Сент-Клэр Келли

Мечты о свободе

МЕЧТЫ О СВОБОДЕ

Серия: Нарушенные соглашения. Книга 4.

Автор: Келли Ст. Клэр

Переводчик: enzhii

Редактор: TatyanaGuda, Gosha_77

Вычитка: Marina_lovat

Переведено для группы

https://vk.com/booksource.translations

При копировании просим Вас указывать ссылку на наш сайт!

Пожалуйста, уважайте чужой труд.

ГЛАВА 1

Впервые с тех пор, как мне нанесли удар в спину, я умылась и оделась, готовая выйти за каменные стены своей комнаты в замке. Смех и звон бокалов из обеденного зала доносились сюда лишь слабым эхом, но это говорило о количестве людей внизу. И я думала, готова ли я взглянуть в лица тех, кого я спасла от солдат Элиты моей матери.

Увидеть, какие выражения будут у этих лиц.

Я вздрогнула, так как рана на спине заныла.

Солдат Элиты проткнул меня насквозь, от спины до груди, и я едва выжила. Больно делать вдох полной грудью — сердитые красные шрамы растягиваются и деформируются каждый раз, когда я это делаю. Садра говорит, что со временем станет легче.

Прошло три недели с момента, когда я помогла «врагам» разгромить силы моей матери. Мы потеряли пятьдесят шесть мужчин-Брум и трёх женщин.

Три недели с момента, когда я сказала Джовану, что люблю его.

И, чего я всё больше начинаю бояться, прошло три недели с момента, как я сняла свою вуаль перед женщинами и детьми королевской ассамблеи.

Теперь Гласиум знает мой самый сокровенный, тёмный секрет: я Татума Олина. Следующая в очереди на престол Осолиса. У меня голубые глаза. А они не должны быть такого цвета.

Я не знаю, как отреагировали Брумы. Шрамы моего прошлого не позволяют мне поверить Джовану или Оландону. Я должна лично увидеть реакцию. Я могла покинуть свою комнату неделю назад. Я так и планировала. Но каждый вечер я отступала.

Будет ли этот вечер иным?

Я открылась моим друзьям и брату, и их реакция была неоднозначной. Но я никогда не показывала правду целой расе людей, не стояла там, пока сотни людей решали, примут они меня или отвергнут.

Всё началось с момента прибытия мирной делегации из Гласиума. В то время я носила вуаль — постоянно. Она всегда была надета, за исключением моментов купания. Снять её означало бы принести страдания всем, кто увидел моё лицо… включая меня.

Принц Кедрик был частью делегации. Кажется, уже было так давно, когда я верила, что влюблена в Принца Кедрика. Конечно, это было запрещено. Никто бы не смог понять, что два члена королевских семей, которым полагалось быть врагами, преодолели своё недоверие и заботились друг о друге.

Эти отношения были обречены с самого начала, а когда Кедрик наконец-то убедил меня снять вуаль, всё закончилось трагедией. Принц Гласиума принял стрелу, которая предназначалась мне.

В дни после его смерти единственное, что поддерживало меня, это тлеющая месть. Я поклялась найти его убийцу или умереть, пытаясь сделать это. Единственная зацепка, которая у меня была, это отломанное оперение стрелы, и надежда на то, что я смогу как-то найти похожую.

Слепая потребность в отмщении привела меня в ямы для боёв Гласиума, где я встретила Брум из казарм Алзоны. Оглядываясь назад, я полагаю, что Внешние Кольца заставили меня повзрослеть. Они изгнали остатки моей наивности, последние следы той девушки, которой я была раньше. Я преодолела большую часть тьмы из своего детства и выкарабкалась из неё с более глубоким пониманием того, что мне нужно делать.

Эта мысль напоминает мне о том, что я должна сделать этим вечером. Я смотрю на дверь своей комнаты и морщусь. Хотя бы мои друзья из казарм Алзоны будут здесь. Наличие дружеских лиц гарантировано.

Вообще-то я удивлена, что Джован не ворвался сюда, требуя, чтобы я спустилась.

Я вздыхаю. Король Гласиума. Мужчина, который всё усложняет.

Он проник под мою вуаль — буквально. Проведя с ним ночь, я сбежала и обнаружила скрытую общину, расположенную на Великом Подъёме между двумя нашими мирами. Жители этой общины были смешанной крови. Это было место, где я начала принимать то, кем я была: частично Брума и частично Солати.

Настоящий вопрос, на который нет ответа, заключается в том, как получилось так, что я наполовину Брума.

Предполагаю, у моей матери был роман с делегатом из Гласиума во время мирных переговоров. Я могу только представить, какой шок был у Татум, когда она увидела, что у меня голубые глаза.

Вместо того чтобы признать свою ошибку и поддержать своего ребёнка, она с рождения скрыла меня под вуалью. Её тайна была замаскирована, спрятана под покровом.

Физические проблемы, связанные с этим, сделали меня посмешищем при дворе. От этого и так уже было достаточно плохо, но моя мать продержала меня взаперти в башне большую часть первых десяти лет моей жизни. Она избивала меня и издевалась надо мной, применяя психическое насилие, чтобы подчинить меня своей воле и сделать так, чтобы я никогда не захотела снять вуаль.

Её план практически сработал.

Вуаль стала навязчивым страхом в моём сознании, тяжёлым грузом, от которого я не могла избавиться. Одна мысль об этом вызывала у меня панику. Честно говоря… всё ещё вызывает, хотя я научилась контролировать это.

Громкий грохот из обеденного зала заставляет меня подпрыгнуть. За ним следует оглушительный смех. Моё сердце бьётся в диком ритме.

… Как минимум, думаю, я могу контролировать это…

Более юная версия меня не могла бы представить, что однажды она снимет вуаль.

Я не уверена, что сняла бы вуаль, если бы ни Кедрик. Он остался в моём сердце как единственный человек, который не побоялся узнать меня поближе из-за того, кем была моя мама. Он умер, чтобы подарить мне жизнь. В какой-то момент я поняла это. Мой разум, заполненный местью, прояснился, и я решила с уважением отнестись к его жертве.

Не заблуждайтесь — кто бы ни был виновен в его убийстве, встретит свою кончину. Я просто достаточно мудра, чтобы понять, что есть другие вещи, которые имеют больший приоритет.

Дверь распахивается, возможно, более подходящее описание «срывается с петель». Тяжёлое дерево ударяется о каменную стену, и на входе в мою комнату стоит король Гласиума.

Мы безмолвно смотрим друг на друга. Так происходит каждый раз. Я не могу представить себе, как он заставляет моё сердце останавливаться, или как все слова исчезают из мыслей, когда я смотрю на него. Его пронзительные голубые глаза заглядывают в самые уголки моего существа.

— Вставай, — говорит он. — Мы идём вниз.

С учётом всего сказанного он может быть властным и упрямым.

— Я не пойду сегодня. Я пойду завтра, — отвечаю я.

Король входит в комнату прогулочным шагом, и я напрягаюсь. Джован никогда так не ходит.

Высокий мускулистый мужчина обходит кровать ленивыми шагами, не отрывая взгляда от моего лица.

Я облизываю губы.

— И какое оправдание сегодня?

Он ждёт моего ответа у изножья кровати, опираясь рукой на каменную колонну.

Какое у меня оправдание? Несколько раз в качестве оправдания я использовала боль. Потом ещё раз симулировала болезнь. Усталость была в самом начале.

— Я… я чувствую себя не…

Он выбирает момент для нападения. Мои рефлексы по-прежнему остры, но мышцы ослабли после постельного режима и травм. Одна рука оказывается под моими коленями, а другая обхватывает мою спину ещё до того, как вздох покидает моё горло.

Я смотрю Джовану в лицо, когда он поднимает меня на руки. Я рада видеть, что он наконец-то побрился. Некоторое время после того, как я пришла в себя, его щетина была неухоженной.

Его челюсть плотно сжата.

— Ты идёшь в обеденный зал, вне зависимости от того, нравится тебе это или нет.

Чёрт бы побрал моё дыхание за то, что оно быстро сбивается, но оно сбивается. Я не могу удержать взгляд и чувствую, как мои глаза расширяются сами собой.

Глаза Джована теряют свой ледяной блеск.

— Лина, ты должна сделать это.

Мои внутренности тают, когда он опускает букву «О» в моём имени. В Осолисе это форма проявления нежности.

Он перемещает меня в более удобное положение и направляется к двери.

— Ты можешь ненавидеть меня за то, что я тороплю события, но это нужно сделать. Ты сама себя изводишь.

Я поднимаю руки и обхватываю его за шею. Я не захватываю его голову в замок, но эта мысль всё же приходит мне в голову.

— Джован, это не лучшая идея.

Он останавливается на месте.

— Так что же ты тогда будешь делать? Ты хочешь сбежать?

Я моргаю.

— Ч-что?

— Мы можем сбежать и никогда не возвращаться.

Трудно злиться, когда он несёт меня.

— Не глупи.

Джован продолжает спускаться по лестнице. Мои шрамы на груди болезненно тянут, хотя я вижу, что он старается уменьшить колебания.

— Вот твой выбор, — твёрдо говорит он. — Ты входишь в обеденный зал. Или мы убегаем. Что бы ты хотела сделать?

Он манипулирует мной и даже не пытается это скрыть. Из Джована вышел бы ужасный Солати. Он мастерски умеет скрывать эмоции на лице, но не обладает утончённостью в манере речи. Но это не значит, что его способ неэффективен.

Он знает, что я не убегу. Знает, что я слишком беспокоюсь о том, что другие думают обо мне; что я зашла слишком далеко, слишком много вынесла, чтобы сдаться.

— Ты прав, — тихо говорю я.

Я вздрагиваю, когда он резко останавливается.

— Что ты сказала?

Его глаза широко распахнуты, недоверчивая улыбка озаряет его лицо.

Небольшая улыбка появляется на моём лице против собственной воли.

— Я сказала, что ты, возможно, прав.

Он фыркает.

— Я определённо прав.

Я убеждаюсь, что он видит, как я закатываю глаза. Но реальность того, что я собираюсь сделать, возвращается, когда он достигает нижней ступеньки лестницы. Моё дыхание перехватывает. Я не могу это сделать!

— Опусти меня, — требую я.

Мои руки больше не обхватывают его шею, они отталкивают его.

— Джован, опусти меня, сейчас же.

Его хватка становится крепче. Он поворачивается и направляется в тень меньшего зала. Факелы мерцают, когда мы тревожим их своим движением. Зал пуст.

— Лина, тебе нужно собраться. Это происходит. Я знаю, что ты чувствуешь слабость; я понимаю, что тебе было больно. Но в этом тебе нужно быть сильной. Я не сомневаюсь, что ты таковой и будешь.

Из уголка моего глаза вытекает слеза. Не желая, чтобы он видел, я прижимаюсь головой к его груди. Сильной. Я могу быть сильной. Я провела всю свою жизнь, делая это. Со вздохом я хватаю кусок его туники и перекатываю ткань между пальцами. Она эластичная и плотная. Типичная обработанная кожа, которую носит большинство Брум. Одежда короля, предназначенная для членов королевской семьи, мягкая и расшитая замысловатыми узорами. Я закрываю глаза, вдыхая его запах. Запах мыла и мужчины.

Моё дыхание вновь выравнивается.

Это не хуже, чем всё остальное, через что я прошла. К худу или к добру, мне не избежать следующего шага. Если всё будет плохо? Всегда есть план ретироваться на Ире. Но если реакция будет нормальной? Это может быть началом новой эры для наших миров.

В грядущие моменты я представляю всех людей со смешанной кровью. И, я напоминаю себе, что решение показать своё лицо ассамблее не было совсем уж незапланированным. Чтобы заключить союз между мной, Гласиумом и Ире, я была вынуждена открыть своё лицо лидеру Ире, Адоксу. Мои действия запустили неизбежный процесс, который, как я знала, может закончиться только одним способом.

Тогда я решила, что Гласиум и Осолис узнают обо всём на моих условиях. Большая часть моих друзей отреагировала хорошо. Но Жаклин, которую я когда-то считала преданной подругой, теперь презирает меня.

Мои внутренности дрожат, когда я думаю о её реакции, умноженной на сотни.

Если отвращение будет только лёгким, у меня появится шанс бросить вызов моей матери за титул Татум и покончить с её тиранией раз и навсегда. Я могла бы спасти своих людей от голода и рабства, установить истинный мир между — теперь тремя — расами наших миров. Если я смогу пройти через следующие несколько минут, Соглашения больше не будут нарушены. Они станут кодексом. Практикой. Переменой в том, как мы живём.

Это будет то, о чём мы с Кедриком мечтали много лет назад. О чём мы с Оландоном сговаривались в детстве.

То, ради чего мы с Джованом могли бы умереть, пытаясь воплотить в жизнь.

Когда я поднимаю голову, он смотрит на меня с особым выражением. Его взгляд устремляется туда, где моя рука всё ещё перекатывает материал его туники. Мои щёки вспыхивают, и я разглаживаю ткань. Спереди на ней появляется несколько крупных складок. Джован мягко откидывает мою голову назад и прикасается губами к моим. Мой рот сливается с его твёрдыми губами. Это движение более привычно, чем раньше, хотя у меня всегда перехватывает дыхание.

Стон прорывается сквозь мои зубы, и Джован отстраняется, в его глазах появляется блеск.

— Ты готова? — он поднимает бровь.

Готова ли я изменить мир? Нет.

— Да, — отвечаю я.

Король ухмыляется и целует мой нос. Он не верит мне — я не верю себе — но мы оба специализируемся на том, чтобы заставить других поверить нам.

А в этой смертельной игре только это и имеет значение.

ГЛАВА 2

— Опусти меня, — шепчу я Джовану на ухо.

Мои ноги шатаются и, глядя на вход в обеденный зал, я пытаюсь убедить себя, что это не от страха.

Я ненавижу эту арку. Она заманивает тебя в ложное чувство безопасности. В течение трёх секунд, которые требуются, чтобы пройти под резным камнем, звук затихает, и ты не можешь увидеть, что находится позади или впереди.

Я делаю несколько нетвердых шагов вперёд, едва слыша поддерживающий шёпот Джована, прежде чем изогнутый арочный проём надо мной превращается в балочный потолок обеденного зала. В последний раз я видела эти балки, когда бежала по ним, чтобы убить Бровека и не дать ему зажечь сигнал к наступлению армии моей матери на Гласиум.

В прошлый раз в дальнем конце зала ютились напуганные женщины и дети.

Столы и скамьи расставлены по всему помещению. На возвышении в одном конце прямоугольного пространства у трона находится платформа, и те, кто занимает высокое положение в ассамблее, сидят ближе всего к Королю. Дозорные, которые не находятся на дежурстве, занимают столы в задней части зала. Однажды я сидела на этих местах, когда пришла в замок после Купола в качестве Мороз. Ассамблея знает меня как грозного бойца Внешних Колец.

… Они видели, как на балу в прошлом секторе их Король проявил ко мне особый интерес.

С потрясением я осознаю, что этот момент имеет двоякое значение: Ассамблея знает, кто такая на самом деле Мороз, и понимает, что Татума Осолиса и Король Гласиума ближе, чем когда-либо были Брума и Солати. В открытую.

Мои ладони покрываются капельками пота, когда я из последних сил удерживаю безучастное выражение лица.

Ассамблея смотрит, как я медленно пробираюсь сквозь ряды.

Я должна была привыкнуть к этому, но в этот раз всё… иначе. В этот раз на меня пялятся в шоке. Не из-за моего положения или из-за того, во что я одета.

А потому что Татума Осолиса — полукровка.

В глубине зала скулит собака, и это самый громкий звук, в то время как я бесстрастно смотрю вокруг себя. Это худший вид агонии. Моё сердце стучит в ушах. Джован подходит и обнимает меня за талию, крепко прижимая к себе. Пока мы идём сквозь толпу его людей, мой тщательный контроль начинает ослабевать. Ничто не могло подготовить меня к этому моменту. И если бы он не был навязан мне, я не могу быть уверена, что когда-нибудь дошла бы до этого момента. Я бы предпочла встретиться лицом к лицу со своей матерью.

Головы поворачиваются, прослеживая путь Короля к тронному столу. Мы проходим мимо скамеек делегатов. Фиона дарит мне трепетную улыбку и заставляет меня пожалеть, что я взглянула на неё. Другие лица — мрачны.

Три шага наверх до платформы у трона.

Моё тело трясётся так сильно, что я просто не могу их сделать. Прежде чем я успеваю поднять глаза, Джован заключает меня в свои объятия. Когда-то это могло бы смутить меня — быть такой слабой.

Я смотрю на красивое лицо Короля, и его глаза слегка расширяются — должно быть, я выгляжу перепуганной.

Он останавливается в центре платформы, лицом к собранию.

… И смотрит на ужасающую, безмолвную толпу.

— Я держу в своих руках женщину, которая не похожа на остальных, — говорит Король Гласиума.

Он делает паузу, и мой собственный страх отступает, когда я вижу, как он сглатывает.

— В жизни она столкнулась… с невыразимой жестокостью, — его слова звучат хрипло.

Я глажу основание его шеи большим пальцем, который покоится под его волосами; сердце разрывается, когда он показывает это спрятанное лицо своему народу.

— Изначально вы узнали о ней ввиду смерти Кедрика, — заявляет он.

Раздаётся несколько вздохов.

Он встречается со мной взглядом.

— Хотя прошло уже много месяцев с тех пор, как мы узнали, что мой брат погиб, защищая её. Как видите, его смерть оказалась сложнее, чем мы могли себе представить.

Мои глаза начинает жечь. Потому что я скучаю по своему другу. А Джован однозначно скучает по своему брату.

— Вы знаете её как Мороз, женщину, которая бросила мне вызов в Куполе и спасла жизни своих мужчин.

Раздаётся несколько смешков. Я бросаю быстрый взгляд и вижу, что один из них издаёт Санджей. Он подмигивает мне, держа одну руку на животе беременной Фионы.

— Вы знаете её как Татуму Осолиса. Статус, который имеют те, кто в прошлом был нашими врагами. Многие из вас испытали на себе её неизменную доброту. И многие из вас выразили ей свою преданность и уважение, не обращая внимания на укоренившиеся в вас с юных лет взгляды: Брумы не должны общаться с Солати, а Солати не должны общаться с нами.

Я наблюдаю за Джованом, очарованная его словами. Он преображается на моих глазах, демонстрируя первые признаки великого Короля, которым ему суждено стать.

— Три недели назад вы поняли, что Мороз это ни кто иная, как наша Олина. Я знал об этом большую часть её пребывания здесь, — он тяжело сглатывает. — Я мог бы носить её целый день на руках, она такая миниатюрная. Но эта женщина спасла жизни ваших жён и детей. Она сделала это с большим риском. И, как вы заметили, едва не заплатила за это самую высокую цену.

Звук скрипа дерева отрывает моё внимание от Короля. Я окидываю взглядом членов ассамблеи, встающих из-за столов. Некоторые плачут. Те, кто не смотрит на меня, заворожены словами своего Короля.

— Джован, — шепчу я, — мне нужно встать.

Осторожно он ставит меня на обе ноги. Я не отстраняюсь. Мои ноги дрожат от слабости и эмоций. Я цепляюсь за руку Джована, в то время как он стоит перед своими подданными, свободной рукой откидывая волосы с моего лица.

— У Татумы Олины смешанная кровь. И я говорю вам, что это не имеет значения, — заявляет он. — Брумы говорят, что они судят людей по их поступкам, а не по словам. В прошлых переменах мы использовали это как оправдание. Но я, как ваш Король, говорю, что мы должны придерживаться этого правила. Эта женщина спасла вас. Она доказывала это непрестанно. Мы в большом долгу перед Татумой Олиной.

Из моих глаз текут сдвоенные дорожки слёз. Я не делаю ни малейшего движения, чтобы их смахнуть, когда позади меня отодвигают стулья. Я смотрю в сторону шума и вижу, что советники… преклонили колени. Снова скребущие звуки, и я не знаю, куда смотреть: волной, от начала и до конца, вся ассамблея опускается на колени на холодный каменный пол.

Есть те, кто может и не согласен с тем, что говорит Джован. Но как они могут оставаться на месте, когда все остальные выражают своё уважение? Их Король сказал им, что они в долгу передо мной. Они повинуются ему, или лишатся жизни. Я замечаю, что в комнате нет Жаклин — женщины, которая никогда не преклонит передо мной колени.

Мои ноги едва не подкашиваются, когда Джован высвобождает свою руку из моей цепкой хватки. Сквозь постоянно расплывающееся зрение я вижу, как Король Гласиума преклоняет колено, держа обе мои руки в своих.

Его глаза пылают, а челюсть плотно сжата, чтобы контролировать собственную реакцию.

— Я, Король Гласиума, преклоняю колени перед Татумой Осолиса.

Раздаётся шёпот.

— Я дарую тебе верность Гласиума. Я заверяю, что твои поступки достойны того, чтобы заслужить наше доверие и нашу неизменную благодарность.

Я не могу говорить. Ничего из того, что я могу сказать, никогда не будет достаточно. Поэтому, когда слёзы текут по моему лицу, я киваю и пытаюсь поднять Короля на ноги.

Это не помогает.

Мои дрожащие ноги подкашиваются, и я падаю на Джована, который поддерживает меня. Я кладу руку на сердце и лепечу что-то невнятное. Слава Солису, никто не слышит моих бессвязных слов. Глаза Короля Гласиума сверкают весельем, хотя вслух он не смеется. Я протираю глаза и смотрю на него.

Шокированный шёпот, вызванный неожиданным сюрпризом Джована, стихает.

Я ёрзаю, когда внимание ассамблеи снова оказывается приковано ко мне.

— Держу пари, что все её хорошие качества исходят от её стороны Брумы, — громко произносит голос.

Зал взрывается бурным шумом от этого замечания. Санджей кланяется ассамблее, а затем морщится от сокрушительного удара Рона по плечу. Я ухмыляюсь рыжеволосому мужчине. Я уже сбилась со счёта, сколько раз он спасал меня таким образом.

Джован несёт меня вокруг тронного стола, и я, благодарная за помощь, обессилено опускаюсь, когда самое страшное уже позади. В груди растекается тепло. Я выдержала первое испытание, в следующий раз я буду сильнее. Это станет легче, как и снятие вуали в самом начале. Брумам может не нравиться моё наследие, но вид всё равно станет привычным. С этим первым шагом, в последующих поколениях, народ Ире может найти признание.

Сможем ли мы достичь мира? После такого количества кровопролития?

Мои мысли кружатся в голове после того, как я нырнула с эмоционального обрыва. Требуется минута, чтобы понять, где я нахожусь.

На коленях Джована. На его троне.

Его советники услышат меня. Мне уже давно всё равно.

— Я хочу сесть на свой стул, Джован.

Он игнорирует меня, отпивая из кубка. Я оглядываю стол слева и справа и нахожу Оландона, который смотрит на меня сердитыми глазами. Рядом с ним стоит Риан.

Риан. Единственный выживший член Элиты моей матери. Молодой солдат сменил сторону до того, как мы сразились с Элитой, и я приняла его клятву верности. Я только смутно помнила его, со времен моего пребывания в Осолисе. Во время одного из моих избиений он сжалился надо мной. Он рискнул сделать это под пристальным взглядом Татум. По-моему, это было проявлением высочайшей моральной стойкости. Но Оландон не был столь доверчив. Во время своих визитов к моей больничной койке он часто выражал беспокойство по поводу сохранения жизни Риану. К этому времени я уже доверяла своей интуиции и понимала, что у Оландона тоже есть недостатки, и что его желание защитить меня затмевает всё остальное. Риан был на моей стороне. Вернее, он был на той стороне, которая поможет Осолису снова процветать. У меня было не так много друзей, чтобы я могла быть разборчива с врагами.

Драммонд смотрит на нас с Королём с нескрываемым раздражением. Он не единственный советник, которому неприятна близость между мной и Джованом, хотя большинство, кажется, вполне довольны. Я поднимаю брови, и выражение лица Драммонда быстро исчезает. Если советники что-то и понимают, так это то, что им следует быть осторожными в моём присутствии. Воспоминание об отрубленной голове Блейна всё ещё свежо в их памяти.

Я толкаюсь между руками Джована, пока он режет грушу на кусочки.

— Ешь, — велит он, поднимая кусочек.

Я позволяю своим волосам соскользнуть вперёд и смотрю на него, отказываясь открыть рот.

— Я не буду есть, сидя у тебя на коленях. И из твоих рук.

Кто-то усмехается:

— Она не собирается упрощать тебе задачу.

Джован не отводит взгляд.

— Это обычай Брум, — объясняет он. — Если ты отвергаешь еду, которую я тебе предлагаю, ты отвергаешь меня и всё, что я предлагаю.

Моё лицо мрачнеет.

— Правда?

Этот мужчина принизил себя перед всем своим народом ради меня. Он предлагает мир.

Джован кивает. Кто-то задыхается позади него, но я не отвожу взгляда от его глаз.

— Если я сделаю один укус, этого будет достаточно? То, что ты кормишь меня, это… странно.

Его глаза сверкают, и я сдаюсь, мельком взглянув на мужчин. Их лица тщательно нейтральны.

Джован держит грушу, приподняв бровь, а я убираю волосы за ухо и открываю рот. Если это и будет сделано, то только один раз. Все должны увидеть.

Мои губы смыкаются над сочной грушей, касаясь его пальцев. Никогда ещё выражение его лица не было таким сосредоточенным на моих действиях. Или, может быть, я замечаю это больше из-за того, где мы находимся, и кто смотрит. Я быстро жую, избегая всеобщего внимания. Сок вытекает и катится по моему подбородку. Но когда я собираюсь вытереть сок, Джован хватает меня за руку и наклоняется вперед. Когда я застываю на месте, Король слизывает сок, а затем прижимается к моему рту глубоким, захватывающим поцелуем.

Я задыхаюсь, когда он отстраняется.

К моему ужасу, зал аплодирует. Никогда ещё я не испытывала такого облегчения, как когда возобновляется обычная суета и шум ассамблеи.

До момента…

— Наконец-то, — слово произносится на вздохе.

Я щурю глаза от слова, которое я явно не должна была услышать.

— Джован, — рычу я. — Что это значит?

Он смотрит на меня, и излучает столько счастья, что я могу только моргать от этого зрелища.

— Хочешь ещё? — предлагает он, шепча мне на ухо.

Приятная дрожь пробегает по мне, даже когда я выхватываю у него кусок груши и запихиваю его в рот, прежде чем он снова попытается меня накормить.

— Что это значило? — настаиваю я.

Но он больше не слушает. Он разговаривает с Роско, сидящим по другую сторону от него. Я пристально смотрю на него и знаю, что он чувствует тяжесть взгляда, но продолжает вынужденный разговор со своей любезной «правой рукой».

Мы обсудим это позже.

Как только я накормила себя, сидя на коленях у Джована, мои веки начинают тяжелеть. Это первый раз, когда я вышла из своей комнаты после того, как Элита чуть не убила меня. И ночь оказалась очень эмоционально насыщенной.

— Я так рад за тебя, мой Король, — доносится тихий голос.

— Спасибо.

Грудь Джована урчит под моей щекой, убаюкивая меня и погружая в беспробудный сон.

— Но как это сработает?

Я мысленно сдвигаю брови. О чём они говорят?

— В этом мы и разберёмся вместе. А пока есть более неотложные дела.

Он встаёт, поднимая меня вместе с собой. Я недолго размышляю над тем, что лучше — остаться спать или открыть глаза, пока он уходит из зала.

Я выбираю трусливый путь и сохраняю своё лицо безучастным.

— Завтра вечером мы принимаем гостей из Ире.

Его объявление заставляет меня пожалеть о своём решении.

Я должна была бодрствовать и выразить свою поддержку. Слишком поздно.

— Я говорил с вами о смешанной расе на Великом Подъёме. Когда их лидер и его делегат прибудут завтра, вы будете относиться к ним с уважением. Они союзники Гласиума. И Татумы.

Представители Ире прибудут по определённой причине. Мы с Джованом долго говорили об этом. Он обсуждал этот вопрос и со своими советниками, но впервые затронул эту тему со своим народом.

Он делает это своим обычным прямолинейным тоном, голосом, который не терпит никаких аргументов, только почтение.

— Завтра вечером мои гости, Татума и я будем планировать, как убить правительницу Осолиса.

ГЛАВА 3

Раздаются три коротких, резких стука в дверь моей комнаты — подземелья. На самом деле, это не подземелье, но это место, где я была заперта, когда половину перемены назад попала в Гласиум. Она не так плоха, хотя и не так роскошна, как спальня, соединенная с королевской, которую я занимала как Мороз — но в любом случае лучше, чем палатка.

Грациозным шагом входит Оландон. Хотя он носит смесь мехов и кожи, составляющих одежду Брум, по одному взгляду можно сказать, что он Солати. У меня и моего брата одинаковые иссиня чёрные волосы, но на этом сходство заканчивается. Для начала, у него карие глаза, и он возвышается надо мной на добрых три головы — характерная разница между мужчинами и женщинами в Осолисе.

Когда мы были детьми, всё между нами было проще. Мать ненавидела меня, я защищала своих младших братьев, и Оландон — старший среди них — разделял, насколько мог, мою ношу. Мы вместе тренировались и всем друг с другом делились.

Это изменилось с появлением Кедрика. И продолжило меняться, пока я проводила больше времени в Гласиуме.

Глубоко в душе я гадала, меняет ли моё смешанное происхождение то, как я вижу проблемы и решения. Я люблю своего брата. Я бы прошла через огонь, чтобы спасти его. Но его постоянные сомнения в решениях, которые я принимаю, заставляют меня усомниться в себе и в его доводах. Лёгкость наших отношений пострадала от этого. Но остался фундамент: нерушимая верность и любовь. Но всё остальное, кажется, изменилось. Однако я заметила, как он повзрослел за время, проведённое в Гласиуме — подозреваю, что дружба с Ашоном разрушила многие предрассудки моего брата.

— Ты не присоединилась к сегодняшнему обсуждению, — говорит он.

Оландон гораздо лучше придерживается правила «никаких вопросов» из нашего мира. Я давным-давно сдалась с этим.

— Боюсь, я только проснулась.

Я выглядываю в маленькое окно и вижу, что Гласиум ярко освещён огнями Осолиса. Я проспала до полудня.

— Ужин отнял у тебя силы.

Я встречаю его взгляд с натянутой улыбкой. Он заслуживает объяснения. Или, возможно, я всё ещё пытаюсь убедить себя.

— Ландон… насчёт меня и Джована…

Его лицо разглаживается. Он пересекает комнату и садится на длинную скамью у основания кровати.

Я мысленно начинаю составлять несколько предложений, но ничего не подходит. Как мне заставить человека понять, что я чувствую, когда он находит Брум отвратительными?

Оландон с минуту наблюдает за моими сомнениями.

— Ты любишь его, — подсказывает он.

Я громко выдыхаю.

— Да. Но это не значит, что я бросаю наших людей. Мой народ на первом месте. То же самое относится и к Джовану. Он понимает, что нужно сделать. Я хочу, чтобы ты понял это.

— Ты уверена в этом.

Я моргаю.

— Ну, да. Я имею в виду, мы говорили об этом.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить свои разговоры с Джованом за последние несколько недель. Было много «я люблю тебя», и мы обсуждали устранение моей матери от правления, а затем было несколько часов поцелуев.

Но говорили ли мы прямо о том, что будет дальше?

Я сажусь рядом с Оландоном.

— Нет. Это не правда. Мы не говорили.

Он берёт меня за руку.

— Вам нужно это сделать.

Я рассеянно киваю.

Мы оба притихаем. Единственным свидетельством наших эмоций является то, как движутся наши руки: хватка сжимается и расслабляется через определенные промежутки времени.

У него перехватывает дыхание.

— И ты была права, сестрёнка.

Я наклоняю к нему голову и наблюдаю, как румянец проступает на его высоких скулах.

— По какой-то причине, её действия по-прежнему продолжают удивлять меня. Действия матери. Я в жизни не верил по-настоящему, что она бы убила тебя, до тех пор, пока не услыхал приказы Харе.

Ныне мертвый Харе был главой Элиты. Элиту составляли лучшие солдаты моей матери. Обычно они служили ей личной охраной. Но в этот раз она отправила их на особую миссию: убить свою дочь. Мне особенно понравилось ломать шею Харе. Хотя, вероятно, не так сильно, как он наслаждался, ломая мне ногу в детстве.

— Ты поступила правильно, когда помогла Гласиуму противостоять нашей армии.

Я смотрю на него, и на его лице появляется призрак улыбки.

— Ты никогда не думала, что услышишь такое от меня, — подсказывает он.

Это один из способов выразить это.

— Нет, — говорю я. — Я думала, ты сомневался в решении и возненавидел меня за него.

Я рассматриваю его лицо, а он рассматривает моё. Его признание поражает меня. И даёт мне надежду.

Его слова непроизвольны.

— Я начал понимать, что, когда руководишь, иногда приходится принимать решения, которые не понравятся остальным. Что нужно оценить ситуацию в долгосрочной перспективе и, возможно, пойти на кратковременные жертвы, чтобы достичь цели.

— Я…

Моё сердце громыхает в груди и мешает мне говорить. Я притягиваю Оландона к себе и крепко прижимаю его.

— Это значит больше, чем ты думаешь.

Он остаётся там, где находится, в моих объятиях.

— Прошу прощения, что подвергал сомнению твои мотивы, Татума.

— Лина, — поправляю я, отстраняясь.

Он улыбается и наклоняет голову.

— Лина.

Я смеюсь.

— Тебе восемнадцать. Не будь слишком строг к себе.

Его улыбка перерастает в ухмылку.

— Ты старше всего на год.

— Или на два.

Он выпрямляется.

— Мы до сих пор не знаем твой настоящий возраст.

Он достаёт из плаща свернутый свиток. Оландон по-прежнему носит дополнительные слои одежды, хотя в Шестом Секторе метели бывают лишь изредка. Я быстро свыклась с холодом, пока жила в обледеневших Внешних Кольцах.

Он протягивает мне свиток.

Я поднимаю бровь и протягиваю руку, чтобы взять его.

— И это?

Послание от Джована? Выглядит слишком большим для него.

— Список мужчин, которые могут быть твоим отцом, — его тон мрачен.

Вскрикнув, я бросаю свиток, как будто он горит синим пламенем. В следующее мгновение я уже стою на ногах, переводя взгляд между свернутым рулоном бумаги и моим братом, и настороженно обхожу вокруг оскорбительного документа.

Оландон поднимается.

— Ты поручила мне разобраться в этом деле.

У меня пересыхает во рту, пока я пялюсь на свиток. Имя моего отца есть в этом списке?

Оландон ждёт, что я заговорю.

Я прочищаю горло.

— Да, — я взмахиваю рукой. — Да, конечно. Поручила, ты прав.

Я приседаю рядом со свитком, готовая отпрыгнуть в сторону.

… Я не могу оторвать от него взгляд.

Одно из имён в этом списке принадлежит моему отцу. Второй половинке в запретной интрижке моей матери. Человеку, который оставил меня одну, на милость жестокого обращения матери. Я жаждала, что отец спасёт меня, забрав из дворца. Но он так и не появился.

Оландон что-то говорит.

— Прости, — бормочу я. — Что ты сказал?

Он приседает рядом со мной.

— Я сказал, что это просто список делегатов в перемены, близкие к твоему возрасту. Внизу я добавил имена делегатов за разные перемены, но имена в верхней части списка лучше всего соотносятся с временной шкалой, которая, как мы подозреваем, соответствует твоему возрасту.

Я делаю глубокий вдох через нос.

— Хорошо.

— Он не учитывает возможность происхождения твоего отца из Ире.

— Ч-что? — мой голос звучит глухо. Это раздражает меня.

Оландон тянет меня назад, на скамью.

— Есть вероятность, что он из Ире. Если так, то поиск твоего отца окажется более сложным, — он обнимает меня за плечи. — Твоя реакция вызывает беспокойство.

Я высвобождаюсь и фокусирую свои мысли.

— Извини. Я просила тебя заняться этим. Но видимо только потому, что это был логичный следующий шаг.

— Ты не хочешь знать.

Он наклоняется вперёд, чтобы поднять список.

Я качаю головой.

— Нет. Это не так.

Что я чувствую? Прошла большая часть трёх перемен в Гласиуме, а мне всё ещё приходится самостоятельно перепроверять свои эмоции.

— Думаю, я боюсь, что как только я буду знать, я не смогу этого забыть.

— Ты переживаешь, что это может быть кто-то, кто тебе не нравится.

Я вздыхаю.

— Да.

Он постукивает свёрнутой бумагой по моему колену.

— Я могу сохранить его, пока ты не будешь уверена.

Хочу ли я, чтобы он забрал список? Ещё раз вздохнув, я протягиваю руку. В моей жизни и так достаточно неопределенности. Оландон усмехается, когда я беру свиток. Он пожимает плечом в ответ на мой обвиняющий взгляд.

Мною просто манипулировали. Причём мой младший брат.

Ладони потеют, я развязываю тканевую завязку и открываю список.

Оландон начинает вставать.

— Останься, — прошу я.

Он кивает и остаётся рядом со мной.

Мой взгляд мечется по именам в списке. Если исходить из рассуждений Оландона, то первые имена подходят больше. Я знаю большинство из этих людей. Но имён меньше, чем я думала.

— Тут только семь имён, — говорю я.

Мирная делегация состояла из двенадцати членов.

— Я исключил тех, кто был больше чем в два раза старше Татум. Или тех, у кого уже были семьи.

Это имело смысл.

Я читаю весь список, мой желудок попеременно то опускается, то поднимается.

— Что означает буква «П»?

— Покойный.

Предпочла бы я такой вариант? Никогда не встретиться лицом к лицу с мужчиной, который оплодотворил женщину и ушёл?

— Роман, — вслух говорю я. — Я не знала, что он был в двух делегациях. Полагаю, он был бы подходящего возраста. Я бы не сильно возражала против этого, — мне в голову приходит мысль. — За исключением…

— Дурочка Жаклин была бы твоей мачехой.

Джеки была сильно моложе Романа. Он не был бы с ней в то время.

Я вздрагиваю и читаю следующее имя.

— Катер. Кто это?

Оландон поднимает голову, чтобы прочитать пометку рядом с именем.

— Он покинул ассамблею и проживает в Среднем Кольце.

Я впечатлена глубиной информации, содержащейся в архивах Гласиума.

— У них подробные записи.

Мой брат проводит рукой по лицу.

— Я наводил справки то тут, то там.

Я хмурюсь.

— Кто-то помогал тебе?

Была ли это та же женщина, которая «заботилась о нём», пока я была в Ире? Я подслушала непристойный комментарий Ашона, который заставил меня задуматься о том, что Оландон, возможно, преодолел своё отвращение к Брумам больше, чем я думала.

Думает ли он, что я осуждаю его? Я влюблена в короля Брум, во имя Солиса.

Он указывает на список.

— Что на счёт Драммонда?

Его отвлекающий манёвр откровенен, но успешен. Драммонд — одно из имён, от которых мне плохо.

Я позволяю свитку закрыться.

— Арла не моя сестра.

— Она тебе не нравится.

Я фыркаю и прячу улыбку, когда Оландон прищуривает глаза. Он ненавидит этот звук.

— Мне не нравится никто из них. Хотя Драммонд верен Джовану. И разве Арла не такого же возраста, как я?

— Драммонд женился сразу же после года делегации.

Драммонд практически шире своего роста, он прямолинеен и чаще судит о женщине по её внешности, чем по интеллекту. Может ли этот человек быть моим отцом?

— Так что бы ты посоветовал делать дальше? — спрашиваю я его.

Он берёт список и изучает его.

— Мы сокращаем эти имена, определяя, являются ли они певцами. Мой… информатор этого не знал. Думаю, нам нужен кто-то постарше.

В памяти всплывает намёк тети Джайн.

