Сент-Клэр Келли

Мечты о морозе

Автор: Келли Ст. Клэр

Мечты о морозе

Серия: Нарушенные соглашения. Книга 1

Переводчик: enzhii

Редакторы:Gosha_77, TatyanaGuda, _Kirochka_, NaPanka, Marina_lovat

Переведено для группы https://vk.com/booksource.translations

При копировании просим Вас указывать ссылку на нашу группу!

Пожалуйста, уважайте чужой труд.

ГЛАВА 01

Кедрик вернулся. Он приехал вчера, и сегодня, перед тем как покинуть средний круг, я показала ему наш секретный жест. Я надеялась, что он не был слишком незаметным для него. Иногда я забывала, что Кедрик не привык к сдержанности моего мира.

Я огибаю столы, стоящие полукругом, за которыми сидят придворные, и игнорирую их перешептывания, проходя мимо. Я привыкла к их сплетням. Таковы уж последствия того, что я с рождения ношу вуаль.

Я петляю по тёмным коридорам дворца и поднимаюсь по деревянным ступеням, пока не добираюсь до своей комнаты, расположенной на полпути к вершине самой дальней башни. Я меняю свою коричневую мантию на чёрную. Лёгкая ткань скользит вниз, прикрывая меня, пока открытыми не остаются только мои руки и обутые в сандалии ноги. Чёрные мантии надевают только во время траура, но мы с моим братом Оландоном часто носили их, когда хотели тайком смыться из дворца.

Я устраиваюсь на своём месте в проёме и заставляю время двигаться быстрее.

— Давай же, — бормочу я.

Небо темнеет по собственному расписанию. Дым собирается и расстилается, простираясь высоко над дворцом и погружая Осолис во тьму.

Ночью я слепа. Материал моей вуали слишком плотный. Днём, при свете огня, я могу различить очертания предметов в другом конце комнаты. Не то чтобы здесь было на что смотреть. Кровать, таз, сундук и два вентилятора. В нашей культуре я могла бы стать калекой из-за своего слабого зрения. Выражения лиц были для меня размытыми, если только я не находилась прямо перед человеком. Но за последние несколько перемен я научилась прислушиваться к таким сигналам, как дыхание и тон голоса. Поза также давала мне много информации.

Я высунулась из проёма. Как только глубокие голоса двух часовых исчезают за углом, я перекидываю ноги через бортик и сползаю по стене. Моя мантия сливается с тёмным деревом Каура. Пройдя двадцать шагов, я опускаюсь на землю, приземляюсь на мягкие пальцы ног и, присев на корточки, жду знака, что меня обнаружили. Когда мне было двенадцать лет, я неправильно посчитала количество пролетов до земли, и мне пришлось тащиться за помощью до комнаты Оландона.

Пригнувшись к земле и укрывшись в тени, я пробираюсь из дворцовых стен к месту встречи на лугу. Я действую по памяти, у меня было почти шесть перемен, чтобы понять, куда ставить ноги. Я не помню, когда в последний раз спотыкалась. Здесь высокая сухая трава — идеальное место, чтобы увидеться друг с другом. Она такая высокая, что доходит мне до плеча. Кедрику приходится наклоняться, чтобы оставаться незамеченным.

Его нет, когда я добираюсь до нашего места, но обычно я всегда прихожу первая. Луг находится ближе к башне, которую Кедрик и остальные одиннадцать делегатов Гласиума делят между собой, но я знаю расположение дворца гораздо лучше, а ему приходится ускользать от своих стражников.

Я сажусь и закрываю глаза, напрягая чувства, чтобы отвлечься от внезапной неуверенности в том, что он может больше не испытывать ко мне таких же чувств. Он был в отъезде три месяца, всё могло измениться. Бесполезность наших отношений раньше не беспокоила его, но, возможно, он решил, что тупик, в котором я оказалась, больше того не стоит. Брума и Солати вместе? Эта идея была бы отвратительна для обоих наших народов. Вот почему было крайне важно держать это в тайне.

Лёгкий ветерок проносится по лугу. Кроме этого, здесь царит удивительная тишина. Шаги нарушают спокойствие. Для изящного на вид мужчины у Кедрика тяжелый шаг. У Аквина случился бы приступ, если бы я привела Принца на встречу с ним.

— Олина, — говорит он. Его голос согревает меня.

Любые сомнения в его чувствах исчезают, как только он присаживается рядом со мной и притягивает меня в свои объятия. Моё лицо горит под вуалью. Я гадаю, может ли он чувствовать это через ткань его тонкой голубой мантии. К сожалению, у делегатов мира из Гласиума есть только синие мантии, которые они носят во время своего пребывания здесь. Они не очень хорошо вписываются в общую картину. Через несколько мгновений я отстраняюсь. Мы держались за руки один раз перед тем, как он уехал в тур, но это было наше первое объятие. Мне было немного неловко. Я знала, что это нормально там, откуда он приехал, но на Осолисе мы не показывали близость за пределами наших спальных покоев.

— Кедрик, — приветствую я с улыбкой в голосе.

— Кедрик, — повторяет он игривым тоном. — Это всё, что я получу после трех месяцев?

Я слышу дразнящие нотки в его тоне, а затем нарастающий жар от его тела, когда он наклоняется ближе. Я откидываю голову назад, и он смеется.

— Даже не поцелуешь в качестве приветствия? — спрашивает он.

Я качаю головой, глаза раскрыты, но меня пронзает дрожь. Он опускается на траву и драматически вздыхает, я тихо смеюсь над его игрой.

— Ты хотя бы скучала по мне? — спрашивает он.

— Да.

У меня перехватило дыхание от моего неожиданного признания. Кедрик действует мне на нервы. Солати никогда не говорят, не подумав. Я быстро срываю с земли один из увядших полевых цветов и сосредотачиваю на нём своё внимание, вертя его в пальцах.

Он сидит, выпрямившись.

— Ты только что призналась, что скучала по мне?

Я игнорирую его и продолжаю играть с цветком, небольшая улыбка играет на моих губах.

— Я оставил тебя на три месяца, и ты стала Брумой, — продолжает он.

Моя улыбка превращается в ухмылку.

— Надеюсь, твой тур прошёл хорошо, — говорю я, меняя тему.

Кедрик придвигается ближе и берёт меня за обе руки. Его руки тёплые и мозолистые от боевой подготовки. Надеюсь, он не чувствует грубости моих рук. Я очень стараюсь сохранить их мягкими, чтобы никто не узнал мой другой секрет.

Он пододвигается ртом к моему уху, я могу чувствовать его щекочущее дыхание.

— Я расскажу тебе о туре, но сперва, я хочу, чтобы ты сказала, что скучала по мне.

В этот раз я рада, что моё лицо прикрыто. Оно вот-вот вспыхнет, но я также сгораю от любопытства. Я никогда не была вне королевских ротаций, за исключением переходов каждые восемнадцать месяцев, и это происходило в крытой повозке. Теперь, когда я думаю об этом, становится ясно, что Кедрик видел больше моего мира, чем я, но именно мне предстоит править Осолисом, когда закончится правление моей матери.

— Я скучала по тебе, — быстро говорю я.

Он отпускает мои руки, и я бросаю кусочки растертого полевого цветка на землю.

Мы говорим об его туре. Я смеюсь над его описаниями других делегатов. В Гласиуме, откуда они родом, очень холодно. Многие из его людей всё ещё мучились от нашей изнуряющей жары, а они уже пробыли здесь девять месяцев из двенадцати своего пребывания. Я сомневалась, что эти люди адаптируются, коль уж этого не произошло раньше, впрочем, мы были почти в третьей ротации. Самой жаркой позиции.

— Не возникло никаких проблем, — произнесла я вопросительным тоном.

Вот уже более тридцати трёх перемен два наших мира пребывали в состоянии условного мира, но время от времени жители пятой или шестой ротации устраивали беспорядки. Многие из них вспоминали своих родственников, погибших или потерянных во время войн. До настоящего мира было ещё далеко.

— Хочешь попробовать снова? — спрашивает Кедрик, подталкивая моё плечо своим.

Я поднимаю глаза и смеюсь над ним.

— Были ли какие-то проблемы с деревенскими жителями? — спрашиваю я.

В течение года его пребывания здесь мы помогали друг другу понять чужую культуру. Теперь он может скрыть вопрос в утверждении, а я могу задать вопрос, не извиняясь после этого. Мы смеемся над этим некоторое время, и это прекрасное чувство. Не так много людей, с которыми я могу быть такой свободной. Точнее, их двое.

Он проводит пальцем по моему подбородку, покрытому вуалью. Прикосновение пронзает меня насквозь. Он поворачивает моё лицо так, чтобы оно было обращено прямо к нему. Я затаила дыхание, ожидая, что произойдёт дальше. Насмешки, которые были раньше, давно ушли.

— Я каждый день скучал по тебе, — говорит он в открытой манере, которая мне очень нравится.

Он склоняет лицо. Я знаю, что он собирается сделать, но из любопытства не отстраняюсь. Он целует меня сквозь ткань моей вуали. Я задыхаюсь от близости его рта, касающегося моего. Его тёплое дыхание попадает на меня через ткань.

Он отклоняется, а по моей коже пробегают мурашки, трава шепчет, когда он скатывается вниз и снова ложится на спину, тихо напевая про себя.

Весь следующий день улыбка не сходит с моего лица. Мне повезло, что никто не может увидеть её. Как и не могут видеть мешки под моими глазами, которые, я знаю, там есть. Мы с Кедриком оставались на лугу до тех пор, пока ранним утром деревья Каура не начали затягивать дым с неба. Кедрик, конечно же, явился на утреннюю трапезу с таким видом, будто выспался. Он сказал мне, что привык проводить ночи без сна. Празднования в Гласиуме часто продолжались до следующего дня. Такое долгое празднование было для меня непостижимым. Это было почти так же плохо, как сидеть на трагических спектаклях, которые любила моя мать.

В течение дня принц находился на переговорах. Он их терпеть не мог, потому что ничего так и не решалось. Это был единственный раз, когда я слышала его жалобы. Я могла понять его разочарование, у него было столько идей, как улучшить отношения между нашими мирами, но мать препятствовала ему на каждом шагу. Я бы с удовольствием присутствовала на переговорах. Я должна была быть в зале, но это означало бы, что матери придётся терпеть моё присутствие, а она скорее войдёт в огонь четвёртой ротации, чем сделает это.

После обучения у королевских наставников, которое закончилось в пятнадцать лет, я ждала, что мне дадут обязанности Татумы, следующей в очереди на престол. Но назначения так и не было, и когда прошли месяцы, а ничего не изменилось, я решила взять себя в руки и заполнить своё время другими делами. Это было не то, чем я хотела бы заниматься, но это помогало мне сохранять рассудок.

Я поднимаюсь по лестнице. Иду в детскую, чтобы повидать близнецов.

Оландон, младше меня на год, уже проходит обучение на пост Главы стражи. Он был в ярости за меня и готов был отказаться, когда мать предложила ему это, но я проглотила свою зависть и заставила его согласиться. Она сделала это только для того, чтобы попытаться вызвать размолвку между нами, но я не клюнула на эту приманку. Татум любила моего брата или испытывала близкие к этому чувства, и она ненавидела нашу близость, почти так же сильно, как и меня.

Две няни в детской делают реверанс и продолжают уборку.

— Очаве, вылезай из проёма, — говорю я твёрдым голосом.

Очаве смотрит через плечо с невинным выражением лица, но сбрасывает его, как только видит меня, и слезает с подоконника.

— Лина здесь! — кричит он.

Оберон высовывает голову из сундука, стоящего в конце кровати.

— Лина здесь! — эхом отвечает он, и они оба торопятся поприветствовать меня, перепрыгивая через различные разбросанные препятствия.

Близнецы ещё сохраняют детскую упитанность и, к сожалению, безрассудство детей, лишенных твёрдого авторитета в их жизни. Их отец умер четыре года назад, когда они были ещё младенцами. Я, как могла, старалась восполнить эту потерю.

Я восторгаюсь их произведениями искусства и утренними открытиями, но мой разум обращается к прежним мыслям.

Я ничего так сильно не хотела, как начать учиться править. Существовало так много вещей, которые я хотела изменить. Я хотела начать сейчас. Было крайне трудно оттягивать это время. И то, как со мной обращались, не позволяло мне быть уверенной, что я проживу достаточно долго, чтобы стать Татумой.

— Оберон, — предупреждаю я.

Он хихикает и убирает деревянную игрушку со стула за секунду до того, как одна из нянечек садится туда.

— Давайте. Мы все пойдём на улицу, — говорю я, подавляя смех, увидев мгновенное облегчение на лицах женщин.

Сегодня я говорю близнецам, что они будут стражниками. Одна из матрон приюта рассказала мне об этом бесценном трюке год назад. Я хорошо знала матрону, потому что часто бывала в приюте. Иногда, чтобы помочь, но чаще всего я использовала его как прикрытие для тренировок с Аквином. Он жил в глубине каурового леса за их зданием. В обмен на молчание матроны я организовывала туда доставку тележек с яблоками. Сестра матроны была главным поваром на дворцовой кухне. Они не заговорят, если их только не заставят.

Близнецы облепляют меня, свою пленницу, с двух сторон, пока мы спускаемся во внутренние сады, не спуская глаз с воображаемого врага и признаков засады. Я сижу на низком сиденье. Оберон, мой мыслитель, вскоре устает от их игры и садится рядом со мной. Очаве продолжает колоть своего врага сломанной веткой Каура, которая слишком тяжела для него. Я устраиваюсь поудобнее, ожидая потока вопросов, который, как я знаю, уже не за горами.

— Лина, — спрашивает Оберон.

— Да, Оберон, — говорю я с улыбкой, смотря в его насыщенные карие глаза.

— Вчера няня говорила про первую и вторую, — говорит он.

Я вздыхаю. Из всех вопросов, которые задают мне дети, объяснение ротаций — самый худший. Позвав Очаве, я веду их на кухню и беру два пирога. С пирогами объяснения всегда получаются лучше.

— Можно мне немного? — спрашивает Очаве, неспособный вынести ожидание.

— Подожди, — говорю я.

Я веду их на верхнюю ступеньку, откуда открывается вид на тренировочный двор. Наблюдение за стражниками — их награда за хорошее поведение. Они машут Оландону. У него есть меч, они его любят. Я возвращаю их внимание к пирогам.

— Осолис и Гласиум как два пирога, разделенные на шесть частей.

Я разрезаю оба пирога на шесть частей и сдвигаю их ближе друг к другу.

— Осолис — горячий, полный пламени, и Гласиум — холодный. Мы делимся своим жаром с Гласиумом, а он делится своим холодом с нами.

Я останавливаюсь, чтобы ответить Оберону, когда он спрашивает, что такое холод.

— Оба наших мира вращаются, но Гласиум движется в эту сторону, а мы движемся в другую.

Я демонстрирую, вращая Гласиум влево, а Осолис вправо.

Я отталкиваю приближающуюся ручку Очаве.

— Кусочек пирога, который находится ближе всего к другому миру, называется первой ротацией. Следующий кусочек пирога — вторая, — я продолжаю нумеровать куски пирога Осолиса по часовой стрелке, пока не дохожу до номера шесть. — Сейчас мы здесь, во второй.

Я снова указываю на второй кусок и даю каждому по ложке из него.

— Когда наш мир поворачивается, мы перемещаемся на следующую ротацию, — я снова поворачиваю пирог и указываю на кусок с двумя укусами, который теперь находится дальше. — Скоро мы будем здесь. Какой это номер?

— Дри, — отвечает Оберон.

— Да, три. Запомните, Гласиум холодный, и Осолис горячий. Когда мы двигаемся от их холода, наш собственный мир становится горячее.

Я двигаю пирог на следующую позицию и смотрю на Оберона.

— Четыре, — говорит он.

Я киваю.

— Когда мы добираемся до номера четыре, мы так далеко от Гласиума, и тут очень жарко, земля опустошена огнём, и мы не можем там жить.

— Где нам тогда жить? — спрашивает Очаве с волнением в голосе.

Близнецы раньше совершали переход из третьей в первую ротацию, но они были слишком малы, чтобы помнить об этом.

— Мы снова отправляемся в путь к первой, где находится ещё один дворец. На Осолисе есть две королевские ротации. Поэтому когда одна из них оказывается в четвёртой, мы можем жить в другой.

Я даю им по ложке от того куска, который сейчас ближе всего к пирогу Гласиума.

— Почему мы не падаем, когда пирог вращается? — спрашивает Оберон.

Я сдерживаю смешок.

— Требуется много времени, целых шесть месяцев, чтобы переместиться с одного номера на другой, и три года, чтобы наш мир полностью переместился по кругу, — я делаю полный круг пирогом. — Это очень медленно, чтобы упасть.

Очаве вернулся к наблюдению за стражниками, потеряв интерес к обучению.

— А что на счёт этих кусочков, — спрашивает Оберон.

— Это пятая, — отвечаю я, указывая на кусок. — Всего несколько человек остаются там, они тушат пожары и восстанавливают дома. Там тяжело жить после ущерба, нанесенного четвёртой ротацией. В основном мы оставляем всё как есть, чтобы растения могли восстановиться. Последняя ротация — шестая, и здесь мы выращиваем нашу еду, так как каждая ротация проходит через неё, чтобы все были накормлены.

Оберон кивает, держа ручку на своём подбородке. Я отворачиваюсь от вида того, что он так серьёзно обдумывает информацию.

— Мы не перемещаемся в четвёртую, пятую или шестую, — уточняет он.

Я киваю, весьма гордясь его умом.

— Да, в первой, второй и третьей безопаснее.

На протяжении получаса мы наблюдаем, как стражники оттачивают свои защитные манёвры. Вскоре один из близнецов устаёт психически, а другой — физически. Я возвращаю их в детскую, уже составляя список ошибок, которые я увидела во время сегодняшнего спарринга стражников на мечах. Я обсужу их с Оландоном, он всегда был рад моему мнению.

ГЛАВА 02

Я должна предупредить Кедрика, что он ведёт себя крайне очевидно. Он слишком часто смотрит на меня во время полуденной трапезы. Каждый, кто проявит бдительность, увидит это, а я знаю, что двор уделяет особое внимание среднему кругу. О чём ещё они будут говорить весь день?

— Мы не встречаемся сегодня днём, Татум Аванна, — говорит Кедрик моей матери. Громко.

Я почти смеюсь от его грубого способа сказать мне, что он свободен сегодня днём. Я достаточно близко, чтобы увидеть, как поднимаются брови моей матери, до того, как она сглаживает своё выражение лица. Меня всегда напрягает, когда она с ним разговаривает.

— Как обсуждали ранее, Принц Кедрик, — говорит она. Её голос мог бы заморозить четвёртую ротацию.

Из-за ближайшего к нашему кругу стола раздаётся несколько смешков. Я скриплю зубами. Она уже много раз оскорбляла его. А он никогда не замечает её пренебрежения, что очень забавляет придворных. Хотела бы я быть достаточно смелой, чтобы рискнуть её гневом и защитить его.

Двор разрывается от шепота, и у меня нет сомнений о предмете сплетен. Они напоминают мне ящериц Теллио, которые питаются упавшими ветками Каура. Яд в их пасти — единственное известное вещество, способное разрушить непробиваемую древесину. Окружающие меня бестолковые, глупые люди больше заботятся о сплетнях и своих волосах, чем друг о друге. Они отравляют.

Мы встречаемся снаружи дворцовых стен, и я решаю взять его с собой на старое озеро. Сегодня днём меня ожидают в приюте, но матрона отлично справится без меня. Кедрик убегает от Малира и Рона, крупных делегатов, которые обычно везде следуют за ним, и мне нужно убедиться, что за мной не следят. Он будет в моём распоряжении весь день.

Когда мы обходим деревню и оставляем её позади, я всё больше осознаю, как близко он находится. Тонкие волоски на моих руках поднимаются каждый раз, когда он касается рукой моей мантии. Это происходит так часто, что я задумываюсь, не делает ли он это намеренно.

Он коротает время, рассказывая мне истории о своей семье. Я уже знаю, что у него есть младший брат, Ашон, и, конечно, его старший брат — Король Гласиума. Он смешит меня, рассказывая о выходках Ашона. Кедрику очень нравится его старший брат, хотя истории, которые он рассказывает, заставляют меня задуматься, почему. Он создаёт впечатление безжалостного и несгибаемого мужчины.

Кедрик берёт меня за руку. Я поднимаю глаза, слышу его смех и понимаю, что он задал мне вопрос.

— Извини, — бормочу я, отдёргивая руку.

— Где ты только что была? — спрашивает он.

Это одна из его черт, к которой я никак не могу привыкнуть. Я не люблю делиться своими мыслями.

— Сколько лет твоему брату? — спрашиваю я.

— Моему брату двадцать два, почти двадцать три, — отвечает Кедрик, срывая кончик пожелтевшей травы.

Похоже, уже наступает пора собирать урожай для жилищ.

— Для твоих семнадцати лет он, наверное, кажется старым.

— Это не так, — огрызаюсь я.

Он усмехается, и я слишком поздно понимаю, что он дразнил меня. Это другая его черта, к которой я не могу привыкнуть.

Он смеётся и подталкивает моё плечо локтем.

— Знаю, знаю. Тебе почти восемнадцать, — говорит он и резко перестаёт улыбаться. — Хотел бы я быть здесь в твой день рождения, — он выбрасывает травинку. — Он наступит вскоре после того, как я уеду.

Лёгкий ветерок колышет мою вуаль вдоль ключиц, скрытых серой мантией. Я поднимаю руку, чтобы удержать её на месте. Почему он должен быть здесь на мой день рождения? Это такой же день, как и остальные.

— Пройдёт два года, — говорит он, меняя тему и качая головой.

Я понимаю, что он имеет в виду.

— Только если меня выберут для делегации в твой мир, — говорю я.

Наши два мира каждую перемену по очереди отправляют двенадцать делегатов в другой мир. Шанс, что меня выберут, был призрачным, поскольку мне не позволили даже увидеть ротацию деревень и я не получила никаких обязанностей.

— Я беспокоюсь, что ты выйдешь замуж, пока меня не будет.

Я разразилась смехом, вспомнив толстого лысеющего мужчину, который на днях испачкал свои щеки ягодным соком, отвешивая мне слишком много комплиментов на одной из трагических пьес матери. Если бы он мог жениться на моём статусе без моего участия, он бы это сделал.

— Маловероятно, — говорю я, но в глубине души, я думаю, что его беспокойство обосновано.

На каком-то этапе нам обоим придётся сочетаться браком с представителями своих рас.

— Где именно это Старое Озеро? Оно либо очень маленькое, либо очень далеко, — говорит он.

Мне требуется мгновение, чтобы понять о чём он говорит. Я смеюсь.

— Старое озеро — не настоящее озеро. Оно было им раньше, но… — мои глаза расширяются, когда я понимаю, куда ведёт эта беседа, — хм, его засыпали, — заканчиваю я.

Я в спешке пытаюсь придумать что-нибудь, чтобы сменить тему. К несчастью, Кедрик привык говорить всё, что у него на уме.

— Зачем его нужно было засыпать? Наверняка его сохранили бы на случай пожара. За последние три месяца я видел все чёртовы реки, связанные с озером Авени, — говорит он.

«Вени», — выругалась я, подыскивая ответ, который не стал бы откровенной ложью.

— Так приказала Татум, — я отвечаю кратко и отворачиваю голову.

— В этом нет смысла, — продолжает он, не обращая внимания на мои попытки остановить его. — Вашим предкам потребовалось столько лет, чтобы прорыть каналы между каждой ротацией, чтобы сдержать пожары четвёртой. Зачем вам понадобилось засыпать естественное препятствие?

Я перепроверяю свою вуаль… этот нервный жест у меня с детства. Я могу чувствовать на себе взгляд Кедрика, ожидающего мой ответ. Я поднимаю на него взгляд и затем отвожу в сторону. Тема моей вуали поднималась лишь однажды, на третьей неделе пребывания здесь Кедрика. Я в ужасе убежала от него, когда он спросил об этом, и после этого игнорировала его две недели. С тех пор он не спрашивал и сейчас не спрашивает. Но между нами всё изменилось, барьеры были разрушены. Сейчас я могла бы рассказать ему, если бы захотела. Я могла бы разделить с ним часть бремени, которое несла так долго.

— Оно было заполнено при моём рождении, — говорю я с зажмуренными глазами.

Я открываю их, когда тишина становится невыносимой.

Я поднимаю глаза вверх, от его груди к его лицу. Он ошеломлен, его брови сдвинуты над ясными голубыми глазами. Он и остальные делегаты обычно носят короткие волосы, чтобы справиться с жарой. Но он не стригся с тех пор, как вернулся. Пара длинных светло-каштановых прядей падает на его лоб. Мои глаза пробегают по его красивым чертам. Я получаю удовольствие, видя его лицо каждый день. Вопреки всему, я ему нравлюсь, несмотря на то, что он никогда не видел моего лица. Он заслуживает знать, почему он никогда не сможет этого сделать.

Я останавливаю вопрос на его губах поднятой рукой и делаю глубокий вдох.

— Оно было засыпано, чтобы я не могла взглянуть на себя. Озёра в других королевских ротациях также были засыпаны, — говорю я.

Он всё ещё не говорит. Тишина, заполнившая пространство между нами, настолько густая, что кажется, будто она заползает мне в горло и душит меня.

— Я не знаю почему, — добавляю я.

— Ты же не хочешь сказать, что никогда не видела собственного лица, — говорит он.

Моё молчание является достаточным подтверждением.

— Блять, это… Зачем ей было это делать? — спрашивает он, разговаривая больше с собой, чем со мной. Он отступает от меня. — Ты сама решила носить вуаль? — спрашивает он, оборачиваясь ко мне.

Я качаю головой, и неожиданно Кедрик впадает в ярость.

— Твоя мать… она больная, извращенная сука.

Я понятия не имею, что означает «блять» и «сука», но они не звучат как приятные слова.

— Ты, правда, никогда не видела своего собственного лица? В зеркале? В родниках? — спрашивает он.

— Никогда. Родники слишком тёмные, а зеркала запрещены в королевских ротациях. Я раньше ощупывала своё лицо, но это всё.

Он в раздумье прижимает подбородок к груди и кивает.

— Это правда, я никогда не видел здесь зеркал. Но ты же можешь увидеть его разными способами. Вода в тазике? Я не знаю, — говорит он, вскидывая руку в воздух.

Я откидываю голову назад и прислоняюсь к дереву Каур позади меня. Как объяснить ему? Я вздыхаю. Придётся рассказать ему всё.

— До десяти лет я, в основном, была изолирована в башне над комнатой, которую я сейчас занимаю. Иногда меня выпускали, но со мной всегда был кто-то, кто следил за мной, — я спускаюсь вниз по стволу дерева, вспоминая. — Я ненавидела каждый такой день. Я просто хотела быть свободной. У меня не было друзей, за исключением Оландона, а позже появился Аквин.

Я умолкаю, чтобы собраться, прочищаю горло, чтобы избавиться от вставшего в нём кома.

Кедрик делает движение в мою сторону, но я поднимаю руку.

— Когда мне было девять, мать пришла ко мне в комнату и сказала, что я могу пойти на улицу. Она сказала, что я не могу никому показывать своё лицо. Я не могла поверить своей удаче. Свобода в обмен на то, чтобы не показывать своё лицо? Ничего не могло быть легче. Я бежала через поля и взбиралась на деревья, и нюхала цветы. Я пошла в деревню для исследований.

Я закрываю глаза, излагая следующую часть.

— Там под деревом была девочка, игравшая в игру с круглыми камешками. Она спросила, не хочу ли я тоже сыграть.

Я рассказывала эту историю только Оландону.

— Я возвращалась туда каждый день на протяжении недели, и каждый раз, когда она просила меня показать моё лицо, я говорила «нет», — я сдерживаю слёзы. — Но у меня никогда раньше не было друзей, — шепчу я. — Поэтому в конце недели я сказала «да» и показала ей своё лицо.

— И что случилось? — вопрос едва тревожит воздух, настолько он тих.

— За мной всегда следили. На неё напали раньше, чем я успела что-либо сделать. Ей перерезали горло и заставили меня смотреть, как она умирает.

Я слышу резкое дыхание Кедрика.

— После этого меня снова заперли, пока мне не исполнилось десять. Затем мать пришла ко мне, как и раньше, только на этот раз она сказала, что если я когда-либо взгляну на своё лицо или покажу его кому-то, она убьёт Оландона, запрёт меня в башне и выбросит ключ. На этот раз я ей поверила, ведь мне всё ещё снились кошмары, преследуя меня целый год с того дня.

Кедрик садится на землю и качает головой.

— Это самая пугающая вещь, которую я слышал в своей жизни. Как может мать творить такое со своим ребёнком? И зачем прибегать к таким ужасным мерам, чтобы сохранить на тебе вуаль? — бормочет он.

Мы сидим в тишине.

— Вероятно, она напугана. Страх порождает самые сильные реакции, — говорит он.

— Что? — говорю я.

— Должно быть, она боится.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, она просто ненавидит меня.

Он качает головой и снова встаёт.

— Может быть.

— Забавно то, что я уже не считаю, что она убила бы Оландона. Она любит его. Но я боюсь снова оказаться запертой в башне. Вряд ли я смогу пережить это.

Спуститься по стене из моей комнаты было одним делом. Комната в башне находилась намного выше.

Мы приходим к Старому Озеру. Но этот образ потускнел после мрачной истории моей жизни.

— Я прошу прощения, я не хотела рушить… — мои слова оборвались, когда меня заключили в яростные объятия.

— Никогда не извиняйся, Лина. Это твоя мать должна извиняться, — говорит он и отодвигается так, что я могу видеть его лицо.

Я никогда не видела его таким разгневанным. Я киваю, задержав дыхание.

Мы начинаем возвращаться. Кедрик открывает рот, чтобы заговорить. Я слышу, как он переводит дыхание, когда делает это.

— Оландон когда-нибудь предлагал тебе описать твоё лицо? — наконец спрашивает он.

Я продолжаю идти, мои руки сжаты за спиной.

— Да, — говорю я. — Я рассказала ему то, что только что рассказала тебе, и после этого сказала никогда больше этого не предлагать.

— За тобой всё ещё следят? — спрашивает он.

— Иногда. Но довольно реже с тех пор, как прибыла ваша делегация, вероятно, мама слишком занята тем, чтобы следили за вами, — говорю я.

— Знаю. Малир и Рон получают массу удовольствия, сбивая их с пути, — говорит он.

Я смеюсь, пытаясь представить эту картину.

— Ты когда-нибудь позволишь мне увидеть своё лицо? — спрашивает он, но я уже качаю головой.

— Нет, Кедрик… Я не могу. Мне жаль. Пожалуйста, пойми.

Мысль о том, чтобы снять вуаль, наполняет меня ужасом. Существует слишком большой риск, что меня поймают или кто-нибудь расскажет моей матери.

Он долго время не говорит, и я в тревоге иду рядом с ним.

— Кедрик. Ты должен пообещать мне, что эти сведения не попадут ни к кому другому. Даже к твоему брату, Королю Джовану.

Я не хотела, чтобы моя история стала всеобщим достоянием или повлияла на отношения Гласиума с моей матерью.

Он целует тыльную сторону моей ладони.

— Даю тебе слово.

Он не отпускает мою руку, пока мы не достигаем окраины деревни.

ГЛАВА 03

В течение следующих нескольких недель я чувствую себя легче, чем когда-либо. Я делаю всё то же самое: навещаю близнецов, тренируюсь с Аквином, посещаю приют и провожу время с Кедриком и моим братом. Но я счастливее. Открыться Кедрику оказалось правильным решением, хотя Оландон говорит мне, что это была ошибка.

День такой жаркий, что воздух искажает восприятие пейзажа передо мной. В такие дни, как сегодня, выделенные группы деревенских жителей прочёсывают ротацию в поисках точечных пожаров, которые возникают без какой-либо другой причины, кроме слишком жаркой погоды. Жители также убирают лиственный мусор с площадок, близких к деревне и дворцу, до того как мы достигнем третьей ротации.

Я с близнецами сижу на лестнице в тени стены Каура, оглядывая тренировочный двор. Остальные делегаты сегодня присоединились к тренировке. Из-за жары они раздеты до брюк. Наши стражники сохраняют полное обмундирование, состоящее из свободных туник с длинными рукавами и брюк, заправленных в сапоги со шнуровкой до колен. Ремни перекрещиваются на спине и под мышками, чтобы плотно зафиксировать нагрудную пластину. Широкие пояса опоясывают их бёдра, в них есть места для кинжалов и мечей. Они выглядят очень нарядно, но я сомневаюсь в практичности всего этого в такую жару.

Судя по тому, что я вижу, это больше, чем просто дружеское соревнование. Делегаты заливаются потом, и мне их немного жаль. Малир и Рон, здоровые, мускулистые мужчины, которые обычно следуют за Кедриком, и они впечатляющие бойцы. Если бы мне пришлось побороться с Малиром, который был одним из старших делегатов, до сегодняшнего дня, я бы сильно недооценила его. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что Рон и Малир следовали за Кедриком в качестве охраны. Даже моя мать берёт свою Элиту только когда выходит в деревню. В остальное время наша стража служила для поддержания порядка, а также защищала от вторжения.

— Лина, — голос Оберона обрывает мои грёзы о том, как бы мне присоединиться к схваткам внизу.

— Да.

— Наши имена звучат одинаково, — говорит он.

— Наши имена начинаются с буквы «О», она выглядит вот так, — я рисую «О» в воздухе.

Очаве приходит и садится ко мне на колени, но его внимание всецело поглощено стражниками, которые сегодня практикуются в стрельбе из лука.

— Почему? — спрашивает Оберон.

— Что ж, — говорю я, — в Осолисе, каждый, кто не состоит в браке, имеет «О» в начале имени. Ты помнишь, что означает быть в браке?

Оберон кивает. Это был один из вопросов Оберона на прошлой неделе.

— Когда ты вступаешь в брак, ты теряешь «О» в начале своего имени, — говорю я. — Поэтому, когда я выйду замуж, меня будут звать не Олина, а Лина.

Я попытаюсь представить, как выхожу замуж, и Кедрик всплывает в моей памяти. Я отталкиваю видение. Это никогда не произойдёт.

Оберон хмурит брови, размышляя над этим.

— Но мы сейчас зовём тебя Лина, — говорит он.

На самом деле, годами они называли меня «Иина».

— Члены семьи могут называть тебя именем без «О» с твоего позволения. Это признак того, что они тебя очень любят.

— Я люблю тебя, Лина, — говорит Очаве, разворачиваясь на моих коленях.

Всё это время он слушал. Моё сердце немного тает от этих невинных слов, исходящих от его юного лица, обрамленного кудрявой копной каштановых волос, которыми их обоих одарила жизнь. Цвет волос они унаследовали от моей матери. Если оба мальчика вырастут до роста Оландона, то будут очень популярны при взрослении.

— Я тоже тебя люблю, Очаве, — говорю я со слабой улыбкой.

— Теперь ты должна звать меня Чаве.

Он встаёт во весь свой рост, который находится на уровне высоты моих глаз в положении сидя.

— Спасибо, Чаве, это честь для меня, — я говорю от всего сердца.

Мои мальчики ещё этого не понимают, но считается одним из самых больших комплиментов — позволить кому-то использовать твоё сокращённое имя. Оберон быстро вторит предложению Чаве называть его Бероном, и я повторяю мои благодарности ему.

Позже я иду на ужин с Оландоном. В тот вечер в обеденном зале стоит обычный гул. Несколько придворных склонили головы близко друг к другу, перешептываясь. Другие общаются большими группами.

Когда я прохожу мимо стола с делегатами в голубых мантиях, Малир бьёт рыжеволосого Бруму по голове.

— К чёрту эту жару, — кричит младший делегат, потирая голову.

Двор Солати издаёт неодобрительное шипение. Ему вторит мой брат, идущий рядом со мной.

Другие делегаты Брумы считают либо его слова, либо нашу реакцию забавными. Я улыбаюсь, когда они разражаются смехом. Один из них ударяет своей тарелкой по столу. У матери будет припадок.

— Отвратительно, — говорит Оландон.

Я хмурюсь и наступаю ему на ногу, когда он машет рукой каким-то молодым женщинам. Он пихает меня локтем в ответ, и я смеюсь от того, что его лицо пылает румянцем.

Кедрик уже находится в среднем круге и разговаривает с Аднаном, другим Брумой. Аднан гораздо более сдержан, чем тот орущий рыжий. Мне нравится слушать об его изобретениях в Гласиуме и о тех идеях, которые появились у него после пребывания в нашем мире. Если бы не присутствие матери и дяди Кассия, я бы расспрашивала его об идеях по улучшению Осолиса. Но я хочу дожить хотя бы до двадцати лет, а этого не случится, если я раскрою своё навязчивое желание стать Татум.

По обыкновению я заканчиваю есть зелёное яблоко и опускаю свои пальцы в небольшую тарелку с водой, а затем использую салфетку, чтобы высушить руки. Когда я собираюсь уходить, Принц говорит:

— Татум Аванна, я подумал, не могли бы вы освободить Лину завтра. Я хотел бы увидеть Кауровый лес, до того как мы вернёмся.

Я полуобернулась, чтобы услышать её ответ, но замерла в замешательстве, когда зал заполнили вздохи.

Моя мать смотрит на нас с Кедриком широко раскрытыми глазами. Она никогда не показывает эмоций на своём изрезанном морщинами лице, поэтому я знаю, что что-то глубоко потрясло её. Я повторяю его слова в своей голове и в ужасе выдыхаю, осознавая, что он сказал.

Удары моего сердца грохочут в ушах, звук настолько громкий, что, должно быть, пульсирует во всём круглом зале. Он использовал моё сокращенное имя. Просто назвать меня Олиной было бы уже достаточно плохо. Но было почти неслыханно, чтобы незамужняя женщина позволила мужчине использовать её сокращенное имя. И уж точно не Бруме. Называя меня Линой, он подразумевал, что мы любовники.

Рука хватает меня за ногу под столом. Мать лишь немного выше меня и стройная, но она сильная. Её ногти впиваются в кожу, и я изо всех сил стараюсь сохранить неподвижность, спешно соображая.

Я смеюсь. Нервный звук разносится по столовой.

— Я ещё не замужем, Принц Кедрик. Это означает, что моё имя всё ещё начинается с «О». Я знаю, что в Гласиуме совсем иные традиции. Вы также можете не знать, что если вы овдовели, то в начале вашего имени появляется буква «А», — я немного бормочу, так как гробовая тишина уже достала меня.

Я захлопываю рот.

Раздаётся гулкий шепот. Ногти впиваются ещё сильнее, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не захныкать.

Брови Кедрика высоко поднимаются по лбу.

— Ох, я прошу у вас прощения, Татума. Боюсь, что жара доконала меня.

Некоторые придворные смеются над этим.

Я делаю неглубокий вдох.

— Мы не можем ожидать, что вы, придя из другого мира, будете знать всё, что требуется знать.

Я почти плачу, когда мать убирает свои ногти. Это ощущение похоже на извлечение пяти заноз одновременно. Невозможно удержаться от того, чтобы не сгорбить плечи. Я прикусываю губу, чтобы не издать ни звука.

Кедрик хмурится, я не знаю, понимает ли он, что она сделала.

— Вы очень отзывчивы, извините за ошибку.

Кедрик глубоко кланяется мне, а затем матери. Я вздрогнула, когда он неправильно расценил способ выйти из этой сложной ситуации.

Снова начинаются перешептывания и тихие разговоры. Оландон выдыхает рядом со мной, и берёт мою трясущуюся руку под столом. Я искоса смотрю на мать, не двигая головой. Она наклоняется вперёд и заводит разговор с советником, на время забыв обо мне. К сожалению, это означает, что дядя Кассий находится в поле моего зрения. Он смотрит на меня с жуткой улыбкой, как будто кто-то другой держит его за ниточки и тянет вверх уголки его рта. Он улыбается только по одной причине. Позже мне нанесут визит.

Поднявшись, я выхожу из круга размеренным шагом, держа голову высоко поднятой. Обычно придворные просто перешептываются, когда я прохожу мимо, но сегодня они полностью развернулись в своих креслах и смотрят на Солати, которая позволила Бруме использовать своё сокращенное имя.

Это будут обсуждать до конца моей жизни.

ГЛАВА 04

Кровь капает из моего носа на ковёр. Ковёр выглядит новым. Я ухмыляюсь разбитой губой, надеясь, что так он действительно новый. Интересно, сколько пятен крови покрывает его. Эта комната, как и остальные во дворце, выполнена из чёрного Каура — единственного дерева, способного вынести пожары четвёртой ротации. В своём детстве я называла её башней пыток. Круглая комната не имеет отверстий для выхода наружу, вероятно, чтобы никто не мог услышать крики.

Мать и дядя Кассий сидят на смотровом балконе, наблюдая за моим наказанием. Смех Кассия всё ещё звенит в моих ушах. Я рада, что он не присоединился к избиению, он любит бить в одно место непрестанно.

— Спасибо, Риан. Ты преуспеешь тут, — мать обращается к стражнику.

Стражник, всё ещё стоящий за моей спиной, возвращается на место, огибая округлые стены комнаты.

Моё замешательство по поводу лёгкости побоев рассеивается. Вероятно, Риан был шокирован тем, что ему пришлось бить Татуму в свой первый день в Элите.

Я кладу руки на колени, отталкиваюсь, чтобы встать. Я всегда так делаю, поскольку убеждена, что это злит мать. Как и кровь на ковре, это мой маленький акт неповиновения. Единственная возможность контроля под её властью. Я откидываю голову назад, когда мой дядя идёт к передней части балкона, желая, чтобы он перевалился через край и упал на голову. Представлять его гибель — одно из моих любимых занятий.

Кассий высокий, выше матери. Их обоих пощадила старость, хотя я знала, что не всё это настоящее. Оландон сказал мне, что мать красит свои каштановые волосы ягодами. Тем не менее, их лица скульптурны, и у каждого из них глубокие карие глаза. В молодости они были потрясающими.

— Будь благодарна за постоянное милосердие Татум, — громыхает дядя Кассий.

Я закатываю глаза, но кланяюсь матери, сидящей на Троне позади него. Я разворачиваюсь на каблуках и выхожу через открытую дверь с высоко поднятой головой, и лишь слегка прихрамывая. Есть несколько вещей, которые я хотела бы сказать, но, зная, что это верный способ быть снова избитой, я продолжаю сжимать губы.

Вскоре после того, как я дошла до своей комнаты, раздаётся стук в дверь. Я ловко набрасываю на голову грубый материал вуали, уже зная, кто это будет. Я хватаюсь за деревянный ободок рядом с чашей для мытья и натягиваю его на голову. Нащупываю концы вуали, проверяя на месте ли она.

Оландон стоит снаружи, его тёмная мантия сливается с тенями.

Когда я открываю дверь, чтобы впустить его, его взгляд немедленно останавливается на кровавой воде в чаше. Моя комната настолько пустая, что это невозможно не заметить.

Он замирает перед проёмом. Я вижу, как свет между его пальцами исчезает, когда он сжимает руки.

— Я в порядке, Ландон, — заверяю я.

— Я уверен, так и есть, — говорит он, вскидывает руку в направлении кровавого месива.

Я смотрю на проклятую чашу. Я ненавидела беспокоить моего брата, но это было не только моё беспокойство. Чем старше становился Оландон, тем тяжелее становилось убедить его не вставать между мной и матерью. Пока что он уважал мои желания. У меня не было намерения обрушить на него гнев матери.

Я пожинаю плечами.

— Стражник, который бил меня, был новеньким, его сердце было не на месте, — говорю я и, проходя вперёд, сажусь на сундук.

Я смотрю, как он проводит руками по волосам. Я не могу их видеть, но знаю, что они чёрные. Такого же цвета, как и мои, хотя его короткие, а мои спадают до талии, когда не собраны. После мытья в источниках я заплетаю их в косу у основания шеи. На этом наше с ним сходство заканчивается. Я была на год старше, но мой брат уже возвышался надо мной. Такая разница в росте между мужчиной и женщиной была нормальной в нашем мире.

— Дай отпор, — говорит он.

Я вздыхаю от вновь начавшегося старого спора, но я думаю, как я бы себя чувствовала, находясь на его месте.

— Мы можем сделать это вместе.

— Расскажи мне, что случится, если я дам отпор. Если мы дадим отпор, — говорю я.

Он замолкает, мы оба знаем, что случится. Изгнание или смерть.

Прежде чем я успеваю остановить его, Оландон становится и ударяет стену. Он снова отводит кулак назад, а я бросаюсь к нему и хватаю его на противоходе. Я разворачиваю его тело к себе и провожу рукой по костяшкам его пальцев.

— Достаточно одного человека с синяками, — говорю я, в основном, для себя.

Я иду к проёму, чтобы избавить его от смущения, слыша, что у него немного перехватывает дыхание.

Я прислоняю голову к боковой стороне проёма и смотрю на Кауровый лес. Я делаю настолько глубокий вдох, насколько позволяют мои ушибленные рёбра, и вновь даю молчаливую клятву быть непробиваемой, как раскинувшийся передо мной лес. Мать не уничтожит меня, или её безумный братец. Я переживу это, и когда я буду править, это будет стоить того.

— Я ненавижу видеть, как они творят это с тобой. Как много ты сможешь вынести, прежде чем сломаешься?

Он, должно быть, очень расстроен, раз открыто спрашивает меня.

Я кладу свою руку поверх его.

— Я сильная. Они пока не добились успеха.

То, как напряглись его плечи, говорит мне о том, что он раздумывает над моим ответом. Я знаю, что ему нужно.

— Спасибо, что ты здесь, брат, — говорю я и обнимаю его.

Через минуту он вздыхает и нежно обнимает меня.

— Всегда, Лина.

Когда он уходит, я подхожу к вентилятору и дергаю за один из увесистых шнуров, чтобы привести его в движение. Подпрыгивающие гири создают знакомый ритмичный стук в такт пульсации в моей челюсти. Пока ещё не так много дыма, чтобы использовать вентилятор, но я нахожу ритмичный стук успокаивающим.

Когда я наконец-то проваливаюсь в изнурительный сон, я вижу прекрасные сны о жизни без моей матери.

ГЛАВА 05

Я лежу на животе, тело болит. Я ожидаю колокола, оповещающего о начале утренней трапезы.

Мои глаза закрываются.

Я встаю, передвигаясь осторожными шагами, и начинаю заниматься растяжкой, зная, что следующие несколько дней будут легче.

Я занимаю любимую позицию в арочном проёме моей комнаты. Дерево на той стороне, где я сижу, более отполированное, чем в остальной части проёма. Я люблю Осолис днём, когда дым уже рассеялся и мир заливает мягкое оранжевое сияние костра. Я наблюдаю за активностью людей внизу. В сухой коричневой земле уже видны сетки трещин. Они будут только увеличиваться по мере того, как мы будем отдаляться от холода Гласиума.

Звонит колокол, гулко отдаваясь в древесине дворца. Я спускаюсь в столовую, чтобы сесть за один стол со своими мучителями.

Я с болью хрущу яблоком, игнорируя жесты Кедрика. Я не буду встречаться с Кедриком. Если нас поймают, это будет катастрофой, а я не жажду новых побоев. Сегодня я пойду в приют, раз уж не могу тренироваться.

Две девочки примерно моего возраста идут передо мной, когда я отправляюсь к передней части дворца.

— Она надела жёлтую! Я была уверена, что она будет зелёной, — шепчет одна из них.

Я закатываю глаза, моя мать сегодня была облачена в жёлтую мантию.

Другая девушка сама одета в жёлтую мантию.

— Да, это была удачная догадка. Но твои волосы почти в такой же прическе, как у неё, — говорит она.

Они видят меня позади себя и поспешно удаляются, глубокомысленно кивая.

Яркие цвета и тихие коридоры двора можно принять за спокойствие и элегантность. Но это настолько надуманно и демонстративно, что заставляет меня скрежетать зубами.

Деревенские жители разбегаются и кланяются, когда я прохожу. Я знаю, что титул моей матери и её предполагаемая ненависть ко мне, держат их на расстоянии. И они всё ещё помнят девочку, с которой я однажды играла. Иногда я вижу, как они проводят пальцем по горлу друг друга. Вероятно, они рассказывают эту историю детям в ночи, чтобы напугать их. Никто не хочет связываться со мной, только если они не отчаялись или не слишком маленькие, чтобы знать.

Я дохожу до приюта и сажусь с маленькой девочкой, которая смотрит на меня огромными серыми глазами и держит большой палец во рту. Большинство детей в приюте потеряли своих родителей в пожаре или из-за отравления дымом. Опасность Осолиса велика и каждый раз, когда я навещаю этих детей, я вспоминаю о том, как опасен огонь. В Осолисе нет ничего более пугающего.

— Ты голодна, — говорю я.

Она кивает.

Вытащив яблоко из большого ящика, я начинаю нарезать его на кусочки, стараясь не рассмеяться над её неослабевающим вниманием. Она принимает кусочки, которые я протягиваю, после минутной настороженности. Я наблюдаю, как она хрустит. Яблоки всегда напоминают мне об этом месте, поэтому я люблю их есть.

— Почему ты носишь это? — маленькая девочка указывает на мою голову.

К настоящему моменту я так привыкла к этому вопросу от сирот, что он едва беспокоит меня. Хотя, когда меня спросили в первый раз, я почти убежала отсюда.

— Я не знаю, — отвечаю я.

Она кивает и снова берётся за яблоко. Остаток дня я работаю, оставаясь здесь дольше, чем обычно, по причинам, которые не хочу обдумывать. Я убираю и играю с детьми, не теряя бдительности из-за рук, пытающихся схватить мою вуаль. Если мать узнает, что происходит тут, я буду заперта навеки. Она думает, что я читаю им истории. Матрона знает, что сказать, если её когда-нибудь спросят.

Я встаю, прохожу через маленький приют и прощаюсь с Матроной.

— Спасибо, Татума, — говорит она, но не делает реверанс.

Она перестала их делать только сейчас, после трёх лет моих просьб. Она всё ещё отказывается перестать благодарить меня, что всегда, казалось мне, должно быть наоборот. Мне всегда кажется, что это я должна благодарить её.

Макушка моей головы чуть выше двери приюта. Это здание и другие дома в этом районе построены из высушенной травы, собранной во второй ротации. Каждую перемену эти дома сгорают дотла, а затем отстраиваются заново в пятой ротации. Я не могу себе представить, каково быть вынужденным всё время делать это, и думаю, что это пустая трата их времени, но понимаю, что должно остаться определённое количество деревьев Каура, чтобы можно было очистить воздух от дыма. В нашей истории были времена, когда этот баланс нарушался и приводил к большим человеческим жертвам.

Деревня всегда помогала мне смотреть на жизнь в перспективе. Худые, обветренные люди вокруг меня одеты в свободные брюки и туники, испачканные сажей от дыма и пепла. Но они счастливы. Дети бегают между телегами и повозками в босоножках, с распущенными волосами, визжат, когда их ловят.

Один мальчик спотыкается и падает передо мной. Я приседаю. Его возраст около одной перемены. Я протягиваю руку, чтобы поставить его на ноги, когда он выхватывает руку и хватается за нижнюю часть моей вуали. Я протягиваю руку вперёд и хватаю вуаль перед его рукой, а затем разжимаю его пальцы другой рукой.

Я поднимаю глаза.

Деревня перестала шуметь, все люди смотрят на нас в ужасающем молчании. Из соломенной постройки выбегают женщина с мужчиной и бегут в мою сторону. Я отпускаю руку мальчика, и женщина хватает его, стараясь держаться как можно дальше от меня.

Мужчина опускается передо мной на колени.

— Милосердная Татума, пожалуйста, не причиняй вред моей семье. Я приму любое наказание от их имени, — он умоляет меня.

У него деревенский акцент, буква «р» перекатывается в его словах. Частные наставники вбивали в меня это, и я знаю, что придворных учили тому же в дворцовых классах.

Они худощавые, явно работяги, судя по усталой сгорбленности их плеч. Такое произошло со мной впервые. Так много людей наблюдает.

Мужчина всё ещё стоит на коленях. Его жена прижимается к мальчику и плачет. Если мне нужно было напоминание о страхе, который внушала моя мать, это было оно. Слово Татум было непреложным, а я была следующей в очереди.

Я кладу руку на плечо мужчины. Он как минимум на три перемены старше меня или так выглядит.

— Он маленький мальчик и не знал, что правильно. Я не собираюсь причинять вред твоей семье, — говорю я. — Как тебя зовут?

— Турин. Я Турин, — заикается он.

— Что ж, мистер Турин, возвращайся к своей жене и сыну. Никакого вреда не было причинено, — говорю я.

Потребовалось время, чтобы уйти. В конце концов, я ухожу, немного опечаленная после того, как они выражают мне бесконечную благодарность и желают всяческих благ и долголетия. Маленькая девочка, может быть, другой их ребёнок, приблизилась с маленьким тортом, от которого я вежливо отказалась. Одно из моих самых сильных избиений произошло после того, как мать застала меня за употреблением деревенской еды.

Дома меняются, когда я приближаюсь к дворцу, в большинстве случаев они сделаны из Каура — знак богатства и положения в Осолисе. Непосредственно за границей дворца находятся дома из Каура, у которых только крыши сложены из соломы. Эти обители принадлежат самым богатым жителям деревни — таким, как Сатумы, и их помощникам, которые следят за обеспечением продовольствием, ресурсами и регенерацией в течение ротаций.

Оландон ждёт меня во внешних садах, когда я прохожу через неохраняемую стену на территорию дворца.

— Ты была в деревне, — говорит он.

— Была, — с улыбкой говорю я.

Было редкостью, когда я не проводила там хотя бы часть дня.

— Тебе тоже следует пойти.

Оландон вздрагивает. Помимо способности моего брата искренне любить двор, это был единственный вопрос, в котором мы были не согласны. Он не мог понять, чем деревня так привлекала меня. Он приходил раз или два по моему настоянию, но я знала, что он делал это с неохотой и отвращением. Он также ненавидит, как при дворе меня высмеивают за визиты в деревню. Этот смех никогда не беспокоил меня, потому что насмешки — единственная причина, по которой мать разрешает мне ходить в деревню. Она безмерно этим наслаждается. Но поскольку я также получаю удовольствие от тренировок и походов туда, я не теряю из-за этого сон.

— Татума Олина, какая встреча, — раздается голос.

Я закатываю глаза, но останавливаюсь. Я оборачиваюсь и вижу, кому принадлежит голос. Искренняя улыбка озаряет моё лицо.

— Сатум Джерин, вы вернулись из шестой ротации, — говорю я, удовольствие звучит в моём голосе при виде него после такого длительного отсутствия.

Он кланяется мне и Оландону.

— Да, мы только что закончили убирать ящики из Каура в следующей ротации фруктовых деревьев и посадили семена для сбора урожая в первой, — с улыбкой говорит он, морщинки вокруг его глаз разглаживаются.

Джерин — один из немногих придворных, которых я оставлю.

— Вы делаете для нас большую работу, — говорю я, кивая головой.

Мать никогда не оценивает его по достоинству, так что я всё время стараюсь хвалить его. Из трёх Сатумов он единственный, кто мне нравится.

Он рад комплименту.

— В этом году мы потеряли только десять деревьев. Двадцать новых деревьев, которые мы посадили в шестой ротации в прошлую перемену, пережили пожары, — я улыбаюсь энтузиазму в его голосе. — Благодаря бережному отношению Татум, у нас накопилось продовольствия почти на целую перемену.

— Пока там есть яблоки, вы знаете, я буду довольна.

Он делает небольшой поклон.

— Могу вас заверить, они выжили. Я всегда убеждаюсь, что эти ящики очень плотно закрыты перед четвертой ротацией.

Я прошу его передать приветы его жене и детям.

По пути на ужин мы с Оландоном обсуждаем тренировки стражников. Я рассказываю ему о проблемах, которые заметила в последнее время.

Технически стражу возглавлял дядя Кассий, но из тех редких моментов, когда я видела его на тренировках, я знала, что он был в лучшем случае посредственным бойцом и уж точно не достаточно хорошим, чтобы быть Главой стражи. Один из Элиты моей матери неофициально занимал эту должность, пока моему брату не исполнилось восемнадцать лет. Я слушаю рассказы брата и отгоняю ниточки ревности, пока он говорит.

Мы подходим к столовой, я вижу Кедрика, стоящего в стороне с делегатами. Он поворачивается в мою сторону. Однако несколько придворных наблюдают. Я скольжу мимо, не обращая на него внимания, моё сердце замирает.

ГЛАВА 06

Несмотря на данное ранее обещание не делать этого, я избегаю Кедрика во второй раз и, восстановившись, провожу всё своё свободное время, тренируясь с Аквином. Работа над собой до изнеможения помогает мне справляться с негодующими взглядами придворных.

Нетрудно избегать его, мать вела переговоры с Кедриком с тех пор, как он допустил промах в столовой. Я странным образом благодарна, хотя и понимаю, насколько это извращенно. Я бегу вниз по пустой дорожке к деревне, направляясь к Аквину. Луг уже убран и пуст. Моя мантия и вуаль прижимаются ко мне спереди, когда я бегу. Я представляю, как материал развевается за мной. В моём сознании моя вуаль становится моими волосами, а вместо движения материала, я ощущаю тепло огня прямо на своей коже.

Занятая этими мыслями, я едва успеваю среагировать на треск справа от меня. Огромные руки хватают меня. Я бью правой ногой, слыша в ответ громкое ворчание. Я подныриваю под руку высокого человека, хватаю его за запястье и, используя момент, перекидываю его через бедро и бросаю в дерево Каур.

Я разворачиваюсь и принимаю боевую позу, когда слышу приближающиеся тяжелые шаги нескольких человек. Я выпрямляюсь при виде Малира и Рона, выходящих на поляну. Эти два мужчины были наименее дружелюбными из всех делегатов, но вместо того, чтобы не любить их за это, я обнаружила, что мне это нравится. Когда люди были вынуждены по обычаю разговаривать со мной, они всегда были вежливы, хотели они этого или нет. Моя мать ненавидела меня, но не потерпела бы открытого неуважения ко мне.

