейбедев создал из них организацию ‘Чёрная Рука’, которая злоумышляла террористические акты против лучших октябрят, пионеров, комсомольцев и коммунистов.

— Это как в пятьдесят третьей школе! - брякнул Мишка и тут же пояснил, потому что печальный гражданин нахмурился: - Только в пятьдесят третьей школе ребята злоумышляли против империалистов. Хотели добраться до Одессы, захватить корабль, нападать на суда империалистов и топить их, как котят. Они хотели быть нашими пиратами, советскими.

Тем временем товарищи Данилова, тоже чекисты, закончили колоть Богомолову. Она показала, что вместе с Тикакеевым и Коратыгиным готовилась поджечь осоавиахимовский клуб. Для этого они натолкали спичек в замок чёрного хода, пожарный багор припрятали под крыльцом, чтобы запереть им побыстрее парадные двери, и готовились разлить на верхотуре два бидона керосина. А в мешке с хлопушками, оставшемся в клубе, среди хлопушек были две настоящие динамитные шашки.

Один из товарищей Данилова накинул шинель и побежал в клуб, разобраться, что за мешок. А другой спросил Богомолову, как же они надеялись, что успеют и разлить пахучий керосин, и поджечь его, и двери багром запереть, и сбежать с места преступления. Богомолова, смеясь, объяснила, что по правде один большой бидон должен был разлить на верхотуре Коратыгин, которого организация подозревала в коварной измене. А Тикакеев с Богомоловой тем временем заклинили бы двери, облили бы их керосином и были бы таковы.

— Он очень большое личное влияние на меня имел… - сказала Богомолова и зашмыгала носом.

Тут в ночной темноте прогремел зловещий взрыв. Это один осоавиахимовец, огорчённый, что враги испортили праздник, а товарищи почти все разбежались по сугробам, достал из мешка две хлопушки и разом дёрнул.

— Чтобы душу отвести, вместо закуски… - объяснил товарищу Данилова другой осоавиахимовец, которого взрывной волною выкинуло через окно в сугроб. А третий осоавиахимовец не попал в окно и в лепёшку расшибся о стену клуба. Такая катастрофа, то есть несчастье случилось в клубе Осоавиахима из-за того, что Коратыгин и Богомолова не раскололись сразу, по-хорошему.

Честно говоря, мы с Мишкой дивились, что печальный гражданин так точно помнит, кто кого стукнул и кто как кололся. Я даже подумал, не сочиняет ли он чего. Может, он совсем не дрался с хулиганами, только спугнул их, а по шее они ему сами дали - спасибо, осоавиахимовцы спасли. Но печальный гражданин был, конечно, не похож ни на ребят, которые присочиняют и, как говорится, свистят, ни на рыболова-любителя. Поэтому я спросил, как он столько помнит - это же не стихи!

— Такое не забывается, - ответил бывший Моделист. - Это как первый бой. И потом, я сразу писал протокол. То есть давал чекисту Данилову подробные показания, а уж он записывал.

Данилов записал показания Моделиста и Коратыгина и всё разузнал про признание Богомоловой. Коратыгин услыхал, что Богомолова и Тикакеев хотели сжечь его вместе с клубом, обругал их страшными словами и наговорил про них совсем уж гадостей. Но что случилось с портретами и с учителем Седых, он объяснить не смог даже чистосердечно. Тогда Данилову доложили про подорвавшихся осоавиахимовцев. Данилов горестно воскликнул:

— Что ж они так неаккуратно! Ни за грош!

Сам он был очень аккуратным, и горевал, если люди пропадали ни за грош, без подвига.

Данилов проверил свой револьвер ‘наган’ и пошёл арестовывать Лейбедева, который был учителем физики у Моделиста с Богомоловой и у погибших Семёновой с Краснопевцевым. Если бы с Даниловым рядом был Моделист, он бы не оставил чекиста одного. Но Моделист ещё ничего не знал, сразу же увезённый в больницу с сотрясением мозга, потому что его жестоко отходили (то есть побили) Тикакеев и Богомолова - чертячьими вилами и пожарным ведром. Он лежал в белой палате, ему было тошно в организме от сотрясения мозга и тошно на душе, оттого что Богомолова училась с ним в одной школе. Она была классом моложе и дружила с одними хулиганами - потому он её в маске и не узнал. Выходит, что это Моделист не распознал в Богомоловой врага и не увёл, пока не было поздно, с кривой дорожки. Ему ещё не сказали, что Сверчкова из другой школы и Краснопевцева с Семёновой из его собственной убила ‘Чёрная Рука’, к которой приложила руку и Богомолова, хотя сама Богомолова всё валила на сгоревшего Тикакеева.

Данилов явился к Лейбедеву чуть свет. С первого взгляда на комнату становилось ясно, что человек здесь живёт непростой, мутный. В комнате было много книг с корешками на чужих языках, по стенам висели старинные чёрно-белые картины, вроде как тушью нарисованные. Они изображали чудовищ и тощих людей, которым бы надо в санаторий или ещё куда.

— Что ж Данилов пошёл один? - правильно спросил Мишка. - Если Лейбедев такой опасный враг, он же мог выстрелить в Данилова сзади и сбежать!

Печальный гражданин объяснил, что начальник Данилова повёл себя близоруко. Он ругался, что если Седых уже разоблачён как главный бандит, нечего разводить на колу мочало. Мол, бандиты юлят и пытаются запачкать честных людей, если уж не удастся унести свои головы из-под грозы. Седых будет сидеть, а Лейбедева, сказал начальник, вызовем давать показания в общем порядке. Данилин догадался, что это роковая ошибка и что Лейбедева нельзя упускать, поэтому и пошёл к нему поскорее один.

— Какие у вас доказательства? - строго спросил его наглый Лейбедев. - Сами же видите, что негодяи убивают лучших людей города. А кого не убивают, на тех клевещут. Вы сами знаете, что старый большевик Седых арестован по голословному обвинению.

Но Данилов пригрозил, что застрелит Лейбедева на месте и даже стукнул его наганом. Лейбедев испугался, что даже ни перед кем не успеет похвастаться, и стал рассказывать всё по порядку, а Данилов, как говорится, мотал на ус.

Лейбедев любил работать с детьми. Мы с Мишкой даже удивились, что печальный гражданин сказал об этом совсем сурово. Ведь даже в кино говорят, что тем, кто детей не любит, в школе делать нечего. Но печальный гражданин имел в виду, что Лейбедев учил детей всяким нехорошим штукам, за что ему нет прощения. Ещё Лейбедев был англофилом, то есть любил Англию. Мы с Мишкой тоже не сразу поняли, что в этом плохого. Ведь наши люди должны любить весь мир - хоть Англию, хоть Америку. Мы же не шпионы, чтоб учить такой трудный язык и ненавидеть страну, где на нём говорят! Везде живут люди труда и дети. Да и разный зарубежный нетрудовой элемент, говорила нам Марья Ивановна, заслуживает снисхождения, поскольку они люди тёмные и как всё устроить, ещё не разобрались. Марья Ивановна вообще хорошая учительница, добрая и детей любит - не то, что Софья Власьевна.

Колоть Лейбедева было непросто. То есть он сам охотно рассказывал Данилову, что хотел, о чём-то начисто запирался, хоть коли, хоть не коли, а главное, наговорил Данилову таких ужасных вещей, что тот ходил сам не свой.

— И потерял веру в человечество, - прибавил печальный гражданин.

— Он тоже испортился? - спросил я, а сам надеялся, что это не так.

— И стал врагом? - прибавил Мишка, насупившись.

— Нет, он остался нашим человеком, - твёрдо сказал печальный гражданин. - Только жить ему стало совсем непросто.

Мы больше не стали спорить и спрашивать, как такое может быть, хоть это было совсем непонятно. Ведь наш человек да ещё отважный чекист не может не верить в человечество. Разве что какая-нибудь мещанка, у которой на полочке слоники, а в ушах качаются большие вишни. Хотя такие, наверное, тоже наши люди, иначе им пришлось бы туго.

Лейбедев выложил Данилову, что с самого начала ненавидел наше государство всеми силами своей души, что ‘Чёрную Руку’ придумал сам, но таких, как он, очень много.

‘Через четыре года

Здесь будет город-ад!’

— говорил, потирая руки, жестокий Лейбедев и гадко смеялся.

Данилов сказал преступнику, что теперь, когда Лейбедев выведен на чистую воду, непременно добьётся, чтобы освободили Седых. Лейбедев посмеялся и ответил со змеиной улыбкой:

— Не скажу, наш ли человек Седых. Сами догадайтесь. А вот Моделист - наш сообщник. Как и Шахматист, без которого было бы трудно совершать теракты против учеников не нашей школы.

Про Моделиста это, конечно же, была злобная клевета. С Лейбедевым он даже никогда не разговаривал иначе, как на уроках. Данилов Лейбедеву не поверил и сразу подумал, что должен навестить Моделиста в больнице и написать, куда надо, чтобы того поскорее приняли в комсомол. А вот Шахматист, хоть учился в другой школе, чуть ли не каждый день после уроков заходил к Лейбедеву и играл с ним в шахматы. Кто бы мог подумать, какие чёрные дела они при этом обсуждают. Шахматисту ничего не стоило так отвлекаться, потому что в футбол он не играл, домашние задания делал быстро, а в шахматы они с Лейбедевым играли на время, и Шахматист приходил к нему со своими знаменитыми на весь город шахматными часами. Однажды, когда Шахматист простудился, Лейбедев сам зашёл к нему одолжить эти часы и на следующий день сыграл на время в заводском клубе с учителем химии Седых. Седых выиграл.

Данилов хотел задать Лейбедеву ещё какой-то вопрос, но тот сказал, что может показать украденную схему секретного аэродрома. Сидели они за небольшим столом посредине комнаты. С каждой стороны в столе было по ящичку, и Лейбедев попробовал потянуть за ручку своего ящичка. Данилов погрозил ему наганом, но Лейбедев предложил:

— А вы со своей стороны откройте. Там другой план имеется. Такой, что пальчики оближете.

И назвал такое преступление, что волосы у Данилова встали дыбором. Данилов дёрнул ящик и провалился со стулом и ковром сквозь пол. Оказалось, от обоих ящичков вели верёвочки, а верёвочки, пропущенные в проволочные петельки за ножками стола и под половицами, поворачивали щеколду под люком. Внизу были пыльные чуланы. Данилов не растерялся, ухватился за край люка и не выпускал нагана. Лейбедев побоялся подбежать к Данилову, чтобы тот его не застрелил. Он взобрался на подоконник, распахнул форточку и спрыгнул. Данилов ловко выбрался из люка и подбежал к окну. Внизу была куча мёрзлого снега и битой наледи. Лейбедев знал, что до неё всего ничего, меньше взрослого роста. Но в кучу дворник воткнул железный лом, которым колол с утра наледь, а лом с налёту воткнулся в Лейбедева. Так Лейбедев получил поделом.

Данилов подумывал, что Лейбедев мог наврать и про Шахматиста. Ведь время стояло трудное, часто случались ошибки, а Лейбедеву было всё равно пропадать, лишь бы побольше набедокурить. Данилов решил до поры не разоблачать Шахматиста, а посмотреть, что тот будет делать. Это была роковая ошибка. Через два дня в заводском клубе состоялся новогодний шахматный турнир. Шахматист пришёл на него со своими шахматными часами, потому что клубные сломались ещё до матча Лейбедева с учителем Седых, и заводские требовали, чтобы школа помогла производству. На тридцать шестом ходу часы взорвались. Погибли Шахматист и Седых, которого выпустили из тюрьмы и попросили принять участие в турнире.

— Это чтобы все видели, что у нас ни за что не сажают, а тюрьмы такие, что и шахматисту не повредят, - объяснил печальный гражданин и стал совсем печальным.

Человеческих жертв было бы больше, но никто не толпился вокруг стола, потому что зрителей посадили в зале, а ходы на особой доске, вроде школьной, только в клеточку, показывал особый человек, перевешивая на гвоздиках фанерные фигурки. Его и зрителей в первом ряду немножко поранило.

Конечно, Данилин после такого несчастья месяц ходил совсем уж как мешком побитый. Но начальство премировало его новой просторной комнатой и пообещало наградить орденом.

— Даже самые скверные начальники иной раз устраивают людям хорошее, чтобы сделать друг другу гадость, - объяснил печальный гражданин. - Или чтобы сделать вид, что всё прошло по плану.

А поправившаяся Люба назвала Данилова героем и попросила поскорее взять её замуж. На её руках остались шрамы от ожогов, но это была не помеха.

Улицу, на которой убили Сверчкова, хотели назвать Малой Пионерской улицей, прежнюю Пионерскую - Большой, а ту, на которой выловили из колодца Краснопевцева и Семёнову, - Средней. Но потом Пионерской назвали улицу, где жил поэт Краснопевцев, хоть он был не пионером, а уже комсомольцем. Заводскому клубу, в котором погибли Седых и Шахматист, присвоили честное имя Партизана Седых. А клубу Осоавиахима присвоили имя сгоревшего с портретом Орденоносца Сайкина. Про злодеев сам директор завода сказал, что ихние чёрные имена надо забыть, и крепко хранить нашу Родину, а то ихние хозяева взад отберут наши фабрики и заводы, клубу присвоят имя Тикакеева, а плясать в нём будут Богомоловы и Коратыгины. После этого на трибуну поднялась работница Богомолова и попросила впредь писать её Комсомоловой, чтоб не путали честного человека с извергами и всякой шантрапой.

Наступила весна. Лучшие товарищи Данилова и Любины подруги поздравляли его с тем, что скоро его наградят орденом Красной Звезды, а сам он женится на Любе. На свадьбу к Данилову и Любе прибежал какой-то незнакомый октябрёнок и принёс будильник. Люба очень обрадовалась, потому что тогда с будильниками было непросто. Данилов хотел похвалить октябрёнка и спросить, кто он такой, но того и след простыл. Данилов вышел в коридор и выглянул из двери. Тут прогремел взрыв.

— Остался Данилов на свете один-одинёшенек… - произнёс печальный гражданин, будто рассказывал сказку.

Мишка даже глаза кулаком потёр, хотя сделал вид, что грозит этим кулаком проклятому октябрёнку и тем, кто его, наверное, подослал.

Я спросил:

— Их поймали?

Печальный гражданин ответил, что не знает. Начальство стало вновь обвинять чекиста Данилова в чём-то нехорошем. Данилов поблагодарил Моделиста за мужество в схватке с врагом и подарил ему часы, которые потом потерялись, ведь была война. В тот же день Данилов исчез. На мосту нашли его фуражку с ярко-синим верхом и кирпично-красным околышем. Решили, что он застрелился и упал в реку, а внизу уже начался ледоход и плыли тяжёлые льдины. Даниловское начальство написало своему начальству, что враг Данилов себя изобличил, то есть выдал. Но Моделист не сломался и верил, что Данилов спрятался от горя и несправедливости и начал новую жизнь, такую же смелую и честную, как прежняя.

— Вот так, ребята, вы и приобщились к истории, - сказал печальный гражданин и прибавил, как будто что-то неважное: - Мне пора. Не поминайте лихом.

Он встал и побрёл по бульвару.

Я хотел крикнуть ему: ‘До свиданья!’ - но посмотрел на Мишку, и понял, что не стоит.

— Мне кажется, он ещё старше, - сказал потихоньку Мишка, как только гражданин отошёл подальше и скрылся из виду. - Он не в восьмом классе тогда учился, а давно уже работал. Или слишком много страшных тайн знает, от этого так состарился.

А я сказал:

— Может, это был сам чекист Данилов?

Как мы с Мишкой снимались в кино

Седьмого ноября мы с Мишкой и со всеми нашими домашними пошли на демонстрацию трудящихся. Я думаю, довольно странно, что так принято говорить - ведь на демонстрации вместе с трудящимися ходят и учащиеся, и пенсионеры. Но с другой стороны, даже в школьных стихах говорится:

Трактористу слава в поле,

А твоя работа - в школе.

Труд твой тоже на виду.

Слава честному труду!

То есть учащиеся - те же трудящиеся. А пенсионеры были трудящимися раньше, иначе бы не получали трудовую пенсию.

Правда, в нашей стране попадаются ещё тунеядцы, на которых рисуют обидные карикатуры. Тунеядцы, конечно, тоже не прочь пойти на демонстрацию - им нравится шататься или, как ещё говорят, околачиваться там, где многолюдно и весело, хоть они этого веселья не заслужили. Но тунеядцев мало. К тому же их попугайские костюмы, платья и причёски слишком заметны, и трудящиеся, которые худо-бедно терпят слоняющихся тунеядцев на обычных праздниках, погнали бы их с такого весёлого, но серьёзного дела, как демонстрация. Поэтому если на демонстрации появляются тунеядцы, они, должно быть, приходят в обычной одежде, без пёстрых галстуков, аккуратно причёсанные, держатся в сторонке или, наоборот, в самой гуще и поют обычные хорошие песни, без кривляний и завываний, вместе со всеми, как те же хулиганы.

Утро выдалось на удивление погожее. Какой-нибудь писатель вроде Скребицкого - например, Мамин-Сибиряк или Соколов-Микитов - сочинил бы про него упражнение по русскому языку. Солнце светило, почти как на Первое мая. Трудящиеся граждане вышли на улицу в новых чёрных и тёмно-синих пальто нараспашку, сдвинув на затылки зелёные и коричневые шляпы. Трудящиеся гражданки тоже не застёгивали свои синие китайские плащи. Кое-кто был просто в пиджаке, а иные ребята шагали даже в одних клетчатых фланелевых рубашках или школьных гимнастёрках. Правда, понятно было, что они идут без старших, иначе те послали бы их одеться потеплее.

- Сто лет такого дня не бывало! - говорил весёлый инженер дядя Толя, наш сосед. Он скоро должен переехать на новую просторную квартиру, потому что прославился.

Мы с Мишкой шли в группе трудящихся, которая несла портрет товарища Георгия Георгиу-Дежа, и вместе с другими пели песню про родную винтовку и про бронепоезд, который стоит на запасном пути. В песне поётся "на запáсном", как будто с ошибкой, но мой папа нам объяснил, что так говорят железнодорожники - совсем как моряки, которые говорят "компáс" и "штормá". Потом запели песню про Катюшу, но на неё больше налегали трудящиеся гражданки.

Ноябрь тёк рекой нарядной по широкой мостовой, совсем как май. Вместе с трудящимися плыли красные знамёна и белые портреты, розовые цветы из папиросной бумаги на зелёных палках и воздушные шарики, похожие на разноцветные полупрозрачные икринки. На ребятах алели пионерские галстуки. Дошкольники сидели на плечах у взрослых и размахивали красными флажками. Какой-то военный в сером форменном пальто и фуражке с малиновым околышем узнал моего папу и крепко пожал ему руку.

А потом погода быстро испортилась. Подул ноябрьский ветер, набежали серые тучи, посыпалась из них ледяная крупа. У нас с Мишкой озябли руки и уши. Ребята в рубашках и граждане в пиджаках побежали домой. Моя сестра Майка сказала, что так и заболеть недолго, и мама велела мне застегнуться. Взрослые стали расходиться кто куда. Мои родители пошли в гости к тому военному с малиновым околышем. "Поговорить о былом", - сказал папа. Нас с Мишкой и мою сестру Майку повела по домам Мишкина мама.

На улицах оставалось ещё довольно много народу, но настроение у всех портилось на глазах из-за коварной погоды. Какой-то гражданин в новом чёрном двубортном пальто развернул на перекрёстке гармонь. Однако знакомый нам постовой сержант Бакланов подошёл к нему и сказал:

- Дядя, сдует! - и посоветовал идти домой.

Продавщицы мороженого, у которых было с утра весёлое, улыбчивое настроение и бойко расходился товар, нахмурились и жалели, что им по должности не положено сразу собраться и уйти.

Ветром с настоящей позёмкой по мостовой прокатило сорванный со стебля розовый бумажный цветок, словно до последнего державшийся на одном из чёрных деревьев. И стало ясно, что праздник заканчивается, хоть впереди вечерний салют, а золотая осень ушла безвозвратно. Конечно, меньше, чем через год, небо станет голубым по-осеннему, а деревья оденутся в золото и багрец. Но это будет уже другая осень, и мы поначалу даже будем ей не рады и погрустим об ушедшем лете.

Думая об этом, я нечаянно вздохнул, а Мишка хлопнул меня по плечу и пальцем показал на красный шарик в сером небе. Он летел навстречу низким зимним тучам. Понятно было, что он когда-нибудь лопнет или сдуется, как все остальные улетевшие воздушные шарики. Но мне представилось, что этот шарик залетит в холодную-прехолодную тучу, замёрзнет и расколется с ледяным звоном. И с неба посыплются красные осколки, вроде заледеневших лепестков. Я хотел сказать, что цветы печальны, когда падают, а шарики - когда улетают.

Но тут женский голос негромко, но совсем поблизости радостно произнёс:

- Какой кадр, Ника!

А мужской голос ответил:

- Да, берём!

Это были гражданин в сером плаще "реглан", со спрятанной застёжкой, и гражданка в красном пальто, ярком, как у моей сестры Майки, оба в очках. И шляпы на них были нарядные, прямо как у наших соседа и соседки со второго этажа: у него мягкая, с переливчатой лентой, а у неё - с сеточкой в чёрных кружочках вроде праздничного конфетти. Ещё у гражданина поверх пальто был накручен шарф, такой многоцветный, что гражданин в своих очках смахивал на интуриста или на закоренелого тунеядца, решившего сойти за доктора или учёного из кинофильма.

Гражданка в красном пальто сказала Мишкиной маме:

- Гражданка, ваши два мальчика очень киногеничны!

- То есть они отлично смотрелись бы на киноэкране, - тут же пояснил гражданин в цветастом шарфе, увидав, как Мишкина мама нахмурилась от непонятного слова.

Мишкина мама с подозрением ответила:

- Да вы и сами, граждане, хоть сейчас в артисты!

Она взяла Майку за руку и говорит нам с Мишкой:

- Идём!

Но гражданин в цветастом шарфе заявил напрямую:

- Мы не артисты. Мы киноработники. Сейчас мы ищем двух мальчиков для картины под рабочим названием "Приморская сказка".

- Не "Приморская", а "Седьмая", - поправила его гражданка.

- Ещё двадцать раз переиначат! - ответил ей гражданин, а дальше говорит: - Значительную часть материала мы снимем будущим летом в Ялте. Но сейчас нам предстоят съёмки в павильоне.

- Ваши мальчики идеально подходят на роли маленьких пажей! - перебила его гражданка, словно ей надо было непременно самой сообщить хорошее.

- Не пажей, а форейторов! - поправил её гражданин.

- Не должно быть по смете кареты! - упрямо ответила гражданка. - Вычеркнули. А пажи будут. На них держится сюжет.

Я обрадовался. Выходит, нас с Мишкой приглашают сниматься в кино, да ещё на нас держится сюжет - иначе говоря, без нас не обойдётся история. Это гораздо лучше, чем быть форейторами, которых в "Снежной королеве" сразу убили, так что я даже не понял, чем они занимались.

Правда, Мишкина мама ещё сильнее нахмурилась и строго, как милиционер, говорит:

- Граждане, предъявите ваши документы!

И Майка тоже нахмурилась, как бригадмиловец или просто бдительный гражданин, который выглядывает из-за красного милиционерского погона.

Киноработники ничуть не смутились и достали зелёные книжечки. Мишкина мама в них заглянула и спрашивает:

- А не повредит ли это учёбе? В соседней школе один мальчик солистом хора стал, в концертах пел, на радио. А потом съехал на двойки, совсем от рук отбился и теперь, говорят, с хулиганами связался, если не с кем похуже.

Я даже удивился. Ведь хулиганы терпеть не могут тех, кто поёт в хоре или занимается танцами, и всё время их задирают. А уж тем, кто ходит со скрипичным футляром, прямо житья не дают. Правда, певцы, певицы и, как говорится, творческая молодёжь бывают легкомысленны. Недаром, когда мы жили на даче, наш дачный участковый Клестов разбирался, не натворит ли чего Андрюшка из архитектурного со своими товарищами. В кино порой показывают, как такие зазнаются, ведут себя не лучше тунеядцев и связываются с жуликами и шпионами. Мишкина мама, конечно, тоже знает, что такое случается, поэтому и сказала про "кого похуже".

Мне даже стало немножко страшно, что киноработники пожмут плечами, скажут: "Всякое бывает! Следить нужно лучше за своими детьми!" Тогда Мишкина мама непременно бы ответила, что ей не нужен сын-двоечник и хулиган. Я пару раз слыхал, как она говорила это Мишке, а то и покрикивала. Но по правде Мишка приносил не двойки, а тройки, и хоть попал однажды мячом в окно квартиры, где живёт вредная соседка Раида Тимофеевна, стекла не разбил, ведь окно было настежь открыто.

Но гражданин киноработник ответил:

- Пробы у нас девятого числа. Приходите. Я так вижу, что мы возьмём ваших мальчиков без проб. Невелики птицы, чтобы плёнку на них расходовать. Костюмы нужного размера имеются - остались после закрытого фильма "Принц и нищий".

- Если размер чуть-чуть не тот - ничего страшного, - поддержала его киноработница. - Они с буфиками.

- И с гульфиками! - прибавил киноработник и усмехнулся.

Киноработница глянула на него с укоризной, чтоб не отвлекался от дела, и киноработник, что называется, поехал дальше:

- В тот же день мы можем снять сцену на дворцовой лестнице. Как раз будут все в сборе: и артист Плевакин, и артистка Жевако, и юная надежда нашего кино Надежда Зяблова.

Мишкина мама ответила, что артист Плевакин - это хорошо, артистка Жевако - это ещё лучше, а про Надежду Зяблову она пока не слыхала, но если она такая надежда, то это просто замечательно.

- А потом, - продолжил киноработник, - чтобы ребят не отрывать от школьного процесса, мы в воскресенье снимаем сцену "Шествие пажей". В ней должно участвовать двенадцать школьников в костюмах пажей и двенадцать барабанщиков из музыкального суворовского училища. Этак всё будет: туррр... ру... тра-та-та, та-та-та... И ещё о двух или трёх съёмочных днях вам сообщат дополнительно.

Тогда Мишкина мама спросила:

- А как же Ялта? С кем ребятишки поедут?

Киноработница успокоила её, объяснив, что в Ялту поедут летом только взрослые, а детей отснимут в павильоне, где они будут в целости и сохранности.

- Тогда я согласна, - сказала, вздохнув, Мишкина мама. - Только тут один мальчик мой, а другой - соседкин. Надо бы у его родителей позволения спросить.

- Спросим! - ответил киноработник. - Спрашиваю при вас, гражданка, номер их телефона, если имеется.

Я назвал наш телефонный номер, но сказал, что лучше позвонить нам завтра - ведь родители могли задержаться в гостях у военного с малиновым околышем.

Киноработник достал записную книжку с вечной ручкой и записал телефонный номер, наши адреса и как звать нас с Мишкой и наших родителей; а Мишкиной маме, чтобы видно было, что он не жулик, дал две картонные визитные карточки, на которых было напечатано - не на машинке, а словно в книге: "Никандр Эдмондович Коган-Стороженко, ассистент режиссёра" и как его найти. Звали его совсем как артиста - разве что циркового. А киноработница сказала, сколько денег получит каждый из нас на брата за каждый съёмочный день.

- А девочка вам не нужна? - спросила обиженно Майка.

- Увы, нет, - ответил киноработник.

- По девочкам лимит сметы исчерпан! - сказала киноработница противным голосом, каким обычно продавщицы и медсёстры в поликлиниках объявляют: "Больше не занимать!"

Майка зашмыгала носом, и ясно было, что она вот-вот разревётся. Но киноработник попросил её прислать со мною на киностудию свою фотокарточку и пообещал, что обязательно положит эту карточку в картотеку, где хранятся надписанные фотографии артистов, ожидающих, что их позовут в какой-нибудь фильм. А киноработница прибавила, что сама расскажет режиссёру про Майку, у которой такой киногеничный брат, уже попавший в картину.

Майка успокоилась, но попросила:

- Только вы, пожалуйста, самому главному режиссёру скажите!

На следующий день я рассказал родителям, что с нами приключилось, а Майка поддакивала. Родители сначала хмурились, совсем как Мишкина мама, потому что киноработники, разумеется, тоже оказываются жуликами или кем похуже. Мы с Мишкой и сами знали, что враг может скрываться под личиной не только физрука, но даже учителя физики.

Но я объяснил, как дело было, моя мама зашла к Мишкиной, а та всё подтвердила и отдала ей одну из визитных карточек Никандра Эдмондовича. Папа глянул на карточку, так, будто бы это была упаковка таблеток, и он разбирался: от головы они, от живота или вовсе просроченные. Потом он позвонил киноработнику по указанному номеру, всё разузнал и сказал, что мы с Мишкой можем дебютировать в советском кино.

- И всё равно, больше никогда не заговаривайте на улице с неизвестными! - строго сказала мама.

Я не стал спорить. Вообще мама права. С неизвестными заговаривать не стоит, ведь это могут быть обыкновенные жулики, которые ловко, что называется, заговаривают зубы. Просто у меня судьба такая: если ко мне обращаются неизвестный гражданин или гражданка, они без обмана спрашивают, как пройти - например, в мастерскую "Ремонт обуви". Или рассказывают удивительную историю, как про чекиста Данилова. Поэтому я, как говорится, действую по обстоятельствам, как поступал тот же Данилов.

Погода стояла холодная, но ясная. Мы с Мишкой встретились во дворе и потихоньку порадовались, что родители нам разрешают сниматься в кино. Мы никому об этом не говорили, чтобы раньше времени не задаваться. Таким хвастунам всегда не везёт, и один из Мишкиных соседей был сурово наказан жизнью. Он слишком много болтал о том, что его назначат начальником на место какого-то Парамонова и тогда уж дадут отдельную квартиру. Ничего он так и не получил и долго ходил, как мешком побитый, от огорчения и стыда. Мы с Мишкой, наученные его несладким опытом, виду не подавали и просто поиграли с ребятами в футбол напоследок, ведь уже на носу зима, и в пальто на вате и шапке с ушами за мячом особо не погоняешь.

Девятого числа киноработник Никандр Эдмондович позвонил нам по телефону и сказал, что за мною и Мишкой выслали машину. Я оделся и побежал за Мишкой, у которого в квартире нет телефона. Я боялся, как бы Мишка не простыл из-за футбола, но всё оказалось в порядке.

Мы с Мишкой присели у моего подъезда на скамеечку и стали ждать. Скамейка была холодная, потому что ночью случились первые заморозки. По небу ползли совсем уже зимние серые тучи. Понятно было, что из них пойдёт не дождь, а мокрый ноябрьский снег. И было грустно, что лето прошло, и золотая осень закончилась, и дряхлая старость, наверное, подбирается к людям так же, как промозглый ноябрь. И какой-нибудь красивый круглый юбилей, какой устраивают заслуженным и прославившимся людям - вроде как праздник 7 Ноября в эту печальную погоду. Только жизнь когда-нибудь кончается, а за ноябрём приходит снежный декабрь, а за ним - весёлый Новый Год и январские каникулы. Так что всё не так уж плохо.

Тут во двор въехала серая "Победа". Шофёр, весёлый, в кожаной кепке из клинышков приоткрыл дверцу и кричит:

- Ребята, это вы в "Весёлую сказку"?

- Да, - говорим. - В "Сказку". Только не в "Весёлую", а в "Приморскую". Или в "Седьмую".

Сели в машину и поехали. Мишка, правда, сообразил проверить и спросил, точно ли это на киностудию. Вдруг "Весёлая сказка" - это детский санаторий или какая-нибудь лесная школа, которой грозит нам Софья Власьевна, если в классе непорядок или кто-то сморозит совсем уж смешную ошибку.

- У нас на киностудии та ещё лесная школа! - обернувшись, подмигнул шофёр. - Друг друга едят со шкуркой, тем и сыты.

Признаться, я даже немножко удивился, чтобы не сказать "обиделся". Я-то думал, киноработники пришлют за нами длинную чёрную машину, как у капитана Воронова, только с белой надписью "Киносъёмочная". А это была обыкновенная серая "Победа", вроде такси, только без белых шашечек. Вдобавок неновая, немножко помятая, и мотор у неё, как видно, барахлил. Когда мы останавливались на красный свет, "Победа" не сразу трогалась с места. Сзади нам бибикали. Шофёр щёлкал рычагами, рычал мотором и часто повторял "Ёлки-палки!" (когда машина стопорилась) или "Ёлочки зелёные!" (когда она с фырчанием всё-таки трогалась).

Зато шофёр знал много интересного про автомобили. Он рассказал нам, что скоро выпускают, если уже не выпустили, особый автомобиль "Победа". Он приподнят над колёсами, потому что у него высокие рессоры, будто бы он стоит на цыпочках. И все четыре колеса у него ведущие, то есть крутятся от мотора, как у автомобиля "козёл" или у американского "козла" "виллис" (его нам поставляли американские империалисты, когда мы вместе с американскими трудящимися воевали против фашизма). В нашем "козле" холодно и тряско, а "виллис" уже устарел, так что наша "Победа", у которой вращаются все четыре колеса, себя ого как покажет!

Киностудия оказалась целым городком, похожим сразу на клуб "Карбоксилазник" и на завод - с проходной, про которую сочиняют стихи и песни, с просторными цехами, с ругучими рабочими в клетчатых рубашках, толкающими гружёные тележки, и с инженерами в полосатых галстуках и с вечными ручками в нагрудном кармане пиджака. Даже странно, что про киностудию ещё не сочинили песен, хотя кинокартину сняли и показывают перед Первым мая.

Шофёр объяснил дежурному милиционеру, что мы будем сниматься в картине "Морская басня". Мы стали его поправлять, но шофёр и милиционер только посмеялись и перемигнулись.

Шофёр отвёл нас к киноработнице, с которой мы познакомились позавчера.

Сначала мы даже немножко растерялись, потому что шли по длинному коридору вроде школьного, и никаких чудес не было видно. Мы думали, что нам нужно зайти в один из кабинетов, и там будет проверка вроде экзамена. Но киноработница сама попалась нам навстречу в коридоре. Она была в зелёном костюме и рыжая. Если бы она была не такая яркая, её можно было бы принять за завуча.

Киноработница рассмотрела нас без пальто и кепок и сказала, что мы хоть сейчас можем сниматься, если будем слушаться и хорошо себя вести. Мы ответили, что по поведению и прилежанию у меня круглые пятёрки, а у Мишки - твёрдые четвёрки, и предложили почитать наизусть какие-нибудь стихи. Я ведь на всякий случай дома повторил, что знал, а Мишка с мамой, оказывается, два дня разучивал стихотворения Маяковского "Конь-огонь", "Майская песенка" и про винтовки новые. Про винтовки новые я слыхал песню в конце кинофильма "Тимур и его команда" и не знал, что эти стихи тоже сочинил Владимир Владимирович Маяковский.

Но киноработница сказала, что ничего читать не нужно, слов у нас всё равно не будет. Надо только хлопать глазами в одной сцене, как мы хлопали, когда киноработники пригласили нас на съёмки - только смешнее, режиссёр научит. А в другой сцене потребуется просто глядеть в оба, как на красный шарик в сером небе.

Она повела нас по коридорам, и мы уже больше не тревожились, потому что киностудия и в самом деле оказалась похожей не на школу, а на клуб "Карбоксилазник" и даже на кулисы цирка. Навстречу нам попалась уже знакомая девушка-дрессировщица с разноцветными пуделями. Я рассказал обо всём этом киноработнице и ещё о том, как мы однажды ездили с мамой поездом, когда я был дошкольником. До того случая мы ездили поездом раз или два, и я запомнил, как здорово глядеть всю дорогу в окно. А тут мы зашли в вокзал, и он был до того похож на метро, что я испугался, решив, что на этот раз мы поедем под землёй и ничего я не увижу.

Киноработница ответила, что я очень наблюдателен, у меня богатая фантазия и говорю я распространёнными предложениями - наверное, оттого что много читаю. Она прибавила, что всё это очень хорошо и полезно, хотя не так уж и важно для работы в кино. Я немножко порадовался, и не стал ей говорить, что огорчился из-за роли без слов. Я надеялся, что роль будет хоть и без слов, но с каким-нибудь геройским подвигом, вроде нашей с Мишкой отчаянной пулемётной стрельбы в пионерлагерном спектакле "Красные звёзды". Потом оказалось, что Мишка тоже так думал, только огорчился сильнее - ведь ему никто не сказал, что у него развитая речь и богатая фантазия.

Киноработница привела нас в костюмерную, то есть в полутёмную кладовую вроде большого гардероба, где висели костюмы разных времён, будто бы киностудия работала уже не одно столетие и на неё приходили самые разные люди, раздевались и исчезали в пропасти забвенья. Мне даже стало страшно, что мы с Мишкой сейчас тоже пропадём навеки, останется только наша школьная форма. Но я тут же вспомнил, что это, как говорится, морок, и порадовался, что у меня и вправду богатая фантазия и стихов я знаю много.

Киноработница сказала, что нужны два костюма пажей к "Принцу и нищему". Костюмерша принесла нам два одинаковых костюма, как на картинке: красный камзол, красные штаны, красные туфли, красный берет с белым пером. Верхние части рукавов и короткие штанины были как у клоуна-дрессировщика Бегемотова - шарами с белыми разрезами, похожими на раскладные игрушки из папиросной бумаги. К штанам полагались длинные, как у девчонок, белые чулки, а к камзолу пришит был красный с белой подкладкой плащик-пелеринка.

Мишка посмотрел на всё это добро с сомнением и сказал, что надеялся на рыцарские латы. А мне костюм понравился, хотя к нему не хватало шпаги, и хорошо было бы широкополую шляпу вместо берета - ведь береты носят девчонки и часто извиняющиеся дяденьки в очках, которым надоело, что их называют "шляпами". В общем, не знаю, какие в этом закрытом фильме были нищие, но мы с Мишкой сошли бы за принцев. Туфли, правда, оказались нам великоваты, и костюмерша затолкала в них комки газеты.

Мы оделись, и киноработница повела нас в просторный съёмочный павильон, похожий на цирк и театр, вместе расположившиеся в заводском цеху. Местами в нём царил полумрак, а местами горели разные лампы, фонари и прожекторы.

Мишка сказал:

- Жалко, что мы этот павильон снаружи не рассмотрели! Наверное, он красивый, как на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке.

Я говорю:

- Ничего, нам его потом покажут. И ещё много чего. Главное - остальным кинематографистам понравиться.

Не знаю, кому из кинематографистов мы понравились, а кому нет. Кажется, на нас почти никто не обратил внимания. Главное, что их начальник, режиссёр Карп Савельевич, очень гордый, с усиками, сказал:

- Есть пионеры? Хорошо, снимаем сцену на лестнице!

Нас с Мишкой без особых разговоров поставили на верхнюю ступеньку дворцовой лестницы высотой с двухэтажный дом. Она казалась каменной, но была деревянная, и ступеньки на ней скрипели. За нашими спинами были фанерные двери в две створки с ручками-кольцами из золотого папье-маше. Мишка хотел потянуть за кольцо, но режиссёр Карп Савельевич, сидевший внизу на стуле, закричал на Мишку в жестяную воронку:

- Ёлки-палки, загремишь! Нам что - в тюрьму за тебя садиться с товарищем Гамбургом?

Товарищ Гамбург - это не дирижёр, а директор картины, вроде завхоза. Нам объяснили, что если на съёмках кто-нибудь убьётся или покалечится, ему за всё отвечать вместе с режиссёром. Но товарищ Гамбург всё предусмотрел: двери с другой стороны были заложены шваброй, а под ними были навалены тюфяки, как для принцессы на горошине - ведь за дверями ничего не было, сразу обрыв, хоть поставь эту лестницу на краю бассейна и прыгай.

Карп Савельевич был очень ругучим, вроде нервного словесника Прибабашкина. Этот учитель немножко инвалид и одной ногой на пенсии, он преподаёт литературу только у старшеклассников, но все сквозь двери слышат, как он ругает их не лесной школой, а гораздо хуже, как бранятся только хулиганы и несознательные рабочие. Про Прибабашкина говорят, что ему самому место в этой лесной школе. Режиссёр Карп Савельевич тоже на всех ругался, как несознательный рабочий, но обижаться на крикливого режиссёра было ни к чему. Наоборот, мы с Мишкой, как было сказано в одной книге, крепко поверили в нашу счастливую звезду, то есть нам везло по всем статьям. Карп Савельевич начал работу с нами с важной сцены, от которой зависело, чем дело закончится, и мы сразу, как говорится, попали в кадр со знаменитыми артистами. Артистка Жевако играла добрую повариху, артист Плевакин - злого королевского советника, а восходящая надежда нашего кино Надежда Зяблова - капризную принцессу.

Оказалось, что Плевакин - тот самый долговязый и длинноносый артист, который часто играет фашистов и жуликов. А Жевако - артистка с перманентом, которую мы видели в кинокартинах про любовь и производство. Надежду Зяблову мы тоже узнали, ведь она вышла в костюме принцессы с головой, туго замотанной в белую косынку по самое лицо, а раньше мы видали её в фильме, где она лежала в больнице, точно так же перевязанная обычным бинтом. Только тут поверх белой косынки на ней был атласный колпак.

- Как на колдуне! - шепнул Мишка, но я шикнул, чтоб он не говорил ерунды.

Принцесса подымалась по лестнице в королевские покои, так что её хвост волочился по ступенькам. Злой советник пританцовывал рядом, он советовался с принцессой и врал, а под мышкой у него была папка. Из папки торчал важный документ (режиссёр говорил "тугамент", но мы его не поправляли). Повариха кралась позади и должна была вытащить у советника этот документ, от которого зависела победа добра над злом или наоборот.

Мы с Мишкой стояли на лестнице, вроде как в почётном карауле. Мы всё видели, но не выдавали повариху. По сценарию нас уже предупредили, что надо быть с нею заодно, иначе зло победит. Но предупреждали нас у фонтана, в сцене, которую должны были снимать потом, в другой день. Кинокартины часто снимают задом наперёд, а позже склеивают, как положено. Это называется "монтаж".

Повариха ловко вытащила у советника документ, и режиссёр всех нас похвалил в свою трубу, громко сказав:

- Филигранная работа! Как у меня в Невинномысске на вокзале!

Многие засмеялись, и мы с Мишкой решили, что одну сцену уже сняли, и теперь мы будем сниматься в следующей. Мы спустились с лестницы, как герои, сделавшие важный первый шаг - может быть, самый важный в нашей жизни, связанной теперь с кино.

Но не тут-то было. Оказывается, артисты сцену на лестнице только репетировали, чтобы не портить сразу плёнку.

Режиссёр на нас ругнулся, совсем как вожатая Наташа, с которой мы летом репетировали спектакль в пионерлагере, потом, нахохленный на своём стуле, оглядел площадку, как индюк - птичий двор, и объявил:

- Снимаем! "Сказка шахматных часов. Лестница"!

- Карп Савельевич, почему "Шахматных часов"? - удивилась киноработница.

- Теперь там вся соль в часах, - объяснил режиссёр. - Сергей Владимирович перед выходными прислал новый вариант сценария.

- Часы были, - подтвердила киноработница. - А шахмат не было.

- За выходные появились, - ответил режиссёр, зевая. - Теперь там вся сила в шахматах.

- Но ведь всё уже утверждено! - запричитала киноработница, прямо как бюрократы-чинодралы в фильмах о новаторах. - Где в смете шахматы?

- Будут! - сказал режиссёр. - Раз Сергей Владимирович написал, значит будут!

- Беда с этими лауреатами! - охнула киноработница. - Ставят невыполнимые планы!

- Не так лауреаты, как секретари, - поправил режиссёр. - И шёпотом прибавил: - Особенно первые.

Тут режиссёр, не вставая со стула, вытянул шею и стал похож уже не на индюка, а на главного петуха птичьего двора, многоцветного и голосистого. Он скомандовал:

- По местам! - и на нас с Мишкой прикрикнул особо: - Пионеры! У кого головокружение от успехов?

Мы встали на вершине лестницы, остальные артисты - внизу, и грозный Карп Савельевич снова скомандовал:

- Да будет свет!

И на площадке, и без того светлой от разных ламп, зажглись яркие прожекторы и ослепили нас, как фашистов, хоть мы хорошие люди, советские.

Между Карпом Савельевичем и артистами вышла другая киноработница, помоложе, в белой кофточке, с деревянной хлопушкой вроде шлагбаума и объявила название фильма, сцену "Лестница" и дубль один, то есть первую попытку эту сцену снять. Киноработница щёлкнула хлопушкой, а хлопушка была приделана к чёрной дощечке вроде классной, но совсем маленькой, будто для кукол. На доске было написано "Лестница-1". Когда снимают кино, многое не получается с первого или даже с десятого раза. А ещё несколько дублей снимают на случай, если плёнка окажется бракованной или режиссёр сам не знает, как ему больше понравится. Поэтому, чтобы не запутаться при монтаже, в начале каждого кусочка снимают чёрную доску с названием сцены и номером дубля.

Карп Савельевич скомандовал:

- Внимание! Мотор!

Это значит, заработал мотор в кинокамере, и начала расходоваться ценная для государства цветная киноплёнка.

