Конофальский Борис Вячеславович

Божьим промыслом. Пожары и виселицы

Глава 1

Во дворе их встретили… Нет, не прекрасные дамы, а двенадцать солдат в хорошем доспехе, шестеро с алебардами и шестеро с арбалетами. При них было два сержанта в шарфах и при штандарте и офицер, очень статный человек с тяжёлым лицом; именно он поспешил к графу, поклонился и принял узду его коня. А потом и учтиво придержал тому стремя, помогая сеньору с него спуститься. Волков вылез из седла сам, болваны его оруженосцы — ни один не поторопился, все трое глазели, дурни, по сторонам. Барон бросил поводья фон Готту, а фон Тельвис сразу представил ему своего человека.

— Гулаваш, хранитель закона в нашем графстве, — и тут граф кладёт руку на плечо хранителя и добавляет многозначительно: — Мой коннетабль и мой настоящий друг.

Тот в ответ лишь кланяется своему сеньору. Он пытается изобразить улыбку на своём суровом лице.

Этот Гулаваш был ростом выше Волкова, а статью, шириной плеч превосходил фон Готта. Торс у него мощный, без брюха и лишнего сала, защищён отличной бригантиной, под нею хорошая стеганка с рукавами, за поясом кривой кинжал, а на поясе меч. Тяжёлый, из тех, что уже не делают, почти такой же, как и у Волкова. Сам коннетабль был ещё не стар, волосы были у него, нет, не рыжие, а какие-то каурые. Глаза карие. И ещё сапоги у него были с загнутыми вверх носами, такие носят сарацины, Волков помнил этот фасон, видел в как-то в южном порту, в молодости.

— Гулаваш, это мой гость, — продолжал граф, — барон фон Рабенбург, он следует со своими людьми на запад к нашим соседям и милостиво согласился принять моё предложение.

Коннетабль поклонился генералу весьма учтиво, хотя молча и с достоинством: дескать, гость моего сеньора достоин уважения и поклона, но излишне гнуть спину я и перед ним не собираюсь. Волков не стал представлять из себя большого вельможу и тоже поклонился в ответ. Уж хотя бы потому это нужно было сделать, что сам Гулаваш был весьма… внушителен. Да и люди его были неплохи и оружием, и доспехом, то сразу бросалось в глаза, видно, офицер не давал им послаблений, хотя всем известно, что для солдата нет ничего хуже долгого гарнизонного сидения, которое во всяком человеке рано или поздно начнёт вызывать леность и небрежение.

Люди Волкова тоже спешивались, и сержант Биккель стал указывать кавалеристам негромко:

— Сёдел не снимать, только подпруги отпустить, самим не расходиться, быть при лошадях, — он указал рукой, — лошадей пока ставьте в тень, вон к тем коновязям. Кляйбер, ступай найди конюшни, спроси у конюхов, где можно отпоить коней. Пусть скажет, можно ли из большого колодца воду черпать, и вёдер попроси. Жара вон какая стоит.

Всё это генерал слышал краем уха, Биккель сержант отличный, ещё с первых дел против горцев с ним был, рядовым. Теперь же делал он всё как надо; в общем, за свой отряд барон был спокоен, а тут и скучавший паж Виктор, давно спрыгнувший с лошади, наконец заявляет с присущей ему наглостью:

— Что же вы стоите тут, господа, да кланяетесь друг другу, когда вас дамы ждут, заждались уже, наверное. То невежливо.

И тут Волков замечает, так как тот стоит совсем к нему близко, что у мальчишки… кажется!.. подведены черным глаза. Точно так, как это делают красотки в Ланне.

— Истинно, истинно, господа, то невежливо, — оживился фон Тельвис, — пойдёмте, дамы и вправду ждут. С самого утра, что мы за вами поехали, ожидают… Пойдёмте. Прошу вас…

Он пригласил всех изысканным жестом руки к лестнице, что вела со двора на балкон, на второй этаж к покоям.

И барон пошёл первым, если не считать этого наглого мальчишки пажа, что мелькал у него перед глазами своими белыми, на удивление чистыми после верховой езды чулками. А за ними шли и граф, и все оруженосцы барона, и Гулаваш с двумя своими сержантами. А из людей генерала во дворе замка остался лишь сержант со своими людьми да солдаты графа, да ещё и дворня, что сбежалась посмотреть на приезжих. А вот сам замок, если не считать убранства его, совсем не впечатлял барона. Ставлен, видно, он был давно, отстоял уже века. Лишь донжон у него был снесён за ненадобностью, а вместо него, на его камнях, поставлены нужные в хозяйстве пристройки. Да ещё, видно, дерево лестниц, дверей и балконов с тех пор сменили, старое, наверное, погнило. Поставили хороший дуб. И тот уже от времени начал темнеть, но был ещё весьма крепок.

Лестницы к стенам не завалены всяким хламом, во дворе порядок, переходы на стенах меж башен тоже не захламлены. Телеги в ряд, сено аккуратно сложено, дрова под навесом от дождей, всё, всё, как и должно быть у рачительного хозяина.

Нет, у барона замок был совсем не такой. Не было у него круглых, приземистых башен на углах строения, зато были у замка барона выступы-равелины и прочные скосы у основания стен, те скосы серьёзно укрепляли стены, а равелины и вовсе никаким пушкам не взять, а ещё у его замка были вынесенныебалконы для арбалетчиков и мушкетёров. В общем, в замке барона всё было рассчитано, чтобы даже тот, кто покусится на его сеньорат с пушками пойти, и тот ушёл бы, только зубы обломав. Замок его, правда, нужно было только немного достроить. Впрочем, он не сомневался, что скоро изыщет деньги на окончание столь разорительного для него строительства. И тогда он будет по праву гордиться своим домом, лучшим домом на северной Марте, а пока он разглядывал замок графа, и особенно не новые его стены.

«Нет, этой рухляди и дня против моих орудий не простоять».

Эти мысли успокаивали его; впрочем, он и так не сильно о чём-то беспокоился, а лишь шёл по балкону из крепчайшего дуба к покоям графа да рассматривал гербы его на больших, великолепно расписанных павезах, что висели на стене вдоль всего балкона, да старое оружие, что было вывешено прямо у входа в покои. И щиты, и оружие всё было в хорошем состоянии, и барон опять отмечает, что в замке порядок. Вот только сам граф совсем не был похож на человека в делах тщательного и всякую мелочь в хозяйстве знающего. Он скорее походил на повесу праздного, что любит изыск и красоту. И паж его был тому прекрасным подтверждением.

«Но людей он нанимает толковых. И мажордом у него знатный, и коннетабль дельный».

Волкову было очевидно, что люд местный, что на земле, что в замке, держат в строгости и лениться тут никому не дают. И ещё он понял кое-что: замок стар, потому что новый графу не так чтобы и нужен — видно, тихо в этих местах. И горцев свирепых, своих западных соседей, он почему-то совсем не боится. Но это вовсе не значит, что пожелай себе фон Тельвис новый замок поставить, так он не поставил бы. Уж деньги у графа имелись, в этом Волков убедился, как только вошёл в главную залу графского дома. Большие резные двери, что вели с балкона в залу, были распахнуты настежь, и у каждой двери стояло по два лакея в хорошей одежде, а едва он сделал шаг через порог, как его тяжёлый бронированный башмак сразу утонул в высоком ворсе огромного и очень красивого ковра. А ещё зал был отлично освещён, так как половина старой стены была снесена, и её заменили большие, современные окна. Света было много, так что Волков успел скользнуть взглядом по стенам, сплошь завешенным великолепными гобеленами, которые прерывались лишь в месте древнего и огромного камина, в котором на вертеле можно было зажарить целого кабана. А ещё прямо под окнами стоял большой стол, накрытый скатертью, а на нём серебряная посуда, а среди серебра дорогое цветное стекло. Нет, нет… Граф вовсе не был беден.

Все вошедшие стали снимать свои шлемы и подшлемники, а Волков и так был без шлема, он отдал его Хенрику ещё во дворе и теперь оглядывал залу: ну и как тут у графа?

И вот у стола-то он и увидал женщин, они стояли в светлых платьях, прекрасно освещённые лучами солнца, что падали из больших окон. Эти женщины буквально купались в свете и были необыкновенно живописны, хоть художника зови. Дамы почти светились, сияли… И поначалу Волкову, вошедшему в залу, даже было не разглядеть их как следует, пока глаза не привыкли. Но дамы не стали дожидаться, пока генерал их рассмотрит, и двинулись к нему сами.

Он сразу услыхал их лёгкий смех, которым красавицы нередко скрывают своё смущение. И тогда мальчишка-паж, шедший впереди генерала вместо мажордома, объявил громко и немного фамильярно:

— Маркграфиня, графиня… Вот… Это барон фон Рабенбург, рыцарь, что путешествует через наши земли на запад, в сторону гор. Зачем — не знаю. А с ним его люди.

И тут, когда дамы подошли поближе, Волков разглядел этих… ангелов. Настоящих красавиц, таких, что были одна прекраснее другой, но сказать, кто лучше, просто невозможно. Обе уже не были молоды, так как переступили черту тридцатилетия. Но что касается привлекательности, то это были женщины, вступившие в возраст, который многие мужи посчитают наижеланнейшим. А их платья только подчёркивали их формы. Нет, то не были тяжёлые и многослойные платья северянок, что кутают себя и в холод, и в зной в тяжкие сукна и плотную парчу. То были платья изумительного, невесомого шёлка, что был разукрашен удивительными цветами и невиданными птицами и почти не шуршал при ходьбе. Да ещё и шли они по толстому ковру, так что движения их были беззвучными и лёгкими. Истинно ангелы в дивных одеждах и ослепительных солнечных лучах плыли к старому солдату, беззвучно, а слышны были только их звенящие серебром голоса:

— Ах, барон, ну наконец-то!

— Супруг мой, отчего же так долго вы не вели к нам такого рыцаря, и в доспехах ещё, как будто с поля брани к нам попал сразу?

— Ах, простите меня, дорогие мои госпожи, — с поклоном оправдывался граф Тельвис. — Дорога до постоялого двора была не близка, хорошо что хоть успел застать барона не в пути, а когда он только собирался ехать.

— О, барон, — одна из дам наконец вышла из ослепительного света и стала доступна его взору. — Вы так мужественно выглядите в этих прекрасных доспехах…

И тут Волков почувствовал себя, мягко говоря, немного… нелепо. На дамах едва ощутимые, почти прозрачные в свете солнечных лучей шелка, сам граф и его паж тоже одеты весьма изысканно, а он и его оруженосцы словно к битве приготовились…

А женщины, стоявшие перед ним, были так прекрасны. Так прекрасны, что не уступили бы в красоте самой графине фон Мален. В нынешнем её состоянии. Их удивительные платья в открытости своей едва-едва удерживали их формы в рамках хоть каких-то приличий. И в этих дамах было, кажется, всё прекрасным: и их одежды, и их высокие причёски, и то, что волосы их не были покрыты даже самой лёгкой тканью, что еще больше подчёркивало открытость и даже некоторую фривольность…

«Осталось только надеть подшлемники, нахлобучить шлемы — и всё… Можно доставать оружие и начинать резню. Доспехи, оружие, заряженные пистолеты в сумке на груди у фон Флюгена…».

Но об этих его мыслях графиня, конечно же, ничего не знала и поэтому, подходя ближе и протягивая ему руки в перстнях, говорила:

— Но… боюсь, что вам будет немного жарко в этих латах, так как мы не собираемся сегодня вас отпускать.

Генерал взял её за руки и поцеловал с поклоном сначала одну, потом другую, но так как задерживаться здесь он не хотел, а хотел лишь забрать отсюда маркграфиню Винцлау, тут же начал говорить что-то нелепое:

— К сожалению, мы вынуждены… Мне нужно… У меня не так много времени… Мне очень жаль, графиня.

А тут проклятый наглый паж ещё и добавил барону неловкости:

— Да он вообще ехать не хотел, пока граф ему не сказал, что маркграфиня гостит у нас.

— Ах, как жаль, — тут же расстроилась графиня, но своих рук у него не отняла и, сжимая его пальцы своими, продолжила дивным серебряным голоском: — Мне так печально это слышать. Мы тут живём в этой глуши… Живём очень одиноко, на западе от нас горцы, соседи унылые и такие грубые, что, даже заходя к нам в гости, жен своих оставляют телеги сторожить во дворе, даже в холод, как будто у нас дворня ворует… — она морщит свой прекрасный носик в пренебрежении, — всё сплошь купцы да скотоводы с гор; на востоке лишь горожане да фермеры, из чёрного люда выбившиеся, они тоже не очень жалуют благородных людей из-за своей зависти. Даже серебро их не вылечивает от грубости. Сколько бы ни богатели, а всё как были хамами и бюргерами, так ими и остаются. И так редко мы тут видим путников равного нам достоинства, да ещё таких знатных воинов, как вы.

И Волкову тут стало совестно, и он было хотел что-то ей ответить, но она продолжила, чуть обернувшись ко второй даме:

— Ваше Высочество, этого рыцаря мы видим только благодаря вам, он по вашу душу явился, дозвольте ему хоть руку вашу поцеловать.

И тут к нему подошла вторая дама, обдав барона благоуханием великолепных духов и одарив лучезарнейшей улыбкой из алых губ и идеальных зубов.

— Ну, хоть так нам удалось заполучить такого гостя, — ещё более мелодичным, чем у графини, голосом произнесла госпожа Винцлау. Она протянула ему руку, руку настоящей принцессы. Пальцы её были усыпаны драгоценными камнями. А сама рука необыкновенно нежна. И барон фон Рабенбург снова целовал женскую руку, и вовсе не потому, что так принято или что того требует этикет; он прикоснулся губами к самым кончикам её пальцев, потому что от них так приятно пахло, а ещё потому, что ему было это делать в удовольствие.

Потом, когда Волков поднял на неё глаза, он вдруг заметил, что глаза маркграфини сияют, щёки её, кажется, тронул чувственный румянец, а её весьма заметная грудь вздымается глубокими вздохами; и она с едва заметным смущением говорит, обращаясь непосредственно к нему:

— Дорогой барон, вы словно лучший доктор, уже месяц я не чувствовала себя так хорошо, как сегодня.

Она говорит, а он смотрит на неё, не отрывая глаз, лишь переводит их: то посмотрит на изящную диадему, что укрепляет причёску прекрасной женщины, то поглядит на ангельское лицо, то опять, опять смотрит на её плечи и грудь.

«Неужели эта женщина так улыбается мне? — не понимал Волков. И тут же убеждал себя: — Ну смотрит-то она точно на меня! И говорит, кажется, со мною».

А графиня фон Тельвис тем временем заметила преображение в своей гостье и произнесла с едва уловимой иронией:

— Ваше Высочество, вы горите, что ли, у вас краска на лице взыграла… С первых дней болезни вашей такого с вами не было, всё время бледны были.

— Ах, и правда, — принцесса прикладывает руку к своим щекам, то к одной, то к другой, словно проверяя их температуру, и продолжает смущаясь, — словно горю отчего-то.

Её необыкновенно открытая грудь вздымается так, что Волков ловит себя на мысли, что ему хочется положить на неё ладонь, чтобы чувствовать эти колыхания. Чтобы провести грубой, мужской, солдатской ладонью по всему полю этой прекрасной, без единого изъяна кожи, от правой ключицы через выраженную ложбинку до левой ключицы, и вернуться снова к середине, чтобы в самую середину опустить палец или даже высвободить тело женщины из одежд. Высвободить и взять её грудь снизу и чуть приподнять, чтобы почувствовать у себя в руке её упоительную тяжесть. И при этом ещё видеть удивительные глаза этой прекрасной женщины и находить в них одобрение этих сладостных и порочных прикосновений, а может быть, даже и желание продолжать их.

— Я и правда горю, — говорит маркграфиня, глубоко дыша, — но это, кажется, не от болезни… — она подыскивает слова, глядя Волкову прямо в глаза, и договаривает: — То, наверное, от жары.

— Так раз от жары вы горите, принцесса, — снова напоминает о себе наглый паж, — так выпейте вина, оно только что из подвалов, поди холодное.

— Именно! — восклицает граф. — Конечно, вина! Слышите, лакеи, вина всем, в дороге было жарко и пыльно. Барон, господа, прошу всех за стол, — он начал отдавать распоряжения.

И тут опять заговорил Виктор. Он уже сидел за столом вполоборота ко всем, ковырялся щепочкой в зубах и говорил громко:

— Про обычай долины Тельвис позабыли вы все, видно?

— Ах, да! — воскликнула красавица хозяйка. — Уж и правда, забыли, — она оборачивается к лакеям и приказывает: — Чашу сюда!

— И побыстрее! — подгоняет слуг хозяин дома.

Глава 2

Волков и три его оруженосца, не понимая, в чём дело, уже было пойдя к столу, остановились в ожидании. А один из лакеев вытаскивает из ящика для посуды что-то завёрнутое в тряпицу, снимает материю и вытирает ею роскошную золотую чашу. А к нему уже подбегают ещё два лакея, один с серебряным подносом, второй с кувшином вина, и вот уже золото стоит на серебре и наполняется рубиновым вином из узорчатой глины. А как всё было готово, графиня фон Тельвис забрала у них поднос и сначала вроде как пошла к барону, но вдруг остановилась рядом с госпожой Винцлау и передала поднос ей со словами:

— Думаю, что скорее из ваших рук, Ваше Высочество, барон предпочтёт принять гостевую чашу.

— Из моих? — удивилась красавица. — Но я же…

Не успела принцесса договорить, как графиня передала ей поднос с чашей, и ей пришлось его принять. Но взяв в руки поднос, красавица уже не мешкала и не удивлялась, а повернулась к Волкову и с книксеном поднесла ему поднос с прекрасной чашей.

— Барон фон Рабенбург, — громко произнесла графиня фон Тельвис. — Не каждому проезжающему путнику гостевую чашу преподносит сама принцесса Винцлау.

Что уж тут ещё можно добавить, генерал немного даже обомлел, да, чашу перед ним держала сама Клара Кристина Оливия графиня фон Эден маркграфиня Винцлау. И это бы ещё не так смущало генерала, ну что ж, принцесса так принцесса, вот только эта принцесса была ещё и самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел, и её неприлично открытые плечи, её роскошная грудь волновали Волкова больше, чем все титулы, а её необыкновенно ласковая и, кажется, многообещающая улыбка будоражила его кровь, а ещё… сбивала с толку.

«Уж больно она красива! Так красива, что даже Брунхильда перед нею кажется рябой бабёнкой из захудалого городка».

— Ну, барон, не стесняйтесь, — смеялась графиня фон Тельвис, видя некоторое его замешательство. — Принцесса ждёт, пока вы возьмёте чашу, — и добавляла многозначительно: — Или вы не знаете, барон, что женщины очень не любят, когда их вынуждают ждать?

— Ах да… Конечно, — барон уже протянул руку к чаше, едва не коснулся её и вдруг остановился. Он снова поглядел на улыбку маркграфини. И не нашёл в ней ничего, что хоть как-то могло его насторожить. Это была благосклонная улыбка красивой женщины, которая ожидала его поступка.

Но что-то, что-то было во всём этом действии… небывалое. Впрочем, почему небывалое… Долина, горы, солнце, пять деревень, дорога…

«Живут в большом достатке, врагов, кажется, нет, вот и сходит с ума от скуки и рада любому гостю?».

И всё-таки… всё-таки… он чувствует, что чего-то не хватает в этом прекрасном приёме. В этих радушных людях… И он снова осматривает красавицу маркграфиню.

— Барон, — теперь говорит сам граф. — Что-то не так?

Он всё ещё улыбается и, кажется, не понимает заминки Волкова. А тот тоже улыбается ему и, чуть обернувшись назад, обводит взглядом всех собравшихся в этом прекрасном зале и своих оруженосцев, также рядом он видит Гулаваша с двумя его сержантами и четырёх лакеев у дверей, и, казалось, все они ждут, ждут, когда он наконец возьмёт чашу с подноса, который держит перед ним сама принцесса Винцлау. А ещё барон видел пажа, видел его какое-то одно скоротечное мгновение. Но и того ему было достаточно, чтобы паж его удивил, так как не был наглец, в своём обыкновении, видом расслаблен и поведением лёгок, а сидел он у сервированного стола в свете лучей солнца, напряжён и будто бы скукожен от ожидания, при том пристально и неотрывно глядел на барона своими подкрашенными углём глазами.

«С таким ли видом ждут хозяева, пока гость не выпьет вина?».

Может, и не с таким; впрочем, что Волкову было до какого-то пажа, когда перед ним, словно бриллиант на солнце, сияла прекрасная принцесса. И он снова глядит на неё, и в её игривом взгляде читает будто:

«Ну что же вы медлите, барон? Или вы и в прочих делах столь же нерасторопны?».

И Волков тут уже устоять не может и касается пальцами чаши, но в последний момент, когда кожей он почувствовал благородный метал драгоценного кубка, он снова взглянул на великолепную грудь маркграфини… И понял…

Вот! Вот что его смущало с самого начала, но он ещё не мог о том задуматься, не успевал…

Маркграфиня Винцлау недавно похоронила мужа, потом ездила на богомолье в далёкий монастырь, траур свой обмаливать, да ещё и заболела на обратной дороге. То есть женщина, много пережившая за последнее время и, скорее всего, истинно верующая, и вдруг стоит перед ним в таком открытом платье, и ладно бы просто платье, главное — на груди её нет… распятия.

«Как-то всё это странно, уж либо ты богомолица, что по монастырям ездит и траур по мужу выдерживает, либо придворная дама, что в полупрозрачном платье проезжим рыцарям кубки подносит с улыбками многозначительными».

И как только он вспомнил про распятие и про траур маркграфини, как в мыслях его медленно, буква за буквой, стало вырисовываться страшное слово…

Морок.

Морок! Именно морок. Ну а как же иначе? Как земные женщины могут красотой своей сравнимы быть с ангелами? Как могут они быть так прекрасны, что от них не хочется отводить глаз? А хочется тянуть к ним руки и прикасаться к их божественным телам.

«Наваждение. Господь милосердный, никак иначе!».

И тут он понимает, всё ещё глядя на улыбку маркграфини, что нужно от этой чаши, что поднесена ему, отказаться. Но вот сил и духу у него на то не хватает, чтобы вот так вот взять и сказать об этом напрямую… Понимание опасности у него уже есть, а вот сил отступить от края… Как отринуть чашу? Когда такая красота ждёт, что ты её вот-вот примешь… А принцесса Винцлау и вправду ждёт… И тут ему вдруг приходит в голову простая мысль, мысль такая лёгкая, что он находит в себе силы перевести её в слова, и он говорит:

— Маркграфиня, Ваше Высочество, окажите мне великую честь… Сделайте из чаши первый глоток…

А та то ли не расслышала его слов, то ли не сразу поняла… Красавица так и держит перед собой поднос и, продолжая улыбаться, спрашивает коротко:

— Что?

И тут, то ли пелена с его глаз начинает сползать, то ли силы разума стали возвращаться к генералу, и он уже увереннее, а главное, твёрже говорит принцессе:

— Уверен я, нет в мире слаще вина, чем после ваших губ, моя госпожа, — тут он ей кланяется, не сводя с красавицы глаз, — прошу вас, принцесса, сделайте первый глоток из этого кубка.

И вот тут улыбка почти сползла с лица красавицы, несколько секунд она просто стояла и смотрела на генерала, а потом поворотила голову к графине фон Тельвис, и в глазах у неё был немой вопрос: ну и что теперь мне делать?

А солнечный свет, заливавший залу, вдруг слегка померк, словно солнце заслонили тучи, и лица двух прекрасных дам потемнели, и повисла в зале необыкновенная тишина; и в этой тишине, в которой и лёт мухи был бы всем слышен, вдруг раздался знакомый для генерала щелчок.

И уж этот лёгкий и короткий звук придал ему таких сил, таких, каких не придала бы даже боевая труба, сыгравшая «атаку». И он знал, что могло так щёлкнуть… Это был звук взводимого курка пистолета, одного из тех, что лежали в сумке на груди фон Флюгена.

«Молодец мальчишка! Всё верно понял, всё правильно оценил!».

И вот то, что его люди с ним и что люди те проверены в делах неоднократно, ещё больше добавило ему сил. И тут уже генерал видел, как растворяется морок, в котором он пребывал до сих пор, как уходит наваждение… Особенно после того, как графиня фон Тельвис сказала маркграфине:

— Дорогая принцесса, так отпейте из чаши, раз гость о том просит.

И вот пелена совсем сошла с его глаз, и он увидал, как одна женщина удивляется совету другой:

— Что? Мне отпить?

Удивляется искренне, а первая продолжает её просить, и просит уже, кажется, настойчиво:

— Отпейте же, отпейте!

Последнее слово прекрасная графиня фон Тельвис почти прошипела, но в ответ получила невежливое, едва ли не грубое:

— Сами отпейте!

И при этом маркграфиня сунула поднос с чашей хозяйке дома: на, забери себе. И снова раздался щелчок, то фон Флюген, храбрый, но безалаберный оруженосец Волкова, взвёл курок и на втором пистолете. А сам генерал краем глаза увидел, как паж Виктор, тот, что весь изнежен и нагл, встал со своего стула и бочком, бочком уже медленно двинулся к выходу в боковые комнаты, из которых лакеи выносили кушанья.

«Мой шлем… Он у Хенрика…».

Волков не успел отвести взгляда от пажа — и даже не успел взглянуть на дам, между которыми разве что молнии не сверкали, как в зале тихо взвизгнуло колёсико пистолета…

Вссссынь…

И через секунду грохнул выстрел…

Пахх…

И пороховые искры разлетаются в разные стороны, клубы дыма накрывают генерала сзади, а на щеку ему падают горячие, липкие капли… Волков, вытягивая из ножен меч, сразу обернулся и увидал развороченное выходом пули лицо коннетабля земли Тельвис; на месте его левого глаза и левой скулы багровела страшная, разорванная рана, сам он выронил из руки кривой кинжал, а потом колени его подогнулись, и он рухнул на ковер замертво.

— А-а-а!.. — взвизгнула маркграфиня и отбросила серебряный поднос вместе с золотой чашей. — Он убит! Убит!

— К оружию! К оружию! — тут же заорал граф, срываясь на фальцет. — Все сюда… К оружию! На них, на них, все…

А не успел генерал вытащить свой меч, как хлопнул и второй выстрел. И теперь Волков видел, в кого стрелял фон Флюген, это был один из сержантов убитого коннетабля…

И тут уже меч Волкова был высвобожден… И стало всё вдруг просто и ясно. И никаких баб-ангелов, никаких особых красот вокруг, пошло обычное дело, к которому генерал был приучен с самых юных лет.

— Хенрик! Где мой шлем⁈ — рявкнул Волков и встретил одного из бегущих на него с отнюдь не кухонным тесаком лакеев, встретил прямым уколом в брюхо.

Высоко и звонко завизжала женщина, и этот её визг уже не походил на звон серебра. А могучий фон Готт просто отбросил одного из лакеев на сервированный стол, опрокидывая один из стульев, а за ним и посуда полетела на пол.

— У меня! — кричит Хенрик, одной рукой держа шлем, а другой доставая из ножен оружие. — Секундочку, сеньор.

А вот сержанта фон Флюген застрелить не смог, мальчишка плохо прицелился, и пистолетная пуля…

Пахх…

… ударила того в грудь, но, конечно же, кирасу не пробила, и здоровенный сержант тут же кинулся на оруженосца Волкова с кривой саблей. Фон Флюген не успел выхватить свой меч и первый удар сабли отвёл пистолетом, а тут к нему на помощь подоспел и Хенрик. Старший из оруженосцев уже выхватил оружие и сразу нанёс удар, быстро рубанул сержанта в открытое лицо и попал, тем самым отведя, казалось бы, от фон Флюгена опасность, но…

Второй сержант, стоявший чуть сзади юного оруженосца, рявкнул громко:

— Людей! Зовите сюда людей снизу! Всех сюда!

И сразу умелой рукой и чеканом на длину рукояти раскроил фон Флюгену не защищённый шлемом затылок.

Храбрый мальчишка запрокинул голову, выронил пистолет и умер ещё до того, как упал на ковёр рядом с убитым им коннетаблем.

— Дьявол! — орёт фон Готт. — Фон Флюген убит!

Генерал лишь раздражается, но скорее от интонаций своего оруженосца:

«Болван! К чему это?».

И зло кричит ему в ответ:

— Так отомстите за него!

Глава 3

Фон Флюген убит. И это в любую другую минуту обожгло бы сердце барона, но не сейчас… Который это был по счёту близкий для него человек, убитый на его веку, вот так погибший в бою? Какой по счёту товарищ так безмолвно и быстро умер на его глазах? Пятый? Десятый?

«Впрочем… Уж лучше так, чем умирать неделю с дырой в животе!».

Подсчитывать павших товарищей у него не было времени, тот самый лакей, которого он пытался проткнуть, оказался вовсе не таким уж и простым противником. Барон едва не выронил свой меч, когда тот, вместо того чтобы почти без сопротивления проникнуть в мягкое чрево врага, вдруг налетел на что-то твёрдое под одеждой.

«Кираса? Они тут все в кирасах, что ли? Готовились, ублюдки, к нашему приезду».

Барон прекрасно понимал, что у него не защищена голова, и именно по голове, дурацким ударом сверху, атаковал его лакей с кирасой под одеждой. Волков принял его оружие на левый поручень, легко отвел и нанёс свой удар. Удар был быстрый, почти без замаха, короткий и секущий…

Теперь-то он знал, куда бить. Левое бедро мерзавца не было защищено, и бритвенно-острый, недавно точенный фон Флюгеном клинок сразу рассёк ткани бедра до самой кости.

— А-а-а-а!.. — заревел лакей и второй раз попытался всё тем же глупым ударом достать голову барона.

И только Волков сделал шаг назад, чтобы уйти от удара, он тут же боковым зрением заметил нечто совершенно белое, что двигалось справа от него, рядом со столом.

Барон не собирался упускать этой возможности, он быстро оборачивается… Конечно же, это был паж Виктор, который за суматохой схватки пытался выбраться из залы…

Ну уж нет…

Волков делает длинный шаг и колет наглого сопляка в левое бедро сзади… не сильно… не дай Бог изуродовать такие красивые ножки. Но едва острое оружие коснулось белых чулок пажа, как по ноге юнца обильно заструилась кровь…

— О-о… — застонал наглый паж, хватаясь за рану. Он повалился на ковер к посуде и мебели, которая уже там валялась… И запричитал уже совсем не нагло: — Мой господин… Я ранен! У меня кровь!

«Ну вот, наглый мерзавец, и тебе немного досталось».

Но Волков тут же вернулся к своему злобному лакею, который скорее всего и лакеем-то не был, а тот в это время пытался убраться из залы, с трудом при этом переставляя ногу и заливая всё вокруг кровью.

Два шага, и удар в шею сзади прервал его бег. Фон Готт к тому времени, сноровисто работая, как забойщик на бойне, своим клевцом и помогая ему баклером, спокойно и деловито размозжил головы двум лакеям и уже занимался третьим…

«Вот что значит турнирный боец».

А вот Хенрик не без труда отбивался от двух сержантов, у одного из которых было разрублено лицо, и ещё одного очень напористого лакея. Вот туда, туда-то и поспешил Волков и, пользуясь появлением из-за спины, ранил ещё раз уже истекающего кровью сержанта, ткнув меч ему в левую подмышку.

В это мгновение в залу ворвался один из кавалеристов, что оставались во дворе, у него в руке был меч, глаза выпучены, это был тот самый Кляйбер, которого сержант посылал за вёдрами.

— Господин! Господин!.. — заорал было он, но, увидав, что происходит, тут же всё понял и сам кинулся на лакея, что наседал на Хенрика, и несколькими ударами сзади разрубил тому всю голову, а потом и фон Готт и сам генерал пришли Хенрику на помощь и весьма быстро добили израненного сержанта графа, вот только…

Тот самый мерзавец, что убил фон Флюгена, подыхать не захотел и бросился бежать к одной из дверей, что вели из залы в боковые комнаты, Кляйбер и Хенрик бежали за ним, били в спину и по шлему сзади, но подлец был в доспехах, и вреда, видно, те удары ему не причиняли. И, может, Хенрик и Кляйбер пошли бы за беглецом и дальше, за дверь, но Волков окликнул их:

— Хенрик… Не нужно, — он стал озираться, прекрасно понимая, что дело ещё вовсе не закончилось. — Где мой шлем?

— Вот он, генерал, — поднял с ковра его шлем фон Готт, — только подшлемника нет в нём.

— Кляйбер, что там на улице? — сразу интересуется барон.

— Побили наших; я ходил на конюшню, а вышел, так двое наших уже валялись на земле, все сплошь истыканные болтами. Еле живы были, и у сержанта в лице болт был и в ногах, он и говорить не мог, а остальные дрались у привязи, а я сразу к вам побежал.

Могучий оруженосец протягивает генералу шлем.

— Спасибо, фон Готт, — генерал забрал у него шлем и сразу надел на голову; лучше без подшлемника, чем вообще без шлема, тем более его роскошный шлем был оклеен изнутри кожаной полосой. — Хенрик, зарядите пистолеты. А где арбалет, что был при вас?

— Я его при коне оставил, — отозвался тот виновато и начал заряжать пистолеты.

— Кляйбер, взгляни, что там на улице, — продолжает барон, вздохнув; впрочем, не ему было упрекать своих людей, он и сам опростоволосился изрядно. Но его любимый арбалет было жаль.

— Да, генерал, — отвечает кавалерист и направляется к распахнутым дверям, что ведут на балконы.

— Только аккуратно, не получи болт в лицо, как твой сержант, — говорит Волков.

А сам присаживается возле фон Флюгена и закрывает ему глаза.

— Храбрый юноша!

— Это он прикончил здоровяка коннетабля, как только тот достал оружие, — заметил фон Готт. — А я и не увидал того, хотя рядом стоял, я на маркграфиню смотрел.

— Это всё из-за колдовства! — бурчит Хенрик, забивая пулю в ствол пистолета окровавленной рукой. — Я…

Он не успевает договорить, как от дверей кричит Кляйбер:

— А-а, подлюки… Они кидают болты!

И словно в подтверждение его слов, в залу, щёлкнув о косяк двери, влетает болт, залетает в посуду на столе и со звоном разбивает там что-то.

— Дьявол, — рычит генерал. — Кляйбер, не подставляйся там… Ты, что, ранен?

— Нет, господин, — отзывается кавалерист, аккуратно выглядывая в двери снова.

— Фон Готт, поищите всё-таки мой подшлемник.

Он помнит, что на дворе было двенадцать солдат, а с ними теперь ещё и ловкий сволочь-сержант… Двенадцать солдат с алебардами и арбалетами — это не лакеи с тесаками. От этих так просто мечом не отмашешься. Так что подшлемник лучше найти и шлем надеть как следует.

«Двенадцать человек и сержант. Сам граф, видно, ещё тот боец, его можно и не считать, — вспоминает он. И потом оглядывает своих людей. — Трое. Бойцы отменные, что Хенрик, что фон Готт, да и кавалерист не первый день в седле; страха не видно в них, думают, что я знаю, что делать».

И ему действительно нужно было что-то придумывать. Идти во двор, на открытое пространство, к лошадям? Попытаться пробиться к воротам? Там, во дворе, когда они будут у коновязи, в них со всех сторон полетят болты, а к воротам нужно будет пробираться через алебарды.

«Допустим, доспех у них всех, кроме кавалериста, отменный, а у того ноги и бёдра не защищены, пару болтов — и всё, его заколют, а втроём драться с тринадцатью… Переколют всех… Можно, конечно, попытаться, но вот на конях уйти всё равно не дадут. Побьют коней, непременно побьют, постреляют, даже если и удастся подойти с ними к воротам».

Тут фон Готт, перевернувший труп одного из лакеев своим клевцом, вдруг поднимает голову и говорит, прислушиваясь:

— Скулит, что ли, кто-то…

Волков ничего не слышал, но и не запретил оруженосцу проверить прилегающую комнату, откуда лакеи выносили посуду и вино, и тот, едва зайдя в неё, буквально сразу прокричал:

— Сеньор! Тут он!

Тут же из комнаты донёсся не то визг, не то вой, какая-то возня, и вот крепкий оруженосец в забрызганных от крови латах тащит в комнату… пажа Виктора. Да, теперь его одежды не белы, а во многом замараны кровью, его лицо всё в слезах, он не может наступать на левую ногу, чулок на ней полностью бурый от крови.

Каждый выдох его сопровождается стоном и причитаниями:

— Ах… какая это мука… ах… какая это боль…

— Заткнись, уродец… Сразу хотел это сделать, как тебя увидал, — издевается над пажом оруженосец и хлопает мальчишку по белому берету кольчужной рукавицей, а потом хватает его за шиворот и подтаскивает к мёртвому фон Флюгену, — вот, гляди сюда… Это наш боевой товарищ… Он мёртв, из-за тебя…

Хенрик, заканчивающий уже с пистолетами, взводя ключом пружину последнего, смотрит на пажа с ненавистью…

— О… А… — ноги у пажа подкашиваются, он и так толком не стоял, а после удара по голове валится на ковер. — Господа, я не виноват… Господа…

Фон Готт не даёт ему закончить и снова бьёт его по голове сверху.

— А-а-а… — паж хватается за голову. — Господа-а-а…

А едва он утихает, как Волков сразу спрашивает у него:

— Есть ещё выход из замка?

— Выход? — не понимает мальчишка. — Какой выход?

— Дурак, — оруженосец дважды бьёт Виктора по лицу.

Бьёт излишне сильно, паж скулит, закрывается, и барон даже просит оруженосца:

— Фон Готт, полегче… Вы дух из него вышибете! — и, понимая, что у них не так уж много времени, генерал продолжил: — Эй, вы, вы меня слышите? Как вас там? Виктор?

— Да, господин, я вас слышу, — всхлипывает паж. — Господин?

— Есть ли из замка ещё выходы? Ну, чтобы не спускаться во двор.

— Есть… — всхлипывает мальчишка. — Одна дверь ведёт в ущелье за замком, но там нет дороги, там ручей… Камни везде…

— Дверь? А ворота ещё есть? Или ещё какой-нибудь выход?

— Нет, господин, ворот нет, тут везде скалы, ещё… — Виктор вспоминает. — Одна девка бежала из замка через нужный сток, через нужник в стене, в полу, пролезла в дыру, там на стоке не было решётки, но опять же она вылезла в ущелье, там её и схватили на следующий день.

«Ну нет, я не собираюсь сбегать через нужный сток, уже лучше я буду прорубаться к воротам».

И тут неожиданно для генерала заговорил Хенрик; он, вешая пистолетную сумку на грудь, спросил:

— А чашу барону преподносила и вправду маркграфиня? Та красивая женщина, кто она?

— Нет, не маркграфиня, то была госпожа Агнежка… Товарка графини. Их тут только две госпожи было.

— Тоже ведьма? — сразу догадывается старший оруженосец.

— Ведьмы, — подтверждает паж, — они обе ведьмы, да и граф наш известный ведьмак.

— А ты? — встряхивает мальчишку за шиворот фон Готт. — Тоже из этих?

— А-а… — хнычет паж. — Господин, не дёргайте меня так, у меня начинает снова идти кровь, вот… смотрите! — он показывает фон Готту ладони, полностью залитые кровью.

— Отвечай, подлый, ты ведьмак? — оруженосцу плевать на кровь мальчишки.

— Я? — казалось, что паж удивлён. — Я нет! Мне просто уйти было некуда, а так я вам всё расскажу…

Но рассказать всё ему не дал генерал:

— Так если то была не принцесса, а какая-то тварь, то где Её Высочество? Она жива вообще?

— Жива, жива, — радостно сообщает паж. — Тельвисы велели держать её взаперти, она в левом крыле, во флигеле, над конюшнями.

Волков хотел ещё о чём-то его спросить, но тут подал голос кавалерист Кляйбер от двери:

— Господин! Господин! Арбалетчики по стене идут, сюда смотрят, четверо их, не ровён час, кидаться начнут, — и не успел ещё Волков ответить ему, как он снова закричал: — На балкон ещё поднимаются, вижу их, и главный с ними!

Гостиная зала была настолько велика, что людям с алебардами было бы несложно «работать» тут своим страшным оружием, да и арбалетчики весьма хорошо бы чувствовали себя на балконе у двери, простреливая оттуда всю залу через огромные распахнутые двери. Надо было отсюда убираться… Куда-нибудь в узкие коридоры и небольшие комнаты, где у него и его людей сыграло бы преимущество в доспехе, а преимущество врага с древковым оружием сошло бы на нет.

— Фон Готт, захватите красавчика, пусть укажет нам, как выйти к двери, что ведёт из замка. Хенрик, вы за ним, пистолеты держите наготове, Кляйбер, ты в арьергарде, «глаза на затылке».

Вопросов ни у кого не было, и фон Готт схватил пажа за шиворот и встряхнул того, оторвав от ковра; тот заверещал что-то про кровь и что он скоро изойдёт ею, но оруженосец его не слушал и уже тащил пажа к выходу в боковую комнату, что была слева от главных дверей.

Глава 4

Через комнату, в которой было множество столов и столиков, заставленных чистой посудой и блюдами с кушаниями, они прошли один за другим, а фон Готт так и тащил перед собой хромающего и скулящего пажа, время от времени толкая его в ребра и шею окровавленным клевцом и приговаривая:

— Шевелись, крыса, шевелись же, не то прибью.

А тот в секунды, когда ему удавалось не скулить и не жаловаться на боль и вытекающую из него кровь, указывал:

— Вон дверь, ведёт в кухни и пекарни.

Винтовая лестница вела вниз, в пахнувшую стряпнёй темноту, и оруженосец уже потащил туда окровавленного мальчишку, как, сделав несколько шагов, закричал:

— Враг! Враг тут!

И вправду, Волков услыхал голоса, крики снизу, а ещё как бьётся железо о каменные стены лестницы. С алебардами на этой узкой лестнице было непросто.

— Назад! — в ответ ему крикнул генерал. — Фон Готт, слышите? Хенрик, пропустите меня!

Он сам захотел взглянуть, сколько внизу солдат, и протиснулся вперед. Волков, признаться, надеялся, что это опять будут лакеи, но встретил двух злобных солдат в шлемах и кирасах, один был с копьём, другой с алебардой, а позади их ещё подначивал и бородатый корпорал:

— А ну, ребята, накололи его, накололи!

И эти двое… вверх, конечно, им с древковым оружием было лезть неудобно, но они стали остервенело колоть генерала в ноги, в колени пытались ударить, и Волкову приходилось отступать, чтобы какой-то из уколов не стал для врагов удачным. А вот ему дотянуться до них мечом было абсолютно невозможно. Он попытался. Так и отступал он кверху, ступень за ступенью, а те двое лезли за ним, суетились, мешали часто друг другу, били со звоном в ступени или в стены, но, подначиваемые своим корпоралом, что кричал им что-то из-за их спин, настырно двигались вверх.

Генерал знал, что выйдя на площадку у лестницы, когда солдатам придётся выбираться снизу наверх за ним, он тут же ранит их обоих, ну, во всяком случае, одного из них, но пока ему приходилось отступать, отводя мечом самые опасные выпады. Один раз он даже прихватил левой рукой копьё одного из наседавших, но не удержал его, и прежде чем успел рубануть мечом по кисти врага, тот своё оружие у него вырвал; тем не менее барон не сомневался, что расправится с ними, как только лестница закончится, но… Всё вдруг разрешил Хенрик…

Всссх… — зашипело колёсико пистолета почти у самого уха генерала, и над его плечом хлопнул выстрел:

Паххх…

«Болван Хенрик!»

Барон морщится. Конечно же, старшему оруженосцу было неудобно стрелять через плечо генерала вниз, и поэтому в лицо солдату он не попал, а попал тому в шлем.

Грохот выстрела, дым на тёмной лестнице, ругань снизу, но шлем — штука крепкая, пистолетной пулей его не взять.

— Чёрт, Хенрик, бить надо наверняка, — выговаривает оруженосцу барон, — перезаряжаться теперь будете долго, да и зарядов у нас немного…

— Да, генерал, — только и отзывается Хенрик.

Теперь солдаты отстали, но Волкову и его людям пришлось вернуться в залу, в которую уже влетали арбалетные болты с прилегающих балконов и у дверей которой уже громыхали башмаками солдаты, ждущие приказа, чтобы ворваться в залу.

— Кляйбер, — раздражённо рычит генерал самому слабо защищённому из своих людей, который проходил по зале весьма беспечно, — не торчи там у них на виду, не лезь под болты, ещё потом с тобой возиться.

— Я вижу, генерал, — отзывается тот и перебегает к столу уже быстрее.

Сам же барон обернулся к фон Готту, который всё ещё таскал раненого пажа.

— Эй, вы… — окликнул он мальчишку. И указал на ещё одну дверь, что находилась как раз напротив той двери, из которой все только что вышли. — Куда ведёт этот ход?

— Он ведёт в ванные комнаты, — хныкал и на каждом слове нервно вздыхал Виктор. — А ещё там есть лестница на третий этаж и на флигели. И вниз к складам для дров и бочкам с водою.

Всё это было не то… Но что в этой ситуации могло ему подойти? Генерал сомневался, но, аккуратно пройдя к двери и убедившись на собственной кирасе, что арбалетчики на балконах не дремлют, он уточнил:

— А с тех флигелей можно, кажется, пройти по стенам к угловым башням?

— Да, да… — кажется, паж был рад сообщить своим пленителям об этом. Видно, ему тоже было неуютно в помещении, в котором вот-вот разгорится новая схватка. — Точно можно, а из башни можно спуститься во двор.

Он даже и раздумывать не стал, нет… И не потому, что этот вариант ему нравился, а потому, что в большой зале ему точно не хотелось оставаться.

— Фон Готт, туда, — Волков указал на новый вариант отхода.

И крепкий его оруженосец снова потащил пажа вперёд: давай-ка показывай, что тут и где.

А там действительно была ванная комната. И такой красоты Волков не видел даже в лучших купальнях Ланна. Сама ванна была из… стекла. И стояла она на небольшом возвышении, постаменте. А по полу и стенам всякие изразцы с забавными или страшными сюжетами, правда, разглядывать эту красоту времени не было, как и большой и прекрасный витраж, через который в помещение проникал разноцветный свет, и ряды кувшинов, и искусно сделанные медные чаны для омовения, и великолепную кованую печку для подогрева воды. Через всё это великолепие, топая тяжеленными сапогами по драгоценным плиткам, звякая оружием и доспехами, барон и его люди прошли быстро, только оставив на идеально чистом полу купальни редкие капли крови, что всё ещё капали из ноги подскуливающего пажа.

Они стали подниматься по лестнице, теперь сам генерал шёл первым, а уже за ним фон Готт тащил мальчишку, а Хенрик, на ходу перезаряжавший пистолет, шёл после Кляйбера, замыкая колонну. Лестница кончилась, и тогда генерал выглянул наружу: что там? Он сразу заметил, что флигель идёт вдоль крепостной стены, а потом кончается спуском на саму стену, и, пройдя по стене, можно было добраться до угловой башни. Барон отчётливо видел дверь, что вела со стены в башню. Стоя почти на лестнице, с третьего этажа он не видел двора. И никого из солдат врага он не видел.

Но у него не было никаких мыслей насчёт дальнейших своих действий. Волков не очень-то верил, что им дадут выйти на лошадях из замка. А без лошадей им не дали бы далеко уйти. Так что…

«Захватить бы графа с его графиней! Хотя бы графа… Да, это был бы верный способ остаться в живых, — барон представил, с каким удовольствием он поговорил бы с проклятым нечестивцем. — Да где их искать… — и он опять подивился: — Но как этот мерзавец смог меня одурачить⁈ Как искусно заморочил! Как легко он смог заманить меня сюда! Где были мои глаза?».

Он бы ещё стоял и ждал… Да вот только времени им враги давать не собирались.

— Генерал, — сообщил Хенрик, — топают снизу.

— Аккуратней там, Хенрик, эти сволочи настырны; и пистолеты используйте наверняка. Чтобы никаких промахов.

И тогда Волков выходит наконец на деревянный балкон, и так как это последний этаж, сверху балкон покрыт тёсом от дождей. За ним следом тащит пажа фон Готт, и вот теперь-то он увидал солдат графа, что были ниже этажом на другой стороне балкона. То были арбалетчики. Их было трое. И они тоже увидали его и его людей. Во-первых, эти негодяи стали изо всех сил орать всем остальным, что видят его, а во-вторых, естественно, стали через весь двор кидать в них болты. Волкова и его людей прикрывали балконные перила и то, что стрелки были на этаж ниже, но даже это не уберегло барона от попадания. И куда же арбалетчики могли попасть, стреляя снизу? Конечно же, в правую сторону его великолепного шлема.

Казалось бы, что там — арбалетный болт попал в отличный шлем, но у генерала не было подшлемника… И попадание вышло неприятным.

— Паскуда!

Слава богу, коннетабль или сам граф велели развесить павезы по всем стенам, висят такие и тут. Четыре штуки, возле выхода с лестницы. Красивые, старинные. Вот один такой, с архангелом, генерал и снимает со стены. Он был прекрасно знаком с подобной экипировкой, сам в молодости, в ремесле арбалетном, с такими вот щитами хаживал, покупал такие, подгонял по себе ремни и даже просил художников за приличные деньги разрисовывать их по своему вкусу. Вот и теперь сразу разобрался с ремнями… Длинный накинул на шею… В короткие руку левую пока вставлять не стал, павеза просто висела на длинном ремне, её можно было откинуть при надобности за спину, и тогда обе руки у него были бы свободны. Но чуть задержался у стены, подумал… И сначала спрятал в ножны меч, потом поднял с вбитых в стену крючьев весьма солидный штурмовой топор под две руки. Это было хорошее оружие, в нём был баланс — вроде и увесистый, такой при хорошем попадании и шлем проломить сможет, но и не такой тяжёлый, от которого быстро устанешь. Топор… Он предпочёл бы копьё или даже, быть может, хороший протазан, но за неимением на стенах нужного оружия взял топор. Вышедший наверх за ним Кляйбер, не будь дурак, тоже снял со стены большой щит, но оружие оставил себе своё. Видно, привык к своему новомодному, лёгкому мечу с вычурной гардой.

— Генерал, — обратился он к Волкову, разбираясь с ремнями щита, — а как будем выбираться? К лошадям пробьёмся?

Барон осматривал всё вокруг с кислой миной на лице: башни, стены, пристройки, склады… Он и через перила заглянул вниз. Нет, до лошадей добраться возможности у них не было. Уж тогда проще, чтобы не длить муки, стать посреди двора мишенью для арбалетчиков, которые бегают по всем балконам и стенам замка. Но у старого солдата даже в такой, казалось бы, сложной ситуации были мысли как спастись. Опыт есть опыт.

— Мы подожжём этот крысятник, — ответил генерал кавалеристу тихо, чтобы паж не слышал. — Внизу кучи сена, телеги и большая поленница прямо под лестницей, замки на самом деле, неплохо горят… — он, прикрывшись щитом, ещё раз заглянул с балкона вниз. И продолжил удовлетворённо: — А когда это всё займётся, когда побьём их солдат немного, чтобы легче думалось, тогда и будем решать, как уйти; может, придётся тут покуражиться до темноты и уходить уже с нею… В общем, дел у нас… много. Или же нам нужно протянуть пару ночей, пока сюда не подойдёт Брюнхвальд.

Говорил он это спокойно и уверенно, и опытный кавалерист и оба его оруженосца слушали его. Они и так почему-то не сомневались в том, что барон что-нибудь придумает, и, как следствие, Кляйбер говорит радостно:

— Про огонь, господин, вы здорово придумали, подпалим их, а сами запрёмся в башне и пересидим до вечера.

Башни. Ну да… О них-то генерал и думал. На то они строятся в каждом замке, чтобы там можно было запереться от врага. В общем, теперь план у них был.

И когда Волков готовился уже двинуться дальше по балкону в сторону восточной стены, паж вдруг начал причитать ещё больше, видно, совсем упал дух у мальчишки, особенно после того, как на балкон один за другим влетали болты и звонко щёлкали при этом о каменную кладку. Виктор был один среди всех без какого-либо доспеха и без щита, и получать страшный снаряд себе в голову или бок ему вовсе не хотелось.

— Господин барон… Господа… Прошу вас, отпустите меня, я умираю… Я истекаю кровью… Сжа-альтесь… О… Ну, будьте же милосердны, господа-а… Ну господа-а-а…

Это его нытьё скорее раздражало, чем вызывало жалость. Нет, нет… Никакой жалости к этому ублюдку, что служил ведьмам и колдунам, генерал не испытывал, а уж говорить про могучего оруженосца барона и вовсе не было смысла. Паж сильно злил фон Готта, которому приходилось, по сути, таскать его по лестницам, и только распоряжение сеньора останавливало оруженосца от постоянного избиения мальчишки.

— Заткнись, сопливый колдун… Ведьмин прихвостень… Не то выброшу тебя прямо с балкона вниз, на мостовую; не забывай, ублюдок, что мой друг погиб в вашей засаде, и у меня руки чешутся отомстить за него… Понял?

В общем, никто не обратил внимания на вой мальчишки, и Волков продолжил не спеша двигаться вперёд. Но паж не переставал скулить и теперь взывал к нему самому:

— Господин барон, ну господин барон, ну отпустите меня, мне больно ходить… Кровь… Кровь у меня, вы мне ногу прокололи.

— Заткните его, фон Готт! — крикнул барон, подняв щит и аккуратно выглядывая из-за перил вниз: что там? Как там враги? Где они?

Ну и, естественно, оруженосец не упустил случай поквитаться с ноющим пажом. И раз теперь можно… Он, держа мальчишку за шиворот, с размаха шмякнул им о дубовую дверь, что была тут же. Всё тело и особенно голова пажа звучно ударили в крепкое дерево.

— А-а-а! — ещё громче заорал Виктор, — вы разбили мне лоб… А-а-а… Как вы жестоки! О Боже!

И тут же… Волков сначала не заметил этого… в верхней части двери, в зарешеченном окошке, появилось лицо женщины.

— Кто тут? — спросила она с испугом, сама же, склоняя голову то туда, то сюда, через решётку пыталась рассмотреть, что там происходит на балконе. Она увидела и фон Готта, и генерала.

— А вы кто? — в свою очередь не очень-то вежливо спросил фон Готт и тут же встряхнул ноющего пажа. — Да заткнись ты уже!

Тут и Волков отошёл от перил и заглянул в окошко, чтобы увидеть женщину. А та, взглянув на него, ответила с достоинством — ну, насколько естественно было достоинство говорящего через окошко с решёткой:

— Я маркграфиня Винцлау. А вы кто, господа? Вы, как я вижу, не из холопов этих чудовищ Тельвисов.

— Нет, не из холопов… Я барон фон Рабенбург, — представился Волков, разглядывая большие глаза дамы, словно пытаясь угадать: она — не она, — а это мои люди, меня послал мой сеньор герцог Ребенрее, чтобы я нашёл вас, но сейчас, к сожалению, я вынужден уйти… Я попал в колдовскую западню этой нечестивой семейки и хочу вырваться из замка…

— Генерал! — перебив его, кричит Хенрик, что прикрывал их отход на балконе. — Они идут! Я слышу их! Они уже на лестнице!

— Если мне удастся вырваться из замка, Ваше Высочество, — продолжал барон, бросив на оруженосца быстрый взгляд, — через пару дней я вернусь за вами, мой отряд на подходе, — он кивнул женщине и, заметив страх в её глазах, добавил: — Вернусь за вами после, если даст Бог сейчас вырваться отсюда.

Глава 5

Он не успел сдвинуться с места, как она попросила его:

— Барон… Стойте! Стойте… Не оставляйте меня тут, прошу вас, барон! — женщина просила его так проникновенно, что он не смог уйти и снова остановился у двери, а она продолжала: — Прошу вас, барон, возьмите меня с собой, — буквально умоляла она, — мне нельзя тут оставаться, они убили всех, всех людей из моей свиты, всех, кто был со мною, убили… Они хотят передать меня какому-то человеку… Барон, заберите меня с собой. Прошу вас. Прошу вас… Заберите меня с собой…

Волков смотрит на не старую ещё женщину через ржавые прутья решётки, глаза у неё большие и серые, в них мольба… А ещё неподдельный страх. Она несомненно боялась чёртовых колдунов… И в том числе, боялась, кажется, что он сейчас повернётся и уйдёт. Генерал замирает в нерешительности: ну что за бабьи глупости…Ну куда, куда он мог взять её с собой? Куда? Он сам не был уверен, что выберется из замка. Выберется живым. Ну не для того же его сюда заманили и хотели чем-то опоить, чтобы оставлять в живых.

А ещё он торопился.

— Госпожа, мне некуда вас забирать… — и тут Волков неожиданно понимает, что если ему удастся подпалить сено и дрова под балконами, эти высушенные жарой балконы начнут изрядно полыхать, а значит, и господские покои тоже вспыхнут, а после, это уж и сомневаться не нужно, огонь непременно доберётся и до флигелей на всех этажах… Он мельком осматривает всё вокруг и понимает, что даже дверь, которая отгораживает его от дамы, и та сухая… Да, тут всё сгорит. А герцог, в общем то, отправил его сюда спасать эту женщину, вырвать её из лап, как барон уже убедился, у настоящих злодеев-колдунов, и если он её случайно спалит вместе с замком, это вряд ли будет ему записано в подвиг. А уж как обрадуются тому обер-прокурор и епископ Вильбургский…

«Курфюрст будет в бешенстве… Мягко говоря. А мне ещё его поганых родственничков выселять из дворца в Малене». В общем, выбирать-то ему было особо и не из чего, и он неожиданно для всех закончил:

— Но я возьму вас с собой.

— Господь Милосердный! — воскликнула она. — Добрый рыцарь, вы даже и представить не можете, как я вам благодарна… Сорвите замок, а я соберу вещи, — и она быстро отошла от двери.

Замок был очень тяжёл, но сами полосы железа, которые держал он, крепились к полотну двери уже не крепко.

— Фон Готт, помогите мне, — говорит генерал, стараясь воткнуть лезвие секиры между железной полосой и деревом двери.

Оруженосец тут же выпускает пажа — вернее, кидает, как куль, к стене — и начинает помогать генералу своим клевцом, а сам первый раз за всё время службы у Волкова вслух начинает сомневаться в решениях своего командира:

— Уж не будет ли эта знатная дама нам обузой, сеньор?

Волков был немного удивлён тем, что фон Готт высказывает ему здесь свои мысли, тем не менее решил всё разъяснить:

— Во-первых, фон Готт, именно за этой дамой мы сюда и приехали, а во-вторых, — тут барон сделал усилие и всё-таки загнал лезвие топора в щель между деревом и железом достаточно глубоко, чтобы появилась возможность навалиться и вырвать крепления из двери, — вы, что же, хотите, чтобы маркграфиня тут сгорела?

— Нет, сеньор, не хочу… — ответил оруженосец, помогая генералу клевцом. — Тем более… может… если она будет с нами, арбалетчики не так будут кидать в нас свои болты.

— Генерал! — воскликнул Хенрик. Он, стоя у выхода на лестницу, уже держал пистолет наготове в одной руке и меч в другой. — Они рядом!

— Кляйбер, будь при Хенрике, — распоряжается генерал. И тут же обращается к оруженосцу: — Давайте, фон Готт, вместе… Наваливайтесь!

И железная полоса вместе с тяжёлым замком с лязгом упала вниз и повисла на одной петле, что была вбита в косяк. Фон Готт открыл дверь, а там, на пороге, их ждала в простом суконном платье поверх обычной нижней рубашки, с узелком, кажется, из рушника и дорожной флягой в руках сама Клара Кристина Оливия графиня фон Эден маркграфиня Винцлау.

— Госпожа… а что у вас тут? — с нескрываемым удивлением спросил у неё Волков, указывая на увесистый узелок.

— Тут? — женщина подняла поклажу и взглянула на него. — Я подумала, нам придётся бежать, и взяла с собой хлеба, головку молодого сыра, ветчину, всю, что была, и пряник. А тут, — она показала генералу немаленькую, обтянутую кожей дорожную флягу на ремне. — Тут хорошее вино.

На плечи её был накинут плащ, а на груди… На груди — видно, выбилось из-под рубашки во время сборов — у этой совсем не старой и вполне миловидной женщины красовалось распятие.

«Ну, хотелось бы надеяться, что эта уж настоящая маркграфиня Винцлау».

И тут к нему подбегает Кляйбер и почему-то шепчет:

— Господин генерал, они уже здесь!

Волков кивает ему: понял — и говорит:

— Фон Готт, возьмите щит, теперь вы защищаете Её Высочество.

— А этот? — оруженосец указывает клевцом на притихшего пажа, чьё лицо изрядно разбито о дверь и стену.

И генерал лишь небрежно машет рукой… Но не успевает он решить судьбу красивого пажа… как раздаётся пистолетный выстрел:

Паххх…

Крик раздражённый и яростный — значит, попал Хенрик, — а потом и шум схватки, Волков повернул голову и увидал, как и Хенрик и Кляйбер работают мечами, а с лестницы их мечи встречает остриё копья.

«О Господи! Ну хоть что-то, хоть когда-то может пойти так, как я планировал? — Он ещё раз глядит на женщину, которую теперь придётся ещё защищать. А она выглядит готовой на всё. Собранной и, как это не странно… смелой. — И эту ещё придётся таскать с собой! Ну ладно… Подожгу этот ведьминский вертеп, за суматохой постараюсь подобраться к конюшням, а не выйдет если, так запрусь в какой-нибудь башне, дождусь, пока подойдет Брюнхвальд, и помогу ему ворваться сюда, — он снова глядит на женщину, которая ждёт его распоряжений. — Лишь бы её отсюда живой вытащить, иначе герцог просто взбесится! Пресвятая Дева, прошу, храни её от болтов и белого железа!».

— Хенрик! — кричит Волков. — Догоняйте нас!

— Да, генерал! — отвечает тот, даже не взглянув в сторону командира.

А барон продолжает:

— Фон Готт, идём на стену, по ней пойдём к башням, пока не знаю к какой, поглядим, какая будет удобнее… Закройте маркграфиню павезой и сами прячьтесь как следует, не допустите ранения, держитесь чуть поодаль от меня. Они начнут кидать болты, всё должно лететь в меня, а не в вас с нею. Всё, пошли.

— Да, сеньор, — спокойно ответил оруженосец.

Волков сам теперь повесил свой щит себе на левое плечо. Пока они были тут, на третьем этаже и за перилами балкона, им можно было почти не опасаться арбалетных болтов, но теперь им предстояло спуститься с балкона на крепостную стену, а там они будут у всех на виду, у всех… И теперь, когда их местоположение будет известно доподлинно, на них накинутся все люди того подлеца-сержанта, что убил фон Флюгена.

Но делать ему было нечего, так как в эту секунду…

Паххх…

Хенрик разрядил там, у лестницы, и второй пистолет.

«Хоть бы попал!».

И он, ещё раз кинув взгляд на фон Готта, который уже поднял щит, пошёл по балкону к лестнице, что выводила на стену.

За себя он почти не волновался; конечно, в его доспехе были уязвимые места — сгибы, внутренние поверхности бёдер, но в них нужно было ещё попасть. Но это скорее цели для копья или стилета в сильной руке. Арбалетному болту его доспех был не по зубам. Подшлемника у него не было… Но и это можно было бы перенести, если не получать по шлему чем-то тяжёлым.

И едва барон вышел из-под крыши балкона, едва сделал три шага вниз по лестнице, как со всех сторон стали кричать:

— Идут! Вон они! Вон они идут!

И среди мужских голосов генерал отчётливо различал и женские. Он, выглядывая из-за края щита, крутился, смотрел через забрало по сторонам и вдруг понял, что на балконах и на дворе замка много подлого люда, и именно они-то и горланят о его появлении на лестнице. И вот что ещё удивило генерала. Вся замковая челядь была вооружена. У некоторых в руках были настоящие копья, у других топоры, даже дорогие железные вилы, а у одной толстой бабы просто длинный шест. Им она указывала на барона и орала истошно:

— Сержант! Вон они спускаются! У левого флигеля!

И тут же, не успел он сосчитать и до трёх, как ему в левый наголенник щёлкает арбалетный болт.

«Ублюдки, хорошо кладут!».

Он-то за свои ноги не волновался, но у его оруженосцев доспех был попроще, а у Кляйбера голени и вовсе не были защищены, что уж говорить про маркграфиню…

«Ладно, пойду быстрее, пусть фон Готт с женщиной подальше будут, пусть в меня всё летит».

И он ускорил шаг, держа в голове Хенрика.

«Надеюсь, он нас уже догоняет».

И вот генерал на стене, один за другим в него прилетает два болта, нет, они прилетают не в щит, один ударил в бок, в кирасу, чуть ниже подмышки, второй и вовсе в шлем, хотя барон прячет голову. И тут снизу раздаётся:

Вссс-Пуххх…

«Чёрт!»

Ну как не узнать этот милый звук — аркебуза. В общем, чему тут удивляться, мёртвый коннетабль Тельвиса был толковым военным, а сам граф богач, немудрено, что у них имеется самое хорошее оружие. Самое хорошее?

«Лишь бы мушкетов не было!».

Уж мушкетную пулю он получить точно не хотел бы, даже павеза вместе с кирасой не защитили бы его от крупного свинцового шарика, выпущенного с двадцати или даже с тридцати шагов.

И, не обращая внимания на ударившую в зубец стены пулю, барон продолжает идти вперёд, на ходу оглядывая распахнутую дверь ближайшей башни; то была восточная башня южной стены. Через неё он думает пройти к двум башням ворот.

«О, кажется, граф принимает меня всерьёз, ты глянь, всю чернь свою вооружил».

Но как раз это не пугает генерала. Да пусть даже холопов в замке три десятка, они не представляют угрозы, как те вооруженные лакеи в зале. А вот из-за двух солдат с корпоралом, которых он повстречал на лестнице, ему пришлось отступить, те ублюдки знали, как орудовать копьями и алебардами. И он, не желая получить ранения, даже лёгкого, вынужден был отойти. И правильно сделал. Тогда у него ещё даже не было представления, что дальше предпринять.

Но теперь барон уже всё для себя решил и, идя вдоль зубцов стены, готов был встретиться с теми мерзавцами снова. Тем более что в десяти шагах после него, прикрытая большим щитом и корпусом фон Готта, за ним следовала наследница древней и знаменитой фамилии, та, за которую курфюрст Ребенрее и император готовы были вцепиться друг другу в глотки, женщина безусловно храбрая и, надо признаться, достаточно привлекательная. Ну, насколько он мог судить за те мгновения, что видел её в проёме двери. В общем, теперь он точно не мог отступить, пусть на его пути да хоть четверо врагов с копьями и алебардами. Он готов был биться насмерть. Ведь, как говорится, на миру и смерть красна.

Глава 6

И тут он слышит, как снизу зычный и уверенный голос отдаёт команду:

— Гульверт, бери всех своих и на стену, на них… На них. Не пускай их никуда. Давай! Давай!

Волков не смотрит на того, кто это там орёт, он теперь ищет глазами лестницу, что ведёт со двора на стену, и почти сразу находит её у правой от ворот коновязи. Ступеньки, а по ним уже поднимаются люди… Один с копьём, ещё один тоже с копьём, за ним двое с алебардами, и всех их подгоняет, видно, корпорал, сам он тоже с алебардой; итого встретить генерала и его людей на стене хотят пять человек.

Пять человек закроют им проход по стене, и сзади тоже подопрут. Закроют и подопрут, а снизу или с башни, как по мишеням, будут бить арбалетчики и аркебузиры. Сначала побьют Кляйбера, у того и поножей нет, потом Хенрика, он тоже не в полном доспехе, плечи лишь красивой стёганкой закрыты, а голени красивыми сапогами. Любит же он покрасоваться. Да и они с фон Готтом не застрахованы от того, что аркебузная пуля скользнёт под кирасу или пролетит в забрало.

В общем, запечатают вместе с маркграфиней их на стене так, что только прыгать вниз, а там высота в три копья, в доспехе прыгать — ноги ломать. А со сломанной ногой даже от баб с вилами и скалками не отобьёшься. Нет, Волков этого допускать не хочет, он ускоряет шаг и опускает свою красивую павезу, как бы намекая стрелкам: Вот он я, давайте, кидайте всё в меня. И пока он спешит к поднимающимся по лестнице врагам, в него прилетают два болта.

И один бьёт в забрало шлема.

«Вот ублюдки! Гарнизонная шваль, а стрелять умеют! Ладно, Бог с ними, лишь бы ничего не летело в сторону фон Готта и маркграфини».

Первый солдат, взобравшийся на стену, остановился и ждёт остальных, выставив вперед копьё. Заросшая щетиной упитанная морда, крепкий, сволочь, но не дурак, на рожон не лезет. Волков добирается до него. Он хотел оттеснить его щитом к лестнице, загородить им проход или вовсе сбросить со стены. Но храбрый подлец и не думает отступать, он встречает барона двумя выпадами… Всё, как его учили в молодости, первый удар копья он наносит генералу в шлем, что чуть торчит над краем щита, и тут же быстрый удар под щит, целился в пах, мерзавец, но попал в правую поножь. Если шлема едва касается, то вниз бьёт сильно. Нет, таким ударом поножь не пробить, но всё равно это неприятно, ведь жало копья может и соскользнуть по отличному железу… Волков всё равно делает шаг вперёд и, прихватив топор за самый конец, пытается достать мерзавца, бьёт справа налево, целясь чуть выше плеча и желая попасть врагу в шею. Нет… Расстояние большое… Тот отскакивает и в свою очередь наносит всё те же два удара, в шлем и вниз, на этот раз не в пах, а в область колена. Но и на сей раз отличный доспех, что подарил генералу архиепископ, выдерживает попадание. А за спиной солдата, на стене, появляются его товарищи, и вот уже на Волкова нацелено два копья, а над ними висит весьма неприятная пика алебарды. Ну, ждать, пока на стену поднимутся ещё двое, он не собирается.

Нет. Волков поднимает павезу повыше, чтобы полностью закрыть шлем, и плечом вперед с ускорением идёт на сплотившихся в какое-то подобие строя врагов. Идёт на частые удары копий, на удар сверху, удар тяжёлой алебарды через щит, он почти бежит на них, сближается с ними, игнорируя опасность, и, добравшись, щитом ударяется в них, с грохотом и каким-то хрустом, успев ещё снизу и сбоку рубануть одну из попавшихся под его топор ног.

Крики, кровь на кирпичах, и один из врагов просто куда-то девается, а ещё один, падает, не устояв, только тот, что был с алебардой, продолжает бестолково молотить своим опасным оружием, и всё сверху, сверху, через щит, пытается достать до шлема генерала. А тот, лишь подняв павезу повыше, очень хочет зарубить того, который упал, первого, что взобрался на стену, кажется, он самый толковый из этих врагов, но первый удар у барона не выходит, он попадает солдату, который пытается встать, по шлему, но не сильно, вскользь, и поэтому повторяет попытку, замахивается снова… На сей раз удар выходит хороший, тяжёлый, да вот только солдат, не будь дурак, бросив копьё, вскакивает и пытается сбежать, и хороший удар генерала приходится врагу вдогонку, в спину, в кирасу, и, по сути, не причиняет ему вреда. И когда он кинулся прочь, забыв про своё оружие, Волков теперь принялся за того, что был с алебардой. Но этот в одиночку стоять против барона не решился — с трудом парировав два удара топором, он улучил момент и кинулся по лестнице со стены вниз.

И тут барону залетает болт в правую подмышку, но кольчуги под кирасой он не пробивает, и Волков вытаскивает его и небрежно кидает под ноги. Солдаты, те, что поднимались по лестнице на стену, теперь все внизу. На его секире — тёмные, засыхающие на жаре капли. Один из врагов, должно быть, ранен. Жаль, что только один. Впрочем, проход к ближайшей башне открыт, и генерал поворачивает голову назад. Там, закрытая телом оруженосца и большим щитом, стоит женщина. Она глядит на него, и в её глазах генерал находит… Нет, не страх, и намёка на страх в её взоре нет. Изумление? Удивление? Интерес? Или, быть может даже… восхищение? А по стене, спустившись вниз от флигеля, уже бегут сзади к ним Хенрик и Кляйбер, а значит, разглядывать прекрасные глаза принцессы времени у него нет, и он, перехватив поудобнее ремни павезы, молча идёт дальше, к первой на их пути угловой башне.

Дверь в башню была открыта, и он не раздумывая вошёл в неё… И оказался в полутьме, которая встретила его…

Вссс-Пухх…

Яркая вспышка почти перед забралом на мгновение ослепила барона, а удар, сильный удар, одновременно и в челюсть, и в горло, пихнул его, едва не свалив. Он отшатнулся, сделав шаг назад. И ещё один. У него перехватило дыхание, может оттого, что горло болело и было сдавлено болевым спазмом, а может оттого, что в шлеме ему нечем было дышать от терпкого и горького порохового дыма. И, чутьём зверя или старым солдатским чутьём осознав опасность, он машинально делает ещё шаг назад, из башни на стену, на свет. И вовремя: тут же на место, где он только что стоял, обрушивается алебарда. Её топорище пронеслось, едва не коснувшись его плеча, а пика неприятно скрежетнула по каменному полу. И, не найдя его, алебардист кинулся из башни, теперь действуя алебардой как копьём, попытался ударить генерала снизу в бедро. Но тут уже Волков смог среагировать и отвёл удар щитом; едва различая цель, сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и в свою очередь рубанул топором сверху. Куда-то попал, металл звякнул о металл, он ударил ещё раз и ещё, и все три раза тяжёлый топор находил цель, а алебардист из-за сближения с генералом никак не мог снова воспользоваться своим грозным оружием… Решил сбежать и просто кинулся в открытую дверь башни. Тут уже зрение полностью вернулось к Волкову, и он, прикрыв голову павезой, снова шагнул в полумрак башни, и там на сей раз никто его не встретил. Кто-то лишь топал тяжёлыми башмаками на лестнице, убегая вниз. Видно, то был сволочь аркебузир.

Барон и не думал его догонять, он обернулся и махнул фон Готту рукой: давайте сюда, тут безопасно. А за оруженосцем и маркграфиней в башню вбежали и Хенрик с Кляйбером. Они были возбуждены.

— Все целы? — спросил Волков, поднимая забрало.

— Угу, угу, — тяжело дыша, отвечали Кляйбер и Хенрик.

— Я в порядке, — заверила барона маркграфиня. Как-то поспешно, что ли. Барону показалось, что Её Высочество боится быть обузой.

«В порядке так в порядке. Хотя нужно отдать ей должное, для женщины голубых кровей, как и положено, держалась она неплохо!».

А вот фон Готт, кстати, засунувший за пояс свой клевец и теперь держащий в руке обронённое врагом копьё, в свою очередь заметил:

— Сеньор, вам неплохо врезали из аркебузы, я смотрю.

— Что? — не понял Волков.

— У вас горжет пулей смят, — тоже разглядел повреждение в доспехе старший оруженосец. — С правой стороны, где подбородок.

Ах вот почему у него болела челюсть; он трогает горжет: да, даже через перчатку и наощупь чувствуется, как помято отличное железо. Ну а как же иначе? В него из темноты выстрелили практически в упор; чудо, что пуля не пошла на пару пальцев выше.

— Отличный всё-таки это доспех! — восхищается фон Готт.

И он, конечно, прав. Не всякое другое железо выдержит выстрел из аркебузы с двух шагов. И вдруг барон думает, что его нынче ведёт Господь, очень на то похоже… И морок развеял, и руку вражескую с клинком в зале отвёл, вот и от выстрела в упор уберёг…

«Слава Богу, что не мушкет!».

И тут он случайно ловит взгляд принцессы. Та молчит, в кругу мужчин, что заняты войной, жёнам говорить — только дурь свою показывать, хоть и принцесса. Глаза её… не так чтобы видно ему было, он почему-то знает, что сейчас Её Высочество глядит на него. Глядит, молчит и верит.

«Видно, Господь не просто мне её придал. Должен, должен я её вывести из ведьминого дома».

Но стоять тут долго нельзя: мало ли какие ещё сержант колдунов приготовит им ловушки.

— Надо идти. Фон Готт, храните маркграфиню, Хенрик… — тут генерал вспоминает: — Вы, кажется, разрядили оба пистолета, вы там убили кого-нибудь?

— Ранил одного, — бурчит оруженосец невесело.

— Ранил… — повторяет генерал с укоризной. Ему жарко в доспехах под поднимающимся солнцем и хочется хотя бы снять нагревающийся шлем. Но это будет выглядеть как проявление слабости. Нет. И он продолжает: — Ладно, вы с Кляйбером пойдёте в арьергарде, закройтесь щитами, чтобы вас не ранило никого, слышите, раненого тащить не сможем, останавливаться не будем… — он не стал говорить, что от аркебузной пули павеза не защитит, он о том и думать не хотел. — Всё, господа, пошли.

Внизу во дворе были люди, вся замковая челядь так и торчала там, глядя и обсуждая их; сержанта Волков тоже видел, он с парой солдат был на балконе второго этажа. Как раз там он находился неслучайно, оттуда, из покоев, он мог получать указания от своих господ, которые, кстати, на глаза генералу не попадались.

«Прячутся, выродки!».

Видел барон также арбалетчиков, что на балконах деловито заряжали свои арбалеты и спокойно целились в него и его людей. Вернее, в его людей, так как в него они уже болтов не кидали, поняли, что его доспех их оружию не по зубам.

Арбалетчиков насчитал четверых.

«Быстрее нужно убираться от них, рано или поздно попадут кому-нибудь в ногу… Лишь бы маркграфиню не задели, сволочи!».

Так как шли быстро, дошли до приворотной башни, что нависала над подъёмным мостом. Генерал и заглядывать в неё не стал, хотя дверь была радушно распахнута; он торопился, прошёл по стене над воротами, а за ним быстро прошли и его люди. И вот тут, видно, сержант графа решил, что это противоречит его планам, и снова погнал солдат на стену. И опять сам не пошёл. Умный, подлец. Уж очень и генерал, и особенно фон Готт с Хенриком хотели бы с ним встретиться, как говорят в западном королевстве, «буклиер эн буклиер», щитом в щит, лицом к лицу.

Но шестеро солдат, что попытались перехватить их на стене, теперь, после первой попытки, огнём уже не пылали. Они все влезли на стену, выставили вперёд копья и алебарды, перекрывая Волкову и его людям проход, и когда генерал стал напирать, вроде даже и упёрлись, но тут фон Готт, оставив щит и маркграфиню на попечение Хенрика, поспешил к генералу на помощь, встал за его спиной, как положено, спрятался за ним, выдвинув копьё вперед почти на всю его длину, и первым же движением своего опасного оружия, первым же выпадом снизу из-под своего сеньора хорошенько ранил одного из солдат, проткнув ему щиколотку. Раненый заорал и, недолго думая, просто спрыгнул со стены во двор, а остальные стали пятиться по лестнице, лишь отбиваясь от наседающего Волкова, да и корпорал, что был с ними, не сильно-то упорствовал, тоже отходил. И Волков, сгоняя их вниз при помощи топора и почти не получая ударов обратно, был бы рад помощи оруженосца и поблагодарил бы его, но тут…

— Ах! — звонко и немного обиженно вскрикнула принцесса.

«Не дай Бог!».

Стёганка у него под доспехом была мокрая от пота, но тут сердце у барона похолодело. Ему едва дурно не стало от мысли, что маркграфиню могли… ранить? Убить? Лучше бы болт залетел ему в забрало… Он обернулся, пренебрегая отступающими врагами, и зарычал:

— Что там?