Если неуважение было скрыто, то всё было в порядке.

Они оба в замешательстве смотрят на человека позади меня. Шестерёнки в моём мозгу медленно крутятся, пока я не понимаю, кого только что бросила в дерево.

Я оборачиваюсь к тому месту, где у основания дерева лежит и стонет Принц Кедрик. Малир бросается вперёд.

— Вени! — говорю я, так же бросаясь вперёд. — Кедрик, ты подкрался ко мне.

Он садится, слегка морщась при движении.

— Это худшее извинение, которое я когда-либо слышал. Как, чёрт возьми, ты меня так кинула? Ты такая маленькая!

Он потирает спину, которой ударился о дерево.

Я иду, чтобы осмотреть дерево. На нём нет и следа удара.

— Дерево в порядке, Олина? — саркастично спрашивает Кедрик, вставая на нетвердых ногах.

Рон фыркает, и я удивлённо смотрю на него. Рон издал звук, он может говорить.

В свете предыдущих комментариев Кедрика о том, что женщины-Брумы были в основном для красоты, я подозреваю, что мой бросок нанёс больший ущерб его гордости.

— Спасибо, всё нормально, — отвечаю я тем же тоном, получая в ответ взгляд от него и ещё одно фырканье от Рона.

Он использует моё имя, напомнив мне, что я зла на него.

— Если это всё, я пойду дальше.

— В приют? Я надеялся, что смогу убедить тебя прогуляться со мной, — говорит он мне в спину.

— В другой раз, Принц Кедрик, сегодня я достаточно занята.

Я продолжаю идти, хотя мой желудок опускается.

— Дерьмо!

Я слышу, как он произносит это. Слышу бормотание за мной, которое исчезает, когда я огибаю поворот. Позади меня раздаются шаги. Кедрик бежит в мою сторону и хватает за руку. Я оборачиваюсь и вижу, что Малир и Рон уходят с луга в противоположном направлении.

— Лина, подожди. Мне нужно поговорить с тобой, — говорит он.

Я вырываю свою руку из его хватки.

— Не называй меня так, — шиплю я. — Из-за этого мы оказались в такой ситуации.

— У тебя были неприятности? — спрашивает он, его лицо бледнеет.

Я закатываю глаза, как он умудрился не заметить напряжение последних дней?

— Да, конечно, — я грубо толкаю его в плечо, и он отшагивает назад. — Как ты мог назвать меня Линой перед двором? Перед моей матерью? — спрашиваю я.

— Мне жаль, — говорит он, приближаясь, чтобы схватить меня.

Я отталкиваю его руки.

— Сожалений недостаточно. Ты должен понять важность того, что ты сделал. Единственные люди, которые зовут меня Линой, это моя семья, и один очень старый человек, который знает меня с рождения. Весь двор считает, что мы… любовники, — говорю я.

— Что? Поэтому всё так странно? — он вскидывает руки вверх. — Дерьмо.

Он может понять, какую бурную реакцию это вызовет.

— Я звал тебя Линой в моём сознании в течение месяцев. Имя само собой выскользнуло. Пожалуйста, скажи, что я могу сделать, чтобы это исправить.

Я слышу приближающиеся шаги впереди. Я утаскиваю его с тропинки в деревья, пока мы не скрываемся из виду.

— Ничего нельзя сделать, кроме того, что я уже делаю. Нас не могут видеть вместе, — говорю я.

В течение долгого мгновения Кедрик смотрит на меня.

— Я разрушил всё, не так ли? Как плохо тебе пришлось из-за этого?

— Я привыкла к этому, — я пожимаю плечами. — Я принимаю твои извинения, — продолжаю я, желая сменить тему.

— Примешь ли ты также моё торжественное обещание не делать этого снова? — спрашивает он.

Я киваю. Он делает шаг вперёд и берёт одну из моих рук.

— Я не уверен, что смогу также легко простить свою глупость, но спасибо тебе. Надеюсь, я не потерял твоё доверие.

Он намекает на вопрос, и я знаю, что он специально озвучил его таким образом, чтобы я могла позволить себе не отвечать на него. Я также знаю, что осторожность не является одной из его сильных сторон, но он проявил себя в других отношениях.

Я вспоминаю о своём намерении увидеть Аквина, и ухмылка растягивает моё лицо, когда в голове созревает план.

Отмахиваюсь от мыслей о том, что скажет Оландон, когда узнает, и делаю шаг к Принцу.

— Есть кое-что, о чём я тебе никогда не рассказывала, — я иду немного поодаль от него. — Кое-что очень важное для меня, но нечто такое, что также будет угрожать жизни другого человека, если он об этом узнает.

В лесу слева от нас раздаётся треск, я пригибаюсь и чувствую, что Кедрик делает то же самое. Я вглядываюсь в деревья и жду, затаив дыхание. Мы оба ждём несколько минут, но больше никаких звуков не слышно. Возможно, это была просто упавшая ветка. Я отхожу назад, прижимаюсь к Кедрику и шепчу ему, не сводя глаз с леса перед собой, на всякий случай.

— Мы должны оставить Малира и Рона, если ты не уверен, что они не расскажут Королю Джовану.

Он кивает.

— Идём, — говорит он, его тёплое дыхание щекочет моё ухо.

Мы держимся вне поля зрения, обходим деревню краем, не заходя в неё, а затем, пригнувшись между зданиями, проскальзываем в приют через дверной проём. Я машу рукой Матроне и приветствую детей, пока мы идём, пробираясь к задней части здания. Это должно сбить с нашего пути всех, кто идёт следом.

Я открываю заднюю дверь и вглядываюсь в Кауровый лес. Никого не видно.

Я поворачиваюсь к Принцу. Он открывает рот, но я прикладываю палец к его губам. Он берёт мою руку и целует мой палец, а после переворачивает мою ладонь и кладёт другую на тыльную сторону руки. Горячая дрожь, которая начинает мне нравиться, пробегает по моему телу.

Вырвавшись, я выскакиваю за дверь и бегу к лесу, Кедрик следует прямо за мной. После десяти минут я останавливаюсь и жду, пока Кедрик догонит меня. Через минуту я слышу шум его приближения.

— К чему этот бег и сиротский приют?

Он задыхается. У него длинные ноги, но я знаю, что он не так грациозен, как кажется на первый взгляд, и не привык перепрыгивать через лианы, которые ещё не упали с деревьев Каура.

— Приют — это прикрытие для того, чем я занимаюсь на самом деле, — объясняю я.

— А пробежка?

Он кладёт руку на свою макушку, делая тяжёлые вдохи.

Я смеюсь, моё дыхание совсем не сбилось.

— Потому что так я могу быстрее добраться до Аквина.

Я снова начинаю бежать, игнорируя странный рычащий звук, издаваемый им. В этот раз он держится ближе.

Я не останавливаюсь до тех пор, пока не выскакиваю на поляну. На поляне стоит несколько зданий из Каура.

Мой тренер в своё время был признан лучшим из Элитной стражи. Мы с Оландоном однажды слышали, как стражники говорили о нём. Я же считала его своим отцом, советником и лучшим другом. Раньше я притворялась, что он и его жена были моими бабушкой и дедушкой. Это было легко, потому что собственных детей у них не было.

Я замедляюсь до прогулочного шага, чтобы Кедрик мог догнать меня. Когда он это делает, с него капает пот. Я забываю, что он не привык к этой жаре, и ощущаю небольшой укол вины за то, что заставила его бежать. Он молчит, просто осматривается вокруг, переводя дыхание.

— Этот Аквин богат, — он вздыхает, как будто ему противен этот факт, немного лицемерно, учитывая, что он сам Принц.

Мы поворачиваем за угол, и я замечаю Аквина, сидящего на своей любимой скамейке в тени. Обе его руки находятся на трости, а голова склонена. Я останавливаюсь перед ним. Кедрик смотрит на меня с поднятыми бровями. Я улыбаюсь. Он, наверно, думает, что Аквин спит.

— Ты привела с собой компанию, Лина, — говорит Аквин, удивление окрашивает его слова.

Десять перемен назад его голос можно было бы назвать глубоким, но время унесло часть его звучности.

— Всё бывает в первый раз, — говорит он, открывая глаза и глядя на меня.

Я вижу, как Принц догадывается, что это за человек. Его лицо озаряет внезапная ухмылка.

Я качаю головой от его перепадов настроения.

— Я привела Принца Кедрика понаблюдать за нашей тренировкой, — говорю я.

— Брума, сам Принц Гласиума, не меньше. Ты доверяешь этому парню?

Аквин продолжает смотреть на меня, совершенно не признавая Принца. Я улыбаюсь, когда Кедрик щетинится рядом со мной.

— Да, доверяю.

Я смотрю на Принца, а он смотрит на меня.

— Понимаю, — говорит Аквин, вставая со стремительностью, свойственной гораздо более молодому человеку.

Кедрик дёргается рядом со мной, делая полшага назад.

— Переодевайся и встретимся для разминки, — бросает Аквин через плечо, направляясь к самому большому зданию из Каура.

Я велю растерянному Кедрику следовать за ним, а сама отправляюсь в другое здание поменьше, чтобы переодеться.

Я снимаю свою мантию и бросаю её на ширму, стараясь не сорвать вуаль. Небольшой комплект тренировочной одежды лежит на скамейке в углу, я натягиваю его. Это моя любимая одежда, даже лучше, чем платье тога. Нам пришлось адаптировать топ, который был слишком тесным в некоторых местах и очень легко позволял ухватиться за него в области талии. В результате получился лёгкий топ без рукавов, который заканчивается чуть выше подходящих чёрных брюк.

В этой экипировке намного больше свободы, чем дают мои мантии. Эта одежда больше походит на то, что носят деревенские жители. И каждый раз, когда я её надеваю, моя неуверенность и страхи исчезают. Я становлюсь больше похожей на личность, которой хочу быть.

По дороге я беру кожаный шлем, который завязывается под подбородком. Это единственный способ удержать мою вуаль на месте во время наших тренировок.

Входя в самое большое здание, я вижу Принца, прислонившегося к стене, с неослабевающим восхищением разглядывающего массу оружия. В этом раскрывается настоящий гений Аквина. Именно благодаря своему уму он считался таким грозным бойцом.

Комната от пола до потока заполнена различными устройствами. По всему помещению расположены панели, открыв которые, можно достать оружие или ловушку. Между ними находятся другие препятствия, такие как качающиеся брёвна, мешки с грязью, сетки и неровные поверхности. С потолка свисает ряд верёвок. Всем этим он каким-то образом управляет с помощью рычагов, расположенных по всей комнате. Когда я была маленькой, я считала, что это магия, но даже сейчас я не могу понять этого. Аквин очень охраняет тайну, как это работает.

Аквин перетаскивает оборудование на место для нашей тренировки. Кедрик наблюдает за ним. Без сомнений, он предложил помощь, но получил резкий отказ от старшего мужчины. Принц смотрит на меня, когда я прохожу перед ним, а затем снова поворачивает голову к Аквину, только для того, чтобы мотнуть головой обратно в мою сторону. Его рот открыт, а глаза мечутся вниз вверх. Его взгляд на несколько мгновений задерживается на моей груди, а затем возвращается к моему лицу, когда я стою перед ним.

Я с интересом наблюдаю, как краснеет его лицо. Я не видела его таким раньше. Я наклоняю голову в сторону и кладу руки на бёдра.

— Готов увидеть мой секрет?

Я отворачиваюсь от него и иду к центру поляны, оглядываясь, когда он не отвечает. Его горло напрягается, он сглатывает.

Аквин начинает с лёгкой серии для разогрева моего тела. Все трудности, связанные с тем, что я отвлекаюсь на Кедрика, исчезают, как только Аквин ускоряет темп и начинает выкрикивать названия сложных ударов ногами и вращений. Вскоре моё тело начинает блестеть от пота.

У заградительного столба я прыгаю обратно на устойчивую опору и останавливаю деревянный вал предплечьем. Аквин крутит поворотную стойку всё быстрее и быстрее, пока мои руки не расплываются, а свист приближающихся валов не сливается воедино, делая невозможным для меня предугадать, куда поместить руки. Вал ударяет меня в голову, и я бросаю на Аквина свирепый взгляд.

Мы переходим к оружию, метанию и спаррингу, пока я не истекаю потом. Я могу глубоко вонзить рукоять кинжала в манекены, расставленные по комнате. Мой недостаток в том, что без звука у меня нет точности. Я могу попасть как в стену, так и в манекен. В спарринге с братом я сражаюсь, используя прикосновения, тепло, звуки его дыхания, шарканье ног и, конечно, свою память о его слабых и сильных сторонах в бою. Когда мы сражаемся на мечах, я прислушиваюсь к свисту при замахе и уже неплохо владею мечом, но Аквин по-прежнему настаивает на том, чтобы притуплять острие меча. Лук и стрелы похожи на метание кинжала, я могу нанести сильный удар, но не точный. Досадно, что у меня нет другого спарринг-партнёра. С тех пор как Оландон стал тренироваться со стражниками, он начал побеждать меня. Он научился бесшумно красться по тренировочной поверхности и дышит беззвучно, так что я слепа в отношении его позиции и следующей атаки.

На самом деле я не могу жаловаться на трудности, которые доставляет вуаль. Без неё время моей реакции было бы сильно дольше. Я научилась реагировать инстинктивно, без раздумий. Аквин также думает, что остальные мои чувства усилились, из-за того, что одно из них не используется.

Дальше следует моя любимая часть тренировки, потому что я никогда не знаю, что разблокирует Аквин. Эта часть не была опасной, когда мы с Оландоном были детьми, но наши навыки возросли, и с большинства закрепленных орудий были сняты накладки.

Мы начинаем. Я понятия не имею, как долго я уклоняюсь, блокирую и уворачиваюсь, когда Аквин делает кое-что абсолютно новое. Он выпускает гигантское бревно, подвешенное между тремя канатами к потолку. Мой мозг фиксирует начало медленной дуги. В то же время я слышу жужжание позади себя, которое, как я узнала много лет назад, означает, что были выпущены стрелы.

Я бросаюсь вниз, желая увернуться от первой стрелы. Она пронзает воздух в месте, где полминуты назад была моя голова. Собрав силу в ногах, я подпрыгиваю и подтягиваю ноги к груди, и бревно проносится подо мной. Я вскидываю ноги и отклоняюсь назад, когда вторая стрела, которая должна была попасть мне в бок, пролетает подо мной. Приземляясь после сальто назад, я закрываю глаза, чтобы отвлечься от колеблющейся вуали. Крутясь, прыгая и отклоняясь в бок, я уворачиваюсь ещё от семи стрел. Я пропускаю жужжание последней стрелы, когда она вылетает из стены. Должно быть, Аквин выпустил две за один раз. Она ударяет меня в кость левого бедра. Шипя от боли, я подаюсь вперёд. На мгновение забываю о гигантском бревне, которое летит в мою сторону. Облако боли рассеивается как раз вовремя, чтобы заметить скрип натянутых канатов. Я рвусь вверх и стремительно принимаю горизонтальное положение. Бревно проходит подо мной, разрывая кожу на моём животе. Я наталкиваюсь на скат бревна и приземляюсь на одно колено, быстро перекатываюсь в вертикальное положение и убегаю с пути раскачивающегося бревна. Потребуется некоторое время, чтобы оно остановилось.

— Уклонилась от девяти из десяти стрел. Неплохо. Что случилось с последней? — спрашивает Аквин, постукивая своей тростью по моей руке.

— Упустила звук, когда она вылетела из стены, — говорю я, перемещаясь в зону, отведённую для охлаждения.

Как будто можно охладиться в такую жару.

Старик останавливается передо мной и смотрит на меня в ожидании.

Я вздыхаю от досады.

— Да, звук от двух вылетающих стрел был громче, чем от одной.

— Могу предположить, что он был в два раза громче, — фыркает он. — Поэтому ты должна была зафиксировать его. Падение на пол было бы лучшим вариантом. Хотя ты запомнила пути стрел и, возможно, могла расположиться так, чтобы пропустить обе.

Я закрываю глаза и мысленно прокручиваю сцену.

— Да. Теперь я знаю звук. У тебя не получится снова подловить меня на этом, — я бросаю ему вызов.

Аквин усмехается и отправляется собирать стрелы.

— На поле боя достаточно одного раза. Там нет возможности запомнить всё.

— Тогда мне придётся следить за тем, чтобы все мои враги носили вуали, — шучу я.

Он оглядывается на меня. Я не могу до конца понять его выражение лица, но оно иссушает мой смех. Его взгляд скользит между Кедриком и мной. Он выгибает бровь и возобновляет уборку.

Что это было? Я качаю головой, слыша приближение Кедрика.

Принц Брума останавливается в нескольких шагах от меня и не говорит ни слова. Я выполняю серию упражнений на растяжку. Проходит несколько минут, прежде чем я открываю глаза и наконец-то признаю его присутствие. Он хмурится на мой живот. Я опускаю взгляд и вижу, что мой топ порвался, а на том месте, где подо мной пролетело бревно, красуется большая царапина.

— Задело, — усмехаюсь я, затем вздрагиваю, почувствовав уже растущий синяк на левом бедре. — Аквин, это бревно было новым. Мне понравилось.

Аквин ворчит, а Кедрик давится.

Я поворачиваюсь к нему, срывая испорченную нижнюю половину топа. Его глаза останавливаются на моём голом животе. Я игнорирую его взгляд, сгибаясь, и начинаю разминать заднюю поверхность бёдер.

Он, наконец, нарушает собственное молчание.

— Что… это было?

Я улыбаюсь под вуалью.

— Что ты имеешь в виду? — говорю я.

От него исходит насмешливый шум.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я никогда не видел ничего такого. Моё сердце остановилось две дюжины раз на протяжении этой сессии. Как ты что-то видишь? — слова вылетают из его рта. — Дерьмо. Неудивительно, что ты держишь это в секрете.

Он качает головой и делает несколько шагов, слегка дёргая себя за волосы.

Я очень стараюсь подавить своё веселье от его реакции.

— Ты удивлён, — я позволяю своему голосу наполниться шутливостью.

— Можно и так сказать, — его глаза снова быстро скользят по моей груди. — Я думал, если здесь возникнет опасность, я буду тем, кто защитит тебя.

Он качает головой с озадаченным выражением лица.

— Ты умеешь бороться? — спрашиваю я.

— Конечно. Каждый мужчина-Брума борется.

Он кажется немного оскорбленным.

— Сразишься со мной, пока ты здесь? Единственный человек, с которым я практиковалась, это Оландон. Я бы оценила спарринг с кем-то, обладающим другой техникой. В последнее время он меня побеждает.

Кедрик шумно сглатывает.

— Эм… конечно, — он перемещается, чтобы найти удобное место. — Как ты видишь? Я и подумать не мог, что ты можешь видеть что-то под своей вуалью.

— Я и не вижу, — говорю я. — Я слушаю, чувствую и многое запоминаю.

Мы подходим к краю учебного корпуса, и я открываю тяжёлую дверь. Мы выбираем место на краю лесной поляны под деревом, пока Аквин продолжает наводить порядок. Я научилась не предлагать ему помощь, он всегда велит мне уходить. Мы сидим в приятной тишине, слушая звуки леса. Влага на моей вуали высыхает, пока мы отсиживаемся. Я морщу нос от запаха, который чересчур близок к моему лицу. Это единственный неприятный момент в тренировках.

— Я видел лишь немногих, кто мог бы соперничать со скоростью, которую ты только что показала. Возможно, только мой брат Джован, если всерьёз задуматься. Ты очень быстрая, — говорит он.

Его признательный тон поощряет меня открыться. Он внимательно слушает мой отчёт о том, как я давным-давно начала тренироваться с Аквином.

Кедрик смеётся, нарушая тишину, в которую мы впали.

— Ты позволила мне постоянно говорить о женщинах в нашем мире. Я вспоминаю некоторые вещи, которые сказал, и не могу представить, как ты могла слушать их с искренним лицом.

— Что я должна была сказать? Я ещё не могла раскрыть тебе мой секрет. Тогда я не доверяла тебе, — говорю я.

Он сверлит меня взглядом.

Я закатываю глаза и пожимаю плечами.

— Теперь я доверяю тебе. То, что я показываю тебе мою тренировку, должно было сказать тебе об этом. Теперь ты мой друг.

Он отбрасывает в сторону горсть сухой пыли и травы.

— Чёртовы друзья, — бормочет он.

Я поворачиваю к нему голову в некотором недоумении от того, что только что услышала. Что он имеет в виду? Кажется, будто он не рад быть друзьями. Чувствовал ли он это всё время? Эта мысль немного разрывает моё сердце. Я встаю, решив уйти, но Кедрик тоже встаёт и берёт меня за локоть.

— Я хотел бы быть больше, чем другом.

Он делает шаг ко мне и берёт меня за второй локоть, поворачивая к себе лицом. Потеряв дар речи, я кладу обе руки ему на грудь, чтобы успокоить себя. Он поднимает мой подбородок вверх, опускает свою голову вниз и целует меня через вуаль. Жар его кожи достигает моей. Вуаль прижимается к моим губам, и я чувствую соль моего пота. Трение вызывает мурашки по всему телу, вплоть до пальцев ног.

— Я люблю тебя, — говорит он и несколько раз целует меня в шею, прежде чем глубоко вздыхает и отстраняется.

— Я бы с удовольствием продолжил, но пока ты не наденешь свои мантии, нам придётся остановиться. Если бы я не думал, что Аквин всадит кинжал мне в спину… — он замолкает, его глаза сфокусированы на мне, будто он может смотреть на меня днями.

Моя кожа начинает гореть под его внимательным взглядом.

Я оцениваю свой укороченный топ для тренировок и льняные брюки. Я вспотела и определённо пахну не как дикий цветок. Я не вижу в этом ничего привлекательного.

— Я мог бы сказать, что ты миниатюрная в своих мантиях, но, чёрт возьми, — стонет он. — Давай поговорим о чём-то ещё.

Мои щёки горят от его почти страдальческих слов. Никто никогда не смотрел на меня так, как он прямо сейчас. Может быть, это обычай Гласиума. Мне и в голову не приходило беспокоиться о том, что он может подумать. Пробормотав что-то невнятное, я оставляю его, чтобы переодеться, всё время думая о нашем поцелуе.

ГЛАВА 07

Оландон говорит мне, что пошли слухи о продолжительности нахождения делегации Брум. Часто делегаты возвращаются домой вскоре после завершения их трёхмесячного тура по другому миру и достижения окончательных договоренностей. Знаю, что двор болтает, что причина во мне. Мы с Кедриком продолжаем избегать друг друга на публике, и сводим любые разговоры за трапезами к минимуму. Это никак не ослабляет толки, и я гадаю, может ли наше поведение производить обратный эффект.

Я продолжаю свои тренировки с Аквином, желая, чтобы Кедрик мог присоединиться ко мне, но мы оба не можем пропадать из виду в одно время. Это было бы слишком очевидно. Неудовлетворенные мысли о том, как всё могло бы быть, витают надо мной, как вечный дым. Если бы только он не произнёс тех слов.

В один день после посещения близнецов, Оландон попросил меня о присутствии в его комнате.

Его комната очень отличается от моей. Яркие ковры и скульптуры задрапированы и расставлены вокруг, устраняя ощущение пустоты. Он всё время спрашивает меня, почему я не украшаю свою комнату. Я всегда отвечаю, что мне больше нравится пустота. Я не говорила ему, что комната была просто комнатой для меня, не являлась моей комнатой, так же как и этот дворец не был моим домом. Деревня больше ощущалась домом, чем дворец когда-либо будет, пока правит моя мать. В детстве я проводила годы, мечтая о жизни в приюте, а не здесь.

— Ты не похожа на себя, — начинает говорить Оландон, кладя предметы, которые несёт, на стол.

Я не отвечаю. Как же прекрасно, что Солати избегают задавать прямые вопросы, так проще их игнорировать. Он хмурится и поворачивается ко мне.

— Это всё Принц, — говорит он.

Я пожимаю плечами. Я не хочу говорить о Кедрике своему младшему брату.

— Ты ставишь под угрозу доверие к тебе, как к будущей Татум, из-за мужчины, который исчезнет в следующие несколько недель.

Я чувствую, как прищуриваю глаза от его слов. Я скрещиваю руки, желая сдержать гнев внутри себя. Но брат не останавливается.

— Что случилось? Где твоя концентрация? Этот Брума лишил тебя всех амбиций. Осолису не нужна половина тебя, ему нужна ты, такая как была раньше. Я ждал, пока ты одумаешься, но уже довольно.

С Оландона довольно. И с меня тоже.

Мой голос практически может прорубить стену из Каура.

— Не думай, что ты знаешь, что происходит в моей голове, — говорю я. — Я потеряла концентрацию? — я подхожу и встаю нос к носу с ним. — Я всегда сконцентрирована.

Его глаза расширяются, он никогда не видел меня такой.

— Мои планы всегда на первом месте в моей голове. Весь день. Повторяясь снова и снова, как заклинание, чтобы я могла оставаться в здравом уме в этом ядовитом гнезде Теллио.

Моя вуаль раздувается от резкого дыхания.

— Лина, — начинает Оландон.

Я обрываю его раньше, чем он успевает продолжить. Он ничего не знает о том, что я чувствую.

— Когда прибыл Кедрик, я чувствовала что-то незнакомое во мне, заняло месяцы, чтобы распознать это чувство, — говорю я, а потом разворачиваюсь спиной к нему и направляюсь к двери.

Большая часть меня в ярости на него. В ярости, потому что он знает меня лучше, чем кто-либо другой, но в этот момент кажется, что он вообще меня не знает.

Другая часть меня хочет, чтобы он увидел то, что вижу я: как извращен двор и моя мать, и что Брумы не являются неполноценными — они просто другие.

— Можешь оставить свои суждения о моём поведении при себе, брат. У меня останутся воспоминания о том, каково это, быть счастливой и любимой кем-то, чтобы пронести их через всю мою жизнь.

Я хлопаю дверью и ухожу, злясь на Оландона и злясь на себя за то, что уже чувствую вину за редкий случай потери самообладания. Мои мантии сползают с моих ног, закручиваясь между лодыжками от моей сердитой поступи. Я не достаточно сдержана, несколько придворных наблюдают за мной, их позы замирают, когда я прохожу мимо.

Фигура дяди Кассия портит вид моего подоконника, когда я достигаю своей комнаты. Время не могло быть выбрано хуже.

— Что тебе нужно? — говорю я, скрипя зубами.

Это первый вопрос, который я посмела задать ему. Он встаёт и направляется широким шагом ко мне, а потом сильно ударяет меня по лицу.

Красный цвет окрашивает моё зрение, его становится слишком много.

Мой кулак врезается ему в подбородок, и его голова запрокидывается назад. Я наношу ещё несколько ударов в его нос. Он хватается за своё лицо и пытается отвернуться от меня, его движения медленны и неуклюжи. Я наношу удары в те места, которые, как я знаю, причинят наибольшую боль: почки, лицо, рёбра и колени. Годы обиды и воспоминания о боли выплескиваются и высвобождаются через мои кулаки. К тому времени, когда я заканчиваю, он рыдает на полу, умоляя меня остановиться.

Я опускаюсь к нему, всё ещё разгорячённая яростью, и приближаю рот к его уху.

— Надеюсь, что каждый раз, когда ты почувствуешь боль от сегодняшних побоев, ты будешь вспоминать о своих проступках. Ты можешь винить только себя и должен помнить, что сегодня Татума проявила милосердие, — я с шипением произношу последние слова и выпрямляюсь.

— Убирайся, — говорю я и наблюдаю, как он пытается добраться до двери, скорчившись от боли.

Я сажусь на подоконник и уделяю время тому, чтобы зафиксировать в памяти каждую деталь того, что сейчас произошло. Широкая, дикая ухмылка на моём лице, я наслаждаюсь триумфом, превращая Кассия в хнычущую развалину. Я чувствую гордость от моей победы. Я делаю это сейчас, потому что знаю, проведу месяц в постели, восстанавливаясь, когда мать узнает, что только что произошло. Это, безусловно, худшее, что я когда-либо делала.

И это потрясающе.

Свет костра угасает, дым заполняет небо, а я думаю о Кедрике и Оландоне, и о близнецах. Мне не следовало быть такой жесткой с моим братом. Было слишком просто впасть в обиду, потому что его растили совсем иначе, нежели меня. Я надеялась, что он простит меня за суровые слова. Хотя они были правдой, они подпитывались моей горечью и разочарованием от расстояния между мной и Кедриком.

Я слышу ритмичный звук марширующих шагов по коридору. Вставая, я запираю свою победу в дальней части своего разума.

Элита сопровождает меня в дальнюю башню, где располагается Комната пыток. Шепот двора следует за мной по коридору. Я прохожу мимо Блейна, сетующее усмехающегося делегата, и вижу, что он с интересом наблюдает за шоу.

Никто из придворных не спрашивает, что происходит, потому что все знают. Я не достаточно глупа, чтобы считать свои побои секретом. Сопровождение в уединенную комнату пыток моей матери, за которыми следуют недели без моего присутствия в столовой или прихрамывающая походка в течение нескольких дней. Каждый человек здесь знал, что их правительница творит со своим ребёнком, и никто из них не пошевелил и пальцем. Странно, это единственное, за что я не могу их винить. Общество в Осолисе полностью управляется Татум, и так было всегда. Сомневаться в человеке, который носит этот титул, больше чем измена, это стыд и бесчестья для тебя и твоей семьи. И это не забываются никогда. Не уверенна, что я бы рискнула этим, находясь на их месте.

Ужас заполняет пространство под моими рёбрами. Один из Элиты толкает меня вперёд. Я спотыкаюсь и останавливаюсь под смотровым балконом, где сидит мать. Кассия нет.

— Я видела Кассия, — начинает она, голосом, лишённым всякой теплоты и человечности.

Я никогда раньше не слышала, чтобы она использовала именно такой тон. Она настолько лишена эмоций, что я почти отступаю назад. Я не могу представить, каким было бы её выражение лица, но её голос — чистое зло.

Она рассматривает свою протянутую руку.

— Можешь быть уверена, я выясню, как ты смогла победить опытного мужчину вдвое больше тебя.

Страх пронзает меня насквозь. Я подвергла Аквина и Оландона огромной опасности. Я даже не подумала об этом. Мой разум мечется в поисках разумного объяснения, но ничего не звучит убедительно. Я вполуха слушаю, как она продолжает угрожать. Я не могу позволить ей навредить им.

— Я была вполне счастлива, позволить тебе разрушить свою репутацию, продолжая свои отношения с дикарём Брумой. Но избиение моего возлюбленного брата. Твоего собственного дяди. Ты отвратительна, хуже, чем животное. Практически, хуже, чем Брума, — она делает паузу, постукивая пальцами по трону.

В комнате так тихо. Обычно кто-то из Элиты шаркает, перекладывает меч из руки в руку, хихикает. Но все остаются в напряжении, распространяющемся от Татум.

— Скоро я позволю моим стражникам избить тебя до полусмерти. После этого тебя заберут в пятую ротацию, где ты будешь жить до конца своей неблагодарной жизни. Ты потеряла свой статус Татумы. Он перейдёт к Оландону. Я знаю, что он хотя бы не выставит из себя посмешище. Его можно выдрессировать.

Моё сердце начинает стучать в ушах, пока я обдумываю то, что она говорит.

Я никогда снова не увижу Оландона, Аквина или близнецов. Я не смогу предупредить моего брата или Аквина об угрозе. Что будет с матроной или моими сиротами? Как они получат достаточное количество еды? Мои мечты потерпели крах. Я никогда больше не увижу Кедрика.

Рука матери поднимается, подавая сигнал стражникам. Я могу слышать скрип кожи позади себя, Элита готовится шагнуть вперёд.

Я в отчаянии. Я хватаюсь за единственную идею, которая у меня есть.

— В пятой ротации есть зеркала? — слова срываются с моих губ.

Мне не нужно видеть лицо матери, чтобы знать её ответ. Её рука замирает, все её тело напрягается. Я задела её за живое.

— Что ты сказала? — говорит она.

— Я спросила, если ли зеркала в пятой ротации, — повторяю я. — Я хотела бы знать, потому что как только я попаду туда, я сниму свою вуаль. Может даже раньше.

Тот факт, что она не осознала, как она сейчас выглядит с рукой, застывшей в воздухе, показывает, насколько она потрясена. Внешний вид для неё главное.

Я продолжаю давить, хватаюсь за соломинку.

— Что остановит меня поднять вуаль и предстать перед каждым, кого я там встречу? — я говорю твёрдым голосом, подходя ближе к балкону и откидывая голову назад, чтобы иметь возможность продолжать наблюдать за её реакцией.

Она смеётся. Звук слишком высокий. Её лицо не изменилось, но её нервный смех выдал её.

— Если ты хочешь показать своё отвратительное лицо всем, это твой выбор, — говорит она.

— Мой выбор? Почему ты не говорила мне этого? Я думала, что ты сказала, что у меня определённо нет выбора. Но если это так, ты не будешь возражать, если я…

Я подношу руку к краю вуали, которая свисает вниз до каждого плеча и опускается до ключиц спереди.

Она вскакивает со своего трона и опирается на балкон, раскинув руки в стороны.

— Все зеркала из пятой будут убраны, — шипит она на меня и снова поднимает руку.

Внутри себя я танцую. Она подтвердила свой страх. Если бы она спокойно сидела, она бы выиграла, я бы ни за что не сняла вуаль.

Кедрик был прав. Татум больше напугана тем, что я сниму свою вуаль, чем я.

— Возможно, ты можешь сделать это позже. Это не остановит ущерб, который я могу нанести сейчас. Я решила, что очень хочу её снять, особенно, в такую жару.

Я хватаюсь за грубый материал, делаю вдох и слегка приподнимаю его.

— Стой! — она выкрикивает слово, а затем закрывает ладонью рот.

Я становлюсь выше, как будто я в своей тренировочной одежде, и собираюсь с мыслями. Это не сложно, потому что в прошлом я слишком часто мечтала о своей победе над матерью.

— Мне кажется, что ты не хочешь, чтобы я снимала свою вуаль, Татум. И хотя я бы с огромным удовольствием сделаю это в любом случае. Я готова придти к соглашению, потому что ты — моя мать, и я сильно беспокоюсь о тебе.

Я ухмыляюсь, а она сужает глаза.

— Позволь рассказать тебе, что должно произойти, — говорю я, медленно вышагивая перед ней.

— Меня не будут бить сегодня или когда-либо снова. Я не буду заключена в пятой ротации, и твой контроль надо мной исчезает с этого момента. Я останусь Татумой. Как бы то ни было, не в твоей власти отнять это у меня. Я не буду заперта в башне.

Я делаю паузу и вижу, что её поза застыла, но она снова ухватилась за край балкона. Всё ещё напуганная. В ярости, но напуганная.

— Если ты не выполнишь эти… назовём их, запросы, я открою своё лицо перед всем двором или деревней, или тому, с кем я буду в этот момент, — мой голос не дрогнул.

— Я беспокоюсь только потому, что не хочу, чтобы ты знала, как ты отвратительна на самом деле, — говорит она с грустью в голосе. — Меня это нисколько не затронет, разве что мать почувствует обиду и смущение за одного из своих детей.

— Тебе действительно не стоит произносить такую ужасную ложь, мама.

Я снова тянусь к материалу, и на этот раз поднимаю его вверх, обнажая горло, подбородок. Во рту пересохло, но я отталкиваю страх в сторону. Я поднимаю его и обнажаю свою нижнюю губу, а затем начинаю поворачиваться к Элите.

— Хорошо!

Слово выкрикнуто. Оно эхом раздаётся по круглой комнате. Её трясет так сильно, что я могу чувствовать её дрожь. Её руки сжаты в кулаки. Она так напугана, что не подумала использовать стражников, чтобы подчинить меня. Пока что.

Я бросаю вуаль, и она опускается на своё обычное место. Я кланяюсь ей и шагаю к дверному проёму. Стражник, который бил меня в последний раз, Риан, здесь и он отступает в сторону, пропуская меня. Я выдыхаю и мысленно благодарю его. Я превосходный боец, но справиться со всеми элитными гвардейцами невозможно.

ГЛАВА 08

В течение следующей недели мне казалось, что я постоянно задерживаю дыхание. Я ожидала следующего хода матери. Я знала, что она каким-то образом попытается восстановить контроль. Её месть была лишь отложена. Но пока я защищала Аквина, Оландона и Кедрика, она не могла навредить мне.

Если вы не были в Комнате пыток, вам покажется, что ничего не изменилось. Я осторожна с едой, ем только яблоки и ищу признаки того, что они были испорчены. Случалось, что придворных травили ядом Теллио.

Я не беспокоюсь о том, что она отравит Кедрика. Если он умрёт здесь, это будет означать войну.

Аквин и Оландон оба знают, что нужно быть начеку, я рассказала им о Кассии и моём ультиматуме матери. Оландон был счастлив от новостей. Реакция Аквина была больше похожа на мою собственную — настороженность и ожидание. То, что случилось между мной и моим братом, было забыто. Он слишком взволнован моим заявлением, чтобы злиться на меня. Он отметил, что пришло время всё изменить. Когда я попросила его объяснить его замечание, он завершил разговор и сказал, что мы поговорим об этом после отъезда делегатов. Может быть, он не верит, что я смогу сохранить это в секрете от Кедрика.

Я была более осторожна, чем обычно, отправляясь на свои тренировки. Чувство вины за то, что я подвергла Аквина потенциальной опасности, повисло тяжестью в моей душе. Но когда я предложила ему прекратить тренировки, он велел мне заткнуться и заняться делом. Позже он объяснил, что он уже достаточно стар, чтобы беспокоиться, и он всегда знал, каков был риск.

Я только начала тренироваться в этот день. Я подняла взгляд после серии ударов и увидела Кедрика, прислонившегося к дверному косяку. При виде его я пошатнулась, но вовремя поймала себя. Что он делает здесь? Аквин не позволяет ему заговорить. Он проводит нас через серию изнурительных упражнений, к концу которых у меня горят руки и живот. Моя вуаль промокла. Я ненавижу это время перемены.

После этого мы с Кедриком лежим под деревом Каура на сухой и растрескавшейся земле. Его тренировочная туника снята, а при виде его груди я растерялась. Так ли он очарован моим телом? Я дала Кедрику сильно отредактированную версию того, что произошло с моей матерью. Я не хотела настраивать его против неё сильнее, чем уже было. Это повлияет на отношения между нашими мирами.

— Я могу чувствовать, что ты смотришь на меня, — бормочет он.

Он поднимает руку и смотрит на меня. Ужас от того, что меня поймали, захлестывает меня. Я мотаю головой в сторону Каурового леса. Он хихикает.

— Я начал сомневаться, находишь ли ты меня вообще привлекательным. Так сложно сказать, о чём ты думаешь, — говорит он, и тянет руку, чтобы задрать мою вуаль.

Я отстраняюсь и не отвечаю, оглядываясь вокруг в поисках чего-нибудь, что могло бы меня отвлечь, но все полевые цветы исчезли, высушенные сокрушительной жарой. Я всегда беспокоюсь об Аквине, находящемуся здесь, в центре леса со всеми этими пожарами. Каждые полтора года, когда я высказывала эти опасения, он поручал нам с Оландоном расчищать завалы на сто метров в лес по полному кругу вокруг территории. Это всегда помогало мне почувствовать себя лучше, и, к неудовольствию Оландона, я без стеснения поднимала эту тему каждый раз, когда мы приближались к третьей ротации.

— Ты находишь меня привлекательным, не так ли?

Он встаёт передо мной, сгибает свой рельефный живот, на его лице ухмылка. Небольшая улыбка играет на моих губах, но я держу голову повернутой от него. Я не могу удержаться от того, чтобы украдкой взглянуть ещё раз, и успеваю увидеть, как напрягается его поза, прежде чем он бросается на меня. Я толкаю его назад, а он прижимает мои руки над головой, прежде чем я успеваю подумать. Я уже собираюсь пнуть ногами, чтобы разорвать захват, когда по моей коже пробегает ощущение, сочетающее в себе удовольствие и пытку.

Кедрик щекочет мой живот и ноги. Я кричу, умоляя его остановиться.

— Я хочу услышать, как ты говоришь, что находишь меня привлекательным! Нет! Я хочу, чтобы ты сказала, что я секси.

— Что такое «секси»? — я задыхаюсь, извиваясь из стороны в сторону от смеха.

— Это означает, что ты хотела бы иметь от меня детей.

Я задыхаюсь от возмущения. От его слов по моему телу, как и раньше, разливается тепло. Но в этот раз, более интенсивно. Я больше не могу терпеть эту пытку.

— Ты секси, — хрипло произношу я.

Он перестает щекотать меня и опускает своё лицо ближе к моему, его ноги на моих, а его тело нависает надо мной, его вес приходится на локти.

— Кто? — говорит он, его взгляд пронзает меня через вуаль.

— Ты! Кедрик, ты секси, — говорю я, моё сердце стучит в груди.

Его вес внезапно исчезает, и меня поднимают на ноги. Разъяренный Оландон хватает меня за руку и пристально смотрит на Принца.

— Почему ты на ней, Брума? — выплевывает он.

Он задал вопрос, чтобы оскорбить Кедрика. Я не утруждаюсь объяснениями, что Кедрик предпочитает такой формат беседы.

— Только то, что я привёл тебя сюда, не означает, что ты можешь позволить себе вольности, — продолжат он.

— Ты привёл его сюда? — удивлённо спрашиваю я.

Оландон бросает на меня быстрый взгляд и кивает. У меня почти наворачиваются слёзы. Он задумался над моими словами, сказанными на днях. Он пытается помочь мне провести время с Кедриком.

— Я щекотал её, не причинял ей боль, — объясняет он.

— Ты трогал её, — рычит Оландон, приближаясь к нему со сжатыми кулаками.

Лицо Кедрика на мгновение застывает, а затем он усмехается с вызовом во взгляде. Я не уверена, что он понимает, насколько взбешён мой брат.

— Это не было больно, Ландон, — успокаиваю я, пытаясь выйти вперёд.

Оландон грубо толкает меня за спину.

Кедрик сдвигает брови, и его следующие слова звучат отрывисто:

— Я не думаю, что он сомневается в отсутствии боли… Лина.

— Вени, — вскрикиваю я, когда Оландон бросается вперёд и хватает принца.

Они перекатываются и бьют друг друга. Они были бы равны, но ярость Оландона даёт ему преимущество. Я шагаю вперёд, чтобы вмешаться, но меня хватают за руку.

— Пойдём со мной. Лучше оставить мальчишек с этим, — говорит Аквин.

Он провожает меня до места в тени за углом. Я поворачиваю голову, оглядываясь.

— Почему они дерутся?

Я тереблю вуаль. Я хочу, чтобы они остановились. Они выглядят так, словно собираются убить друг друга.

Аквин смотрит на меня веселыми глазами.

— Твой брат не одобряет внимание принца к тебе. Мужчины не трогаю тело женщины без причины, хотя… Я бы пока не считал принца мужчиной.

Он смотрит на дерущуюся пару. Я хмурюсь, когда Аквин осуждает Кедрика.

— Ты имеешь в виду, иметь от него детей.

Мои глаза расширились, я вздрогнула от того, что только что сказала.

Он усмехается.

— Да, это часть этого. Но также есть много чего ещё.

— Что ты имеешь в виду? — в небольшом недоумении спрашиваю я.

Я не слышала об этом раньше.

Аквин некоторое время улыбается и не отвечает, хотя я спросила прямо. Упрямый старик.

Мы уютно расположились в обществе друг друга, пока я слушаю крики и возню. Может, мне пойти разнять их?

— Лина… — начинает Аквин.

От его серьезного тона я сажусь прямо и вглядываюсь в него. Я достаточно близко, чтобы видеть его лицо.

— Ты не болен, — говорю я, положа руку на его плечо.

Он вздыхает, и в этом звуке чувствуется усталость, словно он держит на руках тяжесть двух миров.

— Ты должна пообещать мне… что ты будешь осторожна, — говорит он. — Крайне осторожна.

— Конечно, — говорю я, подергивая плечами.

Он знает, что я всегда осторожна.

— Нет, — говорит он. — Ты не понимаешь. Есть люди… — он начинает и закрывает рот. — Происходят события, о которых ты не знаешь.

Мои глаза расширились. Аквин никогда раньше не предостерегал меня подобным образом, он по-настоящему боится за мою жизнь.

— Расскажи мне, — шепчу я.

Аквин поднимает голову. Я слежу за его взглядом. Крики и возня прекратились. Звуки смеха моего брата и Кедрика приближаются к нам. Старик смотрит снова на меня и притягивает меня в крепкие объятия.

— Береги себя, моя девочка. Прости меня.

— Как мне защитить себя, если ты не говоришь мне? — спрашиваю я.

Он отстраняется и смотрит на меня глазами полными слёз, а затем встаёт и медленно уходит. Кедрик и Оландон стоят передо мной, но я не могу оторвать глаз от старика, который теперь опирается на свою трость, словно за время нашей беседы он постарел ещё на одну перемену.

Я возвращаюсь через лес с моим братом и Кедриком, отказываясь говорить с любым из них. Принц и мой брат решают, что это очень весело. Теперь, когда они избили друг друга, они кажутся лучшими друзьями. Я не знаю, как они объяснят свои ссадины и кровоподтёки за ужином. Теперь, когда виноградные лозы высохли и упали с деревьев, идти легко. Это хорошо, потому что я не могу успокоиться после разговора с Аквином. Он попросил простить его. Он извинялся, потому что не мог остановить это? И что ещё происходило во дворце? Мы с Аквином уже обсуждали, как моя мать могла искать возмездия. Планировал ли что-то Кассий? Может быть, у меня были враги, о которых я не знала. Я спотыкаюсь об обнажившийся корень. Оландон ловит мою руку и сжимает ладонь прежде, чем вернуться к насмешливой дискуссии с Кедриком. Аквин практически плакал. И он обнял меня. Этого никогда не случалось ранее.

Я спускаюсь к подземным источникам — моя привычка после каждой тренировки, чтобы удалить застоявшийся пот. Источники представляют собой огромное озеро под поверхностью, простирающееся под всеми ротациями. Вода всегда тёплая благодаря кипящей воде под четвертой ротацией. Тепло от кипящей воды проникает наружу, вплоть до первой ротации. Сейчас вода терпима, но только в течение короткого времени. В следующие несколько недель, когда мы перейдём в третью, вода станет слишком горячей, чтобы в ней мыться.

Факелы спускаются по стенам вниз, в темноту. Это единственное место, где в Осолисе разрешено пользоваться открытым огнём. Поджог влечёт самые суровые наказания в нашем мире. То есть смерть для тебя и всей твоей семьи. Этого не происходило на протяжении моей жизни. Я надеюсь, что это никогда не произойдёт и за время моего правления.

Пока я отмокаю, я вытесняю из головы тревожные комментарии Аквина. Всё, что я могу сделать, это быть осторожной, насколько это возможно, как он и посоветовал. Моё напряжение начало вытекать из меня. Когда это происходит, я вспоминаю тело Кедрика. Как блеск пота отражал свет костра и заставлял его сверкать. Тёплое чувство разливается в глубине моего живота. Обычно я провожу это время, ощупывая своё лицо, но сегодня я ощущаю своё тело. Я провожу руками по гладкой, оливковой коже ног. Я видела большую часть своего тела, но мне интересно, что видит Кедрик, когда смотрит на меня. Иногда его глаза смотрят на меня с таким жаром, который я чувствую прямо сейчас.

Прежде чем лечь в постель, я не забываю поставить перед дверью кувшин с водой, который предупредит о непрошеных гостях в ночи. Я запускаю два вентилятора, чтобы отогнать клубы дыма, которые могут собраться за ночь.

Замечания Аквина возвращаются ко мне. Я никак не могу расшифровать их смысл. Но одно точно. Его объятие было его способом попрощаться.

ГЛАВА 09

В темноте раздается грохот. Моё тело вздрагивает, и я скатываюсь с кровати на пол. Кувшин опрокинут. Я напрягаю слух. Там кто-то есть, я это знаю. Неестественная тишина. Моя дверь закрывается, а затем раздаются тихие шаги, быстро удаляющиеся по коридору от моей комнаты. Неужели шум спугнул их?

Долгое время я выжидаю. Но не раздаётся ни звука. Натянутая, как тетива, я подхожу к двери и ставлю кувшин на место. Гость ушёл. Тишина снова стала нормальной. Был ли это один из Элиты матери? Это то, о чём меня предупреждал Аквин?

Я сажусь на край кровати и кладу руку на деревянную ленту, обхватывающую мой лоб. Снова уснуть будет невозможно. Эта комната слишком открыта, слишком проста для нападения. Стену можно преодолеть, а дверь не запирается. Это относится ко всем комнатам во дворце. Мне нужно найти более безопасное место для сна. Я со вздохом поворачиваю голову и двигаюсь к проему, чтобы понаблюдать за новыми посетителями. Ещё пара часов сна были бы сейчас очень кстати.

Я решаю не говорить никому, кроме Оландона, и я говорю ему только потому, что мне приходится спать в его комнате. Аквин по-прежнему держался отстранено, и я сомневалась, стоит ли мне сильнее давить на него. Кедрик просто разозлится и, возможно, сделает что-то, что повредит миру.

Мать предпринимала и другие, более тонкие попытки проверить меня, которые я полностью оставила при себе. Однажды вечером в круге, она нашептывала оскорбления мне на ухо. Посчитав, что она блефует, я начала вставать со стула, намереваясь снять вуаль, что привлекло всё внимание двора. Чтобы скрыть это, она схватила меня за руку и похвалила решение, которое я приняла на встрече с Сатумами в тот день. После этого придворные начали шептаться между собой, но в этот раз речь шла не обо мне, а о моей матери. Это был ещё один триумф, мы обе знали, что я не присутствовала ни на каких встречах. Она больше не пыталась сделать это.

Кассий, наконец, покинул свою комнату, где он прятался с ночи, когда я его травмировала. В столовой становится громче, чем я когда-либо помню, когда двор обсуждает синяки на его лице. Оландон даже не пытается скрыть ухмылку, хотя я пинаю и толкаю его локтем под столом. Хотя бы Кедрик помнит кто он и где находится, и позволяет себе разделить одну ухмылку с моим братом, прежде чем сглаживает своё выражение лица. Я рада, что эти двое теперь ладят. Часть отдаления, которое, как я чувствовала, росло между нами с братом в течение последних нескольких месяцев, исчезла вместе с этим.

Я уже несколько раз порывалась сказать Кедрику, что мы больше не можем встречаться. Оландон продолжал приводить его к Аквину под видом того, что они с принцем теперь друзья. Каждый раз, когда я вспоминаю, что он уезжает через несколько дней, я отбрасываю все тревоги на задворки сознания и планирую следующую встречу. Мне очень тревожно, беспокойство постоянно присутствует в моём сознании. Мои плечи как будто напряжены уже несколько недель, и я измучена недостатком сна.

Я сижу с Кедриком в тренировочном ангаре Аквина, пока он убирается. Оландон всё ещё занимается растяжкой. На самом деле в тени не прохладнее, так как воздух сам по себе горячий, но мы обманываем себя, думая, что это так. Аквин упорно избегает возможности остаться со мной наедине. Что бы так очевидно его не тревожило, я перестала пытаться загнать его в угол.

— Лина, — говорит Кедрик.

Меня настораживает его вынужденная непринужденность. Я поворачиваюсь к нему.

— Я уезжаю уже через несколько дней.

От того, как он говорит это, моё сердце разбивается. Я намеренно отрицала то, как его уход повлияет на меня. Он опирается локтями на колени.

— Когда я в первый раз оказался тут, я решил найти путь к началу путешествий или общения между нашими мирами, во благо Осолиса и Гласиума. У каждого из нас есть ресурсы, которые мог бы использовать другой, — он смотрит на меня, а затем опускает взгляд на землю между его коленями. — Мои мотивы могли измениться, но это не имеет никакого значения. Твоя мать не будет ничего предпринимать с этой идеей, — он произносит последнюю фразу так, как будто съел что-то кислое.

Я не перебиваю его, он редко бывал раньше таким серьёзным.

— Я не могу придумать, как мы сможем встретиться до завершения этой перемены, через два года.

Он звучит так тоскливо, я делаю кое-что, чего не делала никогда раньше. Я наклоняюсь и целую его сухие губы, не беспокоясь о том, что Аквин и Оландон могут увидеть. Это похоже на наш первый поцелуй, но в этот раз он распространяется по моей шее, покалывая ключицы.

— Если ты меня снова так поцелуешь, я не смогу покинуть тебя, — шепчет он.

Я сажусь назад.

— Я бы хотел, чтобы ты сделала кое-что для меня. Что-то, как я думаю, что будет много значить для нас обоих.

Я хмурю брови, пытаясь догадаться, что он имеет в виду.

— Что? — спрашиваю я.

Я надеюсь, что смогу дать ему то, что он хочет. Я бы дала ему практически всё, особенно когда он так мрачен.

— Я бы счёл это большой честью, — говорит он, и затем сглатывает. — Я сочту за большую честь, если ты покажешь мне своё лицо.

Я перестаю дышать и вздрагиваю, когда он протягивает руку вверх, думая, что он собирается снять с меня вуаль здесь и сейчас.

— Тсс, Лина. Всё в порядке.

Он похлопывает руками перед собой. Должно быть, он почувствовал мою панику, потому что он поспешно бросает взгляд на Оландона, который повернулся и смотрит на нас.

— Я могу даровать тебе свободу от твоего страха, — Кедрик смотрит на меня сверху вниз, как я смотрела бы на умирающего друга. — Я просто хочу, чтобы ты подумала об этом. Если ты скажешь «нет», я буду уважать твоё желание, и это не изменит моих чувств к тебе.

Небольшое волнение пробивается сквозь мою панику.

— Подари мне дар — увидеть твоё лицо, — шепчет он. — Тогда я буду знать, что сколько бы раз я ни пропустил что-то первое в твоей жизни, пока мы были в разлуке, я был первым, кто увидел тебя.

Я чувствую, как растёт ком в моём горле. Если я раньше была неуверенна, то сейчас я знаю, что люблю его. Я шмыгаю носом.

— Это не потому что я не доверяю тебе. Я буду беспокоиться о твоей безопасности, если ты увидишь его. И о безопасности моих братьев, — ещё тише говорю я.

— Лина, мы оба знаем, что угрозы, которые выдумала твоя сука-мать, это истории, призванные запугать ребёнка. Она поселила в тебе этот страх. И… я думаю, ты иногда используешь его как оправдание.

Я пытаюсь разозлиться, но не могу. Моё сердце распознает правду в его беспощадно искренних словах.

— Кроме того, — он перемещается в более выгодное положение на земле. — Я могу придумать худший способ умереть, чем глядя на симпатичное женское лицо.

Мои брови выгибаются от его необдуманной реплики, и мне интересно, откуда он знает, что я буду красивой. Я сажусь, пробегая пальцами между трещинками на земле, думая о том, что он сказал. Я наблюдаю, как Оландон предлагает Аквину помощь с оборудованием, и улыбаюсь, когда Аквин качает головой.

— Что такое «сука»? — спрашиваю я спустя несколько мгновений.

Кедрик разражается смехом. Требуется некоторое время прежде, чем он восстанавливает достаточно контроля для ответа.

— Это сленг для того, кто порочен. Это неприятное слово. Я не должен был говорить его.

Я киваю, моё предположение о его значении подтвердилось.

— А что такое дерьмо, чёртов ад и ебать, — спрашиваю я.

В этот раз он сотрясается от смеха и долгое время не может остановиться, иногда умолкая, но всё его тело извивается из стороны в сторону. Он садится, пытаясь сдержать последние приступы смеха.

— Никогда не думал, что услышу эти слова из твоих уст, — задыхается он, вытирая слёзы с глаз.

Мой рот открывается от возмущения.

— Я не такая чопорная.

Я скрещиваю руки на груди.

Он гладит меня по спине, раздражая меня ещё больше.

— Я сравниваю тебя с женщинами Гласиума, — говорит Кедрик. — Это не плохо, вообще-то, я предпочту знать, если мы когда-нибудь станем нормальной парой, что я был единственным, кто касался тебя.

Его взгляд спускается по моему телу и тепло расцветает на моей коже под его взглядом. Я дрожу.

— О чём это мы? — он кладёт руки за голову и опускается спиной на траву. — Ах, да. Ебать, дерьмо и чёртов ад, — он снова смеётся, качая головой. — Итак, «дерьмо» — это ругательное слово, которое используется, когда что-то идёт не так, как тебе хотелось бы. Я слышал, как ты говорила слово «Вени» и думаю, что это означает схожие вещи. Я не скажу тебе настоящее значение слова «дерьмо». Это слишком грубо для твоих ушей.

Я хмыкаю, а он хихикает.

— Ад или чёртов ад, — продолжает он, — используется в таком же контексте, как вы используете слово «Солис». Ад — это описание для места, полного огня и отчаяния. Многие люди в Гласиуме называют твой мир адом, — говорит он, выглядя так, будто сожалеет о комментарии.

Я смущаюсь, потому что он поймал меня на том, что я так много ругаюсь.

— Ну, он определённо полон пламени, — говорю я. — А ебать?

Он немного смещается.

— «Ебать» считается худшим из всех ругательств. Оно передаёт предельное разочарование и гнев. Но оно означает и другие вещи.

— Какие, например? Ебать, — говорю я, пробуя слово.

Я думаю, что оно моё любимое, на текущий момент. Оно удовлетворяет.

Кедрик немного двигается и усмехается.

— Это также означает, эм… делать детей.

— Ох, — моё лицо пылает от тренировки, но становится ещё горячее. — В вашем мире много слов, которые обозначают создание детей.

Кедрик усмехается и закрывает глаза.

— Это потому, что мы проводим много времени в попытках сделать их. Я бы отдал два или три пальца, чтобы увидеть твоё лицо, когда ты увидишь наш мир.

Он смеётся и закрывает глаза. Он кажется очень уверенным в том, что я попаду в Гласиум.