Я не знала, что у меня есть тётя, пока Оландон не обнаружил её после моего похищения. Мать изгнала жену Кассия в Пятый, потому что Джайн знала об интрижке Татум. Мой брат предположил, что тётя сошла с ума от пыток, судя по шрамам… но в ясные мгновения она рассказала, что мой отец был прекрасным певцом.

Я улыбаюсь брату.

— Ты хорош в этом, Ландон.

Он возвращает сухой взгляд.

— Это было моей единственной задачей.

Моя ухмылка исчезает от грустных ноток в его тоне.

— Пройдёт совсем немного времени, и ты вернёшься домой. Ты скучаешь по Осолису, как и я, — я сжимаю его руку. — Обещаю, ты вновь увидишь своих друзей.

Он задерживает взгляд на моём лице. Его рот дважды открывается и закрывается. Но всё, что он хочет сказать, остается невысказанным, когда он отрывисто кивает и собирается уходить.

— Я спрошу Джована об именах, — мягко говорю я.

Он кланяется.

— Если я могу быть тебе полезен, Татума, только попроси.

***

Разговор с Оландоном ослепил меня. Стоя у входа в королевский зал совета, я стараюсь отодвинуть это дело на второй план и перевести дух. Лестница только что испытала пределы моей физической выносливости.

Делегация Ире и советники Джована всё утро обсуждали планы войны. Я действительно собиралась прийти вовремя, но, конечно, они дали мне поспать. И это беспокоит меня не так сильно, как должно было бы, что меня удивляет. Мы с Джованом долго говорили о том, как лучше всего свергнуть мою мать. И я доверяю Адоксу. Что снова удивляет меня. Старший лидер Ире доказал, что намерен довести дело до конца. Возможно, как и я, он чувствует возможность лучшего будущего.

Я поднимаю обе руки и толкаю двойные двери. Боль пронзает грудь, и я, задыхаясь, опускаю дрожащие руки.

Это должно быть шутка. Я не могу быть настолько слаба.

Я упираюсь плечом в дерево и толкаю.

Ничего.

— Нужна помощь? — спрашивает тихий голос.

Я поворачиваюсь и замираю от облегчения, видя Аднана — я никогда не переживу, если Санджей станет свидетелем моих безуспешных попыток открыть дверь. Эта чёртова штука застряла. Заклинило изнутри, или что-то в этом роде.

Аднан движется вперёд, а я отхожу в сторону. Он кладёт обе ладони на двери и лёгким толчком открывает их.

Я смотрю на Аднана, вытирая пот со лба.

— Спасибо.

Свидетельством того, насколько он добр, является то, что у изобретателя — ещё одного из делегации Кедрика — не было смеха во взгляде.

— Не говори Санджею, — умоляю я.

Он усмехается и толкает дверь, открывая её чуть шире.

— Обещаю, — он наклоняет голову в сторону зала заседаний. — Разве тебе не нужно спасти несколько миров?

Я усмехаюсь ему в ответ.

— Думаю, что нужно.

Сначала в этой самой комнате я предстала перед Королём, чтобы меня осудили. Потом я стала нежеланным членом его совета. Я даже побывала здесь в роли Мороз.

Сегодня я занимаю своё место напротив Короля Гласиума, чтобы обсудить, как лучше убить мою мать.

Когда я вхожу, громкость разговора уменьшается, затем снова возрастает.

Адокс и два его громоздких охранника находятся здесь вместе с выздоравливающим Хамишем. Он пережил нападение армии матери, чтобы принести нам предупреждение.

Советники Джована так же здесь. Среди них Драммонд, прихлебывающий из своего кубка. Я морщусь, когда жидкость проливается на переднюю часть его туники.

— Татума, как ты себя чувствуешь сегодня?

Отталкивая загадку о своём отце на задворки разума, я улыбаюсь Роско.

— Боюсь, что я поплатилась за то, что пришла вчера на ужин. Но теперь я отдохнула.

— Ты уверена?

Голос Джована прорезает каменный круг от его трона. Я встречаю его сомневающееся выражение лица с приподнятой бровью.

— Да, Король Джован. Я уверена.

Я опускаюсь на холодное сиденье. Адокс сидит в середине круга на равном расстоянии от лидеров Осолиса и Гласиума. Как дипломатично.

— Какие решения вы уже приняли? — спрашиваю я.

Я практически смеюсь, когда на лице Джована появляется раздражение. Это даёт мне ответ.

Адокс наклоняется вперёд, выражение лица безучастное. Лидер метисов видел много перемен. Его кожа обветрена и изрезана, но карие глаза хранят мудрость и помнят много боли. Боли, которая затуманила его решения в прошлом.

— Татума Олина, рад встрече.

Я обнаружила, что народ Ире представляет собой смесь черт двух других миров, как и их кровь.

Я опускаю голову.

— Рада встрече, Адокс. Ты оставил Ире в добром здравии?

Его рот становится тоньше.

— Пока что.

Я смотрю в его карие глаза.

— Я обещала тебе, что, если Ире будет причинён вред, я сделаю всё возможное, чтобы лишить Татум Аванну власти. И я это сделаю.

— Главная дилемма, с которой мы столкнулись, когда начинать атаку, — говорит Джован.

Его советники разражаются одновременно.

— Мы должны выдвигаться. Немедленно!

— Не будь идиотом, мы пропустим ценное обучение.

— Мы должны следовать традициям.

— Кто-нибудь может объяснить мне, что, на хрен, традиционного в этой ситуации?

Я наблюдаю, как комната взрывается хаосом, пытаясь решить, не слишком ли опасна ситуация для жизни, чтобы быть забавной.

— Это заставляет меня задуматься, почему я согласился на роль советника, — раздаётся голос справа от меня.

Я ухмыляюсь Осколку, одному из бойцов из казарм Алзоны. Его голубые глаза сверкают в мою сторону поверх резких черт его лица.

— Уже слишком поздно, — бормочу я в ответ. — Что-то новое?

Он придвигается ко мне.

— Король хочет начать атаку немедленно. Адокс хочет подождать. Поскольку Осолис теперь знает, что Ире и Гласиум союзники, нам не нужно вести войну. Он не верит, что они снова нападут на нас.

Я сразу же качаю головой. Я встаю и поднимаю руку. В комнате постепенно становится тихо.

— Чем дольше мы будем ждать, тем больше времени у моей матери будет на создание защитных сооружений. Армия должна отправиться сейчас же.

Адокс поднимается на ноги.

— Но зачем вести ненужную войну? Ты заручилась моей помощью, чтобы спасти жизни. Теперь ты просишь меня поддержать тебя в решении отнять их.

— Меня волнует проблема лишения моей матери власти, — говорю я. — Это имеет первостепенное значение.

— Но почему? Почему ты хочешь лишить её власти? — спрашивает старик.

Мои глаза расширяются. Что он предлагает? Он знает о тирании моей матери.

— Потому что мой народ страдает под её правлением. Потому что я хочу, чтобы три мира объединились в мире.

Джован встаёт на ноги. Я предупреждаю его взглядом. С этим человеком угрозы не сработают.

Адокс смотрит на меня проницательными глазами.

— Татума, я не сомневаюсь в твоих мотивах. У тебя, безусловно, доброе сердце. Но, если мы нападём на Осолис, погибнут невинные. Они будут искать виноватого.

Он колеблется, и я напрягаюсь, понимая, что он собирается сказать дальше.

— У тебя смешанная кровь. Если мы объявим войну и свергнем твою мать, поддержит ли тебя народ Солати? — он возвращается на своё место.

От его слов у меня звенит в ушах.

— Война уже была объявлена. Если ты не понимаешь, что Татум будет наступать, пока не убьёт всех нас, значит, ты заблуждаешься, — вмешивается Джован.

Мужчины по обе стороны от Адокса встают, реагируя на оскорбление Джована.

Я обхожу стол и останавливаюсь прямо перед Адоксом. Я не могу понять, почему он вдруг усомнился во мне, но я смогу убедить его в обратном.

Он с нетерпением ждёт.

Я хмурюсь.

— Когда я впервые говорила с тобой, ты сказал, что, помогая Гласиуму, ты рискуешь, и последствия могут быть значительными.

Он медленно кивает.

— Это ничем не отличается. Твои опасения оправданы. Ты, как никто другой, знаешь о дискриминации людей со смешанной кровью. Ты также человек, который оценивает обе стороны, а не только негативную. Ты понимаешь, что может означать для твоего народа наша победа.

— Понимаю, — шепчет он.

Я протягиваю руку через круг и хватаю его за руки.

— Татум смешанной крови. Представляет тех, кто жил, будучи отвергнутым и изгнанным. Больше не нужно прятаться, больше нет позора. Начало лучшей жизни через несколько поколений.

Я умоляю его глазами.

— Единый мир, в котором никто не остается в тени. Где ни один человек не считается ниже другого. Ты можешь представить этот мир?

В глазах старика собираются слёзы.

— Могу.

— Риск велик. Последствия значительны. Но также присутствует возможность лучшей жизни для всех людей. Не упускайте это из виду, — вздыхаю я.

Он похлопывает меня по рукам и жестом указывает двум мужчинам, стоящим по бокам от него и грозно взирающим на Джована. На этот раз они помогают ему подняться.

Адокс укоризненно наклоняет голову в сторону Короля.

— Я согласен с вашими планами. Твоя армия должна быть мобилизована без промедления. Мои люди приступят к тренировкам с отборным отрядом твоих дозорных. Ире немедленно приступит к ремонту тропы.

Во время отступления Кассий разрушил опоры, соединяющие ступенчатые острова Оскалы, пытаясь задержать наше возмездие.

Джован бросает на него растерянный взгляд, но потом сглаживает черты лица.

— Почему ты вдруг согласился, лидер Ире?

Адокс пристально смотрит на меня. Его глаза всё ещё кажутся влажными.

— Я уже был согласен, Джован Король Гласиума. Но я не был убежден.

Я наклоняю голову.

Он улыбается.

— Ты собираешься приступить к осуществлению миссии, которую не выполнял никто другой. Если бы ты не смогла убедить меня в своём праве быть Татум, как бы ты смогла убедить свой народ? Если ты сможешь показать им то, что только что показала мне — эту непоколебимую веру — тогда Солати пойдут за тобой в огонь Четвертой Ротации, — он смотрит на Короля. — Это то, чего я ждал.

Он кланяется, и я делаю ответный жест, моё горло сжимается от его трогательных слов. Потому что я даже не начинала анализировать тот ужас, который ожидает меня, как только я ступлю в Осолис. Я намеренно отрицала это. Мысль о том, чтобы предстать перед другими Солати, самой осуждающей расой, и показать свою истинную сущность, это жуткий кошмар.

Я убедила лидера Ире, что я могу сделать это.

Но сомнения борются с моей собственной убеждённостью.

И я могу только надеяться, что никто этого не увидит.

ГЛАВА 4

— Мой Король, я застала её за тренировкой.

Садра довольно пугающая, когда злится.

Её муж, Малир, командующий армией Гласиума, стоит в дверях прямо позади Джована. Я ещё не смотрела ему в лицо. Но Малир откровенно веселится.

Малир пользуется моим уважением с первых дней жизни на Осолисе, когда он был личным стражником Кедрика. Средних лет, боец высокой квалификации спас мою жизнь по дороге сюда. Он бросил вызов Блейну по пути в Гласиум и убедился, что со мной хорошо обращаются. Если бы решение моей судьбы было предоставлено Блейну, не знаю, выжила ли бы я в Оскале.

Я сижу на кровати, задыхаясь, и стараюсь не выглядеть виноватой. Я знаю, что пот, пропитавший мою рубашку, может выдать меня. Я не могу поверить, что Садра донесла на меня!

— Сейчас? — ледяной голос Джована ударяет по мне.

Может быть, он не так зол, как звучит. Я заглядываю ему в лицо.

Он зол.

— Оставьте нас, — приказывает он.

Прежде чем уйти Садра в последний раз неодобрительно покачивает головой. Она толкает Малира в грудь, и ухмылка сходит с его лица.

Джован пристально смотрит на меня, скрестив руки.

Я закрываю лицо и падаю обратно на кровать.

— Не начинай.

— Поверь мне, моя жизнь была бы намного менее напряжённой, если бы мне не приходилось этого делать.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Что это должно значить?

Он остаётся стоять у закрытой двери. Его челюсть стиснута. Это выражение у него появляется, когда он хочет образумить меня.

— Ты не готова к тренировкам.

Я потираю подбородок предплечьем.

— Мне нужно восстановить свою форму, если мы отправляемся на следующей неделе.

Моё замечание встречает тишина.

Когда я поднимаю взгляд, лицо Джована — безучастная маска. Замечательно. Он делает круг в мою сторону и приседает передо мной. Маленькая капелька внутри меня предупреждает, что мне не понравится то, что он скажет дальше.

Он берёт меня за руки.

— Ты слишком больна, чтобы отправиться вместе с армией.

Я открываю рот, и он торопиться продолжить свою речь.

— Ты доведёшь себя до изнеможения. И замедлишь мужчин.

— Прошу прощения? — от возмущения мой голос становится пронзительным.

— Нам потребуется шесть недель, чтобы добраться до Осолиса.

— Как я могу свергнуть свою мать, если меня там не будет? Как я смогу убедить людей следовать за нами? — выговариваю я.

Это невероятно.

Джован сглатывает.

— Ты можешь остаться здесь ещё на пять недель и нагнать нас.

— И как?..

Он поднимает бровь.

— Флаер.

Мои щёки начинают гореть. Это было возможно, я совсем позабыла об этом. С Флаером я могла пересечь Оскалу за считанные дни. Но не в этом суть!

— Я справлюсь.

Я вырываюсь из его хватки и складываю руки на груди. Его взгляд опускается вниз, туда, где моя рубашка намокла и прилипла к телу.

Он прочищает горло и встречается с моим прищуренным взглядом.

— И тогда ты будешь настолько измотана, что не сможешь поднять руку, не говоря уже о том, чтобы взмахнуть мечом.

— Так ты будешь там. Лидер Ире будет там. А будущий лидер Осолиса будет просто лежать в кровати?

Его глаза мерцают, а черты лица становятся твёрже. Он собирается сменить тактику. Джован встаёт во весь рост.

— Тогда тебе не составит труда приказать Хамишу отправиться с тобой.

Я закатываю глаза.

— Это другое.

— Он почти умер. Он провёл в постели дольше, чем ты.

Я встаю на ноги.

— И он не лидер народа!

Джован хищно застывает на месте, и я напрягаюсь, прежде чем вспоминаю, что он приказывает мне оставаться в стороне. У Короля Гласиума какие-то извращённые представления о том, что должен делать женский пол.

— Ты пытаешься оставить меня здесь только потому, что я женщина. Снова!

Его рёв настолько громкий, что я подпрыгиваю, едва сдерживая писк, который пытается сорваться с моих губ.

Глаза Джована пылают.

— Я пришёл сюда думая, что ты можешь быть разумной. Это не просьба. Ты останешься здесь и будешь лечиться!

— Я Татума Осолиса. Ты не можешь приказывать мне, как подданной, — заявляю я.

Джован вскидывает руки вверх и несётся к двери, едва не срывая её с петель.

— Стража! — кричит он.

В ответ на его громогласный крик раздаётся спешный стук от людей и копий.

Во мне закипает гнев, когда Джован бросает на меня торжествующий взгляд, а затем поворачивается лицом к десяти или около того дозорным, собравшимся у моих покоев.

Он указывает пальцем туда, где я сижу на кровати. Я свирепо смотрю на дозорных, пока они не отводят глаза.

— Татума не покинет эту комнату, пока не будет уверенности, что она останется там, куда я, чёрт возьми, её поместил.

Когда их Король уходит, дозорные обмениваются смущёнными взглядами.

Собрав как можно больше достоинства, я поднимаюсь, чтобы закрыть дверь. При моём приближении двое младших стражников отбегают от входа. Мороз в ярости, и они не хотят вставать у неё на пути.

Не могу поверить, что Джован запер меня в моей комнате. Он знает, что я ненавижу быть в замкнутом пространстве. Он же знает, что мать делала со мной.

Но даже в своей ярости я осознаю разницу между его действиями и действиями матери.

Я с протяжным вздохом опускаюсь обратно на кучу мехов на кровати. Мои мышцы дрожат, а я сделала всего два подхода в рамках укрепляющей тренировки.

Со стоном я понимаю, как нелепо было протестовать против просьбы Джована. Если думать о его приказе как о «просьбе», то она кажется более приемлемой. Он пришёл сюда обсудить этот вопрос со мной. Когда он поступал так раньше? И я бросила ему это в лицо, потому что боюсь, что не успею вернуться в прежнюю боевую форму к началу сражения за свою жизнь… за свою жизнь.

Я ударяю по кровати рядом с собой. Я ввязалась в этот спор. Но почему он так бесит?

Бросаю взгляд на охраняемую дверь. Этого я не могу оправдать. Возможно, он прав насчёт того, что мне стоит подождать позади. Но он уже должен знать, что не стоит пытаться удержать меня в моих покоях.

* * *

Я бросаю взгляд в сторону арки как раз вовремя, чтобы увидеть, как Король останавливается на своём пути. Я не скрываю ухмылку на своём лице, сидя вместе с делегатами. Фиона отстраняется от меня, когда Джован опускается за наш стол.

— У тебя неприятности, — замечает Рон.

Я скрещиваю ноги.

— Похоже на то.

Он фыркает и снова склоняется над едой, покачивая головой.

Король не произносит ни слова. Он просто наклоняется, поднимает меня и запрокидывает меня к себе на плечо. Моя рана не рада такому обращению. Каура бежит за нами, поскуливая при виде того, как уносят главного чесальщика её ушек, до момента пока Рон не свистит ей в след.

— Поставь меня на землю, — шиплю я.

Клянусь, в последнее время он носит меня чаще, чем я хожу ногами.

Он отвечает жгучим шлепком по моей попе. Обеденный зал звенит от смеха ассамблеи. Джован за это заплатит. Я терпеливо жду, когда он окажется в моей ловушке.

— Как ты выбралась? — спрашивает он, как только мы выходим из обеденного зала.

Я ухмыляюсь ему в спину. Наживка проглочена.

— Ты оставил десять мужчин и всего один мозг.

К счастью для меня, этот мозг принадлежал Гневу, ныне Уоррену, бывшему бойцу из ям.

— Они нарушили прямой приказ. С ними разберутся, — его голос прорезает пространство и доносится до меня.

Мускулы на его ногах немного отвлекают внимание.

— Они не нарушали твой приказ, — поправляю я. — Ты сказал им, что мне не позволено выходить, пока не будет уверенности, что я останусь на месте. Я просто открыла дверь и сказала, что они могут быть уверены во мне.

Вместе с некоторыми советами от Гнева, но я не могу сказать об этом Джовану.

— Ты шутишь, — бормочет он.

Я улыбаюсь ему в спину, пока меня не осеняет, что мы уже должны быть в моей комнате.

— Куда ты меня несёшь?

Он снова шлёпает меня по попе.

— За что на этот раз? — допытываюсь я.

— За то, что твоя очень соблазнительная задница находится рядом с моим лицом, и я не могу мыслить здраво, — я могу слышать ухмылку в его голосе.

— Ох.

Я вздрагиваю, так как это выходит в форме писка.

— Я несут тебя в бани.

Горячая вода. Расслабление. Я почти растекаюсь на плечах Короля. Но затем вспоминаю, что он будет там.

— Зачем? Я могу воспользоваться той, что в моей комнате.

— Я-то думал, ты не хочешь быть в своей комнате?

— Я не хочу быть запертой в своей комнате. В этом разница, — огрызаюсь я.

Мы движемся по кухне, не обращая внимания на широко раскрытые глаза прислуги. Джован толкает дверь, ведущую в каменный туннель, который ответвляется от главного замка по направлению к баням.

Он сжимает моё бедро.

— Твои мышцы болят.

Откуда он это знает?

— И извини, что потерял самообладание, — добавляет он.

Я жду.

— … и что запер тебя в этой чёртовой комнате.

Он ставит меня на ноги, когда мы добираемся до места назначения.

— И мне жаль, что я потеряла самообладание, — говорю я. — Будет тяжело остаться тут. Но ты прав… я только замедлю вас.

Он пальцем поднимает мой подбородок.

— Если бы была возможность, я бы подождал.

Я приподнимаюсь и целую его в щёку.

— Я знаю.

Он оглядывается вокруг.

— Убирайтесь, — рявкает он.

У меня перехватывает дыхание, когда дюжина людей выбирается из воды. Каждый обнажён. Не все из них ведут себя прилично. Я отворачиваю лицо к груди Джована, чтобы не видеть больше кожи.

После вихря суматохи дверь с грохотом закрывается.

— Это было невежливо, — я делаю ему замечание.

Король пожимает плечами. Его руки переходят к завязкам на моей тунике, и он начинает их развязывать.

Мои глаза становятся шире.

— Джован.

Он делает паузу и замечает мою нерешительность. Опустив руки, он прижимает меня к своей груди.

— Лина, эти последние несколько недель были одними из худших в моей жизни. Сначала Блейн, затем наблюдать, как ты лежишь в этой кровати, почти мёртвая. Через несколько дней я уеду. Я хочу позаботиться о тебе. Мне нужно позаботиться о тебе. Ничего больше.

В его словах звучит разочарование. Но я не настолько смелая, чтобы противоречить ему.

Его руки снова находят занятие. Я сжимаю их и смотрю в его открытое лицо. Мне нравится, когда он сбрасывает маску.

— Ты можешь позаботиться обо мне, — говорю я. — Но я разденусь сама.

Джован начинает спорить.

Моё лицо краснеет.

— Я не готова к тому, что ты это сделаешь.

Он выдыхает и отворачивается.

— Всё это ожидание вредно для моего здоровья.

Солати значительно более консервативны. Одежда — это неудобство, которое приходится терпеть Брумам, потому что большую часть времени здесь довольно холодно. Я с содроганием думаю, что бы они носили, если бы жили в моём мире.

Я спешу снять одежду, пока Король отвернулся.

Когда я подхожу к кромке воды, и тёплая вода плещется у моих ног, я слышу позади себя приглушённый звук.

Я отчасти знала, что он будет смотреть.

Я погружаюсь в ванну, пока вода не покрывает меня, как одеяло. Факелы на стенах освещают пещеру, и он увидит меня, когда подойдёт близко. По крайней мере, в воде я могу притвориться, что я не голая.

Я отвожу глаза, пока он не погружается по пояс.

Его глубокая усмешка плывёт над водой до того, как он протягивает ко мне руки.

ГЛАВА 5

Меня будит шум. Со вздохом я поворачиваюсь в сторону шороха.

Рука поглаживает мои волосы.

— Я не хотел тебя будить.

Я сонно улыбаюсь Джовану, моё сердце грозит разорваться от нежности в его глазах. Ничего не произошло ни в бане — за исключением лучшего массажа в моей жизни, — ни в течение трёх следующих за этим дней. Но между мной и Королём возникла близость, которая до этого присутствовала лишь в краткие мгновения. Взаимное признание влечения, которое мы чувствуем. Это заставляет меня безотчётно стесняться рядом с ним. Глупо, после всего, через что мы прошли.

Моя радость испаряется, когда я замечаю тяжесть в выражении его лица. Он наклоняется, чтобы натянуть свои толстые ботинки, и я обнимаю его сзади, упираясь головой между его лопаток.

— Вот и всё, не так ли? — говорит он.

Сегодня утром армия Гласиума выступила в сторону Осолиса.

— Когда силы Татум наблюдали за нами с Великого Подъёма, не было этой… законченности, — он растягивает последнее слово. — Тогда я знал, что, если мы победим Кассия и Элиту, я вернусь в свой замок. Эта битва, в которую мы вступаем, кажется совсем другой.

— Ты впервые покидаешь свой родной мир, — мягко говорю я.

Он качает головой.

— Да. Но дело не в этом. Даже если мы выиграем эту битву…

Я понимаю, что он имеет в виду.

— Всё изменится.

Он тянет меня к себе на колени.

— Наши жизни никогда больше не будут прежними. Они никогда не будут такими, как сейчас.

* * *

Свет огня только начал тянуться через Оскалу к Гласиуму в тот момент, когда я стою на гигантских ступенях, выходящих на главный двор.

Большинство людей, которых я люблю, находятся внизу.

Армия Джована выходит со двора в пространство за воротами замка. Оландон, Осколок, Вьюга, Лёд, Лавина, Малир, Рон, Санджей и Аднан одеты в дорожные плащи и несут тяжёлые мешки. Я замечаю Джована, его тяжёлый боевой меч пристегнут к боку.

Хотя ещё рано, кажется, что все члены ассамблеи и Внутреннего Кольца уже тут. На самом деле, люди всех сортов выстроились вдоль мощёной дороги, ведущей от замка. Джован приветствовал всех, кто захотел присоединиться к военным действиям.

Это был путь Гласиума — попытаться подавить армию Солати численностью.

Бедняки видели в этом способ прокормиться в течение нескольких месяцев. И, несомненно, украсть всё, что можно, у своих врагов. Я не жаловалась на дополнительную помощь — до тех пор, пока они не причиняли вреда моим людям без причины.

Я спускаюсь по лестнице с некоторым усилием. Роско видит мои усилия, бросается вперёд и подаёт мне руку. Я направляюсь к брату. Он и Риан будут присутствующими в отряде Солати, пока я не смогу присоединиться к ним.

— Береги себя, братец.

Я притягиваю его в объятия.

Он выпутывается, слегка покашливая.

— Ты будешь в порядке, — говорю я.

От меня не ускользнуло, что путешествие по Оскале может растревожить его недавно зажившие раны. Мой брат пытался пройти по этому пути без карты, чтобы спасти меня. Этот глупый поступок едва не стоил ему жизни.

— Конечно, — отвечает он.

Я осматриваю его лицо, пытаясь понять его меланхолию.

Он держит свой большой мешок и перекидывает его через плечо. Это напоминает мне о том, каким большим он стал. Почти такой же высокий, как Джован, хотя и худощав там, где Король мускулист.

— Никогда бы не подумал, что буду грустить, покидая эту адскую дыру.

Мои брови поднимаются сами собой. Оландон будет скучать по Гласиуму? Я наблюдаю, как он смотрит мимо меня на замок. Его глаза озаряются, когда он узнает кого-то.

Я удерживаю себя от того, чтобы обернуться и посмотреть, кто там. Это заставляет меня понять, как сильно я пренебрегала своим братом. И как сильно он изменился. Может ли Оландон полюбить женщину-Бруму? Я никогда не думала, что настанет такой день.

Краем глаза я замечаю, что Лёд задумал что-то нехорошее. Я хватаю его за запястье, когда он пытается вытащить у Аднана его золотые. Вьюга оказывает честь и бьёт нерадивого мужчину по голове за попытку украсть деньги Аднана.

— Ой. Это было не то, что ты думаешь, девчушка.

Я закатываю глаза.

— Конечно. Просто не делай это там, где могут увидеть. Или с моими друзьями.

Лёд бормочет себе под нос что-то вроде:

— Ты думаешь, я получу какую-то благодарность, шпионя для Короля и всё такое.

Осколок подтягивает свои припасы. На его поясе висит несколько кинжалов. Он смертельно опасен с этим оружием.

— Я слышал, ты нас догонишь?

Я бью ногой по земле.

— Ты правильно услышал.

Вьюга гладит меня по голове.

— Хорошая девочка.

Я стискиваю зубы.

— Министр народа, — урчит Лавина, поглаживая Вьюгу по голове.

Когда кончики ушей Вьюги становятся розовыми, я смеюсь вместе с жителями барака. Чувство вины за то, что я навязала эту роль мужчине из Внешних Колец, давно прошло. Как бы я ни любила Вьюгу и ни была потрясена степенью его самоотверженности, он имеет склонность быть немного раздражающим. У меня нет никаких проблем с тем, чтобы присоединиться к смеху. Когда Санджей открывает рот, чтобы вставить комментарий, я спешу перехватить его.

Рыжеволосый муж Фионы не может удержаться от травли страстного бойца ямы. И, послушав рассказы Осколка о двух их поединках, я не тороплюсь столкнуться с новым.

Это не было бы проблемой, если бы у Санджея было бы больше боевых навыков.

Аднан прикрывает рот Санджея, и я посылаю ему благодарный взгляд.

Там же Роман разговаривает с делегацией предыдущих перемен. Это, наверное, странно для группы. Они всё время были со мной. Когда они впервые добрались до Осолиса, предполагалось, что это будет поездка, которая бывает раз в жизни — уже дважды для Романа. Работа, для которой они были выбраны. И это не то, что им понравится. Когда они покидали Осолис, я была с ними. Они вернулись на землю Гласиума, зная, что их действия, скорее всего, развязали войну.

Теперь большинство из них должны были вернуться. Кроме Романа. Он, вместе с пятью старшими советниками Джована, останется управлять Гласиумом вместо Короля.

Джован оставил небольшой отряд, но это было сделано лишь для того, чтобы создать ощущение безопасности, а не для самой безопасности. Если эти силы когда-нибудь будут испытаны, это будет означать, что остальная армия Гласиума мертва.

Я обнимаю Рона и ловлю Малира, пока он скачет вокруг, выкрикивая приказы дозорным.

Санджей обнимает меня одеревеневшей рукой — он не умеет проявлять эмоции. Он трёт свой нос.

— Ты можешь сделать кое-что для меня, пока ты здесь? — спрашивает он.

Я следую за его взглядом до Фионы. Она на половине срока беременности. Что чувствует Санджей, зная, что он может никогда не встретиться со своим ребёнком? Молодая пара прошла через многое, чтобы быть вместе. Мысль о том, что Фионе придётся растить ребенка одной, невыносима.

— Я прослежу, чтобы о ней позаботились, — говорю я.

Его глаза начинают блестеть. Он кивает и, повернувшись к своей жене, опускается на колени и широко раскидывает пальцы на её вздымающемся животе. И с бесконечной нежностью он целует своего будущего ребёнка. Фиона плачет, и Санджей притягивает её к себе, а затем, не говоря ни слова, присоединяется к шествию мужчин, уходящих на битву.

Когда Фиона движется за своим мужем, я хватаю её руку.

— Шшш, Фи. С ним всё в порядке.

— Н-но, что, если я никогда больше не увижу его?

Я не могу ответить нежной блондинке, рыдающей в моих объятиях, но знаю, что сделаю всё возможное, чтобы она и её ребёнок снова увидели Санджея. Я не позволю своей матери лишить их этого. Она не разлучит эту семью, если я смогу это предотвратить.

На нас падает тень. Садра уводит Фиону, когда приближается Король. Садра пролила немного слёз, но думаю, она больше привыкла видеть Малира в рискованном положении по роду его деятельности.

Это нелепо. Я увижу Короля всего через несколько недель, но эмоции последнего часа заставляют меня снова и снова вспоминать, как легко может быть отнято всё, что тебе дорого. Я запоминаю каждый сантиметр красивого лица Джована.

Нас разделяет расстояние в три руки. Мы не двигаемся. Мы просто смотрим друг на друга.

Наконец, я произношу:

— Это настолько реально.

Он не отвечает, но я слышу то, что он не может сказать. Я чувствую в нём такую же спешку, как и в себе. И тот факт, что он не спокоен, очень тревожит меня.

Медленным движением он поднимает руку, желая коснуться моего лица. Я делаю шаг вперёд и когда я сокращаю расстояние, он проводит большим пальцем по моим губам.

— Пять недель, — шепчет он.

Затем он уходит, ныряя под опускающуюся решётку, лишь раз оглянувшись через плечо.

ГЛАВА 6

Ждать позади сложнее, чем идти в битву.

Послания от марширующего Короля приходят утомительно медленно, да и то, лишь с мизерной информацией, о том, цела армия или разбита.

На замок опустилось нервное оцепенение. Как будто Джован забрал всю надежду с собой. И хотя женщины по-прежнему смеются, их смех не несёт в себе прежнего юмора и лёгкости.

Незнание, изматывающая неопределенность — это пытка.

Через неделю после ухода армии Садра разрешает мне возобновить лёгкие тренировки. Она ворчит, что ещё слишком рано. Как бы мне ни нравилась старшая целительница, мне уже несколько дней не терпелось их начать.

Тренировочный двор не так привлекателен без стука и лязга других дозорных. В следующем месяце ко мне присоединяется только Хамиш, хотя он предпочитает стрелять из лука, утверждая, что уже слишком поздно учиться драться, и что его эго не выдержит обучения у меня.

Обитательницы замка выглядывают из-за парапета, чтобы посмотреть, как мы тренируемся. Я не сомневаюсь, что именно Хамиш привлекает их внимание. Даже худой от долгого пребывания на больничной койке, он красив, ярко-зелёные глаза пляшут под густыми чёрными волосами. Сейчас его торс рассекает извилистый шрам, в том месте разведчик Солати пронзил его стрелой. Как и я, он делает всё возможное, чтобы преодолеть слабость от ранения.

Мы оба падаем на каменную лестницу на краю двора, которая ведёт вниз с дорожки наверху.

Я расстроена из-за низкого уровня выносливости. Я чувствую, как мои мышцы восстанавливаются, и часть моей скорости вернулась… Думаю, я близка к половине возможной силы.

Это далеко не то, что мне нужно.

— Говорил ли я тебе о том, как был удивлён, узнав, что ты Татума Осолиса?

Он пыхтит и льёт воду на своё лицо.

Я закатываю глаза и притворяюсь, что размышляю.

— Да, возможно, ты вчера упоминал это.

Он постукивает себя по виску.

— А я думал, это было на день раньше.

Он говорит об этом каждый день с тех пор, как мы начали тренировки.

Он проводит рукой по поверхности корыта рядом с собой. Ледяная вода брызгает на меня.

— Я по-прежнему не уверен, простил ли я тебя.

Об этом также упоминается ежедневно.

— Даже если бы судьба целой расы лежала на моих плечах?

Он берёт свой лук со стойки и натягивает тетиву.

— Это действительно меняет дело, — решает он. — Считай, что ты прощена.

Я повторяю ежедневные фразы благодарности и выбираю себе лук. Я не смогла бы больше делать приседания, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Мы стреляем в дружеской тишине. Я рада, что мы восстановили лёгкость нашей дружбы. Некоторое время она была натянутой, после того как Хамиш сказал мне, что испытывает ко мне более сильные чувства.

Спокойствие прерывается только звоном, жужжанием и стуком стрел. И далёким шумом от женщин наверху.

— Так это он? Король?

Я издаю внутренний стон, почти видя, как земля, которую мы завоевали, рушится под нашими ногами.

— Да, Хамиш. Это он.

Я прижимаюсь щекой к натянутой тетиве и отпускаю. Шрам на моей груди зверски натягивается. Стрела попадает в цель. Едва-едва. Я с облегчением опускаю дрожащие руки на бока, а шрам продолжает пульсировать.

Хамиш передаёт мне ещё одну стрелу, и я накладываю её, отгоняя боль и разминая плечи, чтобы стряхнуть усталость.

— Что произойдёт, когда ты победишь свою мать и станешь Татум?

Я стою лицом к цели, проглатывая свою реакцию. Некая часть меня не может ни воспроизвести в уме слова Джована: «Наши жизни никогда не будут прежними».

Я знаю, что не будут. Так или иначе, мы с Джованом проиграем битву. И я не готова об этом думать. Я хочу, чтобы мои иллюзии продлились ещё немного.

Я бросаю стрелу в корзину и кладу лук обратно на подставку. У меня перехватывает дыхание, когда я встречаюсь взглядом с мужчиной Ире.

— Тогда мы сделаем то, что правильно для нашего народа.

И я задаюсь вопросом, хватит ли у меня сил.

* * *

Я стою на крыше замка и смотрю на Гласиум. Менее чем за одну перемену этот мир стал мне очень дорог. Это первое место, где я была по-настоящему свободна. В моём сердце он останется домом, где я внутренне выросла и нашла силы снять вуаль.

Мои ботинки тяжелеют по мере того, как приближается время отправляться. Мои ноги тащат меня в разные стороны. И всё потому, что моя жизнь здесь была замечательной. Я встретила людей и собак, которых я люблю. И я не представляю, как буду жить дальше без них.

Счастье, которое я испытала здесь, было больше, чем я когда-либо могла себе представить. И хотя я смогу с лёгкостью посещать это место, используя Флаер, я никогда больше не буду здесь жить, как и не буду частью этого места. Если всё сложится в мою пользу, может пройти перемена, пока Осолис не станет достаточно стабильным, чтобы оставить его на чьё-то попечение. А когда это случится, в этих визитах я буду Татум, а не Олина.

Каура скулит, когда я чешу ей под подбородком и притягиваю к себе. Я поворачиваю голову в сторону, когда она лижет мне ухо, и улыбаюсь. Но я не могу смеяться, как обычно. Мои глаза находят Камерона, одного из маленьких мальчиков в замке.

— Ты будешь играть с ней каждый день? — спрашиваю я.

Вой Кауры становится громче, когда мой голос ломается.

— Конечно, Лина, — с гордостью говорит Кам. — Рон говорит, что я могу помогать ему со всеми собаками.

Возможно, это из-за унылого настроя моих мыслей в последнее время, но, изучая Кама, я чувствую, что он тоже изменился. Детская пухлость исчезла, а в его глазах появилось осознание, которого раньше не было. Думаю, стать свидетелем того, как Элита убила пятьдесят шесть человек и издевалась над твоей матерью, может так подействовать на ребёнка.

Кама заставили повзрослеть.

Я целую Кауру в нос, вспоминая радость от того, как впервые узнала её. Как защищала её от бандитов. И тот мир, который она принесла мне после смерти Кедрика. Она не может отправиться в Осолис. Рон недвусмысленно сказал мне, что там будет слишком жарко для неё. Рон и Кам хорошо о ней позаботятся. Но от этого не легче.

Мои слёзы падают на её мех, и я в последний раз сжимаю её.

— Прощай, девочка.

Я велю ей остаться с Камероном и иду обратно в замок.

Остальные ждут меня в обеденном зале. Единственные мужчины в комнате это Роман, Мерк и Джак. Я поднимаюсь по ступеням платформы у трона, чувствуя себя уставшей сверх всякой меры. Я поворачиваюсь и вглядываюсь в лица женщин и детей ассамблеи. Не все они облегчили мой путь. Арла. И через мои испытания я потеряла дружбу с некоторыми. Жаклин. Но мой взгляд останавливается на Садре и Фионе и близким к ним женщинах.

Сбоку мне машет Кристал. Её присутствие — почти моя погибель. Она прибыла сюда из Второго Сектора, чтобы попрощаться со мной.

— До Гласиума у меня никогда не было подруг, — я поражена, когда произношу эти слова вслух. — Я благодарю всех вас за щедрость и непредвзятость. Наверное, неприятно принимать незнакомку, которая скрывает своё лицо. Поэтому я благодарю вас за то, что вы принимали меня как одну из вас во время моего пребывания здесь.

Я с нежностью улыбаюсь Фионе, которая снова плачет. Тот, кто не знает её, обвинил бы во всём беременность, но это просто-напросто Фи. У неё открытое сердце.

Мейси сдвигается, привлекая моё внимание, и я смотрю на сияющую женщину. Её волосы убраны в элегантную прическу. Она — высокая, гордая обладательница новых мышц после тренировок в казармах Алзоны.

— Я могу говорить только за себя, когда говорю, что каждая из вас приглашена в гости в любое время, — говорю я.

Мейси смущённо улыбается.

Большинство остальных бормочут в знак согласия. Арла не присоединяется. Но и не прерывает, чему я рада.

Я кланяюсь им.

— Я сделаю всё возможное, чтобы ваши мужчины вернулись к вам домой в целости и сохранности. Если нам это удастся, вам больше не придётся бояться моего народа.

У меня перехватывает дыхание, когда я добираюсь до Кристал.