— Ничего страшного! — отозвалась принцесса. Она присела и теперь была полностью закрыта щитом. — Это я от неожиданности крикнула. Простите, господа.

Но он словно и не слышал её:

— Хенрик! Что с нею?

— Кажется, болт в юбки залетел! — отвечает тот, довольно бесцеремонно разбираясь с женской одеждой.

— Со мною всё в порядке! — повторила принцесса, выглядывая из-за павезы. — Платье чуть попортилось.

«Неужели они уже и в неё будут стрелять? Да. Тельвисы побоятся выпустить её из замка. Они держали её взаперти против её воли, и теперь, когда принцесса вырвется из плена, так она им мстить будет. Конечно, им лучше её убить, чем отпускать!».

Тут генерал ещё больше взволновался.

— Фон Готт! — ревёт он, не поднимая забрала, но даже с закрытым забралом его люди слышат этот рёв. — Я велел вам быть при маркграфине! Какого дьявола⁈.

— Простите, монсеньор, — бурчит оруженосец.

Но Волкову некогда выслушивать его извинения.

— Храните маркграфиню, — говорит он и двигается дальше; барон прекрасно помнит о том, что у врага, помимо арбалетов, чьи болты путаются в юбках, есть и аркебуза. А посему торчать тут на виду у этих мерзавцев нельзя, — пойдёмте.

Он хотел побыстрее добраться до юго-западной башни, а до неё осталось всего тридцать шагов по стене. Под градом арбалетных болтов и под злобными взглядами обитателей поганого замка, но всего тридцать шагов.

«Господи, храни эту женщину! Дай мне её вытащить отсюда!».

А о себе он даже и не просил Бога.

Глава 7

Но ему удалось пройти оставшиеся шаги до угловой башни, дверь которой не была заперта. Теперь-то, уже наученный, он не кинулся в полумрак помещения очертя голову, а вошёл туда осторожно, ожидая выстрела или удара, но внутри у входа никого не оказалось. А вот входная дверь ему понравилась, она была крепка и изнутри оббита железными полосами. Нужно было проверить, есть ли кто наверху, и он приказал:

— Маркграфиня, прошу вас, останьтесь тут, а вы, фон Готт, поднимитесь наверх. Кляйбер, будь возле принцессы, Хенрик, дверь пока не прикрывайте, но будьте при ней, я пойду спущусь вниз, если там есть кто… Позову.

Но сразу вниз он не пошёл, а проводил взглядом фон Готта, который поднялся наверх, а сам прошёл к выходу, что вёл на западную стену. Он взглянул и увидел на стене лишь одного арбалетчика у следующей, северо-западной башни. Тот поднял арбалет, и тогда барон просто захлопнул дверь на стену и запер её на засов. Хорошая дверь, хороший засов, железный. Теперь он стал спускаться вниз, в саму темноту. Лестница была плохой: старой, трухлявой. Тельвису никто не угрожал, чего же деньги тратить на всякую ерунду. И генералу приходилось спускаться аккуратно. Тем более что шёл он в полумраке, так как чем ниже спускался, тем меньше было в башне света. Да ещё и забрало он поднимать опасался, мало ли… Да и щит держал высоко. Не хотелось ему из темноты получить алебардой по шлему. Так и спустился вниз. А в самом низу… Тут уже мнение генерала о коннетабле графства немного ухудшилось, вместо бочек с военными припасами и провиантом внизу была собрана старая ломаная мебель. Волков нашёл вход, что вел из башни во двор. Он выглянул, обвёл взглядом всю местность, после чего закрыл дверь и запер её на тяжелый засов. Вот теперь генерал был спокоен. Башня была его. А потом, почти в темноте, кое-как оглядел рухлядь, опасаясь, что там мог притаиться какой-нибудь аркебузир. Ломаная мебель, старая посуда, развалившиеся бочки, разбитые сундуки. Никаких аркебузиров там не было, и удовлетворенный генерал стал подниматься наверх. Поднялся и сказал Хенрику, чтобы тот запирал дверь. Только после того, как маркграфиня оказалась в безопасности, он успокоился. Немного успокоился.

— Хенрик, помогите Её Высочеству расположиться тут, у проходов, вниз пусть не спускается, там крысы, вонь и слишком темно. Но там есть какая-то мебель, сходите и посмотрите, что можно выбрать для госпожи.

— Я понял, генерал, — отвечал первый оруженосец.

Волков уже собирался подняться к фон Готту, но тот крикнул сверху сам:

— Сеньор!

— Что? — он уже думал, что сейчас оруженосец скажет, что враг тащится по стенам к башне, но фон Готт объяснил:

— К замку идёт какой-то отряд.

«Какой-то отряд!».

Если бы фон Готт думал, что это люди Волкова, что Брюнхвальд выслал арьергард, то, наверное, так и сказал бы, но оруженосец явно так не считал. И барон поспешил на самый верх башни, на воздух… На солнце.

По раскалённой дороге, по которой час назад приехал он сам, двигались люди. Солдаты. Отряд был маленький — один всадник, видно офицер или сержант, четверо пеших солдат и телега, в которой было ещё двое.

— Идут, — замечает фон Готт, глядя на небольшой отряд. — Откуда только тащатся?

— С ближайшей заставы позвали, — отвечает Волков. Он не говорит, что, вероятно, этот отряд не последний, что и с других застав могут подойти и ещё. Думает, но не говорит.

«Троих-четверых мы поранили. Эти прибывшие перекрывают их потери. Ещё и офицерик какой-то».

Волков поднимает голову к небу. Солнце в зените, жжёт неимоверно. Как он выносил здешнюю жару в доспехе, ещё и дрался всё утро? Он чувствует жажду, но знает, что пить хотят все. А воды в башне нет. Только та фляга, что носит с собой маркграфиня, да и в ней не вода, а вино. Фляга немаленькая, но вина в ней им пятерым хватит утолить жажду лишь один раз. У него, как и у всех его людей, к седлу лошади была приторочена фляга, но теперь… Во дворе нет ни его людей, ни лошадей, на которых они приехали.

Он переходит к другому зубцу башни и заглядывает вниз, во двор. Увиденное его удовлетворяет. Отсюда можно легко будет докинуть факел до тех копен сена, которые сложены у стены. И за которыми начинаются поленницы под навесами.

— Будьте пока тут, фон Готт, — говорит он и спускается вниз, на ходу снимая наконец шлем.

Проходит мимо маркграфини. Хенрик принёс ей какую-то скамеечку, на которой она сидит, разговаривая с оруженосцем. Увидав его, принцесса спрашивает:

— Барон, вы ранены?

— Ранен? — он не понимает её. — Нет.

— Но вас так сильно били, на вас кидались, как псы на кабана, — продолжает женщина.

— Нет, не так уж было всё и страшно.

— Ах вот как… — говорит она, встаёт и протягивает ему флягу. — Вам, кажется, жарко, вот, выпейте.

— Благодарю вас, — он берёт увесистую флягу. — Вино с водой?

— Нет, чистое, — отвечает ему женщина. — И хорошее. У этих нечестивых отличные погреба.

Он делает один большой глоток, второй…

«О Боже… Это прекрасно. Вино даже и нагреться во фляге не успело».

Волков не удержался и сделал ещё один большой глоток. И, закрывая флягу, говорит женщине:

— Ваше Высочество, мой отряд подойдёт сюда нескоро, скорее всего через день или даже через две ночи, и это единственная влага, что у нас есть. Нужно её беречь.

— Я буду беречь её, генерал… — она взяла вино. — Барон, прошу у вас прошения, я позабыла ваше имя, обычно я хорошо запоминаю имена, но тут всё было так неожиданно…

— Рабенбург, — напомнил ей Волков. — Или ещё меня прозывают Эшбахт. То моё поместье.

— Эшбахт! — воскликнула принцесса. — Конечно же, я слышала это имя. Это же вы воевали с восставшими мужиками!

Он едва заметно поклонился ей.

— И, значит, Ребенрее прислал спасать меня настоящего, знаменитого героя, — говорила она.

— И я вынужден продолжить спасение, — он снова поклонился, и маркграфиня тоже ему кивнула.

Волков собрал всех на втором этаже башни, возле лестницы, около скамеечки, на которой сидела принцесса, и начал:

— Сушь стоит изрядная, дрова и сено сухие. Сделаем факел… — он чуть подумал. — Нет, три факела; ты, Кляйбер, поднимешься наверх и скинешь факелы на копну сена у стены, там недалеко, докинешь. Как займётся огонь, и они кинутся его тушить… Эх, жаль, что у нас нет арбалета… Ладно… Они попробуют растащить сено и дрова, пока не загорелись лестницы, я выйду и разгоню их, порежу, кого смогу, а вы, господа, останетесь у двери, будете сторожить мой отход; коли мне отступление попытаются отрезать, так вы, фон Готт, выйдете за мной.

План был простой и понятный и, как все простые планы, вполне выполнимый. Все были согласны с тем, что если удастся поджечь замок, то выскользнуть из него будет легче. И словно опережая мысли своих людей, генерал добавил:

— А если и не получится у нас уйти, так мы поможем полковнику Брюнхвальду взять замок, да и, увидав дым, он всё поймёт и поторопится.

И тут неожиданно для всех вдруг заговорила маркграфиня, она слышала о планах генерала и сказала с жаром, которого от неё никто не ожидал:

— Барон, коли кто-то будет препятствовать вам, так убивайте всех без разбора, в этом доме нет праведных, — и повторила, словно хотела, чтобы её лучше слышали: — Нет здесь праведных.

Оруженосцы оба, да и кавалерист, молчали, на них слова Её Высочества, кажется, произвели впечатление. И отвечать пришлось генералу:

— Непременно, добрая госпожа. Я так и буду делать, — и пока его люди ещё находились под впечатлением от слов маркграфини, он продолжил: — Господа, делаем факелы, — и потом добавил: — Кляйбер, тебе драться не придётся, дай-ка мне свой подшлемник.

Конечно же, кавалерист генералу отказать не смог. Потом они отправили фон Готта наверх, а все вместе спустились вниз; там, кроме ломаной мебели, было много всякого хлама: гнилые и влажные гобелены, заскорузлые стёртые ковры, битые кувшины и стеклянные фужеры с отколотыми ножками. Материал и палки для факелов были готовы, правда, пропитать тряпки было нечем, но они все согласились с тем, что сено загорится даже от тлеющих факелов, если те, пока летят, и потухнут.

— Заполыхает, уж не извольте беспокоиться, господин, — мастеря факелы, обещал Кляйбер, — вон жарища какая.

Волков, в общем-то, и не беспокоился; он уже примерил влажный подшлемник кавалериста и стал готовиться. Доспех у него, конечно, был отличный, а солдаты Тельвисов… Обычная охрана замка, что и не воевала никогда толком. Но всё равно… Их будет многовато для одного. А ещё, помимо арбалетов, у них есть аркебуза, и один раз подлецу аркебузиру почти удалось закинуть пулю ему за доспех.

Разжигать огонь пришлось при помощи пороха и пистолета. Другого способа развести огонь у них не было. Ветошь под щепками присыпали порохом, а искру высекло колесцо механизма.

— Хенрик, не забудьте потом зарядить пистолет, — напомнил оруженосцу барон, видя, как разгорается огонь.

— Не забуду, генерал, — обещал ему оруженосец.

Когда факелы начали разгораться, Волков приказал Хенрику и фон Готту спуститься вниз, к главной двери башни, а сам пошёл с Кляйбером наверх.

А там солнце стало ещё жарче, в доспехах и стёганке, казалось, было невыносимо, но он не один год провёл на южных войнах, а там зной был делом обычным… Правда, тогда он был молод, и силы его казались ему беспредельными.

— Ну, Кляйбер, — генерал оглядел двор, дворню, что пряталась в тень, арбалетчиков, что торчали на лестницах и стенах замка. — Попадёшь на сено?

— Да чего же не попасть-то? — размахивая факелами, чтобы получше разгорелись, отвечал кавалерист. — Вон они, стожки, только кинь…

Волков ещё раз оглядел двор, прикинул, откуда в него будут стрелять арбалетчики, как из-под лестниц к нему пойдут солдаты, гонимые сержантом. Он поправил шлем:

«Ну, теперь хоть подшлемник есть».

Генерал выглядывает из-за зубца стены и продолжает рассматривать двор замка; он надеется, что увидит самого графа, вот уж с кем он точно хотел бы встретиться, но это скорее мечты, чем надежды. Граф со своими ведьмами, возможно, сейчас смотрит на него в одно из окон, выглядывает из-за стены. А внизу, в тени под лестницей, весьма беспечно уселся на бочку солдат с алебардой.

Прекрасная цель, вот только нет у него арбалета. А солнце всё жарче, и в доспехе ему, под многими слоями железа и тканей, скоро будет просто невыносимо. А сейчас ему придётся выйти из башни и попотеть.

«Может, фон Готта послать?».

Да нет, конечно, барон никого посылать на такое опасное дело не будет, оруженосец отличный боец, но все свои навыки он получил в поединках, на турнирах, в общем, не в бою. Ну, почти все. Там, во дворе, потребуется человек с опытом, с настоящим опытом. Да и доспех у фон Готта не чета доспеху архиепископскому. А солнце жарит и жарит, генералу уже снова хочется пить. Он поворочается к кавалеристу.

— Ну что? Ты готов?

— Так чего же… Только приказа и жду! — отвечает Кляйбер, показывая горящие факелы, огонь которых в свете яркого солнца можно угадать скорее по струящемуся вверх дрожащему воздуху, чем по цвету и пламени. Волков хочет убедиться, что сено начнёт гореть прежде, чем он выйдет из башни во двор; его появление должно стать неожиданным, и поэтому он говорит:

— Ну, кидай тогда! — и когда, замахнувшись, кавалерист высовывает голову из-за стены, он ловит его за плечо, тянет обратно. — Да тише ты, куда лезешь-то, болт хочешь лицом поймать?

— Понял, понял… — теперь Кляйбер выглядывает быстро и сразу кидает вниз факел. И снова смотрит вниз. Волков делает то же самое, но со своей стороны зубца.

Это было нетрудное дело, факел падает почти на середину копны. Но несколько мгновений он кажется потухшим. Просто лежит себе на сене палка, и всё. Но пока ещё в кирпич рядом с его головой не прилетел болт, сухо щёлкнув о камень, генерал заметил тонкие белые нитки, что потянулись от факела. Теперь Волков не сомневается, что в сухом сене, в такую жару, огонь непременно разгорится:

«Ну что ж… Бог за нас».

— Кидай другие. А как заметят, как побегут тушить, так крикнешь мне вниз, — говорит он и начинает спускаться.

Теперь пришло время дела. Жара — забыть про неё, усталость — забыть, всё забыть… Главное — выйти и не дать холопам колдунов потушить разгорающийся пожар. Он быстрым шагом спускается вниз и видит маркграфиню, которая послушно сидит на своей скамеечке рядом с пятном света, что падает сверху; он кидает на неё быстрый взгляд и замечает, что она осеняет его святым знамением и негромко говорит:

— Да хранит вас Пресвятая дева, доблестный рыцарь.

Он в ответ лишь кивает ей, не до учтивости сейчас.

Глава 8

Щит, стилет, меч, топор. И ещё такой нужный в деле подшлемник.

Волков было взял уже из рук фон Готта копьё. Отличное и простое оружие, которым он вполне хорошо владел. Вот только… Чтобы как следует работать копьём, его лучше держать в двух руках. А это значит остаться без щита. Нет, щит ему был необходим. И он возвратил копьё оруженосцу.

Странное дело, он совсем не чувствовал волнения, прекрасно понимая, что как только он выйдет из двери башни, на него накинется множество врагов, в него полетят болты и аркебузные пули. Нет, нет… Волков не пренебрегал опасностью, опасность была вовсе не эфемерной, так как броня вовсе не гарантировала ему магической неуязвимости. Барон знал, что в любой момент, как только выйдет во двор, может пропустить удар копья в пах, в забрало или в колено сзади, мог пропустить сильный удар алебардой или простой дубиной по шлему, его могли запросто свалить с ног и, навалившись толпой сверху, загнать ему кинжалы под шлем и под кирасу, так что опасность была вполне себе явной, и он прекрасно её осознавал. Волков не бравировал перед своими молодыми оруженосцами. Нет, это ни к чему, они и так считали его храбрецом, как и все те, кого он водил в бой… Барон и вправду не волновался. Скорее он был немного раздражён. Ему было жарко в броне, ему хотелось пить и очень не хотелось выходить из башни. Но осознание того, что всё равно это придётся сделать, вызывало в нём досаду и злость на тех людей, из-за которых всё это произошло. Он был зол и на господ Тельвисов, и на их проклятого сержанта, что убил фон Флюгена, и на его людей, и на дворню… И это его раздражение выливалось в желание всех их… наказать. И слова маркграфини «Нет среди них праведных» только усиливали это его желание. Может, поэтому он поигрывал топором, стоя у двери, и думал:

«Берегитесь, твари, берегитесь! Никому в этом колдовском доме пощады не будет!».

Но думы думами, чувства чувствами, а отдавать последние распоряжения, стоя перед выходом в полумраке, он не забывал:

— Дверь широко не распахивайте, как отойду. Прикройте и оставьте узкий проход… Хенрик, пистолеты заряжены?

— Да, генерал!

— Умоляю вас, не промахивайтесь больше. Как я вернусь, они полезут за мною в двери, так вы не спешите, бейте наверняка. Станьте сразу у стены, у косяка. Будьте холодны, чтобы два выстрела — два раненых, никак не меньше. В морды, в шеи стреляйте или в ляжки, куда угодно, но не в железо.

— Я понял, генерал, — отвечал ему первый оруженосец.

— Фон Готт… Это хорошо, что вы подобрали копьё, теперь ему время. Хенрик встанет у косяка, а вы смотрите за дверью…

Но договорить генерал не успел, а фон Готт не успел обещать ему выполнить его распоряжения, так как сверху заорал Кляйбер:

— Господин, сено пылает! Оба стога горят! Сейчас и дрова… — он прерывается. — Дрова вот-вот возьмутся. Дворовые побежали сено растаскивать, вёдра несут!

— Открывайте, фон Готт, — приказывает Волков, поправляя свой большой щит на плече.

— Да, генерал… — откликается оруженосец, и почти сразу лязгает тяжёлый засов.

И тут сверху он слышит голос… Это голос взволнованной женщины.

— Барон, прошу вас, будьте осторожны.

— Разумеется, Ваше Высочество, — отвечал генерал учтиво в сторону её голоса, он видел только её контур на фоне света, что проникал сверху. — Я просто не имею права излишне рисковать, пока вы находитесь в опасности.

Дверь тем временем открылась и яркий свет проник в башню, а Волков, захлопнув забрало, шагнул во двор замка. И солнца там было столько, что даже через забрало оно заставило его на секунду зажмуриться.

«Господи! Как светло-то после башни, — подумал генерал, а едва его глаза привыкли к свету, он подумал другое: — А холопов-то тут сколько!».

И первым же движением, ударом щита, он валит какую-то хлипкую бабёнку с граблями на мостовую двора.

И дальше просто начинает крушить всё и всех, что попадаются под руку: крупная баба с деревянными вилами получает обухом топора снизу в челюсть… Мужик, тоже с вилами, отворачиваясь от пламени, пытается убрать от огня ещё не загоревшееся сено… Барон бьёт его в колено. Ещё один несёт два ведра воды от колодца и не видит генерала. Волков рубит ему левую руку, и дальше, дальше… Всех, кто попадается ему под топор.

«Нет праведных в этом доме!».

Правда, бьёт не насмерть, ранит и калечит, а уже баб бьёт и вовсе не в силу, а скорее для острастки, чтобы не смели лезть в дела мужские. В общем, резать баб и холопов рыцарю, конечно, не к лицу, только по надобности он это делает. А вот налетевшего на него солдата, видно из только что прибывших, он уже не милует. Дурак был молод, наверное, от азарта позабыл, чему учат в воинском ремесле с самого начала, кинулся на него в одиночку. А Волков просто встречает выпад его копья щитом, тут же молниеносно сокращает дистанцию и из-под щита рубит ему не защищённую железом голень. Солдат заорал и склонился, потянулся к ране рукой, вот тут барон нанёс ему второй страшный удар сверху в открытую шею. Молодому солдату, да в одиночку, кинуться на старика, что провёл в войнах всю свою жизнь — смерть верная и быстрая. Так оно и вышло, это видели все. Особенно хорошо всё видела дворня графа Тельвиса, и она, на радость барону, бросая вёдра и вилы, стала разбегаться с криками; даже те, кто уже был покалечен и поранен бароном, ковыляли и уползали от него, оставляя на камнях чёрные полосы от моментально высыхающей крови. И барону то в радость, ведь теперь было охвачено огнём всё сложенное у западной стены сено; и поленницы, что были к нему поближе, все тоже уже горели. А то, что рядом с ним, ударившись о камень мостовой, отлетел в сторону арбалетный болт, так это ничего, ничего… К этому он был готов.

«Ну вот… Разбежались».

Генерал оглядел мостовую в крови и распластанного, ещё шевелящегося, умирающего солдата. Потом обернулся на пламя, разгорающееся за его спиной.

«Красота! Пламя всё выше!».

Но он знал, что это только начало. Сейчас враг придёт в себя после его неожиданного появления и кинется на него, кинется изо всех сил, так как понимает, что стоит на кону. А на кону-то стоит весь замок, и если не потушить уже горящие поленницы, через пару минут загорятся и отличные дубовые лестницы и балконы, запылают быстро, они ведь тоже сухие, и с ними начнут гореть и покои господ, флигели и всё, что только есть вокруг.

И что же? Конечно же, он ни на секунду не ошибся. Зазвенел горн. Протяжно и знакомо. И сигнал этот Волков, конечно, знал. Горн ревел:

«К оружию! К оружию!».

И побежали к нему, побежали солдаты, которых оказалось больше, чем он рассчитывал. А пройдя по балкону второго этажа, начал спускаться к нему и тот сволочной сержант с парой людей — как надеялся барон, последний из военных руководителей графа. Но у него горна не было, и Волков подумал, что в горн дул сам граф Тельвис. Или кто-то ещё…

Даже арбалетчики, и те спускались со своих балконов, неслись вниз, полагая, что, уменьшив дистанцию, смогут наконец поразить его слабозащищённые места.

Пламя разгоралось, а враги сползались к нему отовсюду, и теперь рассчитывать, что они, как молодой солдат, будут кидаться на него поодиночке, не приходилось. Злобные лица товарищей убитого вовсе не означали, что они дурни, эти люди собиралась драться со знанием дела, сплочённо и вместе, и было их шестеро… Шестеро, не считая сержанта и корпорала и не считая арбалетчиков и аркебузира. Алебарды, копья… Никаких тебе тесаков и мечей, это было то оружие, которое при хорошем прямом попадании может пробить и шлем, и кирасу.

И они шли это сделать, огонь-то разгорался, сено уже полыхало под стеною, и дрова в конце поленницы, и навес над ними занимался. Нет, люди графа Тельвиса всё отлично понимали. И валявшийся у ног барона солдат, их товарищ, врагов вовсе не пугал. А может даже, ещё и раззадоривал. Барон оглядел солдат, что выходили против него — лица серьёзные, понимали, с кем имеют дело, а теперь и сам генерал их оценил. И, чуть отодвинув щит, свой большой топор он засунул себе за спину, за пояс, а из ножен вытащил меч. У солдат, почти у всех, были открыты ноги. Да и руки защищены лишь рукавами стёганок, для отлично отточенного меча то была преграда небольшая. А меч легче топора, а значит, и быстрее. Да, с мечом ему было проще. Эфес такой знакомый, так хорошо ложился в перчатку…

«Ну, что же вы не начинаете… Дрова то уже горят, скоро и навес загорится!».

И они, словно услыхав его, начали. И начали дружно. Полезли с копьями. Стали наседать, нанося удары, но стараясь держаться от него подальше, взяв копья и алебарды за самые концы.

Выпад, удар, отскок. Выпад, удар, отскок. Удары точные, и Волкову сразу стало ещё жарче, так как пришлось ему наконец пошевелиться, пришлось принимать их на щит и отводить мечом.

А сержант сам вперёд не лез, он только отдавал приказания:

— Арбалеты! В забрало ему! Подходите ближе и кидайте всё в забрало или в колени! А вы, Гуно, налегайте уже, ну… Не тяните! Какого чёрта прыгаете там, воткните ему копьё в мошонку.

Они обходили его почти со всех сторон, и пару раз он не успевал среагировать на выпады — доспех выручал. Волков отступил… Всего пару шагов назад, спиной к пламени, которое должно было спасти от внезапных выпадов с боков, которые он почти не видел.

«Ничего, ничего, пламя уже жрёт навесы над поленницей».

А тут ещё и арбалетные болты полетели. Сказал же сержант бить в забрало, первый туда и прилетел.

Щёлк…

Слава богу, в прорезь не залетел, а второй в «лоб» попал.

Щёлк…

На болты он внимания не обращает. Да и не уследит он за арбалетчиками. Пусть попробуют ещё попасть в забрало, да так, чтобы болт хоть наконечником пролез внутрь, а вот эти с копьями… Да, кололи опасно; те, что с фронта, всё норовят, как сержант велел, в пах уколоть, бьют с силой, также метят под латный подол, верх барда желают проколоть, и не без труда он отводит эти опасные выпады, благо щит большой, вот только всё время низко его держать ему нельзя. Один, подлый, так ударил в забрало копьём, что Волкову пришлось шаг назад сделать, чтобы не упасть.

А те, что с боков зашли, те колют в колени, пытаются ударить под кирасу в подмышку, слава Богу, железо держит… Держит… Один подлец с алебардой зашёл слева и сзади, жара от огня не боясь, и стал стараться рубануть Волкова посильнее. Просто обрушивая своё оружие на генерала сверху. То рубанёт, то уколет, и ведь попал один раз сильно, до шлема добрался, пришлось на него обратить внимание, сделать в его сторону выпад и мечом почти дотянуться до морды наглеца, тот отпрянул, вспомнил про осторожность. А как иначе, ведь не останови такого, ведь и ещё раз попадёт. Отогнав солдата с алебардой, генерал быстро оборачивается назад: навесы над дровами тоже горят, по лестнице уже дым идёт… Вот только по стене и по балкону бегут к ней холопы с вёдрами воды. Льют на навес сверху. Тушат, сволочи. Но так им долго воду таскать придётся, с навеса они огонь сбивают, да вот на дрова вода не попадает, и те разгораются всё сильнее. И сержант от этого орёт на своих людей ещё громче:

— Да не стойте вы, олухи, навалитесь!.. Только вместе, вместе!.. Гоните его, заталкивайте в огонь!

И те, подгоняемые, наваливаются, удары сыплются на Волкова с трёх сторон, солдаты стараются, арбалетчики за их спинами появились, заряжают арбалеты и подходят и кидают болты с пяти шагов, и всё в шлем, в шлем… А самый наглый подошел ещё ближе и кинул болт, пришлось от него щит выше поднять, так ведь сразу получил удар копья снизу, чудом цел остался, едва не проскользнул наконечник под левый поножь, едва не проткнул бедро. А наглый арбалетчик прямо за спиной копейщика с седою щетиной и в старом шлеме нагнулся и стал натягивать тетиву своего оружия буквально в четырёх шагах от Волкова, и вот тут уже барон раздумывать не стал.

«Оборзели, сволочи, страха совсем не ведают!».

И он, отведя очередной удар алебардой слева, кидается на копейщика в старом шлеме, уже не обращая внимания на всех остальных, а тот, в свою очередь, дважды пытаясь достать его встречными ударами, отскакивает назад и налетает спиной как раз на того арбалетчика, что перезаряжает своё оружие. И вот тут-то уже генерал, пользуясь их общим замешательством, и отвечает за все попадания. Меч — оружие лёгкое. Он легко колет копейщика в низ живота под кирасу, тот успевает отбить удар древком копья, но вот на укол в лицо у него уже среагировать не вышло. Удар-то был не сильный, тычок скорее. И отточенное лезвие проскальзывает по левой скуле под шлем, под подшлемник, до уха, едва не выбивая копейщику глаз. Быстрое движение туда-обратно, копейщик машинально хватается за лицо, он даже не орёт от боли, и на сей раз Волков уже не колет, а рубит… Быстрый взмах, и раз… Рубит ему руку, кисть, пальцы руки, что ещё сжимают древко копья, небритый орёт и снова отпрыгивает назад, на сей раз чуть не сбивая с ног арбалетчика, а генерал делает выпад на правую ногу и длинным уколом дотягивается и до того, протыкая стёганку и на целый палец загоняя меч арбалетчику в бок под бригантину. Тот роняет болт на землю и, припрыгивая, кидается подальше от Волкова, причитая что-то. Все остальные солдаты со всех сторон кинулись на барона, и он сразу пропускает несколько ударов и копьями, и алебардами, и один из уколов, в правый «локоть», попадает как раз между пластин доспеха. Он едва не роняет меч; кольчуга выдержала, кажется, но укол вышел для него весьма чувствительный. И он рад, что враги при его отходе к стене перестали наседать, стали оборачиваться на своих раненых товарищей, дали ему секундную передышку… Хотя передышка та была весьма условной. Волкову было жарко, за спиной вовсю пылало сено, уже полыхала половина поленницы, он задыхался от жары, ему не хватало воздуха и очень, очень хотелось поднять забрало, чтобы вдохнуть полной грудью, а уж как ему хотелось воды… Но он снова слышал злобный ор сержанта, который перегнулся через перила балкона:

— Чего встали, бараны, ждёте, пока всё сгорит⁈ Навалитесь, навалитесь, бездельники, вперёд!..

И солдаты снова выставили копья и алебарды вперед и пошли на генерала.

«Фу, жара какая! — а ещё он думал об аркебузире: — А чего эта сволочь не стреляет больше? Где он вообще есть?».

И снова закрывая свой пах от очередного укола копья, он вдруг увидал, как из конюшен выходят в помощь солдатам ещё два человека, один почти бежит к своим товарищам, а второй… Второй бежать не может, так как велик не по-человечески.

Глава 9

Он идёт, переваливаясь с боку на бок. Шлем на голове похож на перевёрнутый чан, из которого убегает розовое тесто. А кольчуга на нём… с каких-то былинных воинов, она длинная, до колен, пузо перетянуто широким поясом, а на шее у него мощный горжет, его могучие лапищи в боевых рукавицах сжимают гигантскую глефу, скорее даже большой тесак, притороченный к какой-то оглобле. И несмотря на то, что бежать, кажется, он не мог, шёл этот великан к Волкову довольно быстро.

— Допельманн! Допельманн! — кричали холопы, которые наблюдали за схваткой, когда великан появился во дворе. А какой-то мальчишка заорал с верхних балконов что есть силы, переходя на визг: — Допельманн, размозжи башку этому выродку! Размозжи! Размозжи!

«Не Виктор ли это?».

Ну и, естественно, то ли эти окрики, то ли появление такой подмоги солдат, что собрались вокруг барона, воодушевили, и они кинулись на него с новым усердием, с новой яростью. И теперь ему приходилось уже изо всех сил стараться, чтобы не пропустить укол копья или удар алебарды, да и сержант продолжал орать с балкона:

— В ноги ему бейте! В ноги!

И вправду его стали разить в ноги, и в наголенники прилетали удары, и в поножи, и Волкову приходилось всё время двигаться, всё время перемещаться; правда, он улучил момент и уколол одного из самых рьяных солдат в лицо, под правый глаз, но удар был несильный, и солдат из схватки не вышел, а лишь утёр кровь и снова кинулся на генерала. И опять попытался ударить копьём под щит.

В ноги… А вот подошедший великан, который оказался на голову выше генерала, в ноги его бить не стал, а, рьяно растолкав пузом своих товарищей, подошёл к Волкову и, просто размахнувшись, ударил его своею глефой сверху вниз. Ударчик-то был незатейливый, размашистый, а посему и медленный, и, казалось бы, такого удара легко было избежать, но в тот момент Волков как раз уклонялся от одного из уколов, а от незатейливого рубящего удара решил просто прикрыться павезой. И тут же об этом пожалел… Удар вышел такой мощный, что клинок вошёл в верхний край щита на всю ширину… И застрял в нём. И великан, конечно, что есть силы дёрнул своё оружие на себя, едва не сорвав щит с руки барона. Тому чудом удалось удержать павезу, и тогда здоровяк снова дёрнул застрявшую в щите глефу и вытащил её из щита, чуть не свалив генерала с ног этим рывком, и тут один из солдат, что был справа, весьма точно уколол его прямо как раз меж застёжками в бок под кирасу, чуть сзади. Умудрился же, подлец!

И пика проникла в щель меж «грудью» и «спиной». Вклинилась неглубоко, но… Хорошо, что укол был несильный и пика алебарды кольчугу проколоть не смогла, хотя сам укол генерал прочувствовал со всеми полагающимися прелестями, и спазм от боли заставил его чуть согнуться; и это… Враги это увидели, и, конечно же, с прежним задором кинулись на него со всех сторон. И только тут, первый раз за всё время схватки, Волков бросил взгляд на спасительную дверь в башню. Да, она была приоткрыта, и теперь, словно в подтверждение его мыслей об отступлении, великан снова бьёт его, так же рубит бестолково, но очень сильно; на сей раз, правда, барон придал щиту правильный угол, и глефа врага соскользнула в сторону. Стога сена тем временем уже начали догорать, дрова горели, а с полыхающего над ними навеса языки пламени уже перекинулись на лестницу и балкон второго этажа.

В общем, он решил отступать к башне — дело-то практически сделано — и, развернувшись, немного попятился. Вернее, стал отступать правым боком назад, подставляя под атаки врагов щит. Теперь ему было даже полегче, он шёл близко к огню, и за левую руку втиснуться между ним и пламенем никто и не пытался, а значит, фронт для генерала несколько сузился, и перед ним, по сути, хозяйничал великан; он своею тушей мешал всем остальным врагам, но на него же барон тратил почти всё своё внимание. Очень, очень не хотелось Волкову пропустить удар его огромной глефы по шлему. Или даже по плечу. А размахивал ею великан монотонно, но неутомимо.

Замах — удар… Волков, отбив одно из копий, уходит…

Замах — удар… Барон принимает удар на щит и даже пытается нанести врагу ответный удар, делает выпад, но получает укол копья… Опасный укол в правый наплечник, и снова собирается… Отбивает ещё пару копий от себя, и тут же снова…

Замах — удар… Дышать… Просто хочется подышать. Остановиться и набрать полной грудью воздуха. Гарь, жар, пот, стекающий из-под промокшего подшлемника прямо на глаза, но у него нет времени даже моргнуть. Справа снова жалят и жалят копья… А с фронта…

Замах — удар… Проклятый великан, когда же ты хоть чуть-чуть устанешь!

— Не дайте ему уйти! — орёт сержант; он уже спускается с балкона. Он бы и сам принял участие в схватке, ему очень хочется, но сержант сильно хромает.

А генералу не до его хромоты, он, тяжело дыша и отбиваясь от наседающих врагов, выбирает мгновение, чтобы бросить взгляд на башню: близко ли дверь?

И дверь уже и вправду близка. Семь, может восемь шагов. Но их нужно ещё пройти.

Сержант орёт, и солдаты заходят к нему справа, наседают оттуда, где нет щита, но больше мешают друг другу, и ему кое-как удаётся отмахиваться от них мечом, отпугивать и тут же уклоняться от ударов глефы — и отступать, отступать мелкими шагами к такой близкой уже двери.

— Не пускайте его к башне! — орёт, надрывая связки, сержант. — Бараны, отсекайте его, отсекайте от неё. Не стой, Гверин, не стой, сволочь, руби его!

И солдаты, слушаясь своего командира, с новой силой кидались на Волкова. А великан продолжал и продолжал монотонными ударами размалывать ему щит. У барона уже и рука устала, щит сам по себе не лёгкий, а тут попробуй его опусти, хоть на секунду. Но что было хуже всего… Пот, пот стал заливать ему глаза, ему хотя бы проморгаться, но у него даже на это нет времени, удары сыплются градом, он уже и не на все успевает реагировать, а некоторые из них весьма болезненны… И тут что-то острое бьёт его прямо в переносицу. Волков даже не понимает, как он это пропустил…

Он не знает, что это, думает, что ему пробили забрало, и кусок железа прорезал кожу. Из-за этого ему стало видно ещё хуже. Но…

Он уже в трёх шагах от приоткрытой двери. Осталось только увернуться от очередного удара глефы и, уже не думая ни о чём, почти напролом, щитом проложить себе путь через копья пары солдат, которые закрывают ему дорогу…

Он так и делает. Отскочив от глефы, он кидается на солдат, и один отпрыгивает от его замаха… А вот второй оказался храбрец! Солдат не испугался и умудрился схватить генерала за правую руку, не давая её поднять; повис, сволочь, и орёт:

— Помогайте! Держу его!

Барон отталкивает его щитом с большим трудом, но его тут же за край щита хватает второй солдат…

Начинает орать, звать на помощь, не отрываясь от Волкова… Барон через пот на глазах едва может разглядеть бок и руку этого солдата. А у того ниже кирасы из брюха торчит наконечник копья, окровавленный, почти чёрный, и тут же копье скрывается в чреве, быстро ныряя внутрь и оставляя на своем месте лишь чёрную кровь на грязной одежде. У солдата подкашиваются ноги, и он, роняя свое оружие, падает на мостовую двора. И тут генерал слышит знакомый голос совсем рядом:

— Сюда, сеньор! Сюда…

Это чуть грубоватый голос фон Готта, и Волков пятится на него, стараясь отбивать удары и выпады, а потом, улучив момент, просто поворачивается и кидается в башню.

— За ним! — истошно орёт сержант. — Дверь… Допельманн, держи дверь!

И великан действительно втискивается в проём прежде, чем Хенрик успевает закрыть дверь; он бьёт оруженосца своей гигантской глефой, но ему мешает дверь, и удар у него не выходит, он лишь отталкивает оруженосца, и тот в ответ стреляет в него из пистолета… Уж неизвестно, куда попала пуля и причинила ли она ему вред, но великан замешкался в проёме, и на него с копьём кинулся фон Готт. Сильный молодой человек чуть присел и загнал копьё в кольчугу противнику, в живот над поясом, вот только сам при этом получил тяжелый удар глефы прямо по шлему, и удар потряс его; он выпустил копьё, сделал шаг назад… и получил ещё один удар вскользь со шлема на плечо, и тут уже к нему на помощь поспешил генерал. Он двумя уколами попытался поразить огромного бойца, но один укол пришёлся в горжет, а второй не смог проткнуть кольчугу, и тогда Волков бросил ему меч в лицо, а пока здоровяк уворачивался, барон выхватил из-за пояса топор и, сначала держа его одной рукой, ударил по шлему великана, а потом, отбросив щит и быстро взяв оружие двумя руками, повторил удар, и вот этот-то удар у него получился. Допельманн выронил огромное оружие из своих огромных рук и замер, и тогда Волков ударил ещё раз, и на этот раз приложил все силы, которые у него оставались. Великан стал оседать, и четвёртый удар топора пришёлся ему по плечу, а не по шлему. А тут ещё один солдат хотел было влезть в башню. Он ударил Хенрика — который всё это время пытался запереть дверь, — алебардой, оттолкнул его и полез в проход, но старший оруженосец выхватил из сумки второй пистолет и выстрелил в него, куда-то в голову. И то ли пуля достала солдата, то ли пороховой огонь опалил ему лицо, солдат заорал, бросил алебарду и, закрыв лицо руками, выбежал на улицу. Тут уже Хенрик смог наконец закрыть дверь и задвинуть засов. И стало в башне темно.

Волков задыхался от жары; он отбросил топор и попытался поднять забрало шлема, но что-то острое царапало ему переносицу и левую бровь прямо рядом с глазом, и он, побоявшись попортить себе глаз, позвал:

— Хенрик! Фон Готт!

— Что? — тяжело дыша, отозвался фон Готт. Он, кажется, осматривал великана.

— Я тут, генерал, — откликнулся старший оруженосец.

— Вы живы? Не ранены? Шлем нужно снять, что-то царапает глаз…

— Пойдёмте наверх, — сразу отозвался Хенрик, — тут света мало.

— Я тут останусь, — говорит фон Готт, что-то ища впотьмах, — на всякий случай, вдруг попробуют сломать дверь.

А генерал и Хенрик поднялись на второй этаж башни, тут было намного светлее чем внизу. И Хенрик, осматривая Волкова, удивлялся:

— О! Это наконечник болта застрял у вас в шлеме. Присядьте.

Волков присел на ту самую скамеечку, где сидела маркграфиня; он сразу подумал:

«А где же она?».

Генерал решил с этим разобраться, как только оруженосец поможет ему снять шлем. Но шлем просто так сниматься не хотел, даже когда Хенрик ему стал помогать; забрало шлема не поднималось, и что-то острое продолжало впиваться ему в кожу возле глаза. Оруженосцу пришлось постараться, чтобы освободить голову своего сеньора. Но как только он стянул шлем с генерала и как только тот смог наконец вздохнуть свободно, он увидел её.

Маркграфиня, аккуратно придерживаясь за стену, спускалась с верхней площадки башни и смотрела на него. Волков, опираясь на стену, не без труда встал и заговорил, выражая озабоченность или даже упрёк:

— Ваше Высочество, вам нужно быть осторожной, вам не следует выходить наверх, любой арбалетчик-злодей может поранить или убить вас.

— Я была осторожна, барон. Я выглядывала из-за зубцов, да и не до меня было злодеям-арбалетчикам, они вас погубить желали, — отвечала принцесса. И тут же спросила с испугом: — Как вы себя чувствуете? У вас кровь на лице! Я видела, что оружие врагов добиралось до вас. Вы ранены, барон?

Волков начал ощупывать лицо и вытирать почти засохшую кровь рукою.

— Благодарю вас за участие, принцесса. Ничего. Бывало и хуже, — он потихоньку приходил в себя, но всё ещё изнывал от жары, да и, признаться, бок, в который угодила пика алебарды, болел изрядно. — Доспех у меня хороший.

— Да, хороший, — замечает маркграфиня, — узор на нём великолепен, и… Вот я вижу на плече вашем скрещённые ключи, то знак престола Петра, ключника Господа нашего. А ещё архангелы с трубами…

— Этот доспех подарил мне архиепископ Ланна. Он с его плеча, — не без гордости заметил Волков.

— Ах вот как? Вы знакомы не только с курфюрстом Ребенрее, вы знакомы ещё и с курфюрстом Ланна? — удивилась принцесса.

Волков — к чему тут слова — только поклонился в ответ.

— Вы весь взмокли, я видела, схватка была тяжела… Вот, — женщина второй раз протянула ему флягу с вином, — прошу вас, выпейте вина, я знаю, вам там было очень жарко.

— Знаете? — удивился генерал, принимая флягу.

— Конечно, я всё видела… Вы дрались прямо на краю пламени, почти в огне, как лев против десятка гиен, — она прикоснулась к фляге, которую генерал держал в руке. — Прошу вас, пейте же.

«Она знает про львов и гиен? Видно, начиталась рыцарских романов про походы в Святую землю!».

Тем не менее он с огромным удовольствием припал к фляге и сделал несколько глотков. Он выпил бы сейчас и половину вина, что содержал сосуд, но в башне были и другие люди, а среди них и женщина, принцесса. Волков закрыл и передал ей флягу.

— Благодарю вас, Ваше Высочество.

И тут оруженосец наконец разобрался с его шлемом; он протянул генералу наконечник болта и сказал:

— Вот, попортил забрало. Ремонтировать придётся.

Волков взял у него наконечник и, почти не поглядев на него, отбросил острый кусочек железа, потом взял у оруженосца шлем и осмотрел его, с усилием опустил и потом поднял забрало.

«Да, придётся ремонтировать. Сколько будет стоить ремонт? Отремонтируют ли так, чтобы сохранился узор? Бог его знает… Попробуй ещё мастера хорошего сыскать».

Маркграфиня, кажется, собиралась ему ещё что-то сказать, но он заговорил сам:

— Хенрик, я там внизу где-то бросил свой меч, найдите его.

— Да, генерал, — обещал оруженосец.

— И не забудьте зарядить пистолеты, — напомнил ему Волков и начал подниматься наверх.

— Конечно, генерал.

Маркграфиня подумала пойти за Волковым наверх, но он, замерев на ступенях, остановил её жестом:

— Ваше Высочество, курфюрст Ребенрее прислал меня сюда, чтобы я нашёл и освободил вас. Как вы думаете, что мне скажет мой сеньор, если вас при этом ранят или убьют?

Она ничего ему не ответила, и он с лёгким поклоном продолжил:

— Благодарю вас за понимание, Ваше Высочество.

Барон надел подшлемник и шлем и, не закрепив и не опуская забрала, продолжил подъём на верхнюю площадку.

Глава 10

Генерал поднимается наверх, а там, у одного из северных зубцов башни, притаился Кляйбер. Он наблюдает за тем, как дворня и солдаты тушат пожар. Кавалерист присел на колено, выглядывает из-за стены, на его лице интерес: потушат — не потушат? А внизу и вправду большая суета, сено уже догорает, сложенные в поленницы дрова растащили, они валяются повсюду, дым, дым застилает весь двор, а люди с вёдрами бегают через весь балкон второго этажа, носят от колодца вёдра с водой, льют на полыхающий навес для дров и уже загоревшуюся лестницу, что ведёт на балконы.

«А ведь могут и потушить! — Волков смотрит на всю эту суету с сожалением. — Эх, простоять бы мне там ещё хоть пять минут, нипочём не потушили бы!».

А Кляйбер, понимая сожаления генерала, говорит ему:

— Они, поди, уже весь колодец вычерпали. Если, конечно, к нему водовода нет.

— Думаешь, не потушат? — с надеждой спрашивает барон.

— Если дождь прямо сейчас не соберётся, наверное, не потушат, — предполагает кавалерист.

— Дождь? — не понимает генерал.

— Так вон же… — Кляйбер указывает на восток. — Вон он, собирается.

Генерал смотрит туда и видит, как с гор на востоке, похожие на чёрную, грязную шерсть-сырец, клочками начинают сползать тучи.

«Ах вот почему такая духота стоит!».

— Ливень будет, — уверенно заявляет кавалерист. — Сюда всё ползёт.

Волкову становится немного тошно. Может, от удушающей духоты и дыма, может оттого, что в доспехе на солнце стоять невыносимо, а может оттого, что у него не вышло сжечь этот ведьминский замок. Есть, правда, у него утешение одно.

«Ладно, зато солдат у этой колдовской шайки сегодня поубавилось».

Это да, скольких он и его люди сегодня убили и ранили? Пятерых? Семерых? Генерал уже и посчитать не мог, не помнил. Но он точно знал, что когда сюда придёт Брюнхвальд, убитые и раненые колдунам уже помочь не смогут. На стены не встанут.

«Ну, и то не зря, значит, дрался!».

Не зря, вот только бок у него болел, и шлем попортили ему сильно, а так — точно не зря. Он отворачивается от наползающих с гор туч.

— Кляйбер, раз уж будет дождь, так хоть воды нужно набрать. Ещё не известно, сколько нам тут сидеть придётся.

— Э… Генерал! Истинно! Истинно! — обрадовался солдат. — Вот уж вы правильно заметили, а то я от жажды умираю тут сижу. Фляга-то у седла осталась, — он делает паузу и глядит на Волкова. — Разумею, что ни конька, ни седла, ни фляги моих мне уже не видать.

Хитрый солдат думал: поплачется сейчас, в тяжкий час опасностей и испытаний, и генерал пообещает ему, что если выберутся они отсюда, то и коня, и седло ему справит за свой счёт. Но нет, Волков на эти хитрости не ведётся; во-первых, если Карл Брюнхвальд придёт вовремя, то, может, и коней они своих ещё вернут, а во-вторых, конь барона раз эдак в пять дороже солдатского, а седло так и вовсе в десять, так что неизвестно, кто из них больше потерял, и посему генерал замечет:

— Там внизу всякого хлама кучи, и кувшины битые, и ещё что-то… Ты сходи погляди, может, найдёшь, куда воду собрать, не всё же шлемы под дождь подставлять.

— Верно, господин, — соглашается солдат. — Бегу.

Он тут же стал спускаться вниз, генерал же остался наверху, продолжая глядеть, как челядь графа Тельвиса тушит пожар. И он приходит к выводу, что ничего ещё не ясно, хоть народец местный, да и солдаты, пришедшие им на помощь, все старались, но воды, что они таскали из колодца, всё одно было мало; может, и не пожирало пламя лестницу и навесы быстро да жадно, но сдаваться не спешило.

«Эх, арбалет бы сюда! Да пять… да хоть три болта! — уж отсюда, сверху, с этой прекрасной позиции он этих людишек подуспокоил бы. — Попрятались бы по углам и только бы глядели, как огонь разгорается. Боялись бы нос на лестницы высунуть».

Да, арбалета у него не было. А в это время он едва-едва, но всё-таки смог различить этот звук — громыхнул в горах на востоке гром. Волков обернулся на звук.

«Грохочет. Нет, не быть пожару. Скоро польётся вода, и лить будет изрядно. И мимо не пройдёт. Как раз сюда плывёт всё, — те тучи, что сползали чёрными клоками с далёких, кажется, гор, теперь уже чернели тёмным, толстым покрывалом не так уж и далеко от замка. Да ещё и первый порыв ветра налетел, предвестник грозы, освежая ему лицо и разгоняя дым, что поднимался снизу. — Быть большой грозе. И ладно, останусь тут, остужусь немного».

Он ещё смотрел на борьбу дворни с огнём, когда, громыхая черепками в большой мятой кастрюле, появился Кляйбер, а за ним наверх вылез и фон Готт.

— Точно дождь будет, — невесело констатировал оруженосец, глядя на тучи, что наплывали с востока.

— А я о чём? — подтвердил кавалерист и начал из кастрюли доставать всякую покуроченную посуду.

Тут была и мятая медная миска для бритья, и старая глиняная чаша для омовения рук, с оббитыми краями, и большой кувшин без горлышка, и ещё что-то; всё это Кляйбер расставлял на полах с таким расчётом, чтобы собирать воду, когда та польётся с неба.

Волков чувствовал себя не очень хорошо: духота перед дождём перемежалась с дымом, было тяжко дышать, ещё и боль в боку.

А фон Готт ему и говорит:

— Генерал, маркграфиня, когда я шел к вам, спрашивала дозволения подняться сюда.

Волков вздыхает; он прекрасно понимает, что там, на втором этаже, где мало света, сидеть меж дверей у лестницы благородной женщине тоскливо, но тут… Арбалетчик графа наблюдает за ними, в этом он не сомневался, а не кидают болты потому, что опытные в военном ремесле люди не высовываются из-за зубцов, прекрасно понимая, откуда может прилететь опасный снаряд; к тому же все они в шлемах и доспехах, а вот женщина… Вдруг граф даст разрешение убить её? Волков был уверен, что фон Тельвису точно не захочется, чтобы после его злодеяний и удержания маркграфини в плену принцесса обрела свободу. Тогда она сможет что-то предпринять против него, а скорее всего обязательно предпримет. В общем, тут, наверху, появляться принцессе было небезопасно. И генерал только покачал головой: нет, пусть будет внизу. А ещё он некоторое время глядел, как люди графа продолжают бороться с огнём, и понял, что им сейчас вовсе не до штурма башни. И тогда барон подошёл к кастрюле, что приволок Кляйбер, взял её и отнёс к одному из зубцов, в самое безопасное место башни, куда не мог залететь ни один арбалетный болт. Там он перевернул посудину кверху дном, уселся на неё и сказал, обращаясь сразу и к оруженосцу, и к кавалеристу:

— А ну-ка снимите с меня доспех!

— Всё снять? — фон Готт не совсем понимал своего сеньора.

— Да, — уверенно ответил тот. — Всё. Штурма пока не будет, хочу хоть самую малость охладиться.

И тогда фон Готт и Кляйбер подошли к нему, стали расстёгивать ремни на панцире, на наплечниках, на наручах, а генерал косился на небо, на солнце, которое всё ещё сияло ярко и жгло немилосердно. Но всё чаще налетавшие порывы крепкого ветра приносили некоторое облегчение. Когда верхние латы были сняты, ему пришлось встать, чтобы кавалерист и оруженосец стянули с него кольчугу, а затем и стёганку, оставив его в одной промокшей до нитки рубахе.

— Ну-ка, поглядите, что там у меня, — Волков приподнял край одежды и повернулся к своим помощникам.

— Ишь ты! — подивился Кляйбер.

— Синее всё… Вот так… Полоса… Но кожу не проткнуло, — объясняет оруженосец. — Копьё, видно.

— Алебарда, — отвечает генерал.

И тут на востоке полыхнуло белым, ярко и быстро, и буквально через пару мгновений громыхнуло плотно и насыщено, словно батарея больших орудий ударила залпом. Все взглянули в сторону блеснувшей молнии. И почувствовав, что ветер выгоняет духоту, заменяя её влажной свежестью, он говорит своим людям:

— Поторопитесь, дождь вот-вот…

И они принялись за дело. Пришло время поножей и наголенников, и когда первые крупные капли стали падать с неба, он уже был в одном исподнем да в шоссах, Кляйбер даже сапоги с него стянул. Так что воду с неба он встретил с большим удовольствием. И удовольствие это не омрачало даже то, что вода быстро заливала огонь на лестницах.

«Ну, это и так было ясно».

В общем, ливень вышел такой, какого он и вспомнить не мог, чёрные тучи плыли почти над головой, от них стало темно, и лишь белые молнии всполохами освещали башню, а обрушившиеся на неё потоки воды омывали его недавно задыхающееся от жары тело. На него словно из нескольких кувшинов лили воду. Кляйбер, испугавшись очередной молнии, собрал доспехи генерала, убрался вниз и больше не показывался, с ним под страшным ливнем остался один фон Готт, он перевернул гнутую кастрюлю: пусть набирается вода. И теперь стоял рядом с генералом, опираясь на зубец стены и поглядывая вниз, туда, где сгоревшие стога, теперь залитые водой, уже даже не дымили. Он, перевернув свой шлем, собирал в него воду, и едва та собиралась до глотка, тут же выпивал её и говорил при этом с заметным огорчением, пытаясь перекричать шум дождя:

— Эх… Почти получилось!

Волков даже не кивнул ему, он наслаждался водой, что лилась с неба и освежала его. Только освежала, а потом, когда его исподнее промокло совсем, стала ещё и очищать, даже лечить. Он взглянул и увидел Хенрика, тот поднимался под дождь снизу, вылез и сразу снял шлем.

— Что? Залил он огонь? — спросил старший оруженосец.

— Как видишь! — отвечал ему фон Готт.

— Так то ведьмы дождь вызвали! — уверенно прокричал Хенрик.

И могучий фон Готт уставился на своего старшего товарища, широко открыв глаза:

— Чёрт! Хенрик, а ты прав! Умный ты! Точно это дело рук поганых ведьм!

А тут и Волкову в голову пришла нехорошая мысль, и он прокричал своим оруженосцам:

— Господа, напейтесь воды, пока она течёт с неба, и наберите её в шлемы. Нам она понадобится.

— Да, сеньор, — сразу отозвался фон Готт.

Хенрик поступил так же, но при этом он поинтересовался:

— Генерал, а вы, что, думаете, что мы тут задержимся?

Волков поднимает глаза к небу, но из-за падающей воды даже туч на небе рассмотреть не может, тем не менее он отвечает своему оруженосцу:

— Если так будет лить ещё час, то дорогу тут совсем размоет. А она и так нехороша для тяжёлых поклаж, и всё вверх и вверх идёт. Брюнхвальду будет непросто подтащить к замку пушки, может, придётся нам сидеть в этой башне не день и не два… А больше. Так что собирайте воду, господа.

Дождь заливал лица обоих его оруженосцев, струями стекал под доспех, а они держали шлемы, собирали ими воду и с удивлением смотрели на своего сеньора. Смотрели и удивлялись его прозорливости. Хотя могли бы и не удивляться. Не в первый раз его опыт и его знание дела позволяли ему делать прогнозы, которые для всякого другого не были очевидны.

— Поганые ведьмы, — наконец повторил фон Готт и словно всем другим стал объяснять, что и так каждому было ясно. — Вот ведь как всё ловко удумали! Пока полковник будет по грязи тащить в гору пушки, они нас попытаются выбить из башни.

— Именно, — согласился с товарищем Хенрик. — Вот и дождь такой сильный к тому вызвали, отродья сатанинские.

— Не хотят нас с маркграфиней выпустить из замка, — разумно предположил фон Готт.

— Хорошо, что вы это понимаете, господа, — заметил им генерал и уточнил у первого оруженосца: — А где пистолеты, Хенрик?

— Внизу оставил, не захотел тащить их под дождь, — отвечал тот.

— Пистолеты заряжены? — уточнил генерал. — А сколько в сумке зарядов осталось?

— Пистолеты заряжены. Пороха ещё на два заряда хватит, — тут Хенрик уже был не очень оптимистичен, — а пуля так всего одна осталась. То есть у нас ещё три выстрела.

— Уже неплохо, — произнёс Волков, умываясь дождём и снова поднимая лицо к небу. — Мы неплохо их потрепали; после нашего дела и потери великана задора у них, клянусь Господом, поуменьшится. Лишь бы к ним не подошло подкрепление.

— Думаете, сеньор, мы выстоим до подхода Брюнхвальда? — спросил фон Готт, и спросил это в таком тоне, который очень не понравился Волкову, и тот ответил почти с насмешкой:

— Уж от кого-кого, а от вас, фон Готт, я таких вопросов услышать никак не ожидал.

И тогда Хенрик посмеялся, и посмеялся он с видимыми нотками насмешки. И фон Готт, взглянув на него, стал говорить, словно оправдываясь:

— Да я просто спросил!

— Ага-ага, — продолжает ёрничать старший оруженосец.

— Говорю тебе, просто спросил, и всё!

— Конечно, — флегматично замечает Хенрик. — Просто спросил.

— Думаешь, я испугался? — наседает фон Готт. — Если ты так думаешь, то ты полный болван, Хенрик. Говорю тебе, ты полный болван!

Но Хенрик только усмехается ему в ответ.

«Смеются… Мальчишки… Пусть смеются, пусть. Так всегда. После тяжёлой схватки молодые люди не вспоминают о потерях, а радуются, что сами живы. Что ж, я видел такое не раз, так устроена человеческая душа. Пусть смеются. Печаль мне сейчас тут не нужна. Это хорошо, что сейчас они позабыли про фон Флюгена. Так и должно быть. Это старики всегда, всегда помнят о мёртвых!».

И он сейчас вспомнил своего юного, но храброго оруженосца, который остался лежать там, на ковре, в большой зале и который, возможно, сегодня спас ему жизнь.

Глава 11

Вода наполнила шлем фон Готта до половины, прежде чем дождь стал слабеть. В большой кастрюле и в тех сосудах, что принёс наверх кавалерист, влага тоже собралась. Тут и сам Кляйбер появился на площадке; сначала он только высунул голову снизу с лестницы, огляделся с опаской и поинтересовался:

— Ну что, затихает? Грома более не будет? Как вы, господа, считаете?

— Не будет, не будет, — успокоил его Хенрик, оглядывая тучи.

— Ну хорошо тогда, — говорит Кляйбер и вылазит наверх окончательно, — а то не люблю я этого грома и всего такого.

Он начинает собирать воду из всех сосудов и аккуратно переливать её в большой кувшин с отбитым горлом. Он всё делал правильно, и ему не нужно было указывать. Сам генерал стоял, промокший до нитки, под последними каплями уходящего дождя, стоял, прислонившись к ещё теплым камням зубца. Его оруженосцы присели рядом, два товарища разговаривали и допивали воду из своих шлемов.

— Господа, — заметил Волков. — Мы ведём себя как невежи.

— А что? — не понимал ситуации фон Готт.

— Мы совсем позабыли про даму. Сами здесь наслаждаемся свежестью и водой, а она там сидит у лестницы… Одна.

— Позвать её сюда? — догадывается Хенрик. И напоминает ему: — Но тогда вам придётся надеть ваш гамбезон, генерал.

— Да, Хенрик, отнесите ей воды, а мне принесите мою стёганку, — распоряжается барон.

А когда Хенрик уходит, он забирает у фон Готта шлем, надевает его и выглядывает из-за зубца вниз, во двор. Так и есть, огонь полностью погас. Поджечь замок не удалось. И что теперь ему делать? Ведь положение у них, честно говоря, — не очень. Им оставалось уповать только на его товарища, на Карла Брюнхвальда. Что он придёт и возьмёт замок штурмом. Конечно, они ему помогут изнутри, и в успехе штурма генерал не сомневался, но… Это в том случае, если… если Карл Брюнхвальд приведёт сюда свой отряд. Теперь Волков вовсе не был в этом уверен. И дело было не в размокшей от дождя дороге. Всё было сложнее.

«Они и меня вон как провели легко, как легко заманили в свой дом. А Карл человек более простодушный и менее искушённый. И его могут обмануть, запутать, задержать, наконец».

Вот что бы он сделал на месте колдунов? Да, именно так, он попытался бы первым делом задержать Брюнхвальда, а сам собрал бы все силы со всех застав в замок и просто выломал бы дверь в башне… или выжег бы её… потом забросал бы вход пучками травы, не сушеного сена, чтобы дымили как следует, и заставил бы людей, засевших в башне, подняться на этаж выше, а потом поджёг бы весь хлам, собранный в башне, и спалил бы лестницу, загнал бы всех врагов сюда, на самый верх. И если бы они тут не сгорели… расставил бы вокруг арбалетчиков и оставил бы врагов без воды… Три дня на солнышке — и всё было бы решено. А уж потом можно и с приближающимся отрядом разобраться. Да, наверное, так он и сделал бы; вот только так поступил бы генерал Фолькоф, простой человек, хоть и опытный воин. Но что было в головах этих изощрённых и опасных тварей, что заманили его сюда… Об этом он даже и догадываться не мог.

А тут пришёл Хенрик и принёс ему гамбезон:

— Вот, генерал, маркграфиня передала вам благодарность за воду и ещё раз просит вас разрешить ей сюда подняться. Она сказала, что уже полтора месяца сидела в покоях взаперти и небо видела только в окно. Её даже не выпускали из покоев, не приглашали к столу. Она просит у вас дозволения побыть под открытым небом.

Маркграфиня просила у него дозволения… Ну, это, конечно, потешило бы его самолюбие в какой-нибудь другой ситуации, а сейчас всё было очень, очень непросто… И было бы лучше, если бы столь знатная особа сидела в башне и не высовывалась, но как отказать ей…

Волков накинул мокрую от пота стёганку, но запахивать и подвязывать её поясом не стал — было и так тепло. И сказал своему первому оруженосцу:

— Да, пусть поднимется, только, Хенрик, прошу вас, будьте при ней со щитом. Всё время. Арбалетчики бывают очень изобретательны, могут кинуть болт откуда-нибудь с крыши замка. Мы и не узнаем, как они подобрались. Пусть она встанет у того зубца, а лучше сядет, принесите её скамейку, а сами с павезой встаньте справа от неё…

Волков хотел полностью обезопасить женщину, которая желала побыть на улице.

— Конечно, генерал, — обещал ему оруженосец.

Когда она поднялась наверх, Волков, разумеется, запахнул свой гамбезон, чтобы не смущать даму исподним. Его вид, конечно, не соответствовал всем нормам вежливости, но где ему тут было взять должной одежды? Сапоги, шоссы, узкие, не модные панталоны — иные под доспехом только мешали, — рубаха, да поверх всего боевая, пропитанная потом стёганка. Да всё это, кроме гамбезона, было мокрым, как из реки. Головного убора у него не было, как и перчаток — ну что ж, не подшлемник же ему с боевыми рукавицами надевать. Сама же маркграфиня была в добротном платье, под ним белела чистая рубаха. Обыкновенные башмачки. Никакой тебе золочёной парчи, ни колец, ни сережек. Не было на её голове и чепца, что приличен был любой, даже вдовой женщине и матери семейства. Он впервые смог её рассмотреть при свете и не в суете. Нет, маркграфиня ни ростом, ни статью не была похожа на Брунхильду, она скорее чем-то напоминала Волкову его жену. Принцесса тоже была невысока и не была так изящна и утончённа, как, к примеру, госпожа Ланге; но под простым платьем Её Высочества легко угадывались и крутые бедра, и вовсе не плоский зад, и заметная талия без излишнего живота, и видная грудь, на которой задерживался взгляд. В общем, без всякой лести маркграфиню можно было отнести к той породе женщин, которых называют ладными. А её лицо, без морщин и рябин, запросто можно было назвать красивым. Одним словом, принцесса была из тех, кого любой мужчина посчитал бы желанной женщиной, хотя тягаться с такими красавицами, как графиня фон Мален или новая фаворитка герцога Ребенрее, она, конечно, не смогла бы.

— Ваше Высочество, — генерал поклонился принцессе, когда фон Готт помог той выбраться с лестницы.

— Барон, — она сделала книксен ему в ответ; рядом с нею стоял Хенрик, подняв щит, — если вдруг какой-нибудь искусный арбалетчик Тельвисов кинет болт со стороны приворотных башен, то щит укроет госпожу. Расторопный Кляйбер тоже вылез наверх, он нёс её скамейку и какую-то чашечку в руке. Скамейку он поставил вплотную к одному из зубцов башни, как раз в том месте, в которое ну никак не мог прилететь ни один вражеский снаряд: прошу вас, госпожа. И пока маркграфиня усаживалась на скамеечку, в эту самую чашку он налил остатки воды из большой кастрюли и с поклоном подал чашечку даме: прошу вас, госпожа, утолите жажду. Она с видимым удовольствием выпила всю воду и только после этого произнесла:

— Кажется, дождь потушил весь огонь, что вы разожгли.

— Колдуны и ведьмы, госпожа, видно, поняли, что силами их челяди огня не побороть, вот и прибегли к своему темному ремеслу, — неожиданно вместо Волкова заговорил фон Готт.

Оруженосец ни секунды не сомневался, что дождь был вызван именно силами колдовскими. А сама маркграфиня ещё и подтвердила опасения оруженосца:

— Господа, вы и представить не можете, как велика сила этих нечестивых. И дождь — это вовсе не всё, что им подвластно. Не всё, не всё, господа, — говорила она убеждённо.

И все этой её убеждённости поверили. Ну разве что генерал слушал её не то чтобы с некоторым скепсисом, нет, скорее с осторожностью. Уж так его сегодня провели, так провели, что и к этой, казалось, чистой женщине он относился с опаской: а вдруг и она такая же ведьма, как и те, которых он видел в большой приёмной зале. Только эта более хитрая, чем те, и вид имеет более естественный и благочестивый. И тогда он начал:

— Уж нам ли не знать о могуществе этих ведьм, Ваше Высочество; адские твари таким мороком меня сегодня обложили, что ехал я сюда, ни о чем не думая всю дорогу, и, приехав, чуть сам не погиб и людей своих не погубил лишь чудом, распознал их в последнюю секунду.

Он разглядывал хорошую кожу на шее женщины и видел на ней часть шнурка, что уходил под платье: распятие эта маркграфиня, конечно, носила, в отличие от того «ангела» в лучах солнца, что встречал его утром с чашей вина. И пока принцесса не ответила, он задал ей вопрос:

— А вас, Ваше Высочество, тоже сюда заманили мороком?

— Мороком? — она чуть подумала. И покачала головой. — Нет… Нет, скорее обманом. Сознание моё было чисто, так как я молилась непрестанно.

— Вас обманули Тельвисы? — уточнил генерал.

— Тельвисы? — маркграфиня едва заметно презрительно фыркнула. — Эти нечистые никогда бы не смогли меня обмануть, так как знаю я, что это за… существа. О них давно ходит слава наидурнейшая, ещё при моём отце поговаривали, что они нечестивцы, да вот только храбрецов с ними схватиться не находилось. Все боялись их, даже свирепые горцы. Говорят, лет пятьдесят назад они вторглись в долину Тельвис и решили взять замок, так как считали, что поборы на дорогах Тельвисы берут без совести; так потом, по слухам, граф и графиня уже через неделю наслали на них болезнь, такую хворь чрева, что непременно кончается кровью, и многие из осаждавших от той болезни умерли, и они сняли осаду. А те горцы, что остались живы и вернулись к себе, привезли с собой эту болезнь, и от неё стали умирать люди в селениях горных. Больше горцы с войной на Тельвисов не ходили. Зареклись. И среди последних принцев Винцлау дерзких не находилось. Да и к чему? Тельвисов ко двору никто никогда не звал, и они не задирались. Так и жили. Если нужно было, проезжали по их земле; я вот когда ехала, так от меня на их таможнях денег не принимали, будто я сеньора Тельвисов, хотя нам, Винцлау, такие вассалы — только позор.

Волков смотрел на своих людей и подмечал, что те внимательно слушают маркграфиню. Фон Готт глаз не отрывая, а Кляйбер, так тот и вовсе рот забыл закрыть, вот как его рассказ тронул.

«Да. Она умеет говорить, говорить так, что закалённые мужи слушают её. Ничего, что женщина».

Вот только не мог он понять, отчего это. То ли книг она прочла много — слова льются из уст её как из уст святого отца, что проповедями прославился своими, то ли у принцесс есть это с рождения, этакая господская магия слова, такую силу им кровь благородная даёт, что все их слушают, позабыв про всё; а может, это дар… Из тех, которым его… «племянница из Ланна» владеет. Та тоже говорит так, что заслушаться можно. Складно и гладко, воркующе.

«Уж и призадумаешься тут. А не новая ли это личина одной из тех тварей, что так недавно опоить меня пытались⁈».

Глава 12

И мысли эти его не отпускали, и он продолжал:

— Но как же тогда они смогли схватить вас, госпожа?

— Из-за предательства, — отвечала она, и её тон даже на секунду не давал повода усомниться если не в её правоте, то уж в её убеждённости точно.

К тому же её лицо было красноречивее всяких слов; только что этот лик был ликом очень приятной женщины, который, может быть, у многих мужчин вызовет желание целовать его, а тут вдруг он стал каменным как будто, и ледяным. Её лицо походило на лицо человека, что вспомнил своего злейшего недруга, которому он желает только погибели. В лице женщины отчётливо читались ненависть и брезгливость, и именно с этими нотками в голосе она продолжала:

— Меня предала моя товарка, ближайшая подруга и родственница, в доме которой я бывала часто, я росла там. А отец этой женщины был моим двоюродным дядей. Графство Армачи находится на южных границах Винцлау. Фамилия Кастелло ди Армачи — наши родственники.

Она замолчала, но так как никто не задал ей никаких вопросов, а все мужчины только молча смотрели на неё, маркграфиня поправила волосы, вздохнула тяжко и продолжила, и теперь в её голосе слышалась уже не столько ненависть, сколько горечь:

— Розалия Бьянка ди Армачи росла со мною, нам даже шили одинаковые платья, иной раз она была мне ближе, чем мои родные сёстры. У меня не было от Бьянки секретов, — принцесса подумала и добавила: — Ни женских не было, ни государственных. И вот после внезапной смерти маркграфа… Едва я его похоронила, у меня заболела старшая дочь. Понимаете… Одна беда, за нею другая… Я не знала, что делать. Думала, что меня прокляли, думала, что это я или мой отец, мой дед в чём-то виноваты, и тут Бьянка говорит мне: нужно отправиться на богомолье, и за мужа помолиться, и за дочь, и за упокой, и за здравие. И мой духовник, отец Пётр, сразу поддержал эту идею и сказал, что лучшего места, чем Цугшпице, и придумать трудно. И я согласилась…

Волков, который не мог долго стоять, так как нога начинала ныть, присел прямо на камень пола и спросил у неё:

— Неужто этот поп, этот отец Пётр, тоже оказался предателем?

И она ответила ему:

— Этот поп оказался честным и святым человеком; его убили, и тело скинули с моста в ущелье, где оно и теперь, я уверена, лежит непогребённое. Ему, когда он вышел говорить с людьми графа, что окружили меня и моих людей у моста, разрубили голову. А когда он упал, его топтали конём, и когда он ещё был жив, двое солдат просто скинули его с моста.

— А голову ему разбил, наверное, сам коннетабль графа, — догадался Хенрик. — Как его… уж и не помню его странного имени.

— Нет, не он, но он при том присутствовал, и я уверена: это он отдал приказ убить отца Петра, когда тот направился к ним для переговоров, — отвечала маркграфиня.

— И как вы узнали, что ваша родственница вас предала? — продолжал интересоваться барон. История маркграфини была интересна, кое-что ему объясняла в делах маркграфства Винцлау, и он желал знать больше. И женщина продолжила рассказ:

— Я с собой не стала брать большую свиту, со мною было всего двенадцать людей из гвардии с сержантом кавалером фон Шуммелем и лейтенантом кавалером Альбрехтом, это были проверенные люди моего мужа, а Альбрехт присягал в молодости ещё моему отцу; помимо них, было ещё двое молодых кавалеров из выезда моего покойного мужа, Гейбниц и фон Камф. То были люди храбрые и преданные. Я была в них уверена. А ещё было три моих товарки, мои ближайшие дамы, шесть служанок и шесть слуг из конюхов и поваров. До монастыря святой Радегунды было всего пять дней пути, ди Армачи убеждала меня, что большая свита мне ни к чему, что монахини подумают, что я спесива, если приеду со многими людьми. И что нужно быть скромнее. Дескать, на богомолье едем, а не на турниры или пиры. И мне показались её слова разумными. Так я и сделала.

— И они на вас напали? Или, как и нас, заморочили? — интересовался проникшийся историей фон Готт. — Заморочили?

— Когда мы ехали ещё туда, на Цугшпице, на гору, остановились на постоялом дворе перед самым подъёмом, обедали. И к нам пожаловал граф, сам Адриан Гунна Фаркаш фон Тельвис, с этим его подлым колдуном Виктором. И Бьянка уговорила меня принять их, говорила: ну что тут такого, поговорим с ними, просто будем вежливыми… А граф и этот мерзкий сморчок стали нас приглашать к себе. Заехать в замок, мол, там нам будет лучше, чем в трактире. И ди Армачи стала говорить, что, и правда, в трактире клопы, и духота, и сыром пахнет или нужником, и что в замке нам и вправду будет лучше. И Тельвис тогда не казался мне ужасным, а наоборот… Он был галантен. Да, галантен и обходителен. Обещал, что и мы, и все наши люди будут встречены как подобает, что повара у него уже с утра готовят ужин. И я согласилась. Ведь Бьянка так меня уверяла… Говорила, что хочет спать в нормальной постели, а не на тюфяке с соломой, наполовину с клопами. Я и сама клопов не люблю… Вот и согласилась.

— Согласились⁉ — тут фон Готт уже не сомневался. — Говорю же вам, то был морок! Морок, так они и нас околдовали!

— Но вы же не поехали к ним? — напомнил принцессе Волков.

— Не поехали? — удивляется фон Готт и глядит на сеньора.

А Волков только взглянул на него: что за болван? И снова глядит на принцессу и добавляет, как бы поясняя свою догадку оруженосцу:

— Иначе Её Высочество не доехали бы до моста, с которого потом сбросили её духовника.

— Да, — тут же согласилась маркграфиня. — Вы правы, барон, я не поехала к Тельвису по доброй воле, и тому причиной стал отец Пётр. Именно он. Он удивился, я видела его удивлённые глаза, но при всех, там, он не стал меня переубеждать, лишь когда я дала согласие, когда приняла приглашение, он говорит вдруг: господа, прежде чем отправимся в дорогу, прошу вас, давайте помолимся заступнику всех путников Николаю Мирликийскому…

— И что же они? Эти… — фон Готт, казалось, был весь во внимании. — Неужто отказались молиться?

— Отказались… Нет, просто граф стал вдруг какой-то растерянный, — продолжала маркграфиня. — А мелкого гада… — тут она сделала паузу, как будто вспоминала. — Мелкого стало корёжить.

— О! Корёжить? — фон Готт так пламенно реагировал на каждое слово женщины, что начинал уже раздражать своего сеньора. — А это как?

— Я помню его лицо, — продолжала вспоминать принцесса, — сначала он начал кривиться, а когда отец Пётр вдруг встал на колени и начал читать молитву, так он стал сначала смеяться. Смеяться мерзко, иногда его смех переходил в кошачье мяуканье…

— Вы говорите об этом…? — успел вставить Хенрик, когда принцесса сделала паузу между словами. — Об этом мальчишке? Об Викторе?

— Да, я говорю про него… — вспоминала маркграфиня. — Они называют его Виктором. Вот только никакой он не мальчишка; когда он начал смеяться, когда стал мяукать, он ещё и рожи начал корчить… так вот… иной раз в его личине, в личине красивого мальчика четырнадцати лет проглядывало лицо… лицо взрослого мужчины, только маленькое… С морщинами оно было, со злыми глазами, в пятнах красных. Но тут же снова становилось юношеским.

— И что же было дальше? — Волков, как и все, кто слушал принцессу, хотели знать продолжение. — Что случилось после того, как этот Виктор стал мяукать и смеяться?

— Он был страшен, когда заходился своим смехом, даже мужи моего выезда переглядывались между собой и смотрели на него с опаскою: дескать, что за дьявольщина. Выкатывает глаза, смотрит на меня и начинает мяукать, и мяучит так пять или шесть раз, а потом вновь смеётся так, что задыхается, и снова начинает кошкой кричать. Фу… — она передёрнула плечами, как от чего-то мерзкого. — Муж мой, да примет Господь его душу, собак всегда любил, а котов не жаловал, теперь и я котов не люблю, как вспомню, так мороз по спине… — она глубоко вздыхает. — А брат Пётр встал с колен и вдруг подходит к нему и говорит с улыбкой доброй и мягкой, как со всеми разговаривал: «Нездоровится вам, сын мой?». И крестным знамением его осеняет, и ещё раз, и ещё… И тут опять у Виктора его личина вылазит, сморщенный такой, хоть и не старый, мужичок, и он стал шипеть по-кошачьи, а потом вдруг вскакивает и выбегает из трактира на двор, прочь, прочь. А отец Пётр стоит и улыбается, а потом кривит нос… А я и все мои люди сначала не понимали, отчего это он кривится, а потом вдруг стали чувствовать вонь… Как воняло в трактире стряпнёй плохой, так и тот запах был побит новой вонью… И вонь была такая, как от отхожих канав, что роют для чёрного люда на ярмарках больших или на рыцарских турнирах, — она снова морщит свой носик, вспоминая тот случай. — И то даже хуже. А граф фон Тельвис стоит в растерянности, поганый слизень, ноги у самого тонкие, а колени аж выворачиваются назад…

— Истинно! — восклицает фон Готт. — Истинно! Я тоже то про его колени заметил.

— Да, колени его ужасны, когда он долго стоит, — соглашается маркграфиня. — И глазки его как у хоря. Глазками этими из стороны в сторону водит, потом опять на меня глядит и говорит мне: простите, дескать, но моему пажу нехорошо. Это от духоты… Духоты! — маркграфиня снова фырчит от злости. — Мерзавец… Зловонные оба, что сеньор, что паж… Так уж все и без того поняли, что его пажу дурно, дамы мои так флаконы с духами стали доставать, брызгать на платки и через те платки дышать. А фон Тельвис так и ушёл за своим пажом с конфузом большим. Шёл — на меня глаз не поднял, позабыл про вежливость, как торопился, прощаться не стал.

— Вот ведь какие мерзости в свете бывают! — воскликнул впечатлительный фон Готт. — И надо же, я эту тварь в руке держал!