Тут оказалось, что на съёмочной площадке что-то не клеится. Сначала мы жмурились от света жарких прожекторов, без которых, оказывается, нельзя снимать кино. Режиссёр то и дело покрикивал на нас, кричал в воронку: "Опять скукожились!" - и, совсем как шофёр, часто повторял: "Ёлки-палки!" Понятно, что он злился, ведь каждый раз, когда мы или другие артисты ошибались, приходилось работать заново: киноработница объявляла дубль два или там четыре, а Карп Савельевич давал опять команду запустить мотор, совсем как морской капитан. Мишка даже пошутил, что режиссёру лучше говорить: "Полный вперёд!" и "Стоп машина!"

Мы с Мишкой быстро привыкли к ругани Карпа Савельевича, да и ругался он ведь не на школьников, а на киноработников, которые без этого сами вели бы себя, как несознательные рабочие с карикатур. А мы с Мишкой уже считали себя киноработниками и немножко гордились, что трудимся сознательно, с полной отдачей, и нам от режиссёра достаётся меньше других. Мишка потихоньку мне сказал, что быть режиссёром, оказывается, потруднее, чем бригадиром. А я подумал, что чем интереснее и ответственнее работа у начальника, тем больше ему приходиться ругаться, и даже страшно, каково приходится министрам.

Мы научились не жмуриться, но потели, как будто бежали в пальто на вате, и Мишка не вовремя вытер потное лицо. Режиссёр выругался про какой-то батон и скомандовал, чтобы снимали следующий дубль, то есть всё сначала.

Однажды всё получилось, но у кинооператора в кинокамере порвалась киноплёнка, и Карп Савельевич ругнул какого-то кота - наверное, чёрного, который перешёл всем дорогу, пока мы с Мишкой ещё не появились на площадке.

Потом перегорела прожекторная лампа, и под рукой замены отчего-то не нашлось. Режиссёр сказал про какие-то пассатижи, и электрик побежал за пассатижами и лампой - наверное, в дальний чулан.

Он долго не возвращался, а когда вернулся и вкрутил, оказалось, что пропал артист Плевакин. Режиссёр вспомнил про какую-то дивизию и велел его искать поскорее.

Поскорее не получилось. Когда Плевакин вернулся и о чём-то поговорил с режиссёром, тот сказал: "Ёлки-палки, снимаем сцену у фонтана!"

Плевакин ушёл - видимо, он у режиссёра срочно отпросился. А все остальные пошли к фонтану, на другой конец павильона, и камеру туда покатили, но не тут-то было. Оказалось, что другой режиссёр тоже снимает сцену у фонтана, и у него ещё полгода назад было записано, что снимать её он будет девятого ноября.

Карп Савельевич тяжёло вздохнул и сказал:

- Нет, я не могу так работать!

Тут вдобавок подошёл знакомый нам киноработник Никандр Эдмондович и говорит:

- Карп Савельевич, львов не дают, Чувякинский простудился после творческого вечера, а Рудакера зарезали.

- Трамваем? - тревожно спросил Карп Савельевич.

- Нет, комиссия.

- А я уж испугался, что из-за хламиды с малахаем! - непонятно сказал режиссёр. Он хотел, должно быть, сделать вид, что успокоился, но снова стал похож на индюка, потому что от злости покраснел, как рак с бычьими глазами.

Вдобавок ещё какая-то киноработница закричала:

- Брынзу привезли! Кто заказывал брынзу?

И многие побежали за брынзой.

- Вот так и работаем! - сказал Карп Савельевич нам с Мишкой и артистке Зябловой.

Зяблова очень-очень попросила режиссёра не расстраиваться, это ему понравилось, и он говорит нам с Мишкой уже бодрым голосом:

- Готовьтесь к воскресенью. Будем снимать "Шествие апашей". - (Так он отчего-то называл "Шествие пажей"). - У вас подходящие физиономии для первой шеренги. Постарайтесь не простудиться и не приходите с фонарём под глазом, как иные любимцы публики и заслуженные республики.

Артистка Жевако потупилась. Вряд ли она когда-нибудь приходила с фонарём под глазом, но, видимо, знала, о ком говорит Карп Савельевич.

Мы с Мишкой пообещали не простужаться и не хулиганить. А я спросил, что такое "закрытый фильм". Оказалось, что это фильм, который снимали-снимали, да и бросили, потому что работа не заладилась. Но не как сегодня - такое на киностудии через день.

Мишка говорит:

- А я-то думал, это фильм, который сняли, но решили никому не показывать, потому что плохо вышел.

- Такое тоже случается, но редко, - сказал режиссёр. - На плохие фильмы тоже ходят зрители и порой даже лучше, чем на хорошие. Государство возвращает истраченные деньги, а людям какое-никакое развлечение. Это же наше кино, советское. Даже от плохого фильма особого вреда не будет. Пользы, впрочем, тоже.

Мы спросили, от каких фильмов бывает вред - от заграничных?

- От тех заграничных фильмов, что показывают на наших экранах, тоже особого вреда не бывает, - ответил режиссёр. - В них, правда, показывают красивую жизнь и всякие глупости и жестокости. Не слишком, но всё-таки. Но ведь на морально неустойчивых, разложившихся тунеядцев повлиять отрицательно может вообще всё, что угодно. Им хоть Бальзака дай - они в нём найдут всё то же самое, что в Мопассане. Такие даже из Пушкина вынесут лишь три карты, вдову Клико и тёмно-вишнёвую шаль. А по-настоящему вредных заграничных фильмов, где сплошные пороки и ужасы, у нас не показывают - заботятся о трудящихся. Ведь мы знаем, что забота состоит не только в том, что дать, но и в том, что не давать.

Артистка Надежда Зяблова сказала с восхищением:

- Карп Савельевич, вы сами как положительный киногерой!

- Я читаю курс киноэтики, - непонятно ответил Карп Савельевич. - Но реальность должна быть гибче теории.

И они с Надеждой Зябловой пошли, обсуждая какого-то Михаила Ильича, который был, да весь вышел. А с нами даже не попрощались.

Мы с Мишкой поняли, что наши киноработники должны бы отвести нас переодеться, а потом отправить с шофёром домой. Но, как на грех, все ушли за брынзой.

Мишка насупился и сказал обиженно:

- Мама про таких говорит: "Это не гостеприимный дом, а странноприимный". Так и пойдём, несолоно хлебавши и солнцем палимы, как ходоки.

Я поправил:

- Не ходоки, а бурлаки. Ходоков наверняка накормили. Ленин бы их иначе не отпустил. - И спрашиваю: - А что такое странноприимный дом?

Мишка плечами пожал, но ответил:

- Мама говорит: это там, где ложатся да помирают.

Но ложиться и помирать нам точно было рановато - пускай мир кино оказался совсем не таким приветливым, как мы сначала на радостях решили. В павильоне кипела жизнь, и мы с Мишкой пошли посмотреть на неё из мрака. Мишка заодно спросил, что такое рампа. Я ответил: "Не знаю", - и Мишка предположил, что это, наверное, там, где горят лампы. Я сказал, что рампа не в кино, а в театре, а Мишка ответили, что и здесь и там одна и та же ерунда, только в кино ещё и плёнка рвётся.

Рядом снимали картину про нашу сегодняшнюю трудовую жизнь. Декорация к нему была как совершенно обычная квартира, только попросторней. Какие-то молодые люди в обыкновенных рубашках и пиджаках и девушки в обыкновенных платьях спорили об экзаменах и выборе трудового пути. Один из них был модник, как с карикатуры, в остроносых ботинках и пёстром галстуке с тупым концом. Сразу было ясно, что он тунеядец или, как ещё говорят, искатель лёгкой жизни. Он попал на кривую дорожку и теперь его надо остерегаться, как заразного больного. Но в наших фильмах настоящие товарищи приходят на помощь и заразным больным, так что для модника ещё не всё было потеряно, если он, конечно, не свернёт с кривой дорожки на настоящий преступный путь.

Чуть подальше снимали фильм о борьбе с жульём. Красивый актёр в кителе комиссара милиции бродил по кабинету и объяснял красноносому лохматому жулику, в чём тот виноват и как нескладно отвирается. Жулик сипло отвечал:

- В самую точку, гражданин начальник! - и под конец согласился написать всё, как было, но попросил, чтобы его признание считали чистосердечным.

У дверей стоял сердитый милиционер, с погонами капитана и курносый. Он фыркнул и сказал разоблачённому жулику, что раньше надо было раскаиваться, но комиссар ответил, что раскаяться никогда не поздно, хотя чем раньше, тем лучше.

Мы с Мишкой надеялись, что киноработники из этих картин обратят на нас внимание. Но никто из них к нам не подошёл - наверное, из-за костюмов, ведь они снимали фильмы про нашу советскую жизнь, где нет ни принцев, ни нищих, ни пажей, ни форейторов. Зато за окнами декораций в этих фильмах маячат нарисованные дома-дворцы, которыми вот-вот будут застроены все города нашей страны, для чего даже велели строить чуть попроще, лишь бы скорее.

Тогда мы решили пойти назад. Но не так, как обычно разворачиваются и уходят домой. Во-первых, мы не могли сообразить, в какой стороне костюмерная. Во-вторых, мы и спрашивать не хотели, ведь, когда решаешь уйти и начинаешь искать дорогу назад, может найтись что-то совсем другое и очень интересное. Все рыболовы знают, что клевать начинает, когда уже готовишься сматывать удочки - правда, не всегда.

И вот мы с Мишкой побрели, куда глаза глядят. Между собой мы говорили, что нам нужно только сдать красные костюмы пажей и забрать наши ботинки, школьную форму и пальто с фуражками, а сами надеялись, что выйдем, как говорится, на какого-нибудь ловца. И так через какой-то коридор, по которому на тележке везли обыкновенный комод, мы вышли в павильон, где из разных нехитрых материалов были устроены серые скалы, а между ними росли древние хвощи, как в книжке про доисторических ящеров и первоптиц. Между хвощами спиной к спине стояли два человека в костюмах вроде водолазных, но я догадался, что это космонавты - путешественники, летающие в космическое пространство. На космонавтов наступали какие-то рогатые болваны - железные или, скорее, алюминиевые. Двигались они, как заводные, но довольно ловко размахивали секирами. Космонавты отбивались ещё ловчее - они где-то раздобыли мечи с удивительными клинками: один с ярко-красным, другой с ярко-зелёным, словно со светящейся рекламы "Летайте самолётами "Аэрофлота"!" или "Лучшие спутники чая".

Бой снимали разом две кинокамеры: одна стояла на полу павильона, а другая - на стреле подвижной вышки вроде небольшого подъёмного крана.

Один из рогачей повалился и покатился по валунам, сделанным из картонок и мешков.

- Всё фехтуются, фехтуются... - проворчала уборщица, проходя мимо нас со шваброй и ведром. - На Ялтинской киностудии так одного насмерть зафехтовали!

Но рогатые всё равно окружили космонавтов, и силы были не равны.

- Эх! - сказал Мишка. - Наверняка наших враги окружили - по рогам видно. Помочь бы!

Тут подходит к нам какой-то киноработник, довольно молодой, симпатичный, в коричневой куртке и безо всяких усиков. И говорит:

- А почему бы и нет? Откуда вы, ребята?

Мы рассказали.

- А что, если мы введём вас в пару-тройку сцен? - говорит киноработник, оказавшийся режиссёром Павлом Владимировичем. - У принцессы могут быть пажи.

Он подозвал ещё нескольких киноработников.

- Сейчас допишу! - сказал один. - Я за машинкой!

- Принцесса в голубом и оранжевом, а фрейлины у неё в зелёном с жёлтым, - сказала киноработница, видимо, занимавшаяся в этом фильме костюмами.

- Вот и пускай пажи будут в красном с белым! - сказал режиссёр Павел Владимирович. - Выдайте ребятам шапочки, которые малы придворным. И воротники сделайте серебристые, как у всех.

Киноработница по костюмам отвела нас с Мишкой в сторонку и выдала нам вместо беретов похожие на короны шапочки из серебряной бумаги. Из такой мастерят ёлочные игрушки, хотя обычно обходятся бумагой из чайных пачек. А из двух нетронутых листов киноработница в два счёта выкроила нам с Мишкой серебряные воротники-нагрудники, углом вперёд, и булавками приколола их поверх наших воротничков. А ещё из одного листа она свернула нам серебряные манжеты, так что мы стали сами себе казаться наполовину железными и громыхающими на ходу.

Мы пригромыхали к режиссёру Павлу Владимировичу. Он снимал новый кадр того же боя. Оказывается, кадром в кино называется не только квадратик плёнки, но ещё и кусок фильма, снятый без остановки, не склеенный из кусочков. Самая маленькая сцена может состоять из разных кадров, когда на экране показывают одного киногероя, а потом изображение мигает, и появляется другой человек, прицелившийся из пистолета, или первый, снятый со спины, или со свистом летящая злодейская пуля.

К нашим космонавтам пришёл на выручку электромеханический человек, иначе говоря - робот. Он крушил врагов прямо голыми руками, делая, как говорится в былинах, то улицу, то переулочек. Рогатые враги, оказалось, тоже были электромеханическими роботами, но не такими крепкими, как наш, и космонавты стали их теснить.

Режиссёр Павел Владимирович объяснил, что это снимается научно-фантастический фильм о том, как через несколько лет наши космонавты вместе с американскими полетят на Венеру. Планета Венера, как известно, всегда затянута густыми облаками. Ни в один телескоп не видно, что под ними происходит. Когда космический корабль "Вега" совершил посадку, выяснилось, что на Венере близкое солнце радужно просвечивает сквозь тучи, у деревьев синие листья и обитают люди. Они как мы. Но правят ими жадные капиталисты и властолюбивые фашисты. Капиталисты в погоне за прибылью понастроили фабрик и заводов, совсем не заботясь о том, что ядовитые дымы и грязная вода из их труб отравят венерианские воздух и реки (Мишка сказал "венерские", но Павел Владимирович его поправил). Капиталисты своим хищничеством испортили почву, свели венерианские леса и под корень извели диких зверей. Людей осталось мало, и они болеют, через одного инвалиды и то и дело ложатся и помирают. Даже американские космонавты, пытавшиеся спорить с нашими о социализме, огляделись и поняли, что капитализм погубит и Землю, если не дать помещикам и капиталистам укорот.

Раньше на Венере было много разных государств. Но теперь осталось только три на одном полушарии и одно на другом. Наши космонавты попадают ко двору одного короля. Сначала их встречают по-царски. А потом они узнают, что ни король, ни даже капиталисты, которые прежде всем управляли, теперь ничего не решают, а зависит всё от фашистского диктатора Дродзова. Он один диктует, как жить дальше, а кому жить незачем. Фантазия у него убогая и кровожадная, хуже, чем у королей, капиталистов и тунеядцев.

Наши космонавты решают помочь трудящимся Венеры, всё рационализировать, то есть сделать по уму, прекратить отравление воздуха и воды вредными отходами и насадить защитные лесополосы от разрушительных суховеев. Но Дродзов не хочет, чтобы кто-нибудь брался вылечить Венеру - ведь он нужен, когда всё плохо и все боятся, и сам боится, что жизнь изменится. Он призывает своего помощника, подлого верховного инженера Неггоду и жестокого начальника "сиреневых" Калоя (его подчинённые ходят в сиреневых очках и разузнают, кто что сказал против Дродзова).

Дродзов со своими приспешниками придумывает подлый план. Наши космонавты должны погибнуть, кроме одного. Американские космонавты получают от правительства Венеры ящик огромных бриллиантов, летят на Землю, там рассказывают буржуазной прессе, что на Венере всё замечательно, и потихоньку сообщают своему буржуазному правительству, что Дродзов предлагает подписать с Соединёнными Штатами Америки секретное или любое другое соглашение против мире социализма, лишь бы его самого не трогали. Чтобы американцы не обманули и всё сделали, как им велено, ящик заперт, а если открыть его неправильно, в нём сразу поднимется чудовищная температура и бриллианты сгорят, как угольки или даже случится атомный взрыв. Поэтому секретный код американским космонавтам передадут по радио, когда дело будет сделано. Того нашего космонавта, что оставят в живых, решено держать в плену. Его заставят рассказывать по радио или телевизионной связи, что ему на Венере нравится больше, чем в Советском Союзе.

Как мы с Мишкой встречали новый год

Станиславу Самойловичу Лему

Закончилась вторая четверть, и нас распустили на зимние каникулы, а после обеда в клубе "Карбоксилазник" был новогодний утренник. Мы с Мишкой смеялись, что его лучше назвать новогодним полдником, а утренник уже с утра провели в нашей школе. В школе получилось неинтересно. Ребята постарше разыграли сценку, которую мы все со второго класса знали по пластинке. Смешно было только то, как они разрисовали друг другу лица красками. Потом мы вместо четвёртого урока побежали играть в снежки, и вот это был настоящий праздник.

Мы с Мишкой так набегались, что в клуб нам идти не слишком и хотелось. Но мы пошли по домам, пообедали и всё-таки собрались, потому что новогодних праздников каждому из нас, как говорится, отмеряно не так много, и ещё говорят: "Дают - бери", а хулиганы прибавляют: "А бьют - беги", что тоже правильно.

В "Карбоксилазнике" затянули ту же песню. То есть заиграла пластинка про лёгкий вечерний снежок, утром уже игравшая в школе, и нам показали акробатический вальс, который мы в осенние каникулы уже смотрели в клубе под другую музыку. Мы с Мишкой стали зевать. За большими окнами клуба темнело, и снег не вился, а валился ватными хлопьями.

На сцену вышел Дед Мороз - настоящий, а не школьный. Как полагается, он велел ребятам звать Снегурочку. Мы с Мишкой всё знали наперёд и только позёвывали. Тут Дед Мороз указал на нас посохом и, назвав нас по имени и фамилии, велел:

- Идите-ка на сцену!

Мы с Мишкой поднялись. Это было приятно, но совсем не странно, ведь этот утренник наверняка готовили наши вожатые из "Карбоксилазника". Они-то знали, как мы здорово справились со спектаклем в пионерском лагере.

Дед Мороз без лишних охов и прихлопов говорит:

- Ребята, пойдите за кулисы, позовите Снегурочку. Что-то мы её не дозовёмся.

Мы с Мишкой пошли в тёмный проход между бархатными занавесками и попали в заснеженный лес. Попробовали вернуться - некуда, кругом разлапистые ёлки, на ёлках - снег, толстый и красивый, словно мороженое пломбир. Холодно. Небо светлое, голубовато-розовое. Между ёлками стоит рогатая вешалка на ножке, на ней висят кафтаны с золотыми шнурками, синий и красный, а сверху - такие же шапки с опушкой, как на шапке Мономаха. Мы с Мишкой быстро нарядились: он, первым, в красный кафтан, я - в синий, а в карманах нашлись цветные рукавицы, с опушкой, как у девчонок.

Мишка говорит:

- Соболь! У нашей соседки такой же воротник - только лысый уже. А здесь новёхонький, даже нафталином не пахнет!

А снег на еловых лапах такой красивый - хоть лизни. Я лизнул и понял, что это пломбир. Мы с Мишкой обрадовались, полизали, а потом огорчились. Ведь по холоду много не съешь - простудиться недолго. Правда, что холодно, мы понимали головой, но сами не мёрзли.

Мишка говорит:

- Ну и где эта Снегурочка?

Мне стало немножко жутко, и я сказал:

- Вдруг она в самом деле заблудилась? Кто ж нас отсюда выведет?

И тут Мишка задаёт очень правильный вопрос:

- А мы вообще где? В раю, что ли? Вон сколько мороженого кругом!

Я говорю:

- Никакого рая не бывает. Это всё сказки.

- А сказки бывают? - спрашивает Мишка.

Я, что называется, руками развёл, хоть и без рук всё понятно:

- Сказок тоже не бывает. Но в сказки хотя бы играют, а в рай только старушки верят.

- А в сказки вообще никто не верит, - стал вслух соображать Мишка. - Но в них везде играют, ребят на утренниках и в кино много, а старушек в церкви мало. Значит, если чудеса случаются, проще угодить в сказку, чем в рай. Говорят же: "Если очень захотеть, можно в космос полететь". Опять же: в раю, должно быть, скучно, а в сказках много интересного. Мороженое, например.

- Так-то оно так, - отвечаю. - Только рай один, а сказок много. Одно дело, когда есть одно какое-то чудесное место, а совсем другое - когда тебя неизвестно куда закинуть может. Попадём в какую-нибудь китайскую сказку со злыми мандаринами - и пишите письма!

Мишка головой мотнул:

- Не-ет! Это наша новогодняя сказка. В ней ничего плохого случиться не может. Разве что Баба Яга какая вылезет. Или волк. Ну так мы его живо!

Мишка снял с вешалки лук со стрелами - я-то сразу его и не заметил. Мишка без разговоров надел колчан через плечо. Я огорчился, что лук достался Мишке, но зато и вправду никакого волка теперь бояться не приходилось.

- А ещё, - говорит Мишка, - самая страшная сказка, по-моему, гораздо лучше рая, потому что из рая не возвращаются.

Я хотел поспорить, потому что из рая совершенно точно кого-то выгнали за плохое поведение. Ведь есть картина, которая так и называется: "Выгнали из рая" или что-то вроде того.

Но тут мы слышим:

- Стой! Руки вверх!

Мы испугались от неожиданности, но не слишком, потому что это был, конечно, наш человек. Фашист бы закричал: "Хенде хох!" Мы подняли руки и обернулись. Из-за ёлки на нас глядел бородатый дядька. На голове у него была широченная шляпа-сомбреро, на плечах - полосатый плащ, а на поясе вместо простого ремня - охотничий патронташ. В руке он держал винтовку, но не целился, а приклад поставил на пломбир.

- Вы кто такие? - спросил дядька. - Откуда взялись?

Мы объяснили, кто мы такие, из какой школы и что ищем Снегурочку.

- А мы спартаковцы, - ответил дядька.

Тут из-за ёлок показались другие спартаковцы в полосатых плащах и сомбреро. Среди них была одна девушка, похожая на вожатую Наташу, и два пионера чуть постарше нас - в красных галстуках, один с горном, другой с барабаном.

- Салют! - сказала девушка.

По-французски это значит "привет".

Дядька и девушка Роза объяснили нам, что Снегурочку захватили буржуины и увели с собой. Спартаковцы должны догнать буржуинов и освободить Снегурочку, иначе будет худо. Ведь ребята останутся без праздника, Дед Мороз - без внучки, а Главный Буржуин задумал что-то нехорошее. Говорят, если он запрёт Снегурочку и сорвёт новый год, кремлёвские куранты встанут, а с ними все остальные часы, и никто не сможет их починить. От этого, например, остановятся поезда, не только пассажирские - это ещё полбеды, но и грузовые, везущие уголь и железную руду. Мартеновские печи остынут и испортятся.

Тут прибежал дозорный спартаковец и показал, где враг. Спартаковцы передернули затворы своих винтовок - как мы дёргали старые шпингалеты на спектакле в пионерском лагере - и тихо пошли в атаку. Мишка вытащил из колчана стрелу и приготовился стрелять из лука. Я попросил у Розы какое-нибудь оружие, и она дала мне гранату и пистолет. На нём было написано "Браунинг", серебряными буквами, какими пишут названия марок на машинах и холодильниках, но он был в точности такой же, как мой пистолет для стрельбы пистонами. Я хотел посмотреть, чем пистолет заряжен, но тут началась перестрелка.

Спартаковцы стреляли из-за ёлок. С другой стороны летели буржуинские пули. Они врезались в пломбир на ёловых лапах. Мишка и Роза устроились под одной ёлкой. Мишка выпустил несколько стрел, а Роза палила из винтовки. Я осторожно высунулся из-за пенька. За дальними пломбирными сугробами прятались буржуины в серых рогатых касках. Они стреляли по нашим из коротких автоматов, но всё время мазали. А спартаковцы не знали промаха, и буржуины один за другим проваливались за сугробы, словно жестяные утки в тире. Я тоже принялся палить по ним из своего пистолета. Не знаю, попал или нет, но скоро мне пришлось зажмуриться от едкого дыма.

Когда я протёр глаза, стало понятно, что буржуины поднялись в атаку. Их шинели с двумя рядами пуговиц и жестяными слюнявчиками были уже совсем близко. Впереди бежал буржуинский командир в серебряных кручёных погонах и каске с набалдашником. На шее у него болтался серебряный с чёрным крестом паук-крестовик. Буржуинский командир кричал:

- Вперёд, господа!

Тут, как говорится, удача изменила нашим. Они почти ни в кого не попадали. Мишка выпустил две стрелы, но одна из них отскочила от буржуинского слюнявчика, а другая застряла в сугробе. Мой пистолет перестал стрелять - в нём закончилась пистонная лента. Один из буржуинов замахнулся гранатой, но я швырнул гранату первым. Я, правда, не разобрался, как она взрывается, поэтому ничего не выдернул, а просто бросил. Моя граната стукнула буржуина по каске. Он выронил свою и схватился за голову. Раздался взрыв, и меня завалило мёрзлым и совсем не липким пломбиром.

Когда Мишка и Роза откопали меня, буржуины уже бежали. Мишка похвалился, что попал буржуинскому командиру стрелой пониже хлястика. От буржуина, в которого я кинул гранатой, осталась одна воронка в пломбире. На дне валялась мятая каска. Спартаковцы все оказались живы и здоровы, разве что кому-то прострелили шляпу.

И тут вдали затрубил горн, а за ним, поближе, застучал барабан.

- Измена! - закричала Роза.

- Уводи пионеров! - крикнул ей старший спартаковец.

Роза потащила нас с Мишкой куда-то в сторону, сквозь ёлки, объясняя на ходу, что горнист оказался предателем и подал врагу шифрованный сигнал, но барабанщик морзянкой сообщил об этом своим. Вдали раздался выстрел, и стихла барабанная дробь, а горн по-прежнему трубил.

- Вот гады! - буркнул Мишка, стискивая лук.

Но раздался и другой выстрел, и горн умолк.

- Так будет с каждым предателем! - сказала Роза, и под нами развергнулся пломбир...

Я открыл глаза, и оказалось, что мы с Мишкой сидим по-прежнему в зале, а на сцене заканчивается борьба нанайских мальчиков. Это я заснул во время акробатического вальса. Тут ведущая, девочка в красном галстуке и кружавчатом белом фартуке, с большими белыми бантами - сразу видно, отличница - объявила, что Миша Зайкин и Зоя Мишкина исполнят украинский танец гопак. Я глянул на Мишку. Видно было, что всё ему не нравится: и борьба нанайских мальчиков, и украинский гопак, и даже то, что Мишей зовут какого-то Зайкина, а какую-то Зою - наоборот. Я посмотрел в другую сторону. Там сидела старшеклассница Лида из нашей школы - тоже с белыми бантами и в белом фартуке, но без пионерского галстука, зато с комсомольским значком.

- Салют! - потихоньку сказала мне Лида. - Ребята, пойдёмте отсюда!

Мы без вопросов, пригнувшись, поднялись и пошли за нею. В коридоре Лида объяснила нам, что в конце представления ей нужно будет сыграть Снегурочку. Но для этого она должна достать Снегурочкин костюм, а его никому не хочет выдавать княжна Гревская - старая вредная и почти полусумасшедшая кладовщица "Карбоксилазника". Мы с Мишкой спросили, чем же поможем. Лида сказала, что мы должны поддержать её морально в борьбе с этим тёмным пережитком прошлого.

Перед нами оказался прилавок вроде гардеробного. За ним сидела старушка в синем халате и старинном чепчике, обшитом оборками вроде кремовых украшений на торте. Лида сказала:

- Пульхерия Эполетовна, выдайте нам, пожалуйста, костюм Снегурочки! Мне через пятнадцать минут выходить на сцену!

"Нам" - это она правильно сказала, так солиднее.

- Хе-хе-хе! - заскрипела княжна Гревская. - Я выдам - а ну как вы не вернёте? Мне что - в тюрьму из-за вас садиться?

В руках у неё были спицы, и она вязала какой-то длинный шарф с оленями.

- Честное слово! - влезли мы с Мишкой. - Костюм Снегурочки срочно нужен нам для новогоднего представления. Оно уже давно идёт.

- Пульхерия Эполетовна! - строго сказала Лида. - Если я не выйду сейчас на сцену и мы не скажем месте с ребятами: "Ёлочка, гори!" - новый год не настанет. Встанут кремлёвские куранты. Остановятся поезда с углём и железной рудой. Мартеновские печи остынут и испортятся.

- Хе-хе-хе! - заскрипела княжна Гревская. - Только этого мне и нужно. Четыре сбоку - ваших нет! Когда испортятся ваши печи и везде потухнет электричество, мой сын - Главный Буржуин - под покровом ночи вероломно, без объявления войны вторгнется в вашу глупую страну.

- Измена! - закричала Лида.

Тут Мишка выхватил пистолет, очень похожий на мой для стрельбы пистонами, только с серебряной надписью "Браунинг".

- Отдавай костюм и выдавай нам план буржуинского нападения, старая коряга, то есть карга! - командирским голосом крикнул Мишка.

Пульхерия Эполетовна перепугалась и повалилась под прилавок вместе со стулом. Лида заглянула через прилавок и сказала нам, что княжна Гревская умерла. У Мишки покраснели уши:

- Я только вынул пистолет... - замямлил он, оправдываясь.

Я даже не знал, кого мне больше жалко: Мишка попал в безвыходное положение, но наш человек; а княжна Гревская - враг, но ей похуже, чем Мишке, ведь она умерла насовсем. А самое главное, что теперь непонятно, как добыть костюм Снегурочки и остановить буржуинское нашествие.

Тут Лида достаёт из-под прилавка связанный Пульхерией Эполетовной шарф, больше похожий на шаль, а Мишка говорит:

- Эге! Это же карта укрепрайона! Нужно доставить её капитану Воронову, чтоб наши были начеку!

Но я понял, что главное сейчас - найти костюм Снегурочки, чтобы спасти новый год и кремлёвские гиганты-куранты. Поэтому я скомандовал:

- Мишка, скачи на заставу! Предупреди капитана Воронова! Пускай вышлют подмогу!

Мишка поскакал по лестнице. Он без объяснений понял, что ближайшая застава - во дворе дома с колоннами, за высоким забором. Это домик-башенка, похожий на голубятню. А рядом, в большом гараже запрятаны до времени машины и мотоциклы для погони или выезда на подмогу.

Мы с Лидой помахали вслед и покричали, чтобы Мишка спешил. Конечно, мы имели в виду, чтобы Мишка был осторожен, иначе с ним что-нибудь случится и вся скорость пропадёт без толку. Но в таких военных случаях обычно просят поспешить, а имеют в виду другое.

Тут я сообразил, что Мишка забыл захватить вязаную карту укрепрайона и подмога может нас не найти. Но делать уже было нечего. Вернее, наоборот, нужно было срочно действовать самим, то есть отыскать костюм Снегурочки, нарядить в него Лиду и зажечь новогоднюю ёлку на сцене.

За прилавком у княжны Гревской висели разные пальто и шубы. Наверное, шуба Снегурочки была спрятана между ними, и найти её было бы парой пустяков. И даже если Пульхерия Эполетовна из вредности перепрятала подальше Снегурочкины шапку и рукавицы, ёлку можно было зажечь в одной шубе. Но сразу же за прилавком торчали чёрные боты и серые чулки на курьих ножках мёртвой княжны Гревской, и лезть нам не хотелось, а времени до выхода Снегурочки оставалось минут пять, не больше. Скоро ребята должны были закричать: "Сне-гу-роч-ка! Сне-гу-роч-ка!" Дед Мороз, если он свой человек, надёжный и сообразительный, мог бы, как говорится, потянуть кота за хвост, но всё равно буржуинское колдовство заработало бы с минуты на минуту. Я решил собраться духом и полезть, но надеялся, что Лида соберётся духом раньше меня.

Вдруг за нашими спинами кто-то страшно закричал:

- Руки вверх, бандитское хулиганьё!

Мы подняли руки и украдкой оглянулись. Это был наш участковый Дудкин. У него тоже был пистолет, совсем как тот, с надписью "Браунинг".

- Пришили пенсионерку и гардероб ограбить готовитесь? - спросил нас Дудкин так, что ответить можно было бы только "ага" и ещё покивать виновато.

Но я уже собрался духом и был готов даже слазать через прилавок с мёртвой княжной Гревской, поэтому ответил прямо:

- Товарищ Дудкин, мы спасаем новый год от буржуинской диверсии! Если мы сейчас не найдём Снегурочкину шубу и не зажжём новогоднюю ёлку, испортятся кремлёвские куранты, остановится народное хозяйство, и буржуины обрушатся на нашу страну. А Пульхерия Эполетовна сама умерла с перепугу, что её разоблачили. К тому же она была совсем старая.

- Пульхерия Эполетовна - мамаша Главного Буржуина, - доложила Лида. - Она вводила нас в заблуждение. Она никакая не княжна Гревская, а графиня Боборыкина, в девичестве - Фон-Баронова.

Тут-то я понял, почему зажечь новогоднюю ёлку доверили именно Лиде. Выходит, она не просто отличница, но вдобавок очень сообразительная, как ребята, живущие на границе. Наверное, когда Лида окончит школу, она сможет работать с самим капитаном Вороновым, который в прошлом году на наших глазах поймал шпионов Гадюкина и Жабина, чуть не поубивавших друг друга за украденный план Минминпрома. Ясное дело, что у Лиды уже секретное задание. Я подумал, что нам с Мишкой нужно не только хорошо учиться, но узнать у неё, как попасть в настоящую историю про шпионов и разведчиков. И не так, как мы до сих пор ходили вокруг да около, а поглубже, чтобы самим получить задание.

Неожиданно Дудкин как-то по-хулигански криво ухмыльнулся и противно сказал:

- А я и сам не товарищ Дудкин. Шпион Гадюкин мне товарищ, а сам я - шпион Скорлопендров. Никакая подмога к вам не придёт, не надейтесь!

Я вспомнил о своём пистолете с надписью "Браунинг", но в карманах у меня пистолета не было, можно было даже не проверять, тем более что Скорлопендров держал нас, как говорится, на мушке. Наверное, Мишка напугал графиню Боборыкину моим пистолетом и с ним ускакал.

- Стреляй, гад! - крикнула Лида.

Уж не знаю, что она придумала и что бы мы выгадали, если бы Скорлопендров всё-таки выстрелил, но шпиона сзади трахнули по голове здоровенной книжкой. Шпион Скорлопендров свалился на пол и лишний раз ударился головой. Мы с Лидой глядим - а это Мишка стукнул его тяжёлым томом, на котором золотом было напечатано: "Британская энциклопудия". Лида схватила шпионский пистолет с серебряной надписью "Браунинг" и хотела выстрелить или хотя бы стукнуть им Скорлопендрова, но тот до того испугался, что тоже умер. Лида нам объяснила, что он раскусил ампулу с ядом, которую всю дорогу держал во рту. Она была замаскирована под конфету "Барбарис".

Мишка ей говорит:

- Отдай пистолет! Это Скорлопендров, когда я через буфет к своим пробирался, стукнул меня бутылкой ситро! Запер меня в ящик с мороженым и мой пистолет забрал! Так что я его честно сзади шарахнул - мы, как говорится, в расчёте.

Мы разглядели, что голова у Мишки перевязана. Здорово ему досталось, но никто не посмеет сказать, что он ударил Скорлопендрова нечестно.

Но я заметил ещё кое-что и спрашиваю:

- Ребята, а что это за шуба на Скорлопендрове?

Лида и Мишка так и ахнули. Мёртвый Скорлопендров был в костюме Снегурочки. Видно, он собирался пробраться в зрительный зал и что-нибудь натворить. Например, застрелить деда Мороза или взорвать мешок с динамитом вместо подарков, но золотая "Британская энциклопудия" и пистолет с серебряной надписью "Браунинг" поставили точку в его злодейской биографии.

Нам с Мишкой было жутко, но мы помогли поскорее Лиде снять со Скорлопендрова шубу. Лида влезла в неё, нахлобучила Снегурочкину шапку, а рукавицы нашлись в карманах.

- Бежим, ребята, осталась одна минута! - крикнула Лида, и мы, сломя голову и не разбирая дороги, понеслись за нею и выбежали на сцену.

Это была большая сцена, и зал был очень большим. Мы поняли, что это не "Карбоксилазник", а Кремль. Тысячи ребят сначала кричали: "Сне-гу-роч-ка! Сне-гу-роч-ка!" - и даже не сразу разглядели, что Снегурочка уже появилась.

Лида подошла к большому Красному Рубильнику и хотела дёрнуть за него, чтобы зажглись огни на самой главной ёлке нашей страны, такой высокой, что мы с Мишкой головы задрали и попятились, как раки, чтоб ёлку разглядеть получше, до самой Красной Звезды. Но ручка рубильника отломилась, а дед Мороз противно захохотал. Он сорвал с себя бороду и шапку, и мы увидали, что это просто шпион Гадюкин.

Гадюкин полез под шубу, чтобы достать пистолет, а мы с Мишкой перепугались, что не помним, куда подевался наш верный "Браунинг". У нас его не было, а Лида могла забыть его, когда надевала шубу. Но Лида оказалась не промах: во-первых, "Браунинг" оказался у неё под шубой, во-вторых, достала она его быстрее, чем Гадюкин вытащил свой иностранный пистолет, а в-третьих, промаху Лида не дала, и после первого же выстрела шпион Гадюкин охнул и упал. Всё бы хорошо, но тут подо мною разверзся пол, то есть распахнулся люк...

Я открыл глаза, и оказалось, что мы с Мишкой сидим по-прежнему в зале "Карбоксилазника". На сцене Витя Сверчков и Назар Цикада исполняли матросский танец "Яблочко". Витя и Назар учатся не в нашей школе, но мы встречаемся с ними в пионерском лагере или просто на улице. Они занимаются в танцевальном кружке дома пионеров "Карбоксилазник", но любят не танцы, а футбол, и занимаются, потому что родители хотят избавить их от дурного влияния улицы. Хоть я не знаю, что плохого на улице, кроме хулиганов. С хулиганами просто не надо водиться, да и никто кроме других хулиганов не захочет с ними связываться. А сами хулиганы пристают как раз к тем, кто занимается в разных кружках, особенно смешных и неинтересных, или ходит со скрипкой.

Витя и Назар дотанцевали до конца, ребята в зале им похлопали, чтоб не обижать, а на сцену вышли Дед Мороз и Лида в костюме Снегурочки. Дед Мороз морозным посохом указал перед собой и вдруг называет нас с Мишкой...

И тут мне стало по-настоящему страшно. Я говорю жутким шёпотом:

- Мишка, бежим!

Схватил я Мишку за руку и потащил. Мишка спросонок не понял, что случилось, но решил, что мне виднее. Может, это Дед Мороз дал мне такое задание: выволочь Мишку из зала и без фанта не возвращаться.

Отбежали мы подальше по коридору, спрятались за углом.

Я спрашиваю:

- Мишка, ты что-нибудь помнишь?

Мишка трёт глаза и говорит:

- О чём? Я всё представление проспал. Всю дорогу снится какая-то чепуха на постном масле. То мы в лес попадаем, то со шпионами дерёмся...

У меня спина сразу покрылась холодным потом, а в животе похолодело, как будто я быстро съел порцию мороженого под холодным дождём.

Я рассказал Мишке, что мне снилось то же самое и что мы попали в страшную новогоднюю сказку, из которой непонятно, как выкручиваться.

Мишка понял, что дело плохо, и говорит:

- Давай друг друга щипать, чтобы проснуться!

Стали мы щипать друг друга с вывертом - не помогает.

Я сказал:

- Мишка, давай, если нас ещё в какую-нибудь историю потянут, лучше по домам побежим!

- Эх, голова-два уха! - горько ответил Мишка.

Это значило, что я сказал ерунду и делу ею не поможешь. Я и сам это понимал.

Тут идёт по коридору вожатая Наташа. Мы к ней. Рассказали, в какую историю нас угораздило. Мишка чуть не заплакал, хоть он обычно храбрее меня.

Наташа говорит:

- Ребята, вам нечего бояться! Такие случаи известны науке. Об этом даже была статья в журнале "Инженер и человек". Это явление называется феноменом, а раньше суеверные люди звали его вещим сном или сном в руку. Они думали, что такие сны показывают будущее. Но будущее видеть нельзя, его можно только научно рассчитать, как это делают в нашей стране. Однако иногда человек очень часто видит во сне то, что сейчас происходит или уже произошло. Значит, это очень важно для него и для того, с кем это происходит. Например, один человек во сне увидел, как его мама обожглась горячим чайником. Или наоборот, это мама увидала, как её сын опрокинул на себя горячую кастрюлю - я уже забыла. Главное, что они всё время думали друг о друге, и поэтому между ними сработала неизвестная науке связь вроде человеческого радио. Её называют телепатической. Дело, видно, в том, что кто-то из наших врагов замыслил недоброе, а вы перехватили его чёрные мысли. Надо срочно об этом доложить, куда следует.

Наташа быстрым шагом пошла, куда следует, а мы последовали за нею. Заходим в буфет, а в буфете пусто, ведь все ещё сидят на новогоднем утреннике, и за окнами совсем темно. Только за стойкой стоит буфетчица с белыми оборками прямо на голове, а за одним из столиков в сером костюме сидит наш старый знакомый, капитан Воронов. Он говорит:

- Здравствуйте, ребята! С наступающим! Мне уже доложили, что вы очень много знаете.

Мы с Мишкой стали наперебой рассказывать, какие нехорошие сны снились нам во время утренника.

Капитан Воронов поглядел на Наташу и спрашивает:

- Может, это не феномен, а простой кошмар? Зачем раздувать муху и делать из неё слона? Представления о том, что можно испортить кремлёвские куранты и время вообще, например, помешав Деду Морозу и Снегурочке, являются смешным суеверием, вроде веры в бога.

Я серьёзно, как Лида, говорю:

- Так-то оно так, товарищ Воронов! Мы в это, конечно, не верим. Мы же не дедсадовцы. Но в этом феномене может быть особый сигнал. В обоих снах наши люди, обе девушки-разведчицы, кричали: "Измена!" И в обоих находились предатели: сначала горнист, а потом старая графиня, участковый Дудкин, оказавшийся шпионом Скорлопендровым, и Дед Мороз, оказавшийся шпионом Гадюкиным.

- Шпион Гадюкин больше нам не помеха, - строго ответил Воронов. - Приметы горниста вы не запомнили...

- Не запомнили, - повинился Мишка. - Всё как в тумане было.

- Но есть же ещё целая шпионская сеть вокруг нашего "Карбоксилазника"! - воскликнул я. - Нужно проверить Дудкина, Гревскую и Деда Мороза! Наташа, кто сегодня Дед Мороз?

Тут в буфет вошёл Дед Мороз. Он снял шапку с бородой и оказался шпионом Сан Санычем, которого мы разоблачили в пионерском лагере. У меня голова круго пошла прямом, то есть прямо голова пошла кругом. А Мишка выхватил пистолет с серебряной надписью "Браунинг" и попробовал в кого-нибудь выстрелить, но пистолет без толку щёлкал пистонами. Воронов и Наташа, тоже оказавшаяся шпионкой, достали настоящие пистолеты, но Мишка уже вскочил на подоконник и с криком "Врёшь, не возьмёшь!" выпрыгнул сквозь стекло.

- Догнать! - заорал Воронов.

За окнами затарахтел мотоцикл, залаяли овчарки, а Наташа приложила руку к чёрной пилотке и побежала на улицу.

В эту секунду я хотел проскользнуть за Мишкой, но буфетчица схватила меня за шиворот и втащила на стойку.

- Он слишком много знает, Сорокин! - мрачно произнёс Воронов.

Буфетчица оказалась тем самым Сорокиным, с которым Воронов летом скрутил шпиона Гадюкина. Хотя, может быть, они нас и тогда разыграли, а сами были заодно. Сорокин распахнул крышку ящика с мороженым, стащил меня в ящик и крышку закрыл. Я понял, что это и есть тот случай, о котором говорят "Пишите письма!", но пожалел, что так и не узнал, кто и кому должен писать. Ещё я вспомнил, что шпион Скорлопендров тоже вроде бы запер Мишку в ящике с мороженым, и пожалел, что не спросил, как же Мишка выбрался. Было зябко, но больше от волнения - в животе, как будто мороженое внутри меня, а не снаружи. Но я, как говорится, не обольщался, потому что где-то читал: когда люди замерзают с концами, они тоже не чувствуют холода. А я уже не чувствовал холода и вообще ничего, и только думал, скорей бы Мишка вернулся с подмогой...

И тут я слышу, каким-то чудом, словно сквозь дверь в дерматиновой толстой шкуре: Дед Мороз и Снегурочка стихами громко говорят о ёлке в иголках. Открываю глаза - на сцене Дед Мороз и Лида в костюме Снегурочки, вожатая Наташа в сомбреро, Витя и Назар в шароварах, какая-то девочка, тоже в шароварах и в мелких косичках, нанайские мальчики...

Я вскочил и побежал, куда глаза глядят, а глядели они на двери. Потом, в медкабинете "Карбоксилазника", медсестра тётя Надя, отпаивая меня вкусной валерьянкой, рассказывала, как страшно я закричал, но сам я не помню - может, это она шутила. Тётя Надя раза три измеряла мне температуру, и всё время получалось 36 и 7, потому что я действительно горячился и рассказывал, отчего перепугался и бросился бежать. Наконец валерьянка подействовала, и оказалось, что у меня 36 и 5. Тётя Надя сказала, что если я простудился, болезнь проявится к ночи или утром, а так - похоже, что я просто устал от учёбы и праздников и надо бы поспать и купить в аптеке витаминов. Тётя Надя сразу дала мне два витаминных шарика, и в дверь медкабинета постучались Мишка с настоящей вожатой Наташей. Она была не в чёрном мундире, а в белой блузке. Мишка с Наташей пообещали проводить меня до дому и сдать родителям.