Она обхватывает меня руками. Кристал — метис, девушка моего роста, которая покинула Ире, как только смогла. К сожалению, Гласиум был жесток к ней, но она нашла в себе силы жить дальше. Кроме того, по словам Лавины, они с Алзоной разобрались в своих разногласиях — вернее, раскрыли свои секреты — и их дружба стала сильнее, чем когда-либо.

— Зона не смогла придти, — извиняется Кристал. — Она сказала, что мы, наверное, всё равно никогда от тебя не избавимся.

— Именно так она и сказала бы, — отвечаю я.

Кристал хихикает.

Притягиваю блондинку с рыжеватым оттенком волос к себе.

— Я буду скучать по тебе.

Я впервые кому-то говорю эти слова, и мне хочется разреветься, как отруганному ребёнку.

Кристал сжимает меня и проводит рукой по моим волосам.

— Твои секущиеся кончики не поддаются контролю. Тебе придётся вернуться, чтобы сделать стрижку.

Это самый слабый предлог для путешествия между Осолисом и Гласиумом, который когда-либо был озвучен. И, надеюсь, он является знаком новых времён.

— Я вернусь, — мягко говорю я.

— Ох, — лепечет она.

Маленькая девчушка достает из кармана небольшой кусок чёрной ткани и протягивает его мне.

— Это от Уиллоу.

Я пялюсь на материал. Уиллоу была первоклассной шлюхой из борделя во Внешних Кольцах.

Кристал морщит лицо.

— Она сказала: «Это то, что ты искала?», а затем так странно звонко рассмеялась.

У меня вырывается смех, когда я понимаю. Я выпрашивала у Уиллоу материал на замену моей вуали, когда та была испорчена до основания. Не стоит удивляться, что она узнала, кто такая Мороз на самом деле. В Гласиуме слухи распространяются не быстро, но Уиллоу… работала с некоторыми состоятельными Брумами. Я рада, что это воспоминание о ней поможет мне продержаться до нашей новой встречи. Когда я увижу её в следующий раз, она, вероятно, будет управлять борделем!

Я качаю головой и убираю ткань в карман.

Напоследок поцеловав Кристал в щёку, я выхожу из комнаты. Мужчины, Фиона и Садра следуют за мной.

На крыше вместе с нашими Флаерами ждёт Хамиш. Я благодарна, когда Фиона и Садра быстро обнимают меня без слёз и уходят. Из-за этого кажется, что мы прощаемся не насовсем. Роман с опаской смотрит на Флаер, когда я защёлкиваю стержни на местах. Хамиш уже расположился на парапете, чтобы лететь. По дороге мы заглянем на Ире, чтобы забрать послания от Адокса.

— Вот, — говорит Роман. — Это для Короля Джована.

Я засовываю запечатанные послания в свою маленькую сумку, уже зная о словах, содержащихся внутри. В мешке только постельное бельё, два коротких меча, моя одежда Солати — которую я хранила всё это время — оперение стрелы Кедрика и немного меха Кауры. Кажется, здесь недостаточно вещей, отражающих последние полтора года моей жизни.

— Береги себя, Роман. И скажи Джеки, мне жаль, что у нас ничего не сложилось.

Грусть овладевает мужчиной, который находится на пороге среднего возраста. Мать Жаклин была убита кем-то из Ире — хотя в то время никто не поверил в её небылицы о летающем человеке. Теперь она питает слепую ненависть ко всем, в ком течёт смешанная кровь.

— Тебе не за что извиняться, — говорит он, касаясь пальцем моего подбородка.

Я так отягощена душевной болью, что не уверенна, выдержит ли меня мой Флаер. Я наклоняю голову к остальным советникам и взбираюсь на стену.

Несмотря на это, я усмехаюсь над выражением их лиц. Они явно думают, что я вот-вот упаду замертво, несмотря на частые визиты наших летающих друзей в течение последних двух месяцев.

— Прощайте, — говорю я.

И хотя я говорю эти слова Брумам, наблюдающим за мной, на самом деле я обращаюсь к самому Гласиуму.

ГЛАВА 7

Мы направляемся в Первый Сектор. Оттуда мы проследуем прямо к Ире.

Я машу рукой дозорным, охраняющим наземный вход на Великий Подъём. Они, как булавочные головки на земле.

Отсюда хорошо видны шесть полуопределённых областей, которые Брумы называет секторами. Мой мир также разделён на шесть сегментов, но Солати называют их ротациями.

Область, расположенная ближе всего к другому миру, имеет статус «Первая ротация или сектор», и это пространство остается «Первым», даже когда миры вращаются в ходе своей трёхлетней перемены.

Затем области нумеруются по кругу от одного до шести. Однако не все из них пригодны для жизни; четвёртая — на каждой планете — смертельна для всех, кто туда попадает. Там либо так холодно, что можно замерзнуть за несколько минут, либо так жарко, что может вспыхнуть одежда.

Когда мы попадаем в коварный лабиринт плавучих островов, составляющих Оскалу — или Великий Подъём — Хамиш мчится впереди меня.

Если встать на сторону любого из миров, становится ясно, что Осолис и Гласиум располагаются бок о бок на ровной линии.

Это пространство заполнено лабиринтом плавучих островов всех форм и размеров. Давным-давно через острова был проложен путь, который отмечен на двух картах. Эти карты хранились у правителя каждого мира.

Без карты этот путь — смертельная ловушка. Или была. Флаер значительно облегчает путешествие.

Я бросаюсь в сторону, чтобы избежать столкновения со скалой, проклиная высокую скорость. Хамиш ловко минует скалы, стремясь поскорее вернуться к семье и друзьям. Крепко вцепившись в Флаер, я полностью отдаю себя задаче не отставать.

В полдень мы добираемся до Ире.

Хамиш уходит с курса, чтобы повидать свою семью, а я продолжаю путь к скале Адокса, к главному острову.

Дома Ире названы по имени старшей женщины, живущей в них. Я не совсем поняла, названа ли скала Адокса его именем, потому что он вождь, или потому что он вдовец.

Если на острове никто не проживает, то месту присваивается общее название, отражающее его роль в Ире: ясельная скала, скала для встреч, скала для тренировок — лишь некоторые из них. К настоящему времени жители Ире знают, кто я на самом деле. Но это первый раз, когда я вернулась после того, как им рассказали правду. Народ держится на расстоянии, но я отвечаю парой улыбок то тут, то там. Могло быть и хуже.

Адокс ждет меня на своём мягком сиденье.

— Нет, не вставай, — прошу я.

Он посылает мне взгляд, полный веселья, и усаживается обратно.

— Я надеюсь, вы хорошо долетели?

Я сажусь напротив него.

— Да. Что нового?

— Такая нетерпеливая, — усмехается он.

Я удостаиваю его сухим ответом.

— Я по-новому взглянула на тех, кто остался.

Он приглашает вперёд одного из грузных мужчин. Тот смотрит на меня, передавая Адоксу сообщение. Эти два телохранителя не доверяют мне с тех пор, как попытались помешать мне покинуть Ире. Боюсь, они довольно крупно проиграли.

Адокс передает сообщение через слабый огонь.

— Произошло несколько инцидентов.

Я добавляю это сообщение к остальным в моей пачке.

— Например?

— Похоже, твой дядя Кассий оставил на тропе несколько сюрпризов для армии Гласиума. Мы принялись чинить разрушенные опоры, но мысль проверить наличие ловушек ни разу не пришла мне в голову.

— Сколько?

— Двадцать, — отвечает он с мрачным выражением лица.

Я задыхаюсь. Двадцать.

Адокс даёт мне несколько минут, чтобы принять эту новость.

— Я не хотел показаться беспечным, — нерешительно говорит он. — Но то, как это повлияло на моральный дух, представляет большую угрозу, чем потеря численности. Тропа психологически трудна и в лучшие времена. Ты должна это знать. Многие Брумы уже потеряли друзей. А сообразительность армии Солати держит их в напряжении.

Армия Осолиса — это то, что заслуживает уважения. Но открытый страх в наших рядах — это большая проблема.

— Я должна отправляться немедленно.

Поднимаюсь, уже думая о том, как связаться с остальными.

На этот раз Адокс поднимается на ноги с помощью двух мужчин, стоявших рядом с ним.

— Я подумал, что ты захочешь продолжить свой путь. Но, прежде чем ты уйдешь…

Старик берёт у одного из мужчин небольшой сверток и, прихрамывая, направляется ко мне.

— Немного еды, которая поможет тебе в дороге.

Я искренне улыбаюсь, принимая его предложение. Я снова поворачиваюсь, чтобы уйти, но меня останавливает мозолистая рука, обхватившая моё запястье.

— Я не понаслышке знаком с последствиями того пути, по которому ты собираешься пойти, — говорит он.

Его карие глаза хранят мудрость возраста.

— Помни, что здесь тебе всегда рады, независимо от того, рады ли тебе в других местах.

Он крепко держит меня, пока не убеждается, что я поняла его.

— Адокс, это честь для меня. Спасибо.

Я низко кланяюсь. Его слова стоят тысячи продуктовых пайков.

Без дальнейших задержек я шагаю к своему Флаеру и продеваю ноги в петли, застегивая устройство на груди.

Крылья устройства широко раскидываются позади меня, когда я наклоняюсь над краем скалы Адокса.

* * *

Разговор с лидером Ире заставляет меня волноваться. Он не стал бы упоминать о беспокойстве по поводу морального состояния мужчин, если бы оно не было обоснованным. Но я надеюсь, что ситуация лучше, чем он сообщил. За несколько дней многое может измениться.

Джован уже должен достигнуть края дымового облака. Возможно, завтра к полудню я смогу присоединиться к началу процессии.

Я улавливаю первые признаки армии Гласиума, когда свет костра начинает угасать.

Дозорные кричат, заметив меня. Крики приветственные, а не тревожные. Вероятно, Флаеры уже стали привычным зрелищем.

На дрожащих ногах я приземляюсь в нескольких островах от процессии. Приближается оборванный Брума. Из Внешних Колец, судя по его одежде.

— Ищешь красавчиков, Мороз? — спрашивает он.

По моим прикидкам, у него осталась треть зубов. Я вживаюсь в грубую личность Мороз.

— Что скажешь? В какую сторону?

Ничуть не обидевшись, он показывает налево. Я вижу небольшую компанию, собравшуюся на краю и наблюдающую за обменом.

Я бросаю свёрток с едой Адокса мужчине и взмываю в воздух в сторону «красавчиков». Не могу дождаться, когда поделюсь этим с Джованом и мужчинами из казарм.

Оказалось, что ожидающая группа состоит из Роско, Аднана и Санджея, а также других Брум из Внутреннего Кольца, которых я не узнаю. Самые доверенные люди Джована рассредоточены по всей процессии, чтобы поддерживать порядок и руководить маршем. Кажется, в оставшемся потоке солдат нет никакой логики; Средние, Внутренние, Внешние Кольца, члены ассамблеи — все перемешаны.

Я ещё не успела расщёлкнуть ни один стержень Флаера, как меня настигает Санджей. Он с тревогой ждёт новостей, а я делаю вид, что не понимаю, чего он хочет. Это жестоко. Но вполне приносит удовлетворение.

— Как продвигается поход? — спрашиваю я у Роско.

— Олина!

Я хмуро смотрю на Санджея.

— Не перебивай.

Красный цвет начинает ползти по его шее, и я ловлю весёлый взгляд Аднана.

Я жду, пока он, кажется, вот-вот взорвется, и только после этого сдаюсь.

— О, я забыла. Фиона передала для тебя сообщение.

Я роюсь в сумке и протягиваю ему нужную записку. Её невозможно пропустить из-за пятен от слёз.

Он срывает печать и просматривает послание, ухмыляясь, когда доходит до слов на середине страницы. Он прочищает горло и громко произносит:

— Санджей, сейчас хуже, чем когда тебя не было в последний раз. Я часто думаю о том времени в обеденном зале, после того как все легли спать. Ты помнишь? Ты усадил меня сверху на…

Вдруг я понимаю, что он собирается прочитать письмо вслух.

Роско касается моего плеча.

— Не хочешь переместиться куда-то ещё?

Я киваю. Либо так, либо закрывать уши руками и кричать.

Роско берёт мой мешок, а я засовываю Флаер под мышку и следую за правой рукой Джована через спальники и Брум, слыша позади себя крики «Что случилось дальше?» и «Тсс, я пытаюсь услышать».

В пещере Драммонд. Замечательно.

— Что там происходит? — спрашивает он.

Роско вежливо покашливает.

— Санджей получил послание от Фионы.

Без лишних слов Драммонд уходит.

И этот человек может быть моим отцом.

Мой взгляд остановился на том месте, где он сидел.

— Эй, Роско?

— Да, Татума?

Я бросаю на него наигранно злой взгляд.

— Конечно, ты уже знаешь, что меня нужно звать Линой. Я дала тебе на это разрешение.

— Возможно, потому что я единственный Брума, который удосужился попросить об этом, — добавляет он.

Не могу с этим спорить. В Осолисе, когда ты опускаешь первую букву чьего-то имени, это имеет значение. В Гласиуме Брумы считают, что это просто способом сэкономить время. К тому же, так легче говорить, когда они пьяны. Он передаёт мне миску с тушёным мясом. Я рада, потому что уже начала жалеть, что отдала беззубому мужчине свою еду.

— Какое интересное время у тебя было с момента прибытия в Гласиум, — замечает он.

Я ложкой отправляю мясо в рот. Рагу не такое уж плохое. Лучше, чем еда, которая была во время моего первого путешествия через Оскалу. Какая значительная разница в меню из-за доставки еды с Ире.

— По-другому и не сказать, — я улыбаюсь ему.

Аднан проталкивается сквозь материал, закрывающий вход в пещеру. Его лицо ярко-красное. Полагаю, рассказ Фионы оказался слишком живописным для изобретателя. Как и его отец, Аднан безоговорочно добр. Сейчас ему, наверное, около двадцати лет. Мне бы хотелось, чтобы он нашёл кого-нибудь себе по душе. Но пока в нём нет приличной порции спиртного, он, похоже, вообще не способен разговаривать, тем более с женщинами.

Я вспоминаю свой изначальный вопрос.

— Драммонд — хороший певец? — спрашиваю я Роско.

Он давится тушеным мясом и Аднан спешит забрать у него миску.

Аднан тихо хихикает.

— Драммонд лишён слуха, как осёл, выпивший вина.

Я делаю паузу, чтобы оценить эту картину, а мои внутренности тем временем расслабляются в облегчении. Мой отец был или является певцом. Драммонд явно не мой отец! Я не бросаюсь в пляс по пещере, как мне хотелось бы, но близка к этому.

Роско и Аднан наблюдают за мной, ожидая объяснения.

У меня перехватывает дыхание. Я быстро решаю довериться им. Они осторожны. Если бы Санджей был тут, это было бы другое дело.

— Я пытаюсь найти своего отца, — говорю я с застенчивой улыбкой.

Я наклоняюсь вперёд, роюсь в своём мешке и, минуя стрелу Кедрика, достаю из глубин свиток Оландона.

Аднан передаёт свою флягу с водой Роско, а затем заглядывает мне через плечо.

Он присвистывает долго и низко.

— Длинный список.

— Имена сверху более вероятны. Они были в делегации, ближайшей к тому времени, когда, как мы полагаем, я была зачата.

Мозг Аднан начинает работать. Я практически слышу это.

— Ты обдумывала вероятность, что это может быть кто-то с Ире?

Роско присоединяется с другой стороны.

— Да, но одна родственница сказала Оландону, что этот мужчина был хорошим певцом.

Роско отвлекает моё внимание от списка, решив задать несколько вопросов. Теперь, когда я знаю, что это не Драммонд, мне гораздо приятнее говорить об этом. Меня охватывает волнение, пока я гадаю, узнаю ли я к концу вечера, кто мой отец.

Вместо страха появилось нечто похожее на волнение. Аднан внезапно встаёт, испугав меня. Я смотрю на него в темноте пещеры.

С близлежащих островов раздаются хлопки и смех.

— Тебе лучше пойти и посмотреть, сможешь ли ты немного усмирить своего друга, — предлагает Роско.

Аднан отрывисто кивает и оставляет нас со списком.

Роско улыбается.

— Он скучает по своей мастерской. Этот перерыв пойдёт ему на пользу.

— Давай надеяться, что это пойдёт всем нам на пользу.

На лице внимательного Брумы поселяется мимолетное выражение. Его невозможно описать.

— Да, — говорит он. — Давай надеяться.

ГЛАВА 8

На следующий день я отправляюсь в путь, стремясь добраться до остальных.

Оландону будет интересно узнать, что с помощью Роско я сократила число имён до четырёх возможных Брум. Я не знакома близко ни с одним из этих четырёх мужчин, но то, что я знаю о них, не вызывает опасений. Крошечная часть меня не может справиться с грузом разочарования, которое я испытываю. В детстве моё сознание превратило отца в непобедимого героя. Ни один из этих четырёх мужчин не соответствовал такому образу.

И, я напоминаю себе, существует возможность, что это вовсе не один из четырёх мужчин. Это может быть один из умерших в списке. Или кто-то из Ире. Мне не стоит на это надеяться.

Я машу всем, мимо кого пролетаю — там, где удаётся избежать столкновения с утёсом. По пути я замечаю Малира и Рона, а также Гнева, Вьюгу и Льда. Большая часть остальных будет со своим Королём. Некоторые мужчины кричат мне, и я кричу в ответ, варьируя вежливость и оскорбления в зависимости от того, откуда они родом. Я уверена, что несколько раз ошибаюсь. Но думаю, что они оценят любую перемену в однообразном пейзаже.

Далеко впереди меня расстилается дым, призывая меня остановиться — если я войду в слой дыма, окружающий Осолис, в неподходящее время, я рискую умереть от удушья или из-за плохой видимости. Дымовое облако образуется только ночью.

Моё сердце замирает. Ещё одна ночь вдали от Джована.

Я не узнаю никого на острове, на который приземляюсь. Никто не указывает направление в сторону «красавчиков», поэтому я полагаю, что поблизости их нет.

Сложив Флаер, я не обращаю внимания на окружающих, устраивая свою лежанку посреди каменистой поляны. Этот остров широкий и плоский. Здесь много места для сна. Возможно, именно поэтому Брумы разделились на три разных лагеря. Я качаю головой, наблюдая, как люди из Внутреннего и Внешнего Колец бросают друг на друга неприязненные взгляды с противоположных сторон.

Не так давно Внешние Кольца угрожали бунтом, восстание было организовано Блейном, отцом Алзоны и предателем Короны. Единственный плюс в том, чтобы взять с собой бедняков Гласиума — точно не их способность выполнять приказы — а то, что Король может присматривать за ними и уменьшить вероятность нападения на мирное население пока нас нет. Я сомневаюсь, что это будет проблемой. Независимо от того, из какого кольца Гласиума вы родом, я считаю, что большинство Брум воспитаны с чувством верности. Выступление против своего Короля, когда он борется за спасение их семей, не понравится большинству Брум.

Нет, со смертью Блейна, опустошением тайников с оружием и уничтожением охотников на шлюх, восстание действительно погашено, а назначение Вьюги представителем народа позволило показать беднягам, что Король относится к ним серьёзно, чего никогда не делали его предшественники.

— Татума Олина, не желаешь присоединиться к нам?

Я поднимаю взгляд на мужчину из Внутренних Колец. Он смотрит на людей вокруг меня и вскидывает бровь, будто мы обмениваемся какими-то шутками. Я смотрю на тех же людей и не вижу в них ничего плохого.

— Нет, думаю, что останусь на месте.

Брума оскорблён, в этом нет сомнений. Я наклоняю голову в сторону и наблюдаю за ним, пока он не отступает, возвращаясь к своим друзьям-снобам. Смешки, раздающиеся сзади, говорят о том, что Внешние Кольца оценили мою выходку, но я всё равно буду держать свой мешок поближе и кинжал наготове. Верность — черта Брум, но она не исключает воровства.

Далеко под нами последний свет костра заслоняет слой дыма. Я погружаюсь в сон, как вдруг шум с соседней скалы настораживает меня. Негромкие разговоры мужчин затихают, каждый напрягается, чтобы прислушаться.

— Где она?

Почему первое чувство, которое я испытываю, это чувство вины? Наверное, потому что обычно во время наших встреч я делаю то, чего не должна была делать. Король Гласиума искал меня, и от этого знания я впадаю в ступор. Прошло уже более пяти недель. Думал ли он обо мне каждый день? Должна ли я притвориться менее взволнованной, чем есть, или целовать его часами, как мне действительно хочется?

Я вспоминаю, какие люди меня окружают и письмо Санджея, и принимаю решение придерживаться первого варианта.

— Она там, мой Король.

— Лина? — зовёт Джован.

Он не делает никаких усилий, чтобы понизить голос. Неважно, что он будит несколько островов солдат, которые маршировали весь день.

— Сюда, — отзываюсь я.

Мой голос в основном спокоен. Я переворачиваюсь на бок и смотрю, как Джован прокладывает себе путь через своих подданных. Он расталкивает нескольких человек, но они не говорят ни слова, и я не могу сказать, что виню их за это.

Я вижу блеск на его светлой коже, затем движение его рук. По мере того, как он приближается, и становятся видны всё более мелкие детали, в глубине моего живота начинает распространяться тепло.

Король опускается на колени рядом со мной, я приподнимаюсь и падаю в его объятия.

Было бы здорово сказать ему, как сильно я по нему скучала. Как сильно я его люблю. Но мы находимся в окружении очень заинтересованных мужчин, поэтому я просто вдыхаю его запах, радуясь тому, что он чувствует то же самое, находясь вдали от меня.

Что-то мокрое касается меня. Я тянусь к его шее, где лежит пропитанная влагой ткань. Я сразу узнаю её. Это защита от дыма.

— Ты пришёл из дымного облака? — обвинительно спрашиваю я.

Он сталкивает меня с одеяла. Я приземляюсь на холодный камень рядом со спальным мешком. Прежде чем я успеваю ударить его за это по почкам, он перемещается на моё место, поднимает меня и кладёт себе на грудь.

— Да, — говорит он.

Джован подносит мою руку ко рту и целует ладонь. Я переворачиваю его руку и притягиваю её к своему рту, делая ответный жест. Судя по неровности его дыхания, если бы на этом острове не было примерно пятидесяти мужчин, наше воссоединение могло бы пройти совсем иначе. Желание прикоснуться к нему почти болезненно. Мы оба лежим, напряжённые. Не двигаясь.

Это будет длинная ночь.

Тишину прерывает шёпот, доносящийся до нас с места, где спят Брумы из Внешних Колец.

— Бэри, я думаю, что девчонка-Мороз может быть огненной принцессой.

Фырканье Джована едва ли можно назвать тихим. Я щиплю его, чтобы он замолчал.

— Ну, да. Разве вы не слышали? Она была снобом до того, как мы развратили её во Внешних Кольцах. Мы её исправили.

Тело Короля начинает дрожать подо мной. Я закрываю глаза, желая услышать продолжение.

— Это имеет смысл. Не думал, что мне может понравиться Слуте.

— Солати, тупой кусок дерьма.

Моё собственное тело начинает дрожать. Я приглушаю смех, прижимаясь к груди Джована.

Вот так просто Внешние Кольца создают свою собственную версию моей истории.

* * *

— Дай мне краткую информацию, — ворчу я.

Уже почти утро, а я жую кусок чёрствого хлеба. Я оглядываюсь вокруг, оценивая перечень своих болячек и ломоты. Кровати в замке сделали меня мягкотелой. А Король продолжает бросать любопытные взгляды на мои волосы. Моё настроение портится ещё больше, когда я представляю, в каком полном беспорядке они находятся.

— Я слышала о потерях, — говорю я.

Его челюсть сжимается.

— Трусы оставили ловушки на тропе.

«По приказу Кассия», — хочу сказать я. Но воздерживаюсь.

— Мы послали команду вперёд остальных, чтобы обнаружить остальные ловушки. Люди в команде сменяли друг друга. К счастью, больше никаких сюрпризов не было. Твой брат считает, что у армии могли закончиться запасы продовольствия, и она не могла больше медлить.

— Есть ещё погибшие? — спрашиваю я.

Впереди виднеются тёмные волосы моего брата.

— Мы потеряли троих на лестнице. Всех из-за драк.

Идиоты. Какая глупая причина, чтобы выбросить свою жизнь на ветер.

Оландон сжимает моё предплечье в знак приветствия.

— Рад встрече, сестрёнка.

Я возвращаю ему приветствие.

Оландон поворачивается к Джовану. Мои зубы скрипят от презрения в глазах брата. Я уверена, что Джован должен это видеть. Разница в том, что Королю наплевать.

— Если мы хотим добраться до следующей пещеры, нам нужно поторопиться.

Именно здесь всё становится сложнее. Чтобы пережить следующую неделю путешествия, нам придётся добраться до каждой из пещер. В пещерах есть большие вентиляторы, которые удерживают густой дым. Армия должна будет разделиться на группы по пятьдесят человек.

Не случайно мой народ никогда не проигрывал битвы в своём родном мире. И всё сводилось к дымовому барьеру. Армия Гласиума могла лишь просачиваться в наш мир, вынужденная использовать пещеры. Неважно, что они загнали бы две сотни дозорных в пещеру на ночь. Армия Осолиса просто перебила бы Брум, поскольку они были бы вынуждены ждать, пока их товарищи доберутся до них.

По обыкновению.

У нас есть преимущество в виде Ире.

Пока армия будет идти обычным путём, народ Ире будет работать над транспортировкой оставшихся людей. Это единственное преимущество, которое может помочь нам выиграть битву.

Мы будем наступать с удвоенной скоростью, и, благодаря предусмотрительности Джована, у нас будут лучники, способные держать армию Татум на расстоянии. Нам нужно всего два или три дня. За это время наша армия вырастет с нескольких сотен до полного состава.

Это будет война, подобной которой не было в истории.

Джован останавливает меня и тянет в сторону.

— Я хочу, чтобы ты полетела вперёд к пещере и приберегла силы.

Ашон останавливается рядом с нами. Его глаза мечутся с меня на Джована, предвкушая ссору.

Джован вздыхает.

— Аш.

— Да, дорогой брат?

— Отвали.

— Выполняю!

Ашон возобновляет спуск по грубо вырубленным ступеням скалы.

Младший брат Джована прошёл долгий путь от того озлобленного, жаждущего мести парня, которого я впервые встретила. Аш красивее Джована, он точная копия Кедрика; он очарователен там, где его оставшийся брат грубоват. Я вижу, что через несколько лет он станет любимчиком у дам ассамблеи. Он и так уже довольно хорошо себя чувствует, как я слышала. Раньше видеть его было подобно раскалённой кочерге в моей груди, но теперь, когда смотрю на него, я больше не вижу Принца Кедрика. Только Ашона.

Если я долечу до следующей пещеры, я смогу провести день в тренировках, вместо того чтобы тратить все силы на дорогу.

Джован поднимает руки.

— Так, прежде чем ты…

— В этом есть смысл.

Я отстёгиваю свой Флаер и начинаю собирать его, натягивая блестящую ткань на деревянную раму из дерева Седир.

Я понимаю, что Джован не издал ни звука, и, повернув голову, вижу его недоумение.

— Это было, — он мгновение размышляет, — легче, чем я ожидал.

Я ухмыляюсь, пристёгивая ремень.

— Может, я слишком рада тебя видеть, чтобы доставлять тебе неприятности.

Последние мужчины из нашей группы в пятьдесят человек проходят мимо. И, наконец, его губы на моих. Я не могу прикоснуться к нему, потому что держусь за Флаер. Разочарованная, я прижимаюсь к нему, целуя крепко, до боли.

Мы расходимся, оба тяжело дыша.

Он целует мои веки.

— Надеюсь, сегодняшний день пройдёт быстро.

Я прячу свою застенчивую улыбку, используя необходимость сделать шаг в петлю, чтобы оторваться от его взгляда. Он всегда видел меня насквозь своими пронзительными глазами. Не знаю, почему я пытаюсь скрыть своё смущение.

— Будь осторожен, — прошу я.

— А если нет, то поцелуешь меня лучше?

Я поворачиваюсь к краю и наклоняюсь вперёд.

— Скорее всего, нет, — бросаю я через плечо.

Меня охватывает озорство, и я лечу к отвесной скале так быстро, как только могу, а в последнюю секунду улетаю по спирали в сторону.

— Смотри, куда летишь, чёрт возьми!

Слова звучат, как рёв.

Я смеюсь, беззаботный звук эхом разносится по Оскале и, несомненно, достигает ушей мужчины, которого я только что напугала до полусмерти.

* * *

Я провожу большую часть дня на острове с видом на Осолис, тренируясь, пока остальные рискуют жизнью на тропе. Вид родного мира придаёт новую остроту моим ударам и выпадам. Я работаю над техникой усерднее, чем за всё время с момента получения травмы. И впервые после тренировки я не чувствую себя выжатой.

Я отправляюсь в путь, имея в запасе несколько часов. Джован будет усердно подгонять людей, они доберутся до пещеры раньше. Я хочу быть там, когда он придёт.

Я нахожусь довольно далеко от тропы, но это меня не беспокоит. Я знаю, как ориентироваться в Оскале, а Брум невозможно не заметить из-за поднятого ими шума.

Я улыбаюсь, вспоминая свой предыдущий трюк. Несомненно, Джован провёл весь день, обдумывая, как отомстить. Я думаю о том, удастся ли мне сегодня остаться наедине с Королём, когда звук разрывающегося материала вырывает меня из моих грёз.

Я не сразу понимаю, что произошло. Но когда я начинаю терять высоту, всё становится очевидно.

Я бросаю взгляд на материал позади меня. Моё сердце бешено колотится, когда я обнаруживаю, что звук действительно исходит от устройства, удерживающего меня в воздухе. Меня душит страх. Прямыми руками я толкаю и тяну за перекладину. Но Флаер полагается на паруса между стержнями.

Я падаю не слишком быстро. Мне нужно попасть на остров, пока дыра не стала ещё больше.

Слева от меня раздаётся ещё один звук разрыва. Но на этот раз, когда я поворачиваюсь, чтобы осмотреть повреждения, в глаза бросается отблеск.

В каркас Флаера прямо над моей головой ударяется стрела. Мои глаза расширяются. Я узнаю стрелу, как будто она часть меня.

Дерево Седир. Убийца Кедрика.

Теперь он пытается застрелить меня!

Заставляя свой разум вернуться к стремительно приближающейся смерти, я трачу несколько драгоценных секунд на анализ ситуации. Передо мной только один остров, до которого можно добраться. Убийца хорошо выбрал место. Подо мной зияет большая дыра.

Если я не доберусь до него, то упаду в небытие.

Я всем своим весом давлю на перекладину под собой. Флаер продолжает падать всё быстрее и быстрее. Вени, я не доберусь до вершины острова. Самый вероятный вариант, что я разобьюсь о его боковую поверхность. В отчаянии, глядя в лицо своей кончине, я осматриваю склон утёса. Я понятия не имею, где лучник. И в этом проблема, потому что он наверняка наблюдает за мной. Если я умру до того, как увижу убийцу Кедрика…

На этой стороне я не могу разглядеть никаких выступов или уступов. Я поворачиваю Флаер под углом, решив перелететь на противоположную сторону острова. Устройство дрожит в моих руках, когда воздух проходит через два отверстия в ткани. У меня есть несколько секунд, чтобы сделать выбор.

В следующее мгновение я понимаю, что выбора нет. Мне придётся прыгнуть на скалу или погибнуть. Сердце замирает в горле, я вытаскиваю ноги из петель и пытаюсь расстегнуть кожаный ремень на груди. Ремень на моих бёдрах застрял! Я в панике дёргаю ремешок и вижу, как моя жизнь ускользает между пальцами. Я почти рыдаю, когда ремень отцепляется. Моё тело падает на перекладину подо мной, и Флаер швыряет в скалу. Мои конечности скребут по камню, а я слепо ищу возможность зацепиться. Хоть какую-нибудь опору! Стержень ударяет меня по лицу, и моя голова откидывается назад. Времени осталось совсем мало.

Я ударяюсь бедром о камень, и это помогает мне сориентироваться. Я пинаю Флаер, с последним криком сбрасывая его с себя. Затем, выгнувшись назад, я хватаюсь за всё, что могу.

Камни Оскалы известны тем, что они остры как бритва. Когда поверхность камня разрывает кожу моих рук, я зарываюсь в землю ботинками в последней попытке спастись.

* * *

Я повисаю.

Мои предплечья упираются в выступ, поддерживая моё тело. Ноги болтаются в пустоте.

Всё может закончиться так легко, вся эта война. Несомненно, именно поэтому я стала мишенью.

Или, может быть, убийца заканчивает работу, которую он провалил, застрелив Принца Гласиума.

Но я ещё не мертва. Уступ — изогнутый жёлоб в боковой части острова. Почти как зачатки крошечного отверстия или пещеры.

Я лежу, тяжело дыша, когда свистящий звук останавливает моё дыхание на середине. Подтягиваясь на окровавленных руках, я скатываюсь на уступ. Если убийца увидит меня, у меня не будет шансов выжить. Он приземлится на остров неподалеку и будет выпускать свои стрелы, пока я не умру. Этот уступ едва ли достаточно велик, чтобы удержать меня, не говоря уже о том, чтобы уклоняться от стрел.

Я опускаюсь на руки и колени и заползаю в изогнутое пространство, вжимаясь как можно сильнее в неглубокую нишу.

Я никак не могу удержаться от того, чтобы не посмотреть. Если приближается моя смерть, я хочу её видеть.

Я замираю, в момент, когда чёрные крылья Флаера бесшумно скользят в поле зрения. Убийца кружит передо мной, прямо под моим укрытием. Может быть, он наблюдает за тем, как мой Флаер падает в пустоту, пытаясь понять, пристёгнута ли я к нему?

Должно быть, он потерял меня из виду, когда я огибала остров.

Я задерживаю дыхание и горячо надеюсь, что это так.

Человек направляет свой Флаер вверх и, кружась, возвращается назад. Я сжимаюсь в самый маленький шар, на какой только способна, надеясь, что лёгкая тень скалы скроет моё присутствие. Если он посмотрит прямо сюда, то ни за что меня не пропустит.

В этом случае, за несколько секунд до смерти, я наконец-то увижу убийцу Кедрика?

Я смотрю поверх своих рук, через завесу своих волос, прикованная к сцене передо мной.

…И я вижу лицо убийцы.

Кожа убийцы имеет глубокий оливковый цвет, типичный для моего народа. Его тёмные волосы коротко подстрижены и скрывают маленькие карие глаза. Он худощав, явно подтянут; боец. Когда он взмахивает Флаером в петлях, мышцы на его руках напрягаются. Он один из шести торговцев Ире.

Торговцы Ире редко бывали дома, и я лишь случайно повстречала их.

Я сразу заметила, что их стрелы были сделаны из дерева Седир. Из того же дерева, что и стрела, которой был застрелен Кедрик.

Увидев аналогичные стрелы, я с особым старанием запомнила семьи и связи каждого из шести мужчин. Я думала, что эти детали могут дать ключ к разгадке, но не дали. Я по-прежнему была рада, что так тщательно допросила Хамиша, поскольку моё предположение, что один из торговцев убил моего друга, оказалось верным.

И он снова пытается убить меня — только на этот раз, нет принца, готового спасти меня.

Узнавание щекочет уголки моего сознания, когда я изучаю плоскую поверхность скул и бровей убийцы. Меня не покидает ощущение, что я его где-то видела. Но это невозможно; мы никогда не встречались. Я даже не знаю его имени. Тем не менее, ощущение непоколебимо. Неужели я обидела этого человека? Поэтому он разрушил мой мир?

Теперь, когда я знаю, кто убийца, меня мучает вопрос: почему?

В голове всплывает информация Хамиша, и я понимаю, что из всех шести торговцев моя связь с этим человеком самая тесная.

Я спасла его дочь, Кару, когда она упала с Ясельной скалы. И, тем не менее, он хочет убить меня…

Я не смею пошевелить ни единым мускулом, когда он бесшумно скользит мимо меня. Спасает только то, что он смотрит вниз, пролетая мимо моего уступа.

Он делает ещё два круга, опускаясь ниже.

И потом я теряю его из виду.

Проходит много времени, прежде чем я разгибаюсь из скрюченного положения и осмеливаюсь выглянуть из своего укрытия. Кровь приливает к ногам, а руки пронзает боль, когда я припоминаю повреждения, причинённые моими отчаянными попытками ухватиться за острый как бритва камень. Ещё одна рана в моём постоянно растущем списке.

Хотя бы нет сломанных костей. Или пропарывающего меня меча. И хотя бы у меня осталась жизнь. Чернокрылого Флаера не видно. Будет ли он держаться где-то поблизости, чтобы посмотреть, не выползу ли я из укрытия?

Холодный ужас охватывает меня, когда я осознаю ещё одну истину. Зачем убийце оставаться? Его работа в любом случае будет выполнена. У меня нет Флаера. Он должен знать, что если я не упала замертво, то буду мертва в считанные часы.

Время, на то, чтобы меня нашли есть, только до момента пока дым не развеется по Оскале!

У меня нет воды, я выпила всё после предыдущей тренировки, думая, что пополню запасы в пещере. Нет возможности сделать защиту от дыма. Стоя, я осматриваю огромное пространство перед собой. Это повторяющаяся череда одного и того же: скалы, утёсы, пещеры, и ничего. Никакой жизни. Никаких растений. Никакой пищи. Никакой воды.

Сейчас ранний полдень. Достаточно скоро начнёт собираться дым.

Я осторожно поворачиваюсь и изучаю стену позади себя. Становится очевидно: мне не удастся выбраться из неприятностей. Поверхность надо мной и по сторонам вертикальная и острая. Неудивительно, что мне было трудно замедлить свой спуск.

Мне требуется двадцать минут, чтобы признать, что я не могу выбраться из этой ситуации. Я сажусь на уступ и подтягиваю ноги к груди, ожидая в обреченной агонии.

Впервые после Купола я должна полагаться на кого-то другого в спасении своей жизни.

ГЛАВА 9

Просидев час, я начинаю периодически звать.

Через два часа я кричу каждую минуту.

Через два с половиной часа я кричу, пока не теряю голос.

И через три часа я снова исследую стену позади себя, отчаянно ища какой-нибудь способ добраться до вершины. Никто не найдёт меня на подножье острова в труднодоступном районе Оскалы.

Неужели всё? Неужели я пережила ямы, Купол, Ире и Элиту только для того, чтобы умереть здесь? Такая жестокость понравилась бы моей матери. Я кашляю три раза, прежде чем понимаю, что начал подниматься дым.

Он будет медленно душить меня, пока я не умру. Джован никогда не узнает, что меня постигло. Возможно, даже моё тело никогда не найдут. Я проклинаю то, как повела себя сегодня утром, когда притворилась, что врезалась в скалу.

Я прикрываю рот туникой, осознавая, что это мало поможет. Это не останавливает кашель, который постепенно становится всё более частым и продолжительным. Я вдыхаю дым. Скоро станет слишком поздно.

У меня жжёт горло и щиплет глаза, когда я начинаю видеть физические свидетельства изменений в воздухе Оскалы.

Дым влияет на мой разум; клянусь, я почти слышу шум воздуха, когда собираются клубы дыма.

Мои глаза начинают закрываться. Осталось недолго. Эта смерть будет безболезненной. Я встряхиваюсь, пытаясь сопротивляться воздействию дыма. Из последних сил я кричу так громко, как только может позволить моё пересохшее горло. Я лежу на спине, обессиленная, и продолжаю кричать, с каждым разом всё тише.

В этот раз, когда глаза начинают закрываться, я позволяю им.

— Олина!

Я поворачиваю голову на шум.

— Олина! Уиллоу!

Мои веки раскрываются, и от дыма струятся слёзы.

— Олина!

Кто-то здесь. Кто-то нашёл меня!

Я кричу. По крайней мере, собираюсь. Выходит ужасный, бессловесный стон. Несмотря на то, что в этот момент я ненавижу Оскалу каждой частичкой своей души, я всегда ценила то, как звук эхом разносится по островам.