— И вы значит, после того остались ночевать в трактире? — перебивая фон Готта с его замечаниями и восклицаниями, спрашивает у неё Хенрик.

— Нет-нет, мой друг кавалер Альбрехт сказал, что нам лучше уехать и поехать в монастырь, так как до него осталось всего немного. И дамы мои его поддержали, не хотели оставаться в этом зловонном трактире; я согласилась. И мы поехали, и поехали быстро, и уже к ночи были в монастыре. Правда, мужей в него не пустили, они разбили лагерь возле стен монастыря, но все госпожи спали в чистых кельях, без клопов и вони. И, главное, в безопасности.

— Так, значит, захватили они вас на обратном пути? — предположил генерал, понимая, что вряд ли Тельвис решился бы на штурм монастыря.

— Да, мы провели неделю в постах и молитвах… Там и вправду хорошее место, чистое… Мать-настоятельница была так добра, так умна… Она столько со мной разговаривала… И мне было хорошо там, после этих наших разговоров. На сердце у меня стало легко, а тут ещё приехал человек из Швацца, привёз письмо от дочери моей, — рассказывала маркграфиня. — И, так как ей легче не становилось, я стала поспешать, и мы поехали обратно, а перед мостом Шмальбрёке один из посланных вперёд гвардейцев сказал, что видел следы копыт на дороге. Копыт, кованных по-военному. Он говорил, что их было много. И кавалер Альбрехт предложил мне, и дамам тоже, вернуться обратно в монастырь, а сам сказал, что поедет посмотреть, кто там на дороге. Но до монастыря нужно было ехать почти полдня, и подлая Бьянка подначивала меня, говорила: что же нам таскаться по дорогам, как бродягам бесприютным? Кто, дескать, осмелится на злодеяние против госпожи всего Винцлау? И я решилась ехать вперед. А там, у моста, как раз нас и ждали. Мы спустились с пригорка вниз, от Шмальбрёке к самому мосту… А за мостом была застава… И тут за нами, за нашими спинами, оказались люди, их было три десятка. Они были с арбалетами. И одни были в цветах фон Тельвисов, а про других Альбрехт сказал, что это горцы, соседи наши. Один сержант был там в шарфе из красных и жёлтых цветов, и с ним был знаменосец со штандартом Тельвиса. И нам уже нельзя было подняться обратно, кавалер Альбрехт мне тогда сказал, что в гору солдатам по узкой дороге не пройти, всех побьют, что теперь нужно идти к мосту. А больше там идти было некуда. И тогда я сказала, что мы идём на мост, но как только мы двинулись вперед, перед мостом появился ещё один отряд, а сам мост был перегорожен телегой, они её прикатили и оставили перед самым концом моста; мост тот узок, и одной телеги хватило, чтобы его перегородить почти полностью. И за телегой тоже стояли люди, и там был коннетабль графа. Не помню, как его звали, он не из местных людей… Имя у него было из тех, что бывают в восточных долинах…

— Гулаваш какой-то, — вспомнил Хенрик.

— Да-да, кажется, — согласилась маркграфиня.

— Мы его убили, — не без гордости сообщил ей фон Готт.

— Убили его⁈ Прекрасно! Надеюсь, он уже там, где ему и место, — с некоторым злорадством произнесла принцесса. И добавила твёрдо. — В аду.

— И когда вы остановились у моста, с вашего разрешения отец Пётр пошёл поговорить с ними? — интересовался генерал.

— Да, — печально отвечала женщина, было видно, что это не очень приятные для неё воспоминания. — И его убили прямо на моих глазах, на глазах всех моих добрых товарок. Убили и бросили с моста, кинули его через перила, как куль, и со смешками.

— А дальше что? — спросил фон Готт. — Люди ваши и не пробовали пробиться, пройти за телегу?

— Кавалер Альбрехт, когда убивали отца Петра, поехал к нему, думал заступиться, но в него стали бросать стрелки из арбалета. А он не был весь в броне, в такой, как у вас, барон, одна стрелка попала ему в правое плечо, и ещё одна — в правое колено. Он вернулся весь в крови, но раны были, видно, ещё не тяжелы для него, он был бодр и сказал, что сейчас возьмёт щит и людей и разгонит разбойников; но тут одна из стрелок прилетела в мою карету, и мои близкие дамы начали плакать от страха, и тогда Бьянка стала уверять нас, что сопротивление опасно для нас, что мы не можем рисковать моей жизнью и что, случись беда, мои дочери останутся одни. Тут и мне стало страшно, тем более что мои подруги не были уверены в победе, я видела это. Они боялись и плакали. И как не плакать, духовник мой был сброшен в пропасть, кавалер Альбрехт был ранен, а остальные рыцари не были столь опытны, как он. Хотя сержант гвардейцев господин фон Шуммель, наоборот, был уверен в своих людях и говорил, что им просто нужно немного времени, чтобы надеть весь доспех, что был с ними, но пока лежал в телегах. И тут один из выродков графа выехал на мост и стал кричать, что граф Тельвис хочет, чтобы я стала его гостьей, — тут она скривилась, — и это после того, как они убили моего духовника, а он орал, что остальных, кроме прислуги, которую я пожелаю взять с собой, они отпустят. Он орал, что мне ничего не угрожает. А иначе они перебьют всех моих людей, и я всё равно буду «гостьей» графа. Всё равно. А к тому времени мои гвардейцы уже стали надевать доспехи и заряжать аркебузы…

— У вас были аркебузы? — уточнил Хенрик.

— Мой покойный муж, да примет Господь его душу, был заядлый охотник, у нас в доме были десятки разных аркебуз, — пояснила маркграфиня. — Он был высокого мнения о том оружии, но всё оно оказалось бесполезно. Всё оружие, даже самое лучшее, бесполезно, когда в сердцах нет мужества. И в моём сердце тогда мужества не нашлось. И всё из-за подлой Кастелло ди Армачи, она стала говорить мне при других дамах, что эта затея опасна, что нам нужно думать о моих дочерях, что мы поедем в замок Тельвисов, а Альбрехт и Шуммель вернутся в Швацц, соберут там силы, а может, и наймут ещё добрых людей, вернутся и отобьют меня у подлого графа, что граф ничего нам не посмеет сделать, так как я невеста, за которую ведут спор знатнейшие принцы. Она говорила… она так хорошо говорила, что все мои дамы сразу стали ей верить и соглашаться с нею… А она ещё говорила, чтобы я думала о дочерях, а ещё что мои гвардейцы сильны, но многие из них погибнут прямо тут, на мосту. А когда к замку фон Тельвиса придёт большое войско, они легко возьмут его замок. И что Альбрехт, конечно, знатный воин, но сейчас он ранен, что он не в силах, и она так нас всех запугала, запутала… — маркграфиня сделала паузу. — У меня не стало сил, мои товарки плакали, только ди Армачи была тверда, она, казалось, ничего не боялась, она так уверенно говорила… В общем, когда Альбрехт и фон Шуммель пришли и сказали, что они готовы прорваться с моста на ту сторону и поджечь заставу, что была за мостом, если враг отступит в неё, я сказала им, что битвы не будет. Сказала, что ничего этого не нужно. Я сказала им, что приму приглашение графа, а их отпущу в Швацц за людьми.

Глава 13

«Курицы; вот что значит баба решала, как быть. Одна гнида нашептала, другие закудахтали, а эта, конечно, не рыцарей своих послушала, а кудахтанье таких же дур, как и сама».

Но мысли эти генерал озвучивать не стал, незачем принцессу упрекать в том, что она… женщина. А вот фон Готт упрекнуть её уже не постеснялся:

— Отчего же вы не позволили людям своим схватиться с разбойниками, отчего испугались? — искренне не понимал оруженосец. — Пусть дерзнули бы, то гвардия ваша, сплошь люди отборные и кавалеры, пусть попробовали бы, коли не вышло, так и согласились бы на их предложение, куда деваться. А вдруг прорвались бы, а не прорвались бы, так мерзавцев побили бы немного. Всяко честь была бы. А так… — ещё чуть и он на Её Высочество в досаде и рукой махнул бы.

— Неужто ваш кавалер Альбрехт вас не попробовал переубедить? — на всякий случай, чтобы маркграфиня не обиделась на слова его оруженосца, спросил Волков.

— Пробовал, да разве я слушала его? Мои дамы начали причитать: дескать, не нужно свар и драк, лучше разойтись без крови лишней, а ди Кастелло ди Армачи ещё и подзуживала их… Да и меня тоже… Говорила, мол, не нужно злить графа, а сопротивлением бессмысленным только позлим его и его людей, кровь зря пролив. И я слушала её, а лейтенанта своего не слушала.

Дождь между тем закончился совсем, и снова на небе среди немногочисленных облаков засияло горячее солнце. Маркграфиня протянула свою чашку Кляйберу, и тот сразу налил ей ещё воды из кувшина без горлышка.

— И что же дальше было? — интересуется Хенрик. — Вы поехали к Тельвисам в замок?

— Все мои гвардейцы и кавалеры остались у моста, все мужчины, кроме конюхов и пары слуг, тоже, таковы были условия, что объявил нам этот ужасный коннетабль, — ответила женщина, отпивая после этого воды. — А я с женщинами поехала в замок, и Бьянка подлая всю дорогу меня убеждала, что я всё сделала правильно, что я как мудрая госпожа смогла избежать ненужной гибели своих людей. Я тоже так думала. И когда мы приехали в замок… со мною поначалу были вежливы, но встречал меня лишь мажордом, сами Тельвисы выйти ко мне не пожелали; и мажордом пригласил меня в дом, а дамы мои, что приехали со мной, приглашены не были… Что ж… я пошла к ним одна. Даже Бьянка не была допущена в обеденную залу. И там были граф и графиня, и ещё одна женщина, которую мне не представили. Хозяева уже пировали, обедали, довольные, они даже не встали, когда я вошла. И граф предложил мне присоединиться к ним, сесть к ним за стол… Сказал, что я его гостья. И при этом… Он указал мне на место за столом, и место было такое, что почётному гостю не предложат, тем более если гостья та якобы сеньора принимающей стороны. Сеньоров за пажами не сажают. И вот он… с такой милостивой улыбочкой… указал мне место за столом ниже своего пажа. Дескать, вон там ваше место.

— И вы, конечно же, не сели к ним за стол? — догадался генерал.

— Конечно нет, — почти с вызовом ответила маркграфиня, — фамилии Винцлау только по книгам тысяча лет; мой предок Альберт Вендеслав стоял на Каталаусских полях вместе с былинными вождями, когда они громили Эделлу и его азиатских людоедов, о том есть записи в церковных книгах. Тогда из нашей фамилии и пали девять храбрых рыцарей, и мне, наследнице славного имени, не пристало сидеть за столом с этими нечестивцами. Да ещё садиться ниже пажей, — тут женщина сморщила носик и замолчала.

— То был паж-вонючка! — закончил за неё Хенрик.

— Да, — согласилась она с кивком. — Тот самый зловонный паж Виктор. И мне показалось, что я, даже не подойдя к столу, чувствую зловоние, что источал мальчишка. Тогда я ещё думала, что это… существо — мальчик. Но запах от него был, я его чувствовала, хотя и не такой сильный, каким он казался мне в трактире. В общем, мне было противно сидеть за столом с ними со всеми. Но отказываться просто так я не хотела, я боялась разозлить этих людей. И сказала, что не могу сесть к ним за стол, пока не узнаю, что с моими дамами. Что с моими людьми. Признаться, я уже тогда начала считать минуты, когда кавалер Альбрехт доедет до Швацца и пошлёт за мною хороший отряд. А пока я хотела знать, почему моих дам не пригласили к столу. И тогда граф сказал мне, чтобы я не волновалась и что их накормят и найдут им всем комнаты. Но я всё равно отказалась с ними есть. Наотрез… Мне стало бы дурно, если бы я села за стол возле зловонного пажа.

«Странное дело, я никакого зловония не чувствовал, когда паж был рядом, наоборот, он пах духами. Да и из людей моих тоже никто за мальчишкой вони не замечал», — размышлял барон, слушая рассказ принцессы.

— О, — продолжала она. — Как их взбесил мой отказ сесть к ним за стол! И тут уже графиня была уязвлена… Ей не понравилось, видите ли, моё высокомерие… Мерзкая, мерзкая тварь… Вы не поверите, господа… Графиня стала вести себя неподобающе… Вскочила и стала шипеть на меня… Да, господа, именно шипеть, разинув пасть… Широко разинув… Тут уже я точно знала, что это всё слуги сатаны… Все, все они тут слуги сатаны… Пальцы графини скрючились от злобы и стали комкать скатерть на столе, рвать её, и стаканы с вином опрокидывались, тарелки сдвигались, но она, выпучив глаза от ярости, всё шипела на меня. А когда не шипела, так начинала визжать, в визге находя слова, выговаривала мне, что я спесива и заносчива и что за спесь свою я поплачусь. И я сказала ей о том, что она ведёт себя неподобающе. Сказала, что по укладу и статусу я её сеньора и чтобы она не забывала об этом. И муж стал графиню успокаивать, а я случайно услышала, когда эта тварь прекратила визжать, как мерзкий паж, глядя на меня со злостью, произнёс тихо: как жаль, что с неё нельзя содрать кожу. И засмеялся. Захихикал премерзко.

Тут фон Готт сжал свои немалые кулаки и, закатив к небу глаза, вопрошал с жаром:

— Господь, отчего же ты не дал мне прикончить эту зловонную гниду, зачем отвёл мою руку?

— Да, всё-таки надо было его скинуть с балкона, — согласился с ним старший оруженосец. — Посмотрел бы я с удовольствием, как он шмякнулся бы об камни.

Волков же промолчал, он понимал, что этот вопрос фон Готт мог смело адресовать ему. Впрочем, генерал не был провидцем. Кто ж мог знать, что за нечисть окажется у него в руках. Теперь бы он, не задумываясь, отправил «пажа» на костёр. Но за мыслями о нечестивцах и кострах у него постепенно стал формироваться один вопрос, но пока он не спешил его задавать. Он слушал удивительный и страшный рассказ маркграфини. И та продолжала:

— Эта тварь всё бесновалась, хоть её подлая подруга и пыталась её успокоить, тянула за одежды, уговаривала её… И тогда граф сказал, чтобы меня увели, что мне приготовлены комнаты. Я спросила его: где мои дамы, где мои служанки и слуги? Сказала, что мне нужно переодеться после дороги, а он так нагло мне ответил, чтобы о дамах я больше не беспокоилась, что они уехали, и слуги мои отпущены, а у меня теперь будут новые служанки. И тут я увидела этих монстров. Две бабищи с кривыми мордами, видно, они были сестры… А ростом, — она взглянула на Волкова, — они были выше вас, барон, и в плечах вам не уступили бы. А ещё они были грубы… — её лицо вдруг как бы заострилось, а глаза сузились так, как будто женщину накрыла волна жгучей ненависти. — Это были не служанки, это были тюремщицы. Я не знаю, какие были у них настоящие имена, но прозывались они меж собой Жожа и Гошпа; я сразу поняла, что это за служанки — стоило мне замешкаться по дороге, так они меня толкали в спину, и толкали так сильно, что иной раз мне с трудом удавалось устоять на ногах. А один раз в шее и спине случилась ломота от одного такого толчка. А ещё они глядели, как я ем, и одна из них всегда была при мне или сидела за моею дверью. Всегда следили за мною. Они заставляли меня есть и обещали, если я вдруг начну упрямиться и перестану есть, то они будут проталкивать мне еду в горло пальцами. У меня забрали почти весь мой гардероб, несколько сундуков одежды, все мои украшения, — всё с тем же злым прищуром и недобрым выражением лица вспоминала маркграфиня.

В иной раз Волков бы посмеялся над этими сундуками, но сейчас ему было не до смеха. Он стал понимать… понимать, что ублюдки Тельвисы, сидя в этой своей горной дыре, никогда, никогда бы не посмели захватить принцессу, владелицу целой земли, земли притом богатой, никогда бы не посмели так себя вести, не имей они на то одобрения какого-то покровителя. И покровителя высокого. И тут, чтобы быть уверенным до конца, он задал ей вопрос:

— Принцесса, а может быть, граф Тельвис… — он сделал паузу, чтобы подобрать слова, — имел на вас притязания?

— Тельвис? — переспросила женщина с пренебрежением и повторила теперь уже с презрением: — Тельвис? Да он не расстаётся со своим пажом, я ни разу не видела графа без этого зловонного выродка, — но, поняв по выражению лица генерала, что этот довод не производит на него никакого впечатления, она добавила: — Нет, никаких поползновений на этот счёт от него не было. Мало того, он единственный, кто из всей местной нечисти соблюдал рамки приличий в общении со мной.

— А графиня? — уточнил генерал. — Как она себя вела с вами?

— Графиня? — и снова благородное лицо дамы выражало некую смесь презрения и отвращения. — Сомневаюсь, что эта женщина, как, впрочем, и её товарка, рождены в доме более благородном, чем свинарник. Она ведьма… Ведьма настоящая. Её товарка, та и то умнее будет, а эта просто бесноватая, любой отказ вызывает у неё приступ бешенства, шипит и кидается драться. Как только челядь её выносит такую?

— Драться? — удивлялся генерал; впрочем, он представил себе, с каким выражением лица отказывала графине принцесса, и не был удивлён тому, что графиня распускала руки. Уж Её Высочество одним взглядом могла поставить на место всякого. В этом он не сомневался. Тем не менее он уточнил: — Неужто графиня была с вами настолько груба?

— Именно настолько и груба, — уверила его маркграфиня, — и один раз ударила меня по щеке после того, как я снова отказалась сесть с ними за стол завтракать.

— Какова же низость! — воскликнул фон Готт; кажется, он был обескуражен фактом того, что кто-то мог бить принцессу. — Она даже не приказала это делать служанкам? Она сделала это сама? — не понимал он.

— Да, когда я сказала, что сыта и что не приму их приглашения, то граф сделал знак рукой, чтобы меня увели. Жожа, подлая тварь, конечно же, схватила меня за руку, она очень… у неё очень сильные пальцы, когда она хватала меня, то на теле после её пальцев оставались синяки… вот и в тот раз она меня так схватила, но эта ведьма Фаркаш фон Тельвис заорала, чтобы она остановилась, выскочила из-за стола и стала меня бить по лицу и браниться при этом. Такой брани я отродясь не слыхала. Даже конюхи наши, и те так не злословят. Вот поэтому и говорю, что родилась эта графиня в хлеву или свинарнике.

Да, этот рассказ ещё больше укрепил догадки генерала о высоких покровителях, что имеют эти подлые твари. Иначе их граф, с его убогим графством из одного узкого ущелья с несколькими деревнями и одной дорогой, никогда бы не посмел покуситься на наследницу одного из главных титулов империи.

— Может, они просили у вас денег? — высказал Волков последнюю из очевидных причин сумасбродной наглости Тельвисов. — Может, хотели взять с вас выкуп?

— Деньги? — маркграфиня покачала головой. — И речи о том не было. Да и к чему им, они известные богачи, в серебре купаются, у них даже служанки, я видела сама… поломойки носят сережки из серебра, а Жожа, подлая, так и золото на себе носит. Не стесняется, чудовище.

Ну, он и сам сомневался в том, что Тельвисы пленили принцессу из-за денег, просто хотел в том убедиться. И поэтому вопрос о покровителе колдовской семейки остался открытым. И он снова спрашивал у женщины:

— Так что же они хотели от вас, отчего держали столь долго в плену, ничего от вас не требуя?

И маркграфиня взглянула на него и ответила, но не сразу, а чуть подумав:

— Боюсь, что всё это неспроста. Тельвис сказал мне, что ждёт приезда одного важного человека, который желает со мною встретиться. А что это за человек и чего он от меня хочет, колдун о том умолчал, — и она продолжила, глядя на Волкова: — Боюсь, что всё это из-за моей руки. Моя рука равна титулу земли Винцлау. Я слишком выгодная партия для брака, чтобы за меня не боролись силы, самые влиятельные в империи. Уж вам ли того не знать, дорогой барон?

Да, да… Он даже пропустил мимо ушей ласковое слово, вымолвленное принцессой. «Дорогой». Ему сейчас было не до милостей маркграфини.

«… вам ли того не знать…».

И вправду… Уж ему ли про то не знать. Он за то рисковал сегодня жизнью, выходя из башни в одиночку против многих и многих врагов, которые ничего иного и не хотели, как его убить. Именно за «руку» этой знатной дамы он сегодня и получил укол шипом алебарды под кирасу в бок, который, признаться, до сих пор болит.

«Может быть, и вправду она не ведает, кто заказал её пленение. Но на брак с этой женщиной претендуют два дома… Дом Ребенрее, которому и принадлежит право найти ей мужа, и… Неужто император опустится до сговора с нечестивыми Тельвисами? Нет… Нет, не может быть… Император — воин, помазан самим папой, опора Престола святого Петра, вряд ли бы он пошёл на такое. Скорее он попрал бы договор и начал бы с курфюрстом Ребенрее войну. Хотя в этой ситуации другие курфюрсты, да и простые князья империи, могли встать на сторону Оттона против императора».

В общем, ничего ему не было ясно.

Глава 14

А тут как раз тучи убрались с неба окончательно, солнце снова стало палить немилосердно, а может быть, и ещё жарче, так как полдень уже минул и оно стояло в зените. Волков, да и все его люди, с неподдельным интересом слушал рассказ маркграфини, которая и вправду была хорошим рассказчиком; видно, что она была умна, а чисто женские эмоции придавали рассказу принцессы тех красок, которых, к примеру, сам генерал, будучи человеком не очень эмоциональным и не очень красноречивым, своим рассказам никогда придать не смог бы. И это несмотря на то, что уж ему-то было что рассказать из своей жизни. Но память и пытливый и трезвый ум, не раз выручавшие генерала, и теперь заставляли его делать промежуточные выводы из услышанного и формулировать новые вопросы, один из которых он тут же задал:

— Значит, Тельвисы так и не допустили до вас ваших слуг и дам из вашей свиты?

И тут маркграфиня повела головкой и поморщила носик, она словно принюхалась к чему-то, чего мужи пока не чувствовали, и лишь потом Её Высочество стала отвечать на заданный бароном вопрос:

— С тех пор как нас разлучили, с тех пор как меня привезли в замок, я не видела ни моих товарок, ни моих горничных, ни моих конюхов. Я не видела ни одного человека, что были со мною.

— Может, они их… ну… отпустили? Отправили домой? — неожиданно произнёс Хенрик; он, видно, хотел как-то успокоить маркграфиню, но та взглянула на него с негодованием.

— Домой? — маркграфиня явно была раздосадована такой наивностью молодого воина. И теперь, кажется, отвечала именно ему: — Когда после первой встречи с Тельвисами Жожа и Гошпа вели меня в мои новые покои, в мою тюрьму на третьем этаже, я остановилась у перил и заглянула вниз. Там как раз во двор въезжал отряд мерзкого коннетабля…

Тут она замолчала, и её приятное лицо как бы заострилось, губы сжались, и генералу показалось, что за весь этот горестный рассказ женщина впервые близка к тому, чтобы разрыдаться.

— Если вам тяжело вспоминать те события, Ваше Высочество, то не продолжайте, — произнёс он.

И она, взглянув на него, мило шмыгнула носиком, промокнула пальцами глаза и сказала:

— Нет, господа, я должна рассказать вам всё, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Пока Гошпа отпирала замок на двери, я успела поглядеть вниз и увидела отряд коннетабля Тельвисов, и там было много коней без седоков, целый двор, а ещё телеги, телеги… И я стала узнавать сначала их… То были телеги с моим дорожным скарбом, понимаете, господа? Это был мой скарб!

— Весь обоз должен был остаться при ваших людях? — уточнил генерал.

— Да, так и было. И тут я увидела коня. Это жеребец-пятилеток, вороной в чулках и со звездой на лбу, он был под дорогой упряжью, конь этот стоил больше двух сотен талеров, — она снова промокнула глаза и сглотнула слюну, — его звали Цезарь, мой муж подарил этого жеребца кавалеру Альбрехту с условием, что тот будет давать его для нашего двора осеменять кобылиц. Это был очень редкий конь. Я его ни с каким другим не спутала бы, тем более не спутала бы упряжь, её муж подарил Альбрехту вместе с конём за верную службу. И кавалер очень гордился этим конём.

— О, конечно, двести талеров под седлом, — заметил фон Готт довольно легкомысленно, — кто бы не гордился?

— И вот этого коня я и увидала внизу, — продолжала маркграфиня, — я поняла, что из тех людей, которых я оставила у моста, уже никого нет, ни моих кавалеров, ни слуг. И тогда я очень испугалась, стала требовать, чтобы моих дам, что прибыли в замок со мной, привели ко мне, но эти животные… Они стали толкать меня в комнату, и, как я ни просила их отвести меня снова к их хозяевам… Я хотела поговорить о женщинах из моей свиты, чтобы их поселили со мной, они лишь грубо отвечали: не велено, не велено… — маркграфиня уже не собиралась плакать, теперь её лицо снова стало жестким. И она снова начала вдыхать воздух, словно принюхивалась.

Тут и Хенрик последовал её примеру, и вдруг сказал:

— Кажется, снизу мертвечиной тянет.

— Давно уже, — неожиданно заметил Кляйбер, — как солнце после дождя вышло, так мертвяками засмердело, — он снова налил воды из кувшина протянувшей ему чашку принцессе. — Удивляюсь, что вы сразу не чувствовали.

Волков аккуратно, чтобы не стать мишенью для арбалетчиков, перебрался к западной стороне башни… Да, тут даже его ломаный нос распознал до рвоты знакомый запах разлагающихся на солнце тел. Он взглянул на маркграфиню.

— Когда мы сюда ехали, граф сказал, что мертвечиной пахнет, так как орлы живут в скалах над замком, они в ущелье сбрасывают остатки своей трапезы, вот отсюда и запах.

— И вы ему поверили? — удивилась принцесса.

— Тогда мы верили всему, — за барона ответил Хенрик. — Когда нам представили в зале приёмов вас, принцессу Винцлау, она была так красива, что я сразу подумал, что так и должно быть. Принцессы и должны быть такими.

— Фаркаши выдавали кого-то за меня? — кажется, это вовсе не удивило Её Высочество.

— Да, — продолжал старший оруженосец, — она преподнесла барону гостевую чашу, но когда барон попросил её отпить из чаши первой, она отказалась, тут мы всё и поняли. И стали бить их, хотел я поймать ту женщину, что выдавала себя за вас, да руки не дошли. Сбежала…

— И что же, эта тварь была красива? — поинтересовалась принцесса.

— Красивее я в жизни не видал, — за всех ответил фон Готт. — Она была ангелу подобна, — после этого взял у Кляйбера кувшин и стал пить прямо из него, ничуть не боясь порезаться острым краем отбитого горлышка.

Волков взглянул на оруженосца, и так как тот не останавливался и всё пил и пил, сразу понял, что просто так сидеть тут в башне им ну никак нельзя. Ему было ясно, что пять человек в такую жару собранную в дождь воду и оставшееся вино выпьют уже к ночи. И какую-то еду, что взяла с собой маркграфиня, съедят сегодня. А что будет, если колдунам удастся замедлить ход отряда Брюнхвальда на пару дней? Или вообще остановить его? Уже ночью ему придётся пробиваться к колодцу, ибо жажда хуже голода. И отнимает силы быстрее, чем голод. Намного быстрее.

Барон опять чувствует запах мертвечины; теперь, когда солнце испаряет выпавшую недавно воду, он становится особенно отчётливым. А до Волкова доходит вся сложность его ситуации. Генерал прекрасно понимает, что не он один знает, что им потребуется вода. Колдуны тоже об этом знают. А значит, сержант соберет к ночи людей и будет его ждать. И как ему достать из колодца воды? Одной рукой доставать воду, другой отбиваться от копий и алебард? Придётся идти с фон Готтом, оставив Хенрика и Кляйбера сторожить вход в башню. А пока они будут сторожить нижнюю дверь, через которую барон собирался возвращаться, пять, к примеру, расторопных людей с лестницей просто пробегут по стене, приставят лестницу к башне, вскарабкаются сюда, прямо наверх, закроют люк, что ведёт вниз, и запрут генерала и его людей в башне, в темноте. Вместе с маркграфиней.

Или закроют колодец, да просто заберут ведро с верёвкой. И даже драться за колодец не станут. И что тогда? И придётся тогда ему без воды вернуться в башню, в темноту, закрыться там и ждать подхода Брюнхвальда. Надеяться, что он подойдёт в течение пары дней. Волков оборачивается и видит, как оба его оруженосца, да и кавалерист, так и торчат рядом с принцессой, слушают её, рты разинув. Генерал ещё раз оглядывается, аккуратно, ни на секунду не забывая об арбалетчиках, осматривает южную стену с воротами, западную, ту, что нависает над ущельем, из которого поднимается запах мертвечины. Западная стена — нет, там просто под нею начинается пропасть, а вот юг… Если выйти из башни на стену, то с неё можно спуститься вниз, там всего высоты-то четыре копья. Правда, под стеною ров, но он давно осыпался. Осыпался, шесть аршин высота стены… Казалось бы, не так уж и высоко, но попробуй спрыгнуть.

«Обязательно поломаешь ноги. И останешься валяться под стеной, в замусоренном осыпавшемся рве, на радость нечестивым. Нет, тут нужна верёвка. Ну и где же её взять?».

Он возвращается к своим людям и маркграфине и, чтобы не напрягать больную ногу, присаживается к зубцу стены спиной. Маркграфиня замолкает, как будто понимает, что пришло время и послушать.

— Ждать нельзя, — сразу начинает генерал. Он специально не говорит про воду, что её не хватит и на день, и продолжает объяснять всё иначе: — Мало ли, в замок подойдут ещё люди графа. А когда придёт Брюнхвальд — неизвестно. Пушки по мокрой дороге втащить сюда будет очень непросто. Сами же видели подъём. А дело в том, что пушки тут нам сейчас и не нужны.

— Ишь ты! Не нужны? — удивляется Кляйбер.

— Нужно тридцать человек солдат и три, или даже две лестницы в четыре копья выстой. Подойти с лестницами нужно будет сюда, к юго-западной башне. А уже тут я сам выйду из башни, и коли враг задумает сопротивляться, защищать стену, так я его со стены скину и нашим людям дам спокойно и без потерь подняться на неё. А дальше… — тут он замолчал, и за него договорил фон Готт:

— А дальше будет отродью сатанинскому несладко, устроим им примерную резню.

— Резню? — уточнил Хенрик.

— Примерную резню, — настоял фон Готт. И добавил весьма мрачно: — Не сойдёт им с рук убийство моего товарища. Пусть и не надеются.

— Резня и грабёж — это прекрасно, это всё как мы любим, — заметил ему генерал. — Но сначала нужно доставить сообщение полковнику. Вот только как спуститься со стены?

— А высоко там? — поинтересовался фон Готт.

— Тебе же сказали, лестницы надобны в четыре копья, — напомнил товарищу старший оруженосец.

— Может, верёвка найдётся? — продолжал фон Готт.

— Откуда верёвке тут взяться? — сомневался Хенрик.

— Там внизу всякого хлама много, — напомнил им генерал, — может, старые гобелены длинные есть… Или ещё что… Надо посмотреть.

— Да, а ежели не найдём, так из исподнего можно накрутить верёвок. — добавил Кляйбер. — Я в детстве из обрезков холстов вертел бечеву да шнуры, батька меня учил, он на том приработок имел.

— Из исподнего? — не поверил Хенрик.

— Ну да… Из исподнего, — уверял его кавалерист.

— Ну вот… — Волков был доволен, что у его людей есть дело. Просто так сидеть да слушать рассказы принцессы — это, конечно, хорошо, но у людей в осаде должно быть занятие, чтобы мысли дурные не успевали в головы проникать и дух людей портить. — Идите вниз, поищите там чего-нибудь.

Хотя, если честно, барон сам ещё не был уверен, что эта затея выйдет. И дело тут было вовсе не в верёвке. Боялся Волков другого. Понимая, на что способна его «племянница», он ни секунды не сомневался, что твари, притаившиеся в покоях замка, не менее могущественны, чем Агнес. И что шар стеклянный у них имеется. И что за каждым его шагом они следят.

«Следят, следят… Должен быть у них шар. Денег-то у них на всё иное хватает, а значит, шар в первую очередь купили. А я в этой башне для них как кость в горле. Убить меня, отравить, не получилось, про Брюнхвальда, что идёт ко мне на помощь, они наверняка ведают. Поэтому думают они, что со мною сделать. Сидят, голову ломают прямо сейчас. И понимают, что тянуть у них времени нет. А значит, решатся на что-нибудь. Обязательно решатся. У них другого выхода нет… Надо бы доспех надеть… Доспех… Ведь когда Кляйбер, — а именно его генерал собирался послать к Брюнхвальду, — будет спускаться со стены, мне придётся выйти из башни и сделать вид, что хочу добраться до колодца. Нужно обязательно отвлечь колдунов от посыльного. Иначе они его заметят, пошлют за ним и схватят. Так что драться мне сегодня ещё придётся».

Вот только у него всё ещё болел бок. Да и жарко было очень; тут, в тени зубца башни, ещё терпеть можно, а вставать, выходить на солнце и надевать латы… Нет, ему нужно немного отдохнуть. Просто посидеть, чтобы не напрягалась нога. Ведь этой ночью ему снова придётся выйти во двор замка. Выйти и держаться одному против многих, пока Кляйбер не спустится и не уйдёт по темноте.

«Ладно, посижу ещё немного без доспехов. А ещё… Недурно было бы выпить вина. Или хотя бы воды».

Он скинул с плеч стёганку. От неё исходил неприятный запаха пота и влаги. Потом взглянул на кувшин с водой, оставленный Кляйбером без присмотра. Но пить воду он не стал. Пока на нём не было ни единой сухой нитки, жажда и жара были, в общем-то, явлениями терпимым. Он решил выпить воды попозже.

Генерал не стал просить кого-то и сам, хоть и с трудом, стянул мокрые сапоги с мокрых шоссов. Обувь он бросил на солнце — пусть сушится, а меч уложил рядом с собой, чтобы удобно лежал и не мешал. Конечно, его поведение было невежливо, он находился при высокородной даме в одной рубахе и без сапог, но это почему-то не очень волновало барона. Ничего, госпожа потерпит, а ему нужно отдохнуть. Да и кто она ему? Никто. Невеста какого-то там родственника его сеньора, и сейчас всё его отношение к ней выражалось в короткой фразе: «Век бы её не видеть».

Да, женщина та была привлекательной, но что ему от той привлекательности? Ведь это чистокровная принцесса, а он всего-навсего высоко взлетевший солдат, которому предстояло вытащить её из лап ведьм и колдунов. Просто спасти, и всё. Так что он не очень волновался о том, что она будет думать о нём после. Он вздохнул и закрыл глаза.

«Лишь бы герцог от меня отстал!».

Глава 15

Его люди, воодушевлённые идеей отправить человека к Брюнхвальду, скрылись в люке, что вёл вниз, ушли искать среди хлама что-нибудь годное для верёвки, а маркграфиня, оставшись без заинтересованных слушателей, теперь решила поговорить с ним, надумала поинтересоваться его состоянием.

— Барон, как вы себя чувствуете?

Волков, прежде чем ответить, помял немного свой бок, и то действие оказалось достаточно болезненным, но по опыту полученных им за жизнь ран и увечий он понимал, что скорее всего это лишь повреждение кожи и, возможно, мышц. И тогда он спокойно ответил принцессе:

— У меня нет серьёзных ран.

— Но я заметила — вы прихрамываете, — продолжала женщина.

— А, это… Нет, нет, эта рана древняя, я к ней привык, давно с нею. Уже почти и не замечаю её.

— Ах вот как? — она уселась поудобнее на своей скамеечке. — Мой муж был страстным охотником, но войны он не любил, говорил, что они его утомляют.

Волков усмехнулся в ответ:

— Ваш супруг был на удивление изысканен в своих изречениях, так как смог найти самое лёгкое слово, которое передаёт смысл войны, — он опять усмехнулся и повторил: — Утомляет.

— Вы, наверное, много воевали, барон? Ребенрее прислал, как мне кажется, за мною самого лучшего своего рыцаря.

— Да, Ваше Высочество, я много воевал, больше, чем мне хотелось бы. Но курфюрст прислал меня сюда не потому, что я лучший, а потому, что я уже имел дело с ведьмами.

— Ах вот как⁈ — принцесса оживилась, она даже переставила свою скамеечку в тень, к нему поближе. — Так, значит, вам ведьмы не в новинку?

— Нет, нет… Я даже служил при Трибунале и устраивал суд над ведьмами в Хоккенхайме, что стоит на Марте. И сеньор мой первый вовсе не Оттон Мален, а Его Высокопреосвященство архиепископ Ланна, ему я приносил оммаж. Он вязал мне шпоры.

— О, так вы были при Инквизиции? — во взгляде женщины отчётливо читалось удивление. — Уж не за это ли вас курфюрст Ланна произвёл в рыцарское достоинство?

— Нет, сначала я стал Рыцарем Божьим, а уже потом состоял при Трибунале, — отвечал ей генерал.

И это ей показалось интересным, она смотрела на него с вниманием.

— Значит, вы рыцарь известный.

— Отчего же вы так решили? — интересовался генерал, хотя сама беседа и вызывала у него лёгкое чувство самодовольства: ишь ты! Принцесса меня знает как Эшбахта, теперь и льстит ещё.

— Ну как же… Сам архиепископ Ланна вам вязал шпоры, а хитроумнейший Ребенрее, ваш сеньор, как я вижу, пользуется вашими услугами. Не всякий рыцарь может похвастать тем, что знаком с двумя из семи курфюрстов империи.

Он мог бы ещё добавить, что женат на родственнице Оттона Четвёртого Малена, что его «сестра» носит титул графини Малена, что он носит доспехи самого архиепископа Ланна и что сам император за победу над мужиками одаривал его, но Волков посчитал, что подобное бахвальство ему не к лицу, и только вежливо и сдержанно кивнул маркграфине.

Её Высочество ещё что-то хотела сказать, но тут из люка появилась голова фон Готта, потом он вылез сам. Оруженосец тащил какую-то кипу материи, светлую в бурых пятнах. Генерал не сразу понял, что некогда этот грязный ворох был хорошей скатертью. А за фон Готтом вылезли наверх Хенрик и Кляйбер, они тоже несли всякую рванину, кажется, дурно пахнущую. А кавалерист нёс ещё и целую охапку палок. Всё это они стали раскладывать по полу, несмотря на то что не везде ещё высохли лужи после дождя.

Волков подумал, что здесь их деятельность может привлечь внимание врагов.

«Вдруг они поймут, что мы затеяли?».

И тогда он сказал:

— Кляйбер, может, вы спуститесь ниже?

— Там света мало, господин, — сразу откликнулся кавалерист. — А тут видно, что делаешь.

Настаивать барон не стал; случайно перевёл взгляд на маркграфиню и, признаться, удивился, встретившись с нею глазами. Она глядела на него и, кажется, привлекала его внимание, делала ему знаки. Ей, судя по всему, нужно было с ним повторить. И тогда он встал и, не обращая на суету на башне, как был бос, так и подошёл к ней, склонился.

— Господин барон, — почти шептала она, поглядывая по сторонам, — мне нужно с вами поговорить.

— Поговорить? — так же шёпотом поинтересовался Волков. Надо сказать, что поведение принцессы его насторожило. Он даже подумал, что она что-то заметила у его людей, заметила то, что было необычно. — Я слушаю вас, госпожа.

Она выглянула из-за него, поглядела на мужичин, что занимались делом, и произнесла:

— Мне нужно будет… Некоторое содействие.

— Содействие? — не понимал генерал, но во всяком случае он почувствовал, что маркграфиня ни о какой опасности для них не знает. Она скорее смущается, чем опасается или боится. — Какое же вам нужно содействие, принцесса?

Она явно не находила слов и смотрела на него молча, притом была всё ещё смущена и даже порозовела щеками, и потому… похорошела. Стала очень милой.

«Чего же она молчит?».

Он поначалу никак не мог понять ни её молчания, ни её смущения. Но, быстро перебирая в уме причины подобного поведения благородной дамы, Волков вдруг пришёл к очень простому выводу.

— Госпожа, — медленно и тихо, склонившись к ней пониже, заговорил генерал, — у вас, видно, созрела какая-то потребность? — и добавил многозначительно: — Потребность естественная.

И тогда женщина только глазами сказала ему: да.

— Ах, ну что же тут такого, — с облегчением заговорил барон, — спускайтесь вниз, а я погляжу, чтобы никто туда пока не ходил. Идите на второй этаж.

И тут она строго сдвинула брови.

— На втором этаже латы ваши лежат, еда, опять же люди ваши рядом совсем. Не терплю я грязи, не люблю, у меня дома и в свинарниках чисто, и в псарнях порядок… Я думаю спуститься вниз.

— Ну что же, мысль сия здрава, — одобрил её желания Волков. — Там темно только…

— Вот о том и говорю, — согласилась маркграфиня.

— Если желаете, я пошлю с вами Кляйбера, он сделает факел, — предложил Волков.

Принцесса взглянула на оруженосцев и кавалериста, которые как раз резали ножами полотно на длинные лоскуты шириной в локоть, и тихо продолжила:

— То люди всё очень молодые, неженатые… Кляйбер один из них немолод… Да и то…

Тут генерал понял, что госпожа желает, чтобы именно он, он, а не кто другой, сопровождал её в столь пикантное путешествие вниз, на первый этаж башни. И это не вызвало у него никаких глупых мыслей или какого-то недопонимания. Ни жена, ни госпожа Ланге вовсе не стеснялись присесть при нем на ночную вазу. Конечно, то были близкие для него женщины, тем не менее…

«Ну что же… Служанок при ней нет, как и товарок, придётся сопроводить её мне».

— Я только надену сапоги, — сказал он, нагибаясь у проёмов меж зубцов башни и пошёл обуваться.

Сапоги мокрые, натянуть их было почти невозможно, и не приди к нему на помощь фон Готт, даме пришлось бы подождать его. После он накинул гамбезон. Не хотел оставлять его наверху, вдруг придётся поспешно облачаться в доспех, так ещё и стёганку искать по всей башне.

Но наконец он обулся и стал первый спускаться вниз, при том подал ей руку, чтобы, не дай Бог, принцесса в путешествии к нужнику не скатилась вниз по крутой и мокрой лестнице.

«Вот смеху-то будет… Скажут потом, что провожал благородную даму к отхожему месту, да и тут уронил её».

— Аккуратнее, госпожа, ступеньки стёрты и мокры, — он чувствовал себя немного не в своей тарелке.

— Да-да, — отвечала женщина, и в её голосе тоже слышалось смущение.

Так они спустились на второй этаж башни, и у двери, что вела на южную стену к приворотным башням, он остановился в свете солнца, что падал через лестницу и люк.

— Желаете, чтобы я спустился с вами дальше, пошёл вниз? — тактично поинтересовался барон.

— Да, я хотела бы, чтобы спустились со мной… И немного помогли, — ответила принцесса.

«Помогли?».

Тут, признаться, барон был немного удивлён, он терялся в догадках и даже недоумевал: «И как же я должен вам помочь, Ваше Высочество?».

Так что этот вопрос необходимо было прояснить на месте.

— Чем же я могу вам помочь, Ваше Высочество?

— Я боюсь крыс, — вдруг произнесла женщина.

— Ах, крыс, — понял Волков, и ему даже стало полегче.

— А там, в темноте, как мне казалось, среди мусора много этих отвратительных тварей, — продолжала маркграфиня.

— Несомненно, — ответил генерал. Внизу средь собранного мусора и лома и правду шуршали крысы.

— Не могли бы вы… их немного напугать.

— Конечно, могу, — сразу ответил он и начал спускаться в темноту первого этажа. — Разумеется, я сделаю это.

Маркграфиня следовала за ним, теперь уже без его помощи; впрочем, ступени тут были посуше, чем на верхних этажах, хотя света было ещё меньше. А он уже был внизу, достал меч и на том месте, куда сверху проникало хоть немного света, стал стучать оружием по хламу, сваленному на пол башни. Когда маркграфиня спустилась, он доложил ей:

— Враг в ужасе бежал, принцесса, и забился в самые далёкие щели.

— Спасибо, барон, — вежливо ответила она, остановившись в пределах света, что падал сверху.

— Там, у двери, лежит мертвец, госпожа, — на всякий случай заметил Волков, чтобы это не стало для женщины неожиданностью.

— Ах там ещё и мертвец⁈ — кажется она стала ещё больше волноваться.

— Но вы, Ваше Высочество, не бойтесь, он уже смирен и никак не потревожит вас, а крысы, если и были, притихли.

— Ну что ж… — ей было явно не по себе, но делать ей было нечего.

С этого места, возле лестницы, маркграфиня теперь в темноту отходить, видимо, не решалась, и тогда Волков вложил меч в ножны и, чуть поклонившись, стал подниматься вверх, оставляя госпожу одну.

Он поднялся на второй этаж и стал ждать. Но ждать ему почти не пришлось, так как вскоре он услыхал шаги женщины на лестнице.

«Неужели всё?».

Тут же на лестнице появилась принцесса, и тогда он спросил у неё немного озадаченно:

— Ваше Высочество, что-то случилось? Неужто вам всё-таки помешали проклятые крысы?

— Нет-нет, барон, всё разрешилось со всем благополучием, и я вам благодарна, — отвечала женщина. — Вы так распугали их, что они и носа не отважились показать.

— Видит Бог, я старался, — заверил её генерал.

— Уж не подумайте, барон, что это всё от придури какой… — начала маркграфиня, как бы оправдываясь.

— Я и не думаю ничего такого, многие госпожи к крысам не благоволят, и жена моя также; как узнает, что крысы, к примеру, погрызли окорок в кладовой, хоть самый малый кусочек отъели, так нипочём к нему она уже не притронется, пусть хоть окорок тот очень будет хорош, — рассказывал Волков. Но сам при этом думал, что больно быстро принцесса управилась с делами.

«Крысы просто не успели… Неужто она ходила по малой нужде? А если так… Что за глупая суета из-за такого пустяка… Эту малость можно было справить и тут, прямо у лестницы, не спускаясь вниз, эка невидаль, никто бы и не заметил того».

Но вслух ничего такого, конечно, он ей говорить не стал, тем более что всё закончилось. А она, подойдя к лестнице, вдруг попросила его, протягивая ему руку:

— Барон, поможете мне? Ступеньки скользкие.

— Да, конечно, госпожа, — Волков подал руку и стал помогать маркграфине подняться наверх, а сам думал, что эта вовсе не старая женщина обладает вполне себе привлекательными формами и ничуть не обременяет его своими просьбами. И дело было даже не в том, что она принцесса.

Глава 16

— Вот и жена ваша права, что крыс не жалует, — продолжала Её Высочество, идя не спеша, чтобы не оступиться, поднимаясь по лестнице, — в молодости, была я ещё совсем юна, как раз то было в доме наших родственников, у этой подлой ди Кастелло ди Армачи, там я пошла… — госпожа не стала уточнять куда она ходила и продолжила: — И не заметила большую чёрную крысу, а крыса юркнула ко мне под подол и от ярости своей или от глупости стала карабкаться по чулку вверх… Господи, Матерь Божья! — она осенила себя знамением и, кажется, передёрнула плечами, как от чего-то противного. — До сих пор помню эти её когти на коже, она ведь, мерзкая, добралась до самого конца моего чулка.

— Ну, в подобной ситуации… — начал генерал и добавил уже едва слышно: — Я бы не стал упрекать это ловкое животное.

— Что? — она не расслышала последних его слов, остановилась на лестнице и повернулась к нему. — Вы что-то сказали, барон?

— Ничего значимого, госпожа, — ответил Волков с едва уловимой улыбкой. — Ровным счётом ничего значимого.

Принцесса стояла на ступеньку выше и смотрела ему прямо в глаза, держа его за руку, и вдруг, вдруг стала серьёзной и произнесла:

— Барон.

— Да, Ваше Высочество, — отвечал он как можно спокойнее.

— Я никогда в жизни не была в столь ужасной ситуации, — начала принцесса, — понимаете, барон, я не была в плену, никогда не была в бою, в меня никогда не попадали эти страшные стрелки, мне до сих пор не доводилось быть без служанок, прачек, поваров и ночных ваз, но лучше я буду с вами сидеть в этой башне и ходить вниз… к крысам… чем вернусь к этим нечестивцам Тельвисам, которых я ненавижу больше, чем крыс… — тут она сделала паузу и, заглядывая ему в глаза, сказала. — Барон, я многое готова вытерпеть: и жажду, и голод, и крыс… Но я должна знать, что вы сможете защитить меня… вырвать меня из когтей колдунов!

«Ну, хоть не потребовала с меня клятвы, что я сие осилю!».

Генерал стоял тут с принцессой на тёмной лестнице и держал её за руку, сам он был в виде таком, что в любом другом случае и не подумал бы предстать перед Её Высочеством. Не высохшая ещё от дождя рубаха, простые панталоны, мокрые шоссы, грубые сапоги, незапахнутый гамбезон; казалось бы, всё в его виде говорило о небрежении и непонимании того, кого он держит за руку, тем не менее он совсем не смущался этого своего небрежного вида и, машинально постучав пальцами по эфесу меча, барон вздохнул и заговорил на удивление спокойно и просто:

— Ваше Высочество, не знаю я, как сложится дальше наша судьба, про будущее лишь одному Господу ведомо. И друг мой, что идёт к нам на помощь, может быть обманут колдунами, побит вражеским отрядом, может быть разбит и отступит, а колдунам придёт откуда-то подкрепление, и мы в этой башне окажемся без помощи, без воды и без надежды… И я от когтей нечестивых, может статься, и не смогу вас защитить, но вот что я знаю наверняка: если вы попадёте снова в свою тюрьму под присмотр Жужи и Гопши… или как там звали этих ваших тюремщиц… то я об том знать уже не буду.

— Не будете? — не поняла маркграфиня и решила всё прояснить: — Это почему же?

Волков только едва заметно усмехнулся и ответил:

— Потому что к тому времени я уже либо буду убит, либо буду умирать от ран.

Да, вот теперь ей всё стало ясно, и генерал почувствовал, как её пальцы сжали его руку чуточку сильнее. И то для него значило больше, чем целая тирада разных вежливых слов. Маркграфиня ещё несколько мгновений глядела ему в глаза, а потом, так ничего и не молвив, подобрала юбки и стала дальше подниматься на верх башни.

А там кипела работа; всё, что было найдено внизу, теперь уже разрезанное на полосы, при помощи палок скручивалось в некое подобие верёвок. Хенрик и Кляйбер обливались потом, но доспехов не снимали. И правильно делали. Волков сам был арбалетчиком и знал, на что способны некоторые из этого ремесла. Это оружие не страшно, когда ты сидишь, как маркграфиня, близко к стене, а когда ты что-то делаешь, не прикрытый надёжно, и арбалетчик о том знает, он может закинуть болт и на башню, что называется, наудачу — а вдруг выйдет — если, конечно, в болтах нужды у него не имеется. А вот фон Готт им помогал мало, этот сильный молодой человек неожиданно сник, может, от жары и солнца, а может, от жажды. Он сидел в тени у зубца, сняв шлем и подшлемник, и лениво поглядывал, как его товарищи трудятся. А это было нехорошо. При сидении в осаде, то знает любой командир, лучше, чтобы не было тех, кто отлынивает от работы, когда все остальные трудятся. Одно дело, когда рыцарство сидит в покоях и пьянствует, пока простые солдаты, например, укрепляют стены и ставят «коридоры» в местах возможных проломов. В том случае всё ясно, рыцарству при штурме встать придётся в первых рядах для отражения оного. Но тут-то все были равны. И кавалерист Кляйбер, хоть и уступал в благородстве оруженосцам Волкова, тем не менее простым солдатом не был. На то он и кавалерист. И поэтому генерал, усадив маркграфиню на её лавочку, сразу приказал своему оруженосцу:

— Фон Готт, наденьте шлем и посмотрите, где у них остались стоять арбалетчики. Где прячутся.

— Да, генерал, — отозвался тот после усталого вздоха.

— Посмотрите заодно, что они вообще там делают, — продолжал Волков недовольно, — а то сидите, спите… А они, может, уже таран привезли или лестницы на стену поднимают.

— Да куда им… — пренебрежительно отвечал фон Готт, — они после нашего хода по замку и по стене ещё раны зализывают.

Тем не менее он надел подшлемник и шлем и, взяв в руки павезу, стал из-за щита и каменной кладки выглядывать наружу.

Волков же уселся в тени. Было ему жарко, и он чуть прикрыл глаза. Пока не о чем было волноваться, так что доспех надевать нужды, кажется, не было. Маркграфиня тоже вела себя тихо, сидела себе и не лезла ни к кому ни с просьбами, ни с жалобами. Она вообще казалась умной, просто ждала и смотрела, как старший оруженосец и кавалерист крутят из полотняных полос шнуры.

— Два, — сообщил фон Готт, обернувшись к своему командиру через некоторое время.

— Чего два? — уточнил Хенрик, прерывая свою работу и вытирая с лица пот.

— Два арбалетчика, — пояснил фон Готт. — Один — вон, на третьем этаже, за перилами прячется. А второй на башне. Тоже присел за зубцом. Но я не видел, заряжен ли у него арбалет.

— А-а, — понял Хенрик.

— А внизу холопы разбирают уголья, — продолжал оруженосец, из-под щита выглядывая вниз. — Солдат пока не вижу нигде.

А веревка вяжется плохо, так как тот материал, который они нашли, при попытке скрутить его начинал просто рваться. Неплохой кусок верёвки получился из скатерти. Скатерть была из очень хорошего холста. Но одной её было мало. Волков видел, что верёвка, которая получается из этого полотна, вряд ли будет длиннее пары копий, а всё остальное, что они принесли снизу, было гнилым хламом.

«Два копья. Этого маловато будет. Верёвки не хватит, он спрыгнет в ров и сломает ноги. И это если верёвку со стены спускать, а не с башни».

Честно говоря, на всё это генерал глядел с малой верою. Он почему-то не сомневался, что колдуны об их затее всё знают, и, решись он отправить Кляйбера к Брюнхвальду, того непременно перехватят. Непременно. Волков глядел, как ловко кавалерист крутит верёвки, и очень не хотелось ему терять этого человека. Так что решения он всё ещё не принял. А то, что люди его заняты изготовлением верёвок, — так пусть крутят, пусть занимаются.

Фон Готт, прислонившись к зубцу и закрываясь щитом, продолжает глядеть вниз, во двор, и сообщает:

— Конного куда-то посылают, кажется. Коня уже оседлали, а двое залезли на башню, вон уже мост опускают.

Хенрик и Кляйбер останавливаются, прекращают работу, принцесса тревожно глядит на оруженосца, что продолжает наблюдать. Только Волков даже не отрывается от стены, как будто это всё его не касается. Так и сидит.

— Ворота отворяют, — продолжал фон Готт.

Только тогда Волков встал и подошёл к южной стене башни; он заглянул вниз и, подождав, увидел, как в открывшиеся ворота выехал человек и, проехав по опущенному мосту, достаточно скоро погнал коня по дороге на юг.

— За подмогой, видать, послали, — с заметной тревогой произнёс из-за его спины Кляйбер. Он тоже смотрел вслед уезжающему верховому.

Генерал обозлился на кавалериста: чего ты, дурак, безнадёги тут нагоняешь? Но вслух, так, чтобы слышали все остальные, ответил:

— Так за подмогой они давно посылали. Уже один отряд пришёл.

— А этот тогда куда? — интересуется Кляйбер.

— Почем же мне знать, — говорит генерал и, чтобы как-то сменить тему, продолжает — Кляйбер, давай-ка кувшин, будем пить воду. Ваше Высочество, где те припасы, что вы взяли с собой? Нужно немного и поесть, а то мы завтракали на рассвете.

— Мой узелок внизу, — сразу отозвалась принцесса. Она хотела встать, но Волков, больше всего боявшийся, что арбалетчики кинут в неё болт откуда-нибудь с лестниц замка, махнул рукой: сидите. Не мелькайте лишний раз.

— Я сбегаю, — вызвался Кляйбер.

— И вино там же, — добавила маркграфиня.

— Принесу, — отозвался кавалерист и стал спускаться на второй этаж.

Рядом с принцессой было самое безопасное место на башне, Волков так поставил её скамеечку, чтобы ни с одной стороны сюда невозможно было кинуть болт. Тут, у ног Её Высочества, все и собрались, когда вернулся Кляйбер с едой и вином.

Сначала генерал открыл вино и налил в ту самую гнутую чашку из меди, которая некогда была то ли ковшиком, то ли соусником и из которой пила маркграфиня.

— Прошу вас, Ваше Высочество, — Волков протянул ей чашку с вином.

Она взяла сосуд, но не успела отпить, так как генерал произнёс:

— И от лица моих товарищей я выражаю вам большую благодарность за вашу прозорливость, принцесса; не будь вы так предусмотрительны, не видать бы нам этой еды.

Она лишь улыбнулась скромно и теперь уже выпила вина из гнутого ковшичка. А еда была хорошей. Целый пшеничный хлебец, румяный сверху и жёлтый по бокам; видно, что печёный на сливочном масле, которого пекарь не пожалел. А ещё там был молодой сыр, небольшая головка, такой, от которого отслаиваются солёные вкусные ломтики, когда его берёшь пальцами; сыр был ещё мокр от рассола. Ещё ломоть свежайшей розовой ветчины, по краям с жёлтым салом в палец толщиною, и большой печатный пряник с узором, твёрдый, сухой, к которому нужно молоко, чтобы размочить его. Еды на пятерых было вдоволь и хватило бы, чтобы всем пообедать, но генерал, не зная, когда всё закончится, произнёс:

— Кляйбер, дели всё на три части.

— На три? Ага, понял, господин, — говорил кавалерист, ножом своим отрезая от всего «на глаз» по трети.

А сам генерал взял и отломил кусочек жёлто-белого влажного сыра, съел его и, вздохнув, произнёс:

— Сыра лучше не есть.

— Неужто испортился? — удивилась принцесса. — Я его перед самым выходом из крынки достала.

— Сыр хорош, — ответил ей генерал. Он не удержался, взял и оторвал ещё один длинный кусочек от головки. — Да уж больно солон, жажду вызовет, а воды у нас, — Волков кивнул на кувшин, — всего-то ничего, и вина нет вдоволь напиться. Так что сыра не ешьте, а то измучаетесь после.

Этот совет ни у кого радости не вызвал, сыр был на вид роскошен. Но к рекомендациям своего командира, люди его знали, уж лучше прислушаться.

Глава 17

Сам он, пока ел, думал об уехавшем верховом: «Неужто и вправду поехал за помощью?».

От мыслей таких становилось ему тревожно на душе, но Волков был опытным человеком и прекрасно знал, что, сидя в осаде, нужно и самому предпринимать что-то. Нельзя только ждать, опустив руки, такое ожидание будет сродни безвольному смирению, согласием со своей невесёлой участью. И генерал стал подумывать о новой вылазке. Правда, тяжёлая схватка у горящей поленницы его кое-чему научила.

«Нет, нужно будет выходить в ночь. И скрытно».

Но эти его мысли прервал Кляйбер.

— Хороших тряпок у нас на верёвки не осталось. Осталась одна гниль. Начинаешь вертеть её — она рвётся, — он, сидя напротив, поднял кусок материи, что был тут же, и показал его генералу. — Вот, труха! — кавалерист начал скручивать ткань руками и показывать, как в ней рвутся нитки. — Вещь никчёмная. А нам надо бы ещё немного.

Волков взглянул на то, что у них уже было: новая, крепкая на вид, хоть и не очень толстая верёвка была сложена у стены. А Кляйбер, закинув в рот последний кусок своего хлеба, продолжал:

— Ежели исподнее своё снимем да пустим его на полосы, то должно хватить. Там нам нужно-то малость, два аршина… Как раз чуть до земли останется. Там и спрыгнуть можно будет.

Все уставились на него, фон Готт даже жевать престал.

— Исподнее на полосы пустить? А потом что? Гамбезон прямо на голое тело надевать?

Вопрос был на самом-то деле не такой уж и праздный. Чувствовать грубую ткань стёганки на разгорячённом в такую жару и мокром от пота теле на протяжении целого дня — удовольствие, мягко говоря, не самое большое.

— А что же делать? — Кляйбер закинул в рот последние крошки отведённой ему еды и взял кувшин. Аккуратно, чтобы не пролить ни капли, стал наливать из него воду в гнутую чашку. — Верёвки до земли не хватает пяти аршин… — он налил себе воды и прежде, чем выпить её, закончил, покачав головой, как бы сомневаясь: — Пять аршин многовато будет; если с такой высоты прыгнуть — лытки можно поломать, — и так как никто ему не возразил, он выпил воду и закончил: — А со сломанными лытками опосля валяться до утра и ждать, пока холопы колдунов тебя сыщут — оно дело невесёлое. Да уж…

Все расположились, можно сказать, у ног Её Высочества, так как она одна восседала на скамеечке, а Волков, его оруженосцы и кавалерист сидели на полу вокруг расстеленной небольшой скатерти, на которой лежала еда. И генерал прекрасно видел, как из-под юбки маркграфини на полпальца выбивается край отличной полотняной нижней рубахи. Также и на рукавах и по груди её торчала поверх платья крепкая и почти белая материя.

«Кляйбер, мерзавец, неспроста завёл этот разговор. Отдавать исподнее всякому воинскому человеку, да ещё в такую жару, — дело неприятное, потрёшь себе всё везде уже к концу дня. А вот забрать нижнюю рубаху у принцессы… Он специально завёл этот разговор сейчас. Впрочем, многие девки в деревнях, те, что из бедноты, так и носят одежду без нижних юбок и рубах… Но то бедные девки из деревень, а то владычица целой земли».

И тут генерал ещё раз глядит на подол платья маркграфини и вдруг… он замечает на нижней юбке, на том крае, что со спины, два небольших пятна бурого цвета.

«Кровь? — генерал почувствовал некоторое волнение. — Неужели тот раз, когда ей в юбки залетел болт, он задел её? Чёрт, она даже вскрикнула, и тогда я подумал, что это от неожиданности! Видно, не совсем!».

— Кляйбер, — говорит генерал, — собирай еду, снеси её вниз. Господа, можете выпить по чашке воды. А потом спуститесь вниз, там лежит этот здоровенный мертвяк, с него можно набрать тряпок для верёвки.

— О! — воскликнул фон Готт. — И то верно. Пойдём взглянем, Хенрик.

— Я сейчас… — говорит им кавалерист. — С вами пойду.

Волков же оставил флягу с вином при себе; он налил в чашку немного и протянул вино принцессе.

— Ваше Высочество, у вас… Кажется мне, вы были ранены, когда мы шли по стене. У вас кровь на одежде.

— Самую малость, — отвечала женщина, принимая от него чашку с вином и делая глоток из неё. — То безделица.

— Я бы хотел взглянуть на рану, — говорит ей генерал.

И тут маркграфиня усмехнулась:

— А вы ещё и лекарь, барон?

— Я видел сотни ран, у меня у самого их было немало, я как-то разбираюсь в них, — барон бы мог сказать, что его давний товарищ считается одним из лучших лекарей в графстве Мален, а за его мази и снадобья люди платят немалые деньги и приезжают за ними издалека. И что Волков многому научился у него. Но это звучало бы как хвастовство, и поэтому он лишь сказал: — Мне нужно увидеть её.

— Она мне не докучает, — отвечала женщина, снова отпивая вина. Кажется… — она едва заметно улыбалась, судя по всему, её забавляла эта ситуация. — Та рана была безделицей, и больно было всего немного, пока мы шли сюда, а уж как дошли, так я про неё и не вспоминала.

— Это прекрасно, но я должен знать, что рана не воспалена. Я должен в том убедиться, — настаивал генерал.

— Рана та находится в таком месте, которое мужчинам, кроме супруга, данного Господом, видеть не полагается, — говоря это, маркграфиня скрывала своё лицо за гнутой чашкой. Она точно улыбалась, в этом Волков уже не сомневался.

«Кажется, не так она и умна, как виделось мне поначалу. Уж больно игрива для такого места, в котором мы находимся, уж больно легкомысленна. Мы в ста шагах от злобных ведьм и их осатанелых слуг, а она хихикает, как девица на смотринах».

— Рана та на ноге? — уточнил генерал.

— На ноге, и она выше, чем подвязка чулка, — отвечала ему маркграфиня и заметила в свою очередь: — У вас барон, тоже рана, вон, на переносице и на брови, и она, кажется, вас не беспокоит.

— Та рана сухая, кровь в ней запеклась, от неё уже беды не будет, — пояснил генерал и на всякий случай потрогал свою переносицу и бровь, расцарапанную наконечником арбалетного болта, что проник под забрало во время его вылазки. И он продолжил: — Хорошо, мне не показывайте, но сами поглядите на свою рану и скажите, так же на ней запеклась кровь?

— Она на ноге сзади, — отвечала ему маркграфиня. — Я не могу её видеть.

— Ну хорошо, и не думайте, что это какая-то прихоть моя порочная, просто нужно мне вас отсюда вызволить живой и здравой, иначе придётся мне держать ответ перед моим сеньором, — он больше не собирался её уговаривать и говорил теперь с нею строго. — Если вдруг почувствуете жар или почувствуете, что рана стала горяча или из неё снова течёт кровь, так немедля скажите мне.

И тогда она тоже стала серьёзной. И, поставив чашку подле своего стула, встала и сказала:

— Уж ежели вы так печётесь о здравии моём, — маркграфиня повернулась к нему спиной. — Рана на правой ноге, смотрите.

И Волков, не думая о всяком прочем и не стесняясь ничего, приподнял подол её платья и увидал, что нижняя рубаха во многих местах попачкана в бурый цвет. И чулок у госпожи тоже в потёках крови. Но крови, в общем-то, было не очень много. И он, приподнимая её одежды выше, дошёл до сгиба коленного, и там почти весь чулок был в крови засохшей, и подвязка, что держит чулок на ноге, тоже была в крови. Может, и не желал он того, может, даже и старался не смотреть на них, но генерал замечает, что ноги у принцессы стройны, длинны в меру и щиколотки у них тонки. А ещё они и сильны, икры так хороши, как будто это икры не благородной госпожи, а девки деревенской, что не привыкла к роскоши, что не изнежена, а наоборот, с детства пасёт гусей или ходит за телятами от рассвета и не присядет весь день. Или, может быть, их так выгодно подчёркивали шёлковые чулки… Разобраться в этом он не успел, подол платья и нижней рубахи наконец поднялся кверху так высоко, что он нашёл рану.

Была она чуть выше чулка и подвязки и размером всего в фалангу пальца длиной, кровь на ней запеклась и стала черна. Она чуть припухла, но была, в общем-то, безопасна. И никакой тревоги больше в нем не вызывала… А вот ложбинка под коленом, а дальше… гладкое, чистое бедро молодой женщины, которое ведёт к… О! Так оно и манило к себе его пальцы, словно говорило: ну, прикоснись, прикоснись, не бойся, попробуй, какая тут гладкая кожа… Попробуй, какая шелковистая… А если ещё и одежды поднять немного выше… повыше… самую малость… совсем чуть-чуть приподнять выше её нижнюю, пахнущую телом молодой женщины рубаху.

И тут уже генерал взял себя в руки, словно испугался, и сразу опустил её одежды, одёрнул их, расправляя. Всё.

«Искушение… Ох, как сильно оно! Как непросто видеть у молодой женщины то, чего видеть посторонним не должно!».

Принцесса повернулась к нему и спросила с эдакой издёвочкой:

— Ну, господин лекарь, что скажете?

— Всё в порядке, Ваше Высочество, рана суха, — ответил Волков спокойно и добавил негромко: — А ноги стройны и красивы.

Маркграфиня уселась на свою скамеечку и взяла чашу с вином; она смотрела на него почти с упрёком, но без злости, дескать: я так и знала.

Вернулись его люди снизу, принесли тряпьё с убитого; оно было перепачкано, но его хватало, чтобы нарезать полос под верёвки, и Кляйбер при помощи Хенрика принялся за дело.

Волков же сказал фон Готту, чтобы следил за двором и стенами замка, а сам спустился на второй этаж, подальше от жары, и там, поудобнее разложив свою стёганку, улёгся спать у стены рядом со своим доспехом, положив под голову кольчугу.

* * *

Уснул он сразу, да вот спал не крепко. Просыпался, открывал глаза, прислушивался к разговорам, что доносились из люка сверху. Всё боялся, что случится что-то. Но ничего не происходило, а голоса там, наверху, были спокойны. Оттого он и проспал почти до вечера, до самого того времени, когда дневная жара начинает отступать перед приближающимися мягкими, но ранними южными сумерками.

У него было плохое настроение. Хотелось пить, и есть тоже. А от сна в духоте башни он ещё и весь вымок. Теперь, после половины дня, проведённой в доспехах и в жаре, его кожа, да и волосы, были сальны, как у крестьянина. А его лицо покрывала двухдневная щетина.

«Это хорошо, что не поторопился и не стал днём облачаться в доспех, как было хотел! Теперь был бы ещё грязнее».

Признаться, он никогда не слыл грязнулей. Чистоплотность и аккуратность в одежде ему прививал первый его командир. Прививал как умел, оплеухами за грязные и липкие руки, которыми он брался за чистые листы отчётов или счетов, за чернильные пятна на одежде, за грязь в штабной палатке.

«Хорошо ещё, что под дождём проливным постоял, а то бы ещё и смердел немилосердно, после доспеха-то!».

Почему-то это сейчас его и вправду волновало. Казалось бы, сидя, по сути, в осаде, среди таких же немытых людей, уж больно надо ему быть чистым да лощёным. А вот и надо! Во-первых, вождь всегда должен внушать людям своим веру и надежду, а как же он будет то внушать, если он небрит и грязен, и платье его в расстройстве пребывает. То верный признак того, что сам он в своё дело не верит. Нет, должен командир под знаменем своим быть молодцом, в одеждах чистых или в латах, до блеска начищенных. А тут ещё, в его случае, была и вторая причина быть чистым и сияющим. И та причина с красивыми ногами сейчас разговаривала наверху с Хенриком, рассказывала ему что-то, не умолкая.

«Да уж… Говорить она мастерица. Как по писаному читает! Умна, умна, что тут ещё сказать?».

Нет, не тем умом умна маркграфиня, каким славилась, к примеру, рыжеволосая госпожа Ланге, которой в домашних делах, в делах хозяйственных и денежных равных Волков не знал. Нет, принцесса была умна иначе.

«Видно, книг читала немало, видно, при отце или муже часто бывала и слыхала, как надобно говорить с людьми… Слыхала и, не будь дура, запоминала. Научилась. Вон как рассказала про мытарства свои с колдунами. Даже фон Готт, на что уж презрительный человек ко всякой болтовне, ко всему, что не касается оружия и резни, и тот, рот разинув, слушал её длинный рассказ, терпел бабьи слёзы».

И вот к этой женщине ему предстояло подняться наверх в своей несвежей рубахе и с небритыми, как у старца или сарацина, щеками.

Да… Ему нужна была ванна и брадобрей. Новая рубаха, новая одежда. Да где же всё это тут было взять? Генерал несколько минут лежал на своей стёганке у прохладного камня башни и пытался расслышать, о чём говорят наверху. Но ничего разобрать не мог. Сам же генерал хотел воды, хотел мыться. Он вспомнил прекрасные деньки, что проводил он после победы над мужичьём в великолепном Ланне. В той роскошной купальне, где даже ночью дежурит проныра-ювелир, готовый представить свой товар, если в том будет нужда. И в те времена нужда в его товарах случалась. Ах, как были хороши те прекрасные горожанки, так хороши, так распутны и так алчны, что не жалко было для них серебра. С какой лёгкой простотой и быстротой они освобождались от своих одежд. Как с нескрываемым удовольствием ели дорогие кушанья, пили дорогие вина, как подставляли свои уста и тела под поцелуи мужчин. Как, не стесняясь своей наготы, танцевали, хмельные и смешливые, перед ним и его боевыми товарищами в надежде получить за свои танцы золотые колечки или серёжки. И музыка тогда играла до утра, и лакеи и виночерпии не спали до рассвета. А сколько тогда было там горячей и чистой воды. Молодых женских тел. Да, ему было что вспомнить. Если бы не эта проклятая стройка, что выжала из него всё серебро на годы вперёд, то он непременно отправился бы в Ланн ещё. Не в Мален, который больше походил на большую деревню, в которой все друг друга знают. И не в Вильбург, чопорный и холодный город, пропитанный интригами и глазами недоброжелателей. А именно в Ланн. В роскошный, дорогой и суматошный Ланн, в котором даже некоторые замужние госпожи, даже под угрозой мужниных кулаков, всё равно рискнут сбежать на целую ночь в купальни, чтобы утром красоваться новыми злотыми сережками в своих аккуратных ушках.

«Да, Ланн… Ланн прекрасен!».

Но пока ему о том городе приходилось только мечтать, лёжа на своей стёганке в башне старого замка. И мечтал он, кажется, чтобы не думать о том, что скоро вместо жарких купален Ланна ему придётся облачаться в свой тесный доспех и выходить из башни во двор, где десяток озлобленных людей будут делать всё, всё, чтобы его… просто убить.

Вот и о чём же ему сейчас было думать? О жарких ночах в купальнях Ланна, что проводил он среди обнажённых женщин, или о предстоящей ночи в душном замке Тельвис среди воняющих потом, злобой и чесноком мужиков с железом в руках? И он решил поваляться ещё немного, прежде чем встать и отправиться наверх к своим людям и неумолкающей маркграфине.

Глава 18

Едва он поднялся к ним, как принцесса налила ему вина в чашку и хотела подойти, но он остановил её:

— Стойте там, Ваше Высочество. Я сам.

Волков всё боялся, что она пойдёт или встанет так, что будет видна арбалетчикам врагов. Тогда маркграфиня остановилась и сказала, когда он подошёл:

— Прошу вас, барон.

Он принял чашу из её рук. Ту самую, гнутую, похожую на соусник, из которой она сама пила многократно.

Барон вспомнил как утром ему подносила чашу с вином женщина, в ту минуту казавшаяся ему необыкновенно красивой. Но теперь…

«Вот как на самом деле принцесса Винцлау подаёт чашу с вином».

Он сделал глоток. Ах, что это было за ощущение! Оказалось, вино она смешала с водой, но даже этот теплый напиток после многочасовой жары, после жажды, показался ему божественной амброзией. Тем более чашу ему преподнесла настоящая принцесса. Он выпил всё, что она ему налила, и потом вместо того, чтобы просто вернуть женщине чашу, взял её за руку и поцеловал ей пальцы.

— Благодарю вас, Ваше Высочество. Уж и не вспомню, когда я что-то пил с таким же удовольствием.

Говоря это, он не торопился выпускать её пальцы из своей руки, и она тоже не очень спешила. И отвечала ему:

— Рада это слышать, барон, уж и не помню, чтобы какой-то кавалер так радовался моему подношению, — причём смотрела на него… ласково? Тепло? С интересом? — Разве что на рыцарских турнирах, да и то давно было.

Продолжать этот разговор, да ещё на глазах своих людей, которые как раз на них глазели с нескрываемым любопытством, Волков не захотел. Нечего им поводы для болтовни давать. И поэтому обратился к своему оруженосцу:

— Фон Готт, ну что там у колдунов?

— Да ничего, — отвечал тот с некоторой прохладцей или с разочарованием. — Двор почистили, гарь всю убрали. Холопы по двору ходят, а ни господ, ни солдат не видно.

Барон потихоньку отходил ото сна и счёл, что пришло время для не очень приятного разговора. Он встал у западной части башни и позвал к себе кавалериста:

— Кляйбер.

— Да, господин, — сразу отозвался тот и встал. Он ещё что-то скручивал из полос такни, вязал узлы.

— Ну, что с верёвкой? — начал генерал не сразу.

— Готова, — ответил кавалерист. — Понавязал на ней узлов, теперь легче будет спускаться.

— Крепка получилась?

— Крепка, крепка… — кивает Кляйбер. — Всё гнильё выбросили, крутили верёвку только из хороших кусков.

— Значит, крепка? — Волков вздыхает. Он знает, как начать трудный разговор, но почему-то тянет.

И тут неглупый человек Кляйбер приходит ему на помощь:

— Господин, да вы не мучайтесь, я и так знаю, чего вы хотите сказать.

— Знаешь? — уточняет генерал.

— Так оно и дураку понятно. Воды у нас нет… Ждать, пока Брюнхвальд подойдёт? А сколько ждать? Можно ведь и не дождаться, — здраво рассуждает кавалерист. — А верёвка скручена, к Брюнхвальду бежать надо, а кому бежать?

— И знаешь кому? — снова спрашивает Волков.

— Э-хе-хе… — тут Кляйбер засмеялся. — Оно понятно кому… Ну не принцессу же по верёвке со стены спускать.

— Не принцессу, — соглашается барон.

И тут кавалерист морщится, потом принюхивается и морщится ещё больше:

— Чуете, господин?

— Чего? — не понимает Волков.

— Падалью снизу несёт, — отвечает Кляйбер и даже выглядывает из-за стены вниз, заглядывает в тёмное ущелье, что начинается прямо за стеной замка, после чего качает головой и добавляет уверенно: — Вот оттуда несёт мертвечиной.

Волков склоняется вместе с ним, заглядывает вниз: там, где кончается стена замка, начинается скала, а вот где она кончается — не рассмотреть. Сумерки уже сгустились так, что там, в ущелье, темно и почти ничего не видно. Но вот сейчас он хорошо почувствовал запах падали. И барон уже не очень-то верит, что так могут смердеть объедки горных орлов. Да уж… Попасть в лапы этих нечестивых тварей, что так и прячутся в господских покоях, так за всё время и не показав оттуда носа, ему очень не хочется. И он снова смотрит на кавалериста.

— Ну так ты понимаешь, зачем я тебя позвал на разговор?

— Да чего же тут непонятного, — невесело отвечает Кляйбер, — всё я понимаю, понимаю, господин, — он вздыхает, — понимаю, что бежать к полковнику придётся мне.

— Сам понимаешь, фон Гота и Хенрика я послать не могу, они мне тут нужны будут, если нечестивые на башню полезут. Доспех у них получше твоего, — начал объяснять ситуацию генерал.

— Да и бойцы они получше моего будут, — соглашался кавалерист. — Уж и Хенрик неплох, а ваш фон Готт, у… — он махнул рукой, показывая, какой отличный воин оруженосец барона. — Вы мне, господин, ничего не говорите, я сам всё понимаю, я когда верёвку вертел, знал, что для себя делаю. И знаю, что дело моё опасное будет. К этим… — он кивнул на замок, — в руки лучше живым не попадать, а то вон, — теперь Кляйбер кивает на ущелье под стеной, — будешь потом лежать там, вонять. И хорошо ежели сразу, без пыток убьют. А то ведь и измываться ещё будут. Так что, господин, я всё понимаю, вот только… я же это… жизнью рискую…

А теперь и генерал всё понимал.

— Десять золотых, если до полковника доберёшься.

— Ишь ты! — кавалерист, кажется, был доволен предложенной наградой. Он сразу посчитал в уме. — Девять коней купить можно. Или четырёх, но хороших.

— Да, а можно купить хорошего жеребца и пару кобылок на развод, — говорил генерал. — Или поставить домишко в Эшбахте.

— Домишко у меня уже есть, — сообщил Кляйбер. — У Солдатских полей. Давно там проживаю.

— Продашь и поставишь около моего замка, я место выдам, или у новой церкви, что скоро будет строиться.

— О, — эта мысль кавалериста заинтересовала. — У церкви — это хорошо, моей бабе понравится у церкви.