Не прошло и дня, как я узнаю свой ответ на просьбу Кедрика. Он прав. Мой собственный страх тянет меня ко дну. К моему удивлению, мысль о том, что он увидит моё лицо не такая пугающая, как была раньше. Возможно, потому что я знаю, как сильно он любит меня. Другая часть моего сознания считает, что мне не придётся жить с его реакцией, если ему не понравится моё лицо, потому что он уезжает через два дня. Большая часть говорит, что это так же хорошая мысль, потому что мать не сможет убить его, если узнает, что я показала ему своё лицо.

Надеюсь, что ему понравится моё лицо. Это детская, тщеславная тревога. Кедрик влюбился в меня, не видя моего лица. Я должна верить, что он всё ещё будет любить меня, когда я буду без вуали.

ГЛАВА 10

Несмотря на моё пылкое желание, чтобы время замедлилось, Осолис и Гласиум продолжают вращаться. Малир говорит мне, что делегаты уже собрали вещи и с нетерпением ждут возвращения к своим семьям. Эта мысль занимала меня весь предыдущий день, и я чуть не взорвалась от волнения, коря себя за то, что не подумала об этом раньше. Что мешало нам встретиться на Оскале, великом шельфовом проходе между двумя нашими мирами? Я могла сделать копию его карты. Но реакция Кедрика, когда я заговорила об этом, разрушила все мои новые надежды. Он заставил меня пообещать, никогда не ходить по нему, сказав, что он похож на плавучий лабиринт, в котором можно провести месяцы, дрейфуя и медленно умирая с голоду. Небольшие участки скалы выглядели отсюда не так уж плохо, но я пожала плечами и согласилась не делать этого, пытаясь скрыть своё разочарование.

Сегодня ночью я покажу Кедрику своё лицо.

Принцу необходимо было провести церемонии отъезда и организовать поездку, что заняло большую часть его дня. Я видела его только во время трапез, уходя раньше, чтобы продлить наше совместное времяпрепровождение. Я предвкушала сегодняшний вечер с нетерпением и изрядной долей тошноты.

Я провела день с Оландоном и близнецами, взяв их в деревню. Близнецы никогда раньше тут не были, и я была рада увидеть, что они получают удовольствие. Деревенские жители обходят нас стороной. Интересно, репутация близнецов опередила их, или, может быть, хмурый взгляд Оландона.

Когда званый ужин заканчивается, я сижу в своей комнате. Сегодня днём я пропустила тренировку и работу в приюте, чтобы посетить источники в попытке сделать себя более привлекательной. Мне никогда не приходилось заботиться об этом раньше, я понятия не имела, как к этому подступиться. Внезапно замысловатые прически, драгоценности и расшитые бисером одеяния придворных перестали казаться такими уж глупыми. Я даже подумала о том, чтобы втереть в губы немного ягодного сока, как это делали другие женщины-Солати моего возраста. Вместо этого я, как обычно, вымыла волосы и немного усерднее потерла лицо.

Эти последние мгновения тянутся дольше, чем вся неделя вместе взятая. Однако неизбежно дым ползёт по небу. Я вылезаю в окно и спускаюсь по дворцовой стене из Каура, чтобы встретиться с Кедриком, чувствуя себя взволнованной и немного сломленной одновременно. Кедрик предположил, что мы просто можем снять мою вуаль у Аквина, после тренировки. Но я не хотела, чтобы кто-то ещё был рядом, когда вуаль будет снята, даже Аквин. Особенно учитывая, что в последнее время он был таким странным. Темнота также привлекала меня, возможно, он не сможет разглядеть мои недостатки при плохом освещении. Моё чувство тревоги так же не ослабевало, поэтому я велела ему встретиться со мной у дерева Каура, в которое я бросила его несколько недель назад.

Я ползу вдоль стены дворца, пока не добираюсь до линии деревьев, и держусь за неё, пока не перестаю видеть большую тень дворца. Я жду у дерева Каура и вскоре слышу хруст листвы от приближения Кедрика. Лёгкость его шага лишь немного улучшилась благодаря тренировкам Аквина. Это был огромный источник разочарования для них обоих.

Мои глаза уже привыкли к темноте, и я различаю очертания Кедрика на поляне. Он притягивает меня в свои объятия, и несколько мгновений мы просто держимся друг за друга.

— Сегодня был ужасный день, — говорит он тихим голосом.

Может быть, подобно мне, он не желает тревожить ночь.

— Всё чего я хотел, это провести время с тобой. Но в итоге говорил с твоей чёртовой матерью.

Он трётся щекой о мою голову, а затем упирается в неё подбородком. Я вдыхаю его аромат, он пахнет мылом. Мои ладони становятся липкими, когда я вспоминаю, почему мы здесь.

— Аднан хотел рассказать об изобретениях, которые он увидел здесь и которые он хочет опробовать в Гласиуме. И в итоге я сорвался на Санджее, потому что он был слишком громким или счастливым. Я не знаю, — он вздыхает.

Я нервно хихикаю над его болтовней. С внезапной ясностью я понимаю, что после этого момента между нами всё изменится, причём навсегда. Я пытаюсь продлить это, задавая ему поток вопросов об его дне.

Наконец он подносит палец к моему лицу, ища мои губы прежде, чем положить на них палец. Мне не нужно видеть его лицо, чтобы почувствовать любовь в этом жесте.

— Ты ведешь себя как Оберон. Всё в порядке.

Я снова хихикаю. Звук высокий. Моё дыхание становится поверхностным и коротким. Липкость моих рук распространилась по всему моему дрожащему телу. Я отворачиваюсь и упираюсь дрожащими руками в стволы двух деревьев Каура, пытаясь глубже и медленнее набрать воздух в лёгкие и справиться с внезапной тошнотой. Воздух выходит из меня с дрожащим хрипом. Руки обхватывают мою талию и разворачивают меня. Моё тело почти подпрыгивает от ужасающих хрипов, которые овладели мной. Всё ещё задыхаясь, я держу глаза закрытыми.

Тёплая рука покоится под моим подбородком, меня достигает поцелуй через вуаль, согревая меня. В голове промелькнула шальная мысль. Сегодня вечером мы сможем поцеловаться без барьера между нами.

Его пальцы переходят на внешнюю сторону вуали, и я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы не схватить его за запястье. Вуаль скользит вверх по моему подбородку, затем по носу и по линии скул. Уже не дыша, я чувствую, как материал задевает мои ресницы, а затем я открыта. Всё снято. И я не в тёмных источниках и не в своей комнате. Тёплый воздух на моём лице!

Я слышу вздох Принца. Я не могу видеть его выражение лица и продолжаю держать глаза закрытыми. Он кладёт свои руки мне на плечи.

— Лина, моя любовь, — говорит он.

Его руки начинают соскальзывать с моих плеч, но затем он сжимает обе руки в болезненной хватке. Я открываю рот и говорю ему, ослабить хватку, но не получаю ответа.

Волосы на моей шее встают дыбом. Я открываю глаза и смотрю на Кедрика. Он вглядывается в темноту над моей головой, его лицо ясно видно мне без вуали. Я вижу ужас на его лице за секунду до того, как он с поразительной силой отбрасывает меня в сторону. Я слышу тошнотворный хлюпающий звук позади меня, как раз перед тем, как я врезаюсь в дерево. Воздух вырывается из моих лёгких. Я падаю на землю.

В лесу раздаются шаги. Я откатываюсь в сторону, когда шум стихает. В болезненном оцепенении я поднимаюсь на колени и оглядываюсь, желая увидеть, где находится Кедрик. Моё сердце замирает, а потом останавливается. Он всё ещё стоит на том же месте. Но из центра его груди выступает стрела. Я наблюдаю, в ужасе от неверия, когда он падает на колени.

Я встаю на ноги и, спотыкаясь, бросаюсь к нему, помогая ему опуститься на землю. Что мне делать? Я не знаю что делать. Я в отчаянии ищу вокруг что-то или кого-то, кто может ему помочь.

Я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но захлопываю его, когда Кедрик стонет. Этот звук даёт мне надежду.

— Кедрик! Кедрик! — умоляю я, касаясь его рук, его живота, всех мест, кроме ужасной раны в его груди.

— Скажи мне, что делать, — говорю я.

Мой взгляд снова мечется по лесу.

Он кашляет и перекатывается на спину. Мои глаза расширяются, глядя на струйку крови в углу его рта. Та призрачная надежда, которая у меня была, исчезла.

— Лина, — он задыхается, тянется ко мне.

Я хватаю его руку и заключаю в свои ладони, приближая лицо к его лицу. Мои чёрные волосы окружают нас, как кокон, мои слёзы беспрепятственно падают на его лицо.

— Н-не плачь, — задыхается он, заставляя себя улыбаться сквозь боль.

Он руками касается моего подбородка и проводит большим пальцем по моим влажным губам, его глаза следят за движением пальца. Он выглядит таким спокойным.

— Не сдавайся, Кедрик. Я пойду за помощью. Пожалуйста! — говорю я.

Я хочу, чтобы он сказал что-нибудь. Я хочу, чтобы он сказал мне, что всё будет хорошо. Я всхлипываю под его прикосновениями, моё тело знает то, что не хочет признавать мой разум. Его губы становятся синими.

На его лице выражение полного благоговения. Я помогаю ему, когда он проводит рукой по моей щеке, под глазами. Я наблюдаю, мой разум и тело оцепенели, когда его спокойный взгляд вдруг наполняется потрясением, как только его глаза встречаются с моими. Он открывает рот, но из него не выходит никаких слов, только пузырьки крови. Его глаза, полные отчаяния, снова встретились с моими.

Я сижу, уставившись на его лицо, ожидая, что он очнётся. Я немного трясу его. Он очнётся.

Его рука слабеет в моей хватке. Она становится холоднее и холоднее.

Начинается какое-то беспокойство, шум. Это выводит меня из состояния бездействия. Мой взгляд падает на вуаль, которую Кедрик держит в руке. Я вырываю её из его хватки и надеваю, а затем снова смотрю на него.

Стрела торчит из его груди, как знак неуважения к нему.

Двигаясь в ступоре, я встаю и, использую весь свой вес, вытаскиваю стрелу. Я отламываю конец. Я наклоняюсь и вытираю кровь с его губ и, поднимая свою вуаль, целую его посиневшие губы. Мы собирались поцеловаться без вуали между нами.

Ощущение его холодной кожи сокрушает самую сокровенную часть меня, но мои слёзы уже иссякли.

Шум становятся громче, ближе. Дальней частью мозга я осознаю, что Малир трясёт меня и кричит, но слова звучат приглушенно. Рон стоит у головы Кедрика. Он грустно качает своей головой. Они говорят поверх моей головы.

Это всё слишком. В этот момент что-то ударяет меня по затылку.

Я сдаюсь тьме.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 11

Я просыпаюсь со вздохом и с трудом сажусь. Моё тело двигается с неохотой, будто я слишком долго пролежала в постели. Я закрываю глаза и для опоры кладу руку на каменистую землю рядом со мной, застонав, когда меня охватывает головокружение. Я проверяю вуаль, а затем осторожно изучаю огромную шишку на моём затылке.

— Что ж, ты её хотя бы не убил, — произносит голос.

Я дёргаюсь от звука.

Когда головокружение проходит, я открываю глаза. Проходит мгновение, прежде чем окружающее меня пространство становится неподвижным. Когда это происходит, я с удивлением вижу, что меня окружают делегаты, стоя полукругом.

Я в замешательстве таращусь на них, мои мысли путаются. Их позы варьируются от настороженных до агрессивных. Я смотрю на Малира и Рона, которые, как ни странно, сейчас выглядят наименее враждебно.

— Где Кедрик? — спрашиваю я и морщусь, потому что забыла его озвучить титул.

Только несколько недель назад я выговаривала ему за это. Однако удача сопутствует мне, поскольку поблизости нет Солати, чтобы заметить мою ошибку.

Малир и Рон поворачивают головы друг к другу.

Что происходит?

Я переворачиваюсь, чтобы встать, но чувствую что-то застрявшее под моей правой ногой, в моём старом тайнике. Я не прятала там ничего от матери с тех пор, как была ребёнком.

Я протягиваю руку, чтобы вытащить предмет, как вдруг вспоминаю: ранение Кедрика, кровь, его пустые глаза. Я вспоминаю всё, включая то, что я поместила оперение стрелы между ногой и ботинком.

Я задыхаюсь, когда воспоминания прошедшей ночи пробираются сквозь мой разум, разрывая его на части. Я кладу одну руку поверх своего рта. Ужасный воющий звук наполняет воздух, и я задаюсь вопросом, откуда он исходит. Когда я делаю вдох, звук затихает, и я понимаю, что преследующий меня звук исходит от меня.

Я слышу ответ Малира, как будто моя голова находится под водой.

— Он мёртв, — говорит он.

Я больше ничего не слышу, я просто наблюдаю, как его рот продолжает формировать слова. Вместо этого я потираю кончики пальцев, вспоминая руку Кедрика в моей и то, как она медленно становилась холоднее. Я задыхаюсь и с трудом поднимаюсь на ноги, поворачиваясь спиной к делегатам. Кедрик не покинул меня. Он не может, потому что я только что была с ним. Это слишком. Мне кажется, что мой разум начинает разбиваться вдребезги. Но затем, я начинаю снова безмятежно впадать в оцепенение, как в миг, когда он умер. Я смотрю, не моргая, и хотя воспоминания о прошлой ночи навязчиво лезут в голову, вновь обретённое оцепенение позволяет им ускользнуть и унестись прочь.

Ничего из этого не реально.

Проходит время, пока я стою и таращусь, я не знаю, как долго это продолжалось.

— Отойдите от края, Татума. Это не безопасно, — говорит кто-то.

Другой мужчина подходит ко мне с влажной тканью. Когда они собираются завязать её под моей вуалью, я протягиваю руку, забираю ткань и выполняю эту процедуру сама. Движение слегка пробуждает меня, достаточно, чтобы, когда мне предлагают еду, я ответила и покачала головой. Кто-то хватает меня за руку и ставит на ноги. Когда я успела сесть? Рука подталкивает меня на протяжении нескольких шагов, пока моё тело не берёт верх и не начинает ставить одну ногу перед другой.

Я иду. Пока Кедрик здесь, мне безразлично куда.

Дым становится гуще. Я поднимаю взгляд от своих ног и едва могу разглядеть человека перед собой. Вдохнув через влажную ткань, закрывающую мой рот, я спотыкаюсь в растущей темноте. Чёрная пропасть, в которой мы находимся, почему-то знакома мне. Может быть, потому что именно так я себя сейчас чувствую.

Я натыкаюсь на человека, стоящего передо мной, и кто-то, стоящий за мной, поддерживает меня. Мы движемся в ещё большую черноту.

Раздается ритмичный стук, я хмурюсь, пытаясь распознать знакомый звук. Раздаётся ещё несколько таких же ритмичных ударов. Плотный дым начинает рассеиваться, кто-то ликует. Я стою неподвижно, пока меня не подталкивают к скале. Я беру предложенную пищу, но мой желудок говорит мне, что я не буду есть её. Я кладу еду на землю. Остальные вокруг меня занимаются своими делами, практически не разговаривая. Они расстилают на земле одеяла. Они смотрят на меня и обмениваются взглядами, но мне всё равно, если они считают меня сумасшедшей. Я не могу представить, что меня снова начнёт что-то волновать.

ГЛАВА 12

Образы безжизненного лица Кедрика проходят перед моими глазами, заставляя меня проснуться. Я сажусь и вижу, что делегаты всё ещё спят. Огромная фигура Малира следит за вентиляторами, которые были причиной ритмичного стука прошлой ночью. Он смотрит на меня, а затем отводит взгляд.

Я развязываю высохшую ткань, прикрывающую мой рот, и бросаю её рядом с собой. Я впервые осознаю, что не имею понятия, где нахожусь. Я пытаюсь вызвать в себе хоть какие-то эмоции по этому поводу, хоть какую-то крупицу самосохранения.

Свет начинает пробиваться сквозь большой кусок материала, закрывающий отверстие пещеры. Малир встаёт, остановившись, чтобы немного почистить потолок пещеры, и двинувшись, с уверенностью ступая между спящими делегатами, откидывает занавески. Оранжевый свет заливает пещеру, отражаясь от её острых, неровных стен. Я выглядываю, и меня охватывает небольшой шок.

Я в Оскале. Я встаю и ковыляю к выходу.

Оскала была тем, что мечтал изучить каждый ребёнок. Парящие шельфовые платформы исчислялись на тысячи. Никто из тех, с кем я разговаривала, не знал, сколько точно их было. Некоторые из них можно обойти за полдня, другие были размером со ступеньку. Платформы были рассеяны по всему пространству, разделяющему Гласиум и Осолис. Единственное средство связи и прохода между двумя мирами. Они были главным мотивом многих историй, рассказываемых в деревне. Аквин рассказал мне многие из них, потому как однажды он был членом делегации в Гласиуме. Это было место, в которое я обещала Кедрику никогда не ходить.

Я стою на одной, одинокой платформе, посреди бесчисленного числа других. Тут только платформы и никакой возможности узнать направление. Заманчиво просто начать дрейфовать. Как сказал мне однажды Кедрик, это может здесь случиться, можно «затеряться в бесплодном пространстве». Но Малир наблюдает за мной уверенным взглядом, возможно, следуя за направлением моих мыслей.

Я вглядываюсь в догорающее сияние Осолиса, удивляясь, как я попала из Каурового леса в Оскалу, ничего не помня об этом. Думаю, это как-то связано с шишкой на моём затылке. Путь до начала Оскалы должен был занять несколько дней и затем ещё несколько, чтобы достичь нашего текущего местоположения. Я знаю об Оскале недостаточно, чтобы понять, столько потребуется времени, чтобы преодолеть этот этап.

— От этого захватывает дух, не так ли? — говорит Малир.

Звук его голоса выводит меня из задумчивости. Я пожимаю плечами, не отвечая.

Вскоре встают и остальные. Они не беспокоятся о том, чтобы прикрыть свои рты этим утром. Деревья Каура уже выполнили тяжелую работу и очистили воздух в этом районе. Вскоре после того, как мы начинаем сегодняшний маршрут, я начинаю задумываться, как я не умерла вчера. Я вплотную прижимаюсь к стене, когда мы взбираемся по зубчатым ступеням, вырубленным в боках скалы.

Платформа, на которой мы сейчас находимся, огромная. Узкие ступени, а с другой стороны — падение в небытие, если ты не ударишься о скалистые пороги на пути вниз. Когда лидеры двух миров впервые отправили отряды для исследования соседнего мира, образовалась своего рода тропа. На некоторых больших платформах по бокам были вырублены ступеньки, чтобы сделать путь более прямым. На крутых и опасных платформах они установили веревки, помогающие подняться по боковой поверхности. Я оглядываюсь на плавающие камни вокруг и думаю, сколько людей погибло, пытаясь обнаружить эту всё ещё коварную тропу.

Требуется как минимум час, чтобы преодолеть эту платформу и перебраться на следующую длинную, тонкую платформу. С одной стороны свисает тяжелая верёвка. Малир достает из мешка верёвку и подает мне знак, чтобы я встала рядом с ним. Я смотрю на верёвку. Она, кажется, лишь немного длиннее той, что находится в тренировочной комнате Аквина. Малир собирается схватить меня, я отталкиваю его руку, иррациональный гнев нарастает. Я беру верёвку и готовлюсь подниматься. Тяжелая рука ложится на моё плечо.

— Убери от меня свои руки, — говорю я, мой голос низкий и мрачный.

Рука соскальзывает.

Я начинаю подниматься, пока не передумала и не решила столкнуть делегата, владельца оскорбительной руки, с платформы. Я получаю удовольствие от физической нагрузки, в знакомом жжении в руках, когда поднимаю вес своего тела вверх. Я не смотрю вниз, я просто притворяюсь, что я с Аквином.

Немного запыхавшись, я достигаю вершины и жду остальных. Я получаю удовлетворение от шокированных взглядов, направленных в мою сторону, который бросает каждый делегат, перелезающий через край обрыва. Желтоволосая голова появляется в поле зрения, когда мужчина достигает вершины, и тень улыбки задерживается на его резко очерченном лице, когда он смотрит на меня. Я полагаю, что рука на моём плече принадлежала именно ему. К счастью я не попыталась перекинуть его через край. Я бы проиграла.

Мы движемся дальше к следующей скале, и к следующей, останавливаясь только, чтобы намочить ткань и прикрыть ей рты, когда дым четвёртой ротации наполняет Оскалу. Температура немного снизилась во время дневного подъёма, но воздух всё ещё горячий, просто прохладнее, чем в первой. Мягкий ветерок дразнит края моей вуали, когда я иду. Цвет здесь отличается от того, что я когда-либо видела. Это разновидность коричневого. Свет меркнет по мере того, как мы отдаляемся от оранжевого свечения.

Мы достигаем второй пещеры. Аднан снова запускает вентиляторы, чтобы сгущающийся дым не задушил нас в ночи. Образы Кедрика, захлебывающегося в собственной крови, пытаются вырваться на первый план, я зажмуриваю глаза, пока они не проходят.

Мы все сидим, когда гнусавый голос нарушает тишину. Я поднимаю глаза на Блейна.

— Татума, мы хотели бы знать, что слу… — начинает он.

Мешок летит по воздуху, и ударяет Блейна в грудь, обрывая его слова. Он пытается встать, но быстро садится назад, когда понимает, что это Рон бросил мешок.

Требуется мгновение, чтобы понять, что спрашивал ухмыляющийся, жирный мужчина. Конечно. Делегаты понятия не имеют, что произошло в лесу в ночь, когда умер Кедрик. Даже Малир и Рон обладают самыми минимальными сведениями об его смерти. Я зажмуриваю глаза и отворачиваюсь от них к стене пещеры, не обращая внимания на шепчущий спор, который разгорается позади меня. Я пока не готова говорить об этом. Я измотана, устала от своих мыслей.

Когда я просыпаюсь от кошмара где-то в середине ночи, выделяется одно яркое воспоминание. Моя рука прикрывает середину моей груди. Стрела, которая ранила Кедрика прямо в это место.

Он был намного выше меня, это был уровень, на котором обычно находилась моя голова. Стрела ранила его именно туда, где находилась бы в это время моя голова. Если бы он не оттолкнул меня, я была бы мертва. Я руками закрываю рот, ужасаясь, когда это открытие приводит к ещё более ужасному осознанию.

Целью была я. Это была моя мать. Один из её Элиты пытался убить меня. Именно об этом пытался предупредить меня Аквин. Вина и злость пронзают мой желудок, скребут его. Его убийство было моей виной. Я разозлила мать и она хотела, чтобы я заплатила самую высокую цену. Это сработало невзирая ни на что, я бы предпочла быть мёртвой, чем жить с его кровью на моих руках. Я заслуживаю это чувство за то, что сделала с ним. Слёзы выступают у меня на глазах.

Когда следующим утром свет костра освещает вход в пещеру, я думаю о выражении лица Кедрика, когда он умер. Его трепетный взгляд и то, как он превратился в страх, когда он задыхался. Слёзы, угрожающие вырваться наружу, уходят, я чувствую, как внутри меня разгорается безумная ярость. Злость берёт верх, часть её направлена на Кедрика за то, что он оставил меня здесь одну.

Я нащупываю стрелу сбоку в кармане, куда я переместила её вчера утром. Я вытягиваю её медленными движениями, чтобы не привлекать внимание разгоряченных делегатов.

Я смотрю на оружие, которое оборвало жизнь Кедрика. На секунду у меня перехватывает дыхание, я не понимаю, что я вижу. Дерево, к которому крепится оперение, не Каура.

Мой разум пытается постичь, что эта стрела говорит мне. Я задерживаю дыхание.

Дерево Каура — единственный вид древесины в Осолисе. Ещё есть фруктовые деревья, но их никогда не используют для заготовки древесины. Они слишком ценны и подлежат строгому учёту. Это оперение не от стрелы Солати.

Моя рука, держащая конец древка, дрожит. Я смотрю на него, и моё зрение окрашивается красным. Я кладу стрелу обратно в карман и пристально смотрю на дыру в стене, к которой я стою лицом. Я предположила, что моя мать пыталась убить меня, но эта стрела доказывает обратное. Остаётся только один вариант. Единственным возможным местом, откуда могло взяться это дерево, был Гласиум, а все Брумы, которые могли выпустить стрелу, в данный момент находились в этой пещере. Существовало только две карты. Одна была у моей матери, другая — у делегатов. Никто другой не мог пройти через Оскалу. Убийца был со мной в этой пещере.

Моя клятва яростна и искренна. Я узнаю, кто убил Кедрика, и вырву из них жизнь.

На следующий день исчезают остатки дыма.

— Спасибо, блять, за это! — орёт делегат позади меня.

Я вздрагиваю от его речи, но остальные просто смеются. Сегодня они снова начали говорить, их скорбное молчание после убийства Кедрика было нарушено.

Тот же человек продолжает говорить:

— Я чертовски рад, что выбрался из этого дыма.

По-правде говоря, я не помню имен всех делегатов. Я имела дело только с Малиром, Роном и Аднаном, хотя я помню, что Кедрик несколько раз упоминал Санджея. Я также помню Блейна, потому что мне не нравилось, как он постоянно жаловался.

— Я чертовски рад покинуть этот ад, который они называют миром, — говорит Блейн.

Я сужаю глаза, глядя на его затылок, с отвращением разглядывая его всклокоченные чёрные волосы. Гнев стал моим спутником с тех пор, как я поняла, что один из делегатов — убийца. Мне нужен лишь малейший намёк на подтверждение, прежде чем я нападу.

— Я чертовски рад, что направляюсь домой к Фионе, — говорит Санджей.

Я поднимаю брови, когда они продолжают вставлять свои комментарии. Аднан, тихий неприметный человек, который любит создавать вещи, посылает мне взгляд. Я пожимаю плечами, и один уголок его губ поднимается. Мои губы совсем не двигаются в ответ. Я думаю, что они могли забыть, как улыбаться.

Сегодня делегаты ведут себя иначе. Поза Малира напряжена, и несколько мужчин украдкой бросают на меня скрытые взгляды, лёгкий поворот головы выдаёт их. Их вчерашняя ссора, произошедшая шепотом, так и осталась неразрешенной, и очевидно, что причина разногласий кроется во мне.

Я грызу яблоко в качестве ужина. Я смотрю на него, пока жую, вспоминая улыбку Кедрика, когда я рассказала ему о своём яблочном бунте. Я подхожу к краю платформы и со всей силы бросаю яблоко. Пытаясь сдержать себя, я двигаюсь к стене, игнорируя широко раскрытые глаза, направленные в мою сторону. Я сажусь, прислоняясь спиной к самому гладкому участку скалы, который только могу найти. Он всё ещё слишком острый, я наклоняюсь вперёд и упираюсь локтями в колени.

Малир прочищает горло. Остальные делегаты в ожидании смотрят на него.

— Татума… — начинает он.

Блейн прерывает Малира.

— Почему тебя нашли на мёртвом теле нашего Принца?

Около половины делегатов напряглись, то ли от его грубости, то ли в предвкушении, не знаю. Другая половина в согласии кивает.

Я бы подумала о том, чтобы ответить на вопрос Малира, но моя недавно сдерживаемая ярость вырывается на первый план из-за намёков Блейна. Я сжимаю кулаки, а в голове мелькают мысли о том, как приятно было ударить дядю Кассия. Но затем приторный вкус яблок останавливает эти мысли. Я вспоминаю Кедрика. Я должна найти его убийцу. Если я потеряю самообладание, убийца может получить предупреждение о моих подозрениях. Если это так, я могу никогда его не найти. Я проглатываю гнев и пожимаю плечами, отворачиваясь от них, глядя в темноту пещеры.

Блейн поворачивается к другим делегатам, раскрывая руки в драматическом жесте.

— Всё, что мы получаем, пожимание плечами, — говорит он, копируя мой жест. — Наш Принц был убит в ходе мирной миссии, а Татума Осолиса просто пожимает плечами.

Он снова поворачивается ко мне.

— Говорю вам, она не горюет по-настоящему. Чёрт, может быть, это она убила его.

Я резко поворачиваю к нему голову. Я знаю, что не смогу контролировать эту вспышку ярости.

Малир спасает жизнь Блейна следующими словами:

— И после этого она осталась и держала его руку? — говорит он с серьёзным лицом. — Не будь дураком.

Блейн бросает взгляд на Малира, затем сглаживает своё выражение лица, оглядываясь на меня.

— Это не имеет значения. В любом случае она будет передана Королю Джовану через несколько недель.

Проходит много времени, прежде чем его комментарий проникает сквозь облако гнева вокруг меня. И затем озаряет меня. Мой разум был настолько затуманен, я была настолько поглощена своим горем и гневом, что даже не задумывалась об этом. Я была марионеткой, которую они вели за собой. Конечно, я понимала, что мы идём в Гласиум. Я просто не побеспокоилась о том, чтобы спросить «зачем». Теперь я знала, что была заложницей.

Я не даю Блейну удовлетворения, клюнув на приманку и начав расспрашивать о моей судьбе. Но, должно быть, он чувствует мой шок или, возможно, не может упустить возможность покичиться.

— Ты можешь вообразить, какое послание убийство Принца передаст Гласиуму. Теперь ты пленница Гласиума, и как тебя будут использовать: в качестве рычага давления или для правосудия, решать не мне, хотя я знаю, что бы я выбрал, — говорит он, внимательно наблюдая за мной.

От нескольких делегатов исходит одобрительное бормотание.

Его манеры напоминают мою мать. Без сомнений Блейн будет голосовать за мою голову на блюдечке. Его ответ не расстраивает меня, он просто подтверждает то, что я уже и так знала. Мне уже всё равно. Меня не заботит Осолис, меня не заботит возможность стать Татум, и меня, определённо, не заботит, что брат Кедрика сделает со мной. Без Кедрика это всё было бессмысленно.

Я снова пожимаю плечами, потому что знаю, что это раздражает Блейна.

— Тогда, ладно.

Я отворачиваюсь и ложусь на бок, лицом к другой стене пещеры, чувствуя дикое удовольствие от ругательств, которые он отпускает в мой адрес, его самообладание пошатнулось. Осолис или Гласиум, я буду чувствовать пустоту вне зависимости от места, где нахожусь.

Той ночью я лежу без сна и перебираю все варианты, которые могли бы сохранить Кедрику жизнь. Что, если бы я просто показала ему своё лицо у Аквина? Что, если бы я изначально отказалась снимать вуаль? Каждое «что, если» усиливает мою ярость. Почему одно из немногих, что делало меня счастливой, было так жестоко вырвано у меня?

Такая же картина наблюдается в течение следующих четырнадцати дней. Просыпаться, взбираться, есть, взбираться и спать. Если я сравнивала себя с деревом Каура, то теперь я больше вижу себя в Оскале. Воздух становится темнее. Оранжевое свечение моего мира ушло, я никак не могу понять, в какую сторону мне повернуть, чтобы попасть в Гласиум или Осолис. Со всех сторон нас окружают скалы, я знаю только то, что нужно подниматься и спускаться. Воздух становится всё холоднее. Несколько дней назад, утром, моё дыхание превратилось в облако напротив моего лица. Я всегда с нетерпением ожидала физической нагрузки, чтобы вымотать себя, но теперь я также зависела от неё, чтобы сохранить тепло. Холод создавал новое препятствие для сна, хотя он и так был неспокойным из-за моих постоянных кошмаров. Я знала, что не даю спать другим делегатам.

Так же у меня был шанс изучить делегатов. Единственный гнев, который остался во мне теперь, после двух или более недель в Оскале, стал медленным горением мести. Я начала быть одержимой мыслью о том, кто из делегатов пустил стрелу. Я провела часы, изучая каждого из них. Блейн был бы очевидным вариантом, но именно это заставило меня пренебречь им. Настоящий убийца абсолютно точно не будет вести себя как убийца, хотя не было никаких предположений или разговоров о том, что убийца находится среди них. Было темно, и наконечник стрелы исчез, скорее всего, они не заметили древко стрелы Брумы.

Главный сторонник Блейна, Соул, был моим следующим подозреваемым. Но, при более близком изучении, я решила, что он был бесхребетным. Он не мог противостоять постоянным оскорблениям и приказам Блейна, не говоря уже о том, чтобы найти в себе мужество убить кого-то.

Я иду между Малиром и Роном в начале очереди и принимаю от Аднана флягу.

Тут было три группы. Одна мне нравилась, в ней были те, кто следовал за Малиром. Другая возглавлялась Блейном, а третья группа состояла из тех, кто, казалось, постоянно метался между Малиром и Блейном. Я подумала, было ли так всегда, или это происходило из-за смерти Кедрика. Будучи принцем, он должен был быть лидером.

Никто из делегатов не имел при себе оружия, кроме как по ножу. Это было условием соглашения, что я помнила из своих занятий. Тем не менее, каждый мужчина также нёс большой мешок на своей спине. В нём было бы не сложно скрыть оружие и затем оставить орудие убийства в Осолисе.

Мне стоило больше расспрашивать Кедрика о делегатах, пока он был рядом. Я не знала их положения в Гласиуме, и не могла догадаться, какой мотив у них мог быть. Хотел ли Блейн войны с Осолисом? Моё убийство определённо помогло бы её начать. Я провожу рукой по осыпающемуся камню и пригибаюсь под выступом.

Смерть Кедрика также может привести к началу войны. С его смертью и моим пленением, мы уже стояли на пороге войны. Мысль о том, что придётся переделывать всю тяжёлую мирную работу, проделанную предыдущими правителями за последние сто лет, отрезвляет. На мгновение я вспоминаю о нашей с Кедриком страсти по этому поводу, а затем отгоняю эту мысль.

Я прохожу по верёвочному мосту, который опасно раскачивается из стороны в сторону, заставляя мой желудок вздрагивать. Я смотрю прямо перед собой.

Будет война или нет, я не вернусь в Осолис, пока Брума, который убил Кедрика, не будет уничтожен. Я слишком многим ему обязана, и ещё большим за его жертву.

ГЛАВА 13

Чтобы отвлечься от однообразия нашего путешествия, я стала перебирать свои воспоминания о Кедрике. Сегодня я пытаюсь вспомнить его лицо. Я представляю его полуулыбку и его яркие голубые глаза и помещаю его образ в моё любимое место. Мы находимся на лугу, сейчас середина дня. Трава всё ещё высокая и издает слабый шелест. Нам не нужно прятаться. В моём горле растёт ком.

— Малир, могу я у тебя кое-что спросить? — мой голос хрипит от долгого молчания.

Ближайшие ко мне головы поворачиваются на звук, явно любопытствуя, что я хочу узнать. Я не произнесла больше пары предложений за время всего путешествия.

Малир кивает головой, не сводя глаз с верёвки, натянутой между этой платформой и следующей. Он решительно дёргает её, проверяя, достаточно ли она крепкая, чтобы выдержать наш вес.

— Что случилось с телом Кедрика?

Я понятия не имею, что произошло после того, как я отключилась. В начале это меня не интересовало, но меня всё больше и больше беспокоило то, что произошло дальше. Я хотела знать все факты. Возможно, я смогу почерпнуть из них что-то, что поможет мне сузить список делегатов.

— Мы переместили его в лес и прикрыли ветвями, — говорит Малир, поворачиваясь от верёвки ко мне.

Его тон, как всегда, прямой, но возможно, с небольшим сожалением.

Я киваю ему в знак благодарности. Он не обязан был отвечать на мой вопрос. Я всё ещё не ответила ни на один их вопрос по поводу Кедрика.

Если тело Кедрика было по дороге к Аквину, возможно, Оландон или Аквин наткнуться на него и обеспечат достойное погребение. Я отгоняю мысли о животных, поедающих его, и об его теле, разлагающемся в лесу, и сосредотачиваюсь на том, чтобы перебраться между платформами, ставя одну руку перед другой на верёвке.

Моё дыхание всю ночь клубится перед моим лицом. Я замёрзла сильнее, чем когда-либо в жизни, моя тонкая мантия не предназначена для такой температуры. Я дрожу и мечтаю об ещё одном одеяле. Храп и дыхание мужчин продолжаются, как обычно, им, как всегда, комфортно.

Это долгая ночь.

Следующим утром Аднан подходит ко мне, когда я сижу, свернув одеяло, которое совсем не помогло мне прошлой ночью. Он протягивает мне мешок. Смущенная и немного заинтересованная, я беру его. Вид моей более загорелой кожи рядом с его светлой кожей, напоминает мне о том, как выглядели мои руки и руки Кедрика, когда были рядом. Вынужденно отгоняю эту мысль в сторону, я заглядываю в мешок и нахожу одежду.

— Это была сумка Кедрика, — говорит он. — Вещи будут тебе велики, но они теплее, чем то, что у тебя есть.

Он дарит мне небольшую улыбку и возвращается к другим мужчинам.

Я очень вымотана и практически плачу от благодарности. Я достаю одежду Кедрика и натягиваю её под свою мантию, подворачивая рукава и штанины по несколько раз. Я тяну край его туники к своему лицу, разочарованная тем, что на ней нет его дымного запаха. Ботинки слишком велики для меня, но я не могу заставить себя оставить их, поэтому я кладу их в мешок с моей мантией и оперением стрелы. Мои спальные принадлежности уложены сверху. До этого момента мои одеяла нёс Рон. Я встаю, закидывая мешок за плечи.

Проходит ещё один день, и я благодарна за одежду, так как мой нос и уши начинают болеть от холода. К концу дня температура падает ещё больше, и я обнаруживаю, что скалы становятся скользкими и коварными. Мои сандалии не обеспечивают достаточного сцепления с поверхностью. Рон ловит меня в четвёртый раз, а Малир качает головой, глядя на мою обувь. Я смотрю на него из-под своей вуали. Моё настроение ухудшается в течение всего оставшегося дня. К тому времени, когда мы достигаем следующей пещеры, я решаю, что никогда ещё так не жаждала сна.

Я сижу на своём спальном снаряжении, когда молодой делегат с оранжевыми волосами по имени Санджей подходит к моему месту. Он достаёт из сапога нож, и я напрягаюсь. Он замечает это и усмехается.

— Существует множество более чистых способов избавиться от тебя.

Я уставилась на него. Он, в самом деле, только что сказал это? Жестом он указывает на мою обувь.

— Я пришёл взглянуть на эти твои сандалии. Они никак не помогут на льду, и тебе придётся взять урок по полётам, если мы их не заменим.

Несмотря на свою неуверенность из-за его странного комментария, я пихаю ему в руки свою обувь, говоря:

— Я думала обмотать их материалом из моей одежды Солати и, возможно, привязать к ногам.

Он постукивает по подбородку.

— Это может сработать, но лишний материал от твоих брюк будет работать лучше. И, возможно, мы также можем использовать ботинки, которые лежат в твоей сумке.

Он подзывает Аднана, который охотно берёт сандалии, обсуждая идеи с Санджеем, который время от времени кивает.

Я колеблюсь, размышляя об его намерении испортить вещи Кедрика. Я дергаю за оторвавшуюся нитку на одолженных брюках.

— Санджей, — начинаю я.

Он поворачивается ко мне с приподнятыми бровями, возможно, удивляясь тому, что я знаю его имя.

— Это всё не принадлежит мне, и я не хочу рвать это без разрешения, — говорю я.

— Но это была одежда Кедрика. Как он даст тебе разрешение?

Я тяжело сглатываю и не отвечаю. Аднан ударяет его локтем под рёбра.

— Татума, это горькая правда, но, тем не менее, правда. Кедрику не нужна одежда там, где он находится.

Я вздыхаю от его бессердечия.

— Ты очень… прямолинеен, — говорю я.

Он потирает голову.

— Да. Это тяжело мне давалось в Осолисе. Хотя моя жена будет радоваться моей новой сдержанности.

Мои брови поднимаются. Если так он показывает сдержанность, я рада, что не знала его раньше. С тяжёлым сердцем я передаю ему ботинки Кедрика.

Я наблюдаю за его работой, удивляясь тому, какой он ловкий. Спустя некоторое время я говорю ему об этом.

— Моя жена согласилась бы с тобой, — говорит он, немного хихикая.

Но перестает от рыка Малира.

Санджей поворачивается ко мне.

— Я работаю с Аднаном в Гласиуме. Аднан придумывает идеи, но ему не хватает мужественности, чтобы воплотить их в жизнь.

Рон фыркает над своей едой. Мы все поворачиваемся и смотрим на Аднана, который ест, сидя в другой стороне пещеры. Он поднимает взгляд, настороженный нашим внезапным вниманием.

Санджей продолжает:

— Очень интересно снова над чем-то работать. Даже если это вонючие ботинки Кедрика.

Я усмехаюсь против своей воли. У него ужасное чувство юмора.

— Я впервые слышу, как ты смеёшься на этом отдыхе.

Снова раздается хихиканье.

— Отдых! А ты шутник.

— Да, ну, может быть это принудительный отдых для тебя.

Он усмехается, когда поднимает ботинки перед собой. Он каким-то образом соединил мои сандалии и ботинки Кедрика, и ему не понадобился дополнительный материал от одежды Кедрика.

— Не знаю, как ты сделал это, используя только свои руки и этот нож, но я благодарю тебя, — говорю я, кивая ему.

— Без проблем.

Он чешет свое ухо и краснеет. Я усмехаюсь над его неловкостью. В этом он похож на Аквина.

Я просыпаюсь от того, что Аднан трясёт меня за плечо. Я поднимаю руки, убеждаюсь, что вуаль на месте, и сажусь прямо. Прошлой ночью мне не снились кошмары. Видя, что все почти готовы, я бросаю свои вещи в рюкзак. Рон передает мне еду, и я доедаю её, покидая пещеру. Становится ветренее, и я заправляю свою вуаль под высокий вырез туники Кедрика.

Я с трепетом оглядываюсь по сторонам, рассматривая слой белого цвета, прилипший к платформам. Аднан говорит мне, что это иней. Мы снова начинаем подъём, и я быстро убеждаюсь, что мои новые самодельные ботинки намного лучше сандалий на этой скользкой поверхности. Я слушаю, иногда улыбаясь, когда Санджей дразнит Аднана по тому или иному поводу. Аднан терпеливо сносит его замечания, не поддаваясь на нападки. Очевидно, они близки.

Вскоре после обеда движение остановилось, и впереди нашей группы раздался радостный возглас. Я отодвигаю Санджея в сторону и впервые вижу Гласиум. Он такой яркий, что я немного прищуриваю глаза. Он выглядит так, будто окружен кольцом света, из-за очень сильных бликов. Я смотрю на него, пока мои глаза не начинают слезиться, но я не могу видеть дальше ослепительного света на таком расстоянии.

Моё сердце подскакивает от вида чего-то, что не является Оскалой, что странно, учитывая, что я пленница. Однообразие платформ начало мешать мне видеть вещи. В один день я думала, что видела Теллио, и оглянулась, чтобы обнаружить, что это был камень. В другой день я видела красную молнию, моргнула и увидела то же самое тёмное небо, на которое смотрела неделями.

Блейн проносится мимо меня, заставляя потерять равновесие. Я оступаюсь, но вновь обретаю опору и бросаю взгляд вверх, видя, что движение снова возобновилось.

— Осторожно, Солати, — шипит он.

Я гляжу ему в спину. Соул шаркает мимо меня, не встречаясь со мной глазами. Трое мужчин позади него минуют меня, полностью игнорируя, что меня не смущает. Два мужчины в конце, Роман, и другой, чьё имя я не помню, жестом предлагают мне пойти перед ними. В последнее время они сидели с Малиром.

Хотя показался Гласиум, извилистый путь через платформы увеличивает расстояние втрое. Мы продолжаем наше осторожное путешествие по ледяным островам, переползая по неустойчивым мостам и, что мне меньше всего нравится, прыгая между платформами. Мы замедляем шаг, приближаясь к огромной вертикальной скале.

В скале вырублены уступы для ног, а большой канат проходит по всей длине стены, сворачиваясь кольцами в нижней части. Малир идёт первым, прислонившись спиной к канату и упираясь ногами в скалу. Он идёт вверх по стене, используя уступы для ног.

Мужчины медленно поднимаются. Я стою у мотка верёвки, в стороне от пяти враждебно настроенных мужчин, которые всё ещё находятся внизу вместе со мной. Я не чувствую себя в полной безопасности сейчас, когда большинство моих союзников на вершине скалы. Бросив свой мешок, я поднимаю конец веревки, свёрнутой в моток, и несколько раз обматываю её вокруг своего левого запястья, не сводя при этом глаз с группы мужчин. Я использую верёвку, как оружие, если мне придётся.

Соул начинает подниматься на скалу. Двое из тех, кто меня игнорирует, наполняют свои фляги водой от тающего инея, которая капает с поверхности скалы. Я размышляю, стоит ли мне бросить верёвку и наполнить свою флягу, когда сверху раздаётся крик абсолютного ужаса.

Я вскидываю голову вверх и вижу Соула, падающего назад, его хватка на веревке ослабла. Мой разум прослеживает путь, по которому он будет двигаться, понимая, что он пролетит над уступом, на котором мы стоим. Как и раньше, моё тело реагирует прежде, чем я успеваю осознать происходящее. С верёвкой в руке, я сбрасываюсь с уступа Оскалы в небытие. Мгновение я просто парю.

Мой разум догоняет тело, когда я врезаюсь в Соула, обхватывая ногами его талию. Кулак в полёте бьёт меня по лицу.

— Держись за меня крепче, Соул, — кричу я, отчаявшись достучаться до него сквозь ужас.

Соул сжимает руки вокруг меня, выгоняя из меня весь воздух.

Внезапно я вспоминаю, что вокруг моего левого запястья намотана верёвка. Я хватаюсь другой рукой за верёвку над ним за мгновение до того, как верёвка внезапно заканчивается.

Раздаётся громкий треск.

Агония разрывает мою руку. Я кричу, борясь за то, чтобы остаться в сознании, несмотря на боль. «Помни, здесь Соул, не падай в обморок». Я пытаюсь поднять руку, но она потеряла силу. Единственное, что удерживает нас, это моя правая рука и витки веревки, обхватывающие её. Желчь поднимается в моём горле.

Я тяжело сглатываю и осматриваюсь.

Мы не сможем перебраться на другую платформу. Я знаю, что не смогу вытянуть нас назад. Я отклоняю свою всё ещё парящую голову назад. Остальные члены группы не видны за скалой, выступающей из-под каменистой поверхности. Мы висим в пространстве, никто из нас не говорит. Мои ноги начинают дрожать от усилий, чтобы удержать Соула.

Я практически задыхаюсь, когда верёвка резко дёргается, но в следующее мгновение я понимаю, что мы движемся вверх. Другие делегаты тянут нас наверх. Я сдерживаю крик, когда меня тянут за запястье, но не могу остановить вырвавшийся стон. Я пытаюсь подтянуться вверх правой стороной, чтобы немного снять вес с левой руки, но мне не хватает сил с весом тяжёлой фигуры Соула в сочетании с моим. Чёрные пятна заполняют моё зрение каждый раз, когда верёвка натягивается.

Мы поднимаемся мимо выступающей скалы. Я слышу одобрительные возгласы, когда делегаты видят нас. Прижав подбородок к груди, единственное, на чём я сосредоточена, это не потерять сознание раньше, чем мы достигнем вершины. Я открываю глаза и вижу, что Соул откинул голову назад и смотрит на меня с выражением полного ужаса.

— Осталось всего десять метров, — его голос дрожит.

Я не знаю, пытается ли он подбодрить меня или умоляет держаться.

— Что такое «метр»? — вздыхаю я.

— Метр это то, что вы называете шагом или темпом, — говорит он

— Почему мы говорим об этом? — бормочу я, обращаясь в основном к себе.

Он смеётся немного истерично.

— Не знаю.

Он смеётся ещё немного. Его истерика подстёгивает мою собственную, и я слегка хихикаю, что снова подстегивает его. Мы оба смеёмся, откинув головы назад.

Мы всё ещё смеёмся, когда нас затягивает на край уступа группа обезумевших делегатов.

— Посмотри… её плечо… и запястье, — выдыхает Соул между приступами смеха.

Не обращая внимания на наше безумие, они переворачивают меня на спину, а Соула перетягивают через мою голову. Рон поднимает меня и уносит прочь от уступа. Мой смех стихает, когда я смотрю на своё запястье. Теперь, когда воздействие на запястье прекратилось, я начинаю чувствовать своё плечо. Моё запястье выглядит и ощущается именно так, как рука, которую попытались оторвать от остального тела. Чёрные пятна появляются снова, поскольку истерический смех Соула не отвлекает меня.

Рон пытается взять меня за руку, а я качаю головой, делая глубокий вдох через нос.

Я медленно разматываю веревку, слегка дёргаясь от боли, когда кровь приливает к запястью. Я издаю хныкающий звук. Рука кажется обожженной от локтя вниз, где верёвка стёрла кожу. Запястье лежит под странным углом к остальной части руки. Моё плечо не там, где должно быть. Тошнота бурлит в моём желудке при виде этого зрелища. Моя правая рука кажется в порядке, за исключением похожего на сырое мясо, обожженного вида моей ладони из-за того, что верёвка натянулась слишком быстро.

— Рон, ты когда-нибудь раньше вправлял руку? — спрашиваю я.

Он качает головой.

Я хихикаю и сдерживаю смех, пока он снова не вышел из-под контроля. Я вспоминаю кости, которые Аквин вправлял Оландону.

— Я думаю, что ты тянешь за плечо, а затем вворачиваешь его на место. Это нужно сделать до того, как всё опухнет. По крайней мере, так случилось с плечом моего брата однажды, — лепечу я.

Малир опускает руку на моё плечо и подталкивает меня лечь.

— Просто продолжайте, если я потеряю сознание. Увидимся позже.

Рон и Малир переглядываются. Что я сказала? Давление Малира на мои плечи усиливается. Рон смотрит на меня без сожаления в глазах, и хватает мою руку. Чёрные пятна соединяются вместе, и я приветствую их с распростёртыми объятиями.

ГЛАВА 14

Лица моей матери и Кедрика сливаются вместе, пока я бьюсь в попытке вырваться на поверхность. Я открываю глаза в полной темноте и с пульсирующей болью в запястье. Я в пещере. Должно быть, кто-то принёс меня, чтобы отдохнуть от путешествия. Я ощущаю своё запястье в темноте. Кто-то сделал для него шину, и моя рука находится в чём-то вроде перевязи. Плечо затекло, но не слишком болит, теперь оно на своём законном месте. Или возможно, всё так плохо с запястьем, что я не чувствую его. Сон для меня закончился.

Я вдыхаю холодный воздух, и моя грудь расширяется. Моя грудь расширилась? Это так шокирует, что я на мгновение забываю о своём запястье. Кажется, я вдохнула полной грудью первый раз после смерти Кедрика. Тяжесть, сдавившая мою грудь, ушла. Но почему? Я делаю ещё один глоток холодного воздуха. Требуется мгновение, чтобы понять, почему я проснулась таким образом. Всё время в Оскале мне было, в самом деле, безразлично, выживу я или умру, упаду или заблужусь. Но какая-то часть меня поняла, что я хотела выжить, болтаясь на конце верёвки вместе с Соулом. Я неловко подвинулась, так как меня захлестнуло чувство вины. Могу ли я чувствовать это? Чтобы подумал бы обо мне Кедрик, если бы узнал?

Ночь переходит в утро, а я сижу в оцепенении от боли. Я так глубоко погружена в свой транс, что не замечаю, как свет начинает заполнять пещеру, пока Малир не входит внутрь. Видя, что я проснулась, он направляется ко мне, толкая других мужчин в плечи, чтобы разбудить их.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он своим глубоким, ровным голосом.

У Солати нет слов, способных описать то, как я сейчас себя ощущаю. Я обращаюсь к лексике Брум.

— Я чувствую себя как грёбанное дерьмо, — говорю я.

Мгновение Малир выглядит шокированным, затем он запрокидывает голову и разражается смехом. Все в пещере просыпаются от звука. Я немного подпрыгиваю и шиплю от толчка в запястье. Малир продолжает смеяться, он даже шлёпнул себя по колену.

— Что, чёрт возьми, началось?

Я слышу вопрос Санджея. Я пожимаю плечами.

Вернув немного контроля, Малир повторяет мой ответ остальным. Пещера взрывается от шума, поскольку все присоединяются к смеху.

Я не понимаю, что тут такого смешного, от шума болит голова. Я на ощупь выбираюсь из пещеры, слыша, как Аднан пытается утихомирить их позади меня.

Я немного дрожу на свежем воздухе и занимаю себя тем, что играю с облаком от моего дыхания. Я касаюсь холодных камней, чтобы намочить пальцы, и вытираю лицо под грязной вуалью.

Сегодня утром я впервые почувствовала себя настоящей, что послужило толчком к открытию. Я чувствовала и, вероятно, пахла отвратительно. На мне были слои дыма, пота и грязи. Как бы мне хотелось понежиться в источниках. Я просунула руки под вуаль и, как могла, распутала волосы, прежде чем снова заплела их в косу.

Когда я снова вхожу в пещеру, они всё ещё хихикают в последствиях своего веселья.

— Почему это так смешно? — допытываюсь я.

Рон вытирает слёзы на своих глазах.

— Просто забавно слышать такие словечки от тебя.

Санджей добавляет:

— Не думаю, что когда-либо слышал, чтобы ты говорила что-то хоть немного невежливое.

Он снова разражается хохотом.

Я фыркаю.

— Кедрик научил меня им, и я слышала, что вы все говорите. Если вы не хотите, чтобы я говорила эти слова, вам самим не следовало произносить их.

— Надеюсь, ты никогда не остановишься! — бурчит Санджей.

Они снова взрываются смехом, явно изголодавшись по веселью.

Я беру немного еды из одного из пакетов с припасами и, закатив глаза, снова отправляюсь наружу. Я прислоняюсь спиной к холодному скальному массиву, вглядываясь в ослепительную белизну вокруг меня. Сейчас мы так близки к Гласиуму. Здорово видеть что-то кроме тьмы, но мне повезло, что вуаль защищает мои глаза. Я видела, как некоторые делегаты использовали ткань, которой мы закрывали рот, чтобы прикрыть свои глаза. Я не знаю, как остальные выдерживают это в течение всего дня, хотя часть меня хотела бы увидеть Оскалу без вуали.

Делегаты позади меня наконец-то перестали смеяться. В качестве эксперимента, я пытаюсь представить слова «Я чувствую себя как грёбанное дерьмо», исходящими из уст Оландона. С моих губ срывается удивлённый смех.

Аднан с улыбкой оглядывается. Может, это и было немного забавно.

Моя судьба в Гласиуме теперь в центре моего внимания. Я не могу предположить, как отреагирует Король Джован. Брума пытался убить меня, но вместо этого застрелил своего собственного принца. Даже если они не намеревались начать войну, убив меня, они гарантировали её убийством Кедрика в Осолисе и затем решил судьбу двух миров, взяв меня в плен. Я терялась в догадках, кто принял решение взять меня в плен. Я думаю, это был Малир, который ударил меня по голове. Был ли Малир тем, кто убил Кедрика? Его будет трудно убить, может, даже невозможно с моей вуалью. Кроме того, при мысли о том, что это нужно сделать, возникает чувство отвращения. Я понимаю, что Король решит, что это сделали Солати. Единственный способ избежать войны — это чтобы убийца-Брума признался или чтобы король каким-то образом простил меня. Даже тогда, мать может притвориться обиженной и в любом случае начать войну.

Я возвращаюсь в пещеру и нахожу Соула на моём спальном месте, собирающим моё снаряжение. Это мило с его стороны, я бы с трудом справилась с этой задачей.

— Я не забуду, что ты сделала, — шепчет он, глядя на неровную землю.

Почему он говорит это полу? Он оглядывается через плечо, я следую за его взглядом и вижу, что Блейн смотрит на нас. Интересно. Соул быстро закрепляет мой мешок поверх своего и отходит от меня.

Мы снова начинаем подъём.

— Я не могу поверить, что ты спрыгнула, — говорит Санджей, качая головой и громко сглатывая. — Ты не в своём уме.

Я киваю ему, отвлеченная своими мыслями. Кто-то задевает его.

Я пытаюсь взглянуть на смерть Кедрика со стороны. Если бы я была Королем, и был бы убит Оландон, позволила бы я жить единственному свидетелю? Я медленно выдохнула. Мои шансы на выживание были очень низкими. Народ Гласиума захочет возмездия, и я послужу удобным способом совершить правосудие.

Остановить катастрофическую нисходящую динамику наших миров кажется невыполнимой задачей.

Моя лучшая стратегия заключалась в том, чтобы преподнести свою ценность королю, став орудием торга против моей матери. Остаётся надеяться, что делегаты не знали, насколько сильно моя мать меня ненавидит. Вероятно, она улыбалась с момента моего исчезновения. Она явно уже тренировала Оландона. Я улыбаюсь, представив реакцию моего брата. Улыбка ослабевает. Надеюсь, брат и Аквин каким-то образом знают, что я жива.

Всё утро я пытаюсь получить информацию от делегатов. Мне сказали только то, что Король Джован примет решение. Большинство из них казались удивленными моими вопросами, возможно, потому что я не проявляла интереса к своей судьбе до этого момента. Может быть, они правда не знали, но я полагаю, что они не хотели говорить, что я иду к своей смерти.

Этот день никогда не закончится.

Моя рука болит при каждом шаге, и я знаю, что не уделяю достаточно внимания тому, куда ставлю ноги. Я измотана и расстроена тем, что замедляю группу. Мужчины не жалуются. Напротив, они по очереди делают перерывы, которых у нас обычно не бывает. Даже те трое мужчин, которые обычно игнорировали меня, попросили о перерыве и спросили как я. Что-то между нами изменилось, когда я бросилась спасать Соула. Я помню, как Кедрик говорил, что ценность на Гласиуме определяется твоими действиями.

Мы попадаем в следующую пещеру после наступления темноты.

Соул раскладывает мои спальные принадлежности, должно быть, это его способ поблагодарить меня за спасение его жизни, но от этого мне немного не по себе.