Я снова создаю шум.

Затем надо мной раздаются взмахи крыльев Флаера. Тут недостаточно места, чтобы кто-то мог приземлиться.

— Чёрт, Олина, куда ты ранена?

Хамиш?

Я с трудом открываю глаза. Меня охватывает очередной приступ кашля. Хамиш, балансируя на Флаере, срывает защиту от дыма со своего рта. Мокрый материал бьёт меня по лицу. Следующий вдох я делаю через мокрую ткань, втягивая воздух с трудом, но с блаженным отсутствием дыма.

— Мне нужно подняться на вершину и выяснить, как тебя вытащить, — Хамиш торопиться, откашливаясь. — Не двигайся. Я вернусь.

Я, может, и сомневалась в способности Хамиша справиться с моим жизненным багажом. Но я никогда не сомневалась в нём относительно остального. Дыша через ткань в течение следующих нескольких минут, я начинаю чувствовать, как обостряется мой ум. Достаточно, чтобы понять, как трудно будет спасти меня из этого положения. Завязав ткань на затылке, я заставляю себя встать на колени.

Через дым я не могу видеть дальше, чем на пару метров.

Звук крыльев предупреждает меня о возвращении Хамиша. Он сделал ещё одну защиту от дыма. С неё капает вода. Он умело двигает Флаер назад и вперёд, чтобы сохранить положение. Он осматривает крошечный уступ и качает головой. Хамиш никак не может приземлиться здесь с Флаером.

— Вряд ли у нас есть другой способ сделать это, кроме как, чтобы ты держалась за меня, — его слова глухо звучат сквозь ткань.

Я киваю и встаю на нетвердые ноги, опираясь на скалу. Когда я поднимаюсь, меня настигает головокружение, и я прижимаюсь к стене, умоляя своё тело не терять сознание. В кои-то веки оно слушается.

С закрытыми глазами я жду, когда чернота отступит.

Хамиш видит, что я готова.

— Я постараюсь подлететь к тебе как можно прямее. Держись за меня. До вершины около пятидесяти метров. Ты сможешь? Ты сильно ранена?

Я устало улыбаюсь и чувствую, как с ткани в рот стекает вода. Я держала Соула со сломанным запястьем и вывихнутым плечом. Возможно, потому что вокруг моей руки была обмотана верёвка, но я всё равно это сделала.

Я справлюсь и с этим. Я ставлю себе мысленную цель: пятьдесят метров.

Хамиш очень медленно подводит Флаер ближе, а я приближаюсь к краю. В его зелёных глазах отражается яростная решимость, и какая-то далёкая часть меня благоговеет перед его мастерством.

— Вот так, — он хрипит сквозь стиснутые зубы. — Я не могу подлететь ближе.

Он достаточно близко, чтобы я смогла протянуть руку и схватить его. Моя очередь.

Я наклоняюсь и обхватываю его шею окровавленными руками, мои ноги по-прежнему на уступе позади меня.

— Готов? — я едва узнаю хриплый звук, раздающийся из моего рта.

Я достаточно хорошо знакома с устройством Флаера, чтобы понять, что ему нужно будет компенсировать мой вес, когда я оторвусь от уступа и потяну его вперёд. Он кивает головой, нахмурив брови.

Я считаю.

— На счёт три. Раз. Два.

В тот момент, когда я произношу «три», отталкиваюсь от уступа и наваливаюсь на него. Мои руки напрягаются, когда я поднимаю ноги, чтобы обхватить его талию.

Флаер накреняется вперёд, несмотря на попытки Хамиша отпрянуть назад. Я крепко зажмуриваю глаза, ожидая, что сейчас врежусь в скалу.

Хамиш с криком поворачивает нас в сторону. Он пинается, и я слышу скребущий звук его ботинок, соприкасающихся с островом, в попытке оттолкнуть нас в сторону. Мои руки дрожат, от того, как я вцепилась в него.

Я не позволю себе поверить, что всё закончилось, пока мы не достигнем вершины.

Когда твоя жизнь висит на волоске, пятьдесят метров кажутся вечностью.

* * *

— Где она была?

Я не успеваю расстегнуть ремни на бёдрах и груди, как передо мной оказывается Джован и начинает высвобождать меня из Флаера. Его крик заглушается тканью, прикрывающей рот. То, что Хамиш не рассердился на поведение Джована, говорит о том, как напуган он был. Я слишком устала и измучена, чтобы жаловаться на такое обращение.

Я моргаю под яростным и… отчаянным взглядом Джована, когда он переворачивает мои руки и ругается. Он практически несёт меня к пещере, проталкивая через материал у входа. Я едва успеваю слабо улыбнуться ностальгическому стуку вентиляторов в пещере, прежде чем меня укладывают на одеяла, убирают ткань ото рта. Собирается дюжина голов, смотрящих на меня сверху вниз.

Но я вижу только лицо Джована.

Он ищет Хамиша.

— Где ты нашёл её?

Его голос ломается, а у меня во рту пересыхает, когда по его лицу скатывается слеза.

Если он потеряет меня, это уничтожит его. Так же, как потеря его уничтожит меня.

— Она была прямо на дне Оскалы. Я услышал её крик, в момент, когда уже разворачивался, чтобы вернуться, — голос Хамиша дрожит.

Джован напрягается и снова переворачивает мои руки. Его челюсть сжимается.

— Принесите воду и тряпки.

Ашон и Оландон покидают тесный круг.

Джован склоняет своё лицо ближе. Я чувствую его дыхание на своих щеках.

— Ты больше никогда не полетишь на этой штуке.

Его слова заставляют меня вспомнить, почему я вообще нуждалась в спасении.

— Не врезалась, — пытаюсь сказать я. А получается «Н-сь» с писком в середине.

Осколок поддерживает меня, пока не возвращается Оландон с водой и не вливает немного мне в горло. Это как скользить по льду голой кожей. Но я, молча, прошу ещё.

И пытаюсь снова.

— Не врезалась, — повторяю я.

На этот раз удаётся выговорить достаточное количество букв, чтобы Король мог понять.

— Подстрелили.

— Что?! — взрывается Хамиш.

— Стрелой, — добавляю я без необходимости.

Но Джован сразу понимает, что я имею в виду.

— Но как? — спрашивает Хамиш, качая головой. — Если тебя подстрелили там, это значит… — он сглатывает и поднимает свои бриллиантовые зелёные глаза на группу. — Что это был кто-то с Ире.

Он прав на этот счёт. Но я не позволю слухам разрастаться. Этот человек, должно быть, работал не по команде Адокса. Почему-то я сомневаюсь, что старый лидер Ире повелел убить меня.

Между мной и Джованом происходит бессловесное общение.

— Ты его видела, — натянуто говорит он.

Вокруг нас слышен гулкий шёпот. Мужчины заметно растерялись.

Когда фигура Джована становится слишком расплывчатой от моих слёз, я протягиваю руку к его лицу. После смерти Кедрика прошло столько времени. И так же, как это ранило меня в самое сердце, оно ранило и человека, которого я люблю.

Это значит так много для нас обоих.

Я киваю.

— Я знаю, кто убил Кедрика.

ГЛАВА 10

Мы не можем ни дня ждать, пока я поправлюсь. К ночи в эту пещеру придёт ещё пятьдесят человек. К этому моменту нас здесь не должно быть.

Я могу долететь до следующей пещеры, но как бы Осколок, Хамиш и Ашон ни пытались образумить своего Короля, Джована не переубедить. Я не отправлюсь в следующую пещеру на Флаере. Я останусь с ним.

Его хватка на моём запястье как железные оковы в то время, пока я, спотыкаясь, плетусь вслед за ним по деревянному мосту. Это компромисс, на который я пошла после того, как он попытался обвязать верёвку вокруг моей талии на случай, если я упаду. Несмотря на отказ в этом требовании, я уступаю его желанию как-то прижаться ко мне, пока мы идём по тропе. Вчера я напугала его. Я вздыхаю, гадая, сколько времени уйдёт, прежде чем он доверится мне настолько, чтобы снова выпустить меня из виду.

— Тебе повезло, что вчера Король так настойчиво подгонял нас к пещере, — фыркнув, говорит Оландон.

Джован становится навязчивым и злым. Оландон просто злится.

Отряд Короля прибыл в пещеру раньше времени, и обнаружил, что меня всё ещё нет. Джован сразу же отправил всех имеющихся в его распоряжении Ире обследовать местность.

Джован бросает на меня взгляд.

В течение следующих нескольких часов он становится более злым, страх отступает на второй план. Его хватка становится практически болезненной. Я знаю его почти половину перемены и много раз становилась объектом его гнева. Я узнаю эти признаки. Джован скоро взорвётся.

Мы добираемся до пещеры, и Джован отправляет меня на камень в дальнем углу. Он дышит слишком тяжело, чтобы быть спокойным. Я дышу слишком тяжело, чтобы быть в оптимальной боевой форме.

Ашон направляется ко мне, прижимаясь к стене.

— Разведчики говорят, что на этом острове есть ещё одна пещера. Хотя и без вентиляторов…

Я бросаю на него благодарный взгляд. Я не хотела, чтобы лидер Гласиума потерял самообладание перед своими людьми.

Я подхожу к Джовану, который бросает на меня злобный взгляд. Это один из тех случаев, когда он абсолютно не скрывает эмоции. Он зол, потому что чуть не потерял меня, и ему не нравится его уязвимость. Это напоминает о старых шрамах. Я вскидываю бровь.

— Тут есть ещё одна пещера. Мы можем поговорить, — говорю я ему на ухо.

Я собираюсь двинуться вперёд, но он останавливает меня, положив руку мне на плечо. Закатив глаза, я пропускаю его и следую за ним наружу.

Вторая пещера примерно в два раза меньше той, в которой мы будем спать, но она удивительно красива, достаточно глубока, так что свет костра Оскалы проникает в её глубины. Из-за нашей близости к Осолису стены пещеры окрашены в мягкий оранжевый свет.

Я не хочу, чтобы Джован взорвался. Весь этот день я жаждала близости с ним, и я знаю, что он тоже. Он просто ещё не знает об этом. Я обхватываю его талию и кладу голову ему на грудь.

— Я была напугана, — признаю я.

Его дыхание сбивается в груди, прежде чем он заключает меня в свои сильные объятия и крепко прижимает к себе.

— Как и я.

Ответ так тих, что я почти не слышу слов.

— Откуда ты знал, что нужно отправить людей на мои поиски? — спрашиваю я.

Этот вопрос весь день не давал мне покоя.

Он вдыхает аромат моих волос. Полагаю, что они пахнут дымом, но, наверное, это его успокаивает.

— Потому что тебя там не было, — отвечает он.

Познавательно.

Он продолжает прежде, чем я успеваю выдать какой-нибудь саркастический ответ.

— Я весь день уговаривал мужчин поторопиться, чтобы скорее увидеть тебя. Я знал, что ты будешь ждать меня, когда я приду.

— Это…

Самоуверенно, граничит с высокомерием.

— Педантично? — интересуется он.

К нему возвращается чувство юмора, и я с облегчением вздыхаю.

Я могла бы простоять здесь всю ночь, если бы позволил дым. Но пока я размышляю над этими слова, что-то тёплое шевелится у меня в животе.

— Хмм, — отвечаю я.

Наклоняю голову для поцелуя. Джован целует меня в лоб и снова прижимает к своей груди, не понимая намека. Да и с чего бы? Всегда он был инициатором дальнейшей близости. У меня был месяц, чтобы вспоминать ту ванну, которую мы приняли вместе и в которой ничего не произошло. Как будто чем ближе мы к Осолису, тем меньше становится промежуток времени, в котором мы с Джованом можем быть такими, какие мы есть сейчас. Вместе, без всяких сложностей. И я хочу каждую частичку этого. Не только объятий и поцелуев, от которых захватывает дух.

— Так кто наш убийца? — спрашивает он.

Я мрачнею.

— Один из торговцев, как я и подозревала. Это странно, но у меня ощущение, что я его откуда-то знаю. Звучит безумно?

Проходит мгновение.

— Думаешь, это более личное?

Я пожимаю плечами.

— Понятия не имею.

Он ещё сильнее сжимает меня руками. Мускулы на них привлекают моё внимание, и я провожу пальцами вверх и вниз по обнажённой коже. В памяти всплывают воспоминания о ночи, которую мы провели вместе, после того как напились на балу.

— Есть ещё один момент, который мы должны обсудить.

Меня настораживает не столько сам вопрос, сколько тон, которым он его задает.

— Нужно обсудить, каков будет наш план, когда мы доберёмся до Осолиса.

Я начинают водить обеими руками вверх по его рукам к плечам.

— Добраться туда, победить мою мать, спасти мой народ.

Он в замешательстве наблюдает за моими руками.

— Но я… я имел в виду не это. Я хотел спросить, что будет с нами?

Мои внутренности замирают, хотя я не подаю виду.

— Полагаю, мы можем обсудить это. Или ты можешь осознать, что эта пещера в нашем распоряжении на два часа.

Мои щёки теплеют, но я удерживаю его взгляд, в то время как его голубые глаза читают меня.

— Ты?.. — он сглатывает. — Что ты имеешь в виду?

Я улыбаюсь и поднимаю лицо, чтобы поцеловать основание его горла.

— Я имею в виду, что хочу снова воспользоваться тобой.

— О?

Я практически смеюсь от надежды в его голосе. Он застывает на месте, когда я делаю вдох и медленно поднимаю рубашку вверх, обнажая его рельефный торс. Я избегаю его взгляда, но краем глаза вижу, как он улыбается, наклоняя голову вперёд, чтобы я могла окончательно снять тунику. Приостанавливаюсь, не зная, что делать дальше. Логично было бы снять с него остальную одежду. Но стянуть с него брюки кажется непреодолимым испытанием.

Он берёт себя в руки, сокращая расстояние между нами, решив снять мою тунику. Должно быть, мои глаза выражают неуверенность, потому что он останавливается, всё ещё держась за материал.

— Если это поможет, я уже шесть раз видел тебя голой.

— Что?

Джован посмеивается над моим потрясенным ответом.

— Когда тебя проткнули мечом, я видел тебя голой дважды.

Я прищуриваюсь.

— Остается ещё четыре раза.

— Помнишь, когда ты была за ширмой, и я напугал тебя?

Я переодевалась из наряда, состоящего из ремней, в нормальную одежду.

— Ты не заходил за ширму! Я следила за этим.

В его глазах появляется озорной блеск.

— Я находился там минуту или две, прежде чем раскрыл своё присутствие.

Мой рот открывается. Хотя не следовало ожидать другого от Брумы.

— А остальные разы? — слабо спрашиваю я.

— Перед моим отъездом была та ванна, — добавляет он. — Ты не представляешь, как это воспоминание мучило меня.

Я опускаю взгляд на его плечо.

— Думаю, у меня есть некоторое представление.

Его губы оказываются на моих, прежде чем я успеваю понять, что он сдвинулся с места. От стремительности нашей встречи наши зубы на мгновение сталкиваются. Его стон — стон тоски, и я отвечаю ему своим собственным голодным стоном. Я ждала этого момента целую вечность. Да, мы переспали после бала. И тогда это было начало чего-то настоящего, чего-то отчаянного, может быть. Первый раз был неконтролируемым, спонтанным. Но это…

Это кажется первым разом.

Ни на одном из нас нет масок. Всё, через что мы прошли вместе, уничтожило потребность в притворстве. Он — это всё, что я никогда не думала, что у меня может быть. И когда я снимаю одежду, его глаза впиваются в меня. Нет сомнений в том, что он хочет меня и считает красивой. Я делаю решительный шаг, стремясь исследовать его, прикасаясь только к тому, что позволяет мне чувствовать себя комфортно. Моя нерешительность, вероятно, забавляет его, но он ничего не говорит.

Когда я тянусь к нему, чтобы поцеловать его снова, в его глазах только любовь.

Он скользит по мне пальцами и ртом, и моя кожа становится неуютно горячей. Я прижимаюсь к нему, пытаясь погасить нарастающее внутри разочарование. Когда он поднимает взгляд с того места, где стоит на коленях, его голубые глаза расширены. Они ловят меня, и я не могу пошевелиться.

Одним плавным движением Джован подхватывает меня на руки, и я ногами обхватываю его бёдра. Он несёт меня к гладкой стене пещеры и осторожно прижимает спиной к поверхности. От прохлады камня я вздрагиваю.

— Это недостаточно хорошо для тебя, — шепчет он, касаясь моей кожи.

Я впиваюсь в его рот.

— Я хочу тебя, Джован.

Он прижимается ко мне всем телом, и во мне вспыхивает трепет тоски, такой сильный, что я могу взорваться. Он внимательно следит за моим лицом, медленно входя в меня. Он всегда так осторожен со мной. Но это не то, чего я хочу.

— Сильнее, — шепчу я.

Благодарное облегчение отражается на его лбу, когда он даёт мне то, о чём я прошу.

Это было так давно, и мне нужно что-то большее.

Глазами я умоляю его, чтобы он дал мне, что бы это ни было. Меня поглощает огонь.

Дыхание Джована вырывается с хрипом.

— Ты получишь всё, детка.

Меня охватывает удивительное ощущение, и я задерживаю дыхание. По моему телу распространяется странная безмятежность, и я уже не совсем уверена, что контролирую себя.

Низкое, тягучее рычание звучит в моём ухе.

— Я хочу всё.

Мы движемся вместе, и мой голос срывается на крик, всё ещё хриплый от вчерашнего. Мгновение спустя Джован напрягается, стонет моё имя мне в шею.

Проходит некоторое время, прежде чем кто-то из нас начинает двигаться. Я совершенно измотана. Джован поднимает голову и смотрит на меня с почти застенчивой улыбкой. Я не могу удержаться, и ответная улыбка расползается по моему лицу. Он поднимает руку снизу и откидывает прядь волос с моей влажной кожи.

— Я люблю тебя, Лина.

Я провожу по его челюсти и целую уголок его рта.

— А я тебя.

Трудно сказать, сколько времени проходит, пока мы находимся в своём собственном маленьком пузыре.

Наконец, мы поднимаемся на ноги и быстро одеваемся, возвращаясь к своим обязанностям.

Пока мы пробираемся к входу в чудесную пещеру, его предыдущий вопрос нависает надо мной. Если в ближайшие месяцы всё пойдёт по плану, кто знает, что с нами случится. Вот почему я не могу говорить о том, что будет дальше между нами: я не хочу, чтобы он дал мне надежду на то, чего не произойдёт. Но и не хочу, чтобы он разбил мне сердце.

Меня настегает мысль.

— Другие два раза.

Он останавливается и бросает на меня озадаченный взгляд.

— Другие два раза, когда ты видел меня голой. Когда это было?

Его лицо пересекает ухмылка, и он берёт меня за руку.

— Помнишь тот наш спор о Блейне? Как я ушёл из бань, а ты осталась?

Я вздыхаю.

— Ты вернулся и подсматривал?

— Я не шпионил за тобой… вначале. Я хотел убедиться, что ты благополучно вернулась в замок.

— Я не верю тебе!

Я ударяю его по плечу.

Он пожимает плечами.

— Со мной что-то не так. Тебе придётся показать, в чём моя ошибка.

Когда он хватает меня за попу, я издаю писк.

— А шестой раз?

Джован бросает на меня надменный взгляд.

— Прямо сейчас.

Его слова заставляют меня замереть на месте.

— Ты…

Он поднимает бровь.

— Ты зачёл шестой раз ещё до того, как увидел меня голой?

Джован наклоняется и тянет зубами мою нижнюю губу. Я издаю стон, и он отступает.

— Я ошибся?

Я возмущенно фыркаю.

— Ты придаёшь новый смысл слову «самоуверенность».

Он толкает меня вперёд, удерживая мои бёдра.

— Ты воспользовалась мной, — рассуждает он. — Кажется справедливым, что я воспользуюсь тобой в ответ.

Мы ныряем в пещеру, и я иду в её дальний конец к тому месту, где мой рюкзак лежит рядом с рюкзаком Джована. Я рада, что не взяла его вчера с собой. Не хотелось бы потерять стрелу Кедрика и мои мечи. Поразмыслив, я засовываю стрелу в сапог. Она не лежала там уже несколько месяцев. Если убийца из Ире, оперение мне понадобится как доказательство. Нельзя её потерять.

Несколько смешков привлекает моё внимание, и я осматриваю пещеру.

Ашон говорит низким голосом с Оландоном, у которого пунцовое лицо.

— Да, но это другое. Мой брат переспал с твоей сестрой. Я горжусь своим братом, в то время как ты, должно быть, чувствуешь себя в каком-то смысле почти оскорблённым. Твоя сестра, Ландон. Занимается сексом.

Оландон отпихивает Ашона в сторону и проталкивается мимо меня, не встречаясь со мной взглядом.

Ашон подходит ближе, наблюдая за моим братом.

— Просто информация, Татума.

— Какая же? — с опаской спрашиваю я.

Он окидывает жестом окружающее пространство.

— В пещерах есть эхо.

Моё лицо пылает. Я не успеваю придумать ответ, как Ашон, усмехаясь, уходит.

ГЛАВА 11

Я наслаждаюсь теплом, вдыхая горячий воздух, в то время как мы приближаемся к Осолису. Изменился ли Осолис? Будет ли земля по-прежнему твёрдой, а трава — такой же соломенно-жёлтой?

В ночь перед нашим прибытием я металась и ворочалась рядом с Джованом, пока он не прижал меня к себе рукой и ногой. Разведчики Ире сообщили нам, что Татум ещё не добралась до Первой Ротации. Должно быть, её сдерживает присутствие лучников Гласиума. Как бы то ни было, для нас это огромное преимущество. Такая ситуация даёт время собрать наши силы у её границ. Мы третья группа из пятидесяти человек, пробившаяся через дымовой барьер. Ире должны были переправить в три раза больше. К тому же, с учётом самих жителей Ире, у нас могло бы быть около тысячи солдат.

Как только свет проникает через вход в пещеру, я встаю и нежно целую Джована в ухо. Он почёсывает это место и засыпает. Я ухмыляюсь и набираю во флягу воды. Поднимаюсь по осыпающимся грубо вырезанным ступеням, пока не оказываюсь на вершине острова и сажусь лицом к Осолису.

Я разматываю руки и оцениваю процесс заживления. Некоторые мелкие раны покрылись мягкими рубцами, остальные всё ещё широко открыты. Я смачиваю тунику и пытаюсь очистить раны, а потом снова забинтовываю их и затягиваю зубами узел. Не могу сказать, что сейчас я бы с удовольствием взяла в руки меч, но в остальном я достаточно восстановилась, чтобы вступить в бой.

Глубоко вдыхая, я смотрю на Осолис, и в груди сжимается сердце. Близость моего мира наполняет меня нетерпением и беспокойством.

Сквозь дымовую завесу жду последних из людей, которых я люблю.

Оландон садится рядом и передаёт мою одежду. Я беру её дрожащими руками и смотрю на брата. Я действительно смотрю.

— Спасибо тебе, Ландон, — говорю я, — за то, что любишь меня настолько, что готов рискнуть жизнью. Спасибо, что хорошо относишься к Брумам. За всё.

Он наклоняет голову в знак признательности, но я успеваю заметить блеск в его глазах, прежде чем он отворачивается к Осолису.

— Как думаешь, чем это обернётся? — спрашивает он.

— Понятия не имею, — мой голос пуст.

Он шепчет:

— Ты была рождена для этого, Лина. Никогда не сомневайся в этом. Это твоя судьба. Ты будешь величайшей Татум из когда-либо живущих.

При напоминании о том, что будет дальше, мой желудок подпрыгивает.

* * *

Пока я переодеваюсь в мантии, Джован загораживает меня от посторонних глаз. Шелковистый чёрный материал скользит по моей фигуре и кажется совершенно чужим по сравнению с мехами и кожей, которые я только что сняла. Коричневые и серые мантии были обычной одеждой в Осолисе, но в последнюю ночь в Осолисе на мне были чёрные мантии. Я осторожно трогаю пальцами рукава. На мне была эта мантия, когда умер Кедрик.

Не снимая ботинки, я проверяю на месте ли стрела Кедрика. Моих сандалий уже давно нет, их порезал на куски Санджей. Я на автомате поднимаю руки, чтобы заплести волосы в косу, как и прежде, но останавливаюсь. Я не хочу быть такой, какой была раньше.

Я заплетаю верхнюю половину волос в кольцо вокруг головы, а остальную часть оставляю распущенными. Когда я поворачиваюсь, Джован смотрит на меня с отсутствующим выражением лица. Он одет только в лёгкие штаны, не подбитые мехом, как его обычная одежда, и на нём нет рубашки.

Может ли другая одежда вызывать неловкость? Я ёрзаю.

— Это… странно.

Он делает шаг вперед, поднимает мой подбородок вверх и крепко целует меня.

— Нет, — говорит он. — Это не так. Но мне больше нравится, когда я вижу тебя обнажённой.

Я фыркаю и отталкиваю его с дороги.

Когда мы огибаем несколько последних островов Оскалы, под нами находится Осолис, я смотрю, как вокруг моих ног вьются мантии. Я не единственная. Мужчины, с которыми я смеялась и шутила, смотрят на меня отстранённо, не зная, как разговаривать со мной в роли Татумы. Оландон одет в свои зелёные одежды, наименее потрёпанные из тех, что он протащил через Оскалу во время своего путешествия. Яркие цвета более характерны для вычурного двора моей матери. Впрочем, в детстве у моего брата не было нужды сливаться с толпой.

По мере того, как мы продолжаем наш путь, напряжение в группе растёт. Джован идёт впереди процессии, уверенный в том, что первые две группы уже обнаружили ловушки, расставленные Кассием. Он часто оборачивается, и я знаю, что он хочет, чтобы я была рядом с ним, но я не могу. Я должна сделать это одна, с моим братом, идущим справа от меня.

Трудно не смотреть на крошащийся камень под ногами, зная, что будет дальше. Стук моего сердца звучит в ушах, когда мы огибаем последний остров.

— Мы на месте, — в голосе Оландона звучит благоговение.

С жутким волнением я отрываю взгляд от своих одежд и смотрю на Осолис. На глаза наворачиваются слёзы от красоты моего мира: огромного, дымчатого и знакомого. Мой взгляд устремляется дальше. Передо мной простирается гобелен из чёрных деревьев с пурпурно-красными листьями. Насколько хватает глаз раскинулась высокая трава, некоторые участки, там, где жара ещё не полностью высушила её перед сбором урожая, зелёные. От жары виды искажаются. Я прикрываю рот, полностью поглощённая этим зрелищем. Мой мир. Мой дом.

Армии Татум нигде не видно, и я с благодарностью наслаждаюсь незапятнанным пейзажем.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках Джована, стремясь обратить внимание на некоторые вещи. Он никогда раньше здесь не был.

В нескольких метрах от того места, где я остановилась на последнем плоском скалистом островке, вокруг торчащего валуна обмотана верёвка. Свободный конец свисает с края вниз, в мой мир; это знаменует окончание похожей на лабиринт Оскалы.

Немного нахмурившись, я вижу, что Джована здесь больше нет… он уже внизу верёвки.

Пожав плечами, я спускаюсь по верёвке к сотням расположенных аккуратными рядами палаток Брум. Повязки на моих руках в какой-то степени помогают, но разодранная кожа плохо это переносит, и к тому моменту, когда я достигаю низа, на бинтах проступает кровь.

… Может ли земля быть знакомой? Она твёрдая. Крошечные трещины в сухой земле, которую я так хорошо знаю. Холмы на бесконечном высохшем лугу. Сеть виноградных лоз, виднеющаяся в кронах деревьев. Мои ноги двигаются сами собой. Я почти бегу мимо палаток солдат. Прорываюсь через последнюю линию, и мои ноги заплетаются, норовят споткнуться, до тех пор, пока я не замедляю шаг.

Когда я ступаю в траву, грозят проступить слёзы, закрываю глаза и отталкиваю шум сотен солдат позади меня. И я отдаюсь ощущениям.

Лёгкий ветерок ласкает моё лицо, колебля луговые растения. Я провожу кончиками пальцев по стеблям, теряясь в нереальности того, что я на самом деле здесь. На лице появляется ухмылка.

У меня получилось. Ухмылка исчезает, как только испаряется торжество, а на его место приходит решимость.

Я направляюсь к лагерю, но останавливаюсь: там Джован и он наблюдает за мной. Я была так поглощена, что не заметила. Я улыбаюсь ему, но и эта улыбка исчезает, когда он поворачивается, не признав меня.

Я не подхожу к нему. Не знаю, что мешает мне позвать его.

И не спрашиваю, почему он выглядит таким печальным. Потому что я знаю.

Мы величайшая нереальность.

ГЛАВА 12

У нас нет возможности отдохнуть после путешествия. Оландон отодвигает полог шатра, чтобы я вошла. Здесь уже большинство советников, которых Ире перенесли из дальнего конца процессии.

— Мы не знаем, почему они не атаковали. Даже с лучниками я не смогу справиться с ними, — говорит Малир.

Я устраиваюсь напротив Джована. Обычно я сижу именно там, но после нашей неловкой ситуации место приобрело ещё большее значение.

Рон указывает на огромную карту, разложенную перед нами на столе.

— Мы отправили разведчиков в эти локации. Все они сообщают одно и то же: армии Татум нигде не видно.

— Татума? — обращается ко мне Осколок.

Зачем моей матери и Кассию медлить с атакой? Сложность угадывания стратегии матери заключается в том, что в нашей истории никогда не было подобной битвы. В прошлый раз, когда мы с Оландоном выясняли план Кассия, догадки были основаны на моих воспоминаниях, и на том, что я знала о своём жестоком дяде.

Что я знала о своей матери?

Я поворачиваюсь к Оландону.

— Мать любит играть с едой.

Я игнорирую недовольное бормотание Брум, от того, что их назвали едой.

— Она планирует заманить нас к себе. Я не вижу от этого выгоды, — отвечает он.

В этом не было никакой целесообразности. Если враг превосходит тебя числом, ты загоняешь его в небольшое пространство… но было бы разумнее уничтожить нас, пока мы находились в небольшом количестве. Какой бы извращенной и развращенной ни была моя мать, она не глупа.

— Она хочет, чтобы мы вошли в Осолис, — соглашаюсь я.

— Тогда мы встретимся с ней мечами! — вопит Драммонд.

Находящиеся в палатке разражаются одобрительными возгласами, а те, у кого есть хоть капля здравого смысла, смотрят на карту, гадая, что мы упустили.

* * *

На следующее утро я отправляюсь в очередь за продуктами, чтобы взять сушёное мясо и чёрствый хлеб. Солдаты Брумы спускаются по верёвке из Оскалы ровной вереницей.

— Скучала по мне, принцесса? — спрашивает хриплый голос.

Эти пылкие слова могли исходить только от одного человека: Греха. Он ужасно красив и прекрасно знает об этом.

— Не могу так сказать.

Он расхаживает передо мной с фальшивой непринуждённостью. Единственная причина, по которой я никогда не поддаюсь на его игры, заключается в том, что он любит себя больше, чем когда-либо мог бы полюбить другого. Однако под его внешним фасадом скрывается острый ум, и мне втайне нравится, что он всегда пренебрежителен. Даже в самых тяжёлых ситуациях.

Я хмурюсь. Понимаю, почему большинство Брум из Внешних Колец пришли сюда — наличие еды, самая существенная причина. Но я не могу понять, почему здесь Грех.

Прежде чем я успеваю спросить его, кто-то выкрикивает моё имя.

Быстро приближается Лёд.

— Девчушка, тебя разыскивает большой мужчина.

— Что-то случилось?

Он пожимает плечами.

— Король-Босс послал разведчиков чуть дальше, и они что-то нашли. Не знаю, что именно, но твой брат сказал, что ты захочешь это увидеть.

Забыв о Грехе, я трусцой бегу за Льдом, заинтересованная тем, что нашли разведчики. Мы бежим сквозь суету армии Брум, к внешнему краю Осолиса и в направлении Шестой Ротации, пока не достигаем небольшой группы. В ней двое из Гласиума — Джован и Ашон; двое из Осолиса — Оландон и Риан; и двое неизвестных разведчиков из Ире.

У Оландона мрачное выражение лица.

— Кто это? — спрашиваю я, с уже поселившимся во мне ужасом.

— Помнишь, я рассказывал тебе о мужчине и его семье…

Я дышу через нос и проталкиваюсь мимо. Мать всегда любила вешать своих поданных в Оскале на всеобщем обозрении. Те, кто нарушал её правила, обычно защищая свою семью, оказывались здесь. Как декларировали правители Осолиса, наказание распространялось на всю семью. Вот почему мать убила не только малыша, который пытался поднять мою вуаль пол перемены назад. Я безучастно смотрю на самый маленький скелет. Это зрелище здесь не редкость, но оно беспокоит меня больше потому, что я мысленно представляю себе этого ребёнка, и потому, что я стала причиной уничтожения этой семьи, подойдя слишком близко, хотя мне следовало бы подумать об этом.

Рядом с малышом лежат кости чуть большего размера. Они принадлежат его сестре, девушке, которая предлагала мне еду.

Я продолжаю идти направо и сглатываю, глядя на останки Турина и того, кто, как я предполагаю, был его женой. Чего я не ожидаю, так это пятого тела. Если от семьи Турина уже остались только кости, то пятый труп — это в большей степени разложившееся тело. Тем не менее, я узнаю этого человека.

Очевидно, что мой друг был мёртв не более нескольких недель.

— Лина, — говорит Джован.

Я поворачиваюсь к нему, чтобы отстраниться от вида Матроны детского дома, и он заключает меня в объятия. Женщина, которая помогала мне в пределах своих возможностей. Человек, который всегда поддерживал семьи Осолиса, и оказывал мне поддержку в моём маленьком восстании — раздаче яблок приютам. Ещё один человек, потерявший из-за меня жизнь.

— Были и многие другие, — начинает спокойный голос.

Я отстраняюсь от Джована, сжимая перед этим его руку. Риан стоит перед пятью мёртвыми Солати, бесстрастно глядя на липкие останки.

— Не все из-за сговора. Многие из-за голода. И несколько во время дневной работы.

Оландон отходит, не в силах скрыть свою реакцию и смущаясь из-за этого. Я больше не забочусь о том, чтобы скрывать эмоции. По обеим щекам текут слёзы.

— Я исправлю это, — говорю я.

Риан поднимает голову и пустым взглядом смотрит сквозь меня.

— Ты наша единственная надежда.

* * *

Силы Солати до сих пор не обнаружены.

Вчера Джован послал дополнительные отряды разведчиков, чтобы они отправились в каждую ротацию. Мать где-то прячется, и он хочет знать, где. Я же хочу знать, почему. Предчувствие висит надо мной, как клубы дыма.

Мы собираемся в большой палатке в очередной день бесполезных разговоров. Эти беседы не имеют смысла, пока мы не узнаем местонахождение Татум. В палатке душно. Все, кроме Оландона, меня и представителей Ире, вспотели. Король раскинулся в своём кресле, внимательно слушая Адокса, который, к нашему удивлению, прибыл сегодня утром. Очевидно, старый вождь не доверял никому вместо себя. Или не мог передать управление кому-то с недостаточным опытом.

Туника Джована промокла насквозь. Она цепляется за него. Если я думала, что его вчерашнее объятие означало преодоление дистанции между нами, то я жестоко ошибалась. Сразу после этого мы возобновили своё отчуждённое поведение.

Интересно, жаждет ли он моих прикосновений так же сильно, как я жажду его.

Внимание всего зала приковано к Роско, который излагает планы по перетягиванию окрестных деревень на нашу сторону. Лично я думаю, что результат может быть любой. Но раскрытие информации о моих голубых глазах вызовет больше отвращения к моей матери, чем ко мне. Это может помочь в краткосрочной перспективе. Долгосрочная перспектива — другой вопрос. Я убедила две расы. Смогу ли я убедить третью, самую непредсказуемую, принять моё смешанное происхождение?

Продолжают звучать голоса, а я откидываюсь в кресле, закрывая глаза. От тепла моего мира клонит в сон. А может быть, дело в этом, что мы неэффективно используем время.

Шум в палатке превращается в гул, и я сосредотачиваюсь на звуках за тканевыми стенами. Там раздаётся обычный звон, скрежет мечей, смех и крики Брум, выпускающих пар. Моё внимание привлекает другой звук. Тонкая, слабая помеха в общем бурлящем гвалте.

Я напрягаю слух, чтобы услышать его снова. По какой-то причине это заставляет моё сердце колотиться.

Мои глаза распахиваются, когда я снова слышу этот звук. Я вскакиваю на ноги, заставляя ближайших ко мне мужчин удивлённо вскрикнуть.

— Всем заткнуться.

Я шагаю по палатке, затем останавливаюсь, задерживаю дыхание и снова закрываю глаза.

— Лина.

Издалека до меня доносится тонкий вопль, и я чуть не падаю на колени прямо в то же мгновение. И всё же я не могу сдержать смешок на моих губах. А потом я выбегаю из палатки, не обращая внимания на крики позади меня. Бегу изо всех сил на звук, отталкиваясь ногами, за спиной развеваются волосы. Я бегу через весь лагерь, крики, зовущие меня, становятся всё громче.

Я прорываюсь через последний ряд.

И затем я не могу идти дальше.

Грудь разрывается от рыданий при виде того, кто находится передо мной.

Мои мальчики. Мои братья, по обе стороны от Аквина, моего старого тренера. Они не могут быть и в самом деле здесь. Позади меня раздаются шаги, а я, задыхаясь от слёз, шатаясь, иду к своим братьям, желая, чтобы между этим моментом и тем, когда они снова окажутся в моих объятиях, не прошло ни секунды.

— Чаве, Б-берон? — я задыхаюсь, приближаясь к ним.

Сердце собирается разлететься на куски. Они так выросли, теперь им почти по семь лет. Очаве потерял свою пухлость. Глаза Оберона такие же умные, как и всегда.

Близнецы обмениваются взглядами, и Очаве, мой храбрый Очаве, делает шаг вперёд.

— Лина? — с сомнением произносит он.

Я киваю им, вытирая слёзы. Моя вуаль снята. Они впервые видят моё лицо.

— Это я, — говорю я с дрожащей улыбкой.

Оберон подаётся вперёд рядом со своим братом. Я пока игнорирую Аквина. Я не вижу ничего, кроме своих родных. Я останавливаюсь в двух шагах от них и падаю на колени.

В этот раз, когда я улыбаюсь, улыбка увереннее.

— Я скучала по вам, мальчики. Я так сильно скучала по вам, — мой голос снова надламывается.

Оберон верит мне первым, пробираясь мимо Очаве, чтобы сократить расстояние между нами. Он бросается в мои объятия, и я обхватываю его дрожащими руками, притягивая к себе. Очаве — следующий. От его объятий мы падаем на землю.

Я плачу без стеснения, слишком переполненная благодарностью и любовью, чтобы стыдиться зрителей. Я глажу их волосы и прикасаюсь к их лицам сквозь затуманенное зрение.

— Я люблю вас, — шепчу я, чтобы только они могли услышать. — Я так сильно люблю вас обоих.

Своей мантией я вытираю мокрые следы с лица Оберона, пока Очаве судорожно сопит, пытаясь удержать подступающие слёзы.

Ко мне подходит Оландон и берёт их на руки. Они охотно идут, хорошо знакомые с его лицом.

Я перемещаю внимание на Аквина. На его лице нет улыбки. Я смахиваю слёзы с глаз и встаю во весь рост под взглядом единственного отца, которого я когда-либо знала. Взгляд его пристальных карих глаз устремлён на моё лицо, особенно на голубой цвет, которого там быть не должно.

Я понятия не имею, как он отреагирует, и только сейчас понимаю, что его мнение о моих глазах очень важно для меня.

Оберон и Очаве примут меня, потому что они малы и не умеют ненавидеть. Если мой старый друг примет меня, то с осознанием того, что это может означать, и что я намерена сделать.