— И знаешь, что нужно делать?

— Да чего не знать-то? — кивал кавалерист. Они отошли от западной стены и подошли к южной. Кавалерист указал рукой: — Как сползу со стены, так пойду на юг…

— Только не по дороге, что ведёт к замку, — наставлял его генерал. — Иди по краю ущелья.

— Ну да, ну да… Пойду вдоль ущелья до самой западной дороги, а как дойду, так поверну на восток, навстречу полковнику.

— Он должен быть рядом, — задумчиво глядя на юг, произнёс Волков. — Ты только не сбейся с пути.

— Насчёт этого вы не сомневайтесь, господин, — уверил его Кляйбер, — когда же это кавалерист дороги не находил.

Генерал ничего на этот счёт не стал говорить своему человеку, хотя случаев про то, как кавалерия блуждала, он мог вспомнить предостаточно. Барон просто полез в кошель на поясе и вытряхнул оттуда пригоршню серебра, талеров десять.

— Если получится, купи у первого встречного мужика коня.

— Это ночью то? — удивлялся кавалерист, но под денежки сразу руку-то подставил.

— Не воруй, поймают — повесят! — напомнил ему генерал и бросил серебро в натруженную солдатскую ладонь.

— Да знаю, знаю, — отвечал ему кавалерист, а сам уже укладывал монеты под кирасу, под рубаху, куда-то на пузо. — Коли найду, где купить, так куплю честно. Утром… Если полковника не встречу до рассвета, так пойду в первую деревню и куплю лошадку.

А вот тут Волков засомневался.

— Знаешь что, Кляйбер…

— Чего? — поинтересовался тот.

— Ты по деревням-то не шастай особо.

— Не шастать? — на самом деле солдат был неглуп. — Думаете, что мужичьё обо мне доложит? Думаете, сволочной народец тут проживает в долине?

— Доложит…? — Волков усмехнулся. — Схватят тебя. Ты же видел, какое мужичьё тут зажиточное, сразу видно, что колдуны их лишней барщиной не притесняют. А значит, мужик здешний господину предан.

— Нешто они не знают, кто у них господа? — удивлялся кавалерист.

— Не могут не знать, — Волков был в этом уверен. — Ладно, осторожнее будь, на глаза старайся не попадаться. Я думаю, Брюнхвальд уже рядом, думаю, ты ещё до рассвета его лагерь найдёшь.

— И мне так кажется, — согласился с ним кавалерист. — Ждёт, наверное, внизу, у дороги на замок, пока земля после дождя подсохнет, чтобы пушки наверх тащить. Главное, чтобы обо мне колдуны не прознали сразу. Чтоб не кинулись следом, — тут он сделал паузу и поглядел на своего командира. Кавалерист явно хотел слышать от него главное.

И Волков сказал ему те самые слова, что тот хотел услышать:

— Когда ты спустишься со стены, им поначалу будет не до тебя. Мы потрепали их неплохо за утро, троих убили и четверых поранили…

— Четверых убили и четверых поранили, — поправил его кавалерист. — да и то больше будет, господин Хенрик ещё стрелял… И попадал.

— А ты всё, я вижу, замечал, всё подсчитывал, — говорит генерал.

— И я, и госпожа за вами отсюда следили, как вы дрались у огня, — заверил генерала кавалерист.

— И госпожа за тем следила?

— Ещё как. Я ей говорю: не стойте так, арбалетчик-сволочь болт кинуть может, а она не слушает меня, к стене лезет, вниз заглядывает. За вас переживает… Я уж её павезой прикрывал, как мог. Она же настырная: дай погляжу, и всё тут. Не слушалась меня, одно слова — госпожа. Смотрела, переживала…

— Думаешь, что переживала? — Волкову, признаться, было приятно слышать подобное. То, что лезла маркграфиня к стене, несмотря на опасность, — это, конечно, плохо, но факт говорил сам за себя.

— А как же, переживала, переживала, — уверяет его кавалерист. — Глаз не отводила, кулачки сжимала, молилась тихохонько, и говорила: зачем же он один пошёл? Да, точно… Так и говорила: зачем же он один туда пошёл?

— Ладно, — наконец произносит барон и продолжает: — Знаешь, что сказать полковнику?

— Знаю, — кивает кавалерист. — Сказать, что вы тут в замке и ждёте его в юго-западной башне.

— Да, что ещё?

— Скажу, чтобы пушки не тащил, а взял отряд в пятьдесят человек и шёл к вам на выручку.

— Со всей возможной поспешностью.

— Да, господин, да, — кивал кавалерист. — Со всей возможной поспешностью.

— Про что забыл? — спрашивает у него генерал.

— Про что забыл? — Кляйбер начинает вспоминать и почти сразу вспоминает: — А, про лестницы.

— Пусть срубит пару лестниц в четыре копья длиной; как подойдёт и будет готов, пусть играет «атаку», я буду ждать, а как только он пойдёт на приступ, так я выйду из башни и помогу ему, смахну мерзавцев со стены.

— Понял, понял, — продолжал кивать Кляйбер.

— Ладно, пошли ужинать, да будем готовиться, — и генерал, в знак большого своего расположения к кавалеристу, даже положил руку тому на плечо.

Глава 19

За ужином воды Кляйберу дали мало, одну чашку на дорожку, а больше ему и не надо, как спустится со стены да пройдёт немного — и напьётся из ручья. Зато Волков отдал ему половину отличного солёного сыра, силы кавалеристу этой ночью понадобятся. Так они и поужинали в последних лучах заходящего солнца.

А как поужинали, так стало темно. Не было у генерала и его товарищей ламп, не было свечей. А в темноте даже доспех на генерала надеть было непросто, пришлось вынести латы наверх и облачать его наощупь. Правда, Кляйбер принёс снизу немного ломаной мебели и прямо наверху башни развёл небольшой костёр, не в темноте же сидеть… Но луны, кажется, не предвиделось, так как звёзды на небе потихонечку начало заволакивать тучами. Костерок был небольшой, горел он у восточных зубцов башни, чтобы не сильно освещать площадку, не давать света для арбалетчиков. Уж если те хороши, им и тени у огня будет довольно, чтобы прицелиться.

Волков, уже облачённый в доспех, прикрывая на всякий случай перчаткой открытое забрало, смотрел с башни вниз на стену.

«Всего два копья высоты-то, а всё одно ничего не видно. Дьявол!».

А тут ещё подходит к нему фон Готт и говорит:

— Чувствуете, генерал, сырость пошла?

— Нет, не чувствую, — отвечал Волков.

— Да, да, — заговорила маркграфиня, услыхав их разговор, — потянуло сырым снизу.

— Туман поднимается из ущелья, — пояснил оруженосец. И добавил: — То нам на руку, при тучах да тумане Кляйбер легко уйдёт от замка вниз незамеченным.

— Да, — сразу согласился генерал, хотя и прекрасно знал, что ведьмам ни туман, ни тучи, ни ночь не помеха, чтобы видеть всё вокруг. Но ему было нужно, чтобы все, и особенно кавалерист, верили в успех дела. — Темнота нам кстати.

И тут снова заговорила принцесса:

— Господа, слышите? Прислушайтесь… Там, внизу, во дворе что-то… Они что-то затевают.

Что может слышать человек через подшлемник и шлем?

Волков лишь повернулся к фон Готту.

— Что там?

А тот, сняв шлем, стал прислушиваться, а потом сказал:

— Возле конюшен что-то… Может, коней впрягают в телеги?

Тогда генерал стал вглядываться в противоположный конец двора, и глаза его, с молодости зоркие глаза, различили полоску света под дверьми конюшен в уже изрядно сгустившейся темноте.

— Вряд ли они впрягают коней в телеги, — невесело заметил генерал. — Скорее они их седлают.

— Собираются куда-то? — к ним подошёл и Кляйбер. Конечно же, этот вопрос его заинтересовал. Оно и понятно. Не хотелось бы ему встретиться с теми, кто сейчас седлал лошадей, там, в темноте за пределами замка.

— Да ты не бойся, Кляйбер, — ободрял его фон Готт, — собак у них тут нет, а без псов в темноте да в тумане кто же тебя сыщет?

«Разве что ведьмы», — подумал генерал, но вслух произнёс:

— И то верно, в тумане тебя не найдут, ты только аккуратней будь, — и, чтобы ещё подбодрить своего человека, добавил: — И не бойся, я выйду из башни, постою у ворот, придержу их, у тебя будет немного времени, чтобы уйти подальше.

А тут к ним подошёл и Хенрик, он тоже заглянул вниз, во двор, посмотрел в темноту и сказал:

— Над приворотной башней есть ворот, колесо большое такое, через него канаты идут, что мост поднимают; если до тех канатов добраться да перебить их… Ну или опустить решётку перед мостом и не дать её поднять…

Тут и Волков, и фон Готт, и Кляйбер стали смотреть на старшего оруженосца, пытаясь разглядеть его лицо, да где там — темнотища вокруг, лишь костерок даёт какой-то свет, да и тот не близко от собравшихся у зубца башни воинов.

— Да, — наконец произносит генерал. — То мысли дельные.

— Если, конечно, приворотную башню никто не охраняет и забраться в неё получится, — в свою очередь продолжает Хенрик.

Только вот разглядеть приворотную башню в полной темноте не было никакой возможности, да и ни одного огонька на той башне не было.

— Да нет на ней людей, — уверенно заявил фон Готт, — мы их побили за день изрядно. На все башни рассадить солдат… У них людишек не хватит.

— Верно, — поддержал его Кляйбер. — Восьмерых они точно недосчитались, а было их с пришедшей подмогой человек двадцать, не больше, из них шестеро арбалетчики и один аркебузир.

«Можно подумать, что арбалетчик тебя из темноты копьём уколоть не сможет, — подумал генерал. — Да и всех ли своих людей нам колдуны показали? Впрочем, у костра со мною были, видимо, все, кого тогда смог собрать сержант».

— Я могу один сходить до неё, — заявил фон Готт. — Дойду, погляжу; коли нет над воротами никого, зайду в башню и закроюсь — и порублю канаты подъёмные. Хоть сейчас могу пойти.

«Храбрец, конечно, храбрец… Ребячество в нём играет, тоже хочет себя перед товарищами и маркграфиней показать. Вот только туповат он немного. Боязно его одного отпускать».

— Вы без света пойдете, так со стены свалитесь, — замечает ему генерал, немного сомневаясь в своём оруженосце. — А как без света поймёте, что рубить нужно?

— Огонь нужен, — догадался оруженосец. — Факел намотаю, деревяшек внизу много, тряпок старых тоже.

— А с огнём по стене пойдёте, вас и приметят сразу в такой-то темноте, да побегут вам навстречу, даже если и в приворотной башне никого нет, — размышлял генерал вслух. — И поймут, что мы задумали. Мысль про подъёмный мост хороша, конечно, но тут нужно быть похитрее.

— И что же делать? — эти доводы генерала заставили фон Готта недоумевать. И он вопрошал: — Как нам быть похитрее?

— Пока, господа, — чуть подумав начал генерал, — ступайте все вниз, нарубите дров хороших, найдите там тряпок, принесите всё сюда, дальше уже будем думать.

— Конечно, генерал, — за всех ответил первый оруженосец и с фон Готтом и Кляйбером начал спускаться в темноту башни.

— Хенрик, — окликнул его Волков.

— Да, генерал.

— Там где-то должна быть глефа того великана, Допельманна — вспомнил Волков. — Найдите её, она может нам пригодиться.

— Да, генерал, конечно.

Они стали спускаться, и как только скрылись из виду в люке, что вел вниз, раздался грохот, звон и ругательства. А за ними последовали и смешки. Ругался фон Готт, а Хенрик над ним посмеивался.

— Неуклюжий болван. Ты хоть ничего себе не сломал?

— Нет… Не сломал… Тут темно, как у дьявола во чреве.

— Держись за стену.

— Я держался…

Они ушли дальше, и слов из их разговора было уже не разобрать, и тогда маркграфиня встала и подошла к генералу. Волков сразу всё понял, так как женщина снова была немного смущена и не сразу начала говорить, но теперь-то он знал причину и заговорил сам:

— Спускаться вниз вам резона нет, госпожа, темень там неимоверная, я сам спущусь, а вы делайте, что вам нужно, прямо здесь.

— Здесь? — маркграфиня была всё ещё смущена, она оглядывалась, как будто искала для своих дел какое-то особенное место. — Не будет ли сие… неприлично…

— Ах, оставьте, Ваше Высочество, — успокоил её генерал, — то данное Богом естество, а мы все люди ремесла воинского, для нас в естественной нужде нет никакого неприличия, тем более что мы, по сути, сидим в осаде, и сейчас здесь нам не до изысков, — она, кажется, ждала этих слов от него. А он ещё и добавил: — Я спущусь на второй этаж, а вы скажите, как справитесь.

Генерал ей поклонился и стал спускаться в почти непроглядную темноту башни. Сюда, на лестницу, свет от костерка уже не проникал совсем, и ему приходилось придерживаться стены, чтобы не слететь с высоких ступенек вниз, подобно фон Готту. Он добрался до второго этажа и остановился, слушая, как на первом, разбирая хлам, беззлобно ругаются в темноте его люди, мешая друг другу. Волков не успел даже разобрать их разговоров, как сверху, из открытого люка, закричала маркграфиня. Не позвала его и не окликнула, а именно закричала, и в крике этом отчётливо слышались и страх, и просьба:

— Барон! Прошу вас… Баро-он!

Нет, то был не страх. Женщина была в ужасе… И это словно подстегнуло его… Что там? Отчего она зовёт его, он и думать не успевал. К чему думы, когда нужно… Волков, спотыкаясь во тьме почти на каждой ступеньке, кинулся вверх, на ходу, хоть то было и неудобно, вытягивая свой длинный меч. Он уж и не думал, что может так споро взлететь на верх башни. Уж и про хромоту позабыл. Выскочил наверх с уже обнажённым оружием и увидал её, прижавшуюся к зубцу башни, перепуганную и указывающую перстом в темноту на другом конце площадки:

— Там, в тени они… Влезли сюда… Там они…

А генерал же смотрел туда, куда указывала принцесса, и ничего, кроме ночного мрака, не видел, он даже растерялся: чего она кричит? Что она тут видит?

— Перед вами он! — продолжала маркграфиня. — Застыл!

Волков не стал раздумывать да разглядывать черноту перед собой, а рубанул своим старым, проверенным мечом справа налево, чуть сверху и книзу.

И… ничто мечу преградой не стало, клинок рассёк лишь воздух… Но показалось барону, что в хлипком красном свете костерка закрутились в воздухе перед ним еле уловимые вихри — маленькие, как из чёрного дыма, такие же, какие бывают в водах быстрого и глубокого ручья. То показалось ему странным.

«Не мерещится ли⁈ Что за вихри такие, из черноты состоящие?».

И тогда он, не зная, что и думать о привидевшемся, бьёт ещё раз, обратным движением оружия рассекает воздух слева направо… Но клинок снова находит лишь темноту, ничего не встречая на своём пути. Вот только… Что-то тихо звякнуло прямо перед его ногами, а он ещё и ещё раз рубит воздух перед собой, двигаясь к северной стене башни, к двум зубцам её. А там, у края, света совсем уже не было, и генералу пришлось остановиться. И на мгновение повисла вокруг тишина. На мгновение или на два, так как тут же, с грохотом и лязгая железом, снизу стали выбираться наверх его люди, и первым был Хенрик; оруженосец появился уже с обнажённым мечом, за ним вылезли и Кляйбер и фон Готт.

— Сеньор! — воскликнул первый оруженосец, оглядывая площадку и первым делом замечая испуганную женщину. — Ваше Высочество! Что-то тут было?

— Не знаю, кажется, нам с принцессой померещилось, — отвечал Волков, не поворачиваясь к собеседнику; он ещё вглядывался в темноту, да и меч прятать не спешил.

И тогда Хенрик повернулся к женщине:

— Ваше Высочество, вы в порядке?

— Я… я просто испугалась, мне показалось, что кто-то идёт ко мне из темноты, — она указала как раз в ту сторону, где находился Волков. — Оттуда кто-то шёл… невидимый. Но я его… заметила… нет, скорее почувствовала, как будто холоден он был.

«И мне тоже, что ли, привиделось?».

Генерал уже прятал в ножны меч и повернулся, чтобы вернуться к маркграфине, как вдруг под ногою его что-то опять тихо звякнуло, словно сапог его толкнул случайно какую-то железку.

Генерал остановился, и даже присел, стал шарить рукой по полу площадки, надеясь найти что-то, и тогда Кляйбер схватил небольшую щепу из костерка, чтобы посветить ему, но огонь на щепе тут же потух, а вот Хенрик вытащил уголь и, чуть обжигаясь, поднёс его к генералу поближе, присел рядом.

И тогда тот нашёл то, что звенело.

— Ишь ты! — удивлялся Кляйбер, присаживаясь тут же возле них.

— Что там? — интересовался через головы фон Готт.

— Кинжал, — сообщил ему, да и маркграфине кавалерист возбуждённо, едва ли не радостно. — Кинжал бабий нашли.

— Бабий? — удивилась принцесса. Но вставать со своего места и приближаться к находке не решилась.

— Истинно так, Ваше Высочество, сам он махонький, да и рукоять не под мужскую руку, — отвечал ей кавалерист.

Так и было, это был тот самый малый кинжал, который любая женщина без труда могла спрятать у себя в складках одежды. Лезвие у него было узким, в палец шириной, а длиной не более ладони, и рукоять его была совсем невелика. Как заметил Кляйбер, явно не под мужскую руку было ковано это оружие. К тому же уж очень изысканен был тот кинжал. Скорее украшение, чем оружие. Его красивую рукоять венчала голова дракона. Гарда была замысловата и позолочена. Женская вещица, женская. Хенрик попытался протянуть к оружию руку, но генерал перехватил её:

— Аккуратнее… Он, должно быть, отравлен.

Он взял оружие своей перчаткой, а оруженосец поднёс ему дымящую головню поближе, и тогда уже генерал рассмотрел на лезвии ножа… Оно блестело чем-то жирным и тёмным.

«Меня таким убить? Нет, то вряд ли… Это ещё попасть нужно в лицо. Всё остальное у меня прикрыто, под доспех такой зубочисткой если и пролезешь, ещё кольчугу пробить нужно… Неужели за маркграфиней шли? Она у нас одна без доспеха, — как бы там ни было, но об этой своей догадке говорить принцессе он не собирался. Волков взглянул на женщину. Она сидела у костерка на своей скамеечке перепуганная, глядела на него и ждала, что он ей скажет. — Нет, ей точно говорить о том нельзя».

Он подходит и бросает кинжальчик в костёр, и сразу от огня начинает струиться белый дымок.

Волков думал объяснить всё принцессе, а заодно и расспросить её, как она смогла разглядеть тьму во тьме, но тут как раз глазастый Кляйбер говорит ему:

— Господин, гляньте! Вон, у вас под сапогом… Никак, кровь чья-то!

— Кровь? — Волков убирает ногу и правда видит у своего сапога чёрную точку. Он тогда поднимается, а Хенрик при помощи больше дымящей, чем разгоняющей темноту головешки пытается посветить ему, приговаривая:

— А вот ещё две капли… И ещё вот… — он идёт к северному краю башни по кровяным каплям, как по следу. — И ещё…

— Достали вы его, господин, — удовлетворённо замечает Кляйбер, идя с Хенриком и глядя на пол. — Задели малость, вон ещё капли… Идут к самому краю…

— Интересно, а кто это был? — размышляет Хенрик.

— Интересно, как он сюда забрался, — вот этот вопрос больше интересует генерала.

«Мы, значит, были все здесь… когда они по западной стене подтащили лестницу… Тащили, а мы, значит, ни сном ни духом? Или принесли её, как мы все вниз спустились, оставив тут принцессу в одиночестве? Да нет же… Не успели бы они так проворно принести лестницу!».

— Нужно взглянуть, нет ли лестницы, — наконец говорит генерал, переставая разглядывать капли на полу и отправляясь к краю площадки в темноту, а Кляйбер и Хенрик идут с ним, оруженосец при этом размахивает головешкой, чтобы снова, хоть немного, раздуть на ней затухающие языки пламени. Так они подошли к одному из зубцов, и Хенрик, как следует раздув огонь на головешке и оглядев всё, сказал:

— Вот опять кровь… Тут он назад уходил…

И вдруг раздался удар, негромкий и глухой, и первый оруженосец выронил свою головёшку и выругался сквозь зубы:

— О-о… Чёрт!

Глава 20

На войне ничем нельзя пренебрегать. Ничем. Казалось бы, ты опытен, и доспех твой прекрасен, ты не лезешь под удары, ты внимателен первое время. Вот только всегда быть настороже утомительно. И даже опытный человек начинает пренебрегать мелочами, исходя из своего опыта и считая, что в данном месте ничего с ним плохого случиться не может. Что арбалеты с появлением хорошей брони утратили свою смертоносную силу, что теперь из них ещё нужно как следует попасть, не в грудь, не в чрево, а, к примеру, только в открытое лицо, в общем, попасть нужно очень точно, чтобы нанести хоть какой-то урон человеку в броне, так что стрелять должен отменный стрелок. Ну а в кромешной тьме это сделать и вовсе невозможно. Если, конечно, человек в броне не будет освещать себя чем-то. Но света, что давала головёшка, было мало. И лица она не освещала, поэтому…

— Хенрик! — говорит генерал, и в его голосе слышится и испуг, и раздражение. — Что с вами?

— Рука, сеньор! — сдавленно отвечает первый оруженосец и приседает возле зубца стены.

— Кляйбер, — едва не кричит Волков. — Огня, огня дай.

— Что там, генерал? — рядом с ними появляется фон Готт. Волков никогда не слышал, чтобы фон Готт говорил с таким волнением. — Что с ним?

— Ступайте к принцессе! И разожгите побольше огня, — рявкает на него Волков, а сам присаживается рядом со своим первым оруженосцем, начинает впотьмах искать и ощупывать руки и сразу, сразу натыкается на липкую деревяшку.

Старый арбалетчик едва нащупал это — и по богатому оперению понял: то был болт, который зовётся ламбрийское шило. Узкий, длинный, калёный наконечник, предназначенный для пробития кольчуг и стёганок. А вблизи — и плохого железа.

— Свет! — снова со злостью требует генерал. — Кляйбер!

— Несу, несу! — откликается тот.

Принёс и, раздувая новую головешку, светит как может.

«О Господи!».

Случается такое, редко, но случается, что не очень-то хороший арбалетчик делает удивительный выстрел. В полной темноте, едва разглядев огонёк на соседней занятой врагом башне, кинет на свет болт в надежде, что повезёт и снаряд нанесёт хоть какой-то урон врагу. Казалось бы: да разве такое выйдет, разве так можно выстрелить? А вот и бывает… Одни болт из двадцати, а может и из пятидесяти, кинутый наудачу, но свою цель да сыщет.

Болт ударил Хенрика как раз в ту руку, которой он держал головешку. Генерал сразу понял, что дело плохо. Снаряд размозжил в кисти почти все кости, кроме той, что вела к мизинцу, проткнул руку насквозь, выбил из пальцев головешку и остался в руке. Но достать его из руки было несложно.

— Крепитесь, друг мой, — говорит Волков, пытаясь разглядеть перепачканный кровью болт в разбитой руке оруженосца. — Надобно вытащить его.

— Хорошо, сеньор, — отвечает Хенрик. — Давайте, я потерплю.

— Кляйбер, свети мне.

И кавалерист стал, как мог, светить ему, то и дело покачивая головешкой, чтобы вызывать пламя.

Проталкивать болт вперёд смысла не было, наконечник-шило намного тоньше древка снаряда. И генерал просто взял болт за оперение, потянул и вытянул его назад. Бросил на пол…

— Кляйбер, да свети же!

И стал осматривать руку своего первого оруженосца. Да, он с первого раза всё оценил правильно. Рука была изрядно разбита. Но большой палец и мизинец были в порядке.

— Держать оружие… — говорил Хенрик, тоже разглядывая свою кисть, — в этой руке мне… мне, видно, уже не придётся.

Он тяжело дышал, обломки костей, видно, ранили плоть руки, из неё капала и капала кровь, обильно заливая одежду и доспех оруженосца, да и всё вокруг.

— Левой будете драться, — ответил ему генерал и обернулся назад. — Фон Готт, дайте воды. Воду принесите!

Тот сразу принёс воду и хотел было присесть рядом, но Волков, взяв у него кувшин, напомнил строго:

— Будьте при принцессе! Кляйбер, свет!

Он, как мог экономя воду, стал промывать рану. Смывал кровь, но она тут же набегала снова. Бежала она обильно, и рука молодого воина сильно распухла.

— Я сейчас, — произнёс генерал и встал. — Кляйбер, будь при нём.

Сам он подошёл к маркграфине, но прежде, чем заговорить с нею, приказал фон Готту:

— Фон Готт, принесите вина.

И когда тот ушёл, он присел на колено возле принцессы, и она, уже истомившаяся от неведения, спросила у него:

— Ну, что с ним?

— Рука плоха, и ему надобен хороший врач для того, чтобы сохранить хоть что-то от неё.

— Ах, как же то ужасно, он ведь так молод, — в её голосе послышались слёзы, — а сколько ему лет?

— Не знаю, не помню… — отвечал ей генерал. — Девятнадцать, а скорее, двадцать уже.

— Ах, как жаль его, — всхлипнула принцесса. — Ах, как жаль… Господи, я буду молиться о нём… Могу ли я как-то помочь ему?

— Я о том пришёл вас просить.

— О чём же, только скажите, что надобно?

— Вино, я хочу напоить его вином, так как боль в руке у него сейчас сильна, а вино, как известно, притупляет боль, — объяснял ей генерал и продолжал: — А ещё надобно немного материи, остановить кровь, так как она не унимаясь течет.

— Материи? — принцесса не поняла его. — Вы о моём плаще?

— Плащ шерстяной, шерсть не хороша для раны, — продолжал Волков и, увидав фон Готта с вином, сказал оруженосцу: — Дайте ему вина, пусть выпьет, сколько сможет.

— Да, генерал, — ответил тот и поспешил к раненому.

А генерал, уже и не думая стесняться, сказал маркграфине:

— У вас нижняя рубаха из хорошего холста, прошу вас отдать немного, одну полосу, чтобы я смог спеленать рану Хенрику, иначе он потеряет крови столько, что и шевелиться не сможет. А больше хороший материи нам взять негде.

— Одну полосу? — маркграфиня замерла. Но она не могла понять. — Что же… Но как я вам её дам?

— Я обрежу полосу по подолу, — объяснил Волков.

— Ну тогда конечно же, — женщина встала и чуть приподняла подол платья, — режьте.

Стилетом своим резать ткань ему было не с руки, и он крикнул:

— Фон Готт, дайте свой кинжал!

Оружие у этого человека всегда было в порядке, но даже острым кинжалом Волкову было непросто отрезать полосу плотной материи шириной в ладонь. А Её Высочество терпеливо стояла, подобрав подол, пока он резал. Наконец дело было сделано, и Волков подошёл к Хенрику, с руки которого уже натекла заметная чёрная лужа, и сказал ему:

— Крепитесь, друг мой, вам придётся потерпеть немного. Свети, Кляйбер!

— Да, господин, — отвечал кавалерист, размахивая головешкой, чтобы раздуть в ней ещё хоть немного пламени.

— Готовы, Хенрик? — спросил генерал.

— Я готов, сеньор, — едва прошептал первый оруженосец.

Но Волков его расслышал и, аккуратно взяв его руку, стал обматывать её полотняной полосой, которая тут же краснела от наполнявшей её крови.

«Ишь как течёт! Видно, важную жилу порвало».

И тогда генерал стал заматывать руку оруженосцу покрепче, отчего тот сразу опустил голову вниз и начал скрежетать зубами и что-то говорить едва слышно, то ли молиться, то ли сквернословить. Но руку у своего сеньора он не вырывал, крепился, хоть и было ему в эти мгновения очень нелегко.

— Вот так, — произнёс барон, закончив с повязкой, — теперь пейте вино. Выпейте побольше.

Но Хенрик на этот раз не торопился исполнять приказ своего сеньора; он просто держал открытую флягу в левой руке и спрашивал, при этом глядя на генерала:

— Рукою теперь мне больше не владеть?

— Говорю же вам: будете работать левою рукой. А эта будет для щита, да и узду вы держать в ней сможете, — уверял его Волков.

Он думал, что ещё сказать этому молодому человеку, какие слова подобрать, когда, к его облегчению, вдруг заговорил фон Готт:

— Генерал, эти сволочи что-то затевают.

Волков встал и подошёл к нему, и они оба были осторожны, наученные горьким опытом, и выглядывали во двор аккуратно.

— Вон они, — говорил фон Готт, указывая вниз, — таскают что-то. Мешки какие-то пронесли, сундук только что… Не очень тяжёлый…

Это было правдой: из замка, из покоев господских, скудно освещая себе путь лампами среди густого тумана, сносили сверху по лестницам холопы графа какие-то мешки, заносили их в распахнутые двери конюшни, в которой тоже был какой-то свет. Там сгружали куда-то, иной раз с металлическим звоном.

— То точно не оружие, — заметил оруженосец. — Но всё равно затевают что-то.

Да, то скорее был звон серебра. Тонкого, столового серебра. Тут к ним подошёл и Кляйбер.

— Шевелятся, да? И что это значит?

— Это значит, Карл Брюнхвальд рядом, — произнёс генерал.

— Э… Точно, — в голосе кавалериста послышалась злая удовлетворённость. — Барахлишко, значит, решили увезти. Волнуются, видно…

«Я бы тоже волновался, если бы в одной из башен моего замка засел отряд врагов, а другой отряд, большой, подходил к тем врагам на помощь. — Волков усмехнулся. — Если ещё знать, что враги те лютые и непримиримые… Конечно, волновался бы».

Он повернул голову к Кляйберу.

— Ну, ты готов?

— Чего? — спросил тот и тут же сам договорил: — Бежать до Брюнхвальда? А может, уже не нужно? Ну, ежели полковник уже рядом, а эти подлюки ценности прячут.

— Нужно, — произнёс генерал с необыкновенной твёрдостью. — А про погоню не волнуйся, я постою у ворот, только ты не мешкай, иди вниз от замка, но не по дороге.

— Это понятно, — нехотя соглашается кавалерист.

— Прячься в тумане; как светать начнёт, будь особенно острожен, местных обходи. Донесут. Неизменно донесут, — продолжал генерал уверенно. — Но если кого встретишь с конём, телегу или пахаря, купи коня, — и тут барон настоял: — Не отбери, а обязательно купи, сколько бы ни просили. Как купишь, так быстро уезжай.

— Да то понятно, понятно, говорили уже… — соглашался Кляйбер всё с такой же неохотой.

И Волков его понимал. Дело-то было и вправду рискованное. Но та роль, которую генерал отводил для себя, была ещё более рискованной.

— Сеньор, вон видите… — напомнил о себе фон Готт. — Вон из подвала тащат что-то… Сундук, что ли…

Да, то был сундук, и был он велик, и тащили его на двух длинных шестах восемь человек, так он был тяжёл, а перед ними шла баба и несла лампу, освещала им путь.

— Серебро! — сразу догадался кавалерист. — М-м-м… Бегут. Видно, полковник и вправду рядом уже.

«Да, это серебро. Огромный сундук. Пудов на десять, наверное, а может и больше!».

Глава 21

Сундук, который надо нести ввосьмером!

Серебро… А что ещё… Ну не золото же!

«Десять пудов. Да этого с лихвой хватит мне, чтобы достроить замок. Да ещё останется и раздать часть долгов поганым купчишкам-ростовщикам. Или купить в замок обстановку, — впрочем, он понимал, что на обстановку из хорошей мебели, посуды, драпировок, гобеленов, изразцов, паркетов, зеркал и больших окон этого сундука мало будет. Так что лучше раздать часть долгов. Так будет разумнее! — Нужно только не дать вывезти из замка это сокровище. А ведь это всего сундук, там ведь и до него ещё таскали тюки и мешки. В мешках посуда, в тюках… меха, не иначе, тут, в горах, летом жарко, а зимой-то холодно, мехов у поганых колдунов должно быть в достатке».

Всё это он обдумал за мгновение. И вдруг почувствовал себя генерал как в молодости. О, как заиграла кровь его. Добыча! Близка, только руку протяни. Вот теперь-то он точно не собирался отступать.

«Нельзя выпускать их из замка!».

Он бросает взгляд на фон Готта, а тот, так же, как и его сеньор, смотрит на суетящихся во дворе холопов графа.

— Фон Готт, разведите огонь пожарче, чтобы свет был, — говорит оруженосцу барон.

— Да, генерал, — сразу откликается тот.

— Хенрика посадите к принцессе поближе и ни на шаг от них не отходите. Помните, что эти твари могут прятаться во тьме, будьте настороже. Топор и глефу великана, а также пистолеты у Хенрика я заберу, рассчитывайте на своё оружие.

— Да, генерал, — в голосе оруженосца снова не слышит сеньор одобрения или понимания.

«Повзрослели сопляки, теперь каждый своё мнение вздумал иметь и мои решения не одобрять!».

Но на это барон внимания не обращает, он поворачивается к Кляйберу.

— Верёвкой обвязываться будешь? Или…

— Нет, не буду, удержусь и так, — говорит кавалерист. — Так мне сподручнее прыгать будет, если верёвки до земли не хватит.

— Да, — соглашается генерал, это ему кажется разумным. И он продолжает чтобы ободрить Кляйбера: — Как слезешь, так держись к ущелью поближе и торопись вниз. Если увидишь костры у дороги, это будет лагерь Брюнхвальда.

— Э-хе-хе… — смеётся тот не очень весело. — Хорошо бы, чтобы лагерь был так близко.

— Деньги на коня у тебя есть, думаю, что до полудня ты увидишь отряд. Помнишь, что говорить полковнику?

— Что вы в юго-восточной башне, чтобы пушки не тащил, а лестницы рубил и шёл малым отрядом на штурм сразу.

— Верно, — Волков кладёт руку ему на плечо, — верно; сделаешь дело, и я, и маркграфиня тебе благодарны будем.

— Уж не забудьте, господин, — отвечает ему кавалерист.

— А я хоть раз забывал про своих людей? — интересуется генерал.

— Нет, про такое я ни разу не слышал, — снова смеётся Кляйбер. И потом он идёт к зубцу башни и берёт в руки верёвку, что мастерил почти весь день. Пробует её на прочность. — Не враг дал, сам крутил. Не подведи…

Фон Готт к тому времени уже бросил новых дров в костерок и снял с Хенрика сумку с пистолетами, принёс её генералу, протягивает:

— Вот, сеньор.

Волков вешает её так, чтобы она была на груди, чуть опущена под правую руку.

— Помните, фон Готт… — он не успевает договорить, так как маркграфиня подошла к ним и произнесла:

— Барон.

— Да, Ваше Высочество, — он берёт её под локоть и выводит с того места, где она стояла. Мрак, туман, всё это, конечно, затрудняет арбалетчикам врага их работу, но принцессе лучше стоять возле стены, там, куда болт не залетит ни при каких расчётах.

— Вы, кажется, собираетесь выйти из башни снова? — спрашивает женщина озабоченно.

— Да, Кляйбер побежит к полковнику, и мне нужно немного придержать этих слуг Сатаны у ворот, чтобы они не бросились вслед за ним, — пояснил генерал. — Как он отойдёт подальше, так я вернусь в башню.

— Вернётесь? Да… Да… Я всё это слышала, но если ваш полковник уже близко, может, вам не нужно так рисковать, может, нам нужно просто посидеть здесь и подождать его подхода? — предложила принцесса.

«Типичная бабёнка… Посидеть… Подождать… А то вдруг ещё что случится… Подождать… Подождать, пока враг что-то придумает ещё? Отдать им инициативу? Пусть делают, что хотят, когда я ещё в силах им мешать… А главное… сидя в башне, вот так вот за здорово живёшь, отпустить серебро без боя? Ну уж нет! Да хранит меня Бог, я так просто деньги им не отдам, не выпущу сундука, пусть выгрызают его с кровью! Может, кого пораню. Пусть бьются за своё серебро, тогда им и не до Кляйбера будет».

— Ваше Высочество, — начал он, и голос его был твёрд, — за день мы их неплохо потрепали, они потеряли многих своих товарищей, если не убитыми, то ранеными. В том числе и того, кто отважился влезть на башню и рискнул напасть на вас, и его нам удалось ранить. Нынче дух их солдат слаб, и драться в полную силу они смогут, лишь если есть у них очень хороший командир. А то, что Брюнхвальд рядом, так это пока наши мысли, и мы должны быть уверены, что он придёт сюда завтра, пока у нас не кончилась вода.

— Но вы же… — начала принцесса, — дрались весь день, ваши люди сказали мне, что вас серьёзно ударили в бок, господин Хенрик ранен, может, лучше вам остаться? Вы уже и так многое сделали за день.

Она волновалась, боялась, не желала, чтобы он уходил, и генерал это чувствовал, но… Уж очень ему не хотелось упускать десять пудов серебра. И он сказал:

— Я не дам этим нечестивым покоя; они убили одного моего оруженосца и ранили другого, они только что, используя ворожбу, пытались заколоть вас, они же попытаются убить и Кляйбера, едва он спустится со стены… Нет, Ваше Высочество, нам нужно поторопить Брюнхвальда, так что мне придётся выйти из башни… А вы не волнуйтесь, с вами останется фон Готт, я не знаю второго такого, кто в его годы был бы так же хорош в бою, как он.

Было видно, что маркграфиня разочарована его отказом, но сказала чуть погодя:

— Теперь-то я понимаю, почему курфюрст Ребенрее прислал именно вас и почему курфюрст Ланна дарил вам свой личный доспех. Вы человек, который… вы словно из железа.

На что генерал в ответ только поклонился Её Высочеству.

* * *

Кляйбер держал в руках два факела, один из которых горел, на плече у него висела свернутая в кольца верёвка. Тут же был и фон Готт, которому генерал отдавал последние приказания:

— Как запрёте за нами дверь, так станьте подле принцессы и ни на шаг от неё.

— Да, генерал, — привычно отвечал тот.

— Как приду, так крикну пароль, пусть будет…

— Эшбахт! — сразу предложил оруженосец.

— Хорошо, «Эшбахт», — согласился барон, засовывая себе за пояс, за спину, топор, а после беря в руки большую глефу великана.

«Оглобля с тесаком на конце, тяжеленная вещь, такой долго не поработаешь, — он глядит на копьё в руках оруженосца. — Нет, пусть будет у него, я уж как-нибудь».

— Всё, открывайте, — говорит он, и фон Готт дёргает тяжкий засов на двери, что ведёт на южную стену, к воротам.

Факел, что не пропитан как следует, будет больше дымить, чем светить. Вот и тот факел, что нес Кляйбер, едва светил, но и этого хватило, чтобы его заметили снизу.

— Огонь! Огонь на стене! — неистово заорал кто-то. И крик этот был переполнен ненавистью. Человек орал что есть силы. — Он идёт к приворотной башне!

И тут же Кляйбер вскрикнул:

— О! — и этот короткий возглас сразу натолкнул генерала на мысль, что это опять… Он оборачивается к кавалеристу.

— Что? Арбалет? Ты ранен?

«Господи, только не это!».

— Нет… — сразу откликается Кляйбер, — нет, ничего, не ранен, в кирасу попали.

— Пошли быстрее! — Волков вырывает у кавалериста факел так, как будто тот виноват, что в него прилетел болт.

Теперь нужно было торопиться, и он зашёл из темноты улицы в кромешную темноту башни; и тут уже, какой бы ни был плохой и чадящий факел, но без него нельзя было обойтись никак. Генерал стал подниматься на самую верхнюю площадку, туда, где был барабан и подъемный ворот моста с толстыми канатами, он шёл быстро, а Кляйбер спотыкался и матерился в темноте сзади.

Наконец Волков добрался до барабана, на который наматывался канат, прикреплённый к цепям, что непосредственно тянули подъёмный мост замка.

— Может, рубанём канаты? — предложил кавалерист. — За ночь они их точно не свяжут.

Волков на секунду задумался и потом ответил:

— Мост они всё равно открыть тогда смогут… Нет, нужно вот что сделать.

Он вытащил из-за пояса топор и воткнул его так, чтобы барабан уже не мог проворачиваться, а значит, и опустить мост было нельзя; и сказал Кляйберу:

— Пошли, нужно торопиться, пока они не поняли. Потом мне сюда ещё возвращаться.

Теперь они спускались, почти бежали вниз, и когда вышли на стену, Волков спросил у Кляйбера:

— Ты всё помнишь? Помнишь, что сказать Брюнхвальду?

— Да уж не волнуйтесь, господин, — отвечал ему кавалерист, скидывая верёвку со стены. — Вы, главное, не пустите их сразу за мной, дайте отбежать.

— Не пущу, не пущу, — обещал ему генерал. — Они, может, и не заметят, что ты ушёл, — факел они оставили в приворотной башне и всё делали в темноте, — а что ворота я не даю им раскрыть, так, может, то из-за серебра. Чтобы не вывезли.

Кляйбер размотав верёвку и, отдав конец Волкову, стал на краю стены и заглянул в темноту.

— Не видно ни черта.

— Не бойся; главное, чтобы верёвки хватило, — Волков торопился, он боялся, что солдаты, что уже метались по двору с факелами, поймут, что они затеяли, и войдут наконец в приворотную башню. — Думай о награде, так будет легче бежать.

— Там у ворот калитка есть, — напомнил кавалерист. — Ворота не откроют, так через неё попробуют.

— Не волнуйся. Я пригляжу за нею, да и высоко там, человек-то из калитки слезет в ров, а лошадь никак не спрыгнет, — уверял его Волков. — Иди, да хранит тебя Бог.

— И вас храни Господь, — отвечал ему кавалерист и, растрогавшись на прощание, добавил: — Лучшего командира у меня не было.

— Давай, друг, давай! — сказал генерал, он уперся ногой в зубец стены и держал конец верёвки намотанным на левую руку, пока Кляйбер спускался. И казалось генералу, что кавалерист просто повис на верёвке и лишь немного раскачивается на ней.

«Что же он так долго? Уже и руки устали».

И тут снизу донёсся шум, а потом верёвка ослабла, так что генерал едва не упал.

— Ну как ты? — тихо спросил он, заглядывая в темноту.

— Я жив, ноги целы. Пошёл я! — донеслось снизу.

— Удачи тебе, Кляйбер.

Волков быстро смотал верёвку — может, ещё пригодится — и, взяв гигантскую глефу, вернулся в приворотную башню. И вовремя! Он увидел свет, что проникал в башню с противоположного входа со стены; два солдата, они шептались между собой, заглядывали в башню в раскрытую дверь.

«Надо было не торопиться и первым делом закрыть все двери, кроме одной; впрочем…».

Волков затаился у лестницы так, чтобы не попадать в свет солдатского факела, взял эту чертовски тяжёлую глефу поудобнее. Стал ждать удобного момента.

А тут снизу, из той двери, что выходила из башни во двор, кто-то крикнул:

— Эй, Гурми, ну что там?

Снизу тоже были солдаты с факелами, но и они боялись входить в темноту.

— Чего? — отозвался тот солдат с факелом, что был буквально в четырёх шагах от генерала.

— Видишь кого?

— Никого я не вижу!

— А должен видеть… Куда-то же он делся… По стене шёл же!

— Да никого я не вижу!

— А ты вошёл в башню?

— Нет!

— Так что же ты, осёл… — видно, снизу кто-то злится. — Заходи немедля и скажи, есть кто в башне?

— Так сами зайдите, вам же снизу сподручнее… — отзывается Гурми.

«Это хорошо. Пусть больше препираются, Кляйбер дальше отбежит».

— А ну-ка… Баран безмозглый… Гурми, сволочь, — снизу человек уже серьёзно зол, — зайди в башню и скажи мне: есть там кто или нет! Иначе я с тебя шкуру спущу, уж поверь мне, что я не шучу.

— Ладно! — нехотя кричит Гурми. — Сейчас! — и добавляет пару слов, кажется, неприятных, на каком-то неизвестном барону языке.

И свет факела из проёма двери проникает в башню, но до генерала, прижавшегося к стене напротив лестницы, он всё ещё не достаёт. Но Волков уже видит наконечник копья, что появляется из темноты в дверном проёме; человек, что идёт сюда, ступает осторожно и очень медленно, разумно выставив перед собой оружие, идёт явно не по своей воле, он сюда бы не полез, не пообещай ему командир суровой кары за неповиновение.

Сначала наконечник копья, а потом появляется и рука, что сжимает оружие. А за копейщиком, почти над его головой, кто-то держит и факел. Барон же ещё раз как бы взвешивает свою гигантскую глефу и прикидывает, как будет бить.

«Всё-таки очень она тяжела».

Глава 22

— А-а-а… — орёт человек и выскакивает из башни обратно на стену. Он, видно, толкнул того, что нёс факел, и тот его выронил прямо на пороге, Волков же удовлетворён…

«Ещё один раненый у них».

И как только солдаты вывалились на стену, он спокойно закрывает восточную дверь башни, поднимает факел врагов и идёт к западной двери, закрывает и её. Вот теперь он чувствует себя уверенно, теперь в приворотную башню, которая контролирует ворота, можно зайти только через нижнюю дверь со двора, но именно к ней он и спускается.

Генерал слышит крики снизу:

— Гурми! Гурми, недоумок, что там у вас происходит? Где вы там, отвечай!

Но вместо Гурми кричит другой, видно, молодой ещё солдат, обладающий сильным акцентом:

— Гурми ранен, рука у него разрублена, а в башне этот… Прячется там, ждал нас в темноте!

Волков усмехается. Да, ему нравятся те ноты в голосе кричащего с акцентом солдата, солдат раздражён, он зол на своего командира, что отправил их в башню. Генерал понимает, что не только он слышит этого солдата, его слышат и другие солдаты, которых, судя по всему, сержант сейчас погонит в башню, в темноту, в которой прячется тот, что поранил и убил за этот день так много их товарищей. И чтобы ещё больше усилить нежелание солдат забираться в башню, он, спустившись на несколько ступенек к ним поближе, чтобы его хорошо слышали те, кто стоят у двери, кричит что есть мочи:

— Эй, вы, чёртовы ублюдки, с вами говорит Иероним Фолькоф фон Эшбахт, барон фон Рабенбург, которого люди прозвали Инквизитором! Какого дьявола вы заставляете меня ждать⁈ Начинайте уже! Заходите в башню, иначе ворота вы не откроете! Слышите меня? Вам придётся зайти сюда и драться со мной, чтобы добраться до подъёмного ворота! И клянусь Создателем, вам, котам Люцифера, придётся заплатить здесь кровью за каждую ступеньку, на которую взойдёте!

И после его слов повисла пауза. Такая приятная пауза, которая выдавала растерянность врагов, а может быть, даже и смятение.

«Притихли, холопы нечестивых».

Конечно, они его слышали; там, у двери внизу, горела пара факелов и стояло несколько человек, но прошло несколько мгновений, прежде чем кто-то наконец отважился ему ответить.

— Ты там сдохнешь! — видно, это старший, возможно, тот самый ловкий мерзавец-сержант, что убил фон Флюгена. Хотя… генерал в этом не уверен.

«И всё, что ли?».

Волков стал смеяться так, чтобы его смех слышали враги.

— Ха-ха-ха… Может и так, может и так, но, клянусь святым знамением, я попытаюсь продать свою жизнь как можно дороже. Ну хватит уже болтать… давайте… заходите, ублюдки! — и он стал стучать огромной глефой по стене башни.

И тут он слышит снизу хоть и не громкое, но отчётливое:

— Дворжак! — это говорит всё тот же человек, что обещал генералу смерть. — Где он есть?

— Тут я, — отвечает кто-то. — Чего?

— Давай, сделай уже наконец хоть что-то! — зло выговаривает ему первый.

— А что я сделаю? Там темно же! — бурчит Дворжак. Явно он не хочет нарываться, только что Гурми получил своё, и это все слышали.

— Габор! — продолжает старший. — Давай, посвети ему.

— Я? — удивляется Габор.

И Волков, слыша искреннее удивление в его голосе, снова начинает смеяться.

— Ха-ха-ха… Эй, Габор, заходи сюда, обещаю, что убивать не буду, — он снова смеётся. — Ха-ха… Только руки пообрубаю.

— Давайте, сволочи! Идите! Ну! — орёт уже не на шутку взбешённый начальник. — Давайте идите уже… Или что? Хотите господ разозлить?

«Господ разозлить! Весомый, видно, довод!».

Несомненно, весомый. После него Волков, стоя на лестнице, видит, как колеблющееся пламя факела приблизилось к дверному проёму. И он теперь ничего не говорит, стоит не шевелится. Хотя нужно бы ему спуститься на три-четыре ступеньки, стать ко входу поближе, чтобы, как только появится кто-то в проходе, так врезать ему глефой-оглоблей, желательно по шлему или по шее, а нет, так хоть по рукам. Но он боится спускаться, уж больно тяжек у него шаг. Лязг железа враги сразу услышат, поймут, что он уже рядом, а пока… Он прячется в темноте и ждёт, тихонечко, чтобы не стукнуло, закрывая забрало. И дожидается: факел появляется в самом низу башни, освещает лестницу, с ним и ботинок солдатский проникает в башню, потом рука, а потом и сам… Это, наверное, и есть тот Габор, которого подгонял командир. Солдат. Он задирает голову вверх и…

— Тут он! — орёт Габор. — Тут. Вон он. Дворжак! Дворжа-ак!

И в мгновение за его спиной появляется Дворжак, у него хорошая кираса, отличный шлем и панталоны из бархата, что ли, а ещё у него… ну, конечно же. Аркебуза! И он тут же её вскидывает. Целится вверх. Тут уже генерал ждать не захотел. И сделал шаг назад… Но запнулся о высокую ступеньку. Замешкался, едва не упал, прежде чем увидал, как на затравочной полке аркебузы вспыхнул фонтанчик белого порохового огня.

Вш-ш… Пахх…

Вспышка озарила лестницу и ослепила барона на мгновение. Он пошатнулся и встал на одну из ступеней коленом.

«Дьявол!».

И услышал радостный, почти ликующий крик снизу.

— Попал! — Волков через дым видел, как аркебузир, сделав выстрел, тут же вышел из башни, а кричал как раз тот, что держал факел. — Дворжак попал в него!

«Попал? Куда? — генерал не чувствовал боли. Даже удара не почувствовал. — В доспех, в доспех пуля пришлась! А орёт он от радости, что я на ногах не устоял».

А снизу — видно ждали приказа — сразу ввалились ещё три солдата.

— Давай, давай, пошли… Заколите эту сволочь, наконец! — разрывался командир на дворе. И ребята пошли к лестнице. С копьями и алебардами. Утром в такой же ситуации ему пришлось отступать, но тогда у него был всего лишь один меч против древкового оружия. Теперь же…

Волков, не задумываясь, вытаскивает из сумки пистолет… Враги как раз сбились в кучу возле лестницы, да ещё и факел за ними горит, очень всё хорошо ему видно, и расстояние подходящее…

И генерал, быстро подняв крышку на запальной полочке, нажимает на спуск. Он направляет оружие точно в морду одного из солдат, что находится к нему ближе…

Искры из-под колесца уже полетели на порох, но тот, в которого Волков целился, вдруг закричал истошно:

— Пистоль у него!

Заорал и опустил лицо вниз.

— Вссс, — свистит колёсико, высекая белые искры. — Пуххх…

Вспышка на мгновение освещает всех собравшихся тут людей, а потом сизый дым… И пуля щёлкает в подставленный солдатом шлем и отлетает в того, который держит факел, единенный источник света в башне.

— А-а… — орёт солдат и роняет факел на пол.

Становится темно.

«Ну вот и Габор своё получил».

Он прячет оружие обратно в карман пистолетной сумки. Бедняга Хенрик говорил, что порох ещё есть, и есть пуля; как только будет время, нужно будет оружие перезарядить. А пока он берётся за глефу двумя руками. Берёт её как следует и делает пару шагов вниз. Туда, где в сизом пороховом дыму и темноте кто-то ругается и возится, звякая железом. Барон ничего не видит, но начинает молотить темноту своим гигантским орудием, он рубит и колет, потом снова бьёт сверху и снова колет.

И часть его ударов находит свои цели, кто-то попадает под них. Солдаты совсем затоптали факел, они ругаются и орут, они пытаются защищаться, требуя друг от друга, чтобы им дали место для отступления, а Волков просто стоит на ступень выше и всё бьёт и бьёт в темноту. И даже не думает о том, что может в этой сутолоке получить удар копья из темноты. Он не уверен, что наносит кому-то урон: как тут ударить точно, в такой-то темноте? Часто его удары приходятся в железо или по оружию, что выставили солдаты для защиты, но он продолжает бить, пока в руках есть сила, а чтобы усилить эффект от своего натиска, он рычит из шлема:

— Ни один! Ни один из вас отсюда не выйдет! Ни один! Слышите вы, сволочи? Ни один! Чёртовы слуги Сатаны!

И эти слова, а главное, свирепый его напор, наконец возымели действие; все, кто вошёл в башню, всё-таки вывалились из неё с шумом, руганью и взаимными упрёками на улицу. И как бы там не требовал от них их командир, обратно уже возвращаться не желали.

Наконец в башне стало тихо. Тихо и темно. Остро пахло порохом. И только тут он, привалившись к стене, открыл забрало, чтобы отдышаться. То, что у него болела нога… так это она с утра начала… Хуже было то, что после этой оглобли, которой он только что поработал, начало побаливать плечо, про которое он уже и забывать стал.

Ладно, ничего, зато Кляйбер сейчас убегает всё дальше. И о погоне, кажется, колдуны и не помышляют.

«Это хорошо, что я сюда пришёл! Ещё им пару человек поранил, а может, и больше!».

Тут генерал услышал, как кто-то подошёл к двери, что вела во двор, и… Дверь, кажется, захлопнули, закрыли… А потом зачем-то стали по ней ещё и бить. Признаться, Волков сначала не понял, что происходит. Он как можно тише спускается на несколько ступеней в полной темноте. Находит дверь… Так и есть — она закрыта. Закрыта?

Двери этих башен открываются наружу. Значит, дверь не только закрыли, так ещё и подпёрли чем-то.

«Это чтобы я к ним во двор не вышел? — Волков самодовольно усмехается. — Боятся, значит!».

Но тут, стоя в самом низу башни в темноте, он слышит звуки что доносятся и сверху. И он вдруг понимает, что двери, которые он запер изнутри, теперь подпираются и снаружи. Он аккуратно, чтобы не споткнуться, но всё-таки поспешая, начинает подниматься на второй этаж башни. Там есть ещё две двери, которые открывают выход на стену замка; как раз через западную дверь они с Кляйбером и пришли сюда. Он отодвинул засов и толкнул дверь, та не поддалась. Тогда генерал толкнул сильнее. Но и теперь дверь не шелохнулась. Дверь была подперта снаружи, подперта крепко.

И тут же он услышал, как и последнюю дверь башни, что вела на восток, тоже подпирают. Его не смогли одолеть… и поэтому просто заперли внутри.

«И пока я буду тут… они могут попытаться пойти в юго-западную башню. И, убив фон Готта, убив Хенрика, снова схватить маркграфиню! Вот хитрые дьяволы!».

Он тут же вспоминает про топор, который заткнул под ворот, чтобы тот не проворачивался и не давал опустить мост. Генерал быстро идёт на верхнюю площадку приворотной башни. Идёт, уже не думая о больной ноге.

«Хитрые, изворотливые твари, изощрённые! Ведьминское отродье, никак они не хотят проигрывать, никак не хотят отступать и на всякую мою победу придумывают новую подлость!».

Он поднимается на верхнюю площадку и уже здесь во тьме ночи видит свет. То костерок, что горит на юго-западной башне. Сам огонь за зубцом, но свет от него озаряет весь верх башни.

— Фон Готт! — кричит барон, доставая из сумки разряженный пистолет и пороховницу.

— Да, генерал, — тут же доносится с запада знакомый голос.

— У вас всё в порядке? — барон на ощупь шомполом прочищает ствол оружия.

— У нас всё хорошо, Хенрик отдыхает, я на страже.

«Болван, раз уж начал перечислять, нужно было и про Кляйбера вспомнить».

— А у вас, сеньор, всё хорошо? Я слышал, там стреляли, — продолжал оруженосец.

— Всё в порядке, — отвечает Волков. А сам пытается на вес определить количество пороха в пороховнице. Его явно осталось немного. И немудрено, они с прошлого утра стреляют из пистолетов. И он, привычно заряжая так хорошо знакомое ему оружие, пропихивает шомполом в ствол пыж и продолжает: — Ублюдки снова получили от меня, теперь зализывают раны, но, фон Готт, будьте внимательны. Слышите?

— Конечно, сеньор, мы настороже!

Вот и поговорили. Он вздохнул. Ночи тут, на юге, очень тёплые. Ему хочется пить после изрядной работы и волнений. Правда, разговор с оруженосцем чуть-чуть успокоил барона. Но ещё большее спокойствие ему принесла бы пара слов, произнесённых самой принцессой. Впрочем, как умная женщина, она не стала встревать в разговор воюющих мужчин.

Пуля… В кармашке для пуль остался всего один свинцовый шарик. Он отправляет его в ствол. Шомпол, снова пыж, ещё немного пороха под крышку на запальную полку. Всё, оружие готово. У него теперь два заряженных пистолета.

Времени прошло уже достаточно, чтобы Кляйбер ушёл от замка подальше, если, конечно, в такой тьме он найдёт правильную дорогу и не сломает себе ноги. Впрочем, если бы слуги колдунов вывели из конюшен лошадей, он бы услышал это. Значит, погони за кавалеристом всё ещё не было.

«Ну да…Но как мне теперь выбраться отсюда? Как вернуться к маркграфине?».

Волков уже начинает волноваться за неё.

«Не зря же они меня здесь заперли. Не просто так. Точно… точно что-то замышляют!».

Он знает, что под большим колесом, на который намотан толстый канат, поднимающий ворота, клином лежит его топор.

«Да, топор, и что? Двери башни из дуба толщиной в ладонь. Да оббиты железной полосой. Как раз деланы они для того, чтобы с ними пришлось повозиться. Да всё это ещё в кромешной темноте».

Нет, генерал прекрасно понимал, что рубить дверь, да ещё с его больным плечом, — затея пустая. До рассвета уж точно. И поэтому лихорадочно искал выход.

Глава 23

Но пока в голову ему ничего не шло. Как ни крути, а вот того, что просто запрут в башне, генерал не мог себе представить. То есть он понимал, что не сможет прийти на помощь фон Готту, если что-то произойдёт на юго-западной башне.

И тут в голову ему приходит как озарение:

«Верёвка! Точно… Я же её забрал с собой! Вот только знать бы, где она теперь! Нужно ей найти! Она должна быть где-то возле западной двери».

Волков не хочет уходить с этого места, ведь отсюда ему видно свет от огня на «его» башне. И кажется, что пока он видит оранжевый свет на зубцах башни и пока может перекинуться парой слов с фон Готтом, маркграфине ничего не угрожает. Глупость, конечно, на самом деле барон прекрасно понимает, что только его присутствие там, рядом с нею, обеспечит её безопасность. Ведь фон Готта колдуны смогут обаять. Они и его, опытного человека, почти провели, что уж говорить о человеке молодом.

В общем, ему нужно вернуться в «свою» башню. Волков нехотя начинает спускаться в темноту, оружие держа наготове. «Тут должны быть факелы… Да вот чем их теперь разжечь?».

Волков, придерживается за стену. Темень ужасная… Конечно, ему нужен хоть какой-то огонь. Но генералу не хочется тратить последний порох, оставшийся в пороховнице. Хотя… Его мало, едва ли хватит на заряд и на затравку, да и пуль у него нет. В общем, если не лениться, то можно наскрести стружки с сухого дерева, высыпать на неё последний порох и при помощи колесца пистолета разжечь огонь.

Но в темноте это сделать будет непросто. А тут ещё…

Он слышит какой-то звук, что доносится через узкую бойницу в стене башни. Звук знакомый. Хоть и не характерный для ночи.

Генерал замирает и прислушивается. Да, это звучит именно так, как ему показалось, но, чтобы убедиться, он снова поднялся наверх и тут остановился. При свете от пары ламп Волков увидел, как внизу у большой телеги, на которой стоял сундук, собрались люди. Дворня графа Тельвиса. Сундук же, судя по всему, был раскрыт, и кто-то невидимый из-за темноты каким-то тазом выгребал из сундука серебро и ссыпал его мужикам в мешки, а бабам просто в подолы и фартуки, которые те подставляли. Пусть даже он не мог рассмотреть всей картины в мелочах, он ни с чем другим не мог спутать упоительный звук ссыпающегося серебра. Он не мог ошибаться и от этого даже опешил на мгновение.

Поганые холопы просто забирали серебро… забирали серебро Тельвисов себе? Что уж тут кривить душой, барон, только что дравшийся на тёмной лестнице башни, дрался за то, чтобы ворота замка не могли опуститься… ну и в том числе и за то, чтобы эта телега с десятипудовым сундуком не могла выехать со двора.

В общем-то, он считал эти деньги уже своими! А как же иначе, скоро подойдёт Брюнхвальд, и весь этот замок будет его. И теперь, когда генерал слышал звук высыпаемых денег, он чувствовал, что его обворовывают. А от мысли, что это делают у него на глазах, хоть и в темноте, он начинал потихонечку наливаться такой злостью, от которой и усталость, и духота ночная словно отступали.

«Ах вы ублюдки! Холопы колдунов!».

Он видел, как какой-то бабе, что стояла рядом с мальчишкой, которой держал лампу, мужик, взобравшийся на телегу к сундуку, ссыпал полную тарелку серебра прямо в передник. Целую большую тарелку так нужных барону денег. Несколько монет не попали бабе в передник, а зазвенели на камнях мостовой.

А ещё он увидел, как из конюшни мужики с лампами выносят туго набитые мешки. И потом уходят с поклажей в темноту двора.

«Они думают вынести всё это через дверь, что у ворот? Нет, они всё несут куда-то к строениям. Знают, что ко мне идёт помощь? Да уж знают, наверное. Кажется, мерзкий паж говорил, что из замка есть ещё какой-то выход. Через нужную трубу. Ну что ж, я бы тоже спас, что можно спасти. Теперь, может быть, потащат всё через трубу к ущелью. Но если холопы всё выносят, где же тогда хозяева? Неужто они тоже сбегут через трубу? Не побрезгуют? Впрочем, чего этому отродью бояться сточных труб да отхожих мест? Наверное, первые сбежали и теперь ждут своё серебро в ущелье. Ах, как было бы хорошо сейчас выйти из башни да устроить поганой челяди колдовской небольшую резню!».

Ему просто невыносимо было видеть, как серебро, которое он уже считал своим, вот так запросто ссыпается в грязные фартуки и мешки из-под овса. Генерал даже было взялся за рукоять пистолета, но здравый смысл не дал ему выстрелить. Из пистолета с такой дистанции и ясным днём не попадёшь, да и жаль было тратить последние пули на холопов. Волков вздохнул всей грудью и, повернувшись к всё ещё освещённой юго-западной башне, позвал оруженосца:

— Фон Готт!

— Да, генерал, — сразу отозвался тот.

— Как вы там?

— Сидим тут и слушаем, как челядь шуршит чем-то.

«Чем-то! — Волков фыркнул. — Деньгами моими; и вашими деньгами, кстати, тоже!».

— Хорошо! — кричит генерал. — Будьте начеку, я пока ещё пощекочу подлецов, чтобы не забывали про нас.

— Да, генерал, мы начеку! — отозвался оруженосец.

И Волков стал спускаться в темноту башни; он всё-таки надеялся найти верёвку, так как рубить в темноте топором мощные двери всё ещё считал делом пустым. Барону пришлось два раза спуститься вниз и подняться обратно, он умудрился найти в темноте два факела, прежде чем ему удалось нащупать верёвку сапогом. Она была у той самой двери, в которую они с Кляйбером вошли в самом начале дела. А потом, когда он крепил конец верёвки на верхней площадке башни, генерал вдруг заметил, что в ночи стало очень тихо. Он оставил верёвку и подошёл к той части башни, что нависала над двором. Подошёл и ничего не увидел. Ни одного огонька не было во дворе замка. Сплошная ночная темень. Ну, кроме костерка фон Готта. И ни одного звука не доносилось снизу. Даже из конюшен.

«Ни одного огня! Дьявол! Они ушли, что ли? — но ворота так и были закрыты, да и дверь у ворот никто не отпирал, никто через неё не проходил, он бы это услышал. — Неужели стащили всё серебро? — эта мысль была для него хуже ножа. Но он находил, как себя успокоить: — Ладно, придёт Карл — обыщу замок, не могут же они вытащить всё ценное за одну ночь!».

А потом генерал вернулся к своей верёвке, и когда та была готова, он, первым делом спустив вниз глефу и топор, скинул вниз факелы — может, пригодятся ещё — и, признаться не без труда и ощущая некоторую боль в левом плече, слез с башни на стену. Собрал оружие и факелы и, к радости фон Готта, вернулся в юго-западную башню.

И маркграфиня была ему рада:

— Барон, вы не ранены? — с искренним участием интересовалась принцесса, едва он появился наверху. — Там громыхало, кажется, палили порох.

— Нет, Ваше Высочество, я цел и невредим. А порох я палил. Наш гонец благополучно слез со стены, погоню за ним пустить у колдунов не получилось. Надеюсь, он уже спустился вниз от замка к дороге. Вот только сундук серебра, что ведьмы хотели вывезти, а у них это не вышло, они рассыпали по мешкам и теперь вынесут через тайный ход.

— Досада! Серебро, значит, унесли. Целый сундук! — воскликнул оруженосец. — А то мы с госпожой всё сидели да гадали, чем они там звенели в темноте.

— И сундук тот был пудов на десять, не меньше… — говорит Волков и глядит на Хенрика. Тот сидит у одного из зубцов башни, побитую руку прижал к груди, тряпка на ней почти вся пропиталась кровью. Первый оруженосец опустил голову низко, и непонятно, спит он или бодрствует.

— Как он? — спрашивает генерал.

— Как вы ушли, я с ним поговорила немного, он очень стойкий человек, очень сильный, он делал вид, что ему совсем не больно, с таким достоинством мне отвечал, — рассказывала принцесса, — а потом стих и с тех пор он, кажется, и не пошевелился даже.

— Точно спит, он почти всё вино выпил, — добавил фон Готт.

— Если спит — это хорошо, это значит, боль утихла, — Волков знал, что говорил, уж он-то в ранах кое-что понимал. — А вино оставьте при нём, мы обойдёмся.

— Я так и думал, — ответил фон Готт. — А нам и воды довольно будет.

— Барон, — продолжала принцесса, — вы, наверное, устали, вам надобно отдохнуть.

Вообще-то генерал бы не отказался, но тут же он подумал про случай с тенью и небольшим кинжалом, который из неё выпал. Рисковать Волков не хотел.

— Ваше Высочество, да и вы, фон Готт, ложитесь спать возле костра на свету, чтобы я вас видел, я спать не буду. Бодрости до утра у меня хватит, я днём спал.

Сказано это было тоном безапелляционным, и никто ему перечить не стал. Маркграфиня расстелила свой плащ под зубцом стены у огня, а фон Готт просто лёг рядом. Барон же поглядел на раненого своего оруженосца, подбросил пару щеп в костёр и наконец сделал то, о чём думал уже давно: взял кувшин с отбитым горлышком, выпил воды из кувшина. Пил, пока не напился, ведь если и вправду хозяева замка сбежали вместе со своей челядью, то, когда придёт Брюнхвальд, он будет пить вино из их подвалов.

«Господь милосердный, пусть Кляйбера не схватят, пусть он добежит до Карла. Пусть Карл поторопится и придёт завтра!».

Волков подошёл к южной стене, думал поглядеть на юг, да там разве что увидишь в такой-то мгле. А тут ещё опять снизу тухлым мясом потянуло. И он снова попросил:

«Господь, пусть Карл поторопится».

* * *

Маркграфиня проснулась, когда уже рассвело. Ночь была очень, очень тихой, а вот уже рассвет…

— Что это? — она встала рядом с генералом и стала укладывать волосы, совсем не стесняясь мужчины, причём делала это, как он её и просил, из-за зубца не высовываясь. Женщина была очень мила со сна, пусть даже ей пришлось спать у костра под открытым небом, пусть ей нечем было умыться, всё равно она была хороша собой. — Отчего они так ревут?

— Нынче утром коров никто не пришёл доить, Ваше Высочество, — ответил генерал, — животные привыкли, что их доят на рассвете.

— А что же, вся челядь разбежалась? — она собрала волосы в косу и завязала её красной верёвочкой, совсем как простая дворовая или деревенская девица.

— Ни одного, как рассвело, я не видел.

— Неужто сбежали все? — удивлялась маркграфиня, глядя на него с радостью или, может, с облегчением.

— Кажется, сбежали, — отвечал ей генерал не так уж и весело. «С моим серебром». Он смотрит на колодец, что находится с другой стороны двора. — Нам нужна будет вода…

— Вода? — переспросила принцесса.

— Раненому наутро очень хочется пить, и я думаю сходить за водой, принести пару вёдер.

— Ах, как это было бы хорошо, я бы хоть умылась, — она поглядела на генерала и, кажется, действительно была бы рада воде.

И тут он говорит ей:

— Ваше Высочество, может, пока я не ушёл за водой… — он не договорил, думая, что она сразу поймёт его.

Но она не поняла.

— Что?

— Ну, — продолжал генерал, — пока я не ушёл, может, вам надобно спуститься вниз. Проснувшись, люди часто испытывают надобность… И пока я тут…

— Ах вот вы о чём! — она опять смотрела на него, и во взгляде её явно проглядывала благодарность. А на щеках женщины проступил румянец. — Да, мне это надобно.

— Так пойдёмте прямо сейчас, я только разбужу оруженосца, — говорит он и поворачивается к спящим оруженосцам. — Фон Готт, просыпайтесь. Пора.

— О, — кряхтит тот, открывая глаза, но даже не подняв головы. — Как плохо спать в доспехе.

— Просыпайтесь, просыпайтесь, — настаивает генерал. — Я скоро пойду за водой, вы закроете за мною дверь.

— Да встаю я, — фон Готт садится, поправляет на себе латы и потягивается; замечает, что и Хенрик тоже открыл глаза, и сразу спрашивает: — Ну ты как?

Волков тоже подходит к раненому.

— Как вы, — он первый раз обращается к своему первому оруженосцу в такой форме, — друг мой?

— Терпимо, сеньор, — отвечает тот хрипло, но руку к груди так и прижимает. Сам же он очень бледен, его кожа на лице почти желта, так часто бывает с теми ранеными, что потеряли много крови. Тем не менее он добавляет: — Рука почти не болит.

— Мужайтесь, друг мой; кажется, колдуны сбежали со своей челядью и солдатами, а Кляйбер вчера ушёл незамеченный, я надеюсь, что Брюнхвальд уже идёт сюда. Как придёт, тотчас повезём вас к врачу, а пока я схожу к колодцу за водой.

— Да, — всё так же хрипло отвечал Хенрик, — воды я бы выпил.

Глава 24

Он на всякий случай взял с собой павезу, топор заткнул за пояс за спину, ну и сумку с пистолетами повесил на грудь.

— Вы уж там будьте поосторожнее, сеньор, — наставлял его перед выходом фон Готт. — Не верится мне, что эти сволочи так просто сбежали. Хитрые колдуны могли что-то оставить…

— Что же? — поинтересовался Волков.

— Откуда же мне знать все их подлости, — отвечал ему оруженосец. — Знай я про их козни, так бы и сказал, а тут могу только просить вас об осторожности, — и добавил: — А то останусь я один с маркграфиней и раненым Хенриком. И что мне делать с ними? Я не такой сообразительный, как вы.

— Хорошо, Людвиг, хорошо, я буду осторожен, — обещал ему барон, он в этот раз был любезен со своим оруженосцем. Генерал редко звал своих людей по именам. И те принимали подобные обращения как похвалу. Фон Готт заулыбался, а Волков напомнил ему: — Не спускайте глаз с маркграфини, друг мой, больше мне тут положиться не на кого.

Генерал не стал сразу опускать забрало. Утро уже было душным. Просто пошёл вдоль южной стены к воротам, чуть приподняв щит.

В хлеву снова замычала корова. Даже не замычала, а застонала. И больше никаких звуков… Полная тишина. Разве что птицы орут совсем близко. Птицы, корова… Всё… Никаких людей. Волков дошёл до ворот. Решётка поднята, подъёмный мост тоже. Его можно опустить прямо отсюда. Теперь можно, генерал ещё ночью забрал свой топор, стопоривший ворот. Он подумал немного и ещё раз огляделся — нет, никого не видно. И тогда генерал, закинув щит за спину, отпускает рычаг, что держал мост. И тот под собственной тяжестью начинает, гремя цепями, медленно опускаться.

А Волков не без усилия сбрасывает на землю бревно, что запирало ворота. Потом толкает их, чтобы открылись. И они немного приоткрываются.

«Ладно, хватит и этого. Когда Брюнхвальд подойдёт, желательно, чтобы мост был опущен, а уж ворота растворить на полную он и сам додумается как-нибудь».

Он, снова подняв щит, не спеша и оглядываясь, вышел из-под башни и первым делом взглянул на «свою» юго-восточную башню. Ну, конечно же, и фон Готт, и маркграфиня смотрели на него сверху, причём не очень волнуясь о своей безопасности; и тогда он махнул им рукой: укройтесь. И ещё раз махнул: укройтесь, я вам говорю. И сам в пример им закрыл на шлеме забрало. И всё так же осторожно двинулся наконец — нет, не к телеге, на которой стоял с отворённой крышкой огромный, оббитый железом сундук. Нет, с сундуком ему и так всё было ясно. Генерал направился к колодцу.

Колодец был большой, и воды в нём должно было быть много, вот только замок стоял на горе, и колодец, судя по мощному колодезному вороту и намотанной на него цепи, был достаточно глубок. И ведро на вороте было большое. Такое, в которое запросто влезет полтора простых ведра. Волков ещё раз огляделся — нет ли поблизости врагов? — и скинул ведро вниз. Колодец делал хороший мастер, он всё рассчитал, и ворот стал не спеша оборачиваться, разматывая цепь без всякого усилия со стороны генерала. Крутился, крутился, и потом вдруг остановился — всё. Вот только никакого всплеска Волков не услышал. Но в шлеме и подшлемнике всегда плохо слышно. И тогда он взялся за цепь рукой и потянул её.

Ведро легко поддалось, оно было пустым. И тогда он поднял его повыше и отпустил цепь. И снова не услышал всплеска.

«Неужели они вчера вычерпали весь колодец, когда тушили пожар? Да нет же, колодец большой, да и ливень после был».

Генерал ещё два раза пытался приподнимать и бросать ведро вниз, но оно так и не падало в воду и водой не наполнялось. И это, признаться, его беспокоило.

«Вот дьявол, неужели у нас нет воды!».

Нужно было найти воды, да и торчать тут у колодца на самом виду ему не хотелось, а тут как раз опять протяжно и тяжело замычала корова. И тогда генерал выпустил цепь и направился в коровник, двери которого были приоткрыты.

Он, даже не дойдя до хлева, всё понял, так как увидал ту корову, что издавала жалобные звуки. Бедное животное лежало в проходе в луже своей крови; увидав человека, оно тяжело приподнялось на разъезжающиеся в крови передние ноги и, словно прося помощи, издало протяжный и, как показалось Волкову, умоляющий звук. Он вытащил меч и сделал ещё пару шагов к коровнику; за умирающей коровой дальше лежала ещё одна, уже мёртвая. В тёмном коровнике могли прятаться враги, но оставить просто так умирать это животное генерал не смог… Если бы то был раненый слуга колдунов, он бы ещё и позлорадствовал… А тут невинная тварь Божья. Волков осторожно вошёл в хлев и, стараясь быть милосердным, добил несчастное существо.

Дальше он прошёл мимо распахнутых дверей свинарника… Ну, там-то уже никто никаких звуков не издавал. Всех свиней перебили, как и коров, и овец тоже, дюжину зарезали. Так он добрался до конюшен. Кони — это была его особая любовь, у графа конь был роскошный, да и у его пажа не хуже. Вывести их через ворота Волков колдунам не позволил. Через дверь рядом с воротами они и не попытались даже. Значит, кони были здесь, в конюшне. Вот только… Из-под двери её вытекал и уже засох на утреннем солнце тоненький чёрный ручеек. Крови в конях много, даже на улицу вытекло. Генерал даже не хотел думать, что же творится в конюшне, он даже не собирался туда заходить. Ему стало жарко, и нужно было найти воду. Ну а что случилось с колодцем, он уже догадывался. Волков стал думать про воду или вино, но тут услышал, как с «его» башни во всё горло орёт фон Готт.

— Генерал! Ге-енера-ал!

Барон быстро обернулся, стал озираться и даже поднял повыше щит, думая, что враги за спиной, но никого во дворе не увидел, а оруженосец продолжал орать:

— Отряд! Отряд сюда идёт! — он ещё и указывал рукой на юг, на дорогу, что вела к замку. — Конные! Под нашими цветами. Шесть человек!

* * *

То был капитан Франц Нейман, а с ним ещё пять крепких бойцов. Волков сразу его узнал, когда тот осадил коня на мосту и стал заглядывать в полураскрытые ворота: нет ли там врагов. Но ему с башни прокричал фон Готт:

— Заезжайте, капитан! Генерал ждёт вас во дворе!

И тогда Нейман заехал и, подъехав к Волкову, сразу спешился и поклонился:

— Спешил, как мог, генерал; за мною идёт пеший отряд в шестьдесят человек с Дорфусом, Вилли и Мильке. Думаю, будут через час. Полковник с пушками тоже начали подъём к замку. Но дорога плоха, внизу скопилась вода после вчерашнего ливня — глина мокрая, даже пешим непросто идти.

Казалось бы, радоваться нужно, но тут генерал стал думать, что разделить его крепкий отряд на три части — верх безрассудства. Так растягиваться нельзя. Попадись умелый враг, так всех сможет перебить по частям. Но тут же вспомнил, что сам просил немедленной помощи, и подумал, что опытный Карл Брюнхвальд никогда сам так не поступил бы. А ещё подумал, что оставшийся сержант графа Фаркаша фон Тельвиса не такой уж умелый. И тогда он произнёс:

— Рад вас видеть, капитан, — тут он увидел, кто был с капитаном. То был молодой, но успевший уже отрастить усы и набраться опыта прапорщик мушкетёров и закадычный дружок майора Вилли, Кропп. Он привёз с собой хороший мушкет. «Эх, пораньше бы!». — И вам, прапорщик тоже рад.

— Дорфус выслал нас вперёд, — объяснял капитан. — На разведку, или помочь как-нибудь, если придётся; сами они, как вы и велели, уже срубили пару лестниц и самым скорым шагом спешат сюда.

— Как вы уже поняли, лестницы не пригодятся, — отвечал ему генерал. — Колдуны со всей своей сволочью ночью оставили замок.

— Генерал! — прапорщик уставился на Волкова в удивлении. — Как вам сильно попортили узоры на броне. Правый наплечник весь исцарапан, и поножь тоже, и наруч вон…

— И шлем побит, забрало испорчено, — заметил Нейман.

— Кто же это так дрался с вами? — удивлялся Кропп.

Волков от этого, казалось бы, приятного удивления подчинённых мог и возгордиться немного, но он и глазом не повёл, а залихватски отшутился:

— Выставил доспех сушиться после дождя, так, видно, сороки поклевали.