— Иди на своё место, я принесу тебе еду, — говорит Роман.

Я просыпаюсь в середине ночи. Я уснула, не дождавшись еды. В скором времени Рон приходит из дозора. Он приносит мне еду. Я пытаюсь отказаться, мой желудок не кажется слишком надежным.

— Тебе это нужно. Ешь сейчас же, — говорит он.

Я выхватываю еду своей здоровой рукой. Он фыркает. Моё раздражение забавляет его.

Остальные просыпаются и приходят проверить меня. Я подозреваю, что Блейн начинает жалеть, что он этого не сделал, глядя на то, как остальные начинают вести себя с ним после этого. Даже Соул не бежит за ним, как он обычно делает.

— Знаешь, вчера мы могли потерять заложника, — с ухмылкой говорит Санджей.

Рон отвешивает ему подзатыльник. Но я тихо смеюсь, привыкнув к его чёрному юмору.

— Было бы здорово, если бы у нас было больше еды, — говорит Роман, снова заставляя меня улыбаться.

Сейчас мы так близко к Гласиуму. В их движениях и громких разговорах о доме появилась новая энергия. Роман, самый старший и самый худой из делегатов, говорит, что ожидает добраться туда в ближайшие два дня.

К середине дня я качаюсь от усталости и засыпаю на плече Малира во время обеда. Я просыпаюсь, когда он берёт меня на руки, чтобы нести, пока я сплю. По моей просьбе он опускает меня, и я продолжаю идти. В Оскале достаточно опасностей, чтобы ещё нести кого-то. То, что я вынуждена полагаться на Малира и Рона, чтобы они перенесли меня через препятствия, уже достаточно плохо.

Следующий день не лучше, Я смотрю на землю перед собой, ставя одну ногу перед другой. Камни такие скользкие, а я так сосредоточена на своих ногах, что натыкаюсь прямо на Аднана, который остановился передо мной.

— Вени, — ругаюсь я, сжимая запястье и пытаясь дышать через боль.

— Прости, прости, — говорит он, бесполезно обхватывая руками моё запястье.

Томи толкает его в плечо. Брумы часто бьют друг друга.

— Это не твоя вина, я не увидела, что ты остановился. Я смотрела на свои ноги, — говорю я и поворачиваюсь к Малиру, когда он говорит:

— Мы остановимся здесь на ночь.

Объявление встречает громкий стон.

— Мы доберёмся до Гласиума к середине завтрашнего дня, — продолжает он.

Если раньше в составе делегатов было три отдельные группы, то теперь только две. Теперь все следуют за Малиром, за исключением Блейна и Соула, и я начинаю подозревать, что Соул быстро сменил бы сторону, если бы мог.

Я извиняюсь перед делегатами, зная, что без моих травм мы могли бы быть в Гласиуме сегодня. Рон фыркает. Мой нос морщится от отвратительного звука. Санджей говорит мне заткнуться. Остальные бормочут неискренние заверения о том, что они не возражают против задержки.

Я подхожу, чтобы осмотреть кучу заостренных ледяных кинжалов, висящих под выступающим уступом на краю поляны. Я дотрагиваюсь до одного ногой, и он срывается и разбивается. Я не стелю там свои одеяла.

Соул расправляет мои спальные принадлежности, и я сразу же ложусь, так как это стало моей традицией, после перелома запястья. Мои надежды на спокойный сон разрушены. Мне никогда не было так холодно. Я почти смеюсь, вспоминая холод за неделю до этого. Я уверенна, что теперь он казался бы практически теплом. Я часами ворочаюсь, дрожа и стуча зубами, не в силах согреться. Я нахожусь в беспокойном трансе, далеком ото сна, когда с одной стороны от меня ложится тело. Отчаянно стремясь согреться, я двигаюсь к теплу. Другое тело придвигается с другой стороны. Зажатая между тёплыми телами, я наконец-то засыпаю.

Я поднимаю руку, чтобы почесать трепещущее пятно на своей вуали, и сталкиваюсь с чем-то холодным и влажным. Я могу слышать, что делегаты встали и поглощают утреннюю трапезу. Я сижу и чувствую, как мой рот открывается при виде белых хлопьев, падающих на поляну. Я протягиваю руку, ловлю хлопья и подношу к лицу. Это похоже на кружевной цветок, но сделанный изо льда.

Я восторженно смеюсь и встаю, желая поймать больше. Я засовываю ноги в ботинки и экспериментирую, скребя белый налет на земле, наслаждаясь звуком. Я набираю большую горсть и протягиваю её к делегатам.

— Что это за штука?

Я смеюсь, наблюдая, как хлопья собираются на их плечах. В ответ на мою реакцию раздается несколько смешков.

— Это замёрзшие слёзы печальных детей, — говорит Санджей, отвернув голову.

Я в ужасе останавливаюсь, мои руки падают по бокам, вещество выпадает из моей ослабленной хватки.

Делегаты смеются. Ухмыляющийся Аднан бросается на него, толкает его на землю, чтобы кинуть немного белого вещества ему в лицо. Малир качает головой на эту парочку, с улыбкой на лице.

— Это снег, Татума. Он падает, когда температура становится очень низкой, — объясняет Роман.

Я смотрю на Санджея, моя здоровая рука лежит на бедре. Полагаю, мне следовало бы не верить ему на слово, после того как я услышала истории, которые он придумывает, разговаривая с Аднаном каждый день.

Он поднимает руки в знак капитуляции, снег лежит на его ярко-рыжих волосах, которые выделяются, как огонь на белом пепле. Это единственное, что мне нравится в облике Брум. Солати склонны иметь каштановые или чёрные волосы, хотя наши глаза бывают всевозможных цветов. У некоторых делегатов здесь желтые волосы, у некоторых — тёмно-рыжие или светло-каштановые, и мне интересно, какие ещё цвета бывают.

Кедрик рассказал мне о многих вещах, которые я хотела бы увидеть. Если я проживу достаточно долго, чтобы сделать это.

ГЛАВА 15

Пока мы идём, в воздухе витает напряженная атмосфера. Все идут немного быстрее. Также раздаётся много ругательств, хотя делегаты не выглядят злыми или расстроенными. Мои щёки непрестанно краснеют, когда Санджей описывает, что он собирается сделать со своей женой, когда увидит её. Остальные мужчины взвывают от смеха в ответ на его грубые комментарии и добавляют свои собственные. Рон и Малир кажутся единственными делегатами, которые помнят о моём присутствии. Никто из них не присоединяется к обсуждению, к моему искреннему облегчению.

К позднему утру мы, наконец, добрались до последней платформы. Верёвка длиной около десяти шагов спущена до земли. Группа Стражников стоит внизу и машет нам рукой. Несколько делегатов радостно приветствуют их, но тяжёлое настроение охватывает всех нас, когда Томи начинает спускаться по веревке.

— Я забыл, они ещё не знают, — говорит Аднан, — что Кедрик мёртв.

Его мысли в точности описывают мои чувства.

Эти люди под нами слишком счастливы. Как они могут не чувствовать, что Кедрика больше нет.

Несмотря на то, что после того как я поняла, что Кедрик хотел бы, чтобы я была счастлива, стало немного легче, я всё ещё ощущаю рану от смерти Кедрика, как будто это в меня попала стрела. Но, не обращая на это внимания, Гласиум продолжал вращаться. Ужас поселился в глубине моего живота. Как изменится этот мир, когда они узнают?

Было так легко закрыть глаза и представить, что прошло два года и я — часть мирной делегации в Гласиум, мои спутники не Брумы, а Солати. Кедрик ждёт меня внизу.

Рон подходит с верёвкой, к которой я привыкла с тех пор, как сломала запястье. Доверить другому человеку свою жизнь, это то, чего я инстинктивно избегаю, но я позволяю ему закрепить верёвку вокруг моих бёдер и привязать меня к нему.

— В последний раз как поросенок на закорках, Татума, — говорит Санджей.

— Что за странная фраза, — говорю я. — Я не собираюсь спрашивать у тебя, что это значит.

— Что ж, я знаю, как вы Солати ненавидите задавать вопросы, так что я предложу тебе ответ. Это когда кто-то несёт тебя на своей спине, — объясняет он, намеренно неверно интерпретируя мой комментарий.

Я не верила ни единому его слову с тех пор, после его лжи о снеге.

— Не сомневаюсь. Даже если и так, что такое «поросенок»? — спрашиваю я.

Я отдаю должное Санджею, его ложь о розовом четвероногом существе убедительна. Он даже добавил странный звук, который может издавать это животное. Рон фыркает, когда я благодарю Санджея за фантастическую историю.

Я прижимаюсь к Рону, пока он спускает нас по верёвке, опуская одну массивную руку за другой в медленном ритме. Когда мы достигаем низа, новые люди смотрят на меня с любопытством. Стражников хорошо кормят. Все делегаты потеряли вес во время путешествия. Не сомневаюсь, что ко мне это тоже относится.

Земля здесь ледяная, как и платформы в Оскале, в последние несколько дней. Вокруг растёт несколько деревьев. Их листья зелёные, а не красно-чёрные, как я привыкла, а кора коричневая.

Я нащупываю конец стрелы в моём кармане, но он всё ещё в моей мантии, в мешке. Дерево здесь должно совпадать с деревом древка. Оно так же тёмно-коричневое. Я была права! Это была стрела Брумы.

Я с удивлением оглядываюсь вокруг, пока мы идём, пригибаясь, когда какое-то крылатое животное пролетает над моей головой. Мужчины посмеиваются над моей реакцией.

Мы не идём по внешнему краю, как мы бы сделали это на Осолисе. Когда я спрашиваю Романа, он говорит, что обходить снаружи слишком опасно, вместо этого мы пройдём прямо по центру первого сектора, а оттуда — в третий сектор, где сейчас находится король. Деревенские жители здесь не столь миролюбивы.

Должно быть, нет никакой Дромеды, на которой можно было бы прокатиться. Их министры, наверное, тратят много времени на поездки между секторами. Но потом я вспомнила, как Кедрик говорил Оландону, что министры отчитываются перед Королем только тогда, когда их область находится в четвёртом секторе.

— Почему Гласиум разделен на шесть частей? — спрашиваю я, когда мы останавливаемся, чтобы сделать перерыв. — Погода в вашем четвёртом секторе не может распространяться так, как это делает наш огонь, и я не видела ни одного ориентира, который разделял бы сектора на части, как это делают наши реки, — объясняю я.

Вокруг было много заснеженных гор и ледяных пластов, но казалось, что они расположены в случайном порядке.

Несколько делегатов кажутся растерянными. Роман отвечает:

— Гласиум не всегда был разделен на шесть частей. Раньше он был разделен на четыре, а вместо секторов у нас были сезоны. Моя бабушка говорила об этом.

— Почему он был разделен на четыре? — спрашиваю я, кутаясь в плащ, чтобы сохранить тепло.

Это затруднительно, когда перестаёшь идти.

— Деление основывалось на сезонах. Лето было самым тёплым сезоном, затем осень, возвещавшая о приходе холодов. Зима была наиболее холодным сезоном, и затем весна, сигнализирующая о возвращении тепла.

— Почему это изменилось?

Роман пожимает плечами. Вместо него отвечает Томи:

— Сезоны стали слишком масштабными для четырёх министров того времени. Преступность росла, бедняки страдали. Поэтому мы разделили четыре секции на шесть.

— Почему на шесть? Почему не на восемь или десять?

— Полагаю, мы скопировали твой мир. Было доказано, что это работает в Осолисе, а перемена разделена на шестимесячные интервалы, чтобы проще отмечать течение времени, — заканчивает он.

К моей радости, слой белого порошкообразного снега покрывает землю, когда мы приближаемся к середине. Я смеюсь, когда Аднан скатывает немного в шар и бросает в Рона, и указывает на Санджея, когда Рон оборачивается. Приятно видеть, как он обыгрывает Санджея в его собственной игре.

Я узнаю некоторые объекты, которые мы проходим из описаний Кедрика. Хотя я с трудом понимаю планировку их домов. У них нет точечных деревень, как у нас, каменные дома расположены ярусами, как наша столовая на Осолисе. Большие грязные дорожки проходят между зданиями и ярусами. Жилье становится намного лучше по мере того, как мы продвигаемся к центру.

Несмотря на то, что я считала бы это невозможным, холод становится ещё сильнее, как только мы приближаемся к третьему сектору. Ветер усиливается, пронизывая ледяным холодом мою одежду. Я пытаюсь придерживать вуаль снизу одной рукой, но это трудно во время скольжения по снежным завалам и обледенелым колеям.

В следующем жилом ярусе, который мы проходим, Малир подаёт сигнал, чтобы мы подождали, пока он зайдёт в здание со стороны переулка. Он выходит с шубой из мягкого ворсистого материала и накидывает на меня.

— Спасибо, — говорю я, закутавшись в тёплую шубу.

Я заправляю вуаль внутрь и освобождаю руку. На снегу трудно ловить баланс.

Малир кивает.

— Я помню, как трудно было акклиматизироваться в вашем мире.

Он возвращается в начало нашего шествия.

— Он дал тебе детскую шубу, — говорит Роман, почесывая своё длинное, худое лицо. — Полагаю, здесь ты будешь слишком маленькой для женской одежды.

— Не могу дождаться, когда увижу одну из ваших женщин. Вы все говорите о них как о великанах. Мне кажется, это не может быть правдой, — говорю я.

Аднан, идущий в конце шеренги, смеётся.

— Ты сама можешь рассказать нам. Ты уже прошла мимо многих из них.

Я удивлённо поворачиваю к нему голову. Я заметила детей, но все остальные были одного размера. Я предположила, что женщины находились внутри помещений в такую погоду.

Аднан смеётся.

— Знаешь, порой, хоть ты и носишь вуаль, я могу поклясться, что точно знаю, какое у тебя выражение лица.

Я пожимаю плечами, отворачиваясь при упоминании вуали. Впервые с тех пор, как мы покинули Осолис, она всплыла в разговоре. Теперь, когда я об этом подумала, странно, что они не попытались снять её. Я хмурюсь, пока мы продолжаем идти по тропинке. Может быть, они бы и попытались, если бы Блейн был главным. Я предполагаю, что они просто привыкли ко мне в ней, после времени, проведённого при дворе Солати. Они не хотели бы показаться неуважительными, на случай, если Король позволит мне жить.

Пристально осматривая проходящих Брум, я пытаюсь разглядеть женщин, но это сложно из-за бесформенности густых шуб и пушистых головных уборов, которые тут все носят. Я решаю, что более стройные Брумы, должно быть, женщины. Кедрик был серьёзен. У меня открылся рот. Эта женщина могла бы стать яростным противником, если бы захотела, хотя я знала, что здешние женщины не дерутся.

Вскоре вместо пятен то тут, то там, вся земля становится белой. Мы огибаем большой, покрытый снегом курган, и меня пугает странный кашляющий звук. Я выглядываю из-за Рона на поляну впереди.

— Что… — начинаю говорить я.

Перед нами мохнатые твари. Огромная группа. Я быстро считаю, их не менее тридцати. От них и исходит этот кашляющий звук. Рон направляется к стоящей впереди мохнатой твари и опускается на колени рядом с ней.

— Прекрати лаять, Лео, — требует он.

Тварь садится и перестаёт кашлять. Рон смотрит на людей, ожидающих у чего-то вроде повозки без колес, и они подходят к нему, широко улыбаясь.

— Что это такое? — говорю я, благоговение окрашивает мой голос.

— Собаки, — отвечает Роман.

Длинный ремень проходит от передней части повозки меж двух рядов собак. Каждая собака прицеплена к этому ремню. Малир подходит к группе.

— Король прислал собак. Он, должно быть, с нетерпением ждёт нашего прибытия, — говорит он, приближаясь к трём мужчинами.

Я тяжело сглатываю при напоминании о том, что мне грозит суд.

Остальные делегаты направляются к повозке и, после секундного колебания, я следую за ними, не сводя глаз с собак. Рон распределяет нас по трём повозкам, Малир подчиняется его мнению. Я прижимаюсь к углу одной из повозок, держась за борт здоровой рукой, другая рука в перевязи под шубой. Аднан, Томи и Роман присоединяются ко мне, теснясь в маленьком пространстве.

Надеюсь, что это не приведёт к тому, что я думаю. Рон забирается на заднюю стенку повозки, и она проседает под его весом.

— Пошли! — кричит он, и я задыхаюсь, когда собаки дёргаются и тянут.

Моё сердце подскакивает к горлу, когда повозка начинает двигаться вперёд. «Солис, помоги мне».

Я сжимаю руку в мёртвой хватке.

— Что это за штука? — кричу я Аднану.

— Собачья упряжка, — кричит он в ответ, перекрикивая кашель собак.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы убедить себя, что непосредственная опасность мне не угрожает. Я ослабляю хватку и оглядываюсь вокруг себя на проплывающий пейзаж. Вскоре я смеюсь. Это намного лучше, чем верховая езда. Снег летит вокруг нас, а ветер почти невыносим, но моё волнение преобладает над дискомфортом, я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. Особенно потому что, когда это произойдёт, это будет означать, что я приблизилась к своей верной смерти.

Завершение поездки близится по мере сгущения сумерек. Дворец Гласиума возвышается над нами, когда мы приближаемся. Он ничуть не похож на наш дворец. Здесь нет ни башен, ни скругленных стен. Он мрачный и неподвижный. Не было предпринято никаких усилий, чтобы украсить его.

Решетка, закрывающая вход, поднимается при нашем приближении. Ожидают ли они нападения? Группа из четырёх стражников пропускает нас, отдавая честь Малиру, когда мы проезжаем. Я оглядываюсь на дорогу, по которой мы приехали, мой взгляд пролегает между ног Рона, и слышу стук ворот, когда они снова опускаются. У меня пересыхает во рту. Может быть, они не для того, чтобы не пускать других, а для того, чтобы удержать пленников внутри.

Мой взгляд устремлён на стены и окружающий двор. Отсюда нет выхода для кого-то, у кого только одна здоровая рука. Время для побега было много недель назад, когда я, к сожалению, была ошеломлена горем.

— Хей! — кричит Рон.

Это один из множества необычных звуков, которые он издал за время поездки.

Мы останавливаемся у подножия нескольких огромных каменных ступеней. Я падаю, и импульс несёт моё застывшее тело вперёд. Аднан хватает меня в последний момент, не давая мне упасть лицом в повозку. С его помощью я выбираюсь наружу и разминаю затекшее от долгой езды тело. Я поднимаюсь по ступеням, которые, кажется, были сделаны для гигантов. Санджей и Роман стоят на самом верху, навалившись на громадные двери дворца.

Я отступаю назад к Соулу, когда из здания вырывается волна шума. Раздаются крики и смех, сопровождаемые стуком, лаем и звоном стекла. У них внутри собаки?

Мы движемся по огромному коридору, освещённому горящими факелами. Я уставилась на открытое пламя, пока не вспомнила, где нахожусь. По мере продвижения по коридору иногда встречаются стражники и тяжёлые доспехи, но всё остальное — серый камень.

Малир останавливается перед большой аркой. Она такая огромная, что он мог бы пройти под ней с руками, поднятыми над головой, и всё ещё не коснуться верха. Здесь максимально шумно. Король и его двор, должно быть, по другую сторону. Весь смех и веселье, которые я испытала, катаясь на собачьей упряжке, кажется, были неделю назад. Любая радость от игры в снежки или в связи с выходом из Оскалы забывается, поскольку каждый человек в нашей группе встречается с осознанием новостей, которые мы должны теперь принести королю.

Я чувствую на себе тяжесть их взглядов. Я знаю, что они задаются вопросом, что со мной будет, когда Королю всё расскажут. Я поднимаю глаза и вижу беспокойство в станах Аднана и Санджея. Я вижу отражение жестокой улыбки моей матери на лице Блейна. Но что тревожит меня больше всего и заставляет мои руки трястись, это выражение сожаления в глазах Малира, когда он стоит передо мной.

Он делает глубокий вдох, который я повторяю, и кивает остальным.

Мужчины выстраиваются в группу вокруг меня. Мы поворачиваемся и проходим через арку.

ГЛАВА 16

Все звуки исчезают из зала. Раздаётся несколько приветственных криков и возгласов, но они стихают, так как толпа чувствует, что что-то не так. Возможно, трагедия написана на лицах делегатов.

Находясь в середине группы, я не могу видеть из-за огромных фигур делегатов, которые стали ещё более громоздкими благодаря одежде, которую они носят в холодную погоду. Наши шаги отдаются эхом, пока мы приближаемся к дальнему концу комнаты.

Группа останавливается.

Я выглядываю между делегатами, но могу видеть только подножие трона.

Рон слегка сдвигается, открывая мне обзор. У меня перехватывает дыхание от того, что я вижу Короля.

Он сидит, прислонившись к одной стороне и вытянув левую ногу. Я не вижу ничего выше его бёдер. Но я уже могу сказать, что там, где Кедрик был высоким и изящным, его брат был ещё выше и полностью состоял из мышц.

Какое-то мгновение мы неуверенно ждём, затем Малир делает маленький шаг вперёд. Голос Короля прерывает его движение.

— Мой брат мёртв, — говорит леденящий душу голос.

Я вздрагиваю от угрозы, которая в нём звучит. Этот мужчина опасен. Откуда он узнал это? Я поняла, что Принц бы первым поприветствовал его, если бы был тут.

Моя растущая дружба с делегатами обманула меня, заставив думать, что мой приём будет легче. Угроза, прозвучавшая в голосе Короля, мгновенно развеяла эти надежды.

— Да, мой Король, — говорит Малир, склоняя голову в поклоне так, что его седеющие волосы падают на лицо.

Его слова были встречены волной вздохов и шепота со стороны двора. Несмотря на то, что Король будет судить, останусь ли я жить или умру, моё сердце наполняется печалью о нём. Было бы ужасно, если бы смерть его брата была так публично раскрыта, и его заставили бы выглядеть таким собранным до того, как он смог бы оплакать его. Я не могу такого представить. Печаль обращается вовнутрь. Если бы жизнь сложилась иначе, Кедрик мог бы представить меня Королю и двору как друга. Я проглатываю это самообольщение, пока оно не захлестнуло меня.

— Как? — продолжает голос.

Я ничего не могу понять по его тону.

— Сорвался в Оскале? — спрашивает он.

Я слышу, как Малир глубоко вздохнул перед ответом.

— Стрела в грудь.

Ближайшие к Королю люди ахают. Очевидно, они не ожидали ничего иного, чем несчастный случай.

— Кто? — голос Короля каким-то образом окружает нас.

Я ощущаю себя так, будто на меня охотятся. Кровь стучит в ушах, когда мой приговор становится ближе.

Будущее наших миров висит на волоске. Если он убьёт меня, это будет знаменовать войну, неизбежную войну. Я знаю, что если смогу определить, кто является убийцей, тогда смогу сделать так, чтобы всё это прекратилось. Я смогу доказать, что Осолис был невиновен ни в каких злодеяниях. Но мне нужно быть живой, чтобы сделать это. Если Король хоть в какой-то степени ценит мир, ему придётся оставить меня в живых. Я расскажу о моих подозрениях и покажу ему стрелу, если придётся, хотя пока что, я предпочитаю не делиться этим знанием. Я знала, что показав стрелу, я могла бы очистить Осолис, но сейчас месть за Кедрика была важнее. Я покажу её только в случае крайней необходимости.

— Мы не знаем, кто был убийцей, — отвечает Малир. — Когда мы с Роном нашли их, след того, кто убил Принца, простыл много часов назад.

Я вижу, как Король смещает ногу, чтобы подняться со своего места.

— Ты сказал «их». Кто ещё был вместе с ним? — спрашивает он, требуя ответа.

Малир оборачивается и посылает мне извиняющийся взгляд. Король подаётся вперёд, упираясь массивными предплечьями в колени. На его руках и кистях нет украшений.

— Татума Олина… Принцесса Осолиса была с ним.

Король встаёт. Я чувствую, как Роман дёргается позади меня, испуганный резким движением. Я могу видеть только массивные ботинки Короля, когда он подходит к группе и останавливается перед Малиром.

— И почему же ты и Рон не были с моим братом?

Он говорит это обыденным тоном, но моё сердцебиение учащается от угрозы, которую я слышу в его словах. В этом не было вины Малира и Рона. Должна ли я что-то сказать в их защиту? Я жду ответа Малира, сжав руки.

— Мы вели дозор снаружи покоев Принца Кедрика. Когда рано утром на следующий день мы вошли в комнату, чтобы разбудить его, его там не было. Мы немедленно пошли по его следу.

Отголоски страха в голосе Малира заставляют меня дрожать. Если Малир боится Короля, я знаю, что мне следует быть в ужасе.

— Он… улизнул. Чтобы увидеть девушку. Почему? — недоумение вырывается из уст Короля.

Это первая эмоция, которую я услышала от него. Может быть, в конце концов, он человек.

В комнате не раздается ни звука.

Малир говорит тихо, но я сомневаюсь, что хоть кто-то упустил его слова:

— Потому что он любил её.

Собравшиеся синхронно вздыхают, и в зале раздаются звуки отвращения и удивления. Король резко выдыхает. Зал внезапно затихает, я в замешательстве оглядываюсь по сторонам.

— Он влюбился в Солати? — Король больше говорит, чем спрашивает, выплёвывая слова, как будто они кислые на вкус. — Он сбежал, чтобы встретиться с ней, как мальчишка? — продолжает он, его удивление очевидно.

Я стискиваю зубы.

Никто не смеет произнести ни слова.

Я восхищена открытостью его правления. Я не могу представить себе сценария, при котором моя мать могла бы вести такой разговор перед её двором.

Король медленно возвращается к трону и опускается на него, в усталом сравнении с энергичными движениями, которыми он был полон минуту назад. Довольно долго царит молчание, и я подскакиваю, когда Малир начинает говорить:

— Когда мы обнаружили тело Кедрика, было неясно, угрожает ли опасность остальным делегатам.

Наконец-то я услышу, что происходило в дни после его смерти.

— Рон вернулся, чтобы собрать остальных и украсть несколько быстрых зверей, на которых Солати передвигаются между ротациями. Это было достаточно просто, поскольку мы уже были готовы к отбытию, — продолжает Малир. — Я похоронил Кедрика, как мог, и остался с Принцессой, потерявшей сознание. Между нами было решено бежать из Осолиса, чтобы известие об его смерти дошло до тебя. Мы получили хорошую фору. Большая группа деревенских жителей пыталась атаковать нас, когда они увидели, что мы несём их Татуму, но мы смогли скрыться. Мы должны были… обезвредить стражников у входа на Великий подъём. Они не были убиты. Мы разрушили верёвочную лестницу на первую ступень, чтобы за нами не могли последовать. Мы находились в пути с ночи его смерти.

Позади нас раздаётся шепот.

Я разочарована его коротким объяснением, о большей части из этого я уже догадалась самостоятельно.

Король осознаёт это, прежде чем начинает говорить, что разительно отличается от того, что сделал бы Кедрик. Его мысли уже были бы высказаны. Я удивлённо моргаю, отгоняя жжение в глазах. Я ни разу не плакала с ночи его смерти. Какое подходящее время, чтобы начать снова. Я вонзаю грязные ногти в испачканную ладонь.

— Вы расспросили Татуму перед уходом? — спрашивает он, хотя его слова больше походят на утверждение, чем на вопрос.

По делегатам вокруг меня пробегает волна. Некоторые произносят звуки неодобрения, несколько человек опускают голову, но почти все, как один, смотрят на Блейна.

Король, должно быть, тоже обращает своё внимание на Блейна, потому что тот бледнеет. Мне почти что жаль его, зная, что вскоре я получу такое же внимание.

— Татума была без сознания несколько дней после смерти Кедрика. Малир слишком сильно ударил её по голове, — говорит Блейн дрожащим голосом, бросая взгляд на остальных.

— Почему ты ударил её? — интересуется Король.

— Татума была… расстроена. Шум мог привлечь нежелательное внимание.

— Она рыдала, как ребёнок, — вставляет Блейн.

От такого замечания мои брови ползут вверх. Я не помню такого. Но это объясняет, почему Малир применил силу.

Блейн продолжает:

— Мы пытались задавать ей вопросы по пути сюда, но она отказалась отвечать.

Я практически благодарю Блейна за то, что он говорит мне то, что я хочу узнать. По крайней мере, я всё это время была без сознания. Я боялась, что у меня случилось временное помешательство, особенно учитывая то, в каком состоянии я была после того, как пришла в себя.

— Она горевала, ты, идиот! Любой мог увидеть, что она не была готова говорить об этом, — вспыхивает Санджей.

Я раньше не видела Санджея таким злым, или хоть немного разозлившимся, если честно. Тыльная часть его шеи покраснела и практически совпадает с цветом его волос.

Король вскакивает так быстро, что я интуитивно делаю шаг назад и наступаю на ногу Роману.

— Извини, — шепчу я.

Роман сжимает мою правую руку в знак поддержки или прощания, я не знаю, как именно.

— Вы привели её сюда? — вздыхает Король. — Где она?

Зарождается шепот, который становится всё громче, пока люди не начинают кричать и вопить, чтобы их услышали.

Делегаты вздыхают и обмениваются взглядами с теми, кто стоит вокруг них. Я рада, что они больше не хотят принести меня в жертву. Не то, чтобы это мне хоть как-то помогало.

Малир и Рон отходят в сторону, за ними следуют Санджей и Аднан, которые стоят прямо передо мной. Другие делегаты отодвигаются от меня, и я чувствую, как Роман отдаляется от моей спины.

Я достаю здоровую руку из кармана шубы и расправляю плечи прежде, чем бросаю взгляд на брата Кедрика.

Я запрокидываю голову назад, а затем ещё немного назад. «Солис, он высокий. Если бы он стоял неподвижно, я могла бы поверить, что он был деревом».

Я не дышу, пока он разглядывает меня.

Я пользуюсь шансом сделать то же самое.

Его голубые глаза точно такие же, как были у Кедрика. Но если раньше мне всегда казалось, что Кедрик чувствует мой взгляд сквозь вуаль, то теперь у меня возникло леденящее чувство, что Король видит сквозь мою вуаль. Что он может заглянуть внутрь меня.

От его пронизывающего взгляда мне хочется спрятаться.

Его волосы темнее, чем были у Кедрика, и если у Кедрика волосы были острижены коротко, то у Короля они были почти до плеч. Я не вижу никакого другого сходства, кроме этих деталей. Кедрик был крепким, но он не излучал чистую силу, как этот мужчина.

— Это… Принцесса? — спрашивает Король, поднимая взгляд на делегатов и вскидывая брови. — Мой брат полюбил ребёнка?

Я прищуриваю глаза. Я была ниже, чем обычно бывают их женщины, в одежде большего размера, но я была выше ребёнка. Я молчу, понимая, что он злится, испытывая меня.

— Оно разговаривает? — обращается он к залу, и раздаётся несколько смешков придворных.

Блейн присоединяется к ним, и меня охватывает отвращение при этом звуке. Аднан и Санджей бросают на него неприязненные взгляды.

Король спускается ко мне по платформе.

В каждом сделанном им движении скрыта угроза. Никогда в жизни мне так не хотелось бежать. Его лицо ничего не выражает, но у меня нет сомнений, что он подмечает всё: мою вуаль, пустой рукав моей шубы, реакцию окружающих меня мужчин, которые напряжённо стоят и придвигаются ближе ко мне по мере приближения Короля.

Я делаю вдох и говорю.

— Оно разговаривает. Я не знала, что вы задали вопрос мне, Король Джован.

Он прищуривает глаза от моего лёгкого замечания. Вероятно, грубость не была лучшим решением, но если мне позволят жить, я не могла показать слабость. Голос Аквина раздаётся у меня в голове: «Начинай, как ты собираешься продолжать». Я также слышу, как он говорит: «Выбирай свои битвы», но что касается меня, то я выбрала свою битву, не пытаясь бороться с одиннадцатью делегатами в Оскале.

— Сними вуаль, я хочу видеть твоё лицо, — говорит он, взмахивая рукой над моей головой.

— Нет, — прямо говорю я.

Делегаты и придворные громко вздыхают от моего отказа.

Вступается Аднан:

— Эм, Король Джован. Татума никогда не снимает свою вуаль. Кедрик сказал, что мы никогда не должны просить её об этом.

Я поворачиваю голову к Аднану, моё сердце немного разрывается, когда я слышу этот неизвестный мне факт о Кедрике. Это объясняет, почему они не пытались снять мою вуаль в Оскале, они уважали желание Кедрика. Король низко хмыкнул в ответ на информацию Аднана.

— Ты калека?

Он указывает на мою руку, его взгляд не отрывается от Аднана, чьё дыхание становится поверхностным.

Я приоткрываю рот под вуалью. «Солис, даже Санджей не сравнится с ним в дерзости». Мне стало интересно, а не пытается ли Король вывести меня из равновесия.

— Нет, я повредила запястье при падении во время подъёма в Оскале, — говорю я.

Король поднимает бровь, требуя интерпретации, но всё ещё смотрит на Аднана, который произносит более высоким голосом, чем обычно:

— Великий подъём.

Брат Кедрика фыркает, перехватывает его взгляд и отходит на несколько шагов, как будто это подтверждает его суждение обо мне.

— Великий подъём не для слабаков.

Я ничего не говорю, поднимая одно плечо и пожимая им. Но закатываю глаза в безопасности своей вуали.

Соул делает крошечный шаг вперёд.

— Она сломала запястье, спасая мою жизнь на Подъёме. Она сделала это, подвергнув себя большой опасности, — его голос скрипит, и он отступает назад в ту же секунду, как заканчивает фразу, делая гораздо больший шаг назад, чем он сделал вперёд.

Я поднимаю глаза на Блейна, чтобы поймать его реакцию. Я не разочаровываюсь.

Король поворачивается, но ничего не говорит, просто поглаживает рукой своё лицо. Я слышу характерный звук, когда он это делает, лёгкая щетина покрывает его челюсть.

— Без Татумы мы бы потеряли Соула, — говорит Малир.

— А также из-за неё погиб мой брат, — тон короля грубый и резкий.

Он на секунду поворачивает голову в сторону. Я в благоговении, что он всё ещё в состоянии быть таким спокойным после известия о том, что его брат был убит. Отсутствие эмоций, которое он демонстрирует, пугает меня больше всего из того, что он делал до этого момента.

Он поворачивается к нам с отрешенным лицом.

— Я должен подумать о том, что мы будем делать с девчонкой, — говорит он.

Я снова стискиваю зубы, у меня на языке вертится колкий ответ, но я сдерживаюсь, зная, что горе Короля свежо. Всего месяц назад я почувствовала, что у меня вырезали сердце, а этот мужчина знал Кедрика гораздо дольше меня.

Он жестом указывает на нескольких стражей позади себя и тихо обращается к ним. Они подходят, и я чувствую, как группа вокруг меня колеблется.

Неповиновение его людей, несомненно, приведёт Короля в ярость, а его угроза в адрес Малира и Рона всё ещё не даёт мне покоя. Я делаю шаг вперёд и сжимаю руку Малира, затем Аднана.

— Спасибо.

Я киваю остальным, которые, к моему удивлению, кланяются один за другим.

За исключением, конечно, Блейна. Я останавливаюсь перед ним.

— Всё прошло так, как ты ожидал? — спрашиваю я, он делает шаг ко мне, ярость искажает его лицо.

Я тихо смеюсь и не сопротивляюсь, когда стражи выталкивают меня из зала.

Голос Короля звучит позади меня:

— Роско. Найди Ашона и пришли его в мои покои.

Меня ведут через дворец.

Планировка простая, в отличие от извилистых залов двух дворцов, в которых я выросла. Меня подталкивают вверх по большим ступеням к маленькой деревянной двери. Она ведёт в массивную, очень холодную комнату.

Зубы стучат от холодного воздуха. Очевидно, что на протяжении долгого времени тут никого не было. Я чувствую затхлый воздух даже моим замерзшим носом. Если это их темница, то всё не так уж плохо.

Я обхватываю себя руками и поёживаюсь. Если холод означает жизнь, я с радостью приму его. Стражи удивляют меня, когда один из них пытается разжечь огонь в зоне, встроенной в стену. После зажигания огня они выходят из комнаты, закрывая и запирая на ключ за собой дверь. Я прислушиваюсь к их удаляющимся шагам, но они остаются стоять за дверью.

Похоже, что за мной будут следить.

Я приближаюсь к огню с протянутыми руками. Я в замешательстве склоняю голову ближе. Где же дрова? Вместо дров — куча маленьких круглых бусинок, которые каким-то образом поддерживают огонь. Кедрик никогда не упоминал об этом. Я опускаюсь на колени, приближаясь так близко, как можно.

Я остаюсь у пленительного огня, пока не согреваюсь, а мои веки не становятся тяжёлыми. Я смотрю на кровать, которая, должно быть, в два раза больше моей кровати в Осолисе. Портьеры вокруг кровати отдёрнуты и привязаны к четырём большим каменным столбам в каждом углу кровати. На кровать навалена груда пушистых одеял, похожих на мою шубу.

Я с тоской думаю о ванне, пока иду усталыми шагами к кровати и заворачиваюсь в меха. Однако я думаю, что стражи скорее посмеются над этой просьбой, чем выполнят её. Я ложусь в мягкую постель, вспомнив, что не спала в кровати уже много недель.

Я рассчитываю провести ночь в напряжении и ожидании нападения, но у моей усталости другие планы. Я засыпаю, как только касаюсь головой подушки.

ГЛАВА 17

На следующий день я с трудом продираю глаза. Только на десятый раз мне удаётся сохранить их открытыми. Я сажусь, пытаясь стряхнуть воспоминания о глубоком сне. В нём не было кошмаров об убийстве Кедрика. Должно быть, это был лучший сон в моей жизни.

Я оглядываю комнату размытым взглядом и моргаю при виде небольшой кучи одежды на длинном сиденье в конце кровати.

— Упс, — говорю я пустой комнате.

Аквин заставил бы меня тренироваться весь день, если бы узнал, что кто-то подкрался ко мне.

Огонь всё ещё горит и в комнате комфортная температура, хотя камни под моими босыми ногами всё ещё холодные. Завернувшись в мех, я подхожу к окну, чтобы определить время. Стена клубящегося белого снега — вот ответ на мой вопрос. Я ничего не вижу.

Вернувшись к кровати, я поднимаю одежду и примеряю её к себе. Она, наверное, детская, потому что плотно прилегает к телу. В куче также имеются штаны и ботинки.

На столике около двери находится чаша с водой и ткань, очень похожие на то, что мы используем в Осолисе. Похоже, моё желание принять ванну сегодня останется неудовлетворенным, но чистая одежда, это больше, чем я ожидала. Мне интересно, как часто Брумы моются. Если бы я верила придворным слухам в Осолисе, я бы никогда не подумала. Во время нашего восхождения делегаты, определённо, не выглядели обеспокоенными отсутствием чистоты. Хотя, в их защиту, там не было ничего, чем можно было бы помыться. Мы все были покрыты грязью. Мытьё в чаше не даёт и близко того ощущения чистоты, которое даёт погружение в воду. Тем не менее, мне удаётся снять пару слоёв грязи и помыть своё сломанное запястье. Мне придётся попросить кого-нибудь снова наложить шину. Когда я заканчиваю, вода становится чёрного цвета.

После этого я более оптимистично настроена в отношении моей ситуации, но этот оптимизм постепенно проходит, когда в течение всего дня никто не приходит за мной. Время от времени ворчат охранники, и кто-то дважды просовывает еду под дверь. Они же не заперли меня здесь навечно, не так ли?

Чтобы занять время, я оглядываю комнату, в поисках выхода отсюда. Я могу придумать только два пути побега. И при моих травмах ни один не эффективен. Я прокручиваю различные сценарии того, что Король может спросить, и, что я хотела бы сказать. Затем, рискуя потерять рассудок, я роюсь в своём мешке. Я качаю головой, глядя на свои бесполезные мантии, вероятно, они могут мне понадобиться, если мне удастся сбежать после расправы над убийцей Кедрика. Я достаю из кармана своей мантии оперение стрелы, смотрю на него, вспоминая, зачем я здесь. Я заталкиваю его в боковой карман моих новых ботинок. Несмотря на то, что я находилась в доме Кедрика, я никогда не чувствовала себя более далекой от его воспоминаний.

Дверной засов с лязгом отодвигается. Я подпрыгиваю, выпрямляюсь и поднимаю руку вверх. В дверном проёме стоит стражник. В ножны на его боку вложен меч, а в правой руке он держит копьё.

— Король хочет видеть вас в зале собраний, — говорит он.

Выходя из комнаты, я почти взволнована.

Факелы горят с прошлой ночи, и я вижу, что на этой лестнице нет других комнат. Стражники направляют меня вниз по лестнице и обратно в главный коридор. Я впервые по-настоящему вижу дворец и его обитателей.

Брумы выстроились вдоль стен и глядят на меня с нескрываемой враждебностью. Кажется, что они не делают в коридоре ничего определенного, просто ждут, когда я пройду мимо, чтобы показать насколько им не нравится присутствие среди них похожей на ребёнка Солати. Я гадаю, было ли так с делегатами, когда они впервые прибыли на Осолис. Странное чувство, знать, что тебя не любят просто за то, что ты рождена в другом мире.

Один Брума зашёл так далеко, что плюёт на мои ботинки. Я морщу нос от отвращения, но внешне я никак не реагирую на его действие.

Все Брумы высокие. Здесь я могу отличить женщин и мужчин. Все женщины носят волосы, распущенными по спине. Здесь нет никаких модных причесок. Брюки и туники, которые носят мужчины и женщины, лучшего качества, чем у жителей деревни, мимо которой мы проезжали по дороге сюда, чего и следовало ожидать от людей, приближенных к Королю. Здесь встречается мех, кожа и та самая ткань с меховой подкладкой, которую я ношу, и названия которой не знаю.

Женская одежда более облегающая, чем мужская, а вырез их туник ниже. Некоторые чрезвычайно ниже. Одна женщина носит брюки со шнуровкой по бокам, но она позволила коже показаться с каждой стороны. Однако у всех них есть одна общая черта. Их взгляды. Я ни на секунду не чувствую себя желанной гостьей, но я помню свою клятву не показывать слабость и держу голову высоко поднятой. Стражник распахивает передо мной дверь, и я вхожу в зал собраний.

Я смотрю через зал и в шоке замираю.

Кедрик находится в комнате.

Толчок в спину заставляет меня двигаться вперёд. Моё сердце падает, когда я вижу, что эта версия Кедрика слишком молода. Я качаю головой. Должно быть, это Ашон. Он выглядит почти так же, как Кедрик. У него такие же светло-каштановые волосы и голубые глаза, такое же умное лицо и, если бы ситуация была иной, я представляю, его улыбка была бы такой же.

Я смотрю на младшего брата Кедрика, моё сердце разбивается вдребезги. Он тоже уставился на меня, но с другим выражением. Я узнаю его гнев. Такая же ярость кипит в глубине моего тела. Он делает шаг ко мне, но Король хватает его за руку и тихо говорит с ним. Младший брат отвечает, бурно жестикулируя, а после ответа Джована встаёт и стремительно выходит из зала.

Никто не комментирует его уход. Лицо Короля Джована не меняется.

Воздух тут холоднее, чем в моей комнате. Присутствующие Брумы чувствуют себя комфортно, большинство из них одеты в туники с короткими рукавами. Я пожимаю плечами и проклинаю себя, что забыла шубу.

Комната каменная, как и остальной дворец Гласиума. Огромный стол, также выполненный из камня, опоясывает большую часть комнаты.

В центре этого каменного кольца пустует один стул.

Я оглядываюсь на Брум, сидящих вокруг внешней части стола. Мои делегаты уже тут. Все они выглядят измученными. Я предполагаю, что они были на встречах всё время с момента нашего прибытия. Я с завистью подмечаю, что их волосы вымыты, а лица очищены от грязи.

Стражник, стоящий за мной, толкает меня к центру, в сторону свободного места. Я сжимаю челюсть от его рукоприкладства и решаю вести себя вызывающе, останавливаясь, когда мы доходим до зоны, где сидит большинство делегатов.

— Надеюсь, воссоединение с вашими семьями прошло хорошо, — говорю я.

Стражник снова толкает меня в спину.

Большинство из них просто улыбаются и кивают мне в ответ, бросая косые взгляды на Короля. Санджей, конечно, заходит дальше.

— У меня было несколько воссоединений с Фионой, — говорит он с усмешкой, откинувшись на спинку стула и заложив руки за голову.

Рон фыркает, а несколько других делегатов сдерживают смех. Стражник толкает с большей силой. Я поворачиваюсь и смотрю на него. Он смотрит в ответ. Делегаты за моей спиной продолжают шутить.

— После года, проведённого без женщины, потребуется не одно воссоединение, чтобы щедро вознаградить её ожидания, — говорит Роман с другой стороны кольца.

— Я так понимаю, что бедная Жаклин не была удовлетворена в первый раз, — возвращает Санджей.

Несколько Брум смеется. Я задаюсь вопросом, насколько уместна эта тема в данной ситуации, но, похоже, никого это не беспокоит.

Стражник грубо толкает меня. Я спотыкаюсь и хватаюсь за всё ещё не сросшееся запястье. Позади меня начинается сердитый ропот, и я слышу, как несколько делегатов отодвигают свои стулья. Но моё терпение на исходе. Я поворачиваюсь и указываю пальцем на лицо стражника.

— Ещё раз толкнешь меня, и у нас с тобой возникнут проблемы, — говорю я мрачным голосом.

Моя угроза не приносит ни малейшего удовлетворения, но во время моего утреннего пребывания в изоляции я решила, что лучше продолжать держать свою способность сражаться при себе. Вряд ли мне пойдёт на пользу, если я проявлю мастерство, которое было бы необходимо для убийства Кедрика. По иронии судьбы, стрельба из лука была единственной вещью, которой я не могла заниматься с вуалью. Но им не нужно было знать, как слабо моё зрение.

Большая часть зала фыркает, смеясь над моими словами и над тем, как «ребёнок» противостоит здоровенному стражнику. Сам стражник смеётся до тех пор, пока Малир не отдаёт ему приказ. Он отступает назад, его смех смолкает, оставив меня в покое прогуливаться к месту приговора.

Я игнорирую всё ещё раздающийся смех мужчин в зале. Мой взгляд поднимается и встречается с взглядом Короля. Моя вспыльчивость просто взяла верх. Я надеюсь, что этот выпад был воспринят как сила, а не как злой нрав. Взгляд Короля яростен, но, что удивительно, он направлен не на меня, а на стража позади меня. Я слышу, как стражник ёрзает под его пристальным вниманием. Король поднимает свой взгляд на меня, и стражник издаёт негромкий скрипящий звук.

— Это совещание было собрано, чтобы выслушать рассказ Татумы о том, что постигло Принца Кедрика, а затем решить её судьбу соответствующим образом, — постановляет Король, совершенно не повышая голоса, хотя зал огромен.

— Я детально побеседовал со всеми делегатами, и их рассказы были… интересными.

Тогда я поняла, что Король Джован, которого я видела прошлой ночью, был неуправляемым. Отстранённый интерес, который он сейчас излучает, пугает, и я не упустила тонко завуалированную угрозу в его словах. Он без колебаний убьёт меня, если я не буду сотрудничать.

— Почему мой брат был с тобой той ночью? — начинает он, его глаза направлены на мои руки, лежащие на коленях.

Он не может видеть моё лицо, поэтому ищет другие знаки.

Я сглатываю и перевожу взгляд на него, его глаза слишком напряжены.

Должна ли я сказать ему правду? У меня такое чувство, что ложь закончится тем, что мне сломают больше костей. Кедрик всегда высоко отзывался о своём брате. Думаю, что он хотел бы, чтобы я сказала ему, чтобы успокоить его в его горе. Я вижу это сейчас, хотя за неделю до этого не могла бы. И кто знает, какую информацию я смогу почерпнуть из этой встречи, отдав часть своей собственной.

Несколько человек переминаются с ноги на ногу, когда я не тороплюсь с ответом.

Я выбираю правду.

— Мы с Кедриком несколько раз встречались по ночам на протяжении его пребывания в Осолисе. Именно в этот раз мы виделись, потому что на следующий день он должен был уехать. Мы хотели побыть наедине, — говорю я.

Многие из собравшихся Брумы бормочут, некоторые с отвращением отступают назад.

Несколько секунд я гадаю, что было не так в моих словах, но когда я вспоминаю, мои брови расправляются. Я всё время забываю, как рассматриваются отношения между нашими расами. Все сомнения, которые я поначалу испытывала по этому поводу, исчезли почти год назад.

Король выглядит немного удивлённым моим ответом, хотя ему сообщили о наших отношениях вчера вечером.

— Было ли в той ночи что-то отличное от других? — спрашивает он, слегка наклоняясь вперёд, ожидая моего ответа, проводя большим пальцем по губам.

Я ни в коем случае не скажу ему, что мы планировали снять мою вуаль.

— Мы встретились в лесу, а не на лугу.

— Почему? — спрашивает светловолосый мужчина слева от меня.

Мне не нравятся его водянистые голубые глаза.

— Мы не хотели быть пойманными. Лес более уединённый, чем луг.

Несколько мужчин фыркают в ответ на это. Я опускаю взгляд, понимая, что они подумали, чем мы с Кедриком занимались. Я сжимаю руку в кулак. За моей спиной раздаётся рычание делегатов, и остальные замолкают.

— Что было дальше? — спрашивает Король, его рука движется в отрывистом жесте.

Кедрик делал точно также.

Я прокручивала в голове то, что произошло дальше, сотни раз, и мне не нужно думать, прежде чем ответить:

— Я стояла лицом к Кедрику, — я сглатываю, когда все наклоняются ближе. — Он смотрел на меня, но, должно быть, увидел или услышал что-то в лесу позади меня, потому что он посмотрел поверх моей головы. Я видела, как его лицо изменилось в момент, когда он, видимо, понял, что там был лучник.

Я снова тяжело сглатываю, потратив несколько мгновений на то, чтобы собраться с мыслями. Я сосредотачиваюсь на боли в запястье. На стреле в моём ботинке. Будучи запертой в своей комнате, я размышляла о том, стоит ли мне поделиться следующей информацией с Королем. Но не признать самоотверженный поступок Кедрика это слишком трусливо. Я делаю глубокий вдох.

— Лучник был позади меня. Кедрик оттолкнул меня в сторону. Когда я подняла голову, стрела поразила его здесь, — я подношу дрожащую руку к месту, куда его ранили. — Ровно то место, где находилась моя голова. Если бы он не оттолкнул меня, стрела прошла бы через мою голову, — говорю я чёрствым тоном.

Король как будто собирается встать, но останавливается.

Несколько человек в комнате задыхаются от моих слов. Остальные не понимают смысла того, что я сейчас сказала.

— Полагаю, настоящей целью была я, — говорю я, чувство вины капает с каждого слова.

Теперь каждый в зале знает, что это была моя вина. Не в первый раз я желала, чтобы стрела достигла намеченной цели.

Мои слова опустошают зал. Никто не говорит, никто не двигается. Всем требуется пауза, чтобы переварить услышанное. Я была окружена плотным кольцом, и от этого у меня начинает сдавливать грудь. Я делаю частые вдохи.

— После того, как его ранили? — спрашивает Король, в его голосе злость.

Это та часть, которую я пересказываю с ужасом. Я зажмуриваю глаза и быстро говорю:

— Я помогла ему опуститься на землю. Я слышала удаляющиеся шаги. Должно быть, это был убийца, но я и не подумала пускаться в погоню. И я не знаю, почему он убежал. Я была так сосредоточена на Кедрике, что не соображала ясно. В конце концов, я запомнила только шаги.

Я делаю судорожный вдох, который сбивается на растущем коме в горле. Когда мой голос звучит, он хриплый.

— Я не знала, как помочь ему, мы были слишком далеко от дворца. Сомневаюсь, что он мог быть… — мой голос затихает на слове «спасён».

Я прочищаю горло и пробую снова.

— Я держала его руку пока…

Я не могу вынести это. Я встаю и шагаю отрывистыми шагами, сосредоточившись на ощущении удара ботинка о камень, пульсации в запястье. Я хватаюсь за ярость, которая, как я знаю, скрывается в ожидании. Она поднимается по моему зову и сдерживает слёзы, грозящие вот-вот пролиться. Я возвращаюсь на своё место, вновь обретая свой безжизненный голос.

— Прошло много часов, прежде чем Малир и Рон нашли нас.

Снова тишина. На долгое время. Пока Король, наконец, не прерывает её.

— Он сказал что-нибудь? Перед смертью? — его голос груб.

Одна слезинка сбегает от моей ярости и стекает по краю носа. Я киваю, но не могу говорить.

— Что? — спрашивает он, снова наклоняясь вперёд.

— Он сказал, — я стараюсь, но не могу выговорить слова. Я пробую ещё раз. — Он сказал: «Не плачь».

Слёзы льются по моему лицу, я отворачиваю голову в сторону, не в силах выполнить последнее желание Кедрика. Они стекают под вуалью на переднюю часть моей туники. Король машет человеку, который сидит рядом с ним, старому мужчине интеллигентного вида.

— Были ли ранее какие-то признаки того, что вы находились в опасности? — спрашивает мужчина глубоким голосом, который мне сразу же понравился.

Я начинаю говорить «Нет», но останавливаюсь, когда скрытые воспоминания всплывают на поверхность. Нахмурившись сквозь слёзы, я отвечаю:

— Несколькими днями ранее в лесу был слышен треск. Но я решила, что это упавшая ветка.

Я пытаюсь вспомнить место, в котором мы находились в тот день. Воспоминания слишком сильно поблекли, чтобы я была уверена. Я качаю головой.

— Я не знаю, был ли это лучник или нет.

Мужчина с седыми волосами кивает.

— Есть ли кто-то в Осолисе, кто мог стоять за намерением убить вас?

Я не отвечаю, время правды закончилось. Теперь мне нужно спасти свою шкуру.

Блейн спас меня одновременно ото лжи и проклятия.

— Её мать. Вы знаете, что я особенно хорошо воспринимаю отношения, Король Джован. Татум ненавидит её, — говорит он своим гнусавым голосом.

Я сжимаю зубы и кулаки от слов Блейна. Это лишает меня шанса убедить их оставить меня в живых, чтобы, в конечном счёте, они могли вернуть меня обратно в Осолис.

Все взгляды направлены на меня, в ожидании отрицания.

— Среди прочих, да, — говорю я ровным тоном.

— Ты веришь, что твоя мать могла бы убить тебя? — в итоге говорит Король.

Он смотрит на меня так, будто из моего лица проросло дерево. Вероятно, гадая, что со мной не так, если даже моя мать меня ненавидит.

— Татум — долбаная сука, — говорит Санджей.

Я ахаю от его выражений.

— Санджей, — назидательно говорю я, поворачиваясь и смотря на него.

— Ты знаешь, это правда, — оправдывается он.

— Ну… — я сдерживаю внезапный приступ смеха. — Тебе всё равно не стоит так выражаться.

В ответ он просто вскидывает брови.

— Сколько тебе лет, дитя, — снова говорит старик.

Я поворачиваюсь обратно.

— Я не дитя. Я пережила пять перемен и пять ротаций. Нет, теперь уже шесть перемен.

Мой день рождения наступил в какой-то момент в Оскале.

— Восемнадцать, — переводит Малир.

— Да, — говорю я.

Мои плечи подаются вперёд. Кажется, что мы провели тут часы. Этот разговор о Кедрике эмоционально выматывает, и я хочу, чтобы он закончился. Я не понимаю, какое отношение имеет мой возраст к решению вопроса о том, жить мне или умереть.

Король молчит, осматривая зал, не интересуясь нашей текущей темой. Интересно, о чём он думает.

— Я хотел бы получить от делегатов объяснение, почему Татума была взята в заложники, — говорит он.

Я вижу, как Блейн напрягается слева от меня, и я улыбаюсь злой ухмылкой, зная, что лучше его не жалеть.

— Я думал, что ц-целью был Принц, мой Король, — Блейн заикается.

Я закатываю глаза.

— Я думал, что в интересах Гласиума будет обладать рычагом давления на Осолис, на случай войны.

Я не могу упрекнуть его за это. Я могла бы сделать то же самое, в такой же ситуации.

— Ты не думал, что забрав её, вы обеспечите реакцию со стороны Осолиса? Учитывая, что вы были направлены на мирную миссию, я бы надеялся, чтобы эта мысль приходила тебе в голову, — Король говорит опасно мягким голосом, который я слышала прошлой ночью.

Во мне разгорается надежда.

— Да, мой Король, приходила. Но, поскольку её мать ненавидит её, я подумал, что это вряд ли перерастёт во что-то большее, — отвечает Блейн.

Ай.

— Даже если Татум ненавидит её, я уверен, что есть другие люди, которые будут настаивать на её возвращении. Возможно, другие члены семьи.

Вмешивается Малир:

— Её брат Оландон. И её очень любит народ Осолиса.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Меня?

— Гнев людей — хуже гнева правителя, — говорит Король.

Я снова слышу угрозу, замаскированную в его задумчивом тоне. Я могу сказать, что Блейн тоже её слышит, по тому, как он бледнеет и начинает лепетать.

— Я думал, её можно использовать в качестве выкупа.

Король встаёт, кулаками упираясь в стол.

— Будет ли мать, которая ненавидит её, платить за её возвращение?

— Мы можем пытками получить от неё информацию об их армиях и снабжении, — рассуждает Блейн.

Мои спутники, а также некоторые из окружения Короля возмущенно ропщут. Король поднимает руку. Все умолкают, а он начинает говорить:

— Цель создания делегации — поддержание мира с Осолисом и укрепление отношений между нашими мирами. В это очень верил мой брат, — он встаёт. — Вы все присутствовали во время подготовки к Осолису и часто слышали его страстные речи на эту тему, не так ли?

Я аплодирую инстинкту самосохранения Блейна, когда он не отвечает. Король начинает медленно прогуливаться вокруг внешней стороны стола по направлению к нему.

— Поэтому я удивлён, что ты случайно забыл об этом после его смерти, — непринужденно говорит он, продолжая идти. — Ты не только поставил под угрозу непрочный мир между нашими мирами, но и проявил неуважение к памяти моего брата своим необдуманным решением.