Так и было сделано. Наташа объяснила маме, что я переутомился и крепко задремал прямо в зале, а так ничего особенного не произошло. А мама сказала, что нужно меньше полуночничать с книжками, особенно со всякой шпионской ерундой.

- Лучше бы "Графа Монте-Кристо" почитал! - прибавила мама, и мы все вместе сели пить чай.

Уже на лестнице, когда Наташа ушла готовиться к своим студенческим экзаменам в химическом институте, и Мишка тоже надел пальто и галоши, я рассказал подробно Мишке о том, что со мною приключилось во сне. Мишка не поверил, ответил, что я, если что и видел, много чего присочинил, ведь не бывает снов, совсем похожих на жизнь. Но я-то знаю, что ничего не сочинял. Поэтому я решил, что, наверное, сначала увидал обычный сон, а потом уже мне приснилось, что он был как две капли воды похож на жизнь - только интереснее.

Как мы с Мишкой развесили уши

Эта история случилась в самой середине самой длинной третьей четверти, когда кажется, что ни учёба, ни зима никогда не кончатся. Однажды нам с Мишкой задали совсем немного уроков, и мы решили сначала погулять, а потом уже сделать домашнее задание. Ведь зимою хорошо читаются книжки, но очень трудно засветло прогуляться в своё удовольствие, если не суббота и не воскресенье - разве что в каникулы. Конечно, зимний вечер - совсем не то, что осенний, ведь от чистого снега светлым-светло. Но всё равно охота покататься с гор не при фонарях или просто пройтись под ясным небом и ярким зимним солнцем.

Мы бродили по путаным переулкам, в которых сугробы стояли не ниже иных старинных домиков, и вышли к очень интересному дому на заснеженном отшибе. С одной стороны он был не такой уж и старый - обыкновенный белёный кирпичный дом с большими окнами и даже, кажется, с деревянной застеклённой террасой, как на даче. Но стоило нам зайти с другой - оказалось, это настоящий теремок, а лучше сказать палаты - из времени, с которым, как говорится, решительно покончил царь Пётр Первый, когда перед новою столицей померкла старая Москва.

Мы с Мишкой поднялись на каменное крылечко под тесовым навесом и стали играть в бородатых бояр, отдающих приказы стрельцам в разноцветных кафтанах и с большими топорами. Нам это было удобно в наших шапках, рукавицах и пальто с мохнатыми воротниками - у меня с овчинным, а у Мишки с цигейковым. Я был воеводой полка правой руки, а Мишка - левой. Правая рука главнее, и Мишка в другой раз, конечно, выцыганил бы себе должность получше. Но я кое-что знал про полки и воевод, а он ещё ничего не знал, поэтому на первый раз решил, как говорят девчонки, не воображать.

Нам только не хватало посохов или какого-нибудь старинного командирского оружия, например, булавы. Это не просто рифма из считалки, на "раз-два", а железная колотушка - как у Ильи Муромца на картине. Мишка огляделся и увидал, что у самой двери стоит себе, сиротится маленький глобус. Такой же стоит у меня дома на шкафу, а в школе их и не сосчитать. Мишка ухватил этот глобус за ножку и сказал, что он Илья Тимуровец или Богдан Хмельницкий с ордена.

Я подумал, что держава, то есть разукрашенный рубинами и брильянтами золотой шар, который цари и короли, сидя на троне, держали в руке, - это особый парадный глобус. Только странно, ведь в старину очень долго не хотели верить, что земля - шар. Наверное, такие державы появились, когда путешественники на каравеллах и пираты на бригантинах уже обогнули землю, а короли и вельможи ещё донашивали рыцарские латы, как Пётр Первый на портрете. Ещё я подумал, что сейчас, когда королей почти не осталось, самые главные правители на планете всё равно держат где-то золотые глобусы с самоцветными материками и бриллиантовыми городами. Достают их для особых случаев, например, когда встречают иностранных послов или правительственные делегации. Москва на этих глобусах, конечно, обозначена рубиновой звёздочкой. А хранится в них что-нибудь очень важное, вроде Кощеевой смерти или наоборот, лягушечьей кожи.

Тут на крыльцо выглянула тётенька в пластмассовых очках, похожая на врача, и строго сказала:

- Ребята, отдайте глобус! Не ваше - не трогайте! И не прыгайте на крыльце - обвалите. Это памятник архитектуры, нуждающийся в реставрации.

Из-за тётеньки выглянул дяденька, тоже в очках, и говорит:

- Кто здесь тамбурмажор?

Мы ничего не поняли, а дяденька объяснил, что тамбурмажор - это военный дирижёр или помощник дирижёра, который размахивает вверх-вниз, как паровоз, красивым золочёным жезлом с кистями. Ещё он сказал, что когда-то давно и сам любил глядеть на военных музыкантов с тамбурмажором и воображал, будто бы ими дирижирует, салютуя-козыряя палкой с мочалкой, а то и глобусом, прямо как мы сейчас.

Глобус мы, конечно же, отдали без разговоров, и дяденька показал нам и тётеньке, как он в школе на перемене тамбурмажорил и пел "Как ныне сбирается вещий Олег...", совсем как мы с дядей Серёжей в пионерском лагере. Я извинился и сказал, что глобус стоял на крыльце, как ничей, а то бы мы его не тронули.

- Не тревожьтесь! - воскликнул дяденька. - Это его наши художники забыли. Они готовили коллаж к подборке о ледниковом периоде.

Мишка опять ничего не понял, а я сообразил, о чём речь, потому что обратил внимание на вывеску сбоку от двери. Обычно на таких домиках бывают вывески: "Трест макаронной промышленности" или "Научно-исследовательский институт инженерных изобретений" или там "научных открытий". Когда я забрался следом за Мишкой на крыльцо, я даже мельком увидал на вывеске слово "инженер", но ничуть не заинтересовался, потому что инженеры, конечно, нужные и хорошие люди, только совсем обычные. В нашем доме половина соседей инженеры, и мой папа тоже инженер. Я его очень уважаю, но сам быть инженером пока не хочу. Ведь у папы вся работа проходит на заводе, и делает он то, что уже изобрели другие, а мне хотелось бы плавать на корабле или совершать научные открытия.

Родители говорят, что научная работа - это хорошо и перспективно, а мечты о дальних плаваниях и всякая другая романтика - это возрастное. Мама даже показывала место в одной книжке, где рассуждают о том, что во всяком труде находишь романтику, если его полюбишь и выполняешь на совесть. Например, так отважный врач - эпидемиолог, изучающий опасных микробов, или офицер, награждённый боевыми орденами, день за днём делают всё, чтоб их помощь не понадобилась людям.

Вроде бы настоящие герои должны, как богатыри на заставе, ждать, когда же случится несчастье, чтобы кинуться на выручку тем, кто попал в беду. А вместо этого люди геройских профессий скучно трудятся сами и ещё стоят над душой у других, чтобы страшные болезни - чума, холера, тиф - остались бы навеки в тёмном прошлом, а враги боялись бы к нам сунуться. Ради этого можно каждый день маршировать по плацу, чистить оружие, бороться со сном на боевом дежурстве, уничтожать малярийных комаров или проставлять в амбарной книге крестики и галочки: на каком торговом судне в порту нашлись тараканы, а где китайские долгоносики или мухи цеце. И даже пограничники на настоящей, несказочной заставе, днём и ночью ходят в дозор, чтобы поставить нарушителям прочный заслон, а не кто больше поймает.

Я заспорил с мамой и сказал, что про военного, врача, даже про милиционера или пожарного можно такое написать, но у меня никак не получается представить себе моряка, который целыми днями драил бы палубу и распутывал концы, лишь бы в море не выходить. Мама, видно, не поняла, что я шучу, и даже обиделась, что я такой легкомысленный.

Разговор о романтике случился давно, ещё на новогодних каникулах, а тут мы с Мишкой слово за слово разговорились с дяденькой из палат, который хотел когда-то стать тамбурмажором. Тётенька с глобусом сразу скрылась за дверью, а дяденька, хоть и был в одном пиджаке, решил покурить и, наверное, объяснить нам заодно про коллаж и ледниковый период. Но не про ледники, ни про мамонтов мы в этот раз ничего не узнали, потому что я дочитал до конца вывеску и говорю:

- Значит, в этом доме редакция журнала "Инженер и человек"?

- Натурально, - ответил дяденька.

Я сказал, что нам с Мишкой очень нравится этот журнал, особенно рубрика "Удивительное рядом".

Это я сказал честно, а не чтобы подлизаться. В рубрике "Удивительное рядом" пишут о разных удивительных историях и не до конца понятных учёным явлениях. Её всегда интересно читать, и вообще "Инженер и человек" - довольно хороший журнал, в котором кроме красивых картинок про будущее находится и другая пища для ума.

Есть ведь ещё журнал "Удивительное - рядом", только он скучный-прескучный. В нём печатаются научные статьи про удобрения, а фантастические рассказы - про обогрев теплиц и обрыв кабеля. А то наоборот: фантастические рассказы про удобрения и правдивые статьи про обрыв кабеля. Или про обогрев теплиц. Всё это, конечно же, нужно людям. Хотя бы статьи. Они могут пригодиться инженерам или колхозникам, чтоб узнать, как по последнему слову техники искать обрыв кабеля или обогревать удобрённые теплицы. Но написаны статьи так, как будто заправляют журналом иностранные диверсанты, которым только и нужно, чтобы всем было скучно читать про такие полезные вещи.

А ещё скучнее в журнале "Удивительное - рядом" читать фантастические рассказы. Фантастика вроде бы нужна, чтобы люди развивали фантазию и придумывали что-нибудь полезное. Но когда читаешь в "Удивительном - рядом" как через десять лет после нас инженер Семёнов или осеменитель Инжиров добывают из морской воды золото или осеменяют важные для народного хозяйства технические культуры, зеваешь и путаешься больше, чем над самым скучным учебником. После таких неудивительных рассказов хочется быть не изобретателем, а пиратом. Так что от этого журнала было бы меньше вреда, если бы там печатались только правдивые рубрики "Химия - урожаю" и "Техника на грани фантастики" и не было бы рубрики с рассказами. Раньше она называлась "Фантастика в строю", а теперь её переименовали, она теперь "Фантастика - романтикам". Но рассказы в ней всё такие же, про ежедневный неромантический труд через десять лет и про удобрения. И вообще журнал "Удивительное - рядом" правильнее назвать "Химия - урожаю", так было бы по делу. Тогда не стало бы путаницы с хорошим журналом "Инженер и человек" и самой его удивительной рубрикой.

- Приятно, что вам нравится моя работа! - улыбнулся дяденька. - Позвольте представиться: кандидат технических наук Фридрих Андриянович Корсаков, редактор рубрики "Удивительное рядом", не путать с одноимённым журналом! Он через тире! Если хотите, я покажу вам коллажи и разные материалы, которые ещё не вышли. Вы ведь ещё не бывали в редакциях?

Мы тоже представились (Мишка раньше думал, что это стариковское слово, которое значит "умереть" и ничего хорошего). Я ответил дяденьке, что в редакциях мы ещё не бывали, а побывать было бы здорово. Ведь редакция - это такое место, куда обыкновенные люди, те же инженеры, присылают статьи и рассказы, напечатанные на машинке и даже написанные от руки, словно школьные сочинения, а художники приносят обыкновенные рисунки карандашами или тушью, разве что мастеровитые. И в редакции из этих бумажек получается такое, что в интересный и нарядный журнал попасть хочется не меньше, чем в картинку с белым парусником "Седов" или "Крузенштерн".

Корсаков пропустил нас в теремок. Внутри в нём не было ничего сказочного или старинного: никаких доспехов или настенных рисунков с царями, воинами или святыми чудесниками, которым молятся старушки. Это была обыкновенная контора с белёными стенами и высоким потолком, вроде нашего домоуправления. У столба, подпиравшего потолок, стоял мольберт, и на нём висела картина, собранная из разрезанных фотографий и рисунков: посередине торчал из сугроба, как пьяный сторож, наш тамбурмажорский глобус, а вокруг были мамонты, каменные орудия древних людей и сами древние люди. Они брели куда-то по заснеженной равнине. Я подумал, что древние люди, наверное, были очень закалёнными, ведь пускай они ходили в меховых шкурах, шкуры были накручены кое-как и им, должно быть, сильно поддувало.

- Это всё пойдёт в следующий номер, - сказал Корсаков про картину-коллаж и про фанерный щит у стенки, на который были приколоты разные статьи и заметки, будто это обычная стенгазета. Мне понравилось красивое название статьи "Зелёный наряд Отчизны".

- Вот такой у нас новаторский подход к редакционной работе, - сказала тётенька в очках. - Некоторые консерваторы не одобряют, но мы боремся.

Одна статья была про звёздное небо и называлась "Меркнут знаки Зодиака...". Я начал читать и удивился. В ней рассказывалось, что никаких созвездий в природе нет и звёзды не раскиданы по небу кучками, словно острова в архипелагах. Звёзды просто висят в космическом пространстве, одни ближе к нам, а другие много дальше. С Земли нам кажется, будто бы они серебряными гвоздиками торчат из небосвода и складываются в разные плоские фигуры. Но если посмотреть в телескоп, станет понятно, что мы видим только самые яркие звёзды, а всего их вправду не счесть и воображаемые линии между ними можно проводить сколько угодно и во все стороны. С давних пор люди разных народов придумывали, какие фигуры можно угадать на звёздном небе. Например, азиатские кочевники называли ковш Большой Медведицы Кибиткой, а Полярную звезду - Колом. Вокруг этого кола ходит, словно привязанный, небесный скот, потому что в течение года наша Земля вращается вокруг Солнца, а главные созвездия как будто вращаются вокруг Полярной звезды, и то одно из них, то другое оказывается над местом утреннего восхода или вечернего заката.

В статье были рисунки двенадцати знаков Зодиака, то есть главных созвездий, которые видны на небосводе, как цифры на циферблате, и стихи, где все они перечисляются:

Взглянув на пояс Зодиака,

Мы в январе увидим Рака,

А в феврале заметим льва.

Хранительницей его была

В холодном марте злая Дева,

Соседка Льва по небу слева...

- Всё правильно, - печально сказал Корсаков. - Только стихи неважные. Я знал одного человека, написавшего гораздо лучше:

Путешественник по всей Вселенной,

Наш профессор говорил не раз,

Как, похож на уголек нетленный,

Умирал и возрождался Марс.

Города заносит жгучей пылью.

Прах засыпал пашни поселян.

Но не зря тысячелетья жили

Поколенья дальних марсиан.

Может быть, предвидя битву эту,

Разум их - так в детстве думал я, -

Стройкой отвоевывал планету

У великой тьмы небытия.

Нет давно у них ни гроз, ни ливней,

Но, сплетая с ветром голоса,

Ровным строем вдоль каналов линий

Встали марсианские леса.

И уже сочится влагой лето,

Брызжет к Солнцу легкая трава,

Смерти обреченная планета

Ныне силой Разума жива.

И плывет опять под звёздным скопом

В голубой воздушный океан,

И дивятся люди в телескопы

Дерзновенной стройке марсиан.

За широко раскрытыми дверьми был виден старый стол с резными тумбами. Корсаков показал, что нам туда. Он уселся за стол, а мы поглазели по сторонам и устроились рядом на обыкновенных стульях, которые отчего-то называются венскими. На столе, на бамбуковой этажерке, на стенах было много непонятного и просто интересного. Например, вырезки из газет с иностранным шрифтом или картинки с пирамидами, статуями, стриженными под ноль древними египтянами и туземцами в перьях. Несколько заграничных вырезок лежало с краю на столе. На одной была карикатура: в зимнем лесу приземлялись летающие машины вроде дирижаблей или вертолётов, только круглыми тарелками и без винтов, а из них выходили деды морозы в коротких полушубках и с мешками. Серьёзные дяденьки в шляпах с удивлением наблюдали за ними. Один, в очках, что-то говорил другому.

Корсаков увидал, что я разглядываю рисунок, и объяснил:

- Здесь написано: "До сего дня я не верил ни в то, ни в другое".

Из-под этой вырезки была видна другая, с громадным осьминогом или кальмаром, ухватившим старинный парусник. Это меня не удивило, потому что про таких осьминогов написано у Жюль Верна или в книге "Тайна двух океанов". Осьминоги и кальмары бывают очень большими, но, конечно, не могут нападать на корабли. Что это предрассудок, было видно хотя бы потому, что рисунок старинный. А лежали вырезки почему-то на листе газеты "Советская Якутия".

Мишка не знал, о чём спрашивать, поэтому вопрос задал я:

- Фридрих Андриянович, а про что будет "Удивительное рядом" в следующем номере?

- Пойдёт материал о том, кто открыл Америку, - ответил Корсаков.

- О Христофоре Колумбе? - удивился я. - А что же здесь удивительного.

- С Колумбом тоже далеко не всё ясно, - сказал Фридрих Андриянович. - Но материал будет о том, кто мог открыть Америку до Колумба.

Я хотел спросить, кто же открыл Америку до Колумба и почему Колумб об этом не знал и стал искать её заново, но тут Мишка опередил меня. Видно, ему так понравилось в редакции, что он спросил:

- Фридрих Андриянович, а где вы так здорово выучились на редактора?

- Нигде, - ответил Корсаков. - Это жизненный опыт и случайное стечение обстоятельств, пожалуй, даже несчастных.

Корсаков рассказал нам, что окончил два факультета - юридический и физико-математический, то есть выучился в университете сразу на физика и на правоведа-законника. Он мог работать и учителем физики, и сыщиком. Учителем ему быть не хотелось, а устроиться в университете, чтобы ставить опыты и самому учиться на профессора как-то не получилось, потому что не хватило места. Поэтому он устроился судебным следователем. Он работал в разных глухих, малолюдных и ещё неблагоустроенных местах, расследовал разные преступления, даже сам, как мы с Мишкой, ходил по следу и задерживал жуликов и вооружённых разбойников. А ещё ему приходилось расследовать несчастные и просто непонятные случаи.

Например, в одном уезде (тогда районы, только не городские, а сельские, назывались уездами) завёлся страшный волк. Этот матёрый хищник нападал на людей, а домашних животных отчего-то не трогал. Число жертв неуклонно возрастало, то есть каждую неделю волк кого-нибудь загрызал. Сначала думали, что он бешеный и скоро сдохнет сам, ведь бешеные животные долго не живут. Однако страшному волку ничего не делалось. Он выскакивал из лесу и кидался на ребят, пасших стадо, или на девушек, работавших в поле.

Однажды он загрыз агронома. Наверное, волк напал потому, что агроном был маленького роста и в очках. Этот волк вообще был подлым трусом и нападал только на тех, кто не мог постоять за себя, хотя был ростом с подросшего бычка, а таких волков обычно не бывает.

Может быть, дело было в том, что как-то волку не повезло: он налетел на землемера, мерявшего поле большим деревянным циркулем. Землемер оказался очень сильным, ловким и смелым. То есть он, наверное, насмерть перепугался, но духом не пал, а стал отбиваться циркулем. Если бы такой громадный циркуль был с иголкой, вроде школьного, волку пришёл бы смертельный скоропостижный карачун, то есть он издох бы на месте. Но на землемерных циркулях иголок не бывает - это просто угол из двух палок.

Поэтому волк, получив разок-другой палкой прямо в пасть, убежал не солоно хлебавши, и с тех пор нападал только на слабых. Ещё был случай, когда ужасный волк напал на ребят-пастушат, а из тех один схватил ружьё. Грозный хищник во мгновение ока ретировался, то есть драпанул, петляя, к лесу, только его и видели. Это было очень странно. Выходило, он знал, что этой палки надо бояться, даже если она не у взрослых, а у ребят одного с нею роста.

Местное начальство устроило облаву, охотники добыли нескольких волков и даже медведя. Вернее, они вышли на медведя случайно, и медведь чуть не добыл их самих, но охотники успели первыми.

Тем временем волк объявился на другом краю уезда и ещё кого-то загрыз. Колхозники были в панике, а милиция в растерянности. Ребят боялись отпускать с лошадьми в ночное или собирать колоски.

Я подумал, что уездным растяпам нужно было сразу привлечь особенных людей - таких, как известный нам с Мишкой капитан Воронов. Да и мы бы сами пригодились в этом деле. Наверное, сначала на волка охотился такой карьерист, как старший сержант Снегирёв из посёлка Клесты, и многие октябрята, пионеры и пенсионеры пропали не за грош. Но я ничего не сказал, чтоб не перебивать, а Корсаков перешёл к самому интересному. Оказывается, он собрал свидетельские показания и понял, что истина где-то вовне, то есть не так-то всё просто.

Во-первых, волк был не только здоровенным, как телёнок, но и вообще не очень-то похож на волка. Взрослые, кто его разглядел, за это ручались, а на Тамбовщине в то время волков ещё водилось много, и колхозники знали волчью натуру. Этот зверь был не серым, а скорее рыжим, с черными полосами, страшной не волчьей мордой, с челюстями пилой и кисточкой на конце хвоста. Повадки у него тоже были не волчьи. Волки обычно хватают зубами, как собаки, за что придётся, а этот зверь старался повалить свою человеческую жертву передними лапами и укусить повыше, чтобы покончить с нею одним ударом. Одна девочка осталась жива, потому что заигралась с ребятами, надела на голову ведро и побежала по полю, видя только то, что под ногами. Тут из-за пригорка вылетел зверь. Он сшиб девочку с ног и попробовал укусить её за голову, но только клацнул зубами по жести, растерялся и убежал. Девочка отделалась лёгким испугом и царапинами от когтей, а один мальчик стал заикаться.

Во-вторых, некоторые свидетели утверждали, что зверь охотится не один. Подальше крутится зверь поменьше, наверное, детёныш. Кое-кто даже говорил, что совсем далеко за зверьми маячит какой-то человек, но разглядеть его никто не мог. О том, кто это мог быть, поползли разные слухи, и в одном колхозе разгромили сельпо и чуть не убили заведующего.

Корсаков навёл порядок и привлёк к ответственности тех, кто покушался на завмага. Только на первый раз он постарался, чтоб ответственность была условная, то есть чтобы хулиганов припугнули и отпустили. Корсаков понимал, что дело в пережитках прошлого и в страхе несознательного элемента перед таинственным зверем. Он старался действовать по справедливости и запрещал кланяться себе в ноги и называть заступником и благодетелем, будь то условно осуждённые колхозники или завмага Левин.

С Левиным Корсаков даже подружился. Левин хотел быть ближе к народу и просил называть себя Лёвиным. Он дал очень полезные свидетельские показания. Корсаков, как говорится, намотал их на ус.

Через какое-то время кассир одного совхоза должен был возвращаться из города Асеева с большой суммой государственных денег. Однако он по какой-то причине застрял в кармановском доме колхозника. Через два дня об этом знал весь уезд. Громче всех об этом рассказывал и возмущался завмага Лёвин. Директор совхоза уже собрался связаться с городской милицией, чтобы кассира доставили в совхоз под конвоем, а если в портфеле обнаружится недостача - чтоб увезли в кармановскую тюрьму. Тут от кассира пришла телеграмма-молния:

"ПРОШУ ПРОСТИТЬ ЗПТ БУДУ ЗАВТРА ВЕЧЕРУ ТЧК ВЛЮБЛЕН МЕЧТУ ВСЕЙ ЖИЗНИ ЗПТ УТРОМ ЖЕНЮСЬ ТЧК ГУЛЯЕМ НЕВЕСТИНЫ ЗПТ БУДЬТЕ ПОКОЙНЫ ЗПТ ПОРТФЕЛЬ СУММОЙ МНЕ ТЧК"

Это значило, что кассир нашёл себе в Асееве невесту, завтра утром зарегистрирует законный брак, вечером вернётся в совхоз, а портфель с суммой государственных денег при нём, в целости и сохранности.

Директор совхоза, говорят, страшно ругался и говорил, что кассир сам будет покоен, как только вернётся. Но до следующего вечера всё-таки решил подождать.

Удивительно, что о телеграмме кассира в тот же день узнала вся округа. То ли он послал не одну телеграмму, то ли почтальон ни в грош не ставил тайну переписки и всё разболтал разным сплетникам вроде завмага Лёвина.

Утром кассир и его невеста Груша зарегистрировали в загсе законный брак, выпили чаю в чайной при доме колхозника, сели в кассирские совхозные дрожки, проверили кассирский портфель и поехали в совхоз. На душе у них было радостно. Под дугою звенел колокольчик. За дрожками развивалась невестина белая фата.

На полпути к совхозу на дрожки из лесу выскочил зверь. Кассир не растерялся и выхватил револьвер с барабаном, но лошадь встала на дыбы, как под Медным всадником, и он свалился на землю. Зверь наступил на кассира, как на неживого, и прыгнул на Грушу, а вылетевший откуда не возьмись некрупный зверёныш ухватил кассирский портфель и бросился в чащу. Но под белой фатой оказался отважный становой, то есть участковый Блинов, и он четырьмя выстрелами из револьвера "Смит и Вессон" уложил большого зверя, прямо решето из него сделал. А терпеливый Корсаков, который всю дорогу провисел под днищем дрожек, высунулся и с первой же пулей застрелил незадачливого четвероногого грабителя. Тот только заскулил.

Однако не всё было кончено. Из лесу раздался выстрел, и белое платье Блинова окрасилось кровью, а сам он свалился с дрожек.

Но злодей просчитался. Он слишком понадеялся на своих зверей и на то, что с кассиром будет одна невеста Груша, и с ними удастся покончить в два счёта. Поэтому он зарядил ружьё дешёвым дымным порохом - у него целый бочонок завалялся, неизвестно с какого времени.

Корсаков увидал, откуда из кустов задымило, и принялся туда стрелять. Патронов он не считал, потому что кроме револьвера "Кольт", с которым ехал наготове, взял в карманы два маленьких абордажных револьвера Альсопа - оружие довольно устарелое, но ловкое в умелых руках. Кассир тоже разобрался, в чём дело, понял, что надо реабилитироваться, то есть возвращать себе доброе имя, и стал палить по кустам из-за убитого зверя.

Раненый Блинов опять оказался не промах. Он так упал, что заметил: с другой стороны к дороги к ним подбирается сообщник преступника с топориком. Сообщник уже собрался швакнуть сзади кассира или Корсакова, только не решил, кого. Но Блинов нашёл в себе силы и последними двумя патронами застрелил негодяя.

Тут ошалевшая от всего этого лошадь понесла, куда глаза глядят. Корсаков понимал, что это случится с секунды на секунду, и поэтому сразу же вывернулся из-под дрожек, несмотря на стрельбу. А кассир, конечно, попал под колесо. Если бы это были не лёгкие дрожки, а хотя бы рессорная бричка, его, конечно же, раздавило бы, как лягушонка, но тут ему повезло в третий раз за одну минуту - недаром говорят, что дуракам везёт. Но всё равно он был уже не боец, а Блинов истекал кровью и остался без патронов.

- Надо было дать ему автомат! - прикрикнул Мишка, которому стало обидно, что отважный Блинов умрёт без толку, а мог бы ещё пострелять.

- Не было тогда автоматов! - удручённо ответил Корсаков.

Но Корсаков и без автомата палил так, что привёл преступника в замешательство, да вдобавок после каждого выстрела вскрикивал: "Ребятушки, окружай! Козлов, слева! Яблонев, справа! Мичурин, с тылу!" Получилось так, что если бы преступник сразу бросился бежать, он бы ушёл, но ему захотелось убрать свидетелей и разобраться, в чём дело, и главное, он понадеялся на сообщника. А тут преступник остался один, растерялся и решил, что его окружают. Он снова бабахнул из кустов, надымил, а Корсаков метко выстрелил и попал злодею в плечо, так что тот уже не мог перезарядить свою охотничью двустволку.

Корсаков закричал: "Коли, ребята! Прикладом его!" - а преступник поверил, что его проткнут штыком или грохнут прикладом. Он сдался и сам выбрался из кустов на дорогу.

Это был бывший помещик Виссарион Гоморров, ещё до революции известный буйным нравом и плохим поведением. У него не было никакого другого задора, кроме охотничьих собак и игры в карты на деньги. Говорили даже, будто бы он отравил свою жену. Азартные игры и толкнули его на преступление. Он задолжал всем соседям, проиграл драгоценности жены, дуэльную пару револьверов и ружьё своего сообщника, псаря Миная Кошкодавова, что, конечно, только к лучшему. Тогда Гоморров придумал вывести собаку-людоеда. Собака должна была навести на всю округу суеверный страх, а Гоморров с её помощью грабил бы кассиров. В одном зверинце, как тогда называли зоопарки, Гоморров давно уже купил пару гиен и ручного волка, и у него на псарне вывелось такое, что и глянуть страшно. Он перезаложил векселя, землю и дом, продал всё, что раньше не проиграл, и даже собак, с которыми охотился на мелкую дичь, раздал долги, сам злой, как собака, но купил волкодавов, догов, бульдогов и пуделей, которые, оказывается, тоже охотничьи собаки. Ему даже однажды сильно повезло в карты, но он решил, что везти ему теперь будет только в злодействе и не стал сворачивать с кривой дорожки. Он продолжил свои опыты, и от маленького, но хитрого и злобного волкогиенопуделя на бульдожьих ногах, скрестив его с договолкодавом, получил щенков невиданно крупной и лютой породы.

Я хотел спросить, как это селекционеры скрещивают между собою разные породы животных (я знал, как прививают на яблоню грушу или персик), но Мишка толкнул меня в бок, чтоб я не перебивал, и пообещал, что сам мне всё объяснит.

Корсаков оказался в затруднительном положении, вроде как в загадке про волка, козу и капусту: перед ним находился перепуганный, но отчаянный и звероподобный Гоморров, кассир по фамилии Шарлетыкин охал, держась за спину, и никак не мог подняться с четверенек, отважный Блинов лежал, бледный как смерть, в белом платье, забрызганном красной кровью, и с веточкой цветка флёрдоранжа на фате, а лошадь ускакала.

- А вы бы Гоморрову велели отвернуться и трахнули бы его пистолетом по голове! - нашёлся Мишка.

- Да, я в тот момент проявил непозволительное прекраснодушие, - согласился Корсаков. - Но я как-то не мог вообразить, что человека, особенно помещика, можно бить по голове сзади.

Тем временем Гоморров понял, что его никто не окружает, и предложил судебному следователю вместе придумать какое-нибудь преступление. Например, застрелить кассира, деньги разделить и сделать вид, что неизвестный преступник, мол, сам убежал, несмотря на всё геройство Корсакова. Гоморров сказал, что ему нужна только тысяча рублей. На неё он с щенками уедет за границу, и постарается продать их в цирк американского дельца Барнума.

"А если нет - с румынскими мазуриками грабить будешь?" - усмехнулся Корсаков, держа злодея на мушке.

"Лучше уж с парижскими, - усмехнулся Гоморров. - В Карамболи пойду".

В общем, стало ясно, что злодей, как бы сказал папа, совсем сдурел, как бы сказала мама, вконец обнахалился, и, как бы сказала Марья Ивановна, разуверился, что человек человеку должен быть не волк, а друг, товарищ и брат.

- Это называется "маньяк", - пояснил Корсаков.

Фридрих Андриянович, не спуская мушки с преступника, помог подняться кассиру Шарлетыкину, подал ему портфель и велел расстегнуть и показать Гоморрову. Но Шарлетыкин, хоть у него страшно болела перееханная дрожками спина, крикнул: "А денег-то нет!" - и стукнул разинувшего рот Гоморрова портфелем по голове. Тот свалился без чувств, а Шарлетыкин, с трудом опять нагнувшись, отобрал у преступника охотничий ножик и стал вязать ему руки припасённой верёвкой, приговаривая, что в пьесе или в романе было бы лучше сначала показать, что в портфеле вместо денег чугунная сковородка из трактира, а в жизни лучше сразу бить. Корсаков тем временем перевязал отважного Блинова фатой, положив ему на рану чистый носовой платок, смоченный из походной фляжки. Тот пришёл в чувства и пообещал, что постарается не умирать - тем более что бывал уже дважды ранен в грудь, один раз на войне, турецкой пулей, а другой раз на дуэли.

- В то время ещё встречались люди, заставшие эти вредные предрассудки, - объяснил нам Фридрих Андриянович. Ведь мы с Мишкой думали, что дуэли закончились ещё в прошлом веке, даже на пистолетах.

Тут со стороны совхоза раздался звон, и на кассирских дрожках к месту боя подлетели колхозники, вернее, рабочие совхоза с ружьями и топорами, а впереди верхами, то есть на конях скакали сам директор, отставной подполковник Шиллер, и его управляющий, князь Вышневолошецкий.

- Как же князю можно было доверять управление колхозом? - удивился Мишка. - Он же буржуй и мог навредить!

- Вышневолошецкие всегда слыли бедными и бестолковыми, так что им можно было доверять, - ответил Корсаков. - Этот был агроном и механик.

Дело было в том, что перепуганная кассирская лошадь побежала в совхоз, а там уже были наготове, зная, что Корсаков и Блинов собрались ловить злодеев на живца, то есть на кассира. А со стороны города Асеева подъехала бричка со свадебными гостями, которые как будто уже с утра попили чаю с кассиром и решили к вечеру наведаться к нему в гости, когда тот извинится перед директором и всё утрясёт. На самом деле это были помощники Блинова и надёжные приятели Корсакова. Фридрих Андриянович понимал, что если злодеи сразу не нападут на кассира, они, как увидят, что за дрожками на дороге появились милиционеры с шашками и револьверами, сразу догадаются, что это ловля на живца и пиши пропало.

Приятель Корсакова доктор Иванов (с ударением на второй слог, так тогда порой говорили) осмотрел Блинова и сказал, что он, наверное, будет жить. Доктор Иванов уселся в бричку с раненым Блиновым, и переодетый пьяным извозчиком милиционер помчал их в асеевскую горбольницу. А Вышневолошецкий поскакал вперёд, чтобы в больнице всё приготовили.

Все остальные тем временем рассматривали убитых и ахали. Особенно всех поражала большая гиеновидная собака, но и на маленькую глядеть было страшно - челюсти у них были как у крокодилов. Маленькая была бульдогообразной волкогиенопуделихой, от которой Гоморров получил своих человекодавов, а саму её надеялся использовать для подхвата портфелей с деньгами. Про застреленного псаря Миная Кошкодавова Шиллер сказал, что в Кошкодавьем роду все были каторжники и мошенники, но и то устыдились бы, что выродились в этакого душегуба. А про связанного помещика Гоморрова никто и не знал, то сказать. Совхозные колхозники только шептались и крестились, как старушки.

Корсаков решил отвезти преступника в асеевскую тюрьму. Гоморрова посадили в дрожки, Корсаков сел рядом с ним, а лошадью правил один колхозник с топором, хотя лучше было бы поменять его на милиционера. Директор совхоза Шиллер поехал с ними верхом. А помощник Блинова и приятели Корсакова остались дожидаться подмоги из города и составлять протокол.

В дрожках Гоморров пришёл в себя, поведал Корсакову, как было дело, и сказал, что Сибири не боится. Он вообще был, как говорится, с приветом. Непонятно, как его не съели собственные собаки. Корсаков хотел его пристыдить, но Гоморров прямо связанными руками выхватил из-за сапога маленький однозарядный пистолет "дерринджер", стреляющий очень большими пулями. Одна такая пуля разбивает голову вдребезги. Пуля ударила Корсакова в грудь, и он упал с дрожек. Негодяй стукнул дерринджером колхозника по шапке, спрыгнул на землю и дал дёру в лес. Директор совхоза Шиллер в это время уехал вперёд, что было неправильно, и когда обернулся и вытащил револьвер, Гоморрова и след простыл.

Но Корсаков не был ни убит, ни ранен. Пуля Гоморрова попала в его фамильный серебряный портсигар. Мама правильно говорит, что старинные вещи - это не мещанство, а очень хорошо. Если бы у Корсакова не было фамильного серебряного портсигара, а кармане просто лежала бы пачка папирос, мы бы с ним не разговаривали.

- А где этот портсигар? - спросил Мишка.

Нам с Мишкой не терпелось посмотреть на отметину от пули дерринджера, но Корсаков только плечами пожал.

Главное, что в ту минуту он вскочил на ноги, выхватил револьвер и бросился в погоню, ни на миг не упуская Гоморрова из виду, а уже за ним хрустел кустами колхозник с топором и страшно ругался.

Негодяй бежал, не разбирая дороги...

- И провалился в трясину! - крикнул я, не удержавшись.

Корсаков покачал головой:

- Там не было болота. Но всё равно он далеко не убежал. В лесу колхозники вырыли ямы на волков, и он провалился в одну.

- С кольями? - встрял уже Мишка. - Нам рассказывали про одного жулика и диверсанта, который выпрыгнул из окна в сугроб и налетел на лопату.

- Не было там кольев, - снова покачал головою Корсаков. - Мы даже волка хотели взять живьём. Поэтому я велел делать ловушки несмертельными. Мы же не звери, правда?

- Правда, - согласился Мишка. - Мы хорошие люди, советские. Но я бы с врагами не цацкался.

- А я хотел как-нибудь иначе, - строго сказал Корсаков. - Я считал, что преступник заслуживает суда, а неизвестное животное - научного исследования. Кроме того, была угроза, что в ловушки могут проваливаться мирные обыватели. Так однажды и произошло. Хорошо, что этого человека на следующий день нашли и освободили. Мне кажется, правосудие не должно торопиться, чтоб исключить угрозу ошибки.

Мы с Мишкой согласились, что так гораздо лучше, чем ловушки со смертельными кольями или судебные ошибки, раньше случавшиеся довольно часто.

- Мы услыхали за деревьями хруст и вскрик, - рассказывал дальше Корсаков. - И поняли, что негодяй провалился в волчью яму. Сначала мы помедлили, опасаясь, как бы он не залёг на дне с револьвером. Хоть я, признаться, не меньше опасался, что он, мучимый страхом возмездия, застрелится. Но потом мы всё же заглянули в яму и увидали, что преступник свалился вниз головой и свернул себе шею.

- И поделом! - сказал Мишка. - Сколько советских людей своими крокодилами затравил, фашист, и только ради тренировки!

Я спросил, куда подевались остальные собаки, но Корсаков ответил, что тёмные колхозники, узнав про преступления Гоморрова и Кошкодавова, сожгли гоморровский дом и псарню, а щенков гиеновидной волкособаки утопили в пруду.

- Это они зря! - сказал Мишка. - Может, их можно было воспитать, чтоб они не были людоедами, а приносили пользу.

- Конечно зря, - согласился Корсаков. - Дом был заложен-перезаложен, и кредиторы остались ни с чем.

Я сначала не понял, какие в нашей стране могли быть кредиторы и векселя, но сообразил, что на бричках, дрожках и шарабанах ездили, когда у нас ещё были частные магазины, а последних капиталистов называли нэпманами.

Корсаков сказал, что Блинов поправился и был награждён орденом с бантом, что о деле этом писали в газетах, но тогда писали о многих интересных событиях, и про тамбовского волка довольно быстро забыли. Один известный столичный писатель заявил в газете, что хочет написать уголовный роман о Шайке Волка, но другие писатели стали над ним смеяться и говорить, что не время сочинять уголовные романы, когда надо писать о трудящихся. Он расстроился и бросил эту мысль.

- Вот поэтому у нас так мало детективных книжек! - сердито сказал я. - Если кто может писать интересно, его бранят и заставляют писать о трудящихся те, у кого вообще ни о чём не получается, как в рубрике "Фантастика - романтикам" в журнале "Удивительное - рядом".

Правда, сказал Корсаков, о Шайке Волка прочли в газетах французы и напечатали какую-то французскую книжку, но вышла просто чепуха на постном масле. Дело было отчего-то под Иркутском, кассир Петрович со своей невестой Ивановной убивали волка, пока на дрезине ехали в Читу, а потом они гнались на лёгком катере по Байкалу за разбойником Нигилистовым, который хотел сбежать в Китай с царскими бриллиантами. В конце концов Нигилистов пытался затопить иркутский оперный театр водами Байкала, но сам утонул в подвале.

В общем, по-настоящему прославиться героям не удалось из-за бездарных писателей, зато Блинов, как выздоровел, женился на дочери директора совхоза, а кассиру Шарлетыкину вправили спину, и ему тоже нашлась невеста - дочка Вышневолошецкого, хотя тому очень не нравилось, что она будет писаться Шарлетыкиной.

Корсаков не женился. Ему нашлось другое дело. Ему предложили с повышением поехать на Кавказ, где в то время водилось много разбойников. Там с ним тоже случилась удивительная история, хоть не такая длинная, как история тамбовского волка, но уже совсем непонятная.

Однажды ему сообщили, что мелкий жулик доложил, куда следует, о чужом преступлении. Этому жулику позволяли заниматься мелким жульничеством за то, что он ябедничал на других. Царские полицейские так иногда поступали, потому что им самим было лень искать концы. После революции тоже так делали, потому что опытных милиционеров было мало, а жуликов и нэпманов пруд пруди. Сейчас, конечно, совсем другое дело, и милиция стала бороться даже с мелким хулиганством и невежливостью.

Жулик сообщил, что разговорился в чайной с одним казаком, только не кубанским, а терским, и тот рассказал, что в соседней станице казаки убили немцев и это скрывают.

- Тамошний урядник, разумеется, зная нравы, уверен был, что станичники будут запираться до последнего и к ним на хромой козе не подъедешь...

- А что такое урядник? - перебил Мишка Фридриха Андрияновича, который так и сыпал непонятными устаревшими словами.

- Вроде сельского участкового, только пониже, чем становой. Урядники подчинялись становому, а становой заведовал станом. Это вроде опорного пункта, где сидит участковый и собираются бригадмильцы. Разбираться они сами не стали, с самого начала доложили в уездный город, а уже исправник мне и говорит...

- А кто такой исправник? - удивился я, что при нэпе кроме Наркомпроса и Моссельпрома отчего-то было столько совсем старых, ещё дореволюционных слов.

- Это вроде начальника районной милиции. То есть уездной. Обращается он ко мне: "Любим Адамович, у нас тут народ своевольный, чай не тамбовские. Зато вас ещё в лицо мало кто знает. Придётся идти в разведку, что не проще, чем к туркам..."

- Кто такой Любим Адамович? - спросили мы с Мишкой в один голос.

Корсаков поглядел на нас, потом на двери, по сторонам и, наконец, как будто в себя. Он тяжко вздохнул, будто бы у него кто-то умер и сказать об этом было трудно, что называется, из-за комка в горле.

- Меня тогда звали Любим Адамович Крафт... - горестно произнёс наш новый знакомый.

Мишка нахмурился. Я понял, что он хочет спросить, отчего это Корсаков раньше был Крафтом. А делать этого было не нужно. Ведь если Корсаков, как Мишка подумал, шпион или ещё какой-нибудь затаившийся враг, вроде учителя Лейбедева из истории про чекиста Данилова, Корсаков, как говорится, соврёт и не дорого возьмёт, а мы его спугнём. Я даже поглядел под стул, потому что вспомнил, как Лейбедев пытался сбросить Данилова в люк.

Неожиданно Корсаков заговорил как будто с насмешкой:

- В наше время, когда мы одной ногой стоим на пороге космической эры и подчинили себе атомную энергию, кажется, что ещё немного - и все тайны мироздания откроются нам, и люди станут как олимпийские боги...

Мишка, видно, совсем запутался и не мог понять, что общего между Олимпийскими играми для молодых спортсменов и богами для старушек, ведь старушки терпеть не могут беготню, спортивные трусы и девушек в брюках.

А Корсаков снова вспомнил непонятные стихи:

- Есть некий час, в ночи, всемирного молчанья,

И в оный час видений и чудес

Живая колесница мирозданья

Открыто катится в святилище небес...

- Кто я? - спросил Корсаков словно самого себя, глядя сквозь нас, будто мы были оконным стеклом, за которым расстилался печальный вид. - Я не странник, я даже не беглец. Я потерпевший кораблекрушение. И наука не в силах объяснить, что со мною произошло. И никакая сила не возвратит мне прежнего мира, даже если вернёт меня туда, откуда вырвала... Итак, позвольте мне довести мою повесть до логического завершения...

Мы с Мишкой сидели, как замороженные, хотя, конечно, в головах у нас крутились разные неприятные мысли о том, что Корсаков, наверное, не наш человек и всё ему в нашей стране чуждо и не нравится.

Но мне почти сразу же стало видно, что Корсаков печалится именно из-за того, что его могут не понять, а сам он наш человек, хороший, только с ним случилась какая-то ошибка. Я снова вспомнил, как мы с Мишкой слушали историю про честного чекиста Данилова, и спросил, не спрятался ли бывший Крафт от перегибов.

Он печально покачал головой:

- Вы даже не можете вообразить, насколько я бывший... Но в политику я никогда не лез, Бог миловал! И жил только на жалованье!

Этого он мог бы и не говорить, ведь не на зарплату живут одни расхитители и жулики.

- Это было ещё до революции, - сознался Фридрих Андриянович, то есть Любим Адамович. - А урядник и становой пристав - это вроде как участковые, только сельские и царские.

- Понятно, вроде наших знакомых Клестова и Снегирёва, - сказал Мишка. - Они участковые в посёлке Снегири и посёлке Клесты, знаете такие? Мы с ними расследовали дело о ночных шарах. Они летают, как живые, и светятся.

Корсаков прямо подпрыгнул на стуле и попросил, чтобы мы рассказали про эти шары. Мы рассказали, как вышли с младшим лейтенантом Клестовым на след Андрюшки из архитектурного, Васьки из медицинского и других озорников в остроносых ботинках, и как наш Клестов оказался мировым мильтоном европейского уровня и ничего им не сделал. Корсаков даже огорчился, что всё объяснилось просто, без марсиан.