— Сороки? — и Нейман, и Кропп поняли шутку. И капитан заметил: — Ох и крепки у тех сорок клювы, чтобы так поцарапать и помять такое хорошее железо.

Впрочем, шутить генералу больше не хотелось, и он сказал им абсолютно серьезно:

— Фон Флюген убит, Хенрик ранен, все кавалеристы, что были со мной, кроме Кляйбера, скорее всего, тоже убиты; тут, в замке, на нас была устроена засада. Нас заманили сюда ведьмы. Околдовали и заманили в замок, уготовили нам смерть. Да не вышло у них.

— Хенрик ранен? — сразу уточнил Нейман. — Ему нужен лекарь?

— Нужен, очень нужен, иначе руку ему скоро придётся отнять. Думаю сыскать ему телегу и отправить куда-нибудь, где есть хорошие доктора, — говорит Волков и распоряжается: — Кропп, телеги тут есть, вот только эта сволочь бежала отсюда и коней своих, кажется, побила, чтобы нам не оставить. Вы, прапорщик, возьмите человека и оглядите конюшни, вдруг какой конь или мерин жив. Только будьте осторожны, этот замок — логово злейших колдунов и ведьм. Тут всякое может быть…

— Да, генерал, — серьёзно ответил барону прапорщик.

— Господин! — один из приехавших с капитаном сержантов доехал до телеги с сундуком, с удивлением оглядел всё вокруг и сообщил начальству: — Тут деньги везде разбросаны.

— Собери их, — откликнулся Волков, а сам вдруг почувствовал, что тревога, не отпускавшая его почти весь день и всю ночь, начала потихонечку отступать. И добавил: — Собери и посчитай.

— Да, господин, всё сделаю, — ответил сержант и спешился возле телеги с сундуком и начал собирать монеты, что валялись на земле.

— А что это за деньги? — поинтересовался Нейман.

— Хотели… Они собирались их вывезти ночью, да я не дал им опустить ворота, — ответил генерал. — Но они всё равно из замка ушли, видно, и деньги с собой утащили. Я видел, как они их ночью челяди в подолы и мешки насыпали.

— Замок надо бы обыскать, — разумно предполагает Нейман, оглядывая всё вокруг.

— Обязательно, — говорит генерал.

А тут из конюшен возвращается Кропп, ему и говорить ничего не нужно, молодой офицер мрачен.

— Господин генерал, телег тут в достатке, а вот все кони побиты, ни одного живого не оставили.

Волков в принципе так и полагал, он молчит. Он наконец снимает с руки свой большой и красивый щит, проходит немного по двору, ставит его у колодца, а прапорщик продолжает:

— И меринков, и кобыл, и дорогих, благородных жеребцов — всех безжалостно порезали. Всех… Даже молодняк.

Но барон его словно и не слышит, он поворачивается к капитану.

— Колодец ведьмы чем-то забили, скорее всего трупами животных. А у нас с водой было плохо, благо принцесса умудрилась взять с собой немного вина. Нейман, у вас есть вода?

— Вода с вином, — отвечает тот, и прежде чем он успевает что-то приказать сержанту, что приехал с ним, тот сам подходит к генералу и протягивает ему большую флягу.

— У меня тоже вино с водой, господин генерал.

Наконец-то. Волков берёт флягу и начинает пить, уж и представить себе не всякий сможет, каково это — напиться вдоволь после жаркого дня и бессонной ночи. Наконец он отдаёт флягу солдату и говорит:

— Кропп, придётся забрать пару коней из тех, на которых вы приехали; найдите перину, уложите туда Хенрика и немедля вы и ещё два человека езжайте с ним. Отправляйтесь в ближайшее большое село на восток отсюда, там мои слуги и моя карета, может, есть где врач. А нет, так, не останавливаясь, езжайте до Туллингена, город богат, там точно есть и лекари хорошие, и хирурги. Руку моему оруженосцу разбил болт, не уберёгся он, но надобно ему её спасти.

— Да, генерал, — отвечал Кропп. — Я всё сделаю.

— Эй, — окликнул Волков того человека, что собирал деньги вокруг телеги. — Ты всё собрал?

— Кажется, господин, — откликается тот, — сорок две монеты чеканок разных, и Винцлау, и ещё каких-то.

— Отдай деньги прапорщику, — распорядился генерал и уже офицеру добавил: — Это вам на дорогу и лечение, а вы, Кропп, не мешкайте.

— Конечно, генерал, — отвечал Кропп.

Глава 25

Нашли хорошую телегу, небольшую, чтобы ехала по горной дороге побыстрее, впрягли в неё двух лошадей, опять же для скорости, посадили в неё кучером одного человека из приехавших. Прапорщик Кропп и ещё один человек собрались с телегой сопровождающими. Волков сам сходил за Хенриком, свёл его во двор и помог лечь в телегу, не позволив пока маркграфине выходить из башни, потом тепло попрощался со своим оруженосцем, сказал, что ждёт его на службе, и дал наставления прапорщику:

— Не тяните, езжайте со всей поспешностью, если хорошего врача в деревне не будет, гоните в город. Поторопитесь, так за два дня долетите.

— За два дня? — засомневался прапорщик.

— Дорога отсюда до самого Туллингена всё вниз и вниз идёт, так что лёгкой телеге и верховым вовсе не трудно будет доехать за два долгих летних дня до города, — уверил его генерал. — Посему поспешайте.

— Да, генерал, я постараюсь, — Кропп запрыгнул в седло и поскакал к распахнутым воротам, и сразу за ним покатила телега, увозя первого оруженосца генерала.

Сам же генерал забрал у приехавших ещё одну флягу и отнёс её принцессе и фон Готту.

— Не выпивайте всё сразу; колдуны забросали колодец мертвечиной, воды из него не набрать, — сказал он маркграфине, — но сюда идут остальные мои люди. Скоро вы будете свободны, Ваше Высочество. Как выйдем отсюда, вы сможете и напиться.

— Господи, пусть так и будет, — отвечала принцесса.

— Да уж неплохо было бы снять доспех, — отвечал фон Готт. — А то чешется везде. Особенно под кирасой.

На это Волков лишь посмеялся с сочувствием и положил руку тому на плечо: терпите, друг мой. Он прекрасно понимал своего оруженосца: самому генералу прошлым днём удалось снять латы и постоять, помыться под дождём, а вот фон Готт в доспехе был уже день и ночь.

— Барон, мне в покои поднимали воду откуда-то снизу, так же, как и в купальни ведьм; может, там внизу, в подвалах, есть ещё колодец, — произнесла принцесса, напившись и передавая флягу фон Готту, — если так, то я хотела бы просить вас кое о чём… — и прежде, чем Волков успел додуматься о пожелании женщины, она продолжила: — Мне надобна будет ванна. В моих покоях есть хорошая лохань и моя чистая одежда. Как прибудет ваш отряд, прошу вас, распорядитесь, чтобы меня туда проводили.

— Я сам вас провожу, — обещал генерал и решил, как придёт Дорфус, проверить слова принцессы насчёт колодца в подвале.

А Дорфус как раз и не заставил себя долго ждать.

— Отряд! — сообщил фон Готт, и в его голосе теперь только послышалось удовлетворённое спокойствие: ну, теперь-то точно всё позади. — Под нашими цветами.

И генерал, и маркграфиня подошли к южной стене и увидели, как к замку, ещё пока не близко, поднимается отряд пеших людей при двух телегах, а впереди его офицер и знаменосец на конях.

— Ваши цвета серебро и лазурь, барон? — пригляделась принцесса.

— Да, Ваше Высочество.

— Цвета неба и чистоты, — продолжала она, глядя на приближающийся отряд. — Это истинно ваши цвета, дорогой Рабенбург. Вот только… — она сделала паузу, — я бы добавила алого.

— Алого? — Волкову показалось, что женщина хочет ему польстить.

— Алого, — подтвердила принцесса. — Цвет неустрашимой ярости; несомненно, ваш цвет, барон. Он прекрасно подошёл бы к двум вашим цветам, барон.

Безусловно, она была умна, и, не знай генерал женщин, он несомненно возгордился бы от её слов. Но тут он понял, что принцесса тонко льстит ему. Правда, не понимал причин этого.

«Интересно, что же ей надобно от меня?».

Впрочем, об этом он пока мог только строить догадки. А тем временем отряд майора Дорфуса зашёл в замок. Майор слез с лошади и, весьма горячо и гремя железами, кинулся обнимать генерала.

— Вот уж мы торопились к вам на выручку, господин генерал, тащили лестницы; хорошо, что встретили Кроппа, и тот сказал, что замок вы уже взяли сами…

«Замок мы уже взяли сами⁈ Что ж, это хорошая мысль. Пусть все так и думают обо мне. Лишняя слава мне не повредит!».

А майор продолжал говорить, словно пытался выговориться:

— Как жаль нашего бедного Хенрика. Кропп ещё сказал, что юный фон Флюген сложил голову, — майор всё не отпускал руки генерала.

— Да, он погиб, как и должно, в бою, — отвечал Волков. Он вообще не ожидал от своего рассудительного и спокойного офицера такой страсти и такого волнения при встрече. — Убил коннетабля фон Тельвисов и пал сам. Кропп сказал вам, что лестницы не нужны?

— Да, мы бросили их, чтобы идти быстрее, — болтал без умолку Дорфус, не давая прибывшим с ним майору Вилли и Мильке вставить и слова.

«Раньше даже и подумать не мог о нём, что он так болтлив!».

Но он решил его всё-таки перебить:

— Майор, нужно обыскать замок. Деньги они вынесли, посуду и меха тоже, но всё остальное… Обивки, ковры, подсвечники, другое убранство, нужно собрать оружие, у них тут всё было богатое. Отправьте людей.

— Да, генерал, — отвечал Дорфус.

А барон продолжал:

— Пусть десяток людей с сержантом обойдут подвалы; вино у них очень неплохое, а бочки они вывезти точно не могли, — и теперь генерал оборотился к Вилли: — Друг мой, там на втором этаже — большая гостиная зала… — тут барон сделал паузу и вздохнул. — Мы впервые там с ними схватились, там должен лежать фон Флюген; да и всех других наших людей, что были с нами, нужно найти. И отвезти в ближайшую деревню, чтобы их похоронили, как положено, на кладбище. А ещё поищите раненых врагов, не все они должны были уйти. Дорфус… Вы поставьте стражу на ворота и дозоры на стены, а лучше на башни, отправьте сержанта какого-нибудь с людьми, пусть обыщет их кладовые, должно быть тут съестное, да распорядитесь об обеде. К приходу полковника пусть будет для людей еда. Мильке, возьмите несколько человек и верхом оглядите окрестности. Колдуны вышли каким-то тайным ходом пешие, ночью, куда же они пошли? Надо бы узнать. Господа, людям велите доспехи не снимать, сами будьте внимательны, тут везде колдовство, а может, и отрава.

Старшим во дворе оставив Неймана, сам генерал взял с собой трёх солдат и поднялся на третий этаж флигелей, зашёл в ту комнату, что была отведена для маркграфини. Кажется, как она ушла отсюда, тут никто не появлялся. Женщина просила принести ей в покои лохань для купания. Вот только лохань та была уж очень велика, и трём солдатам её было не дотащить. Тут же были сундуки принцессы, но заглядывать в них барон не решился, не дело рыцаря обшаривать дамские сундуки да копаться в женских нарядах, а перетаскивать всё он пока не хотел.

«Ладно, обыщем замок, так сама придёт сюда и возьмёт, что ей нужно. И заодно помоется тут. Если, конечно, воду найдём».

— Генерал! — донеслось снизу, со двора. Кажется, это был Нейман. — Господин генерал!

Барон прошёл к балкону, заглянул вниз и без слов всё понял. Перед Нейманом на телеге сидел человек, по одежде вида воинского, но без доспехов, и был он ранен, нога у него от колена и до паха была завёрнута в запачканные тряпки, а рядом с ним стояли два солдата.

— Пленный! — прокричал Нейман, увидав Волкова.

— Иду! — отозвался тот.

Это было кстати, и он стал спускаться вниз. А когда спустился, один из солдат сразу доложил:

— В людской, под лежанками прятался.

— Имя? — спросил генерал, оглядывая раненого с ног до головы и отмечая, что у того хорошая одежда и башмаки, и отличная стёганка. А ещё он видел, что у пленного нет распятия.

— Иржи Корак — ответил солдат сразу.

— Иржи Корак… Нездешнее у тебя имя, солдат, — заметил генерал. — И кто твой командир, Иржи Корак?

— После того как вы убили коннетабля, стал сержант Новотны, — теперь все слышали отчётливый восточный акцент раненого.

— Эгемская сволочь, — заметил один из солдат, что нашёл пленного.

— Вы тут все из Эгемии? — уточнил Волков.

— Нет, не все. Половина примерно… было. Многих вы побили.

В это время один из солдат, видимо, посланный Нейманом, принёс генералу табурет, и тот, усевшись в тени балкона, продолжил:

— Далеко вы забрались от своего дома. В Эгемии работы было не найти, что ли?

Солдат вздохнул, прежде чем ответить:

— Фаркаш обещал два талера в неделю, прокорм и обувку за гарнизонную службу, а у кого нет брони, тому кирасу и шлем за свой счёт. У нас таких условий никто не предлагал.

— Доспех, обувку, да ещё восемь талеров в месяц! — удивился солдат, стоявший рядом с пленным, а после ткнул его в ухо кулаком. — Сволочь! Нам платят за войну пять. И башмаки у нас свои.

— Польстился, значит, на серебро, — резюмировал генерал. — А что же за служба у тебя была, что ты делал за такую деньгу? У нас такие деньги доппельзольдер получает, так он в бою в первый ряд становится. Неужто просто караул на воротах в замке нёс?

И тут уже пленный отвечать не торопился. Он молчал. И тогда генерал продолжил:

— А распятие твоё где?

Всё тот же говорливый солдат взглянул повнимательнее на раненого и даже дёрнул того за ворот рубахи, чтобы убедиться, что на нём нет креста. И, убедившись, заметил со злорадной удовлетворённостью:

— Еретик, собака! — после чего снова сунул кулак пленному, на сей раз в рёбра, да и усилия прибавил.

Тот вздрогнул всем телом и поморщился.

А генерал уточнил у него:

— Ты лютеранин?

— Нет, — покачал головой раненый. — Просто Фаркаш сразу сказал, ещё когда нанимал нас, чтобы распятий не носили.

— И ты не удивился?

— Да деньги нужны были, — пробурчал солдат.

И тут первый раз заговорил Нейман:

— Фаркаш вас издалека нанимал, чтобы местных крепче в узде держать?

— Да никакая им узда тут не нужна, местным этим, — говорит солдат тихо, — у них лишь один день барщины в неделю. Дорогу ремонтируют да мосты, и всё. Так и сами понимают, что дорогу ремонтировать нужно, они тоже с неё кормятся.

— Громче говори! — требует Волков.

— Местный мужик своими господами доволен, — раненый говорит, как и просили, уже заметно громче. — Да и вся челядь тут из местных, сами приходили, на работу в замок просились.

— Значит, господ не боялись? — уточняет генерал и продолжает: — Не понимаю — живёте тут мирно, тихо, мужик барином доволен, с одной стороны горцы не одолевают, с другой стороны богатый город Туллинген, тоже соседи мирные; так отчего же платили тебе восемь монет в месяц? Как за хорошую войну. За что?

Пленный только вздохнул, всё было ясно, что ему не хочется отвечать на этот вопрос: ну платили и платили, чего тут спрашивать.

Но это Волкова не устраивало, и он делает знак солдату, тому самому, что проникся допросом и с удовольствием участвует в нём: что-то ублюдок скуксился совсем, а ну-ка, приятель, взбодри его подлеца! И движения пальца генерала было достаточно, чтобы солдат с удовольствием, почти без замаха, своим крепким солдатским кулаком дал пленному под правые ребра.

— Ох, — дёрнулся тот от боли и согнулся. — Ё-ё…

А солдат и говорит ему:

— Ещё и не так ёкнешь, если не будешь господину генералу отвечать. Ты его, брат-солдат, лучше не зли, а то шкуру с тебя снимем, уж поверь мне, брат-солдат, снимем. Уж таких, как ты, тех, что распятия не носят, не помилуем.

Глава 26

А Волков решил узнать о другом. И пока солдат собирался с силами после удара, он и спрашивает:

— Тебя не взяли с собой, потому что нога поранена, а почему же других забрали? Раненых должно быть больше, и ранения у многих были тяжелее, отчего их забрали, а тебя оставили?

И тут, к удивлению всех присутствующих, раненый и говорит:

— Так никого из раненых господа с собой не взяли.

— Не взяли? — Волков почему-то не удивляется этому и спрашивает: — А где же они все?

— Да… пришёл этот дьявол, Пидокки с сержантом, и сказал нашему корпоралу, что раненых с собой брать не будут, дескать, через ход и по тропе они всё равно не пройдут, и оставлять их тут нельзя, чтобы они в ваши руки не попали. Корпорал сказал, что так дело не делается, а Пидокки ему говорит, мол, сами не сможете с ранеными управиться, так он дворовое мужичьё пришлёт, уж они-то смогут. Вилами и кольями всё сделают, уж не застесняются, — говорил раненый, и весь вид его выдавал в нём болезнь. Его лицо было мокро от испарины.

— И корпорал, значит, ваш решился? — интересуется Нейман.

— Решился, — кивает пленный, — дворовый мужик у господ лютый, под стать им самим. Пришли мужики дворовые и стали раненых во двор сносить.

— Это ими колодец забили? — догадался Волков; он как раз обернулся и поглядел на колодец — и увидел характерные чёрные пятна на мостовой вокруг колодца, на которые он поначалу не обращал внимания.

— Не знаю, — качает головой пленный. — Их выносили… ну, или выводили во двор, и всё. Криков не было, я не слышал.

«И я не слышал, и как кидали их в колодец тоже, впрочем… Через шлем да подшлемник много не услышишь».

— «Пидокки» — по-ламбрийски это значит «вошь», — как будто размышляет генерал, — кто это такой?

— Мелкий такой, — вздохнув, отвечает раненый. Кажется, ему было тяжело. То ли крови потерял много, то ли ещё что. — Он тут как домоправитель был у графа.

— Паж Виктор? — догадывается генерал.

— Да, да… Виктор, он любил, чтобы его так звали, но за глаза его прозывали Пидокки… Но если он такое услышит… одной бабе, что при булочнике состояла… она так его назвала, так он за это глаз ей выдавил, — рассказывал пленный нехотя. Может, он и вообще замолчал бы, да стоящий рядом с ним солдат… уж больно красноречив был у того вид.

— Значит, этот Виктор всем домом управлял? — продолжает генерал.

— Да, он тут всем командовал, иной раз и на госпожу мог прикрикнуть, я как раз их сопровождал, когда они ездили в Туллинген.

— На графиню? — не поверил Волков.

— Ну, он на неё рявкнул, когда она из кареты выходить не хотела. Не хотела в одном из трактиров ночевать, ну, он на неё и заорал. И граф ему ничего не сказал, а графиня и госпожа Агнежка сразу его послушались и спорить с ним не стали, — генерал заметил, что пленный про это всё говорит весьма охотнее, чем про свои обязанности по службе. — Он только с господином был вежлив. Он Фаркаша уважал. Ну и ещё вторую госпожу, Агнежку, тоже. Руку ей подавал, когда она из кареты вылезала, а графине никогда не подавал.

— А госпожа Агнежка… — генерал подбирает слова, — она тут кем была? Товарка госпожи?

— Не знаю я… — тут раненый начал морщиться, — господин, мне бы отдышаться немного, отлежаться, жар у меня, воды бы попить, я потом вам всё скажу…

Нет, нет, нет! Генерал только покачал пальцем — даже и не думай о том, но, понимая, что раненому нужна вода, сказал второму солдату, тому, что не бил раненого:

— Раздобудь ему стакан воды, — и хотел было продолжить, но тут появился сержант и обратил на себя внимание генерала. И тот поинтересовался: — Что?

— Господин, в подвале есть второй колодец, мы попробовали, вроде вода хорошая.

— Попробовали? — Волков поморщился. — Вот дураки! Принеси из того колодца ведро воды и дай выпить коню сначала. Говорю же, этот замок — колдовское логово… Один колодец они мертвяками закидали, а про второй забыли, что ли? Оставили нам, дескать пейте, пожалуйста, сколько влезет?

— А, ну да… — спохватился сержант. — А мы по глупости все напились, жара вон какая, пить то хотели давно.

— Больше из колодца никому не пить, — продолжил генерал и, махнув на сержанта рукой, добавил негромко: — Болваны.

— А вот ещё что, господин, — вспомнил сержант, — так комнаты с мертвяками есть, бочки с вином стоят, только они все разбиты, и там же мертвяки сидят рядом, а ещё есть такие мертвяки, что просто к стенам в коридорах кованы. Высохшие от голода или ещё от чего. Бабы… бабы всё больше.

Волков перевёл взгляд на пленного.

— Зачем же господа твои баб голодом морили?

— Голодом морили непослушных, — пленный говорил так тихо, что Волков его едва расслышать мог. Он опустил голову низко и, казалось, попытался слезть с телеги или упасть, но люди генерала ему не дали.

— А ну сиди, сиди, сволочь! — встряхнул пленного один из солдат. — Отвечай господину.

— А что отвечать-то? — спрашивает пленный через силу.

О, у генерала были десятки вопросов, он даже не знал с чего начать, но… Откуда этот солдат мог знать: как колдуны осмелились похитить принцессу? Зачем им это? Что за человек должен был за нею приехать? И поэтому он спросил:

— А вы знали, что за мною идёт большой отряд? И что если вы меня и убьёте, то мой полковник всё равно возьмёт замок?

— Так нам сказали, что вас прикончим… а после подойдут горцы. И пока ваш отряд тут, у замка, возиться будет, так горцы и подойдут, подсобят нам, к ним гонца послали, — морщась на каждом слове и переводя дух, отвечал пленный. А Волков и Нейман переглянулись: ого, вон как всё оборачивается. Одно дело графа какого-то потрепать, и совсем другое дело — с горской сволочью тут, в горах, биться. А раненый обливался потом, и прежде чем он продолжил, генерал начал спрашивать:

— Значит, гонца к горцам послали? И когда же? Сколько дней будет туда хода? Сколько горцев хотели нанять?

— Когда послали? — вспоминал солдат. — Да ещё за день до того, как вы приехали. Послали двух людей на запад в Роппен, туда верхом день пути будет, к полковнику Питцлю, он давний помощник Фаркаша, вот… Поехали гонцы с письмом и задатком.

— Отряд у полковника был уже собран? — уточнил Нейман.

— Нет… — морщится раненый. — Не знаю… Чего бы ему отряд собирать заранее? Тех, кто воевать хотел, тех уже три месяца как король нанял. На большую войну. А может, и был собран, врать не буду вам, господин.

— Вряд ли у них отряд собран, мы у Тельвиса недавно появились, — замечает генерал негромко. Впрочем, мысль о том, что ситуация изменилась, уже не покидала его, и он продолжает допрос. — А что за задаток был? Много было денег?

— Один обычный кошель, — вспомнил пленный.

«Даже если то было и золото… Пусть даже сто монет. Большой отряд горцев на те деньги не нанять. Горцам нужно платить по полной вперёд и только вперёд, так у них заведено. На одном авансе они и шага не сделают, хотя деньги и возьмут. И надобно им сразу оплатить два месяца похода, не меньше. Значит, одного кошеля с золотом хватит… На триста пятьдесят пеших, это если не брать с собой ни арбалетчиков, ни кавалеристов».

— Но гонцов-то послали заранее, — произнёс Нейман.

— Так ещё за день до того, как Фаркаш вас сюда приволок на свою голову. Говорили же ему, что бежать нужно к горцам. Так нет же. То его бабы отговорили и коннетабль.

— А ты-то откуда знаешь? — спросил Нейман.

— Так среди наших разговоры пошли… Как гонец приехал с востока с вестью, что отряд в ущелье вошёл, так солдаты сразу волноваться стали, не по нашу ли душу; дескать, всё из-за того, что мы отряд маркграфини побили, а её пленили… Ну вот и стали волноваться, а коннетабль и говорил нам: не волнуйтесь, горные нам подсобят. Им уже гонцов отправляют. Вот за день до вас те и уехали.

— М-м… заранее всё готовили, — почти с уважением произнёс Волков. — Что ж… Молодцы. Всё знали.

— Так вестовой от первой заставы прискакал. Всё про вас рассказал. Сказал, сколько вас и что при вас пушки.

«Или в колдовской шар меня видели».

— Ещё, — продолжал пленный, хотя Волков его и не спрашивал, — господа думали маркграфиню вывезти из замка, спрятать её от вас в Мемминг. То место в горах укрытое. Село не малое, но тихое. Кабак даже есть. Но коннетабль сказал, что передумали. Её отправлять нужно было с охраной, а ему люди тут, в замке, были надобны все до одного. А господа к тому же грозились, что и так вас утихомирят, — раненый вздохнул тяжело. — Дурни, не знали, не углядели того, что вы и людишки ваши — калачи, видно, тёртые. Не по зубам им вышли.

— А где этот Мемминг? — уточнил генерал. Если недалеко, то, возможно, именно туда колдуны и уволокли своё серебро. Ночью-то, да с поклажей, да пешком далеко не убежишь.

— Мемминг… Так это в соседней долине, за горой, большая деревня такая; как от замка спуститесь, так на запад пойдёте, к Зольцу и к мосту, а ещё до Зольца будет поворот направо, в горы, по плохонькой дороге, вот как раз на Мемминг дорога и пойдёт. Служанки их… эти чёртовы сёстры… они оттуда родом.

— Вот только вы успели… Вы маркграфиню успели взять и в башне запереться. А когда вы пожар устроили, так они поняли, что… что маркграфиню им у вас не отбить, уж больно вы рьяны оказались. Господа стали вас бояться… А коннетабля-то вы уже убили. И тогда они порешили её убить. Испугались, что она к себе в Швацц вернётся и войско для мести соберёт. Только опять у них не вышло. Так ещё вы поранили госпожу Агнежку, — рассказывал пленный и было видно, что каждое следующее слово даётся ему тяжелее предыдущего. Тем не менее он старается и, не жалея сил, выкладывает всё; и это походило на правду.

«Так это ночью одна из ведьм на башню взобралась! Надо найти тот кинжал, он, кажется, в костре был!».

— Господин, — продолжал раненый.

— Ну, — Волков отвлёкся от своих мыслей.

— Я вам всё как есть скажу, — он подышал немного, — только… Вы уж за то меня не убивайте.

— Что же ты, сатане прислуживал, за два талера в неделю, а как встретиться с ним время подошло, так и не хочется тебе, — усмехнулся генерал.

— Господин… — мокрое от пота лицо пленного вытянулось.

— Я подумаю, — нехотя согласился генерал. Он не хотел ничего ему обещать, но и давать слово, а потом брать его обратно — тем более. — Но тебе нужно очень постараться, чтобы я оставил тебя в живых. А скажи-ка…

А тут как раз вернулся солдат из подвала и принёс ведро воды и поставил его подле барона: вот, принёс, как вы велели, и что делать теперь? А тот солдат, что кулаком подбадривал пленного, вдруг подошёл к генералу, склонился и тихо говорит:

— Чего на коне хорошем воду пробовать… Пусть вот этот попьёт, а мы посмотрим, чего с ним будет.

Волков только кивнул: так и делай. Пленный, конечно, был ему ещё надобен, но теперь, когда выяснилось, что сюда может пожаловать отряд горцев, испытывать воду на лошадях ему совсем не хотелось.

Пленному из ведра зачерпнули ковш воды, и тот, не задумываясь ни о чём и с удовольствием, выпил весь ковш. А когда раненый допил воду, генерал его спросил:

— А сколько идти до Мемминга? Ну, куда хотели вывезти принцессу.

— Так то за горой, — пленный кивает на западную стену замка, — пешком полдня всего, а верхом так и вовсе быстро доедете, — и начинает просить: — Господин, велите ещё воды дать, и полежать хоть час, что-то совсем мне нехорошо.

И вид у раненого и вправду невесёлый, его уже и потрясывать начало. И белый он, как полотно.

«Как бы не сдох он от этой воды, видно, это от кровопотери».

А вопросов у генерала ещё к нему немало. И всё-таки он соглашается. И делает своему солдату знак: дай ему воды. Тот опять жадно выпил воду, а потом солдаты повели его куда-то в угол. Вернее, не повели, а потащили. Пленный просто не мог сам идти, и конвоиры тогда просто бросили его в тень под лестницей, где он и завалился кулем на бок. То ли в сон, то ли в забытьё.

И в это время в замок с рекогносцировки возвращается в замок капитан Мильке, он тут же идёт к генералу:

— Местность осмотрел, хотя осматривать тут особо и нечего. Горы. Вокруг замка горы непролазные. Замок стоит, как в кольце. Внизу дорога, видел Брюнхвальда, тащит сюда пушки, будет к вечеру, никак не раньше. Ах да… С запада к замку примыкает узкое ущелье.

— Ну да, — соглашается генерал. — Сразу за западной стеной начинается.

— Так вот, в него не заехать, — объясняет капитан. — Перегорожено стеной.

— Что? — не понимает Волков. — Какой ещё стеной?

— Хорошей стеной, из камня, аршин девять высотой. И дверей в той стене нет, да и по горам ещё попробуй ту стену обойди, — и, чуть помедлив, Мильке ещё и добавляет: — А через ту стену ещё и мертвечиной несёт.

Волков закрывает глаза, откидывает голову, молчит. Ему снова жарко, снова хочется пить.

«Господи! Зачем я здесь? Зачем мне эти стены, перекрывающие ущелья, зачем Брюнхвальд тащит сюда пушки? Зачем мне знать про отряды горцев, что собираются в какой-то горной дыре? Зачем? Зачем? Почему я не в Эшбахте наконец или не у Амбаров любуюсь из окна дома рыжеволосой госпожи Ланге на реку?».

Но он понимает, что все эти вопросы — это от лукавого, и толку от них ну никакого, а вот настроение они ему точно портят. Он протирает лицо ладонью, вздыхает и спрашивает:

— Значит, стена высотой в три копья перегораживает ущелье, и стену ту по горам никак не обойти?

— Именно так, господин генерал, — отвечает Мильке. — Не обойти. Скалы везде крутые.

Волков ещё раз взглянул на валявшегося под лестницей пленного; конечно, он мог бы ещё много всего рассказать, но генерал боялся, что тот подохнет раньше времени, подлец. Решил дать тому отдохнуть, не стал его тревожить. И он спросил у Мильке:

— Капитан, вы, кажется, бросили лестницы на подъезде к замку?

— Именно так, генерал, как узнали, что они больше не нужны, так и бросили их у дороги, чтобы идти быстрее.

— Найдите лестницу. Посмотрите, что там за стеной. А то со стены ничего внизу не видно. А мне надобно знать, что у нас под боком, — он не стал договаривать вслух. Но подумал: «Вдруг ещё драться тут придётся».

— Я всё сделаю, генерал, — обещал ему Мильке.

Глава 27

А тут наверху и Вилли объявился; поняв, где находится командир, он доложил:

— Господин генерал, тут наверху ни одного тела мы не нашли.

«Вот как? А куда же они своих мертвецов дели, куда фон Флюгена девали? Из замка они вывезти тела не могли. Сложили куда-то? А куда? — барон снова взглянул на спящего под лестницей пленного; он, наверно, мог бы о том сказать, но генерал снова не решился его будить. — Ладно, потом, пусть чуть отдохнёт».

И тогда он спросил у майора, не вставая со своего табурета:

— Вилли, а есть там в покоях чем поживиться?

— Навалом! — кричит командир мушкетёров. — Одного женского платья сотня штук, да всё бархат, атлас, все береты с редкими перьями, там одних перьев, я думаю, на сто талеров. Сейчас сносить будем. А ещё балдахины на кроватях, обивка стен роскошная в спальнях, начали отдирать потихоньку, зеркала большие везде, тут даже паркеты надо бы разобрать, жалко оставлять такую красоту. Тут и мебель есть из дуба, есть из ясеня, всё резьбы удивительной. Канделябры и простые подсвечники, подносы, посуда… Всего в достатке.

«Паркеты… Да, жалко… Но вот зеркала, мебель, подсвечники в моём новом доме будут кстати, может, и обивка подойдёт. К вечеру придёт Карл, и тогда займёмся замком по-настоящему».

— Вилли, друг мой, скажите солдатам, чтобы обивку отрывали аккуратно, — кричит ему в ответ генерал. — Чтобы не рвали поди как. Чтобы не били и не ломали ничего. И всё пусть сносят сюда понемногу. И платья тоже, и башмаки, и прочее. В общем, всё, что цену имеет.

— Будет исполнено, господин генерал.

Снова вылез из подвалов сержант и сообщил:

— Господин, там вина ещё много. Бочки почти все пробиты, — он показал Волкову свой мокрый башмак, — вина на полу по щиколотку, но в каждой пробитой бочке ещё винцо-то осталось, и сладкое есть, и кислое, некоторые бочки наполовину полны, и пустые бочки есть целые, мы с ребятами вот что подумали… Может, слить всё оставшееся вино в целые бочки. Зачем добру пропадать? Ребята Брюнхвальда не откажутся, когда придут, от пары кружечек.

— Да, мысль хорошая, сливайте, — соглашается барон. Действительно, зачем пропадать вину. Пусть даже перемешанное, оно всё равно придётся его людям по вкусу. Не такие уж они тонкие ценители, чтобы нос воротить от подобного пойла. — Только не вздумайте собирать вино с пола.

— Не собирать? — кажется, сержант до этого сразу и не додумался, но теперь, когда генерал ему о том сказал, мысль показалась ему не такой уж и дурной. Но раз командир запретил… — Ладно, пойду ламп найду побольше.

И тут один из солдат, что был рядом, и говорит ему:

— Господин, вам с башни машут.

Волков оборачивается — и вправду, с «его» башни ему машет рукой фон Готт. Не стал бы оруженосец сам о чём-то просить, не иначе маркграфиня что-то захотела. Генерал встаёт и идёт к башне, позвав с собой пару людей.

Он оказался прав, Её Высочество и фон Готт уже спустилась вниз, и едва оруженосец отворяет толстую дверь башни, принцесса говорит Волкову:

— Барон, видела я, что люди ваши уже все господские покои обошли, они там в окнах появлялись, думаю, опасности больше нет. Теперь мне хотелось бы посетить мои покои. Мне надобно.

Надобно? Ну ладно. Сначала Волков думал отправить с нею фон Готта и ещё пару солдат, но принцесса добавляет, прежде чем он успевает ответить:

— Не могли бы вы, если вам то ещё не надоело, побыть при мне? — и она добавила, как бы оправдываясь: — Мне при вас покойно.

Быть при ней? Ей покойно? Генералу и так жарко, да неохота таскаться по лестницам, он вообще мечтает снять доспех, выпить воды вдоволь, поесть и помыться, но отказать принцессе он, конечно же, не может, ведь служанок у неё здесь нет. Тут вообще нет ни одной женщины. И он теперь вроде её доверенного лица. Всё-таки водил госпожу нужду справлять, подол задирал ей даже. Причём два раза. В общем, как ни крути, а стал человеком ближнего круга Её Высочества. Стал всего за один день и ночь. Неплохая карьера! И поэтому отказать он ей не может.

— Быть при вас — то для меня честь, Ваше Высочество, — отвечает генерал и показывает фон Готту: идите первым.

Тот, молодец, додумался взять с собой павезу, так и пошёл вперёд, за ним шёл генерал, потом принцесса, а уж за нею два солдата.

Так они не спеша поднялись на третий этаж и там по балконам пошли к распахнутой до сих пор двери комнаты, в которой держали маркграфиню. А как дошли, так генерал сказал ей:

— Постойте тут, Ваше Высочество. Фон Готт, будьте бдительны.

А сам вошёл в её покои и стал осматривать всё. Сундуки, кровать, отхожее место с крышкой, стол и стул, большую лохань, заглянул и за ширму и даже выглянул в окно, что выходило на серые, в белых потёках от птичьего помёта, скалы. Скрытых помещений и дверей в покоях не было, и он был удовлетворён.

— Принцесса, — генерал выглянул из комнаты на балкон. — Прошу вас.

Та вошла и сразу принялась за дела: открыла сундук и начала вытаскивать оттуда свои одежды. Волков же не стал стоять рядом, а вышел на балкон к своим людям. Но буквально через минуту госпожа выглянула из комнаты и сказала:

— Барон, так будет у меня вода в купальне? Если бы вы распорядились нагреть мне пять-шесть вёдер воды, я была бы признательна.

'Нагреть пять вёдер, да ещё сюда их затащить — суеты много… Была бы простая, так и одним ведром негретой воды бы управилась. Тут бы просто доспех снять, и то счастлив был бы…

— Один колодец забит, во втором вода… мы ещё не знаем, чиста ли она; сейчас, как прояснится… — Он немного подумал и предложил: — Тут ниже этажом — хорошая купальня, ванная прекрасная, везде чистота, изразцы, печь есть, чан для кипячения воды. Может, пожелаете взглянуть?

По тому, как принцесса думала, сомневалась, видно было, что предложение генерала ей не по душе. Но и отказываться она не решилась и наконец, как бы нехотя, согласилась.

— Хорошо, я возьму надобное мне, и пойдём в ту купальню.

Собрав собой чистую одежду в узелок, щётки для волос, что-то ещё, она вышла из комнаты, и генерал повёл её по знакомому ему пути вниз в купальню.

И вправду, комната для омовений была хороша; в прошлый раз он видел её впопыхах, когда почти бежал через неё, а теперь уже мог рассмотреть как следует. Ему приглянулся витраж в большом окне, а ещё те самые расписные плитки по полу и по стенам. Целый ряд кувшинов из меди, многие чаны и лохани самых разных форм и размеров, тоже медные и к тому же отменной работы.

«Не забыть всё это забрать! Изразцы, жаль, не оторвать. А вот ванну надо вынести отсюда, ванна-то и вправду хороша!».

Стеклянная ванна, стоявшая на возвышении, ему очень приглянулась. Он разумно полагал, что вся эта красота должна была произвести впечатление на Её Высочество, но та была скорее насторожена, чем восхищена. Мало того, женщина всё пыталась осмотреть и оглядывала купальню придирчиво, и наконец, глядя под потолок, произнесла тихо:

— А это здесь для чего?

Волков поначалу не понял, тоже взглянул вверх и увидал под потолком кованую балку, что вела откуда-то из другой комнаты и уходила в самый конец купальни.

— Может, то для подачи воды, — предположил генерал. — По ней привозят воду. Вон там и люк в полу.

— Это зачем тут? — маркграфиня подняла руку и указала в конец помещения, где под потолком на этой самой балке находились крючья. Точно такие крючья есть в каждой мясной лавке, а эти пять или шесть крюков висели на той самой балке и были собраны над люком. На этот вопрос маркграфини Волков ответить не мог.

«И вправду, зачем тут эта балка над ванной и мясницкие крюки?».

— Я не желаю здесь мыться, — твёрдо произнесла женщина. Она не стала как-то объяснять это своё нежелание. Впрочем, взглянув на эти чёрные, ужасные крюки с острыми концами, не всякий с лёгкостью согласился бы предаваться омовениям в этой изысканной купальне. А принцесса ещё и добавила: — И не желаю оставаться в этом доме. Барон, когда мы покинем замок?

— Мне самому здесь находиться не в радость, — отвечал ей генерал, всё ещё разглядывая крюки. — Но я хотел разузнать об этом месте побольше, прежде чем уйти.

— Зачем вам-то? — спросила она, немного удивляясь.

— Я сам в прошлом состоял при Святой Комиссии. Как вернусь, так буду говорить с епископом Малена, он в прошлом отец Инквизиции, расскажу ему обо всех злодеяниях Тельвисов, а ещё про всё увиденное отпишу и архиепископу Ланна; полагаю, эти два достойных человека изыщут способы покончить с этими колдунами, — объяснял ей генерал.

Ну а что он должен был ей сказать? Генералу не хотелось рассказывать принцессе, что ему нужно время, чтобы вывезти из замка всё, что может ему пригодиться в новом доме, или то, что можно продать. Разве принцессе интересно было бы слушать, что его люди не будут, не будут удовлетворены той платой, которую уже получили за это дело. Ведь все они рассчитывают на добычу, так как пошли с генералом-инквизитором, к которому Господь всегда благоволит и без добычи не отставляет. Да, ему самому и его людям, от Брюнхвальда и до последнего кашевара, хочется получить деньжат сверх того, что положено по контракту. Но об этом разве будешь говорить принцессе, которой хочется побыстрее покинуть страшное место. И это понятно, она женщина, которую колдуны держали в плену, и ей здесь, в купальне, стало страшно. Просто страшно. Но ему-то нет… Нет, не пугают его ужасные крюки на балке. И если из-под них удастся вытащить ванну, то на крючья ему плевать. А вот та ванна из прекрасного стекла ему очень даже приглянулась. И, возможно, ради этой ванны, а ещё ради медных тазов искусной работы, ради зеркал и бронзовых канделябров и всего, всего прочего, красивого и дорогого, он готов был посидеть в этом замке ещё немного.

Но чтобы как-то успокоить Её Высочество, Волков поспешил закончить сей разговор:

— Завтра мы отсюда уйдём, а пока я распоряжусь нагреть вам воды и принести её в ваши покои.

— Благодарю вас, барон, — почти холодно отвечала маркграфиня и, продолжая оглядывать ванну, двинулась к двери.

Волков послал одного из солдат вниз с приказом начать греть воду для госпожи, а сам промеж тем заметил, что солдаты, бывшие при майоре Вилли и осматривавшие покои господ, стали уже сносить вниз одежду, и один из них, неся огромную охапку господских нарядов, даже издали выглядящих богатыми, не выбирая места, небрежно кинул их во дворе совсем недалеко от горелых остатков навеса.

«Ах, подлец! Там же нет ни одного платья, что было бы дешевле двадцати талеров! А он их в грязь!».

И это небрежение не на шутку разозлило генерала, и он, перегнувшись через перила, закричал:

— Эй ты! Чёртов болван! Там атлас и бархат, а ты всё это в грязь кидаешь! Ум у тебя есть? Себе купишь те платья, что испортятся, — и тут же повернулся, и заорал ещё громче: — Вилли! Майор Вилли!

— Да, господин генерал, — через несколько мгновений донеслось с балкона этажом ниже.

— Майор, соизвольте объяснить своим дуракам, чтобы к дорогим вещам относились бережно. Иначе за всю рвань будут отвечать своими кошельками! — весьма едко выговаривал Волков.

— Непременно, господин генерал, — быстро отвечал майор и поспешно и с топотом убежал в покои, где орудовали его солдаты. Давать наставления.

Нейман, находившийся внизу, услыхав всё это, распорядился выкатить для того во двор телегу, в которую люди Вилли стали сносить сверху господскую одежду, в том числе и мужскую. И тогда Нейман стал выбирать кое-что себе из одежды. Генерал, стоя у перил балкона, видел, как тот вытащил себе из кучи очень недурственный ярко-синего бархата берет с белым пером цапли. Тот ему пришёлся. Потом он нашёл пару белоснежных рубах. То был батист, не иначе, а может, даже и шёлк. Взял себе, посмотрел один дублет графа, потом другой. Оба, скорее всего, были из отличного атласа, не зря он их вытащил из кучи, но по размеру могучему капитану они явно не подходили. Не по капитанской руке оказались и роскошные перчатки хозяина замка, и Нейман наконец оставил телегу с одеждой в покое.

В этом генерал не увидал ничего предосудительного, сам в молодости донашивал одежду или павших товарищей, с которыми делил одну палатку, или отобранную у людишек каких, а то и неновые башмаки, снятые с мёртвых врагов. Что же… обычное дело солдатское. А здесь прекрасная одежда после графа-колдуна. Всё бархат, батист… Кто ж тут устоит?

Глава 28

А тут у генерала голова закружилась. Не от усталости и не от жары.

От запахов стряпни, что доносились с кухни. И немудрено. Вчера весь день впроголодь. Сегодня уже полдень, и ещё ничего не ел. Воды и вина, и тех пил мало. И всё последнее время в доспехе, и это в жару. Но до сих пор голод не проявился во всю силу. Не до того ему было, враги были вокруг, опасно было. А тут вдруг из распахнутых дверей — запах дыма из печи вперемешку с запахом жареной грудинки с луком, и это на весь двор. Как же голове тут не закружиться? Волков вздыхает и глядит через распахнутую дверь в покои принцессы.

«Чего она там копается?»

Потом не выдерживает, подходит к двери, заглядывает в комнату, видит принцессу возле одного из сундуков и говорит:

— Ваше Высочество!

— Да, барон, — она отрывается от своих дел.

— А не хотите ли вы поесть?

Этот вопрос пришёлся ей по душе, она даже перестала копаться в вещах и встала, держа в руках какую-то нижнюю одежду. Встала и сказала без всякого жеманства или холодной гордости:

— Конечно, хочу.

Вчера ела она хлеб и окорок, кусочек пряника, и всё без аппетита, возможно, от волнения. А сегодня и не думает стесняться. Видно, проголодалась.

— Там, кажется, свинину нашли на кухне, с луком, видно, жарят.

Она улыбается:

— Ой… Я тоже чувствую запах.

— Пока вам воду будут греть, может, пообедать успеете.

— Да, — соглашается она, — подождите меня, барон, мне надобно прибраться к обеду.

И закрывает перед ним дверь.

«Прибраться к обеду? Подождать? К чему эти глупые церемонии? Шла бы как есть, авось не званый пир!».

Но теперь он уже ни о чём дурном думать не может и, увидав солдата, выходящего из кухни, кричит:

— Эй, кашевар! Принцесса желает обедать! Готово у вас?

Тот сначала растерялся и не ответил, а просто убежал на кухню, а оттуда вышел уже другой солдат и, задрав голову, сообщил на весь двор замка:

— Уже почти всё готово, господин. Вам туда подать?

— Нет, она придёт на кухню. Приготовите стол и посуду, Её Высочество сейчас пожалуют.

— Я обо всём позабочусь, господин генерал, — обещает ему Дорфус, слышавший их разговор.

«Ну вот и хорошо».

Теперь барон спокоен: стол хоть как-то будет сервирован. А пока он думал об обеде для принцессы, фон Готт и солдаты на балконе, задрав головы, разглядывали небо, и оруженосец при этом говорил с подозрением:

— Чего это они всполошились?

Волков тоже поглядел вверх и сразу увидал полтора, а может, и два десятка орлов, кружащихся над замком. Особенно над западной стеной и над ущельем. Вчера он такого не замечал; впрочем…

Тут вышла из комнаты маркграфиня, и генерал подивился ей. Новое платье нашла, простое, прекрасно подчёркивающее её грудь, рубаха не та, от которой он отрезал подол, а дорогой материи. Волосы тщательно и красиво собраны под гребень, даром что служанки при ней нет. Она остановилась у двери, красивая: ну и где будет обед?

Он указал ей рукой: прошу вас, Ваше Высочество! — и они стали спускаться вниз обедать; и генерал, да и все его люди, что были рядом, чувствовали амбре её цветочных благовоний, что растекалось по следу женщины.

* * *

В отряде Дорфуса обоза не было, так как он торопился на помощь своему командиру. Не было и кашеваров, но нарезать слегка покопчённой грудинки, найденной в кладовках кухни, и бросить её в раскалённую сковороду — ума много не нужно. Самый простой солдат знает, что если к жиру, который даст грудинка, добавить ещё и рубленого лука, а за луком бросить на сковороду круги самой простой кровяной колбасы, да дать ей немного пожариться — вот и готов обед, о котором мечтает каждый солдат, которому надоело толчёное сало да чечевица с горохом. Ну а если к столу подать хороший хлеб, пусть даже вчерашний, да кружечку крепкого светлого пива… То тут и чистокровная принцесса, если её, конечно, не кормить денёк, сидя в ожидании этого солдатского кушанья за простым столом на кухне, будет глотать слюну.

Для принцессы и генерала освободили край стола на кухне, нашли для них не господскую, но всё-таки посуду, вилки в том числе, хоть и из железа, и один бородатый немолодой солдат, что был выбран кашеваром, уже начал накладывать им жирную и вкусную еду, приговаривая при этом:

— Я у них тут перец нашёл, и ещё всякое, еду присыпал, но не от жадности, а по уму, чтобы не шибало…А пиво у них свежее, молодое, бочку только пробили, вот, попробуйте, госпожа и господин. Жаль, что не холодное, — он ставит кружки потом выкладывает отличный белый хлеб на чистый рушник. — Вот только хлеб у них вчерашний, сегодня-то в ночь не пекли, — тут он усмехается. — Оно и понятно… Не до того им было, когда тут всю ночь наш генерал буйствовал.

Казалось бы, простые слова: «наш генерал буйствовал», а маркграфиня после них снова на Волкова поглядела. Поглядела с интересом, заметила, что и простые солдаты своего командира ценят. Значит, не только особы высших сословий барона примечают, но и чёрный люд его жалует. А бородатый солдат продолжает, ставя на стол большие кружки с пивом:

— Дозвольте помогу вам шлем отстегнуть, господин.

— Да, самое время, — соглашается Волков, позабывший про свой шлем, ему хочется снять хотя бы ещё и наручи, но с ними потом мучиться опять надевать. Потом он снимает горжет — сидеть за столом с принцессой, когда у тебя половины лица не видно, неприлично, — отдаёт солдату и подшлемник, вытерев им сначала лицо, и добавляет: — Подай воды руки омыть.

— Ах да! — вспоминает солдат, а его подручный уже наливает теплую воду из чана в большую миску.

Сначала подаёт миску Её Высочеству, потом даёт ей не самое свежее полотенце, но она не отказывается — уж если есть простую еду да из простых тарелок… Но генерал, скрывая улыбку, глядит на маркграфиню. Ей явно не до этих мелочей, она глаз не отводит от сковороды и от рук солдата, что накладывает ей отлично зажаренную грудинку и колбасу, а потом сгребает из сковороды жареный коричневый лук и укладывает его рядом с едва ли не чёрной после жарки колбасой.

— Ну вот, госпожа и господин, — еда готова.

— Молодец, получишь награду, — говорит генерал и тянется наконец к кружке с пивом, которую собирается выпить сразу, не останавливаясь и пренебрегая тем, что пиво не холодное. И лишь спросив перед тем: — А пиво-то пробовал кто?

— Уж не извольте волноваться, господин, — заверяет его немолодой солдат. — Уже все приложились, и по два раза, пришлось некоторых от бочонка отгонять мешалкой.

И тогда генерал берёт кружку, предвкушая удовольствие, но принцесса вдруг и говорит ему:

— А какому святому молятся солдаты перед едой?

Генерал, чуть замешкавшись, ставит кружку на место; он, признаться, и не помнит солдатских заступников, но бородатый кашевар и тут не оплошал.

— Так то святой Себастиан.

— Себастиан! Ну конечно же! — обрадованно вспомнила принцесса. — Мученик и страдалец, — тут она вдруг протянула генералу руку. — Помолимся, барон?

Он взял её руку и снова удивился тому, что рука эта вовсе не походила на мягкую, изнеженную ручку высокородной ламы. Нет, нет… Та рука, хоть и не загрубела от ежедневной работы, но была весьма тепла и… крепка, словно у молодой крестьянки. И, держа её, Волков стал думать вовсе не о святом Себастиане. А ещё стал коситься на весьма заметную в этом новом платье грудь маркграфини.

* * *

Прежде чем приняться за грудинку и колбасу, он сразу, не останавливаясь и с удовольствием, выпил всю кружку пива. И сразу указал на пустой сосуд не старому солдату: давай наливай ещё. И пока тот бегал с кружкой к бочонку, Волков, накалывая кружок колбасы, смотрел, как своё пиво пила маркграфиня. Она делала это не спеша и с достоинством. Вот только прежде, чем генерал отправил колбасу себе в рот, в дверях кухни появился капитан Мильке, и лицо его вовсе не соответствовало приятному времяпровождению, которому предавались генерал и принцесса. Мильке быстро и неуклюже поклонился маркграфине и стал корчить многозначительные гримасы своему командиру, всячески давая ему понять, что у него к тому какой-то не очень приятный разговор.

— Мильке! — сказал генерал, явно недовольный тем, что его отрывали от обеда, которого он, возможно, ждал со вчерашнего дня. — Что вам нужно?

Тут Мильке повёл себя ещё глупее, чем вёл до сих пор: он стал шептать Волкову, но при том шептал так громко, что его шёпот принцесса безусловно слышала; капитан говорил:

— Я был за стеной, господин генерал, и мне надобно сообщить вам, что я там увидал.

Барон стал ещё злее и спросил у своего подопечного с заметным раздражением:

— Час или хоть полчаса то, что вы увидели, может подождать?

На что капитан скорчил гримасу невыносимого страдания; кажется, ему до смерти нужно было всё рассказать командиру немедленно.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — произнёс генерал, бросая полотенце для рук на стол и глядя на своего подчинённого с укором: какого дьявола тебе нужно?

— Ступайте, ступайте, барон, — произнесла маркграфиня.

— Мильке, вы совсем осёл? — зло начал Волков, отходя от стола к бочке с пивом. — Вы, что, не видели, что я обедаю с принцессой?

— Господин генерал! — воскликнул капитан, после чего Волков ещё раз взглянул на маркграфиню и оттащил офицера от неё ещё на пару шагов.

— Прекратите орать! Ну, говорите, что вы там нашли?

— Мертвецов! — сразу выпалил капитан.

— Мертвецов? — в общем-то, это не стало для барона уж слишком большой неожиданностью. Генерал понимал, в чьём замке находится и чья одежда сейчас сваливается в телеги. И тут он уточнил: — И много там мертвецов?

— Много, — выдохнул капитан. — Думаю, дюжина. Да нет же, дюжины полторы, и это только рядом со стеной.

Подчинённый был не на шутку взволнован, и поэтому Волков ему на всякий случай напомнил:

— Мильке, вообще-то наше с вами ремесло подразумевает наличие мертвецов рядом с нами. Уж и не догадывался, что вы так впечатлительны на сей счёт.

— Так я понимаю, но на этот раз все мертвецы — бабы, — продолжил офицер, понижая тон.

Тут уже генерал взял его за локоть и вывел из кухни на двор замка; он совсем не хотел, чтобы до принцессы донеслась хоть часть их разговора, ведь, судя по поведению офицера, этот разговор мог быть не очень приятен. И потребовал:

— Ну докладывайте наконец!

— Мы как к той стене лестницу поднесли, — сразу начал Мильке, — так уже поняли, что там что-то дурное. Трупная вонь там, под стеной, была едва выносима. Но я приказал солдату взобраться на стену, но поначалу он ничего не увидал и сказал, что сможет выбраться обратно, если со стены слезет. И я сказал ему: слезай и посмотри, что там. А через минуту он снова был на стене и сказал, что дышать там нельзя и что везде лежат мертвые с волосами.

— С какими ещё волосами? — не понял генерал.

— Вот и я про то же у него спросил, а он сказал: с длинными. Ну, я тогда сам решил посмотреть, что там за волосы. И перелез через стену сам, с двумя людьми.

— Ну и?

— То были мёртвые бабы, господин генерал. Я прошёл под башней немного, и там, под западной стеной, и пошли трупы. Старые и не старые, ещё не истлевшие и не высохшие. Некоторые уже были до костей съедены орлами, но некоторые были ещё не совсем обглоданы, и у всех были длинные волосы и все были без одежд. Ни чулок, ни башмаков, ничего на них не было, их уже голыми скидывали со стены замка, — рассказывал капитан.

— И что же? Их было больше дюжины там? — мрачно интересовался генерал. Он, признаться, в этом сомневался.

— Больше, больше, — уверенно говорил ему офицер, кивая при том.

«Выродок граф врал, что это орлы сбрасывают в ущелье объедки. Оттого тут и смердит. Так нет… — генерал глядел на скалы, что нависали над замком с севера, видел на них многолетние белые потёки от птичьего помёта и вспоминал разговор с фон Тельвисом. — Это стервятники тут поселились, потому что ущелье завалено трупами! И, судя по всему, трупы туда кидают давно!».

— И то всё были трупы женские? — уточнил барон.

— Ну, мужские мне на глаза не попадались.

— А должны были, — произнёс генерал. Он задумался. — Отчего же они женщин выкидывали со стены в пропасть?

— Ну… может, то какие непокорные были? — не очень уверенно предположил капитан.

— Непокорные кто? — сомневался генерал.

— Ну не знаю, служанки, может быть, — предположил Мильке.

Служанки? Непокорные? Полторы дюжины? Волков лишь махнул рукой: да что за глупости? И, чуть подумав, сказал:

— Берите ещё людей и ещё раз езжайте туда. Мы пока не нашли тела моего оруженосца и кавалеров, что были со мной. Сдаётся мне, что тут людей не хоронили, а поступали проще.

Мильке, конечно, не хотелось этим заниматься, по его лицу то было видно, да разве поспоришь с начальником?

— Как изволите, господин, генерал.

Глава 29

Женские трупы, да ещё и во множестве, и обглоданные к тому же, — не лучшие новости во время обеда. Волков же, прежде чем вернуться на кухню, поглядел, как из подвала выкатывают во двор первую бочку вина и как солдаты аккуратно сносят с балкона огромное зеркало в красивой раме, взглянул на пленного, который спал под лестницей, и решил, что рядом с трупами находиться неприятно, но задержаться тут хоть до следующего дня будет всё-таки полезно. И тут он подумал… И помахал рукой Нейману, который наблюдал за укладкой вещей в телеги, и, когда тот подошёл, сказал ему:

— Капитан, подготовьте письмо для полковника Брюнхвальда. Пусть пушки сюда не тащит, пусть оставит их там, где они есть, всё равно завтра из замка уйдём по заре, к чему лошадей мордовать. А вот людей пусть пришлёт немного. Нам со всем тут не управиться.

— Подготовлю письмо и принесу вам на подпись, — пообещал капитан.

И он вернулся за стол к маркграфине. И та, отложив вилку, отпив пива и промокнув рушником губы, спросила его:

— Ваш человек был так взволнован, что-то случилось?

— А… Нет. Ничего серьёзного, — генерал уж точно не хотел, чтобы принцесса узнала про кучу мёртвых женских тел под замком. Она бы, несомненно, начала просить его покинуть замок как можно быстрее, а ему так много всего нужно было ещё вывезти. Волков волновался о том, что у него телег не хватит, да и лошадей тоже, Вилли даже ещё до купальни не добрался. А уж про мёртвых… он не очень беспокоился. — Просто сей офицер излишне чувствителен.

— Ваш офицер чувствителен? — маркграфиня даже засмеялась и наколола себе кусочек грудинки на вилку.

«Умная она всё-таки, такую сразу не проведёшь».

Женщина хотела ещё что-то сказать ему, да тут появился Нейман с листом бумаги пером и походной чернильницей, он с поклоном извинился и протянул генералу письмо; тот пробежал текст глазами и, сочтя его правильным, тут же подписал.

— Гонца я отправлю немедленно, — пообещал Нейман, забирая и пряча бумагу.

Генерал лишь кивнул ему в ответ. И чтобы принцесса больше не задавала ему ненужных вопросов, он сам спросил у неё:

— Как вам солдатская стряпня, Ваше Высочество?

— О, после дня впроголодь — просто прекрасно, — отвечала женщина. Её щёки порозовели, видно, от пива, так как она, судя по всему, допила свою кружку, как и генерал. — Или вы думаете, барон, что простая еда мне не по вкусу?

— Маркграфство Винцлау слывёт землёй богатейшей, думаю, что пиры, которые давал ваш супруг, изобиловали яствами удивительными, — отвечал генерал.

— Супруг мой пиры не жаловал, был у нас один лишь пир, которой проходил у нас ежегодно, — вспоминала принцесса.

— То, видно, был пир герба.

— Да, пир фамилии и герба Винцлау, что приурочен к осенним фестивалям и ярмаркам, что случаются в честь сбора урожая. Рождественский ужин, так он для близких. Ну и ещё один пир в честь весеннего съезда дворянства, что случался после Пасхи, в разговение, тогда же проходили и рыцарские турниры. Я вам говорила, он любил охоты, — рассказывала принцесса, вспоминая те времена. — А пока я была в плену у нечестивых, я ела и простую еду: и горох, и бобы, и кашу из овса.

— Горох и бобы варить долго, а колбаса жарится за мгновение, едва сковорода раскалиться, — он сделал знак солдату, и тот, поняв его, сразу взял кружку господина и снова наполнил её пивом. — Значит, ваш муж балов и пиров не любил, а предпочитал забавы мужские, то есть охоты, а не войны.

— Да, — она покачал головой, — войны не жаловал. А ещё любил своих собак и своих соколов. Ах да… лошадей ещё. И любил выводить новые породы. Скрещивал меж собой самых рьяных собак, потом со щенками нянчился, как с детьми. Мог умиляться их ушам или лапам, словно то дети его. Таскал с собой щенков, кормил сам, брал за стол, сидел в псарне, пока какая-то сука не ощенится. Таков был маркграф, — и тут в её словах генерал услышал женскую обиду. Кажется, маркграфине пристрастия мужа не очень нравились.

— А вы, Ваше Высочество, видно, любите балы? — догадался генерал.

— Балы? — она улыбнулась и призналась: — В молодости, до замужества… очень. А как их не любить: музыка, вино, танцы до утра. Я молода, у всех на виду, все мной восхищаются. Няньки глядят за мной, а кавалеры просят дозволения танцевать со мной. Умоляют об одном лишь танце. Просят шарф, чтобы назавтра на турнире повязать его на локоть или на шлем. Просят быть дамой сердца. А иной нахал, на страх нянькам, и поцеловать мог украдкой, — она поначалу засмеялась и почти сразу стала грустной. — Но то было до замужества и до того, как умер мой сын. После уже не так всё было весело. Господин мой не любил долгие балы. Скучал вечно без своих собак, — и снова в словах женщины прозвучала обида. — Да и я танцевать разлюбила. А у вас, барон, есть дети?

Волков вздохнул, он не стал говорить об одной дочери, что умерла, едва родившись, чтобы не развивать печальной темы умерших детей, и вспомнил лишь живых:

— Тех, про которых я ведаю… так у меня два законных сына и две незаконных дочери, одной из которых я никогда не видел. Мне о ней один раз написала её мать.

— И каковы ваши дети? — спросила принцесса.

— Сыновья меня пока не радуют: горласты, грубы, дерутся меж собой, учиться не желают. Впрочем, они ещё малы, может, в будущем будет толк. А дочь, та, что живёт в моём имении, так просто ангел, спустившийся с небес.

— А ваша супруга… — маркграфиня съела кусочек грудинки, — думаю, она из фамилии знатной.

— И почему же вы так думаете? — удивился генерал. Опять она была проницательна, опять умна.

— Знатные фамилии всегда желают видеть таких умелых воинов, как вы, своими родственниками, — объяснила принцесса. — И потому выдают за таких людей, как вы, невест знатных, но не из первых ветви династии.

Тут Волков улыбнулся:

— Мне досталась невеста наиправёйшей ветви, моя жена урождённая Мален, дочь графа Малена, прямая родственница курфюрста Ребенрее, — он мог ещё похвастаться тем, что его племянник и вовсе граф Мален, но счёл это похвальбой и не стал того делать. А ещё он не хотел больше говорить про свои семейные дела и завёл было речь про книги, он-то считал, что она много их читала, вот только пришёл солдат и доложил, что вода в чане уже вскипела, и спросил, пора ли поднимать её в купальню для госпожи. И та сказала, что пора, так как очень хочет выкупаться. И снова просила барона быть при ней.

«Этак скоро прослыву я камеристкой».

Тем не менее он, конечно же, согласился. Во-первых, зазорного в этом ничего не было. Виночерпием, конюшим или постельничим быть у представителей первых фамилий империи никакому барону не было зазорно. А наоборот — в том был немалый почёт. Во-вторых, более тут никого на такую роль не было, а госпоже нужна была помощь, в самом деле, не солдата же ей для того давать в купальню и не молодого офицера, а в-третьих… Генерал был вовсе не прочь долить в лохань купающейся маркграфине горячей воды и потом подать даме простыню после купания. Возможно, то от пары кружек пива было, но думалось ему, что он будет подавать принцессе простынь, и может такое статься, глаз от такой приятной вдовушки в сторону отводить вовсе и не станет.

Лохань спрятали за ширмой и наполнили водой, а генерал вышел из комнаты, чтобы госпожа могла насладиться купанием в одиночестве. Но дверь закрывать он не стал, чтобы слышать, если вдруг она позовёт его. Хмель и приятные мысли об обнажённой принцессе за стеной вовсе не мешали ему думать о делах. Волков глядел, облокотясь на перила балкона, как солдаты сносят вниз вещи и заполняют ими телеги, и понимал, что телег-то не хватит.

— Нейман, посмотрите в сарае, у колдунов была карета, она нам тоже пригодится, — ну не в телеге же везти маркграфиню, телег и так явно не хватало.

— Конечно, генерал, — отозвался офицер.

Но не только это волновало генерала, он также хотел знать почему в ущелье под западной стеной замка лежат женские трупы. И поэтому он добавил:

— Нейман, а ещё растолкайте там этого пленного, пусть притащат его сюда.

— Да, генерал, — отвечал капитан и принялся выполнять распоряжения.

И карет в каретном сарае оказалось аж две, и солдаты стали выкатывать их во двор.

«Видно, одна из них та, на которой приехала принцесса; впрочем нам обе не помешают».

Во второй он собирался ехать сам. А вот с пленным ничего не вышло: солдат, отправившийся поднимать раненого, вышел из-под лестницы, задрал голову и сообщил:

— Господин, а он подох!

Тут генералу и сказать было нечего. Подох! Мёртв! А ведь он пил воду из колодца в подвале. И в той же воде сейчас моется принцесса. Волкову тут стало вдруг нехорошо, тревожно, и он, постучав о косяк двери, спросил:

— Ваше Высочество, вы в порядке?

— В порядке, — донеслось из комнаты. Но она тут же поправилась: — Барон, распорядитесь, пожалуйста, принести мне пить. Уж больно горяча вода в купальне.

«Горяча вода?».

Генерал вздохнул и отослал солдата на кухню за кружкой пива. А потом увидал солдат, что как раз выкатывали из подвалов вторую бочку с вином, и того сержанта, что нашёл колодец.

Но они все были в порядке, ещё и смеялись, мерзавцы, — видно, кроме воды из колодца в подвале, они выпили ещё и вина из разбитых бочек. Точно выпили.

«Может, пленный сдох и не от отравы, а от раны».

Во всяком случае, генерал очень на то рассчитывал, а тут солдат вернулся с кухни и принёс кружку с пивом, Волков забрал у него кружку и спросил, чуть заглянув в покои:

— Ваше Высочество, принесли питьё, можно войти?

— Входите, барон, — донеслось из-за ширмы.

Он отдал шлем и подшлемник стоявшему рядом с дверью фон Готту: держите, — а сам переступил порог. Вчера генерал выходил из башни с топором, мечом и павезой на левой руке на пылающий двор, к десятку злейших врагов, мечтающих о его смерти, и сердце у него так не билось, как билось сейчас, когда он заходил в комнату купающейся принцессы.

— Я тут, Ваше Высочество, — произнёс он, остановившись у ширмы.

— Подходите, барон, — донеслось из-за неё.

И тогда он вошёл… Ну, маркграфиня была почти целомудренна, она находилась в лохани, в воде, но под простынёй, её волосы были хитро закутаны в полотенце, тем не менее Волков видел её великолепные плечи, не рыхлые и не костлявые, видел её красивые руки и… грудь почти полностью, мокрая простыня едва-едва прикрывала соски. Женщина придерживала материю, чтобы та не спадала. Лицо её раскраснелось от горячей воды, и она протянула свою руку к нему: давайте. И генерал передал ей кружку с пивом.

— Благодарю вас, барон, — маркграфиня улыбнусь ему. И тут же стала с удовольствием пить из неё. А так как простая глиняная кружка была тяжела для женской руки, она взяла её двумя руками, вовсе не думая о том, что мокрая простыня, прикрывавшая её, сползёт вниз и откроет её грудь полностью. Но женщина даже и не подумала вернуть простыню на место, она с наслаждением продолжала пить пиво из кружки, а Волков стоял рядом и делал вид, что ничего предосудительного во всём этом нет. Подумаешь, принцесса сидит перед ним в лохани для купания с голой грудью, что ж тут такого?

«Роль камеристки, может быть, даже и интересна».

И только когда принцесса напилась и отдала ему кружку, она подняла полотно из воды и прикрыла грудь, при этом едва заметно улыбалась и кивала ему:

— Спасибо вам, барон.

Он вышел за ширму, а потом вышел и из её покоев, и уже на балконе остановился и допил то пиво, что осталось в её кружке. Проглотил и не заметил. Ох, как ему стало жарко ещё там, у лохани, а тут даже захотелось снять ну хотя бы кирасу с горжетом и поножи. Теперь, после того как он увидал её, ни о чём другом ему и не думалось. Ни о мёртвых бабах за стеной, ни о медных тазах, что начали носить из купальни люди Вилли, ни о подходе к замку его товарища Брюнхвальда. А фон Готта, что начал ему что-то говорить, генерал и вовсе не слышал, так как голова его была занята всего одной мыслью: «Уж не могло быть такого, чтобы это произошло случайно. Она знала, что я всё вижу, и даже не попыталась прикрыться, словно хотела, чтобы так случилось. Пила себе пиво, хоть грудь была вся на виду».

Что ж, от незамужней женщины всякого можно ждать, тем более от молодой вдовы. Пусть даже и от невесты. Она явно пыталась его… ну, хотя бы заинтересовать. И это было лестно барону. А то, что её наречённый жених — близкий родственник его сеньора… Так то генерала не сильно волновало. Подумаешь! Тем более, что жених её был совсем молодой человек, едва ли не годившийся ей в сыновья.

Волков молча сунул в руку солдату пустую кружку из-под пива, а сам, облокотившись на перила балкона, стал глядеть вниз, но вряд ли что мог там рассмотреть, да он и не пытался, так как голова его была занята только маркграфиней. Только ею.

Глава 30

Прошло ещё немного времени, Волков даже немного остыл и уже стал смотреть, как солдаты спускают по лестнице очередное огромное зеркало, но принцесса снова его позвала, и когда он вошёл, женщина попросила его:

— Барон, подайте мне простыню.

Он вспоминал её грудь? Ну что ж, теперь он мог рассмотреть и всё остальное, так как маркграфиня встала в лохани во весь рост, абсолютно не стесняясь своей наготы. О… Теперь он всё мог увидеть. И эти необыкновенно красивые плечи, и полную грудь, и живот… И самый низ живота, который она и не думала хотя бы рукой прикрыть, и крепкие её бёдра.

И увидев, что он замешкался от неожиданности и не может отвести от неё глаз, она с улыбкой добавила, указывая рукой.

— Барон, простыня на столе лежит. Вон она.

И, не дожидаясь, стала вылезать из купальни. Тут уже барон пришёл в себя, схватил со стола простыню, что лежала между чистой одеждой и книгами, и развернул её, а женщина повернулась к нему спиной, предоставляя ему возможность накинуть простыню ей сзади на плечи. Он так и поступил и несколько мгновений, как бы случайно, держал руки на её плечах, чему женщина вовсе не противилась. Потом она всё-таки повернулась к нему лицом и сказала ему с несомненным волнением в голосе:

— Я знаю правила, барон.

— Правила? — он немного растерялся, так как не понимал, о чем говорит маркграфиня. — О каких правилах вы говорите, Ваше Высочество?

— О правилах благодарности, — всё так же с волнением говорила она. — Каждая спасённая от людоеда или дракона принцесса обязана отблагодарить спасшего её рыцаря, — и принцесса добавила, словно оправдываясь: — Так пишут в рыцарских романах.

Она стояла так близко к нему, что он на своём лице чувствовал её дыхание, и на её желанном теле была всего лишь одна мокрая простыня, да ещё полотенце на волосах.

— Значит, вы знаете правила? — повторил Волков и, уже не стесняясь, положил руки на её плечи. Он с удовольствием привлёк бы её к себе, уж больно желанным было крепкое тело молодой женщины, да побоялся поцарапать ей кожу о свои доспехи. — Ну что же… Я надеюсь, награда будет щедрой…

И он ещё не договорил, а женщина, поднявшись на цыпочки, сама… сама прижалась своею грудью к его кирасе и сама же поцеловала его в губы. О, как сладок был этот поцелуй. Его словно молния пронзила.

«Надо звать фон Готта! И побыстрее!».

Да, именно это он и подумал. Сам он от доспеха избавиться, конечно, мог, но к тому времени, как такое случилось бы, у любой принцессы пропало бы всякое желание, и она скорее всего ушла бы, так его и не дождавшись. А оруженосец его словно услыхал и, постучав по косяку двери, произнёс:

— Генерал!

— Ну что вам, фон Готт? — Волков только тут оторвался от её удивительных губ.

— Полковник идёт! — сообщил оруженосец.

«Как не вовремя!».

Ведь он уже собирался разоблачиться от доспеха. А она, угадав его настроение, сразу отошла к столу и стала вытирать себя простынёй и говорить ему:

— Если вам нужно, так ступайте.

— Да, мне нужно встретить полковника. Но я…

А она уселась на стул и, взяв со стола чулки, начала надевать один из них. Она подняла одну ногу, и от движений её грудь покачивалась, а она, чуть краснея от его пристального взгляда, успокоила его:

— Не волнуйтесь, барон, ступайте, раз нужно, ваша награда от вас никуда не денется.

Брюнхвальд мог бы, конечно, и подождать, пока он взял бы от маркграфини причитающееся ему, но для этого нужно было ещё разоблачиться от лат. В общем, как ему того ни хотелось, но женщину он решил оставить на какое-то время. Но перед этим он, уже на правах обладателя, подошёл к ней и поцеловал женщину в губы, не постеснявшись при том взять её грудь в ладонь.

И она словно ждала его прикосновений и ответила ему на поцелуй весьма страстно.

* * *

Волков удивлялся поведению Дорфуса при встрече с ним, но поведение, казалось бы, спокойного и трезвого Брюнхвальда мало отличалось от поведения майора. Прямо при подручных он начал обнимать генерала и не стеснялся выражать свою радость словами.

— Ах, дорогой друг, как это было опрометчиво — отпускать вас. Нужно было вас упросить не уезжать вперед.

— Полноте вам, Карл, обычное было дело, — отвечал ему Волков, высвобождаясь из крепких объятий. — Всё обошлось.

— Обошлось! — восклицал Брюнхвальд почти возмущенно. — Уж мне кавалерист рассказал, как вы дрались целый день в этом проклятом замке, как потеряли двух своих оруженосцев, а значит, было тут жарко, — он хлопнул генерала по наплечнику. — Так вот же и свидетельство. Посмотрите, — он оглядывался и призывал стоявших рядом офицеров в свидетели, — посмотрите, господа, вон как исколот правый наплечник генерала! — и, уже говоря Волкову, продолжал: — Да и весь ваш доспех побит и поцарапан. Нет-нет, дело то было не обычное, а очень даже жаркое. Кавалерист говорил мне, что вас сюда заманили колдовством. И хотели отравить.

— Да, друг мой, так и было, — говорит барон, беря своего товарища под руку, — пойдёмте присядем, выпьете пива с дороги. Так, значит, Кляйбер вам рассказал про положение, в котором я оказался.

— Да, господин генерал, всё доложил, всё доложил со смыслом и подробностями. Толковый малый, — отвечал ему полковник. — И, главное, пришёл вовремя, мы уже по заре строились, выходить думали, а тут он. И начал говорить такое, что мы с Дорфусом поначалу решили, что он врёт. Ведь в первом приказе вы просили, чтобы я пошёл по западной дороге в сторону моста… — он стал вспоминать. — Кажется, Мальбрёке он прозывался.

— В каком ещё первом приказе? — изумляется генерал; тут им как раз солдат принёс две кружки пива, и барон взял одну из них.

— Как в каком? — в свою очередь удивляется полковник. — Вы же прислали мне приказ. Письменный.

— Я? — Волков уже не удивился. — И что же я вам там приказывал?

— Быстрее выдвигаться к мосту Мальбрёке… или как его там; в общем, идти на запад.

— А где то письмо? — спрашивает Волков с интересом. — У вас в канцелярской телеге?

— Да нет же, вот оно, — отвечает полковник и лезет к себе под кирасу, достаёт бумагу, — ещё вчера к вечеру привёз его какой-то мальчишка.

— Мальчишка? Этакий смазливый красавчик? — уточнил Волков.

— Да нет, — Брюнхвальд покачал головой. Он протягивает генералу письмо. — Обычный деревенский мальчишка в простой одежде, правда… — он стал вспоминать, — конь у него был неплох, и седло было тоже неплохое. Может, деревенскому сопляку тот конь был и не по чину.

Волков же едва разворачивает лист бумаги и сразу видит, что она писана и близко не его рукой.

«Разве же Карл не видел того?».

Он начинает читать и после каждого слова удивляется ещё больше, а потом поднимает глаза на своего товарища:

— Карл, вы это приняли за письмо от меня?

И видит, что тот удивлён.

— А что же, это письмо не ваше?

— Так разве же это мой почерк? — Волков возвращает Брюнхвальду бумагу. Тот берёт, смотрит в неё и вдруг начинает крутить головой и оглядываться. — Дорфус? Где вы, Дорфус?

— Я тут, — отвечает стоявший невдалеке майор.

— Дорфус, но как же вы читали письмо и не заметили, что почерк-то совсем не генерала?

Дорфус смотрит в бумагу, долго смотрит и только после признаётся:

— Да, почерк тут иной.

— Майор, а вы помните, как я подписываю приказы? — спрашивает барон.

— Разумеется, — отвечает Дорфус. — «Иероним Фолькоф фон Эшбахт, генерал».

— Именно, — соглашается Волков. — А тут какая подпись?

Карл Брюнхвальд читает и удивляется.

— «Барон фон Рабенбург», — он в изумлении смотрит на генерала. — Не понимаю… Как же мы могли так ошибиться?

— Это потому, что они — те, кто писал это письмо, — не знали, как я подписываюсь, — пояснил им Волков.

— Не понимаю, — говорит Дорфус. — И я, и господин полковник читали это письмо, как же мы могли всего этого не заметить?

— А тот мальчишка был при вас, когда вы читали это письмо? — интересуется генерал.

— Ну конечно, — отвечает Дорфус, — он ждал нашего ответа. Ждал, пока мы прочтём письмо и ответим ему. Хотя бы на словах, чтобы потом передать вам наш ответ.

Волков кивает: ну понятно.

— И ещё ждал от меня четверть талера, — добавил Брюнхвальд, — сказал, что вы просили меня расплатиться с ним.

— А мальчишка тот был смазливенький, этакий красавчик чернявый? — еще раз уточняет генерал.

Тут полковник и майор переглянулись и, к удивлению генерала, ответили оба и почти одновременно:

— Рыжий, — сказал Брюнхвальд. — С веснушками вроде.

— Пегий, обычный мальчик деревенский, лет четырнадцати. — сказал Дорфус и добавил: — Кажется.

Волков посмотрел на них, на одного, на другого и опять удивился:

— Вы, что же, господа, не помните того, кто вам привёз письмо?

— Так… не то чтобы не помню, — начал было майор.

А вот Брюнхвальд и говорить ничего не стал, лицо старого солдата, кроме удивления, которое можно было назвать и оторопелостью, ничего больше и не выражало. Он так и держал в руке кружку с пивом, поставив её себе на колено, и, кажется, сделал из неё всего один глоток, когда ему её принесли. И всё.