Он шагает вперёд, лишь лёгкая хромота нарушает грацию его движений. Он очень стар, гораздо старше того возраста, в котором, как я подозреваю, находится Адокс. Но он всегда был в форме и будет в ней до самой смерти.

— Татума Олина, — он опускает голову.

— Аквин, — отвечаю я.

Его рот подёргивается, а глаза сияют. Он всегда знал, что мне нужно — строгое слово, вежливый слушатель или тяжёлая тренировка в абсолютной тишине. Я вижу, как напрягается его горло, когда он сглатывает. Затем он широко раскрывает руки, и я бросаюсь в них, сжимая его. Он затихает, слегка покачиваясь из стороны в сторону, упираясь подбородком в мою голову.

Проходит минута, и он отстраняется. На его лицо вернулась твёрдость.

— Хватит этого, — ворчит он.

Я сжимаю губы, чтобы сдержать смех. С чего начать? Так много нужно сказать.

— Спасибо, что привёл их ко мне, Аквин.

— Им стало небезопасно. Уже некоторое время назад.

Мой взгляд останавливается на трёх моих братьях. И я снова встречаюсь взглядом с Аквином, в моих глазах вопрос. Его ответный взгляд серьёзен и измождён. Я не могу представить, какими были последние пол-оборота для моего старого тренера.

— Мы должны поговорить с Королём Гласиума, — говорит он. — Тебе, наверное, интересно, где прячется Татум Аванна.

ГЛАВА 13

— У меня голубые глаза.

Это первые слова, которые я произношу, когда мы снова собираемся в палатке. И они наполнены чувством вины.

Сидят только Аквин и Адокс. Думаю, остальные, как и я, слишком шокированы, чтобы сказать больше.

Глаза Аквина расширяются в насмешливом удивлении.

— Думаешь, я тренировал тебя с пятилетнего возраста и никогда их не видел?

Моя челюсть падает на пол.

— Ты знал? — высоким голосом спрашиваю я.

Шмяк!

Я морщусь и потираю место, где его трость соприкоснулась с моей головой, не пропустив рык, донёсшийся через палатку.

— Следи за своими манерами, — рявкает он.

С другой стороны от Аквина хихикает Оландон.

Шмяк!

Из носа Оландона льётся кровь, и я встречаю взгляд брата с весельем, которое быстро исчезает, когда Аквин поворачивается ко мне.

Я слегка кланяюсь.

— Мои извинения, тренер. Слишком долго я не была в этом мире.

Аквин наблюдает за окружающими. Его взгляд останавливается на Короле и снова возвращается ко мне.

— Ты знал о романе моей матери, — вставляю я.

Он почти незаметно кивает.

— Я даже не подозревала.

Как он мог не сказать мне?

— Я боялся, что твоя реакция, будет означать твою смерть.

Я обдумываю его ответ. Аквин произносит эти слова без лёгкости. Как бы я отреагировала на эту новость, если бы узнала раньше? Скорее всего, эта информация сокрушила бы все остатки моего духа.

С кивком я принимаю его объяснения.

— Расскажи нам, что ты знаешь о планах Татум, — приказывает Джован.

Аквин не впечатлён, а я обмениваюсь мимолетным взглядом с Оландоном. Он всё такой же, старый ворчливый енот.

Я смотрю на близнецов, которые сгрудились в углу, напуганные собравшимися. Они не могут оторвать глаз от Джована. Он, наверное, самый большой мужчина, которого они когда-либо видели. Подождём, пока они не увидят Лавину. Аквин же ожидает моего разрешения.

Я поднимаю руку, и он начинает говорить:

— Татум и все её силы ждут вас в Третьей Ротации.

— Почему? — спрашивает Джован.

Аквин вздрагивает.

— Ты должен помнить, что вопросы — нормальное дело в Гласиуме, — тихим голосом отмечаю я.

Тренер не обращает внимания на это замечание, но продолжает:

— Полагаю, что Татум Аванна хочет завлечь вас и отрезать от Оскалы.

— Она отгородила свою армию от Четвёртой Ротации, — размышляет Оландон.

Он прав. Она загнала себя в угол. Для чего?

— Деревенские жители? — спрашиваю я Аквина.

— Оставлены в своих деревнях умирать от рук дикого Короля Брум.

Он наблюдает за реакцией Джована. И когда Король её не выказывает, в его глазах мелькает уважение.

— Первая, по сути, пустая, — говорит Аквин. — Те, кто в состоянии, перешли в пятую или шестую ротации в надежде избежать резни.

— Их состояние?

Я не хочу знать, но обязана спросить. Что за Татум я буду, если не смогу справиться с ужасающей правдой.

Аквин отвечает не сразу, и это говорит о многом.

— Не хорошее.

Король встаёт и обводит взглядом пространство, хмурясь в раздумье.

Я тоже поднимаюсь и обращаюсь к нему:

— Мы можем пока оставить жителей в покое и взять Осолис без их помощи.

Он останавливается и встречается со мной взглядом.

— Смогут ли они продержаться так долго? Битва может затянуться на недели. Сколько ещё погибнет? — продолжает Джован. — А ожидание может ослабить силу твоего правления в самом начале его становления. Если ты будешь ждать, то после победы над матерью тебе всё равно придётся завоёвывать расположение своего народа. Это значит, что тебе придётся покинуть двор и дворец в то время, когда крайне важно находиться там постоянно.

Он прав. Я просто не хотела никого вовлекать в битву без необходимости. Перед моими глазами мелькает разложившееся лицо матроны приюта.

— Я не хочу провоцировать ненужные жертвы.

Он одаривает меня призраком грустной улыбки, и я отвечаю ему такой же улыбкой. Это наше самое продолжительное общение за последние несколько дней.

Со вздохом я отворачиваюсь.

— Тогда мы призываем жителей деревни сражаться за нас. Все согласны?

Я оглядываю присутствующих в палатке и прочищаю горло, когда они выражают своё согласие.

— Я считаю, что первым нашим шагом должно быть открытие складов и распределение продовольствия.

— Это умно, — добавляет Драммонд. — И поможет расположить к себе людей.

— И предотвратить дальнейший голод, — говорит Роско, подняв брови.

Драммонд краснеет.

— Да, по обеим этим причинам, — вмешиваюсь я. — В частности, я хочу, чтобы Брумы раздавали продовольствие. Только те, которым можно доверять, что они будут вести себя прилично.

Я бросаю взгляд на Осколка.

— Я могу собрать силы, — отвечает он.

— Пятьдесят человек или около того.

— Договорились, — он встаёт, чтобы уйти.

— Не бери Греха, — кричу я ему вслед.

На моё плечо опускается большая тёплая рука.

— Нам нужно собрать жителей большими группами, чтобы Татума могла обратиться к ним, — говорит Джован.

Это был вежливый способ сказать, что я должна довести их до исступления. Я фыркаю.

Рука Джована становится размытой, останавливая трость Аквина в паре сантиметров от моего лица.

… Полагаю, мне больше не стоит фыркать. Король выхватывает палку из рук старого тренера. Аквин с интересом наблюдает за ним.

— Ты перестанешь бить свою будущую Татум, — Джован опускает руку, которой защитил меня.

Я нервно сглатываю.

— Я перестану, когда она сама остановит меня, — загадочно замечает Аквин.

Щелчок. Я смотрю вниз на руки Джована и вижу, что палка Аквина сломана на две части.

— Джован, — в раздражении говорю я. — Ему она нужна.

Он игнорирует меня, занятый борьбой воли с сидящим мужчиной.

Аквин смотри на два куска.

— Теперь я смогу бить их обоих одновременно. Благодарю тебя.

Джован становится убийственно неподвижным. Затем он протягивает куски старику.

— А я найду палку вдвое больше, чтобы побить тебя, если ты тронешь её.

Аквин остается неподвижным, но я вижу лёгкое движение его бровей, когда он берёт палки.

— Ты бы ударил пожилого человека.

Джован скалит зубы.

— Дикий Король Брум будет наслаждаться этим.

Ашон подхватывает:

— Что насчёт битья Ландона, брат? Ты упомянул только Олину.

Король пожимает плечами.

— Мальчишке это всё ещё нужно.

Уродливая красота ползёт по шее моего брата.

Я прищуриваю глаза, глядя на Аквина, который поджал губы. Теперь он решил, что эта ситуация забавна? Оландон начинает подниматься.

Я хлопаю в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание.

— Малир, подготовь, пожалуйста, охрану для нас с Джованом. Стражники должны быть лёгкими на подъём. Большая часть армии останется здесь.

— А если нас застанут врасплох? — тихо спрашивает Рон.

Я усмехаюсь.

— Тогда небольшие силы будут меньшей потерей для нашего дела, и мы сможем быстрее сбежать. Оландон и Ашон останутся здесь, для руководства, если случится худшее.

И Оландон, и Ашон решают, что им есть, что сказать по этому поводу.

— Будет так, как сказала Татума, — говорит Джован.

Он поднимает руку в тот момент, когда Ашон открывает рот, чтобы снова возразить.

— Мне нужно, чтобы ты остался здесь и возглавил наш народ, если я паду, Аш.

Это не просьба.

Стиснув челюсти, Ашон опускает голову.

Плавным движением поднимается Аквин.

— Разговаривать с кучкой лепечущих Брум оказалось не так сложно, как я боялся, — проходя мимо, он похлопывает меня по щеке. — Должно быть, это твоё влияние, Лина.

ГЛАВА 14

— Расскажи мне обо всём, — говорит Аквин.

Старик сбивает лозу с дороги своей новой тростью. Стук эхом разносится по кустам, а Джован оглядывается через плечо. Его голубые глаза мерцают, когда встречаются с моим взглядом, а затем он отворачивается.

— Можешь начать с этого, — ворчит Аквин.

Я улыбаюсь. Начать с объяснения наших отношений с Джованом, всё равно, что строить замок с вершины. Это не имеет смысла.

— Нет. Я начну с самого начала.

Пока мы пригибаемся и пробираемся через развесистый Кауровый лес, отделяющий Первую Ротацию от Шестой, я говорю. Я говорю и говорю. О Кедрике, о делегатах, о ямах.

Аквин надувает грудь.

— Конечно, ты победила.

Я смотрю на него краем глаза, скрывая ухмылку.

Проходят часы, пока я перечисляю всё, что произошло со мной или из-за меня за последние три ротации. Я и не подозревала, как много мне придётся рассказать своему тренеру.

— Я видела лицо убийцы, так что просто необходимо убить его, как только закончится эта война. И я всё ещё не знаю, кто мой отец, но я сократила варианты до четырёх человек.

Ноги Аквина запинаются, и я провожу рукой по его плечам, чтобы поддержать его и заглянуть ему в лицо.

— Ты знаешь, кто мой отец.

Я стремлюсь к спокойствию, но в мои слова закрадывается обвинение.

Он переводит взгляд на моё лицо и задерживает его. Он открывает рот. Дважды. Я пялюсь на него. Аквин никогда не говорил мне, кто мой отец, хотя знал всё это время? Тихий рокот разговоров Брум стихает. Аквин оглядывается на мужчин, окружающих нас, которые теперь с интересом наблюдают за нами.

Он прочищает горло.

— Знаю.

— Кто…

Он поднимает руку.

— И я не скажу тебе, кто он. Только то, что он прибыл в Осолис с твоей армией. Он лично обратился ко мне и сказал, что хочет рассказать тебе всё сам.

Неужели. Кем бы он ни был, он без колебаний отозвал Аквина в сторону — прошло всего несколько часов после встречи в палатке.

— Ну, у него было пол перемены, чтобы сделать это, — огрызаюсь я.

Глаза моего тренера превращаются в щёлки.

— Возможно, его решение рассказать об этом затрагивает не только тебя.

— Бедолага, — бормочу я.

Путь мы продолжаем в молчании. Я отчасти ошеломлена тем, что Аквин не говорит мне, кто мой отец. Но я узнала кое-что полезное: мой отец здесь. Я буду наблюдать за своим старым тренером, чтобы понять, с кем он общается. Очевидно, это кто-то, кого он уважает, иначе он даже не стал бы рассматривать просьбу этого человека. К сожалению, я знаю, что, если Аквин решит, что не будет говорить на какую-то тему, ничто его не переубедит. Я не собираюсь за зря сотрясать воздух.

Аквин ведёт нас дальше, направляя неизвестно куда.

Я рассеянно сворачиваю квадрат ткани в карман. Вуаль. Я должна надеть эту проклятую вещь для следующего шага. У меня сводит живот, когда я думаю о том, что этот шаг включает в себя. Как важно, чтобы это сработало. Как это важно для меня. Я собираюсь показать целой деревне людей свой самый большой страх. Лучше бы я предстала перед ними голой.

— Им просто нужно отреагировать, верно? — Лёд чешет подбородок. — Они позлятся и побушуют, победа. Они любят тебя — победа. В любом случае, если они отреагируют, это будет победа. Худшее, что может случиться — они ничего не сделают.

Мы с Осколком обмениваемся забавляющимися взглядами. Сегодня Лёд поражает всех.

Вьюга фыркает.

— Мороз хочет, чтобы она им понравилась, идиот. Если они этого не сделают, будет на много больше возни.

— Не называй меня идиотом!

Пока эти двое мужчин препираются позади нас, Осколок вздыхает:

— Ты в порядке?

Я сглатываю желчь.

— Ага.

Он обхватывает руками мои плечи, пока мы идём. Я вижу верхушку соломенного домика над следующим холмом. Должно быть, туда нас ведёт Аквин.

— Они полюбят тебя, — шепчет он. — А если нет, поимей их.

Я мрачнею.

— Что? Их всех?

Осколок останавливается и смотрит на меня.

— Ты только что?..

Я громко хихикаю, не в силах сдержаться.

— Ага, — говорит Осколок.

Его глаза распахнуты от удивления. Он поворачивается к остальным из бараков, включая Греха.

— Олина только что отпустила грязную шуточку, — гордо восклицает он.

Вьюга и Лёд прерывают свой спор. Наступает короткий миг молчания, прежде чем сказанное доходит до их сознания.

Мужчины разражаются криками. Меня отбрасывает в сторону дерева Каур, когда Лавина в качестве поздравления хлопает меня по спине. Лёд дёргает меня назад и качает мою руку вверх-вниз в рукопожатии. Вьюга стирает с глаз настоящую слезу гордости.

— Ладно уже, — закатываю я глаза. — Успокойтесь, или этого больше не повториться.

Это заставляет их замолчать. Ко мне подкрадывается Грех.

— Итак…

— Нет, Грех.

Я поворачиваюсь к Осколку.

— Думала, что сказала тебе, не брать его.

Он пожимает плечами.

— Извини.

Я бегу трусцой, чтобы присоединиться к Джовану и Аквину, не обращая внимания на возмущенные комментарии Греха позади меня.

— Что это было? — спрашивает Джован.

Я избегаю его взгляда. Отношения между нами меняются, и под поверхностью кипит сильный гнев, поскольку я считала, что то, что было между нами, сильнее этого. Честно говоря, я злюсь, что он так странно ко мне относится. В чём дело? Теперь, когда он видит меня в Осолисе, он больше не может игнорировать то, кто я? Я сделала что-то, что его раздражает? Или это просто потому, что мы не обсудили… ну, всё?

— Осколок нашёл блестящий камень, — бормочу я.

Он оглядывается на всё ещё смеющуюся группу.

— Серьёзно?

Я игнорирую его и осматриваю соломенный дом перед нами. Большинство деревень Солати застроено подобными домами. Дома сделаны из соломы, собранной во Второй Ротации. Каждый раз, после полного оборота, дома сгорают во время пожаров Четвертой, поэтому жителям приходится отстраивать свои жилища снова и снова. Чем ты богаче, тем более постоянным является твоё жилье. У некоторых жителей деревень — торговцев — дома с несколькими стенами из Каура. Сатумы, которые являются эквивалентом министров в Гласиуме, владеют домами, полностью сделанными из огнестойкого дерева Каур, что свидетельствует об их богатстве.

Можно с уверенностью сказать, что у меня будет очень долгая дискуссия с Сатумами, когда я приду к власти. Хотя, по правде говоря, они могли сделать так много против кого-то вроде моей матери.

— Лина, надевай свою вуаль.

Я киваю своему тренеру и достаю из кармана материал, подаренный Уиллоу ещё в Гласиуме. Я стискиваю зубы и накидываю его на голову, застёгивая сверху ободок. Ненавижу вуаль. После того, как всё закончится, я собираюсь сжечь эту дурацкую штуку.

Аквин толкает соломенную дверь своей новой палкой. Уверена, что с такой шумной казармой на заднем плане, обитатели знают о нашем приближении. Я слышу, как дверь отворяется, и на мгновение оказываюсь в полной темноте. Прошло много времени с тех пор, как я носила вуаль. К этому нужно привыкнуть.

— Татума Олина, рад встрече. Мастер Аквин, — произносит голос.

Я хмурюсь от неуверенности голоса, но наклоняю голову. Рядом со мной напрягся Джован, и мне интересно, почему.

— Они позади деревни. Прошу, следуйте за мной.

Я хватаюсь за потную руку Джована, и он заставляет меня двигаться, быстро моргаю, чтобы прояснить зрение. Джован медленно ведёт меня за Аквином и деревенским жителем. К тому времени, как мы обходим дом, мои глаза адаптируются, а проводник исчезает.

До моих ушей доносится фырканье, я поворачиваюсь и вижу пять дромед в конюшне. Оставив Джована, я быстрыми шагами приближаюсь к ним.

Прекрасные создания перебирают копытами и встряхивают гривами при моём приближении.

— Ты великолепна, — бормочу я одной из них.

Прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз каталась на дромеде. Раньше это было одним из моих любимых занятий. Интересно, как это будет ощущаться после езды в санях?

— Что это за хрень? — выкрикивает Лёд.

— Скажите этому глупому мальчишке вести себя тихо, — говорит Аквин.

— Подойди и скажи мне сам, старик.

Аквин ковыляет к нему, и я морщусь. Он играет на своём возрасте так же, как я играю на том, что я маленькая. Осколок и Вьюга понимают это и сразу же отдаляются от Льда. Лёд стоит с наглой ухмылкой, и моё сердце болит за него. Аквин собирается причинить боль.

Мой тренер ничего не говорит. Он приподнимается на одной ноге и ударяет мужчину из казармы в челюсть. Лёд падает на землю. Я качаю головой. Рано или поздно это должно было случиться.

— Ты хочешь сказать, чтобы мы занялись этими существами? — спрашивает Грех.

Он вытирает пот, капающий с его лба. Даже обливаясь потом, этот Брума без рубашки — самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

— Нет, — Король перемещается, становясь между мной и Грехом. — Продолжай идти.

Тут только пять зверей. Грех поднимает руки и соблазнительно подмигивает мне, прежде чем уходит. Когда Джован бросает на меня взгляд, у меня на затылке поднимаются волосы.

Ухватившись за гриву дромеды, я взбираюсь на спину тёмного существа. Мои мантии собираются вокруг коленей, и я натягиваю их как можно ближе к моим новым сандалиям. Подо мной двигаются мощные мышцы плеч животного, и меня охватывает восторг.

Сидя на дромеде, я смещаюсь, когда она переваливается с боку на бок.

Джован кладёт руку на моё бедро. Непринужденное движение, но его ладонь словно прожигает дыру в моих мантиях. Сегодня на мне одеяния голубого цвета. Аквин решил, что так будет лучше, ведь синий всегда был цветом мира. Возможно, он надеется, что ассоциация с цветом моих глаз поможет делу.

— Я что, должен взобраться на одну из этих тварей?

Я пожимаю плечами. Я не знаю плана Аквина.

— Ты боишься, могучий Король Брум, — мой тон дразнящий и лёгкий.

— Быть затоптанным до смерти? Да, — тон Джована резкий, и я знаю почему.

Его отец погиб в инциденте с собачьей упряжкой.

Я сжимаю его руку, слыша, как Аквин затаил дыхание от честности ответа Короля.

— Ты можешь поехать со мной, — говорю я.

— Нет, — говорит Аквин. — Нужно, чтобы в тебе видели независимость. Король Джован, двое его людей и я поедем за тобой, сопровождаемые остальными.

— Король Джован, — произношу я. — Забирайся позади меня. Ты можешь почувствовать движение, прежде чем поедешь в одиночку.

Возможно, Аквин и организовал всё это, но я — Татума.

Без лишних слов Джован оказывается позади меня. Даже это он делает с грациозностью воина. Тёплые бёдра Джована упираются в мои, а его хватка на моей талии становится крепче. Я щёлкаю языком, и дромеда делает шаг вперёд.

Я огибаю соломенный домик, пока Аквин с оставшейся дромедой даёт инструкции Осколку и Роско. Потерявшего сознание Льда перекидывают через дромеду перед сидением Осколка. На заднем плане хихикает Лавина.

— Я мог бы привыкнуть к этому.

Я поёживаюсь, когда дыхание Джована щекочет мою шею. Интересно ехать с кем-то ещё, а быть может просто потому, что это Джован. Я чувствую, как он движется позади меня. Его пальцы спустились ниже по моему животу.

Он носом проводит по моей шее.

— Думаю, я должен ехать позади тебя ведь день. Ради безопасности.

Я поднимаю брови под вуалью.

— Не думала, что ты захочешь этого, — говорю я, думая о том, как мы избегали друг друга.

Он крепко держит меня.

— Я всегда буду хотеть это.

Я замолкаю, а он вздыхает.

— Нам нужно поговорить, — произносит он.

Его тон заставляет меня улыбнуться.

— Мы хороши в разговорах, — отвечаю я.

Джован усмехается.

— Это значительное преувеличение.

Аквин подзывает нас назад.

— Ты сильно привязана к этому старикашке? — спрашивает Джован.

— Да, — я сжимаю губы в тонкую линию.

Я придерживаю дромеду, а Джован спешивается, мягко приземляясь на ноги.

— Очень жаль, — отвечает он.

Я смотрю, как Король забирается на свою дромеду. Брумы выглядят слишком мускулистыми для верховой езды, а Джован больше всех, но дромеда, кажется, не замечает лишнего веса.

Мы снова начинаем движение. Сорок пять солдат следуют за нами. Жаль, что я еду верхом. По крайней мере, когда я шла пешком, я могла отвлечься, разговаривая с окружающими. Здесь, наверху, разговор не клеится.

Аквин находится справа от меня.

— Когда мы въедем в деревню, было бы лучше…

— Обеспечить безопасность продовольственных складов, — в каждой деревне был свой, но он охранялся. — И, затем обратиться к народу.

Джован едет по другую сторону от меня.

— Она знает, что делает, старик.

Следует пауза.

— Я вижу.

Аквин услышал мой рассказ о жизни на Гласиуме, но у него не было времени увидеть, как я изменилась. Надеюсь, у нас будет много времени, чтобы снова узнать друг друга.

— Возможно, женщина, которая вернулась в этот мир, уже не та девушка, что его покинула, — говорит Джован.

— Как, по-твоему, нам лучше всего обуздать силы, защищающие продовольственные склады? — спрашиваю я Аквина.

Я не хочу, чтобы он думал, что я не нуждаюсь в нём. И я хочу, чтобы Джован и Аквин поладили. Хотя я не могу представить, чтобы Аквину когда-нибудь понравился мужчина, которым я интересуюсь… Я помню, как он смотрел на Кедрика.

Ему требуется несколько мгновений прежде, чем ответить:

— Жители деревни знают, что ты приедешь.

— Правда?

Трость Аквина ударяет меня по бедру в ответ на вопрос. Я не делаю никакого движения, чтобы показать, что это меня задевает. В основном потому, что я чувствую, как по другую сторону от меня закипает Джован.

— Риан сказал вам, что есть несогласные, — говорит Аквин.

— Ну, да, — признаю я. — Но у меня особо не было времени, чтобы поговорить с ним, ведь меня проткнули мечом и всё такое.

— Не оправдание.

Я закатываю глаза. Конечно, нет.

— Ситуация, — спрашиваю я.

— Татум Аванна ликвидировала первое восстание. С тех пор она держит их в ослабленном состоянии, чтобы у них не было сил восстать против неё. В каждой деревне есть те, кто поддерживает контакт со мной и некоторыми другими.

— Сатум Джерин, — спрашиваю я.

— Верно.

— И…

— Матрона тоже входила в их число. Её поймали, когда она передавала сообщение от моего имени.

От мысли об её разлагающемся трупе я закрываю глаза.

— Итак, деревенские жители ожидают меня.

— Они ждут тебя. Однако я не был уверен в участии Брум. Тебе нужно будет сдержать возможную панику. Тебе нужно не только убедить свой народ в том, что ты достойна их выбора, но и убедить его не осуждать народ, который всегда считался его врагом.

— Вени, — ругаюсь я.

Трость снова ударяет меня по бедру.

Джован спешивается и подходит к Акину. Раздаётся треск, за которым следует грохот того, что, как я предполагаю, означает, что на лесную подстилку падают обломки новой трости Аквина.

Аквин не произносит ни слова. Как и Джован, снова забирающийся на дромеду слева от меня.

Я перевожу взгляд с одного на другого, но, похоже, никто из них не хочет говорить.

— Итак, — поколебавшись, начинаю я, — у нас уже есть внимание деревенских жителей. Спасибо, Аквин, я не подозревала, какую работу ты проделал в моё отсутствие.

— Я делал это с тех пор, как ты родилась, — просто отвечает он.

Я поворачиваю к нему голову.

— Татум уже давно теряет рассудок. Я знал, что этот день придёт, — поясняет он.

Джован подключается к разговору. Его голос звучит сдавленно, но в остальном он не показывает никаких признаков относительно того, что только что произошло.

— Жители деревни должны видеть, как ты, я и мои люди побеждаем силы Татум.

— И затем твои люди раздадут еду, — добавляю я.

— Обратись к ним, когда у всех будет еда.

— Будет менее устрашающе, если твои люди будут рассредоточены в толпе, а не стоять кучкой. Мы представим их постепенно.

Джован потирает свой лоб.

— Ты права. Осколок?

— Понял, — отвечает Осколок.

Они с Роско, молча, шли позади нас.

— И убедись, что каждый из них знает, что если каким-то образом навредит деревенским жителям, то встретиться с остриём моего меча.

— Да, мой Король.

— Роско? — спрашиваю я. — Ты знаешь мой мир. Как ты думаешь, как деревенские жители отреагируют на присутствие уроженцев Гласиума?

Он прочищает горло.

— Я считаю, что деревенские жители будут бояться нас вне зависимости от того, что ты скажешь, Татума Олина.

Моё сердце замирает. Я не хочу свергать свою мать ради этого. Я хочу мира между нашими народами.

— Но, — говорит он, — ты должна заставить их увидеть, что ты и союз с Гласиумом, лучший для них вариант. Они знают, каково это жить с Татум. Они знают, каково это иметь Гласиум в качестве врага. Ты должна предложить им лучший вариант, а затем выполнить свои обещания. Твоей целью должно быть доверие. Со временем доверие приведёт к любви.

Я поворачиваюсь на дромеде, чтобы обернуться, и вижу только очертания Роско.

— Спасибо. Это здравый совет.

Это не остановило мой желудок от урчания, но поставило невозможную задачу в возможные рамки.

Я улавливаю шум от людей впереди нас.

Моя тошнота поднимается на новый уровень.

— Подождите! — я задыхаюсь. — Стойте!

Я соскальзываю с бока дромеды и мчусь к опушке леса, слыша, как меня окликает Джован. Надеясь, что скрылась из виду, я, приподняв вуаль, планомерно опорожняю содержимое своего желудка на землю. Каждый раз, когда я думаю о том, что собираюсь сделать, на меня нападает очередной приступ рвоты.

Я издаю стон и упираюсь головой в чёрный ствол.

Тёплая рука потирает мою спину.

— Лина, твои люди примут тебя. Всё будет хорошо.

Я выплёвываю желчь, заполнившую рот. Какая-то часть меня задается вопросом, стоит ли мне воздержаться от этого в присутствии Джована, но я думаю, что он видел, меня избитую до полусмерти, так что это его не смутит.

— А если нет?

— Тогда я убью их.

Я коротко смеюсь.

— У тебя всегда один ответ.

— Он всегда будет таким, когда это касается тебя. Чувствуешь себя лучше?

Мой желудок успокоился. Я вздыхаю.

— Это будет казаться ужасным, пока не закончится.

Справа от меня появляется большая ладонь. Я хватаюсь за неё, а другой рукой опускаю вуаль. Джован хватается за материал.

— Я хочу поцеловать тебя.

Я отстраняюсь и убираю его пальцы с моей вуали.

— Меня только что тошнило. Мы не будем целоваться.

У меня есть границы.

— Думаешь, меня это волнует?

— Думаю, меня волнует, — возражаю я.

Он стонет.

— Отлично. Тогда давай уже покончим с этой чертовщиной.

Я возвращаюсь к нашим скакунам вслед за Королём, тихонько вторя ему.

— Давай покончим с этой чертовщиной.

ГЛАВА 15

— Их четверо, — шепчет Лёд.

— По два стражника с обеих сторон деревни, — говорит Вьюга.

— Всего двадцать, — бормочу я.

Остальные стражники расставлены вокруг продовольственных складов. Нас пятьдесят. Это не должно стать проблемой. Мастерство нашего небольшого отряда на высоком уровне. Но не это заставляет меня тянуть время. Мои руки и рана на груди зажили, но…

Грех ударяет меня по спине.

— Хорошая драка поможет сбросить нервозность. О чём ты волнуешься? Деревенские мужчины поддержат тебя только потому, что ты сексуальна.

Лавин разражается сдавленным смехом.

— Возможно, ты пропустил фундаментальные различия между Брумами и Солати, — возражаю я.

Лёд усмехается.

— Не знаю, что такое фундаментальные, но мужчины Солати не выбирают сексуальных. Чем уродливее женщина, тем больше вероятность, что они её захотят! Вот почему никто не хотел Мороз.

Настала моя очередь подавлять смешок.

— Где, чёрт возьми, ты это услышал?

Проклятые слухи Брум.

— Мне Санджей сказал, — с негодованием отвечает он.

Борьба в листве позади нас заставляет меня напрячься. Я беспокоюсь о том, как буду сражаться. Я уже отвыкла от ограничений вуали.

— Король Джован просил передать, что он на месте, — говорит дозорный.

Я киваю мужчине, и он исчезает между деревьев.

Деревня окружена холмами. Как и во всех деревнях Осолиса, через центр проходит тропинка. Соломенные домики расположены на большем расстоянии друг от друга, чем убежища Гласиума. Это механизм защиты от пожаров; специально разработанный проект, дающий небольшой шанс сдержать точечный пожар, который может начаться. С другой стороны холма доносится ритмичный стук молотка. Ребёнок зовёт свою мать. Звуки моего народа. Но есть разница. Я чувствую её.

В моей памяти деревни были недостижимым счастливым местом моих мечтаний. Здесь же нет смеха. Нет играющих детей. Нет суетливых матерей.

Я чувствую отчаяние, словно оно неприятный запах. Страдания ощутимо витают в воздухе, душат меня и сжимают моё горло в тугой хватке.

К этому времени дозорный уже должен был добраться до остальных.

— Пора.

Мужчины из казарм в предвкушении напрягаются вокруг меня. Волнение, которое может принести только предвкушение боя. Я собираюсь защитить то, что принадлежит мне. Наконец-то я покажу своим людям то, что всегда хотела им показать.

Что я сделаю для них всё, что угодно.

Мы движемся вниз по склону. Я иду впереди.

Склады представляют собой тесные сараи из чёрного Каура, спроектированные так, чтобы выдержать пожары Четвёртой Ротации. Внутри помещение уходит под землю. Но не для понижения температуры, как на Гласиуме; этому препятствуют подземные источники. Оно построено таким образом, чтобы свести к минимуму количество деревьев Каура, необходимых для строительства. Если мы вырубаем слишком много деревьев, это нарушает хрупкий баланс дыма. Деревья Каура сохраняют воздух достаточно чистым, чтобы им можно было дышать.

Приближаясь, я выбрасываю всё из головы. Свет огня от Четвёртой Ротации, в двух ротациях справа от нас, сейчас самый яркий.

Проглядываются очертания хранилища. По словам Риана и Оландона на страже будут стоять четыре человека с каждой из сторон.

Я прекращаю попытки разглядеть стражников и обращаю своё внимание на то, что могу услышать.

Раздаётся возглас Джована.

— В атаку! — кричу я.

Мы бежим. Мужчины вокруг выкрикивают боевые кличи. Впереди раздаётся звон металла, покидающего ножны, и я выхватываю свои парные мечи. Я избавляюсь от мыслей о том, что собираюсь причинить вред народу Солати. Меч встречается с мечом, и две силы сталкиваются в грохочущем беспорядке. Я кручусь под свист клинка. До меня доносятся крики с другой стороны. Там будут Аквин и Джован. Аквин — представитель Солати на другой стороне.

Я ударяю по икрам солдата рукоятью одного из мечей.

— Только обезоружить! — кричу я.

Солис знает, я понимаю, каково находиться в разгаре битвы. Ты забываешь себя — и не всегда есть возможность просто разоружить.

— Я ваша Татума, — кричу я. — Опустите оружие, если хотите жить.

Это, правда, жестоко. Я поставила их в безвыходное положение. Они могут сражаться со мной и, вероятно, погибнуть. Или они могут сложить оружие и умереть от рук Татум. Что, судя по её репутации, было бы гораздо худшей участью.

Я понимаю ответ, получив удар в челюсть.

Пока я перекатываюсь в сторону, проклиная вуаль на моём пульсирующем лице, кто-то расправляется с нападавшим. Тяжёлые шаги. Я вскакиваю на ноги и вступаю в бой с другим стражником — женщиной, судя по её изящным изгибам. Я бью её ногой в голову, но из меня вышибает воздух, когда она впечатывает кулак в мой бок. Мой шрам расходится в знак протеста. Отвлёкшись, я чувствую, что мой апперкот не достиг цели. Между нами возникает Осколок, и, потирая грудь, я даю ему пространство для борьбы с женщиной.

Слева от меня эхом раздаются крики.

Двое Солати, охранявшие вход в деревню, бросаются на нас. Лавина хватает обоих и разбивает им головы, столкнув вместе.

Члены казарм горят желанием подраться; отряд Татум едва ли тронет их хоть пальцем. Даже пятнадцать других дозорных, которые были со мной, бросаются на стражников. Утомительная поездка через Оскалу усилила их желание действовать.

Понимая, что сейчас есть более эффективные бойцы, чем я, я осматриваю территорию, пока остальные выводят из строя стражников. С другой стороны всё ещё раздаётся грохот.

— Докладывайте, — хриплю я, когда бой утихает.

Тяжело дыша, отчитывается Вьюга:

— Двое наших ранены. Один из противников мёртв. Обезврежено десять солдат Солати.

На этом наша половина работы выполнена.

— Сдерживайте живых солдат, — распоряжаюсь я.

Я подхожу к складу как раз в тот момент, когда из-за угла выбегает Джован. Увидев меня, он замедляется.

— Ты в порядке?

Он обходит меня.

В свою очередь я провожу оценку его состояния. Он не хромает и не шатается. Его голос твёрдый. Он невредим.

— Да, рана в груди доставила мне немного хлопот. И драться с вуалью намного сложнее, чем раньше, — я хмурюсь. — Но мои руки справились нормально. Мне просто нужно восстановить выносливость.

Он отрывисто кивает. Я хочу дотронуться до него, но кто угодно может увидеть. Нам ещё не хватало, чтобы мои люди догадались, что здесь задействованы Король Гласиума и их Татума. Джован знает об этом и, в кои-то веки, держит дистанцию.

Мне интересно, выдержит ли то, что мы разделяем, эту секретность, или наши отношения ослабнут и умрут. Я всегда знала о риске. Что, отдав ему своё сердце, я могу получить лишь боль и горькие страдания. Но я не могу заставить себя сожалеть об этом.

— Нам нужен ключ, — говорит Король, ощупывая рукой сарай.

Звяканье и прихрамывающие шаги. Я протягиваю руку Аквину, и он кладёт ключ на мою ладонь.

— Пусть все отойдут от дверей. Если кто-нибудь из деревни наблюдает, я хочу, чтобы они видели, — бормочу я тренеру.

***

Мы раскладываем еду на столах в центре деревни. Иссушенная площадь лишена всякой жизни, кроме ручейка из дозорных Брум, несущих еду из глубокого сарая.

Мой народ наблюдает. Принимает решение. Я жду на улице у столов с едой, пока не понимаю, что они не выйдут, пока здесь Брумы. Тогда я иду в склады и вновь любуюсь копчёным мясом, консервированными фруктами и бочонками с овощами. Здесь достаточно продуктов, чтобы месяцами кормить всю армию Джована.

— Какой в этом смысл? — спрашивает Осколок.

Я смотрю на стоящие вокруг меня бочки с картофелем.

— Это тщательное спланированное безумие. Нет ни смысла, ни логики.

Когда я выхожу из строения, на трёх столах, ломящихся от припасов, уже расставлены блюда. Дозорные крутятся вокруг столов, выпучив глаза от представшего им зрелища. В основном это овощи и фрукты — мы не большие мясоеды, хотя я приказала принести мясо. Мясо помогло Оландону восстановить силы после Оскалы. Я уверенна, что оно будет полезно моему народу. И всё же, несмотря на зелень на столе, мужчины таращатся. Они уже несколько недель сидят на армейском пайке. И Джован отдал строгий приказ, чтобы никто из Брум не прикасался к еде.

— Они не выйдут, пока тут Брумы.

Аквин ковыляет ко мне.

Я коротко киваю ему.

— Малир, мне нужно, чтобы ты отвёл людей подальше. Значительно дальше. Останемся только я, Аквин и Король Джован.

Он колеблется, но затем кивает.

— Да, Татума.

Бедный Малир. Стресс, связанный с попытками защитить нас с Джованом, должно быть, изматывает.

Я слушаю, как слова приказа разносятся по поляне. Что, если мои люди не придут? Что, если они уже решили не давать мне шанса? Если бы я голодала несколько месяцев и увидела стол, полный еды, я бы тоже не поверила. Это не сработает.

— Они придут, Лина, — успокаивает Аквин, чувствуя моё смятение.

Приближаются едва различимые шаги.

— Варвар впервые надевает рубашку, — бормочет Аквин.

Я напрягаюсь, чтобы увидеть Джована сквозь вуаль. Когда мне это удаётся, хихикаю.

— Не сильно помогает, — отвечаю я.

Рубашка натянулась на мускулах его груди. Он возвышается над нами обоими, и это вызывает у меня воспоминания о нашей первой встрече. Джован был самым страшным человеком, которого я когда-либо видела. В окружающем его воздухе витала угроза, исходящая от Короля. Надетая рубашка ничем не помогла.

Я приближаюсь к столу и выбираю яблоко. Мой рот наполняется слюной, но желудок сводит. Я слишком нервничаю, чтобы есть, поэтому быстро кладу его обратно.

Джован кладёт руку на рукоять меча. Я хмуро смотрю на оружие.

— У твоей матери неплохие запасы еды, — рычит он.

Я храню молчание. Мне нечего сказать по этому поводу. Моя мать хочет Гласиум. Мы и раньше это подозревали, а теперь увидели доказательства тщательного планирования. Я бы тоже разозлилась.

Вуаль развивается на ветерке, а по моему горлу поднимается паника.

— Они не придут, — задыхаюсь я.

— Тогда они не поедят, — просто говорит Джован. — Знаю, какой выбор сделал бы я.

— Не думаю, что твоё оружие помогает. Ты должен снять его.

— Оружие остаётся, — спокойно отвечает он.

— Но…

Моё внимание привлекает шум воркования.

Что это во имя Солиса?

— Это?..

— Ребёнок, — заканчивает Аквин, чей голос звучит так же растеряно, как и мой.