А я удивился не меньше, только из-за этих шаров забыл спросить. Ведь выходило, что нашему Корсакову очень много лет, если он работал ещё до революции. Правда, люди выглядят по-разному. Порой выясняется, что какой-нибудь лысый дяденька всё ещё где-то учится и готовится к экзаменам. А стройный и сильный человек оказывается, как говорится, ровесником века. Про такого в стихах сказано, что последнюю из школ он отшагал с винтовкой.

Фридрих Андриянович, то есть Любим Адамович рассказал нам дальше, как он переоделся персидским купцом и поехал через подозрительную станицу. Он очень боялся, что там найдутся люди, которые знают персидский язык и персидских купцов лучше него, но всё обошлось. На худой конец Корсаков, то есть Крафт готов был объяснить, что он индийский купец, а в Персии только проездом. Конечно, если бы Крафт не был опытным следователем, он бы ничего не узнал, потому что жители станицы боялись царской полиции. Но Крафт умел, как настоящий разведчик, вытянуть из человека, что называется, всю подноготную и чтоб он сам не понял, как и зачем проговорился.

Станичники понемногу проговорились купцу, что недавно за околицей сел аэростат.

- Аэроплан? - переспросил я.

- Нет, аэропланов тогда ещё не было. Только воздушные шары. Поэтому всё, что летает, называли аэростатами. Просто не знали другого слова. Вернее, даже я не знал. А казаки говорили "машина", потому что машиной называли паровоз.

Мишка внимания не обратил, а я снова очень удивился: ведь я помнил, что аэропланы появились ещё довольно за много лет до революции. Например, Крокодил из старой-престарой сказки, когда его прогнали из Петрограда, вскочил в аэроплан и полетел, как ураган - в Африку. Допустим, при царе и капиталистах всё было отсталым, рожь и пшеницу жали серпами, ходили конки и ездили извозчики, автомобилей и даже простых трамваев не хватало - на них катались только богатые. Но Корсаков - сразу видно, передовой учёный, и главные новости науки и техники должен был узнавать одним из первых.

Корсаков-Крафт поднялся из-за стола, взял с подоконника поднос со стаканами и двумя бутылками боржома, переставил на стол и предложил нам. Я почти не сомневался, что перед нами всё-таки хороший советский человек, но всё равно побаивался: вдруг он всё-таки шпион, а в одной из бутылок яд или кислота? Но Мишка сказал: "Наливайте, большое спасибо!" И мы с ним взяли по стакану боржома, прохладного от окна. Мишка мне потом объяснил, что сомневался в Корсакове гораздо больше моего, но что боржом может быть отравлен - как-то не подумал, потому что бутылки были под жестяными крышками, а насчёт специального шпионского боржома он как-то не сообразил. Корсаков-Крафт проглотил какую-то таблетку и запил боржомом из той же бутылки. Я тоже не сообразил, что таблетка может оказаться шпионским средством от яда, и решил, что пить можно. И немедленно выпил.

Корсаков-Крафт нахмурился, как будто без толку ломал голову над задачей, и рассказал, что небесная машина, по словам станичников, была из серебристого металла и имела форму наконечника стрелы. Из неё вышли смуглые люди в меховых костюмах. Они говорили на непонятном языке и совсем немножко, потому что им было трудно дышать. Их было трое, и все они умерли в тот же вечер. Станичники решили, если сообщить об этом уряднику, становому или исправнику, те скажут, что казаки сами убили немцев, и хлопот не оберёшься. Поэтому немцев они закопали, а машину раздербанили. Из неё вышли железки на ворота и другие полезные в хозяйстве вещи.

- Несколько полос серебристого металла я видел... - сказал бывший царский судебный следователь.

- Это был алюминий? - прищурился Мишка, ведь про роль алюминия в народном хозяйстве нам только сегодня рассказывала в школе.

Крафт покачал головой:

- Это была белая жесть.

Могилу непонятных людей так и не нашли. Дело в том, что закопали их не на кладбище, а подальше от греха. И случилось это года за три до того, как человек из другой станицы проговорился про своих соседей жулику, а тот наябедничал. Тем временем началась война, и многие станичники отправились воевать с турками. Те, кто взялся закопать иностранцев, уже погибли. Крафт остался ни с чем.

Но тут ему последовало новое назначение с повышением.

- Дело было в августе тысяча восемьсот девяносто первого года... - продолжил Корсаков, то есть Крафт, и тут мы с Мишкой догадались, что довести до логического завершения - это значит, рассказать такое, что совсем уж на голову не наденешь.

Крафту к этому времени было уже довольно много лет. Он как раз получил новую звёздочку и стал называться надворным советником. Это звание вроде подполковника, но не для военных. Оказывается, царские офицеры и сыщики тоже носили пятиконечные звездочки. Мы с Мишкой этому сильно удивились, ведь удивляться, что нашему новому знакомому, наверное, больше ста лет, уже никакой удивлялки не хватало.

Любим Адамович получил назначение в другую губернию, но продолжал заниматься тем же самым. Он расследовал всякие преступления и несчастные случаи. Например, когда кто-нибудь тюкал другого топором на ярмарке или сам тонул в реке. Однажды Крафт вместе с царскими полицейскими изловил целую шайку разбойников с большой дороги, но в ней не было ничего удивительного.

Мишка спросил, удобно ли ему было работать с городовыми, если городовые, как известно, только подкручивали усы, отдавали честь помещикам и капиталистам и раздавали подзатыльники всем остальным. Крафт ответил, что в любой работе имеются недостатки, но вообще городовые не затем стояли на улицах. Кроме того, городовые служили в городе, а за городом служили сельские стражники. Я подумал, что младшему лейтенанту Клестову из Снегирей, наверное, понравилось бы называться сельским стражником, потому что он понятливый и в милиции у него висит плакат "На страже социалистической законности". Только от стражнической алебарды он, конечно же, отказался бы, потому что она помешает ездить на мотоцикле.

Однажды Крафту сообщили, что в лесу на излучине реки упал метеорит.

- Это было на Подкаменной Тунгуске? - спросил я, такой же уверенный, как Мишка насчёт алюминия.

- Это было на реке Чусовой, - ответил Крафт.

Любим Адамович сел на лошадь и поехал с урядником, лесным объездчиком и свидетелями на место падения. Все, кроме него, знали только то, что с неба, случается, падают камни, а почему это случается - бог ведает, и учёные люди как-нибудь объяснят. А Крафт удивился, пожалуй, больше всех остальных. Он знал, что метеорит - это камень или слиток железа, который летит в холодном космическом пространстве, а в земной атмосфере раскаляется, наполовину сгорает, но когда стукнется о землю, быстро остывает. Но когда они в лесу подъехали к метеоритному кратеру, оттуда светило красным, будто бы жарко тлели угли большого кострища. В кратере лежала наполовину зарытая в землю ноздреватая глыба аршина два в диаметре. Хоть она упала дня два назад, приблизиться к ней оставалось горячо, точно к раскалённому железу в кузнице или к догорающей дотла избе. Урядник плюнул в неё - плевок испарился, не долетев. А суеверный свидетель, охотник Иванов (с нормальным ударением) испугался, что их за это зашибёт на месте молнией, чтоб не плевались в небесный камень.

Путешественники отошли подальше, на берег реки, встали лагерем и заночевали. Но на следующий день продолжилась та же чепуха на постном масле. Оказалось, что глыба стала много меньше, и жар источала не так далеко, но не остыла. Она словно перегорала. Поверхность у неё всё равно была красной, как расплавленное стекло, хотя потемнела и пошла серыми пятнами. Урядник снова поплевал в метеорит, но плевки так и не долетали, превращаясь в пар.

На третий день метеорит оказался скорее серым с красными прожилками и величиной с большой арбуз. Плевки урядника шкворчали на нём, как на горячей сковородке. В темноте светились одни прожилки.

На четвёртый день от прежней раскалённой глыбы остался только шар удивительного бледно-голубого цвета. Он был размером с глобус, из-за которого мы познакомились с Крафтом, и только тёплым, а не горячим. Любим Адамович смело достал его из кратера, положил в мешок, и поехал в город.

В городе он показал своё открытие учёным из горного училища. Уровень науки тогда был, конечно, много ниже сегодняшнего, потому что у нас был царизм, а в остальном мире - ещё XIX век. Но всё равно Крафт отыскал самых лучших геологов на всём Урале, не хуже столичных. Некоторые из них даже учились в главных русских университетах и за границей, а всё равно работали на Урале, хотя их туда не ссылали царские жандармы и не распределяли, как теперь. Это были учёные, что называется, по зову сердца. Они очень хорошо разбирались в минералах и знали всё, что науке было тогда известно про метеориты.

Как и догадывался Крафт, геологи не могли объяснить удивительное поведение голубого метеорита и не понимали, из чего он состоит. Они попробовали отколупнуть несколько кусочков и провести химический анализ. Результаты анализа менялись каждый час, будто бы это была сначала окись платины, а потом железная окалина, превращавшаяся на глазах во что-то вроде сахара, а кусочки как будто испарялись. Когда попробовали выяснить химический состав этих испарений, оказалось, что кусочки тают совсем в ничто. Может быть, оно и не так, но у тогдашних учёных не имелось другого оборудования. При этом сам метеорит не таял и не думал остывать до конца.

Тогда Любим Адамович принял решение распилить метеорит на новейшем камнерезном станке. Он взялся за это сам, как отважный эпидемиолог, прививающий себе малоизученную болезнь, чтобы найти от неё лекарство. Всех остальных он попросил покинуть лабораторию и держаться подальше.

Сначала из-под камнерезного круга сыпались тёплые голубые опилки, потом лиловые, погорячее. Любим Адамович ожидал, что в самой середине метеорита может оказаться даже что-то вроде вулканической лавы или вырвется пламя. Но вместо этого из распила показалось удивительное сияние, непохожее на знакомый нам солнечный свет или на обычные цвета радуги. Любим Адамович пожалел, что наука и техника ещё не доросли до движущейся цветной фотографии и даже обычную ему сейчас не сделать. А голубой метеорит вдруг превратился в сияющий шар и с треском взорвался...

Когда Любим Адамович Крафт очнулся, оказалось, что он неизвестным науке образом попал из прошлого в наше время. Причём попал он не целиком, а просто-напросто всё то, что было у Крафта в голове, теперь оказалось в голове у гражданина Корсакова, который попал под автомобиль "ЗиМ" и этой головой ударился.

Мишка сказал:

- Это называется "сознание", поэтому людей, которые сначала думают, а потом делают, называют сознательными.

Тут я на Мишку шикнул, и даже добрый Любим Адамович сказал, что несознательно перебивать на самом важном месте.

Любим Адамович так и не узнал, что стало с его старым телом и куда подевалось сознание Корсакова. Никаких бумаг, проливающих свет на то, умер ли старый Крафт от опыта или позже, новому Корсакову так и не попалось, как ни искал. И даже никаких известий о находке метеорита и опытах над ним не осталось. Крафт очень надеялся, что сознание прежнего Корсакова не умерло и очутилось в дореволюционном Крафте, и так они и остались жить вместе.

Теперь нужно было осваиваться в будущем, то есть в наше настоящем. Оказалось, у Корсакова не сложилось семьи, зато у него была хорошая, просторная комната и боевые награды. В больнице и дома, поправляясь, бывший Крафт понемногу разбирался в нашем времени. Всё ему приходилось непривычно. Вдобавок непонятно было, чем теперь заниматься.

Корсаков до аварии был инженером и работал в институте ГИПРОПЛАСТ. Даже взрослые и довольно учёные люди, если впервые слышат это название, сначала думают, что в этом институте проектируют каналы или какую-нибудь ирригацию. Приходится им объяснять, что ГИПРО - это не "гидро", как они подумали, а "Государственный институт проектирования". "Гидро" по-гречески значит "вода", но вода тут ни при чём. А ПЛАСТ означает "пластические массы", то есть пластмассы. В ГИПРОПЛАСТЕ придумывают и испытывают новые пластмассы или разные пластмассовые изделия. Например, проектируют пластмассовые, но настоящие автомобили, в которых железной только и будет, что ходовая часть от самого передового автомобиля "Волга". Они похожи на суда с подводными крыльями и на машины будущего, как их рисуют в журналах. Довольно скоро эти пластмассовые автомобили появятся на улицах, а иностранцы будут оглядываться на них и завидовать.

Всё бы хорошо, но Крафт не очень хорошо разбирался в нашей химии, а чем занимался в институте прежний Корсаков, он понимал и вовсе с трудом. Полукрафт-Полукорсаков поговорил в институте с разными людьми, которые его, понятное дело, узнавали, а он их нет, и понял, что нужно, как говорится, найти свою нишу, и такой нишей может стать научная фантастика. К счастью, один знакомый знакомого знал кого-то из редакции журнала "Инженер и человек", а журналу как раз потребовался хороший инженер, который был бы интересным человеком и любил фантастику. Корсаков уволился из института, в заявлении написав, что после травмы забыл специальность. Заявление он написал с дореволюционными буквами.

В журнале тоже сначала было не очень просто, ведь Корсакову-Крафту было не всегда понятно, что нужно людям в наше время. Но товарищи нашли у него много полезных талантов. Например, он сам переводил с немецкого, французского и английского языка и даже с русского на немецкий. А ещё он вспомнил, какие шаржи и карикатуры рисовал, когда был Крафтом, и какие весёлые истории в картинках делал, вырезая рисунки из журналов и наклеивая в тетрадки с собственным хулиганским текстом. Всему этому он научил художников редакции. А главное, Корсаков убедил редакцию, что нашим читателям нужны здоровые сенсации, то есть потрясающие новости и невероятные истории с полезным зерном, если их, конечно, отделять от плёвых, нездоровых сенсаций - всякого вранья и страшных историй вроде глупых выдумок из пионерского лагеря. Так он стал редактором рубрики "Удивительное рядом". Иногда ему и всей редакции устраивали нагоняй, потому что разные начальники по-разному думали о том, какие сенсации здоровые, а какие нет. Но журнал из-за этой рубрики читали всё больше.

Была у Корсакова одна печаль. То есть, конечно, ему и так было печально, хоть он попал из своего невесёлого времени в наше, гораздо лучшее. Но по работе его очень огорчало, что наши писатели сочиняют маловато интересной фантастики. Тогда он сам сочинил повесть о человеке, проводившем опыт и очутившемся в теле человека будущего, много-много лет вперёд. Он пытался эту повесть издать, но ему объяснили, что это нездоровая сенсация и такую книжку в нашей стране издадут, когда читатели будут готовы, лет через десять, и то, если автором будет прогрессивный заграничный писатель. Корсаков понял, что дал с этой повестью маху, но духом не пал и принялся сочинять другую, в которой прогрессивные иностранцы переносились уже не во времени, а в пространстве - целым городком на дикую планету, где им придётся сражаться с летучими спрутами и с улетевшими вместе с ними фашистами...

Тут в кабинет постучались, и к Корсакову зашёл советоваться художник. Такими художников часто изображают на картинках или в кино. Если прежние художники были с бородками, с палитрами, в бархатных блузах, с бантом на шее и лопухастых беретах, то теперешние - это молодые люди в ковбойках и со свёрнутыми ватманскими листами. Чем и когда они рисуют - непонятно. Кажется, что они только ходят с этими ватманскими листами по кабинетам и спорят с разными начальниками и друг с другом. И выходят у них обычно не картины с кувшинами и грушами, а какие-нибудь афиши для кинотеатров. Этот художник, правда, был в узеньком костюме с узеньким галстуком, и принёс он, должно быть, журнальные картинки. Корсаков сказал:

- Простите, дети, мне пора исполнять свою должность. Служба такая! Стихи про марсиан выйдут в ближайшем номере. Честь имею кланяться!

Мы попрощались, оделись и вышли из теремка. На улице уже сгущались февральские сумерки. Мне стало грустно за потерявшегося Крафта, а Мишка обиженно говорит:

- Выходит, он нам заливал битый час?

- Не заливал! - не согласился я.

- Значит, свистел! - упёрся Мишка. - А мы, как лопоухие, слушали.

Он очень рассердился, сказал, что Корсаков или свино, или с приветом, что мы, как дураки, развесили уши, и про Крафта, то есть Корсакова больше и знать ничего не хотел.

Мы шли, Мишка рассказывал, как здорово на будущую зиму было бы устроить в нашем дворе хоккейную коробку, как, например, сделано в Староалтынном переулке. Ведь почти у всех ребят есть коньки, а денег на клюшки можно выпросить у родителей или накопить. Играть в хоккей - куда интереснее и взрослее, чем перекидываться снежками, если, конечно, не устраивать настоящую "Зарницу" со снежной крепостью. Да и ждать с осени до весны футбольной погоды скучно, и теряешь форму, то есть разучиваешься.

Я слушал, соглашался, но думал, что если Корсаков это всё придумал, он очень интересный писатель. Хорошо было бы его, как говорится, перевести с повышением. Его надо было бы сделать самым главным редактором скучного журнала "Удивительное - рядом". И весь этот журнал бы стал не хуже, чем рубрика "Удивительное рядом" в журнале "Инженер и человек". А если он и вправду Крафт и ничего не выдумал, то его надо бы пожалеть, и всё равно назначить в "Удивительное - рядом", ведь он знает столько интересного и всё равно хороший редактор. Хотя, наверное, и жалеть его особо не стоит - ведь он попал из тёмного прошлого не в другое прошлое, а в наше время, где столько хорошего.

Как мы с Мишкой чуть не стали масонами

Константину Анатольевичу Крылову

Наступила весна. Растаяли сугробы, исчезла чёрная наледь. Быстро пробежали ручейки, а с ними весенние каникулы. С последней учебной четвертью настал хоть и солнечный, но ещё прохладный и голый апрель.

Я сидел за столом и делал уроки. Дом у нас очень старый - его построили, когда ещё был жив Маяковский. Говорят, он хотел написать особые стихи, даже целую поэму о нашем просторном доме с ванными и о том, как хорошо, что такие дома стали строить инженерам и рабочим. Правда, вместо этого он сочинил несколько стихотворений - о рабочем Хренове, въехавшем на новую квартиру, и о том, кем быть ребятам, когда вырастут - например, строителем или архитектором.

Напротив кухонного окна темнеет старый клён. Дядя Валера в весенние каникулы повесил на клёне светлый сосновый скворечник. Мы с Мишкой смастерили два скворечника в кружке "Умелые руки" у дяди Валеры. Один мы отвезли в посёлок Снегири, взяли у тёти Даши лестницу, по которой прошлым летом лазали на сарай, и повесили скворечник на сосне посреди её двора. Потом мы с Мишкой пошли гулять по весенним Снегирям, ещё заснеженным, дошли до Клестов, промочили ноги, но не заболели, потому что мы закалённые, а тётя Даша помогла нам просушиться, напоила нас чаем и давала попробовать варенье из всего, что только растёт у неё в саду.

Дядя Валера взялся нам помогать, потому что в городском дворе скворечник надо вешать повыше, и не каждый управдом позволит ребятам лазать по самой высокой малярской лестнице. Мы с Мишкой и дядей Валерой притащили длиннющую лестницу из клуба "Карбоксилазник". С её помощью в клубе и доме пионеров меняют лампочки в люстрах. Поэтому дядя Валера назвал её не малярской, а монтажной-высотной. Дядя Валера что-то долго выгадывал, бегал в подъезд, подымался по нашей каменной лестнице и выглядывал то из одного круглого окошка на лестничной площадке, то площадкой ниже. Наконец он надел на плечо смотанную кольцом бельевую верёвку, залез на монтажную-высотную лестницу, ловко, по-хулигански перебрался с неё на кленовый ствол, залез повыше и уселся на толстой ветке, будто верхом на коне. Голова коня была бы там, где продолжался ствол. Дядя Валера скинул нам верёвку и велел привязать к ней скворечник, а сам достал молоток и гвоздик и вбил в кору. Он вытянул скворечник наверх и повесил его на гвоздик, словно ходики - ведь мы, по его совету, сверху и снизу приделали к скворечнику старые дверные петли. Потом он шестью ударами - по два на гвоздик - закрепил скворечник ещё одним гвоздиком сверху, двумя снизу и сказал: "На века!" Потом он убрал молоток, словно его и не было, и ловко слез по стволу на землю. Сразу было видно, что дядя Валера не только столяр, но ещё и настоящий монтажник-высотник и вообще на все руки мастер. А скворечник он подгадал повесить так, что его видно из нашей кухни и - разом - из круглого окна на лестничной площадке.

Тем утром в скворечник заглядывал чёрный грач, а дальше я отправился в школу, а вернувшись делал уроки и не знал, решил ли грач поселиться в нашем дворе. Мой стол стоит у особого узенького окна, которое выходит на другую сторону. Из него видать высокую глухую стену соседнего дома. К ней пристроены гаражи с разноцветными железными дверьми и крышами - серой, зелёной и тёмно-красной, а в самом углу темнеет старый деревянный сарай. Хозяев автомобилей отчего-то называют автолюбителями, но они столько возятся со своими "Победами", "Москвичами", а иногда с какими-то иностранными машинами, как один из наших соседей, что трудно понять, любят ли они, как пишут в журналах, "автомобильное дело". С другой стороны, родители тоже бьются с детьми, но, конечно же, любят их. Просто машины, как и дети, часто, как говорится, отбиваются от рук. Наверное, больше всех в нашем доме любит свою длинную чёрную машину начальник цеха на папином заводе. Машина приезжает за ним из заводского гаража, и он никогда не лежит под ней во дворе и не приводит к ней знакомых механиков. Ему с ней просто и хорошо, словно с дочкой-круглой отличницей или с сыном, который поступил в какое-нибудь училище с общежитием и красивой формой и появляется во дворе изредка, нарядный и с подарками.

В апреле темнеет ещё довольно рано, а уроков нам как большим задают ого-го, к тому же после школы мы с ребятами долго играли в футбол. Пока я делал уроки, за окном начало темнеть, хотя вечер был ясный, без облачка. Я думал, как закончу, немного погулять, но на последнем задании пришлось зажечь электричество, и окно ещё потемнело, а когда я убрал учебники и тетрадки и застегнул портфель, оно было уже совсем чёрным.

Из этого окна не видно неба, только гладкая стенка. Правда, мама говорит, что стенка эта, хоть и загораживает всё на свете, неплохая. В ней нет окон, и никто не заглядывает к нам. Если встать у самого окна, то видно, что сверху на стене красивый кирпичный гребешок, вроде перил. Эта стена - боковина дома, построенного ещё раньше нашего, до революции. Если приглядеться, боковина похожа на старинный комод или ещё что-нибудь старинное, какие-нибудь "Серебряные коньки". Этой боковиной дом напоминает картинки к сказкам Андерсена. Мама говорит, что здорово было бы сломать потемневший сарай, и в углу на месте его, протянув верёвочки сквозь кирпичные перила, посадить зелёный плющ. Это будет совсем не похоже на "Снежную королеву", скорее, на "Спящую красавицу", но тоже красиво.

А ещё, если встать к окну спиною, сделать, как на физкультуре, "полумостик" и лечь на подоконник затылком и лопатками, можно увидать в окне четырёхугольное небо. Когда погода безоблачная, оно похоже на тёмно-синий или чёрный билет, пробитый звёздным компостером. Иногда в него заплывает луна, и тогда оно становится похожим на почтовую марку с луной и звёздами - сразу же снова замечаешь кирпичные перила, теперь становящиеся как маркины зубчики.

Только я сделал "полумостик" и попробовал заглянуть в весенние небеса, на которых должны были появляться звёзды, как папа заходит и говорит:

- Кто тут нарушает технику безопасности?

Я быстро встал с подоконника. Папа знает, что так из окна не упадёшь, но маме не нравится, когда я ложусь на подоконник, поэтому он тоже меня гоняет. И мама знает, что так не упадёшь, но когда я ей об этом говорю, она отвечает: "Будешь лежать на холодном камне - простудишься!" Хотя сейчас подоконник ещё нагрет батареей, и даже в макушку стекло не дышит холодом, не то, что зимой - ведь на улице уже тепло.

- Пошли ужинать! - сказал папа.

И мы пошли ужинать, а потом я сел читать книжку. Потом я попил со всеми чаю, умылся, почистил зубы и пошёл к себе, в комнату, которую называют кладовкой или конторкой. Кладовкой - потому что она маленькая, а конторкой, наверное, потому, что там стоит маленький старый-престарый письменный стол, который иначе называется конторкой. Мама жалеет, что комната маленькая, хотя там ещё помещается кровать, узкий старый шкаф и книжные полки. Сейчас мне хватает места, а дальше, когда я вырасту, я поступлю в какое-нибудь училище с общежитием и красивой формой и буду ходить в экспедиции или плавать на корабле.

На кухне много раз прокуковала кукушка и захлопнула дверцу в ходики. В доме всё стихло. Не слышно было даже, как шумит вода у соседки, вечно стирающей на ночь глядя (папа говорит, что ей ставят на вид и делают втык за втыком, да всё без толку). Я, как говорится, клевал носом, но дочитал до конца интересную книжку про восточные приключения, и мне всё-таки захотелось посмотреть на звёзды.

Я лежал и думал, что жизнь у нас, конечно, хорошая и справедливая, но в ней не хватает приключений. С одной стороны, это, конечно, хорошо, потому что приключения - это когда люди борются с опасностью и сражаются с несправедливостью. Но с другой стороны, это скучно. За приключениями надо ехать в тайгу, на север, на Тихий океан. И на подводных лодках - наши люди просто работают. А там, где работают наши люди, всё потихоньку благоустраивается. Везде открываются одинаковые магазины "Весна", кафе "Аэлита" и кинотеатры "Юность". Повсюду строятся новые белые дома, и люди днём работают, а вечером садятся за стол и пьют чай с бубликами и брынзой.

Надо мной висела большая звезда или круглая планета. Я вспоминал, как мы с Мишкой летом на даче наблюдали за светилами, и решил, что надо взять в библиотеке книжку, по которой можно выучить названия звёзд. А можно пойти в астрономический кружок. Плохо только, что в астрономическом кружке или на лекциях в планетарии вместо того, чтобы сразу научить, как разбираться в звёздах и планетах, долго и печально рассказывают, что люди раньше были глупыми и верили в чудеса, а теперь поумнели и видят, что чудес не бывает, а Земля и Солнце - просто пылинки.

Так я лежал на подоконнике, глядя на звёздные пробоины в небесном билете, и думал о вечности, словно заколдованный Снежной королевой. Вечность - жуткая штука, ведь если люди говорят о вечности, речь на самом деле идёт о том, что вечного ничего не бывает. Особенно обидно, что жизнь, которую надо прожить в приключениях и подвигах, приходится тратить на всякую ерунду. Например, на хождение в школу и домашние задания. Учиться, конечно же, нужно и довольно интересно. Но куда интереснее было бы учиться в плавании на корабле. Я подумал, что если я прославлюсь и стану человеком, который сможет давать советы правительству, нужно будет непременно сделать плавучие школы. Красивые белые корабли каждое первое сентября станут отправляться в кругосветное плавание, а ребята в обычных школах будут учиться старательнее и вести себя получше, чтоб их приняли в школу "Паллада" или "Восток". Конечно, тех, кто зазнается и не оправдает доверия, будут списывать на берег, но таких почти не окажется, разве уж совсем законченные враги - бывают же самые худшие хулиганы из отличников... Здорово, если бы кто-нибудь написал фантастическую книжку о плавучей школе на белом корабле...

У меня перед глазами поплыл такой корабль, будто бы по книжке сняли уже кино, и я понял, что нужно перебираться в кровать. Сразу встать с подоконника оказалось непросто - моя спина и ноги словно заснули раньше головы. Поэтому мне пришлось попыхтеть, побарахтаться и перевернуться, точно карандашу, лежавшему сначала золотой надписью вверх и оказавшемуся надписью вниз. Короче, я перевернулся с лопаток на грудь, а с затылка на подбородок.

И тут-то я увидал, что во дворе какие-то люди. У двери сарая стояли два человека в кепках. Один из них, похоже, отпирал висячий замок. Дверь открылась, и оба зашли вовнутрь. Даже будто затекли: стояли - и нет.

Я подумал, что это очень странно. Во-первых, время позднее - наверное, четверть, а то и половина двенадцатого. А может, и первого - я запутался, сколько раз прокуковала кукушка, пока я дочитывал книгу. Тут кукушка прокуковала ещё один раз. Это значило, что уже половина двенадцатого. Или половина первого. Или час ночи, если я задремал и прослушал, когда она куковала половину. Что людям делать в сарае среди ночи? В этом сарае и днём-то делать нечего, потому что в нём когда-то прежние жильцы хранили разный хлам, утиль и скарб, но теперь никого из них не осталось. Например, весёлый инженер дядя Толя прославился, получил квартиру попросторнее в новом доме и забрал из сарая детские санки и свой велосипед. Какой-то хлам, конечно же, завалялся, но ничейный и никому не нужный. Во-вторых, удивительно, что эти люди зашли в потёмки и даже не зажгли фонарика. Вернее, в сарае точно нет электрического света, и если у них и были фонарик или свечка, то сначала они закрыли за собою дверь, как будто заходили туда не в первый раз и не боялись споткнуться.

Я так и лежал на подоконнике грудью, а носом чуть не утыкался в стекло, и всё ждал, что странные люди выйдут наружу. Но никто не вышел, а спать хотелось до упаду - хоть засыпай, как боец в амбразуре. Я улёгся, и мне показалось, что будильник затрезвонил, как только я закрыл глаза - а по правде уже настало утро, и пора была собираться в школу, как ни хотелось ещё поспать.

По дороге в школу я подбежал к сараю и проверил замок. Он висел, как всегда - только видно было, что его недавно смазали и отпирали. Тут со своего двора с портфелем вышел Мишка. Я рассказал ему о таинственных незнакомцах, то есть о странных людях.

Мишка нахмурился и спросил, точно ли я не видел, как они вышли наружу. Дело в том, что мы с Мишкой уже раза два или три слыхали истории про людей, которые заходили в какое-нибудь заброшенное место и не выходили, потому что с ними случалось что-то страшное, а что - никто не знал. Но я напомнил Мишке, что такие страшные истории разносят иностранные шпионы. Ведь одного из них мы сами разоблачили в пионерском лагере. Значит, нужно, как сказано в одном кинофильме, не быть суеверным.

Я говорю:

- Может, это диверсанты, как в истории про чекиста Данилова? Вдруг в сарае взрывчатка?

Мишка головой замотал:

- Сейчас таких врагов уже нет! Их всех давным-давно переловили. Остались иностранные шпионы или наши жулики.

Я удивился:

- А как же физрук Сан Саныч из пионерлагеря? Вон какую штуку он придумал с этими историями про чёрную комнату и стихами про маленького мальчика!

- Так его какой-то шпион подучил, как грузчика Филиппова! - сообразил Мишка. - Иначе он был бы простым жуликом.

Я не согласился:

- Сан Саныч жуликом не был, потому что и не думал ничего украсть. Если б его шпион не подучил, он так бы и жил, как все, честно.

- Если шпиона послушался и на него не пожаловался, значит и честно жить не хотел, - рассудил Мишка. - Наверное, шпион ему пообещал кучу денег и всяких ценных вещей. А не встретил бы он шпиона, сам бы стал думать, как бы работать меньше, а жить лучше. Про таких говорят, что у них преступные наклонности. Это про меня так соседка сказала, когда я давным-давно, до школы, конфету без спросу взял. Только у меня преступных наклонностей нет. Сам бы я не взял. Она мне разрешила, а я вместо одной две потихоньку вытащил...

В общем, ни до уроков, ни на переменах мы так ни до чего и не додумались. Мишка не знал, что шпионам или жуликам прятать в чужом сарае - ведь украденные документы или часы гораздо проще заначить в доме или носить в кармане. А я был сонный и несообразительный, чтоб дальше гадать. Мишка даже предположил, что всё это мне просто приснилось. И после уроков мы увидали, что замок висит, как висел, а до сарая никому и дела нет.

Я пообедал, домашнее задание выполнил как во сне, даже быстрее, чем обычно, а потом присел на диван с книжкой и заснул до вечера. Зато после ужина я читал про морские приключения и ждал, когда прокукует кукушка. Она прокуковала одиннадцать раз. Я выключил свет, подошёл к окну и долго ждал. Во дворе никого не было. Только прошёл в подъезд припозднившийся жилец - в мягкой шляпе, со второго этажа. Заглянула мама и сказала: "Ложись, не добудишься тебя!" Я умылся, лёг и задремал, но когда кукушка прокуковала двенадцать, подскочил. Во дворе, как говорится, не было ни души. Только пробежала кошка. Может быть, конечно, это был кот - разницы никакой. Я почему-то подумал, что следом пробежит ещё один кот, а следом ещё один, и я засну прямо у подоконника.

И тут опять появились двое в кепках. Они быстро и тихо отперли висячий замок, проскользнули в сарай, и дверь за ними закрылась. Я ждал. Кукушка прокуковала половину, и по двору вереницей пошли коты. Я догадался, что и вправду засыпаю, и нужно ложиться. Так я и не дождался, чтоб незнакомцы вышли наконец из сарая.

Наутро мне было вставать ещё противнее, чем накануне. Я прямо разозлился на этих жуликов или шпионов, которые занимаются неизвестно чем да ещё мешают спать - хоть бы пришли пораньше, в одиннадцать и фонарик на минутку зажгли.

Я рассказал, что было, Мишке.

Мишка насупился, почуяв, что худшие опасения подтверждаются, и говорит:

- Может, про них надо куда следует сообщить?

А я что-то засомневался - больно всё это непонятно. Со шпионами, которых мы встречали, тоже, конечно же, понятного было мало, но когда всё так непонятно, хоть голову сломай, значит, объяснение найдётся простое, нешпионское. Как в рассказе про неведомую птицу или в нашей истории со светящимися воздушными шарами. Я и говорю:

- Вдруг это просто сантехники или электрики? Они чего-нибудь чинят, пока все спят и никому не нужно умываться. А в сарае железный люк в канализацию или шкаф с надписью "НЕ ТРОЖЬ! УБЬЁТ!" Просто мы об этом не знали, потому что жильцы всё загородили хламом. Ставят же машины над люками! А люки бывают очень старые. Например, на одном написано "1914 годъ". Я и не знал, что тогда в простых домах бывал водопровод - разве только во дворцах, а все остальные, думал, мылись из рукомойника, как у тёти Даши.

Мишка не понял:

- Зачем сантехникам или электрикам приходить на работу в глухую полночь? Их и днём-то не дозовёшься.

Это Мишка правильно рассудил, не поспоришь. Ночные сантехники-электрики, должно быть, работают на заводах, когда кончается смена. А придут ремонтировать что-нибудь в жилом доме - так скажут, что жильцы перебьются, и отключат воду или свет, как самим удобнее. Я ещё говорю:

- Тогда это какие-нибудь рабочие, вроде метростроевцев, которые начинают, когда все остальные заканчивают работу.

Мишка снова не согласился:

- В метро написано, что пускают до часу ночи. А поезда катаются ещё дольше, чтобы довезти до дальних станций тех, кто позже всех работал или без дела шатался. Здорово было бы к этим мастерам подойти и спросить, кто они такие.

Мне, как говорится, не улыбалось, выбираться из квартиры в полночь. Я и говорю:

- Может, лучше им из окна крикнуть: "Вы кто?"

Мишка засомневался:

- Ночью на весь двор? Весь дом перебудишь, нагорит. Лучше потихоньку выйди и спроси.

Я подумал, что из квартиры, наверное, можно выйти на пять минут на цыпочках, и сказал:

- Хорошо, попробую. Только я один боюсь.

- Думаешь, это шпионы? - снова нахмурился Мишка. Было видно, что он всё время сомневается, как милиционеры в кино, гадающие, кто преступник, а на кого наклеветали.

Мне и вправду было боязно этого, но не только. Я решил раскрыть перед Мишкой половину правды, чтоб он сам не испугался. Говорю:

- Нет, я боюсь, не ответят. Скажут: "Не твоё дело!"

- Давай вдвоём подойдём, - предложил отважный Мишка, который всё и так понял. - Когда в нашем доме капать с потолка начинает, к управдому или технику-смотрителю всегда гуртом подходят. Говорят: "Так не отбоярится".

Я сказал:

- Давай, если они опять придут, я тебя позову! Только как же тебе сигнал подать?

Это и в самом деле непросто. В нашей квартире телефон есть, а в Мишкиной нет. Кричать ему под окном не станешь. Можно, конечно, швырнуть в окно мелким камешком, как делают иные хулиганы. Но я однажды видел, как хулиган перестарался и самым мелким камешком расколотил стекло.

Но Мишка сразу придумал:

- Я привяжу к ложке бечёвку, ложку положу в кастрюлю, а кастрюля и так стоит у меня на лоджии рядом с раскладушкой. Бечёвку, когда стемнеет, спущу с лоджии. Ты прибежишь - подёргаешь. Ложка полязгает в кастрюлю, и я спущусь с лоджии по дереву.

Это Мишка хорошо сообразил. Его раскладушка стоит на застеклённой лоджии, а под самой лоджией растёт кривое дерево неизвестной породы. Мишка давно уже навострился карабкаться по этому дереву. Ему, конечно, запрещают лазать из окна и в окно. Но, как говорится, если нельзя, но очень хочется, то можно.

Дома я первым делом достал фонарик, а будильник поставил на без пяти двенадцать и положил под подушку. Чтобы никто не бранился и вообще не обращал на меня внимания, свет я погасил уже в половине одиннадцатого, но потихоньку включил под одеялом фонарик и продолжил читать книгу про шпионов, которые и в будущем силятся вредить и пакостить нашей стране. Это, конечно, странная выдумка: кругом всего полно и все довольны, жуликов и хулиганов, которых можно было бы завербовать, уже не осталось, а зарубежные враги должны были бы, как говорится, давно обломать зубы. Я читал, потому что боялся, как бы будильник под подушкой не остановился, зацепившись каким-нибудь шпиньком за бельё, а будильник я всё-таки завёл, потому что боялся заснуть, хотя читаю. В конце концов, когда шпионы подорвали ледокол "Чапаев", и он утонул, я тоже как будто пошёл ко дну. Мне снились голубые города и белые корабли. Чёрные электроопоры красиво тянулись сквозь зелёную тайгу, а над нею в голубом-голубом небе плыло что-то красное. Это был то вертолёт, то самолёт, то дирижабль вроде старой ёлочной игрушки, а то красная кремлёвская звезда, тоже похожая на ёлочную. А под таёжными ёлками уже намело сугробы, и по ним на лыжах бежали спортсмены в синих костюмам, а над спортсменами по особой эстакаде проезжал особый красный поезд, похожий на ракету... Такими будущие поезда рисовали в старых журналах. Это красивое будущее ещё не настало, но непременно настанет.

Будильник всё-таки не остановился и просвербел под подушкой, так что мне на секундочку приснилось, как будто в сарае крутится механизм, который вращает кремлёвские часы, а к нему подбирается наш сосед со второго этажа, в мягкой шляпе. Он-то и есть настоящий шпион Гадюкин и пихает в шестерёнки разные посторонние предметы, как на плакатах "Берегись!". Я вскочил и подобрался к окну.

На этот раз долго ждать не пришлось. Под моим окном показались двое в кепках. Мне сразу стало понятно, что это не жулики. Они не озирались, не прятались, где темнее, не стеснялись, что их освещают лампочки над подъездами, а шли спокойно, будто на работу. Это были ночные рабочие. В самом крайнем случае, конечно, это были шпионы, но я подумал, что это рабочие и в этом нужно поскорее убедиться и спокойно спать, учиться и есть с аппетитом.

Я быстро надел рубашку, штаны и ботинки, очень медленно отпер дверь квартиры, вышел и так же медленно запер её, чтобы настоящие жулики не залезли, пока меня не будет. Я очень боялся, что скрипнет половица или лязгнет замок, но всё это были, как говорится, семечки, рядом с тем, что я услышал, когда на цыпочках вышел на лестницу. Оказалось, что ночная лестница очень гулкая и даже если идти по ней на цыпочках, слышно будет во всех квартирах. Но я догадался, что делать, залез на перила и съехал донизу тихо и ещё быстрее, чем если бы прыгал через три ступеньки.

Конечно же, я первым делом побежал за Мишкой в соседний двор. Во-первых, мой подъезд выходит на другую сторону - не туда, где моё окно и сарай. А во-вторых, хоть я и понял, что это просто рабочие, беспокоить их одному всё равно было боязно.

Не знаю, что там накрутил на лоджии Мишка, но сначала бечёвка не дёргалась, а потом я дёрнул посильнее и что-то заскрежетало. Мишка выглянул из форточки, а затем задом вылез из неё на дерево и довольно ловко спустился на землю. Я бы так побоялся, хотя этаж у него только второй.

- Это я подумал и бечёвку к раскладушке привязал, - объяснил по дороге Мишка.

Мы подбежали к сараю, и я потрогал дверную ручку. Замок висел в петле, даже дужка его была приставлена так, чтобы со стороны не было видно, что в сарае кто-то есть. Но дверь взаправду была заперта изнутри. Мишка глазом прильнул к щели между косяком и дверью, достал из кармана перочинный нож и засунул в щель. Дверь открылась. Оказывается, изнутри на дверь была приделана щеколда.

Мы зашли в сарай. Там было довольно темно, но какой-то свет пробивался. Мы поняли, что он пробивается из-за большой занавески, протянутой через весь сарай. Мишка хотел дотронуться до занавески, но тут она сама отодвинулась, и выглянул некто в кепке.

- Ого! - сказал незнакомец. - А вы что тут забыли, мелюзга?

Я кончил дрожать и вежливо сказал:

- Здравствуйте, мы хотели узнать, что здесь такое делается.

Некто в кепке почесался и говорит:

- Мы обустраиваем подземелье колдуна Брюса. Не слыхали? Оно как раз под этим сараем. Старое-престарое, допотопное, допожарное.

Мы спрашиваем:

- Зачем? Что это? Какой такой Брюс? Тот, который "и Брюс, и Боур, и Репнин"?

- Ну да, - говорит незнакомец. Сразу было видно, он молодой и, как говорится, сметливый. - Птенец гнезда Петрова. Знаменитый колдун и масон Яков Виллимович Брюс. А мы тоже масоны. Против нашей власти не бунтуем, как можно! Обустраиваем Храм Соломона. Слыхали?

Я вспомнил, что слыхал от мамы, и говорю:

- "Царь Соломон сидел под кипарисом и ел картошку с рисом".

Незнакомец меня поправил:

- Не картошку, а индюшку!

Это было правильно. Кто ж будет картошку с рисом мешать! То ли дело индюшку! Ещё я знал, что кипарис - такое южное дерево. Оно растёт в Крыму. Но всякий раз, когда я слышал слово "кипарис", я отчего-то представлял себе ракушки - мелкие такие, с ноготь, белые створки с выпуклыми полосками, которые видал когда-то в песке на детской площадке. Почему-то мне казалось, что эти ракушки похожи на слово "кипарис", хоть кипарис - это южное дерево вроде пирамидального тополя.

Я говорю:

- Про картошку - это я ошибся, извините. А что такое "масоны"?

Тут я увидал, что в сарае нет уже никакого хлама, а стены будто кирпичные. Это потому что по стенам громоздились красно-белые старые кирпичи, сложенные аккуратными штабелями в один ряд - что называется, в стену "в полкирпича". Мастера-каменщики так говорят, когда кирпичи кладутся вдоль, а если поперёк - это называется "в два кирпича", потому что длина кирпича - это две его ширины.

Из-за занавески выглянул другой человек, постарше, отчего-то уже без кепки, и спрашивает:

- Что не так? Мы честные мастера!

Молодой ему отвечает:

- Рашпиль, это пионеры в ночи шурагатятся. Я им говорю, что мы масоны и ремонтируем Брюсово логово. Так ведь по правде?

- Ну да, - сказал человек без кепки. - Мы масоны.

Мы спрашиваем:

- Извините, а Рашпиль - это фамилия такая? Рашпиль - это ж такой большой напильник!

- Нет, Рашпиль - это имя, - объяснил молодой. - Это масонское имя. Масонам имена даются по названиям разных инструментов.

- А ты Молоток! - сказал ему Рашпиль.

Молодой подтвердил:

- Знамо дело, масоны зовут меня Молоток!

Старший спрятался за занавеску работать дальше, а молодой принялся растолковывать нам, что подземелье Брюса находится под старым домом, и масоны давно мечтали его отремонтировать, чтобы в нём устроить Храм Соломона. Это будет не настоящий храм, где попы обманывают старушек, а место, где масоны будут встречаться, говорить о разных науках и погружаться в Сердце Мирового Духа.

- А что в Сердце Мирового Духа? - спросил Мишка, будто бы ему всё остальное было понятно.

- Истина, - серьёзно сказал Молоток.

Мишка даже выпятил переднюю губу:

- Я думал, в нём ещё что-нибудь важное: вроде как в утке яйцо, а в яйце игла...

Тут мы с Молотком поглядели на Мишку строго, и он понял, что надо говорить по делу, а больше слушать.

Молоток нам рассказал, что есть могучая старинная сила - масонство. Масонами называют людей, которые встречаются, чтобы разговаривать о том, как устроен мир, какие тайны ещё неизвестны науке и, главное, как стать мудрее и лучше. Масонство раньше было чем-то вроде профсоюза каменщиков или союза архитекторов, но теперь в него принимают людей самых разных профессий. Мало кто понимает масонов, хоть они желают всем добра. Чтобы ни с кем не ссориться, масоны держат свои собрания в строгом секрете, но ничего плохого там не происходит.