— Ладно, господа, — Волков протянул письмо Дорфусу, — не потеряйте его, оно мне будет нужно.

— Но как так⁈ — воскликнул Брюнхвальд. — Ведь только вчера видел того мальчишку, передо мной, как вы… рядом стоял, а сегодня вспомнить его лица не могу! И письмо же читал, и никакого подвоха не заподозрил даже!

— Ну, Карл, с вас спрос небольшой, — успокаивал его генерал, отпивая пива, — я и то на их колдовство повёлся, хотя знал, знал же, куда еду, и с кем имею дело, тоже знал. Уже не первый год с нечестивыми знаюсь, а всё равно попался не лучше вашего.

— Но зато, господин генерал, — вдруг оживился Брюнхвальд, — у меня для вас кое-что есть! Уж вы будете довольны!

— Вот как, и что же это? — Волков был заинтересован. Карл Брюнхвальд был не из тех, кто хвалится пустяками.

— Шмидт! — позвал полковник молодого человека, которого стал брать с собой повсюду последнее время и который выполнял роль штабного писаря. — Шмидт! Где ты? — и, увидав его, тут же распорядился: — А ну веди сюда того молодца, что мы взяли на дороге утром.

Глава 31

Солдаты привели одного человека, тот был изрядно мят, бос и в разорванной одежде. Видно было, что с ним обходилась неласково. Бровь рассечена, губы разбиты в кровь.

— Вот, ехал в телеге на восток, одет был как мужик, — Брюнхвальд указал на него с улыбкой: вот, полюбуйтесь, генерал. — Увидал наш конный разъезд и хотел свернуть по какой-то дороге в горы, да ребята, не будь дураки, его нагнали. Сначала начал врать, дескать, мужик местный, да вот только мужики местные не носят сапог. Кавалеристы сразу у него приметили хорошие сапоги, а ещё приметили, что с них шпоры сняли.

— Пытался, значит, врать? — удовлетворённо произнёс генерал. Он не мог того сказать доподлинно, но казалось ему, что вчера во время схваток тут, во дворе замка, он эту физиономию уже видел, хоть была она сейчас изрядно опухшей от побоев. Но Волков решил проверить свою догадку.

— Ты меня, конечно, не помнишь, я в шлеме был, и забрало было опущено, а вот твою морду я вспоминаю. Ты дрался со мною тут.

Побитый ничего не ответил, только вздохнул тяжело, опустил голову, тем самым показав разбитое в кровь темя. И отказом говорить или как-то опровергнуть слова Волкова как бы подтвердил его догадку.

— Сначала было запирался, — продолжал полковник удовлетворённо, — юлил да выкручивался, но потом заговорил и всё стал признавать.

— М-м… — произнес генерал задумчиво, и тут же решил проверить разговорчивость пленного. — А где же господа твои?

Генерал, признаться, думал, что солдат скажет, что господа подались на запад под крыло горцев, где теперь будут в безопасности, но тот вдруг заявил:

— Да тут рядом они, за горою, в Мемминге были, когда я отъехал.

— Так Мемминг — это вот тут где-то, — барон указал в сторону северо-запада. — За той горой?

— Да-да, — соглашался пленный, — там они были.

— А ты куда ехал? — спросил генерал; он думал, что пленный вёз какую-то весть, но какую, куда, кому?

— Дорогу разведывал, — ответил пленный.

— Шпионил, значит? — возможно, генерал ошибся про послание. — Для войска горцев?

— Нет, не для горцев, — ответил побитый. — Господам нужно было срочно в Туллинген. И они хотели мимо вашего второго отряда проскочить, хотели не попасться ему. А вы разъезды по дороге пустили, вот они и боялись.

«О да… Карл Брюнхвальд без передовых разъездов давно уже своих людей не водит».

— И что же, колдуны да ведьмы боялись, что мои люди их распознают? — не очень-то верил ему генерал.

— Не знаю, — нехотя отвечал солдат, — до вас они никого не боялись, всех могли одурачить, запутать и погубить, а вы… Вас, говорят, «Инквизитором» прозывали, они того раньше про вас не знали; если бы знали, так сразу в кантоны ушли бы, у них там друзей хватает. Но они не ведали, кто вы, вот у них с вами не задалось, они и стали бояться. А ещё вы госпожу Агнежку порубили, ей лекарь добрый нужен… Ну или знахарь, колдун; у них есть такой знакомец в Туллингене, вот они туда и хотели ехать. Но там ваш второй отряд шёл, и они меня вперёд пустили, чтобы дорогу посмотрел для них.

— Подлый ты ублюдок! — воскликнул Брюнхвальд. — Почему же ты сразу мне про то не сказал?

— Так вы про господ у меня ничего и не спрашивали, — бурчал невесело слуга колдунов.

— Вот какая незадача, — полковник обернулся к генералу. — Мы на марше были, долго расспрашивать его я не мог, так ещё он и отнекивался поначалу, — Карл действительно расстроился, что упустил колдунов. — Теперь они уж точно уже проехали на восток к Туллингену, — он вдруг оживился. — А может, послать за ними? Если у них раненая, то с телегой-то они быстро не поедут.

Волков на то лишь рукой махнул.

— Дело к вечеру идёт, они уже далеко; пока догоните, так уже стемнеет, и отряд нужно слать изрядный, тут везде их люди, да и коней у нас свежих нет.

В общем… Убежали колдуны, ну и ладно. Если быть честным, то больше его интересовало кое-что другое, например, всё ли своё имущество колдуны увезли с собой; и почему-то думалось генералу, что всё вынесенное ночью из замка увезти они вряд ли могли, и поэтому он начал расспрашивать пленного:

— А как же вы ушли из замка? Ворота же я не дал вам опустить? Вы и коней всех побили, даже хороших…

— Так и ушли через тайный ход, через темницу, через подвал, там дверь есть незаметная возле мертвяка прикованного, — объяснял пленный без запинки.

— А ход тот ведёт в ущелье никак? — догадался генерал.

— Ага… В ущелье, — кивал разбитой головой солдат колдунов. — А дальше там тропа есть по западному склону, она за стену выводит, там господ уже лошади ждали, их мужичьё местное привело, и телеги были под вещи унесённые, но всё равно на все вещи места в телегах не хватило, кое-что в ущелье пришлось оставить.

То были хорошие новости, но Волкова интересовало главное, и он сразу оживился:

— Серебро! Серебро господа с собой увезли?

— Нет, — покачал головой пленный, чем сильно порадовал генерала. — серебро в доме старосты в Мемминге осталось.

В общем-то, это было как раз то, что хотел слышать, о чём хотел знать Волков. От этого у него даже настроение улучшилось и появилась живость, которая пропала после тяжкого дня и неспокойной ночи. Он, словно гончая, почуявшая кабана, хотел уже начать выспрашивать, как подойти к деревне, чтобы остаться неприметным, но побитый ему сообщил:

— Господа с собой только золото увезли да украшения.

«Жаль, конечно», — и барон решил пойти за серебром — за ним бежать не нужно. Тем не менее он уточнил:

— А не своруют ли то серебро?

И тут пленный едва не рассмеялся:

— Да кто же осмелится в ущелье Тельвис у господ воровать? Нет, — он покачал головой. — Они за одну уворованную свечку со служанки кожу сняли, причём она была жива до самого конца, пока её шкуру от ног не соскоблили. Палачи у господ лучшие. Так что всё то серебро горцев дождётся.

— Горцев? — удивился Брюнхвальд. Он поглядел на генерала.

— Да, колдуны позвали горцев в помощь против нас, — сообщил ему генерал. — Но сколько их будет, мне неизвестно. И думаю, что пара дней, пока они подойдут, у нас ещё есть, — он взглянул на пленного. — Есть у нас пара дней до прихода горцев, что скажешь?

— Не знаю я, господин, кто знает, как они соберутся, но идти им сюда пешком два дня точно.

— Ну, собираются они неспешно, — прикинул Брюнхвальд, — пока эти дикари оповестят друг друга, пока со своих гор слезут, пока собьются в кучу, мы уже давно внизу, в Цильской долине будем. Тем более что дорога всё вниз пойдёт, и с пушками у нас хлопот не будет.

«Да, дорога вниз… До Циля быстро дойдём».

С этим Волков был согласен, вот только… Он встаёт, подходит к пленному, пристально смотрит на него и спрашивает:

— А ты, ублюдок, наверное, пожить ещё желаешь?

— Так это… — отвечает тот не очень-то весело, — … оно пожил бы ещё малость какую.

— Ну так поживёшь, я тебя отпущу, — вдруг говорит генерал.

Избитый поднимает на барона глаза. И сразу интересуется:

— Если что?

— Если поможешь мне, — отвечает ему генерал.

— А что надо-то? — в пленном постепенно оживает надежда. — Вы уж скажите, господин.

Но Волков не спешит, он какое-то время смотрит на пленного, причём ни один из присутствующих офицеров также не издаёт ни звука, и лишь барон продолжает:

— Ты сказал, что дорога в Мемминг всего одна.

— Большая одна, а сколько там троп в горы ведёт, так я того не ведаю, я же не местный.

— А дозор перед деревней выставлен?

— Выставлен. Как зашли мы в деревню, так Новотны распорядился секрет на пригорке, на въезде перед деревней поставить, — вспоминал пленный. — С того пригорка всю дорогу видно.

— А скрытно к тому секрету подойти можно? — интересуется генерал.

— Не знаю, господин, я тот секрет только издали видал, знаю, где он, и всё, а как к нему подойти… — пленный качает головой.

— Сколько людей в секрете?

— Двое.

— На ночь четверо будет, — предположил Дорфус.

И Волков, согласившись с ним кивком головы, продолжил:

— Лошадь при секрете есть?

— Есть, была, — отвечал пленный.

— А дом старосты где, каков он?

— Первый дом в деревне, в самом низу. Самый большой и с забором. На въезде стоит, — рассказывал солдат колдунов. — Увидите его — так не пропустите.

— А как тебя зовут солдат? — вдруг интересуется барон.

— Гифлеор, господин, Франц Гифлеор, — отвечает солдат.

И тут генерал и говорит ему так вкрадчиво:

— Вот что я тебе скажу, Франц Гифлеор: поможешь мне господское серебро забрать, так отпущу тебя живым и невредимым.

— Ох, господин, — выдохнул солдат.

— Чего? — Волков заинтересовался этим его ответом, так из сказанного ничего не было ясно.

— То ли не знаете, с кем вы дело имеете, то ли человек вы храбрости необыкновенной, — отвечает ему пленный.

— Дурак, — говорит ему генерал и ухмыляется, — на кой чёрт нужна солдату какая-то храбрость, когда речь идёт о десяти пудах серебра, тут истинному солдату и одной жадности довольно будет. А ну, говори, сколько солдат в древне. Много?

— Да откуда там многим быть? — стал говорит пленный. — Новотны да человек шесть ещё. И те перепуганы вами. А сержант Хабэк, что приехал с западной заставы с семью людьми, так он с господами в охране поехал в город.

— А мужики? — продолжал Волков. — Тут горы, людишки свирепые, как в кантонах? Мужики не встанут за господское добро?

— Уж не думаю, здешний мужик зажиревший, а в кантонах мужик беден, там земли на всех не хватает, оттого зол и любит драться, — рассуждал Франц Гифлеор. — Уж не думаю, что они возьмутся за вилы, как вас увидят.

Может, так и было, а может, ублюдок и врал. Поэтому генерал спрашивал дальше:

— Сколько дворов в той деревне? Многодетны ли семьи? Много ли лошадей? Есть ли оружие в домах?

— Ну… — пленный сразу не ответил, стал вспоминать. — Ну, дворов в той деревне… ну… дюжин пять, может, и шесть. Мужик зажиревший, многие из Мемминга при замке служат или служили, скота там всякого в избытке, лошади хорошие в каждом доме, и не одна. А оружие… — он покачал головой. — В тех домах, что я был… Нет, не видел.

— Там десять пудов серебра? — на всякий случай уточнил Брюнхвальд.

— Сундук восемь человек едва несли, — вспомнил Волков. — И вообще эти колдуны были весьма зажиточные, — и он кивает на раскрытый сундук, что до сих пор валяется тут же возле конюшен. И снова смотрит на пленного. — Ну так что, ты будешь мне помогать?

— Ну, а куда же мне деться, — тот опять вздыхает.

Волков ни объяснять пленному что-то, ни запугивать больше не собирается, тот и так понимает, что с ним будет, если он вздумает чудить или врать.

Генерал делает знак увести побитого, а сам садится на своё место. Ну вот, опять он чувствует то возбуждение, которое бывает у него перед хорошим делом. Одна за другой в его голове родятся мысли, простые и последовательные. Перво-наперво обозы и пушки. Он смотрит на своего товарища.

— Карл, где вы оставили пушки?

— Час пешего хода отсюда вниз. Там хороший склон нашёлся: и стоять удобно, и подобраться к орудиям сложно, и коней есть где выпасти. Как раз на полдороге снизу к замку. Хаазе за старшего, с ним я оставил двадцать солдат и шесть мушкетёров с хорошими сержантами. Приказал, если надобно будет сделать нам знак, чтобы палил из пушек. Здесь слышно должно быть.

— Хорошо, нужно туда же и всё взятое тут начать спускать до темноты, — сразу распорядился генерал. — В этих горах с обозами непросто. Так что в Мемминг пойдём без обозов.

— В ночь? — сразу спросил Дорфус.

— Да, чтобы к утру быть.

— Господин генерал, — заговорил Нейман. — Ещё днём хотел вам сказать, что мы всего не увезём. Телеги-то есть, а коней у нас мало.

— Ничего, увезём что только можно, — отвечал ему генерал, — тем более вниз поедем, а там, как спустимся, на большой дороге деревни есть, в них коней возьмём, а ещё возьмём в Мемминге. А для вас, капитан, будет дело.

— Что за дело, господин генерал? — сразу заинтересовался Нейман.

— До утра к Меммингу подойдём, — стал объяснять ему Волков, но капитан и сам додумался:

— Секрет сбить надо будет?

Нейман был силён и в ратном деле умел, а среди солдат и товарищей славился своей смелостью. Он был не сильно грамотен, но Волков не знал такого, кто в его отряде мог бы справиться с подобным делом лучше.

— Да, надо будет сбить секрет, чтобы людишки те шума не подняли при нашем подходе. Чтобы челядь колдовская не разбежалась. Как подходить к деревне будем, вы выдвинетесь вперёд с разъездом и найдёте тот секрет.

— Что ж, то мне по плечу. Тогда мне надобно с пленным ещё поговорить, — разумно пожелал капитан.

— Поговорите, поговорите, друг мой, только ласково, я всё-таки обещал ему жизнь.

А когда Нейман ушёл, он обратился к оставшемся с ним полковнику Брюнхвальду и майору Дорфусу:

— Господа, вы всё слышали, я хочу забрать то серебро, что колдуны вынесли ночью из замка, оно находится в соседнем селе, что недалеко отсюда… Говорят, полдня пути пешего. То есть если выйдем в ночь, к утру будем там. Давайте определимся с нарядом сил, подумаем, сколько людей нам потребуется в этом деле. Притом что я не знаю, сколько будет у нас врагов, не знаю дороги, по которой нам придётся идти ночью и без обоза.

— Ну, раз так, — заговорил Дорфус, почёсывая себе лоб, — первым делом нужно поглядеть, сколько у нас свежих коней. Хотелось бы уже сейчас выслать вперёд разъезд, и чтобы вёл его капитан Мильке. Чтобы чуть узнать дорогу, чтобы ночью не сбиться с пути.

— Пока Мильке занят, займитесь вы подготовкой разъезда, майор, — сразу одобрил его мысль генерал.

Глава 32

После того они с Брюнхвальдом решили, сколько людей они возьмут с собой в рейд на Мемминг, а сколько людей оставят при обозе, также каков будет обоз и когда он выдвинется из замка. Честно говоря, все обязанности Волков сразу спихнул на своего боевого товарища, зная, что тот ни в одном вопросе не подведёт его. И с телегами разберётся, и с лошадьми, солдат накормит перед ночным маршем и даст им небольшой отдых.

Самого же генерала сейчас волновали две вещи. То были те же самые вещи, что волновали молодого Волкова и двадцать лет назад. А тогда его больше всего остального волновали две вещи. Деньги и женщины. Деньги — ну, ими он займётся ночью. А женщина… Да, на третьем этаже его ждала женщина. Да ещё какая! Очень горячая, с очень аппетитными формами, это не говоря о том, что принцесса.

«Нужно будет снять доспех», — думал генерал, поднимаясь по лестнице. А ещё он думал, что воду из лохани, в которой мылась принцесса, никто не выливал, так что он собирался ещё и помыться. Тут он кое-что вспомнил и, подойдя к перилам балкона, крикнул солдату, что стоял возле кухни:

— Эй ты! Да-да, ты… Принеси сюда, наверх, две кружки пива.

И вот уже дверь, у которой несут караул фон Готт и два солдата. Дверь распахнута. Это сам барон так приказал. Он волнуется за маркграфиню.

Когда Волков появился на пороге, женщина стояла на коленях возле сундука и складывала в него вещи. Она не поторопилась встать при его появлении, и он видел её ноги, лодыжки в белых чулках и простых башмачках. И даже этого хватило, чтобы сердце старого солдата снова забилось учащённо.

Женщина обернулась на его шаги, когда он приблизился, улыбнулась ему очень тепло и сказала:

— Пока вы занимались своими делами, я занималась своими, — тут она встала. — Вот, служанок не было, пришлось самой собрать вещи, что надобны мне будут в пути, уж как получилось. Велите людям своим снести сундук вниз.

— Непременно, — обещал он. Лошадей у него было мало, но для её сундука он, конечно, нашёл бы место в телегах.

— И когда же вы снимете, наконец, свои латы, — она, покосившись на открытую дверь, — никто не смотрит? — подошла к нему неприлично близко и стала пальчиком водить по узорам на нагруднике.

— Сейчас же сниму, — ответил ей Волков; он хотел ещё что-то сказать, но тут из двора замка до них донеслись крики:

— Генерал! Где генерал?

И фон Готт, стоявший у двери, вежливо постучав своим клевцом о косяк, сообщил:

— Сеньор, Мильке вернулся.

— Я слышу, — Волков нехотя пошёл на балкон, оставив маркграфиню наедине с её сундуком.

— Мильке, ну что там у вас стряслось? — спросил он, подходя к перилам.

— Господин генерал… — уже по голосу, по тону его Волков понял, что быстро он от этого офицера не отделается. — Мне нужно вам сказать…

Генерал мечтал снять латы, выпить кружку пива и залезть в лохань с водой, чтобы обмыться хоть немного после ночи и дня, проведённых в доспехе. А вот таскаться по лестнице, хромать вверх-вниз, пока нога не разболится, он точно не хотел и потому распорядился:

— Поднимайтесь сюда, капитан.

Мильке явно не терпелось доложить командиру что-то важное, он едва не бегом взлетел по лестнице на третий этаж и переводя дух, сообщил:

— Нашёл я наших людей, и вашего оруженосца тоже, все они в ущелье лежат, — тут он кивнул на западную стену замка, — как их оттуда скидывали, так и лежат обобранные. Раздетые, в исподнем. Мы их к стене, что перекрывает ущелье, перетащили, нужна верёвка и телеги, чтобы их сюда перевезти.

Генерал видел, что у капитана ещё имеется, что сообщить.

— Ну говорите же, Мильке.

— Я же говорил вам, господин генерал, что там много трупов, — начал капитан. — Так вот, там под стеной их… десятки. Трупы всё старые, объеденные птицей до костей, глаза выклеваны, но все с длинными волосами… Бабы, почти всё бабы… Голые мертвые бабы.

— О Господи! — донёсся не то вздох, не то стон со стороны двери.

Пока офицеры разговаривали, а солдаты слушали их разговор, они так были увлечены своей беседою, что не замечали ничего, а тут все дружно поворотились к двери и увидали, что там на пороге стоит Её Высочество. Бледная, как отбелённый, только что из чана, лён. Глаза её серые были широко раскрыты. Она слышала всё, о чём они говорили.

Волков было хотел рявкнуть на Мильке: чего болтаешь, болван! — да ведь сам его сюда позвал и потому сказал принцессе:

— Ваше Высочество, вам не о чем беспокоиться.

— Барон, — произнесла она тоном, которого он до сих пор от неё не слыхал, то был тон настоящей владычицы, противиться которому попросту невозможно, — я не желаю более задерживаться в этом подлом месте.

— Ваше Высочество, как только мы закончим… — начал было он, он она перебила его:

— Барон, я не желаю тут больше быть ни минуты.

Но Волков не собирался отступать, ему ещё кое-что нужно было собрать в замке, например, ещё не все найденные в замке зеркала были уложены в телеги, да и ванну ещё не снесли вниз, и он нашёлся, что ей ответить:

— Ваше Высочество… Вчера здесь пали наши товарищи, колдуны сбросили их тела со стены. Но по законам Божьим и по законам солдатского братства павшим надобно достойное упокоение. Как только мы похороним наших товарищей, мы уйдём отсюда.

— Это случится сегодня? — спросила маркграфиня.

— Мы уйдём из замка до ночи, — ответил ей генерал.

— Велите людям снести вниз мой сундук, я буду ждать отъезда во дворе. Тут находиться мне… просто невыносимо, — распорядилась принцесса.

— Конечно, Ваше Высочество, — произнёс генерал, понимая, что госпожа к нему сейчас уже не расположена, как то было буквально несколько минут назад.

— И как будете выходить, — произнесла она с настоящей злостью, которая, как со стороны казалось, её переполняла, — сожгите этот дьявольский дом дотла.

— Разумеется, Ваше Высочество. — Волков ей поклонился.

Она более ничего не сказала, а пошла по балкону в сторону лестницы, показав тем, что разговор закончен.

* * *

Волков поморщился и искоса, нехорошо поглядел на Мильке. Но тот был ни в чём не виноват. Генерал так хотел эту женщину и был уверен, что вот-вот получит её. А тут… И он снова смотрит на капитана.

— Нужно похоронить наших.

— Конечно, господин генерал, — Мильке кивнул, повернулся и пошёл за принцессой.

А барон приказал солдатам, что были тут же:

— Снесите сундук принцессы вниз.

Но раздражение его никуда не девалось. И он тоже стал спускаться во двор. И когда спустился, уселся на свой табурет под балконом и сразу подозвал к себе Неймана.

— Где этот пленный… как его там… Франц Гифлеор, что ли?

— Да, его зовут Франц. Позвать? — спросил Нейман.

— Немедленно, — тоном, ничего хорошего не предвещавшим пленному, да и никому другому, распорядился генерал.

Пока ходили за пленным — оказывается, его увели в подвал, — Волков наблюдал, как шесть солдат под присмотром майора Вилли с большой осторожностью спускали прекрасную ванну по лестнице. Люди были очень аккуратны, ведь ванна была тяжела и, скорее всего, хрупка. Они снесли ванну вниз и благополучно уложили в ту телегу, в которую также уложили ещё и все прекрасные тазы и кувшины из купальни.

Тут вернулся Дорфус и сообщил:

— Я отобрал шесть самых свежих коней, велел задать им двойной корм. Они к вечеру отдохнут и будут готовы. Людей тоже сейчас покормим как следует, там в кладовых нашлось хорошее сало, мука, яйца, я приказал жарить лепёшки на ночь, впрок.

Волков кивнул: прекрасно. А тут как раз привели пленного. Франц Гифлеор был такой же уставший и слабый, как и при первом допросе. Но генерал жалеть пленного не собирался и без обиняков сразу спросил его:

— Зачем в вашем замке резали баб?

И снова пленный вздыхал. Смотрел куда-то в землю и не торопился отвечать. Думал, видно, как ответить на такой непростой вопрос.

— Ну! — произнёс генерал, и в голосе его уже звучала угроза.

— Госпожи наши кровь из тех баб добывали, — после нового вздоха отвечал пленный.

Бывшие при этом Нейман и Дорфус подивились услышанному, они оба уставились на генерала, ожидая, что он им что-то объяснит. А тот, в свою очередь, предположил:

— Госпожи? Они пили кровь, что ли? — и так как Франц Гифлеор сразу не ответил, он уточнил: — Только из баб?

— Да нет… — отвечал пленный. — Купались в ней.

Тут у майора Дорфуса глаза стали круглые, и капитан Нейман тоже был изрядно удивлён, а вот повидавший всякого генерал удивлялся не сильно: нечисть, она и есть нечисть. А уж над кем она будет изгаляться — над бабами, или детьми, или над всем, кто ей попадётся, — это для нечестивых только вопрос вкуса. Но прежде чем генерал задал свой следующий вопрос, Дорфус его опередил:

— Так зачем им то?

И пленный ответил просто и как будто то даже удивлялся тому, что господа офицеры этого сами не знают:

— Ну так что бы не стареть.

— А ну-ка объясни, — потребовал генерал. — Что это всё значит?

И тут Франц Гифлеор стал канючить, может, даже плакать надумал:

— Господин, да откуда мне про то знать? Я же в колдовстве не разбираюсь.

— Ты лучше говори, сволочь, — Волков сказал это так холодно, что и стоявшие рядом офицеры прочувствовали всю его ярость, а он ещё и продолжал: — Говори, иначе позову людей толковых, велю тебе для начала ногти выламывать. По одному, не спеша, для веселья.

— Господин, да не знаю я ничего, — пленный и вправду стал рыдать; первый раз, когда допрашивали его, так ничего — держался, а тут, как про мёртвых женщин разговор зашёл, так у него настоящие слезы по щекам потекли. — Я всё расскажу, что знаю, а чего не знаю… За то вы мне ногти не ломайте.

— Ну так рассказывай, — произнёс генерал. — Рассказывай, зачем госпожи в крови купались?

Глава 33

— Да я сам, господин, только со слов людских знаю, я же не колдун… — теперь пленный уже рассказывал без уговоров и угроз, — говорили про них, что господа все старики да старухи, а вид… ну, телом молоды, потому что госпожа графиня заклятие знает, как молодость возвращать, а для того кровь была нужна. Я слышал, что она в ванну с кровью первая садилась, говорили, что в первой крови самая сила была. Она, сидя там, колдовство своё и творила. А уж потом туда лезла и товарка её госпожа Агнежка, а потом и граф с господином Виктором лезли. Но я того сам не видал, я всё со слов чужих вам рассказываю.

«В ванну? — Волков, сам того не желая, поглядел как раз на ту телегу, на которой лежала та самая прекрасная ванна из отличного стекла. И он сразу представил её наполненной кровью. Он поморщился едва заметно. — Мерзость какая!». А потом продолжил:

— А баб вы как резали? Где?

— Так не мы их резали, — рассказывал пленный, — мы их только заводили в предбанник возле купальни, там бабы челяди их раздевали, связывали, а мы их на крюки вешали, и всё.

— Как на крюки? — поморщился Дорфус. Было видно, что эта вся эта страшная история задевает его за живое. — За рёбра, что ли?

— Да нет… Зачем же за рёбра, мы им ноги вязали, щиколотки, как путами коней, и за те верёвки вешали на крюки вниз головой, а потом, по надобности, так на крюках по балке и тащили их в купальни. А как все кончались, так новых заводили.

— Вниз головой, значит, вешали, — уточнил Нейман. — А что же, те женщины не рыдали, не кричали?

— Да как же не кричали, — удивился такому вопросу пленный, — ещё как кричали, мочились от ужаса, когда их ещё раздевали. Они же всё понимали. Им поначалу говорили, что купать будут, мол, господа немытых не жалуют, они сначала верили… Ну, пока их вязать не начинали, а потом всё… Страшно им становилась, ох, страшно, не приведи Господь. Одна всё поймёт, да и завоет, а остатные за нею, как по команде сержанта… тоже давай выть. Иной раз со страху некоторые и под себя ходили. Другие криком кричали, просили отпустить их, но таких били, чтобы они не шумели, причём били их сами дворовые. И бабы здешние особенно усердствовали, они перед этим со двора палки приносили, вот теми палками несчастных и били. Били сильно, пока бабы те не перестанут орать. Да, рыдать тем бабам дозволялось, тихонечко, молиться там, — он покачал головой, — но орать нет, то челядь злило, они тем бабам кричали: молча, свиньи, висите.

— А челядь сама в том участвовала? Без понуканий от господ? — интересовался Дорфус.

— Сама, сама, — уверял его пленный, и делал он это с такой уверенностью, что ему поневоле верилось. — Бабы те, которых резали, залог получали, пару монет, что ли, так вот тот залог дворовые себе забирали. Да и одёжу, ботинки там, чулки, вещи всякие из их котомок.

— Так их сюда деньгой заманивали? — уточняет генерал. Он уже размышлял о том, что, если этих женщин не хватали на дороге, не хватали в местных деревнях, то откуда же их брали.

— Конечно деньгой, на работу в замок звали, прислугой в покои графини, сулили хорошее жалование, от баб отбоя, говорят, не было.

— Это ясно, — говорит генерал, он не хотел дальше слушать, как били кричащих от страха женщин. — И что же… Баб, значит, завозили по балке в купальню… и?

— И над ванной им резали горло, — просто объясняет пленный. — Чтобы кровь слить. Резали, пока хотя бы полванны не наберётся. А тело… Так там в купальне такой люк был в полах, к нему дохлую бабу подвозили, верёвку на ногах обрезали, и она летела вниз, а там уже тележка была специальная, и как ночь наставала, так мы тех баб на той тележке возили до стены и сбрасывали в ущелье, — солдат качает головой. — А они кучей под люком лежат… Они к ночи уже коченеют все, тяжёлыми становятся. Из кучи их по одной брать… А там все кровью перемазаны… Липкое всё… Ох и работёнка… — он снова качает головой. — Хуже в жизни я ничего не делал. Жуть. Но людишки здешние уже попривыкли, им как будто всё равно было. Я видел, как бабы из замка потом вещи убитых баб себе разбирали, так радовались ещё.

«Принцесса говорила: нет в этом месте праведных; сердцем, видно, чувствовала».

Генерал смотрит на пленного внимательно и продолжает:

— А что же графиня, она в этой крови, значит, омывалась?

— И графиня, и все остальные, — кивает Франц Гифлеор, — все, все… Как набиралась ванна, так приходила госпожа. Говорила колдовство своё и садилась в кровь. Я слышал от служанки одной, что потом её от крови отмывала, что госпожу в той ванне трясло малость, она серой становилась, а потом просила, чтобы ей помогали вылезти. Ну и обмывали её потом.

— А потом? — генерал продолжает допрос. — Наверное, сам граф приходил мыться в ванне?

— Нет, потом вторая госпожа, а уже потом и граф, и за ними всеми приходил карлик.

— Виктор?

— Да, он так велел себя называть, но те, кто служил тут долго, звали его Вацлав из Жрегоча.

— Видно, выродок из Эгемии, — заметил Дорфус.

— Да, да, — кивал пленный, — как и госпожа Агнежка, но он очень злился, когда его называли настоящим именем, требовал, чтобы его именовали Виктором.

— Кажется, граф его любил больше, чем графиню, — заметил генерал.

— Что? А-а… Нет-нет… у него же иной раз мурло настоящее проступало, а красавчиком он был, только когда не злился, — к его удивлению, отвечал Франц Гифлеор. — Тем более тот Вацлав был не по этому делу, он баб очень жаловал, он тут в замке всю дворню поимел, а одной бабе так глаз выдавил, когда узнал, что она после этого дела над ним потешались при других бабах.

— Потешалась? — спрашивает Волков.

— Ага, была тут одна, он её поимел, а она потом смеялась, дескать, его стручка так и не заметила, — пояснял пленный. — Дура была, совсем не понимала, над кем потешается. Он ей глаз и выдавил прямо в людской при других слугах.

Но все эти амурные дела генералу интересны не очень, его волнуют другие вопросы: не могут такие кровавые твари жить и смердеть среди людей, вытворять всякое, и чтобы им никто не помогал им извне.

«Другие нечестивые выродки или просто продажные людишки всяко должны знать, чем они тут занимались!».

И тогда он спрашивает:

— А кто же этих несчастных женщин для ваших господ подыскивал? — он сразу подумал, что тех женщин должны были нанимать издалека. Если брать их «на работу» из гор соседних и из деревень, так о такой «работе» очень скоро пойдёт дурная слава. Да ещё родственники потом вздумают искать сгинувших. — Откуда их приводили?

— Все были с разных мест, иные и говорили по-нашему плохо, — рассказывал Франц Гифлеор. — Но всех их собирали в Туллингене. И сержант Новотны всегда за ними ездил. При мне раза два точно. Я-то тут недавно служу.

— А ты ездил? — интересуется Волков. И делает он это неспроста.

— Я нет, меня не брали ни разу, — отвечает солдат Тельвисов. — Туда брали тех, кто давно тут на службе, а я всего, говорю же, третий год при графах.

— И ты не знаешь, кто в Туллингене собирал женщин для Тельвисов?

— Э-э… — Франц Гифлеор глядит в небо, старается вспомнить — и не может. И он по тону и по лицам офицеров видит, что в них не наберётся и капли милосердия к нему. Так что ему нужно отвечать на все их вопросы. В общем, мерзавец изо всех сил старается. — Э-э… То ли Вазенбрегер, то ли Хазенбрегер, может и Хастенбрегер, не могу вспомнить, господин, вот только помню, что его часто называли аптекарем.

— Аптекарем, значит… Угу. А почему же сержант Новотны брал только старых людей с собой? — интересуется генерал.

— Так брал он самых проверенных, а за остальных боялся, что сбегут. Там за бабами нужно следить, а тут ещё и за своими людьми приглядывай. Вот и не брал новых, — пояснял Франц Гифлеор.

— А что же, народец бежал отсюда? — спрашивает Нейман.

— Иной раз, — соглашается пленный. — Иной раз и бежал… Ну, тот, кто недавно был нанят. Те, кто давно, те знают: из ущелья не сбежать, если ты в этих горах не родился, — солдат поясняет: — К горцам бежать недалеко, кажется, верхом — так за день доехать можно, и только одна застава там; так те, кто туда бежал, не знают, что у горных сволочей с Фаркаш фон Тельвисами давний договор о выдаче всех беглых, тем более за беглых Фаркаши ещё и платят горным. А на восток поехать, вниз, в Циль, — так там такие скалы, что заставы не обойти, а застав тех две. Вот. Так что никому не сбежать отсюда, ну разве тем, кто горные тропы знает. Как местные, — он чуть помолчал и прежде, чем Волков успел спросить, закончил: — Ну а уж тем, кто бежал да кого поймали… ой, не позавидуешь. Кожу с тех снимали, а из той кожи перчатки делали. Хорошие были перчатки.

— А как женщин над ванной вешали, кто им горло резал, — снова спрашивает генерал. — Не вы, что ли?

— Нет-нет, — уверенно отвечает пленный. — То резал старик Айгартен, Ёшка, свинарь старший. Благолепный старичок с бородой белой, подстриженной. Хоть и за свинарник господский отвечал, а всегда в хорошей одежде ходил и в чистых башмаках. Он хвалился, что ему что со свиньи кровь слить, что с бабы — всё едино, говорил, что свинок ему и то жальче.

— Вот как значит? — задумчиво произнёс Волков.

А солдата словно прорвало, и он рассказывал всё, что только мог, как будто торопился, боялся, что его слушать перестанут.

— Это он рассказывал как-то спьяну, что господа ту кровь для своей молодости сливают, говорил, что баб для господ он режет с молодости и что он-то состарился уже, а господа всё молоды. И это всё от крови той.

— Тебя послушать, так ты почти не при чём, во всём это не участвовал, — усмехается генерал. — А может быть, даже бежать подумывал.

— А те женщины молоды были? — мрачно спрашивает Дорфус.

— Молодые, конечно; старухи для этого дела не надобны, незамужних брали, — отвечает Франц Гифлеор.

— И много вы таких набрали? — продолжает Дорфус. — Всего?

— Этого я вам, господин, не скажу, при мне всего два раза баб привозили. Я так понимаю, раз в год или раз в десять месяцев, как госпожа решит, как у неё морщины появляются, так она и требует новых баб, — объясняет пленный. — Первый раз при мне, кажется, штук двадцать пять было, а вот последний раз поменьше, двадцать две штуки вроде. Не помню точно…

— Так под стеною всё должно быть в мертвецах, — предполагает генерал. — За столько-то лет.

— Там кости одни, господин, — пленный кивает в сторону западной стены, — стервятники и крысы их очень быстро съедают, одни кости да черепа с бабьими волосами, вот этого там много… Да и они чертополохом порастают быстро. Да.

— И, значит, после таких омываний в крови господа твои не старились? — резюмирует генерал.

— За то время, что я тут, не состарились ни на день. А после кровавой ванны так начинали пить и плясать, и так плясали по три дня кряду, а потом ещё и на охоты ездили, как будто жизнь заново начинали. Так от той крови им хорошо было, — рассказал солдат, как выдохнул, и замолчал.

Все офицеры и солдаты, что слышали это, тоже молчали и были при том мрачны и смотрели на Франца Гифлеора весьма недружелюбно. И тогда генерал встал, подошёл к нему. Он не хотел, чтобы солдаты-конвоиры невзначай прибили пленного где-нибудь в уголке. И сказал пленному немного задумчиво:

— Знаешь, Франц Гифлеор, я, конечно, обещал тебе жизнь, обещал отпустить тебя, но только в том случае, если мне достанется серебро твоих хозяев. В общем, ты должен помогать мне изо всех сил, изо всех твоих сил, иначе наш уговор не будет иметь силы.

— Ох, господин, клянусь Богом, я буду стараться, — искренне отвечал пленный.

— Не смей при мне упоминать Господа, сатанинское отродье, — очень холодно произнёс генерал и тут же повернулся к Нейману. — Майор, в конюшне должна быть кузня, готов поспорить, что в этом чудном замке найдётся хороший железный ошейник и цепи. Узнайте, кто из наших людей имеет кузнечный навык, и посадите этого злодея на цепь. А потом пусть он покажет вам тайный ход из замка, что ведёт в ущелье, поглядите, что там и как.

— Конечно, генерал, — отвечал ему капитан. — Я всё сделаю.

А генерал уже изнемогал от своего доспеха и стал глазами искать фон Готта, чтобы хоть на пару часов снять его; и взгляд его нашёл телегу, на которой лежала прекрасная стеклянная ванна. А рядом с нею были солдаты во главе с сержантом, они обвязывали ванну верёвкой, чтобы она, не дай Бог, не свалилась во время езды. И генерал заговорил с ним:

— Сержант, а где Вилли?

— Он там, на третьем этаже, там новую спальню нашли, платьев кучу хороших, гобеленов много, материй разных для платьев, всё это в узлы вяжем, ещё там и зеркало большое есть, всё сюда сносить думаем, — отвечал сержант.

А Волков ему тут и говорит:

— Сбрось эту ванну отсюда. Освободи телегу.

— Что? — удивляется сержант. Он не понимает, что происходит с генералом. Они тащили эту ванну, а она не лёгкая вообще-то, и красивая, и, несомненно, дорогая, а тут вдруг «сбрось». — Не нужна она вам, что ли?

— Нет, — твёрдо говорит генерал, — не нужна, и кувшины эти… — он берёт один из сверкающих медных кувшинов, что принесены из купальни вместе с ванной, и швыряет его на мостовую.

Кувшин звенит на весь двор, все люди, что были тут, оборачиваются на тот звон, а генерал повторяет твёрдо и даже зло:

— Убери это всё из телеги, а ванну сбрось, разбей.

— Да, господин, как пожелаете, — отвечает сержант. Он, конечно, удивлён, но сделает всё именно так, как приказано. С генералом лучше не спорить. Это знают все.

Глава 34

Волков увидал её сидящей у стены на её не очень-то большом сундуке; если бы не измаявшийся в доспехах фон Готт и пара солдат рядом с нею, ни дать ни взять бедная родственница, приехавшая к родственнику богатому и дожидающаяся, пока ей позовут.

Принцесса сразу оживилась, как увидала, что Волков идёт к ней.

— О чём вы так долго говорили с тем подлецом, барон? — сразу поинтересовалась маркграфиня, едва он подошёл к ней.

Конечно, генерал не собирался рассказывать ей всех тех ужасных подробностей, о которых ему поведал пленный негодяй…

«Она с ума сойдёт от ужаса, узнав об этом».

И Её Высочество даже вечера ждать не будет в этом страшном месте и без лошадей, без своего сундука, бегом кинется прочь отсюда.

— Спрашивал, куда они все делись… Куда девались господа и слуги.

— И что он вам сказал?

— Сказал, что так как я не дал им ночью открыть ворота, они по тайному ходу ушли в соседнюю деревню. Думаю этой ночью наведаться туда, вдруг колдуны ещё там, — отвечал генерал.

— Вы безрассудны! — она встала и сказала это весьма горячо. Излишне горячо и громко. Все, кто был рядом, стали на них коситься. — Неужели вы не хотите убраться отсюда побыстрее?

— Мечтаю о том! — отвечал Волков. — Но кто же тогда принесёт в земли эти Божье правосудие? Уж не знаю, слышали вы о том, но меня мои люди зовут Инквизитором… Уверяю вас, это неспроста, — «А ещё каждый человек, что пришёл сюда со мной, от полковника Брюнхвальда до последнего кашевара, мечтает принести домой пару лишних монет, а уж как мне нужны деньги, так о том и вспоминать неохота». — Мне сюда уже возвращаться не придётся, так что раз уж я пришёл, хочу исполнить справедливость Господню.

— Вы их сожжёте, если схватите? — спросила принцесса.

— Если вы позволите, Ваше Высочество, — отвечал генерал с поклоном.

— Я? — уточнила она.

— Вы, Ваше Высочество; вы сеньора этих мест, вашего дозволения будет для меня достаточно. А иначе я передам их в руки Святой Комиссии, что должна быть при кафедрале архиепископа Винцлау.

— Архиепископа Винцлау? — это было сказано с явным пренебрежением. Она едва рукой от досады не махнула, судя по всему, местный архиепископ явно не был уважаем принцессой. — Забудьте про него, я даю вам своё дозволение: коли схватите колдунов — палите их тут же. Без жалости. И слуг их тоже.

— Да свершится справедливость Господня, — произнёс генерал и, чтобы отвлечь маркграфиню от дурных мыслей и, главное, от ненужных разговоров, указал ей в угол двора, куда солдаты выкатили из сараев две не новые кареты.

— Из тех двух карет одна не ваша?

— Нет, моей среди этой рухляди нет. — весьма заносчиво отвечала ему принцесса. — Мою они, наверное, украли, продали, поди…

— Вам надобно выбрать одну из этих, — говорит генерал.

— Я лучше в телеге поеду, — заявляет маркграфиня, и в каждом слове Её Высочества слышится горячая непреклонность. — Иначе я и умереть могу, когда поеду в одной из тех карет, в которой нечестивая погань прежде меня ездила.

«Да, норов у неё не приведи Господь. В башне такая милая была. Говорила тихо и ничего не требовала. А вот теперь и проявляется в ней настоящая принцесса».

— Как вам будет угодно, Ваше Высочество, — он уже подумал оставить её и сделать вид, что у него дела, но она ещё не закончила разговор.

— Барон!

— Да, Ваше Высочество.

— Почему ваши солдаты собирают в замке вещи колдунов? — в этом вопросе заметно было больше раздражения, чем какого-то интереса. Скорее это был не вопрос, а упрёк.

— Ваше Высочество, солдаты люди простые, — начал пояснения генерал. — И своим семьям они хотели бы принести немного денег сверх оговорённого. Сверх платы. И я должен им то разрешить, иначе в следующий раз желающих идти со мною будет мало.

— Я готова выдать каждому вашему человеку по паре талеров, лишь бы мы скорее ушли из этого проклятого места, — заявила принцесса.

— Это прекрасная мысль, — сказал Волков. И чтобы она не передумала, добавил: — Сообщу им о том. Они будут вам благодарны. А из замка мы выйдем, как только найдём и похороним наших товарищей.

Он видел, что у неё есть ещё что сказать ему, у женщин всегда есть что сказать, но генерал сделал вид, что у него неотложные дела, и поклонился маркграфине.

Так как фон Готт охранял принцессу, пришлось барону просить солдат, чтобы помогли ему разоблачиться. И, сидя на своём табурете, пока с него снимали доспех, он разговаривал с Брюнхвальдом, и тот первым делом завёл речь, конечно же, про кровавые дела, что творились в этом месте.

— Дорфус мне рассказал про те дела, — он покачал головой. — Ужас.

— Ужас, ужас, — соглашался генерал. — Вот только не напоминайте мне о том, Карл, а то у меня сразу появляется желание резать и жечь.

— Понимаю, — кивал полковник. — Ребята нашли там хорошие запасы в кладовых. Отличное сало, колбасы сухие, окорока, всего много; горох и муку брать, конечно, нам некуда, но мясо и масло надо бы забрать.

— Всё забирайте, — командует Волков.

— Телег мало, — сообщает ему Брюнхвальд. — Лошадей мало.

— Тут дорога всё вниз и вниз; до того лагеря, где вы оставили пушки, доедем, как вы считаете? — говорит генерал. Его уже освободили от доспеха, и он просит солдата: — Принеси-ка мне пару вёдер воды.

— До лагеря с пушками мы, конечно, доберёмся, — размышляет полковник. — Но как спустимся вниз…

— Ночью я пойду на Мемминг, там раздобуду и телег, и хороших лошадей, — говорит генерал. — Пленный рассказывал, что деревня та зажиточная, думаю, найдём там всё, что нам нужно.

Ему принесли два ведра воды; вода из подвального колодца была ледяной, но ему так хотелось вымыться, что ждать, пока она чуть согреется на солнце, Волков не стал. Запуская ладони в ведро с холодной водой, он говорил своему товарищу:

— Люди… Они мало спали прежнюю ночь, а в эту ночь их ждёт марш, потом дело, потом марш обратно. Всё будем делать быстро. Как вернутся, надобно им будет хорошую еду приготовить и отдых дать, прежде чем пойдём обратно.

— Я оставил при Хаазе, — говорит ему полковник, — охранения двадцать солдат и восемь мушкетёров. Они там отдохнут до ночи. Их с собой берите, а тех, кто устал, кто не свеж, оставим при пушках.

— Да, правильно, — соглашается Волков, — только при пушках и обозе ещё вас оставлю.

— Я думал с вами иди.

— Останетесь тут. Так мне спокойнее будет.

Генерал бросил взгляд в другой конец двора, взглянул на принцессу, — она так и сидела на своём сундуке и смотрела, как барон моется, — и тогда он добавил:

— У Её Высочества норов не очень лёгок, как я думал поначалу, вам, Карл, придётся с тем смириться. Крепитесь.

— Ну что ж тут удивительного, кровная принцесса, — Карл был готов угождать маркграфине.

— Мильке едет! — прокричал солдат с приворотной башни. И чуть погодя добавил: — Мёртвых везет!

— Подай рубаху, — потребовал генерал у стоящего рядом солдата.

Другой солдат помог ему надеть сапоги, генерал накинул стёганку, подпоясался и пошёл встречать своего офицера, который как раз заводил телегу с мёртвыми телами во двор замка.

— Вот, господин генерал, пятеро наших людей, — доложил капитан.

— Пятеро? — Волков стал рассматривать мёртвых, ища своего оруженосца.

— Больше ни одного нашего, там были ещё их люди, два трупа, но мы их сразу по штанам узнали, — рассказывал Мильке.

И тут генерал нашёл наконец фон Флюгена, он был на самом дне телеги. Молодой человек происходил из хорошей семьи, и отец ему присылал деньги, фон Флюген всегда имел хороших коней и был хорошо одет. Вот поэтому с него сняли всё, включая исподнее.

Волков осенил себя святым знамением, и все присутствующие стали крестится за ним вслед. Даже маркграфиня на своём сундуке, и та перекрестилась.

— Капитан, — Волков обратился к Мильке, — в этом поганом месте людей своих я хоронить не буду. Езжайте вниз, к дороге, найдите красивое место и выкопайте могилу. На заре мы их похороним.

— Да, генерал, — отвечал ему Мильке.

— Полковник, — теперь он обернулся к Брюнхвальду. — Пусть первые телеги спускаются к пушечному лагерю, быстро спустятся, разгрузятся там и быстро вернутся, а как вернутся и загрузятся по новой, так поганый этот дом подожгите.

— Как пожелаете, генерал, — отвечал ему Карл Брюнхвальд.

Он хотел было подойти к принцессе, уж больно одинокой она выглядела, сидя на своём сундуке.

«Да уж… Фон Готт не силён в галантности. Просто сидит или стоит возле неё. Ему сказали глаз с принцессы не сводить — он и не сводит. А вести беседы с дамами… нет, то не его сила».

Но тут из подвала солдаты выкатили третью бочку с вином, а за ними оттуда вышел и Нейман. С ним был пленный, на котором был ошейник из железа и цепь, и ещё с капитаном шли три солдата, которые несли тюки. И ноша та была нелегка.

— Вот, — доложил капитан, когда солдаты принесли те тюки и положили их перед генералом. — В тайном проходе нашли. Шубы и шелка всякие.

Да. Это была несомненная удача. В тех тюках были отличные материи: и шёлк, и бархат синий, необыкновенно дорогой даже на вид, и парча, и золотое шитьё. А ещё там было много шуб. Десяток, не меньше.

— Видно, тащить было тяжело, вот и оставили в проходе, — объяснял Нейман. — Выход прямо в ущелье ведёт, а там лишь тропа, и та в гору да в гору. По ней и коню не пройти. Да кости повсюду. Я далеко ходить не стал, огляделся и обратно в проход ушёл.

«Конечно: они тащили серебро, десять пудов, да посуды серебряной и золотой кучи, да ещё такие же тюки с другим добром. Видно, не всё было под силу тащить».

— Вы сделали всё правильно, капитан, — произнёс генерал, наклоняясь и пробуя на ощупь отрез синего бархата, который он уже решил забрать себе. Да, эти колдуны знали толк в одежде: бархат был просто изумителен. И Волков продолжает: — Отдыхайте, друг мой, ночью у вас будет новая работа.

После он, хоть и устал за ночь и день, всё-таки решил поговорить с принцессой: недостойно настоящего рыцаря оставлять госпожу одну надолго, тем более что она принцесса, да ещё и недурна собой и совсем недавно доверилась ему, так мило показывая ему свои прелести.

Глава 35

Место для лагеря Карл, как всегда, выбрал идеально: сверху гора, поросшая непроходимым кустарником, снизу дорога, на которую Хаазе направил орудия, он ещё, пока сидел тут, чтобы солдаты не бездельничали, набил понизу немного рогаток, что и Волков, и Брюнхвальд меж собой отметили и занесли молодому артиллерийскому офицеру «в плюс». Единственное, что было в том лагере нехорошо, так это то, что там было маловато места. Обоз, пришедший из замка, занял почти всё свободное пространство.

Генерал решил ехать в карете, так как знал, что если поедет до Мемминга верхом, то к утру из-за больной ноги потеряет все силы. И душевные, и телесные.

Как только стемнело, так сразу стало видно оранжевое зарево на севере, сверху от лагеря. То догорал дом кровавых колдунов Фаркаш фон Тельвисов. Среди солдат уже разошлось то, что рассказал пленный, они передавали это из уст в уста, и всякий раз рассказчик собирал вокруг себя целую толпу желающих послушать.

Особенно говорлив и популярен был тот солдат, что непосредственно присутствовал при допросе Франца Гифлеора. И он снова собрал возле себя не меньше двух десятков людей. Сам он сидел у костра, другие же солдаты разместилась вокруг него. В основном это были пушкари, которые сидели в лагере и ничего не знали про то, что творилось в замке. Им было интересно. А Волков, проходя мимо них и услыхав рассказ солдата, заметил: «Привирает, подлец!».

Впрочем, эти солдатские байки были ему на руку, опять же в них он был былинным рыцарем, что не побоялся схватиться с необыкновенным злом, с настоящими и жутко кровавыми колдунами. Но сейчас ещё рано было ему почивать на лаврах и сиять от самодовольства, слушая рассказы своих подчинённых. Сейчас ему нужно было готовить поход, вернее, рейд за «своим», как он уже считал, серебром. И поэтому он собрал около кареты своих офицеров.

— Мильке.

— Да, господин генерал, — отозвался тот.

— Знаю, что вы устали, капитан, знаю, — начал Волков. — Только времени у нас на отдых нет. Пленные говорят, что колдуны послали за горцами, и когда те появятся, одному Господу известно. Так что действовать нам надобно быстро. Майор Дорфус, для вас капитан отобрал самых свежих коней; как поужинаете, так берите с собой шестерых проворных и глазастых людей. Ещё возьмите с собой пленного, он как-никак дорогу ту знает, бывал там, в Мемминге. И выдвигайтесь по дороге на запад. Идти придётся меж гор в темноте, уж не знаю, будет ли нам удача, выйдет ли луна. Так что расспросите пленного как следует, чтобы не проморгать тот поворот, который нам нужен. За вами следом пойдёт капитан Нейман с лёгким отрядом в двадцать человек. А уже за ним я сам пойду. Пойдём без обоза, не нужен он, пленный говорит, тут недалеко. Пойдём скорым шагом, до рассвета на месте должны быть. Господин полковник?

— Да, господин генерал, — отозвался Брюнхвальд.

— Вы остаётесь в лагере за коменданта, — произнёс Волков и добавил, делая на том ударение: — С принцессой, полковник.

— Я понимаю, господин генерал.

— Фон Готт будет при ней безотлучно, и ещё пусть четверо самых надёжных людей при ней будут, — продолжал Волков. — Она — главная в лагере ценность.

— Я понял, — говорит полковник.

И тогда генерал отдаёт главное распоряжение:

— Полковник, ежели к завтрашней ночи меня не будет и от меня не будет писем, так следующим утром снимайте лагерь и поспешно двигайтесь на восток, к Цильской долине, а оттуда уже в столицу Её Высочества. И помните, что было с подложным письмом, которое вы получили якобы от меня; в моём письме, коли соберусь писать, обязательно будет тайное слово. Вы его помните, без него то не моё письмо. Господа, всё всем ясно?

Вопросов ни у кого не было. И тогда генерал закончил совет:

— Что же, если всё всем ясно… Капитан Мильке, как будете готовы, можете выдвигаться. Мы скоро тоже тронемся.

Офицеры стали расходиться по своим отрядам, а Волков, пока не вышел, ещё раз решил поговорить с фон Готтом насчёт принцессы.

— Дорогой друг, — начал генерал свои наставления. — Знаю, что вы устали неимоверно, но попрошу вас быть бдительным и людям, что вам приданы, зевать не давать. Помните, что та тварь, что за принцессой с кинжалом пришла, была, как мрак, почти невидима.

— Я помню, тот кинжал у меня.

— Вот… Принцесса будет спать в телеге, так вы ту телегу поставьте в центр лагеря, и чтобы костёр горел рядом, сами ни на шаг от неё. И людей отпускайте лишь по одному от неё. Её жизнь я поручаю вам.

— Не волнуйтесь, сеньор, — отвечал ему оруженосец в том тоне, в котором разговаривают люди почти близкие, — буду следить за нею всю ночь, не засну, вы же знаете, я крепок, а спать лягу, как рассветёт.

Волков кивнул и произнёс:

— И ещё… Она женщина, но ей тоже нужно будет отходить по нужде. А везде вокруг будут люди, солдаты; она решит отойти подальше или пойти к солдатским нужникам, так вы ей того не дозволяйте, я не хочу, чтобы она ночью отходила от лагеря, как и таскалась по соседним кустам.

— О, — это, кажется, для фон Готта оказалось проблемой. — И что же мне тогда делать?

— Не знаю, придумайте что-нибудь; и будьте деликатны, она может стесняться, так вы сами спросите, не нужно ли ей по нужде, служанок у неё тут нет, в замке я был ей за служанку, а теперь вы побудьте.

— Господь всемогущий! — начал оруженосец. Настроение у него, видно, испортилось. — Уж лучше бы мне с вами в рейд пойти.

— Не ищите лёгких путей, друг мой, учитесь обходиться со знатными дамами, — усмехается генерал, — вдруг вам повезет и встретите вы богатую да знатную, и, может быть, вам тогда не придётся половину жизни спать в обозных телегах.

Он уже хотел попрощаться с маркграфиней, так она сама едва дождалась, когда он закончит с фон Готтом, и подошла к нему.

— Барон, я вижу, солдаты поели и собираются куда-то, кажется, первые уже уехали. Прямо в ночь.

— Я говорил вам, Ваше Высочество, хочу дойти до ближайшей деревни, она тут недалеко, за горой; до зари, думаю, там будем. Сдаётся мне, что нечестивое семейство в той деревне притаилось. Уж очень хочется их схватить, отвезти в Швацц, вам на суд.

— Кажется… — она поглядела на суету, что была в ночном лагере, — вы велели запрячь карету?

— Да, я поеду в карете. Устал, признаться.

— Барон, — в её голосе появилась те интонации, которые опытная женщина использует, чтобы получить от мужчины желаемое, — дорогой, — она стояла близко, не будь вокруг людей, принцесса, может быть, даже и прикоснулась бы к нему. Возможно, взяла бы за руку. — Может быть, вы возьмёте меня с собой? Я не займу много места в карете.

Как ни ласкова она была, как ни очаровательна, но на сей раз её теплота в обращении, это замечательное слово «дорогой» не поколебали его.

— Даже и не просите о том, Ваше Высочество. Я, пока мы были в башне, с ума сходил от мысли, что с вами что-то может произойти. Уж больше подобных мыслей не вынесу. Я иду на дело военное, в набег, в рейд. И в деле том женщинам не место. Мне о войне надобно будет думать, а не о том, как вас спасать, случись что. Нет! Вы останетесь тут.

Но она не отступала и продолжала всё тем же женским тоном, что размягчает мужские сердца:

— Просто там, в башне, я много молилась, и когда заснула, там мне во сне явился ангел, и ангел тот молвил: будь при муже том, и ты спасёшься и увидишь своих дочерей.

Но даже ангел Волкова не пронял.

— Ваше Высочество, жёнам в рейде места нет; может статься, что придётся нам обратно бежать от врага. И вам безопаснее остаться тут, в лагере, при полковнике Брюнхвальде и при фон Готте, они за вас готовы жизни свои положить, — и тут он не побоялся и движением, которое в темноте и суете сборов никто не могу увидать, взял её за руку. — Не волнуйтесь, принцесса, всё будет хорошо, я скоро вернусь, солдаты говорят, что меня ведёт Бог, не зря они меня прозывают Дланью Господней.

И она не отняла своей руки, а лишь вздохнула невесело. И тогда генерал наклонился и поцеловал ей руку. И почти прошептал:

— Обязательно вернусь, ведь вы ещё не расплатились со мною, принцесса.

И пока он целовал одну её руку, она, оглядевшись быстро вокруг — не смотрит ли кто, — протянула ему и вторую: и эту тоже целуйте.

* * *

Начальником быть хорошо. Можно бросить в карету перину, снять горжет и поножи, вытянуть ноги и… спать. Каретой управляет солдат, рядом с каретой Кляйбер верхом. Волков решил приблизить этого умелого, храброго и расторопного кавалериста. Награду, обещанную за побег из замка, он ему ещё не выдал, но высказал пожелание Брюнхвальду, чтобы тот произвёл Кляйбера в сержанты и подготовил генералу на подпись кавалерийский сержантский патент на имя солдата. Полковник обещал всё сделать, как только выдастся минута. Кавалерист был счастлив, когда о том узнал. Сержант кавалерии — это вам не сержант какой-то там пехоты, это ближний круг рыцарства, почти прапорщик.

В общем, Кляйбер готов был стараться и дальше, пока господин генерал изволил почивать в карете. Тут же недалеко был и Вилли, а впереди отряда ехал майор Дорфус. Он внимательно следил за огнями, что появлялись впереди. То замыкающий сержант отряда капитана Неймана указывал главному отряду направление, чтобы тот не сбился с пути в темноте и тумане, сползавшем с гор. А дорогу перед отрядом Неймана проверял кавалерийский разъезд капитана Вилли. В общем, все они обеспечивали генералу спокойный сон три-четыре часа до самого поворота направо, до подъёма, который вёл в горы на Мемминг.

Время шло уже к утру, было самое-самое предрассветное время, ночные птицы уже смолкли, утренние ещё не проснулись, так как солнце из-за гор на востоке ещё и луча не показало, когда к карете генерала подъехал майор Вилли и, заглянув в темноту кареты, сообщил командиру:

— Господин генерал, Мильке сообщил, что видит огонь на пригорке. Костерок кто-то палит. Пленный говорит, это как раз то место, где сержант колдунов велел выставить секрет.

Волков глубоко спал, как не спал давно, но совсем не выспался, то ли от прежней, многодневной усталости, то ли от горного воздуха.

Он так ещё бы поспал, может, даже до обеда. Но теперь уже пришло его время. Он встряхнул головой и спросил:

— Они, что же, в секрете костёр палят?

— Да то не солдаты, то стража замка, — небрежно пояснил Вилли. — Почём им знать, как должно солдату в секрете быть.

— Для того солдату даны сержант и офицер, что всё ему объяснить и за всем проследить, — назидательно произнёс Волков и тут же крикнул: — Кляйбер, ты тут?

— Здесь, господин, — отозвался кавалерист. Он был рядом с каретой.

— Помоги прицепить горжет и поножи, — распорядился генерал. Волков был близко к намеченной цели, он, кажется, чувствовал серебро колдунов, как будто знал, что оно рядом, и поэтому сон быстро покинул барона, а вместо него появилась присущая всем солдатам, что чувствуют добычу, бодрость. — Вилли, пошлите за Нейманом, пусть подъедет сюда. И пусть едет побыстрее, нам всё нужно успеть, пока туман не начал таять.

* * *

Всё делали быстро, к генералу пришёл Нейман и заодно привёл пленного, которого он таскал за собой на цепи, и они всё обсудили.

Не прошло и четверти часа, как капитан Нейман с пятью отборными людьми пешими выдвинулись к тому пригорку, на котором капитан Мильке углядел в ночи костерок.

А ещё через полчаса к генералу приехал от Мильке человек и сообщил:

— Секрет сбили, Нейман говорит, что дорога до самого села свободна.

— Ну что ж, — решил генерал, — пусть Мильке и Нейман заходят в село и, не останавливаясь, идут до самого выхода.

И гонец уехал к передовым отрядам. Барон же стал оглядывать туманные окрестности, давая уставшим за ночь солдатам хоть малость передохнуть, перекусить принесённым с собой, а тут как раз за горами стало светлее, и горные вершины стали из чёрных превращаться понемногу в розовые. Особенно там, где не поросли лесом, а были каменные.

— Дорфус, нам больше стоять нет резона, командуйте «поход», — распорядился генерал.

И колонна двинулась вверх по дороге.

Мемминг был деревней, что растянулась между двух склонов небольших гор, как в ложбине, а единственная дорога, что проходила через неё, уходила дальше в гору на пологий склон; по той дороге никто особо и не ездил, по ней местные гоняли своих коров, лошадей, овец и коз на выпас на соседние живописные зелёные склоны, что поднимались всё выше. О том им рассказал Франц Гифлеор. Теперь, когда шея его была в железе, а цепь от ошейника в немилосердной и твёрдой руке капитана Неймана, врать ему резона не было вовсе. И он, быстрым шагом шедший рядом с конём капитана, старался как мог угодить людям генерала.

Нейман же, как перерезал в секрете троих полусонных стражников фон Тельвисов и выложил их трупы на склон пригорка как назидание, сам со своим отрядом, не останавливаясь, пошёл по дороге вдоль деревни наверх. И по рассвету, по туману, под мычание коров и крики петухов быстро прошёл всю деревню и, выйдя на склон за последним домом, устроил там засаду. Как раз для тех, кто, увидав поднимающийся к Меммингу отряд барона, надумает бежать в горы. Вот их-то и собирался ловить капитан Нейман и его люди. Тому его учил сам генерал перед делом.

— Не давайте рыбам уплывать из вентеря.

И капитан всё усвоил. Последние люди его отряда покидали деревню под удивлёнными взглядами крестьянок, что уже встали для утренней дойки. Крестьянки, широко раскрыв глаза, смотрели на отряд капитана, что проходил через их деревню в горы. И люди все в нём в железах и с железом в руках; потные и злые лица пришлых людей смотрят на женщин из-под своих шлемов, и в глазах их ничего хорошего. Тут уже и не до коров деревенским бабам. Отродясь они такого не видали. И стали бабы перекликаться меж дворов.

«Видала? Видала! А ты видала? Тоже!».

И многие видели. От того и страшно стало всем. И поспешили они сообщить о пришлых солдатах и тем всполошили своих мужиков. А те уже выбегали из домов и выглядывали через заборы на туман, что ещё не растаял на дороге.

«Как? Откуда? Что за люди? В нашей деревне не бывает чужих, да ещё с оружием!».

Мужики выбегали со дворов, но в утреннем тумане ничего, кроме следов от солдатских башмаков и кованных военными подковами коней, они уже не находили. Тем не менее, когда отряд Волкова стал выходить из туманных низин и подходить к Меммингу, деревня уже не спала.

Генерал же, оставив на дороге, на возвышенности, конный отряд Мильке для дозора, сам поспешил в деревню. Он хотел побыстрее сделать дело и ещё по утренней свежести двинуться обратно к лагерю. И как только показалась деревня, Волков, уже полностью облачённый в латы, вылез из кареты и сел на одного из своих коней.

Солдаты должны видеть своего командира, а не догадываться, что он где-то там в карете едет. И когда его отряд уже подходил к Меммингу, генерал подъехал к пригорку и остановился как раз напротив троих убитых Нейманом и его людьми стражников.

Волков указал на мертвецов и прокричал:

— Солдаты, поглядите направо, вон они лежат, три болвана… Так бывает с теми, кто в секрете жжёт костёр и дремлет. Запомните этих дурачков раз и навсегда.

Но это он для бодрости так кричал, генерал знал, что его люди, в большинстве своём из Эшбахта, — то люди в походах и схватках закалённые. Не чета болванам, что нечестивым служили да жирели от гарнизонной жизни.

А тем временем солнце показалось из-за ближайшей горы, аж глаза слепило, туман таял на глазах, и перед Волковым показался во всей красе хороший дом с отличным забором. Он был первый от большой дороги.

«Если подлец не наврал, это и есть дом старосты! Там и должно быть моё серебро! Ну что ж, Франц Гифлеор, не дай тебе Господь ошибиться насчёт денег».

Глава 36

Волков лишь рукой указал, и сразу несколько солдат пошли к воротам, пробуют их. Ворота оказались заперты, и это генералу внушило надежду. Ну а как иначе, такая глушь, горы вокруг, посторонних здесь не бывает, чего тут старосте бояться?

Он подъехал к забору и заглянул за него, а там суета, мужики и бабы бегают по двору, перепуганы. Одна девка закричала в голос. Ну, это понятно, солдаты лезут через твой забор — закричишь тут. И тут уже появился дородный, румяный муж, он, видно, только встал, заспанный, одежду лишь накинул.

— Это что же? — удивился он, видя солдат в своём дворе и как они отпирают ворота для своего командира. — Это что же вы…?

Он подбегает к воротам как раз тогда, когда в них въезжает Волков, Вилли со своим сержантом и Кляйбер.

— Господа, — мужик находится в полном недоумении. Вторжение явно оказалось для него неожиданностью. — К чему это всё? Отчего вы приехали ко мне? Баб моих переполошили…

Волков на него не обращает внимания, едет по двору, а солдаты уже тут и деловито заходят в дом. Один крупный мужик, может, то был сын старосты, встал в проходе на пути у пары солдат, дескать, куда это вы, и тут же так получил по лицу древком копья, торцом, что кровь на стены брызнула. А когда мужик упал в проходе, солдаты просто стали переступать через него и заходить в дом.

— А-а-а!.. — заорала баба, кидаясь к упавшему мужику, хотела было оттолкнуть одного из солдат, но тот дал ей оплеуху, да такую, что у дуры чепец с головы слетел. И то правильно, чтобы понимала.

— Хе-хе-хе… — смеётся Кляйбер и говорит сержанту мушкетёров, что едет рядом: — Непуганые они тут, я смотрю.

— Да как же так! — причитает румяный, видя, как злые, опасные пришлые люди разбредаются по его прекрасному, ухоженному и чистому двору, заглядывают в коровники, идут в конюшни… в дом! В его дом заходят! — Что же это происходит, господа, кто вы такие?

Но вместо ответа он получает вопрос; майор Вилли, остановившись рядом с ним, спрашивает заносчиво, но при том не глядя на собеседника:

— Ты здешний староста?

— Я, — сразу отвечает мужик. — Я, господин.

— Имя? — холодно продолжает молодой офицер, и Волков замечает, что Вилли эту холодную интонацию высокомерного господина подметил у него самого. Генерал едва заметно усмехается.

— Михель, Михель Кумсмаер, — кивает мужик.

— Колдуны Тельвисы вынесли из замка добро, оно у тебя? — продолжает майор.

— Да нет… — староста качает головой. — Ничего у меня нет.

Но произносит он это неуверенно, так неуверенно, что даже молодой ещё человек майор Вилли замечает, что он врёт, и уверяет его:

— Будешь брехать — повесим.

— Так это… — мямлит Михель Кумсмаер. — Господа были надысь, да… привозили что-то. Так они это… уехали. Тут же…

Всё это звучит неубедительно, и тогда сержант мушкетёров, заехав за спину старосты и взяв его за шею, добавляет для бодрости:

— Мужик, я повешу тебя на вот этих твоих воротах, я вешать люблю. Только соври ещё раз.

Но старосте врать больше не пришлось, во двор из дома выглянул один солдат и прокричал:

— Господин, нашлось серебро!

— А-а, — только и смог вымолвить староста — и тут же получил кулаком по голове, для острастки, чтобы впредь не врал.

Волков слез с лошади и пошёл в дом за солдатом, что повёл его к большой кладовой за толстой дверью с петлями для замков. Тут серебро и было. Сундуков для него не нашли и сложили в какие-то кадки, деньги лежали «с верхом», они были повсюду, ещё монеты были в вёдрах и в мешках. А кроме того, тут же в больших корзинах лежала серебряная посуда. Только серебряная, никакого стекла. Кубки, блюда, тарелки, кувшины торчали из корзин. Всё очень хорошей работы, но сложено в корзины дурно, просто свалено. И тех корзин тут у стены стоял десяток. И серебра тут было… много. Реально много.

Вытиравший то и дело, видно от волнения, губы староста стоял рядом с генералом, и Волков осмотрев всё это, хочет узнать, сколько тут монет, и спрашивает у него:

— Твоё?

— Да откуда, — машет рукой Михель Кумсмаер. — Господское всё.

— Господское? — Волков идёт по кладовой, подходит к одной кадушке, загребает пятернёй полную пригоршню монет и спрашивает. — Деньги считаны?

— Деньги? — староста качает головой. — Нет, не считаны.

— Да как же так? — удивляется генерал, бросая монеты обратно. — И посуда не описана?

— Нет, — качает головой староста, — ничего такого. Господа просто привезли и спросили: есть куда сложить? Я сказал, что сюда можно.

— О, видно, господа твои тебе доверяют. — Волков смотрит на старосту. — И что? Они даже не побоялись, что ты украдёшь себе немного.

Тут староста ещё больше испугался:

— У наших господ лучше не воровать — узнают. Обязательно узнают. И накажут.

— Накажут? — Волков идёт дальше и берёт одну красивую чашу из корзины.

— Шкуру снимут, — отвечает староста. — С живого. Пока не снимут, помереть не дадут. Или просто в землю живым закопают. Это если добры в тот день будут.

— Понятно, — генерал кладёт чашу обратно. — Значит, колдуны вороватых не жаловали, — он оборачивается к Вилли, что стоит у в дверях кладовой. — Майор, нам нужны телеги и лошади. Думаю, у этого честного человека найдётся и то, и другое, — он снова смотрит на старосту. — Что, Михель Кумсмаер, есть у тебя лошади? Есть крепкие телеги?

Тот вздыхает:

— Что? Заберёте?

— Заберём, — за генерала отвечает Вилли. — Телеги нам нужны.

— Значит, и богатства заберёте?

— Да уж вам не оставлю, — смеётся генерал. Он за этим сюда и тащился всю ночь.

— Получается… — староста подбирает слова. — Господа приедут и спросят с меня, а я что? Мне как быть? Нечестно так! — насупился мужик. И потом говорит с упрёком: — И что же вы, господин, — телеги с лошадьми заберёте, так полбеды, вы же ещё заберёте у меня всё богатство господское, а господа приедут, и что? Кому придётся отвечать за ваше воровство? Мне же опять!

— Воровство? — Волков берёт из новой корзины серебряный кувшин удивительной работы. Рассматривает его со всех сторон. И говорит без всякой злобы, а скорее задумчиво: — Кляйбер, а ну-ка дай этому ублюдку в рыло разок.

Кляйбер, не задумываясь ни секунды, сильно бьёт старосту в зубы.

— О-о, — стонет мужик и хватается за разбитое лицо. Отводит руку и видит на ней кровь. — За что, господин?

— Чтобы знал, что болтаешь! — назидательно говорит ему генерал. — Я не вор, я не ночью в твой дом прокрался, я лица своего не прячу, и имени тоже. Если спросят тебя твои хозяева, где серебро, так ты ответь, что забрал его Иероним Фолькоф из Эшбахта, барон фон Рабенбург. Впрочем, они меня и так знают уже. Они тебя и спрашивать не будут.

А тут в кладовую пришёл сержант с тремя солдатами.

— Господин, майор Вилли велел серебро в мешки разложить и на двор, в телеги сносить.

— Да, начинайте, — говорит Волков и добавляет, хорошо зная солдатский характер. — И не вздумайте хоть монету украсть. Узнаю — худо будет.

— Не волнуйтесь, господин, — весело отвечает ему один из пришедших солдат. — Не узнаете.

Волков погрозил ему кулаком и уже стал думать, что скоро пойдёт из деревни обратно, с деньгами, как тут прибегает ещё один солдат и докладывает:

— Господин, там мы одного мужика схватили, он по задворкам, по тропке, в горы бежал, так он плакать стал, просит, чтобы не убивали.

— Не убивали? — переспрашивает генерал. Он поначалу не понимает, о чём говорит солдат.

— Мы додумались, что он из холопов дворовых, — поясняет ему солдат, — что при колдунах были; как наших, подлец, увидал, так думал в горы бежать. Никто за ним не погнался, а арбалетчики болты в него покидали и попали в ляжку, он с горы и сполз, теперь скулит лежит, просит не убивать.

Надо было Волкову отмахнуться: мол, делайте с ним, что хотите, — может, на том всё и кончилось бы, но он решил пойти посмотреть мужичка. Тем более что мужик тот был недалеко.

Генерал сел на коня и доехал до хода меж заборами, где было несколько солдат, полдюжины местных баб и детей и раненый.

То был крепенький мужик, ещё не старый, в хорошей одежде и хороших, крепких башмаках. Он лежал на левом боку и держался за ногу перепачканной кровью рукой. Свой болт из него арбалетчик как раз достал и теперь протирал его травою.

— Вот он, господин, — сказал один из солдат, — денег полный кошель был, а сам тишком, тишком меж огородов и как кинется на гору.

Мужик, прикрывая рукой чёрное пятно на бедре, приподнял голову, взглянул на Волкова, кажется, узнал его и вдруг сказал, попросил тоскливо:

— Не убивайте меня, господин.

— Почему же я не должен тебя убивать? — барон сразу сообразил, что нужно делать. — Есть ли у меня причина не вешать тебя на этом вот дереве? — он указал пальцем на деревце, что росло тут же, у тропинки, что вела на пригорок.

— Я просто был конюхом, — произнёс мужичок.

— Нечестивым прислуживал, — резюмировал генерал. И покачал головой. — Нет, нет тебе прощения, пришло время воздаяния.

— Погодите, — конюх приподнялся на локте, — Я скажу вам, где прячется Хуммель и где прячется Айгартен.

— Айгартен, — Волков стал вспоминать, где слыхал это имя и вспомнил. — Айгартен… Это свинарь господский?

— Да, Ёшка-свинарь, и повар Хуммель, они оба у господ в чести были. Оба для них старались. Господа их, сволочей, баловали, и одеждой, и серебром.

С запада, должно быть, шёл уже к сожжённому замку Тельвис отряд горцев, и все эти свинари и повара колдунов были Волкову абсолютно не надобны. Ему бы серебро погрузить — да бежать обратно к лагерю. И чёрт с ними, с холуями нечестивцев… Легко бы он пошёл к лагерю с телегами, полными серебра и серебряной посуды, зная, что в лагере его ждёт очень аппетитная принцесса.

Да, вот только так поступить никак Волков не мог. Ничего так просто ему в жизни не давалось. Не мог он уйти, всё-таки он Инквизитор и Длань Господня. И эти четверо солдат и два арбалетчика, что были тут с ним, Кляйбер и два кавалериста, все ждали от него… воздаяния. Все уже знали, что творилось в том замке, который они вчера перед уходом подожгли, и все его люди были уверены, что подвернись их генералу под руку нечестивые, никто не уйдёт целый. Скорее всего, именно эта вера людей и вдохновила его самого, и он произнёс:

— А ну-ка, берите подлеца, пусть покажет, где прячутся любимцы нечестивых господ.

И солдаты, как ждали его приказа, сразу схватили завывшего от боли конюха и поволокли его к дороге. А тот, помогая здоровой ногой, причитал только:

— Полегче, господа солдаты, полегче, а то рвёте мне ляжку.

— Не кряхти тут, собака; его тащат, а он ещё кривится, сейчас так дам по рёбрам, что впереди нас поскачешь, — ругались на него солдаты, — говори, пёс, где тут упыри укрываются, ну! Живее!

Глава 37

— Там, там, — стонал конюх от грубости солдат и указывал дорогу, — вон он, угол их. О Господи!

— О Господи? — ехавший рядом генерал услышал его причитания. — Чего это ты, сволочь, Господа вспомнил? В замке жил — наверное, и не вспоминал, а тут вдруг…

Но раненый даже не взглянул на Волкова, он только кивнул на дом впереди:

— Там Айгартен, свинарь Ёшка, живёт.

Сразу было видно, что проживает здесь человек зажиточный. Дом был большой, свежевыбеленный, в окнах хорошие стёкла, крыльцо резное. Солдаты приволокли конюха на двор и бросили у забора, сами стали расходиться, заглядывать в сараи, в хлев, в конюшню. Не замечая, как на крыльцо вышли люди. Двое мужчин и одна женщина с ребёнком на руках. И первый из них, уверенный в себе человек, поинтересовался:

— И что же вы тут ищете?

Солдат, присевший у ворот рядом с раненым, и арбалетчик, стоявший тут же, подивились спокойствию этого человека и его надменному тону, они даже переглянулись меж собой с оживлением: ты видал, каков? И посмеялись, а тот из солдат, что был поближе и заглядывал в конюшню, спросил у мужика:

— Свинарь Ёшка тут живёт?

— Нет, такой здесь не живёт, — сразу ответил ему человек на крыльце. И добавил важно: — Это мой дом.

Солдат спрашивавший сразу повернулся к генералу: и что теперь делать? И тогда Волков подъехал ближе и сказал хозяину дома:

— Я Яро Фолькоф из Эшбахта, волею маркграфини Винцлау я ищу кровавого упыря, свинаря из замка Тельвис, которого прозывают Йозефом Айгартеном и который служил колдунам и ведьмам Фаркашам фон Тельвисам. Ты знаешь, где он?