Гуканье ребенка становится всё ближе, и напряжение в воздухе возрастает до ощутимого уровня. Чей это ребёнок? Родители должно быть в ужасе.

— Он упадёт, — говорит Джован.

Я делаю шаг вперёд, но Джован делает выпад и подхватывает ребёнка на руки.

— Он ранен? — спрашиваю я.

Джован ворчит.

— Нет, но я не понимаю, как он всё ещё жив.

— Что ты имеешь в виду?

Я протягиваю руки к ребёнку.

Он передаёт ребёнка мне, и я принимаю от него слишком лёгкую ношу. Это не может быть ребёнок. Лицо настолько исхудало, что больше похоже на череп, чем на лицо. Должно быть, девочке всего год, хотя трудно сказать, насколько голодной была её жизнь. Возможно, передо мной ребёнок гораздо старше. Я глажу голову корчащейся девочки и оцепенело смотрю, как клок её волос падает на землю. Кости настолько острые, что если бы я надавила на кожу, то уверенна, что кость проткнула бы её насквозь. Когда я вижу, как сильно страдал мой народ, меня охватывает ужас.

Ребёнку нужна еда.

— Ты не видела, как голодали деревенские жители? Тот, который привёл скакунов? — мягко спрашивает Джован.

Я протягиваю ему ребенка, и он неловко берёт его.

— Нет, — отвечаю я.

Не дожидаясь, что он скажет дальше, я поворачиваюсь к столу и отбираю сухофрукты. Я не могу говорить об этом. Как этот ребёнок ещё жив? Я должна была вернуться раньше.

Из истощенной фигуры на огромных руках Джована доносится вой. Ужас, который вечно будет преследовать меня во снах.

— Ты должна взять её.

Джован протягивает мне плачущую девочку.

Я аккуратно беру малышку. Я сотни раз брала на руки детей, но никогда ещё не держала такого хрупкого. Поднося ко рту маленький кусочек сухофрукта, я заставляю себя жевать, пока он не превращается в кашицу, и выплевываю его в руку.

— Я собираюсь покормить тебя, малышка, — я успокаиваю её рыдания, нежно покачивая. — Джован, капни немного на её губы.

— Откуда ты знаешь, что это девочка?

— Благодаря традициям. Сделай это, пожалуйста.

Мне нужно покормить её. Звук крика пробуждает во мне что-то первобытное.

Он берёт немного разжеванной мякоти и очень осторожно погружает палец в крошечный ротик.

Вой прекращается. И вдруг изголодавшийся ребёнок обретает энергию. Её лицо искажается, когда она начинает сосать палец Джована. Он поспешно протягивает ещё один. Ребенок выгибается навстречу ему, и Джован смеется, но во мне нет места смеху, только боль в сердце. И ярость.

Ты можешь пытать меня, ты можешь убить моих друзей, но причинить боль ребенку — это самый порочный поступок в двух мирах. Я собираюсь вонзить нож в сердце своей матери. Снова и снова.

— Лина, они идут.

Хриплый шёпот Короля приводит меня в чувство.

Я медленно поворачиваюсь. Теперь мои глаза приспособились к ограниченному обзору вуали. Моя грудь сжимается в агонии, когда я вижу фигуры жителей. Они сползают с деревьев и домов, и идут волочащимися шагами. Не верят, что я здесь, чтобы помочь им, но всё выглядит так, как будто у них нет сил беспокоиться об этом.

Среди изможденных скелетов моего народа я не могу найти ни одной позы, которая бы свидетельствовала о чём-то, кроме опустошения.

Они отказались от всего, кроме дыхания.

В моём горле поднимается жгучий ком, и хотя я не могу заставить его вернуться, я не позволяю ему перерасти в рыдания. Причина проста: мой народ не плачет, а голодает. Я не заслужила права плакать от их имени.

Аквин сжимает мою руку.

— Ты должна начать говорить, дитя моё.

Я баюкаю ребёнка на руках и собираюсь с силами. В сухом воздухе абсолютно тихо, и хотя они едва живы, Солати не притрагиваются к еде.

— Простите меня, — говорю я.

Скорбный звук отдаётся эхом, и я не скрываю эмоций в своём голосе, хотя этого никогда не будет достаточно. Словами это не описать. Это можно только почувствовать. Это может только преследовать.

— Я здесь, чтобы положить конец вашим… страданиям. Сейчас я хочу, чтобы вы поели. Пожалуйста, не берите слишком много, — мой голос крепнет. — После долгого отсутствия правильного питания вам станет плохо, — я ещё раз окидываю взглядом крошечную девочку. — Я хочу, чтобы вы взяли всю еду и распределили её между собой. Если понадобится ещё, вы это получите.

Люди не издают ни звука.

— Пожалуйста, ешьте, — умоляю я.

Мой голос ломается. Я смотрю на землю, обхватив руками теперь уже спящую малышку.

Начинается шарканье. Я не поднимаю глаз, пока жители деревни тащатся вперёд, некоторые стонут от усилий. Краем глаза я вижу их босые ноги, но всё равно не поднимаю головы. Я держу её опущенной. От стыда за то, что сделала моя мать.

ГЛАВА 16

Я не обращаюсь к ним в тот день. Не стала бы обращаться и в течение двух недель, если бы это было возможно. Но другие деревни страдают.

Этим утром я позвала пятерых Брум из нашей компании в деревню, чтобы помочь тем, кто слишком слаб, чтобы получить еду. К полудню я зову ещё десятерых. Сейчас около тридцати Брум стоят среди собравшихся деревенских жителей. Почти одинаковое количество Брум и Солати. Нечто невиданное в мирной обстановке. И мой народ, слишком уставший, чтобы бояться, просто не реагирует на них. Это жестокое преимущество в нашу пользу. И оно позволяет дозорным заботиться о жителях деревни без возражений. Это позволяет выставить их в выгодном свете. И мне почти хочется, чтобы мои люди выказали немного сопротивления. Что угодно, только не уныние. Мне приходится напоминать себе, сколько недель понадобилось Оландону, чтобы прийти в себя после перехода через Оскалу. Местные жители голодали гораздо дольше.

Я стою на возвышении, чтобы мой голос доносился до собравшихся людей. Слова Адокса возвращаются ко мне — о вере в то, что я лучшая перспектива для моего народа. Мой рот открывается. И я понимаю: я действительно верю в это. Я их надежда. Я их спасение. Я буду той, кто вернёт им счастье. Оно зависит только от меня.

Некоторые из моих людей близки к тому, чтобы упасть без сознания. Сейчас не время для замысловатых речей.

— Я вернулась в Осолис, чтобы положить конец тирании Татум Аванны, — мой голос прорезает утренний дым.

Я представляю лицо своей матери: жестокий изгиб её губ, черноту её души.

— Она подвергла вас самым неимоверным испытаниям, которые я могу только вообразить.

Вуаль колышется на ветру.

— Всю жизнь я была во власти её порочности. Вы все знаете об этом. И сейчас я расскажу вам, почему.

Я хватаю конец вуали, и толпа совершает первое движение. Это не движение в мою сторону от нетерпения. Мои люди в панике отступают назад, прочь от меня и верной смерти. Я радуюсь этому знаку, потому что он показывает, что у них ещё осталась какая-то форма самосохранения.

Я повышаю голос:

— Вы увидите, что ненависть Татум к Гласиуму построена на лицемерии и лжи.

Вуаль ощущается тяжелее, чем когда-либо раньше. Но я сильнее, чем была когда-либо. Вуаль — ничто.

Она падает на землю.

Я смотрю на свой народ. Впервые лицом к лицу.

И я наблюдаю, прекрасно видя, как расширяются их глаза. В них вибрирует растерянность. Потрясение настолько глубокое, что они тратят все свои силы на то, чтобы повернуться к соседу и поделиться своим недоумением. Они шепчутся; они таращатся.

В этом они очень похожи на Брум — только тише. С точки зрения Гласиума, они кричат и тыкают пальцами.

Я поднимаю руки ладонями вверх.

— У меня голубые глаза. Татум Аванна хранила от вас страшную тайну. Вот почему, наряду с безумием и жадностью, она морит вас голодом. Потому что она хочет, чтобы этот секрет оставался секретом. Она хочет продолжать поддерживать эту ложь, — я кривлю лицо. — Чтобы наказать вас всех за её ошибки. Чтобы уморить голодом ваших детей.

Я спускаюсь по холму.

— Я не позволю ей, — кричу я. — Татум заплатит за свои отвратительные преступления. Обещаю, что доведу дело до конца. Я восстановлю величие Осолиса. Вам больше не придётся жить в страхе!

Я подхожу к Джовану и беру его за руку, поворачиваясь, показывая жителям деревни.

— Узрите! Татум говорит нам, что Брумы наши враги. Но кто сейчас здесь? Заботится о вас, кормит ребенка собственными руками? — во мне горит огонь Четвёртой Ротации. — Я хочу настоящего мира! Между всеми расами в обоих мирах. Я хочу гармонии и окончания безумия.

Я взбираюсь на холм.

— Настало время народу Солати перестать платить своей шкурой за жадность Татум! Восстаньте со мной! — мурашки пробегают по моему телу. — Восстаньте со мной! И я предложу вам спасение, стоя на коленях.

И вот я, единственная голубоглазая Татума в истории, стала первой высокопоставленной Солати, опустившейся на оба колена, склонив голову в поклоне перед своим народом.

Долгое время не доносится ни звука. Пока не раздаётся небольшой шум.

Я поднимаю голову и вижу, что один человек с трудом опускается вниз. Вьюга бросается на помощь человеку, который, тяжело дыша, встаёт на колени. Сомневаюсь, что мой друг задумывался о том, как он сейчас выглядит: человек из Гласиума, упавший на колени, чтобы помочь Солати.

Аквин грациозно опускается на колени, положив руку на сердце.

— Я положу свою жизнь за тебя, Татум Олина.

Татум Олина. Этот титул шокирует меня. Почти неотличимо от слова Татума, но настолько иное по значению.

Остальные падают на колени, Солати и Брумы в равной степени. Они бормочут «Татум Олина» и этот звук беспокоит меня, потому что это не правда, пока что — пока я не выполню свои обещания. Только тогда я смогу претендовать на титул.

Король Гласиума подаёт руку. Я встречаю его взгляд, и меня переполняют гордость, уважение и сила его любви ко мне. Он помог мне стать такой, какая я есть, хотя он этого не видит. Любовь к нему привела меня к этому моменту и дала мне силы.

Он осторожно поднимает меня и на глазах у всех низко склоняется над моей рукой и едва целует тыльную сторону ладони. Затем он поднимается, поднимается и поднимается, пока не выпрямляется во весь рост. Люди, стоящие ниже нас, настороженными глазами смотрят на него.

— За время своего пребывания на Гласиуме Татум Олина заслужила мою непоколебимую преданность. Для меня большая честь объединить моё королевство с её. И я обещаю, что от рук моих людей вам не будет причинено никакого вреда. Я хочу, как и ваша Татум, как и вы, жить в мире: ради себя, наших детей и детей наших детей! — он наклоняет голову. — Как Король даю вам своё священное слово.

Я сжимаю руку, которую он по-прежнему держит.

— Пожалуйста, помогите моим людям встать на ноги, — говорю я Брумам. — Им нужна еда и отдых. Все деревенские обязанности отложены до дальнейшего уведомления. Вы должны сосредоточиться на восстановлении своих сил. В вашем распоряжении останется небольшой отряд людей Короля Джована. У вас будет доступ ко всей необходимой пище.

Сцепив руки, мы смотрим, как наши люди помогают друг другу. И это самое прекрасное, что мне когда-либо посчастливится увидеть.

В трудные моменты мы возрождаем свою истинную сущность.

ГЛАВА 17

— Но как хорошо, что выполз ребёнок? — рассуждает Грех.

Лёд качает головой.

— Знаю! До этого мы были по уши в дерьме.

Грех изучает свои пальцы.

— Кто-то может сказать, что это идеальное совпадение.

Я прищуриваю глаза, глядя на красивого мужчину, прислонившегося к стволу Каура. Осколок опережает меня.

— Ты этого не сделал, — говорит он.

Грех невинно моргает.

Осколок неуверенно смотрит на меня.

— Он же не мог… не мог ведь?

Мы все находимся в доме с соломенной крышей. Мужчина из барака Трюкача стоит, зевая. Мышцы его живота приходят в движение.

— Мне никогда не нравились такие слова, как «не мог» и «не сделал». Они подразумевают границы. А я не слишком люблю границы.

— Ты подсунул ребёнка, — категорично говорю я.

Вьюга выплёвывает свою еду на Лавину, который в ответ ударяет его по лицу. Вьюга отлетает к стене. Я вижу, как Аквин с интересом наблюдает за этой перепалкой.

— Я бы не сказал, что подсунул туда ребёнка. Я просто помог ему с едой.

Мимо щеки Греха пролетает кинжал и вонзается в солому позади него.

Он протягивает руки к угрожающему блеску в руке Осколка. Ещё около пяти кинжалов свисают с пояса советника.

— Я забрал малышку у спящей матери и подтолкнул её в нужном направлении, — он смотрит на меня. — И спас твою задницу, — его взгляд скользит вниз. — Которая, могу сказать, очень отвлекает под этой мантией.

Я сдерживаюсь, чтобы не разразиться хохотом. Едва сдерживаюсь. Неужели он больше ни о чём не думает? И он прав. Он действительно спас мою задницу. В ямах я училась у лучшего шоумена. И этим шоуменом был Грех. Его инстинкты безошибочны, но ему и не нужно это знать. Ему хоть кол на голове чеши, всё равно сделает по-своему. Я не отрываю взгляда от Греха, наклоняя голову.

— Что вы, ребята, думаете?

Симпатяга красуется под вниманием мужчин в комнате, но заметно сглатывает, когда мрачные выражения лиц, окружающих его, проникают в душу.

Когда Лавина встаёт, Грех отступает назад.

— Ты же не серьёзно?

Гнев, ставший Уорреном, также поднимается со злобной ухмылкой.

— Насчёт чего? — говорю я, повторяя невинное выражение лица, которое он изображал ранее.

Путаясь в ногах, Грех исчезает из виду.

* * *

Дальше Пятая Ротация.

Джован подгоняет нас, чтобы добраться до следующей деревни. Учитывая состояние предыдущей, каждый час нашего промедления приводит к смерти ещё одного человека. Для защиты мы оставили десять дозорных в Шестой Ротации. Надеюсь, этого будет достаточно. Не хочется думать, что мы могли дать жителям надежду, а моя мать с корнем её вырвала.

Обеспечение Пятой Ротации такое же душераздирающее и трогательной, как и Шестой. Люди матери заперты в сарае, а Брумы расставляют еду на столах.

Я кормлю их и показываю своё лицо.

Сообщить о том, кто я такая, оказалось легче, чем я ожидала. За это стоит благодарить Аквина. Распространяя информацию через свои бесчисленные связи, он проложил мне путь к свержению матери. Заручиться поддержкой деревенских жителей было бы не так просто, если бы не работа Аквина. Он сказал, что занимался этим с самого моего рождения.

Я опускаюсь рядом с Королём Гласиума, который раскинувшись, лежит под деревом. Тень не даёт передышки от жары. Большинство Брум разбрелись по окрестностям, оказавшись подавленными интенсивностью температуры в такой близости от пожаров Четвёртой Ротации.

Я собираюсь с духом.

— Я планирую навестить тётю Джайн.

Король перекатывается на бок, и я с тоской наблюдаю силу его конечностей… и, как подсказывает мне сердце, всё та же дистанция, которая появилась с тех пор, как я впервые увидела Осолис, никуда не делась. Хотя мы шутили о разговоре, ни один из нас не сделал и шага. Теперь это кажется бессмысленным. Если я и подумала на секунду, что могу отказаться от спасения своего народа, то эта мысль исчезла, когда я увидела исхудавшие фигуры и отсутствие надежды в их глазах.

Я будущая Татум, а Джован — Король своего народа. Я всегда буду делать всё, о чём он меня попросит. И он будет делать то же самое для меня. И, возможно, только в таком амплуа мы можем быть. Хотя какая-то часть меня жаждет большего, та же часть хотела бы, чтобы ему было не наплевать на пропасть между нами.

Испытывает ли он такой же страх, что наша любовь ускользает из рук, как вода?

— Показывай дорогу, — говорит он.

Он протягивает руку к моей пояснице. То, что раньше он сделал бы без раздумий. Но Джован останавливает движение, как раз перед тем, как мы соприкасаемся.

Мгновение становится тягостным. Я с трудом сглатываю.

— Оландон объяснил мне куда идти. В эту сторону.

Лоза ещё не успела вырасти после того, как недавно прошли пожары Четвёртой Ротации, поэтому мы идём без препятствий. Моя тётя живет недалеко от деревни, за линией деревьев. Насколько Оландон смог понять, деревенскому жителю платят за то, что он приносит ей еду, готовит и убирает в доме. Я не знаю, чего ожидать. Моя тётя пострадала. Но насколько сильно? Узнает ли она меня? Узнает ли она моего отца? Я хочу увидеть её, но хмуро смотрю на землю под ногами. Это больше, чем желание получить ответ. Я перестала желать этого ответа, когда на моих глазах мать перерезала горло молодой девушке… но я очень хочу знать.

Почему мать решила не любить меня. Она не должна была меня ненавидеть. Она могла пожертвовать всем, чтобы любить меня. Но она этого не сделала.

Почему?

— Ты готова? — спрашивает Джован, когда мы приближаемся к строению из Каура.

Иронично, что они поселили пленницу в самом дорогом сооружении. Заботился ли Кассий о своей жене? Сомневаюсь.

Я стою перед дверью, по другую сторону которой находится моя родственница — та, кто могла меня любить, — и понимаю, что не готова. Я отбрасываю странное отдаление, возникшее между нами, и поворачиваюсь к Джовану. Я обнимаю его, без слов умоляя утешить меня.

— Моя Лина, — выдыхает он в мои волосы.

Весь воздух выходит из меня, когда я оказываюсь у его груди. И я прижимаюсь к нему в ответ, обхватывая его руками так сильно, как только могу. И мир медленно снова выравнивается.

Я отстраняюсь, делаю глубокий вдох и стучу в дверь из Каура.

Сейчас ранний вечер. Она не должна спать. Но, с другой стороны, мои ожидания от пожилых людей проистекают из наблюдений за Аквином. Возможно, это не лучший среднестатистический пример, на основании которого можно судить о других.

Собрав всё своё мужество, я протискиваюсь в дверь.

Она сидит за столом и делает глоток из чашки.

Она, как и я, на мгновение ошеломлена. Затем её лицо расплывается в улыбке.

— Лина, как я рада тебя видеть.

Позади меня Джован издаёт ворчание, и мне хочется сделать то же самое.

— Эм, здравствуй, Джайн. Т-тётя Джайн.

Она радостно хлопает в ладоши, когда я подхожу ближе. Джован стоит в дверях. Он поворачивается, решая уйти, и я бросаю на него взгляд полный паники. Он ни за что не оставит меня здесь.

— В последний раз, когда я тебя видела, ты говорила только «ба-ба-ба».

В её глазах блестят слёзы, а настроение меняется в считанные секунды. Она смотрит на свои руки, и я следую за её взглядом к шрамам на них. Оландон сказал мне, что, по его мнению, её пытали, пока разум не сломался.

Я приседаю рядом с ней и беру её за руку.

— Тётя Джайн, я не помню этого. Я была слишком мала. Но надеюсь, ты сможешь рассказать мне больше. Я пришла, чтобы забрать тебя. Если ты пойдёшь со мной.

Она поднимает руки и закидывает их мне на шею. Эта женщина удивительно сильная. Я задыхаюсь и перемещаюсь в положение, в котором могу вдохнуть воздух. Она отступает, и я вздрагиваю от свирепого выражения её лица.

— Ты заберёшь трон, как и должна была, — она откидывает мои волосы назад. — Девочка моя, как ты страдала. И мне жаль, что меня не было рядом, чтобы защитить тебя.

Во рту у меня пересыхает.

— Ты сделала больше, чем когда-либо делала моя мать, — хриплю я.

Она грустно улыбается.

— Да, искорка моя. Но жизнь не должна быть такой.

Мои глаза застилают слёзы.

— Мне понадобится мой чайник, — говорит она.

Я отклоняюсь назад, когда жена Кассия отскакивает в сторону.

По-прежнему молча, Джован пересекает комнату и помогает мне подняться на ноги. Мы с изумленным недоумением наблюдаем, как тётя занята сбором различных случайных, крупных, непрактичных предметов.

Пока я веду Джайн обратно через лес, Джован часто мельком смотрит на меня. Я не могу отвести взгляд от тёти. Во время этой неспешной прогулки она проявляет более дюжины различных эмоций, но во всех них она любит меня. Она утешает меня и поёт мне дифирамбы.

Эта женщина давно уже не в своём уме. И, тем не менее, я желаю, что бы она была моей матерью.

Ире и Гласиум поддержали меня. Теперь две деревни прислушались к тому, что я хочу сказать. Я нашла признание и любовь в самых неожиданных местах. В момент, когда я веду свою тётю в соломенный дом, где мы будем с ней спать, что-то вдруг на своё место — образ мышления и вера, которых до сих пор не хватало. Когда в детстве я мечтала править Осолисом, я всегда представляла себя правящей в одиночку просто потому, что так сложилась моя жизнь. В последние месяцы моей новой целью стало править без утайки. Это был мой первый шаг к счастью.

Словно теперь, когда деревенские жители на моей стороне, у меня есть друзья и тётя, я могу думать о счастье как о чём-то большем, чем мечта и желание.

Впервые я обдумываю возможность жизни, в которой я не одна.

Я знаю, как быть счастливой, и чего это будет стоить.

Я просто должна найти мужество разрешить себе обладать этим.

ГЛАВА 18

— Наша уязвимость заключается в том, что продовольственные склады разбросаны по пяти секторам. Нам нужно выделить время, чтобы переместить склады в одну зону. Для их защиты.

Роско кивает в ответ на замечание Джована.

— Драммонд сообщил, что им удалось обезопасить продовольственный сарай в этой ротации, но он пуст.

Оставшиеся позади члены нашей группы сегодня утром вернулись в лагерь Первой Ротации.

— Татум не оставила бы еду в пределах досягаемости, — произносит Оландон от входа в палатку.

— Во Второй Ротации тоже не будет еды? — спрашивает Джован моего брата.

Оландон поднимает бровь в сторону Риана.

— Это вероятно, Джован Король Гласиума. В худшем случае наши стратеги будут готовы к осаде, — отвечает Риан.

— Но почему они не опустошили все склады? — недоумеваю я.

— Не хватило времени, — отвечает Осколок. — Прошло не так много времени между тем, как они побывали в Гласиуме и мы оказались здесь. Не тогда, когда вам нужно переместить сотни людей и ресурсы, необходимые для выживания

Я равнодушно хмыкаю.

— Словно она даёт нам еду. Это было сделано, чтобы дать нам чувство ложной безопасности? И почему она хочет, чтобы мы ослабили бдительность?

— Ты думаешь, тут нечто большее? — спрашивает Роско.

— В этом замешана Аванна, поэтому можно предположить, что Олина права, — отвечает Джован.

Я улыбаюсь ему, но он не улыбается в ответ.

Он постукивает пальцами по карте перед собой.

— Также нам нужно переместить деревенских жителей в безопасное место.

— Шестая Ротация должна подойти, — говорит Оландон. — Таким образом, если нас погонят обратно в Первую, люди не пострадают.

Аквин искоса смотрит на меня, и я наклоняю голову. Он видит изменения в Оландоне. Мой брат никогда бы не внёс такое предложение до того, как покинул Осолис.

— Роско, Драммонд, — рявкает Джован. — Проследите, чтобы всё было сделано.

— Мой Король, — бормочут они и тут же удаляются.

Джован смотрит на меня поверх своей руки. Его кулак находится перед его ртом. Как же мне хочется прижаться к его губам. Я поднимаю взгляд и замечаю проблеск смеха в его голубых глазах. Давненько я его не видела.

— У нас не будет иного выбора, кроме как отправиться в поход в Третью Ротацию, как только безопасность продовольствия будет обеспечена. Чем дольше мы будем ждать, тем сильнее сократятся наши запасы, — говорит он.

— Ире могут поставить ещё, — говорю я.

Он потирает рукой нижнюю губу, а я смотрю.

— Не для пятнадцати сотен человек.

Его рот искривляется в улыбке.

Мои глаза встречаются с его… Он делает это нарочно?

Он приподнимает бровь. Так и есть!

Я улавливаю, как Аквин раздражённо вскидывает брови, и прочищаю горло.

— Ты прав, — я наклоняюсь вперёд и обвожу пальцем периметр Осолиса на карте. — Так будет лучше всего. По внешнему краю, расходясь внутрь. Если мы пойдём сначала к центру, есть риск, что они могут отрезать нас, продвигаясь через заросли. Ландон?

— Согласен, — заявляет брат.

— Риан, — зову я.

— Татум, — отвечает он.

Я стараюсь не выказать своего удивления.

— Каковы твои предположения о силе армии Аванны? — спрашиваю я.

Я слушаю, как он высказывает свои догадки, мысленно ругая себя за то, что задала вопрос. Может, мне стоит дать Аквину ещё одну трость? Я погрязла в дурных привычках. В привычках, которые я люблю. Но, тем не менее, это плохие привычки. У меня и так много проблем, чтобы ещё оскорблять каждого встречного Солати неуместными вопросами.

— Во дворце есть те, на кого мы можем положиться, — говорю я.

Риан переводит взгляд.

— Если они ещё живы, Татум Олина, тогда да. Но выяснить, живы ли, у меня нет возможности.

— Очень хорошо. Спасибо.

Он кланяется и выходит вместе с Оландоном. Я поднимаю палец в сторону Аквина, и он один раз кивает, прежде чем тоже уйти. Теперь то, что я упустила.

— Мы, в самом деле, делаем это, — говорю я, чтобы заполнить тишину.

Джован наблюдает за мной, его взгляд бегает по моей фигуре. Это допустимо, пока мы не говорим обо всём, о чём должны поговорить?

Я потягиваюсь и откидываю волосы назад. Они грязные и пропахли дымом. Не зря я раньше мылась каждый день. Широко раскрыв глаза, я выпрямляюсь.

Встревоженный Джован делает то же самое.

— Что такое?

— Источники, — с ликованием говорю я.

Он мрачнеет.

— Подземные?

Не обращая внимания на отсутствие энтузиазма, я бросаюсь вперёд и хватаю его за руку.

— Ты их ещё не видел.

— Возможно потому, что сейчас происходит то, что называется войной.

Я фыркаю.

— Но теперь у нас будет как минимум неделя до следующего перехода. Поверь мне, ты должен их увидеть.

Он выдёргивает руку из моей хватки. Я в замешательстве смотрю вверх, а он тем временем отворачивается от меня.

— Не проси меня об этом. Я видел достаточно. Я не могу смотреть, какой счастливой делает тебя этот мир. И насколько мне в нём нет места.

Его спина напряжена. Шея вытянута. Я открываю и закрываю рот, смотря на него.

Я должна сделать шаг к нему. Я должна поговорить с ним сейчас, раз уж он завёл разговор.

Но всё, что я могла бы сказать, было бы ложной уверенностью, и то, что я храбра в большинстве вещей, не означает, что я могу быть храброй сейчас.

Я выбираю путь трусости, сбегаю от него и оставляю мужчину, которого люблю, в одиночестве.

Я иду так быстро, как только могу, чтобы это не вызвало тревогу у других. Даже сейчас, когда отношения с Джованом в разладе, часть моих мыслей всё ещё занята тем, что наши проблемы могут символизировать для остальной части его армии. Должно быть видно, что Брума и Солати работают вместе. Мы с Джованом должны вести себя так, будто влюблены друг в друга как никогда. Но Джован никогда не согласится на такую уловку, пока между нами всё… как бы оно ни было.

Оберон и Очаве сидят снаружи своей палатки и, широко раскрыв глаза, смотрят на работу дозорных. Их палатка стоит рядом с моей и Оландона. Близнецы прекрасно отвлекут меня от боли в груди.

— Очаве, Оберон, — зову я.

Моё сердце замирает, когда обе головы поворачиваются в сторону моего голоса. Я опускаюсь на колени и заключаю их в объятия. Оберон расслабляется в моих объятиях, но его отдёргивает Очаве.

Я моргаю, глядя на более буйного из близнецов. Что это было?

Очаве сжимает челюсти, и между близнецами происходит безмолвный разговор, прежде чем любознательный близнец на моих руках тоже отстраняется, избегая моего взгляда.

Что происходит? Я прокручиваю варианты в голове и предполагаю, что им сказали, что я наполовину Брума и что это значит. Иначе с чего бы им вести себя так странно? Я решаю проигнорировать этот момент. Судя по тому, как хмуро Очаве смотрит на меня, он не сможет долго хранить молчание.

— У меня голубые глаза, — говорю я.

Оберон непременно воспользуется случаем и расспросит меня о них миллион раз. Конечно, его карие глаза загораются, он открывает рот, но в следующее мгновение на его юном лице вспыхивает ужас, и рот с хлопком закрывается.

Очаве сжимает рукой предплечье Оберона. В знак предупреждения? Что с ними случилось? Впервые я осматриваю их с головы до ног. Я отбрасываю свои воспоминания о том, как они должны выглядеть, и смотрю по-настоящему. Я пододвигаюсь ближе, детально разглядывая Оберона.

К тому времени, когда я замечаю шрамы, я нахожусь уже почти нос к носу со своим младшим братом.

За границами его верхней губы равномерно расположены маленькие точки. Я в ужасе обвожу точки вокруг его рта и вижу, что они тянутся и под нижней губой. Я сажусь на корточки. Какой инструмент мог вызвать это?

Судя по тому, как оба мальчика сидят, застыв от ужаса — я вижу, как неровно бьётся пульс на шее Оберона, — и по тому, что Очаве так защищает своего близнеца, это очевидно. Кто-то причинил им боль. Я протягиваю дрожащую руку и глажу шрамы. Оберон не вздрагивает, но на его широко раскрытых карих глазах наворачиваются крупные слезы.

— Что с вами случилось? — мой голос ломается.

Он переводит взгляд на Очаве, который решительно качает головой.

— Не отвечай. Это уловка.

По лицу Оберона стекают слёзы.

— Но это Лина.

Очаве смотрит на меня, скрестив руки на груди и нахмурившись.

— Ага. И она бросила нас.

Мою грудь пронзает боль. Они думают, что я их оставила? Я подхожу ближе, качая головой.

— Я не бросала вас. Я люблю вас обоих. Меня забрали. И…

— Ты не взяла нас с собой, — говорит Оберон, глядя в землю.

Моё горло сжимается так сильно, что слова произносятся с трудом.

— У меня не было выбора.

И я бы не стала этого делать, в любом случае. В то время я думала, что отправляюсь насмерть. Мать ненавидела меня. Они должны были быть тут в безопасности.

Очаве рукой тянется к Оберону, и я с замиранием сердца наблюдаю, как мальчики без слов утешают друг друга.

— Я не причиню тебе зла за то, что ты говоришь. Я никогда не обижу вас. Я ваша сестра. Я люблю вас и буду всегда любить, — я сглатываю. — Я бы хотела знать, что произошло, если вы решите со мной поделиться.

Очаве по-прежнему качает головой, но Оберон смотрит прямо на меня, не обращая внимания на настойчивое пожатие руки его близнеца.

— Я задавал слишком много вопросов.

Я позволяю проявиться недоумению.

Очаве наклоняется, загораживая меня от Оберона.

— Никто, кроме нас. Мы сказали, никто, кроме нас, — шепчет он.

Его слова разрывают меня на тысячи кусочков. Мой непоседливый Очаве научился отгораживаться от других, чтобы выжить. Это урок, от которого я всю жизнь оберегала Оландона, но не смогла спасти младшего из моих братьев.

— Чаве, всё в порядке. У неё есть армия, которая убьёт мать.

Я не вижу ничего плохого в его словах, но они показывают, как было извращено наше детство.

Очаве замирает, не убеждённый. Он вздыхает и поворачивается ко мне. Из уст семилетнего ребёнка вырывается чужеродный звук.

— Дядя Кассий тоже должен умереть, — говорит он.

На меня оседает угрожающее спокойствие, неуловимое и многообещающее. В этот момент я понимаю, что, сколько бы времени это ни заняло, даже если бы я лишилась всех своих конечностей, я каким-нибудь образом протащила бы себя обратно даже после смерти через два мира, чтобы убить своего дядю, потому что он обидел моих мальчиков.

— Он умрёт. Болезненно, — обещаю я.

Очаве кивает и снова садится, позволяя мне ещё раз взглянуть на младшего брата.

Его карие глаза ничего не выражают.

— Я задавал слишком много вопросов, поэтому дядя зашил мне губы.

В моей жизни было много моментов, когда я изо всех сил старалась сохранить своё лицо безучастным. Это самый трудный из них. Мышцы моего лица работают над тем, чтобы оставаться расслабленными, и тот простой факт, что они это делают, покажет, что я пытаюсь не реагировать. Спокойный гнев внутри меня не меняется. Я сотру Кассия с лица Осолиса.

Кажется, это всё, что хотел сказать Оберон, однако слова вырываются из уст Очаве, словно прорвалась плотина.

— На целую неделю, — выкрикивает он. — И я не видел его. Он не мог ни есть, ни пить. А когда они вынули струну, он кричал и кричал, — Очаве закрывает уши, возвращаясь к ужасному воспоминанию.

Я не могу говорить. И не говорю. Я просто подползаю к братьям и заключаю их в объятия. Оберон охотно идёт ко мне, расслабляется в моих объятиях. Но Очаве сбрасывает мою хватку и бросается прочь из шатра. Он исчезает в толпе армии Джована.

И вот только за сегодня во мне разочаровались двое.

Я подавляю вздох и крепко обнимаю своего более милосердного брата.

— Оберон, мне так жаль, что меня не было рядом с тобой.

Мне следовало вернуться раньше.

Он отстраняется.

— Ты больше не зовёшь меня Бероном.

Я глажу его чёрные кудри.

— Я не была уверенна, хочешь ли ты этого.

Он мягко улыбается.

— Ты можешь звать меня Бероном.

Я смотрю на слабые, едва различимые шрамы вокруг его рта.

— А ты можешь звать меня Лина.

Я целую его в щёку.

— Я лучше пойду, проверю Чаве, — говорит он.

Я безмолвно киваю и выпускаю его из рук. Он бросает на меня ещё один взгляд, по-прежнему ожидая, что у него сейчас всё отнимут, и поворачивается, чтобы последовать за своим близнецом.

И когда он скрывается из виду, я устало поднимаюсь на колени, решив добраться до своей палатки до того, как расплачусь от всего сердца.

ГЛАВА 19

— Только сотня наших людей может остаться и защищать деревенских жителей, мой Король, — говорит Драммонд. — Я бы рекомендовал, чтобы отряд Ире тоже пока оставался здесь. Они смогут догнать нас, когда основные силы достигнут Третьей Ротации. Нам не придётся везти столько припасов, и это обеспечит дополнительную безопасность местному населению.

За последнюю неделю Брумы переместили все склады в Первую Ротацию, параллельно с постепенной эвакуацией жителей из Пятой и Шестой Ротаций. В первоначальных планах по установлению контроля над Осолисом я рассчитывала, что деревенские жители вступят в битву на моей стороне. Но они слишком слабы.

Они приходят с пустыми руками, без малейшей искры надежды на лице.

Время покажет им, достойна ли я.

— Есть ещё доклады от разведчиков? — Джован жестом указывает на Малира.

Вместо своего обычного места я сижу между Адоксом и Аквином. При мысли об Аквине, о себе напоминают ноющие мышцы. Он быстро продемонстрировал мне, что подготовка в Гласиуме была несовершенной, позабыв о том, что несколько месяцев назад я была близка к смерти. Каждый раз, когда я потираю шрам на груди, он заставляет меня делать пятьдесят изнурительных отжиманий; однако не могу отрицать, что чувствую себя лучше, чем в последние месяцы. Методы Аквина жестоки, но действенны.

Малир встаёт и смотрит перед собой.

— Нет, мой Король. Разведчики сообщают об отсутствии волнений со стороны Второй Ротации. Хотя половина разведчиков, отправившихся за реку в Третью, не вернулись.

Аквин качает головой.

Я согласна. Это было пустой тратой людей. Моя мать в Третьей Ротации. Не нужно больше отправлять людей на смерть, чтобы подтвердить это.

— Я всё ещё не могу решить, хочет ли Аванна просто отрезать нам путь к отступлению, или у неё есть какой-то другой план, — размышляет Адокс рядом со мной.

Его слова заглушаются многочисленными разговорами в палатке. Но его вопрос — самый уместный из всех. Я обмениваюсь мрачным взглядом с лидером Ире. Под усталыми глазами пожилого мужчины на морщинистой коже проступают круги синяков. Его взгляд перемещается с меня на Аквина, и Адокс прищуривается, прежде чем отвести глаза.

Я хмурюсь и бросаю на Аквина изучающий взгляд.

Адоксу не нравится Аквин? Они не встречались раньше. Солис знает, Аквин не радушный человек, но я бы предположила, что он и лидер Ире хорошо поладят.

Одинаковые кудрявые чёрные головы просовываются в палатку, крики их преследователей уже близко. Близнецы тянут меня за руки, оба говорят одновременно.

Я закрываю глаза от их совместных — и неразборчивых — протестов.

— Шшш, Берон, Очаве. Я не слышу ни слова из того, что вы говорите. Скажите мне, в чём дело.

У входа в палатку стоят два запыхавшихся дозорных. Близнецы оба пытаются говорить одновременно, но останавливаются, когда я поднимаю руку. Я бросаю на Оберона пристальный взгляд.

— Мы отправляемся в Шестую Ротацию, — в его словах звучит упрёк.

На время битвы близнецы останутся в Шестой с Джайн и деревенскими жителями. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу и смотрю на двух дозорных.

— Тётя Джайн сказала им, — ворчит один.

Моя тётя быстро завоевала расположение всего лагеря.

Тётя Джайн — постоянный источник смятения. Никогда ещё мои волосы не гладили так часто, никогда ещё мой лоб не целовали так много. Вместо того чтобы найти в этом утешение, я чувствую себя неловко от этих прикосновений, пропитанных любовью. Они бередят какую-то глубокую рану, которую может затронуть только мать. Это заставляет меня злиться на то, что у меня никогда не было любви этой женщины, и печалиться, что с ней так плохо обращались из-за того, кто я.

Я присаживаюсь перед близнецами.

— Там вы будете в безопасности. Вы не можете отправиться со мной в битву. Я не смогу защитить вас там.

— И ты не сможешь защитить нас, если тебя не будет рядом! — кричит Очаве.

Я изучаю мальчика.

— Ты хотел, чтобы я убила Дядю Кассия. Это уже не актуально.

С другой стороны от Адокса вздыхает Хамиш.

Очаве топает ногами.

— Нет, я хочу, чтобы ты убила его.

— Если ты хочешь, чтобы я это сделала, я не смогу в то же время беспокоиться о вашей безопасности.

— Мы хотим, чтобы ты осталась, Лина, — задыхается Оберон.

Мои глаза горят, и я быстро моргаю, затем бросаю взгляд на Оландона, который пожимает плечами.

— Нельзя получить и то, и другое. А мне нужно сдержать обещание, — я смотрю на Очаве, пока он не встречается со мной взглядом. — Кассий должен заплатить за то, что сделал с Бероном, помнишь?

Его подбородок дрожит.

— Ты сделаешь ему больно?

— Когда я с ним закончу, он больше не вздохнёт. И этого недостаточно за его преступления.

Очаве крепко сжимает пальцы в кулаки. Его лицо ожесточается, когда он смотрит на брата.

— Он зашил Берону рот, — снова раздаются вздохи. Очаве подходит ко мне, вытягиваясь во весь рост. — Я хочу, чтобы ему было больно.

Я не отвожу взгляда от Очаве.