Король почти завершает круг. Он останавливается позади Блейна, который заметно дрожит.

— В довершении ко всему, ты проявил неуважение к нему, убедив остальных захватить кого-то, кого, судя по всему, он… любил. С твоим даром замечать отношения, как ты упоминал ранее, я бы подумал, что вряд ли ты упустил его растущие отношения с Татумой.

Теперь Король стоит прямо за Блейном. Дрожь Блейна переросла в конвульсию.

— Ты вдруг притих, — говорит Король.

Блейн издает писк в ответ.

— Я так не думал.

Он берёт Блейна за шею и толкает его к закрытой двери. Блейн врезается в дерево и отскакивает на пол. Я задыхаюсь от силы Короля. Он бросил его так, как я бы бросила яблоко.

— Ты проведёшь год в шестом секторе. Я не хочу слышать о тебе или видеть тебя до тех пор, пока ассамблея не окажется во втором секторе. Твоя семья останется здесь.

Король идёт по кругу назад и садится на своё место. Блейн поднимается на ноги и рывком распахивает дверь. Его последний взгляд обращён ко мне, и я слегка вздрагиваю от ненависти, которую вижу в нём. Ещё один враг. Дверь захлопывается.

— Что касается остальных делегатов, мне противно, что вас так легко удалось убедить. Тем не менее, кажется, что большинство из вас осознало свою ошибку во время путешествия, и за это я милосерден. Теперь оставьте нас, — говорит Король.

Я наполовину встаю вместе с ними, неуверенная, включал ли этот приказ меня.

— Садись, — говорит он.

Я прищуриваю глаза от его приказа, но выполняю его. Медленно.

Он молчит, пока делегаты с пристыженными лицами не уходят.

Я смотрю на лицо Короля. Его губы сжаты в маленькой усмешке.

— Ты завоевала сердца большинства этих мужчин.

В следующее мгновение усмешка пропадает. Он наклоняется вперёд.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что я желаю твоего присутствия, когда твой мир стал смертью моего брата. Если бы я мог поменять твою жизнь на его, я бы сделал это в десятикратном размере.

Я киваю. Я сделала бы то же самое.

— Также я считаю, что ты сказала нам не всю правду.

Я не шевелюсь, думая о древке в моем ботинке.

— Как я только что продемонстрировал Блейну, я не стану пренебрегать честью и храбростью жертвы моего брата, убивая тебя. Если всё так, как говоришь ты и другие, то Кедрик любил тебя. Ты можешь быть уверенна, что я не буду пытать или убивать тебя, если в этом не будет необходимости, — он садится назад, вытягивая левую ногу. — Если я обнаружу, что ты каким-то образом была нечестна или находишься здесь по причинам, отличным от тех, которыми они кажутся, я сам убью тебя.

Я распахиваю глаза в недоумении. Он собирается отпустить меня?

Он изучает меня, приложив руку к нижней губе.

— Эта проклятая вуаль — заноза в заднице, — говорит он.

Моё сердцебиение учащается, но паника утихает, когда он продолжает говорить:

— Ты остаёшься здесь, как гостья, пока я не решу, что с тобой делать. Ты понимаешь? — спрашивает он.

Мои глаза прищуриваются, он говорит со мной, будто я глупая.

Его губы снова скривились в усмешке, как если бы он знал, о чём я думаю.

Собрание прошло идеально. Я остаюсь и получаю время на поиски убийцы Кедрика. И я буду жить. Я быстро киваю.

Тот же стражник выпроваживает меня, правда, без тычка в плечо. Дверь практически закрылась, но я ясно слышу слова Короля:

— Отправьте двух гонцов в Осолис с вестью о том, что Татума в безопасности. Скажи гонцам, чтобы они поставили ястребов у средней пещеры.

Ястребы! Их использовали только во время военных переговоров.

Я пытаюсь вспомнить свои занятия о них, но не могу вспомнить ничего, кроме того, что они экономят время, доставляя сообщения к краю дымчатого барьера в Оскале. Вместо того чтобы ждать ответа на своё сообщение два месяца, ты получишь ответ через месяц.

Пытался ли Король Джован сохранить мир? Или объявлял войну?

ГЛАВА 18

В течение следующего месяца я узнала, что понятие «гость» в Гласиуме имеет другое значение. Брумы больше не плюют в меня, но я постоянно чувствую их враждебность. После атаки Брумы, произошедшей однажды вечером, когда я направлялась в свою комнату, мне был предоставлен второй стражник. Жизнь здесь очень отличается от моей прежней жизни, где у меня никогда не было никакой стражи. Только люди, которые следили за мной.

Один из моих делегатов всегда забирал меня к трапезе. Придворные реже пытались подставить мне подножку или толкнуть меня, когда они находились рядом со мной. Я пытаюсь напомнить себе, об отношении Солати к Брумам, когда моё терпение на исходе, и я хочу ударить Бруму прямо между глаз.

Моя рука теперь желтого цвета и гораздо менее опухшая, её фиксирует новая шина, которую сделал для меня Аднан. Неделю назад я была счастлива избавиться от перевязки.

Не все Брумы были такими. Я познакомилась с женами некоторых делегатов. Фиона, жена Санджея, была добра. Это она оставляла свежую одежду в моей комнате, а Садра, жена Малира, напоминала меня матрону из приюта.

Обеденный зал также был идеальным местом, чтобы наблюдать за Королем. Он только что получил первое сообщение от прилетевшего ястреба, о содержании которого я могла только гадать. Ястреб был прекрасен: снежно-белый с самыми большими крыльями, которые я когда-либо видела. Когда он взлетел, я почувствовал их мощь со своего места. Полагаю, ему требовались сильные крылья, чтобы летать через этот снег и дождь. Аднан объяснил, что у них есть дополнительное веко, которое защищает их глаза, но при этом позволяет им видеть. Ястреб поднялся к потолку и исчез через какой-то выход, не видимый из-за нашего стола.

Поза Короля стала жесткой, что я восприняла как не хороший знак. Однако я почувствовала облегчение, когда не получила известия о том, что должна вернуться домой. Пока что у меня не было никакого прогресса в поисках убийцы. Мне нужно было больше времени.

Я открываю тяжелую дверь на входе в замок. Мне разрешили свободно перемещаться по замку, хотя и запретили выходить за ворота.

Я спускаюсь по массивным ступеням во двор, кутаясь, чтобы согреться, но убеждаюсь, что держусь одной рукой за стену, как велел мне Малир, чтобы не потеряться в метели. Белый порошок потревоженного снега летает вокруг нас, проникая даже в густой мех моей шубы. Я никогда не привыкну к здешнему холоду. Большую часть времени я чувствую себя так, будто мои кости заморожены. Я выхожу наружу ради одного. Увидеть псов Рона.

Когда Рон не уезжает по делам Короля на упряжке, собак держат здесь или в псарнях. Когда я приближаюсь, раздаётся скулящий шум. Я нагибаюсь к Лео и хихикаю, когда он поднимает одно ухо и наклоняет голову на бок. Я протягиваю к нему здоровую руку. Он нюхает руку и затем облизывает её. Я чешу его за ухом, как научил меня Рон, и смеюсь, когда пёс двигает головой из стороны в сторону, получая достаточно внимания.

Неожиданно рядом со мной приседает Рон, и я вздрагиваю. Я не услышала его приближения за воем ветра. Он почёсывает грудь Лео, не говоря ни слова.

— Ты сегодня куда-нибудь поедешь на упряжке? — спрашиваю я, повышая голос, чтобы перекричать воющий ветер.

— Нет, слишком опасно, — говорит он. — До королевского тура осталось совсем немного.

Я выяснила, что собаки — единственная тема, по поводу которой Рон может дать не односложные ответы. Он проводит большую часть своего времени на упряжке, перевозя важных людей или передавая различные сообщения. Полагаю, это должна быть довольно одинокая работа.

Рон отличался от остальных.

Я всегда подмечала это, но это стало более заметно с тех пор, как мы прибыли в Гласиум. Если, когда я шла по замку с кем-то из делегатов, Брумы лишь слегка ослабляли свои издевательства, а вот когда я была с Роном, никто даже не пытался поддеть меня. Интересно, что он сделал, чтобы заслужить такое боязливое уважение.

Я следую за ним назад в замок, продолжая держать руку на стене. Рон идёт со мной к огромному залу, где проходят трапезы Брум. Как обычно, все оборачиваются, чтобы поглазеть на моё появление, но, как и ожидалось, никто не осмеливается прикоснуться ко мне, когда он возвышается рядом.

Я обнаружила сходство и отличие в здешней ассамблее. Как и на Осолисе, здесь едят те, кто занимает высокое положение: министры, советники, важные купцы, и те, кто как-то связан с этими людьми. Хотя в отличие от Осолиса, эти люди не жили в замке, и единственные Брумы, кто, казалось, остаётся здесь, это высокопоставленные путешественники, некоторые из королевских советников, Рон и стражники в казармах. Единственной загадкой оставалось большое количество женщин, которые, казалось, оставались где-то в замке, хотя они постоянно менялись. Иногда я замечала похожие лица, только чтобы другое лицо вышло на следующий день из той же комнаты.

Рон продолжает идти, и мы останавливаемся у столика, ближайшего к возвышающемуся трону, за которым сидят Малир, Санджей и Аднан. Король слушает чей-то разговор, идущий по левую сторону от него. Его взгляд на мгновение перемещается на меня. После встречи в зале заседаний я больше не общалась с Королем. Я надеюсь, что так будет и впредь.

— Доброе утро, — приветствует Малир, сдвигаясь в сторону, чтобы я могла сесть рядом с ним.

— Всем доброе утро, — говорю я и перекидываюсь парой фраз с Фионой, прежде чем подхожу к столу с едой.

Стол с едой тянется вдоль одной стены и завален всевозможными диковинными яствами. Это ещё одно отличие от двора Осолиса. Здесь еда общая, тебе её не подают. Я всё ещё не знала, что представляли собой большинство блюд. Роман указал мне на фрукт, который он назвал грушей, говоря, что он будет довольно похож на яблоко. Я и не подозревала, что мои привычки в еде были настолько заметны.

Я только успела схватить грушу со скрипучего стола, как меня толкнуло в бок огромное тело. Потеряв опору под ногами и грушу, я падаю, и в падении поворачиваюсь так, чтобы защитить левую руку, но тыльной частью плеча ударяюсь о пол. Я перекатываюсь и, вскочив на ноги, занимаю в оборонительную позу. Держаться в тени оправданно, но я буду защищаться.

Я оглядываюсь на крупного мужчину и морщу нос, когда его запах достигает меня. В основном, я считаю стереотипы о Брумах необоснованными, но этот мужчина идеально им соответствует.

— Шевелись, шлюха Солати, — рычит он.

Мне не хватает времени, чтобы ответить, прежде чем массивная рука обхватывает его горло.

— Габель, — говорит Король обыденным тоном. — Почему ты пристаёшь к моей гостье?

К несчастью Габеля, он принимает это за искренний вопрос.

— Она убила Принца Кедрика, — Габель задыхается, когда Король сжимает руку немного сильнее.

Он поворачивается лицом к собравшимся, которые наблюдают за ним. Габель следует за ним, балансируя на кончиках пальцев.

— Я видел, как вы все обращались с нашей гостьей, — говорит он. — Могу я напомнить тебе, что Принцесса — женщина, и вполовину меньше тебя?

Лицо Габеля становится пунцовым. Я не смею взглянуть на ассамблею, чтобы увидеть реакцию.

— Позвольте мне прояснить вам обстоятельства смерти моего брата, — говорит он, продолжая сжимать.

— Вопреки тому, что вы все думаете, мой брат пожертвовал собой во имя спасения Татумы.

В комнате наступает тишина.

Он продолжает:

— Не насмехайтесь над его храбростью и самопожертвованием.

Король поворачивается ко мне, я заставляю себя стоять неподвижно.

— Я приношу извинения за их поведение. Если бы я был самим собой в последние недели, этот вопрос был бы улажен гораздо раньше.

Я киваю, отвлекаясь на мужчину, всё ещё находящегося в его хватке.

Лицо Габеля сейчас фиолетовое, его губы приобрели синий оттенок.

Король бросает его на пол и, не оглядываясь, возвращается к своему трону. Габель сворачивается в клубок на полу, слабо вбирая воздух в лёгкие. Несколько секунд я смотрю на него, затем перешагиваю через него и беру другую грушу.

С того дня подножки и толчки прекратились.

Я крепко сплю, что, похоже, всегда происходит в этой постели. Я с трудом выныриваю из сна, когда снаружи моей комнаты раздается громкий треск.

Я вслушиваюсь во внезапно наступившую тишину. Дверь распахивается. Я вскакиваю, пытаясь освободиться от меха, в котором запуталась. Огромная тень заполняет дверной проём, и я вижу очертания моих стражников, лежащих в куче позади неё. Тень входит в комнату и хлопком закрывает дверь.

Я судорожно вырываюсь из меха, поднося руку к своей вуали. Я колеблюсь, когда замечаю своё затруднительное положение. Из-за того, что у меня есть только один комплект одежды, я стала спать без одежды. Я предпочитаю оставаться как можно более чистой, что трудно сделать без помощи регулярных ванн.

Я иду на компромисс, обматывая мех вокруг себя, пока стою. Я буду сражаться голой, если придётся.

— Что вам нужно? Почему вы в моей комнате? — говорю я, мой голос звучит непосредственно.

Мужчина удивленно ругается.

— Дерьмо, ты не спишь.

Голос невнятный, но, тем не менее, я его узнаю.

— Что вы тут делаете, Король Джован? — спрашиваю я.

Он ведёт себя странно. Его движения неуклюжи. Во время движения к кровати он делает несколько шагов назад. Я наблюдаю, мой страх превратился в смущение. Наконец он добирается до сиденья в конце кровати и заваливается на него.

— У тебя огромная комната, — жалуется он, пыхтя, как будто бежал в гору.

— Вы только что избили своих собственных стражников, — говорю я.

Это очень странно. Я не знаю, что и думать, и стоит ли мне помочь ему.

Он закрывает глаза, на его лице появляется ухмылка.

— Ага.

Он покачивается на сиденье, а я неуверенно зависаю рядом с кроватью в мехах.

— Вы нездоровы. Вам нужна помощь? — спрашиваю я.

— Нужна ли мне помощь, — тихо повторяет он. — Думаю, нужна.

Я задумываюсь, знает ли он, что говорит вслух. Я ничего не говорю, мои глаза всё ещё привыкают к темноте.

— Расскажи мне о себе и Кедрике, — требует он ошарашенным голосом, словно только что вспомнил что-то важное.

Я моргаю от его просьбы. Поэтому он здесь?

Прошло уже несколько недель, а Король не проявлял никаких внешних признаков скорби по Кедрику, если не считать его комментария в обеденном зале ранее. Учитывая его самообладание, когда он впервые услышал новости, я не представляла его таким человеком, который может сломаться, как я.

Я подхожу к нему и склоняю голову набок. Я думаю, что Король Джован наконец-то потерял контроль над собой.

Я с тоской смотрю в сторону кровати и вздыхаю. Этот визит не будет коротким.

Король наблюдает, поворачивая голову вслед за моим движением, когда я обхожу его, чтобы положить бусины в огонь. Когда огонь разожжен, я устраиваюсь в кресле рядом с ним и аккуратно заправляю мех под ноги. С чего мне начать?

— Мы были друзьями с самого начала. В мою работу входило показать ему окрестности дворца. Мы проводили много времени вместе, больше, чем от нас требовалось. Мы сблизились, — я пожимаю плечами.

— Делая что? — кричит Король Джован.

— Вам не нужно орать, — я делаю замечание.

— Я не кричал, — он сердится, его голова запрокидывается назад и ударяется о каменную колонну позади него.

Закатив глаза, я забавляюсь этим.

— Для начала мы отправлялись на прогулки. Порой в деревню или к старому озеру, но чаще мы просто гуляли по внешнему лугу, окружающему дворец. Он говорил о Гласиуме: людях, животных, холоде. А я помогала ему понять Осолис.

Король совершенно неподвижен, восторженно внимая каждому слову. Я понимаю, что на самом деле он просто хочет услышать о своём брате и о том, что он делал незадолго до своей смерти.

— В Осолисе все очень сдержанные. Кедрик был как… глоток свежего воздуха, после того как надышишься дымом. Я быстро узнала об его честности и добром сердце, — я улыбаюсь. — Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к его смелым вопросам, но они стали одной из моих любимых вещей в нём.

Я хихикаю над одним воспоминанием и решаю поделиться им с Королем.

— Хотя иногда он доставлял мне этим неприятности. Однажды мы были в столовой, и он случайно назвал меня Линой. Я думала, что точно буду…

Мои глаза расширились от слов, которые я чуть было не произнесла. Должно быть, я всё ещё в полусне. Я тороплюсь продолжить.

— Это было очень скандально. Я уверенна, двор будет судачить об этом годами.

Я неловко пожимаю правым плечом и подтягиваю мех, когда он сползает вниз.

Улыбаясь, я вспоминаю, в какой ярости я была на Кедрика. Сейчас это кажется такой мелочью.

— В тот момент я была так зла на него. Но злиться на Кедрика за то, что он высказывает всё, что у него на уме, всё равно, что злиться на снег за то, что он холодный.

Я тихонько смеюсь и слышу, как мне вторит Король.

— Он часто говорил о вас с Ашоном, — говорю я и немного ковыряю огонь, хотя он не требует внимания.

— Что он говорил обо мне? — спрашивает Король, покидая сиденье и, спотыкаясь, направляясь ко мне, только чтобы тяжело упасть и растянуться перед огнём.

Интересно, часто ли он бывает таким и известно ли ассамблее о его расстройстве?

Я улыбаюсь, радуясь тому, что Кедрик рассказал о нём.

— Он говорил, что вы были его лучшим другом, его советником. Что в последние годы вы также стали его отцом.

Я говорю, отвернув голову, чтобы дать ему немного личного пространства, когда Король замирает при моих словах.

Огонь вспыхивает и потрескивает.

— Они сказали мне, что мой брат любил тебя. А ты любила его? — мягко спрашивает он.

— Да, — говорю я, моё сердце больно сжимается.

Это то, что мучило меня после смерти Кедрика.

— Я никогда не говорила ему, — признаюсь я.

Я обвожу рукой комнату.

— Солати — более консервативная раса, чем ваша. Мне было стыдно сказать ему об этом, — я сжимаю оба кулака, левый ещё не полностью. — Я горько сожалею об этом. Я надеюсь, он знал, что я любила его. Что я всё ещё люблю его.

— Мой брат всегда был уверен в себе с женщинами. Ему и в голову бы не пришло, что ты можешь чувствовать иначе, — говорит Король.

Я морщу лоб на его комментарий, гадая, что он имел в виду. Кедрик никогда не казался мне таким. Он был уверен в себе, но я никогда не считала его высокомерным.

— Он любил тебя, несмотря ни на что, — Король встаёт на нетвердые ноги. — Что за дурак! Влюбиться в Принцессу. Не знаю, о чём он думал.

Он, пошатываясь, подходит к кровати и с размаху бьёт кулаком по одной из каменных колонн, окружающих её. Мои глаза распахиваются от его внезапной ярости. Я встаю, схватившись за мех.

— Ты можешь быть беременна? — спрашивает он, поворачиваясь обратно.

Я задыхаюсь от его грубости.

— Это не ваше дело! — говорю я.

Король делает шаг ко мне. Я колеблюсь, неуверенная, что делать.

— Не стыдись. Мой брат никогда не стеснялся показывать свою привязанность к представительницам слабого пола.

Я снова вздыхаю. Почему он говорит такие вещи?

Я не думала, что Кедрик был с другими женщинами до меня. Но он прав, я видела достаточно откровенных прикосновений в обеденном зале, чтобы понять, что Гласиум очень отличается в этом отношении. Моё сердце замирает. Любовь, которую я испытывала к Кедрику, как-то потускнела.

Я смотрю на Короля, который немного колеблется, прежде чем возобновляет своё медленное движение ко мне.

— Почему он предупредил других не говорить о твоей вуали? — размышляет он.

Его голос стал немного ровнее, он уже не так невнятно произносит слова.

Я не отвечаю. Это слишком личное, чтобы говорить об этом.

Я смотрю в сторону двери, раздумывая, стоит ли мне сейчас уйти. Я оглядываюсь назад, и король вдруг оказывается прямо передо мной. В испуге я отпрыгиваю назад.

— Он видел твоё лицо? — спрашивает он.

У него сладкое дыхание, очень сладкое.

— Нет, — вру я, пытаясь успокоить его.

Я опускаю взгляд на одну из его рук. Обе они вместе взятые практически могли бы вместить мою голову. В лучшем случае, я смогу уклониться от него, пока он так болен. Он всё ещё был в состоянии справиться с двумя моими стражниками, и у меня не было никаких реальных шансов против него с почти зажившим запястьем и негнущимся плечом.

Я оглядываюсь вокруг в поисках пути к побегу.

— Ты в ловушке, девочка, — мурлычет Король, подходя ближе. — И ты соврала мне. Я не люблю лжецов.

— Не называйте меня…

Он бросается вперёд на середине моей реплики и хватает меня за плечи. Моё дыхание становится поверхностным и учащённым.

— Я хочу видеть то, что видел он, — рычит Король.

Моё сердце заколотилось в груди, когда я поняла его намерение. Он тащит меня к стене рядом с камином и прижимает мои плечи к стене своим предплечьем поперёк моей груди, прежде чем я успеваю моргнуть. Мои глаза расширяются. Я беззащитна. Я хватаю его предплечье обеими руками, пытаясь оттолкнуть его, царапая его. Это не тревожит его. Я пинаю его ногами, но он прижимает своё тело к моему, сдерживая мои ноги. Я запрокидываю голову назад и ударяю его под подбородок.

Он ворчит, но не ослабляет хватку. Вместо этого другой рукой он срывает с меня вуаль. Я едва успеваю зажмурить глаза. Она снята, моя вуаль снята.

Король не говорит ничего, он не издает ни звука. Единственное движение — это движение моей груди под его предплечьем и звуки моих судорожных попыток дышать сквозь страх.

Я не смею открыть глаза.

В комнате царит полная тишина, если не считать периодического потрескивания огня. Я вздрагиваю, поворачиваю голову, когда он начинает касаться моего лица. Он проводит по моим скулам и подбородку, по лбу, вниз по челюсти, не обращая внимания на мои попытки оттолкнуть его, мотая головой из стороны в сторону.

— Открой глаза, — говорит он хриплым голосом.

Я никуда не денусь, пока он меня не отпустит. Я открываю глаза и смотрю на него. Он отшатывается от меня так быстро, что я чуть не падаю.

Я пытаюсь собрать мех с пола, так как он падает на пол без упора его предплечья, удерживающего его на месте. Я встаю, не в силах встретиться с Королём взглядом после того, как он увидел мою наготу. Он абсолютно безмолвен. Я наконец-то поднимаю глаза и удивляюсь его абсолютно шокированному виду. Его глаза отрываются от моих только для того, чтобы посмотреть на вуаль в его руках. Его рот открыт.

Не знаю, как долго мы так стоим, но мои руки начинают дрожать от напряжения. Король Джован тяжело сглатывает, я замечаю, что он больше не качается. Моё лицо шокировало его, обеспокоило.

— Ты должна носить свою вуаль, — говорит он.

Я киваю, хмуря брови в замешательстве, которое быстро переходит в гнев. Почему люди продолжают говорить мне это или умирать?

Он снова бросается на меня, прижимает к стене и хватает за горло. Его глаза дикие и необузданные, как у животного.

— Не испытывай меня. Ты лишишься жизни, если я узнаю, что ты сдвинула вуаль без моего разрешения, — выплевывает он.

На секунду мне кажется, что он действительно может читать мои мысли, затем я вижу, как его глаза скользят по моему лицу, и понимаю, что забыла отфильтровать выражение своего лица. Я привыкла к вуали, скрывающей это. Должно быть, он видел мой гнев.

Его угроза отражается от меня. У меня нет сомнений, что он сделает именно так, как сказал, но моя мать так часто использовала эти слова, что они потеряли свою эффективность.

— Ты понимаешь? — он трясет меня, кричит в лицо.

Мой взгляд мечется к его глазам. Без вуали в свете огня я чётко вижу его лицо. Когда он так близко, я могу видеть каждую ресницу вокруг его глаз, которые так напоминают мне Кедрика.

Я вздыхаю.

— Я, в любом случае, не планировала снимать её, но вы всё ясно донесли.

Когда я говорю это, я смотрю прямо в его глаза.

Его взгляд скользит вниз, а затем снова поднимается к моим глазам. Он отпускает хватку и пихает вуаль в мою руку. Он не ждёт, чтобы проверить надела ли я её назад. С последним убийственным взглядом он широким шагом выходит из комнаты и исчезает, хлопнув дверью.

Я в оцепенении надеваю вуаль, пытаясь осознать, что только что произошло. Я нахожу деревянный обруч в другом конце комнаты и натягиваю его на голову. Как только я это делаю, мой гнев покидает меня, и меня наполняет полное опустошение. Три человека видели моё лицо: один из них мёртв, а двое других угрожают убить меня. Король Джован больше похож на мою мать, чем я думала.

Всё моё одиночество и душевная боль, все мои тревоги и печали обрушиваются на меня, когда я пытаюсь снова заснуть. Я не проронила больше пары слезинок с момента смерти Кедрика, но сейчас, в одинокой темноте я рыдаю, пока не проваливаюсь в измученный сон.

ГЛАВА 19

У меня не получается поднять себе настроение. Я осознаю своё уныние, но не знаю, что с этим делать. Между событиями, произошедшими с моей матерью несколько месяцев назад, и смертью Кедрика, я задаюсь вопросом, были ли слова Короля Джована переломным моментом для меня.

Мои друзья знают, что что-то не так. Я спокойно отвечаю на их расспросы о моём настроении и здоровье, но мне хотелось бы, чтобы они перестали спрашивать. Рон предлагает мне проехаться на упряжке, я отказываюсь.

Санджей ударяет кулаком по столу, и я рефлекторно подпрыгиваю.

— Скажи нам, что не так, — требует он.

Остальные смотрят на меня, язык тел говорит об ожидании.

— Ничего, Санджей, я в по… — начинаю я.

— Не говори нам снова, что ты в долбаном порядке, — говорит он, краснота ползёт по шее в знак того, что он зол. — Это не так.

Не в силах собрать достаточно энергии для спора с ним, я встаю из-за стола и выхожу из зала. Мне нужен день, чтобы заползти в нору и прийти в себя.

Мои новые стражники следуют за мной. Я гадаю, как сильно были ранены другие стражники.

Я провожу несколько дней в комнате, выходя только к трапезе, и даже тогда я не ем, я просто смотрю, не появится ли снова ястреб. Но после прошлого письма ничего не приходило, если только они не были получены где-то ещё. Отсутствие знаний, что происходит между нашими мирами, беспокоит меня до такой степени, что это становится непреодолимым.

Я сажусь на длинное сиденье в своей комнате, где не так давно сидел сам Король. Я смотрю на хвост стрелы, надеясь, что ответ внезапно появится у меня в голове. С каждым днём мне кажется, что след становится всё холоднее, ускользает из моей хватки. Помимо того, что мне удалось сузить круг делегатов и остаться в живых, я не продвинулась в поисках убийцы Кедрика. А если в следующем послании будет просьба о моём возвращении в Осолис и Король её удовлетворит? Я чувствую, что подвожу Кедрика, не чту его память, но, честно говоря, я не знаю, как выследить убийцу. И как мне сбежать, даже если я убью его? Погода становилась всё более жестокой по мере того, как мы продвигались дальше через третий сектор. Завывающий ветер был постоянным фоновым шумом. Как и в Осолисе, четвёртый сектор здесь был непригоден для жизни, хотя я удивлялась, как вообще может быть ещё холоднее, чем сейчас. В такую погоду я бы и двух шагов не смогла сделать, не заблудившись.

Стук в дверь отрывает меня от мрачных мыслей.

Я напрягаюсь, думая, что это может быть Король Джован, но дверь не распахивается, поэтому я встаю и выглядываю через щель. Снаружи стоят Фиона и Санджей.

— Ты жива, — Санджей вскидывает руки вверх, его голос эхом разносится по коридору.

— Как видишь, — отвечаю я, прищурив глаза.

Фиона пихает локтем Санджея, он бормочет:

— Ауч, — прежде, чем продолжить. — Тебя вызывают в зал собраний.

Я сглатываю. Король Джован решил, что мне нельзя доверить сохранение вуали на месте. Он всё-таки собирается меня убить? Я не могу придумать иную причину для чего ему нужно было увидеть меня. Я киваю, мои глаза широко раскрыты.

Я возвращаюсь к кровати за шубой.

Санджей и Фиона ведут меня в зал собраний. Санджей шлёпает её по попе, когда она спускается перед ним по лестнице. Она хихикает в ответ, бросая усмешку через плечо.

Это ничто по сравнению с тем, что я видела в обеденном зале. Иногда люди просто делают детей на столах. Но в таких ситуациях рядом всегда есть другие люди. Очень неловко быть единственной свидетельницей, когда они вытворяют такое.

Мы продолжаем в этом неловком ключе, пока Санджей не оглядывается на меня и не разражается смехом.

— Любовь моя, Татума не привыкла к такой ласке. Нам следует оставить это для вечера, — утихомиривает его Фиона.

Я прочищаю горло, но ничего не говорю.

Мы подходим к комнате, а Санджей всё ещё смеётся надо мной.

Входя в комнату, я оборачиваюсь и огрызаюсь:

— Прекрати. Меня не волнует, что ты трогаешь попу своей жены.

Я поворачиваюсь лицом к комнате.

— Сюрприз!

Комната наполнена людьми, и все они начинают кричать. Я вскидываю руки, желая защитить лицо, и отпрыгиваю назад от натиска шума.

Позади меня Санджей завывает от смеха.

В полном шоке я оглядываю комнату.

Здесь собрались все делегаты со своими женами и детьми. Они все смеются над моим испугом, будто это шутка. Мой взгляд скользит по оставшейся части комнаты. Каменный стол в форме кольца завален едой, а на стулья наброшен яркий материал.

— Почему вы так себя ведете со мной? Что это? — спрашиваю я, шагая вглубь комнаты, сердце всё ещё колотится в груди.

— Это вечеринка-сюрприз в честь дня рождения, — говорит Малир.

Я хмурюсь.

— Но сегодня не день моего рождения. Он только в конце первой перемены.

— Мы знаем, — говорит Аднан, скрещивая руки на груди. — Ты забыла упомянуть об этом на Подъёме.

Я озадачена положением его плеч.

Я пытаюсь понять.

— Ты… сердишься, что я не сказала тебе? — спрашиваю я.

Я смотрю на других делегатов и вижу, что все они повторяют неодобрительную позу Аднана, а некоторые из их жен качают головой.

Я отступаю назад, осмысливая их реакцию. Что Кедрик говорил о днях рождениях? Я помню только его комментарий, когда он отметил, что пропустит мой день рождения, и как он беспричинно расстроился по этому поводу.

— Дни рождения тут очень важны, — говорит Соул, даже его голос слегка приглушён в знак неодобрения.

Во мне бурлит смех. Я стала любить Соула намного больше, когда Блейна не стало рядом. Он более прямолинеен и уверен в себе. Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать смеху вырваться наружу. Я не хочу их обидеть, но это крайне странная ситуация.

— Прошу простить меня за эту грубую оплошность. Надеюсь, коль уж я была пленницей и чуть не оторвала себе запястье, вы сможете понять эту досадную ошибку.

Жены торжественно кивают головами и бормочут слова прощения, а делегаты, которые провели время на Осолисе, не скрывают своего неодобрения. Они знают, что я смеюсь над ними. А какой Солати не стал бы? Большие и грубые Брумы любят хорошенько отпраздновать дни рождения? Мне было бы легче представить, что Оландон работает в приюте.

Я смотрю на мужчин, они отводят взгляды. Аднан посылает мне маленькую улыбку, которая не достигает его глаз. Мои плечи слегка трясутся от подавляемого смеха. Они станут только злее, если я буду хохотать над ними. Я кладу руку на грудь.

— Мне жаль. Правда, — приглушённым голосом я выдавливаю из себя.

Хотя они всё ещё подозрительны, кажется, мой ответ немного их успокаивает. Я пытаюсь взять себя в руки, когда Жаклин, жена Романа, выходит вперёд.

— Хватит дуться. Она извинилась, и я уверенна, что она больше так не поступит, — мне же она говорит: — Здесь в холоде мало чем можно заняться. Дни рождения, как и другие события, очень ценятся.

— День рождения хорошо разбавил бы монотонность Подъёма, — бормочет Роман, затем вздрагивает от того, что Жаклин ударяет его по затылку.

— Итак. Вы пугаете людей на их день рождения? — спрашиваю я.

Для меня это совершенно чуждое представление, даже смешное, но я пока оставляю суждения. Я понимаю, почему они хотят отдохнуть от однообразия погоды.

— Это больше похоже на восторг, — говорит она. — Я так понимаю, Солати не празднуют дни рождения?

Я качаю головой.

— Только восемнадцатилетие и день перемены, когда семья и друзья чтят память ушедших.

Жаклин кивает, но думаю, я потеряла её. Она выглядит как Очаве, когда я объясняла ему ротации Осолиса. Фиона присоединяется к нам и слышит последнюю часть. Её глаза расширяются от неверия.

— Спасибо вам за это, — я обвожу рукой комнату и сдерживаю очередной смешок. — Вам не стоило так беспокоиться. Мой день рождения был довольно давно.

— Я и другие женщины были заняты всё утро, — говорит Фиона, шагая в центр каменного круга.

Она жестом указывает на группу женщин, которые стоят в комнате и заняты собой.

Я перемещаюсь по комнате, пока происходит знакомство, не зная, что сделать, чтобы помочь другим женщинам. Я особенно нравлюсь маленькому сыну Томи, он ходит за мной по комнате и сидит у меня на коленях, когда я останавливаюсь отдохнуть.

— Время подарков, Татума, — говорит Санджей, его голос становится высоким от волнения.

Я смеюсь и думаю о том, как полюбила этих людей. Я не думала о них, как о моих похитителях с тех пор, как мы впервые шагнули на землю Гласиума. Каким-то образом, несмотря на то, что раньше я никогда не умела заводить друзей, именно ими они и стали. Это кажется глупым, что они всё ещё обращались ко мне так формально.

— Вы должны перестать звать меня Татумой, — произношу я, слегка поморщившись, когда делегаты затихают и поворачиваются ко мне.

Жены и дети смотрят на них с растерянностью, не понимая важности этого.

— Теперь вы можете звать меня Олиной, — я киваю их, а они один за другим кланяются мне, согласно обычаю Солати.

— Большая честь для нас, Олина. Спасибо.

Малир быстро объясняет важность этого остальным.

Соул и Томи выходят вперёд с кучей ярких свертков.

— Что это такое? — спрашиваю я.

— Дары! — визжит с моей стороны Камерон, друг Томи.

— Подарки, — ворчит Рон.

Я вздыхаю.

— Подарки. Кедрик говорил об этом. Это всё для меня? — спрашиваю я, оглядывая комнату.

В ответ получаю смех и улыбки.

— Тебе нужно снять бумагу, — подсказывает Аднан.

Санджей хихикает.

Я закатываю глаза.

— Да, это я знаю.

Я снимаю яркий материал с первой коробки, внутри оказывается новый комплект одежды. Это женская одежда, выполненная в детском размере. Вырез низкий, я немного беспокоюсь о том, как много груди будет видно, но я восхищаюсь качеством и ощущением от материала. Он мягкий и обшит мехом, я знаю, что в этой одежде будет тепло.

— Она прекрасна, кто это сделал? — спрашиваю я.

Фиона краснеет.

— Я. Именно поэтому твоя вечеринка состоялась позже, чем нам хотелось бы, мне надо было закончить это.

— Меня поражает, что ты можешь сделать такое своими руками, — восхищаюсь я.

— Своими руками она может сделать гораздо больше, чем это, — говорит Санджей.

Все в комнате взрываются смехом, пока Фиона дёргает его за уши. Теперь я немного мудрее, и мои щёки пылают, догадываясь, что он имеет в виду.

Я перебираю подарок за подарком. Делегаты проявили заботу и подарили мне подарки, которые мне нужны, чтобы помочь справиться с холодом. Ботинки, пальто, меховая вещь, которая, видимо, надевается на голову, чтобы согреть её. Одежда для сна, которую я сжимаю с облегчением. «Больше никаких обнажённых визитов среди ночи, спасибо Соул». Они подарили мне игру под названием карты, и жена Малира, Садра, предложила показать пару вариаций игры в них. Я всегда любила игры во дворце. Мы с Оландоном часто играли. Было бы здорово привезти несколько новых игр моему брату. Взамен, я предложила Садре несколько игр, в которые мы играли с Оландоном. Несколько женщин проявили интерес к ним.

После того, как с подарками было покончено, я направилась к еде. Я двинулась к моим излюбленным грушам.

— Ты не можешь опять есть груши, — насмехается Санджей. — Не удивительно, что ты не растёшь. Это день рождения, и ты должна хорошенько набить желудок.

— Я не знаю, что собой представляет другая еда, — честно отвечаю я, хотя уверена, что буду продолжать есть груши, в любом случае.

В Осолисе мы не едим много мяса, а я обнаружила, что основная часть рациона Брум состоит именно из него.

Санджей поднимает взгляд на Романа, его рот — мрачная линия.

— Роман?

Роман берёт бразды правления. Заинтересовавшись его ролью в Осолисе, я вскоре узнала, что он отвечает за продовольственные ресурсы в Гласиуме. Хотя он и не министр. Может быть, он работает на министра продовольствия. Я откладываю эту запутанную мысль на потом.

Он готовит тарелку с набором угощений, размером на один укус. Я пробую их по очереди, собравшиеся смеются, когда мне не нравится еда, и радуются, когда нравится. После всего, мои щёки горят от смеха.

— Больше не надо, — говорю я. — Клянусь, я не могу съесть больше ни кусочка.

— Я был поражен, что ты съела половину из предложенного. Не понимаю, куда всё это влезло, — Роман смеётся и делает большой глоток из своего кубка.

Я заметила, что здесь большинство взрослых пьют ту же субстанцию. Их щёки непрестанно краснели, а движения становились всё более беспорядочными, как у Короля Джована несколько ночей назад. Голоса в комнате стали громкими и крикливыми. Я даже видела, как рука Малира исчезла под юбкой Садры, а раньше он никогда не выражал свою привязанность в обеденном зале.

Фиона и Жаклин сидят рядом со мной, напевая непристойную песню.

Аднан встает на стул, слегка покачиваясь. Я переживаю, что он упадёт, но остальные не кажутся озабоченными, так что я отмахиваюсь от этого.

— За Татуму, — кричит он.

Я смеюсь над громким звуком, который издает Аднан, которого я всегда находила тихоней.

— Она сказала звать её Олиной, дурак, — кричит кто-то сзади.

Аднан несколько раз похлопывает по воздуху.

— Это я и имел в виду. Я хочу с запозданием поздравить Олину с днём рождения! Поднимите свои бокалы.

Я смотрю вокруг, все поднимают свои кубки в воздух.

— У меня ничего нет, — кричу я через шум.

— Дайте женщине выпить! — рычит Малир под смех остальных, даже Рон слегка улыбнулся.

Роман впихивает мне в руку большой стакан с напитком. Несколько капель попадает на мои ботинки.

— О чём это я? — Аднан щурится, раскачиваясь на стуле.

— Чёрт возьми, закончи до ужина, мужчина, — кричит Жаклин.

Я хихикаю над оцепенением Аднана. Его брови расправляются, когда он вспоминает.

— Тост! За Олину. В её день рождения!

Его слова встречают аплодисментами, и все поднимают бокалы. Некоторые делают глоток, другие, как Санджей и Роман, выпивают чаши до дна. Я подношу стакан под вуаль и делаю большой глоток. Мои глаза распахиваются, когда жидкость обжигает горло. Мне с трудом удаётся не выплюнуть её. Я кашляю и хватаю ртом воздух. Брумы находят это уморительным. Комната наполняется смехом, и раздаётся звук открывающейся двери.

Фиона забирает у меня стакан и потирает мне спину. Я сгибаюсь пополам, кладя руки на колени.

— Вени. Что это за штука?

Я сплёвываю на пол.

Я поднимаюсь из согнутого положения и поворачиваюсь к остальным, всё ещё слегка покашливая. В комнате повисла тишина. Фиона нервно хихикает позади меня.

Я прослеживаю за взглядами и застываю при виде Короля и его советников в дверях. Седой мужчина, который, как я совсем недавно узнала, является отцом Аднана, выглядит весьма забавляющимся. Большинство из них улыбаются, но некоторые, под стать светловолосому мужчине с водянистыми глазами, смотрят на нас так, будто мы извалялись в грязи и мараем новый ковер.

Король возвышается над своими советниками, приподняв одну бровь.

Малир прочищает горло.

— Мы не думали, что это комната будет сегодня использоваться, мой Король. Мы сверились с секретарями. Мы немедленно уходим.

— Не беспокойтесь, — медленно говорит Король, его глаза прикованы к моей всё ещё хрипящей фигуре. — Что происходит? — спрашивает он.

— Мы празднуем день рождения Олины, — высказывается Аднан.

Его отец выглядит так, будто сейчас взорвётся от смеха, из него вырывается придушенный звук. Полагаю, Аднан обычно не пьёт из кубков.

Брови Короля поднимаются.

Что бы ни было в напитке, он начинает согревать мои внутренности. Мне теплее, чем было за все предыдущие месяцы. Должно быть, поэтому они пьют это.

— Продолжайте, — говорит Король, с дерзким жестом.

— Есть ещё кое-что, это не займёт много времени, — говорит Малир, кивая Рону, который выбегает из комнаты.

Я жду с любопытством. Некоторые гости с интересом шепчутся, но большинство, похоже, в курсе дела. Они подначивают друг друга и обмениваются улыбками. Я сажусь, затем встаю. Фиона хихикает надо мной, и я ухмыляюсь. Я люблю вечеринки в честь дня рождения!

— Ты знаешь, что подпрыгиваешь на носочках, когда взволнована? — смеясь, спрашивает Малир. — Я не видел тебя такой с момента, как Кед… — он обрывает фразу, когда Садра толкает его локтем в бок.

Нет времени на то, чтобы в комнате возникла неловкость от слов Малира. Рон возвращается в комнату, держа в руках большую коробку. Когда он ставит её на стол передо мной, я забываю о Короле и его советниках. Я забираюсь на стул, который только что освободила, и заглядываю в коробку.

Моё сердце тает. Мгновенно.

— Это маленькая собака, — шепотом говорю я, не сводя глаз с маленького шерстяного клубочка в коробке.

Он невыносимо милый. Несколько людей смеются.

— Щенок, — поправляет Рон.

— Он для меня? — мой голос немного дрожит на последнем слове.

— Это девочка, и да, она твоя, — говорит он.

Я сглатываю ком в горле и смотрю на красивое животное.

— Спасибо, — шепчу я. — Я люблю её.

Я спрыгиваю со стула, обнимаю Рона, а затем Малира. Он неловко похлопывает меня по плечу.

— Ты так заинтересовалась собаками Рона, мы подумали, что она может тебе понравиться, — говорит Малир, его голос хрипловат. — Ты можешь тренировать её.

Я снова забираюсь на стул и заглядываю в коробку. Она смотрит на меня своими светло-голубыми глазами, наклоняя голову на бок.

Я поднимаю её и крепко обнимаю. Она извивается в моих объятиях и лижет мне руки. Я хихикаю от нежности её маленького язычка.

— Как мне тебя назвать? — я целую её в лоб.

— Поверить не могу, что вы подарили мне маленькую собаку, — говорю я.

— Это щенок, — снова говорит Рон.

Его голос теряется среди других голосов в комнате, гости выкрикивают имена. Щенок начинает гавкать.

— Я буду тренировать тебя, и ты станешь даже лучше Лео, — говорю я щенку, а она наклоняет голову в сторону.

— Конечно, она будет лучше Лео, женщины заметно умнее мужчин, — говорит Жаклин.

Остальные женщины в комнате выкрикивают слова согласия.

— Олина — женщина, и она разговаривает с собакой, — говорит в ответ Санджей, указывая на меня пальцем.

— Это щенок, Санджей, — говорю я, не отрывая взгляда от ёрзающего животного.

— Говорю тебе, они глупые, — громким доверительным шепотом говорит мне Жаклин.

Комната наполняется смехом. Я оглядываюсь по сторонам. Даже на жестком лице Короля появляется улыбка.

Я отворачиваюсь и кладу щенка обратно в коробку. Он хнычет, вырываясь из рук, как ребёнок, который хочет, чтобы его взяли на руки. Этот звук немного разрывает меня на части, и я колеблюсь, желая снова поднять малышку на руки.

— Проще научить хорошим привычкам, чем отучить от плохих, — говорит Малир.

Я вздыхаю и делаю шаг от коробки.

Я говорю спасибо людям, окружающим меня, несколько раз в горле набухает комок. Интересно, что в этих кубках. Всё это имеет несколько необычных побочных эффектов. Я прошу Рона отнести коробку с моим щенком наверх, в мою комнату. Я не могу дождаться, когда снова подержу её на руках. Как долго живут собаки? Как долго я пробуду тут, по мнению Рона и Малира? Знают ли они что-то, чего не знаю я?

Я вижу, как Король направляется в мою сторону, а люди начинают выходить из зала. Я покидаю середину каменного кольца, отступая от Короля, и обхожу стол с другой стороны каменного кольца, где затем следую по кольцу обратно к двери. К счастью, он сейчас в середине кольца, достаточно далеко от меня. Мой рост даёт мне преимущество, меня трудно заметить. Я выхожу за дверь вместе с остальной толпой. Оглянувшись через плечо, я вижу, как Король в напряжённой позе наблюдает за тем, как я покидаю зал заседаний. Я ухмыляюсь себе под нос.

Мне всё больше и больше нравятся дни рождения.

— Тебе так повезло, что ты живёшь в замке, — говорит Фиона со стеснительный улыбкой, пока мы идём через главный зал.

— Ты живешь не здесь? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

— Нет, мы все живём прямо за стенами. Хотя у некоторых делегатов тут есть комнаты.

Мой интерес возрастает.

— У каких делегатов?

Она смотрит на меня сверху вниз, и я спешу сделать свой интерес более естественным.

— Просто я никогда не видела, чтобы кто-то из них, кроме Рона, спускался с верхних этажей к завтраку.

Она кивает.

— У Малира и Романа есть комнаты, но они редко ими пользуются. Я думаю, что Томи, Лерой и Меркус тоже. Рон часто остаётся здесь, потому что у него нет другой семьи в… наших кругах. И Блейн тоже всегда оставался здесь, но ты его не увидишь, потому что он всё ещё в шестом секторе.

— Шестой сильно плох? — спрашиваю я.

— Никогда там не была. Он должен быть плохим, раз уж его делают наказанием.

— Король сказал, что семья Блейна осталась здесь. Они всё ещё в замке? — спрашиваю я.

— О, да. Жену Блейна зовут Мэйси. Она сидит за первым столом. У неё светлые волосы, такие же, как у меня, и она подскакивает от любого шума, — она вопросительно смотрит на меня.

У Фионы светлые ресницы, и мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к этому феномену.

Я киваю, но не могу вспомнить, кого они имеет в виду. Я поищу её на следующей трапезе.

— Она младшая сестра Соула, — добавляет она.

— Правда? — говорю я.

Блейн женился на сестре Соула. Вот что делает Соула таким покорным?

Я иду вместе с остальными к двери. Блейн жил в замке и сейчас его не было здесь.

Я собиралась обыскать его комнату.

ГЛАВА 20

Вечеринка вывела меня из подавленного настроения. У меня снова есть цель. Я назвала своего щенка Каура. Я ухаживаю и кормлю её, а она повсюду следует за мной, спотыкаясь на своих щенячьих лапках и засыпая в самых странных местах, когда выбивается из сил.

Глядя в белое небытие из окна зала, я понимаю, что нахожусь здесь уже более трёх месяцев. Пройдёт немного времени, и мы снова перейдём в первую ротацию, или первый сектор, поправляю я себя. Многое изменилось. Смерть Кедрика и то, что могло бы быть, всё ещё тяготит меня в отдельные дни, но я считаю, что мне повезло получить опыт этого мира, который не многие из Осолиса когда-либо получат. Ястреб до сих пор не возвращался, и я гадала, не могла ли я как-то пропустить его прилёт. Однако отношение Брум не стало неприязненным, что, как я представляю, произошло бы, если была бы объявлена война. И количество стражников вокруг замка оставалось неизменным. Я медленно набиралась смелости спросить Короля, нет ли у него вестей от моей матери.

Когда я думаю об Осолисе, единственным источником грусти для меня является тоска по братьям, Аквину и некоторым мелочам, например, по весне, или по тому, как я запускала руки в высокую траву. Я стою в алькове у окна, через которое пробивается тонкий лучик света. Я закрываю глаза, вспоминая это ощущение.

— Что ты делаешь? — раздаётся тоненький голосок.

Я понимаю, что веду руками по воображаемой траве. Я усмехаюсь и поворачиваюсь на голос. Я обнаруживаю Камерона, маленького мальчика с вечеринки, смотрящего на меня с неприкрытой осторожностью.

— Я вспоминала, каково это проводить пальцами по высокой траве. Я не знала, что шевелила руками, — говорю я.

— Ох, и всё. Я подумал, что ты, наверное, сошла с ума, как моя тётя Беатрис, — говорит он.

Подавляю смех. Я всегда любила склонность детей высказывать все свои мысли.

— Я слышал, как кто-то недавно сказал, что ты пришелец из ада, — признаётся он.

Я разражаюсь смехом.

— Ты считаешь, что я пришелец? — спрашиваю я, игнорируя другую часть его комментария.

— Я не могу видеть твоё лицо, так что откуда мне знать наверняка? — говорит он.

— Полагаю, ты прав, — соглашаюсь я.

— Ты из мира огня, — заявляет он, его тёмно-голубые глаза распахнуты.

Моё сердце сжимается. Он такого же возраста, как и близнецы.

— Из мира огня, — кивком подтверждаю я, торжественным голосом.

— Там все закрывают лица? Это защищает тебя от пламени?

— Нет, я единственная, кто закрывает своё лицо, но с твоей стороны было умно подумать о причине, — говорю я.

— Почему ты тогда это носишь?

Он залезает на сиденье рядом со мной, смотрит на мою руку, сравнивая её со своей.

— Я не знаю, почему с самого детства мама всегда заставляла меня делать это, — говорю я.

Я будто снова оказалась в приюте.

— Иногда, моя мама тоже заставляет меня делать разные вещи, — раздумывает он.

Я немножко улыбаюсь. Раздаётся гортанный возглас, и мы оба подпрыгиваем на полметра вверх с сиденья у окна.

— Камерон, почему ты не в детской?

Камерон сползает с сидения, его выражение лица наполнено виной. Я узнаю голос и с ужасом поворачиваюсь лицом к Королю Джовану, проклиная свою удачу за то, что он нашёл нас. Я гадаю, как много он подслушал.

— Это последний раз, когда я хочу видеть тебя вне детской без разрешения, — говорит он строгим голосом, но его глаза задерживаются на мне.

Это ошибка. Дети всегда чувствуют, когда ты не искренен в замечаниях.

Камерон кивает и начинает удаляться по направлению, где должна располагаться детская. От Жаклин я знаю, что жены членов ассамблеи часто оставляют детей в замке, пока сами выполняют поручения и общаются.

— Ты можешь звать меня Кам, если хочешь, — говорит он.

Его голос очень формальный, и я не понимаю, почему, пока не вспоминаю, что вчера он был на вечеринке и стал свидетелем тому, как я дала делегатам разрешение называть меня Олиной.

Я глубокомысленно киваю ему.

— Спасибо, Кам. Мои друзья зовут меня Олина. Ты тоже можешь называть меня этим именем, — говорю я.

Он кланяется. Я борюсь с приступом смеха.

— И я не считаю, что ты пришелец из ада.

У меня вырывается небольшой смешок, и он убегает по коридору.

— Ты хорошо ладишь с детьми, — замечает Король.

— Да, — отвечаю я, теряя улыбку, и я снова поворачиваюсь к окну.

Мне с самого начала не было комфортно рядом с Королем, и мой дискомфорт только возрос с тех пор, как он вторгся в мою комнату. Я всё ещё была в гневе на него. Мои плечи напрягаются, когда он подходит ко мне сзади.

— Ты работала в приюте в Осолисе, — говорит он.

Я слегка сдвигаюсь в сторону, держа его в поле зрения, моё тело готово к любому внезапному движению.

Я с удивлением смотрю на него, но не отвечаю.

— Я подробно расспросил делегацию, — говорит он, отвечая на мой не высказанный вопрос.

Я киваю, показывая, что слушаю его слова, и затем возвращаю взгляд на улицу, игнорируя его. На несколько мгновений он замирает. В воздухе парит неловкое напряжение.

— У меня есть дела, которыми я должен заняться, — говорит он, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Вы слышали что-нибудь от Татум? — бормочу я.

Он останавливается и снова поворачивается ко мне. Он знает, что я хочу знать. О чём ещё я бы стала спрашивать?

— Сейчас мы находимся в процессе переговоров с Осолисом, — говорит он. — Мы получили новое послание пару недель назад.

— Я не видела, как оно прибыло.

— У тебя не было возможности. Ястребы не могут залетать так далеко в третий сектор, — объясняет он.

— Как я понимаю, она сердится.

— Да.

Если она и злилась, то либо из-за моего похищения, либо по другой причине. Может быть на что-то, что сказал Король.

— Будет ли война? — мягко спрашиваю я.

Он смотрит на меня сверху вниз. Я знаю, что он оценивает, как много должен сказать мне.

— Нет, если я смогу предотвратить это.

От его тона волоски на моей шее встают дыбом.

Я снова смотрю в окно, чтобы взять себя в руки. Он придерживает информацию. Если бы я была на его месте, я бы сделала то же самое. В конечном счёте, если бы меня отпустили, я могла бы использовать то, что он сказал, против его людей.

— Почему ты не просишь освободить тебя? — спрашивает он.

Я бросаю взгляд через плечо, он наблюдает за мной. Новость о том, что я собираюсь убить одного из его делегатов, может быть воспринята не очень хорошо. Я перехожу в нападение.

— Вы бы сказали «да»? — спрашиваю я.

— Нет.

— Ладно, — я вижу большую ухмылку на его лице.

По какой-то причине мне тоже хочется тоже улыбнуться.

— Вы сказали, что у вас есть дела, которыми нужно заняться, — напоминаю я.

Его ухмылка исчезает от моей отстранённости, он вскидывает бровь.

— Да. Я оставлю тебя ласкать твою траву.

Он уходит, а я смотрю ему в спину. Он демонстрирует грацию, которая редко встречается у людей его роста. Я бы ожидала от него тяжёлых, грохочущих шагов, но они легки, в отличие от Кедрика. Уже не в первый раз я мечтаю побороться с ним. При моём маленьком росте у меня обычно было преимущество в скорости, но по опыту я знала, как быстр он был. Мне пришлось бы положиться на выносливость и, возможно, нападать на него сверху и сзади, где у его рук было бы меньше шансов обхватить и раздавить меня.

Остальную часть дня я провожу наедине с собой. Должно быть, очень скучно быть моей стражей. Эта пара не так профессиональна, как предыдущая. Я часто ловлю их за перешептыванием, а однажды, когда я споткнулась о ступеньку, один из них захихикал. И всё же я рада, что они приставлены ко мне для защиты.

Жена Малира, Садра, показала мне, как двигать запястьем, чтобы избавиться от затянувшейся скованности. Теперь я могу полностью сжать кулак, однако сила, которая была в моей руке, полностью пропала. Ещё несколько недель, и я смогу защитить себя.

В этот вечер Аднан единственный из делегатов присутствует за столом. Мы спокойно едим, и Аднан заполняет время разговорами о своей работе. Становится труднее игнорировать очевидные факты, когда здесь не так много моих друзей, хотя я чувствую, что отношение ко мне немного смягчилось. Возможно, ассамблея привыкла к моему присутствию.

Взгляды некоторых мужчин доставляют мне особый дискомфорт. Кажется, они больше склонны смотреть на мою грудь, чем куда-либо ещё. Я задумываюсь, делают ли они это намеренно, чтобы доставить мне неудобство — не секрет, что Солати — консервативная раса. Я сопротивляюсь желанию прикрыть грудь, когда по мне пробегают мутные глаза Габеля. Пару месяцев назад он хотел убить меня, сейчас, очевидно, у него появились другие мысли. Уже не в первый раз я жалею, что Фиона не сшила мне одежду с более закрытой шеей.

Я рассеянно киваю в ответ на то, как Аднан описывает своё последнее изобретение. Сначала я улавливала суть, но потом стало слишком сложно.

— Потому что, видишь ли, металл нагревается, — говорит он.

Я снова киваю, в поисках стола, ближайшего к королевскому столу. Это стол, за которым сидят те, кто, похоже, намерен меня ненавидеть. В основном, стол занимают женщины. Там сидит одна очень красивая блондинка. Её взгляд особенно неприятен. Возможно, кто-то из её членов семьи был убит на войне, или она просто ненавидит меня просто потому, что я Солати.

Я определяю местонахождение жены Блейна, Мэйси. Фиона права, она вздрагивает каждый раз, когда кто-то с ней разговаривает. Интересно, она просто застенчивая или что-то случилось с ней. Мой взгляд перемещается за её спину. Я удивляюсь, увидев Ашона, сидящего слева от своего брата. Он отсутствовал в течение нескольких недель с того дня, как выбежал из зала заседаний. Я вижу, что его ненависть ко мне ничуть не уменьшилась за это время.

— И затем мы укладываем изоляционный слой, — продолжает Аднан.

— Понимаю, — бормочу я.