— Нет, не ведаю, — твёрдо и ни секунды не размышляя отвечал ему хозяин дома.

— Но ты же с ним знаком? — на всякий случай уточнил барон.

— Знаком, — всё так же уверенно ответил мужик с крыльца.

— Я ещё раз спрошу тебя, человек, — спокойно продолжал генерал. — Но прежде хочу тебя предупредить: если ты соврёшь мне, я тебя повешу, и повешу всех, кто знал о месте, где прячется упырь и мне о том не сказал. Ты понял?

На это хозяин дома ему ничего не ответил, промолчал. Он просто смотрел на генерала исподлобья. И это выглядело очень невежливо, даже вызывающе с его стороны, он словно молча бросал вызов барону. И Волков стал постепенно наливаться злостью, глядя на дерзкое поведение этого человека.

«Молчишь, мерзавец? Ну молчи, молчи… Я тебя предупредил. Теперь ты правила знаешь!».

Он уже хотел было отдать приказ обыскать дом и двор, но, оглядевшись, — задумался… Людей при нем немного, а дом-то большой, в два этажа, да ещё и чердак, строений на дворе ещё больше. Легко можно одному человеку укрыться. Попробуй разыщи его. И тогда генерал подъехал к воротам, как раз туда, где лежал раненный в ногу конюх.

— Ну, — говорит он, обращаясь к раненому, — ты просил тебя не убивать, говорил, что поможешь схватить свинаря. Так помогай найти его, давай — зарабатывай себе жизнь.

И тот, хоть в крови был, на удивление быстро отвечал:

— У них за домом, за огородами, маслобойня при ручье, а под нею погреб сырный, он им всегда хвалился, говорил, что ему и ледника с таким погребом не нужно, там место тихое, неприметное, там первым делом посмотрите.

— Думаешь, не побежал он в горы ещё, в погребе сидит, думаешь, нас дожидается? — сомневался Волков.

— Ему за шестьдесят давно, он двух жён уже схоронил! Куда он побежит? — уверил генерала раненый.

Два солдата и арбалетчик слышали их разговор, и тогда генерал сказал им:

— Сходите взгляните, что там за маслобойня.

Они знали, что им делать. А генерал обернулся к одному из кавалеристов, что был с ним, и распорядился:

— Скачи-ка к Дорфусу, пусть пришлёт сюда ещё десяток людей.

— Да, господин, — отвечает тот и уезжает.

А вот та баба с ребёнком, что стояла до того на крыльце, как двинулись солдаты мимо дома, мимо крыльца к огородам, в лице тут же переменилась, ребёнка, белоголового мальчишку лет четырёх, оставила с мужчинами, а сама пошла, пошла за солдатами. Мол, пойду гляну, куда это они собрались. И было видно, что она заволновалась: идёт, оглядывается на генерала. И по тому, как она поспешила за солдатами, как оглядывалась с опаской, Волков подумал, что это всё неспроста. Он глядел на мужиков, что остались на крыльце.

«Ну что? Вы-то чего не побежали?».

А у тех лица темны от злобы, уж как они нехорошо смотрели то на него, то на его солдат. А потом один из мужиков и вовсе ушёл в дом. И все стали ждать, а Волков почти не отрывал взгляда от хозяина дома, причём тот поднял на руки мальчишку, которого оставила женщина, и говорил ему что-то.

Впрочем, ждать слишком долго не пришлось.

Вскоре из-за дома, издалека, доносится женский крик. Долгий и призывный. Все его услышали, все, кто был на дворе. Солдаты, что обшаривали большой сарай, тут же выбежали из него и уставилась на генерала: что делаем?

— Сходите поглядите, что там за визги, — распорядился тот. И это было кстати, так как женщина за домом стала орать в голос. А генерал поглядел на мужика, тот всё так же стоял на крыльце с ребёнком на руках: ну, кажется, сейчас всё и станет ясно. Не так ли, наглец?

А на дворе поднялся шум, так как из дома одна за другою выскочили ещё две женщины, с воплями кинулись за угол дома и там начали голосить, как голосят перепуганные бабы. И тут уже мужик, стоявший на крыльце, начал целовать белоголового мальчугана, что-то шептать ему, а Волков понял: нашли, нашли его солдаты кровавого свинаря, иначе бабы так голосить не будут и это наглец ребёнка к себе, как в поседений раз, прижимать не станет.

— Ну, — обратил на себя внимание раненый конюх. — Что, схватили его? Чего там, видите кто?

— Лежи себе спокойно, — прикрикнул на него Кляйбер.

— Боюсь не найдут, уйдёт! — страдал раненый и, кажется, не только от боли в ноге. Он и вправду хотел, чтобы свинаря схватили, а ему поверили.

— Не ушёл, ну ушёл, — заверил его кавалерист. — Вон волокут кого-то.

Да, впереди шёл арбалетчик, а следом за ним семенил белоголовый старичок, один из солдат держал его за шиворот, а ещё один почти на каждом шагу подгонял его, немилосердно пиная в зад крепким солдатским башмаком и приговаривая:

— Иди, иди, упыряка, Инквизитор тебя наш уже дожидается. Истомился, поди.

Три женщины шли рядом простоволосые, чепцы в руках комкали и слёзы ими вытирали, волосы, неприбранные, липли к мокрым лицам, а одна, самая молодая, кричала на солдата, как заведённая, при том давясь слезами:

— Не пинай его! Не пинай! Уважай седины, дурак! Да не пинай же! — она не выдержала и кинулась на грубого солдата с кулачками, да шедший с тем рядом другой солдат уж не упустил случая и с разворота так приложил молодухе локтем в лицо, что та рухнула наземь без звука и без чувств. Но того никто не заметил, все, в том числе и генерал, смотрели только на седого старичка. А тот был благообразен, бороду имел небольшую и ухоженную, был он в кале с незавязанными тесёмками, поверх каля была у него войлочная шапочка, и тело ему согревала овчинная безрукавка. Видно, он в погребе собирался посидеть подольше.

Старик смотрел на генерала не отрываясь и даже с интересом, что ли. Мол, и кто же это меня тут ждёт?

А Волков лишь поигрывал поводом и, как старичка пинками подогнали к нему поближе, спросил у раненого:

— Эй, конюх… Этот, что ли, Ёшка-свинарь?

Бабы, услыхав вопрос генерала, как по команде завыли ещё громче, ещё противнее, но солдатам, видно, надоел этот вой, и они без всяких команд надавали им оплеух, повалили на траву и тумаками и пинками заставили их примолкнуть, а как те притихли, так сразу заговорил раненый:

— Он, господин, он! Нашли, значит, кровопийцу. Поймали.

Говорил он всё с той же злобной поспешностью и удовлетворением, чуть приподнявшись на локте.

— Эх ты… — заговорил дедок с видимым расстройством, — вша ты поганая, Курт-конюх, завистливый был всегда… Продал, значит, сволочь!

— Заткнись! — заорал конюх. — Из-за тебя всё, из-за тебя они тут, про тебя первым делом спросили, так что со всех теперь спросят. А мне за тебя страдать не резон, это ты был господам любезен, так ты первый и отвечай.

— Продал, значит, — не унялся Ёшка. — Это ты от зависти, завистливый ты был всегда, Курт-конюх. Сволочь!

— Старый дурак, — заорал раненый. — сам виноват во всём, хвалился всегда всем… И сыновья у тебя молодцы каких поискать, и у господ ты в чести, и погреб у тебя лучше всех, и дом… Вот и дохвалился, и сам ты вша… Клоп, на крови разжиревший. Сам сволочь! — он словно облаивал свинаря и не собирался умолкать… — Ты на всех навлёк людей военных… По твою душу пришли, а страдать будут все…

— Я⁈ — воскликнул старик. И стал орать дальше, так что слюна полетела: — Чего ты мелешь, Курт, сам при господах жил припеваючи, дочери дом поставил, пастбище на солнечном склоне купил, а ещё сам водил в господскую конюшни своих кобыл, осеменял их от господских жеребцов и по пятьдесят монет жеребят продавал, сам-то не горевал, ещё и просил Вацлава, чтобы сынка в замок хоть кем пристроил, хоть нужники чистить…

— Молчи! — захрапел конюх Курт, так что глаза из глазниц полезли. Он уже забыл про боль в ноге и уселся на земле. Тряс кулаком. — Молчи… Ты, сволочь старая! Людоед… Падла… Падла-а…

— Заткните уже его, — распорядился генерал, морщась от этого крика.

И тогда солдат пнул конюха в живот: хватит орать.

И вместо того, чтобы сказать что-то кровавому свинарю, Волков на него и не посмотрел, а указал плетью на того дерзкого мужика, что всё ещё стоял на крыльце и держал на руках мальчишку:

— Кляйбер, а ну-ка тащи сюда того молодца.

А когда Кляйбер и ещё один солдат стали у мужика отнимать ребёнка, тот стал отбиваться от них, и так как оказался силён, завязалась возня, тут же и мальчишка заорал, и бабы завыли по новой, им только дай поорать. А подлый свинарь начал ещё и упрекать генерала: мол, что же это такое, зачем человека трогаете… И того это стало раздражать.

— Эй! — крикнул он одному из арбалетчиков, что не принимал участия в потасовке. — Чего стоишь, рот разинул? Найди в сараях верёвки! Да побыстрее! — и уже другим солдатам: — Помогите им.

И тогда Кляйберу пришли на помощь ещё солдаты, так они сумели мужика свалить с крыльца, а тут ещё арбалетчик притащил из сарая вожжи, видно, верёвок не нашёл, обрезал их ножом, и теми обрезками стали они вязать наглого мужика, беспощадно выламывая ему руки назад.

— Да что же такое вы творите, господин⁈ — стал причитать свинарь, глядя на это. — Вы за мною пришли, чего же других людей мучаете, я виновный, так меня мучайте!

Он даже попытался подойти к Волкову ближе, но солдаты его отпихнули грубо: куда лезешь, свинья!

Как раз в это время пришло подкрепление от Дорфуса. Девять человек и корпорал с седыми усами. Они, входя во двор, с интересом наблюдали за происходящим и, видно, думали: что, неужто пограбить разрешили?

— Господин, чего прикажете? — сразу спросил корпорал у Волкова.

— Вон раненый валяется, — генерал указал на конюха, — берите его, и пусть он покажет вам, где тут какой-то повар был, что у колдунов в любимцах ходил. Возьмёте того повара — тащите сюда.

— Ясно, господин, — отвечал корпорал. И сразу проявил свою смекалку: чтобы не таскать раненого, он отправил пару солдат за тележкой, что стояла у конюшни. В неё бесцеремонно закинули раненного и увезли его.

Ушли, а Волков увидал, как из двора напротив через распахнутые ворота на всё это смотрят соседи: бабы, мужики, дети торчат головами над забором, все от происходящего глаз не отводят. Это ему не нравилось. Но пока он не видел какой-то опасности. Бабы на дворе орали, кидались к солдатам, пытались своего мужика освободить, кидались на солдат с кулачками, ругались и даже плевались, и на всё это смотрели через заборы зеваки отовсюду.

«Пусть, пусть смотрят, пусть знают, что со всякого зла спрос может случиться!»

А люди его начинали потихоньку свирепеть. То дело обычное, солдат — человек терпеливый, но терпение его осознанное, терпит он от офицеров, так как знает, что то для дела. А когда вот так вот всякая сволочь его оскорбляет да плюёт, да ещё бабы орут не замолкая, он от всего подобного начинает злиться. Вот и молодуха одна, ударив солдата по лицу, получила в ответ удар древком алебарды по голове. А заодно пару ударов, уже нешуточных, получил и мужик, что был дерзок с самого начала. Его как раз подволокли к Волкову.

— Господин, что с ним делать? — спросил вспотевший от борьбы и злой Кляйбер.

— Вешайте, вешайте, — буднично отвечал Волков. — У нас с ним уговор был, он всё знал — на ворота его.

— Бандит! — заорал мужик. — Бандит!

Завизжали с новой силой бабы, а свинарь Ёшка засипел, сорвавшись голосом от возмущения:

— Будь ты проклят… Все вы… будьте прокляты. Прокляты!

Но Волков лишь усмехнулся на то и громко, чтобы все его люди слышали, отвечал кровавому деду:

— Проклятые проклясть не могут, а вы все… — он обвёл всех, кто был на дворе, рукой, — вы тут все прокляты кровью безвинной, все вы своего заслужили.

— Меня вешай, — сипел свинарь, — меня… Не трожь сына.

— Э нет, хе-хе-хе, — смеялся Волков нехорошим смехом. — Нет-нет… Ты простой петлёй не отделаешься. Для тебя, упырь, у меня особое кушанье.

А солдаты уже тем временем притащили мужика под ворота, быстро соорудили из вожжей петлю, накинули ему на шею, затянули. А другой конец перекинули через перекладину над воротами. Пара солдат отгоняла ревущих, кажется, уже обезумевших баб, а Кляйбер и ещё один солдат просто потянули за конец вожжей, и приговорённый повис всего в паре ладоней над землёй. Повис, вывернул голову и сразу посинел лицом. Тут как-то и притихли все сразу. Бабы больше не орали, выли тихонечко, а благообразный старичок сидел на земле насупившись, ни на кого глаз не поднимал.

Глава 38

— Господин, второго искать будем? — поинтересовался Кляйбер, с удовлетворением глядя, как тихонечко качается повешенный и как скулят две бабы рядом с ним. — Их двое было поначалу.

Барон махнул рукой: бросьте, и указал на свинаря:

— Этого вяжите, а ещё забирайте всех коней и все телеги. Всё нам надобно будет.

— А съестное? — уточнил арбалетчик. — У них там в погребе и колбасы, и сыры старые, и бочки с топлёным маслом.

— А ещё там капуста кислая и сало толчёное, — добавил один из солдат, пытаясь соблазнить генерала, — мёд ещё есть, и всего валом.

— Берите, всё на телеги складывайте, — разрешил Волков.

— Слыхали⁈ — закричал Кляйбер. — Телеги выводите, лошадей впрягайте, съестное из амбаров грузите, — и тут же обратился в Волкову: — Раз так, то и муку из кладовых вынесем, и овёс, лошадок кормить. Там его много в мешках. Всяко надо будет в походе — если быстро пойдём, так времени на выпас коней не будет.

— Берите, — соглашается генерал, тем более что дальновидный кавалерист прав. Дорогу назад, до Цильской долины, нужно пройти быстро, он и так всё-таки рисковал, устраивая набег на Мемминг и не зная наверняка, когда подойдут горцы. В общем, как ни крути, а времени на долгий выпас у них не будет, ночи нынче очень короткие, так что придётся лошадок подкармливать, особенно тех, что тянут пушки.

А лошадки в доме страшного свинаря были отличные, два жеребца и две кобылки, все не старые, здоровые и упитанные. И телеги были хорошие. Новые, очень крепкие, с железными ступицами, каждая по сорок пудов возьмёт и не поломается, как будто для военного обоза. Правда, их было всего три. В них впрягли коней и стали таскать из кладовых и из погреба, что был рядом с маслобойней, всякое полезное и вкусное.

Как раз тут приехал посыльный от Дорфуса и Вилли и сообщил, что нужное количество подвод и лошадей найдено, всё серебро, вся серебряная посуда, а также несколько отрезов золочёной парчи, обнаруженных в кладовых у старосты, — всё это погружено на подводы, всё готово, и теперь уже можно отправляться обратно

Это было как раз то, что генерал хотел услышать.

— Езжай скажи Дорфусу, что мы уже тоже грузимся, — ответил он и подумал, что нужно ещё взять здесь лошадей. Их нужно больше, потому что обоз, оставшийся в лагере, не мал, — скажи, что скоро будем.

Кажется, дело было сделано. Он глядел, как его люди бросили скрученного вожжами свинаря Ёшку в одну из телег.

«Вот этот будет кстати, порадует принцессу. Святая Комиссия будет рада услышать о злодеяниях фон Тельвисов от их главного подручного. Из первых, так сказать, уст!».

Но давным-давно он приучил себя к простому правилу: не расслабляться в благодушии, пока не завершится дело окончательно. Вот и сейчас барон был собран и готов к неожиданностям. Так и будет и дальше, до того момента, пока он с принцессой и серебром не окажутся в безопасности. И, наверное, поэтому появление его человека, бегущего явно к нему, не смутило его и не расстроило.

Волков до сих пор так и сидел на коне, посему смог видеть улицу. И увидал, как по дороге к нему спешит один из его солдат с алебардой на плече. Он обливался потом, но не замедлял своего бега, пока не увидал над забором своего командира, и, подбежав к забору, сразу прокричал:

— Господин! Мужики дерзнули! Напали на нас!

Кляйбер, подлец, вперёд генерала кинулся к забору с вопросом:

— Много мужиков? При доспехе они?

Все остальные солдаты, что были заняты лошадьми и телегами, сразу заинтересовались происходящим.

— Да не много, нет… — успокоил всех прибежавший солдат. — Мы пришли повара брать, а по нам из арбалета из дома стрельнули, одного ранили, мы выбили им дверь, в дом вошли, а они там биться надумали, ещё на пороге одного нашего поранили. Корпорал спрашивает, можно дом запалить?

— Поранены люди сильно? — первым делом интересуется Волков. Он уже чувствует, как снова наливается злостью и как хорошие вести о собранном серебре и готовности выдвигаться вдруг перечёркиваются этим плохим известием.

— У одного болт в плече, насквозь, — выживет, а другому шею разрубили, — солдат мотает головой, — неясно. Может, выживет, а может, и нет, кровищи много.

— Так помощь вам нужна? — спрашивает барон.

— Нет, дозвольте только дом подпалить.

«Подлые твари, баб резали в замке, так ещё и моих людей резать вздумали! Ну уж нет, то вам с рук не сойдёт!».

— Палите, — отвечает генерал. — Всё там сожгите, всё, только скот не мучайте, выпустите. А лошадей с телегами заберите и раненых отправьте к Дорфусу.

— Понятно, ага… — солдат тут же утопал обратно.

А люди его его, так и застывшие в каком-то замешательстве, смотрели на него. Они тоже были злы, им тоже не нравилась, что их товарищей поранили, и тогда один из них спросил у генерала:

— А дом этих, — он кивнул на баб, что сидели возле повешенного, — что, жечь не будем, что ли?

— Жгите, — сразу разрешил Волков. Он и сам хотел этого, хотел воздать всем этим сволочам, чьи родственники служили людоедам Тельвисам. Барон был уверен, что они тоже виноваты в том, что творилось в замке. А ведь он был уже готов уходить из деревни. Но нет же, решили местные кровь его людям пустить. Как же теперь он мог просто уйти? — Не покаявшимся да воздастся. Грабьте и жгите.

Тут уже солдаты взбодрились, засуетились, и от замешательства их и следа не осталось. Сразу деловитость появилась у них, им провиант с овсом ещё вынести и погрузить нужно, так ещё и дом разграбить, а дом-то у повешенного был хороший, там всякое нужное может оказаться. А молодой солдат, который только что запрягал кобылку в телегу, сразу поинтересовался у командира:

— Господин, — он кивнул на сидящих возле забора и всё ещё рыдающих по повешенному женщин. — А с этими что?

Волков, конечно, понял, о чём спрашивал солдатик и разрешающе махнул рукой:

— Берите, берите.

Тут уж некоторые солдаты и дела побросали; две женщины, что сидели возле повешенного, сразу поняли, о чём тут разговаривали пришлые злодеи, так как крепкие руки схватили их за волосы и повалили на землю, и женщины снова заорали, да так, что во всей деревне слышно было. Кричали они от ужаса, так как солдаты деловито стали освобождать женщин от одежды. Одежда в таких делах только мешать будет. Женщины вцеплялись пальцами в свои юбки и орали, но люди, что творили с ними насилие, в этом деле были опытны. Чтобы не сильно кричали и сопротивлялись, солдаты били несчастных по щекам, а сами рвали на них одежды, где надо, резали юбки своими кинжалами, пока не освободили женщин от всей одежды, даже чулки полотняные, и те стянули, оставив их абсолютно нагими. Посмеивались при том:

— Да будет тебе кочевряжиться, будет, ещё, может, и понравится. Вот так все поначалу орут, а потом, глядишь, и прижилась какая в обозе, пристрастилась к лёгкой солдатской деньге да дармовому винцу, потом и не выгонишь.

Пока одни солдаты, разложив на земле подвывающих баб, с удовольствием и шутками насиловали их, другие деловито обшаривали дом, выкидывая в окна и вытаскивая в двери всё, что имело ценность. Отрезы материй, не старую обувь, овчинные тулупы и безрукавки, перины, выносили медную посуду, тащили сундуки с одёжей. Нашли там и домовую казну. Без малого сто монет серебра.

Видит Бог, Волков всего этого не хотел, зачем ему грабить мужицкие дома да глядеть на голых мужицких жён, когда у него целые обозы с серебром, а в лагере его ждёт настоящая принцесса, которая, честно говоря, красивее этих скулящих деревенских будет. И красивее, и желаннее. А тут все дела побросали и накинулись на этих баб, как будто никогда бабьего тела на видели.

«Время теряем. Овёс ещё в мешки сложить надобно, а они бабьи подъюбники из дома носят!».

Но теперь солдатам нужно было дать время, хотя бы полчаса на всё. А тут ещё одну бабёнку в доме нашли, под кроватью пряталась, помоложе первых двух. Ту самую, что недавно на солдат орала, за отца вступаясь. Её из дома выволокли и под истеричный визг стали раздевать. С ней не возились, солдат и арбалетчик, смеясь, словно то весёлая забава, одежды с молодухи сорвали очень быстро. Тело у неё было сильное, красивое и манящее. Она отбивалась немного и орала что есть силы, но её, взяв за растрёпанные волосы, уже повалили прямо у крыльца дома, вниз лицом; арбалетчик придавил ей голову к земле, а солдат стал пристраиваться к ней сзади.

Женщина всё ещё пыталась кричать, но люди генерала лишь посмеивались.

— Ты глянь, как заходится! — удивлялся солдат упорству девицы. — Устала уже, а всё равно орёт.

— Ничего, ничего, пусть покричит, пусть, лишь бы не обгадилась, — отвечал ему товарищ.

— А что же, бывало такое?

— Бывало, бывало, — уверял его арбалетчик, — и это у них от страха. Или от злобы, или чтобы отстали от них.

Им явно было весело, про все дела, что надобно делать, люди за забавами своими позабыли.

«Нет. В полчаса точно не уложимся».

Волков вздохнул и поехал посмотреть, много ли овса осталось в конюшне, а как проезжал мимо телеги, в которой валялся свинарь Ёшка, так тот вдруг встрепенулся, как от сна, и заговорил с ним, причём в голосе его были слёзы:

— Что, враг, радуешься, поди?

И Волкову вдруг стало забавно, и он жестом остановил Кляйбера, который хотел было ожечь старика плетью: не нужно. И сам спросил у того:

— Чего же мне радоваться?

— Сынка моего повесил, вот что! — почти прокричал свинарь. — Снох моих зверью своему отдал, и дочь невинную… вон… рвут её выродки твои… Дом мой грабишь…

— А ты когда кровь людскую лил, ты на что рассчитывал?

— На то-о! — заорал старик в ответ. — На то, что я виновнее! Я виновен, так с меня и спрос, почто детей моих тиранишь, они в чём виновны?

— В том, что на людской крови вон какие хоромы встроили, — в лицо сатанинскому деду усмехался генерал, — в том, что тебя, людоеда, ночью не удавили, притом ещё скрывали тебя от меня. Нет, — барон качает головой, — сполна, сполна все должны испить чашу свою. Как говорит принцесса Винцлау: нет среди вас праведных, все вы виновны в большой крови и колдовстве. Ну, с тебя-то ещё про то спросят, не волнуйся. А вот ублюдки твои пусть получают по твоим заслугам.

— Ты тоже своё получишь! — орёт старик, — отыграются тебе слёзы наши, отыграются!..

Но генерала ещё больше раззадорил этот разговор:

— Неужто? И кто же мне воздаст? Уж не хозяева ли твои? Не Тельвисы ли?

Старик только смотрит на него выпученными глазами, налитыми кровью и злобою, но ничего не говорит. И тогда барон продолжает:

— Хозяева твои сбежали, сбежали… А замок я их сжёг дотла, покои их, пристройки, ворота, мост — всё сжёг, как сначала сделать хотел. В башнях тоже сжёг всё, что гореть могло. И вот теперь за деньгами их приехал… Ну и где же твои господа? — барон снова смеётся. — Твои господа об одном лишь думают сейчас: как бы от меня подальше быть да больше меня не повстречать, так как если поймаю я их, так будут они в Комиссии святой, перед отцами-инквизиторами, ответ держать о делишках своих кровавых. И они знают, кто я, а ты, дурак старый, — видно, нет.

Сказал и поехал к конюшням, а Кляйбер, как командир отвернулся, так не выдержал, старика плетью-то со всего размаха и ожёг, и ещё раз, и по башке разок, и так он упыря ожёг, что тот завыл от боли.

— Эх, вина бы ещё, да мяса варёного, — говорил один солдат, уже позабавившийся с женщиной, своему товарищу. — Или хоть пива.

— Это да, — соглашался тот, — надо бы узнать, в доме есть пиво?

— Эй, вы! — рявкнул на них генерал, услыхав те речи. — А не больно вы разыгрались? Кто будет овёс выбирать? Давайте уже! — и тут же повернулся к одному из солдат, что выглядывал из окна дома со второго этажа. — Всё, выходи оттуда. Хватит.

— А дом палить? — уточнил тот солдат.

— Пали, — распорядился генерал. — И займитесь уже делом.

Хотя к чему он это говорил, да и кому? Когда даже Кляйбер уже занимал очередь на молодую бабу после арбалетчика.

Глава 39

Ветер стал доносить дым с конца улицы. Дым и крики местных.

Волков поглядывал по сторонам и видел, как и мужики, и бабы бегут из деревни. Кто по дороге на север, а кто и просто перебирался через ограды и лез по тропкам на склоны, меж которых лежал Мемминг.

До генерала доносились женские крики, пронизанные ужасом. Видно, корпорал со своими людьми добивал тех, кто прятался в горящем доме повара. Солдаты и так люди не самые добрые, а тут двух товарищей им поранили. Нет, не простят.

— Вон он, вон он побежал! — на всю улицу орал какой-то солдат.

— Через забор лезет! — отвечал другой, напрягая горло. — Давай!.. Не мешкай!

— Коли, не жалей его паскуду, коли! — кричал третий.

Волков не видел, что там происходит, но понял, что кого-то всё-таки закололи: бабы было прекратили выть на секунду, и тут же с новой силой взвыли, да так дружно.

Так и стоял женский крик над деревней. И даже псы цепные, которые были, почитай, в каждом дворе, не лаяли. Молчали, словно понимая, что в счастливой деревне творится что-то страшное.

Тут же над оградой появились две головы в солдатских шлемах; они увидали голых женщин на земле и своих товарищей, что деловито грузили всякое нужное на телеги, и тогда один из солдат из-за забора то ли обиженно, то ли возмущённо воскликнул:

— Ханс! Чёрт вас дери, вас все ждут, всё готово, а вы тут грабите себе в удовольствие!

— Угомонись, Лео! — орал ему солдат, что стоял над женщиной и поправлял свой доспех. — То господин разрешил, так как местный упырь здешний хозяин, больше ничего грабить не будем! Уже тоже уходим!

— Тогда, может, и мы повеселимся⁈ — кричал солдат из-за забора с некоторой надеждой, причём поглядывая именно на генерала.

Ну нет… Пора было уходить.

— Нет, всё, — твёрдо заявил он. — закругляйтесь! — и тут же повернулся к кавалеристу, что был при нём, и сказал: — Скачи к капитану Нейману, скажи, чтобы шёл вниз, скажи, уходим. Он там, наверху где-то, за околицей.

— Я знаю, где он, господин, — ответил кавалерист и ускакал.

Корпорал со своими людьми, телегой и двумя лошадьми уже прошёл по деревне вниз, к Дорфусу. И люди Волкова тоже уже оставляли пылающую усадьбу сынка свинаря Ёшки. Солдаты подожгли все строения, что были на дворе, включая маслобойню у ручья. Сам дерзкий сынок висел на воротах, немного мешая телегам выезжать, а женщины из семьи свинаря продолжали выть, пытаясь рваным тряпьём прикрыть свою наготу. А кровавый прислужник колдунов всего этого не видел. Ему скрутили руки, и он валялся в телеге, лицом в солому.

«Нет, не подох, слава Богу», — думал генерал, глядя как время от времени у упыря подрагивают плечи под тёплой телогрейкой.

Волков выехал со двора почти последний, за ним был только Кляйбер. А едва проехали мимо повешенного, так увидали, как по улице вниз идёт целая дюжина всяких по виду местных людей, тут же среди них солдаты, а уже после них едет и капитан Нейман, а после по дороге тянутся несколько телег. И генерал был удовлетворён увиденным. Старый солдатский способ опять работал. Людишки из городов и деревень, к которым приближается войско, всегда бегут. Бегут. И солдатам, ворвавшись в город, не нужно выяснять, куда местные спрятали деньги — под забором зарыли или в огороде. Нет, всё ценное уже при беглецах. Только и остаётся вытрясти из людишек серебро или золото. Поэтому опытный военачальник и высылает отряды на пути побега, чтобы таких беглецов собирать. Но в этом случае Волков посылал Неймана с отрядом не для сбора ценностей. Какие-то значительные ценности собрать в горной деревне барон не надеялся. Капитан Нейман ловил для него всё больше самих людишек. А кто в первую очередь должен был бежать из деревни, когда в неё войдут люди генерала? Конечно же, те, кто служил в замке колдунов. И для того, чтоб их опознать, генерал и отправил с капитаном пленного, Франца Гифлеора.

Именно тот и опознавал всех слуг кровавых господ. И теперь Нейман держал пленного подле своего коня, намотав его цепь себе на левый кулак. Железный ошейник натёр шею Францу Гифлеору уже до крови, но капитана это заботило мало. Он был доволен и улыбался.

И вот теперь, едва покинув пылающее поместье, Волков и увидал то, что его порадовало. Одной из первых среди пойманных Нейманом шла очень высокая женщина. Она шла, опустив голову, и лица он её не видел, лишь чепец на голове. Но генерал сразу вспомнил рассказы принцессы.

«Неужто порадую маркграфиню?».

Они с Кляйбером остановились и дождались, пока к ним подъедет Нейман и доложит ему:

— Хороший улов, господин генерал. У всех, кто убегал, деньжата были. Украшения всякие, посуда серебряная даже. И даже золото тоже. Корпорал всё собрал на одну телегу.

— Прекрасно, — ответил Волков. В другой раз его бы это интересовало более всего, но теперь… — А вот эта баба, — он указал на высокую женщину, — не Жужей ли её зовут?

— Слышишь? — спросил Нейман, чуть поддёрнув цепь пленного. — Как звать эту бабу?

— Нет, господин, — спохватился тот. — Это сестра Жужи, Гошпа. Сама Жужа, — он обернулся назад. — Там с мужем. Вон они.

Ах, как это было славно. Он и не думал, что ему улыбнётся удача. Нет, на серебро Тельвисов он рассчитывал. А теперь он мог вернуться к маркграфине не только с кровавым стариком для Инквизиции, но ещё и с двумя её злобными тюремщицами.

— А ну-ка вторую сюда! — говорит генерал.

И вскоре солдат уже тащит под локоть вторую высокую женщину. Обе смотрят на него… нет, не со страхом, и без злости. Скорее отрешённо. Мол, ну что ж… попались — так попались.

— Связать их. Глаз не спускать, — распоряжается Волков. И тут ему на глаза попадается румяная и приятная женщина, она в хорошем платье и чистом переднике, в накрахмаленном чепце. Он указывает на неё плетью:

— А эта что же? Тоже из дворни колдунов?

И та, услышав, что говорят о ней, вдруг сама выходит вперед и говорит голосом красивым:

— Добрый господин, я всего лишь ночная горничная, что была при госпожах, я стелила постели и мыла ночные вазы. И больше ничего. А муж мой был дровником, подручным истопника, он весь день носил дрова для печей и каминов да золу выносил. Мы ничего дурного не делали, может, вы нас отпустите?

Конечно, барон так сразу не отпустил бы этих супругов. А тут ещё и Франц Гифлеор замычал как-то странно. И генерал, и капитан глядят на него, а тот, поправляя на шее железный ошейник, и говорит им:

— Не верьте ей, она перед резнёй несчастных баб в предбаннике раздевала. Мужик её на ту работу приводил. Он тоже ещё тот кровопийца.

— Да что вы такое говорите! — воскликнула женщина. — Не было такого. Не такие мы!

— Как же, не такие! — тут пленный даже засмеялся. — Я сам видел, как ты у одной из баб серёжки из ушей рвала, серёжки грошовые были, маленькие, но ты всё одно их вырвала с кровью. А ещё видел, как твой муж баб бил, которые сами раздеваться не хотели.

Женщина вдруг налилась краской и кричит ему:

— Зачем же вы врёте, господин⁈

— Зачем же вы врёте, господин! — передразнил её пленный. — Ты, что же, дура, позабыла, как те сережки промыла в кадке с водой, о передник свой грязный от крови вытерла и мне, я как раз на карауле у дверей стоял, тут же их купить предложила. За полталера. Хотя они и стоили-то тридцать крейцеров, не больше.

О, надо было видеть лицо той милой бабёнки: его перекосило от ненависти, дай ей сейчас волю, так она бы из этого Франца Гифлеора куски рвала не хуже, чем из ушей женские серёжки.

«Права, права принцесса! Нет среди них праведных».

— Уберите её отсюда, — распоряжается генерал и обращается к Нейману. — Капитан, найдете верёвок.

— Вязать их будем? — уточняет Нейман.

— Нет, — холодно отвечает генерал. — Будем их вешать. Как спустимся к большой дороге, так и начнёте вешать их потихоньку. Всех, кто был при колдунах, — он кивает на пленного, который внимательно слушает их разговор. — Кроме этого, всех развесим на дороге. Другим в науку. Только этих двух, — теперь Волков указывает на двух высоких женщин, которых связывают солдаты, — оставим для Её Высочества или Трибунала.

— Я найду веревки, — обещал ему капитан.

* * *

Вскоре весь отряд стал спускаться из деревни обратно к дороге. Волков, перед тем как сесть в свою карету, заехал к раненым и порадовался, узнав, что оба жить будут, что раны не так уж и страшны. А при раненых был и корпорал, что сжигал дом повара, и барон у него поинтересовался:

— А того мужика, конюха раненого, что я вам дал, ты куда дел?

— О, — тот сделал круглые глаза. — Господин, про него я запамятовал. Как моих людишек поранили, так я осерчал немного и про него забыл, пока тех сволочей ловили. Сбежал он, наверное, заполз куда-нибудь с глаз долой, а я и не вспомнил про него, вы уж не взыщите, господин.

— Ладно, Бог с ним, его свои же односельчане и порешат, — махнул рукой генерал.

В общем, рейд можно было считать удачным. Денег, серебряной посуды и прочего ценного набралось четыре воза. Солдаты хоть и знали, что большая часть — это не их добыча, всё равно были довольны. А ещё сюда они пришли без обоза, а уходили с двумя десятками телег и четырьмя десятками отличных лошадей. Ещё и с припасами. Ещё и с пленными.

Как же тут не считать рейд удачным? Оставалось только вывезти всё это из ущелья Тельвис в Циньскую долину, в землю маркграфини, где можно было бы почувствовать себя в относительной безопасности. А выехав к дороге, он получил от Мильке доклад, что все его разъезды, посланные на запад, вернулись и сообщили, что никаких отрядов добрых людей на дороге не видели.

«Хвала Господу, горцы либо далеко, либо и вовсе не появятся».

Всех тех, кого Волков велел оставить в живых — свинаря и двух крепких баб, — везли связанными в телеге под охраной одного опытного солдата и возницы, а остальных гнали впереди солдат и обоза и мешкать не давали, подгоняя и понукая их.

И как только спустились к дороге, Нейман отобрал первого попавшегося и тут же у перекрёстка и повесил быстренько на старом кряжистом орехе. Так, чтобы повешенного обязательно было видно с дороги. Делали всё солдаты весьма проворно; когда карета генерала, что катилась в начале обоза, проезжала мимо ореха, то холуй колдунов уже качался на ветке.

«Хорошее место выбрал капитан. Как раз с дороги висельника отлично видно».

Они шли дальше, и прежде, чем генерал увидел следующего повешенного, он успел и вздремнуть немного.

«А Нейман не частит, редко развешивает. Оно и правильно. Пусть висят от поганого Мемминга до поганого замка».

И дальше ехал барон и видел из окошка своей кареты повешенных, и то были одни мужики, за всю дорогу ни одной женщины капитан не повесил. И тогда Волков понял почему:

«Хотят баб до лагеря вести и там на ночь их оставить. Наверное, солдаты капитана упросили: дескать, чего добру пропадать, можно ведь сначала и попользоваться, а потом уже и вешать, как говорится, в своё удовольствие! Хитрецы, — генерал усмехнулся. Конечно, он не так намеревался всё сделать. Но… — Ладно… Ночь на марше, день нелёгкий, и снова марш до конца дня. И потом ещё идти, так что пусть».

Глава 40

Несмотря на то, что Нейман и его люди были заняты необычным делом, шли весьма быстро. Без привалов. И ещё за три часа до заката вернулись в лагерь. Можно, конечно, было выслать вестового вперёд с приказом к Брюнхвальду собирать лагерь, чтобы пройти за этот день ещё какое-то расстояние. Но солдаты, что ходили с генералом в Мемминг, уже устали, и Волков решил дать им отдохнуть до следующего утра. Полковник вышел встречать своего товарища и начал доклад, едва Волков стал вылезать из кареты.

— У нас всё хорошо. Люди отдохнули, лошади тоже. И у вас, друг мой, судя по обозу и пленным, тоже всё хорошо. Опять же телег и лошадок хороших прихватили.

— Да, серебро я забрал, всё прошло почти без крови, двоих наших мужики поранили, но не сильно. Жить будут.

И тут Карл говорит ему, как бы между делом, но всё-таки с этаким намёком на значимость:

— Госпожа всё интересовалась, когда вы будете, а ещё сама дважды после полудня поднималась на пригорок, смотрела на дорогу, не видно ли вашего отряда.

— Торопится домой, — пояснил генерал, разминая затёкшие члены и мечтая снять весь доспех, а не только горжет и кирасу. — У неё дочь больна. Она её не видела давно, не знает, что с нею. Волнуется, как и положено всякой матери.

— Да, она за завтраком про то говорила, — согласился Брюнхвальд.

— Карл, прошу вас, распорядитесь насчёт помывки. Бог знает, сколько времени я по этой жаре таскаюсь в железе, — просил товарища Волков, идя по лагерю туда, где было место принцессы. Он удивился, что она, при её-то нетерпении ехать домой, ещё не выбежала ему навстречу.

— Я всё устрою, ручей тут ледяной, я велю согреть вам воды, — отвечал полковник и тут же интересовался: — Я вижу, баб вы в деревне прихватили, то солдат порадовать?

— Да, а поутру Нейман их повесит, то челядь из замка. Бабы те злобные служили колдунам на совесть. Там среди них есть две, Жужа и Гошпа, так то тюремщицы маркграфини, Кляйбер вам их покажет; вы прикажите, Карл, баб этих отделить от остальных и привести к её карете. А потом догоняйте меня.

А в лагере их ждали, готовили еду, по лагерю разносился запах жареного на сале лука. Как раз к этому раннему ужину поспели три бочки пива, которые Дорфус забрал в маленьком трактирчике в Мемминге, ничего трактирщику не заплатив. Генерал прошёлся по лагерю, переговорил с Хаазе и не нашёл, к чему придраться. Уж если Карл Брюнхвальд что-то делал, он делал всё правильно, со знанием всех мелочей. И даже тут, в лагере, который ставили всего на пару дней, он солдатам валяться не давал.

* * *

Принцесса встретила его возле своей кареты, и была… была она в другом платье. Вовсе не таком простом, в котором генерал её повстречал. Это платье облегало её стан в талии. И, несомненно, преподносило Её Высочество более выгодно. Особенно хорошо смотрелась её грудь на фоне утянутой талии.

И, кажется, — он того наверняка сказать не мог — но женщина использовала румяна. Или что-то ещё для глаз… И никаких открытых волос. На голове у женщины был замысловатый чепец, скрывавший волосы почти полностью. Она стояла, ждала приближения мужчин с видом величавым, но благосклонным, с мягкой улыбкой на устах. Может, и не первая красавица, но женщина явно из тех, которых почти все мужчины сочтут безусловно желанной. И барон никогда бы не понял, что женщина волнуется, если бы та не сжимала в кулачках платка. Тут же, как и положено, был и его оруженосец. Он стоял за спиной Её Высочества. И когда командир приблизился, сделал пару шагов ему навстречу.

Волков протянул ему руку как равному. И тот молча пожал её. И в их быстром касании, без всяких слов, было всё сказано: «Ну как прошла ночь, фон Готт?» — «Было тихо, сеньор. С принцессой всё в порядке».

— Ваше Высочество! — генерал и Карл Брюнхвальд поклонились ей.

— Господа, — маркграфиня кивнула им благосклонно. — Барон, как прошла ваша затея? Я видела, что вы вернулись с какими-то женщинами.

— Моя затея удалась, госпожа, — отвечал ей генерал с улыбкою. — Эти женщины — челядь колдунов, я изловил их, и среди них были… те, кого вы хорошо знаете.

Маркграфиня переменилась в лице, от того величественного спокойствия, с которым она встречала барона, и следа не осталось; тут уже и на платок нечего было смотреть. Её глаза вспыхнули. Злорадно или радостно.

— Неужто вы схватили графиню?

— О нет… — Волков покачал головой. — Нет, не графиню. К сожалению, лишь её холопок. Господа сумели от нас сбежать ещё до того, как мы приблизилась к Меммингу.

И тут он сделал знак: давайте их сюда. И солдаты поволокли к госпоже двух высоких, крупных женщин. И принцесса тут же их признала:

— Ах вот вы о ком! — было видно, что Её Высочество немного разочарована: жаль, что не графиня и не граф. Конечно, ей бы хотелось видеть виновников её пленения, а не грубых тюремщиц, но и то разочарование длилось всего мгновение, до тех пор, пока перед нею не были поставлены на колени две женщины со скрученными за спиной руками. Они не поднимали голов, не хотели глядеть в лицо Её Высочества. И тогда солдат, что привёл их, сорвал с их голов чепцы. Дёрнул каждую за волосы сзади: ну-ка поднимите морды, принцесса желает видеть ваши глаза. И тут две эти крупные, сильные бабищи стали от принцессы отворачиваться.

— И что же? Вы даже не взглянете на меня? — произнесла та, подождав некоторое время. — Может, хотите сказать что-то? Или посмеётесь? Вы ведь, кажется, любили позлословить у меня за спиной. А ещё любили сидеть и смотреть, как я ем. А может, желаете меня пихнуть или толкнуть в спину? Не хотите ли снова порыться в моих вещах? Прикажете принести сундук? Вам ведь то нравилось, не правда ли? — но Жужа и Гошпа даже не пошевелились, едва дышали. Они так и не отважилась взглянуть на ту женщину, которую охраняли и притесняли, когда чувствовали над нею власть. — Нет? И глаз даже не поднимают, подлые. Быть вам нынче поротыми.

«Поротыми?».

Вообще-то генерал собирался их сдать в Инквизицию вместе со свинарём, чтобы они тоже дали показания на своих хозяев; впрочем, одно другому не мешало. Если госпоже будет угодно, у него найдётся сержант, умеющий обращаться с кнутом. И он спросил:

— Желаете, чтобы их секли до ужина?

— Да, пусть их высекут, — говорила она твёрдо, но без особой радости. — Чтобы знали впредь, как надобно вести себя с госпожами благородными.

— Карл, распорядитесь на сей счёт, — просил полковника генерал.

— Барон, а вы расскажите мне, как же вам удалось изловить этих зловредных женщин.

Брюнхвальд ушёл по делам, а они уселись на удобно уложенные мешки с горохом возле небольшого костерка, всё это было заботливо устроено фон Готтом. И теперь они могли поговорить, пока греется вода для купания, пока им не подадут ужин. Оруженосец послал человека, и он сбегал к кашеварам, которые как раз откупоривали пиво, и принёс один кувшин. Пиво было тёмное, мутное, дурное. Явно перестоявшее и потому хмельное. Но ничего другого у них не было.

— Горькое. При моих вещах, что я оставил в трактире, — говорил генерал, — есть хорошее вино. Завтра поутру будем уже там. И карета моя лучше этих.

Правда, было тут, в лагере, ещё вино. Но то вино, которое они взяли из погребов Тельвисов, из разбитых бочек, он предлагать принцессе не решался, хотя знал, что напиток тот вполне употребим, так как солдаты, что переливали вино в целые бочки, были явно навеселе. Ну а как иначе, солдат на то и солдат, чтобы выпить дармового винца, если представится возможность. Вот только принцессе пить такое не полагалось, так как почему-то казалось генералу, что солдаты его ослушались и собрали пролитое на пол вино также. Им и такое пошло бы, а вот Её Высочеству то было пить ну никак нельзя. Так что пили они горькое пиво, но из прекрасных серебряных стаканов, что нашёл Кляйбер в обозе с трофейной посудой.

А тут пришёл один из сержантов, высокий, бородатый, в руке кнут, и спрашивает:

— Господин, мне велено баб высечь, полковник послал спросить, мне тех баб сюда привести, при вас сечь?

Волков взглянул на принцессу и сразу понял, что она наказания видеть не желает; и тогда сказал:

— Нет, бей там, у дороги, но… не налегай. Помни — то женщины. Бей больше по задам, а не по спинам.

— Ага, — понимающе кивнул сержант. — По задам…

— Кожу им не рви, чтобы потом не хворали, я их ещё в Комиссию сдать хочу. Десятка ударов каждой будет вполне. Нужно, чтобы перед святыми отцами предстали они здоровыми.

— Понял, господин, — кивнул сержант и ушёл.

— Так вы их думаете святым отцам отдать? — спросила маркграфиня.

— Да, — говорит ей генерал, — как и ещё одного. Свинарь был у Тельвисов в подручных, большой злодей. Думаю, что если святые отцы возьмут с этих троих показания, то графу с графиней и их дружкам места в этих краях более не будет. Анафеме их предадут и учредят розыск.

— Розыск? — переспросила принцесса. И тут Её Высочество делает большой глоток дурного пива и как бы невзначай спрашивает:

— А что же, барон, Тельвис — графство, кажется мне, не бедное?

— Да уж не бедное, единственная дорога из Винцлау в кантоны идёт через это ущелье. И дорога та оживлённая. А граф тут две таможни поставил. И мужики здешние необычайно упитанны, барщиной вовсе не измождены. Уж и не знаю, может, какой оброк и платят, но думается мне, что вся их барщина — это только ремонт дороги. Здешним господам от мужика много не нужно было, они с дороги кормились.

Конечно, он мог добавить для убедительности, что у него в обозе несколько подвод, гружёных деньгами и серебряной посудой Тельвисов. И это только то, что Фаркаш фон Тельвисы с собой не смогли увезти, а ведь у них, по словам прислуги, и золото было. Но зачем маркграфине про то знать? И он закончил:

— Так что в доходности графства сомневаться не приходится.

Он уже начал понимать, к чему маркграфиня задала этот вопрос, так она тут же и подтвердила его догадку:

— А раз Тельвисов предадут святые отцы анафеме, так, значит, у меня есть добрый повод феод возвратить в домен фамилии Винцлау.

— Сеньор всегда может потребовать у вассала возврата феода, — заметил Волков меланхолично, сам думая при этом: «И вассалу придётся поместье вернуть, если, конечно, он не построит хороший замок на берегу большой реки, о который сеньор может и зубы поломать».

— Если сеньор не хочет раздразнить других своих вассалов, лучше ему всё-таки для того иметь хороший повод, — не согласилась с ним принцесса и продолжила рассуждения: — А какой повод может быть лучше анафемы? Ну, разве что открытое предательство.

«Нет, она точно не глупа!».

Он не успел ничего ей сказать, так как пришёл Кляйбер и сообщил:

— Господин, вода согрелась.

— Я должен вас оставить, Ваше Высочество, — сказал ей генерал, и она ответила ему:

— Барон, ненадолго, прошу вас.

— Конечно же, — ответил он и ушёл мыться.

А пока мылся, стал думать об их разговоре, о том, что доход эта дорога и вправду приносит хороший. Кляйбер ему помогал вымыться, пока фон Готт был при принцессе. А после омовений генерал почувствовал себя заметно бодрее, несмотря на то что начали сгущаться сумерки. Жаль, что одежды у него не было чистой. Ну, это он надеялся исправить завтра утром; в его карете, что осталась со слугами в трактире, был сундук с чистой и хорошей одеждой. Ещё ему придали бодрости женские крики, что доносились от дороги. Это сержант воздавал должное Жуже или Гошпе. И те кричали истошно. Бич — дело нештучное, двадцать ударов, произведённых настоящим палачом, отправляют крепкого мужика хворать, лежать на пузе месяц, пока разодранная кожа на спине зарастёт. Пусть сержант даже и бьёт женщин вполсилы, всё равно бабам сейчас несладко.

«Вон как орут. Ничего, ничего… „И по делам вашим воздам вам!“ — вспоминал он. — Надеюсь, маркграфиня слышит эти крики!».

Волков, признаться, поспал в карете во время пути и теперь хотел есть. Поэтому он торопился, к тому же его принцесса о том просила. И вскоре он уже был у костра на своих мешках. И теперь ему принесли еду, простую солдатскую. Горох с салом. И тут он подумал, что такое принцесса есть не станет, но та ела, хотя просила себе немного. И он тогда говорит:

— Ваши обидчицы получили по заслугам. Уже раскаялись, думаю.

— Я даже тут слышала, — отвечала маркграфиня. И вдруг засмеялась. — Пусть их ещё потом святые отцы с пристрастием расспросят. А я ещё порадуюсь.

Она была так задорна? Волков взглянул на неё с некоторым удивлением: что это с нею? И заметил, что женщина весела, и у неё горят глаза. А тут маркграфиня берёт свой стакан и допивает всё, что было в нём. И уже в третий раз просит кашевара, что был тут же, снова его наполнить.

«Ах вот оно в чём дело! — догадывается барон. — Пиво-то крепкое».

Глава 41

Фон Готт и ещё два солдата сидели невдалеке от костерка, что освещал их ужин. Они все чертовски устали и ждали, когда же им назначат замену, так как не спали уже Бог знает сколько, хотели есть и хотели того самого дурного пива, которое пили маркграфиня и барон. А те и не думали про них. Посему фон Готт вздыхал и думал, что вот-вот встанет и попросит у сеньора отдыха.

А принцесса тем временем рассказывала, как ночевала прошлую ночь в карете, забыв про, как обещала к этим каретам не приближаться. И говорила про удобное ложе, что устроил ей оруженосец Волкова. А тот всё устроил по дорожному обычаю, уложив в телегу мешки, а на мешки перину. Для ночлега вполне удобно, если по дороге вы не нашли нормальный постой. Они с принцессой уже закончили ужин, и женщина, болтавшая без умолку всю трапезу, в который раз благодарила его за удивительное спасение от кровавых колдунов, а под конец она не поленилась, привстала и протянула ему руку, словно в награду. Он поцеловал её руку. Он, ещё сидя подле принцессы, слушая её и глядя на неё, уже ощущал ту магическую силу женской притягательности, что исходила от неё, а тут Волков ещё и ощутил её кожу губами. А после почувствовал, как её пальцы сжали его руку. Он поднял на неё глаза. Было уже темно, а света костра мало, но даже тут он без труда различил в её лице… теплоту, а может быть, даже нежность. И женщина, как в подтверждение, ещё и взяла его ладонь и второй своей рукой.

Фон Готт и два солдата, сидевшие недалеко от её кареты, вежливо старались не смотреть в их сторону, а кашеварам, что суетились у котлов, солдатам, что получали порцию пива, явно тоже было не до них, и тогда генерал произнёс негромко:

— Возможно, вам пора спать, Ваше Высочество.

— Да, — отвечала она, и в голосе её генерал без труда уловил дрожь. — Кажется, мне и вправду пора к себе.

— Я провожу вас, — Волков встал и отпустил её руки, чтобы окружающие не подумали чего.

Но провожать нужно было едва ли десять шагов, и он довёл принцессу до её кареты, откинул ступеньку и открыл ей дверцу.

— Прошу вас, Ваше Высочество.

Она взошла в карету, а он поднял ступень и закрыл за нею дверь. И тут маркграфиня выглянула в окошко, её взгляд был полон удивления: барон, а вы? И тогда он ей сказал, мягко и с намёком в голосе:

— Ложитесь спать, Ваше Высочество, у меня есть ещё одно маленькое дельце.

Она явно ничего не понимала, но он только улыбнулся ей и снова поцеловал руку. Нет, ни в коем случае он не собирался упускать свой шанс. Тем более, что эта женщина ему нарвалась, просто генерал не хотел забираться ночью в карету принцессы на глазах у её стражей и кашеваров с солдатами. А посему… Попрощавшись с нею для вида, он прошёлся по лагерю, но недолго, уж больно его влекло к ней. Потом генерал пошёл обратно, но на сей раз подошёл к карете с тёмной стороны. Увидел её лицо в полумраке. И, убедившись, что на него никто не смотрит, открыл дверцу и быстро забрался внутрь.

И тут же почувствовал её запах, запах женщины и… пива. Она сама, первая, протянула к нему руки, обняла его за шею очень крепко, словно боялась, что он убежит, и поцеловала в губы так страстно, как его не целовали уже давно. Потом оторвалась и сказала:

— А я уж думала, что вы не вернётесь.

Он даже не успел ей ответить, она снова стала его целовать, да так, как будто не целовала никого уже много лет. А он меж тем стал комкать её юбки, собирать их, чтобы забраться под них. Не без труда в тесноте и темноте, но он смог проникнуть рукой под её одежды и прикасаться пальцами уже не к гладкой материи нижней рубахи, а к её нежной коже, что была выше чулок.

И маркграфиня, чувствуя это, ничуть тому не препятствовала, а, продолжая его целовать, напротив, еще и раздвигала ноги свои, словно приглашая его: следуйте дальше, рыцарь, и получите награду свою. И там, на удивительно гладкой коже её бёдер, он наконец нашёл волосы её лона, а потом и почувствовал, что женщина уже готова принять его. Это было удивительное ощущение, но ему этого было ещё мало… Он представлял, как должна быть хороша её грудь, ему хотелось прикоснуться к ней, и чтобы его руку и её тело не разделяла одежда. Тогда Волков оторвался от её губ и сказал:

— Принцесса, я хочу, чтобы вы освободились от одежд. Совсем.

И она сразу ответила:

— О нет, барон, — и тут же, как будто испугавшись своего отказа, продолжила: — Не сегодня, сегодня я подберу юбки повыше.

И она стала собирать свои юбки, освобождая от тканей и ноги, и живот для его удобства. Хотя в темноте кареты генерал почти не мог рассмотреть всего этого великолепия, он не стал настаивать. И снова начал касаться её божественного тела, ощущая под пальцами волоски внизу её живота. Думая про себя:

«Не сегодня! Она сказала не сегодня!».

А женщина тут снова притянула его к себе и стала целовать его в губы, и целовала страстно, в этом она была ненасытна.

* * *

Беспробудный сон — то, о чём он уже стал забывать. О, как он спал в эту ночь. Вернее, в то недолгое время, когда объятия принцессы ослабли, и она, затихнув на перинах, дала ему наконец отдышаться до того момента, когда, за два часа до рассвета, офицеры начали поднимать лагерь.

Хаазе сразу стал впрягать лошадей в пушки, думая вывести их из лагеря ещё до рассвета и начать спуск к дороге, чтобы потом не тормозить весь обоз, а кавалеристы Мильке уже седлали лошадей, чтобы, едва начнёт светать, уйти в разъезд и проверить дорогу в обоих направлениях. Кашевары раздували угли, чтобы накормить людей до рассвета остатками вчерашнего ужина.

В общем, забот у всех хватало, но все знали и без Волкова, что им делать, тем более что в лагере был Карл Брюнхвальд, но генерал не хотел вылезать из кареты маркграфини при проснувшихся своих людях, да ещё когда будет светло. Так что он её поцеловал и хотел уйти, но она поймала его руку, которой он провел по её груди.

— Вы уже уходите, барон?

— Да, Ваше Высочество, лагерь поднимается, на рассвете мы двинемся в путь. Поспите ещё немного. Как будет готов завтрак для вас, вас разбудят.

— Я благодарю… — тихо произнесла она, не выпуская его руки.

— Что? — не расслышал он.

— Я благодарю Господа, что послал мне вас, барон, — произнесла принцесса.

И тогда Волков поцеловал её, рукой же проводя по её телу от груди до самого низа живота. Женщина сразу ожила и попыталась обнять его и привлечь к себе, но Волков, посмеявшись, легко освободимся от её рук.

— Поспите, ещё принцесса. День будет нелёгкий.

* * *

Когда он ехал из трактира в замок Тельвисов, казалось ему тогда, что дорога промелькнула за пару мгновений, так увлекателен был разговор с графом. Теперь же время тянулось бесконечно. Они ещё не доехали до трактира, но пришлось уже останавливаться.

— Отчего мы встали? — спросила маркграфиня, выглядывая в окно, но при этом не выпуская руку Волкова из своих пальчиков. — Ваш капитан опять вешает кого-то из женщин?

— Нет, — отвечал ей генерал. — Он уже всех повесил и уехал вперёд, сказать моим слугам, что ждут меня в трактире, чтобы собирали мои вещи и впрягали лошадей в карету. Моя карета лучше. Вам будет в ней удобнее. А встали мы… так, видно, Хаазе упряжки под пушками меняет. Три часа шли на одной упряжке, и то хорошо. Заодно и солдаты передохнут.

А женщина смотрит на него, не отводя глаз, и вроде слушает его, но, видно, думает о другом; а потом берёт его локоть, обнимает обеими руками и прижимается щекой к его плечу, и спрашивает вдруг:

— Барон, а жена ваша красива?

Он усмехается от такой неожиданности и думает, что такой вопрос был бы бестактным, задай его мужчина, но считает, что обсуждать жену даже с нею будет недостойно и отвечает:

— Господом данная мне супруга, какая бы ни была, для меня прекрасна.

Нет, нет… Этот ответ её точно не удовлетворяет, но она не настаивает на ответе, а, заглядывая ему в глаза, продолжает интересоваться:

— А есть ли у вас, барон, сердечный друг?

Ну что тут сказать? Этот её интерес к его сердечным привязанностям, признаться, льстил генералу. Женщина была жива и желанна, имела сильное, молодое тело и, не стесняясь, проявляла интерес к нему. Кто же тут не возгордится? А вот то, что это была принцесса… настоящая, кровная принцесса, его, кажется, волновало не так уж и сильно. Больше его занимало то, что он может вот так просто взять и прикоснуться к её груди, ощутить её тяжесть в ладони, пусть даже через одежды, или поцеловать в губы, или вовсе наклониться и запустить руку под подол её платья, а потом поднимать пальцы до тех самых мест, где кончаются у женщин чулки, и даже выше. И всё это она воспримет с улыбкой благосклонности. Будет смущённо радоваться его прикосновениям.

И эта её податливость, её согласие со всеми его желаниями, — вот что действительно его сейчас волновало и возбуждало. Вот только сейчас Волкову приходилось держать себя в руках. Взять её в карете, на ходу, когда в любой момент к окошку может подъехать Брюнхвальд или фон Готт… Нет, нет… Эта страсть сейчас недопустима. Хотя очаровательная принцесса, он это прекрасно чувствовал, сопротивляться бы не стала.

Ну а то, что из-за лона этой женщины, которым, кстати, он вчера обладал, может разгореться настоящая война… Он об этом и не думал.

Тут он внимательно смотрит на маркграфиню с едва заметной улыбкой: вот же как вас разбирает глупое любопытство, Ваше Высочество. Зачем вам то знать? Но она не унимается:

— Ну так есть у вас сердечный друг?

— Есть, — наконец отвечает генерал. Он не хотел ей врать. И потом добавляет: — Но в последнее время, кажется, этому другу я несколько наскучил, — и чтобы перевести разговор, спрашивает: — А у вас, Ваше Высочество, есть ли у вас подобный друг?

— Нет, — сообщает она. — У меня никого нет… И никогда не было. Меня воспитывали монахини в бережении чести. а потом меня выдали замуж, я замужем с четырнадцати лет. И мужа чтила, как меня монахини учили. И жили мы, как требует того добродетель.

— Ах вот как, — Волков сжал её руку. — Может, потому вы отказались разоблачаться нынешней ночью.

— Да, побоялась я, муж от меня ни разу не требовал, чтобы я сняла рубаху, — подтвердила принцесса. — Ни разу за все годы жизни.

«Ну, значит, страсть к ней его не сильно разжигала».

— Но вы же сами… Вы уже были передо мной без одежд, — напомнил женщине генерал с улыбкой.

— Но то в купальне, в купальнях все без одежд, — отвечала она, тоже улыбаясь. — Это другое. А тут, хоть и темно было, всё равно стыдно… Да и боязно… Вдруг кто заглянет в карету.

Волков тоже засмеялся, а потом взял и поцеловал её так же крепко, как целовал прошедшей ночью. И после сказал:

— Но вы мне обещали, что разоблачитесь в следующий раз.

— Как только попросите, — отвечала она, снова обнимая его руку и прижимаясь к его плечу щекой.

Он бы хотел снова её поцеловать, но тут слышит, как кто-то совсем рядом с каретой его спрашивает. Генерал откидывает занавеску с окна и хочет узнать, кто ему мешает насладиться губами такой приятной женщины, и видит солдата, который за цепь ведет с собою пленного Франца Гифлеора. И как только конвоир увидал в окошке командира, сразу заговорил, дёрнув с силой за цепь:

— Господин, вот этот вот одолел уже всех, вас добиваясь. Ноет и ноет, что вы ему свободу обещали.

— Ну, что тебе? — сразу спрашивает Волков у пленного.

— Господин, дозвольте цепь снять, — захныкал Франц Гифлеор, — всю шею порезал ошейник этот.

А у генерала настроение было хорошее. Обоз с серебром, так нужным ему, ласковая принцесса, так нужная его сюзерену. Что ж, он согласится выполнить своё обещание. Пленный все условия их договора вроде как исполнил.

— Дозволяю, снимай.

— Что же мне, самому, что ли? — заныл пленный.

— А что же ты думаешь, я с тебя цепь снимать буду? — смеётся генерал. — Я не кузнец, я только один способ знаю, как тебя от ошейника освободить: при помощи меча.

— Так вы меня отпускаете? — уточняет Франц Гифлеор.

— Убирайся, и не вздумай идти с нашим отрядом, — отвечает ему генерал, — а то, не приведи Господь, нас с тобой, подлецом, честные люди увидят.

— Иди уже, — конвойный пихает пленного. — Убирайся и молись за господина генерала, он милостив, другой бы тебя за злодеяния и четвертовать мог.

* * *

Вид у Неймана был мрачный. Лишь увидев его во дворе трактира, генерал понял, что случилось нечто недоброе. И чтобы было тому всё ясно, капитан доложил командиру:

— Кареты вашей, господин генерал, тут нет. Вещей ваших нет. Коней ваших нет. И слуг ваших тут тоже нет.

Можно, конечно, было спрашивать у него что-то, удивляться и даже возмущаться, но Волков лишь осмотрел двор, на котором оставил свою дорогую карету со стёклами в дверях, с мягкими диванами, на которых так уютно дремать на дорожных кочках, так как его средство передвижения было по последнему слову каретной моды оснащено рессорами. И вот этой кареты на дворе не было. Было две телеги, и никаких карет. Естественно, генерал поинтересовался:

— А что на сей счёт говорит трактирщик?

— Врёт вор, говорит, что ваши слуги собрали вещи, запрягли коней и уехали день назад.

— День назад? — Волков прикинул. «Гюнтер вдруг решил завладеть моей каретой и моими вещами? Сбежать». Нет, Волков отмахнулся от такой мысли. Его слуги не могли уехать. Гюнтер был не таков.

— Надеюсь, вы взяли трактирщика? — спросил барон.

— Разумеется, господин генерал. И его взял, и всю его семейку, всех, кого нашёл тут. Все, как один, твердят одно и то же, даже бабы их. Говорят, уехали слуги ваши на вашей карете. Хотите поговорить с ними? Что с ними делать, и не знаю.

— Где они?

— Я их в конюшне держу, — отвечал капитан, указывая на строение с воротами, и направился к нему.

Волков, Дорфус и два солдата пошли за ним следом.

Глава 42

Три солдата из людей Неймана охраняли четырёх женщин и трёх мужчин, одного из которых генерал помнил.

— Тебя, кажется, зовут Бауэр, — Волков указал пальцем на крупного, сильного мужика, что сидел прямо на полу конюшни.

— Да, господин, — бурчал тот, даже не поворачивая головы к генералу. — Так меня зовут.

— И ты тут хозяин?

— Да, господин, — трактирщик опять не повернулся к нему.

— А я твой постоялец, был тут у тебя, дня четыре назад, — Волков прошёлся по конюшне, разглядывая лошадей.

— Я помню, господин.

— Помнишь, Бауэр? Это хорошо, — генерал обернулся к нему. — Я вот тоже помню, что оставил у тебя в конюшне четырёх коней под карету, кони были хорошие, а ещё двух коней под седло. Это были мои кони, я сам на них ездил, и стоили они по сто талеров каждый, — Волков не отрывал от трактирщика взгляда. — А теперь я своих коней что-то не вижу.

На это трактирщик ему ответил нехотя:

— Про то я уже сказал вашему человеку.

— А-а… Сказал, значит? — говорит генерал. Уже по поведению всех схваченных генерал понимал, что дело тут нечисто. Бабы были напуганы, а мужики все насупившиеся, мрачные. — А может, и мне скажешь, куда делись мои кони и моя карета?

— Люди ваши… — начал трактирщик и замолчал.

— Люди мои? И что же они сделали такого?

— Собрались да уехали, — бурчал Бауэр. Он так и не хотел смотреть на генерала.

— Уехали? И сундуки мои забрали, поди? — догадывается Волков.

— Всё забрали, — теперь трактирщик говорит так, словно огрызается.

— Без моего ведома уехали, — размышляет вслух генерал. — А куда подались, случайно не сказали тебе?

— Не сказали, — отвечает трактирщик. — Собрались в одночасье, да уехали.

— Эх, времена… — генерал словно размышляет. — Хороших слуг не сыскать. А найдёшь каких, так те, и пяти лет не прослужив, норовят обворовать своего господина, — он поднимает глаза и случайно замечает у одного из солдат Неймана в руке связку больших ключей. И тут же интересуется у него: — А это у тебя откуда?

— Вон у той старой бабы отнял, — отвечает солдат указывая на одну из женщин, самую взрослую. И тогда Волков продолжает:

— А это твои сыновья, дочери?

— Мои, — отвечает Бауэр.

— А ну-ка, ребята, — генерал указывает на самую молодую женщину. — Берите-ка вот эту, и за мной, — и сам идёт из конюшен на улицу.

— А-а-а!.. — девка заорала с перепуга, когда два солдата подхватили её под руки, подняли и потащили за командиром.

Её вытащили, а она едва не мертва от страха, трясётся аж, и то для генерала верный признак.

— Да не бойся ты, — говорит он, а сам рукой проводит её по щеке. — Ты просто ответь мне на один вопрос… И всё, бить тебя никто не будет, никто не будет мучать.

— Чего вам? Спрашивайте, — через силу выдыхает молодая женщина, а у самой ноги ватные, солдатам её держать приходится.

— Люди мои уехали, значит? — задаёт он первый вопрос.

— Уехали, господин, уехали, — отвечает она поспешно. — Собрались одним днём и уехали.

— А когда же это было?

— Так вчера, — почти сразу отвечала женщина.

— Вчера? — прикидывает Волков. — Может, им весть какая пришла? С чего бы им, меня не дождавшись, уехать?

— Так почём мне знать, господин? — почти хнычет она.

— То есть вчера уехали, ни слова не сказав: почему едут, куда?

— Ну, господин, мне ни слова не сказали, может, тестю, или мужу, — говорит женщина и, кажется, мечтает лишь о том, чтоб побыстрее закончить этот разговор.

— Ну хорошо, — Волков снова касается её щеки. — Посиди-ка тут.

И просит солдат привести следующую женщину.

— Ту, что в грязном, ведите.

И солдаты приводят ему следующую, эта уже и не молода, и одежда её грязна, видно, что она тут занимается самой тяжкой работой.

— Служишь здесь? — интересуется генерал.

— Батрачим мы с мужем на господина, — отвечает она.

— Задолжали, значит, Бауэру?

— Муж задолжал, — отвечает она.

— А где же он сам?

— Не знаю, — эта женщина ведёт себя намного спокойнее. Видно, ей нечего бояться. — Как люди ваши приехали, так я его не видела. Может, прячется от вас.

— А чего же ему от нас прятаться?

— Ну, вы люди военные, говорят, вы графский замок спалили, — она пожимает плечами. — Вот и боится вас. Мало ли…

— Ну ладно, — он понимающе кивает. — Скажи-ка мне, а когда мои люди отсюда уехали?

Она смотрит на него и не отвечает поначалу.

— Ну, что молчишь? — требует ответа барон. — Не помнишь, что ли?

— Ну так вы с графом отъехали, а они на следующее утро вроде тоже подались.

— На следующее утро? — уточняет генерал.

— Ну да, — нехотя соглашается батрачка. И тут же добавляет: — хотя я уже и не помню толком.

«Кто-то из баб врёт… Ну, или ошибается».

И тогда он снова идёт в конюшню и говорит тому солдату, который в руках держит ключи:

— Дай-ка взглянуть.

Солдат даёт ему связку ключей, и генерал, рассмотрев их, определяет: два ключа от замков навесных, один от большого замка дверного, а ещё два, видно, от сундуков.

— Так, значит, вот у этой вы ключи забрали? — он кивает на старуху.

— Да, господин, — отвечает солдат.

— А ну вставай, старая, — говорит ей Волков, — пойдём посмотрим твои сокровища.

Но женщина не шевелится, она словно не слышит его, и тогда генерал командует:

— Встряхните её. Чего она спит у вас?

— Не троньте её, — Бауэр, сидевший было и ко всему происходящему относящийся безучастно, вдруг попытался встать, но тут же получил в правый бок, под рёбра, хороший удар солдатского башмака, охнул, схватился за бок и замер на мгновение. Но когда солдаты стали хватать женщину под руки, он снова попытался встать, и стоявший сзади солдат врезал ему как следует, уже древком алебарды по затылку. Да с таким хорошим звуком, от которых у многих ёкнуло бы в животе. Могучий трактирщик повалился ничком, а с его затылка по серым от седины волосам бодрой струйкой потекла тёмная кровь, заливая доски пола конюшни.

— Ах ты… — только и выдохнул Бауэр.

— Дорфус, — распоряжается генерал. — Позовите ещё людей, обыщите весь трактир, тут должен быть ещё один человек, или, может найдёте что из моих вещей.

А солдаты уже волокли старуху, может, жену его, на улицу, а оттуда в дом, и Волков, идя рядом, спрашивал у неё:

— Ну, старая, говори, где твои сундуки. Да не молчи ты всё, равно найду.

Нет, она так и не заговорила, лишь таращилась на него и, как ни хлестали её солдаты по щекам, так ничего и не говорила. Пришлось барону самому осматривать комнаты, прежде чем он нашёл одну кладовую дверь, запертую на замок, к которому как раз подошёл ключ с вязанки.

— А ну-ка раздобудьте света, — просит генерал, отворяя дверь и замечая, что окно в кладовой маленькое и света даёт мало.

Пока солдаты искали лампу да пока её разжигали, Волков, поглядывая на остолбеневшую старую бабу, рассматривал сундуки. А их, как и ключей, было как раз два. Ещё тут было всего много, но больших ценностей не было. Наконец солдат принёс зажжённую лампу, и тогда генерал, чуть покопавшись с ключами, отпёр первый сундук. То был сундук с одеждами… И что же в нём лежало сверху?

Так дорогая шуба, чёрного меха на подкладке красного шёлка. Новая. Как раз взятая им с собой на всякий случай, если надо будет представляться перед графиней или вдруг в горах случится холод.

От того старуха и остолбенела, и стояла так у двери кладовой, застыв и не издавая ни звука; знала, сволочь, что хозяин сразу найдёт и признает свою вещь. А под шубой был его колет синей парчи и ещё один чёрного бархата. И чулки шёлковые синие. И туфли парадные, и другие прекрасные и дорогие его вещи. А под ними был всякий хлам, что носят люди простых сословий. Даже солдату, что держал лампу, всё стало ясно, и он, видя меха и парчу, разумно предположил:

— То не деревенские вещи, господин. Не по Сеньке шапка.

— Не по Сеньке, — согласился генерал.

Что тут говорить, Волков уже знал, что слуг его, Гюнтера и Томаса, эти твари скорее всего убили. Коней и карету отправили куда-то, продали. Он вздохнул, взглянул на старуху и стал отпирать второй сундук. И там тоже были его вещи. Его дорожная утварь. Серебряный кувшин для вина, серебряная посуда. Серебряная его цепь, дарованная герцогом Ребенрее. Таз и кувшин для омовений, медные, сделанные с большим искусством. А ещё набор для бритья. Его набор. Дальше лежали всякие вещи, но уже не его.

Волков встал, подошёл к старухе и, глядя на неё взглядом тяжёлым, спросил весьма сурово:

— Слуги мои где?

Но старуха ему ничего не ответила, стояла, косилась на него, как испуганная кобыла и молчала. Рот разинула, дышала и молчала.

Солдат, что был при генерале, уже достал из сундука большую скатерть, начал в неё собирать вещи господина, а другой солдат схватил старуху и поволок её из дому на улицу.

Там, у конюшни, всё ещё сидели на земле две молодые женщины. И тогда Волков, забрав у солдата куль со своими вещами, подошёл к испуганной молодухе и положил его перед нею, а потом просто развернул, разбросал концы скатерти в разные стороны, словно предлагая молодой женщине посмотреть на его вещи. А сам, глядя на неё, и говорит:

— Это мои вещи, я их в ваших сундуках нашёл.

А она смотрит на те дорогие вещи с ужасом, глаза широко раскрыв. А генерал ей и говорит тихо:

— Не уезжали мои люди от вас. Убили вы их.

И тут уже девка не выдержала и заорала:

— А-а-а-а! — и сама при том уши зажимает руками, как будто крика своего слышать не хочет. — А-а-а! — и так орала, пока генерал, поморщившись, не сделал солдату знак: заткни уже её. И солдат дуру ударил по лицу несильно, для острастки: ну, хватит орать, хватит уже.

Тут с улицы во двор трактира вбегает солдат, подбегает к генералу и, как тот на него смотрит, сразу говорит:

— Госпожа интересуется, отчего стоим, скоро ли поедем? Можно ли выйти ей?

— Передай госпоже, что выходить не следует, скоро дальше поедем, — отвечал ему генерал, а сам смотрел, как из-за угла ещё один его человек вывел какого-то мужичка и ведёт его к командиру. Подвёл и говорит:

— Вот, господин, за свинарником таился, господин майор велели к вам его вести.

— Так, — генерал обернулся к мужичку. — Кто ты таков и почему от меня прятался? Ну! Говори же, подлец!

А мужичок-то молчит, он испуган сильно. И видя то, тогда вдруг заговорила та самая батрачка:

— То муж мой, Ганс. Мы батрачим у Бауэров.

— Отчего прятался?

— Так боялся он вас, — снова за мужа отвечает жена.

— Боялся? — и тут генерал вдруг становится ласков. Он вдруг, не брезгуя вовсе, кладёт руку батраку на плечо, отводит его в сторону и говорит ему:

— Ежели тебя принуждали к дурному, то ты не бойся. Расскажи, как было, и я, если ты не виновен, тебя наказывать не буду.

— А что же, господин, рассказать вам? — спрашивает батрак, он едва жив от страха.

— Расскажи-ка, кто убил моих людей, — просит, именно просит его генерал. — А то говорят мне, будто это твоих рук дело.

— Моих рук⁈ — восклицает мужичок удивлённо. — Да нет же. То не я, господин! — начинает говорить он быстро, спешит, будто боится, что ему не дадут оправдаться. — Истинно говорю вам — не я.

— А кто? — продолжает интересоваться барон.

— Господин, как перед Богом говорю вам, крови на моих руках нет.

— Так скажи, на чьих, ну… кто погубил людей моих?

— Так сам хозяин, — сообщает Ганс нехотя.

— Ну давай, давай, рассказывай, как было дело.

— А так и было, — начал всё так же нехотя Ганс. — Как вы отбыли с графом, так Бауэр и говорит: всё, постоялец, дескать, не жилец, графья его… то есть вас… изживут. И сам ещё смеётся. Говорил на вас, что вы глупец, раз согласились в замок ехать, как заяц в удавку сами полезли. Ещё говорил, что имущество у вас знатное, говорил, что таких карет, как ваша за всю жизнь не видел, и что кони у вас очень хороши. Что за всё это в Туллингене хорошую деньгу дадут. И говорит мне, дескать, неси, Ганс, палки и верёвки. Я говорю: какие ещё палки? А он говорит, мол, кровью дом пачкать не хочу, мы палками людишек постояльца побьём да верёвками придушим. А я ему говорю: зачем же это? А он мне говорит, что если я хочу с долгами рассчитаться, то помочь ему должен. Вот так вот… Должен помочь ему людишек ваших побить. И тогда, говорит, все долги твои закончатся, и пойдёте с женой куда знаете.

— М-м… И что же ты? — интересуется генерал.

— Так я говорю ему: нет. Мне долг отработать уже немного осталось, к весне, я считал, с женой управимся полностью, долг весь отработаем. А хозяин мне говорит: дурак ты был, дураком и остался. Иди, говорит, палки найди.

— И что же? Нашёл ты ему палки?

— А куда же деться? — вздыхает батрак. — Нашёл, — и тут же добавляет: — Но на ваших людей, господин, я не ходил. Клянусь душой своей бессмертной.

— А кто же на людей моих пошёл с твоими палками?

— Так сам Бауэр и сынки его, — отвечает ему батрак. — Молодого они, значит, убили, я его потом закопал за забором, у пригорка, а тот, что немолод, оказался не лыком шит, отбился от них и убежал. Убежал в горы, в кустах стал прятаться, и они его до ночи искали — не нашли. Наутро хотели в соседнее село к пастухам съездить, собак взять и с ними поискать его, так утром им лень стало. Или не до того им было, они вещи ваши смотрели поутру, а на следующий день уже карету собрались продавать. Бауэр старшего сына в город с нею отправил.

Вот так вот всё и прояснилось.

Глава 43

Молодая баба, сидевшая на земле у конюшни и до сих пор тупо смотревшая на шубу и другие вещи генерала, разложенные перед ней, подняла голову и, видно, по каменному его лицу всё поняла. И заголосила с новой силой. Да так громко и так противно, что солдат, стоявший рядом, стал бить её по голове и по спине.

— Да, заткнись ты, заткнись, паскудная…

А генерал, случайно заметивший Дорфуса, что стоял тут же, говорит ему зло и громко, почти орёт:

— Всех мужиков на ворота, на перекладину.

— Повесить? — уточняет Дорфус.

— Нет, — раздражённо рычит генерал, — посадить! — и не менее зло говорит: — Всё тут сжечь! — и машет на строения рукой. — Всё, всё…

А батрачка, услыхав их разговор, вскакивает и кидается к нему, и, вся в слезах, падает перед ним на колени.