Но отвечает Оландон:

— Перед смертью он пожалеет о том, что сделал. Я клянусь тебе, брат. У меня тоже есть счёты с нашим дядей.

Очаве наклоняет голову к старшему брату.

— И мы пойдём с вами, — бубнит он.

Я вздыхаю, когда тётя Джайн проскальзывает в палатку. Она широко улыбается мальчикам.

— Вот вы где! Беспокоите сестру, — она придвигается ко мне. — Рада встрече, любовь моя, — она крепко целует меня в висок, а затем гладит мои длинные волосы.

Я ёрзаю на своем стуле, решив не уклоняться от её прикосновений. Я слышу хихиканье, и бросаю через комнату взгляд на Осколка. Он не останавливается.

— Мы идём, — заявляют близнецы.

Я освобождаюсь от Джайн и веду близнецов на улицу. Меня обдувает тёплый ветерок, и я присаживаюсь, желая быть с ними на одном уровне.

— Вы нужны тёте Джайн.

Мои братья смотрят на меня в ответ.

Я пытаюсь объяснить им.

— Кассий плохо обращался с нашей тётей. Он причинил ей боль, как и Берону, но он обращался с ней намного, намного хуже. Он сломал её, — грустно говорю я. — Мне нужны люди, которым я доверяю, которые позаботятся о ней, пока меня не будет.

Они обмениваются любопытными взглядами. Молчаливый диалог, понятный только близнецам.

— Мне нужно, чтобы это сделали вы. Я могу положиться на вас? — давлю я.

Очаве поджимает губы, а Оберон поднимает бровь. Что бы ни случилось в этот момент, через секунду они оба поворачиваются ко мне с решительными выражениями на лицах.

Я сжимаю их плечи.

— Спасибо, братья.

— Ты вернёшься, — голос Оберона дрожит.

Я обнимаю их и всем своим существом желаю, чтобы то, что я говорю, оказалось правдой:

— Я вернусь за вами обоими.

Я возвращаюсь в палатку и прохожу к своему месту. Уставшая после беседы с близнецами и не сразу понимаю, что в палатке воцарилась странная тишина.

— Ты такой же красивый, как и много лет назад, — хихикает Джайн. — Надеюсь, ты по-прежнему поёшь.

Всё моё существо застывает. Не только внутри, но и снаружи. И я не могу перевести взгляд в её сторону.

Я смотрю на Аквина, широко раскрыв глаза. Смотрю на него в поисках знака. Подсказки. Значит ли это то, о чём я думаю?

Затем Аквин кивает. И я понимаю, что ждала не зацепки, а его согласия. Его разрешения узнать, кто мой отец. Уверенности в том, что я готова и что время пришло.

Я также понимаю, что не имеет значения, что Драммонд может быть моим отцом. Потому что мой настоящий отец сидит передо мной. Человек, который научил меня всему и сделал меня сильной, рискуя потерять свою жизнь.

Аквин всегда будет моим отцом.

Поэтому я поворачиваюсь.

И мой мир замирает, когда я вижу, с кем говорит тётя Джайн.

ГЛАВА 20

Мне всегда казалось, что у его голоса приятный тембр. Когда-то давно я даже обсуждала это с ним.

Но мысль, что Роско был моим отцом, никогда не приходила мне в голову. У него была семья.

Я смотрю через всё помещение на отца Аднана. А он смотрит на меня, хотя Джайн продолжает суетиться вокруг него и болтать.

У него есть семья.

Несколько фактов встают на свои места. Его отеческое отношение ко мне; его интерес и стремление увидеть моё лицо; странный момент в пещере перед уходом Аднана.

До этого момента Аднан не знал!

— Аднан, — хрипло говорю я.

Это единственное слово, которое я могу произнести.

Роско, похоже, испытывает схожие трудности.

— Твой брат, — заикается он.

— У тебя была семья.

Я не могу сдержать обвинительный тон. Вот почему, в конечном счёте, Оландон не добавил имя Роско в список. Он не добавил ни одного делегата, который был женат.

— Моя жена умерла незадолго до делегации, — шепчет он.

Я вижу, что воспоминания до сих пор причиняют ему боль. По крайней мере, это снимает клеймо с его репутации, которое я так поспешила поставить. Возникают вопросы без ответов, но я не могу их озвучить. Я смотрю в его голубые глаза. Мои голубые глаза, я понимаю. Мой отец.

Я хочу рыдать, или кричать, или бежать и бежать, до тех пор, пока не смогу больше дышать.

Он делает шаг вперёд, а я делаю неуверенный шаг назад.

— Я не знал, — говорит он. — До тех пор, пока ты не оказалась передо мной, и я узнал твой предполагаемый возраст, а затем связал его с причиной, по которой ты носила вуаль. Клянусь.

И это произошло во второй день моего пребывания в замке Гласиума! Когда я впервые встретила его, он спросил мой возраст, но я никогда не связывала этот вопрос с моим наследием, поскольку я узнала о своих голубых глазах месяцами позже. Роско приложил все усилия, убедившись, что обо мне позаботились с самого начала моего визита. Он смягчил последствия вспыльчивости Джована; он не давил на меня, чтобы я присутствовала на балу, одёргивал Санджея и своего сына, Аднана, когда они приставали ко мне. Я задыхаюсь. Всё это время я считала его добрым, но осознание того, что он мой кровный отец, превращает мотивы этой доброты в корыстные.

— Ты знал, что Татума носит вуаль… неужели ты никогда не задумывался, почему? — шепчу я.

Теперь я дрожу совсем по другой причине.

Это не может быть правдой. Что насчёт Аднана?

— Я, как и большинство других людей, полагал, что это потому, что ты уродлива. Твоя мать тщеславна; я могу понять, что она пытается сохранить свой имидж, скрывая тебя.

Как он может говорить такое о ком-то, с кем спал? Даже ненавидя Татум так, как ненавижу её я, в его словах проявляются признаки, которые заставляют меня жалеть молодую версию моей матери.

Он не может сказать мне, что ни разу не задавался вопросом, является ли ребёнок, родившийся по счастливой случайности после его делегации, его ребёнком. Я на это не куплюсь. У него должны были быть какие-то подозрения.

Почему он не пришёл ко мне?

Я ждала его десять лет в той башне.

Я хочу, чтобы он понял мою боль. Слёз, балансирующих на краешках его глаз, недостаточно для того, через что я прошла. Ничего и никогда не будет достаточно для одиночества и мучений. Для ребёнка это было слишком тяжело! Неужели он не видит этого? Он должен был заботиться обо мне!

Какая-то часть моего разума знает, что я не руководствуюсь здравым смыслом. Я позволяю эмоциям управлять моей головой.

— Роско, — говорит Джован, — оставь нас.

Я закрываю глаза, когда мой… отец проходит рядом со мной. Он не касается меня, и я рада этому. Мои руки сцеплены мертвой хваткой. Тётя Джайн сжимает мою руку и наклоняется ближе, следуя за ним к выходу.

— Ты заслуживала знать, моя дорогая, — шепчет она.

Я открываю глаза и поражаюсь ясности её взгляда. В следующий момент, когда она поворачивается к двери, ясность снова исчезает.

Находящиеся в палатке смотрят на меня. Тайная дочь Роско. Нежеланная дочь Татум. Метис. Брошенная. Подвергшаяся насилию. Я моргаю. У меня есть ещё один брат. Это лучшая часть среди той кучи дерьма, которую только что вывалили мне на голову.

Мысль о более тесной связи с Аднаном радует. И нервирует. Интересно, что он думает обо мне теперь, когда знает о давнем секрете своего отца.

Я прочищаю горло. Вздрагиваю, когда Джован начинает говорить:

— Передайте приказ, чтобы армия уходила с первыми лучами солнца, — говорит он.

Все присутствующие в суматохе разбегаются, пытаясь избежать неловкости.

Меня подталкивают, когда уходят. Аквин ненадолго кладёт руку мне на плечо, а я ловлю сочувственные взгляды нескольких друзей. Оландон подходит и крепко обнимает меня, но я не отвечаю.

Шок. Я в шоке.

А потом Джован подводит меня к своему большому креслу и усаживает на колени, прижимая к себе.

— Ты знал? — мой голос глух.

— Я подозревал, — говорит он. — С момента твоего появления Роско вёл себя странно.

— Ты не сказал мне.

Он кладёт подбородок мне на макушку.

— Если бы это был я, я бы хотел сообщить такое своей дочери в подходящее время. И я не был до конца уверен. Он не признался мне.

Гадаю, стоит ли злиться на то, что Джован скрыл это от меня. Но это потребует энергии для борьбы, которой у меня сейчас, похоже, нет.

— У Роско было множество шансов сказать мне, но он этого не сделал. Не сказал мне. Не когда он стоял рядом со мной на первом балу и целых полчаса рассказывал мне о музыкальных инструментах. Не когда меня чуть не стошнило, прежде чем я показала своё лицо совету. Не когда я была явно расстроена тем, что Драммонд может быть моим отцом.

— Он совершил ошибку. Как и все мы порой.

Я зажмуриваюсь.

— Знаю, я не… рационально подхожу к этому. Думаешь, я слишком остро реагирую?

Джован вздыхает и целует меня в макушку.

— Олина, тебе всегда говорили, что эмоции нужно отодвигать на второй план. Всю жизнь тебе говорили, что чувства — это слабость. Впервые за всё время ты реагируешь так, как отреагировало бы большинство людей. Кого волнует, что ты остро реагируешь или не рациональна? Неважно, знал ли Роско, что ты его дочь до того, как ты оказалась в Гласиуме, но он чертовски точно узнал после. Он может некоторое время терзаться чувством вины; ублюдок заслужил это за то, что повёл себя как трус. Ты можешь чувствовать только то, что чувствуешь. Если тебе нужно винить Роско, или испытывать разочарование, или горечь, или ярость, так делай это. Не чувствуй себя обязанной кому-то, потому что твой разум хочет переварить эту кучу дерьма определённым образом.

Когда я осознаю его слова, по моим щекам текут слёзы. Мне хочется кричать и вопить. И я чувствую вину относительно этого. То, что произошло сегодня, разбередило гноящуюся рану, в которой виноват не только Роско. Но, может быть, мне нужно поступить так, как сказал Джован, и не пытаться рационализировать свои чувства. Честно говоря, это одна из проблем, с которой, я думаю, я не смогу разобраться самостоятельно. Это новое и неприятное для меня чувство.

Он не настаивает на разговоре, и я молчу. Мои мысли мечутся, и я не могу остановиться на одной теме.

Моё внимание привлекает грудь Джована, которая прижимается к моей щеке. Затем я замечаю его бёдра под собой. Он рассеянно прочищает горло, не замечая изменения хода моих мыслей. Звук негромкий, и по какой-то причине он напоминает мне о том, как сильно я в нём нуждаюсь. Я поднимаю голову и прижимаюсь ртом к его рту в яростном, всепоглощающем поцелуе. Сначала он удивляется, но потом включается — он всегда был быстрым, мой Джован. Поцелуй — бездыханный, неистовый, и мы оба задыхаемся.

— Я хочу тебя, — говорю я.

Ответ в его глазах. Он тоже хочет меня.

* * *

Я просыпаюсь с мутным взглядом, и вижу, что поверх меня дремлет обнажённый Джован. Это будет лучшая часть моего дня, поэтому я не спеша запоминаю упругие линии его ног, торса и рук, позволяя убаюкать себя спокойным вздыманием и опаданием его груди. Я следую взглядом по его челюсти и вспоминаю прошлую ночь.

Сегодня мы выступаем.

Спустя несколько часов я сижу верхом, окружённая бойцами из казарм и несколькими членами делегации.

Среди них нет Аднана. И я не видела Роско. Пока что меня вполне устраивает существование в отрицании. На самом деле, я не могу представить себе время, когда мне захочется поговорить с Роско или даже накричать на него, не говоря уже о том, чтобы попытаться понять и простить его.

К счастью, я во главе армии. Это почти такой же хороший отвлекающий манёвр, как Король Гласиума. Сегодня он мне улыбается. Джован не едет на дромеде, предпочитая идти пешком. Но он часто оборачивается, и я быстро отвечаю на его взгляды застенчивой улыбкой.

Передо мной расстилается луг Первой Ротации, и я жажду пустить свою дромеду вскачь.

Я подъезжаю рысью к Малиру, который движется чуть позади своего Короля.

— Малир, разведчики видели какие-нибудь признаки сил моей матери? — спрашиваю я.

— А что? — спрашивает он, прищурив глаза.

Я ухмыляюсь.

— Я хотела бы пронестись галопом по лугу.

Я назвала дромеду Отари.

— Она будет в безопасности? — спрашивает Джован.

Малир оглядывает местность вокруг.

— Мне не сообщали ни о чём таком.

Это единственный ответ, который я получу от слишком осторожного командира. Не дожидаясь реакции Джована, я разворачиваю кобылу и упираюсь пятками в её бока. Она рывком уносится прочь от армии.

Это словно сон.

За моей спиной развиваются волосы, а я хочу мчаться быстрее. Я прижимаюсь к спине дромеды. Она вытягивает шею вперед, её копыта стучат по потрескавшейся земле. Я выпрямляюсь и закрываю глаза — от меня не ускользает ирония — чтобы полностью прочувствовать момент. Я широко раскидываю руки.

Этого недостаточно. Джован убьёт меня.

Собрав свои одежды, чтобы не споткнуться, я встаю на колени, а затем поднимаюсь в положение стоя, поставив ноги ниже плеч Отари. Зверь подо мной качается из стороны в сторону, а мощные мускулы несут нас через высокую траву с головокружительной скоростью.

Свобода.

Вот она. Мимолетна, как всегда, была и будет. И именно по этой причине такие моменты безмерно ценны.

— Избавилась от навязчивой идеи? — язвительно спрашивает Санджей, когда я возвращаюсь.

Ухмылка на моём лице — достаточный для него ответ.

Он кивает в сторону Джована.

— Ты довела своего дружка до сердечного приступа.

Конечно, спина Джована напряжена. Он слишком много волнуется. Ехать стоя на спине лошади это то, чего я раньше не делала.

— Он не мой дружок, — вместо этого говорю я.

— О?

Лёд, находящийся с другой стороны от меня, изображает непринуждённость, но я вижу, что он умирает от желания услышать сплетни.

— Слово «дружок» просто не подходит ему, — объясняю я.

Лёд обдумывает мой ответ.

— Справедливо.

— Мужественный дружок? — предлагает Санджей.

— Королевский дружок? — парирует Лёд.

— Впереди река, — прерывает их Осколок.

Я бросаю на него благодарный взгляд. Уверена, что Джован подслушал кое-что из этого. Как и все, кто находится в радиусе пяти метров от моей дромеды.

Стоит опасаться союза между Санджеем и Льдом. Но я могу винить только себя за то, что познакомила их. Вьюга выглядит немного недовольным, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Теперь, когда Шквала не стало, Лёд — ближайший друг бойца, ставшего министром по делам народа. Когда Санджей наблюдает за ревностью Вьюги, его глаза блестят.

У меня возникает подозрение, что мой рыжеволосый друг, возможно, разыгрывает члена барака. Опять.

…Но это ненадолго.

Я поворачиваюсь лицом к реке.

Мой брат ловит мой взор, и мы обмениваемся тайными взглядами, прежде чем поспешить скрыть наши улыбки.

Мы ждали этого месяцами.

Бедному Санджею стоило уйти, пока он был впереди.

* * *

Каждая Ротация Осолиса отделена рекой. Эти водные пути были прорыты моими предками и простираются от края Осолиса до центра мира: Озера Авени. Только благодаря им Солати выживали на протяжении сотен перемен. Реки позволяют нам жить в большей безопасности, зная, что если вспыхнет пожар, то он будет локализован в одной ротации.

Реки широкие. Достаточно широкие, чтобы помешать большинству летящих углей Четвертой Ротации пересечь это расстояние и вызвать пожары на другом берегу. Через каждую реку перекинуто по два моста. Переправа через них поставит нашу армию в невыгодное положение.

Я осматриваю дымовое облако, сгущающееся далеко в небе.

— Король Джован, — зову я. — Темнеет.

Я почти корю себя за то, что не сказала: «Как думаешь, нам стоит разбить лагерь?» Слова Солати звучат так глупо. Позади меня хихикает Санджей, и у меня чешутся руки двинуть ему в лицо крупом дромеды, но я сопротивляюсь, потому что не хочу пробуждать его подозрения на будущее.

— Мы разбиваем лагерь на этой стороне воды и переходим мост при полном дневном свете, — говорит Джован.

Переправа всей армии займёт пару часов. Трудной окажется не эта река, а та, что разделяет Вторую и Третью Ротации. Именно там мы должны будем максимально поторопиться.

С помощью Рона я быстро устанавливаю палатку. Затем, отозвав Малира в сторону, я шепчу ему на ухо просьбу. Через несколько минут я наблюдаю улыбку на лице Оландона, когда Малир поручает Санджею набрать воды.

— Мне всё равно нужно помыть подмышки, — отвечает Санджей.

Я смеюсь вместе с остальными, возможно, немного слишком громко. Мы с Оландоном следуем за ним, наблюдая с края лагеря, как рыжеволосый мужчина прогуливается к берегу реки, насвистывая и шутя с людьми, мимо которых он проходит.

Он гораздо более спокоен, чем я, когда он сказал мне, что падающий снег — это замёрзшие слёзы детей. Или, когда он сказал, что все мои друзья могут умереть от того, что вдохнут шалфейный туман.

— Пора, — спрашивает Оландон.

Мы обмениваемся лёгкими улыбками, как только Санджей исчезает за деревьями, чтобы помыться.

— Бери ведро, — говорю я.

ГЛАВА 21

— Это тушёное мясо — просто объедение! — восклицает Хамиш.

Лавина ворчит, даже когда его щёки заливаются румянцем. Он всегда радуется, когда люди едят его еду. Не знаю, как ему это удается. Все люди получили одинаковые пайки, но окружающие нас дозорные с тоской смотрят, как запах из котелка проникает в лагерь.

Я рада, что сижу там, где сижу, хотя, наверное, мне следовало бы поесть с другими лидерами и отцом. Эта мысль вызывает содрогание.

— Что за х?.. — произносит Лёд.

Кто-то на бешеной скорости бежит в лагерь.

В блаженном состоянии я слушаю, как замедляются шаги, когда бегущий понимает, что нет необходимости бежать, вокруг него нет паники.

Посреди лагеря с ведром в руке стоит Санджей. Но все глазеют не на это. Санджей с ног до головы покрыт навозом дромеды.

Я знаю, что это за зелёная слизь, потому что стояла неподалёку, пока он втирал её в кожу. Даже если бы я не стояла рядом с ним в тот момент, я бы поняла, что это такое по запаху. Мы сказали ему, что Солати рождаются с иммунитетом к укусам ядовитых насекомых. Рой, направлявшийся в нашу сторону, мог бы уничтожить армию за несколько секунд. Такой рой видишь лишь раз в жизни.

Опытному делегату следовало быть умнее.

Когда Оландон протянул ведро с навозом, он немного замешкался. Но судорожное напоминание об его ещё нерождённом ребёнке заставило его зачерпнуть зелёную жижу и поспешно втереть её в бледную кожу.

Запах дерьма вытесняет аромат тушеного мяса Лавины. Брума, находящийся рядом с Санджеем, закрывает рот рукой и отшатывается, задыхаясь. Кто знает, как долго Санджей собирал навоз? Он выглядит измученным и готовым упасть.

В конце концов, армии нужно было столько, сколько он мог унести. Мы не преминули подчеркнуть это. Тех, кто уже был покрыт навозом, отправили вперёд в надежде, что наша армия сможет пережить эту ночь.

Ведро, которое держит Санджей, доверху наполнено субстанцией из задницы дромеды. И он оглядывает лагерь — чистых от дерьма и не паникующих Брум, отползающих прочь от него — пока его взгляд не останавливается на мне, и на Оландоне рядом со мной.

Я держусь, но только до той секунды, пока Лавина не хмыкает:

— Почему ты весь в какашках?

Тогда-то я и проигрываю битву за сохранение тишины. Я смеюсь от души, а Санджей бросает ведро на землю и топает обратно к реке, по моему лицу текут слёзы.

Пока я буквально катаюсь по земле от смеха, Оландон делится историей с толпой, привлечённой шумом. Окружающие Брумы начинают давиться со смеху. Я завываю вместе с ними.

Неудивительно, что Санджей и Ашон так любят розыгрыши.

Приятно слышать смех; он согревает всех, кроме Санджея. Я, всё ещё хихикая, слушаю, как история передаётся из палатки в палатку и из мужчин прорывается смех.

— Ну, — говорит Ашон, собирая наши миски. — Не могу сказать, что он не заслужил это. Хотя довольно жестоко устраивать розыгрыши на людях.

Я поднимаю бровь.

— В самом деле.

Ашон бросает взгляд на моего брата, который шутит с Осколком. Он оборачивается с наглой ухмылкой.

— В самом деле.

***

Мы начали переправляться через реку при первых лучах костра, и к настоящему времени больше половины армии уже преодолело её.

Раздаётся такой тихий голос, что я почти не слышу комментарий за эхом марширующей армии:

— Я слышал, ты воздала Санджею по заслугам.

Я напрягаюсь, когда Аднан подходит ко мне.

Он продолжает говорить:

— Мне посчастливилось увидеть, как он покидает лагерь.

Я улыбаюсь.

— Дорожи этим воспоминанием.

— Несомненно.

Он усмехается, но веселье быстро исчезает с его лица.

Невзрачный изобретатель рядом со мной, мой брат, не имеет ни одной жилки агрессии в теле. Это немного абсурдно, что он вообще находится здесь. Но все мужчины ассамблеи должны были сражаться — за исключением тех немногих, кто остался управлять Гласиумом вместо Джована.

— Прости, — говорю я.

— За что? Это не твоя вина, — его голос грубый. Злой. Хотя не на меня. — Как только моя мать оказалась в земле, он очутился в объятиях твоей матери.

— Да, — мягко соглашаюсь я. — Наш… Роско врал нам обоим. Но тебе больше всех.

Аднан пытается говорить, но звук обрывается. Я вижу эмоции на его лице. Вижу, как сильно это на него повлияло. Я не могу решить, злюсь ли я больше на то, что Роско не сказал мне, или на то, что он так и не признался в правде своему сыну.

— Что я хочу сказать, — снова пытаюсь я, — мне жаль, что ты не знал.

— Большую часть жизни он врал мне. Мой собственный отец! Почему? — безнадежно спрашивает Аднан.

Я пожимаю плечами, не желая называть Роско грязным трусом в присутствии его сына.

— Полагаю, только он может сказать нам это.

Аднан смотрит вперёд на Короля. Скорее всего, его отец рядом.

— Не уверен, что готов спрашивать.

Я издаю короткий, горький смешок.

— Зачем, ты думаешь, я здесь?

Выражение его лица становится бесконечно светлым, лицо напрягается.

— Сестра.

Он перекатывает это слово во рту, словно оно слегка горькое на вкус.

— Мы не обязаны быть братом и сестрой. Если ты не хочешь, — поспешно говорю я. — Но, если хочешь, это тоже хорошо.

Его голубые глаза сверкают, а я закрываю рот. Он почёсывает подбородок.

— У меня никогда раньше не было сестры.

— У меня никогда раньше не было брата-Брумы.

Он смеётся.

— Думаю, это всё решает.

Мы оба бросаем в сторону Роско ещё один взгляд. Аднан напрягается, и я вижу, что он далёк от того, чтобы простить своего отца. Аднану легко принять меня, потому что я не лгала ему — и потому что я знаю его всего перемену, в то время как он знал своего отца всю жизнь. Роско предстоит нелёгкая битва, чтобы вернуть доверие Аднана, а у меня нет желания помогать оправдывать его действия. Даже когда мы идём на битву, я удивляюсь тому, что не испытываю никакого желания противостоять ему. Я чувствую, что Роско ввёл меня в заблуждение.

…Возможно, я знаю, что не могу заставить одного из родителей понять, и намерена наказать другого. Я отвлекаюсь от этого вопроса, вспоминая совет Джована.

Аднан поворачивается, чтобы уйти.

— О, и я бы следил за Санджеем как ястреб. Он будет готовить что-то особенное для вас с Оландоном.

— Я бы не ожидала от него меньшего, — возвращаю я.

Я продолжаю наблюдать, как солдаты переходят мост. Может быть, потому что ожидаю, что из-за любого куста выскочит моя мать, но я не могу избавиться от тревожного напряжения, которое мучает меня с момента нашего прибытия в Осолис. Всё идёт своим чередом, напоминаю я себе. Деревенские жители поддерживают нас и пока что находятся в безопасности. У нас есть еда. И нам удалось доставить все силы Гласиума в Осолис до встречи с армией Солати. Да, было бы неплохо, если бы местные жители могли увеличить нашу численность, но в целом мы находимся в выгодном положении.

Я отбрасываю беспокойство в сторону и раскачиваюсь на своей дромеде.

Риан был прав, в виду того, что мы узнаём, пока ждём остальную часть армии.

Мать позаботилась о том, чтобы опустошить запасы продовольствия во Второй Ротации, прежде чем отступила в Третью. Кауровые двери сарая широко распахнуты, всё, что было внутри, разграблено, и на виду не осталось ни единого зёрнышка.

К середине утра наша армия находится во Второй Ротации, и мы начинаем медленное продвижение к Третьей. Мы продолжаем передвигаться весь день, питаясь во время марша. Я слушаю, как окружающие мужчины обсуждают неизбежную предстоящую битву. Это звучит то тут, то там. Если я что-то и поняла к этому времени, так это то, что, как бы ты ни готовился, всё, что ты можешь сделать, столкнувшись с худшим кошмаром, использовать всё, что есть в твоём распоряжении.

Война жестока. В этом смысле она похожа на любовь. Ты думаешь, что готов и к тому, и к другому, но не можешь предсказать, что случится в каждом из случаев.

ГЛАВА 22

Когда я с трудом просыпаюсь, моя первая мысль о том, что Убийца вздёрнул ещё одну шлюху возле казарм Алзоны.

Из-за крика.

Моя вторая беспорядочная мысль о том, что Кристал отрубает мечом голову Убийцы.

В этот момент я понимаю, что у криков другая причина. В следующую секунду я полностью просыпаюсь и хватаюсь за свои вещи. Оландона в палатке нет. Но он стоял в карауле.

Полог моей палатки отодвигается в сторону, а я выхватываю свой кинжал и замираю, увидев, что это Грех.

— Пожар.

Это всё, что он произносит, и тут же исчезает.

Мой рот формирует бесконечное «нет». Здесь пожар означает лишь одно.

Я хватаю своё оружие и, взяв стрелу Кедрика, засовываю её в сапог.

Бросив палатку, я бегу через беспорядок лагеря в поисках одного человека. Брумы перепрыгивают друг через друга в паническом бегстве, яростно сворачивая свои палатки. Некоторые, спотыкаясь, выходят наружу, в основном ещё спящие, проверяя, что это за крики. Я бегу в сторону Третьей Ротации. Но впереди меня ждёт зрелище, которое замедляет мои шаги ещё до того, как я достигаю края лагеря.

Высоко в воздух взвивается пламя. Небо окрашивается во все оттенки — от пылающего оранжевого до расплавленного красного. Дым вливается в уже толстый слой дымового облака высоко вверху. Воздух от него тяжелеет. Если мы не будем двигаться, это нас убьёт.

Я замечаю своего брата, кричащего на Брум.

— Оставьте это всё! — кричит он им.

И он прав. Я начинаю действовать. Джован тоже стоит и смотрит на огонь. Что они делают? Почему они не двигаются? Потому что они никогда не видели лесных пожаров.

— Джован, — кричу я. — Джован!

Он поворачивается в мою сторону. Его лицо окутывает дым.

— Мы должны идти. Сейчас же!

— Наши припасы. Они нужны для осады.

Я чуть ли не топаю ногой.

— Живые солдаты нам нужны больше. Ты хоть понимаешь, как быстро этот пожар достигнет нас? Возможно, уже слишком поздно!

Он мотает головой в сторону разрастающегося адского пламени.

Кивнув, он подаёт сигнал своим людям. Возможно, он ещё не верит, что огонь будет распространяться так, как я говорю, но он доверяет мне.

— Нам нужно всё бросить. Нам нужно отступить к Первой Ротации. Нельзя, чтобы огонь застиг нас у реки на мосту, иначе мы не успеем переправиться.

Лицо Джована становится мрачным. Он кричит Малиру и Рону:

— Отдайте приказ: взять только оружие и щиты!

Я наблюдаю, как распространяется послание. Но недостаточно быстро. Они идут, когда нужно бежать, словно за ними по пятам следует ад.

Мы с Джованом бежим через лагерь, тащим людей и подталкиваем их к Первой Ротации. Я кричу Брумам, чтобы они бежали, пока, наконец, не вижу, как распространяется паника. Паника — это хорошо. Я бы гордилась созданной нами давкой, если бы жар позади меня не достиг невыносимого уровня. С меня льётся пот, пропитывая одежду. Я замечаю, как Аквин затаскивает старших членов совета и Адокса на спины дромед. Хамиш бежит впереди, через спину перекинут Флаер. Он ни за что не выживет там, в дыму. Слава Солису, мы решили оставить остальную часть Ире в Шестой Ротации. Две сотни жизней не подвергнутся риску.

В голове крутятся мысли о том, как переправиться через реку.

— Мы разделим армию на две части. Одна группа направится ко второму мосту, — говорит Джован, читая мои мысли, пока мы бежим бок о бок.

Я яростно стараюсь не отставать от его длинного шага.

Я понятия не имею, где кто-либо из моих друзей. Насколько я знаю, они могли потерять сознание далеко позади нас, вдохнув дым. Но мне нужно беспокоиться о том, как тысяча четыреста человек смогут пересечь два моста, не утонув и не сгорев заживо.

Как оказалось, я не могу сделать этот выбор.

Повторяющийся крик «Пожар!» доносится до нас спереди.

В ужасе я смотрю, как перед нами поднимается стена пламени, отделяя от мостов.

Это изящная ловушка, расставленная обезумевшим разумом.

Развести неконтролируемый огонь — противоречит всем ценностям Солати. Никогда в нашей истории мы не использовали огонь таким образом. Сжечь всю Ротацию дотла. Уничтожить армию в пламени. Это путь труса, путь мучителя. Путь моей матери. Она приказала своим солдатам окружить нас; потребовалась бы лишь горстка людей, чтобы расположиться вдоль каждой стороны Ротации и развести огонь. Всё это время она намеревалась сжечь нас заживо, зная, что Оландон тоже здесь.

Мы с Джованом попали прямо в пасть её безумия.

Я поворачиваю к центру Осолиса, к озеру Авени, зная, что увижу, ещё до того, как это происходит. Там тоже начинает подниматься очередная оранжевая стена. Мы в ловушке. Я кашляю, глядя на Джована безнадежным взглядом.

— Должно быть что-то, — хрипло говорит он.

Я собираюсь разорвать его надежду в клочья. Вот как всё должно закончиться. В огне. Достойное завершение моей жизни.

Я не должна была приводить его сюда.

— Джован… я…

— Лина, — кричит кто-то.

Я оборачиваюсь, глаза слезятся, и вижу брата, который машет мне рукой. В меня проникает облегчение, прежде чем я вспоминаю, что мы всё равно обречены.

Он стоит с мужчиной из деревни. Когда я подхожу, я вижу, что мужчина мокрый и слабый, как и все другие освобождённые деревенские жители, с которыми я сталкивалась. То, что он сохраняет вертикальное положение в своей промокшей одежде, несмотря на его слабость, само по себе удивительно.

— Татум Олина.

Мужчина падает на колени раньше, чем я могу остановить его.

Если брат подозвал меня, это должно быть важно. Во мне зарождается надежда.

— Татум Олина. Если вы хотите выжить, вы должны без колебаний следовать за мной. Из этого можно выйти.

Мужчина задыхается, дышит так, словно каждое расширение его лёгких требует колоссальных усилий.

— Как? — в шоке спрашиваю я.

— Подземные источники, — отвечает Оландон. — Он говорит, что через них можно выбраться.

Я взглядом встречаюсь с Джованом. Я никогда не слышала об этом секретном пути, но подземная система взаимосвязана. Этому учат всех маленьких Солати. Я приседаю рядом с мужчиной.

— Ты понимаешь, что, если что-то пойдёт не так, все сгорят?

— Не сгорят, если мы успеем туда вовремя, — слабо отвечает он.

Как мне кажется, слишком усталый, чтобы боятся.

— Лучше утонуть, чем сгореть, — торжественно говорит Оландон.

Он прав.

— Джован, мы должны следовать за этим мужчиной. Быстрее.

Пока Король позади меня отдаёт приказы, я хватаю мужчину за локти и поднимаю его.

— Я бы хотела узнать твоё имя, — мягко говорю я.

Мужчина в моих руках трясётся.

— Агван, Татум Олина.

— Агван, пожалуйста, показывай дорогу.

Я помогаю мужчине забраться на спину Оландона, и мы снова меняем направление, зашагав к центру Осолиса, к озеру. Я с замиранием сердца догадываюсь, что это решение приведёт к тому же результату. Вероятно, мы следуем за Агваном по глупости. Но это придаёт армии собранность. Это не позволяет им впасть в хаос и ополчиться друг на друга. У нас есть цель. И она заключается в том, чтобы следовать за Агваном.

Когда Агван, наконец, указывает на пологий холм, от дыма у меня кружится голова. Оглянувшись назад, я понимаю, что некоторые Брумы в полуобморочном состоянии.

Мы огибаем холм, Агван покидает своё место со спины Оландона и, спотыкаясь, идёт вперёд к провалу в земле.

— Передайте назад, — кричу я. — Пригнитесь. Прикройте рот всем, чем можете.

Если они смогут выжить в дыму, мы, возможно, справимся.

Слева от меня появляется Джован и тащит меня к маленькой расщелине. Когда я попадаю в полную темноту, сердце начинает бешено колотиться.

— Держись за мою рубашку, — велит Джован.

Я подчиняюсь и передаю приказ дальше.

Некоторое время мы блуждаем по тёмному туннелю, слепо спотыкаясь в его пределах. Единственное, что позволяет мне контролировать чувство загнанности в ловушку — это то, что впереди меня идёт Джован. Если он сможет пройти, я пролезу без проблем. Не знаю, как ему удаётся столь уверенно двигаться в тесном пространстве.

Через десять минут тепло от луж проникает в мои ботинки. Вскоре вода плещется у лодыжек. Температура на грани горячего с тёплым. Вполне терпимо. Позади нас толпа Брум ждёт — в дыму и пламени — возможности войти в туннель. И кто знает, что ждёт нас на другом конце этого пути. В голову приходит мысль, что это очередная ловушка.

Моих друзей из казарм нигде не видно. Как и Санджея. Моё сердце замирает, когда я вспоминаю своё обещание, данное Фионе.

— Там верёвка, — доносится голос.

Как только вода поднимается до пояса, мне в руки протягивают верёвку. Как давно она здесь?

— Лина? — меня достигает голос Джована.

— Я в порядке.

На самом деле, нет. Я не люблю замкнутые пространства. Степень своей неприязни я осознаю только сейчас. Я сосредотачиваюсь на своём дыхании, пока поднимаю брызги, следуя за Джованом, чувствуя, как вокруг меня скользит вода, поднимаясь к шее. Здесь почти нет эха. Прямо сейчас я могла бы подтянуться и дотронуться до потолка, но не осмеливаюсь, с удовольствием представляя, что я не смогла бы дотронуться до пещерного потолка даже если бы стояла на плечах Джована. Или на плечах Лавины.

Это работает достаточно хорошо, чтобы я могла продолжать двигаться. Других вариантов действительно нет. Или мне так кажется.

Я слышу, как мужчина впереди Джована что-то шепчет ему, мне неслышно за звуками плеска.

А потом я слышу эти слова из уст Джована.

— Нам нужно погрузиться под воду. Примерно на пять секунд.

Я не могу ничего произнести. Меня окружает вода. Нет возможности пошевелиться.

— Я не могу, — хриплю я. — Нет.

Джован, как может поворачивается, понимая, что я совсем не в порядке.

— Лина, боюсь, тебе придётся взять себя в руки.

Я пялюсь на него. Он думает, что я хочу паниковать?

Должно быть, он чувствует моё раздражение.

— Я серьёзно. Ты пройдёшь. За нами очередь измученных людей. Не трать их время и их жизни, психуя. Скрути немного ткани — как ты делаешь, когда паникуешь, — и соберись.

Я в шоке открываю рот, но я обнаруживаю, что тянусь к своей мантии. Содрогаюсь при мысли о том, что материал обмотается вокруг моих ног, когда я погружусь под воду. Вместо того чтобы подвернуть её, я рву концы, разрывая мантию у колен.

— Я пойду первым, — продолжает он. — Если я смогу пролезть, то и ты пройдёшь без проблем.

— Но ты огромный! — высоким голосом говорю я. — Что, если ты застрянешь в отверстии? — эта мысль укореняется в моём сознании. — Что, если я не смогу освободиться от тебя и мы оба утонем?

Рука закрывает мне рот, и я, не задумываясь, кусаюсь. Мне уже кажется, что я не могу дышать без этой руки.

Я слышу приглушенное «ай», а затем:

— Я иду. Если я досчитаю до двадцати, а тебя там не будет, я вернусь и протащу тебя.

Раздаётся всплеск.

Я спотыкаюсь, слепо тянусь к Джовану. Как и обещал, он ушёл. Я пальцами нащупываю камень и тянусь вниз, а потом ещё ниже. Очевидно, мы должны пройти под ним. Я отталкиваюсь ногой, но она ни с чем не соприкасается. Под ней пустое пространство. Душа уходит в пятки. Олина, ты сможешь. Позади меня ждут люди. Люди, которые погибнут в дыму и пламени. Проходит гораздо больше двадцати секунд, пока я стою там. Я упираюсь в человека, стоящего позади меня. Которого я явно не знаю, иначе он спихнул бы меня в дыру. Что, если мои друзья там?

Нужно двигаться, но мои ноги застыли.

Передо мной появляется Джован, и я издаю писк.

— Сделай глубокий вдох, — рычит он.

Я едва успеваю выполнить его просьбу, как он пихает меня вниз, под скалу. Я бьюсь, брыкаюсь. Расцарапываю кожу о камень туннеля. Затем рука хватает меня за ногу и толкает, и я вспоминаю, что должна идти вперёд.

Они сказали, что потребуется пять секунд. Думаю, я справляюсь за две. Я яростно толкаю себя вверх, надеясь, что там есть воздух, способный облегчить мою горящую грудь.

Я выныриваю из воды, глаза расширены от ужаса. Я не кричу только потому, что у меня перехватывает дыхание. И тут Джован оказывается рядом, одновременно прижимая меня к себе и отодвигая с пути следующего человека.

— Ты толкнул меня в эту дыру.

Кажется я в шоке.

Это самое ужасное, что он когда-либо делал со мной. Хуже, чем когда отправил меня в Купол.

— Ты можешь позлиться на меня позже.

Он перебивает меня, ведя нас в гору неловкими шагами.

— Я хочу злиться на тебя сейчас! — огрызаюсь я.

— Или можешь радоваться, что впереди окончание туннеля.

Правда? Так и есть! Я отстраняюсь от его неуклюжих движений и, обретя способность ходить, направляюсь к выходу.

Оландон вытаскивает меня из кошмарного туннеля, и я вижу, куда нас привёл Агван.

Свет от ревущего огня за нашими спинами мерцает на тёмной поверхности.

Я моргаю, глядя на широко раскинувшееся озеро Авени.

ГЛАВА 23

Люди, вошедшие в подземные источники раньше нас, рассредоточились на берегу, напряжённо ожидая признаков атаки. Я их не виню: убивать врагов по одному, когда они выходят из маленькой дыры, было бы большой тактической ценностью. Однако моя мать не могла рассчитывать на то, что Агван приведёт нас в безопасное место. Если бы это было так, или если бы Агван действовал со злым умыслом, мы все были бы мертвы.