Молоток рассказал нам, что учился на ученика мастера-каменщика, что Рашпиль - уже мастер третьего градуса, а мы, если постараемся, можем стать учениками учеников. Это уже какая-никакая масонская квалификация.

Мы с Мишкой переглянулись, Молоток угадал, о чём нам подумалось, и говорит:

- Вот что, ребята. Хотите стать масонами - приходите послезавтра в это же время. Сегодня мы ещё работаем в подвале колдуна Брюса и к завтрашней ночи тоже не управимся. А послезавтра примем вас, так и быть. Будете учениками учеников. Это уже какая-никакая масонская квалификация. Станете потом учениками, а там, глядишь, мастерами шестого градуса, как я сам, - если школу без троек окончите и не будете иметь приводов в милицию.

Мы удивились, ведь Молоток вроде бы говорил, что масоны масонят сами по себе, как говорится, невзирая на чины, а не как пионеры, у которых председателем совета отряда никогда не выберут хулигана или троечника. Но Молоток нам объяснил, что масоны должны всё время самосовершенствоваться и расти духовно, то есть хорошо учиться и не хулиганить, хоть ни один мастер не будет требовать от масонского ученика, чтоб он был круглым отличником и никогда не дрался.

- У нас нет такого, как у пионеров, - объяснял Молоток мастеровито. - Некоторые думают: раз приняли в масоны, значит, сразу же курить нельзя. Нет, мы терпимы к слабостям, но нетерпимы к порокам. Так что хорошистов мы берём, но жуликам и ворам среди нас не место.

Я говорю:

- Можно нам послезавтра придти не в двенадцать ночи, а пораньше? Если родители сейчас заметят, что нас с Мишкой дома не было, устроят головомойку и следить наперёд будут в оба.

А Мишка прибавил, что в пионеры или в масоны приниматься надо торжественно, а не впопыхах, и не боясь, что сразу после этого дадут по шее.

Молоток согласился и сказал:

- Можно и пораньше. Приходите после школы, ровно в четыре. Или вы во вторую смену учитесь?

Я ответил, что в первую, а Мишка только зевнул и замотал головой.

Тут из-за занавески вновь выглянул суровый Рашпиль и говорит:

- Вот и ладушки. Ждём послезавтра в четыре. Только раньше сюда ни ногой, поняли? Даже по утрам пускай это место за версту обходят. Посмотрим, каковы из них подмасонья выйдут.

- Железный секрет и полная тайна! - прибавил Молоток и показал, как мы должны постучаться в дверь сарая, когда придёт пора принять меня с Мишкой в масоны. - Непременно приходите, ребята! - говорил он. - Мы вам расскажем всё, насчёт чего учёные ещё сомневаются и тянут, не печатают книжки. Про Атлантиду, про Марс и про Шамбалу, милую Шамбалу.

Про Атлантиду я уже читал в журнале, и мне, конечно, захотелось узнать о ней побольше. А про Шамбалу я раньше и не слыхал.

Мы дали честное пионерское и честное благородное слово, что сделаем всё, как велено, и побежали по домам. Я страшно волновался, когда отпирал дверь в квартиру и снимал у входа ботинки, но ничего не скрипнуло и не звякнуло. Дома было темно и тихо. Я прокрался к себе, разделся и заснул, как убитый, только подумав, что надо вымыть руки.

Утром будильника я не услышал. Хорошо, что мама растолкала меня, накормила завтраком и даже не ругалась - только сказала, что книжки надо читать вовремя, что делу время - потехе час, а вечером они с папой проследят, чтобы я в одиннадцать спал.

- Без дураков! - прибавил папа. На самом деле, это значит не "без глупостей", а "честно", потому что дураками называют биллиардные шары, которые не забиты в лузу, а случайно туда закатились. Один раз команда нашего двора проиграла из-за такого мяча-дурака, потому что мы не условились играть "без дураков".

Я не стал спорить и пообещал, что вечером лягу спать пораньше. Прибегаю в школу - Мишка тоже зевает, ловит, как говорится, мух. Говорит, когда влезал по дереву на лоджию, зацепился за сучок и штаны порвал - теперь не знает, что маме сказать и как вступать в масоны в порванных штанах. Я обрадовался, что ничего мне не приснилось, и мы взаправду можем стать масонами. А Мишке я сказал, что признаться про штаны он может, немножко наврав. Зацепился в школе - и ладно, уж чего проще! Мишка насупился и ответил, что ему, раз он будет масоном, теперь совсем уж стыдно врать. Я рассудил, что врать, конечно, нехорошо, но выдавать масонскую тайну гораздо хуже, поэтому ради неё можно и соврать. Мы пошли на урок, а я, как говорится, дивился, до чего масонство повлияло на Мишку - раньше бы он приврал и не задумался.

Когда закончились уроки, мы поскорее пошли по домам. Весь день нам обоим очень хотелось спать, а когда Мишку вызвали к доске, он заплутал в задаче и получил тройку. Поэтому мы решили быстро сделать домашнее задание и хорошенько выспаться, чтобы на следующий день после школы придти вступать в масоны с чистой совестью и свежими, как огурцы.

Дома я пообедал, сел за уроки, а на сарай в окно старался даже и не смотреть, ведь Рашпиль велел нам обходить его до поры до времени за версту. Всё равно он стоял, как и год назад, как и два, и замок на нём висел, как ни в чём не бывало. Когда я выходил на кухню за чаем, на старом клёне с нашим скворечником сидела ворона. Я подумал: видно, правы те, кто говорит, что в городах из крупных птиц остались только вороны да сизые голуби. Есть, конечно, воробьи, попадаются синицы и трясогузки, прилетают зимой снегири, над рекой летают чайки, а на прудах рассекают кряквы - мамаши-утки и селезни, зелёноголовые, как пограничники. Да и среди сизых голубей попадаются белые и коричневые - папа говорит: "Из фон-баронов". Только ни дроздов, ни скворцов, ни зябликов отчего-то не встретишь. Даже грач, наверное, мне привиделся.

Тут приходит ко мне Мишка и с круглыми глазами говорит:

- Слушай, а вдруг это не масоны?

- А кто же? - я уже так удивился тому, как мы познакомились с масонами, что ничего другого мне и в голову не помещалось.

Мишка по сторонам огляделся, проверил, не слышит ли нас моя сестра Майка, выглянул зачем-то в окно, как будто масоны могли нас подслушивать, затаившись у сарая, и говорит:

- А вдруг это шпионы? Давай сообщим о них капитану Воронову!

Я сказал, что это нечестно и мы давали масонское слово, но Мишка был не на шутку напуган и с жаром говорил очень правильные вещи:

- Мало ли, какие бывают шпионы, и чего только они не врут! И пионервожатыми притворяются, и дрессировщиками, и учителями физики. Вон мы сколько их уже видали и в кино, и в жизни! Я бы нипочём не поверил, если бы мне кто-нибудь год назад рассказал, в какие шпионские истории мы попадём. Вдруг эти Молоток и Рашпиль врут, что они масоны? Может, в этом сарае не вход в подземелье Брюсова, а тайная шпионская база, как в фильме "Тайна двух океанов"?

Я говорю:

- Не Брюсова, а Брюса. А так ты правильно говоришь. Вдруг они готовят атомный взрыв! Но что ж нам делать? Можно и капитану Воронову куда надо записку написать, но что если они и вправду масоны?

Мишка ещё разок огляделся, шмыгнул к двери, поглядел в окно и отвечает:

- Говорят, что рыбак рыбака видит издалека. Кто такой капитан Воронов?

Я прямо руками развёл:

- Капитан Воронов - он и есть капитан Воронов!

Мишка подмигнул и объяснил:

- Капитан Воронов - это ж не наш участковый милиционер Дудкин. Воронов - это сила! Помнишь, как он разоблачил шпиона Жабина? Жабин - и сам шпион непростой, как говорится, с прицепом. Он себя нагло выдавал за капитана Воронова и спокойно ловил шпиона Гадюкина, укравшего документы из Минминпрома. Чтобы ловить шпионов с прицепом, надо быть самому капитаном первого градуса.

- Капитаны бывают не первого градуса, а первого ранга, - снова поправил я Мишку.

- Не-а! - отрезал Мишка. - Это морские капитаны, а я о другом. Капитан Воронов - тот ещё мастер. И если масоны такие секретные, но наши люди, хорошие, то кому ж быть масоном, как ни капитану Воронову!

- Дело говоришь, - согласился я. - Если масоны такие, как нам рассказали, а Рашпиль и Молоток - настоящие масоны, то капитан Воронов про них знает. В крайнем случае, постучится к ним, поздоровается, увидит, что там на самом деле масоны, а не шпионы собрались, и уйдёт. Или останется нас принимать в масоны.

- Вот-вот! - обрадовался Мишка тому, что прав. - Давай капитану Воронову быстро записку напишем.

Я спрашиваю:

- Куда ж мы её пошлём? Адреса мы его не знаем, а если узнаем, по почте письма долго идут.

Мишка головой мотнул, будто макушкой в дальний двор показал, хотя и не разберёшься, сидя в комнате, в какую сторону дальний двор. Я без слов догадался, что записку, письмо или, лучше сказать, наш пакет капитану Воронову нужно доставить в секретный дом с колоннами, а там уж разберутся. Если Воронов прошлым летом ловил шпиона Жабина, шпион Жабин ловил шпиона Гадюкина, а шпион Гадюкин украл из дома с колоннами секретные документы Минминпрома, значит, Воронов или его товарищи обязательно появлялись в этом доме и наводили порядок, и там их запомнили надолго.

Мы сели и быстро сочинили донесение капитану Воронову о том, что странные люди запираются каждую ночь в сарае и что-то мастерят, себя называют масоном третьего градуса Рашпилем и масоном шестого градуса Молотком и просят, чтобы мы хранили их масонскую тайну, а мы просим капитана Воронова разобраться, настоящие ли они масоны. Донесение мы заклеили в большой конверт и надписали: "Капитану Воронову лично в руки, срочно и совершенно секретно". Мы ещё поспорили, какие слова следует подчеркнуть одной чертой, а какие двумя. Мишка считал, что надо быть честными в масонских делах, а значит, кроме Воронова никто не должен это письмо прочесть. А я всё больше думал о том, что Воронов должен получить пакет поскорее и разобраться завтра до четырёх часов.

Наконец мы целиком подчеркнули надпись на конверте красным карандашом и побежали к дому с колоннами, а там постучались в большие двери и спросили у выглянувшего военного, где здесь почтовый ящик. Военный сначала растерялся, потом сказал, чтобы мы шли, как говорится, лесом, но мы ответили, что принесли очень срочное донесение самому капитану Воронову, который прошлым летом расследовал хищение документов из этого учреждения. Тогда военный позвал другого, тот забрал у нас конверт и сказал:

- Там разберутся!

- Только побыстрее! - взмолились мы с Мишкой. - Вдруг опять шпионы!

Потом мы пошли по домам, я кое-как доделал уроки и лёг пораньше спать, потому что глаза слипались, а завтра нам предстояло стать масонами или разоблачить очередных шпионов. Родители были очень довольны, что я не колоброжу до полуночи и не читаю книжек в ущерб растущему организму.

Погода утром стояла совсем чудесная. Меня разбудили птицы. Я сразу догадался, что проснулся раньше времени и надо бы повернуться на другой бок и ещё поспать. Но что-то меня насторожило. Обычно в такой ранний час во дворе не слышно шуршания шин и фырчания двигателей. Наши автолюбители иногда приезжают поздно, зато не выезжают слишком рано. Длинная чёрная машина за начальником цеха тоже приезжает не с петухами и не с воробьями.

Мне стало интересно, и я, хоть и неохота была вставать, и зябко, всё-таки поднялся и выглянул в окно. Около сарая стояла милицейская машина с полосой и другая, длинная и чёрная. Дверь сарая отворилась, и вышел наш участковый Дудкин. Следом два милиционера вывели Рашпиля с Молотком. Мне показалось, что масоны держались за руки, но просто у Рашпиля левая рука была цепочкой пристёгнута к правой руке Молотка, чтоб им труднее было сбежать. Последними вышли капитан Воронов и ещё какой-то человек, очень на него похожий, в сером костюме.

Я поскорее надел рубашку, брюки, ботинки и побежал во двор. Милицейская машина уже уехала. Дудкин, Воронов и человек, похожий на Воронова, курили около сарая. На двери сарая и на косяке стояли две печати из красного пластилина, с верёвочкой, протянутой между ними.

- Ну, здравствуй! - сказал капитан Воронов. - Очень правильный сигнал вы с другом подали.

- Эти жулики ночью проломили стену в подвал комиссионного магазина, - объяснил участковый Дудкин. - Хитрые! Заодно прошибли стенку в магазин "Овощи - фрукты". Смекнули, что из дверей комиссионного вещи выносить опасно, а машину во дворе жилого дома тоже засекут. Удумали загружать машину из люка, через который в магазин картошку сваливают. Стоит себе грузовик около "Овощей и фруктов" - и ладно. Может, капусту завезли. А жульё тем временем шевиотовые костюмы и рижские радиолы грузило. И ведь шоферюга бы ушёл с вещами, если бы не товарищ Воронов!

Оказывается, пока милиционеры ловили Рашпиля с Молотком в подземелье Брюса и комиссионном магазине, наш капитан Воронов разгадал их замысел и задержал ещё одного жулика. Тот выносил награбленное через магазин "Овощи - фрукты" и чуть не уехал на грузовике с радиолами и костюмами. Самое удивительное, что в нашем районе оба магазина "Овощи - фрукты" - и ближний, и дальний - связаны теперь со славными делами капитана Воронова и с нами немножко. Ведь в дальнем магазине мы с Вороновым чуть не взяли прошлым летом шпиона Гадюкина. Правда, тот Воронов и сам оказался шпионом Жабиным, но настоящий Воронов был с нами рядом и виду до поры не подавал.

Капитан Воронов пожал мне руку, сел с другим человеком в сером костюме в длинную чёрную машину и уехал. Во двор тут же въехала бежевая "Победа", вышли строгие люди в серых костюмах и стали разбираться, что да как, но сразу было видно, что это простые милиционеры, пускай высокого разряда.

Я побрёл себе завтракать, а потом собрался в школу, встретил Мишку и рассказал ему, что он был прав, и в масоны нас никто не примет. Когда мы проходили мимо старого клёна, я увидал, что у нашего с дядей Валерой скворечника сидит настоящий скворец.

На 1 мая в нашем дворе сломали старый сарай. Открылись два пыльных, давно некрашеных квадрата на кирпичных стенах и квадрат незаасфальтированной земли. Лаз, проделанный жуликами, уже был наглухо замурован. Заплатку сначала можно было узнать по белому силикатному кирпичу, но жильцы покрасили стенки. Папа договорился с управдомами, и вдвоём с дядей Валерой они поднялись на крышу соседнего дома, где магазины "Комиссионный" и "Овощи - фрукты". С крыши они пропустили сквозь кирпичную корону верёвочки и спустили их до земли. Мы с Мишкой привязали верёвочки к загнутым гвоздикам, вбитым в стенку, а мама посадила на земляном квадрате плющ и цветочную рассаду. Теперь на месте сарая палисадник. Мы с Мишкой так и не поняли, есть ли под соседним домом подземелье Брюса или сразу там подвал комиссионного, а дальше - "Овощей и фруктов". Да это и не важно. Зачем нам прятаться от кого-то в подвале? Мы же не масоны.

Как мы с Мишкой попали впросак

Павлу Вячеславовичу Святенкову

Дело было в конце мая, когда ребята учились из последних сил, а учителя из последних сил устраивали им контрольные работы под разными страшными названиями. Мишке-то всё трын-трава. Вернее, он, конечно, тоже волнуется перед контрольными и пока не узнает, какую оценку заработал. Но волнуется не слишком, и виду лишний раз не подаёт.

Я тоже не зубрила слабонервный, но мне контрольные обязательно снятся каждое лето по два-три раза. Мне снится, что сделал я что-то совсем не так, как надо, и теперь даже тройку получу едва-едва, и происходит это в какой-то новой школе, с узкими коридорами, выкрашенными зелёной танковой краской, а вместо портретов на высоких полках стоят холодные гипсовые бюсты. Новые ребята противно зубоскалят, учительница злая и незнакомая, а если и знакомая, то её и узнать-то жутко. А ведь я совсем не трус, учусь хорошо, и дома мне не делают втык, если даже я получаю тройки. Только скажут: "Это что такое? А ну, поднажми!" Это правильно, ведь бывают отличники, которые хнычут из-за четвёрок, потому что дома накажут, а перед каждой контрольной руки у них такие мокрые, что тетрадка раскисает.

Однажды к вечеру сделал я домашнее задание и пошёл во двор погулять и увидеться с Мишкой. Выхожу из подъезда - перед ним стоит наш сосед со второго этажа, в костюме с галстуком, в мягкой шляпе, очень культурный и ответственный, с портфелем, и глядит на дверь или повыше - что называется, как на новые ворота. Я тоже оглянулся и понял, что пропала вкрученная над подъездом лампочка. Я спрашиваю:

- Лампочку украли?

- Судя по всему, да, - ответил он и вошёл в подъезд.

Следом за ним подошёл к подъезду другой сосед - Иван Петрович с третьего этажа, тот, который недавно купил автомобиль "Волга". "Волга" у Ивана Петровича белая и с серебряным оленем на капоте. Гаража у Ивана Петровича нет, и он, когда оставляет машину во дворе, свинчивает оленя и куда-то прячет, чтоб его не украли. Говорит: "Есть любители!" Ещё у него, мы слышали, есть мечта перекрасить "Волгу" в красный цвет, но это, почему-то, не так-то просто.

Иван Петрович тоже остановился перед подъездом и стал разглядывать пустой патрон над дверью. Разглядев, он сказал:

- Вот жульё! - и пошёл в подъезд, ерошась. Сразу было видно, ему не по себе от того, что во дворе объявились жулики.

Следующей, цокая каблучками, появилась нарядная соседка со второго этажа, в шляпке с сеточкой. Наверное, она жена соседа в мягкой шляпе. Она тоже обратила внимание, что лампочка пропала, и говорит:

- Какое безобразие!

Ещё прошла, с вишнями в ушах и в платье с большими цветами, вредная соседка Раида Тимофеевна. Соседка тётя Дуся с кем-то шепталась, что Тимофеевну, мол, по-настоящему зовут Ираида. Только Тимофеевну давно огорошили, объяснив, что назвали её в честь какого-то царя Ирода, поэтому ей больше нравится называться Раидой, а не в честь царя. Раида Тимофеевна тоже обратила внимание, что лампочки больше нет, и долго ругалась на весь двор.

Тут ещё подходит соседка тётя Дуся с двумя авоськами. Она, не дожидаясь, пока Раида Тимофеевна зайдёт в подъезд, воскликнула:

- Никак лампочку упёрли, ироды!

Раида Тимофеевна обиделась и принялась ругаться с тётей Дусей.

Мы с Мишкой пожали плечами и пошли гулять. Ребята на пустыре не играли в футбол, потому что многие из тех, кто учился отлично, хорошо или хотя бы так себе, готовились к контрольным или выправляли "хвосты", а другие разбрелись кто куда по уже зелёным улицам. Зато мы с Мишкой полюбовались, как играют, или, как они сами говорят, режутся в волейбол студенты из ближнего общежития. Им ещё далеко до экзаменов и перед каждой ответственной работой надо, что называется, разогнать кровь, потому что в здоровом теле - здоровый дух.

На следующее утро посреди двора стояла Раида Тимофеевна и ругалась с нашим старым дворником Измаилом Ибрагимычем - его так зовут, потому что он татарин, а не в честь взятия Измаила Суворовым и Кутузовым. Оказывается, лампочка пропала и на соседнем подъезде. Раиде Тимофеевне, конечно, не было дела до соседнего подъезда, но она кричала, что Измаил Ибрагимыч развёл во дворе бандитов и она пожалуется на него участковому Дудкину. Из нашего подъезда вышла тётя Дуся и стала приклеивать на дверях казеиновым клеем объявления о том, что она вызывает всех жильцов в 20.00 на собрание. Измаил Ибрагимыч велел ей не пачкать двери своим казеиновым клеем. Раида Тимофеевна обругала его лишний раз за то, что он мешает гражданам требовать принятия мер, и принялась честить тётю Дусю, что та устроит собрание и спугнёт бандитов, ловлей которых должны заниматься органы, то есть Дудкин или кто поглавнее. Тётя Дуся переругалась с ними обоими, порвала объявления и бросила клочки под метлу Измаила Ибрагимыча. Тут из подъезда с портфелем вышел, в мягкой шляпе, сосед со второго этажа и пошёл, как ни в чём не бывало, по делам.

Вечером мы с Мишкой гуляли во дворе и разговаривали о том, что скоро наступят летние каникулы. Вдруг поднялся крик. Это у соседа Ивана Петровича с нового автомобиля "Волга" пропал серебряный олень. Обычно Иван Петрович свинчивает оленя не только на ночь, но даже когда выходит из машины надолго и не стоит рядом - например, если останавливается у магазина. А тут, прежде чем въехать во двор, Иван Петрович оставил машину на минутку в подворотне соседнего дома. Через неё он обычно въезжал во двор, а тут заехал носом в подворотню и затормозил - увидал участкового Дудкина и вышел из машины поговорить о хулиганах, которые воруют лампочки. Вернулся, сел за руль - оленя и след простыл. Иван Петрович побежал за Дудкиным, кричит: "Примите меры!" Дудкин только в затылке под фуражкой почесал и говорит: "Лихо!"

На следующий день в школе я сказал Мишке, что хорошо бы нам выследить жулика, пока он ещё чего не натворил, и сдать участковому Дудкину.

Мы стали думать, как бы это устроить, а когда вернулись по домам, сделали уроки и пошли гулять во двор, Мишка предложил:

- Давай ловить на живца! Твой велосипед оставим на ночь во дворе, к багажнику леску привяжем, а леску к тебе в квартиру протянем.

Я говорю:

- Лучше уж тогда без лески. И записку прицепить: "Люди добрые, берите, кто хочет! Мы не из милиции, а просто дураки!"

Но я на Мишку не рассердился, это он не нарочно.

Тут подходит к нам красивая соседка со второго этажа, в шляпке с сеточкой, и говорит:

- Мальчики, что вас терзает?

Мы рассказали. Она ответила:

- Это дело совсем нехитрое. Давайте я вам помогу. Я чувствую, он здесь.

Мы с Мишкой вытаращились, как две лягушки на болоте:

- Кто?

- Тот, у кого олень.

- Вы его видели?

- Тогда нет, а сейчас вижу, - ответила она непонятно. - Дайте-ка мне тетрадку и карандаш.

Мишка достал тетрадку в клеточку и простой карандаш, а я понял, что соседка собирается что-нибудь написать, и подставил свой портфель, чтоб она развернула на нём тетрадку, как на столе. Так она и сделала и очень быстро, как настоящая художница, нарисовала чью-то голову с вихром из-под кепки. Мишка пригляделся и говорит:

- Это ж Гришка Перепёлкин! Тот ещё хулиган!

Соседка оставила нам карандаш и тетрадку и сказала:

- Спешите! Я чувствую, он удаляется!

Она, цокая каблучками, пошла в подъезд, а мы побежали туда, где играли ребята. Смотрим - и вправду Гришка уходит с нашего двора через подворотню. Мы вдогонку.

Гришка Перепёлкин учится классом старше, но сам он старше нас на два года, потому что второгодник. С иным второгодником, о которых говорят: "Сила есть - ума не надо!" - мы бы не сладили, но Гришка не намного выше и не особо сильнее нас и, видно, стал хулиганом не из-за наглости, а, наоборот, из-за робости. Такое тоже бывает, когда кого-нибудь презирают целым классом, всё время передразнивают, засыпают щелбанами и пенделями, а портфелем играют в волейбол, а то и в футбол. В некоторых книгах даже сказано, что такие Перепёлкины запросто попадаются на удочку настоящим жуликам и шпионам, поэтому школа и вожатые должны относиться к ним внимательно и по возможности прощать.

Гришка понял, что мы за ним гонимся, бросился бежать, но устал быстрее нас и, запыхавшись, прижался к стенке и стал грозить нам кулаком.

- Перепёлкин, сдавайся! - закричали мы.

Перепёлкин сдаваться не захотел и в драку полез, но Мишка налетел на него коршуном, а лучше сказать - соколом. Перепёлкин такого не ожидал, но сдаваться снова не захотел, и Мишке пришлось бы туго. Но я подумал, что с жуликами надо, как папа говорит, не на дуэлях драться, и завернул Перепёлкину руку приёмом самбо, которому нас научил в пионерлагере вожатый дядя Серёжа.

Гришка признался, что лампочки спёр, чтобы ввинтить у себя в квартире. Он случайно раскокал лампочку в уборной и добыл поскорее новую, чтобы мать и соседи не скандалили. А вторую ввернул у себя в подъезде. Там давно уже было темно, и все спотыкались.

- У вас они всё равно без толку на улице горели! - объяснил он. - Только электричество жгли.

Мы с Мишкой сказали ему, что так дела не делаются, но лампочки он может оставить, где ввинтил.

- Бог с тобой! - прибавил Мишка по-бабушкиному.

- А куда оленя дел? - спросил я сурово.

- Спрятал, - прямо ответил Перепёлкин. - Красивый он. Любуюсь иногда. Для себя свинтил, не на продажу. Краденое продавать - последнее дело. Да и кому его продашь? Разве что такой же обворованный встретится.

- Это правильно, - говорю. - Кем бы пираты были, если бы они продавали добычу всяким барыгам, а не делали бы клады! Но ты всё равно с этим делом кончай! Наш участковый Дудкин не дремлет!

Сразу стало видно: Гришка боится Дудкина и тоже думает, что самое время с этим кончать и становится снова честным человеком. Он даже сознался:

- Я сначала думал оленя слегонца поцарапать и хозяину продать. Мол, у тебя пропал - а у меня другой нашёлся, я его не в нашем районе выиграл. Но побоялся, да и жалко оленя царапать.

Мишка говорит Перепёлкину:

- Хорошо, что мы тебя разоблачили, а не Дудкин. Тащи сюда оленя. Привинтим его на место, и на душе у тебя станет радостно.

Гришка поглядел по сторонам, поморгал, поулыбался криво и говорит:

- Ваша правда. Лучше брать не буду грех на душу. Ждите здесь!

Перепёлкин засунул руки в карманы, быстрым шагом вышел из нашего окружения и направился вроде к себе домой.

- Может, не надо было его отпускать? - хмуро спросил меня Мишка. - Вдруг он целую шайку приведёт, и нам накостыляют?

Но вскоре Перепёлкин вернулся. Он протянул нам что-то в цветастой тряпице, загородил нас от мира спиной и шёпотом говорит:

- Быстро глядите!

Мы развернули: в тряпице лежали олень и обрывок тетрадного листка с надписью "ОТ НИЕЗВЕСНОГА ДРУГА".

Гришка говорит:

- Не надо привинчивать. Попалитесь. Или оленя кто другой ночью свинтит. Ящик почтовый у бобра вашего снаружи висит. Очень просто гвоздём открывается. Вы в ящик оленя запихните, крышку прижмите и снова гвоздём закройте. Хотя погодите! Олень вывалится - бобёр себе ещё ногу отшибёт! Лучше вы просто оленя в тряпочке к двери положите, позвоните в звонок и тикайте! Глядите в оба, чтоб соседи не засекли.

- Мы проще сделаем, - ответил я. - У Иван Петровича телефон в квартире, а номер в папиной записной книжке. Мы положим оленя, а я позвоню по телефону и скажу, чтоб он скорее на лестницу выглянул и под ноги посмотрел.

Тут Мишка говорит:

- Лучше уж я к тебе зайду, а ты мне трубку дай. Вдруг Иван Петрович твой голос узнает!

Так мы и сделали. Я незаметно положил к соседской двери тряпочку с оленем, а Мишка позвонил из нашей квартиры и говорит:

- Здравствуйте, можно Ивана Петровича на минутку? Иван Петрович, у двери вашей квартиры лежит одна особо ценная вещь. Заберите её, пожалуйста, поскорее, чтоб её опять не украли. Тот, кто вам её вернул, просит считать его честным человеком. Он больше не будет.

Мы с Мишкой попили чаю и снова пошли во двор. На душе у нас было радостно. Стоял чудесный майский вечер. Из подъезда вышел наш сосед со второго этажа, в светлом костюме и летней шляпе, и с ним красивая соседка в шляпке с сеточкой. Сосед был с двумя чемоданами, а соседка несла дорожную сумку саквояж и круглую коробку, как в книжке, где "дама сдавала в багаж".

- До свиданья, мальчики! - сказала соседка. - Мы с мужем уезжаем на юг. А дальше мы едем работать на большую стройку. Вы, наверное, будете на даче, и летом мы уже не встретимся. Но не грустите, мир очень тесен!

Тут оказалось, что за ними заехала красивая красная машина без крыши. Сосед поставил вещи в багажник, открыл соседке заднюю дверцу, сам уселся рядом с шофёром, и только мы их и видели. Соседка на прощание помахала нам рукой.

- Выходит, он инженер, - сказал Мишка. - Или начальник стройки.

- А кто она? Врач? - спросил я.

Мишка даже присвистнул:

- Скажи ещё, в столовой работает! Она так, обстановку создаёт. Для красоты.

А я подумал, что мир и вправду тесен. Везде в нём стройки, заводы и другие хорошие, но слишком обыкновенные вещи, везде инженеры и участковые, автомобили "Москвич" и "Победа", кинотеатры "Юность" и магазины "Овощи - фрукты" и очень мало места для приключений и неожиданностей.

Тут во двор, кому-то бибикая, въехала длинная чёрная машина. Из неё выскочил наш старый знакомый, капитан Воронов в сером костюме и старой шляпе и с ним ещё трое в кепках. А с другой стороны затормозила серая "Победа", из неё тоже выскочили двое в шляпах и один в кепке, с овчаркой на поводке.

Капитан Воронов заметил, что мы словно глядим кому-то вслед, и тревожно спрашивает:

- Ребята, вы двоих не видали?

Мы с Мишкой отвечаем:

- Это вы про мужа и жену, которые только что на юг уехали?

Воронов рот разинул, с остальными переглянулся и снова спрашивает:

- На чём уехали?

Мы говорим:

- На красной машине с шофёром и без крыши. А марку спросить мы забыли. Какая-то заграничная.

- Что ж вы врёте! - гаркнула соседка Раида Тимофеевна. - Врут они, гражданин начальник! Гражданочка эта села в обычное таксо, в шашечку. Только вот цвета я не запомнила. Может, зелёное, а может, и бежевое, как чулки. А мужа ейного - или кто он ей - поблизости и не было. Он мне ещё утром навстречу с чемоданом шкандыбал, сказал, что на метре до вокзала, а там на поезд и в Ригу. Трамвайный звонок услыхал и чесанул. Я и спросить-то не успела - во временную командировку али семейная жизнь дала трещину.

Тётя Дуся с двумя авоськами тоже подоспела и говорит:

- Ты что ж, Раида, белены объелась? Никакой гражданочки я со вчерашнего дня не видала. Она ещё вчера садится с вещами в чёрную "Волгу" и мне говорит, что на южный берег Крыма самолётом полетела. А гражданин этот на моих глазах только что в такси уселся и покатил. Только такси грузовое. Мебель он перевозит на другую квартиру. Шофёр и грузчик таскали.

Тётя Дуся с Раидой Тимофеевной разругались, а капитан Воронов разослал людей в кепках и шляпах кого в подъезд, кого с серой "Победой" на улицу, сам снял шляпу, вытер платочком лоб и сказал в досаде:

- Что ж вы, ребята, не проявили бдительности! Ладно, пока никому ни слова! Надо будет - вызовем!

Из подъезда вернулся один из людей в кепках, развёл руками, и они с Вороновым отправились к чёрной машине. Видно было, что день у них, как говорится, не задался.

Мишка, краснее варёного рака, топнул ногой и говорит:

- Да, это мы с тобой попали впросак... Поймали Перепёлкина, а настоящую дичь упустили...

Я не стал спорить, но подумал, что всё это, может быть, не так уж и плохо.

Как мы с Мишкой прикоснулись к непознанному

Борису Георгиевичу Режабеку

Снова наступили долгие летние каникулы, и наш класс отправился в поход с вожатыми Наташей и дядей Валерой. Нас отпустили с ними, потому что Наташа - инструктор по спортивному туризму, а дядя Валера - настоящий спортивный турист, хоть и не такой опытный, как дядя Серёжа, с которым они вместе год назад работали в нашем лагере.

Я думал, что день окажется солнечным, как самый лучший день, в который мы с Мишкой ходили гулять в прошлом году. Но утро выдалось хмурым. Небо всё было белёсым, будто по нему размазали гороховый кисель. Солнце светило, как лампочка сквозь белый абажур. Наташа и дядя Валера говорили всю дорогу нам и друг другу: "Вот сейчас распогодится!" Но потом и сами помрачнели - наверное, боялись, что может начаться дождь и будет лить весь день. А Нина Щукина и Петя Ершов с самого начала были чернее тучи. Они хоть и отличники, но решили, будто бы "Сейчас распогодится!" говорят, когда погода должна совсем испортиться.

Собрались мы с рюкзаками и вещмешками у нашего дома пионеров "Карбоксилазник", а оттуда пошли на электричку. День стоял будний, поэтому в вагоне было довольно пусто, и мы пели про трёх танкистов и про крейсер "Варяг". За окнами тянулись провода и белые облака.

Мы доехали до дальней станции "Ажажаево" и вышли на платформу. Наташа с дядей Валерой развернули карту и снова объяснили, что мы должны пешком дойти от станции "Ажажаево" до красивого места, где раньше была турбаза "Можейки". Турбазу теперь почему-то закрыли, но место всё равно красивое. Там мы поглядим с высокой смотровой площадки на лес и на поле, постоим на крутом берегу реки, пообедаем и пойдём к станции "Шульманцево".

Мы шли по грунтовой дороге полем и пели разные походные песни. То есть вначале раскинулось колхозное поле, на котором росли колосья, ещё зелёные, ведь лето только-только настало. Потом запестрело поле, заросшее всякими дикими колосками и цветами. Далеко от дороги паслись разноцветные коровы, а дорога была в сухих коровьих лепёшках. Валя Плотвичко говорила "фу-у!", а Вася Бычков, троечник и почти хулиган, глупо шутил и сам смеялся. Мы не обращали на них внимания, потому что Валя много о себе воображает, с Васи взять нечего, а коровий навоз на такой дороге - это не противно и даже хорошо пахнет. Потом, когда мы спели ещё несколько песен, уже потянулось дальнее поле, в которое, как говорится, телят не гоняли. В нём росли то березки, то осинки с мелкими листочками.

Мы стали говорить о грибах - понятное дело, о прошлогодних, потому что в этом году грибов ещё не уродилось. Правда, дядя Валера нам рассказал о самых ранних грибах, сморчках и строчках, которые появляются, как подснежники, ранней весной. Про сморчки все мы слыхали, но никто их не собирал, потому что весенние каникулы короткие, а нужно много чего успеть, пока бегут ручьи и набухают почки.

Наташа вспомнила весёлую историю о том, как собирала на Кавказе черемшу, заблудилась, и её с трудом нашли. Хотя чтобы понять, что в этой истории было смешного, нужно, чтоб рассказывала её сама Наташа и на ходу, пока поле с перелесками сменялось настоящим сосновым бором, густым от низеньких берёзок и, кажется, орешника, на котором ещё не завелось орехов. Мы смеялись, но всё равно всем было печально, потому что солнечный свет оставался серым, а небо между соснами - не голубым, а белёсым. Понятно, что это была не та печаль, когда смотришь на закат или на костёр, искры от которого подлетают в звёздное небо. Это была другая - как будто испортилось что-то нужное, и она той хорошей печали только мешает.

Лес понемногу стал совсем настоящим, а дорога превратилась в узенькую тропку, когда мы вышли на круглую поляну. На ней не росло ни единого дерева и даже ни кустика, только низенькая травка. На поляне стояла большая красивая палатка - не зеленоватая, как военная гимнастёрка, а из серебристой, как самолёт, материи. Дядя Валера, как увидал её, присвистнул и переглянулся с Наташей.

- Э-гей, ребята! - сказал мужской низкий голос - бас.

Мы оглянулись - за нашим отрядом из лесу вышел человек в чёрном комбинезоне, вроде лётчицкого. Он был широкоплечим, с короткими, под машинку стриженными рыжими волосами, с рыжей бородой и без усов, как у заграничных моряков на картинках.

- Туристы? - спросил он.

- Гитаристы! - ответил дядя Валера. Он вообще ехидный и, кажется, в школе был немножко хулиганом, хотя потом исправился.

- Ребят ведём в однодневный поход, - вежливо ответила Наташа. - Мы от "Карбоксилазника".

- Знатное предприятие, - кивнул бородатый. - Его карбоксилазу даже в Германской Демократической Республике уважают.

Тут палатка, словно шатёр из сказки, приоткрылась, и перед нами появилась девушка, тоже одетая в чёрный комбинезон, с очень тонкой талией. Волосы у неё были короткие, как в старых фильмах, и совсем светлые.

- Здравствуйте! - сказала она, ничуть не удивившись, что на поляне столько народу. - Меня зовут Инна.

- А меня - Христофор, - поскорее прибавил мужчина и протянул дяде Валере руку. - Такое старое русское имя.

Наши вожатые тоже представились, пожали им руки, и Наташа спросила:

- Вы геологи?

- Нет, мы геопатологи, - ответил Христофор. - Занимаемся разными странными явлениями в земной коре и на её поверхности. А здесь как раз геопатогенная зона.

- Знаем, это вроде Курской магнитной аномалии, - похвалился дядя Валера.

- Бери выше, вроде Тунгусского метеорита! - оживлённо сказала Наташа и спросила у геопатологов: - Так ведь, товарищи?

Сразу было видно, что ей очень интересно.

- Это не секрет и не тайна, но мы и сами пока ничего не понимаем, - ответил Христофор. - Вот здесь, например, нами обнаружена очень странная яма. Пройдёмте, ребята!

Он показал Наташе и дяде Валере, куда идти, - как раз по нашему маршруту, дальше в лес по тропе. Мы все пошли за ним, и очень скоро Христофор, Наташа и дядя Валера остановились, а мы выглянули из-за них, потому что посреди тропы оказалась яма или даже колодец.

- Идеально круглая, метр диаметром и пять глубиной, - объяснил Христофор. - Дно вроде бы плоское, но в точности не понять - на два метра воды набралось. А стенки гладкие, будто её в глинистой почве не выкопали, а вырезали.

- Или высверлили, - сказал дядя Валера, который раньше работал на сверлильном станке.

- И таких ям ещё четыре, - указал вперёд Христофор.

- Надо бы знак поставить, чтобы никто не упал! - предложила Наташа.

- А ещё лучше поскорее засыпать это дело, - прибавил дядя Валера. Он хоть и насмешливый, но хозяйственный и, как говорит Наташа, распорядительный.

- Как только исследуем, ямы сразу же ликвидируют, - ответил Христофор. - А знак, я думаю, вот-вот выставят на опушке, чтобы в лес никто не заходил. Милиция должна приехать на "газике".

- С минуты на минуту, - сказала подошедшая к нам Инна - видимо, про милицию. За спиной у неё был большой рюкзак, не круглый, как у наших вожатых, а длинный и гранёный, словно шпала.

- Вам к "Можейкам"? - уверенно спросил Христофор.

- Да, к "Можейкам", а потом на станцию "Шульманцево", - подтвердила Наташа.

- Нам с вами по пути, - сказал геопатолог. - Пойдёмте вместе, если не возражаете. Здесь ещё много занятного по дороге.

Мы все переглянулись, а Валя Плотвичко, хоть её никто не спрашивал, сказала, что если по дороге много ям, то лучше идти с теми, кто про них уже знает.

Наши вожатые согласились, и Христофор с Инной пошли впереди.

- А что ж они палатку оставили? - удивился Мишка.

Пришлось мне объяснить ему, что палатку, понятное дело, упаковала в свой рюкзак Инна. Теперь точно было видно, что палатка совсем особенная, какую точно не купишь в магазине "Турист". Чтобы тебе выдали такую палатку, нужно быть полярником, геологом или геопатологом. Правда, я не понял, почему Христофор идёт налегке, а рюкзак со всеми вещами тащит Инна, хоть ей было как будто ничуть не тяжело. Но Мишке я этого не стал говорить.

Мы шли, время от времени притормаживая, потому что Христофор с Инной приостанавливались у каждой ямы, показывали нам её и обходили кругом, по траве. Все ямы были в точности посередине тропы.

Когда мы, как говорится в книжках, благополучно миновали пятую яму, Вася Бычков погнался за Валей Плотвичко, они забежали вперёд, и Валя завизжала. Оказалось, что впереди ещё одна круглая дыра.

- Ничего не понимаю! - воскликнул Христофор. - Шестой вчера здесь не было! Это какая-то патология!

- За ночь вырыли! - пошутил дядя Валера, хотя всем стало ясно, что это и вправду патология, то есть большая странность.

- Дальше идём осторожно! - предупредил Христофор. - И не сходите с тропы!

- Стройтесь, ребята, по успеваемости! - скомандовал дядя Валера.

Мы поняли, что идти и вправду лучше поосторожнее, чтобы куда-нибудь не сверзиться. И все пошли гуськом, как детсадовцы, только что не парами - ведь это была узкая лесная тропа. Христофор шёл впереди, за ним Инна, за ней Наташа, дальше - круглая отличница Нина Щукина, а следом Петя Ершов, у которого в третьей четверти было две четвёрки. Мы с Мишкой оказались посередине. Предпоследним плёлся, насвистывая хулиганскую песню, Вася Бычков, а дядя Валера шагал последним, словно прикрывал нас с тылу. Хотя, может быть, это значило, что он и вправду в школе был прогульщиком и хулиганом.

Когда идёшь гуськом, да ещё следом за геопатологами, петь неудобно, и мы молчали, только девчонки шушукались и хихикали, да насвистывал Вася Бычков. А Наташе хотелось расспросить геопатологов, и она стала задавать Инне разные вопросы, но та отчего-то молчала, и отвечал Наташе Христофор. Наташа спросила, где учатся на геопатологов. Христофор ответил, что надо сначала стать геологом или геофизиком, а жизнь остальному научит. Ещё Наташа спросила, с какими ещё геопатологиями, кроме этих ям, они встречались, если это, конечно, не военная тайна.

- Чего только не случалось! - ответил Христофор. - Например, этой ночью мы зафиксировали белое свечение, выходившее из одной ямы, а над другой летали мелкие светящиеся шарики.

- Может, это были светлячки? - предположила Нина Щукина.

- Может, и светлячки, - согласился Христофор.

- А светилась гнилушка, - прибавила Нина. - Гнилушки в темноте иногда светятся.

- Очень похоже, - сказал Христофор. - Как же мы сразу не догадались!

Тут Вася Бычков засвистел совсем хулиганскую песню, и дядя Валера сделал ему замечание. Вася осёкся и стал насвистывать песенку из заграничного фильма. Нам с Мишкой стало ясно, что дядя Валера - точно бывший хулиган. Ведь он узнал хулиганскую песню без слов. Наташа бы нипочём не узнала, да и мы слыхали её случайно.

- Странные они люди! - потихоньку сказал мне Мишка о геопатологах. - Может, они сами эти ямы вырыли, а нас за нос водят?

- Да кому бы приспичило нам головы морочить? - удивился я. - И зачем понадобились эти ямы? И откуда у простых обманщиков такая палатка? Мы, конечно, сами бы могли кого-нибудь разыграть. Или дядя Валера - он, пожалуй, для смеха и соврёт. Но такие ямы замучаешься рыть. И такую палатку только настоящим учёным геопатологам могут выдать - на простых геологов не напасёшься.

Тут Мишка, шедший за мною следом, говорит мне прямо в ухо:

- А вдруг это шпионы? Тогда всё понятно!

- Ерунда! - ответил я. - У шпионов может быть очень хорошая палатка, но зачем тогда ямы? Шпионы стараются разузнать про что-нибудь понятное и полезное для заграницы или наоборот, навредить нашей стране.

Мишка не унимался:

- А вдруг нервопатологи клад ищут?

Мишка называл их нервопатологами, хотя врачей, которые стукают молоточком по коленке, зовут невропатологами, а тут были вовсе не врачи.

Я хотел посмеяться над Мишкой, но это было похоже на правду. За границей могли узнать о зарытом здесь кладе, и прислать шпионов с картой, как на остров Сокровищ, или с шифрованной запиской в кортике. К тому же Христофор был очень похож на пирата, а Инна всё молчала, как будто по-русски умела только поздороваться да сказать "с минуты на минуту". И то говорила она как-то странно, словно вражеская секретарша в чёрном мундире в одном фильме про наших разведчиков.

Но Мишка ещё подумал и сказал:

- А вдруг это браконьеры, которые охотятся на ценного зверя?

Мы стали гадать, какого ценного зверя Христофор с Инной могут ловить в эти ямы, перебрали зайцев, белок, полевых мышей, лягушек, ёжиков, кротов и так развеселились, что как-то сами поверили, будто они и есть настоящие геопатологи. А дядя Валера услыхал, как мы гогочем, и буркнул:

- Разговорчики в строю! - но тоже для смеха.

Тут мы вышли из лесу на луг, и Христофор сказал, что дальше можно идти не гуськом, а в произвольном порядке, соблюдая обычную походную дисциплину.