Мне стыдно признаться, что я чувствую облегчение, когда в конце трапезы к нам присоединяются Фиона и Жаклин. Я смотрю на женщин, которые сидят по обе стороны от меня. Я пока не чувствую, что могу довериться им, но они мне нравятся. Я надеюсь, что однажды, если отношения между нашими расами улучшатся, я смогу поделиться с ними своими мыслями. Они мои первые подруги, не считая матроны в приюте, которая была в три раза старше меня.

— Ты должна остаться сегодня вечером после ужина, Олина, — говорит Жаклин. — Ты всегда исчезаешь в своей комнате.

Я наклоняю голову.

— Прошу прощения, Жаклин, я не знала, что люди должны оставаться тут после еды.

Фиона хихикает.

— Она просто шутила. Хотя ты должна остаться и показать нам игры, о которых ты говорила.

Я остаюсь после ужина, как они и просили, показывая Фионе и Жаклин популярную словесную игру, которой мы с Оландоном увлечены. Несколько других женщин в зале заинтересовываются, и спустя некоторое время, присоединяются к нам. Многие из них держат кубки с крепким напитком, который я попробовала на своём дне рождения.

Я качаю головой, когда мне предлагают напиток. Я заметила, что когда люди употребляют его, их языки развязываются, а рассудок отключается. Я помню, какой эффект произвёл на меня всего один маленький глоток. Вскоре Жаклин меняет правила игры и вводит наказание за проигрыш. Брумы вокруг меня начинают выпивать каждый раз, когда ошибаются в игре. Как и на моём дне рождения, шум нарастает, а люди начинают вести себя странно. Но в отличие от того счастливого события, сейчас, с людьми которых я не знаю, я не чувствую себя комфортно.

Я, вздрагивая, уклоняюсь от очередного мужчины, который слишком близко прижимается к моему телу. Я отталкиваю кубок, который кто-то пытается впихнуть мне в руки. Другое тело скользит вверх и вниз по моему телу. Мои плечи так напряжены, что я чувствую, как они подняты до самых ушей. Мои глаза распахиваются всё шире и шире, когда мужчины и женщины обвиваются друг вокруг друга. Крики и громкое пение разносятся от одной стены к другой. Между мужчинами вспыхивают драки по пустякам или из-за женщин.

Я выхожу из игры, отступая в направлении арки и стараясь не показывать своего отношения. Я не хочу обидеть своих новых друзей или быть высмеянной из-за моего страха. В конце концов, я ударяюсь о каменную стену позади меня, мои глаза прикованы к бойне передо мной. Арка справа от меня. Я поворачиваюсь к ней, но обнаруживаю, что смотрю на большую руку. Вторая рука мужчины тянется к стене по другую сторону от меня, заключая меня в ловушку. Я наклоняю голову и встречаю холодные голубые глаза, но не узнаю их. По крайне мере, это не Габель. Дыхание Брумы сладкое и крепкое, как было у Короля.

— Куда это ты собралась, маленькая Солати?

Он опускает голову и проводит носом по моему лицу.

Я быстро пригибаюсь и ускользаю под его рукой, быстро иду к арке, почти бегу. Я почти около неё, когда огромная рука дёргает меня за левое запястье. Я вскрикиваю от резкой боли.

Затем давление пропадает.

Я сгибаюсь пополам над своим запястьем, прижимая его к телу. Мой взгляд устремляется вверх, и я вижу, как Рон наносит удар в челюсть мужчины. Мужчина валится на пол. Раздаётся одобрительный рёв толпы, которая затем возвращается к своим партнёрам и играм, как будто ничего не произошло.

— Запястье в порядке? — спрашивает Рон, приближаясь.

Я разгибаю пальцы.

— Думаю, всё нормально. Боль уже не такая, как была при переломе. Движение было слишком внезапным, — говорю я.

Рон подводит меня к большой чаше. Он зачерпывает лёд в тканевую салфетку и прикладывает её к моему запястью.

— Ты уже делал это несколько раз, — говорю я.

Он кивает.

— Для собак.

— Конечно, — я фыркаю, а затем ахаю. — Я только что фыркнула! — я наклоняю голову и исподлобья смотрю на Рона. — Это твоя вина.

Рон фыркает в ответ. Я хихикаю, и мы оба смеёмся.

Это первый раз, когда я вижу Рона смеющимся. Так он выглядит заметно моложе. Я предполагала, что Рону около двадцати, но когда он смеётся, я думаю, не может ли он быть на несколько лет моложе. По моей просьбе он провожает меня в мою комнату. Я не желаю ещё одной встречи с мужчинами. Очевидно, не все считают слияние между Брумой и Солати отвратительным.

Происходило ли такое каждый вечер после ужина? Я не была уверена, сегодня я была достаточно смелой, чтобы остаться и узнать. Я надеялась, что мужчина, который схватил меня, проснётся с головной болью от кулака Рона.

Я со вздохом зарываюсь в меха на кровати. Завтра я последую за Мэйси в её покои и придумаю, как лучше обыскать её комнаты.

ГЛАВА 21

Когда мы приближаемся к краю четвёртого и самого тяжелого сектора, температура становится до невозможности невероятно низкой. Мне кажется, что я никогда не остаюсь надолго без шубы и провожу большую часть времени в обеденном зале, где вдоль стен расположены камины. Наконец-то теперь я могу вынуть запястье из шины. Вокруг сустава ещё есть небольшой отёк, но все синяки исчезли, и я с лёгкостью могу двигать пальцами и локтем, хотя запястье всё ещё не гибкое. Это великий день. Второй лучший день в Гласиуме. Мой день рождения занимает первое место.

Сидя у одного из очагов, я жду, пока Мэйси доест свой завтрак. Увидев, что она закончила, я делаю свой ход. У меня есть около пяти минут. Обычно, прежде чем уйти, она немного болтает с другими.

Я веду своих стражников в быстром темпе по нижним этажам, а потом бегу на второй этаж и прячусь в небольшом коридоре, который ответвляется от главного прохода на этом уровне. Мэйси медленно поднимается по лестнице, видимо, у неё проблемы с одним из суставов. На вид ей около тридцати пяти или около того, но трудно утверждать. Если судить по внешности, то, похоже, у неё была тяжёлая жизнь.

Следовать за ней до комнаты, которую она обычно делила с Блейном, довольно просто. Она больше не выходит оттуда. Я возвращаюсь в свою комнату, позволяя моим стражам найти меня. Следующий шаг будет значительно тяжелее.

Когда запястье свободно от шины, я использую остаток утра для тренировок в своей комнате, прыгая на сиденье в конце кровати и обратно, и отрабатывая манёвры с вершины каменных колонн, расположенных вокруг кровати. Я бы с удовольствием тренировалась с местными стражниками, но упоминание о моих навыках — невозможно, особенно, когда я только начинаю ощущать себя принятой. Кроме того, идея женской борьбы была бы ужасающей. Каура всегда взволнована моими тренировками, и мне пришлось приучить её держаться подальше от места, где я тренируюсь, после того как я чуть не приземлилась ей на голову.

Когда я впервые обнаружила тут тренировочный двор, за ним наблюдала большая группа женщин. Несколько дней я присоединялась к ним, думая, что они были действительно заинтересованы в тренировках. Но когда одним днём к тренировкам присоединился Король, а количество женщин увеличилось вдвое, и затем одна из молодых девушек упала в обморок, когда он снял свою тунику, я поняла, что это не тот случай.

После обеда Фиона упомянула, что хочет выйти на тренировочный двор или в казармы, как они их называют, чтобы посмотреть тренировку Санджея. Каждую неделю все мужчины в замке должны проходить обязательную тренировку с дозорными, которые занимаются этим на постоянной основе. Наша группа спускается к казармам, и я чуть не падаю, когда понимаю, что они делают.

Они упражняются в стрельбе из лука.

Я протискиваюсь мимо Жаклин, желая рассмотреть получше, но стрел отсюда не видно. Слышен только стук, когда стрелы попадают в мишени — их не так уж много. Я зажмуриваю глаза, вспоминая хлюпающий звук, когда стрела рассекла кожу и мышцы на груди Кедрика.

Мне нужно приблизиться к ним.

Женщины смотрят вниз с каменной дорожки, которая находится на вершине стен, ограждающих тренировочный двор. Они стоят выше и позади мужчин, стреляющих из лука, так, чтобы те не могли задеть их. Как и на нашем тренировочном дворе в Осолисе, здесь есть большие лестницы, спускающиеся с каждой стороны огромного расчищенного пространства, на котором дозорные могут проводить спарринги или учения.

Мишени находятся в дальнем конце двора.

Малир кричит, и стрельба прекращается, и в это время маленькая фигурка взбегает по дальним ступеням на дорожку над мишенями. Мальчик спускается по лестнице во двор с охапкой стрел, которые определённо не попали в цель. Я слышу грохот, когда он бросает их позади лучников.

— Джован когда-нибудь промахивается? — вздыхает самая юная девушка, когда дозорные возобновляют тренировку.

Я закатываю глаза и встаю на носочки.

Когда раздается следующий крик, я готова. Я бегу по дорожке.

— Олина, куда ты собралась? — кричит позади меня Жаклин.

Нет возможности быть незаметной, я стремлюсь к скорости. Я лечу над каменной дорожкой навстречу упавшим стрелам, моя вуаль льнёт к лицу. Мне необходимо увидеть эти стрелы.

Я проскальзываю по мокрому каменному углу и спешу вперёд в поисках стрелы.

Я вижу блеск наконечника стрелы и тянусь к нему, приближая его к своему лицу. Древко светлого цвета и совсем не гнётся, в отличие от стрелы в моём ботинке.

Такое чувство, будто кто-то ударил меня в живот. Стрелы не одинаковые.

Но этого не может быть. Я хватаю другую стрелу и проверяю её, только чтобы получить такой же результат. Я позволяю стреле выпасть из моих рук и покатиться по земле, когда слева от меня раздаются шаги.

— Что ты тут делаешь?

Я поднимаю взгляд на Короля Джована. Я так разочарована своим открытием, что не могу говорить. Качая головой, я сажусь спиной к краю дорожки.

— Ты рассматривала наши стрелы. Зачем? — спрашивает он, подходя ближе.

Я пожимаю плечами.

— Простое любопытство.

— Конечно. Расскажи мне, — говорит он, его голос менее резок.

Я наклоняю голову и смотрю на него. Я уверена, что он уже догадался, что я делала.

— Я хотела узнать, такой ли стрелой… был убит Кедрик, — говорю я и задерживаю дыхание.

— Ты скрывала информацию, понимаю. И ты думала, что это сделал Брума, — говорит он, его голос тяжел от сомнений.

— Это была стрела не Солати, — говорю я. — Все наши стрелы изготавливаются из Каура, это чёрное дерево. Древко той стрелы не было чёрным, но и не было похоже на это светлое, прочное дерево, — говорю я.

— Ель, — рассеянно предполагает Король.

Должно быть это название дерева. Он наклоняется вперёд и садится рядом со мной.

— Если это были не Солати… тогда кто?

Я сомневаюсь, что он говорит со мной. Я храню молчание.

— Эта стрела у тебя? — спрашивает он, глядя на меня сверху вниз.

— Нет, — не задумываясь, вру я.

Он кивает и снова смотрит вперёд.

— Что ты думаешь о том, как стреляют мужчины? — спрашивает он, прерывая мои разочарованные мысли.

— Ужасно, — говорю я.

Король удивляет меня, рассмеявшись.

— Это так. Обычно мы не используем тут стрелы, из-за слишком сильного ветра. Но нам нужно учиться на случай… — он пожимает плечами и встаёт на ноги.

— На случай, если вам понадобится застрелить мою семью и друзей? — говорю я.

Ему не нужно знать, что у меня всего лишь два друга.

Он не отвечает.

— Не хочешь ли ты спуститься и пострелять? — спрашивает он.

Я смотрю на него, поднимаясь на ноги и отряхивая брюки. Почему он просит меня спуститься туда?

— Я не могу стрелять, — говорю я.

— Почему?

Я берусь за край вуали и слегка взмахиваю ею.

— Для этого мне нужно иметь возможность видеть.

— Хм.

Он перемещается к другой стене дорожки и смотрит вниз на тренировочный двор.

— Как далеко ты можешь видеть?

Мой желудок скручивается в предостережении. Но я игнорирую его.

— Отсюда я могу видеть большую часть двора. Я могу видеть очертания замка и фигуры женщин вон там. Тут хорошее освещение, — отвечаю я.

— И всё? — он звучит ошеломлённым. — А как насчёт оружия?

— Нет.

— А эту стрелу на земле, слева от тебя?

Я бросаю взгляд налево.

— Нет.

Король поднимает руку на вопросительный возглас Малира.

— Как ты вообще что-либо делаешь? Особенно в темноте. Откуда ты вообще знаешь, что наша стрельба ужасна? — спрашивает он.

Я придвигаюсь к нему.

— Я справляюсь, — огрызаюсь я.

Он ухмыляется.

— И я знаю это, потому что могу слышать звук тетивы, когда она выпускает стрелу, а затем стук стрелы, попавшей в мишень. Звук спускаемой тетивы раздается гораздо чаще, чем звук попадания стрелы в мишень.

Я делаю паузу.

— А также могу сказать, что вы о чём-то волнуетесь. Вы наклоняете своё тело, поэтому я не вижу большую часть двора, — я колеблюсь. — Будьте уверены, ничего, что я здесь увижу, не будет передано моей матери.

— Теперь ты читаешь мысли?

Я почти смеюсь, когда он озвучивает мысль, которая появлялась у меня несколько раз, о нём.

Он продолжает:

— Я не против того, чтобы ты наблюдала. Если бы ты была мужчиной, возможно, у меня были бы возражения.

Жар гнева заливает мои щёки от его замечания. Какое невежество.

— Если ты не взяла стрелу, тогда как ты рассмотрела её той ночью? — спрашивает он, наблюдая за моей реакцией.

Ооой, вот о чём предупреждало моё нутро.

— Всё это время на мне не было вуали, — говорю я отрывистым голосом.

Он смотрит на меня несколько минут, а затем поворачивается к лестнице, ведущей во двор.

— Я наведу справки о стреле, — бросает он через плечо.

О моей пробежке по дорожке женщины не могут наговориться до конца дня. При пересказе история изменилась. Теперь я якобы бежала за мишенями, пока стрелы ещё не были выпущены. Я увильнула от их расспросов, сказав, что подумала, что у мишеней была Каура. Джеки ни капли не верит в это. Мне не терпится избежать её обвиняющего взгляда и добраться до своей комнаты. Не знаю, как Роман справляется с этим.

Я погружаюсь в сон без сновидений, когда осознаю, что за дверью моей спальни становится слишком тихо. Я переворачиваюсь и прислушиваюсь. Если бы Джован снова побил свою стражу, это было бы довольно громче. Я снова начинаю проваливаться в сон. Я обожаю эту кровать.

Дверь распахивается и ударяется об стену.

Я вскакиваю и поднимаюсь на ноги, пытаясь удержать равновесие в центре мягкой кровати. Я ничего не вижу, но улавливаю шаги трёх человек. Мне нужно время, чтобы глаза достаточно адаптировались, чтобы увидеть очертания незваных гостей.

— Кто вы? — говорю я.

— Не твоё собачье дело, — отвечает глубокий голос передо мной.

Голос принадлежит огромному мужчине, звук доносится до меня через кровать. В ответ на реплику громилы, слева от меня раздаётся резкий смех. Звук доносится снизу, но я не могу предположить ничего другого о втором человеке, кроме того, что его дыхание тяжёлое. Вряд ли он будет быстрым.

Лёгкие шаги доносятся от двери, она закрывается, и к ней придвигается стул. Полагаю, чтобы нас не прервали. Эти шаги принадлежат очень маленькому мужчине или очень хорошему бойцу.

Теперь я вижу силуэты двух ближайших ко мне мужчин. Я наношу опережающий удар, пока все трое разделены. Перебегая через меха, я подпрыгиваю.

Моя нога контактирует с носом самого высокого мужчины. Слышу удовлетворительный хруст.

Ковер под моими ногами поглощает моё падение, впитывая все звуки.

Человек с тяжёлым дыханием замахивается на меня, и я парирую удар над головой обеими руками, отводя левый кулак назад. А затем ударяю его в горло. Моё запястье жалобно ноет от удара.

Я возвращаюсь к первому мужчине, в то время как тяжело дышащий человек теперь добавляет к своему вдоху шумный хрипящий звук.

Третий человек возвращается от двери, но задерживается перед кроватью. Он маленький. Может быть, мальчик.

Каура гавкает и рычит из своей коробки. Я рада, что она не может выбраться.

Я бью высокого мужчину между ног левым коленом и наношу резкий апперкот, от которого его голова запрокидывается назад. Позади меня раздаётся громкий хрип, я отклоняюсь назад, бью правой пяткой в мясистый живот, улыбаясь, когда мужчина врезается в стену, теперь уже с рвотными позывами.

Двое повержены. Я начинаю двигаться к худому мужчине и останавливаюсь, моё сердце замирает.

Он держит в руках скулящее, извивающееся тельце.

— Ещё один шаг, шлюха Солати, и я перережу собаке горло, — раздаётся жёсткий голос.

Всё же это мужчина, а не мальчик.

— Будет очень жаль, если ты погубишь своего щенка из-за того, что пытаешься доставить неприятности, — продолжает он.

По тону его голоса я почти могу представить себе извращённую усмешку на его лице.

В моих ушах раздаётся глухой стук, я чувствую, как двое других начинают подниматься с пола за моей спиной. Я наблюдаю за борьбой Кауры и знаю, что буду делать. Она принесла мне столько счастья. Я не смогу вынести, если она так умрет.

Я опускаю руки по бокам в знак поражения и киваю. Я бессильна.

Я выдыхаю, когда маленький мужчина помещает Кауру обратно в её коробку. Однако он остаётся рядом с ней, вероятно, ожидая, что я нападу, и его решение вполне обоснованно. Очевидно, из них троих, только этот мужчина обладает некоторым интеллектом. Он кивает двум другим, стоящим позади меня, и без всякого предупреждения сокрушительный удар опускается на мою голову.

Пошатываясь из стороны в сторону, я с трудом восстанавливаю равновесие. Медленно моргаю. Не успеваю я полностью встать, как в рёбрах появляется давящее ощущение. Я падаю на пол, дыхание сбивается, бок горит. Они бьют меня по пояснице, и я отклоняюсь назад, не в силах выбрать, что защищать спину или рёбра.

— Вот где должна быть хорошая шлюха. На спине, — мужчины дружно смеются над моей головой.

Я стараюсь ослабить их удары. Зажимаю ткань своей вуали между зубами, чтобы она не упала. Кажется, их не волнует, как выглядит моё лицо, они просто хотят выполнить свою работу. На самом деле, я предполагаю, что они предпочитают, чтобы вуаль оставалась на мне. Может быть легче забивать кого-то до смерти, когда его лицо скрыто.

Мой взгляд цепляется за их лица, когда они приближаются ко мне, я не узнаю их, но запоминаю их черты. Если они не убьют меня, я выслежу их.

Моё зрение начинает затуманиваться, когда удар ногой откидывает мою голову в сторону. Я успеваю лишь слегка ослабить удар, двигаясь в его направлении. Я знаю, что скоро потеряю сознание. Мои попытки блокировать и отвести сильнейшие удары становятся всё слабее. Мои руки бесполезно опускаются, чтобы закрыть голову. Я слышу тупой чавкающий стук, когда они наносят удары по моему телу. Но я больше не чувствую их. Как будто я зритель, наблюдающий за своей смертью.

— Достаточно, — издалека говорит худощавый мужчина.

Раздаётся ещё один глухой звук, и моё тело перекатывается от очередного удара ногой в бок.

— Достаточно, тупой ты, идиот. Он сказал избить её до полусмерти, а не убить её, — мужской голос раздается на другом конце длинного туннеля.

Моё сознание всплывает на поверхность.

— Она не так плохо выглядит. Даже со всей этой кровью.

— Твою мать, Нэм, забей. У нас нет времени на то, чтобы ты пихал в неё свой член.

Моё сознание угасает.

ГЛАВА 22

В голове раздаётся раздражающий звук. Что-то влажное движется по моей коже. Я не могу открыть глаза. Что случилось? Голова раскалывается, желчь поднимается, обжигая горло и заднюю стенку носа. Из-за шума тошнота усиливается. Я пытаюсь сглотнуть.

В памяти всплывают воспоминания о прошедшей ночи. Меня избили. И судя по мучительной боли, пронизывающей моё тело, я жива.

Я снова пытаюсь открыть глаза, и левое веко двигается, но очень незначительно.

— Каура, — пробую я.

Я облизываю губы, мой язык пробегает по нескольким болезненным трещинам.

— Каура.

На этот раз раздаётся скрежет.

— Каура, тише, — говорю я.

Надоедливый звук прекращается, когда она перестает лаять и прижимается к моей челюсти, которая тоже болит.

— Я в порядке, — скрежещу я.

Мне так кажется. Начинаю проверку. Пальцы, запястья, локти и плечи двигаются. Болезненно и требует некоторых усилий, но ничего не ощущается так, как моё сломанное несколько месяцев назад запястье. Голова раскалывается, лишая меня зрения. Я проглатываю очередную порцию желчи. Мои ноги в таком же состоянии, как и руки. Я буду очень сильно хромать некоторое время.

Настоящая проблема появляется, когда я пытаюсь сесть. Горячая жгучая боль пронзает рёбра и поясницу, перехватывая моё дыхание и заставляя опуститься на пол.

— Вени! — шиплю я.

Я лежу, пока боль не утихает. Удерживая себя, я перекатываюсь на живот и опираюсь верхней частью тела на локти. Когда я могу больше не беспокоиться о падении животом на пол, и вспышка боли ослабевает, я перемещаю вес на руки и колени. Чёрные пятна, которые я учусь ненавидеть, наводняют всё вокруг, я провожу много времени, умоляя их держаться подальше. Пот стекает по шее. Вуаль прилипла к крови под носом.

В конечном счёте, мне удаётся доползти до сиденья у основания кровати и опереться на него руками, положив на него голову. Каура снова скулит. За всю мою жизнь меня избивали сильнее, наверное, три раза, но это было хуже только потому, что мои кости были сломаны, и требовалось больше времени для восстановления. Хотя не думаю, что меня когда-либо раньше били по спине. Я надеюсь, что стражники не убиты. Но, вероятней всего, они мертвы, раз до сих пор не пришли проверить меня.

— Тихо, Каура. Я в порядке, — снова говорю я. — Прошлой ночью ты была смелой девочкой. И ты даже выбралась из своей коробки.

Она смотрит на меня, будто я сумасшедшая.

Я подтягиваюсь в сидячее положение на длинном сиденье и упираюсь пульсирующей головой в каменную колонну слева от меня. Что случилось прошлой ночью? Почему эти мужчины атаковали меня? Они были бандитами. Комментарий коротышки, который прозвучал в конце, об их приказах проплывает у меня в голове. Их наняли. Кто так сильно меня ненавидит? На ум приходит несколько вариантов. Затем меня посещает другая мысль. Что, если это тот же Брума, который пытался убить меня в Осолисе? Это безнадежно. Я Солати в замке полном Брум, каждый из которых обладает ресурсами, чтобы нанять этих трёх человек. Найти виновного будет непосильно задачей. Я даже не могу найти убийцу Кедрика в небольшой группе из одиннадцати человек.

Гнев захлёстывает меня, как это часто бывает после избиения. Я держусь за него, и он сжигает размытые края моего зрения. Я ожидала насилия в первые недели после приезда, но прошёл месяц или больше, с момента как я начала чувствовать себя более освоившейся и менее похожей на чужачку. Я смотрю в окно. Считаю, что сейчас раннее утро, хотя не могу быть уверена.

Я отказываюсь выглядеть слабой. Я буду заниматься своими обычными делами. На моём лице появляется гримаса улыбки, стоит мне только представить выражение лица Брумы, нанявшего бандитов, когда я появлюсь на завтраке.

Я поднимаюсь, используя колонну, и провожу так минуту, прежде чем двигаюсь к кувшину с водой в другом конце комнаты. Я наливаю небольшое количество в рот и, прополоскав его, выплевываю. Таз окрашивается в тёмно-красный цвет. Я проглатываю следующий глоток и чувствую ржавый привкус крови. Я осторожно отрываю вуаль от крови под носом, а затем дрожащими руками провожу по лицу. Два ушибленных глаза, распухший и окровавленный нос, к счастью, не сломанный. И очень сильно ноющая челюсть. Говорить и есть будет затруднительно.

Медленно, болезненно, я отмываю кровь со своего тела и с вуали, всё время желая, чтобы Оландон был здесь. Он всегда помогал мне после побоев. Кожа на моём плече и ногах рассечена в местах, где её вспороли сапоги. Остальное просто синяки. Я промываю порезы, насколько это возможно с помощью ограниченного количества воды. Я ощупываю грудь, ощущая ушибы на коже. Я натягиваю детскую тунику, которую носила раньше, с высоким вырезом в надежде, что она скроет синяки. Сверху надеваю шубу.

На меня накатывает волна тошноты, слишком сильная, чтобы её игнорировать. Сорвав с себя вуаль, я бросаюсь к чаше и наклоняюсь. Меня тошнит водой, которую я только что выпила. Надеваю снова вуаль. Мне повезло, что она чёрная, иначе её было бы невозможно носить из-за пятен, которые она накопила.

С болью в спине, с трудом переодев брюки и ботинки, я готова к завтраку и уже жалею о своём решении выйти сегодня из комнаты. Мой затуманенный разум напоминает мне, почему я это делаю. Возможно, я просто спущусь вниз, поздороваюсь и затем вернусь в свою комнату.

Я выхожу из комнаты, ожидая увидеть мёртвых охранников, но там никого нет. Должно быть, они избавились от тел. Я не знаю, как скажу об их исчезновении, не показывая, что пострадала. Мне следует рассказать Малиру или брату Кедрика?

Сначала я двигаюсь медленно, но боль постепенно ослабевает, по мере того, как моё тело согревается. Достаточно чтобы, при должной осторожности, я могла идти почти как в нормальной жизни. К тому времени, когда я достигаю нижней части лестницы, я постоянно сглатываю, чтобы удержать содержимое желудка внутри себя. Я вижу арочный проход. Пульсация в моей голове усиливается, и чёрные пятна возобновляют свою атаку.

Мне требуется мгновение, прежде чем я войду.

Я покидаю главный коридор и перехожу в коридор поменьше. Затуманенное зрение говорит мне, что он пуст. Я опираюсь на стену, задыхаясь и пытаясь удержаться на дрожащих ногах. От света факелов в коридоре усиливается головокружение. Я закрываю глаза, глубоко дыша. Правой рукой давлю на больные рёбра, чтобы помочь при каждом вдохе.

— Татума?

Мои слабые попытки удержать чёрные пятна на расстоянии предотвращают панику.

— Что с тобой? Ты ранена, — командный голос приближается.

Вени! Кто угодно, только не он. Приоткрыв левый глаз, я обнаруживаю, что Король склонился рядом со мной.

Я качаю головой.

— Нет, я в порядке.

Я внутренне ругаюсь на свой ответ.

— Я не сомневаюсь. Что ты сделала? — спрашивает он, перемещаясь вокруг меня.

Я пытаюсь выпрямиться, но мои рёбра трещат. Шипение боли вырывается из меня.

— Я упала на лестнице, ведущей в комнату, и повредила рёбра.

Я задыхаюсь, ухватившись за его веру в то, что я сама стала причиной нынешней боли.

— Позволь мне сказать тебе, сломаны они или ушиблены. У меня самого такое частенько бывало.

Король опускает свою массивную руку к передней части моей шубы. Он продолжает:

— Хотя я удивлён, что ты упала именно на них. Мне казалось, что у тебя очень хороший баланс.

Я стряхиваю его руки.

— Не беспокойтесь. Я посмотрю, как только вернусь в покои.

Он хмуро смотрит на меня и отступает назад, оглядывая коридор вдоль и поперёк.

— Где твои стражники?

Я смотрю на него левым глазом и пожимаю плечами.

Король сужает глаза и его голос смягчается до опасного тона:

— Татума. Ты бы не приняла глупое решение, попытаться обмануть меня, не так ли?

Я сглатываю желчь и прикладываю руку к голове, когда вижу двух Королей Джованов. Я качаю головой в качестве ответа на его вопрос, а ещё для того, чтобы очистить голову. Король делает шаг ко мне, хватает за шубу и распахивает её, несмотря на мои слабые протесты.

Он издает отрывистый звук, глядя вниз. Я следую за его взглядом и вижу, что кровь пропитала насквозь несколько мест. Он смотрит на мою грудь. Несмотря на высокий вырез, там, должно быть, виднелся синяк. Король хватает меня за правое плечо.

— Что, чёрт возьми, с тобой случилось? Кто избил тебя? Это были твои стражники? — говорит он, наклоняясь к моему лицу.

Если бы каменная стена не была уже у меня за спиной, я бы попыталась отодвинуться от Короля, а так я просто вжимаюсь в стену, надеясь раствориться в ней.

Я начинаю повторять предыдущий ответ, но он трясёт меня за плечо.

— Не, — он рычит прямо мне в лицо, — ври мне.

Я не отвечаю. Чёрные пятна вернулись с лихвой. Я снова кладу руку на стену и глубоко дышу.

— Надень обратно.

Он пихает меня в мою шубу.

— Нет, — я издаю стон и слабо отталкиваю его руки.

— Олина, я должен оказать тебе помощь, но я не могу это сделать в коридоре. Надень шубу, так чтобы никто не увидел, и я помогу тебе в более уединенном месте, — говорит он грубым голосом, который был настолько близок к нежности, насколько он мог быть.

Я надеваю шубу и, спотыкаясь, иду рядом с Королем, возвращаясь тем же путем, которым пришла. Удача сопутствует мне, мы никого не обгоняем. Я добираюсь до лестницы, но у меня отказывают ноги, и я начинаю опускаться на пол.

Король поднимает меня на руки, и я издаю стон, когда он обхватывает мои рёбра с правой стороны. Он поправляет хватку. Он доносит до конца пути и кладёт на сиденье у кровати. Я должна была просто остаться здесь. Застонав, я наклоняюсь вперёд и обхватываю голову руками. Каура подпрыгивает, поднимается на задние лапы и начинает лизать мои руки.

— Эй, малышка. Мне жаль, я забыла принести тебе еды. Чуть позже я схожу и принесу тебе что-нибудь, — бормочу я.

Она наклоняет голову на бок. Я не виню её, я и сама едва понимаю неразборчивые слова.

— Ты никуда не пойдёшь, — говорит Король.

Я вздрагиваю от этого звука, впиваясь пальцами в виски.

— Кто сделал это с тобой? — требует он, вышагивая передо мной.

— Понизьте голос, — шепчу я.

— Я узнаю, кто сделал это. Ты скажешь мне, — говорит он, ничуть не меняя своего тона.

Моя битва с чёрными пятнами проиграна окончательно. Они соединяются вместе, и я снова исчезаю.

Я прихожу в себя в лежачем положении. Король нависает надо мной, выражение его лица меняется с озабоченности на гнев, когда он видит, что я прихожу в себя.

Я охаю.

— Как долго я была в отключке?

— Пару минут. Тебе повезло, что я поймал тебя. Что, если бы ты была одна?

Я не упоминаю, что я была одна, когда это случилось. Очевидно, он думал, что это случилось внизу.

— Я не позволю избивать женщин в моём замке. Где твои чёртовы стражники? Если они умны, они не вернутся.

Я заметила, что теперь он говорит более мягким голосом.

— Я думаю, что они могут быть мертвы, — шепчу я, накрыв рукой голову.

— Что? — громко говорит Король, я вздрагиваю от шума, перебирая варианты.

Ситуация вышла из-под контроля. Я не могу придумать оправдания смерти стражников и моим травмам, не сказав, что я сама это сделала. Если кто и должен знать, так это, по крайней мере, Король. Он до сих пор хранил тайну в отношении моего лица, хотя я сомневаюсь, что это из уважения ко мне. Если я дам ему достаточно вескую причину, я верю, что он будет хранить молчание.

— Прошлой ночью сюда пришли трое мужчин. Думаю, они, наверное, убили стражников, хотя… — я останавливаюсь и пытаюсь вспомнить сквозь пульсацию в моей голове, — я не слышала снаружи никакой борьбы, как в тот раз, когда вы устроили драку с моими предыдущими стражниками.

Лицо Короля мрачнеет от моих слов.

— Эти мужчины были наняты.

Я поднимаюсь, чтобы сесть, но быстро ложусь обратно, когда комната начинает плыть. Король сжимает моё плечо, не давая мне пошевелиться.

— Откуда ты это знаешь? — спрашивает он.

— В конце они заговорили о приказах.

Лицо Короля лишено выражения.

— О каких именно?

Я пожимаю плечом под его рукой.

— Я не могу вспомнить точных слов, но они не хотели окончательно убивать меня.

Его взгляд скользит по моему прикрытому лицу, затем он протягивает руку и поднимает мою вуаль. Я слышу его резкий вдох.

— Так плохо?

Я смотрю на него сквозь полуприкрытый левый глаз и наблюдаю, как черты его лица снова разглаживаются.

— Они видели твоё лицо? — спрашивает он.

Я закатываю глаз, конечно, он беспокоится об этом.

— Нет, — говорю я, но затем в памяти мелькает воспоминание.

Я отгоняю его.

Король уже на ногах.

— Ты сильно ранена. Нужно, чтобы тебя осмотрели. Я пришлю к тебе доктора.

— Нет, — я хватаю его руку. — Я не хочу, чтобы кто-то знал об этом.

— Ты только что чуть не убила себя, спустившись в обеденный зал, а теперь отказываешься от лечения.

Бурный поток, бушевавший в его душе, вырывается наружу, и горячая ярость наполняет его лицо, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Ты понимаешь, насколько ты была близка к смерти? Я по личному опыту знаю, насколько опасны могут быть такого рода травмы: твоя голова, твои рёбра. Думаю, ты многогранна, но до сих пор я не считал тебя глупой.

Он двигает руками отрывистыми движениями, заводит их за спину и смотрит на меня, стиснув челюсть.

Слёзы жгут уголки моих глаз.

— Я не хочу выглядеть… Я не хотела, чтобы они думали, что победили, — шепчу я и отворачиваю голову, полностью вымотанная, физически и эмоционально.

Я не хочу, чтобы меня отчитывали, я просто хочу остаться одна.

Повисает пауза.

— Ты позволишь мне это сделать?

— Нет, — говорю я, устав от этого спора.

— Не будет осмотра доктором. Ты не хочешь позволить мне сделать это. Может быть, мне стоит просто оставить тебя здесь умирать? — спрашивает он.

Я уже достаточно привыкла к речи Брум, чтобы уловить сарказм в его словах.

— Вы можете принести мне вещи, которые понадобятся для ухода, и я сделаю всё сама, — говорю я, моё терпение лопнуло.

Он останавливается и смотрит на меня, его огромные руки скрещены на широкой груди.

— Я уже видел тебя голой, не понимаю, почему это проблема. Ты принадлежала моему брату. Если не как ребёнка, то я видел бы тебя в свете… младшей сестры.

Мои щёки яростно пылают от смущения и гнева. Хотелось бы, чтобы вуаль была опущена.

— Вы имеете в виду ту ночь, когда вы выломали мою дверь и напали на меня. Я не вижу, чем вы отличаетесь от вчерашних бандитов.

Я знаю, что это замечание несправедливо, но он ни за что не увидит меня голой второй раз.

Он, кажется, ошеломлен моими словами.

— Я не такой, как эти мужчины. Та ночь была… редчайшей потерей контроля. Теперь я здесь, чтобы помочь тебе. Ты не могла самостоятельно подняться по лестнице и потеряла сознание всего несколько минут назад. Ты, правда, думаешь, что можешь позаботиться о себе?

— Возможно, нет, но мне не придётся слушать ваши лекции.

Я в нескольких секундах от того, чтобы заставить своё избитое тело попытаться напасть на него. Он выводит из себя. На его губах дрожит улыбка. Я хочу кричать.

Он удаляется, а я радуюсь, думая, что он уходит.

— Я вижу, ты уже пыталась о себе позаботиться, — он возвращается назад. — Где ещё у тебя повреждения, кроме рёбер и лица?

— Нижняя часть спины. Больно везде, но лицо и рёбра, самое худшее.

Усталость подкрадывается ко мне. Я закрываю левый глаз.

— Я вернусь через минуту.

— Не могу дождаться, — выдыхаю я.

ГЛАВА 23

— Не спать, — громыхает голос, пробуждая меня.

Я стону и бормочу в ответ, затем вскрикиваю, когда что-то холодное касается моего лица. Я приоткрываю левый глаз и смотрю на Короля. Выражение его лица беспристрастное. Так подозрительно. Холод проникает в правую часть моего лица, и на этот раз мой стон — стон облегчения.

— Что это? — спрашиваю я, медленно перекатываясь в его сторону.

— Пакет снега — говорит он.

Прежде чем я успеваю возразить, он запускает руку под лицевую часть моей туники и кладет ещё один пакет снега на мои рёбра, а затем ещё один под меня, затем поворачивает меня на спину. Снег приглушает боль в теле. Я вздыхаю, когда пульсирующий жар на время рассеивается.

Джован закатывает рукав моей туники и начинает промывать раны, не издавая ни звука. Моё тело потеряло столько энергии, что я сомневаюсь, что смогла бы двинуться, даже если бандиты снова ворвались бы внутрь. Он втирает сильно пахнущую мазь в поврежденную кожу и забинтовывает каждую рану. Он переходит к другой руке, а затем, к моему смущению, высоко закатывает мои штанины и повторяет тот же процесс. К тому времени, как он заканчивает с первой ногой, я забываю о смущении. Его прикосновения безличны и эффективны. Это напоминает мне о том, как я мыла детей в приюте. Эта мысль смутно оскорбительна. Он выглядит расслабленным, когда работает.

— Мне нужно добраться до твоих плеч, живота и спины, — говорит он.

Мои клятвы давно позабыты. Я поднимаю низ своей туники, обнажая нижнюю часть рёбер. Король снова втягивает воздух. Я слишком устала, чтобы говорить, но издаю вопросительный звук. Он смотрит на меня, его лицо лишено каких-либо эмоций.

Он снова убирает пакет со снегом и предупреждает меня, прежде чем легонько ткнуть в мои рёбра. Я зажимаю рот, сдерживая крики внутри.

— Наш отец умер от того, что ребро пробило его лёгкое.

Спустя целую вечность он останавливается.

— У меня нет никаких познаний в этом. Я знаю только о травмах, которые сам когда-либо получал, и… о травмах моего отца. Думаю, что большинство из них просто синяки, хотя эти два в середине выглядят хуже, чем другие, в них могут быть трещины. Ты жива спустя много часов, полагаю, будешь жить, — говорит он.

— Ох, здорово, — отвечаю я, мой голос сухой и скрипучий.

В его глазах мелькает веселье.

Он втирает другую мазь в мои рёбра.

— Мне надо обработать твою спину.

— Пожалуйста, отвернись, — говорю я, стараясь держать глаз открытым.

Мгновение он колеблется, но потом делает то, о чём я прошу. Похоже, кое-кому не нравится, когда ему указывают, что делать.

Я сажусь, будто мне уже тридцать перемен, и стягиваю с себя тунику. В несколько приёмов я перекладываюсь на живот и бормочу, когда готова. Он работает над моей спиной, и даже боль, когда он двигается по ушибам, не может омрачить облегчение от мазей, которые он наносит.

— Ты лучше, чем Рон, — говорю я в полудреме.

Рон давал мне только лёд. Мне следует сказать ему об этой мази.

Руки Джована останавливаются, хотя всё ещё остаются на моей спине. Я ворчу, когда он останавливается надолго, и он снова натирает меня мазью.

— Было очень подло, бить тебя сюда, — говорит он, прочищая горло.

Я согласно бормочу.

— Как твой отец сломал ребро? — спрашиваю я.

Король натягивает мех на мою спину. Он садится на край, и матрас прогибается. Я гадаю, услышал ли он мой вопрос.

— Упряжка перевернулась, — бормочет он.

Раздается стук и хлюпанье, он собирает различные предметы, которые только что использовал.

— Я больше не могу держать глаза открытыми.

Я вздыхаю в знак извинения.

— Теперь спи. Я вернусь и проверю тебя, как только смогу.

— Спасибо, Кедрик, — говорю я и сразу же погружаюсь в блаженный сон.

Верный своему слову, Король приходит и будит меня несколько раз в течение дня. Каждый раз он приносит снежные пакеты и натирает мазью мои рёбра и поясницу. Я отбрасываю в сторону мысли о том, насколько странной является эта ситуация, чтобы подумать о ней позже. На следующий день моей голове гораздо лучше, хотя рёбра и поясница всё так же плохи. Каждый раз, когда я думаю о своих вчерашних действиях, стыд пронзает меня насквозь. О чём я думала, отправляясь в обеденный зал в таком состоянии. Я поморщилась от некоторых фраз, которые я сказала Королю Джовану, и решила винить в этом свою травму головы.

Я до сих пор немного в шоке от его терпения и заботы, проявленной накануне. Я никогда раньше не видела эту черту его характера. В один момент он угрожает убить меня, а в другой — ухаживает, восстанавливая моё здоровье. Ярость за гранью разумного, а потом улыбка, когда я злюсь. У меня снова начинает болеть голова. Я быстро прекращаю попытки разгадать загадку брата Кедрика.

Я встаю, умываюсь, а затем одеваюсь в свой последний комплект чистой одежды. Я добавляю в огонь бусины Пиопа, и затем вспоминаю про Кауру. Быстро оглядев комнату, я осознаю, что её коробка исчезла. Я нахожусь в шаге от панической атаки, когда понимаю, что Король, должно быть, забрал её.

Я озадаченно качаю головой.

— Кто вселился в Короля Джована?

Дверь с грохотом открывается, и мужчина, вызвавший моё недоумение, входит и захлопывает её за собой.

Гнев нарастает.

— Что если бы я одевалась или мылась? — спрашиваю я, пристально глядя на него.

Есть ширма, отгораживающая горшок и таз, но это всё равно ужасно грубо.

— Но ты ведь этого не делала, — заявляет он.

Я отворачиваюсь, покачивая головой и закатывая глаза.

— Ты слишком часто закатываешь глаза.

Как он узнал? Я вздрагиваю и протягиваю руку вверх, чтобы проверить вуаль, но обнаруживаю, что её там нет.

Я в шоке смотрю на кровать, а потом снова на него. Он наблюдает за мной, наклонив голову на бок.

— Твоя вуаль там, я вижу её, — говорит он.

Должно быть, состояние моей головы гораздо хуже, чем я предполагала. Мне трудно собраться с мыслями.

— Спасибо за вчерашнее, — говорю я. — Мне было не очень хорошо, и если бы ни ваша помощь, мне было бы хуже. Я не знаю, почему я пошла вниз. Я плохо соображала.

Он фыркает.

— Я думаю, что слова, которые ты ищешь, это глупость и идиотизм.

Я хмурюсь из-за его плохих манер.

— Но не переживай. Мы все делаем глупости, с сотрясением мозга. Однажды у меня двоилось в глазах, и я попытался ударить по двойнику человека вместо него.

Я немного улыбаюсь, но мой взгляд снова и снова возвращается к вуали.

— Хочешь, чтобы я принёс её тебе? — спрашивает он.

Я перевожу взгляд с вуали на его лицо. Мне не нравится, как его взгляд проникает в мои мысли. Я колеблюсь и качаю головой.

— Нет, — я смотрю на огонь. — Просто тревожно, я никогда не снимала её дольше, чем на несколько минут, а сейчас я пробыла без неё всю ночь и часть дня.

Я тыкаю в бусины.

— Татум заставляла тебя постоянно носить вуаль, — говорит он.

— Да. Уверена, ты слышал, как я говорила Каму, что не знаю, почему ношу её.

И вот оно. Я ближе всего к тому, чтобы спросить его, почему он приказал мне не снимать вуаль. Я смотрю на него и вижу, как бесконечно расширяются его глаза, прежде чем он закрывает их. Его рука дёргается.

— Тогда, полагаю, ты никогда не видела своего лица.

Он фокусирует своё внимание на моём лице.

Должна ли я попытаться блефовать и получить от него ответ. Это не сработает.

— Нет, — говорю я и сажусь прямо.

Он знает, чего я хочу.

Он садится на сиденье вдоль кровати и смотрит на меня, пронизывая насквозь. Моё сердце колотится. Это оно?

Он неожиданно встает, прочищая горло.

— Я отправил членов делегации по различным поручениям в течение следующей недели. Я ожидаю, что ты останешься здесь на это время. Я приставил к твоей двери четырёх своих стражников на случай повторного визита наёмников. Уверяю тебя, они хорошо обучены.

— Сегодня я чувствую себя гораздо лучше. Завтра я уже смогу покинуть покои, — говорю я, мой голос дрожит.

Это единственный намёк на моё опустошение от его решения хранить молчание.

— Ты когда-нибудь делаешь то, что тебе говорят? — спрашивает он.

Я игнорирую его вопрос так же, как он игнорирует мой.

— Где Каура? — спрашиваю я.

— Я присматривал за собакой. Я приведу её сегодня вечером, — он начинает двигаться к двери. — Знаешь, ты балуешь её, позволяя оставаться здесь.

В ответ я только хмурюсь. Он ухмыляется и покидает комнату, заставляя меня подпрыгнуть, захлопывая дверь.

Я сплю весь день, а когда просыпаюсь в тёмной комнате, натираю спину и рёбра мазью. Я бы убила за один или три снежных пакета. Я улыбаюсь и чувствую, как одна из трещин на моей губе снова открывается.

Дверь с грохотом открывается, и я вскакиваю, хватаясь за рёбра.

— Вени! Вы можете перестать делать это? — кричу я.

Король выглядит довольным.

— Нет.

Я забываю о своей злости, когда вижу, что он держит коробку с Каурой и несколько снежных пакетов под ней. Я протягиваю к ним руки. Он поднимает брови и передаёт мне их. Я кладу один на поясницу и один на рёбра, и со стоном откидываю голову назад, прикладывая последний к боковой части лица, над челюстью.

Когда я наклоняю голову, чтобы посмотреть на Короля, я вижу, что он наблюдает за мной тёмными глазами.

— Ты выглядишь намного лучше. Твои глаза стали получше, и отёк на лице намного… лучше, — говорит он.

Моя вуаль всё ещё снята. С ней слишком больно.

Я хихикаю.

— А я-то думала, вы презираете ложь. Я знаю, что выгляжу ужасно, Король Джован. Вам не нужно быть милым, это не ваша сильная сторона.

Несколько секунд он выглядит обиженным, прежде чем смеётся и проводит рукой по своим каштановым волосам.

— Я подумал, что стоит попробовать.

Каура поднимает голову на звук наших голосов. Она скулит, и Король берёт её за загривок и опускает на кровать. Она придвигается ближе ко мне, как будто чувствуя, что мне больно.

— Я в порядке. Подойди и проверь.

Она подходит ближе и запутывается в своих ножках. Я хихикаю и смотрю на Короля.

— Иногда она спотыкается о свои щенячьи ножки, — говорю я.

Смех Короля эхом разносится по комнате. Этот звук удивительный, как будто его вытащили из него. Я вовсе не хотела, чтобы мой комментарий был смешным, но его глубокий смех заразителен и заставляет меня тоже улыбаться.

— Я думаю, что слово, которое тебе нужно, это «лапы». У щенков лапы, — говорит он.

— А что тогда у собак? — спрашиваю я, почёсывая её живот, отчего она яростно дрыгает одной лапой в знак благодарности.

— У них тоже лапы.

— Хах, ладно, — говорю я, наблюдая, как она ёрзает на кровати.

Я хихикаю от её игры. Как будто она рассказывает мне историю последних нескольких дней.

— Спасибо, что присмотрели за ней, — говорю я, поднимая взгляд.

Он снова смотрит на меня, но быстро отводит взгляд, с пустым выражением лица.

— Пожалуйста, — жестко говорит он, делая шаг назад. — Я попрошу стражников собирать тебе снежные пакеты в течение следующих нескольких дней.

Он чешет Кауру за ушами, один раз кивает мне и выходит из комнаты, захлопывая за собой дверь. Я качаю головой от его странного поведения.

Я продержалась два дня прежде, чем почувствовала, что начинаю сходить с ума. Быть запертой напоминает мне о пребывании в башне. Ты можешь пересчитать каменные блоки на потолке много раз. Единственное, чего я добилась за последние два дня, это составила план расспросить Аднана о древке стрелы. Я даже отломила часть стрелы и положила её в карман. Обыск комнаты Блейна придётся отложить до момента, когда мне станет лучше.

Я надеваю вуаль и поднимаю Кауру, решив вывести её ненадолго на улицу. Стражники делали это за меня.

Я открываю дверь.

— Нужно ли снова вывести её на улицу, Татума? — спрашивает один.

Эти стражники до сих пор были самыми вежливыми. Король, должно быть, внушил им здоровый страх.

— Нет, я собираюсь сама вывести её, — говорю я.

Четверо стражников обмениваются беспокойными взглядами.

— Нам было сказано, что вы пробудете в комнате всю неделю, — говорит тот же стражник, через несколько секунд.

Я смеюсь.

— Я и планировала, но просто передумала. Я спущусь вниз с Каурой ненадолго.

Могу сказать, они не дураки.

— Татума, просто… сам Король сказал, что вы останетесь там, — говорит тот же стражник, на этот раз добавляя небольшой поклон.

Я начинаю идти по коридору.

— Уверена, это какое-то недоразумение, но, возможно, пока меня нет, вы могли бы послать кого-нибудь уточнить ваши приказы, — бросаю я через плечо.

Я выхожу на улицу и задерживаюсь на холоде пару часов, чего я не делала ни разу с момента прибытия в Гласиум. Снежные пакеты покорили меня, и я обнаружила, что при всех своих травмах, предпочитаю холод.

Трое стражников наблюдают за мной. К сожалению, они раскусили мой блеф и послали четвертого стражника к Королю. Я чувствую лёгкое сожаление, что ослушалась Джована, когда он так сильно мне помог. Но это чувство настолько незначительно, что следующая стена изморози сдувает его.

Я как раз возвращаюсь обратно, когда замечаю отца Аднана, стоящего с четырьмя моими стражниками.

— Татума, — приветствует он. — Я пришёл поинтересоваться от имени Короля, почему вы на улице, вопреки его приказам.

Его голос строг, но глаза наполнены весельем. Он стоит спиной к стражникам, и я понимаю, что тон его голоса скорее относится к ним, чем ко мне.

— Приказы? Я думала, это было скорее предложение. Кажется, возникло недопонимание, — я киваю четвёртому стражнику. — Спасибо, что прояснил приказы Короля по моей просьбе.

Он кивает в ответ. Его лицо бледное. Я гадаю, что Король сделал с ним.

Отец Аднана усмехается моему маневру.

Я продолжаю:

— Мы не были формально представлены друг другу, хотя Аднан говорил мне, что вы его отец.

— Да, мне принадлежит титул отца Аднана. Вы можете называть меня Роско. Рад познакомиться с вами, Татума Олина, — он слегка кланяется. — Вы направлялись обратно внутрь. Могу я присоединиться к вам?

Он очень вежлив для Брумы. Я киваю, и мы проходим через маленькую боковую дверь, поворачиваем через несколько небольших залов, которые выходят в главный коридор.

— Кажется, вы очень хорошо ладите с моим сыном, — говорит он.

В его голосе звучит лёгкий вопрос. Тонкие нюансы, которые он использует, напоминают мне об Осолисе.

— Да, он хороший друг, — говорю я, махнув рукой. — Ваша манера говорить похожа на мою собственную. Или на ту, какой она была.

Роско испускает сдерживаемый вздох.

— Я рад, что сохранил этот навык. Прошло много лет с тех пор, как я был в Осолисе.

— Вы были в составе договорной делегации, — говорю я, наслаждаясь шансом разговаривать так, как я привыкла.

— Да, я был достаточно удачлив. Все советники Короля побывали в Осолисе. Он очень отличается от Гласиума. Возможно, более утончённый, но всё такой же смертоносный. Просто более сдержанный.

Я смеюсь, кивая в знак согласия.

— Это то, что я думаю. Должна сказать, что манера речи Брум представляет собой освежающий контраст рядом с манерой Солати, — говорю я.

Роско смотрит на меня сверху вниз с улыбкой.

— Простите, что я говорю это так прямо, я надеюсь, что это будет освежающая речь, о которой вы только что упомянули. Вы кажетесь очень открытой. Другие Солати, которых я встречал, не всегда были такими.

Я пожимаю одним плечом.

— Я всегда была такой. Это необычно, я знаю, — отвечаю я.

Воспоминания о выражении лица Оландона после пребывания в деревне проплывают в моей голове. Я улыбаюсь.

— Даже мой брат куда более… консервативен, чем я.

Роско усмехается, а я останавливаюсь, чтобы насладиться этим звуком.

— Вы, наверное, замечательный певец, — говорю я.

Он застывает, а я пытаюсь понять, что сказала не так.

Он слегка кивает, подтверждая мой комментарий, но снова меняет тему разговора.

— Я бы счёл открытость чертой, связанной с тем, как человек воспитан. То, что ваш брат консервативен, а вы открыты — это… интересный факт, — говорит он.

Улыбка исчезает с моего лица. Я стараюсь говорить приятным тоном.

— На это достаточно простой ответ. Мы с Оландоном были воспитаны совершенно по-разному, — я пожимаю плечами и отворачиваюсь. — Может быть, вы правы, должно быть это причина.

— Возможно, и так, — говорит он после длительной паузы.

Он оставляет меня у моих покоев, прощаясь с глубоким поклоном.

— Я рад, что мы встретились.

— Я тоже, — говорю я.

И я рада.

ГЛАВА 24

На следующий день я снова покидаю комнату. На этот раз заявляя, что я была уверена, что Король имел в виду исключительно вчерашний день. Стражник, который вчера ходил за уточнением к Королю, качает головой, когда на него смотрит самый старый стражник, отказываясь идти. Другой стражник уходит со вздохом.

Уходя, я хихикаю себе под нос.

Очевидно, им велели не трогать меня, иначе они запихнули бы меня обратно в комнату. На этот раз я знаю, что у меня немного времени, поэтому я бегу вокруг замка, то и дело меняя местоположения, надеясь провести с Каурой хотя бы часик, прежде чем меня поймают. Я ненавижу сидеть взаперти.

Я оказываюсь в каком-то пустом дворе, в котором не была раньше, и умиляюсь снежинкам, которые мягко садятся на землю и голые деревья. Ветер завывает, но двор защищен, и меня обдувает лишь лёгкий ветерок. Контраст между хаосом снаружи и спокойствием внутри двора умиротворяет.

Каура прыгает и пытается есть снежинки. Я учила её прыгать по команде всё утро. Её тренировки требуют много терпения, но Малир говорит, что это, потому что она всё ещё очень маленькая.

Холод проникает в ботинки, но я снова обнаруживаю, что он помогает мне отвлечься от боли. Моя вуаль заправлена внутрь шубы, которая застегивается под подбородком. Так вуаль не слетит и не откроет моё лицо. Я закрываю глаза, погружаясь в нежное прикосновение снежинок к моей вуали, как вдруг слышу кричащие голоса. Один из охранников, стоящих позади меня, кричит в ответ. Я хмурюсь на него. Предатель.

Король Джован проходит через арку справа от меня, пригнув голову, чтобы не задеть её. Его плечи занимают большую часть проёма. Роско и измученного вида стражник следуют вплотную за ним.

— Где ты была? — ревёт Король.

Два месяца назад я, вероятно, побежала бы в укрытие.

Я встаю, отряхивая снег с моих брюк.

— Всё утро я гонялась за Каурой, вы не представляете, как это было невыносимо.

Цвет лица Короля меняется с обычного светлого на красный, и я слышу, как Роско задыхается.

— Роско, вы в порядке? — спрашиваю я, и вижу его задушенную ухмылку, прежде чем взгляд Короля заставляет её поспешно скрыться.

Джован без промедления направляется ко мне. Как будто свора собак надвигается на меня, но я стою неподвижно. Он останавливается передо мной и совершает попытку схватить меня.

Но неожиданно останавливается, смотрит вниз и удивленно вскрикивает. Я следую за его взглядом и вижу Кауру, которая погрузила свои зубы в его ногу. Он отпихивает её ногой, и она скулит.

— Не делайте этого!

Я смотрю на его возвышающуюся фигуру. Я пригибаюсь и поднимаю Кауру, обнимая её.

— Каура, ты в порядке? Ты такая хорошая девочка.

Роско снова задыхается.

— Хорошая? — в недоумении кричит Король. — Она только что укусила меня.

— Вы заслужили это.

Я отворачиваюсь и слышу приглушенный смех. Король бросает ещё один взгляд через плечо. Я никогда не видела Короля таким взволнованным. Я едва сдерживаю смех.

Глаза Короля сужаются, а рот превращается в мрачный оскал. Я напрягаюсь, когда он пригибается и закидывает меня на своё правое плечо, удерживая меня на месте рукой, перекинув её через верхнюю часть бёдер. Я вскрикиваю от возмущения и немного от боли, мои рёбра заставляют меня задержать дыхание, хотя я замечаю, что он старается нести меня так, чтобы большая часть давления приходилась на левую сторону моего тела.

Я изо всех сил стараюсь удержать Кауру. Это было бы ощутимое падение. Повезло, что моя вуаль заправлена. Отбиваясь, я ударяю коленом в его живот, вызывая удовлетворительное «уф», на что он, к моему потрясению, наносит ответный удар рукой по моей попе.

— Опустите меня, — огрызаюсь я. — И перестань извиваться, Каура. Я не хочу тебя уронить.

— Если ты не будешь подчиняться моим приказам, с тобой будут обращаться как с ребёнком, — огрызается он, не сбавляя шага.

— Тогда почему бы вам не бросить меня в детской вместе с Камероном? — кричу я.

— Не искушай меня.

В голове трещит, словно я ударилась головой обо что-то твердое.