— Господин, господин, моего-то за что вешать, он от душегубства отказался, хоть ему и сулили всякое, и человека вашего хоронил по-честному, с молитвой, а ведь хозяин велел его отвезти и выбросить в овраг за пригорком, что к горам.

Волков немного думает, и ему кажется, что рассказы жены и мужа сходятся; и наконец указывает на батрака Ганса:

— Того отпустить. И вещи мои в карету мне отнесите.

И идёт к дороге, где в карете его ждёт маркграфиня.

— Господин, а может, пограбим? — вслед просит его один из солдат, оказавшийся радом. — Тут, видно, есть чего взять.

Волков на мгновение задумывается — всё равно солдаты идут быстрее, чем тащатся пушки — и говорит:

— Если только быстро, обоз держать из-за вас не буду; уходим, а вы делайте всё быстро и догоняйте.

— Барон, что случилось? — сразу интересуется маркграфиня.

Волков лишь вздыхает тяжело в ответ:

— Ничего, Ваше Высочество.

— Да как же ничего? Вы, как уходили, так лицом светлы были, а вернулись темнее тучи. Ну говорите же, что тут произошло? — Волков не хотел ей о том говорить; до того, как они остановились у трактира, принцесса пребывала в добром расположении духа, к чему портить его дурными вестями? Но в каждом её слове слышалось такое участие и такой неподдельный интерес, что он не посмел отмолчаться или соврать ей.

— Людей моих, двух моих слуг, что я оставил тут, когда меня пригласил к себе Тельвис, — убили. Вернее, одного убили, а второй сбежал, но уж и не знаю, выживет ли он тут, в этих горах.

— Убили? — ужаснулась принцесса. Она даже руку к груди прижала. — Но за что? За то, что они были вашими людьми?

— Нет, убили их за мою карету и моих лошадей, кони у меня были дорогие, а карета самая новая из всех новых, жена себе купила совсем недавно, — объяснил он.

— Значит, то были не Тельвисы?

— Нет, обычный трактирщик с сынками своими.

— Господь милосердный, — она перекрестилась. — Так, значит, то был трактирщик?

Волков выглянул в окошко, махнул рукой Брюнхвальду: командуйте в дорогу, и вернулся к Её Высочеству.

— Я нашёл в его сундуках свои вещи, а его батрак рассказал, как было дело. Сказал, что старший сын погнал карету в Туллинген. В общем, всё стало ясно.

Она смотрела на него и качала головой:

— Понять не могу, как они посмели напасть на людей такого знатного человека?

— Они думали, что я из замка графа уже не выберусь, — пояснил генерал. — В общем, дело обычное.

— Обычное? — она смотрела на него с удивлением. — Какое же то обычное дело?

Волков усмехнулся невесело.

— Ещё в молодости один умный человек, посылая меня с донесением в другие земли, учил меня выглядеть бедным, деньги никому не показывать, седло иметь старое, как и одежду, и не выбирать в дорогу хорошего коня. Он говорил мне, что каждый третий трактирщик на большой дороге — закоренелый душегуб.

— Вот как? — опять удивлялась принцесса.

— Да, он убеждал меня, что за каждым таким трактиром есть тайное кладбище, где лежат непричащённые, неуспокоенные.

— О Господи! — женщина стала креститься.

— А я был молод и смеялся над его страхами, дескать, что мне сделает какой-то жирный трактирщик, коли я при оружии и в силах. А мой учитель и говорит мне, что никакой трактирщик со мной и драться не будет, а опоит меня зельем и придушит спящим.

— Пресвятые угодники, — она молитвенно складывала руки. — Неужто сие правда, про трактиры, — потом она взяла его за руку.

А генерал стал смотреть в окно на удивительные пейзажи, на горы в лесных рощах, на скалы белые, на долины и ручьи, что те долины пересекали. И было всё это залито южным горячим солнцем и оттого удивительно красивым. Но генерал видел здесь совсем другое и говорил негромко:

— Подлое место, подлое. Правильно вы, принцесса, сказали нет тут праведных. Да и с чего им тут быть, коли господа здешние таковы? У рыбы, то всем известно, гниль в голове начинается. Господа — упыри кровавые, вот и народец у них душегубы сплошь.

— Что вы говорите, барон? — не расслышала его слов маркграфиня.

— Мало я людишек тут повесил, некогда мне. Жаль, что уезжаю. Надо вам, Ваше Высочество, сюда наместника прислать, человека твёрдого и деятельного, и отряд хороший с ним, да с судьями, да палачами, да перетряхнуть всю эту гнилую землю, всех подлых выявить и развесить вдоль дороги. Готов биться об заклад, что тут таких душегубов в каждой деревне сыскать можно.

Говорил он это с заметной злостью, что, кажется, немного принцессу напугало. Она ничего ему на то не сказала, но руку его не выпустила. Так и держала крепко. А примерно через час их догнал Дорфус и доложил, что приказ его выполнен, а солдаты, что были при нём и Неймане, грабежом остались довольны.

Уже во в второй половине дня Карл Брюнхвальд остановил отряд в одном хорошем месте на длинном пологом склоне горы у небольшой и ледяной речки. Хаазе, остановив орудия прямо на дороге, менял упряжки у пушек — слава Богу, хороших лошадей Волков вёл с собой целый небольшой табун. А солдаты тоже передыхали, валяясь на живописном лугу, что был рядом с дорогой. Жевали не очень свежий хлеб с толчённым с чесноком салом. Сам полковник, как всегда бодрый, вместе с Мильке подъехал к карете генерала.

— Ну что же, мы неплохо идём, — заметил он. — С утра упряжки у пушек всего второй раз меняем.

— Да, лёгкая дорога, почти всё время под уклон идёт, — соглашался капитан Мильке. — Так до самого дома Её Высочества будет.

Принцесса пересаживается к окошку поближе, ей тоже хочется поучаствовать в разговоре.

— Господа, а когда же мы будем в Швацце?

И так как Брюнхвальд не нашёлся что ответить по этому поводу, взял на себя смелость говорить Мильке:

— Завтра, если всё пойдёт, как идёт, к вечеру мы спустимся в долину.

— В Цирль⁈ — воскликнула маркграфиня. — Быстрей бы уже!

— Да-да, в Цирль. — продолжал капитан. — А там три, в худшем случае четыре дня хода, и мы будем у моста через Пертизау, как раз напротив вашей столицы, Ваше Высочество.

— Ах, как я хочу, чтобы это случилось поскорее, — и тут в её голосе мужчины услышали слёзы. — Господи, как я хочу скорее увидеть своих дочерей. Я ведь ничего не знаю про свою старшую дочь. Ничего. А ведь она, когда я уезжала на моление, всё ещё болела.

Тут Волков, незаметно от офицеров, нежно сжал её руку, и она ответила ему тем же. А полковник, растроганный этими её слезами в голосе, откашлялся и сказал:

— Ваше Высочество, мы будем идти так быстро, как только смогут наши люди. Надеюсь, и недели не пройдёт как мы будем в Швацце.

— Благодарю вас, полковник, — отвечала ему маркграфиня голосом уже почти спокойным. — Я очень на то рассчитываю.

А генерал убедился в том, что эта женщина, хоть и может проявлять слабость, но всякую свою слабость она умеет быстро преодолевать.

«Эта женщина так же крепка духом, как и крепка своим прекрасным телом».

Офицеры, кланяясь и обещая, что отряд скоро тронется дальше, отъехали от их кареты, и тут Волков и принцесса услышали голоса, кто-то искал генерала.

— Что ещё? — он выглянул из кареты.

А один из мушкетёров, что был в охране кареты, и говорит ему:

— Господин, тут ваш человек нашёлся.

И показывает на человека в хорошей, но грязной одежде, в котором генерал тут же признаёт своего слугу.

— Гюнтер! — воскликнул генерал, и открыв дверь, вылезает из кареты. — Ты жив⁈

— Ох, господин! — только и смог ответить тот, прежде чем заплакать.

И тут солдаты и маркграфиня, смотревшая на то из окошка кареты, увидали, как барон обнял своего слугу.

— Ах, как это прекрасно! Я рад, мой старый друг, что ты жив. Уже и не чаял я тебя увидеть! Ну, рассказывай же, как ты уцелел.

— О, господин, — слуга прослезился. — А уж как я рад вас видеть!

— Как ты нашёл нас? — спрашивал генерал, отпуская слугу от себя.

— А вы всё уже знаете? — спрашивал Гюнтер. — Знаете, что трактирщик оказался разбойником?

— Знаю, знаю про него, впрочем, в этой земле все разбойники.

— А знаете, что они убили Томаса? Нашего молодого Томаса?

— И про то знаю, но пусть тебе будет утешением, что майор Дорфус повесил его и его сыновей, а дом разграбил и сжёг. Расскажи, как ты спасся от душегубов.

Ему было интересно, да и солдаты, что были рядом, и мушкетёры тоже стали собираться вокруг генерала и его слуги. Все хотели слышать рассказ о чудесном спасении.

— Господи! — тут слуга начал плакать по-настоящему. — Они пришли… Просто пришли и, ничего нам не сказав… не высказывая претензий… просто вошли и кинулись на нас с палками. А Томас как раз стоял возле вашего сундука, первый к ним. И они стали бить его по голове. Стали убивать Томаса палками, а он стал кричать, упал и полз под стол, и они стали его вытаскивать оттуда и снова бить, а меня бил всего один из них. Я-то стоял у окна, и я… я успел… смог пихнуть его, а места там было мало, и он о других споткнулся, а я выскользнул за дверь. А потом и сбежал со двора. Так они не отступились и кинулись за мною. Я стал прятаться в кустах шиповника, что начинался на склоне прямо у них за домом. Там всё шиповником поросло. Лежал на животе, когда они пробегали рядом, а как они отходили, так полз. Подальше, подальше… А потом прибежали и их бабы и тоже стали искать меня, и все они были так злы, так злы… Ещё хуже мужиков. Ругались на мужиков, что те меня упустили. Бабы тоже были с палками, а одна так с ножом, а одна с серпом. Подлые… Ходили, заглядывали в кусты и овраги. Орали на мужиков, чтобы те не ленились, что меня непременно нужно найти. А ещё что нужно к соседям идти за собаками. Господи, — слуга вытирал слёзы, — какого страха я натерпелся в те времена. Больше такого страха я в жизни не чуял. А я всё отползал от них, так и полз по кустам, пока вечер не пришёл. Всё боялся, что они со псами вернутся. И что теми псами ещё меня и рвать будут. И только под вечер они ушли… Я лишь тогда встал и пошёл. Пошёл, а сам думаю: отчего же они осмелились напасть? И тут подумал, что никогда бы они на такое злодейство не осмелились, будь вы живы. Я уж думал, что вас тоже убили те господа, что за вами приезжали.

— Хотели, хотели, — говорит Волков, — да не вышло у них. А как же ты сюда пришёл? Пешком?

— Пешком, господин. Уже который день иду. Прячусь по кустам да иду вдоль дороги. Стараюсь на люди не показываться. Но в дома к местным заходил, еду просил.

— И что, давали? — интересуется генерал.

— Ну, у меня крестик был серебряный, мне за него сыра дали и хлеба, а после нет, ничего не давали без серебра, а я-то всё серебро в трактире оставил. Вот, значит, второй день только шиповником питаюсь, а он-то ещё не совсем спелый. А народ здесь дрянь. Злой народ, жадный. Немилосердный, без Господа в душе. Даже корки нигде не дали. А потом с пригорка вижу вдруг — люди идут воинские. Пушки опять же. И флаг ваш белый с голубым. Вот тут сердце и отлегло. Вот тут-то я Господа и возблагодарил.

— Да, народец здесь дрянь, — согласился генерал. Он случайно обернулся и увидал маркграфиню. Она с интересом слушала их разговор. — Ладно, ступай в обоз, кашевары найдут для тебя что-нибудь поесть. А как доедем до города, так одежду тебе новую справим. Хорошую. А насчёт трактирщика и его душегубства… Теперь жалею о том, что вместе с мужиками не приказал и баб из трактира повесить на одной перекладине. После твоего рассказа так было бы честнее.

Глава 44

После этого случая у маркграфини не было желания останавливаться в трактирах. Пусть они даже были и хороши. А генерал и не думал настаивать. Он тоже стал насторожённее относиться ко всяким постоялым дворам. И в ту ночь, когда они ждали, пока подадут им ужин, Её Высочество взглянула на него необычно, а потом и спрашивает:

— Барон, а вам знаком мой будущий супруг?

— Вашу супруг? — Волков, признаться, растерялся немного. Ведь он действительно ничего не знал о человеке, для которого освобождал принцессу. — Э-э… Кажется, он молод.

— Молод! — маркграфиня фыркнула. И в этом звуке было настоящее женское негодование, хоть и скрытое. — Да он в сыновья мне годится.

— Ну уж, в сыновья… — не согласился генерал. Теперь он и вовсе не знал, что ему говорить. Во-первых, разговор этот запросто мог перейти в скользкую плоскость политики, на которой любое необдуманное слово впоследствии, при оглашении, может стать словом измены. А во-вторых, Волков прекрасно чувствовал настроение принцессы и вовсе не хотел ей перечить. И посему он сразу решил польстить ей. — Вы слишком молоды, и выглядите совсем молодой, так что ни в какие сыновья он вам не годится.

— Моей дочери двенадцать лет, — ответила она. — А моему будущему мужу сколько? Четырнадцать?

— Пятнадцать, — поправил её генерал. И тут же спохватился: — Или даже шестнадцать. Признаться, я не помню точно.

— «Даже шестнадцать!», — повторила она с упрёком, как будто это он ей выбирал суженого. — И что будет делать этот юноша с такою старухой, как я.

— «Старухой?» — теперь Волков повторял её слова. После засмеялся. — Может, вы не знаете, но герцогиня Ребенрее принесла Его Высочеству последнего сына два года назад, когда ей было уже сорок шесть лет от роду. Да и никакая вы не старуха, у вас тело как у юной, прекрасной и сильной крестьянки перед замужеством, — генерал немного рисковал, выбрав для убедительности такое сравнение. Хотя в случае с принцессой он не сильно лукавил. Тело её и вправду было отменным. И маркграфине, судя по всему, это сравнение пришлось по вкусу. Она несколько мгновений сидела молча, словно переваривая услышанное, а потом и спросила:

— И что же, барон, много ли вам пришлось познать тел юных крестьянок?

И он ответил ей просто:

— Ваше Высочество, я на войне с четырнадцати лет. И скажу вам, что ваше тело удивительно, моя жена просто кадка с тестом по сравнению с вами.

Да-да, это было именно то, что ей нужно. Казалось бы, перед ним сидела одна из самых умных женщин, что он знал. Разве что Агнес и госпожа Ланге были так же умны. Но эти, казалось бы, глупые восхваления для принцессы были настоящим бальзамом, избавившим её, хотя бы на время, от дурацких женских тревог. Она поправила платье, уселась поудобнее и уже без раздражения поглядела на генерала. И сказала потом:

— Барон, ужина всё нет, распорядитесь, чтобы принесли хотя бы пива. Оно осталось ещё?

— Майор Дорфус купил в последнем трактире две бочки тёмного, говорит, что крепкое, тут вообще варят очень крепкое пиво, — сообщил ей Волков. — А ещё купил вина у мошенника-трактирщика, попробовал после — говорит, вино дурное, говорит, зря только деньги потратил.

— Пусть тогда несут пиво, — сказала маркграфиня… и улыбнулась: — Крепкое так крепкое.

И в эту ночь она исполнила своё обещание и сняла с себя всю одежду, уже не боясь, что кто-то посторонний заглянет к ним в карету. Она была горяча и уже совсем не стеснялась его, и за время, что они были вдвоём, шептала ему с жаром:

— Барон, истинно мне вас послал Господь в награду за все мои страдания. Истинно. Не зря я молила его, — при том она обнимала его и целовала почти после каждого слова. — Провидению было угодно, чтобы я ехала в тот монастырь на моление.

И он наслаждался временем, что проводил с нею. Наслаждался по-настоящему. Ведь госпожа Ланге давно не была так горяча с ним, а Брунхильда и вовсе отдавалась ему без всякого видимого удовольствия, она словно одолжение ему делала, а ещё делала лицо, будто ждёт, когда же он уже угомонится. При том изображала на лице мину смиренного терпения. Тогда ему было всё равно, поведение красавцы его совсем не задевало. Пусть какие хочет мины делает, лишь бы подол по его желанию поднимала.

Жена. Да, вот жена последние годы и вправду изменилась. Если в первое время их супружества она выказывала ему пренебрежение и нежелание, то уже пару лет как именно Элеонора Августа инициировала их близость. Но Волкову казалось, что её внимание — это всего лишь способ конкурировать с госпожой Ланге, которая стала для его супруги главным врагом. И настойчивые, и скорее деловые, чем романтические, притязания жены, признаться, имели некоторый успех. После того как он растрачивал на неё весь свой любовный пыл, ему в следующий день или даже два было просто лень ехать в прекрасный домик на берегу реки.

В общем, с маркграфиней всё было по-другому, она, казалось, нашла в нём то, чего у неё никогда не было, а он вспоминал то, о чём давненько уже позабыл. И название тому было «страсть».

Обнажённая женщина лежала на боку, повернувшись к нему спиной, она прижималась к нему, полусонная, чуть хмельная и усталая, а он трогал ей грудь, целовал в плечо и шептал:

— Вы прекрасны, Ваше Высочество.

И она, прижав его ладонь к своей груди, вдруг сказала ему:

— Зовите меня Оливия, барон.

— Оливия? — Волков удивился, ведь это было не первое её имя.

— Да, так меня зовут, вернее, звали… самые близкие мои люди, — отвечала она. — Моя матушка, батюшка, мой муж… — тут она сделала паузу. — И самая близкая моя подруга, с которой я выросла. А как вас зовёт ваша жена, барон?

— Моя жена? — признаться, он сам тут удивился, но его жена… не звала его никак. «Супруг мой» — это когда она обращалась к нему лично. Еще «господин мой». Когда говорила о нём с кем-то, даже со слугами, так называла его «бароном». Так и говорила: «Чего тянете с ужином, ждёте, пока барон осерчает?». Он никогда о том не задумывался, но, кажется, она как будто… стеснялась имени Яро. Странно смотрела, если не сказать злилась на Роху, когда тот в застолье, да ещё и громко, спьяну так обращался к нему. Да и его фамилию Фолькоф она, кажется, не жаловала, веля себя представлять при случае либо баронессой, либо госпожой Эшбахта. В общем… — Моя жена по имени меня не зовёт.

— А как же вас зовут ваши близкие? Ваша сердечная подруга как вас называет?

«Опять она про это!».

Волкову не нравились эти её разговоры про жену и про госпожу Ланге, и поэтому он ответил:

— В рыцарской книге кафедрала Ланна и в уложении о дворянстве Ребенрее я прозываюсь Иеронимом. Но моя сестра и мой старый боевой товарищ зовут меня Яро.

— Яро? — она, кажется, улыбалась. — Вы, видно, из Эгемии?

— Нет, мой отец был из далёких восточных земель, он был шкипер и схизмат, он дал мне это имя.

Она поворачивается к нем лицом.

— Удивительный человек, и имя у вас удивительное.

— Удивительный? — Волков усмехнулся. — Чего же во мне такого удивительного?

— Вы даже не знаете, насколько вы храбры, — отвечала женщина. — Видела я славных рыцарей на турнирах, записных храбрецов, что выходили или выезжали на поединок, но уж не думаю я, что кто-то из них отважился бы, подобно вам, один выйти против многих. И не в турнире, а в настоящей схватке на смерть.

«Неужто это и вправду выглядело так героически?». Ему, старому солдату, правофланговому гвардейцу, занимавшему самое опасное место что в колонне, что в баталии, это восхищение принцессы было несколько непонятно. А она тем временем продолжала:

— И ведь вы знали, когда шли вы в эту землю вызволять меня, что вам предстоит схватиться с настоящими колдунами, людьми лютыми и безбожными, но всё равно пошли.

— Знал, — признаётся он.

— Так почему же вы не испугались, почему пошли?

— Как «почему»? — генерал даже удивился. — Война ведь моё ремесло, а с колдунами я уже имел дело, тут ничего нового для меня нет. В общем… За то мне и земли сеньором в лен даны, чтобы я его врагов к покорности склонял, — он снова усмехнулся. — А вам бы, Ваше Высочество, романы писать.

— Так разве жёны пишут романы? — в свою очередь удивилась она.

— Кажется, встречал я одну книгу, что женой написана, — вспоминал генерал.

— И что же, вы полагаете, я смогу? — спросила она, и в голосе её слышалась искренняя заинтересованность в его мнении. И тогда генерал снова целовал её плечо и отвечал:

— Я не полагаю, я знаю, что вы сможете; я за всю свою жизнь ещё не встречал такой умной женщины, как вы.

— Счастлив, должно быть, Ребенрее, имея такого рыцаря, как вы.

А после прижалась к нему всем телом, и даже ножку на него возложила, и стала целовать его в губы, поцелуем необыкновенно долгим и страстным.

* * *

Не обманулся Мильке, обещая маркграфине и генералу, что уже к вечеру они покинут злосчастную землю. Уже в три часа пополудни в узком месте меж горных круч появилась та самая застава, которую Волков отлично помнил и на которой до сих пор ещё собирали с проезжавших телег деньги. Около заставы было несколько гружёных телег, которые внимательно осматривал толстый таможенник. Увидав спускающийся отряд под бело-голубым знаменем, и таможенник, и стражники скрылись в помещении заставы, от греха подальше. Но Волков, который как раз в это время разговаривал с Брюнхвальдом, с пригорка всё это видел.

«Тельвисы сбежали куда-то, а эти всё деньгу собирают!».

Генерал с этим мириться не хотел, вернее, не хотел, чтобы колдунам или жуликам-таможенникам досталось не причитающееся им теперь серебро. И посему он позвал к себе Неймана и сказал ему:

— Капитан, вон в той заставе, кажется, есть деньги, которых там быть не должно. Фаркаши теперь не вправе собирать тут пошлину за проход, маркграфиня отбирает у них лен за вероломство.

— Я понял, господин генерал, — отвечал ему капитан. — Возьму людей, да и перетряхну эту разбойничью заставу.

— Кстати, капитан, заберите ещё у них оружие. Ни к чему оно им теперь.

Принцесса слышала весь их разговор, и потому, когда капитан уехал выполнять приказ, она спросила у генерала с некоторым опасением:

— Полагаете, что другие вассалы Винцлау примут спокойно весть, что я лишила кого-то старого наследственного права, не мною данного?

— Да кто же осмелится роптать против священного Трибунала? — усмехался генерал. — Не волнуйтесь, Ваше Высочество. Тельвисы подлы и вероломны, они колдуны, кто за них будет заступаться?

Она, видно, от слов разумных успокоилась, улыбнулась и снова взяла его за руку.

Глава 45

А когда день покатился к вечеру, горные каменные кручи, едва поросшие лесом, стали расступаться и открывать вид удивительно красивый. Поля, поля, зелёные поля, а на южных покатых склонах непременные виноградники. Да, тут рос виноград, хороший виноград, так как от северных студёных ветров их закрывали горные вершины. Маркграфиня ожила и, выглядывая в окно кареты, радовалась словно девочка:

— То всё мои места… Тут столько пчёл, столько цветов… Благоуханная долина! Завтра к вечеру будем в Цирле, а послезавтра — в Фейбене. Я часто ездила по той дороге в Туллинген с отцом. И с мужем тоже. А к вечеру третьего дня покажется и быстроводная Пертизау, её берега все в садах персиков и вишен, а уже за рекою и Швацц. Родной Швацц…

В её голосе снова слышались слёзы. Видно, принцесса снова думала о своих дочерях. Волкову, кстати, и самому стало полегче, как только он увидел впереди зелёную и прекрасную Цирльскую долину. Он всё ещё помнил про горцев, которые могли погнаться за ним с запада.

«Ну, сюда вниз, в доменные земли Винцлау, они уже точно не сунутся! Ещё немного, три дня пути по прекрасной долине, — и принцесса будет дома, а пожелание герцога можно будет считать исполненным!».

* * *

Следующий день выдался поистине жаркий. Жара началась с самого утра. Может оттого, что теперь они спустились в долину, в ущелье Тельвис, в горах же зной был не так очевиден. Карл разрешил солдатам снять кирасы и шлемы, многие шли и без стёганок, в одних рубахах. Лошади уставали заметно быстрее, людям приходилось останавливать обоз, чтобы поить лошадей, да и самим пить воду. Слава Богу, ручьёв и мелких речушек, что стекали с гор, в этих местах было предостаточно. Так что солдаты ещё и плескались в них.

В карете тоже было жарко. Маркграфиня велела наполнять кувшин холодной водой из речек на привалах, а в дороге мочила полотенце и прикладывала его к своему лицу, к шее, к груди. То же самое она делала и для своего вызволителя. Сама, генерал её о том не просил. За что он ей был, конечно же, благодарен.

А ещё, если никто не заглядывал в карету, он подбирала юбки до колен, так и ехала с открытыми ногами. Волков хорошо переносил жару с молодости. Но принцесса явно справлялась с нею лучше, и то не удивительно, она была из этих мест и с подобной жарой встречалась не впервые.

— К вечеру, несомненно, будем в Цирле! — сообщала она, поглядывая в окно кареты и узнавая места.

«Хорошо бы».

Ему очень хотелось, чтобы так и было. Жара сильно замедлила обоз. И лошади, и солдаты заметно устали ещё до полудня, и генерал подумывал, что придётся ему всё-таки встать на привал, чтобы переждать самый зной.

Она была весела и бодра. Видно, близость дома добавляла ей сил. Снова промокнув себя полотенцем, она распустила волосы и по новой уложила их под чепец, теперь сидела раскрасневшаяся от усилий, с задранными юбками. Смотрела в окно. Счастливая.

Женщина была просто обворожительна. И Волков, глядя на неё, на её румяные щёки, на её открытые ноги, открытые плечи, с печалью подумал, что скоро они расстанутся. Да. Он уедет в свой скудный и не такой солнечный, а скорее даже, немного унылый Эшбахт. А она, может, ещё до Рождества выйдет замуж за человека намного младше себя. За юношу, по сути. Возможно, уже больше и не увидятся. И там, за горами и перевалами, он будет вспоминать её. Настоящую принцессу, которую он вырвал из лап колдунов. А она, увидав этот его взгляд, спросила:

— Отчего вы так смотрите на меня, барон?

— Думаю, почему вы улыбаетесь? — ответил генерал.

Тут Её Высочество стала улыбаться ещё радостнее и, чуть смущаясь, сказала:

— Вспоминаю прошлую ночь.

— Вот как? И что же именно вы вспоминаете? — поинтересовался генерал. Он тоже улыбался.

Она подобралась к нему поближе и заговорила тихо, как будто боялась, что её услышат:

— Вспоминаю, как лежала в карете обнажённая, а рядом с каретой, совсем рядом, разговаривали мужчины, и от этого мне становилось так страшно… — она обняла его руку, уже по обыкновению прижалась к его плечу щекой, её глаза сверкали. — А ещё мне вспоминались ваши слова, что у меня тело молодой крестьянки, и я представляла себя той крестьянкой. Крестьянкой, которую взял в плен рыцарь… перед которым я обнажена и абсолютно беззащитна, — женщина стала махать на себя руками, как бы пытаясь остудить душевный жар.

Волков посмеялся её странным мыслям и поцеловал её в висок.

— Ах, как эти мысли… одни лишь воспоминания о вчерашней ночи… разжигают во мне огонь желания, — она потянулась и стала целовать своего барона.

— Вам непременно надо писать книги, Оливия, — смеясь отвечал он между её поцелуями. А сам при том думал, глядя на её сильные и стройные ноги: «Буду брать её до отъезда, до последнего дня, до последней минуты, насколько сил хватит. Хоть будет потом что вспомнить в дождь, в ноябре в Эшбахте».

Он уже привлёк её к себе поближе, но тут они оба услышали разговоры возле кареты, и один из говоривших был Брюнхвальд; тогда принцесса тут же отсела от Волкова и оправила юбки, но цвет лица Её Высочества выдавал её волнение. Впрочем, Карл Брюнхвальд даже не заглянул в карету.

— Господин генерал, — донеслось снаружи.

— Да, полковник, — Волков сам выглянул в окно.

— Мильке говорит, что в часе езды отсюда будет приятное озерцо с холодной водой, а вокруг всякие сады, сады, пасеки… Неплохо бы встать там на привал, хоть часа на три, переждать самый жар, — сообщил Брюнхвальд.

— Думаете, в том есть необходимость? — спросил Волков. — Боюсь, потеряем время.

— Лошади истомлены жарой, — произнёс полковник. — Люди тоже. Лучше потом до сумерек идти будем, по прохладе потерянное наверстаем.

Генерал подумал, что так, возможно, будет и лучше:

— Хорошо, пусть Мильке скачет вперёд, поглядит, как там, пусть присмотрит место для привала, но такое, чтобы было недалеко от дороги.

— Непременно отправлю его посмотреть место, господин генерал, — заверил Волкова его товарищ.

Потом к карете подъехал Кляйбер и привёз им новый кувшин холодной воды. И они поехали дальше. А через некоторое время принцесса снова выглянула в окно и сказала, указывая на север:

— Барон, видите те холмы с мельницами?

— Тут все холмы с мельницами, — заметил ей Волков, подвинувшись к окну поближе. — Тут вообще много холмов и много мельниц.

— Ну, вон те холмы, вон они, — она указала рукой.

— Да-да, — отвечал он. — Я вижу, Ваше Высочество.

— Так вот, там, за ними, идёт дорога на Туллинген, — пояснила принцесса. — Там дальше идут красивые поместья и фермы, что принадлежат горожанам. Там много садов и есть охотничьи парки.

— О, здешние бюргеры полюбили охоту? — интересуется генерал.

— Да, и фазаны у них есть, и олени, а на севере они охотятся с орлами на горных козлов, — рассказывает маркграфиня.

— Охотятся с орлами? Какие утончённые у вас тут бюргеры, — усмехается Волков. — Наши всё больше рядятся в меха, вешают на себя золото, а в обед в трактирах упиваются крепким пивом, иной раз и допьяна.

— А в Туллингене, — продолжала рассказ принцесса, — многие нобили — выходцы из шахтёров и плавильщиков, и свои состояния они сделали на добыче и торговле оловом, на него всегда большой спрос, — тут она засмеялась, — но меха и золото они обожают не меньше ваших. Хотя пьют, кроме пива, ещё и вино.

— Вы, Оливия, я вижу, хорошо знаете этих горожан. — Замечает генерал.

— Мой муж, по приглашению магистрата города, а иной раз и по личному приглашению какого-нибудь из местных нобилей, ездил сюда два раза в год на охоты. На козлов и на оленей. Я старалась ездить с ним, — поясняла маркграфиня и добавила: — Хотя охота мне никоего удовольствия никогда не доставляла. Но, помимо устраиваемых охот, горожане давали в честь приезда мужа балы. Музыку и танцы я любила, — рассказывала она, — в молодости.

— А Туллинген… — Волков уже и без этого вопроса догадывался. — Он, конечно же, город вольный?

— Вольный, — подтвердила Её Высочество. — Уже сорок лет император назначает туда своего штатгальтера, в подтверждение городских вольностей. Последний его назначенец три года назад как прибыл. Зовут его Меркурис… — она как будто вспоминала. — Он приезжал к нам с верительной грамотой. Человек неприятный, был непочтителен с моим супругом. И жена у него дурна и спесива. Она какая-то родственница императрицы, видно, поэтому полагает о себе невесть что.

Волков поморщился, как от чего-то неприятного на вкус.

— Терпеть не могу эти вольные города.

И тут принцесса засмеялась и провела рукой по его щеке, уже требующей бритвы.

— Отчего же вы смеётесь?

— То же самое говорил мой батюшка, — пояснила она. — И лицо у него тогда было точно как у вас.

Потом они снова сидели на диване и смотрели на прекрасные виды. И так как было очень жарко, занавески на окнах пришлось отодвинуть. И чтобы выглядеть прилично, если кто вдруг заглянет в карету, сидели они на целомудренном расстоянии. Они разговаривали, вернее, говорила маркграфиня, Волков же всё больше поддерживал разговор. И принцесса время от времени чуть наклонялась и украдкой касалась его руки. Женщина словно играла, и генерал был не против такой игры. Тем более, что внимание этой привлекательной женщины нравилось ему. Ах, если бы не жара.

Её Высочество уже справлялась про привал у озера, и генерал сказал ей, что скоро он будет, когда к карете, весьма бодро и поднимая лишнюю пыль, подскакал кавалерист и, довольно настойчиво постучав по стенке кареты плетью, заговорил:

— Господин! Господин!

Уже от одной озабоченности в его голосе генерал растерял навеянную дорогой и жарой истому. Да и принцесса вдруг посмотрела на него без всякой игривости во взоре: что этому человеку нужно? Зачем он подъехал к нам?

Волков и сам это хотел знать, а посему тут же выглянул в окно кареты.

— Ну, говори.

И измученный жарой кавалерист, из-под шлема которого стекали капли пота на лицо, произнёс всего два слова:

— Люди, господин.

Люди. Простое и ясное слово. Чего уж тут непонятного? Если бы вестовой говорил о крестьянах, так и сказал бы: люди простые или мужики. Или сказал бы: люди торговые, то есть купчишки. Или сказал бы: люди именитые, если бы хотел рассказать о выезде какого-то сеньора. Нет, он сказал «люди», и в устах человека военного это слово имело всего один смысл. Это те люди, что одеты в железо и в руках железо держат. И генерал сразу спросил у него то, что должен был спросить:

— Где они? Сколько их? И какие они?

— Сзади нас, — кавалерист плетью указал генералу, высунувшемся из окна, в ту сторону, откуда они приехали. — Две версты отсюда, вон она, дубравка в холмах, там они. Конные, но не рыцари. Но тоже хорошие кони у всех, высокие. Сержант сказал, их эскадрона два, не меньше. Заскочили на холм, галопом зашли, спешили будто, в дубах и спрятались.

«То есть две кавалерийские роты. Восемьдесят-сто-сто двадцать кавалеристов… Немало! Да ещё и таились!».

Ох и не нравилось всё это генералу, ох и не нравилось! От лени и следа не осталось, зато пришла вдруг тревога. Кавалеристы за ним идут, да ещё и по дубравам прячутся. А ведь до Швацца всего два с половиной дня пути оставалось. А там он мог уже и о принцессе не волноваться, и о деньгах… Там бы он сходил в купальни, потом сел бы считать деньги, потом, чтобы не тащить с собой целые обозы серебра, поменял бы его на золото и уже с ним, поимев на прощанье высокородную и прекрасную женщину, он двинулся бы домой, по пути заехав к архитектору, чтобы тот ехал побыстрее достраивать замок. А уж потом направился бы в Вильбург к герцогу, за похвалами и наградами.

И вдруг целая куча кавалеристов позади него. Да как же всё это ему не нравилось; вот только маркграфиня, кажется, его тревог не разделяла.

— Барон, что с вами? Отчего вы так переменилась в лице? — она даже улыбалась. — Тут нам нечего бояться, тут мои пределы.

«Ну, вы и въезжая в ущелье Тельвис так считали!».

Он не отвечает ей, и не потому, что груб, а потому что озадачен и снова глядит на вестового.

— Знаки были при тех кавалеристах?

— Знамени разглядеть не вышло, но были они в чёрных и жёлтых цветах.

— В чёрных и жёлтых? — тут генералу на мгновение стало легче. Тревога, казалось, отпустила немного. — Орла чёрного не видели? Может, то имперцы были?

— Нет, господин, орла не видали, — отвечал ему посыльный.

«А жаль. Люди императора не станут разбойничать и меня, человека герцога Ребенрее, остановить не посмеют; императору сейчас не склок с курфюрстами, он к большой войне готовится».

Но тут снова заговорила маркграфиня, которая слышала весь их разговор:

— Те люди в черных и жёлтых цветах? — почти радостно произнесла она. — Дорогой барон, нам нет нужды тревожиться. То наши друзья.

«Значит, это точно не имперцы».

— Цвета Туллингена? — переспросил генерал с кислым видом.

— Да, барон, да, — она чуть улыбалась и явно хотела его успокоить.

Но у неё не получилось, спокойствие к нему не вернулось. Генерал откинулся на спинку дивана, стал тереть лицо руками, прогоняя от себя прочь последние капли вялости и расслабленности, а потом выглянул в окно кареты и нашёл глазами Кляйбера.

— Кляйбер, найди фон Готта и несите мой доспех, а потом оседлайте дух коней, — тут же он увидел и Дорфуса. — Майор, велите всем людям надеть кирасы и шлемы.

Глава 46

Генерал приказал остановить отряд, но на сей раз радости у солдат приказ этот не вызвал. Они спешно надевали стёганки, кирасы и шлемы. Волков не знал, что делать, так как уехавший вперед Мильке ещё не возвратился. И что там ждало его впереди, он и подумать не мог. Генерал сел в тени кареты и думал, пока Кляйбер и фон Готт облачали его в доспех. А маркграфиня выглядывала из кареты и, наблюдая за их действиями с непониманием, удивлялась и говорила генералу:

— Барон, не вижу я причин для подобных ваших приготовлений. К чему всё это? В этом крае не может быть врагов у моих друзей.

— Хорошо, если так, — отвечал ей генерал уклончиво. А сам при том думал: «А две роты кавалеристов от нечего делать таскаются по такой жаре. И ещё зачем-то прячутся в рощах». И после добавлял: — Но мне будет спокойнее, если я и все мои люди будем готовы к неожиданностям.

— К неожиданностям? — принцесса, кажется, была не очень довольна тем, что он не прислушивается к её мнению и задерживает движение. — Барон, Цирльская долина — мои доменные земли. Какие тут могут быть неожиданности? Городом Цирль управляет наместник… не помню его имени… но его на сей пост назначал мой покойный супруг. То мои владения, кто осмелится напасть здесь на нас?

«Кажется, случай с Тельвисами вас, Ваше Высочество, не многому научил. Вы в прошлый раз точно так же не слушали своего кавалера Альбрехта. А потом оказались в заточении».

— И тем не менее, — не уступал он, — вы должны меня понять, Ваше Высочество. Я отвечаю за вас и за людей, что доверили мне свои жизни; мы ещё недавно воевали с опаснейшими тварями, что мне довелось видеть, и посему все должны быть готовы к неприятностям, коли такие приключатся.

Она не стала продолжать спор и, с негодованием смерив его настоящим женским взглядом, скрылась в карете.

Солнце как раз зависло прямо над головами людей, добавляя и добавляя жара в и без того раскалённый воздух. И под этим солнцем в доспехе и стёганке, в подшлемнике и шлеме было очень непросто. Волков сел на коня и поехал с тем самым кавалеристом, что принёс ему дурную весть, в конец колонны, а потом и дальше, вверх по дороге; и вскоре был как раз с тем сержантом, который и заметил кавалеристов Туллингена.

— Вон тот дубровник, — указывал ему на рощу сержант. — Там они, господин. А может, и ушли по роще на ту сторону холма, больше им деться тут некуда.

Проверять, там ли конница горожан или нет, Волков не стал, не решился. И поэтому сказал сержанту:

— Я велю обозу двигаться дальше, а ты побудь тут немного, если потянутся за нами — дай знать.

— Да, господин, — отвечал ему сержант.

А он вернулся к колонне и дал приказ двинуться вперед. Но прежде, чем убраться с солнцепёка и снова сесть к очаровательной маркграфине в карету, решил выехать немного вперёд и переговорить с Брюнхвальдом. И полковник во всём был согласен с генералом.

— Бюргеры просто так бросили свое пиво, просто так надели доспех, просто так сели на коней и просто так поехали кататься по жаре? Нипочём не поверю! — отрезал он.

— Да ещё зачем-то прятались от нас в роще.

— Думаете, впереди нас ждёт сюрприз? — спросил у барона полковник.

Лучше бы он не спрашивал, он этим, казалось бы, очевидным вопросом только усилил нехорошие предчувствия Волкова. И барон лишь вздохнул в ответ. Он не знал, что делать, но снова останавливать колонну не решился. Встать посреди дороги? Нет… нет… Возвращаться? Ну, это была бы ещё большая глупость.

Ему нужно было знать, что там впереди. Знать наверняка.

«Господь милосердный, пусть маркграфиня будет права, а мы с Карлом ошибаемся. Пусть все мои догадки окажутся смешным вздором!».

И всё было так мирно вокруг: коровы прятались в тени деревьев от солнца, пастух вдалеке гнал отару на гору, навстречу его отряду ехали телеги с мужиками и фургон торговца. Казалось бы, что его могло настораживать?

А вдоль дороги потянулись холмы, на некоторых были виноградники, а за холмами, как полагал генерал, и должно было уже быть обещанное Мильке озеро. Но доехать до него они не успели, так как на дороге появились четыре всадника, среди которых был и сам капитан. Уже по тому, как они гнали своих лошадей, не жалея их в этой жаре, и генерал, и полковник без слов поняли, что их опасения были не напрасны.

Мильке подскакал к командирам и, не переводя дыхания, выпалил:

— Господин генерал, впереди люди, два отряда, всё люди пешие, один отряд в полроты, стоят за поворотом, за холмом. Они шли нам навстречу, но как наш человек выскочил на них, так они встали.

— Вы их сами видели? Флаги у них какие? — сразу спрашивает Брюнхвальд.

— Сам не видел, но человек сказал, что они без знамён были. Но шарфы у офицеров жёлтые… вроде, — сообщил Мильке.

А вокруг них стали собираться и другие офицеры, они внимательно слушали капитана-разведчика.

— А второй отряд? — спрашивает генерал. — Там сколько людей?

— Того отряда мы не разглядели, он на холме за виноградниками показался, так мы сразу и уехали, но там тоже были люди пешие, сдаётся мне, что они нас там ждут.

— Ещё раз, — Волков хотел всё знать наверняка. — Один пеший отряд в полроты людей идёт по дороге с востока, а ещё один…?

— Ещё один на северо-востоке за виноградом прячется, — доложил капитан Мильке. — Арбалетчиков и аркебузиров при них мы не видели, обоза тоже.

— Без обоза, значит? — задумчиво проговорил свои мысли генерал.

«И вправду… Если то люди Туллингена, обоз им тут ни к чему. Тут до их города день пути».

— И позади нас, в дубраве, прячутся два эскадрона хорошей кавалерии, — подытожил Брюнхвальд.

— И к чему всё это? Чего же всем этим людям надо? — наивно поинтересовался совсем ещё молодой майор Вилли.

«Что же им надо? Что же им надо?».

Генерал мог бы ответить на этот вопрос одним словом: «Всё!».

Горожанам нужно было всё. Волков прекрасно понимал, что такое поганое колдовское гнездо, какое сложилось в замке Тельвис, не могло существовать без взаимодействия с соседями. Колдуны и с горцами на западе, и с Туллингеном на востоке жили во взаимовыгодном мире. Сюда, в Туллинген, по словам пленного, отправились колдуны, проскочив мимо подходящего к замку Брюнхвальда, лечить раненную бароном ведьму. И это неспроста. Они тут чувствовали себя неплохо, с их-то серебром. Тут на них даже работал какой-то аптекарь, и, скорее всего, аптекарь тот в городе был не одинок. И домик какой-никакой колдуны в Туллингене имели, и дружков. И в том, что это именно Тельвисы взбаламутили бюргеров, генерал не сомневался. Просто узнали, что генерал захватил их деньги, и предложили горожанам забрать их себе. А те, конечно, не смогли отказаться от сундука серебра. А маркграфиня… так ей самое место быть в Туллингене. Там колдунам до неё будет нетрудно добраться и убить её, ну хотя бы для того, чтобы скрыть свои злодеяния и чтобы она потом не стала им мстить за свой полон и неволю. Ну а если у горожан получится схватить главного обидчика колдунов, так те их опять же благодарить будут. Волков догадывался, что серебро Тельвисы взять не смогли, ибо много его, а вот золотишко они взяли. И теперь потратят его, лишь бы скрыть всю свою подлость и отомстить ему за свои несчастья. В общем, на вопрос Вилли ответ был таков: «Горожанам нужно всё: и обоз с серебром, и принцесса, и сам генерал». И за этим они сейчас сюда пришли. Признаться, того, что вольный город Туллинген восстанет против него, он, входя в долину Тельвис, предусмотреть не мог. И в том себя теперь винил. Впрочем…

«Да кто же мог это предугадать?».

Но эти мысли, эти вопросы к самому себе, сейчас никого из его людей не интересовали, все ждали от него решений. Его приказов.

Даже тот же опытный Карл Брюнхвальд, и тот не собирался высказываться первым, ждал, пока прикажет Волков; понимал старик, что дела у них складываются очень, очень нехорошо, и не хотел брать на себя инициативу. И генерал, ещё слушая доклад Мильке, искал глазами что-то удобное для своего маленького отряда. И когда пришло время принимать решение, наконец произнёс, указывая на пологий склон небольшой горы, что был невдалеке от колонны:

— Хаазе, тащите-ка пушки на тот склон.

— На тот склон? — почему-то растерянно переспросил ротмистр и стал таращиться в сторону каменистого подъёма, на который пеший поднялся бы без труда, да и конный тоже въехал бы легко, но вот пушки…

— Да, на тот склон! — с раздражением повторил генерал. — Майор Дорфус, помогите артиллеристам втянуть на склон пушки, соберите людей. Верёвки для этого мы в дорогу брали, кажется.

— Конечно, генерал, — сразу отвечал майор. — Верёвки у нас есть.

— Вилли… — Волков стал оглядывать растянувшуюся на дороге колонну, — ваши мушкетёры и в голове, и в арьергарде, да ещё и у кареты; соберите их в кулак. Карл, отводите колонну с дороги к склону. Мильке, а вы выезжайте вперёд, я хочу знать… — он мог бы сказать, что хочет думать, что все эти его приготовления — всего-навсего глупая ошибка, и городские люди должны куда-то уже уйти с их пути, но закончил фразу иначе, как и должно: — … хочу знать, что бюргеры там затевают, куда пойдут и, главное, сколько их.

Ну вот… Не то чтобы ему стало всё понятно, но теперь хотя бы люди занялись делом. Но это было ещё не всё. Он знал, что сейчас маркграфиня сидит в карете и смотрит, как суетятся вокруг неё солдаты. Женщина не понимает, что происходит, да и, скорее всего, обижена на то, что он пренебрёг её мнением. Поэтому он поехал к карете.

Но обиды у принцессы не нашёл.

— Думаете, всё это нужно? — спросила она у него серьёзно.

— Растянутые на дороге, с обозом, мы весьма уязвимы, Ваше Высочество. И пока мы не выясним намерения горожан, я и мои офицеры предпочитаем собраться и приготовиться.

— Приготовиться? — теперь она была ещё и напугана. — К чему приготовиться?

— Ваше Высочество… — начал он, стараясь выбирать слова, чтобы ещё больше не напугать её. — Все люди воинского ремесла ленивы и очень не любят рисковать понапрасну. И раз уж ты вышел из своего города в доспехе и при оружии, значит, у тебя есть причина или хотя бы приказ. Никто не будет затевать опасное дело, дело, в котором могут погибнуть люди, причём люди, сами его затеявшие, если в том деле нет для них значимой выгоды. Значимой причины.

— И в чём же может быть причина у горожан, если они вышли из города с оружием? — спросила его принцесса.

— Очень надеюсь, что это всего лишь мои глупые опасения, но боюсь, Ваше Высочество, что эта причина — вы. Других причин напасть на нас, признаться, я не вижу.

— Они не посмеют! — произнесла маркграфиня, но без особого пыла и почти без уверенности. Видно, случай с Тельвисами всё-таки чему-то её научил.

— Я очень на то надеюсь, — ответил ей генерал.

А солдаты, размотав верёвки, уже вовсю помогали лошадям и пушкарям затаскивать орудия на склон. Но не это интересовало генерала; он, отъехав от кареты принцессы, увидел, как с востока потянулась из-за поворота колонна солдат.

«Ну вот… Идут! И то по наши души!».

К нему подъехал Брюнхвальд, тоже стал смотреть на приближающуюся колонну и сразу определил:

— Неполная рота.

— Их неполная рота — это больше, чему у нас людей всего, — заметил Волков. — Тем более, что где-то за виноградниками у них есть ещё одна «неполная рота».

— А ещё кавалерии два эскадрона, — вспомнил полковник.

— Да, ещё и кавалерия, — согласился генерал.

Полковник был, как всегда, спокоен и деловит.

— Ничего, у нас хороший холм, я поглядел там вокруг; и речушка по боку справа течёт, хоть и неглубока, но всё равно её переходить нужно. А тут во фронт поставим обозные телеги перед подъёмом, колонне подниматься будет неудобно. Замедлятся, может, ещё и собьются с шага, всё-таки то бюргеры. Наших поставим в шесть рядов ниже пушек. С ними встанет Нейман. Арбалетчики, что есть, вон там, в кустах по низине, сядут. Если кавалерия оттуда через кусты полезет, так они их там и встретят. А Вилли со своими пусть будет наверху, при пушках. На всякий случай, — он помолчал и ещё раз оглядел позиции. — Да. Хорошо будем стоять. Как раз пушки успеют ударить по ним пару раз картечью. Им то не понравится. Может, они от пары порций картечи и скиснут, чай, не горцы, а бюргеры.

Да, всё, что предлагал Карл, Волков как раз и сам так сделал бы; возможно только, не стал бы ставить людей в шесть рядов, а поставил бы в четыре, чтобы иметь хоть какой- то резерв. Но тем не менее оба прекрасно понимали, что дела у них не очень-то хороши.

Глава 47

Для людей, что пришли с севера из-за большого перевала, жара висела над долиной необыкновенная, так в этой жаре им ещё приходилось трудиться. Приехал Хаазе и сказал:

— Пушки высоко стоят. Если враг подойдёт к склону поближе, мы их доставать не будем. Придётся грунт убирать, для наклона.

— Так убирайте — и поторопитесь, вон они уже идут, — отвечал ему генерал, кивая на вторую колонну солдат, что стала выходить из виноградников с севера. А первая колонна уже подошла и не спеша стала перестраиваться из походного положения в боевое. От колонны отделилась арбалетчики. Они без всякого строя, как и всегда, бодрым шагом пошли вперёд. Было их четыре десятка. Но даже и тогда пеших солдат в колонне осталось больше сотни.

Жара. Хорошо, что речушка была рядом. Кляйбер привёз ему чистой и холодной воды.

— А знамён-то так и нет, — заметил Дорфус, что был тут же.

— Стесняются, — отвечал ему Брюнхвальд. — Разбойничать под своим флагом не хотят.

Но Карл торопился. Позади той колонны, что начала спуск из виноградников, появилась и группа всадников. Два десятка человек. Да, это были отцы-командиры, при них были и знаменосцы, и трубачи. Всадники не спеша обогнали пеших, спустились к дороге и там остановились.

А тут к генералу прискакал тот самый сержант, которого он оставил следить за кавалерией, и доложил:

— Господин, кавалеристы те вышли из дубравы и пошли потихоньку к нам, сюда.

— Сколько их? — сразу уточняет генерал.

— Как и было: два эскадрона, — отвечал ему сержант.

Волков кивнул ему: понятно, и повернул голову к Кляйберу.

— Скачи к Хаазе, скажи, пусть сделает пустой выстрел.

— Да, — тут же согласился с ним Брюнхвальд. — Пусть уже решаются: либо они придут и скажут, чего они хотят, либо мы начинаем стрелять. Как раз их первая колонна хорошо встала под пушки.

Прошло минут пять, не меньше, прежде чем артиллеристы поставили пушку как надо, пока взломали бочонок с порохом, пока снарядили орудие и…

Бах…

Над жарким маревом долины звучно бахнул артиллерийский выстрел. И цикады стихли, удивлённые. От холма поплыл, медленно растворяясь в воздухе, клуб порохового дыма.

И на той стороне дороги, у виноградников, всё правильно поняли, от группы кавалеристов отделился один человек в офицерском шарфе по поясу и ещё один конный трубач.

Оба они не спеша поехали к Волкову и его офицерам.

— Ну вот… — удовлетворённо произнёс Карл Брюнхвальд. — Хоть узнаем, что им нужно.

Но он немного поторопился; два всадника подъехали ближе, и трубач трижды протрубил «Слушать всем». А потом и офицер выехал вперёд и прокричал, зычно и прекрасно выговаривая все звуки:

— Хранит вас Бог, господа. Нобили и граждане вольного города Туллингена хотят говорить с главным человеком, что ведёт этот отряд.

— Видно, городского герольда к нам послали, — заметил Брюнхвальд не без сарказма.

Волков согласился с ним, помолчал несколько мгновений и потом произнёс, обращаясь к Дорфусу:

— Майор, скажите, что я готов с ним говорить.

Дорфус кивнул и, выехав немного вперед, прокричал в ответ:

— Барон фон Рабенбург готов говорить с нобилями и гражданами вольного города Туллингена. Пусть господа переговорщики едут к нему.

Офицер с трубачом вернулись к своим, а те стали совещаться. И, кажется, горожане совсем не торопились. Пока они совещались, настроение у Волкова и его офицеров ещё больше портилось, так как вслед за спустившейся из виноградников ротой пеших оттуда же вышел отряд аркебузиров в четыре десятка человек, а ещё на дороге с востока появились всадники. Даже с того места, где находились офицеры, было видно, как сверкают их отличные латы.

«Жандармы короля, да и только!».

— А вот и городское рыцарство пожаловало, — едко заметил Вилли.

Представителей лучших семей города, в отличных доспехах, на отличных конях и под жёлто-чёрными флагами, было три десятка.

А с запада приехали те самые два эскадрона кавалерии и развернулись один за другим в боевой порядок, перекрыв дорогу, — по сути, встав во фланг Волкова и вне досягаемости его пушек. И теперь их отделяла от его людей лишь двести шагов, небольшая речушка да несколько наспех выставленных у подножья холма телег. В общем, враг расставлял свои силы весьма грамотно, тем более что сил тех у него было почти в три раза больше, чем у Волкова. А ещё он наконец рассмотрел флаг города: Солнце и земля. Два поля: золото и чернь. И посередь них символ основательности и вечности: обратно черно-жёлтая башня.

«Как всё у них долго! Специально тянули, чтобы показать мне свои силы. Это неспроста. Это к переговорам. И чего же они пожелают? Чтобы я отдал им принцессу?».

— Ну, что скажете? — очень тихо, едва ли не шёпотом, спросил он у своего заместителя.

— Кавалерии у них многовато, — так же тихо отвечал ему Брюнхвальд. — Впрочем, то всё воинство бюргерское, паркетное, нашим ребятам не чета.

Конечно, он был прав. Но всё равно оба они понимали своё очень непростое положение. Очень непростое. А тут, опять же из-за виноградников, появилась ещё и телега. Волков сначала думал, что то обозная телега с припасами для боя, с арбалетными болтами или порохом и пулями для аркебуз. Нет, в телеге были люди.

Сидели и лежали.

«А это ещё к чему?».

Но обсудить эту телегу с Карлом ему времени не дали. Тут же снова зазвенела труба горожан, и появились два солдата, которые несли зелёные ветки мира. А за солдатами от группы командиров горожан отделилось четыре человека, и все они двинулись к дороге.

— Ну наконец-то, — произносит генерал. — Карл, вы при войске, Дорфус и Кляйбер и ещё два человека для спокойствия со мной. Узнаем, у чему они всё это затеяли.

* * *

— Барон фон Рабенбург, — начал человек с седой бородкой, — я Хойдер, секретарь магистра вольного города Туллингена, это первый консул города господин Гусман, — он указал на сухого мужчину в плохеньком шлеме, из-под которого нелепо свисали завязки какого-то дурацкого подшлемника; было видно, что доспехи у консула не в чести, носит он их без всякого понимания, хоть должность у него и военная. — А это господин полковник Гройзенберг, командир городского ополчения. И господин Мальятти, капитан арбалетчиков и стрелков города.

Каждому из названых Волков кланялся, и те кланялись ему в ответ; в общем, пока всё шло мирно, и тон секретаря магистрата был весьма вежлив.

— Я рад познакомиться с вами, господа, — заговорил Волков в свою очередь. — Со мною майор Дорфус. Сам я Иероним Фолькоф фон Эшбахт, милостью герцога Ребенрее барон фон Рабенбург.

— Позвольте же спросить вас, барон, что вы делаете на этих землях? — скрипучим голосом заговорил консул Гусман.

— Я проезжаю по ним, господин консул, — отвечал ему генерал.

— С воинским отрядом? С пушками? — продолжал Гусман. Было видно, что ему не терпится перейти к делу, но он должен соблюсти юридические приличия.

— Простите меня, господа, — говорит ему барон, — но почему жителей вольного города Туллингена интересует, что делаю я с людьми и пушками на доменной земле принцев Винцлау? Точно такой же вопрос я могу задать и вам.

И тут заговорил секретарь магистрата Хойдер:

— Согласно договору между городом Туллинген и гербом Винцлау, долина Цирля, кроме городов, передана покойным маркграфом в аренду и управление нашему городу.

— Насколько я могу судить в делах юридических, — резонно заметил генерал, — то, что вы взяли землю в аренду, вовсе не означает, что она ваша. Если кто и может меня о моём проходе по этим землям спрашивать, так это представитель герба Винцлау.

Этот его ответ заставил господ горожан переглядываться несколько мгновений, и, не найдя, что ему возразить, Гусман потряс своим нелепым шлемом и сказал:

— Не будем предаваться этой юридической казуистике. Не будем, — и наконец перешёл к делу: — Нам стало известно, что вы, барон, разбойным образом захватили замок Тельвис, разграбили и сожгли его, потом разграбили и сожгли несколько деревень по дороге, всюду вешая людей местных без всякого суда.

— Ну, господа, раз уж вы хотите без казуистики, так давайте обойдёмся и без глупых обвинений, тем более что вы прекрасно знаете, какие богобоязненные господа проживали в замке Тельвис. И что за народец я развесил вдоль дороги. И я при том находился в состоянии войны с проклятыми отравителями Фаркаш фон Тельвисами, которые, заманив меня к себе в замок, пытались меня отравить и убили нескольких моих людей, а потом сбежали, так что пленных прислужников колдунов мне судить было некогда, да и негде, я был на марше, — отвечал ему Волков и добавил: — И раз уж мы говорим без казуистики, не тратьте времени, господа, прошу вас, говорите, что вам нужно.

И тут горожане снова стали переглядываться, как будто никто не хотел брать на себя какую-то ответственность. И тогда за всех решился всё высказать полковник Гройзенберг:

— Нам известно, что вы разбоем взяли в одной из деревень большую казну. И казна у вас в обозе.

«Ах, подлые… Толстобрюхие бюргеры… Гнилые купчишки… Сволочи. Всё нутро их поганое вот так вот и проявилось… Конечно же, деньги. Что же ещё!».

— Вам известно? — тут Волков даже засмеялся. — И откуда же вам то известно, господа? Сдаётся мне, что про то вам поганая ведьма Фаркаш сказала, а она это в свой ведьминский шар увидела.

— Никакая не ведьма! — возмутился консул. — То нам наши купцы рассказали. И мы просим вернуть нам то серебро, что схвачено вами безсудно.

— Вернуть вам? — воскликнул генерал в искреннем недоумении. — Вернуть? Так разве то ваше серебро? Серебро, что хранилось в замке у колдунов, было ваше?

И тут снова заговорил секретарь Хойдер; он, видимо, хотел придать делу хоть какую-то законность:

— Суд города Туллингена постановил изъять у вас те деньги и, пока не найдено будет решение или законные хозяева, хранить их в казначействе города.

— Суд города Туллингена, — Волков опять посмеялся. — Знаю я эти городские суды!

Честно говоря, смех его был нехороший. Он не знал, что ему делать. Отдать бюргерам-разбойникам деньги? Нет, это была его добыча… Но начинать сражение, исходя из соотношения сил — заведомо проигрышное, он тем более не хотел.

— А ещё, — вдруг снова заговорил полковник Гройзенберг, он из всех горожан-переговорщиков был самый решительный, — известно нам, что вы в своём обозе удерживаете маркграфиню Винцлау.

И тут уже генерал повернулся к нему и стал глядеть на него, не произнося ни слова. Теперь Волков был максимально серьезен.

Одно дело деньги, пришли и ушли, просто набег его был неудачен…

И совсем другое дело принцесса. Совсем другое. За неё-то он точно готов был драться. Потому что, не выполнив просьбу герцога, не освободив маркграфиню и не проводив её в Швацц…

О нет, даже думать об этом он не хотел… Лучше ему тогда погибнуть тут, в этой жаркой, но прекрасной долине, чем возвращаться в Эшбахт. И видя, что он не отвечает им, полковник Гройзенберг продолжил:

— Магистрат вольного города Туллингена решил препроводить маркграфиню в пределы города. Для её же безопасности.

— Для её же безопасности? — мрачно переспросил генерал.

— Да, для её же безопасности, — твёрдо повторил полковник.

— Для её же безопасности, я препровожу маркграфиню Винцлау в её замок в городе Швацц.

— Вы собираетесь противиться? — кажется, консул Туллингена был удивлён таким ответом генерала.

— Магистрат города Туллингена мне не сеньор, — заявил Волков высокопарно, сам уже думая о том, что ему без труда удастся вытащить меч и проколоть полковнику Гройзенбергу бедро в районе бедренной жилы. «Этот увалень как раз удобно для того сидит; и почесаться не успеет». Волков даже взял повод коня в левую руку, но пока продолжал переговоры. — Мой сеньор, если вы, господа, не знали, — Оттон Мален, курфюрст Ребенрее, и он просил меня освободить принцессу из логова колдунов и проводить её до Швацца, до её замка. И так тому и быть.

— То есть… вы не подчинитесь нам подобру? — с вызовом и с угрозой продолжал полковник. — Так мы и серебро, и принцессу заберём силой!

— Силой закона! — вставил секретарь магистрат Хойдер.

«Этому воткну меч в глаз… Если не сбежит. Они тут, видно, самые рьяные».

— Может, вы и заберёте серебро и принцессу силой, господа бюргеры, — уже с пренебрежением говорил генерал, подчёркивая тоном унизительное слово «бюргеры». — Может, вы и меня сможете убить, но, клянусь святым Причастием, что половина людей, которых вы сюда привели, не доживёт до завтрашнего утра. Одни умрут сегодня, другие от ран в течение ночи. И чтобы не случилось подобного, чтобы избежать кровопролития, — он уже готов был уступить этим сволочам кое-что, — я готов отдать вам все деньги, что нашёл в деревне Мемминг. Но принцессу я должен проводить до Швацца. Это пожелание моего сеньора.

— Нет, — твёрдо сказал полковник. И в этой его твёрдости звучала железная неумолимость. Он готов был послать своих людей в бой. — И серебро, и принцесса поедут в Туллинген.

И тут уже рука генерала сама, машинально, легла на эфес меча. Он прекрасно понимал: этого нужно вывести из строя ещё до начала дела. Скорее всего, он тут у них самый решительный.

Но прежде чем неизбежное случилось…

Консул вдруг перевёл взгляд с него куда-то в сторону. И все остальные горожане стали смотреть туда же. Смотреть неотрывно. Даже те солдаты, что пришли с офицерами горожан и всё ещё держали в руках зеленые ветви, и те стали смотреть в сторону склона, на котором были уже расставлены люди барона. Вот только сам Волков туда не оборачивался, он думал, как бы заколоть всех этих бюргеров, пока они на него не глядят. Возможно, он и потянул бы уже меч из ножен, но тут услышал за спиною тихие слова, что говорил ему майор Дорфус:

— Генерал, Её Высочество к нам идёт.

Глава 48

И генерал — ну, насколько ему позволял доспех — повернулся назад и увидал, как по склону вниз идёт, подбирая юбки, маркграфиня. Чепец едва держится на волосах, сама раскраснелась, то ли от жары, от ли от негодования. Не привыкла госпожа бродить по бездорожью, иной раз и спотыкается на ходу, но всё одно идёт быстро и, зная, что глаза мужей с обеих сторон дороги прикованы к ней, распаляется ещё больше. А Волков морщится:

«Какого дьявола она делает⁈ Тут же мне её трудно будет защитить! Схватят сейчас дуру и увезут в Туллинген!».

А рядом с нею идёт фон Готт, держа в руках свой любимый клевец, а за нею два сержанта. Так и шли они вчетвером, пока наконец не пришли к тому месту, где стороны вели переговоры. И первым подумал о вежливости, как ни странно, не барон, а консул Туллингена Гусман. Он по-стариковски, неловко и нескоро, начинает слезать с коня. За ним и секретарь Хойдер.

«Узнали, значит, свою госпожу, городские свиньи!».

Теперь и генерал с Дорфусом, и все остальные спешиваются, так как маркграфиня уже подошла к ним. Все кланяются принцессе. Кланяются низко. Стягивают с голов шлемы и подшлемники. Вежливые, мерзавцы. Вот только барон и его майор этого не делают. Они на войне, а на войне шлем не снимают даже перед императором.

— Ваше Высочество… — кланяются городские.

— Ваше Высочество…

— Ваше Высочество…

— Здравствуйте, господа, — отвечает она всем и кивает головой благосклонно — и говорит тут же: — Господин Гусман, я вас помню, мы гостили в вашем поместье с моим супругом прошлой весной, два дня, кажется, когда он приезжал охотиться на горных козлов.

— Ту честь я вспоминаю до сих пор, принцесса, — отвечал ей консул.

— Отчего же город привёл сюда своих людей? — сразу интересуется маркграфиня. Она дипломатично не произнесла вместо слова «сюда» слов «на мою землю». Но все присутствующие и так всё поняли. — Отчего вы остановили нас?

«Нас».

Она сказала «нас». И это слово и этот вопрос заставили господ горожан примолкнуть в недоумении. Они лишь переглядывались друг с другом, но вопрос маркграфини требовал ответа, и тогда снова заговорил рьяный полковник Гройзенберг:

— Ваше Высочество, магистрат города Туллингена полагает, что вам будет лучше, если вас к вашему дому проводим мы.

Вот тут уж принцесса и блеснула своим умением говорить с людьми, стоящими ниже неё по своему происхождению; она, чётко выговаривая каждую букву и каждым тоном подчёркивая своё кровное превосходство, спросила у полковника:

— И с каких это пор магистрат города Туллингена смеет полагать, что будет лучше для маркграфини Винцлау?

— Э-э… — вопрос оказался непростым для полковника городского ополчения. — Ну, это же… только для вашей же безопасности…

— Для безопасности? — маркграфиня так холодно, так неприятно усмехнулась, что, будь Волков на месте горожан, у него похолодела бы спина. — А что вы сделали для моей безопасности, господа, когда я была в заточении у кровавых колдунов Тельвисов, когда меня оскорбляли и унижали подлые твари, мои тюремщицы? — Волков невольно восхитился силой и величавой властностью женщины, которой ещё недавно полновластно обладал. — Вы ли пришли ко мне на помощь? Или этот человек, — она взглянула на генерала, — настоящий рыцарь. Который один бился с дюжиной приспешников колдунов. Именно такой, о каких пишут романы. Он или вы, господа и нобили Туллингена, пришли освобождать меня?

Никто из присутствующих горожан на этот простой её вопрос не ответил.

Но тут Волков увидал человека, который подъехал, казалось, внезапно, никем до сих пор не замеченный. Была на нём недорогая кираса, а на голове его был простой берет. И лошадка под ним была самая обыкновенная. И весь вид его был удивительно благодушный, таким он выглядел добряком, что всякий подумал бы, увидав его, что это простой и добрый горожанин, боголюбивый семьянин… Но нет… И генералу это стало ясно сразу. Нет, не мог простой человек вот так запросто взять и подъехать к людям, что ведут столь важные переговоры, и причём никто из горожан, что, повернувшись, его увидел, и не подумал удивиться или отослать этого господина от переговоров. Они приняли его присутствие безоговорочно и безмолвно, как будто так оно и должно быть.

И, словно окрылённый его появлением, бросив на приехавшего всего один взгляд, полковник вдруг сказал опять со своей упрямой твёрдостью:

— И всё-таки, Ваше Высочество, мы, — он обвёл взглядом всех горожан, что были тут, словно искал их поддержки, — умоляем вас поехать с нами. Вам ничего не будет угрожать, и горожане будут вам очень рады.

— А что будет, если я откажусь от столь соблазнительного предложения? — холодно поинтересовалась принцесса.

— К сожалению, Ваше Высочество… — тут полковник опять бросил взгляд на только что подъехавшего простачка и, убедившись, что тот его слышит, продолжил: — К сожалению, мы должны будем… настоять!

И тут генерал вдруг понял: «Нет, первый удар должен получить этот странный человек! Он тут едва ли не главный. Слава Богу, балбес надел кирасу короткую, как раз низ живота и пах оставил открытыми. А уже потом буду резать полковника».

А в принцессу после того слова «настоять» будто бес вселился, или змея; она ещё больше разозлилась, казалось, вот-вот начнёт кричать, как простая женщина, которую на базаре обокрали. Но нет, она всё ещё держала себя в руках, как и подобает принцессе, но в её голосе появились по-змеиному шипящие нотки, и именно так, сквозь зубы, она и заговорила с полковником:

— Как вас зовут, добрый господин? — а у самой гримаса ледяной неприязни на лице, она её и не думает скрывать.

— Я Гройзенберг, — начал он, — полковник городского ополчения…

Но принцесса даже не дослушала его и с подчёркнутым неуважением, пока полковник ещё говорил, уже обращалась к консулу Туллингена:

— Господин Гусман, не пойму я что-то, этот господин «настаивает» от вашего имени? Или он сам так дерзок?

— Э-э… Ваше Высочество… — только и смог выдавить из себя консул поначалу. Он явно не был готов к подобной ситуации. И посему только что приехавший господин буравил его пронзительным взглядом. Но Гусман был так поглощён разговором с принцессой, что даже и не взглянул в сторону того. Но потом речь всё-таки вернулась к нему. — Мы ни в коей мере… да, принцесса… мы не думали как-либо неволить вас.

— Да? Слава Господу нашему, — теперь тон маркграфини стал заметно мягче, но она тут же добавила: — А то я уже думала запретить купцам Туллингена проезд по моим землям и въезд в мой Швацц, — и пока консул, разинув рот, переваривал последние слова Её Высочества, она поинтересовалась у него: — Значит, я не пленена и могу с бароном и дальше следовать в Цирль?

— Да-да, — стал кивать Гусман. Он с явным неудовольствием обернулся на полковника Гройзенберга: видишь, к чему может привести это твоё «настаиваем», и продолжил торопливо: — То есть нет, ни в коем случае вы не пленены, Ваше Высочество, и, конечно, вольны ехать куда вам угодно… Конечно, конечно… Ваше Высочество… мы тут… вас просто хотели пригласить… но вы вольны… Ваше Высочество… конечно же…

И тут вдруг, не дав ему закончить, заговорил тот самый господин, который только что подъехал; и он сказал, улыбаясь:

— Вот только барон разбоем захватил чужие богатства.

— Богатства? — принцесса пренебрегла правилами беседы и не стала интересоваться именем сказавшего это господина. Она оборотилась к Волкову: — Барон, вы правда захватили какие-то деньги.

— Да, Ваше Высочество, — сразу ответил генерал. — В Мемминге, где я искал колдунов Тельвисов, я нашёл деньги. Их было немало, и я решил, что это деньги не крестьянские, что то серебро нечестивых. Я забрал их с собой, чтобы выяснить, чьё это богатство.

— Хозяева уже объявились, и это никакие не колдуны, как изволил выразиться барон, — снова заговорил мягкий человек. — Если барон фон Рабенбург соизволит проехать в Туллинген и подождать там пару дней, суд города, я в том не сомневаюсь, быстро разберётся в этом вопросе. Если объявившиеся хозяева не докажут, что деньги принадлежат им, барон заберёт себе богатство по справедливости.

«Ишь ты, какая изворотливая сволочь! Чёрта с два я поеду в ваш Туллинген!».

Конечно, Волков не собирался ехать в Туллинген, но ответить он не успел, так как снова заговорила маркграфиня:

— Барон, а много ли у вас тех денег?

— Не менее ста пятидесяти тысяч талеров, — ответил он.

— И ещё у вас целый воз чужого столового серебра, — мило улыбаясь, заметил ему всё тот же безымянный господин.

«Ах ты ублюдок! — у генерала сжались кулаки. У него собирались забрать почти всю его добычу. — Если не разойдёмся миром, получишь удар первым! Вот проткну тебе кишки — то-то будешь улыбаться тогда!».

Но он сдержался и сказал принцессе:

— Да, и ещё телега со столовым серебром колдунов.

И тут она вдруг приняла решение. Не посоветовавшись с ним, вдруг взяла и решила:

— Барон, передайте те богатства господам из Туллингена. Под слово господина Гусмана. Я его знаю. А насчёт денег — так пусть суд решит. Коли решит в вашу сторону, господин Гусман вам те деньги вернёт. А пока мы с вами поедем дальше. Домой. Ну не ждать же нам суда тут, в самом деле.

Отдать такую добычу⁈ Отдать серебро, которое ему так нужно? Одна мысль о том была ему… как нож в бок под рёбра. И тут не только жадность его играла, ещё его разбирала и досада: как так случилось? Почему вонючие бюргеры загребут его богатство, да ещё и будут посмеиваться потом над ним? Мол, обобрали дурня титулованного. Да, сказали дураку, что суд всё решит… Ему аж воздуха перестало хватать.

«Так пусть суд решит!».

Про то, что суд решит что-то… он про то и думать не хотел. Знал он эти городские суды. По суду города Малена знал. А ещё его злило то, что принцесса вот так взяла и швырнула его… его серебро городским пузанам, словно кость собакам. Нате, подавитесь, только отстаньте. В общем, все эти мысли призвали к его лицу кровь и вызвали желание снять латы. Но на самом деле — пусть был он жаден, пусть щепетилен насчёт своей чести, но генерал всё-таки был не дурак и понимал, что хуже всего будет устроить сейчас препирательство с Её Высочеством. Прямо тут, перед погаными бюргерами и на радость им. Посему, взяв себя в руки, он только сказал:

— Разумеется, Ваше Высочество. Я тут же передам господам из Туллингена деньги и посуду. Передам всё, без пересчёта и описи, лишь под слово господина консула Гусмана.

— Ну что ж, — она обернулась к горожанам, — как заберёте телеги с богатствами, так мы и поедем дальше.

— Конечно, конечно, Ваше Высочество, — кланялся ей консул Гусман. И казалось генералу, что его устраивает то, как разрешилось дело. И крови городской консул не пролил, и два воза серебра в Туллинген привез. Молодец, хороший консул.

Глава 49

И тут как будто солнце вышло из-за туч. Все стали улыбаться и кланяться друг другу и особенно принцессе; казалось, всё дело разрешилось, но один человек не был доволен тем, как всё закончилось. И то как раз тот самый, что подъехал последним. Он подошёл к генералу и сказал ему негромко:

— Господин барон, — и Волков, взглянув на него, опять почувствовал напряжение, которое было отступило. А человек продолжал невозмутимо: — В обозе вашем есть люди, что мне надобны.

— Какие ещё люди из моего обоза вам надобны? — очень невежливо осведомился генерал. И тут же словно обожгло его. Он понял, о каких людях говорил этот негодяй. — Уж не о прихвостнях ли колдунов вы ведете беседу?

— Нет, не о прихвостнях, — тут человек этот стал говорить твёрдо и без улыбочек. — Я говорю об одном простом старике и двух простых женщинах, что вы схватили и удерживаете.

— Я уже понял, о ком вы просите, — отвечал генерал и добавил почти с радостью: — Я передам их в Инквизицию. А уж тогда вы и похлопочете насчёт них.

И тут человек этот и говорит генералу:

— А я предложу вам обмен.

— Обмен? — не понимает генерал. — Какой ещё обмен? — признаться, он уже не был так категоричен. — Вы хотите обменять их на то серебро, что забираете?

— Нет-нет, — тут господин даже усмехнулся, и Волкову показалось, что подлец смеётся над ним. — Судьбу серебра теперь будет решать городской суд, а никак не я. Я предложу вам за старика и двух женщин четверых людей.

Её Высочество и городские господа внимательно слушают их, но в разговор не встревают.

— Людей? — Волков всё ещё не понимал этого странного горожанина.

— Да, — говорит тот, оборачивается назад и, подняв руку, делает какой-то знак кому-то. И тут генерал понимает кому. Два человека, что сидели в обозной телеге, спрыгнули с неё и вытащили из телеги ещё одного. Связанного крепко. И эти двое волокут связанного всё ближе к месту переговоров, а потом останавливаются, и все, в том числе и принцесса, смотрят и видят, что связанный изрядно избит. Но даже через разбитое и сильно опухшее лицо генерал узнаёт его.

«Прапорщик мушкетёров и закадычный дружок майора Вилли, Кропп. Вы ли это?».

И, словно подтверждая его догадку, негодяй, всё с той же своей омерзительной улыбкой, и говорит генералу:- Воров поймали, четверо их у нас, а они твердят, что не воры они, а ваши люди. Мы не стали их вешать сразу, может, и вправду ваши.

И тут генерал уже не смотрит на своего прапорщика, а поворачивается, глядит на улыбающегося господина и спрашивает:

— А как ваше имя? А то вы со мною говорите, а имени я вашего и не расслышал.

— Моё? — тут господин и вовсе стал посмеиваться. — К чему вам моё имя?

— Стесняетесь имени своего? Вы, случаем, сами-то не вор?

— Нет, не вор, — продолжает улыбаться человек. — А имя моё Спасовский. Франтишек Спасовский. Ну так что, будете менять нужных мне людей или хотите, чтобы этих воров мы прямо тут повесили?

Кропп, Хенрик и два человека с ними. Как раз четверых он посылал в город к врачу, спасать руку оруженосцу. Вот и спас…

Ах, как он хотел сдать кровавого свинаря и двух здоровенных баб в Инквизицию, чтобы там, на дыбе или в испанских сапогах, те, спеша и захлёбываясь от боли, рассказывали терпеливым монахам про злодеяния своих нечестивых господ. Но нет, видно, не только серебро он сегодня потеряет. Но иначе поступить было никак нельзя. То были его люди. И он, взглянув сначала на маркграфиню, вдруг говорит легко:

— Эти люди никакие не воры, это мои люди, и я поменяю их на ваших душегубов, господин Спасовский.

— Прекрасно, — Спасовский всё улыбается. — Значит, ведите сюда своих пленников.

Волков смотрит на Кроппа и видит, что двое конвойных его придерживают, чтобы он не упал. А ещё у прапорщика, кажется, выбиты зубы. И тогда барон интересуется:

— Хорошо, но зачем же вы так били моих людей?

А Спасовский глядит ему, не стесняясь и не боясь, в глаза и отвечает посмеиваясь:

— Коли пёс лает, его дубиной привечают, — а потом и добавляет многозначительно: — Хоть иной раз иному псу, бывает, и везёт.

И этой шутке начинают улыбаться и другие городские люди, особенно ухмыляется полковник Гройзенберг. И тогда Волков и сам стал ухмыляться, чем, признаться, удивил немного принцессу, но он на неё и не глядел в то момент, а лишь повторял за улыбчивым господином Спасовским:

— Да… если пёс лает… его дубиной привечают. Да… Да…

Продолжение следует

1.10.2024

Санкт-Петербург

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инквизитор. Книга 14. Божьим промыслом. Пожары и виселицы

Content

Конофальский Борис Вячеславович Божьим промыслом. Пожары и виселицы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Nota bene