Наташа спросила:

- Геопатологии закончились?

- Ямы закончились, - ответил Христофор. - А геопатологии только начинаются.

Тут Вася Бычков заорал:

- А вон чего я нашёл! - и выхватил из травы железку вроде большого молотка без ручки и без дырки.

Все сгрудились вокруг Васи, Христофор рассмотрел железку и сказал:

- Интересный образец! Настоящий параллелепипед!

- Какой же это параллелепипед! - не согласилась Наташа. - У него же сечение трапециевидное!

- Вы правы, - кивнул добродушный Христофор. - Просто мы, геопатологи, называем такие образцы параллелепипедами. Голову даю на отсечение, что это чистейшее метеоритное железо. Позвольте, мы приобщим его к государственной коллекции.

Вася было хотел обидеться, что у него отбирают железку, но тут девчонки наперебой закричали:

- Грибы! Грибы!

Но это были не грибы. В траве валялись разноцветные стеклянные шарики, сверху и вправду похожие на мелкие грибные шляпки. Мы быстро набрали - не то чтобы полные карманы, но всем досталось по нескольку штук. Мишка нашёл коричневый, как ромашковый отвар, синий в зелень, про который Наташа сказала, что это цвет маренго, лиловый и ещё два розовых. Розовые он, понятное дело, сменял у девчонок на красный и чёрный. А мне достались зелёный, как трава, зелёный, как морская волна, жёлтый, как мёд, красный, как смородина, и голубой, как небо.

Христофор сказал, что шарики мы можем оставить себе, но распиливать их не рекомендуется. Это не простое стекло, а вулканическое, и в некоторых шариках могут содержаться вулканические газы, вдохнув которые можно упасть в обморок. Но этим шарикам страшна только алмазная пила. Опыты показывают, что они очень прочные и способны без вреда для себя падать, например, с пятого этажа, хотя тем, кто стоит внизу, может не поздоровиться.

Мы думали, что шарики валяются в траве по всему лугу и скоро нам некуда будет их собирать, но Христофор объяснил, что они выпадают на ограниченном участке и мы, наверное, всё уже обнаружили.

- Что значит "выпадают"? - стали спрашивать вожатые и ребята. - С неба падают?

- О росе тоже говорят, что она выпадает, - сказал Христофор. - Но мы же знаем, что она образуется из водяного пара прямо на поверхности. Видимо, эти шарики образуются на поверхности земли из вулканических газов, охлаждаемых, например, утренней росой. Это очень интересная геопатология. Думаю, Инна защитит о ней диссертацию, если её исследование продвинется. Но пока нам похвастаться нечем.

- Правильно, хвастаться нехорошо! - сказала Нина Щукина, дядя Валера зачем-то хлопнул себя по лбу, и Наташа скомандовала, чтобы мы трогались дальше.

Тропинка через луг вела на холм, где раньше работала турбаза "Можейки", а по сторонам тянулись перелески. Над нами пролетели две кряквы - река была уже близко.

- Ой, там кто-то идёт! - пискнула Валя Плотвичко и показала в другую сторону от реки: прочь от дороги по лугу шёл человек. Он был седым и в серой одежде вроде комбинезона.

- Механизатор, наверное, - сказал дядя Валера.

- Э-ге-гей! - загорланил сиплым басом Вася Бычков. Даже когда можно просто крикнуть, он противно кривляется.

- Э-ге-гей! - закричали другие ребята. Правду говорят учителя, что дурной пример заразителен. Хулиганам подражать очень просто, а подражать отличнику замучаешься. Чтобы учиться на отлично, надо самому стать отличником, а ходить с умным лицом, когда троечник, - тоже какое-то кривляние.

Тут человек обернулся, и мы ахнули, ведь лицо у него было совсем чёрное, как у негра. Он не ответил нам, а широко зашагал по лугу и скоро скрылся в перелеске.

- Горилла из цирка сбежала! - сказала Валя Плотвичко.

Многие зашикали на неё и стали говорить, что нехорошо называть негра гориллой, но Валя отвечала, что лицо было не человеческое, а самое настоящее обезьянье. Вася Бычков тоже басом заорал:

- Это дикий обезьян завелся среди полян!

- Всякое может быть, - сказал Христофор. - Однако мне кажется, что это просто агроном из одной развивающейся страны приехал приобщиться к опыту наших колхозов и совхозов.

Наташа хотела уж бежать вдогонку за иностранным агрономом, чтоб извиниться, но того и след простыл, а Петя Ершов разозлился и дал Васе подзатыльник, хоть обычно его боится. Вася стукнул Петю в глаз, но дядя Валера их разнял, и мы пошли дальше.

Теперь последней шла Наташа. Она озирались, будто надеялась, что снова увидит иностранного агронома. Видно, её мучила совесть за Валю и Васю.

Дядя Валера шагал впереди, между Инной и Христофором. Он попросил у Инны разрешения понести рюкзак, но Христофор сказал, что рюкзак совсем не тяжёлый и вдобавок особенный, целебный для спины. Один доктор-профессор из медицинского института назначил Инне его носить не менее шести часов в день, чтобы подлечить спину, повреждённую в прошлогодней экспедиции. Если всё получится, многие люди перестанут маяться спиной. Дядя Валера, конечно, всё понял и не спорил, а достал из кармана свои стеклянные шарики и стал задавать Христофору вопросы:

- Почему они все одного размера? Тут ведь сантиметра полтора диаметр будет?

- Если бы мы знали, как они образуются, я бы вам преохотно объяснил! - развёл раками широкоплечий Христофор и стал совсем квадратным. - У нас, признаюсь, пока что не имеется даже рабочей гипотезы. А диаметр у них в самом деле одинаков и составляет семь тринадцатых на число "пи" сантиметров.

Дядя Валера, со спины было видно, заволновался и говорит:

- А вдруг они инопланетного происхождения?!

- Быть такого не может! - помотал рыжей головой Христофор. - Сами посудите, я же сказал: "сантиметров"! А сантиметр - мера длины, привязанная к длине земного Экватора. Это его одна четырёхмиллиардная доля! Ни на Марсе, ни на Венере никто не будет измерять диаметр стеклянных шариков в земных сантиметрах. И даже если разумная жизнь имеется за пределами Солнечной системы, скажем в системе Альфы Центавра, Сириуса или хоть в туманности Андромеды, такие совпадения исчезающее маловероятны.

- А что если это послание землянам от братьев по разуму?! - не унимался дядя Валера.

- Проверим, - деловито кивнул Христофор. - Однако наука пока не может ответить на вопрос, есть ли у землян братья по разуму. Наука такими сведениями пока не располагает.

Наш отряд тем временем уже подымался на поросший соснами холм, где два или три года назад была турбаза "Можейки". Наташа объяснила нам, что раньше под соснами стояли домики из деревянных щитов, но их разобрали и перевезли в другое место. Теперь от них остались разве что вмятые квадраты на земле. Вася Бычков увидал такой квадрат и стал бегать по его сторонам, глупо горланя басом: "Пам, парапапам!". Он делал вид, что футболист и выбегает на поле под "Футбольный марш". Кончилось этот тем, что Вася споткнулся о кирпич, подпиравший раньше угол домика, и ухнулся носом в траву и сухие иголки.

От всей турбазы на холме остался только облупленный турник. Дядя Валера снял свой рюкзак, запрыгнул на турник и показал нам разные упражнения.

- Только вот "солнышко" делать я так и не умею, - печально признался он, когда спрыгнул на землю.

Но делать "солнышко" всё равно никто из нас не умел, даже Наташа, подтянувшаяся двенадцать раз. Я подтянулся шесть раз, Мишка - пять. Христофор с Инной стояли в сторонке, но когда все наши, кто хотел, с помощью дяди Валеры уже перебывали на турнике, Христофор подошёл, поплевал на ладони, повис и подтянулся двадцать пять раз.

- Вот-с, - ничуть не запыхавшись, сказал он, опустившись наземь. - Есть ещё порох в пороховницах.

Инна сняла свой рюкзак; таким шагом, словно солдат на плацу, подошла к турнику; сама запрыгнула и начала подтягиваться. Она подтянулась пятьдесят раз, на минуту сделала "уголок" и десять раз прокрутила "солнышко". Потом она спрыгнула и, как ни в чём не бывало, надела рюкзак до того быстро, что дядя Валера даже не успел ей помочь. Мы все захлопали, а дядя Валера с Наташей переглянулись и пожали плечами.

Дальше мы пошли ещё выше, на смотровую площадку, хотя так называется просто вершина холма, откуда видно реку, лес и поле. Ничего интересного нам по пути не встретилось, если не считать, что Мишка заметил на одном кусте клочки серой шерсти. Нина Щукина испугалась, что это волк, но дядя Валера сказал, что это, скорее всего, старый лось.

На смотровой площадке мы достали провизию и принялись обедать, а вожатые развернули карту и прикинули, как добраться до станции "Шульманцево". Выходило, что идти совсем недалеко, если выйти на грунтовую дорогу. Дядя Валера залез на сосну до первого сучка, огляделся и громко сказал, что железной дороги отсюда не видно, зато видать грунтовую, и она так близко и такая прямая, что идти по ней к "Шульманцеву" - просто чепуха на постном масле, гораздо интереснее взять левее. Тут он ещё вгляделся в землю и крикнул:

- Ребята, тут же вся поляна в каменном узоре!

На смотровой площадке и вправду было много вросших в землю булыжников, но когда мы стали ходить от одного камня до другого, оказалось, что они выложены какой-то улиткой.

- Жалко, фотоаппарата нет! - сказал дядя Валера.

- Увы, у нас вышла вся плёнка! - пожал плечами Христофор.

- Этот лабиринт от нас не убежит! - утешила дядю Валеру Наташа. - Мы ещё сюда приедем. Интересное здесь место.

- Безусловно, интересное, - согласился Христофор. - Здесь можно запросто прикоснуться к непознанному. Однако я не рекомендую посещать геопатогенные зоны в полнолуние или в безлунные ночи, а также в последние и первые числа каждого месяца, особенно зимой.

Наташа ответила, что они, конечно, зимой придут сюда разве что с однодневным походом, а дядя Валера скомандовал, чтобы мы строились на перекличку и готовились идти дальше. Мы снова надели рюкзаки, ставшие гораздо легче, потому что бутерброды и оладьи были съедены, но Мишка правильно сказал, что термосы, фляжки и бутылки всё равно тяжело носить и не так уж и важно, выпиты чай и морс или нет. Вася Бычков попробовал выбросить кефирную бутылку из-под морса, но Наташа ему запретила мусорить.

- "Тогда считать мы стали раны, товарищей считать..." - прочёл дядя Валера из Лермонтова, глядя, можем ли мы отправляться.

У Пети Ершова был синяк под глазом, Вася Бычков немножко хромал, а Нина Плотвичко противно ныла, что уже устала, как будто из-за этого можно было тут же закончить поход.

Вожатые решили не сворачивать сразу на грунтовую дорогу, а пойти на высокий берег реки прямо под смотровой площадкой, а потом снова полем с перелесками. Мы спускались к реке и пели про Катюшу. Раньше я думал, что Катюша - это миномёт, который выехал на берег, и всем врагам стало кисло. Но теперь я наконец-то понял, что Катюша - это девушка вроде Наташи, которая выходит на берег и поёт про степного сизого орла. Орёл - тоже не птица, а боец на дальнем пограничье. Когда мы допели, дядя Валера сказал, что служил пограничником, и зимой на границе было очень холодно.

На берегу ближе к соснам росли хвощи, а ближе к обрыву - иван-чай и другие высокие цветы, качавшиеся от свежего ветра.

- Здорово! - сказала Наташа, и мы все согласились, хоть небо по-прежнему было сереньким до самого горизонта.

Тут что-то засвистело и зашуршало. Мы подняли головы, и девчонки завизжали. Прямо над нами пролетела птица, огромная и сизая.

- Кто это? - спросила Наташа, вся дрожа. - Орёл?

- Не похоже... - покачал головою дядя Валера. - Думаю, летучая мышь или белка-летяга. Морда у неё звериная, а крылья между лапами натянуты.

В воде что-то булькнуло.

- Гляди, гляди! - громко зашептал дядя Валера и показал Наташе на расходящиеся по воде круги. - По-английски "глыба" или "туша" будет "бульк"!

Наташа с дядей Валерой и Христофором поглядели в карту, и решили поскорее выходить на грунтовку, чтобы ребята не сбили ноги. Вожатые срезали себе по ореховой палке, чтобы легче было идти, и велели нам держаться кучно и глядеть в оба. Вася Бычков до того обнаглел, что посмеялся над Петей Ершовым, который после драки с ним в оба глядеть не мог, а потом показал вожатым рогатку и набрал тяжёлых камешков, сказав, что никакие редкие звери и геопатологии ему не страшны.

Мы запели "Летят перелётные птицы..." и пошли за Инной и Христофором. Наташа и дядя Валера шагали сзади с палками и озирались. Вася Бычков не унимался и сказал, что Нина Щукина - отличница не круглая, а длинная, девчонки стали над ней смеяться, и Нина так обозвала Васю, что все диву дались и даже дядя Валера крякнул. А Инна всю дорогу молчала. Лишь когда Наташа спросила у неё, скоро ли "Шульманцево", Инна снова сказала: "С минуты на минуту". Но никакого "Шульманцева" мы не увидали даже через полчаса, а Христофор нам объяснил, что Инна плохо слышит после страшного лесного пожара и вообще эстонка.

В общем, до вечера продолжалась такая чепуха на постном масле. Сразу скажу, что до станции "Шульманцево" мы почему-то не дошли - промахнулись. Солнце уже садилось, и последние облака от него розовели, когда мы вышли к следующей станции - "Журавлики", но никто из нас этому не удивился.

С нашими геопатологами мы попрощались на полпути от турбазы "Можейки" к этим самым "Журавликам", хотя мы думали, что идём к "Шульманцеву".

В поле стоял круглый домик. Такой мы видели в одном журнале, где было сказано, что его построят в горах и разместят в нём гостиницу для туристов или лабораторию для учёных, изучающих погоду и горные ледники.

Мы решили, что это геопатологическая лаборатория и нам разрешат её посмотреть. Но Христофор сказал:

- Остановитесь тут и не подходите ближе.

Христофор с Инной подошли к домику. В нём сама открылась дверь, и геопатологи зашли вовнутрь. Мы думали, что они включат свет, но тёмные квадратные окошки домика замигали разноцветными огнями, как новогодняя ёлка. Домик приподнялся на подушке из белого света и тихо-тихо, как воздушный шарик, полетел вверх, в пасмурное небо и скоро скрылся за облаками.

Мы стояли, разинув рты, а небо стало быстро проясняться.

- Никто и не поверит... - сказала Наташа. - Даже если в Академию Наук и в "Технику - молодёжи" написать.

- Может, и хорошо... - хмуро ответил дядя Валера.

Тут выглянуло солнышко, а Мишка сказал:

- Я думаю, нервопатологи не наврали. В этом месте такое творится, что они сами на Землю прилетели его изучать, но ничего так и не поняли.

А я ничего не стал прибавлять, потому что Мишка, наверное, был прав.

Античные записки

Некоторые факты древней истории, нуждающиеся в дополнительной проверке.

*

Демосий Рыжий Конопатый, сбежав от своего хозяина, Аристида Кривого, стал первым в истории медвежатником и щёлкал пирамиды, как орехи.

*

Гнусный Герострат из Эфеса, что в персидской сатрапии, бежал в Великую Грецию и получил там убежище. Герострат представлял себя борцом с персами, утверждал, что они сами сожгли храм Артемиды, и написал множество охальных сочинений, снискавших, однако, лишь кратковременный успех и полностью забытых.

*

— Я не понимаю, для чего мне нужна эта каменная туша? Её можно есть? Или она способствует ращению волос? - говорил Диоген, указуя на Венеру Милосскую и при этом нюхая подмышку.

Триста лет спустя теми же вопросами задался Тит Лукреций Кар.

*

Александр Македонский хотел было казнить поджигателей Персеполя, но свидетели как один утверждали, что два неизвестных негодяя взмыли в воздух и лопнули, как надутые пузыри. Александр заподозрил, что это были индийские маги.

*

Изнежившись в восточных походах, Александр Македонский взялся предаваться некоему извращению, греческими историками скромно именованному “евразийством”.

*

“На всякого эпигона довольно зоилов” (поговорка, расхожая в литературных кругах эллинистической эпохи).

*

В деле создания военных машин у Архимеда было множество достойных предшественников и последователей, но имена их остались засекречены.

*

Герон Александрийский, как известно, изобрёл паровую турбину. Потом он изобрёл дизель, но от этой штуки плохо пахло, и её не взяли во дворец, оплатив только половину расходов. Ещё Герон перечёл философов и задумал атомный двигатель, но никто не понимал, что весёлого будет в этой игрушке.

*

Доблестный Муций Сцевола, как известно, сжёг свою правую руку на глазах этрусского царя Порсены, убедив его в том, что с римлянами лучше дела не иметь. Впоследствии Муций изобрёл доспех на правую руку, чтобы вернуться в строй. Доспех этот, как мы видим, долгие годы применялся в гладиаторских боях, участники которых убеждались на собственном опыте, что с римлянами и вправду лучше не связываться.

*

Первоначально фасции предназначались для психической атаки: с крепостного вала противник должен был увидать, что его окружает римское войско, до зубов вооружённое ручными катапультами неизвестной модели. Позже фасции, так ни разу и не выстрелив, стали появляться на парадах и превратились в один из символов верховной власти. Недоброжелатели называли Рим “Карфагеном с фасциями”.

*

Царь Эпира назвался Пирром перед самой войной с Римом. “Если мы победим римлян, меня запомнят в любом случае, - пояснял он. - Если же мы проиграем, больше вероятности, что потомки будут помнить Пирра из Эпира, чем какого-то Варахасия из Албании”. Так царь Пирр изобрёл мнемонику.

*

Римляне, несгибаемые от ужаса, стойко защищали республику от карфагенского Молоха. Армия Ганнибала несла тяжёлые потери от италийского холода, но у римлян уже не оставалось свежих бойцов и все гуси были съедены. Ганнибал положился на это и понадеялся, напав на римлян с рассветом, застичь их врасплох. Однако римские часовые были разбужены слоновьим кашлем.

*

У братьев Гракхов имелось ещё два брата, но один из них был правым уклонистом, а второй вообще ни при чём.

*

— Кончай свою волынку! - требовал Гай Юлий Цезарь от вождя галлов Верцингеторикса.

Кончалась великая Кельтия.

*

Юлия Цезаря привели к разводу постоянные толки о том, что жена Цезаря должна быть выше.

*

Платный туалет изобрёл ещё при Сулле некий Гигей Филантроп, вольноотпущенник из философов. Власти республики считали недостойным мараться о подобный источник доходов, поэтому империя Гигея, собственно, воздвиглась ещё прежде Римской (как логично заметил Момус Дзен, крупнейший специалист по истории Рима до, во время и после угара оного).

После образования второго триумвирата юный Октавиан убеждал своих товарищей-триумвиров, что Филантропа следует не только одним из богатейших людей Рима, но и одним из опаснейших. В пользу правоты Октавиана говорили бесследные исчезновения многих сторонников триумвирата. Гигей был проскрибирован вместе с Цицероном.

*

— Потомки ещё, глядишь, перепутают и будут говорить, что я его благодетель… - с непривычки утешал себя юный Октавиан, когда ему принесли голову и руку старого Цицерона.

*

Обрывок папируса, найденный в египетских песках, содержит интереснейшее обращение:

“Друг приветствует Марка Антония. Милай! Актавияну ни верь. Слушайся нашу маму. Выдай етому челавеку полторы таланта и сделай ево товарищем главнова евнуха…”

*

Октавиан всегда подписывался с удовольствием: “Гай Юлий Цезарь (Октавиан)”. Но когда сенат преподнёс ему почётное наименование “Август”, Октавиан радовался, как ребёнок. В противном случае ему пришлось бы назвать месяц в свою честь июлем-вторым или переименовать ноябрь в октябриан.

*

Вольноотпущенник писец Акакий представил императору Августу свой печатный станок с наборным шрифтом.

“Этак любой сможет печатать, что ему вздумается!” - возмутился Гораций.

Вергилий утешил его: “Слава богам, у нас есть кому с этим разобраться!”

“Ручной труд облагораживает…” - уклончиво высказался Овидий и за это хамское высказывание сразу попал на дурной счёт.

“У нас на него не хватит папируса”, - сказал будущий император Тиберий.

А император Август потерял к изобретению всякий интерес, когда писец Акакий объяснил ему, что картинки всё равно придётся раскрашивать вручную.

*

“Я принял Рим кирпичным, а оставил мраморным!” - заявил Октавиан Август. И прибавил: “Теперь посмотрим, сколько шарлатанов примется переиначивать мои слова”.

*

Ссыльному Овидию приписываются слова: “Если Вергилий против проскрипций, то я за!”

*

— Отвратительный народ эти германцы! - говорил Понтий Пилат Марку Крысобою, покуда они вдвоём отсиживались на Лысой горе.

— Мы им один раз “Вар” - а они нам два! - отвечал Крысобой и простодушно смеялся.

*

— Я не сатирик, я просто юморист! - оправдывался Петроний.

— Я тебе устрою сладкую жизнь! - гремел Клавдий. - У нашего Августа ты бы скапустился в самой глуши степей!

— Ничего-то вы, дядюшка, не понимаете в искусстве! - возражал императору Нерон. - А ну, валяй ещё разок про тётю Мессалину в бане! Кто б ещё стихами сочинил?

*

— Мне мало театра, мне нужны стадионы! - говорил Нерон.

*

Общеизвестно, что римляне широко использовали свинцовые трубы. Несомненно, именно этим на полторы тысячи лет было задержано рождение симфонической музыки.

*

Когда Нерон между делом сказал, что Овидий часто гладил детей по голове, а Вергилий любил кидаться камнями, никто не возражал императору. И когда Нерон говорил, что Вергилий был величайший поэт и даже Гораций перед Вергилием - всего-навсего пузырь, все сочли, что теперь такая линия, и стали повторять.

Забеспокоились позже - когда Нерон стал рассказывать, что у Вергилия было пятеро сыновей и все идиоты, ни один толком не умел возлежать за столом, и даже сам Вергилий довольно плохо держал голову…

*

Как известно, вопреки возражениям своего сына Тита, император Веспасиан обложил налогом общественные уборные. Каждый вечер Веспасиан, Титу назло, принимался пересчитывать полученные деньги, приговаривая: “Пахнут… Не пахнут… Пахнут… Не пахнут…”.

Частные уборные Веспасиан обложил двойным налогом

*

Некий Иосиф Колумб пытался найти новый путь в Индию ещё при Траяне. Он оставил блестящее описание своего путешествия, сохранившееся во льдах Шпицбергена. Вне сомнения, его погубило тогдашнее отсутствие в устье Северной Двины русских.

*

Во время, свободное от утешения философией, император Марк Аврелий изобрёл рогатку, трубочку для стрельбы горохом и намазыванье клеем ложа и сандалий. Когда некий Боэций Негр выдумал порох и принёс его Марку Аврелию, мудрый император употребил оный на пистоны.

*

Император Каракалла предоставил римское гражданство всем свободным жителям империи, упразднив для них унизительное звание “неместных”. Неместными оставались только рабы.

*

Когда у первого епископа Лютеции (ныне Париж) - у святого Дионисия, спрашивали: “Вы тот самый Дионисий Ареопагит?” - он не обижался и спокойно отвечал: “Нет, я другой Дионисий”.

Обидно ему становилось, когда в ответ говорили: “Ах, вы Псевдодионисий Ареопагит?” И огорчался Дионисий не из-за того, что его сочли ненастоящим. Просто затем неизменно следовал комплимент: “Вы столько написали! Я читал ваше сочинение “Об ангельских иерархиях”!”

Иногда лукавый так и подмывал епископа ответить: “Есть два сочинения “Об ангельских иерархиях”. Псевдодионисия и другое. Так то моё”.

*

— А здорово, отец, мы придумали про капусту! - говорил Константин Констанцию Хлору, проверяя засов снаружи Диоклетиановой калитки.

*

Юлиан Отступник ничего не имел против Христа, но ему хотелось гламура.

*

Феодосий I несомненно был великим императором. Оба сына его, Аркадий и Гонорий, оказались полными дегенератами, но сам Феодосий выбирался со своею империей из таких передряг, что все давние друзья то и дело говорили ему потихоньку: “Хозяин, так вы герой!”

“А куда ж деваться-то!” - отвечал Феодосий.

*

Наводя порядок в Испании, будущий победитель Аттилы Аэций наставлял своих дубоватых подчинённых:

— Пускайте в расход последовательно и записывайте, кого, сколько и как! Надо быть европейцем!

*

Валентиниан III не любил писать, но уважал тяжёлые чернильницы, затейливые песочницы, круглые футляры для столбцов, дорогие перья и прочие занятные вещицы. Оные показывали, что их обладатель - человек весомый, и Равенна при нём может спать, как младенец, с улыбкой детской на устах.

Когда за Валентинианом III пришли, он в узком кругу рассуждал о том, что Запад сражается с Востоком на Каталаунских полях, Карфаген то разрушен, то снова нависает над Италией, Атиллы приходят и уходят, Римы падают! - а Валентиниан остаётся…

*

После низложения последнего римского императора Ромула Августула римляне говорили друг другу:

— Слышь, сосед! Одоакр у мальца-то цацки отобрал, покрасивше завернул да в Константинополь отправил. Говорит: “Не балуй! Одного императора хватит, как в лучшие времена”.

— Ой, голова! - одобрял Одоакра сосед. - Видать, порядок наводить будут.

*

Бывший предпоследний римский император Юлий Непот, сидя у себя на вилле, уверял нечастых гостей, что если бы императором вместо него не сделали малолетнего Ромула, история пошла бы совсем другим путём. Например, Одоакра всё равно бы заслуженно зарезали, а он, Юлий Непот уж как-нибудь остался бы императором в Равенне.

*

— Прогресс не остановишь! - заявил истинный король франков Хлодвиг, прикидывая на вес голову лжеимператора галлов Сиагрия.

*

Последний руководитель Александрийской библиотеки не хватал с неба звёзд, но считался интеллигентнейшим человеком и большим ценителем книги. Пришедшие арабы перебросили его на руководство баней.

*

На закате своей долгой жизни Николай Морозов, знаменитый гиперкритицист, отрицавший историю древнего мира, вдруг предположил, что многие выдающиеся люди нового времени в действительности жили в античности, ведь новое время никак не располагает к развитой психической деятельности.

*

Заболоцкий мечтал увидеть во сне Лукреция, но ему снился Гесиод. Ибо даже Гипносу известно, что умер великий Пан!

2008

Падение Кунсткамеры

роман

Входит череп Командора.

Давид Самойлов

Но дни идут. Уже стихают грозы.

Вернуться в дом Россия ищет троп.

Игорь Северянин

Просцениум.

До Падения. Реконструкция.

До стойбища путь оставался неблизок - а что в этих краях окаянных близко? Ни ног, ни сапог не хватит, занесла ж нелёгкая! Досадно кругом глядеть: земли-то сколько - а всё холодная, мерзлотная. Зимы лютые, а лето хоть и короткое, да жаркое и сухое. Что ж тут посеешь, чтобы прокормиться? Кому такая земля сдалась! Разве что Николе, этот ровно сам из неё вырос: и продовольство достанет, и песен своих знает - ровно по писанию какому. У Арефия песни все давно повышли, даже новую, про омулёвую бочку, заводить надоело. А Никола всё по-своему поёт. Жаль, не по-нашему. Веселее было бы.

- А теперь о чём поёшь? - спросил Арефий от скуки.

- О лодке-птице, - сказал Никола, совсем сощурясь от солнца, уже высокого. - Она как бочка. В ней каменные тойоны по небу плавают.

Арефий перекрестился:

- Черти, что ль?

- Черти в озере. А каменные тойоны на горах. С горы на гору на лодке-птице переправляются, а потом в гору уходят.

Арефий усмехнулся, поправляя берданку:

- Да на Урале этих каменных тойонов - хоть в лукошко собирай! Только в бочках не летают. Обычная людь: рудокопы, анжинеры всякие.

- Каменные тойоны людей обходят, - сказал Никола. - Встретишь их - пропадёшь. Люди пропадали.

- Так мало ли отчего люди пропадают! - усумнился Арефий. - Один на медведя угодил, а другой наутёк - и ногою в нору. В чертей верю, а в тойонов не верю.

- Белый царь - сам тойон, - сказал Никола. - А то чёрные тойоны. У них чёрный царь. Однажды война будет.

И тут случилось такое, что у Арефия подкосились ноги. Погожее летнее небо взревело, и с запада на восток над ними пронеслась грохочущая бочка - огненная.

Вершины лиственниц качались, как перед грозой. Арефий приподнялся, выплюнул таёжный сор и прошептал:

- Верю!

- Это не тойоны, - сказал Никола. - Тойоны другие.

Дрогнула земля. С востока задуло. Гром пришёл нескоро.

Предвестие: После Падения

По всему житийному руслу моему я понуждаем то кратко ответствовать, то пространно повествовать о падении Кунсткамеры. В какой-то мере - ибо сам я случился участником событий, описанных ниже, - участником, но, разумеется, не свидетелем. Инакоже - ибо жизнь я посвятил (подвигнутый своим невольным задействием в том потрясении, анекдотическом и страшном) изучению политических переворотов, приёмов работы с людскими массами, роли случая и высших (или нижних) сил в истории. Меня вопрошают не лишь об историческом смысле падения Кунсткамеры (он, сколь ни спорь, огромен и необратим, что стало зримо в первые же годы) - ко мне обращаются, вызнавая, насколько события романа и его герои соответны подлинным (как будто я был свидетелем!). Ясно, что с кем-то из персонажей мне встретиться не довелось. Кого-то я не узнал достаточно. Однако смею судить, что именно дипломат Вележский и Машенька (архитектор Мария Станиславовна) явлены с портретным сходством, хотя читатель может счесть их образы гротескными. Прочие же образы, даже сугубо реалистичные и исторически узнаваемые, при той или иной доле документальной правды, всё же суть плоды сочинительского воображения, без коего читателю предстал бы не роман, а только хроника падения Кунсткамеры.

Платон Гелле,

Сиятельный кавалер ордена Грифона,

Вице-президент Таврической академии наук,

14 августа 2099 г.

Из коричневой тетради. Стр. 1-15

Наружностью хозяин походил на поэта Блока, если бы не кудрявые волосы. Наверное, со стороны мы смотрелись театрально. Я ещё не сменил зелёного сюртука на походный мундир, к чему вскорости все пришли. Хозяин же, в чёрном сюртуке, с чёрными кудрями, неплох был бы в роли злого гения, и сумрачная комната располагала к сюжету с неожиданными злодействами, роковыми тайнами гроба и проч.

- Курс окончили с отличием, - принялся перечислять хозяин. - Проявляли взвешенное любопытство к новшествам техники.

В этом не было никакого секрета. Однако хозяин продолжал:

- ...Включая синематограф. Следите за театром. Причём жалеете, что романические страсти вытесняются психологией, а театральная машинерия отживает свой век. И вправду, синематограф её убьёт. В литературе всегда искали авантюрных сюжетов, но Майн Риду предпочитали Жюль Верна, а Рубакину Фламмариона. К чему бы это?

- Откуда вам известно? - спросил я дерзко, ведь это пахло, как бы сказали в то время, шпионством.

- Вы много и с пылом распространяетесь о своих пристрастиях, - улыбнулся хозяин. - А люди запоминают эти характеристические черты и выдают, что слыхали от вас, и в мысль не беря, что вы собственную прямоту можете принять за чужую бесчестность. Впрочем, я и сам справлялся, и ваши товарищи и даже начальство здесь ни при чём.

- Кто вы? - спросил я, видя, что тут и вправду не без шпионства.

- Я не имею чина, - отвечал хозяин. - Я не имею учёной степени, хотя состоял вольнослушателем при нескольких университетах. Можете называть меня бароном. Это и вправду единственное моё звание - и то не моя заслуга. Да и мало ли баронов в Европе!

- Вы поляк? - спросил я, имея основания.

- Скорее, итальянец. Я итальянский подданный, но предпочитаю, чтобы меня называли австрийцем.

- Вы из Триеста?

- Из Венеции. Прекрасный, но уже умерший город. И подозреваю, что Австрия вскоре будет так же мертва, как ныне Венеция.

Я видел, что хозяин говорит правду, но в каждом его ответе есть издёвка, перекочевавшая, так выразимся, в его ответы из самой его жизни. Но зачем начальство позволило этому частному лицу пригласить меня и дало знать, что это по сути приказ? Мне подумалось о полиции.

ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ

ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ

Хозяин правильно понял мою заминку и вновь огорошил меня своими познаниями:

- Вы замечательно способны. Физически и умственно вы опережаете большинство сверстников. Немудрено, что и в корпус, и в училище вас принимали на год раньше положенного срока. А если учесть, что в метрике дата вашего рождения искажена ещё на добрых полтора года - вы просто, как говаривают немцы, чудо-ребёнок! Хоть я понимаю, что ваше скорейшее взросление было в интересах вашей матушки, находившейся в весьма затруднительном положении. Примечательно, что при своём компанействе, при любви к романическим тайнам, уж не говоря, что вам приходилось несладко среди великовозрастных, считавших вас за недомерка, вы молчали об этой невинной подтасовке. Это полезное умение.

- Откуда...? - пролепетал я и вспомнил об английском романе "Загадка песков", где говорилось о раскрытии германских шпионов, заброшенных в Англию (в те годы написали бы "засланных"). В голове промелькнула дикая мысль: что, если это шпион, обманувший начальство училища, или помыкающий им, как своими сообщниками? Следом возникла новая мысль: что этот человек намерен делать со мною? Уж конечно он не кинет меня в подвал, нажав пружину, и не прикажет с места в карьер воровать секретные бумаги и кидать бомбы.

- Я придерживаюсь принципа, - пояснил барон торжественно: - Знать лишь то, что не запрещено. Ведь ваша семейная тайна никаким законом не охраняется? Так вот, помимо тайн, за проникновение в кои следуют неприятности, подобные всем известному делу Дрейфуса, в мире немало и других. Любопытство к ним не вызовет ревности ни у одной из контрразведок. Вам быстро разонравились пампасы. Это для вас мелко, не многим интереснее, чем жулики на парижских бульварах. Вам интересны были капитан Немо, Робур-покоритель, низвергающийся в тартарары юноша Пим, осьминоги на треногах, свалившиеся на головы англичанам. Вам интересны фантазии символистов о далёком будущем. Есть ещё фантазии социалистов, но мы поговорим о них в другой раз.

Барон в самом деле знал всё, о чём сказал, и, вероятно, многое другое.

Мы так и стояли друг напротив друга, в сумраке. Не знаю, употребил ли он в тот раз известный мне потом магнетизм или попросту мастерски выстроил сцену. Однако чувства мои словно застуденевали, да поймёт меня читатель.

- Согласились бы вы служить со мною? - спросил барон доверительно.

- Кому? - изумился я, вновь почуя, как во сне, опасность. - Австрия, при всём политесе, нам более не союзник. Италия теперь союзник Австрии.

- Сомнительный союзник, - весомо сообщил барон. - И разве я предложил бы вам служить кому-либо, кроме вашего Государя ? Меня знают по всей Европе. И не только. Но к вашей стране у меня особое чувство. Я не случайно говорю по-русски так свободно. И приложу все усилия, чтобы наши державы не стали врагами.

Я попросил уточнения:

- Вы говорите об Австрии?

- Об Италии! - воскликнул барон, удивив меня, но прибавление объяснило его резкость: - Я же сказал, Австрия скоро будет мертва, как ни печально... Вот Италии в начавшемся веке уготовано славное будущее, хоть, разумеется, не столь грандиозное, как вашей стране. Нам следует держаться вместе. А ваше правительство пошло мне навстречу. Дядя вашего Государя - чуть не сказал "кузен", они же почти ровня! - вник в моё предложение. Конечно, к тому располагают необъяснённые покуда происшествия, встревожившие ваши полицейские и военные власти. Но я должен признать: Его Императорское Высочество зорок и смел, хотя люди такого рода всегда инертнее нас, и не важно, принцы крови они или выборные.

Барон увидал, что меня натуральным образом смутило это странное "нас", и объяснился:

- Не тревожьтесь, подпоручик! "Мы" - это не анархисты и не масоны. Мы - это господа "по своей надобности", как написано у г-на Гоголя. Англичане выразились бы "джентльмены".

- Напоминаю, - сказал я, отнюдь не желая задеть барона, а единственно из острословия, - что у г-на Гоголя "по своей надобности" путешествовал мошенник.

- А сам г-н Гоголь, - насмешливо отвечал барон, - по своей надобности проживал в Италии, езживал в Иерусалим и сочинял по своей воле. Впрочем, с вас никто не снимает принесённой недавно присяги, а я, в свою очередь, возлагаю на себя определённые обязательства, поступая в государственную службу. Но служба наша будет до того своеобычна, что нам придётся быть куда больше господами по своей надобности, чем иным господам беллетристам.

- Вы предлагаете мне полярную экспедицию? - предположил я, вспомнив перечисленные книги и общеизвестные стремления героев различных держав, хотя всё спутывали упомянутые "происшествия".

- Не исключаю, что мы посетим и эти области, - барон подошёл к окну и раздёрнул шторы. - Экспедиций на наш век достанет.

Помню, стоял ещё светлый летний вечер, в небе висела планета. Барон поднял руку, словно указывал на небо.

- Итак, ваши полицейские и военные власти встревожены ночными полётами неизвестных дирижаблей. И вот, после одного доверительного разговора решено учредить особое столоначальство, или отделение. Я думаю назвать его "Персей".

Начало Падения

Генеральный директор Треста тугоплавких металлов Евгений Револьтович Маузер вновь поднатужился угадать, куда попал: под землю или под воду? Сидел он за столом овальной формы, в помещении, от паркетного пола до невысокого потолка обитом деревянными панелями, вроде шоколадок. Такие же имелись у самого Евгения Револьтовича в новой приватной столовой. Слева от него сидел Аркадий - вице-премьер Аркадий Иннокентьевич Гонорьев. Было видно, что Гонорьеву кисло.

Окон не было. С ячеистого деревянного потолка светила тускловатая люстра. Ещё в комнате стояли две тумбы: с чьим-то бюстом одна (в смысле, с головой, прикрытой отчего-то платочком), а другая с кофеваркой. На стенке, что напротив, красовался щит - расписной, навроде рыцарского герба четвертинками, с девизом непонятными загогулинами. И ещё в углу стоял начальничий стол.

Сам начальник сидел не за ним, а за овальным - тоже напротив Гонорьева и Маузера. Был он седым, длиннолицым, сухопарым и вообще походил то ли на английского лорда из кино, то ли на дворецкого из анекдотов, то ли на учителя истории и географии в Жениной-Маузеровой школе. Всё бы ничего, но костюм гражданина столоначальника насторожил бы не только Гонорьева. Ни столоначальнику, ни лорду, ни дворецкому, ни, тем более, учителю истории и географии Шульману как-то не шло сидеть в кабинете в навороченной куртке - чёрной стёганой, типа мотогоночной. То есть куртка этому старому типу шла, сидела на нём, как на молодом, но через плечо вдобавок мерцала серебристая портупея, а на отложном воротнике в серебряных петличках блестели по три рубинчика, огранка "груша", она же "капля" (ненастоящие, конечно - Маузера на такие рубинчики, настоящие, уже разводили). Гонорьеву эти рубинчики не понравились особенно - это уж Евгений Револьтович просёк.

Тут позади открылась дверь, через которую они входили. Маузер с Гонорьевым обернулись, и Гонорьеву стало совсем не по себе. Во-первых, Мстислав Сергеевич переоделся и сменил нормальный серый костюм с обязательным красным галстуком на серый с красным, но уже не знаешь, как называется. В этом костюме он бы мог сыграть Гамлета. Или Фауста. Или этого самого, как его, чёрта... Во-вторых, за Мстиславом Сергеевичем вошёл такой же, как гражданин столоначальник - тоже в чёрной кожуре с петлицами и портупеей, но с птичьей головой. Маузер-то удивился, но не испугался - он такие маски видал вблизи - то ли в Италии, то ли в Бельгии. А вот Гонорьева тряхнуло конкретно. Птичья голова легонько кивнула. Маузер заметил, что столоначальник ответил ей тем же, а лицо у него погорчело, как у брошеного.

- Начинаем, господа! - объявил Мстислав Сергеевич и уселся рядом с Евгением Револьтовичем, а другой, с птичьим носом - рядом с Гонорьевым.

Гонорьев потешно закорячился, но понял, что это маска, и продышался. Маузер хмыкнул. У птички в петлицах были не рубинчики, а подешевле - аметистики. Но эти может и настоящие. А на плече серебром был вышит меч или кинжал. С крыльями на крестовине и глазом на конце рукоятки.

Маузер шутки ради зыркнул на Гонорьева зверем: мол, куда ж ты меня завёл, Аркадий? Вопрос этот Евгения Револьтовича волновал всерьёз, но Гонорьев опять закоракорился, так что Маузеру на душе потеплело.

- Готовность номер один! - объявил Мстислав Сергеевич, и столоначальник повернулся в профиль, кося на стену со щитом (профиль у него был и вправду географический, шульманский - и птичья маска ни к чему).

Кусок стены со щитом отъехал, как положено в старом кино. Оттуда показался чёрно-жёлтый, огромный, вылитый король Фальстаф. Голова у него была запрятана в чёрное: чёрный берет с лохматыми щупальцами, чёрная маска - даже глаз не видно.

Мстислав Сергеевич и остальные местные встали по стойке "смирно". Маузер и Гонорьев присоединились.

- Аиу! - проскулили местные (тут уж Евгению Револьтовичу осталось промолчать).

Фальстафище кивнул головным букетом и пошёл к столу. Шёл он без палки, но подшаркивая - ноги уже не ахти, артрит или вены. Следом ковылял старичок пониже, потощее, в коричневой хламиде, в капюшоне, из-под которого виднелся подбородок маски. Опирался он на дюралевый костыль.

Столоначальник заботливо устранил с дороги стул и подставил его под зад Фальстафищу. Хламиднику пришлось управляться своими силами, бренча костылём.

Фальстафище проговорил басовито и скрипуче, а главное - с сильным акцентом, непонятно каким:

- Имею надежду, вам удобно!

Гор ответил:

- Аиу утара Тускуб!

Чёрно-жёлтый со старческим урчанием опустился на стул. Остальные последовали его примеру.

Заговорил Мстислав Сергеевич деловым, обыкновенным и даже развязным тоном, не особо вязавшимся с пышными оборотами:

- Ваше старшее высокопревосходительство, позвольте представить наших гостей: Евгений Револьтович Маузер, очень богатый человек, директор Треста тугоплавких металлов; Аркадий Иннокентьевич Гонорьев, тоже человек небедный, вице-премьер. Евгений Револьтович, Аркадий Иннокентьевич, перед вами президент Коллегии внешних сношений в Правительстве Ея Величества его старшее высокопревосходительство...

- Тускуб! - прогудело из-под чёрной маски.

Гонорьев нетвёрдо произнёс:

- О-очень приятно! - и все, похоже, поняли, что ему не так уж удобно.

- Рад! - энергично вставил рыкливый Маузер.

Мстислав Сергеевич прибавил совсем уже скороговоркой:

- И его превосходительство комиссар первого ранга тайной службы Ея Величества Витаутас Розенштейнбергис, виднейший специалист по междупланетным делам!

Евгений Револьтович понял, что над костылястым можно и пошутить, начальству это понравится, и сказал:

- Я просто огончарован!

И был вознаграждён движеньем века Мстислава Сергеевича и тихим порском из-под птичьей маски.

- С господами полковниками вы познакомитесь позже, - продолжал Мстислав Сергеевич. - Всему своё время.

Птичья маска нагловато вставила:

- Я догадываюсь даже, с кем первым!

Голос маски был тоже низок и сипловат, но Маузер почуял, что это женский голос. По фигуре, правда, не разберёшь - фигура крепкая, но не тяж, а костюмчики эти форменные делают номер второй или третий неотличимым от мужской груди. Вон у седого полковника фигура один в один такая же.

Президент коллегии загудел из-под бархата-парчи:

- Довольственны, господа?

- Лучше некуда! - подтвердил Маузер, показав отличные крупные зубы и безграничный оптимизм. - Настоящие дела делаются между первыми лицами. Ну, вторыми.

Мстислав Сергеевич улыбнулся, одобрив.

- А я недоволен! - горестно произнёс Аркадий Иннокентьевич. - Мы гибнем. Цезарианство завело нас в трясину великодержавного мракобесия. Опора на тёмные массы и вековые традиции типа "я начальник, ты дурак" привела к злокачественному перерождению элиты. Необходимо резать.

- Ужасы ты какие говоришь, Аркадий! - шутейно врезал Маузер, видя, что Мстислав Сергеевич не против. - Да, мы в глубокой расщелине - ау-у! Но в моей доктрине социал-корпоратизма нет места никакой резне. Только любовь. Посмотрим, что прочней.

Аркадий, как всегда, ляпал лишнего: вытащи его из кабинета - дурак же дураком!

- Это ужасные люди! - съябедничал Гонорьев с натуральным страхом. И прибавил с надеждой на понимание: - Они все юдофобы!

Чёрно-жёлтый ответил вразбивку:

- Это меня наверняка не туширует!