— Чертов твердолобый Брума, — выпаливаю я в его адрес.

В этот раз я слышу как Роско, который, должно быть, следует за нами, смеётся в полный голос.

Король снова шлепает меня по попе.

— Прекратите, — говорю я, пинаясь ногами.

Он фыркает и распахивает дверь в мою комнату. Я напрягаю тело, думая, что он собирается бросить меня, но он удивляет меня, сгибаясь пополам, и я мягко скатываюсь на пол. Я отпускаю Кауру и смотрю на Короля, который открывает рот.

— Вы собираете отчитывать меня? — говорю я.

Я знаю, что испытываю судьбу. Его рот захлопывается. Его взгляд потухает, когда он поворачивается на пятках и стремительно выходит, хлопнув дверью. Я слышу, как он орёт на стражников.

— Я снесу ваши грёбанные головы, если вы выпустите её снова, — а потом, — ты ни хрена не помог.

И затем раздается глубокий смех Роско.

Я сжимаю рёбра, смеясь больше, чем за всё последнее время. Смех звучит беззаботно. Ещё один груз, который я не знала, что ношу, снят.

Я провожу пятый день в своей комнате. Я занимаюсь растяжкой и делаю лёгкие упражнения для рук и ног, останавливаясь, когда любое из них вызывает недовольство моих рёбер. Я просыпаюсь на следующий день и знаю, что должна выбраться из этой комнаты. Я открываю дверь и двое стражников, которые уже ходили к Королю, качают головами. Старший стражник смотрит на четвертого, который склоняет плечи. Я хихикаю, глядя на это зрелище.

— Не нужно беспокоиться. Думаю, я не должна выходить без разрешения Короля. На днях он выглядел немного раздражённым. Не мог бы один из вас передать ему послание? — спрашиваю я.

Назначенный стражник кивает головой, хотя его взгляд недоверчив. Я прочищаю горло.

— Не могли бы вы сказать ему, что я начинаю чувствовать себя как тётя Камерона, Беатрис, и хотела бы покинуть свою комнату, если он будет так любезен и разрешит мне это?

Старший стражник тяжело откашливается. Я смотрю на него. Может быть, мне не стоило держать их на холоде. Третий стражник уходит по коридору, волоча за собой копье. Я закрываю дверь и тренирую с Каурой новый трюк.

Через некоторое время раздаётся стук в дверь. Я открываю её перед краснолицым стражником.

— Король Джован сказал, что он разрешит вам сегодня покинуть комнату, в награду за ваше хорошее вчерашнее поведение.

Я прищуриваю глаза от ответа Короля, сформулированного специально, чтобы разозлить меня, я уверена. Но моя радость от возможности выйти из комнаты преобладает над раздражением.

Я подхватываю Кауру и практически бегу вниз по лестнице, что не нравится многим частям моего тела. Я снова провожу день на улице, возвращаясь в замок только когда мои пальцы становятся синими. Чувство вины захлестывает меня, когда я вижу, что охранники замерзают.

— Вы все замёрзли. Вам следовало что-нибудь сказать. Я прошу прощения, — говорю я им.

Они выглядят удивлёнными и бормочут вежливые ответы. Я отвожу их в обеденный зал и заставляю стоять около огня, пока они не отогреваются.

Следующим утром я открываю дверь.

— Моя неделя окончена, — говорю я.

Двое из них хихикают, охранник, который вчера передал моё послание Королю, всё ещё выглядит потрясённым, а старший, серьёзный охранник просто кивает мне.

Я улыбаюсь и спускаюсь в зал, Каура следует за мной по пятам.

Я направляюсь прямо в обеденный зал, надеясь найти кого-нибудь из своих друзей, и бросаю взгляд на Короля, который, как обычно, ничего не выражает своим видом. Рядом с ним я вижу Роско, смотрящего на меня с огромной ухмылкой на лице. Я продолжаю оглядывать стол и вижу, что Ашон смотрит в мою сторону. Впервые он не волком смотрит на меня, а мне хочется, чтобы так и было. Он улыбается мне, но совсем не как Роско. Угроза в его выражении лица заставляет мурашки бежать по моему позвоночнику.

В этот момент, исключительно по той причине, что мои инстинкты кричат об этом мне, я понимаю, что Ашон был именно тем, кто нанял трёх бандитов. Мой шаг замедляется, пока я не вспоминаю, что нужно продолжать двигать ногами. Похоже, что этого виновника найти было гораздо легче. Печально, потому что Кедрик всегда говорил, что мы с Ашоном поладим, печально, потому что смерть Кедрика так разрушительно повлияла на Ашона, и ещё более печально, потому что во мне была уродливая часть меня, оставшаяся после материнского воспитания, говорившая мне, что я заслужила побои.

Я сижу за пустым столом. Нет возможности отомстить или сказать Королю. Брумы и так считают, что я убила одного принца. Невозможно быть ответственной за смерть другого Принца. Я надеялась, что избиение и смерть Кедрика были связаны, и выслеживание бандитов может привести меня к убийце Кедрика. Я поглощаю своё разочарование. Ашон, определённо, не убивал собственного брата. Чтобы понять это, достаточно было увидеть его поведение в миг, когда он узнал об этом.

Я сижу за столом и уныло ем свою грушу, одновременно кормя Кауру. А что, если бы я узнала, что это Малир или Санджей или кто-то другой из моих друзей убил Кедрика? Мысль об убийстве одного из делегатов, чтобы исполнить свою клятву, была… отвратительной.

Рон садится, разбрасывая повсюду снег и прерывая мою виноватую тираду. Должно быть, он только что вернулся.

— Доброе утро, Рон, — говорю я.

Он кивает.

— Татума.

Я хмурюсь на него. Он был единственным делегатом, кто ещё не звал меня Олиной.

— Как прошла твоя поездка?

— Бесполезно, — говорит он.

С моими знаниями о том, почему его отослали, я могу предположить, что, вероятно, так оно и было.

— Как жаль, — беспечно говорю я.

Он смотрит на меня, сощурив глаза. Из всех моих новых друзей, Рон самый проницательный. Я одобряю решение Короля Джована отправить его в составе делегации по договору. Из него получился бы хороший Солати.

Малир садится с усталым приветствием, и я задаюсь вопросом, чем он занимался в течение недели. Я знаю, что он является главным дозорным. Имело ли его задание какое-то отношение к Осолису? Меня охватывает ужас, и я отбрасываю эту мысль. Король встаёт в тот момент, когда люди заканчивают трапезу. Это настолько редкое явление, что весь зал сразу затихает, хотя его присутствие всегда требует их внимания.

— Мы вошли в последний месяц третьего сектора.

Раздаются негромкие возгласы одобрений. Он ждет, пока шум утихнет, наклоняет подбородок и осматривает ассамблею.

— По нашему обычаю, мы отпразднуем наступление снежного покрова. Если у вас есть какие-либо вопросы по этому поводу, пожалуйста, обратитесь к Арле, — он указывает на прекрасную блондинку, — она возглавляет его организацию.

Арла улыбается и машет рукой ассамблее. Некоторые мужчины издают благодарственные крики. Я представляю, что многие женщины закатывают глаза. Король возвращается на своё место, а зал наполняется оживлённой болтовней. Не может быть войны на горизонте, если они планируют празднование. Его заявление развеивает мои опасения.

Когда я собираюсь уходить, к столу приближаются Фиона и Жаклин. Они спрашивают, хорошо ли я себя чувствую. Они, конечно, заметили моё отсутствие в зале. Я отвечаю, что гуляла с Каурой и была в своей комнате, пытаясь приспособиться к холоду, но говорю об этом как можно более туманно, слишком хорошо зная подозрительный взгляд Рона. Надеясь отвлечь внимание, я спрашиваю об их планах на день. Когда они говорят мне, что группа женщин направляется в средние круги за покупками, поскольку стоит самая лучшая погода за последние несколько недель, меня охватывает разочарование.

— Звучит весело, — говорю я, неспособная скрыть тоску в своём голосе.

На самом деле, я не совсем понимаю, что такое поход за покупками. Я знаю только то, что он отличается от того, что мы делали раньше, и этого достаточно, чтобы соблазнить меня.

Фиона с симпатией смотрит на меня. Однако Жаклин наклоняется, говоря:

— Ты должна отправиться с нами. Ты ещё не видела город.

— Я сомневаюсь, что мне будет позволено… — начинаю я, но она уже встает.

— Роман!

Мы с Фионой подпрыгиваем от её крика. Все головы в зале поворачиваются в нашу сторону. Роман быстро подходит. Я хихикаю, прижав руку ко рту через вуаль. Он отзывается, как Каура, когда я зову её к себе.

Вокруг нас возобновляются разговоры.

— Нам нужно, чтобы ты спросил Короля, можем ли мы взять Олину с собой в город, — говорит ему Жаклин.

Роман бледнеет и дёргает себя за воротник.

— Любимая, я не думаю… — начинает он.

— Тебе не нужно думать. Тебе просто нужно сделать это, — говорит она с фальшивой сладостью в голосе.

Мне немного жаль Романа. Его жена одна из самых высоких женщин, которых я встречала, полная ярости, и её голубые глаза в данный момент приковывают мужа, бросая ему вызов, чтобы он сказал «нет». Она — женщина, которая может заставить армию дрогнуть, если разозлится.

Фиона смотрит в мою сторону с широкой улыбкой, я прикусываю щеку, поэтому не смеюсь. Роман склоняет голову и направляется к королевскому столу.

Мы наблюдаем, как Роман идёт к Королю, еле волоча ноги. Фиона хихикает и зажимает рукой рот. Не имея возможности что-либо услышать, я могу только представить, о чём они говорят. Роман говорит, всё ещё подергивая свой воротник. Король незамедлительно качает головой. Роско что-то говорит Королю. Роман усердно кивает, когда Король снова говорит с ним. У меня перехватывает дыхание, когда Король смотрит в нашем направлении. Он подзывает нас властным жестом.

— Ооо, — бормочу я себе под нос.

Остальные усмехаются. Мы приближаемся к Королю, и две женщины по обе стороны от меня делают реверанс. Я слегка киваю.

— Вы отправили Романа спросить, может ли Татума отправиться вместе с вами в город. Я должен отклонить эту просьбу.

Моё лицо бледнеет, челюсть сжимается, но я вспоминаю, где нахожусь.

Я поворачиваюсь к женщинам.

— Всё в порядке. Я и не думала, что у меня будет такая возможность. Вы обо всём мне расскажете, когда вернётесь.

— Тем не менее, — говорит Король громким голосом.

Я снова смотрю на него суженными глазами.

— Роско предложил, что посещение одного из ваших домов, станет удовлетворительной альтернативой. Я готов позволить это, — заканчивает Король.

Остальные дамы более чем согласны.

— Спасибо, Роско, — говорю я, затем поворачиваюсь к Роману, — и тебе тоже спасибо.

Я оглядываюсь в направлении трона и замечаю, как Роско наклоняет голову в сторону Короля в не очень тонком намеке.

— И… спасибо, вам, Король Джован, — говорю я менее благодарным тоном.

Глаза Короля сужаются. Роско прячет улыбку за рукой, Фиона хихикает рядом со мной. Две женщины снова делают реверанс и, разворачиваясь, мы уходим.

Когда мы спускаемся с платформы, кто-то ударяет меня в правый бок, я задыхаюсь от боли в рёбрах, не в силах остановить себя, и не схватиться за них. Я поднимаю взгляд и вижу прекрасную блондинку, Арлу.

— Ох, мне так жаль, Солати, — хихикает она.

Я моментально начинаю ненавидеть этот звук.

— Я не привыкла смотреть под ноги, чтобы узнать, где ты бегаешь.

У Жаклин такой вид, будто она готова напасть на Арлу в любую секунду. Фиона просто смотрит распахнутыми глазами. Я выставляю руку перед Жаклин. Из-за стола за нами не раздается ни звука.

— Всё в порядке, — я подражаю её хихиканью и для убедительности подбрасываю вуаль, — даже если бы ты смотрела вниз, ты бы не увидела ничего дальше своего носа.

Я слышу несколько вздохов из-за столов вокруг нас, но слышу и несколько смешков.

— И для тебя, я Татума, — говорю я обыденным тоном.

Я убираю руку с рёбер на бок и ухожу в сопровождении двух дам, жалея, что не сказала что-нибудь более грубое и остроумное. Вероятно, было неразумно слишком злить её. Арла сидит близко к королевскому столу, а это означает, что она или её семья обладает властью в Гласиуме.

Когда мы подходим к арке, Жаклин наклоняется к моему уху.

— Она трогает свой нос.

Я разражаюсь смехом, беззаботный звук отражается от стен.

Я ожидала, что обе дамы отправятся в свою поездку в город, а меня отвезут к себе домой в другой день, но они обе заглушили мои протесты и сказали, что будет гораздо интереснее показать мне окрестности. Мы решаем отправиться в дом Фионы, поскольку он находится ближе всего. По дороге они объясняют мне устройство домов. Кедрик описывал мне большую часть того, что они говорят, но мне проще понять, когда я сама это вижу.

Из ворот замка есть выход, по которому мы и следуем, их стражники ведут нас, а мои держатся позади. Снег был свален в большие кучи по обе стороны от тропинки. Мы прижимаемся друг к другу, чтобы согреться, и спешим по тропинке к дому. Так ветрено, что моя вуаль постоянно выбивается из-под пальто. Я держу вуаль одной рукой, чтобы она не развевалась, когда мы останавливаемся перед домом Фионы.

— Ох, у тебя чудесный оттенок волос, — говорит Жаклин, заставляя моё сердце остановиться. Должно быть, вуаль подлетела сзади.

— Я всё время гадала, какого цвета у неё волосы, — вставляет светловолосая Фиона.

— Чёрного, я полагаю, но на мгновение они показались почти синими. Кто наградил тебя этим оттенком? — спрашивает она.

Я сохраняю свой обыденный тон.

— Мой отец. У него были тёмные волосы. Волосы у моей матери каштанового цвета.

— Ох… Я прошу прощения, — начинает Жаклин, но я поднимаю руку, желая отмахнуться от её извинений.

— Мой отец умер вскоре после рождения моего младшего брата. Разговоры о его смерти не тревожат меня. На самом деле, я совсем его не знала.

Я часто задавалась вопросом, сделала ли смерть отца мою мать такой, как она была. Что если скорбь искалечила её. Мысли о том, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы мой отец был жив, занимали большую часть моего детства в башне. А когда Татум вышла замуж за Арло, отца близнецов, я надеялась, что он защитит меня от моей матери. Потребовалось немного времени, чтобы эта надежда разбилась вдребезги.

Мы входим в дом Фионы. Он более уютный, чем замок. Ковры и подушки делают комнаты ярче, а цветная мебель привносит жизнь в то, что в противном случае было бы серым каменным домом. Во всём доме тепло, и я удивляюсь, как так получилось, ведь я нигде не вижу огня. Это блаженство после нашей прогулки по холоду. Когда я отмечаю живость её дома, Фиона объясняет, что большинство богатых домов именно такие.

— Замок был намного светлее, когда в нём жила мать Короля, — добавляет Жаклин.

— Её больше нет в живых? — спрашиваю я.

Я уже знаю это со слов Кедрика.

Обе женщины грустно качают головами.

— Она умерла вскоре после трагического случая с Королём Борином. Её сердце было разбито.

— Она умерла от того, что потеряла его? — спрашиваю я, хмурясь.

Они кивают, и я вижу, как Фиона вытирает глаза куском материи. Вспоминая своё горе после смерти Кедрика, я могу представить, как это случилось, особенно, если ты провёл всю свою жизнь с этим человеком.

— Три Принца потеряли обоих своих родителей за короткое время. Это тяжело ударило по ним. Но если кто-то был не уверен в том, готов ли Джован править, их быстро переубедили. Он правит так яростно, что легко забыть, как он молод, — говорит Фиона.

Жаклин кивает.

— Смерть его родителей изменила его. Он всегда был самым серьёзным из Принцев, как и следует ожидать от старшего сына, но он потерял своё сердце в день, когда умерла его мать, и мы все опасаемся, что после смерти Кедрика он теперь не найдёт его снова.

Женщины напрягаются при упоминании Кедрика и быстро меняют тему разговора, не давая мне времени заверить их, что я не против поговорить о нём.

Пока они болтают, я размышляю над тем, что только что услышала. Моё сердце сжимается от сочувствия к Королю, который потерял так много любимых людей.

— Эта шлюха Арла была так груба с тобой сегодня, я была вот настолько близка к тому, чтобы познакомить её с ковром на полу, — говорит Жаклин, подняв два пальца.

Я киваю в знак согласия, улыбаясь её страсти. Наличие здесь друзей позволило мне по-новому взглянуть на свой родной двор. Весело сплетничать, когда разговор не о тебе.

— Я раньше уже слышала это слово «шлюха». Что оно означает? — спрашиваю я.

Фиона хихикает.

— Это женщина, которой мужчины платят за то, чтобы она занималась с ними грязными делами.

Мои глаза расширяются.

— Ох, — выдыхаю я.

От моей реакции их лица расцветают в широких ухмылках. Я не знаю термина «заниматься грязными делами», но я обнаружила, что чаще всего, когда я не понимаю фразу или слово, это обычно оказывается другим способом сказать «секс».

К счастью, слуги выбрали этот момент, чтобы принести горячие напитки и сладкую еду, которую они называют бисквитами, и дали мне шанс прийти в себя.

— Я не могу поверить, что ты сказала ей это, — продолжает Жаклин.

Требуется мгновение, чтобы вспомнить, что мы говорим об Арле. Они с Фионой долго смеются, вспоминая эпизоды стычки.

— Я давно хотела, чтобы кто-нибудь поставил эту суку на место. Она будет ненавидеть тебя до конца жизни, но в том зале много женщин, которые будут целовать тебе ноги за то, что ты сказала, — продолжает она.

— Кто она? — спрашиваю я.

— Её отец один из королевских советников.

Я думаю о ряде мужчин, которые сидят за королевским столом. Я вспоминаю одного со светлыми волосами и водянистыми голубыми глазами, из зала заседаний, которого я инстинктивно невзлюбила.

— Он сидит четвертым справа от Короля? — спрашиваю я.

— Это он, — кивает Фиона.

— Что она сделала, чтобы заслужить нелюбовь такого количества женщин? — подталкиваю я.

Это смелый вопрос, но я уверена, что пара женщин не сочтёт его грубым.

— Она мерзкая социальная карьеристка. Она спит со всеми, — говорит Фиона, что мне кажется немного лицемерным. — Она уже много лет влюблена в Джована. До смерти Короля Борина поговаривали, что они с Джованом вместе.

Яд, который сочится из слов Фионы, поражает, обычно она так безразлична.

— Они всё ещё вместе, если ты спросишь меня, — добавляет Жаклин. — Иначе зачем бы она организовывала бал?

— Джован собирается жениться на ней? — спрашиваю я.

Они обе перестают говорить и пялятся на меня, а затем смеются так долго, что я начинаю раздражаться.

— Я забываю, как ты невинна, — вздыхает Жаклин.

Я хмурюсь, вспоминая, как Кедрик назвал меня чопорной.

— Спать с кем-то здесь не означает, что ты хочешь или должен вступать с ним в брак. Хотя, готова поспорить, именно этого хочет Арла. Но вполне обычное дело иметь несколько партнеров до брака, а иногда даже иметь несколько любовников одновременно. Все так делают, и это считается вполне нормальным, — говорит Фиона.

Я задыхаюсь, когда одна из загадок замка всплывает в моей голове.

— Именно поэтому каждое утро в замке появляются новые женщины?

Они едва кивают, прежде чем снова разразиться смехом. У меня открывается рот от потрясения тем, что происходило в замке под самым моим носом.

— Это очень отличается от Осолиса, — говорю я слабым голосом.

Они обе снова смеются, а затем Жаклин начинает рассказывать о своих прошлых любовниках.

ГЛАВА 25

Обе женщины не хотят пропускать ужин, потому что они ожидают возвращения Санджея и Романа. Я не уверена, что после рассказов Жаклин, я когда-нибудь смогу посмотреть Роману в лицо.

Когда мы приходим в зал, они оба находятся там, вместе с Аднаном, Роном и Малиром. Я обсуждаю своё запястье с Малиром. Большая часть жесткости уже сошла. Гибкость возвращается очень медленно, но есть небольшой прогресс.

К концу ужина мы все сидим и разговариваем, нам есть что обсудить после недели разлуки. Пользуясь случаем, я уговариваю Рона научить меня управлять упряжкой.

— Нет, — говорит он.

— Почему нет? — спрашиваю я, упираясь руками в бёдра на его категорический отказ. — Я несколько раз наблюдала, как ты работал со своей командой. Я знаю Леона, и он отзывается на мои команды. И моё запястье полностью зажило, — добавляю я в качестве заключения.

Я стараюсь не думать о своих новых травмах, ему не нужно знать об этом.

— Она поймала тебя, Рон, — говорит Санджей.

Его рот захлопывается от взгляда Рона.

Рон снова смотрит на меня.

— Это не так просто. И это может быть опасно. Ты только что выздоровела, ты же не хочешь ещё одно сломанное запястье.

Я киваю.

— Я буду в безопасности в твоих опытных руках.

Я прикусываю щёку, как только произношу это.

Он фыркает, не поддаваясь на мою лесть.

Этим вечером я не подталкиваю его к дальнейшим действиям. Чтобы свалить это «дерево Каура» придётся потрудиться. Малир смотрит на меня и подмигивает.

Роман придвигается, чтобы поговорить со мной, и хотя я отвечаю на его вопросы, я делаю это, не поворачиваясь к нему лицом, бормоча односложные ответы. Когда он, наконец, спрашивает меня, в чём проблема, Фиона сразу же понимает ситуацию и разражается смехом, рассказывая всему столу о том, как Жаклин в тот день вспоминала предыдущих партнеров в постели.

Моё лицо пылает, а сидящие за столом дразнят меня.

— Она не может смотреть на него, не вспоминая, как Джеки описывала то, что у него между ног, — кричит Санджей.

Меня охватывает ужас, когда многие поворачивают головы в нашу сторону. Роман смеётся вместе с остальными и играет бровями, смотря на Жаклин, которая в ответ трясет грудью. Это уже слишком, и я извиняюсь и ухожу в свою комнату.

— Смотрите, мы её спугнули, — кричит мне в спину Санджей.

Я оборачиваюсь и поднимаю средний палец в позицию, которой сам Санджей научил меня в прошлом месяце. Я выхожу из зала под их заливистый смех и звук ударов кулаков по столу.

У меня на губах появляется улыбка, когда я спешу по лестнице к Кауре, которая весь день пробыла одна. Моя улыбка исчезает, когда она не приходит поприветствовать меня. Я всё равно обыскиваю меха на кровати, под столом и стулом, но её нигде нет. Я бросаюсь за дверь, напугав своих стражников.

— Кауры нет в комнате, — в панике говорю я стражникам.

Я спешу обратно в обеденный зал, полубегу к столу своих друзей, не обращая внимания на боль в боку. За спиной раздается лязг доспехов моего стражника.

— Каура пропала, — шепчу я, когда их обеспокоенные лица поворачиваются ко мне. — Я оставила её утром в своей комнате, и теперь её там нет.

Стол затихает.

Аднан, который стоит в конце стола рядом со мной, кладёт руку мне на плечи.

— Всё хорошо, Олина, мы найдём её. Ты уверена, что она не в твоей комнате?

Я киваю, страх тяжелеет в моём желудке.

Малир встаёт.

— Рон и Соул, проверьте снаружи. Санджей и Фиона, осмотрите верхний этаж. Жаклин и Роман, вы на нижних этажах. Мы с Сандрой проверим покои стражников, — он поворачивается к моим стражникам. — Вы четверо возьмите Олину, чтобы проверить псарни, кузницу и кухни.

Моей группе не посчастливилось найти Кауру, я возвращаюсь в зал практически в слезах. Я бросаю взгляд на Ашона, который смотрит на меня с любопытством и без тени вины на лице. В этот раз, это не он. Надеюсь, это не Арла взяла её, чтобы отомстить мне. Я подумываю сказать своим стражникам, чтобы они пошли и обыскали её комнату, но решаю подождать, пока вернутся остальные. Я даже не знаю, есть ли у неё здесь комната, хотя, если они с Джованом вместе, я думаю, это вполне вероятно. Обыск её комнаты был бы превышением моих полномочий и превратил бы её в настоящего врага.

Санджей, Фиона, Жаклин и Роман возвращаются через полчаса без Кауры. За это время ко мне обратились несколько женщин, чтобы спросить, в чём проблема. С их стороны очень мило поинтересоваться, но от их сочувствия у меня наворачиваются слёзы.

Малир и Сандра возвращаются с пустыми руками. Я встаю, стараясь контролировать желание расхаживать по комнате.

— Рон и Соул, может, найдут её. Не беспокойся. Мы найдём её, — говорит Сандра, потирая мою спину. — Если нет, я заставлю Малира приказать всем стражникам искать её.

Я заставляю себя усмехнуться, не обращая внимания на нервные толчки в животе.

Я встаю, когда вижу Рона и Соула. Моё сердце замирает, когда они качают головами. Я сажусь и плачу под завесой своей вуали. Это не так тихо, как мне хотелось бы, и делегаты неуверенно ждут поблизости, никто из них никогда раньше не видел меня в таком состоянии. Малир жестом указывает на охранника и начинает отдавать ему приказы. Похоже, Сандра говорила серьёзно. Другие люди подходят со всех концов зала и спрашивают, не могут ли они чем-то помочь. Я с содроганием вдыхаю воздух, вспоминая бандита, угрожавшего перерезать ей горло.

Из передней части зала доносится лай, и я чуть не падаю со своего места, пытаясь добраться до источника.

Я протискиваюсь сквозь людей, окружающих наш стол, и вижу короля Джована, стоящего в арке с Каурой на руках, и пристыженного Камероном рядом с ним. Я поворачиваю голову и искоса смотрю на королевский стол. Должно быть, Король отсутствовал всё это время, а я и не заметила.

Король подталкивает Камерона вперёд, когда видит, что я иду к ним. Я замедляю шаг, и мальчик подходит ко мне. Он сразу же начинает рыдать.

— Лина, я взял твою с-собаку, — он всхлипывает от слёз. — Я прятался от няни, и это, видимо, была твой комната, потому что я увидел щенка и подумал, что я просто поиграю с ним, и верну его, прежде чем кто-то узнает, — он вытирает нос рукавом, а затем продолжает: — Я не знал, что это была твоя собака, Лина. Я не хотел расстроить тебя. Прости, — он разражается новыми слезами. — Я никогда так больше не сделаю!

Я беру Камерона на руки и несу к столу, где вытираю его лицо салфеткой. Я держу его и говорю:

— Спасибо за извинения, Кам. Трудно признаться, когда ты сделал что-то неправильное, но ты поступил храбро, — я стираю новые слёзы с его лица. — Ты прав. Я очень беспокоилась, когда подумала, что Каура пропала, но я чувствую облегчение, зная, что она была с другом, — я поднимаю его подбородок и наклоняюсь, чтобы прошептать ему на ухо: — Король не обрадовался бы, обнаружив тебя вне детской. Кивни головой, если он был зол.

Камерон издает звук, средний между хихиканьем и всхлипыванием, и кивает головой.

Я улыбаюсь и продолжаю шептать:

— Иногда, когда меня не будет рядом, мне будет требоваться няня для Кауры. Кивни головой, если ты поможешь мне.

Он чуть не ударяет меня головой, энергично кивая.

— Я буду за ней присматривать, когда бы тебе это не потребовалось! — орёт он.

Я благодарю его и опускаю на пол. Его отец, Томи, забирает его с извиняющимся взглядом в мой адрес.

Я с нетерпением иду к Королю, который наблюдает за происходящим и держит в руках извивающуюся Кауру.

— Спасибо, Джован, — шепчу я ему, и новые слёзы облегчения стекают по моему лицу, падая на пол.

Его взгляд устремлён на падающие слёзы, но он не упоминает об этом.

Он просто поднимает мой подбородок пальцем, как я делала с Камероном. Будто я ребёнок. А затем усмехается, когда я легонько ударяю его по руке. Я забираю у него Кауру и прижимаю её к своей груди, это приносит мне облегчение.

— Ты слишком привязалась к этой собаке, — говорит Король, идя со мной обратно к столу моих друзей.

— Это не так, — говорю я с пылом в голосе.

Он усмехается, я отреагировала именно так, как он хотел. Я закатываю глаза, всё ещё слишком расстроенная, чтобы препираться с ним.

— Понравился ли тебе день вне замка? — спрашивает он.

Я вспоминаю, что до этого была у Фионы. На фоне вечернего стресса, кажется, что это было так давно.

Я пожимаю плечами.

— Большая часть была приятной, — осторожничаю я.

Король смеётся.

— Ах, да. Я подслушал некоторые комментарии Санджея.

Я отворачиваю голову в сторону и отвечаю молчанием, останавливаясь у стола. Король смотрит на меня исподлобья, ухмыляясь. В этот раз он изо всех сил пытается контролировать своё выражение лица.

Я улыбаюсь под вуалью. Как и Рон, он выглядит моложе, когда улыбается. Я не видела его таким беззаботным за всё время моего пребывания здесь.

Король возвращается на своё место, получив поздравления за то, что нашёл щенка. Все суетятся вокруг Кауры, которая выглядит немного растерянной от внимания. Я не сомневаюсь, что её подкармливали весь день. Нужно будет поговорить об этом с Камероном до того, как он начнёт присматривать за ней.

Вернувшись в свою комнату с Каурой, спящей на моей груди, я думаю о том, как за несколько месяцев изменилось отношение ассамблеи ко мне. Но затем, я чувствую, как сама меняюсь, со временем, которое провожу здесь; перенимаю их фразы, задаю больше вопросов, шучу с людьми и слишком многим позволяю называть меня Олиной. Все эти изменения должны были заставить меня почувствовать, что я теряю себя, когда, на самом деле, всё наоборот. Я начала чувствовать опасность того, что пребывание в Гласиуме становится слишком комфортным.

ГЛАВА 26

Всё, о чем могут говорить женщины, это о предстоящем празднике, который они называют снежный бал. Меня не заботит эта идея, я представляю, что это будет похоже на спектакли моей матери. Поэтому, помимо того, что я ухватилась за него как за причину, по которой не может быть войны, я игнорирую его наступление. Вместо этого, я уговариваю Рона на уроки езды на упряжке.

Однажды во время обеда он вскакивает со скамьи.

— Ладно, — рычит он. — Я согласен. Ты можешь, блять, убедить камень дать тебе воды. Но я не буду учить тебя, пока мы не покинем первый сектор.

Он широким шагом покидает обеденный зал, а я исполняю возбужденный танец. Остальные усмехаются моей реакции. Я никогда не слышала, чтобы Рон ругался, но я не беспокоюсь, потому что я получаю то, что хочу. Ему будет полезно почувствовать какие-то эмоции.

Я допиваю свой напиток и отвожу Кауру в детскую, чтобы Камерон присмотрел за ней. Как и предсказывал Малир, она стала более чуткой к моим тренировкам и может выполнять множество трюков, безукоризненно слушаясь меня. Не думаю, что это связано с тем, что я хороший тренер. Скорее, потому, что она верна мне, а я настойчива из-за того, что у меня слишком много свободного времени. Я возвращаюсь обратно в обеденный зал, чтобы встретиться со своими друзьями.

Шаги эхом разносятся по коридору.

Я поднимаю взгляд и вижу Короля, стоящего на моём пути. Он не выглядит счастливым. Я думаю о том, чтобы скрыться в другом проходе, но он поднимает брови, как будто знает, что я планирую сделать. Мои надежды, что он не злится по какой-то причине на меня, исчезают, когда он хватает меня за руку и тащит в ближайшую каморку. Это небольшая комната с красивыми коврами, развешанными по стенам.

— Что вы делаете? — спрашиваю я.

Я сразу подумала, что он каким-то образом узнал о том, что Жаклин видела мои волосы. Мои мышцы напрягаются от его хватки, хотя я не боюсь, что он причинит мне боль.

— Это я должен спросить, — говорит он, наклоняясь так, что его рот находится прямо напротив моего.

Всё ещё держа мою руку, он вскидывает руку, заставив меня вздрогнуть, и срывает с меня вуаль. Деревянный ободок со стуком падает на пол. Я смотрю на него, в то время как мои волосы распускаются. Коса падает через плечо.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю я.

— Ты хочешь учиться управлять упряжками. Твои рёбра ещё не полностью зажили, — он сжимает кулак в гневе. — Ты вообще когда-нибудь думаешь?

Я в недоумении от его ярости.

— Я не знаю, почему вы так злитесь. Рон просто покажет мне основы.

— Я злюсь, потому что ты, очевидно, ожидаешь, что все остальные будут постоянно подбадривать тебя, когда ты пострадаешь.

— Я не… — начинаю отвечать я, отталкивая его.

Он продолжает.

— Рон несколько раз переворачивался.

— Правда? — отвлечённо спрашиваю я.

Я не могу этого представить.

— Да, конечно, — говорит он. — Я пришёл сказать, что ты не будешь этим заниматься. Я уже сказал Рону.

Мои глаза расширяются ещё больше.

— Что вы сказали? — недоверчиво спрашиваю я.

Он, правда, только что сказал это?

— Не вам решать, учиться мне или нет!

Его челюсть сжимается, и мой желудок делает то же самое, мгновенно понимая, что это неверный способ ведения переговоров. Он приближается ко мне, и я отступаю назад, пока не ударяюсь спиной о стену позади меня. Я поёживаюсь от холода камня, который проникает сквозь толстый гобелен, висящий над ним.

Король поднимает руки к моим плечам. Я отмахиваюсь от них сердитым толчком. Вместо этого он хватает меня за запястья, толкает мои руки вниз по бокам, а затем поднимает свои руки к моим локтям и поднимает меня вдоль стены.

Он склоняет своё лицо очень близко к моему, его глаза не отрываются от моего изумленного взгляда.

— Всё, что ты делаешь или не делаешь, это моё решение, — выдыхает он, — всё, что кто-либо в этом мире делает или не делает, — его взгляд опускается вниз по моему лицу, затем снова поднимается к глазам, прежде чем он продолжает, — зависит от меня.

Он придвигается ещё ближе. Мы практически соприкасаемся носами.

Моё собственное дыхание замирает в горле, когда я начинаю чувствовать себя загнанной в угол, запертой.

— Я не буду этого делать, пока мои рёбра не заживут, — говорю я, захлопывая рот от его рычания.

Так я слишком уязвима. Моя паника нарастает, когда он продолжает говорить:

— Если я говорю кому-то не есть две недели, то он не ест, — его голос становится громче. — Если я хочу, чтобы все люди день ходили без ботинок, они это сделают.

Я изо всех сил борюсь с его хваткой.

— И если я не хочу, чтобы Рон учил тебя водить упряжку, он точно, чёрт возьми, не будет учить тебя водить упряжку.

Его грудь прижимается к моей. Его бёдра вдавливаются в мои верхние части бёдер, прижимая меня к стене.

— Ты не будешь этого делать, — говорит он мне на ухо.

Я закрываю глаза, когда чувствую, как начинают наворачиваться слёзы. Отворачиваю от него голову, но несколько слезинок стекает по каждой стороне моего лица.

— Пожалуйста, отпустите меня, — шепчу я.

Я слышу резкий вдох. Он ослабляет хватку на моих запястьях. Мои ноги подгибаются, и я опускаюсь вниз. Я поднимаю руки вверх и скрещиваю их на груди, а он делает небольшой шаг назад. Я выпрямляюсь, прохожу мимо него и собираю части своей вуали. Мои ноги как будто готовы подкоситься в любой момент.

Повернувшись к нему спиной, я дрожащими руками возвращаю материал и ободок на место.

Не говоря ни слова, я покидаю комнату.

Легко скрыть своё беспокойство, пока я нахожусь с другими женщинами. Сегодня у Жаклин собралась большая компания, и все они с волнением обсуждают завтрашний бал. Её дом похож на дом Фионы. Однако цвета здесь более сдержанные, и всё расположено более строго.

— Тебе нужно платье, — говорит мне Фиона.

Она начинает говорить о том, чтобы одолжить мне одно из своих. Я описываю платья Тога, которые мы носим дома, и Жаклин смеётся над моим описанием, уходя из комнаты за своим собственным платьем. Пока её нет, женщины сплетничают о бале.

Разговор переходит к первому танцу, открывающему бал.

— Бал должен открываться танцем Короля и Королевы, но, поскольку Джован пока не женат, он должен танцевать с женщиной, обладающей наивысшим титулом, а это Арла, монстр-потаскушка, — говорит Грета, одна из молоденьких незамужних Брум.

Унылые комментарии наполняют комнату.

— Нет, — вздыхает Фиона. — Больше нет, — она указывает прямо на меня. — Олина — принцесса. Её титул выше.

Женщины в комнате визжат и кричат. Две из них хватаются за руки и кружатся по кругу. Всё, что я чувствую, это ужас от понимания, что мне придётся танцевать с Королем после сегодняшнего утра.

Возвращается Жаклин и, подпрыгнув от радости по поводу предполагаемого падения Арлы, протягивает мне несколько полосок материала.

— Ты уже частично закончила шить платье? — спрашиваю я Джеки.

Фиона разражается смехом.

— Это её платье. Все наши платья похожи на это.

Мой рот открывается, я выхватываю платье из рук Джеки и поднимаю его вверх. Клочки ткани покроют основные части, но мало что ещё. Я задыхаюсь и пихаю его обратно Джеки, которая смеётся так сильно, что слёзы текут по ее лицу.

Фиона начинает говорить о том, чтобы снова надеть на меня платье. Я жду удобного случая.

— Пожалуйста, не утруждай себя этим. Я сомневаюсь, что пойду на бал. Это не для меня. Но, надеюсь, вы все хорошо проведете время.

Это заявление встречает категорическое возражение. Джеки и слышать об этом не хочет, но я непреклонна в своём отказе.

— У меня были более закрытые платья, когда я была моложе. Мой отец не выпускал меня из дома в таких платьях до двадцати лет, — Грета указывает на платье Джеки.

Хотя моя истинная причина не идти — избежать танца с Джованом, но ношение откровенного платья меня тоже слегка беспокоит. Я цепляюсь за это оправдания.

— Спасибо, но я буду чувствовать себя уязвимо.

— У тебя отличная грудь и прекрасная фигура. Тебе не о чем беспокоится, — вспыхивает Джеки.

Могу сказать, что она начинает немного злиться, но я не собираюсь поддаваться давлению или колебаниям. Я заставляю себя не прикрывать грудь, пока все смотрят на неё. Я бормочу оправдание, что хочу пойти в туалет, чтобы сбежать от давления.

Слуга проводит меня в ванную, и я не тороплюсь покинуть её, не испытывая никакой потребности в удобствах, кроме как использовать их в качестве предлога. Я сажусь на край ванны, под ней в каменном круге лежат бусины Пиопа для подогрева. Одно из изобретений Аднана. Мой взгляд исследует комнату. За ширмой над камерным горшком находится сиденье. Оно гораздо красивее, чем то, которое я использую в замке.

Я хмуро смотрю на мерцающий свет в дальнем углу комнаты, и моё сердце замирает, когда я понимаю, что это такое.

Там над большой неглубокой чашей для мытья висит зеркало. Я знаю, что это зеркало, хотя никогда в жизни не видела его. Блестящее стекло заполняет раму, и я вижу маленькое окно в дальнем конце комнаты, отраженное на его поверхности. Я трепещу, когда мой разум постигает предоставленную мне возможность. После секундного колебания я встаю и делаю шаг к нему.

Мои руки задерживаются у края вуали. Я играю с тканью, и мой взгляд становится пустым, когда я прислушиваюсь, как страх борется за контроль. Мои руки трясутся. Страх победил. Я опускаю руки по бокам и отворачиваю голову. Я не могу сделать этого.

Раздается стук в дверь.

— Олина. Ты в порядке? — я слышу приглушенный голос Фионы по другую сторону.

— Да. Просто поправляю вуаль, — говорю я, направившись к двери, полагаясь на то, что её уход от этой темы спасёт меня от лишних вопросов.

Я открываю дверь и выхожу.

— Ох, — её щеки краснеют. — Я подумала, что ты можешь попытаться сбежать от наших попыток убедить тебя пойти на завтрашний вечер.

Я убедительно смеюсь.

— И это вполне возможно.

Дамы продолжают общаться, и день постепенно подходит к вечеру. Больше никакого упоминания о моём присутствии на балу. Иногда я присоединяюсь, но не могу перестать думать о зеркале. Каждый раз, когда я это делаю, гнев грозится разорвать меня. Что за трусиха! Не важно, как далеко я нахожусь от матери, она всё ещё может контролировать меня. Я сжимаю кулака, представляя, как она смеётся надо мной со своего балкона в комнате пыток.

Я так далеко от неё, как никогда в жизни, но я всё ещё в её тюрьме.

ГЛАВА 27

За завтраком женщины всё также взволнованы. Я вообще не знаю, зачем они здесь. Не похоже, чтобы они что-то ели. Может быть, это традиция. Я не собираюсь идти на бал, так что выбираю по обыкновению себе грушу и сажусь наблюдать за их странным поведением.

Нежная Фиона огрызается на Санджея, когда он дразнит её на счёт того, что она не ест, и начинает рассказывать обо всех приготовлениях, которые она должна сделать до начала бала. Я думаю, что они проголодаются, но не смею ничего сказать. Бал начинается во второй половине дня, и завтрак — это единственная трапеза, которое подаётся до него. Я усмехаюсь, глядя на широко распахнутые глаза мужчин. Все женщины одновременно встают. У них, наверное, имеется какой-то способ определения времени, о котором я не знаю.

Я задерживаюсь с делегатами, с удовольствием слушая их разговоры о своих женах.

— Говорю тебе, Аднан. Не женись, — со стоном говорит Роман.

Я открыто хихикаю над его отчаянием, и Санджей поворачивается ко мне и пригвождает меня пристальным взглядом.

— И почему ты не идёшь делать маникюр и укладывать волосы, или что они там делают? — говорит он.

Я пожимаю плечом, не желая ввязываться в это. Я удивлена, что они ещё не знают.

Санджей мрачно хмыкает.

— Как будто нам есть дело до этого дерьма. Пока Фиона в платье, в котором я могу видеть практически всё, я счастлив.

Я улыбаюсь, сегодня ночью Санджей действительно будет счастливым мужчиной.

— Но не забудьте, что вы должны упомянуть все те вещи, которые они сделали, иначе они рассердятся, и не будет смысла видеть «почти всё», потому что вам не позволят рассмотреть остальное, — говорит Роман.

Я хихикаю, когда другие мужчины хмыкают и кивают в знак мрачного согласия.

Я обхожу вокруг стола и сажусь рядом с Аднаном.

— Аднан, — говорю я.

Он поднимает взгляд от предметов, с которыми возится.

— Можешь сказать, что это за порода дерева?

Я тянусь в карман и вытаскиваю маленький сломанный кусочек дерева.

Он берёт его у меня и качает головой.

— Прости, я не часто работаю с деревом.

Моё сердце замирает от очередного тупика.

— Томи, — Аднан окликает человека позади нас.

Я смотрю, как Томи приближается к нам от стола с делегатами, с которыми я не близко знакома.

— Что это за древесина? — спрашивает его Аднан и затем говорит мне, — Томи всегда можно спросить о растениях.

Томи исследует кусочек.

— Он был окрашен в этот цвет. Древесина прямослойная. И, похоже, не очень прочная, но лёгкая.

Надеюсь, Король не смотрит в нашу сторону.

— Знаешь, что это? — говорю я, побуждая его поторопиться с ответом.

— Хммм, я не уверен, — он подносит щепку к носу. — Ох. Это дерево Седир. У него характерный запах. Но где ты нашла его? Оно растёт только в более тёплых секторах, — говорит он.

— Я нашла его на улице, — вру я. — Почему оно растёт только в тёплых секторах?

Он прижимает руку к бедру.

— Ну, дерево вырастает примерно такой высоты, недостаточно сильное, чтобы противостоять ветрам. Мы не используем его, потому что оно недостаточно долговечно, обычно мы используем ель. Я знаю это только потому, что я видел, как его используют во Внешних Кольцах для охотничьего оружия.

Волоски на моей шее встают дыбом. Кто-то смотрит на меня. Я забираю кусочек обратно.

— Спасибо, что уделил время. Я нахожу всех этих новых животных и растения очень интересными.

Он улыбается и предлагает показать как-нибудь больше, а затем возвращается к своему столу.

Я едва убираю щепку в карман, когда рядом со мной садится Роско.

— Вы единственная женщина, которая осталась в комнате, Татум Олина. Я надеюсь, мы можем рассчитывать на вашу компанию этим вечером.

Я колеблюсь, но не хочу показаться грубой.

— Я не приду, — говорю я как можно мягче, надеясь, что другие не услышат.

— Что! Ты должна пойти.

Я начинаю стонать, когда возглас Санджея оглашает весь зал. Роман и Малир присоединяются к его возражениям, требуя, чтобы я пришла.

Я встречаюсь с забавляющимся взглядом Роско, он наверняка догадался, что я не хотела, чтобы кто-то ещё слышал.

Аднан протягивает руку через стол и касается тыльной стороны моей ладони.

— Ну, же. Почему ты не хочешь идти?

Я отворачиваюсь.

— Нет никакой особой причины.

— Я не замечал, чтобы ты делала что-то без причины, — говорит Малир.

Я пожимаю плечами и начинаю вставать.

Санджей обходит стол и толкает меня обратно.

— Нет, ты не уходишь. Ты не уйдешь, пока не скажешь нам почему.

— Санджей. Убери от неё руки, — огрызается Роско.

Санджей немедленно отступает.

— Если она не хочет идти на сегодняшний вечер, её причины нас не касаются, — заканчивает Роско.

Санджей возвращается на своё место с угрюмым выражением лица. Я снова встаю, шепчу слова благодарности на ухо Роско и покидаю зал. Уходя, я чувствую на себе взгляд Короля, зная, что он наверняка услышал хотя бы часть нашего разговора. Я не поворачиваю к нему голову.

Я хватаю Кауру и поднимаюсь в детскую, чтобы спрятаться ото всех, кто может ворваться в дверь моей спальни и потребовать объяснений по поводу моего отсутствия. Я могу прятаться там только до тех пор, пока не начну ловить странные взгляды от женщины, наблюдающей за ними. Я ухожу и использую чёрный ход через комнату для совещаний, чтобы пробраться в псарню и посмотреть на собак.

Вдоль стен питомника стоят большие клетки. Каждый ряд имеет рычаг в конце, чтобы можно было с лёгкостью выпустить целую свору собак. Однажды Рон позволил мне это сделать.

Я здороваюсь с Лео, представляя ему Кауру, которая, кажется, не очень впечатлена. Я съедаю грушу на ступеньках, сидя на морозе, а затем, не найдя чем заняться, возвращаюсь в свою комнату. Ближайший к двери край ковра загнут. Кто-то был в моей комнате. Я рада, что смогла избежать его. Вероятно, это был Король, или хуже, это мог быть Санджей. Я поправляю ковер и приступаю к двухчасовой тренировке. Я не останавливаюсь, пока не вспотела и все мои мышцы не болят настолько, что я чувствую себя спокойно. Физическое истощение всегда приносит с собой это чувство. Это одна из причин, по которой я любила ходить к Аквину.

Хотя сейчас только полдень, я устала после мытья в тазике. Я переодеваюсь в ночную рубашку, снова желая погрузиться в воду. Аднан сказал мне, что в первом секторе работает команда, которая встраивает его последнее изобретение в замок. Ванна, достаточно большая, чтобы вместить пятьдесят человек одновременно, подогреваемая снизу большими кучами бус Пиопа. Он сказал, что подземные источники подали ему идею, и он опробовал её на небольших ваннах в домах членов ассамблеи. Это то место, где он был в ту неделю, когда я оставалась в своей комнате после избиения, и куда он часто исчезал. Я не могу дождаться, опробовать его, хотя мысль о том, чтобы оказаться в ванне с таким количеством Брум, была немыслимой. Они были достаточно непристойны в одежде, не говоря уже о том, чтобы её снять, и я готова поспорить, что там будут происходить другие вещи, о которых я не хотела бы знать.

При пробуждении я дезориентирована и не могу понять, почему я проснулась. Через мою дверь проникает странный звук. Я скатываюсь с кровати и сажусь на край, затаив дыхание, ожидаю, что услышу звук снова. И он раздаётся снова. Что это?

Я быстро одеваюсь и проверяю вуаль, после чего распахиваю дверь комнаты. Шум нарастает. Я игнорирую вопросительные взгляды стражников и бегу вниз по лестнице, следуя за звуком, который каким-то образом притягивает меня. Я слышу, как мои стражники бегут трусцой сзади. Я замедляю шаг, приближаясь к арке в обеденный зал, переоборудованный в бальную комнату. Предмет или человек должен находиться в углу возле платформы у трона.

— Что издает этот прекрасный звук? — спрашиваю я у старшего стражника.

— Это скрипка, Татума. На бал приехали музыканты.

— Я никогда не слышала ничего столь чудесного, — говорю я.

Желание увидеть музыкантов слишком сильно.

— Я просто хочу посмотреть несколько минут. Думаете, вы сможете подождать здесь, чтобы я не привлекла к себе много внимания? — я чувствую сомнение стражников. — Я просто зайду в двери, и вы сможете проверять меня каждые десять секунд, — говорю я.

Старший стражник кивает так, будто уже сожалеет об этом.

Я вхожу в преобразившийся зал. Как они это сделали между завтраком и текущим моментом? Мне не нравится Арла, но я впечатлена тем, что ей удалось сделать. С потолка свисают снежинки. Должно быть, они сделаны из какого-то материала. Ледяные скульптуры и стеклянные украшения покрывают стены и пол. Ковры и столы убраны, а в одном конце зала разложены огромные бело-голубые подушки. На них располагаются семейные пары и группы друзей. Мои глаза почти вылезают наружу при виде такого количества женщин в откровенных нарядах. Здесь много кожи. Слишком много кожи. У некоторых из них лишь небольшие полоски ткани, прикрывающие их спереди. Мужчины одеты в особые туники и кожаные штаны. Кажется немного несправедливым, что женщинам приходится прилагать столько усилий. Они, наверное, тоже мерзнут.

Фиона замечает меня с другого конца комнаты и подталкивает Санджея в бок. Я притворяюсь, что не замечаю их и продолжаю двигаться на звук.

Я оставляю одну руку на стене, приближаясь медленными шагами, пока не оказываюсь на расстоянии десяти шагов. Высокий мужчина играет на маленьком деревянном предмете, который, как я предполагаю, является скрипкой. С ним ещё двое, которые неподвижно сидят рядом с другими инструментами. Я гадаю, издают ли они такой же звук.

К моему удивлению, когда музыканты продолжают играть, мне приходится смахивать слёзы. Мысли, которые обычно возникают у меня только в уединении моей комнаты, выныривают на поверхность. Моё сердце думает об Оландоне и о том, как много мне предстоит ему рассказать, о близнецах; о вопросах Оберона и любвеобильной натуре Очаве. Я думаю об Аквине и надеюсь, что он доживет до момента, когда мы с ним снова увидимся. Я думаю о том, что потеряла за последний год. Я думаю о Кедрике. О его яростной верности и его смехе, о его честных голубых глазах.

Я оборачиваюсь и оглядываю зал, чтобы увидеть, не приближается ли кто-нибудь, и ловлю ехидный взгляд Арлы, когда она смотрит на мою одежду и шепчет одной из своих подруг, прикрывая рот рукой. Я закатываю глаза и возвращаюсь к музыке. Ещё одна песня.

Я едва не выпрыгиваю из ботинок, когда позади меня падает большая деревянная скамья. Я смотрю на виновника, чертова братца Кедрика. Я могла бы догадаться. Там где разрушения, там и Король Джован.

— Я подумал, что ты можешь захотеть присесть, пока слушаешь, — говорит он.

Его голос, как всегда, самоуверенный, но я замечаю нерешительность в том, как он немного сгорбил плечи. Всё, что ему нужно было сделать, это засунуть руки в карманы и бить ногами по земле, чтобы выглядеть как восьмилетний Оландон, когда я застала его бросающим камни в стадо Дромед.

— Спасибо, — говорю я и сажусь на предложенную скамью, возвращая своё внимание к музыкантам.

По крайней мере, настолько, насколько могу, когда за мной стоит Джован. Он перемещается и садится рядом со мной.

Скамья слишком низкая для него. Он упирается предплечьям в колени, и я вспоминаю, как меня впервые привели к нему.

— У вас в Осолисе нет музыки, — говорит он. — Роско только что объяснил мне твой интерес.

Я наклоняю к нему голову.

— У нас есть песни, но ничего настолько прекрасного, как это, — я взмахиваю рукой в сторону музыкантов. — Солати предпочитают пьесы и трагический театр.

— Тебе это не очень нравится, — усмехается он.

Я вздрагиваю.

— Я ежедневно благодарю судьбу за то, что у вас здесь этого нет.

Мы впадаем в молчание, слушая другую, более оптимистичную мелодию. Смех и крики раздаются из толпы, которая двигается к нам, стремясь быть ближе к своему Королю. Надеюсь, что дамы Жаклин весело проводят время.

Скамья сдвигается, и Король оглядывается.

— Были найдены двое стражников, которые стояли у твоей двери той ночью, — говорит он, понижая голос.

— Они живы? — с надеждой спрашиваю я.

Их смерть лежала на моей совести.

— Они были живы. С тех пор эта проблема была устранена.

Я в тревоге поднимаю на него взгляд.

— Что вы имеете в виду?

Он смотрит на меня, вскинув брови.

— Ты не находишь странным, что той ночью ты не услышала звуков борьбы снаружи комнаты? Охранникам заплатили, хорошо заплатили, насколько я смог выяснить. Они провели бандитов внутрь и затем оставили тебя. Они пытались скрыться в Средних Кольцах, но были схвачены моими людьми. Плата за дезертирство и другие их действия — смерть.

— Это отвратительно.

Король рычит от моего ответа.

— Нет. Не их наказание. Их жадность. Как человек может быть настолько… — я пытаюсь подобрать правильное слово.

— Безнравственным? — подсказывает Джован.

Я киваю и продолжаю:

— Я рада, что их больше нет. Они сказали, кто им заплатил?

Конечно, он не был бы таким спокойным, если бы знал, что это сделал Ашон.

— К сожалению, в самом начале их пребывания, прежде чем мы смогли над ними поработать, дозорный, охранявший подземелья, был скручен. На следующее утро было обнаружено, что у обоих мужчин вырезаны языки.

Я тяжело сглатываю при этой ужасающей мысли.

— Ох.

Где располагались подземелья? Я не замечала, чтобы что-то такое происходило. Должно быть, они за казармами. Это была единственная часть, которую у меня так и не удалось исследовать.

— Так или иначе, мы найдём этого человека. Я не допущу присутствие такого человека в ассамблеи. Однако я не думаю, что мы когда-нибудь найдём наёмников.

Большая часть меня надеется, что Король никогда не узнает, что это был Ашон. И я всё ещё уверенна, что это был Ашон. Для своих шестнадцати лет он был знаком с очень сомнительными людьми. Он был мальчишкой, играющим с острыми мечами, и Джовану нужно было взять его в руки, пока он не увяз слишком глубоко.

— Олина… — Король прерывает мои мысли. — Я должен извиниться за то, что напугал тебя вчера утром. Я утратил контроль над своим гневом.

Я меняю позу на скамье, вытягиваю одну ногу и кладу обе руки по обе стороны от себя, чтобы ухватиться за скамью. Мой рот открывается и закрывается, пока я обдумываю, какой ответ ему дать. Я выбираю честный. Раньше он говорил мне, что он презирает ложь, так что, предполагаю, он ценит противоположное.

— Только позже мне пришло в голову, — говорю я, — что в вашей семье не сложилось… хороших отношений с упряжками. Я могу простить ваше беспокойство, если это было оно, — я держу лицо прямо. — Я возражала только против запугивания.

Он долгое время молчит. Моё сердцебиение учащается, пока я пытаюсь предугадать его реакцию.

— Ты права. Я теперь не особо дружу с упряжками, — говорит он, как будто слова вырываются из его рта.

Я ухмыляюсь под вуалью.

Он продолжает:

— Хотя, признаюсь, я был удивлён твоей реакцией. Ты никогда раньше не реагировала таким образом. Даже, когда я был в твоей комнате, после твоего приезда, и прижал тебя к стене.

Кто-то задыхается позади нас. Джован оглядывается и бросает взгляд, отпугивающий их. Он поворачивается обратно, нахмурившись.

Теперь моя очередь хранить молчание, пока я решаю, как ответить. Ему было сложно признать, что он слишком остро отреагировал. По какой-то причине я чувствую себя в долгу перед ним. Может быть, за то, что он оставил меня в живых, а может быть, потому что он знает мой самый большой секрет и доказал свою осмотрительность.

— В Осолисе у меня были непростые времена, — говорю я, и его взгляд переходит на мою вуаль и скользит вниз, возможно, оценивая мою позу, как я делаю это с другими. — Помните, Блейн говорил, что Татум ненавидит меня? — спрашиваю я.

Он кивает. Я поворачиваюсь вперед.

— Это ещё мягко сказано. В результате… в результате этого мне не нравится чувствовать себя запуганной. На самом деле, я делаю всё, чтобы избежать чувства уязвимости, — заканчиваю я, жалея, что сказала ему больше, чем собиралась, больше, чем я рассказала Кедрику.

Я смотрю на его руки, которые всё ещё лежат на его коленях, но теперь они сжаты в огромные кулаки. Когда он говорит, его тон — мягкий голос, который, как я поняла, означает, что я должна бежать от него так быстро, как только могу.

— Тогда я сожалею вдвойне. Сообщения о Татум, конечно, не были благоприятными. В какой мере с тобой плохо обращались? — спрашивает он.

Я ёрзаю на сидении.

— Не думаю, что вам нужно знать детали, — говорю я, надеясь отвлечь его от темы.