- Это нас точно не касается! - перевёл, для полного понимания, Мстислав Сергеевич, и под птичьей маской заклекотало.

Полковник с лицом и Розенштейнбергис в капюшоне сидели, как замороженные.

Президент Коллегии внешних сношений уставился на Гонорьева неприметными окулярами:

- Вам стыдно и страхолюдно?

- Да! - кивнул Гонорьев. - И о прогрессе в этой стране быть не может речи, пока стыд, покаяние и скорбь не станут уделом каждого с детства. Как говорят в цивилизованных странах, каждого мужчины, женщины и ребёнка. Пока дети не будут первым делом складывать из кубиков слово "СТЫД".

Маузер заметил про себя, что совесть - лучший канцероген и на будущее надо подумать, не избавиться ли от Гонорьева. Впрочем, в жизни Аркадий Иннокентьевич ни от чего хорошего не отказывался, особенно если хорошее предлагал Евгений Револьтович.

И тут его старшее высокопревосходительство поднял руку в чёрном бархате и как будто собрался пальцем поразить на карте неприятеля - только вот карты перед ним не имелось.

- Господа, вы сами раскололи, что инерционность массы погубляет всё незаурядственное. Жизненная сила потеряна по ветру. Вы знакомы с госкомстатом смертей и рождений. Вы постигаете, что новая кровь племенных кочевников только продлит агонию сивилизации и умножествит ваши страстомучения. Вы должны разрушить Город.

Гонорьев подсигнул пионером:

- Я всегда выступал за перенос столицы с одновременной чисткой элиты! То есть ротацией.

Мстислав Сергеевич пояснил:

- Его старшее высокопревосходительство говорит о системе, веками складывавшейся вокруг Города. О государстве и - шире - о цивилизации. Не так ли, кавалер?

- Так именно, - подтвердил президент коллегии. - Этой сивилизации приходит глазовидный финиш. Но вы, господа, способны с нами на перезапуск. Мы обоюдно ухватимся за больного человека Евразии во имя прогресса и довольствия как вашего, так и вселенского.

Маузер мгновенно понял, что дело пахнет двадцаточкой, а то и пулькой. Или шарфиком. С другой стороны, ребята они серьёзные и говорят, в общем, дело. Возражение: Лев Давидович, Сан Саныч Гондольер и многие другие тоже думали, что всё на мази, само пойдёт - а вот фиг, не помогла заграница. С третьей стороны, на какую заграницу они понадеялись? "Не верь союзникам! Союзники - сволочи". А этих как будто и нет в природе. "Свет иного мира". Против них не органы нужны, а "Секретные материалы" - все же смотрели, да? "Истина где-то рядом". А перевод-то неправильный. Не "рядом", а, извините за выражение, "вовне". И против этого вовна у наших приёма нет.

- Помогите нам! - с чувством попросил Гонорьев. - Во имя разума!

- Это вы нам! - Тускуб уставил палец на промежуток между гостями, иначе Гонорьеву стало бы вовсе скверно от персонального доверия. - Итого. Понадевавыемся... Нет, понадеваемся на вашу подмогу. Ибо вы сыны отчины и дедины, не так ли? От этого не отмочалишься. В решальный момент за вами придут. А каждый момент отсель становится в потенции решальным. Вас будет окуривать мой неэкономный задний местоблюститель.

- Заместитель! Просто заместитель! - спешно поправил Мстислав Сергеевич. - Непосредственный! Курировать!

- Так точно, задний запросто-меститель, - неуверенно согласилась актиния (это Маузер припомнил, на какую морскую живность похожа в берете голова президента коллегии). - Мой задний за-ме-сто-блюститель - он просто гениус, это скажу по нём без ложной скорости. Вы обязательны показывать ему послушание.

Установилось молчание.

- Ага... - вырвалось у Маузера.

Тускуб утробно произнёс колодезным голосом:

- Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!

- Работа предстоит адова! - ответила птичья маска и заклекотала, так что Гонорьев рыпнулся к Маузеру.

Тускуб и Розенштейнбергис с охами поднялись и ушаркали в проём, за вновь отъехавший кусок стены. Полковники дали генералитету фору, а потом проследовали туда же - сначала птичья маска, а за ней печальный лорд, похожий на учителя истории и географии Шульмана. Проём закрылся.

- Могу ли я выйти? - полушёпотом спросил Гонорьев.

- Можете, - кивнул Мстислав Сергеевич. - Но через месяц у вас начнутся крупные неприятности. А через полгода вы будете отвечать наряду с коллегами на вопросы Особой следственной комиссии. Эмигрировать не советую.

- Я про туалет! - поспешно отоврался Аркадий Иннокентьевич.

Мстислав Сергеевич серой перчаткой указал ему на боковую комнатку. А Маузер кивнул на рыцарский щит, украшавший дверь, за которой скрылись остальные:

- Я посмотрю?

- Смотрите.

Самым занятным в щите была золотая четвертушка с оливковой обнажённой женщиной, ниже пояса переходившей в нечто вроде радужного морского конька. На шее у неё висели два шарика - апельсиновый и коралл. Мстислав Сергеевич вместе с Маузером подошёл к расписной штуковине и разъяснил:

- Нижняя часть символизирует Пернатого Змея, обозначающего Талцетл. Женский торс - как вы понимаете, это Магр, царица Тумы. В серебряном поле золотые врата - что геральдически было бы неверным, однако золотой цвет, в данном случае, является натуральным. Чёрное поле, усыпанное звёздами, бронзовое яйцо, летящее по диагонали - внизу один полумесяц, вверху два. Голова спящего негра натурального цвета в червлёном поле. Щит увенчан шлемом магацитла с короной Уру. Намёт - это скальп Су-Хутам-Лу.

- А что тут написано? - Маузер тазом указал на резную ленту под щитом.

- Значение девиза утеряно, - с сожалением ответил Мстислав Сергеевич. - А если дословно, здесь написано: "Я высек это на холмах, и месть моя во прахе скалы".

>

Часть первая. Элементы

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых

и не стоит на пути грешных,

и не сидит в собрании развратителей.

Псалтырь, 1:1

Круглый стол, или

Глава 1,

в которой два старых друга

с тревогой встречают недавнего знакомого

- Решайте сами, положение у вас отчаянное! - настаивал повелительный первый. - Протянете до первой встряски, а там - чк! - съедят.

- Предположим, лично я соглашусь... - запинался второй. - Но за других не ручаюсь!

- Думаете, им лучше? - съёрничал первый.

- Да все мы на вулкане голым ежевичником... П-пардон...

- Можете выражаться, - позволил милостиво первый. - Вы меня устраиваете.

Второй шумно перевёл дыхание и осторожно высказался:

- Подозреваю, по кочкам понеслось не без вашей помощи...

- ...В яблоках и звёздах! - вклинился низкий женский голос.

- Не стоит грешить на внешние силы! - отрезал первый. - Сами виноваты.

- Другой бы счёл такое подозрение за комплимент! - сдерзил от обиды второй.

- Я в комплиментах не нуждаюсь, - красиво произнёс тиранический первый. - Так, и что другие?

- А поверят ли они? - жалобно вопросил второй. - Это же какая-то ф-ф... фантастика... б-безумие! В голове не укладывается...

- Понимаю, - согласился первый. - Государственному человеку лучше слыть вором, чем безумцем. Но кто ж играет стеклянными картами?

- ...Разобьёт и порежется! - хохотнула женщина (она, похоже, была пьяна).

- Для начала предлагайте коллегам народную версию, - пояснил первый. - Просто народную, - он словно улыбнулся за кадром. - В двух-трёх оболочках, разумеется.

- Марсу угодно, чтобы мы - своими силами?

- Несомненно. Спасение нужно заслужить. Я мог бы обойтись и без вашей помощи - лишь немного подождать. Но к чему это, особенно вам? Вас-то не простят. Да и луна растёт, а это много хуже для всех. Дайте знать. До встречи.

Женщина интимно прибавила:

- Не бойся, Анна, до скорого! - и заклекотала.

Звякнула посуда, стукнул стул, и стихло.

- Что скажешь, майор? - старший задал типовой вопрос, но с личной досадой. - Про Каренину я понял. Но вот кого называют "Марсом"? Это что - служба, секта, ложа? Что за ёперный театр?

- Не знаю... - уклонился от напора Фламмешверт. - Может, корпорация?

- Какая? Чем занимается? Шоколад наш отжать хотят? Разве не отжали ещё? Чего ещё у нас не отжали? А "Луна" - это что, враждебная фирма по карамелькам? Замах-то какой! На самогó вышли! А он сидит, как цуцик, и кивает. И ведь, обрати внимание, ничего больше; всё, что есть - по чистой случайности записано. Ну и откуда они, такие красивые взялись, как месяц из тумана?

- Если ничего нет, значит, положено, чтобы ничего не было, - рассудил Фламмешверт.

- Думаешь, не лезть? А? - старший спросил по-приятельски, без начальственного рыканья и служебного задора. - Или надо лезть? Это ж не шутки, майор! Ты ж сам вчера на Бронной видел: если Чуков стал не нужен, если Чукова можно - то кого ж из нас нельзя?

- Держите в уме и продолжайте в том же духе, - посоветовал Фламмешверт, давая понять, что в свою очередь и сам становится старшим. - Будем считать, что этот разговор не имеет смысла. Я думаю, смысл скоро проявится. Такое время настаёт.

* * *

Стояла вторая половина февраля - время, быть может, не самое утомительное и тоскливое, но полное ожиданий худшего. В самой сердцевине Города, среди крупичатых снежных куч и дорогих автомобилей, среди кирпича, белёного и стильно ободранного, за мало кому интересными витринами, подсвеченными ради раннего вечера, понемногу бурлило блестючее событие. Иные участники события даже не вполне разбирались, по какому поводу сборище. Главное, нужно было подвернуться под камеры и напомнить друг другу о своём существовании и статусе.

Отойдя в сторонку, тихо беседовали двое: мужчина в сером ворсистом костюме, с едва ли не единственным на всех галстуком - алым, проросшим из-под вальяжного жилета, и женщина в толстом жакете поверх тонкого платья, в очках с оправищей, словно выдавленной из тюбика с сапожным кремом. Женщина была интересна окружающим. На неё косились, оценивая надетое, а то и подмигивали фотовсполохами. Многих канальски привлекал недавний шрам на её скуле, порезанной при скандальных обстоятельствах, - но и то хлеб. На мужчину в сером если и поглядывали, то из-за женщины. Он был чуть моложе средних лет, если на оные приходится начало увядания, и внешность его была чуть занятнее заурядно-благообразной, если считать незаурядностью выпуклый лоб, аккуратную чёрную бородку и острый нос - актёрам за такой достаются завидные роли.

- Предельно расширьте первую группу, - негромко изрекал он, гипотонически стыло, но оттого ещё весомее и настойчивее. - Вторую предельно сузьте по указанному принципу. Дайте публикацию по теме и загоните в топ. Это всё.

Женщина выглядела плохо и безвкусно, чтобы считать её молодой и стильной, но хорошо и дорого, чтобы просто назвать её потасканной и вульгарной. Фамилия у неё была зарубежная, звучная и полезная в деле, а близкие знакомые звали её "Сяська".

- Может, скинете мне дорожную карту по мылу? - сказала она, перекладывая сумочку из руки в руку.

- Что? - так же глухо переспросил он со злым высокомерием, плохо запрятанным в насмешку. - Как? По-русски!

- Лист активностей. То есть бумажку, чего делать. По электронке.

- А вот этого не надо! - произнёс он быстро и властно, словно шаркнув стеком. - Если нужно, встретимся лично. Надеюсь, вы поняли, до какой степени не следует распространять лишние сведения в электронном виде и распространять их вообще?

Он был живее женщины, бедно игравшей непослушным лицом и мусолившей сумочку. Но в нём чуялась механичность иного, более высокого порядка.

- Да, - закивала женщина. - Если это критично, инсайд исключается. Но зачем вам эта деребня?

- Интересы большого бизнеса, - улыбнулся он и прибавил, то ли утверждая, то ли спрашивая: - Вы понимаете, что такое интересы большого бизнеса...

Она показала, что понимает - на своём жилистом горле.

- Именно, - подтвердил он. - Всегда и везде. Силенция.

- Реальные интересы? - интимно спросила она, уткнув пластмассовый ноготь в сонную артерию. - Хотелось бы залокалить ваши таджеты, чтоб не лохануться мимо контекста...

Что последнее значит приблизительно: "Дяденька, прости убогую! Чё делается-то?" - он понял исключительно по трепету двойных ресниц.

- Оптимизация, - насмешливо произнёс он волшебное слово, вновь заставив её закивать. - Но говорите же, чёрт вас всех возьми, по-русски!

Она затрясла гуталиновой оправой ещё энергичнее и напомнила:

- Мы раньше давали наших звёзд в пакете с западными селебритиз, чтоб у наших читателей создавалось вкусовое ощущение интегрированности в глобальную элиту и присутствия на мировых пати...

- А теперь будет наоборот. Полная изоляция. Здесь больше нет никаких звёзд - голая тьма. И она продлится до тех пор, пока ваши люди не научатся делать правильный выбор. Чтоб эти читатели, как выражаются в ваших кругах, зачесали репу. Жестоко?

Жестокость женщине нравилась, и по-настоящему интегрированной она считала себя, но никак не своих читателей и персонажей; однако рассудительно сообщила:

- Мы имеем риск оказаться как бы в изгойском положении...

- Никаких "как бы"! - он чуть повысил голос и снова стих. - Не окажетесь. У читателей не будет выбора. Ваши коллеги согласились.

- Все?

- Страшно узок ваш круг в этой стране. И всё равно лишнего лучше никому не знать. Если к вам будут обращаться обладатели слишком длинных языков, - я говорю не только о желающих вызнать лишнее, но также о готовых посекретничать с вами, - советую немедля доводить эти факты до моего сведения. Разумеется, назначив личную встречу. И не забывайте обо всех делах, что зависят от Валентина Алексеевича. Спрыгивать на ходу не советую.

Женщина с глубоким пониманием поманула налаченной головой. Валентина Алексеевича касались дела одного рода - уголовные. И дел такого рода вокруг неё в последнее время образовалось неприятно много и даже до странности. Никак не заминалось дело с дочкиной аварией. Племянника подпутали с веществами (она была уверена, что его запросто бы взяли с настоящими, но эти ему подбросили). Наконец, открылось древнее дело о квартире, своевременно добытой для мамы. Владельца, впавшего в ранний маразм, уплотнили совершенно законно, выкупив комнатку - долю заклятой сеструхи, а что он помер во время ремонта, со своим барахлом втрамбованный в две похожие на крысиную нору смежные комнаты, - так надо было вести здоровый образ жизни. Разумеется, она и рассчитывала, что скандальный лузер быстро помрёт - не отселять же маму в коммуналку с этим мешком дерьма! Разумеется, у неё были всякие запасные варианты, а инсультного маразматика затеребили вполне намеренно. Доказать это было невозможно. Только теперь отыскались какие-то правовые сомнения по выкупу второй, маразматической половины из собственности города в частную. И вообще появилась идея, не возбудить ли уголовное дело о чём-нибудь совсем нехорошем...

Мужчина улыбался. В нём была загадка.

Женщина огляделась и, обнажив чересчур белые зубы, спросила:

- Что я буду за это иметь?

- То, что потеряют они, - отвечал он уверенно. - Не тревожьтесь лишнего. Нескольких селебряных звёздочек, - он улыбнулся собственной шутке, но до женщины не дошло, - я же вам подкинул? Второй список есть, и он будет шириться.

- Мы не можем строить фейс-политику изданий на пёрсон-листе из трёх лиц не первой актуальности! Кого мы сделаем фронтфейсом обложки в четвёртом номере?

- "Придут иные времена, взойдут иные имена", - пообещал чернобородый. - За нами не заржавеет. Золото не ржавеет. Всё случится быстрее, чем вы ожидаете. Мы работаем с молодёжью. Дней через десять или даже раньше у вас будет новый список. Идеологически выдержанных исполнителей, - прибавил он с улыбкой. - Кстати, следующее сборище вы организуете исключительно для таковых. Безыдейных, впрочем, тоже пригласим, но по особому списку. Нам нужны люди, способные пойти далеко...

Женщина мелко закивала, но по сторонам оглянулась с видимым сожалением, подозревая, что некст сейшен окажется уже не торт. А пока что лучшие люди были на месте, почти все пришли. Она поднялась на мысках, не щадя клювоносых туфель, и отметила в голос:

- Не вижу Теи!

- Тея не любит сниматься... - пояснил он и прибавил: - Позвольте мне тоже откланяться.

- Вы снова без колёс? - угадала она. - Вы любите всё извращённо-трэшевое!

- Здесь пять минут пешком. До встречи.

Напоследок он допил забытый в руке бокал и обвёл собрание внимательным взором. Чем-то знаменитая девушка захлопала для него тройными ресницами. Он одобрительно сощурил веки и удалился.

* * *

Развязавшись с обязательными делами и удрав с необязательных, Виктор Петрович Беспамятных, седой профессор-геолог, ощутил себя до того молодым и радостным, что без усилий поднялся по лестнице на третий этаж. В его доме такая высота сошла бы за пятый.

- Не спешите! - прикрикнул с верхней площадки Рябúнович, старый заботливый друг.

- Я так живу! - ответил рослый и длинноногий Виктор Петрович.

В несколько шагов он одолел последний пролёт и пожал небольшую руку Анатолия Григорьевича своей долгопёрой рукой.

- Ещё не началось! - заулыбался сквозь очки доцент Рябинович.

Профессор Беспамятных огляделся. В коридорах по обе стороны от площадки было многолюдно, будто в невероятно уже далёкие времена застывшего времени, и даже позднейшая вывеска у каптёрки, с революционным полосатым флагом, совсем облупилась, хотя была куда моложе, чем дружба Беспамятных с этим этажом.

* * *

С давних, поросших косматой пылью времён Институт резонансной конфабулионики находился на втором этаже, а Институт семантики и эпистемологии - на третьем. Вернее, бывший доходно-конторский дом в Железоколпачном переулке был разделён между прародителями обоих институтов, когда ни про конфабулионику, ни про эпистемологию никто и слыхом не слыхал.

Но с тех самых пор семантики считали резонансников людьми грубыми и близкими опасных тайн, а резонансники именовали соседей сверху "трепологами". Однако это не мешало институтским приятельски болтать, покуривая на лестнице. Случалось, дружественные семантики затёсывались в резонансные застолья, а конфабулионщики посещали занятные доклады и конференции, проводившиеся эпистемологами. Бывали даже совместные походы, турниры весёлых и находчивых и праздничные вечера с обоюдными сюрпризами и поздравленьями.

Крикогубый поэт, приглашённый обоими коллективами разом, первое отделение великолепно прокощунствовал у резонансников, на записки же отвечал и вываливал щедрые десерты у конфабулионщиков, а в ближайшей журнальной подборке опубликовал стихотворение о том, что в Красноколпачном переулке нет проблемы физиков и лириков, но нет и пошлой беспроблемности.

А раз коллективы обоих институтов удостоились почти равной выволочки за концерт возмутительного и беззаконного барда. Одним из попавших под раздачу оказался кандидат физматнаук Рябинович, с таким треском не ставший самым молодым во всей конфабулионике доктором, что плюнул на это дело раз и навсегда. Зато именно к Анатолию Григорьевичу Рябиновичу, как ни к кому из резонансников, стремились эпистемологи и народ из других учреждений на семинары - тоже довольно беззаконные и возмутительные, но отчего-то никогда не пресекавшиеся.

* * *

Генерал Арефьев пальцем стряхнул с пиджачного лацкана крошку от сушки, потёр монументальную лысину и округлым баритоном ответил успокоительно в трубку:

- Да какие утечки, Игорь Октавьевич! Всё ж определено. Расследование по номеру первому под особым контролем. А второго и не было. По первому будут масенькие сливчики. А мы что? А мы ничего. Слухами земля полнится. Слух слухом вышибают. Это уж не по моей части. Это пускай коллеги разбираются. Если вы сказали "нецелесообразно" - значит, нецелесообразнее некуда. Ага, есть такое мнение, кто ж с вами спорит! Дураков нет. И про эволюционеров помню! Да, про эволюционистов. Да, в сугубо личном порядке. Спасибо, Игорь Октавьевич, до связи!

Арефьев повесил трубку, выбрал из вазочки сушку, формой казавшуюся пожёстче других, вспомнил анекдот про сопромат, раздавил её в кулаке и сказал негромко сам себе:

- Фигня какая-то начинается!

* * *

В гулком дощато-клеёнчатом зале две белые фигуры в сетчатых масках ожесточённо хлестались рапирами, распространяя в воздухе свист, звон, сопение и солёную влагу. Тот, который пониже, пощуплее и сопел потоньше, с издёвкою запутал соперника издевательскими финтами и несколькими неакадемическими приёмами уронил его на колени. Победитель отсалютовал побеждённому, с фырканьем снял маску и оказался дамой средних лет с гладким шляхетским лицом и насмешливыми близорукими глазами.

Поверженный неприятель тоже снял маску и, не подымая пепельно-седой головы, спросил:

- Юлия, где твой кинжал?

Победительница с укором ответила:

- Я не Ирэн и побеждённых не добиваю, - голос у неё был низкий, но всё равно мальчишечий.

Помилованный поднял глаза. Он был заметно старше - на много учебных лет и ещё на что-то важное, - но почти так же свеж, с моложавым узким лицом.

- Подымайтесь, идальго! - приказала Юлия и заложила оружие под мышку.

Побеждённый покорился и сделал к даме решительный шаг, но возникла помеха:

- Евгений Маркеллович, нам пора! - глядя в телефон, сообщила коренастая девушка с чёрным ёжиком и небольшой азиатчинкой в глазах, прежде мирно месившая в углу многопудовую грушу.

- Хорошо, Зумрут! - откликнулся Евгений Маркеллович.

Девушка подтянула сползшие в атаках боксёрские трусы и отправилась преображаться.

- Наши галактики расходятся? - Юлия простёрла руку для поцелуя.

- Поеду выбивать деньги, - Евгений Маркеллович с цветком перевёрнутой рапиры направился к дверям, сопровождаемый лёгкой, несмотря на широкую спину, Юлией. - Кукурузники заслужили свой миллион.

- Я к Лене, - в свою очередь сообщила дама. - Будем ковать золото.

- Увидимся? - он был уверен в ответе.

- Где? - она уставилась недоумённо в его благодушное лицо.

Евгений Маркеллович возмутился:

- Разве ты можешь не придти и бросить нас?

- Отчего "нас"?

- Меня с ребёнком!

- Отрадно, что ты наконец-то начал думать о детях!

Они рассмеялись - не столько над этими язвительно-глуповатыми словами, сколько над тем, что знали о себе - так радостно, что зал в их глазах вместо зеленоватых ламп осветился настоящим солнцем.

* * *

Профессор Беспамятных огляделся. Кроме доцента Рябиновича, который полжизни был незаменимым Анатолием Григорьевичем, а до того ещё добрым Толей, по-настоящему знакомых пока не появилось - только виденные в разное время лица.

Кто-то сказал, что генералище Чуков казался вечным, однако ж и его час пришёл, как и полагается, после продолжительной болезни или там скоропостижно - ещё объявят. Рябинович об этом уже слыхал и успел поразмыслить о своём отношении к покойному генерал-полковнику. Отношение было философским. Злость на этих людей у Анатолия Григорьевича давно повыдохлась. Беспамятных же генерала Чукова не любил уже скорее за позднейший отрезок биографии, но тоже зла не держал.

Пожав о Чукове плечами, первым делом друзья обсудили свежий слух о том, что американцы, если новости не врут, собрались привлекать к суду за отрицание очевидного и несомненного глобального потепления. Рябинович полагал, что это здешняя клевета и демагогия и там ничего подобного быть не может. Беспамятных же отвечал, что подобное запросто может начаться не только там, но и здесь.

Девочки, по виду студентки-филологи, делились усвоенными знаниями:

- ...Как возникают? Например, мамашка траванула приёмную дочку, решила: кранты котёнку, - а та проблевалась и очухалась. Отсюда и пошли все сюжеты о мёртвой царевне...

- Не думаю, что будет очень интересно... - признался Рябинович.

Рослый профессор Виктор Петрович высказался вполголоса и пригнувшись:

- Да уж, у Бляхера с Русскиным часто выходит не только глупо, но и скучно... Но всё-таки послушать не мешает. Уж не думал, что кого-то по-прежнему волнует "чистая хронология". Сколько ж лет её турзучат?

- А я на прошлой неделе видел по телевизору анонс, - прибавил к известному Анатолий Григорьевич. - В какое-то время повторяют старую передачу про это дело. Вроде и продолжение досняли.

- Так и я по радио недели две назад слыхал, - с сомнением ответил Беспамятных. - Сам Формовский выступал - бородатый. И ещё сторонника с собою привёл. Говорили, что Александр Невский - сказочный герой.

- Ну, не без того... - согласился с бородатым Рябинович.

- Но всё ж таки сомневаюсь, что круглый стол в институте созвали, припомнив "чистую хронологию" из-за передачи, - закруглил идею профессор. - Тут либо тенденция, либо Русскина с Бляхером шандарахнуло...

Речь велась об экстравагантной теории, некогда соткавшейся словно из воздуха перемен - вопреки надеждам, удивительно спёртого, "как будто тухлое разбилось яицо" (как говаривал Виктор Петрович). Впрочем, семена теории (вернее, неуловимые споры) заранее пробудились после долгого сна. Быстро мутировавшие поколения причудливых организмов чавкали смутной питательной средой.

Всё началось в позапрошлом веке. Способный, образованный обильно, но без порядка, молодой человек из особенных не удовлетворился тремя годами отсидки за безуспешную пропаганду взятия справедливости и, наконец, попался по-крупному. Витиеватое обвинение состояло в том, что особенный молодой человек сотоварищи покушался на существующий строй и жизнь Известного Лица. Лицо это страшно обрыдло решительно всему мыслящему населению и справа и слева, включая самого себя, навечно расщеплённого. Было ещё основное, немыслящее население. Оно и стало причиной раздора. Все старались его осчастливить, кто как мог. Лицо не находило себе места, доводя мыслящих доброхотов до крайности.

Смягчающим обстоятельством для молодого человека послужила полная неизвестность его конкретной вины. Только по прошествии многих лет открылось, что однажды он держал в руках контакты бомбы, должной взорвать железнодорожное полотно под поездом Известного Лица. Отягчающим обстоятельством стал внезапный вожделенный успех его особенных товарищей, достигнутый, в том числе, благодаря его запирательству в отчаянной верности. К удаче молодого человека, ни в чём определённом его обвинить не смогли, а потому жизнь ему оставили - по крайней мере, во временнóм отношении. В пространственном её ограничили высотой, шириной и длиной камеры.

Оказавшись в прискорбнейшем положении, он учудил такое, что аукнулось в грядущих веках и даже аукнулось векам давно минувшим. Для начала он поступил, как обычно поступает любой грамотный человек, чтобы не сойти с ума, притом необязательно русский. Он хватился, чего бы почитать. Ему предложили только французскую библию.

С горя он вчитался в то, к чему никаких тёплых чувств не испытывал. И случилось чудо - не чета перстощупным чудесам Гуттенберга и Уатта, но сопоставимое с прозрениями Коперника и Левенгука, без которых не было бы ни борьбы Пастера, ни вдохновений Кибальчича, так рано перехваченных верёвкой. Но "грядущий за мною сильнее меня", как выразился один собирательный персонаж. Во имя этого грядущего прорубаются пути в сердцевину вещи и во вселенную. Теперь открывалась дверь в прошлое, способное, быть может, научить кратчайшему пути в будущее. Картина грозного видéния, которой мракобесы век за веком стращали друг друга, на поверку оказалась остроумным шифром.

Узник стал беседовать со священником и лишний раз убедился в силе знания и убожестве шлаков умственной жизни. Со временем ему позволили читать по-настоящему и писать. Всё прояснялось. История из соляной кашицы превращалась в блестящий кристалл. Торжествовал порядок. Человечество меньше, чем за две тысячи лет, пробежало от каменной дикости до него, запертого, но по-прежнему познающего мир. И вот уже он, сидя в камере, выдумывает полёт на луну, что получается почему-то куда скучнее многословных выкладок, уничтожающих басни об Иудее и Риме.

Как счастливы те, кто может выглянуть на луну, когда вздумается, кому видимо целое небо, а не обрезок в окошке камеры, кто видит мир, а не одни пожелтелые книги и не тетрадные страницы, покрытые каракулями! Много ли напишешь от руки, когда мысль так сложна и разрастается во все стороны? Что понимают в жизни университетские сказочники, которые плетут о бардах, сочинявших в уме илиады? о писцах, перебелявших тома каллиграфическим почерком? о рабах, тесавших камень бронзой? о воинах, разводивших в пустыне костры без дров и спичек? о городах на голом каменье? о философах, невесть кому нужных, когда лопата и сапоги нужнее? наконец, о ничтожестве и тупости, что раз от раза приходят на смену великолепию людей и вещей? Чушь! Единожды достигнутое уже не утрачивается. Примитивное не приходит на смену сложному, гениальное не вытесняется идиотским. Поумнев, человечество более не глупеет. Мы сражались не столько за справедливую власть над чёрной землей и чёрными фабриками, сколько за всеблагий свет, за прогресс, и наши жертвы не были напрасны! С каждым нашим вздохом подымается в гору проклятый Сизифов камень и никогда уже не сорвётся вниз! История всего человечества куда разумнее и добрее, чем наша собственная судьба, и мы страдаем, чтобы никто и никогда больше не страдал...

Но история оказалась, по правде говоря, редкой дрянью, зато судьба смилосердничала. Империя дала трещину - по мненью прогрессивных потомков, запоздалую и неспособную выпустить достаточно пара, чтобы предотвратить катастрофу. Постаревший узник вывалился наружу со своими самодельными томами, где было много добропорядочной посредственности и неблагонадёжной (то есть модной) экстравагантности.

Затем прогремел долгожданный взрыв - быть может, и необязательный, избежный, но радетелей прогресса, верноподданных солнца, вожделевших нагой свободы, поначалу порадовавший, швырнув им на сердце охапку подснежников... Империя с грохотом рассыпалась и с хрустом собралась во что-то непонятное. Он занимался делом, множеством дел, а между делами продолжал писать, печататься и беззлобно браниться.

Итак, Рим - это Византия. Древняя Греция - это Византия при крестоносцах. Возрождение - это Зарождение. О христианстве слабонервным клерикалам читать вообще не следует (но где их скоро найдёшь, клерикалов?). Древние цивилизации понадобились антикварам и мадам Блаватской для денег.

Потом разные художества перестали одобряться. Он, словно пчёлки, бесхитростно воспетые дамой Тэффи, трудился и ждал, когда же будут напечатаны последние тома, но так и не дождался. Его звали Николай Морозов, а жертву - Александр Освободитель.

Время шло, и трещины побежали уже по непонятному новообразованию. В мыслящих кругах распространялась болезнь под тропическим названием "ажажа" и другие, сходные по симптомам.

Про него вспомнили. Его идеи были подхвачены и перепроверены в том эренбурговском духе, когда пьяный вновь и вновь сам себе показывает фокус, удивляется и долго простодушно смеётся. Византийцы превратились в австрийцев, австрийцы - в русских, русские - в ордынцев. Затем оказалось, что земля начинается от Кремля, Испания и Китай - в принципе, одно и то же царство, а потрясения Реформации, опричнины и Смуты подозрительно похожи на бучу, разразившуюся в Варшавском договоре и братских республиках.

Что самое удивительное, мало кто прочувствовал злободневность обновлённой теории. Одним, кому было до слёз обидно за державу, больше по душе приходились менее затянутые и более смачные сочинения, а людей, способных вникнуть в графики (включая и самих теоретиков), уже ничто, кроме изящества построений, не занимало. Без сомнения, тогда ещё водились люди, способные пыл гнева объединить со страстью к точному знанию, но большей их части за державу и за себя оказалось обидно аж до инфаркта...

* * *

- Ой, Анатолий Григорьевич! Ой, Виктор Петрович! - пожал обоим руки Иван Васильевич Русскин, директор Института семантики и эпистемологии, нежный человек с блаженной улыбкой, но тяжеловатый в административном смысле. - На обсуждении берите слово!

- Мне тема не близка... - признался Рябинович.

- А я совсем не поклонник, - предупредил Беспамятных. - Боюсь, как бы кого не обидеть.

- Говорите, говорите, вам всегда найдётся, что сказать!.. - закапал сиропом Русскин.

Оба не прочь были выступить после докладов. Рябинович полагал, что вопросы и выводы по теме у него образуются. У Беспамятных кое-какие мысли давно имелись - правда, он их подзабыл, но, послушав, сразу бы вспомнил. Друзья любили всякие аномалии, феномены и загадки с тех самых пор, когда поняли, что всё из ряда вон выходящее, габаритное, острое, фактурное и непредсказуемое стало неразрешимым дефицитом. На втором этаже, в Институте резонансной конфабулионики Рябинович создал тогда неформальный, но весьма популярный семинар, где можно было узнать и поспорить об ошарашивающих событиях и ошеломляющих гипотезах (в том числе, не попадавших на страницы "Антологии таинственных случаев" или рубрики "Удивительное рядом" журнала "Инженер и человек").

О вкусах не спорили, ставили всякие сообщения - и такие, к которым относились априорно скептически. Но даже о неправдоподобных вещах интересно было послушать и поговорить. Как ни странно, никакие силы открыто не вмешивались в дела семинара, но однажды из стола Рябиновича исчез толстенный, лет семь собиравшийся том протоколов. К счастью, вскоре за тем неприятности такого рода и вовсе прекратились - как оказалось, ибо наставало время иных неприятностей, и по справедливости от богов требовалось хоть какое-то послабление. Воспользовавшись оным, Анатолий Григорьевич и Виктор Петрович учредили Советское добровольное общество по признанию аномальных явлений, засветившееся в телепередаче "Необъявленный визит", выпустившее четыре сборника "Там, за гранью", переименовавшееся в Рутенское, учредившее газету "Новые небеса" и ввиду естественной убыли членов давно уже сдавшее дела бородатой молодёжи из общества "Косморама". "Новые небеса" по-прежнему выходили и продавались даже в метро, но заправляли ими чужие и лихие люди. Беспамятных в такие "Небеса" и заглядывать брезговал, а Рябинович (только для денег) писал туда (под псевдонимом Ярослав Чивонибин) исторические статейки, ужимая старинные, знакомые наизусть публикации из "Антологии таинственных случаев". Правда, в изданиях вроде "Пролетарской правды" или "Федеральной почвы" и кое-где на телевидении о Добровольном обществе ещё не совсем забыли, и друзей привлекали высказаться, если нужен был комментарий не про порчу и сглаз, а по чему-нибудь старомодно-аномальному.

А уж высказаться при случае умели оба, читали славно и в спорах поднаторели. Виктор Петрович в жизни был прям и громогласен, а лекции читал немного сбивчиво, порою оговариваясь или вставляя "так сказать", которого не с кафедры от него никогда не слыхали, но в родной Академии недр и залежей слыл одним из лучших лекторов, ибо знал, о чём говорит. А доцент Рябинович в обычной жизни высказывался негромко и будто с некоторым сомнением, зато рокочущие лекции выдавал цицеронисто, словно ростом при этом равняясь с Беспамятных. "Как с броневика!" - говорили о нём когда-то, хоть ему такое сравнение было не по нутру. "Да ну, страшный был человек..." - отвечал он порою тем, кому доверял (раз или два серьёзно ошибившись).

При этом на семинарах никогда не случалось неразрешимых ссор, и даже посрамлённые в невежестве и лжи уходили с них довольными компанией. Если, конечно, не считать прошлогоднего инцидента с Хошимином Степановичем Кудесником, приехавшим из Салогорска доказывать, что Город построили большевики, и нарвавшимся на правнука одного из архитекторов добезцарёвой эпохи. Да и не в Рябиновиче была причина, и не в широкоплечем потомке (вопреки полуспортивному стилю он оказался приятнейшим молодым человеком, переводчиком; правда, военным). Напросился на выведение за шкирман сам тошнотворный Хошимин Степанович, происходивший из особого штамма людей. Такие вмешиваются в дело, с которого даже нечего украсть, и потому начальством оставленное для простых смертных, и безвозмездно губят его.

* * *

- Радикальное средство от скуки -

Ваш мотор, небольшой ландоле.

Я люблю ваши смуглые руки

На эмалевом белом руле...

- читала в кружке посреди коридора высокая и крепкая крашеная блондинка - Иветта. Расписная газовая хламида и облегающие штаны были совсем не для зимней улицы, даже если скрыть их под шубой, но убийственные туфли выдавали, что сама Иветта за руль не садится.

Виктор Петрович, не перебивая, поцеловал Иветте загорелую руку. Ногти её, как и волосы, были цвета слоновой кости, а сильная рука, унизанная золотом, уже немного заморщинилась, как нежная черепашья шея - это было видно и в сумраке институтского коридора, освещённого только жёлтыми лампами из зала и сероватой полоской зимнего подвечерья из двери отдалённого кабинета. Иветтина интеллектуальная подруга, встав на цыпочки, первая чмокнула Витю в щёку, а затем, опустившись на каблуки, сердечно потурзучила Толю.

Рядом тёрлись: директор Иван Васильевич Русскин, его зам по международным связям и финхозчасти - короче, по всему вкусному - педагогический академик Сдобный, дюжий и неспешный, - и другой заместитель, вертлявый Бляхер, известный либерал и человек до крайности авторитарный, в прошлом году нашумевший проектом срочного перевода русского языка на латиницу, за что был в телеэфире (кажется, даже прямом) обруган самим Честертоном Геваркяном. Иван Васильевич перешёптывался с кем-то в сумраке, остальные слушали с комплиментарной улыбкой.

Седогривый, ростом с Иветтой вровень, подхватил артистическим баритоном:

- Я медлила, включивши зажиганье,

Куда поехать -ночь была шикарна...

Дрожал капот, как нервная борзая.

Дрожало тело - ночь зажгла вокзалы...

Он был не без приятности, но недостаточно лощён для неё, имевшей, кстати, кое-какие основания чувствовать себя здесь по-хозяйски. Видимо, кружок начался с того, что седогривый решил обиходить Иветту, явившуюся с подругой посидеть на умном.

Иветта, не слишком подкованная в поэзии, дослушала и хохотнула.

Некто помоложе, пониже, с бородкой (на прошлой конференции - по Толкину - читавший доклад о безрелигиозности сеттинга Средиземья), сказал, что у того же автора найдутся гораздо более важные и актуальные мысли, и прочёл задорно - будто, не сняв пиджачка, швырялся камнями в стекло:

- Понятно, бог был невидим.

Только треугольная чайка

Замерла в центре неба,

Белая и тяжело дышащая, -

Как белые плавки бога.

Седогривый сверху стукнул бородатого по плечу, то ли одобряя, то ли напротив - порою так отвечают на ядрёный анекдот, рассмеявшись и устыдившись. Иветта бородатого не одобрила, зато Бляхер одобрил явно, Сдобный скорее одобрил, и один худощавый, долговязый, в чёрном в обтяжку, решил подхватить чужой успех:

- Марсиане в застенках Генштаба

И содействуют следствию слабо,

И коверкают русский язык:

"Вы в мечту вековую не верьте,

Нет на Марсе ничто, кроме смерти,

Мы неправда, не мучайте мы".

Иветта глядела на него с недоумением, вероятно, застряв ещё на первой строчке. Вдобавок ей не понравилось, что у чернорубашечника не густы волосёнки, а дыхание не свежо. Замдиректора Бляхер оскалился и вскинул к макушке сжатый кулак - то ли заслоняясь от угрозы, то ли готовясь ударить. Кое-кто из слушателей сделал шаг назад, затерялся в сумерках, и поэтический кружок заметно поредел. Улыбчатый Сдобный во мгновение ока покислел, точно лимон-каннибал, и с удивительным проворством протиснулся за спины тех, кто и так отступил. Седогривый и молодой бородатый, простодушно заслушавшись, готовились усмехнуться, но директор института Иван Васильевич нагрянул на тощего чернорубашечника и зарокотал:

- Что вы себе позволяете!

- Это явный экстремистский полунамёк! - с опозданием разродился Бляхер, потрясая задранным в рот-фронте кулаком и уставившись на кулак с удивлением: как же это он задрался?

Чернорубашечник замялся, и все, кроме Иветты, отшатнулись, потому что из-за спины Русскина появился затянутый в костюм и галстук молодой человек, роста одного с чернорубашечником, но раза в два шире.

- Какие проблемы? - грохнул он, и все, кроме Иветты, отшатнулись ещё дальше.

Чернорубашечник скукожился и быстро убрался. Русскин, заминая неловкость, мило заулыбался Иветте, но та смотрела не на него. Иветта в упор обменялась взглядами с крепким молодым человеком, а тот, признав её понимающий взгляд, перевёл его на мужскую фигуру поодаль, как раз перечёркнутую тусклым уличным светом. Беспамятных и Рябинович, оглянувшиеся на замешательство, увидали то же, что Иветта - алейший, особенно яркий среди темноты, яркости почти спектрального распада, галстук.

В зале закашлял микрофон. Отзвуки заскакали по морёным панелям, покрывающим стены зала и коридора. Согласно легенде, панели эти достались будущим семантикам и конфабулионщикам, когда генетики оказались мухолюбами-человеконенавистниками. По коридору в зал побрели слушатели, на ходу продолжая беседовать обо всякой всячине и суете сует: о новых ценах на проезд, о грозящем обоим институтам выселении, о неприметном росте производства и явном падении нравов, об ушибленных славянофилах и отмороженных западниках, об удачно пристроившихся детях и бедствующих родственниках, о том, что ультрамариновому движению, недавно бравому и довольно массовому, видимо, приходит конец, о новой выходке сюрбольшевиков, и о перспективах бездиоксинового мусоросжигания, с которым отчего-то носятся, как с писанной торбой. Кто-то сказал, что в США, то ли в Конгрессе, то ли в Сенате, завели разговор о том, что пора бы карать отрицальщиков глобального потепления. Замдиректора Бляхер заметил, что у нас и подавно следует карать за злостное отрицание очевидных цивилизованным людям вещей. Говорили также о том, что с легкомысленного миллиардера Гондольера взята подписка о невыезде, что в его "Экзелянсбанке" изъяты компьютеры и калькуляторы, что чья-то дочь, учащаяся в музыкальной школе, лишится гондольеровской стипендии "Белая ромашка" и что в зарубежной прессе намедни были опубликованы страшные письма Софы Шухер, мадам Хокань и композитора Лужина с призывами обрушить на тоталитарные Содом и Гоморру огонь, воду и медные трубы Иисуса Навина.

* * *

В зале было скучно. Круглого стола достаточного диаметра в институте не нашлось. Институтские и гости уселись в обычных (разве что по-хорошему старых) откидных креслах перед четвероугольным столом президиума, кафедрой-трибуной и доскою с надписью "Открытые перспективы "чистой хронологии"". Места в президиуме заняли Русскин, Сдобный и Бляхер. Иветта с подругой уселись в первом ряду и принялись подкрашиваться.

После нудной вступительной речи директора Ивана Васильевича ("ЧХ в гуманитарном дискурсе: опыт постановки вопроса") последовало выступление кандидата филологических наук Любошитовой ("Фразеологическое наполнение семантологических текстов ЧХ"). Тридцатилетняя пухленькая блондинка в ладном жакете и коралловом ошейничке, хорошая дочь, жена и даже мать, после возвращения с мужем и ребёнком из Испании слегка поднатужилась, перелистала свою диссертацию по проблеме зауми в Джойсовых "Улиссе" и "Финнегане" и выдала несколько страничек о том, что в книжках по "чистой хронологии" напечатано одними большими буквами. Таковыми там обыкновенно печатаются слова, значение коих, как полагают авторы (математик Неверенко с инженером Формовским), следует решительно переосмыслить. Любошитова деликатно не коснулась сути сих лингвистических опытов, и лишь разобрала употребляемые Неверенко и Формовским вольные литературные обороты. Едва ли не полдоклада было посвящено словосочетанию "путешествовать по карте". Доклад получился сносный, но совершенно бессмысленный.

После Любошитовой на кафедру поднялся доктор философских наук Погребищенко ("ЧХ как опыт квазикоррекции социокультурного мифа: корреляция нарративно-источниковых мифологем доинформационного века и креативно-продвинутых текстов информационной эры"). Доклад начинался признанием полного отрыва "чистой хронологии" от реальности и завершался уходом автора в солипсизм. Погребищенко нечасто подымал над кафедрой усталые мутные глаза. Он картавил, заикался и дёргал шеей. Галстук у него был повязан наизнанку, а молния на штанах не застёгнута.

Профессор Беспамятных, насколько можно тайком, подвигал, чтоб размяться, ногами, по-лосиному длинными. Сидеть ему было тесно. Он завидовал маленькому Рябиновичу - доцент вольготно полулежал в кресле, засунув ноги под передний ряд и ничуть не мешая этим седогривому соседу спереди.

"Если и дальше пойдёт такая же чушь - встану и уйду, - подумал Виктор Петрович. - Пирожков надо в резонансной столовой купить - десяточек. Главное, чтобы песочные с изюмом остались - Кате они нравятся, а с яблоками она и сама напечёт - ещё от Старопанского целый короб остался".

Профессор начал озираться по сторонам - пригнувшись, чтоб его бестактные движения были не так заметны. Публика собралась предсказуемая: потёртые и усталые научные сотрудники, местные и пришлые, несколько хорошо одетых женщин с усталыми лицами - бывшие научные сотрудники, а ныне вялые офисные птицы, пара красивых, дорого одетых женщин с личиками капризно-любопытными - научные сотрудники и по совместительству жёны более-менее обеспеченных людей.

Ещё в зале находилось несколько человек молодёжи обоего пола, в странных костюмах. Но тех, кто побывал в Институте семантики и эпистемологии на прошлогодней конференции, это уже не могло удивить. Правда, сегодняшние были без шнурков на лбу и вообще одеты почище и подороже - в какие-то кожаные куртки с кольчужными эполетами и прочей арматурой. У одного хромированные лесенки на рукавах напоминали Рябиновичу то шевроны дяди-старшины, то металлофон - об него Рябинович намедни со звоном споткнулся, разворотив неприступные внуковы флеши. Глаза у броненосцев, независимо от пола, были подведены, как у танцоров, исполняющих половецкие пляски.

Двое присутствующих показались Виктору Петровичу не вполне уместными. Один сидел на последнем ряду и производил какие-то пассы над новейшим телефоном. Это был кудрявый, слегка длинноволосый блондин, переходящий из комсомольского возраста в бальзаковский. Лицо конфетное, веки и губы, красиво говоря, виновато-порочные. Жёлтые, как макароны, волосы спускались из-за розовых с мороза ушек на пиджак, блестящий, как новенький чёрный автомобиль. Рубашка цвета чуть пожелтевшего тетрадного листа расчерчена бледными линиями в среднюю клетку. Галстук цвета докторской колбасы. На лице - напыженный сплин, вроде начёса на плешь или нашмяканной на прыщи пудры. Сквозь тухловатую гримасу пёрло что-то злобно-школьное, сиплое и односложное. В унылом и неладном собрании он презирал каждое шевеление, каждый звук, но почему-то не уходил и, будто бы привычно, сидел, не выдавая себя.

Погребищенко продолжал мямлить. Его речь оживлялась лишь приступами отчаянного заикания. Виктор Петрович разбирал только самые важные термины, часто повторявшиеся: "транс... транс... цедентный", "транс... транс... цецедент... дентальный", "гегегенезис гногнозиса" и "дидидидискурс".

"Вó бедолага! - подумал Беспамятных. - Хоть бы слова подыскал попроще и закруглился поскорее!"

Второй странный сидел на одном ряду с Виктором Петровичем - с краешку. Их разделяло несколько пустых кресел с задранными сидениями и две красивые аспирантки, распространявшие тонкие ароматы по всей розе ветров. Этот, похоже, переступил кризис среднего возраста, так и не избавившись от перезрелой скуки во взоре. Замечательный мушкетёрский профиль: длинный хитрый нос, прищуренные тёмные глаза, высокий лоб с залысинами, чёрные короткие волосы, аккуратная эспаньолка. Белейшая, не для жизни, рубашка под серым ворсистым костюмом-тройкой. Прямые углы воротничка стояли почти параллельно полу. Петля алого галстука была приоткрыта от затылка до горла и навевала мысли о гильотине и неутешительных итогах, вершащих прекрасные порывы.

"Журналюга, - подумал профессор. - Скорее, телевизионщик, какой-нибудь продюсер. Хочет сделать фильм обо всей этой хренотени. Вылезут всякие Кудесники, будут заморачивать народу мозги - и без того замученные, залитые всякой дрянью. Тьфу, чёрт!"

Скучающий гильотинированный запрокинул голову (держалась она превосходно!) и набросил тонкую руку на спинку переднего кресла. На его пальцах Виктор Петрович увидал два золотые перстня с крупными камнями - искрящейся под лампами красной шпинелью и скупым тёмно-ранжовым сердоликом.

Профессору стало холодно. Человек с эспаньолкой скосил на него глаз. Беспамятных кивнул, с трудом шевельнув занемевшей вдруг шеей. Мстислав Сергеевич приветливо улыбнулся.

* * *

- Вот возьмём советский герб - слева молот, справа серп... - начал Хошимин Степанович Кудесник, энергоинформационный академик из Салогорска.

Беспамятных, не желая верить этакой неприятности, заупокойно протянул:

- А-а-апять Кудесник заплатанной вылез...

- Сейчас нарвётся на скандал! - уверенно предположил Рябинович. - Он же радикально сокращает "чистую хронологию"!

Салогорский уникум Хошимин Степанович Кудесник и вправду в прошлом не дружил с буквою "чистой хронологии", предлагая свою, чистейшую. Но теперь, убедившись на личном болезненном опыте, что Город, видимо, всё-таки был построен не в ХХ веке, а несколько раньше, Хошимин Степанович подвергнул свои научные взгляды ревизии.

- Что мы имеем исконно хорошего среди всего наносного плохого? - вопрошал Хошимин Степанович. - Мы имеем вековую мечту нашего народа об Орде... Что значит "ис-конно"? Значит "из конных", то есть из ордынцев, конных наших воинов, защитников. Недаром для атлантистов "щит" - ругательство. Боятся они наших щитов - славянских, то есть каких? Славных, правильно. У них там БАКТ(е)ряне, МИД(л)яне - людишки мелкие или средние, как картошка. Понятно, да? А мы СЛАВяне. А что значит "наносное"? Кто-то, я слышу, говорит "привнесённое". Так, да не так. Если "ис-конное" - это ездить самим оконь, одвуоконь, со щитом, то "на-носное" - это носить-таскать, не перетаскать на себе. Опять же, что такое "кур-носый"? Скажут, носом не вышел, обидно. А это славянский свободный человек, он больше одной куры в руках не носит, ему не нужно, он человек оконный...

- Пожалуйста, по существу! - сдержанно указал терпимый Бляхер.

Хошимин Степанович поправил галстучек под бородой (по другой версии он был без бороды и в водолазке, но ни Беспамятных, ни Рябинович опять не запомнили, как он выглядел, и признавали, что Кудесник разом похож на сотню себе подобных) и перешёл к основному по теме "ЧХ и ис-коренение ордынского нас-ледия". Зал оживился. Основная публика словно лимон куснула или почуяла, что отсидела ногу. Зато кольчужная молодёжь и красивые женщины перестали втыкать в телефоны.

- Что такое "нас-ледие", "нас-ледство"? - спрашивал Хошимин Степанович. - Это кем внедрённый термин? Теми, кто хочет, чтобы наше всё истаяло, как лёд. С корнями. Отсюда и нападки атлантистов-гольфстримщиков на вечную мерзлоту. Им не нравится славянский лёд, который не тает. Они даже слово какое придумали? "Мерз-лота". Мерзко им. А что им по нраву? Так называемая европейская зима, как в Нью-Йорке, с дождиком.

- Как в Майами! - крикнула с места красивая женщина.

- А вот майя-первомайя с нашими славянскими пирамидами трогать не надо! - строго сказал Хошимин Степанович. - Я тут в прошлый раз уже рассказывал, как ордынские, славянские памятники прямо здесь, в двух шагах разрушали пособники гольфстримщиков во главе с самозванцем Львом Троцким, то есть Царём Троицы, который на самом деле кто? Брон-штейн, то есть камень-защита, как бы антоним, негатив нашего славянского щита. Деревянного щита, который романовские немцы-историки, что подделали нашу историю, любили называть червлёным. То есть каким? Червяками источенным. Опять же, что они подделали? Скажете, летописи? Не было до романо-немецкого завоевания никаких летописей, будь они прокляты! Были славянские веды, славяно-веды. А стали лето-пúси.

Беспамятных и Рябинович совершенно точно помнили, что в прошлый раз Кудесник рассказывал, как большевики, выразители чаяний ордынского большинства, после победы над романо-германскими интервентами построили на Кулишках новую столицу, и лишь тридцать лет спустя Городу придумали 800-летнюю историю.

Однако Хошимин Степанович, видимо, понял, что не там искал ордынское начало.

- Вот, как я уже сказал, советский герб - слева молот, справа серп... - на доске с краю от кафедры покорно высветился заваленный набок земшар с пшенично-кумачовой гирляндой. - Что мы на нём видим? Землю. А ещё? Солнце. А ещё? Красную звезду мы видим! Это что? Это Марс кровосмесителя Богданова, который провокатор Малиновский, разработавший впротивовес народной самоорганизации в Орду немецкую теорию военного коммунизма...

Беспамятных с Рябиновичем почувствовали потребность возразить, что основателя института переливания крови большевика Богданова-Малиновского никак нельзя назвать кровосмесителем, что провокатором его товарищи записали совсем другого Малиновского, меньшевика, и теорию военного коммунизма разработал вообще третий... Даже Русскин и Бляхер, ко многому привычные, начали напряжённо перешёптываться.

- Пшено! Гнать его нужно! - сказал седогривый. - Мы такую лабуду слушать не подписывались.

- Так что же хотели сказать нам этим гербом большевистские красноатлантисты? - вопросил Хошимин Степанович.

Слушатель инженерно-технической породы весьма отчётливо произнёс:

- Поставить бы тебя, власовца, к стенке...

- Они почему поставили Марс над Землёй? - продолжал Хошимин Степанович. - Они как бы хотели нам сказать: "Светит незнакомая звезда"! Мы-то знаем, какой литературный власовец написал: "На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы"!

Теперь инженерно-технический слушатель согласился:

- Знаем! Солженицын!

Сдобный с кривоватой улыбкой посоветовал Кудеснику:

- Вы, голубчик, пожалуйста, вернитесь на землю!

Под самым ухом профессора льдистый голос негромко изрек:

- Он меня утомляет...

Профессор осторожно глянул на Мстислава Сергеевича. Тот сидел неподвижно, уставившись на кафедру, но Беспамятных краем глаза уловил смыкание губ и движение пальцев вокруг шпинели.

- Этой элите, - второе слово Кудесник выговорил, вертя презрительно конечностью, - нужно было, чтобы мы, значит, были оторваны от дома. Не снова, а всегда. И таскались бы от звезды до звезды, чтоб Землю испанским крестьянам отдать. В первых изданиях слово "Земля", если кто не знает, печатали с большой буквы, а потом Сталин это дело прекратил. То есть элита посмеялась над вековой мечтой народа, который скинул романо-немецкий царизм зачем? Чтобы восстановить Орду. Зачем? Чтобы жить на своей земле оконь, а лучше двуоконь, а не безлошадником. А эта элита подсунула ему мечту о Японии рабочих и крестьян. И красную звезду. А могла бы ещё голубую.

- Расстрелять бы тебя, власовца, вместе с Солженицыным! - вновь довольно громко произнёс технический слушатель.

Однако Хошимин Степанович только-только раскочегарился:

- А почему дальше, когда, извините за выражение, была похерачена, от слова "перечёркивать", вековая народная мечта о конной и оружной славянской Орде и были убиты Григорьев, Миронов, Махно и другие атаманы-молодцы, когда огромные народные деньги были вбуханы от Японии до Англии, эта элита стала кликать Марс уже не красной, а всего-навсего оранжевой планетой? Потому что эта элита была не ордынской, не большевистской по форме - а романоменьшевистской по содержанию! Земля под народными ногами должна была скакать красным петухом, чтобы покой нам только снился. А этой элите - для себя и своих детей - нужна была не горячая красная звезда первопроходцев, а теплопрохладная оранжевая планета. Это была антиэлита, или, иначе говоря, а-элита!

Экран с советским гербом погас, а за спиною Хошимина Степановича появился давешний крепыш в распёртом мышцами костюме. Он завернул Кудеснику руку, и оба исчезли за экраном.

- Красно-коричневый Шариков! - выговорил Бляхер, отдышавшись - похоже, от речей Кудесника ему стало нехорошо.

Иван Васильевич Русскин, и сам заметно протрепетавшийся, объявил по-свойски, успокаивая всех:

- Мы его исключаем из числа приличных людей...

Сдобный, незаметно утекший во время конфуза, вернулся за стол президиума и отломил коллегам по валидолине.

С пыхтением и скрыпом через вполне свободный проход к кафедре протолкался Андрюша Сахаров, бляхеровский аспирант, которого Бляхер с гордостью величал третьим академиком Сахаровым, а многие другие за глаза называли попросту Диабетом. Эти многие недолюбливали Андрюшу не за душевные качества (которых за ним никто, в общем, не подмечал), а за совершенно бессознательную, природную противность. Она не сводилась к наружности (Андрюша был не толстым, не обрюзгшим, а каким-то опухшим), не ограничивалась очёчно-свитерковой затруханностью, а была сродни активной противности Кудесника. Но тихой нелюбви Андрюша в упор не видел (как не видел уймы других вещей самого разного характера - от чужих ног на своём пути до всего, что противоречило бляхеровской теории неизбежной, скоропостижной и всеобщей латинизации алфавитов). Через плечо на Андрюше висела сумка с эмблемой древнего медицинского конгресса. Из сумки торчали жёваные тетради.

- Противный тип! - шепнул профессору Беспамятных оживившийся Мстислав Сергеевич, несерьёзно сложив рупором костисто-вытянутые кисти рук, хорошо вылепленные, как у пианиста.

Виктору Петровичу захотелось вступиться за Андрюшу, но тот, забравшийся на кафедру, высморкался перед микрофоном и загнусавил, в конце каждой фразы давая "петуха", будто речь велась в китайском кукольном театре.

Доклад Сахарова "ЧХ и проблема абортивно-постимперского менталитета" был крайне зол. Андрюша уличал несчастного академика Неверенко в попытках натравить красно-коричневых на весь цивилизованный мир. При этом он перевирал и без того путаные доказательства чистохронологов. Пропавшего без вести Хошимина Степановича он обозвал "представителем гнидомассы". Рябинович потихоньку подтвердил, что Кудесник и вправду гнида, но профессор Беспамятных неодобрительно шикнул, согласившись с седогривым - мол, не тухлому Сахарову булькотать о массах.

Мстислав Сергеевич плавно повернулся вполоборота к аспиранткам и профессору и дельно поделился с ними:

- Низкий уровень, тяжёлый случай...

- Не-ет... - еле слышно для Беспамятных простонал Рябинович, увидавший, кто обращается к Виктору Петровичу. А профессору наконец-то стало в полной мере не по себе, ибо поверилось бы и так не сразу, да ещё Кудесник мешал сосредоточиться на мысли о правдашности встречи и по-настоящему замурашиться.

- У вас иное мнение? - улыбнулся Мстислав Сергеевич, уловив на диво стон Рябиновича.

Маленький доцент издал растерянный писк, означавший, видимо, признанье двойки, что туз идёт.

- Согласен! - жёстко одобрил Мстислав Сергеевич.

Сидевший перед Рябиновичем седогривый обернулся и сказал:

- Это вообще не уровень, Мстислав Сергеич...

Потрясённые встречей, друзья сразу потеряли нить Андрюшиного выступления, но те, у кого Беспамятных потом осведомлялся, утверждали: пересказывать, что произносил Андрюша, было бы почти бесполезно. (А Рябинович узнать и не пытался и в ответ на касание профессором этой темы только вздрагивал и вбирал голову в плечи по самые очки).

Микрофон протрубил по-слоновьи и захрипел.

- Вот ещё пример неправильных, реакционных умозаключений академика Неверенко! - в обличительном азарте Сахаров слишком сильно тряхнул головой и чуть не уронил свои перископы. - Он доказывает, что Куликовская битва происходила в Городе, на основании того, что на территории Донского монастыря очень много костей. Он даже не догадался задать себе вопрос: а что если это кости людей, расстрелянных коммунистами?! - Андрюша аж прихрюкнул от восторга.

Седогривый сосед рассмеялся. Послышались и другие смешки. Друзья переглянулись, и каждый понял, что другому вспомнилась прошлогодняя конференция в этом же зале: "Tolkien forever: генезис и актуальная феноменология мифологемы альтернативной реальности Средиземья". Тогда, в начале прошлой осени докладчики вели речи двух родов: одни рассказывали о предмете так, будто бы нисколько не сомневались в его существовании, а другие говорили о чём угодно, лишь бы не по делу. Впрочем, границы и законы этого чего угодно были довольно чётко заданы. Например, небезызвестная мадам Хокань завершила свою речь конкретным указанием на то, что "Мордор должен быть разрушен", чем удостоилась аплодисментов небезызвестной Софы Шухер, снизошедшей до института. "Ишь, раньше желали, чтобы мы салазки отбросили, - заметил сегодняшний седогривый сосед. - А теперь, значит, когда нас уже другие закапывают, решили в пику им опроститься". Он тут же напомнил сидевшим поблизости, что Кларнетина Джезказганова стала Кларой Хокань не без участия мужа, но это напоминание показалось одной хорошо одетой даме страшно неприличным. Она заскандалила, потребовала у президиума, чтобы седогривого удалили за фашизм, и, не найдя понимания даже у Бляхера и Софы Шухер, убежала сама, громыхая каблучищами, а профессор Беспамятных снискал аплодисменты, сказал, что, наверное, это от каблуков она такая злая.

В общем, прошлый сезон, по мнению Беспамятных и Рябиновича, обернулся к ним - таким уже осенним, доживающим октябрь - урожайно щедр на приключения. И хотя завершился сезон жутковато, когда старая мечта давних друзей о встрече с неведомым сбылась, представьте, самым неожиданным образом, но и этот нутротряский поворот оказался вроде бы просто приключением, совершенно обошедшимся и целиком оставшимся в прошлом - как обоим верилось до сей минуты.

Андрюша тем временем понёс едва разборчивой скороговоркой совсем уж выдающееся:

- Неверенко хочет показать, что история человечества короткая и шовинистическая, а она длинная. Много длиннее, чем думают коммуно-коричневые православные фундаменталисты. Современная наука доказывает, что люди появились пятьсот миллионов лет назад. Время от времени разные группы их деградировали. Так появились членистоногие, рыбы, динозавры, индрикотерии... - трубил в нос Андрюша, стуча кулаком и брызгая слюнями.

- У него короткое замыкание, - констатировал Мстислав Сергеевич.

- Дуся милая, закругляйтесь! - намекнул Сахарову Сдобный.

- А такие, как Неверенко, и все красно-коричневые тоже деградируют! - взвизгнул Андрюша и вдруг, не отложив лохматой рукописи, принялся бешено чесать кулаками голову.

- Можно подумать, что он паспорт потерял, - заметил Мстислав Сергеевич. - Тогда бы я, пожалуй, не удивился. Да-а, плохо дело...

Тут Сахаров, шурша смятыми бумажками, повис на кафедре и задёргался, пуская на паркет белую пену вроде верблюжьей и вскрикивая:

- Он коммуняка! Он шовиняка! Они все гнидомасса!

- Тебя бы, гадёныша, на полгодика в психушку! - шёпотом сказал седогривый.

- А то не за дело сажали? - громко произнёс инженерно-технический гражданин.

Юные зрители неприятно залязгали кольчугами.

- Спокойно, это индивидуальное! - по-председательски твёрдо пояснил Бляхер.

- Дайте человеку досамовыразиться! - по-председательски уклончиво отшутнулся Сдобный.

Русскин, уверенный, что микрофон отключается нажимом на какую-то пимпочку, нажал и растерянно сказал остальным триумвирам (в самый микрофон):

- Надо бы укольчик, а то ведь он и бритвочкой...

После этих слов какой-то даме стало дурно; из возникшего в зале смятения выскочил студенческого безобразного вида юноша - тощий, во многоопытных джинсах, серой рубашке с бело-голубым шевроном и с плохо стоящим ирокезом на давно неполотой голове.

Едва не отпихнув сердобольных членов президиума, занятых эвакуацией Андрюши, новый герой влез на кафедру и, не дожидаясь ошалевшего Русскина, сам принялся объявлять себя:

- Я - Костян "Бомбюк" Ширков. Для непродвинутых родаков объясняю: "Бомбюк" пишется в кавычках.

- По-русски так не пишется, - неодобрительно сказал седогривый, обернувшись к Виктору Петровичу. Беспамятных согласился.

- Я во такой член Ультрамариновой партии! - заявил Ширков. - Лидер молодёжного крыла, редактор сайта "Ультрамариновая партия Рутении энд Мировой ультрамаринéц". Автор повести "Хана предкам", она ещё называется "Кранты родакам". Автор заявлений "Мочи фашизюг и коммуняк!" и ещё "Заделаем общество свободы!". Автор статей "Конец дурки. Мировая война за демократию" и ещё "Последние приколы тоталитариздени". Солист группы "Дурь" и бывший гитарист группы "Топор в спине".

- Сколь густо титулованная особа! - восхитился Мстислав Сергеевич.

Инженерно-технический слушатель бормотал себе под нос:

- Всех бы вас, власовцев, с киркой на уран, с отвёрткой на плутоний, и Шухеров, и Цукеров! Кто пулю не словит!

Зал впал в столбняк. Одни, успокоенные упоминанием весьма и весьма либеральной Ультрамариновой партии, всё же опешили от наглости и экзотики, другие, не смекнувшие, с кем дело, принялись гадать, будут ли выпускать в туалет и чем закончится штурм. Хозяйственный замдиректора Сдобный плюхнул болтающего головой Андрюшу за стол президиума, тот плюнул на зелёную суконку - Русскин и Бляхер порскнули в стороны. Ширков торжествовал, и череп на его рукаве довольно скалился. Такого балдежа лидер молодёжного крыла, должно быть, не испытывал со времени последнего концерта группы "Дурь", бесславно крякнувшей из-за идейно-финансовых непоняток. С презрением Ширков осмотрел опрокинутых слушателей и с официального тона перешёл на панибратский:

- Чё-то я не пойму, чё вы на этого Неверенко наезжаете? Как будто коммуняки собрались. Пускай чуваки прикалываются, как кому прикольно. А чё там было на самом деле, мне ваще по барабану. Ультрамариновая партия и особенно её молодёжное крыло выступает за полную свободу прикола. А если кто будет становиться свободе поперёк...

- Что-что? - не расслышал Рябинович. - Какого канала?

- Они грозятся всех ссылать в Елец, - пояснил седогривый. - Ничего, ручонки коротки!

* * *

Зал начал пустеть. Распорядительный замдиректора Сдобный искал, кому бы приказать, чтобы выволочь Андрюшу. Седогривый распрощался с соседями, сказав, что всему этому не долго уж осталось. Инженерно-технический слушатель подцепился к нему, объясняя, что нужно стрелять, но сейчас о таком заявить в открытую никто не способен (и Ждан Остроготов тоже).

Беспамятных и Рябинович сидели, не зная, как уйти.

- Я так испугалась! - с усмешкой сообщила им Иветта, чмокнула воздух и уцокала в коридор, балансируя с помощью сумки. Умная подруга со своим баульчиком просеменила следом, словно вспомогательный пехотинец.

Мстислав Сергеевич встал, выпустил двух соседок-девиц и протиснулся к Беспамятных.

- Здравствуйте, Виктор Петрович, - гладко проговорил Мстислав Сергеевич, садясь рядом с профессором. - Как поживаете?

- Спасибо, всё хорошо, - так же ровно ответил Беспамятных.

Рябинович зажмурился.

- Над чем работаете? - равнодушно спросил Мстислав Сергеевич.

- Вам виднее, - нахмурился Виктор Петрович.

Мстислав Сергеевич улыбнулся:

- Напрасно вы считаете нас некоей всепроникающей нечистой силой. Мне, например, не только неизвестно, но, признаться, и неинтересно, чем таким специальным вы занимаетесь. У вас своя работа, у меня - своя служба. Не думаю, что вы, всякий раз берясь за какую-либо техническую штуковину, боитесь заехать ею по голове кому-нибудь из наших. Точно так же я, имея дело с живыми людьми, нисколько не задумываюсь о том, что где-то на свете есть доктор геолого-минералогических наук Виктор Петрович Беспамятных, который отказался с нами сотрудничать. Никакому нашему устройству Виктор Петрович не повредит, не так ли?

Виктор Петрович хотел было сказать что-то вроде "Это мы ещё посмотрим!", но сдержался. Рябинович открыл глаза и ответил:

- Вот и отлично, Мстислав Сергеевич. Мы вас не знаем, и вы нас тоже не знаете.

Профессору стало противно от такого малодушия, и Виктор Петрович предпочёл уйти с претензией на отвагу:

- Скажите, пожалуйста, как поживают Александр Максимилианович и полковник Дзукерман?

- Служат, - спокойно ответил Мстислав Сергеевич. Он был похож на знаменитость, которая в очередной раз понадкусывала плоды своей славы, уже давно приевшиеся, и, поправляя маску холодной иронии, не особенно скрывает желание послать назойливых поклонников ко всем чертям.

- Передавайте им привет! - радушно произнёс профессор. - Всего доброго, Мстислав Сергеевич!

Вдруг Рябинович рассиялся так, что превратился в отражение Русскина, и поддержал друга с неожиданной дерзостью:

- Новых свершений, шеф!

Тот опять улыбнулся и бородкою притронулся к галстуку:

- До встречи!

У друзей икнуло в животе, и на негнущихся ногах они направились к выходу.

В коридоре Беспамятных и Рябинович миновали надпись, ими прежде не замеченную. На латунной табличке, привинченной у дверного косяка, вырезано было:

ЦЕНТР ИНТЕРЛИНГВАЛЬНОЙ

КОММУНИКАБЕЛЬНОСТИ И КООПЕРАЦИИ

А пониже, на золотистой пластмассе, чёрными буквами значилось:

Вице-президент

ГОР

Мстислав Сергеевич

Рябинович припомнил:

- Президентом подписывается Русскин...

- Океанолог... - произнёс в пустоту Виктор Петрович. - Знаем мы таких океанологов...

Океанологов знавали оба, и Рябинович - даже получше профессора. Но Виктору Петровичу случилось раз на международной конференции разговориться с одним включённым в группу океанологом. Виктор Петрович сделал выводы, а потом, в туалете, из любопытства изучив устройство дверных ручек с защёлками (в Союзе, такие, увы, не продавались), поворотом перочинного ножа запер океанолога в кабинке. Если вдуматься, в уборной сложные сквозные замки совсем ни к чему.

* * *

Зал почти опустел, и лишь у президиума вокруг Русскина, Бляхера и Погребищенко сохранялись вяло дискутирующие кучки. Студентки делились острыми впечатлениями от Андрюшиной презентации:

- Экстремальная жесть!

- Я умер и превратился в портал!

Сидеть продолжали только Гор и кудрявый конфетный блондин, погружённый в экран телефона. Мстислав Сергеевич вылез в проход и подошёл к блондину.

- Владимир Юрьевич, не так ли? - спросил радовзорый Гор (похоже, страсти вспыхивали в нём от соприкосновения с людьми, но гасли скоро, и взгляд его мерк).

- Да, Владимир Адамов, депутат... - не подымаясь, ответил блондин, вздув на щеках презрительные желваки.

- Бывший, - уточнил Гор и подал руку. - Мстислав Сергеевич. - (Володя встал и неуверенно ухватил припомненного Гора за пальцы). - Пройдёмте! - Гор кивнул на выход, к начальскому напору подмешав немного "dolce".

- Не понимаю, зачем ваш центр скинул мне приглашение, - с натужной вежливостью высказал Володя. - И каждый день дублировал, девушки звонили... Это ж ролевичьё бесперспективное! - ощерился он на обстановку, достаточно оглядев чистенького Гора и оценив его как непричастного к деребне гнидомассы.

- Но вы пришли и сидели... - дольчевато подмигнул Гор (Володю резануло слово "пришли" - своею правдой). - Стало быть, вы очень заинтересованы в любых перспективных предложениях.

Гор остановился у дверей, пропуская вперёд Володю. Тот объяснил:

- Ваша девушка с французским акцентом говорила, что серьёзная структура желала бы сделать меня своим представителем.

Они оказались в коридоре, сумрачном и вовсе тёмном от морёных панелей.

- Не обольщайтесь! - в спину Володе произнёс Гор. - Считайте, что это пробы.

- Кастинг? - обернулся Володя с сообразительной усмешечкой.

- Я не люблю это слово, - остро пояснил Гор. - Оно как будто происходит от славянского "касть". Как и "пакость".

- Но перспективы-то есть? - помрачнел, оскользнувшись, Володя.

- Вы в отчаянном положении, - ответил Гор. - Отчаянное положение всегда перспективно.

Мстислав Сергеевич отпер непроницаемо пухлую, как диван, кожаную дверь с табличкой Центра и пропустил Володю вовнутрь.

Светилась лишь длинная лампа на картине над пухлым, как дверь, кожаным диваном, однако было разборчиво, что окна занавешены густо-алыми бархатными портьерами, а стены обиты блестящим шелковистым материалом цвета втёртого в бумагу карандашного грифеля. Посреди комнаты находился круглый стол персон на семь - на девять, а в стене имелась арка в смежную комнату. Гор указал Адамову на уголок дивана.

В арке показался угрюмо-спортивного вида нелюбитель стихов о марсианах и разговоров об антиэлите. Он заполнил проём, как масло, щедро намазанное на хлеб. Галстук на нём повязан был в золотистый и красный рубчик, весёленький, но даже Володя понял, что и расцветка, возможно, такова, потому что приказ.

- За время вашего отсутствия никаких происшествий места быть не имело, - доложил широкогрудый и, словно рапорт, подал шефу визитную карточку и лохмато исписанный блокнотный листок. - Двое обращались за разъяснениями о деятельности данного учреждения. После вручения им буклетов, мною было дано указание звонить в указанное время.

Володе подумалось, что с людьми, у которых такие послушные шкафчики, нужно быть поосторожнее.

- Хорошо, - кивнул Мстислав Сергеевич. - Подожди меня в машине. С вещами. Подозреваю, теперь мы здесь объявимся не скоро.

Шкафчик повернулся на каблуках, но уже секунд через пятнадцать снова показался из арки и без разговоров прошагал через первую комнату, чтобы скрыться за дверью - в коротком пальто, нерповой шапке с козырьком и с коробкой нардов под мышкой.

- А кто другие кандидаты? - спросил Володя неуверенно, когда опустился на сидение, липкое для рук, да и для голых бёдер.

- Другие отсеяны на предварительном этапе, - отвечал холодный Гор, ладонями за собой опираясь на край стола. - Вы его прошли. Но... - (Володя затряс головой, давая понять, что всё усёк); Мстислав Сергеевич продолжал: - Мы не звери. Вы можете выйти. Но обидно будет не воспользоваться таким блестящим шансом. Пока что вы меня устраиваете.

- Я вам нравлюсь? - осмелился спросить Володя. - Ну-у... в хорошем смысле?

- Не могу ответить положительно... - (Жилет обхватывал торс Гора словно латы, и под ним читалась мускульная кираса отнюдь не рядового филолога). - Тем не менее, вы меня устраиваете. Я разыскиваю не червонец, а человека, способного исполнять определённые обязанности, не всегда приятные. Я бы даже сказал, способного сыграть роль, не для всякого ловкую.

- Я без комплексов! - заулыбался Володя.

- Конфетку для начала? - Мстислав Сергеевич потянулся назад, а затем протянул Володе вазочку. Даже в сумраке было видно, что в ней лежат разноцветные полупрозрачные конфеты в плёночных обёртках.

Адамов опешил. Ему вспомнился анекдот про Вовочку, познавшего, что от коньяка болит не только голова...

Мстислав Сергеевич в улыбке чуть приподнял очерченную чёрным губу и холодным тоном наставил Володю:

- Привыкайте брать, когда дают. Надеюсь, пить, когда наливают, вы приучены?

- Я не халявщик! - с достоинством ответил Володя.

- Никто не требует от вас выискивать дармовщину. Принимайте. Идите навстречу. Нравьтесь. Исполняйте капризы. Иха начала бы с вина.

- Кто такая Иха? - спросил Адамов, удивлённый не только этим именем, но ухватившийся с конца.

- Скоро узнаете, - властно пообещал Гор. - Незабываемая женщина, - ("Незабываемых лучше и не знать..." - подумалось Володе). - А теперь вы расскажете нам о себе. Всё. Последовательно.

Володя попросился:

- Можно мне уйти?

- Можно. Только учтите, что чёрная полоса неспроста началась в вашей жизни. Вы, со всеми своими недостатками, нам импонируете. Не хотелось бы, чтобы для столь интересной личности окончательно захлопнулись бы двери... Прямо все-все! - Гор бородкой словно склюнул пару зёрнышек.

- А что рассказывать? - пролепетал Володя, соображая, что попадос полный. А за что? Володя не Жеребчиков, никуда не совался, и не Гондольер, взять с него нечего, засада-подстава-полярная лисичка...

- Рассказывайте правду. Всю, как есть, - отвечал Мстислав Сергеевич, подняв лукаво брови. - Теперь вы всегда будете рассказывать всю правду.

* * *

Атлетически сложенный субъект в нерповом картузе, выйдя на лестничную площадку, попрощался с дежурным в чёрной спецовке, дежурно пожав ему руку с нашивкой, изображающей скорпиона с веточкой шиповника. Дежурный кивнул: "Ну, бывай!" - и остался стоять на лестнице, ибо каптёрка с телевизором была занята.

Расположилась там по-хозяйски Иветта, не пожелавшая идти в директорский кабинет. Иветтина подруга соглашалась с нею, что в каптёрке обстановка без пафоса, как в общежитии, душевная, и узенько, ну как в купе, а с интересным мужчиной так приятно пить шампанское в купе, когда узенько. Иван Васильевич Русскин откупоривал шампанское, с искоркой разлившееся по чехословацким стаканам - наследию не то научных связей с соцстранами, не то невинной предперестроечной коррупции.

- За наше правое крыло! - предложила тост Иветта.

Иветтина подруга вспомнила современный стаканам шлягер - как невместно лететь с одним крылом.

- Как скажете, королева! - согласился Русскин, подымая стакан, и тихо прибавил: - Только с вышестоящими сами!

- Разрулим! - пообещала Иветта, поспешно охлаждаясь шампанским после душноватого зала. - А Сдобный пойдёт на сухарики. Надоел он мне. Не прокормишь.

- Но кого? - всей наружностью задумался Иван Васильевич. - Вы ж понимаете, мы для них не имеем никакого значения, а хозяйственник теперь фигура политическая.

- Ты надо мной не смейся! - напухлив губы, сказала Иветта Русскину уже не как директору учреждения с полезными площадями, а как старому приятелю бывшего мужа. - Мне этот мальчик из зала понравился. Ну, который по телевизору давно мелькал, а в последнее время что-то его не видать. Он ещё в "Смене века" болтался. То, что нам надо. Болванчиком посадить. А запросы у него сейчас небольшие, договоримся. Ещё благодарить будет.

- Ты про Гора? - удивился Русскин.

Иветта вылила себе в стакан оставшуюся четверть бутылки:

- Нет, про этого... Абрамова?

* * *

Оказавшись на улице, под нечастым снежком, Беспамятных и Рябинович с удовольствием втянули в себя влажный воздух, приятный, как прохладный металл под разгорячённой ладонью.

- Но внезапно чёрный ворон

Примешался к разговорам...

- продекламировал Виктор Петрович.

- Это уж вы слишком! - не согласился Рябинович. - Мстислав Сергеевич - не слишком приятное воспоминание, но, слава Богу, не по нашу душу. Но какая уж тут Оза, какое величье бытия?! Всё значительно проще и печальней:

Что-то шизики в почёте,

Что-то физики в загоне...

- Почему же! - возразил Беспамятных, заворачивая за угол, к метро. - Вполне величественная картина - гибель богов.

- Какая ж от них вонища! - охнул Рябинович.

- А вы, Анатолий Григорьевич, помнится, надеялись вдохнуть полной грудью, - не столько съязвил, сколько посочувствовал другу профессор. - А ладаном и не пахнет - боги-то языческие, земные. В дохлом виде разлагаются.

- Ладан - это по вашей части, славянофил вы наш, Виктор Петрович! - безгневно парировал Рябинович. - Я надеялся, что боги чугунные и после грозы хотя бы озоном запахнет!

Сзади послышались звуки ударов и шумные выдохи бьющих и избиваемого. Профессор и доцент обернулись: трое в кожано-кольчужных доспехах (давешние слушатели) кратко поколотили Ширкова и быстрым шагом направились к дожидавшимся девушкам. Ширков остался скрюченно стоять у стены, держась за печень и хлюпая расквашенным носом.

- "Озоном"! Такое амбре развели, что многие даже хлорке рады... - вздохнул Виктор Петрович.

- Лично я - не очень, - отрезал Рябинович. - Я этой хлорки ещё при покойной "Софье Власьевне" - вó нанюхался!

- Кстати, я сейчас только понял! - вставил профессор: - Они же, бедолаги, в начале века тосковали в ожидании Софии!

Рябинович оценил, но расслабленно продолжал:

- А из Гора какой чёрный ворон? Тьфу-тьфу... Если не знать, кто он такой, - н-нормальный парень...

Анатолий Григорьевич резво расправился с дверью в метро, напомнив профессору торжествующего дон Кихота, хоть по росту на эту роль подошёл бы лучше Виктор Петрович. Прямо у входа с рекламного щита на них смутительно взирала модная девушка Люкси Жолобова - в унтах и бикини. Фильм по Люксиному сценарию и с нею же в главной роли назывался "Уже не малолетка, блин!"

- Не ворон, воробушек, стало быть? - усмехнулся Виктор Петрович. - Как бы этот воробушек не накликал нам хворобушек...

- Видали заголовок? - Рябинович мотнул головой, указуя дужкой очков на автомат с газетами. - "История короче... че... чем наши мысли о ней?"

- "Че-че"... Тьфу! - Виктор Петрович, некогда писавший стихи, презрительно заморщился. - Сын о журфаке говорит: "Хорошее дело дневным пенисом не назовут".

Косноязычию профессор порой возмущался больше, нежели глупости, собственные речи тоже судил сурово и стихи, кажется, забросил по той же причине.

Рябинович пояснил, доставая перед турникетом пенсионную карту:

- Я это к тому, что и в газетах "чистая хренология". Но может, и не про "чистую хронологию", а про этого чёрта... гиперборейцев ищет... фамилия неприличная... про Удода!

- А вы, Анатолий Григорьевич... - мягко посоветовал профессор: - У вас же ход в "Госкуранты"? И "Пролетарская правда" к вам обращалась. Напишите заметку: ""Чистая хронология" опять востребована. К чему бы это?"

- Уж я и не знаю, к чему бы... - огляделся по сторонам Рябинович.

Уже знакомая ватага панцирной молодёжи с гаканьем завалилась в вестибюль. Им навстречу с эскалатора вывалила другая.

- Мы все - Орда! - гаркнул один из поднявшихся.

Подкрепление миновало турникеты, и кольчужные, побратавшись, направились на улицу.

- По-моему, ни к чему хорошему, - задумчиво сказал Беспамятных.

Рябинович встал на эскалатор, обернулся и с улыбкой посмотрел на друга:

- Вы, Виктор Петрович, прямо Бредбери: "Чую, что зло грядёт".

- Топает, окаянное...

* * *

Володя перевёл дух.

- Вы, без сомнения, перспективны, - продолжал Гор. - Ещё?

Адамов кивнул. Мстислав Сергеевич нагнул к его бокалу горлышко пузатой бутылки с наклейкой "Ptitligua", вновь наполнил его тёмным тугим вином и спросил:

- Вы знакомы с Евгением Револьтовичем Маузером?

- Не больше, чем с вами, - весьма литературно ответил Адамов, поднося бокал к солёному от волнений носу. Знатоком Володя не был и разбирался лучше в ценах на бутылки, чем в их содержимом, но сейчас готов был ручаться, что это не виноград.

- Вы хотели прибавить: "до сего дня", - уточнил Гор. - Впредь от вас потребуется особая точность в изъяснениях. С Маузером я познакомлю вас поближе. Ждите звонка.

- Я буду работать с Евгением Револьтовичем? - предположил Володя с заметной горечью. Маузер, генеральный Треста тугоплавких металлов, не лез в политику - значит, дело касалось какого-то холуйства. И всегда веселее отбивать бабки фракцией, чем ишачить на хозяина, который с тебя за тебя и спросит. Нашли менагера!

Гор, с бокалом у виска, надменно сощурился:

- Научитесь не задавать лишних вопросов, Владимир Юрьевич! Иначе вас могут отчислить.

Понятливый Володя закивал, выпятив губы, солоноватые от пота и жгучие от вина. Умолкнувший Гор сидел неподвижно, лишь разок неспешно поднеся к губам бокал.

Не зная, что можно сказать неосудительного, измученный Володя задрал голову и оттопырился от спинки дивана, чтобы рассмотреть висевшую сверху подсвеченную картину в узкой серебристой раме - профиль не то твареголового египетского бога в высокой короне, не то рогатого гада цератопса на фоне ночного неба с пятнами двух лун.

- Ничего дизайн. А это что за сюжет? Типа из Юрского периода?

Гор поднял бокал и почтительно произнёс:

- Это портрет Ея Величества. За Королеву!

* * *

Выйдя из метро на родимый проезд Гельвеция, Виктор Петрович Беспамятных остановился перед газетным ларьком, освещённым сбоку багряной рекламой ""Технология прорыва": "Экоград Славянослав"". Всяческих экославян пришлось на сегодня чересчур, до оскомины, а "Технология прорыва" - это, как понял профессор, книжная серия про перспективные отечественные разработки, но был уже наслышан от коллег, что автор (сокрытый под псевдонимом Святополк Мерло) весьма хамоват, а всё, что касается геологии - полный вздор. На витрине сразу несколько изданий предрекали успех актёру Алексею Муфлонову и фильму "Александр Невский против зомби" в незнакомом профессору жанре "кинопорвастера". Цветная бумага пестрела неосмысленно знакомыми фамилиями и физиономиями, что принадлежали, судя по всему, наиболее выдающимся людям эпохи. Среди них было немало граждан возраста почти школьного. Впрочем, ещё больше было имён и лиц давным-давно втемяшившихся даже профессору, но столь же невразумительных заслуг. Заголовки поражали даже не лексикой, а самой тематикой.

"Федеральная почва" на первой полосе желала здоровья своему многолетнему автору Степану Белозёрову. Виктор Петрович со вздохом вспомнил весёлого и сообразительного корреспондента Стёпу - тогда ещё безбородого, не бывавшего на Кубе и в Бразилии, не ставшего другом научного флота, почти не написавшего книг и не основавшего школ-клуб "Друзья парадоксов". Глядя мимо глупых заголовков и глянцевых лиц, Беспамятных вспомнил и бородатого Степана Емельяновича, популярного писателя, чьи сочинения выходили в пионерских и комсомольских журналах-миллионниках, а двухтомник даже попал в разряд "макулатурных" дефицитов. Тогдашний Степан Белозёров несколько раз посещал семинар в Институте резонансной конфабулионики, а под занавес эпохи - заседания Советского добровольного общества по признанию аномальных явлений. В 80-е он вёл в журнале "Инженер и человек" рубрику "Удивительное рядом", сменив скончавшегося бессменного редактора Фридриха Андрияновича Корсакова, о котором говорили, что он и сам едва ли не инопланетянин. Белозёров, как помнилось Виктору Петровичу, написал предисловие к первому советскому сборнику кого-то из королей ужасов, объясняя читателям, что дети не могут без страшных сказок. Потом Степан Емельянович много чего начинал, но все его саженцы либо засыхали, либо желтели. Его газета "Под грифом" даже одно время конкурировала с "Новыми небесами" Добровольного общества, вернее, начисто их побивала. Но газету вроде бы отняли. Книг он писал всё больше, но читателей в природе становилось всё меньше.

Виктор Петрович Беспамятных скорбно вздохнул ещё разок. Понятно было, когда здоровья желают на первой же полосе - дело худо...

- "Сегодня в выпуске, - прочёл Виктор Петрович анонс в уголку приличной газеты - "Госкурантов". - Научное приложение... Подготовлено при участии Академии наук... Где кадры, решающие всё?" Ну, Магницкий - так в Испании отдыхает. "Бездиоксиновое мусоросжигание и ВВП". Ага, сразу, до небес, и всем будет счастье! "Срок за отрицание: глобальное потепление приравняют к Холокосту". Неужто в самом деле американцы за ворминг-диссидентов принялись? Вконец одурели, толерантные... Слава Богу, хоть этого у нас нет! "ГМО - скоро ли Армагеддон?" Пошляки чёртовы, тошнит уже! "Фальшивая история сдаёт позиции". Вот это уже хорошо! "Проклятие алтайских мумий - мистические события современности". Чёрт знает, что такое!

Из коричневой тетради. Стр. 16-17

Барон при своей исключительной подтянутости, даже странной для штатского, получившего, как я понял, лишь домашнее воспитание и никогда не служившего, имел привычку иногда, словно в полусне, сам с собою произносить несколько слов о том, что его чрезвычайно занимало. Он мог заговорить по-немецки, по-французски или по-итальянски. Смысл этих фраз был всегда прозрачен. Какие-то непонятные для меня поначалу английские поговорки я вскоре нашёл у Кэрролля, которого барон и сам рекомендовал мне изучить. В другой раз он сам, прочтя жуткую балладу Лира наизусть, объяснил мне смысл сорвавшейся с его губ строки:

He goes, he goes - the Dong with his luminous nose!

Кажется, единственный раз, уже в конце всего, барон в такую минуту обмолвился по-русски, и слова эти остались для меня загадкой, ибо события закружили нас, как осенние листья. Впрочем, осенние листья летят в одну сторону, а нас раскидало ураганом революции, словно щепки разбитой лодки. Всё же я не писатель.

Барон сказал: "Проклятый Сесил опередил нас!"

Продолжение следует

Content

Завольский Дометий Валерьевич Мы с Мишкой и все тайны СССР (сборник)

Мы с Мишкой и все тайны СССР   Истории из рукописи неизвестного советского писателя

Античные записки

Падение Кунсткамеры   роман