— Мне не нужно знать, но я хотел бы знать. Если ты скажешь мне, — он говорит своим грубым, приближенным к нежному голосом, который я слышала только один раз.

Я пожимаю плечом и оглядываюсь. Толпа отступает на несколько шагов.

— Подобно тому, как меня избили здесь, иногда сильнее, иногда слабее, — я сохраняю свою голос без эмоций.

— Тебя физически избивали? — в его тоне звучит ужас.

Я наклоняю голову на бок. А что, по его мнению, я имела в виду?

Король встаёт, как будто ему нужно ещё раз ударить по каменным колоннам, окружающим мою кровать. Через несколько мгновений он садится.

— Блять, — произносит он голосом, который я никогда раньше не слышала.

— Кедрик знал? — допытывается он.

— Думаю, он подозревал, но я никогда не говорила ему. Я не хотела, чтобы он пытался вмешаться и пострадал или создал проблемы между нашими мирами из-за меня.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках вдохновения, чтобы сменить тему.

— Как называется эта штука в конце? — спрашиваю я.

Я знаю, что он хочет услышать больше о плохом обращении со мной.

— Барабан, — наконец отвечает он.

Я выдыхаю.

Король встает, заставив скамью пошатнуться.

— Пойдём, я представлю тебя музыкантам.

Он протягивает руку.

— Я не хочу отвлекать их, — говорю я, глядя на его руку.

Он закатывает глаза.

— Пойдем со мной, чертова упрямая женщина.

Я надуваюсь и кладу свою руку в его. Его рука охватывает мою. Мои руки, должно быть, ощущаются для него, как куски льда. Его кожа такая тёплая. Я вижу, как он бросает взгляд вниз, на мою руку, слегка нахмурившись. Он ведёт меня к музыкантам и поднимает свою руку вверх, прерывая их в середине песни.

Мужчина, который сидит у третьего, неизвестного объекта, поднимает голову и обменивается нервным взглядом с остальными.

— Вам не понравилась песня, мой Король? — спрашивает он.

— Твоя музыка, как обычно, хороша, Тонио, — он подталкивает меня вперёд. — Это Принцесса Осолиса. У них нет музыки, и она заинтересовалась вашими инструментами.

Трое музыкантов переключают своё внимание на меня. Я делаю шаг вперёд, сцепив руки перед собой.

— Я не могу найти слов, чтобы описать, как прекрасна ваша музыка, — говорю я. Кажется, это их успокаивает. — Я услышала скрипку из своей комнаты и должна была узнать, откуда она доносится. У нас в Осолисе есть только певцы.

Они благодарят меня и предлагают показать, как работают их инструменты.

Барабанщик передаёт мне одну из своих палочек, которую я беру с некоторым трепетом.

— Вот так, — ворчит он и бьёт по бочке, на которую натянута какая-то плотная кожа.

Я осторожно постукиваю по ней палочкой, и раздается тихий звук. Джован фыркает. Я смотрю на него и вижу, как одна его бровь с вызовом поднимается. Я резко опускаю палочку, подпрыгивая от шумного звука, а затем смеюсь над своим испугом. Несколько мгновений я отбиваю такт, а затем другой человек перемещается ко мне за спину и подставляет свою скрипку мне под подбородок.

Ужасный скрип наполняет зал, когда я пытаюсь опробовать играть. Я качаю головой, чтобы избавиться от звука, как от горького вкуса. В зале раздаётся смех, я поднимаю глаза и вижу, что за происходящим наблюдает огромная аудитория. Я отдаю инструмент обратно.

Последний мужчина жестом показывает на своё место и кладёт гитару мне в руки.

— Эта гитара слишком велика для вас. Я сделаю для вас поменьше, если вы решите научиться играть.

Я с недоверием поднимаю на него глаза.

— Я не смогу научиться играть на гитаре, — говорю я, смеясь и качая головой.

Мужчина пожимает плечами.

— Поставьте свои пальцы сюда, на второй лад.

Он ставит три моих средних пальца на инструмент.

— Второй лад, — повторяю я, чувствуя себя глупо.

Я слышу, как фыркает Джован, и пытаюсь пнуть его в голень.

Я неловко бью по струнам большим пальцем, морщась от странного приглушённого звука, исходящего от струн.

— Зажмите кончиками пальцев.

Тонио меняет положение моей руки, а другие музыканты дают мне советы. Я пробую снова и получаю от них невнятный звук. Я снова переставляю руку, и на этот раз все струны издают мягкий звук. Я смотрю вверх, уверенная, что мой успех сияет сквозь вуаль.

— Очень хорошо, Принцесса. Мы ещё сделаем из вас музыканта, — говорит он, забирая назад гитару.

Я смотрю на толпу и чувствую вину за то, что прервала их танцы.

Музыканты снова начинают играть с энтузиазмом, заставляя толпу ликовать и искать партнёров.

Я потираю кончики пальцев друг о друга, ощущая их нежность. На моих пальцах остались неглубокие вмятины от струн. Я удивляюсь, как Тонио удаётся играть всю ночь, думаю, у меня бы пальцы кровоточили.

Я присоединяюсь к Джовану и подошедшему Роско.

— Вам понравилась гитара, Татума? — спрашивает Роско.

— Верно, и вы можете называть меня Олина, — говорю я.

— Это большая честь для меня, спасибо, — говорит он с глубоким поклоном.

Я киваю в ответ.

— Что значит, это большая честь для тебя? — спрашивает Король, нахмурив брови.

— Получить разрешение опустить титул Татумы считается в Осолисе привилегией.

Джован опускает взгляд на меня, и я смеюсь от его выражения лица. Он называет меня Олиной уже в течение многих недель.

— Я знаю, что здесь всё не так официально. Многие Брумы зовут меня Олиной, — уверяю я его.

— Недавно я слышал, как маленький Камерон зовёт вас вашим сокращённым именем, — говорит Роско.

— Да, но он ещё слишком мал, чтобы знать другое. Я не могу на него злиться.

— Я знаю много Солати, кого бы это очень разозлило.

В ответ я пожимаю плечами, но он прав.

— Какое у тебя сокращенное имя? — перебивает Джован.

Я немного ёрзаю. Роско хмурится на Короля, который игнорирует его.

— Лина, — говорю я, сохраняя свой тон кратким и неприветливым.

Но его не отвадить. У них с Кедриком одинаковое упорство.

— Что означает, когда человек использует твоё сокращенное имя?

Почему-то его вопрос звучит как требование.

Я вздыхаю и переглядываюсь с Роско.

— Только людям, которых ты крепко любишь, разрешается называть тебя сокращённым именем до свадьбы. Семья, друзья, любовники, — я улыбаюсь, когда не задумываясь произношу последнее слово.

— Кедрик звал тебя так?

Я смотрю на него, удивлённая упоминанием о его брате, о котором он, казалось, всегда избегал разговоров.

— Да, — говорю я.

Я смотрю мимо пары на группу женщин, стоящих на противоположной от нас стороне зала. Если бы их глаза были кинжалами, я была бы мертва уже несколько раз.

— Думаю, я вернусь наверх, — говорю я, кивая в направлении женщин. — Тут много людей, которые жаждут хоть немного вашего внимания.

Джован оглядывается через плечо и со вздохом поворачивается обратно. Под его мимолетным вниманием женщины оживляются. Я вижу Грету, которая взбивает волосы и улыбается.

— Могло быть и хуже. Вы могли бы смотреть спектакль, — говорю я.

Он фыркает и направляется к женщинам, сложив руки за спиной. Я поворачиваюсь к Роско, который улыбается, глядя, как уходит Король. Он поворачивается ко мне с задумчивым видом на лице, которого я не понимаю.

— Теперь он не так часто смеётся. Приятно видеть его таким, — говорит он.

В замешательстве, почему он говорит это мне, я прощаюсь и направляюсь к своим стражникам.

Кто-то хватает меня за запястье, впиваясь ногтями в кожу. Я резко разворачиваюсь, разрывая захват.

Арла смотрит на меня распахнутыми глазами. Я прерывисто вздыхаю. На мгновение я подумала, что моя мать здесь.

— Расслабься, Солати. Я не нападаю на тебя, — говорит она, скрестив руки на груди и отступая всё дальше.

Она сохраняет на лице лучезарную улыбку на радость зрителям. Я сомневаюсь, что для меня.

— Да? — спрашиваю я.

— Я хотела по-девчачьи поболтать с тобой. Ведь мы толком ещё не разговаривали, — говорит она.

Я прищуриваю глаза.

— Правда?

— Да, плюс, нам всем интересно, как тебе понравился Кедрик в постели.

— В постели, — повторяю я.

— Лично я думаю, что он был хорош, он вытворял свои трюки языком. Ты же знаешь, о чём я говорю? — она подначивает меня, и я понимаю, о чём она говорит.

Мерзость.

— Я не буду обсуждать это с тобой, — говорю я, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Почему нет? Мы все обмениваемся историями. И у Кедрика был секс практически со всеми из нас.

Её колючки жалят. Я напоминаю себе, что не должна верить ни единому её слову. Я знаю, что она целенаправленно старается задеть меня, мстя за комментарий о носе.

— Арла, что ты тут делаешь? Разве тебе не следует вернуться в свой тёмный уголок? — раздаётся голос.

Я отвожу голову назад и вижу, как приближается Грета.

— Мы просто говорили о Кедрике и его… навыках, — говорит Арла. — Ты знаешь, что я имею в виду, и вы с ним были вместе на каком-то этапе, если я правильно помню.

Глубоко вдыхаю, я не могу удержать звук. Губы Ары кривятся при этом звуке.

Веснушчатое лицо Греты становится розовым.

— Ну, да, были. Но это ничего не значило.

Она пригибает голову.

Слова Греты ранят меня сильнее, чем она когда-либо узнает. Я бы списала всё сказанное Арлой на гадости, но Грета не стала бы врать. Со сколькими из этих женщин был Кедрик? Я не могу в это поверить. На глаза наворачиваются слёзы.

— Ох, дорогая, я знаю, — говорит Арла Грете. — Не нужно стыдиться. Олина знает, что мы не можем удержать себя в штанах.

Я разворачиваюсь и быстро покидаю зал прежде, чем мои слёзы достигают пола.

ГЛАВА 28

Следующим утром я удивляюсь, обнаружив, что обеденный зал заполнен людьми. Однако при ближайшем рассмотрении становится ясно, что Брумы просто ещё не ложились спать. Большинство мужчин наполовину раздеты, а женщины носят их туники. Я сажусь за свой обычный столик и оглядываю плачевного вида группу. Мне до сих пор жалко себя. Но я не могу удержаться от ухмылки, глядя на их страдания.

— Избавься от неё, она смеётся над нами. Я чувствую это, — говорит Роману Жаклин, тыча пальцем в его глаз.

— Да, любимая, — бормочет он, положив голову на её макушку, и, кажется, мгновенно засыпает.

Я хихикаю и иду за своей утренней грушей. Когда я раздумываю, не добавить ли к своей еде бисквит, приходит Рон.

— Судя по твоему виду, ты чувствуешь себя лучше остальных, — говорю я.

Он кивает.

— Не мог слишком много пить прошлой ночью. Мы скоро уезжаем.

— Кто? Я? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом.

Рон фыркает.

— Нет. Я и Король. Я везу его в тур по секторам. Нас не будет в течение месяца.

Я дважды моргаю от длительности речи Рона.

— Целый месяц, — говорю я и получаю более типичное для него ворчание в ответ. — Разве это разумно, учитывая то, что происходит с моим миром?

Рон смотрит на меня, взвешивая, что сказать.

— Переговоры продолжаются, они занимают много времени. Возможно, Король хочет соблюсти приличия.

Я киваю. Объявление последней войны между нашими мирами заняло шесть лет, а до сих пор прошло всего шесть месяцев. Тем не менее, я не знаю, является ли решение Короля уехать действительно благоразумным.

Рон искоса смотрит на меня, когда я тянусь за печеньем.

— Король только что отправил очередное послание. Он вернётся из тура раньше, чем придёт ответ из Осолиса, — тихо говорит он.

Не поворачиваясь к нему, я киваю и так же тихо говорю:

— Спасибо.

Когда я возвращаюсь к столу, меня перехватывает Фиона. Она выглядит так, будто её тащили на упряжке задом наперёд. Она склоняет голову на моё плечо, запах пота и сладкий аромат напитка из кубка наводняют мои чувства.

— Я слышала о стычке с Арлой, — она бормочет, выпрямляется и смотрит на меня налитыми кровью глазами.

Я застываю.

— Да, Арла вела себя… как сука, — говорю я.

— Для неё это не трудно, — мямлит она. — Слушай. Когда мы спим с другими людьми, это ничего не значит. Иногда это приятно, и это весело, но ничего не значит. Жениться на ком-то и сказать, что ты любишь его. Вот, что имеет значение.

— Кедрик говорил, что любит меня, — говорю я, надежда окрашивает мои слова.

Я отчаянно хочу, чтобы она сказала, что он никогда не говорил это никому.

Она кивает, затем морщится, как будто от движения болит голова, и останавливается.

— Могу тебя заверить, он никогда не говорил эти слова ни одной женщине здесь. Игнорируй Арлу. Все остальные так и поступают.

Я так рада её ответу и обнимаю её. То, что было между нами с Кедриком, было настоящим. В глубине души я знала это, мне просто нужно было подтверждение.

— Ох, и Грета просила передать тебе извинения, — добавляет она.

— Если ты увидишь её раньше меня, пожалуйста, скажи ей, что ей не за что извиняться.

Я помогаю Фионе вернуться к столу и ем свою еду, смеясь над всё ещё нетрезвыми Брумами, сидящими вокруг меня. Виднеется вспышка сверкающего меча и вихрь меховой накидки, когда Король проходит через арку. Встав из-за стола, я тороплюсь за ним вслед, надеясь догнать.

Я подхожу к нему, когда он одной рукой распахивает одну из массивных входных дверей. Мне требуется две руки и вся моя сила, чтобы сделать то же самое. Рон в ожидании стоит снаружи, с головы до ног покрытый меховыми накидками.

— Король Джован, — говорю я, повышая голос сквозь завывание ветра, когда дверь открывается.

Он оглядывается.

— Да, Татума, — говорит он грубым голосом.

Может быть, ему не терпится отправиться в путь. Я дрожу от холода.

— Вы получали ещё какие-нибудь новости из Осолиса?

Он открывает рот и снова его закрывает. На несколько мгновений повисает пауза.

— Нет, больше не приходило никаких ответов.

Он кивает мне и проходит мимо Рона. Рон ждёт, пока Король минует его, а потом обменивается со мной взглядом и отворачивается, чтобы последовать за ним.

Мы оба знаем, что Король соврал, если только Рон не был дезинформирован, но он не был человеком, который говорит, не будучи уверенным. Почему Король соврал? Если бы война была объявлена, он определенно не покинул бы замок на месяц. Ему было не по себе, будто он хотел избежать ответа. Были ли новости связаны со мной?

Замку потребовалось два дня, чтобы вернуться к своей обычной оживлённости. Все готовятся к переезду в первый сектор. Поскольку мне особо нечего упаковывать, я провожу время с детьми, которые единственные из Брум выглядят полуживыми. Я даю свой обычный ответ на вопрос молодой девушки о моей вуали, когда Камерон поднимает на меня глаза.

— Твоя мама всё ещё в огненном мире? — спрашивает он.

Я киваю.

— Тогда почему тебе всё ещё нужно носить вуаль? Она же не узнает. Мы ей не расскажем.

Другие дети разражаются хором обещаний.

Весь остаток времени визита и, более того, следующие два дня я думаю над его невинными и очень глубокими словами. Дальние уголки моего разума шептали мне те же слова с момента столкновения с зеркалом. Что мешало мне посмотреть на своё отражение, кроме собственного страха? Никто бы не узнал. Король, казалось, стал относиться ко мне теплее, но это быстро пройдёт, если я пойду ему наперекор, показав своё лицо.

С невинными словами Камерона пришло быстрое решение. Этот маленький вызов, я думаю, всегда присутствовал в глубине моего сознания. Мой страх загнал его в спящее состояние. Учитывая возможность, предоставленную мне наличием зеркала, и пробуждающий вопрос Камерона, эта решимость была единственной мыслью в моей голове.

От нечего делать, у меня появилось время подумать о том, что я пережила за прошедший год. Смерть Кедрика, покорение Оскалы, враждебность Брум, множество сломанных костей. Ещё год назад мысль о том, чтобы снять вуаль не пришла бы мне в голову. На самом деле, я бы сделала всё, чтобы не допустить этого. То, что кто-то другой видел моё лицо, было ужасно до такой степени, что парализовало страхом. Но увидеть моё собственное лицо. Я никогда не смогу вернуться к тому, что было раньше. Это было невероятно страшно. Невыразимо. Я думаю об одном из придворных Осолиса, который боится воды. Он вообще не моется в источниках, и однажды я видела, как он закричал от ужаса, когда кто-то пролил воду на стол перед ним. Именно так я себя чувствую, когда думаю о том, чтобы снять вуаль.

Но по моему желанию или без него, вуаль снимали уже несколько раз, и с каждым разом ужас ослабевал. Возможно, то же самое произойдёт, если я потренируюсь смотреть на своё лицо.

На третье утро после отбытия Короля, я просыпаюсь, зная, что настало время избавиться от влияния матери. Я тащусь в обеденный зал, игнорируя попытки разума убедить меня отказаться от этого плана. Хватаю грушу и приближаюсь к своим друзьям.

— Фиона, что ты сегодня делаешь? — спрашиваю я.

Я не уверена, что у неё в ванной есть зеркало, но я не смогла придумать хорошее оправдание, чтобы отправиться к Жаклин. В моей комнате его нет, я уверена, что это потому, что оно могло быть использовано как оружие. Поначалу Брумы беспокоились об этом.

— У меня нет никаких планов. Ты что-то задумала? — спрашивает она.

Это нужно сделать сегодня, не знаю, когда я ещё смогу набраться решимости.

— Я хотела спросить, не могла бы ты начать учить меня шить? — говорю я.

Мой желудок сжимается в ожидании её ответа.

— Конечно, это будет весело. Хотя, тебе придётся простить меня за беспорядок, — говорит она.

Вся ассамблея собирает вещи, чтобы через два дня переехать в первый сектор. Санджей с нежностью смотрит на неё. Я киваю ей, неспособная говорить. Это случится. Вот оно.

По дороге к Фионе меня переполняет нервное напряжение. Сандра и Джеки также присоединяются к нам. Я пытаюсь вести себя нормально, но я знаю, что все женщины обращают на это внимание. Мои чувства на пределе. Моё тело покалывает, как это бывает, когда я в середине боя с Оландоном. Надеюсь, они объяснят это волнением из-за того, что Фиона учит меня шить.

Фиона раскладывает материал на полу в гостиной. Она проводит меня через процесс измерения, резки и нарезания нитей. Джеки и Сандра совершенно не заинтересованы и играют в карты, сидя на деревянных сундуках, потому что стулья и другая мебель были накрыты и убраны. Они болтают между собой о переезде в первый сектор. Путешествие займёт три дня. Большая часть пути преодолевается на упряжках, а последний день — на повозке или пешком. Они говорят так, будто всё, что они делают, это пьют в течение трёх дней. Сандра жалуется на езду в упряжке с похмелья.

Фиона время от времени заглядывает мне через плечо и во время очередного осмотра делает замечание по поводу моих неровных стежков. Она хватает ткань, чтобы исправить мою плохую работу. В животе снова забурчало, это мой момент. Я оттягивала его всё утро. Если я подожду ещё немного, я сама себя отговорю.

Я выхожу из комнаты и направляюсь в ванную. Когда я добираюсь туда, коридор, кажется, начинает сужаться. Стены пульсируют в такт биению сердца, застрявшего в моём горле.

Я спешу в ванную и закрываю дверь, опускаясь на пол. Я зажимаю голову между коленей, пытаясь выровнять дыхание и очистить голову, зная, что если я задержусь слишком долго, кто-нибудь придёт проверить меня.

Оттолкнувшись от стены, я встаю и направляюсь к зеркалу.

Мои движения тяжёлые, усталые, а воспоминания донимают мой разум, заставляя каждый шаг воспринимать как сотню. Кассий отрезает мне волосы, мать смеётся, когда меня хлещут охранники, её крики, когда она бьёт меня головой о землю, пятилетний Оландон плачет, когда мне ломают ногу.

Подкатывает желчь. Я закрываю рот дрожащей рукой и несколько раз сглатываю, прежде чем поворачиваюсь лицом к зеркалу.

Я рассматриваю маленькую, скрытую вуалью девушку передо мной. Она выглядит напуганной и беспомощной. Внезапная уверенность в том, что я не смогу снять вуаль, овладевает мной. Мне не хватает сил. Я слишком слаба — недостаточно хороша.

Я — девушка, которая лежит на полу и которую бьют.

Слёзы застилают глаза. Я наклоняюсь вперёд к столику под зеркалом. Я знаю, что должна сделать, так почему я не могу просто сделать это? Мать права, я никогда не буду достаточно сильной, чтобы править.

Мысль пробивается сквозь мою нарастающую панику. Я поднимаю голову и снова смотрю на девушку. Возможно, я могу притвориться, что это Кедрик снимает вуаль, как он сделал в лесу. Моя вспотевшая рука едва дергается на боку. Голова снова опускается.

Затем я думаю о Джоване и ночи, когда он ворвался в мою комнату, требуя поведать о своём брате. Я стояла спиной к стене, и он сорвал с меня вуаль, как срывают бинт, прилипший к коже.

Быстро, резко, без раздумий.

Я выпрямляюсь и снова смотрю на тяжёлую чёрную вуаль, закрывающую моё лицо. Под этим жалким кусочком материала скрывается лицо, которое я, одновременно, жаждала и боялась увидеть. Эта ткань похожа на башню, в которой я была заперта в течение десяти лет своей жизни.

Пришло время стать свободной.

Дрожащей рукой я хватаюсь за край грубой ткани и с глубоким вздохом срываю вуаль.

Мир не подвластен времени, пока я смотрю на невозможное зрелище, передо мной.

У меня голубые глаза.

Мой заторможенный ум пытается понять, что это значит. У Кедрика были голубые глаза, как и у Джована, Фионы, Джеки, всех делегатов. У всей ассамблеи.

На Гласиуме у всех голубые глаза, но у Солати… у них карие, зелёные или серые глаза. И никогда — голубые. У моей матери были карие глаза, как и у моего отца.

Я смотрю на них и хочу, чтобы они изменились, стали карими, как у моих братьев. Но они остаются прежними. Яркого, разрушительного, проклятого голубого цвета.

Заторможенная часть моего разума улавливает это, и в одно мгновение всё, что я знала, истины моей жизни, что у меня есть братья, что я Солати, испаряются, как капля воды на горячей земле.

Мои глаза принадлежат Бруме.

Я — Брума.

ГЛАВА 29

Так много мыслей проносится в голове. Я не могу быть Брумой, я рождена в Осолисе.

Так вот почему я носила вуаль всю свою жизнь. Так и должно быть. На моём лице нет ничего неправильного, кроме этого. Любой, кто увидел бы меня в Осолисе, узнал бы об этом. Я зажмуриваюсь, испытывая облегчение, когда оскорбительные голубые глаза исчезают из моего поля зрения. На самом деле я ничего не знаю о времени, связанном с моим рождением, только то, что мне рассказали. Очевидно, ложь.

Либо моя мать не была моей матерью, либо мой отец не был моим отцом. Или это может быть какой-то странный врождённый дефект? Мысль о Татум, взявшей ребёнка, который не был её, была такой же нелепой, как и мысль о том, что у неё был секс с Брумой. Возможные варианты нагромождаются друг на друга в моём сознании, накапливаясь и раздавливая меня под собой. За мгновение до того, как потерять контроль, я упираюсь руками в стену и сосредотачиваюсь на каменной текстуре под ними.

Были ли Оландон и близнецы моими братьями? Был ли у меня кто-то в этом мире? Не удивительно, что Король отреагировал с таким ужасом. Моя мать обманывала два мира, держа это в тайне. Народ не поддержит это.

Я снова открываю глаза, и моё дыхание становится прерывистым. Я больше не могу смотреть на это зрелище, сокрушающее сердце. Я опускаю вуаль и, спотыкаясь, отступаю назад. Бортик ванны упирается мне под колени, и я подаюсь вперёд, чтобы не упасть. Раскинув руки в стороны, я врезаюсь в зеркало, и громкий треск пронзает ванную комнату, как нож.

Я стою на коленях, упершись руками в пол, когда распахивается дверь. Группа моих стражников врывается в дверь и опускается рядом со мной.

Фиона проталкивается через них.

Мой язык тяжёлый и онемевший.

— Мне жаль, — глубоким голосом говорю я.

Фиона останавливает меня и заставляет встать, чтобы осмотреть мои руки и ноги. У меня порезы на всех предплечьях, от того, что я пыталась защитить лицо. Дамы восклицают по этому поводу и велят стражникам спустить меня в гостиную, где они смогут вытащить стекло. Проблема в том, что мои ноги трясутся слишком сильно, чтобы идти.

Старший стражник, который никогда не теряет своего профессионализма, поднимает меня на руки и относит вниз по лестнице. Дамы воркуют надо мной, я таращусь и молчу, пока они промывают мне руки. Несколько раз они пытаются вовлечь меня в беседу и по их голосам и взглядам, которыми они обмениваются, я знаю, что моя реакция беспокоит их.

Я прилагаю усилия, чтобы успокоить их, чтобы они не вникали в суть происшествия больше, чем мне хотелось бы. Я не хочу, чтобы они известили своих мужей, и этот инцидент каким-то образом дошёл до Короля. Он догадается, что я увидела своё лицо. Впервые заговорив, я вру им о том, как мой брат порезал лицо стеклом и как меня травмировал этот эпизод. Звон разбитого стекла вернул меня в прошлое. Это застало меня врасплох.

Я прошу о возвращении в замок для отдыха. Когда Фиона начинает извиняться за мои повреждения, я прерываю её объятием. Я также обнимаю Джеки и Сандру, удивив их. Мне нужно утешение, потому что, пока Фиона промывала мою рану, мне пришла в голову поразительная мысль.

Мы начинаем подниматься обратно в замок, зажатые между нашими стражниками, и я теряюсь в собственных мыслях.

Я полагала, что это моя мать разжигала вражду с Гласиумом, но теперь я задумалась, не было ли у Джована своих собственных планов. В целом я была о нём хорошего мнения. Он мог быть высокомерным, но я знала, что это объясняется его положением, необходимостью доказывать свою значимость, невзирая на возраст, и, возможно, более чем справедливой долей горя. Когда я была рядом с ним, я не думала, что он по своей природе злой, как моя мать. На самом деле, я начала ожидать наших бесед. Но что если он использовал меня? Я знала, что, в конечном итоге, меня будут использовать тем или иным образом. Для получения информации или в качестве заложника. Хотя вероятность этого с каждым днём становилась всё меньше. Зачем ему узнавать человека, которого он собирался пытать? Я ожидала, что меня будут использовать, таким образом, но теперь у него в рукаве находился туз, что было гораздо эффективнее. Шантаж, анархия или насмешки. Возможности были безграничны. Кто последует за Татум с ребёнком-Брумой? Я помню, как недавно он солгал мне, что не получил ответа от моей матери. Если бы до этого меня спросили, способен ли он использовать меня таким образом, я бы ответила «нет». Теперь я не была так уверена. Если он скрывал это, то, что ещё он мог скрывать?

Мы входим в замок, но нас перехватывает моя любимица.

— Прошу прощения, Татума. Могу ли я поговорить с вами? — спрашивает Арла.

— Нет, — говорю я и продолжаю идти.

— Пожалуйста.

В её тоне звучит отчаяние. По большей части оно напускное, но есть доля — искренности.

Я вздыхаю и машу рукой Джеки, Садре и Фионе. После некоторых уговоров они уходят. Я велю стражникам подождать у подножия лестницы и следую за Арлой. Она ведёт меня в комнату на верхнем этаже. Она идёт, покачивая бёдрами, к столу, уставленному разноцветными бутылочками и кисточками.

— У нас проблема, Солати, — отчаяние испарилось из её голоса.

Я чувствую, как мои брови взлетают вверх в ответ на это.

— Кажется, однажды я сказала тебе обращаться ко мне по титулу.

Она усмехается, распыляя на голову какой-то сильно пахнущий состав, и смотрится в зеркало над столом. Она смотрит на меня в отражении, нанося что-то на губы.

— Я не уверена, что ты знаешь, но мы с Джованом спим вместе. Очень часто. Его комната находится прямо по коридору.

Ха! Джеки была права.

— Я думала, что у него вкус получше, — говорю я.

Она открывает рот, чтобы ответить, но я прерываю её раньше, чем она начинает говорить. Меня уже не волнует, кому я сегодня перейду дорогу.

— Переходи к сути.

— Я вот о чём. Ты можешь по ошибке думать, что мой Джован проявляет к тебе интерес. Я позвала тебя сюда, чтобы предупредить… как женщина женщину… то, что ты видишь, это не интерес. Это жалость.

Она сопровождает свои слова, взглядом, который должен казаться сочувственным. Это больше похоже на покровительственную гримасу. Но отчаяние в её голосе вернулось. Она, в самом деле, переживала, что Джован заинтересовался мной.

Я не тороплюсь с ответом, отдав предпочтение самому быстрому способу выбраться из комнаты.

Я глубоко вздыхаю.

— Я знала, что ему не интересна. Он только о тебе и говорит, когда мы вместе.

Её глаза загораются, только слегка тускнеют, когда я упоминаю, что мы с Джованом бываем вместе.

— Что он говорит?

Она проходит вперёд и встаёт передо мной, не в силах скрыть лучезарную улыбку.

— Ох, то одно, то другое. Как ты прекрасна и как замечательно ты организовала бал. По его словам, едва ли не лучше, чем его мать, — говорю я.

Ребёнок внутри меня надеется, что если Джован использует меня, то он останется с этой мерзкой женщиной.

— Правда? — говорит она, пританцовывая вокруг стола.

Я хмыкаю в знак согласия.

— Если это всё… — я делаю движение в сторону двери.

— Да, да, да. Иди.

Она подталкивает меня к двери, но хватает за предплечье, когда я распахиваю её. Я вздрагиваю, поскольку она нажимает на один из порезов.

— Знаешь что? Нам следует стать подругами. Ты можешь время от времени сидеть со мной за главным столом. Это даст тебе передышку от тех глупых мужланов, с которыми ты сидишь. Взамен, ты могла бы рассказать мне, что Джован говорит обо мне, когда позволяет тебе приблизиться к нему.

Если бы я не была так отвлечена своим недавним открытием, я бы рухнула на пол от смеха.

— Это было бы честью для меня. Ты действительно сделаешь это для меня? — спрашиваю я.

Она кивает в ответ и подмигивает.

— Спасибо, Арла.

Я закрываю за собой дверь и беру паузу, чтобы собраться с мыслями после этой обескураживающей встречи.

Человек проносится мимо меня, когда я снова направляюсь к лестнице. Мэйси бросает на меня робкий взгляд, прежде чем зашагать вниз по лестнице.

Мэйси покинула свою комнату, а мои стражники находятся у подножия лестницы. Возможность слишком хороша, чтобы ей не воспользоваться.

Я иду к её двери, осматривая коридор и прислушиваясь к дыханию или шагам. Я вхожу в комнату, дверь немного скрипит. Времени мало, одной рукой я держу вуаль. Комната заполнена ценными вещами. Вещи сверкают и переливаются. Вместо того чтобы освещать комнату, они придают ей жутковатый вид. Остальной декор тёмный, и всё тщательно расставлено по местам. В углу стоит стол. Я быстро иду к нему, сердце бешено колотится. На нём ничего интересного. Он слишком умён, чтобы оставить что-то на виду. Я снова осматриваю комнату и замираю при звуке голосов за дверью. Я забегаю за ширму, скрывающую горшок от посторонних глаз, и приседаю в углу. Дверь распахивается, я опускаю вуаль.

— Нет, ступай. Я просто хотела захватить кое-что, — говорит кто-то.

Это Мэйси.

— Я займу тебе место.

Это Арла. Если она собирается вниз, мои стражники увидят её и вскоре поднимутся наверх.

Дверь закрывается.

— Я займу тебе место, — Мэйси высоким голосом пародирует Арлу.

Если бы я не боялась быть пойманной, я бы рассмеялась и поздравила её с тем, что она разгадала притворство Арлы.

Она находится в комнате недолго, и, к счастью, ей не нужно облегчаться. Раздаётся грохот, когда она снимает, а затем ставит на место крышку. Звук доносится из дальнего конца комнаты.

Дверь слегка хлопает, когда она выходит из комнаты. Откинув вуаль, я оглядываюсь, чтобы убедиться, что она действительно ушла. У меня немного времени. Напротив меня стоит серебряная урна с крышкой. Я подхожу к ней и тихонько поднимаю крышку.

Тут хранятся бумаги. Целые стопки. Я беру одну и читаю её содержимое. Здесь больше бумаг, чем я успею посмотреть. Я распахиваю шубу и заправляю тунику в брюки, а затем запихиваю туда все бумаги. Я бегу к столу, хватаю половину бумаг, складываю их пополам и кладу в урну.

Один из моих стражников всё ещё находится внизу лестницы, остальные, скорее всего, пытаются найти меня. Стражник издаёт слышимый вздох, но ничего не говорит. Я проделываю быстрый путь до своей комнаты, чтобы оставить там бумаги. К моменту как я выхожу, ещё двое стражников присоединяются к нам. Я ненадолго захожу в столовую, используя инцидент с зеркалом как предлог, чтобы уйти вскоре после еды. Я беру с собой намного больше еды, чем обычно.

— Вижу, ты наконец-то решила предпринять усилия, чтобы вырасти, — говорит Санджей.

— Это для Кауры, — говорю я и заставляю себя улыбнуться.

По возвращению в покои, ко мне подбегает Каура. Я опускаюсь на колени и притягиваю её к себе, пытаясь найти хоть какое-то утешение и успокоиться. Она чувствует моё настроение, начинает скулить и лизать моё лицо.

Я долго сижу, обнимая её. Наконец, мои мысли прочищаются настолько, что я делаю ещё одно открытие, настолько сокрушительное, что не уверена, хочу ли я думать об этом. С голубыми глазами, все мои грандиозные мечты об Осолисе рушатся. Я никогда не стану Татум. Солдаты никогда не примут женщину, которая зачала ребёнка от Брумы, и они определённо не примут правителя, который был наполовину Брумой. Когда мать сказала мне, что я уничтожу наш мир, она говорила правду.

Единственная возможность, при которой я смогу править, если я оставлю свою вуаль и вернусь к своей одинокой жизни. И даже тогда, мне придётся довериться Королю Джовану, что он не использует это против меня на протяжении всей моей жизни. А потом были бы мои дети, которые унаследовали бы моё наследие Брумы. Гласиум всегда будет иметь над нами власть, если я стану правительницей.

— Что мне делать? — спрашиваю я шепотом у Кауры.

Отказалась ли я от своей личности ради своих мечтаний, или я отказалась от своих мечтаний ради своей личности и будущей безопасности Осолиса? Горячие слёзы текут по моим щекам, когда я всхлипываю и прижимаю её к своей груди. Я смотрю в её голубые глаза и думаю о своих собственных. Что за неразбериха. Хруст бумаги под моей туникой напоминает мне, что мне нужно ещё кое-что сделать.

Я просматриваю все документы, отбрасывая от себя последнюю бумагу. Там много чего можно инкриминировать Блейну, но ничего о планах убить меня. Ещё один тупик. Интересно, почему он сохранил все эти документы? Если бы они были моими, я бы сожгла их, как только прочитала. Эта информация была бесполезна, чтобы помочь найти убийцу, но это была информация, которую я хотела бы сохранить. Я провожу следующие пару часов, пряча бумаги, а затем, совершенно измученная, бросаюсь на кровать.

Мой разум отказывается отдыхать. Я возвращаюсь мыслями к убийце Кедрика, чтобы отвлечься. У меня осталась последняя зацепка.

Томи сказал, что древесина Седира собиралась в первом секторе. Ассамблея отправится в первый сектор через два дня. Время выбрано идеально. Я могу проехать с ними большую часть пути. В этом случае, мне не придётся сбегать из замка, и я не потеряюсь. Король также будет отсутствовать, а он был единственным, кто знал, как я выгляжу, что облегчит побег. Я вернусь раньше него. Его злость будет смягчена информацией о стреле, которую я раскрою ему. Я должна идти. Я обещала Кедрику, что отомщу за него, но мне также нужно было время для себя. Мне нужно было собраться с мыслями и придумать какой-то план на своё будущее. Я устала отдавать контроль своей матери и Джовану.

Всё, что мне понадобится, чтобы пережить холод, я получила на день рождения много месяцев назад. Также, в первом секторе погода будет намного теплее. Единственное, чего мне не хватало, это еды. Я могла бы запастись ею за следующие два дня.

И я именно этим и занимаюсь. Я рада, что Рона тут нет, он бы сразу всё заметил. Я пакую своё имущество в мешок Кедрика, который всё ещё находится у меня после путешествия через Оскалу. Кажется, оно было вечность назад. Ассамблея собирается во внутреннем дворе. Я засовываю оставшуюся часть древка стрелы и оперение в сапог, затем вешаю мешок на плечо и зову Кауру.

Собралась только половина ассамблеи.

— Где все? — спрашиваю я Романа.

Он спрыгивает вниз, помогая упаковывать вещи в упряжку.

— В это время уезжает только половина ассамблеи. У нас недостаточно саней. Люди, находящиеся ближе к Королевскому столу, едут первыми. Остальных заберут через неделю.

Он помогает другому мужчине погрузить огромный сундук.

Было бы легче исчезнуть среди большого количества людей.

Вскоре после этого мы отправляемся в путь. Я попала в упряжку с Аднаном, Роско и двумя другими советниками, которых я не знаю, надеясь на тишину. Я зажата между Роско и Аднаном, тепло их тел и моя меховая одежда согревают меня.

Крик пробуждает меня от глубокого сна. Я открываю глаза и немного перемещаюсь, прежде чем понимаю, что я уснула на плече Аднана.

— Извини, — бормочу я, всё ещё наполовину сонная.

Я почти не спала с тех пор, как увидела себя в зеркале. У меня сохранялись кошмары, в которых я стояла перед целой толпой людей без вуали.

— Без проблем, — говорит Аднан.

Даже если бы это было проблемой, он бы не сказал мне. Он был слишком мил.

— Ты проспала почти всю дорогу. Мы скоро остановимся, — говорит Роско с другой стороны от меня.

Я киваю и поправляю вуаль, опуская ободок.

Мы останавливаемся в месте под названием «трактир». Как и ожидалось, ассамблея продолжает шуметь и напиваться. Я делаю глоток из бокала, выливая напиток, когда никто не видит. Мне всё ещё не по себе от выпивки. Приходит Малир и садится рядом со мной. Сегодня он не пьёт.

— Знаешь, если кто-нибудь поймает тебя за этим, тебя ждёт суровое наказание, — говорит он.

— Наказание? Какого рода? — спрашиваю я.

Я не думала, что это можно счесть за преступление.

— Видишь вон ту большую урну? — спрашивает он. Я киваю. — Тебе придётся выпить всё, что в ней есть так быстро, как только сможешь. Поверь мне, ты не хочешь этого делать.

Он вздрагивает.

— Спасибо за предупреждение.

Он хихикает, я достаточно близко, чтобы видеть, как вокруг его глаз появляются морщинки от смеха. Я не могу поверить, насколько теперь изменилось моё видение в отношении него. Раньше я его немного побаивалась. И всё же я не хотела бы встретиться с его злой стороной.

— Аднан разбавляет свой напиток водой. Он думает, что мы не знаем, но мы в курсе. Может быть, тебе стоит поступить так же. На такие действия нет запрета. Пока что, — добавляет он и встаёт, когда Сандра кричит на него с другой стороны трактира.

Я решаю воспользоваться его советом и наполняю свой кубок водой. Это более приемлемо. Я почти наслаждаюсь им.

Следующий день проходит спокойно, потому что у всех похмелье. Я еду с той же группой, которая не кажется слишком потрепанной. Я думаю, Фиона и Джеки немного обижены, что я не еду с ними, поэтому я пытаюсь компенсировать это, проводя в их компании следующий вечер. Сейчас мы находимся на краю первого сектора Среднего Кольца. Это мой шанс на побег. Трактир окружён зданиями. Будет легко сбить со следа того, кто пойдёт за мной. Весь вечер я держу Кауру рядом с собой. Мне придётся оставить её. Кажется, будто я предаю её, но она ещё слишком мала, а я не хочу, чтобы она пострадала. Они найдут её завтра, и я уверена, что один из моих друзей присмотрит за ней в течение пары дней. Тем вечером я снова обнимаю Джеки и Фиону. Они слишком пьяны, чтобы задаться вопросом, почему я обнимаю их и слушаю их разговор. Они обсуждают королевский тур. Сейчас он должен быть в пятом секторе. Идеально.

Малир сегодня не на дежурстве, он пьёт вместе с остальными. Вокруг трактира расставлена охрана. Моя охрана уменьшилась из-за того, что дозорным пришлось разделиться между двумя группами ассамблеи во время перехода. У меня всё ещё есть два личных стражника, к счастью, среди них нет старшего, который более опытен, чем остальные.

Я сижу в своей комнате, в то время как ночь продолжается и наступает тишина, означающая окончание празднества на сегодня. Когда тёмное небо становится ещё темнее, я встаю и, наклонившись, поднимаю Кауру.

— Я люблю тебя, девочка, — говорю я и целую её в нос.

Она поскуливает в ответ. Всё ещё в ночной рубашке, я подхожу к двери и распахиваю её.

— Прошу прощения, думаю, ей нужно на прогулку. Один из вас не возражает? — спрашиваю я.

Молодой стражник забирает у меня извивающуюся Кауру и уходит. Мы с другим стражником наблюдаем, как он идёт по коридору. Я жду, пока за стражником захлопнется дверь, а затем бью оставшегося стражника в шею и помогаю ему упасть на пол. Я затаскиваю его в комнату и закрываю дверь.

Я одеваюсь за рекордное время, натягивая тяжёлую шубу и перчатки. Срываю вуаль и засовываю её поглубже в мешок, затем натягиваю меховую шапку.

Я расправляюсь ещё с одним стражником, прежде чем добираюсь до внешних ворот трактира.

— Стоять, — говорит голос.

Раздается звук шагов трёх человек.

Вени. Я поворачиваюсь лицом к дозорным.

— Да? — спрашиваю я.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает самый высокий.

Я жестом указываю на здание, из которого только что вышла.

— Я искала комнату в трактире, но он чертовски забит, — говорю я.

Мужчина пристально смотрит на меня. Удивительно, что я могу видеть без вуали.

— Тебе не следует бродить здесь одной.

— Ты теперь мой отец? — спрашиваю я, бросая на него суровый взгляд.

Дозорный не рад этому. Он машет мне рукой. Я разворачиваюсь и ухожу, стараясь ступать расслабленно, точно так же, как раньше в столовой Осолиса.

— Исаак, пройди и проверь, где чёртов Рик. Командиру оторвут голову, если узнают, что кто-то прошёл внутрь.

Это сигнал для меня убираться оттуда.

У меня нет иного выбора, кроме как следовать тропинке, пока я ухожу. Это самый очевидный маршрут, но моя стратегия на данный момент — скорость. Я начинаю бежать, как только оказываюсь на булыжниках, а затем начинаю бежать зигзагами между параллельными дорожками в случайном порядке. Холодный воздух щиплет глаза. Они слезятся от этого ощущения. Я чувствую воздух на коже. Я держусь в тени, не зная ничего, кроме того, что чем дальше я от трактира и чем ближе к Внешним Кольцам, тем меньше шансов быть пойманной до того, как я раздобуду свою информацию.

Проходят часы. Дома становятся меньше и располагаются ближе друг к другу. Большие дорожки между домами превращаются в узкие тропинки и, в конечном счёте, я пробираюсь по неровному мощёному пространству, достаточно широкому для двух человек. Низкие перекрытия торчат в паре метров над моей головой. Джовану пришлось бы пригнуться, чтобы пройти здесь. Половина домов, если их можно так назвать, лежит в руинах; крыши провалились и выпотрошены. Тёмные переулки разветвляются через определенные промежутки. Это, должно быть, Внешнее Кольцо. Моя следующая задача — найти место, где можно остаться до утра. Я никогда не бывала в новых местах одна. Как мне это сделать? Есть ли здесь трактиры? Под рёбрами защемило от тревоги.

Инстинкты заставляют меня регулярно останавливаться, чтобы прислушаться к шуму. Волоски на затылке начинают шевелиться. Кто-то наблюдает за мной.

Сбоку от меня раздается свист. Затем свист снова нарушает тишину ночного воздуха. Свист окружает меня по кругу. Я догадываюсь, что это значит. Я бегу со скоростью спринтера, пробираясь через узкие пространства.

Я добегаю до развилки и поворачиваю влево. Надежда вспыхивает, когда превращается в более открытое пространство. Я скольжу вокруг рухнувшего здания и замедляюсь, моя надежда сменяется ужасом от вида огромной стены передо мной.

ГЛАВА 30

Смех наполняет переулок позади меня. Оглянувшись через плечо, я вижу пять фигур разного роста. Мне нужно взобраться на стену. Я поворачиваю назад, но останавливаюсь, так как обнаруживаю, что верхом на стене сидят ещё две тени.

Я снимаю мешок и держу его в руке.

— Смотрите, ребёнок хочет побить нас.

Маленький человек улыбается, он ухмыляется мне, и моё зрение сейчас настолько чёткое, что я вижу, что у него отсутствует большая часть зубов.

— Думаете, они возьмут её? — спрашивает один. — Она маленькая.

Я содрогаюсь от отвращения, кому бы они ни планировали меня продать, это не обещает мне ничего хорошего.

Он по ошибке принимает мою дрожь за страх.

Аквин всегда говорит мне, чтобы я использовала свой рост в своих интересах. Я опускаю плечи вперёд.

— Ч-что вы с-собираетесь делать со мной? — спрашиваю я, удерживая свой голос дрожащим и высоким, как у ребёнка.

— Ты сбежала из дома, малышка? — спрашивает высокий мужчина, стоящий в центре. — Мы нашли много таких, как ты. Молодых, потерявшихся и напуганных. Мы покажем тебе тёплое местечко для ночлега. Мы дадим тебе еду, чтобы наполнить твой желудок.

Этот человек — самый жуткий из всех, я чувствую исходящую от него опасность и удивляюсь, что кто-то, даже ребёнок, может купиться на его слова.

— Тёплое м-местечко? — спрашиваю я слабым голосом.

— Конечно, сладенькая, — говорит жуткий.

— В любом случае, ты поможешь кому-нибудь согреться, — бормочет другой.

Они все хихикают и начинают подходить ближе. Я позволяю им окружить меня. Пространство слишком широкое, чтобы вынудить их встать в одну шеренгу. Проход, который я оставила, мог бы быть более подходящим местом. По крайней мере, здесь мне не нужно беспокоиться о нападениях сверху. Возможно, это единственное место с высокими крышами, где я всё ещё могла пройти.

Двое на стене не двигаются. Всё, что они видят, это маленькую девочку, и они сомневаются, что потребуется помощь в поимке этой девочки. Я в сердцах бросаю свою сумку одному из нападающих. Он со смехом ловит её и начинает рыться в ней вместе с мужчиной рядом с ним. Двое отвлеклись.

Первая атака, что вполне предсказуемо, происходит со спины. Я скрещиваю одну ногу с другой для придания импульса и наклоняюсь в сторону, нанося удар ногой с большой силой прямо в середину лица нападающего. Раздается хруст, его скулы и нос ломаются. Прошло шесть месяцев с тех пор, как я тренировалась, и движение было не таким точным, как обычно, но всё же оно сделало своё дело.

На мгновение остальные четверо застывают в шоке. Двое мужчин роняют мой мешок, рассыпая содержимое по земле.

Я пользуюсь их шоком и бегу к человеку справа от меня. Я хватаю руку, которой он замахивается в мою сторону, и поворачиваюсь спиной к его телу, я использую его импульс и врезаюсь локтем в его горло. Я слышу треск мелких костей в его горле и понимаю, что он скоро умрет. Я ускользаю за его спину, слыша звон выпускаемого кинжала. Кинжал вонзается ему в грудь. Я вырываю кинжал с хлюпающим звуком и метаю в лоб человеку, которому я бросила свой мешок. Трое убиты. Двое мужчин на стене встают на ноги, собираясь спрыгнуть. Они поняли, что всё идёт не так, как планировалось.

Я бегу на следующего мужчину справа от меня. Метатель кинжалов. Он запускает ещё один, и я кручусь над ним, хватая его как раз в тот момент, когда он достает третий. Я приземляюсь, высоко подпрыгиваю и наношу удар прямо ему в глаз. Его голова ударяется о стену позади него, он отскакивает назад ко мне, я бью ногой под подбородок. Он падает на землю. Я слышу свист оружия позади себя и перекатываюсь вбок. Кто-то хватает меня за ноги, но я отпихиваю его и закидываю ноги назад над головой, затем вскакиваю на ноги. Двое мужчин со стены уже приземлились. Осталось трое.

Оставшиеся трое стоят в ряд и смотрят друг на друга.

Они одновременно бросаются на меня. Я отбегаю в сторону, делаю несколько быстрых шагов по стене переулка и перепрыгиваю через их головы. Нож царапает мне спину, когда я делаю это. Я приземляюсь позади них, выбивая ноги жуткого человека из-под него. Я огибаю одного из мужчин со стены и перерезаю ему горло его же ножом, а затем метаю тот же нож в череп другого мужчины, который пытается убежать. Я не колеблюсь. У них не останется возможности привести новых друзей.

Лидер поднимается на ноги.

— К-кто ты? — говорит он.

Теперь его очередь заикаться. Я знаю, что это по-настоящему.

Я пожимаю плечами.

— Это не имеет значения. Это ничего не изменит.

Он пытается бежать, я знала, что он так сделает. Я подпрыгиваю вверх и приземляюсь ему на спину, затем сворачиваю ему шею и чувствую, как он слабеет. Я отпускаю его голову, и он с грохотом падает на землю.

Я кладу руки на колени. Мои удары были медленными, а мышцы горели. Последние шесть месяцев лишили меня выносливости. Но времени на отдых не было. Если придёт кто-то ещё, я, возможно, не смогу отбиться.

Вокруг меня семь тел. Я проверяю первого и удостоверяюсь, что он мёртв. Я подхожу к четвертому, который бросал в меня кинжалы, и втыкаю кинжал ему под рёбра, когда чувствую, что его сердце всё ещё бьётся.

Часть меня удивлена моей безжалостности, учитывая, что я никогда раньше никого не убивала. Но действия почти машинальные. Или они, или я, и я выбираю себя.

Я, вероятно, помешала им продавать детей, которые стали бы шлюхами или рабынями.

— Спасибо, Аквин, — бормочу я.

Я обыскиваю трупы, собираю несколько кинжалов, которые кажутся приличного качества, и забираю все монеты, которые у них есть. А их много. Я нахожу их зашитыми в одежду и спрятанными в сапогах.

Я оставляю им их одежду, что больше, чем они оставили бы мне. Я возвращаюсь к своему мешку и быстро упаковываю его. Я беру деревянный ободок от моей вуали и оглядываюсь в поисках самой вуали. Где она?

Я хожу взад и вперёд по аллее. Вуаль это мой билет обратно в замок. Без неё я не смогу вернуться. Мои пальцы нащупывают какую-то ткань в дальнем углу аллеи. Я вздыхаю с облегчением, но оно длится не долго. Вуаль разорвана пополам. Она испорчена до основания. Я в ужасе смотрю на её клочки.

— Так куда теперь? — зовёт голос.

Я резко разворачиваюсь, кинжал наготове. Высокая фигура стоит на вершине стены. Я оглядываюсь назад и на крышу, чтобы убедиться, что там больше никого нет. Я встаю, как только убеждаюсь, что это всего лишь один человек. Хотя, напоминаю я себе, я была всего лишь одним человеком, и посмотрите, какую резню я только что устроила.

— Не твое собачье дело, — говорю я.

Я знала, что когда покину ассамблею, мне придётся быть немного грубой. Намного более грубой, если брать пример с этих мужчин.

— Ну, я советую сделать это твоим собачьим делом, — отвечает голос.

Голос женский, что меня удивляет. Это не заставляет меня доверять ей ни на секунду. Опять же, я женщина, и посмотрите, что я только что сделала. Кроме того, сам факт, что она достаточно смела или глупа, чтобы быть одной во Внешних Кольцах, говорит мне о многом.

Я заглатываю наживку. Что мне терять? Я не могу вернуться, пока не добуду новую вуаль.

— И почему это? — я добавляю в свой голос несколько ноток сарказма.

— Потому что ты оповестила большую часть Внешнего Кольца, что ты здесь. Везде есть глаза. На самом деле, есть и те, кто смотрят и слушают этот самый разговор.

Я оглядываюсь по сторонам. Я никого не чувствую. Она блефует?

— Что тебе с того, что все знают?

Я говорю агрессивно, стараясь подражать голосу Джована, когда он вспылил из-за упряжек.

— Для меня это значит гораздо меньше, чем для тебя, — загадочно отвечает она, запрокидывая голову. — То, с чем ты только что столкнулась, были охотники за шлюхами. Неподготовленная группа. Они самые бедные из бандитов. А вот те, кто идёт следом, это настоящие бойцы. Мы говорим о мужчинах, которые тренировались и провели всю свою жизнь в боях. Среди них много тех, кто может легко соперничать с тем, что ты только что показала.

Из всего, что она сказала, это привлекло моё внимание больше всего. Внезапно мой план сбежать до утра, выяснить, кто делает оружие из Седира, каким-то образом найти новую вуаль и добраться до замка в первом секторе кажется невыполнимым. Я думала, что Внешние Кольца будут похожи на деревни в Осолисе. Это было не так. Вени! Я откусила больше пирога, чем могла прожевать. И я не рассчитывала, что здесь есть бойцы лучше подготовленные, головорезы, избившие меня в замке.

Я ничего не говорю. Для неё это является достаточной поддержкой.

— Тебе есть куда пойти? — давит она.

Я всё ещё не отвечаю. Я опасаюсь ушей и глаз, о которых она упоминала ранее, и не хочу, чтобы они знали, что я не ориентируюсь на местности.

— Я знаю место, где ты можешь остаться, — говорит она.

Я громко усмехаюсь.

— И ты просто предлагаешь это по доброте душевной?

Она фыркает.

— Не будь чертовски уморительной. Я деловая женщина. Ранее я упоминала, что не так сильно заинтересована в твоей безопасности, но некоторая заинтересованность у меня есть.

— Я не шлюха, ты, сучка. Так что даже не пытайся говорить об этом дерьме.

Я улыбаюсь, используя так много бранных слов, хотя момент напряжённый.

— Поскольку ты выглядишь как ребёнок, я искренне надеюсь, что ты не шлюха.

Она выплевывает это, и я знаю, что эта мысль ей отвратительна. Или она хорошая актриса.

— Я деловая женщина, — повторяет она, проходя вдоль стены. — Я зарабатываю деньги, выставляя бойцов, которыми владею, на соревновательные бои, проводимые по всему Внешнему Кольцу, — она позволяет этой мысли осесть. — Если ты пойдёшь со мной, я обеспечу тебя едой, жильём, относительной безопасностью и одеждой. Взамен ты будешь ежедневно тренироваться и, когда я сочту тебя готовой, ты войдёшь в яму и выиграешь мне деньги.

В отдалении я слышу крики. Женщина нервно смотрит в сторону звука. Если эта женщина, которая живет здесь и владеет бойцами, напугана, то я определённо должна испугаться. Её предложение звучит не так уж плохо.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

Это единственное, что меня сдерживает. Я полагаю, что быть наёмным бойцом это, вероятно, самая уважаемая профессия, которой я могу заняться здесь, и, если она искренна в том, что предлагает, я буду рассматривать это как возможность выжить до момента завершения моих поисков и получения какого-нибудь материала.

Она смеется и пожимает плечами.

— Не откуда.

Мы смотрим друг на друга, и я слышу, как крики всё приближаются. Глубоко вздохнув, я киваю головой.

— Я буду драться за тебя взамен на то, что ты предложила. Я также хотела бы получать часть от выигранных денег. И половину каждого дня в качестве моего личного времени, — говорю я.

Она фыркает.

— За тобой по пятам идёт смерть, а ты ведёшь переговоры. У тебя есть шары.

Я думаю о шарах, которыми украшали замок к балу. Кажется, это не вписывается в контекст её комментария.

— Я буду давать тебе небольшую часть от призовых. И если ты окажешься достойным бойцом, я увеличу процент. И у тебя будет полдня в неделю в качестве выходного, как и у всех остальных, — говорит она.

Она стискивает челюсть, её не переубедить.

Теперь моя очередь фыркнуть.

— Я хороший боец.

Половина дня в неделю, это не идеально, но на данный момент это мой самый безопасный вариант.

— Посмотрим, — говорит она, изогнув бровь и отворачиваясь.

Я преодолеваю стену с разбегу и забираюсь наверх.

— И ещё одно, — говорю я.

Нахмурившись, она смотрит через плечо.

— Если ты попытаешься использовать меня, я оторву тебе голову, — говорю я, а потом с запозданием задаюсь вопросом, не стоило ли мне вставить туда ещё и плохое слово.

Она улыбается, но улыбка не достигает её ледяных голубых глаз.

— Взаимно, детка.

Она забирается на крышу здания и снова поворачивается ко мне.

— Ты идёшь?

Она бросает взгляд на тени, движущиеся в конце переулка. Я тяжело сглатываю, понимая, что это поворотный момент в моём, вероятно, коротком существовании. Тени подкрадываются ближе, принимая за меня решение.

Я следую за женщиной на крышу, в центр смертоносного Внешнего Кольца Гласиума.

~ КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ ~

Переведено для группы https://vk.com/booksource.translations

Content

Сент-Клэр Келли Мечты о морозе