Дозорные, спотыкаясь, выходят из подземного тоннеля, мокрые, потрясённые, но живые. Сколько из них выжило, покажет время.

— Сестра, — зовёт Оландон. — Агван.

Он указывает вниз, на воду, где на земле лежит тёмная фигура.

Ужас перед туннелем ещё не до конца покинул меня. Я смотрю на Джована, хватаю его за руку и тяну вниз, к берегу.

При нашем приближении Агван оказывается без сознания. У него кожа да кости. Ему было слишком тяжело нести самого себя, чтобы предупредить нас, а затем ещё и заставить себя вернуться в туннель.

— Как он себя чувствует? — спрашиваю я.

Человек, присевший возле его головы, отвечает:

— Он угасает, Татум.

Я обмениваюсь шокированным взглядом с Королём.

— Умирает? — спрашиваю я мужчину. — Ты уверен?

Брума — лекарь — кивает.

— Боюсь, что за последние десять минут его пульс значительно ослаб. Он долго не протянет.

Во рту у меня пересыхает, пока я вглядываюсь сквозь темноту в человека, который только что спас сотни людей. В одного из моих людей.

— Я не знаю, как он проделал этот путь, мой Король, — снова говорит лекарь.

Джован кладёт руку на плечо дозорного.

— Сделай всё возможное, чтобы обеспечить ему комфорт.

Позади меня нарастает шум прибывающих. Это тот момент, когда, как лидер, ты должна быть в нескольких местах одновременно.

— Я останусь здесь, — говорю я.

Король кивает, целуя меня в макушку.

— А я займусь организацией выживших, — Джован отвечает надорванным голосом, у него сковывает горло.

Я оплакиваю одного человека, в то время как Джован мог потерять неизвестно сколько людей. Из-за принятого нами решения.

— Джован, мы не знаем, скольким удалось вырваться.

Он приподнимает подбородок, хотя я вижу, что это лишь маска.

— Гадать бессмысленно, — соглашается он. Он смотрит вниз на неподвижного Агвана. — Но без этого человека никто из нас не остался бы в живых. Он проявил такую самоотверженность, какой я никогда не видел.

В горле встаёт ком. Я киваю, не в силах говорить.

Я остаюсь с Агваном наедине, пока из его руки уходит тепло. Слушаю, как с трудом и хрипом вырывается его дыхание. Наблюдаю за тем, как его грудь перестаёт подниматься. Пока он не умирает.

Агван был героем.

Когда я отступаю и позволяю двум мужчинам убрать его тело. Глядя на повисшего между ними голодного Солати, я решаю, что Агван останется в памяти навсегда.

Я поднимаюсь по песчаному берегу к Джовану. Из туннеля выходят люди, и я вижу, что взгляд Джована прикован к отверстию. Он полон страха, что поток остановится.

Я стою с ним плечом к плечу и оглядываюсь по сторонам в поисках своих друзей. Санджей, Аднан… Роско. Аквин и Адокс.

Оландон в безопасности, а вдалеке виднеется дымящаяся фигура Осколка. Правда, сначала я заметила Лавину. Но где же остальные? Малир, Рон, Лёд, Вьюга, Грех. Советники.

Мучительно наблюдать за потоком людей, выходящих из потайного источника, не зная, появятся ли близкие. Все наблюдают за отверстием, хотя Джован приказал им занять оборонительные позиции.

— Пока что около девяти сотен человек.

Я не отвечаю на замечание Джована. Потому что первая моя бессердечная мысль: этого недостаточно. Недостаточно, чтобы победить мою мать; недостаточно, чтобы мужчины вернулись к своим семьям в Гласиуме. Этого просто недостаточно.

Проходит ещё час.

Малир и Рон, спотыкаясь, выходят из туннеля. У Малира на голове кровоточит рана.

— Что случилось? — спрашиваю я, направляясь к лекарю.

— Он не хотел заходить в туннель, — ворчит Рон.

Малир смотрит на более крупного, ранее принадлежавшего к Внешним Кольцам, Бруму. Мой желудок сжимается. Малир должен был остаться, пока последний из людей не войдёт в проход. Это даже не пришло мне в голову. Я была уверена, что на другом конце туннеля находится ловушка. Хорошо, что Рон был рядом и убедил его в обратном — мирно или нет.

— Малир, — серьёзно говорю я. — Я понимаю, но разве ты не видишь, что ты живёшь во имя спасения и других жизней. Рон был прав, принудив тебя.

Я не хочу знать, согласен он или нет. Рон провожает меня обратно, туда, где Джован смотрит на проход. Теперь число прибывающих сокращается. Интервалы между выходом каждого выжившего увеличиваются. А трое моих друзей так и не вышли из пещеры.

— Сколько, мой Король? — спрашивает Рон.

— Тысяча.

Недостаточно.

Мы оставили сто дозорных для охраны деревенских жителей, тетушки Джайн и близнецов. Должны придти ещё четыреста Брум.

Мы ждём минут двадцать после того, как к нам пробирается последний Брума, но безрезультатно. Если и есть ещё кто-то, то они уже далеко позади.

Четыреста человек.

Стоящий рядом со мной Король сжимает кулаки. Он делает всё, чтобы сдержаться. Его ярость, его боль в сердце, его опустошение. Четыреста жизней. Четыреста человек сгорели заживо. Их плоть отделялась от их тел, когда они до самой смерти кричали. Моё воображение против воли вызывает ужасные видения. Вьюга, и Лёд, и Грех, задыхающиеся в хаосе дыма и отчаявшихся людей.

— Ранее от нас отделилась большая группа, — говорит Рон.

Мы с Джованом смотрим на огромного, мускулистого мужчину. Специалист по езде на собачьей упряжке никогда не говорит, пока не захочет сообщить что-то важное.

Чем хорош Рон, так это тем, что его не нужно уговаривать. Он сам знает, что хочет знать его Король.

— Не знаю точно, сколько их. Больше пятидесяти. Во главе с твоими друзьями из казармы, — он кивает мне.

— Вьюга, Лёд, Грех?

Их имена слетают с моих губ.

Рон наклоняет голову.

— Они поняли, что не все смогут пробраться, и рискнули поискать другой путь.

Я цепенею при мысли о возможных вариантах, хотя наиболее вероятным остаётся тот, в котором они мертвы.

— Думаешь, у них получилось? — голос Джована резок из-за его очевидного напряжения.

Рон слегка кланяется.

— Нельзя сказать наверняка.

Это одна из самых трудных задач для правителя — править, когда хочется выть. В прошлом Джовану это не удавалось — после смерти родителей и Кедрика. И Солис знает, что я тоже терпела неудачи, снова и снова убегая.

На этот раз мы не делаем ни того, ни другого. Я запрокидываю голову, мой пылающий взгляд направлен в глаза Джована. И мы без слов делимся отчаянием ситуации, прежде чем отворачиваем лица и разворачиваемся к своим людям.

К тому времени, когда мы подводим итоги, ухаживаем за ранеными и подсчитываем оставшихся в живых, свет пламени уже начинает окрашивать небо. Из-за большого количества дыма в воздухе темнее, чем в любое другое утро. Это накладывает дополнительную нагрузку на наших измученных и убитых горем солдат.

Я зачерпываю горсть воды из озера и отправляю её в рот. Тёплая вода смягчает горло. Может чего-то у нас нет, но, по крайней мере, есть озеро, способное утолить жажду.

— Хамиш отправился в Шестую Ротацию. Они принесут еду.

Оландон сидит на песке, его одежда порвана, а на лице грязь и усталость.

— Нам повезло, что они здесь, иначе эта война закончилась бы, так и не начавшись.

Я смотрю за спину, на яростное красное пламя вдалеке. Скорее всего, огонь будет полыхать весь следующий год. Пока не выйдет из Четвертой Ротации.

— Это был отчаянный шаг.

О чём должна была думать моя мать, чтобы совершить такой опасный поступок?

Оландон обдумывает мои слова.

— Или умный.

Я провожу рукой по поверхности воды.

— Я не знаю, достаточно ли у нас людей.

— Ты задумываешься, не лучше ли отступить.

Я смотрю через озеро и не отвечаю.

В стремительном движении рядом со мной встаёт Оландон. Я бросаю на него испуганный взгляд, но он сосредоточенно смотрит вправо.

— Что это? — недоумевает он.

Я слежу за его взглядом — глупо — потому что, если мой брат не видит, то у меня шансов нет вообще.

Он издает задыхающийся звук.

— Люди, — говорит он. — Выходят из реки!

Что! Я отворачиваюсь от озера и смотрю на то место, где ближайшая река впадает в озеро Авени. Те, кто стоит между нами и рекой, тоже заметили людей. Раздаются крики.

Мы с Оландоном пробираемся по песку, отмахиваясь от растущей толпы людей. Надежда сжимает меня в своей ложной хватке, и я слишком слаба, чтобы сказать ей «нет». А вдруг мои друзья выжили?

Джован уже помогает нескольким мокрым Брумам выбраться из воды. Как они вообще добрались до реки сквозь пламя? Я пробираюсь в глубину и хватаю за руку человека, цепляющегося за ветку Каура. Здесь десятки людей. Неужели все остальные здесь? Все четыреста пропавших?

Реки Осолиса бурные, но в этом месте, где они впадают в озеро, они более спокойные. Конечно, не все, кто вошёл в воду, выйдут.

— Не волнуйся за нас, девчушка! Мы просто выплывем прямо на середину озера! — я слышу вслед.

Сердце прыгает, я следую за звуком, судорожным взглядом озирая реку, пока не натыкаюсь на три промокшие фигуры.

Вьюга лежит на бревне без сознания, а Грех и Лёд гребут по сторонам от него. Грех выглядит как всегда невозмутимым, хотя большая часть его волос, похоже, исчезла. На лице Льда отражается только ярость.

Это он кричал мне. Я так понимаю, он не любит воду.

— Не спеши, Мороз, — снова рычит он.

Я в короткой, порванной ранее одежде, бегу по берегу реки до самой узкой переправы и ныряю в воду. Вода в реке холодная, и я недолго наслаждаюсь её бурным течением, прежде чем всплываю на поверхность.

Несколькими движениями я оказываюсь рядом с ними.

Лёд хмурится при моём приближении. Я почти смеюсь. Никогда не думала, что снова их увижу! Лёд не понимает, как нам повезло. Все ли четыреста пропавших Брум добрались до воды?

— Хорошо, — говорю я, переплывая на другую сторону бревна. — Мы плывём к берегу.

Это тяжёлая работа, а Вьюга выступает в роли дополнительного груза. Мы втроём гребём и гребём в сторону Осколка и Лавины, которые ждут нас на берегу. Когда мы приближаемся, Грех — оказавшийся ближе всех — подтягивается и вцепляется в массивную лапу Лавины.

В скользком клубке мы пытаемся затащить Вьюгу на склон.

— Что с ним случилось? — интересуется Осколок.

Лёд падает на землю рядом с Вьюгой.

— По дороге вниз он подрался с Грехом.

Мои брови взлетают вверх. В ответ на его слова наступает недоверчивая тишина. Мы смотрим на Греха, который сидит и насвистывает. Я опускаю глаза на его руку. Конечно, две костяшки пальцев разбиты.

Я встаю во весь рост. Это не очень эффективно, поэтому я также упираю обе руки в бёдра.

— Вы подрались в реке, после того как спаслись от пожара и пытались выжить, — уточняю я.

Лёд напряженно размышляет, копаясь в своих воспоминаниях, и только потом говорит:

— Похоже на то, девчушка.

Я обрушиваю поток брани на Греха.

Но тут я замечаю его волосы… или то, что от них осталось. С моих губ срывается изумлённый смешок, когда я понимаю, что великолепные шелковистые белокурые локоны Греха были опалены огнём. Половина волос осталась нетронутой, а остальная часть представляет собой клочья и проплешины.

— Находишь что-то забавным? — огрызается Грех.

В животе Лавины начинает урчать смех.

— Твои волосы.

Лёд наклоняет голову, чтобы посмотреть.

— Ха, не видел этого. Я был с другой стороны, — он фыркает. — Ты выглядишь чертовски нелепо.

Грех хмурится. Должно быть, красивому мужчине нелегко быть чуть менее красивым. Интересно, из-за чего они с Вьюгой поссорились? Мне кажется, я никогда не видела, чтобы Грех относился к чему-то серьёзно. Даже в Куполе.

Вьюга вздрагивает. Он стонет, и мы вчетвером склоняемся над ним, прижавшись друг к другу головами.

Один глаз приоткрывается, демонстрируя налитый кровью синий цвет.

— Что случилось?

Я оглядываюсь по сторонам, пока Лёд освежает память нашего друга. Многим всё ещё помогают выбраться на берег.

— Как вы добрались до реки?

Взгляд Льда проясняется.

— Сбились в плотную группу. Окружили себя снаружи щитами.

— Большинство из тех, кто был снаружи, погибли, — глухо говорит Вьюга.

Он слегка покачивается, когда садится.

— Некоторые были растоптаны, некоторые сгорели. Но некоторые добрались до реки.

Лёд вздрагивает.

Я замечаю на его предплечье сильный ожог. Не могу представить себе этот ужас.

— Сколько осталось с вами?

Они смотрят друг на друга, не понимая, что происходит.

Вьюга отвечает, покашливая:

— С нами осталось около ста пятидесяти человек.

Сердце замирает. Двести пятьдесят человек до сих пор не найдены. Я надеялась, что все, кто остался, добрались до реки.

— Не все выжили во время пожара, — продолжает Вьюга. — А потом река была… — он тяжело сглатывает. — Мощная. Мы спаслись только потому, что притащили с собой бревно Каура. Не знаю, сколько ещё выжило.

Надеюсь, многие. Несомненно, Малир организует людей для подсчета выживших. Невозможно оценить в этом плещущемся хаосе.

Пока мы возвращаемся к другим Брумам, Лавина помогает Вьюге.

— Какая ситуация? — спрашивает Осколок.

У меня ещё не было возможности поговорить с ним. Вздохнув, я говорю:

— Скорее всего, несколько сотен человек погибли; нет припасов, чтобы прокормить оставшихся; мы потеряли оборудование, которое собирались использовать для осады замка — наш таран и лестницы. Я не знаю, ждёт ли нас ещё одна ловушка, не знаю, достаточно ли у нас людей, чтобы продолжать путь, и боевой дух армии на нуле.

Осколок обхватывает меня за плечи. Его искрящиеся глаза смотрят на меня поверх носа.

— Тогда мы, безусловно, столкнулись с гораздо худшим.

Я улыбаюсь, благодарная за неизменную поддержку. Его преданность не знает границ.

— Ты серьёзно? — бурчит Лёд. — В этом нет ничего хорошего! Что будем делать?

Я закатываю глаза, даже когда Осоклок вздыхает. Для шпиона Лёд плохо расшифровывает сарказм. Но его вопрос напоминает мне о том, насколько шатко это положение.

И разрушительный ответ на его вопрос: я понятия не имею.

ГЛАВА 24

Рано утром следующего дня разведчики отправляются в путь.

Хамиш и другие представители Ире ещё не вернулись. Прошлой ночью мы израсходовали всю имевшуюся еду, и теперь нас окружают очень голодные люди. Но, как это бывает после катастрофы, люди объединяются. Никто не жалуется — разве что Грех оплакивает потерю своих волос.

Прошлой ночью мы потеряли почти триста Брум. Я мысленно представляю, что Оландон мог оказаться среди них, и у меня сводит живот. У каждого из этих людей, которые сгорели, или утонули, или отравились дымом, были семьи и близкие. Им было к кому вернуться домой.

Я смотрю, как Санджей обрызгивает водой лицо.

Каждый из этих мужчин мог ожидать появления на свет ребёнка или маленькие мальчики и девочки, ждущие возвращения отца домой. Как бы Гласиум выжил без своих отцов, братьев и защитников? Не слишком ли многого я прошу от людей Джована? Правильно ли повернуть назад и вернуть их к детям и женам?

Кто-то садится рядом со мной и обнимает меня за плечи.

Я кладу голову на плечо и вдыхаю терпкий древесный запах. Он успокаивает меня, как и его хозяин.

— Разведчики не обнаружили ничего подозрительного, — мягкий голос Джована нарушает молчание.

Он знает, что это ничего не значит. Моя мать не будет афишировать следующий шаг. Это не в духе Солати.

— Каков наш следующий шаг? — затем говорит он.

— Не должны ли мы обсудить это с советниками?

— Вначале, я хочу услышать то, что думаешь ты.

Я жую губу.

— Я не уверена, стоит ли нам отступить или продолжить.

— Если мы решим продолжить движение, в какую сторону мы направимся?

Вдалеке раскинулся Кауровый лес. За ним — Третья Ротация. Я указываю в том направлении.

— Будем придерживаться озера Авени, пока не сможем повернуть вглубь к Третьей Ротации. Татум не сможет повторить тот же трюк, не погубив и себя. И она окажется в ловушке. С каждой стороны от неё — огонь, а впереди — армия. Так или иначе, битва будет окончена.

Король пальцем приподнимает мой подбородок. Я смотрю на жёсткие черты его усталого лица. Не понимаю, как ему удаётся вести себя столь решительно. Я же чувствую себя так, словно меня избили.

Он целует мои губы, и его поцелуй подобен шёпоту. Недостаточно, но это всё, что мне нужно.

— Тогда нам туда, — говорит он.

Он дарит мне ещё один долгий поцелуй, не дав мне ответить.

— Как ты думаешь, Лина, что происходит на войне?

— Одна сторона побеждает, а другая — проигрывает.

— Нет, — он качает головой. В этом движении так много печали, что я забываю дышать. — Обе стороны проигрывают. Но одна из сторон проигрывает меньше битв, — его голубые глаза впиваются в мои. — Я пришёл сюда, зная, что многие мои люди погибнут. И что я могу погибнуть. Это реальность войны. В ней нет славы. Нет победы. Всё, что есть, это облегчение, когда она наконец-то заканчивается.

— Двести семьдесят три человека, — шепчу я.

На протяжении нескольких минут он молчит, не может заговорить, а когда начинает, его голос перегружен эмоциями:

— Эти люди погибли не напрасно. Мы не обесчестим их память, их семьи, сбежав. Ты прошла этот путь не для того, чтобы терзаться сомнениями.

Я моргаю, глядя на него, наши носы почти соприкасаются. Я перевариваю сказанное им и понимаю, что была легкомысленной дурочкой с восторженными представлениями о битве. Джован прав: никто не выигрывает. Мы должны сосредоточиться на будущем, которое могут принести наши действия.

— Тогда хорошо.

Он приподнимает бровь.

— Ты, в самом деле, согласна со мной? — спрашивает он.

Я насмешливо хмурюсь.

— Не надо так удивляться. Временами у тебя появляются неплохие идеи.

Он тянет меня вверх.

— Теперь нам нужно убедить остальных.

Это несложно. Похоже, большинство настроено на месть. Мы с Оландоном быстро возлагаем вину на мать и дядю. Меньше всего мне хочется, чтобы в народе Солати поселилась горечь. Я рада, когда не вижу признаков несогласия. Я полагаю, что дозорные помнят изголодавшихся деревенских жителей, которых они видели в предыдущие недели. Они знают, кто за этим стоит. И за это я им безмерно благодарна.

Вода озера поддерживает в нас силы до тех пор, пока на следующий день не появляются люди из Ире. Сотни крыльев рассекают небо. Когда они приземляются, я вижу, что каждый из них несёт большую сумку с едой. Они останавливаются у складов. Еда поднимает боевой дух армии сильнее, чем что-либо другое. Особенно боевой дух Лавины.

Заседание совета проходит на берегу реки. Большая часть Ире отправилась принести припасы для замены лестниц, которые мы потеряли во время пожара. Несмотря на предостережения Оландона, я посылаю Риана и двадцать пять Брум в Кауровый лес, лежащий перед нами. Аквин не очень охотно расстаётся со своим гигантским бревном из Каура, которое мы собираемся использовать как таран, но после брошенного на него сурового взгляда, уступает. Ангар для тренировок находится недалеко от нашего текущего местоположения, и я очень надеюсь, что не отправила двадцать шесть человек на смерть. Приходится рисковать. Без тарана у дворцовой стены нас просто сотрут в порошок.

Если бы мы раньше начали использовать для разведки силы Ире, а не пеших солдат, то, возможно, удалось бы избежать беды. Это была грубейшая ошибка. Но второй раз мы не попадём под огонь. Благодаря кружащими над нами Ире, силы матери не смогут снова подкрасться к нам.

* * *

Через два дня я вглядываюсь в чёрную чащу Каурового леса. Этот лес разделяет две армии.

Между чёрными деревьями высохли и поникли лианы, что немного облегчит переход. Мне не нравится отсутствие видимости, но Ире нам помогут. А Малир пошлёт наземных разведчиков.

Как и Брумы, я не желаю покидать безопасное место у воды. Моя мать не может быть настолько глупа, чтобы поджечь Третью Ротацию, но в то же время я не ожидала, что она подожжёт и Вторую.

Я слышу неровные шаги Аквина.

— Это будет нелёгкая битва.

Хмыкаю в знак согласия. То, что мы потеряли столько людей, окажет большое влияние на то, сколько ещё людей погибнет. Мой народ — искусные воины. Солати всегда были такими. Я бы гордилась этим, если бы это не означало, что погибнут ещё сотни Брум.

— Твоя мать не всегда была такой, — говорит он, заставая меня врасплох.

Он смотрит на меня, без сомнения, с широко распахнутыми глазами.

— Я помню её молодой и беззаботной. Я бы не сказал, что она была такой самоотверженной, как ты. Но тогда её воспитывали, как и полагается воспитывать Татуму, избалованной и высокомерной, как воспитывали Оландона. Однако её счастье могло осветить комнату, и не было ничего, что она не сделала бы для тех, кого любила.

Во рту пересыхает, я вслушиваюсь в каждое слово Аквина.

— Рождение детей изменило твою мать. В какой-то мере это сломало её, как иногда бывает при родах. В то время никто, кроме твоих бабушки и дедушки, а также дяди Кассия и тети Джайн, не знал о её беременности. Но все при дворе отметили, как изменилась Аванна — Ованна в то время. Или Ванна, как она разрешала мне её называть.

Я дёргаюсь. Я не осознавала, что они были так близки.

— Татум, твой дед, заставил Ованну скрываться на время беременности. И даже когда она родила тебя, вас тут же разлучили, и её выдали замуж за отца Оландона. Она почти сразу же снова забеременела.

Он произносит «забеременела», словно у неё не было выбора. Я хмурюсь, не имея привычки жалеть свою мать.

— Её тело не исцелилось, её разум надломился, а затем свет исчез из её глаз. И как это бывает, когда мы не можем справиться, её любовь превратилась в гнев. В глубоко укоренившуюся и жёсткую форму. Вторая беременность Оландоном завершила её падение по спирали горечи и тьмы. После этого для неё уже не было пути назад.

— И ты знал всё это, — спрашиваю я.

Он смотрит на линию деревьев.

— В конце концов, я был доверенным лицом твоего деда, который лежал при смерти, отравленный твоей матерью.

— Она отравила собственного отца, — говорю я.

Я знала, что он был отравлен, но не знала кем.

Аквин угрюмо кивает, в его глазах блестят слёзы.

— Он знал, что это сделала она. Но он не понимал, почему. Думал, из-за того, что она была сломлена.

Я делаю полшага вперёд.

Глаза на обветренном лице Аквина блестят.

— Твой дед мог поднять тревогу. В свой предсмертный час он был способен раскрыть предательство Аванны и с последним вдохом потребовать её казни.

— Почему он этого не сделал? — хмурюсь я.

На его лице мелькает боль.

— Потому что это жертва, которую ты приносишь ради своего ребёнка. Ты скорее умрёшь, чем причинишь ему боль.

— Тогда как ты объяснишь поступки моей матери? — на этом вопросе мой голос ломается.

— Твоя мать отравила твоего деда, потому что он планировал убить тебя. И хотя он был справедлив, он был безжалостен там, где считал себя правым. И он не представлял будущего для Ованны, пока ты оставалась жива. Он видел, чем обернулось для неё твоё рождение, и возненавидел тебя за это. Он считал, что Ованна потеряла рассудок из-за твоей смешанной крови, что она каким-то образом заразила его любимую дочь. Он сказал о своём намерении оборвать твою жизнь в присутствии Ованны всего лишь раз. И на следующий день его не стало.

— Моя мать защищала меня.

Мой разум отказывается воспринимать эту информацию. Я не могу соотнести это с теми испытаниями, через которые она заставляла меня идти всю жизнь.

— Это так, — просто отвечает он. — Хотя я не верю, что она сломалась из-за твоей крови, было ясно, что Ованна изменилась, — он сцепляет руки перед собой. — О, она хорошо скрывала это за слоями дыма и пепла. Любые промахи она прикрывала острым умом, которым всегда обладала. Но тем, кто знал её раньше, и кто был достаточно близок к ней после, было очевидно постепенное падение.

— И поэтому она причиняла мне боль?

Аквин качает головой.

— Ничего не могу сказать относительно этого. Думаю, её паранойя, в конце концов, взяла верх над любовью к тебе. Кто может отследить логику человека, разорвавшего связь с рассудком?

Мне приходит в голову новая мысль.

— Ты много рассказываешь о моей матери. Мне бы знать, почему.

Он делает долгую паузу.

— Я хочу, чтобы ты поняла.

Я жду продолжения, но оно не следует. Мой старый тренер стоит передо мной, поднимает руку и сжимает моё плечо. Бесполезно пытаться прочитать выражение его лица. Аквин умеет скрывать чувства.

Когда он повторяет свои последние слова:

— Я хочу, чтобы ты поняла, — ещё раз, перед тем как уйти, в моём животе образуется камень.

Он хочет, чтобы я… пожалела свою мать? Увидела, что когда-то она была человеком? Что когда-то она любила меня настолько, что защищала от всех бед, как и положено родителю. Увидела, что именно я уничтожила в ней всё хорошее.

Какая мне теперь от всего этого польза?

* * *

Когда над нами смыкаются деревья, я быстро теряю из виду парящий над нами народ Ире. Армия Джована раскинулась широко, пробираясь через Кауровый лес. Чёрные деревья замедляют наше продвижение. Забавно, но раньше я бегала по этим лесам. Это был один из единственных моментов, когда я чувствовала себя свободной. Но сейчас настроение леса гнетущее и тревожное. Меня пробирает дрожь.

Не проходит и минуты, как свет полностью исчезает, а день сменяется ночью.

В Гласиуме это сопровождалось бы заморозками. Здесь же люди от облегчения снимают рюкзаки и одежду. Третья Ротация — одна из самых жарких в моём мире. Хотя мы идём по лесу, земля представляет собой твёрдую, потрескавшуюся бурую поверхность, усеянную упавшими ветками и умирающими кустами. С каждым шагом поднимается пыль, забивая нос и высушивая рот, пока не остаётся только вкус пепла. И ещё — бесконечный дым. Это похоже на то, как стоять рядом с небольшим костром. Дым прилипает к одежде и волосам, пока не остаётся только его острый запах. Даже с водой, которую мы набрали в озере Авени, я вижу, как лекари спешно лечат признаки тепловой болезни. Я не могу представить, насколько это невыносимо для Брум — даже мне некомфортно. И как бы ни было тяжело идти по жаре, ещё тяжелее спать в такой температуре. Сотни людей ворочаются, заглушая все ночные звуки. Мы с Оландоном расположились так далеко друг от друга, как позволяет наша маленькая палатка, чтобы избежать лишнего тепла.

Мы понимали задолго до того, как армия отправилась в Осолис, что эта палящая жара станет серьёзным препятствием в бою.

Ранним утром я бросаю свои попытки поспать. Отодвинув полог палатки, я выползаю наружу, кивнув часовому, стоящему рядом.

— Мне велено привести вас, когда вы проснетесь, — с поклоном говорит он.

Я напрягаюсь, понимая, что случилось что-то плохое. Но в лагере, похоже, не объявляли тревогу, все дремлют.

Я следую за крупным часовым через лагерь к месту, где расположились лекари. Худой человек, объявивший о скорой смерти Агвана, склонился над мужчиной. Очень неподвижным мужчиной. Когда старший лекарь выпрямился, я охаю. Мужчина мёртв, лицо искажено в агонии.

Я поворачиваюсь к измученному врачу, отгоняя шок.

— Я не могу установить, каким оружием его убили, как и всех остальных, — начинает он.

— Сколько? — хриплю я.

Он вздыхает и трёт глаза.

— Десять за ночь. У всех имеются вот такие небольшие углубления. Вы их узнаете?

Я подхожу к погибшему солдату и смотрю на его лодыжку. Там, в изогнутом ряду, расположено несколько маленьких углублений, схожих на следы от булавок. Знакомый ряд следов от булавок, хотя я никогда не видела тела человека, умершего от яда.

— Это укус ящерицы Теллио, — говорю я вслух.

По лицу лекаря я понимаю, что он понятия не имеет, что это такое.

— Маленькие ящерицы, обладающие чрезвычайно смертельным ядом. Здесь, видимо, их гнездо.

Медик мрачно кивает.

— Нет лекарства?

— Насколько я знаю, нет, — я прижимаю руку к его плечу. — Вам нужен отдых. Завтра мы выступаем в поход, — я поворачиваюсь к часовому, который притаился, любопытствуя. — Солдат, мне нужно, чтобы ты переместил всех, кто спит в таких же местах, что и эти десятеро погибших бойца. Немедленно.

— Татум, — отзывается он и покидает палатку.

* * *

Я жалею, что часовой не разбудил меня, как только начали умирать люди.

За ночь умирает ещё пятнадцать человек, всего двадцать пять человек. Одно дело — непредвиденное сокращение сил, другое — удар по моральному духу армии, который сильно пострадал после пожаров. Столкнуться с ещё одним препятствием сразу после того, как избежали смерти, жестоко и обескураживает всех. Без всяких усилий моя мать внедрилась в разум Брум, выводя их из строя ещё до того, как началась битва.

Все двадцать пять человек были из Внешних Колец, и я слышу, как во время нашего марша об этом переговариваются. Но они не были явной мишенью. Дело в том, что у бедняков нет палаток, и они не могли защититься от шныряющих ящериц.

Во вторую ночь ситуация исправляется.

Жители всех трёх Колец забираются в уцелевшие палатки. Каким-то образом мы с Оландоном приютили Лавину в нашей палатке. Первым добровольцем был Грех, но Джован быстро наложил вето на этот вариант. В тот момент я обрадовалась. Кто знает, где будут шарить руки Греха, где окажется нож моего брата, или какого органа лишится Грех — возможно, своего любимого. А потом мы взяли вместо него Лавину. Он даже не помещается в палатке, просто лежит посередине, а наши куртки плотно обмотаны вокруг его торчащих ног.

— Если я умру, потому что мы не смогли закрыть палатку из-за гиганта, я буду недоволен, — говорит Оландон.

— Нет, — ворчит Лавина. — Ты будешь мёртв.

Я сонно хихикаю и поднимаю руку для того, чтобы дать ему пять. Его огромная рука легко хлопает по моей.

Этой ночью я кое-что узнала. Что «лавина» — это не только меткое описание боевого стиля члена барака, но и довольно точное слово для звука, который льётся из его рта, когда он спит. Оландон встаёт в середине ночи и уходит, непонятно куда. Я устраиваюсь поудобнее и терплю ещё час или около того, но даже я сдаюсь. Слишком громко.

Сквозь ветви надо мной пробиваются первые струйки света огня. Высоко надо мной кружится пара Ире.

— Есть погибшие за ночь? — спрашиваю я часового.

Он качает головой.

— Нет, Татум.

Меня переполняет облегчение. Будем надеяться, что нам будет везти и дальше. Тогда, возможно, мы сможем восстановить силы армии.

Я обхожу палатки по внешнему краю, жаждущая тишины после того, как Лавина измучил мои уши. Пот стекает по вискам, и на несколько секунд наступает лёгкое головокружение. Мне нужно пить больше воды. Последние две ночи, проведённые без сна, тоже не помогают. Очень жарко. Оглядевшись по сторонам, я завязываю свою новую мантию узлом на правом бедре и закатываю рукава до плеч. Намного лучше. Я и забыла, какой тёмной может быть моя кожа. Ноги снова приобрели оливковый оттенок. Я изучаю яркую точку света, которая блестит на моих ногах.

Я поднимаю голову и, прищурившись, смотрю сквозь деревья, чтобы понять, откуда она взялась. В глазах рябит. Я поднимаю руку, чтобы прикрыть их, и иду вперёд, чтобы разобраться. Наверное, кто-то потерял оружие.

С моим приближением свет исчезает. Я мотаю головой вверх-вниз, пытаясь найти его в кустах. Он был близко, я в этом уверена, всего в пятидесяти шагах от лагеря. Я ныряю под низкую ветку и вылезаю с другой стороны. Блик был высоко, возможно, что-то застряло на дереве.

Я осматриваю землю у своих ног, а также деревья, перешагивая через ветки, готовясь бежать, если появится ящерица Теллио.

Ничего.

Где, во имя Солиса, эта штука?

Кто-то разыгрывает меня? Санджей? Я оглядываюсь и не вижу лагеря. Сердце замирает в груди, когда я понимаю, что меня отвлекли и выманили подальше от остальных.

Позади меня раздаётся жужжание.

Я отклоняюсь в сторону, и стрела пробивает плечо, а не наносит смертельный удар. Я разворачиваюсь лицом к нападавшему.

Это он!

Гад, который убил Кедрика!

Торговец Ире, который пытался убить меня в Оскале.

Я протягиваю руку к ботинку и нащупываю сломанное оперение, которое ношу с собой уже половину перемены.

Мы смотрим друг на друга. Он — в шоке, поскольку ожидал, что его стрела попадёт точно в намеченную цель — между моих лопаток. А я — в смертельном спокойствии. Вот и всё. Я сдержу клятву, которую дала так давно, или умру, пытаясь её исполнить.

Странно, но гнева нет. Я не могу вызвать ни малейшей вспышки ненависти или ярости. Всё ушло, погасло, онемело после месяцев и месяцев душевной боли, испытаний и ответственности. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Я хочу, чтобы мой друг вернулся. Я хочу, чтобы у Джована и Ашона был брат. Я хочу смеяться над весельем Кедрика.

Убив этого человека, я не получу ничего из это… но мне станет легче.

Будучи торговцем в Осолисе, убийца должен выглядеть как Солати. Карие глаза и тёмные волосы, высокий рост, худощавое телосложение — никто не удостоит его взглядом — может быть только для того, чтобы ещё раз перевести взгляд на блеск в его глазах. А может быть, я замечаю в них жестокость, потому что знаю, что он совершил.

Я расставляю ноги, вставая в боевую позу, а мужчина Ире тем временем, ухмыляясь, спускается с ветвей дерева.

Я наблюдаю за его грациозным спуском с нарастающим страхом. Я не в лучшей форме, а этот мужчина — боец. Очень хороший боец, судя по ловкости и контролю движений. Как он научился этому, живя с Ире?

— Ты собирался застрелить меня в спину, — говорю я.

Он отбрасывает лук и стрелы, оставляя их у ствола дерева. При этом он поворачивается ко мне спиной, демонстрируя своё отношение к моему боевому мастерству. Может быть, это самоуверенность, которой я смогу воспользоваться.

— Я предпочитаю стрелять своим целям в спину. Тогда ночью я не вижу их лиц, — он передёргивает плечами, и это движение пробуждает воспоминания. — Так я лучше сплю.

Моё лицо скажет отвращение.

— Трус, — выплёвываю я.

Он кривит губы в насмешке.

— У каждого своя судьба.

— Ты убиваешь людей под видом торговца, потому что твоя жизнь на Ире так тяжела? — с сарказмом интересуюсь я, начиная обходить его по кругу.

Он отвечает идеальными движениями. Я была права. Он обучен.

— Нет, — рычит он. — Я делаю это, потому что мне это нравится. Мне нравится убивать вас, напыщенных Солати. Мне нравится причинять вам страдания, за которые вы платите золотом другим Солати. Я буду наслаждаться кровью, льющейся из твоего тела, с особым удовольствием. Даже могу сделать исключение и посмотреть, как твоя жизнь покидает твои глаза, — он пристально следит за мной. — Я убью тебя медленно.

Его слова вызывают у меня тошноту.

— Тогда зачем ты убил принца Брум, — спрашиваю я, — раз ты так ненавидишь Солати?

Этот вопрос удовлетворит его тщеславие, но мне нужно знать.

— Я ненавижу вас всех, — шипит он. — Вы считаете себя лучше, выбрасываете нас из своих миров, бросаете нас из-за позора, прячете нас подальше.

Он сумасшедший.

— Но почему Кедрик?

Он тихонько смеется, но дрожь от этого звука пробирает меня до костей. Он замечает это и смеётся сильнее. Наши движения меняются, круг становится немного меньше, при этом мы оцениваем друг друга.

— Я целился в тебя.

Мой желудок опускается, как камень в воду, хотя я и так это знала. Ведь Кедрик оттолкнул меня с пути стрелы. Но больно слышать это из уст убийцы. Мне требуются все силы, чтобы продолжать двигаться синхронно с темноволосым наёмником.

Он продолжает говорить, приближаясь:

— Я целился в тебя, — повторяет он. — Но у меня был приказ убить его.

Что? Мои ноги подкашиваются.

И он наносит удар.

ГЛАВА 25

Я едва успеваю повернуться, чтобы избежать прямого удара в челюсть, который мог бы положить конец этому бою.

Я отступаю к дальнему краю небольшой поляны, а он ждёт на другой стороне, выжидая благоприятный момент, зная, что напугал меня.

Это битва, в которой нельзя участвовать наполовину, но что он имел в виду? Что он решил убить меня? Зачем ему это? Что я ему сделала? Если уж на то пошло, я должна ему нравиться, потому что я тоже метис.

Он начинает томный танец вперёд, и меня не обманывает леность его шага. Этот человек — мастер. Я не видела никого, кто мог бы соперничать с ним в скорости, со времён боя с Убийцей.

Когда я столкнулась с Убийцей, я была в лучшей за всю свою жизнь форме.

— Ты умрёшь сегодня, — говорит он. — Так же, как умер твой возлюбленный.

Я уже давно не думала о Кедрике в таком ключе. Странно слышать о нём, как о возлюбленном. У меня только один возлюбленный. Поэтому я не клюю на его удочку. Я по-прежнему хочу знать, почему он передумал и решил меня застрелить. Или он просто сказал это, чтобы вывести меня?

— Ты, похоже, очень уверен в этом, — отмечаю я.

— Я очень уверен, что подброшу твоё тело в шатёр Короля. Кровавое, мерзкое месиво, а затем отправлюсь в Шестую Ротацию и разнесу весть о предательстве Гласиума. Два мира наконец-то покончат друг с другом. И Ире снова смогут жить здесь.

Это меня злит. Я так много работала ради мира. Кедрик многое отдал ради мира. Глубоко внутри меня шевелится знакомый трепет борьбы.

— Это не похоже на планы Адокса.

Мой тон мягкий, поскольку я пытаюсь понять, замешан ли в этом лидер Ире. Я наблюдаю за стойкой наёмника. Стоит немного размашисто. Если я смогу поддеть ногой, он потеряет равновесие.

Мужчина усмехается.

— Он идиот.

— А ты безумен и кровожаден. Лично я выбрала бы Адокса.

Его карие глаза вспыхивают от оскорбления, а тело приобретает новое напряжение, которое говорит мне о том, что разговор окончен. С этого расстояния мой крик будет слышен в лагере. Первоочередной задачей убийцы будет заставить меня замолчать. Это означает удар по горлу, прямой нокаут или удар, который выбьет из меня дыхание. Он бросается на меня.

Моё тело не будет лежать кровавым месиво в шатре Джована.

Ире, как и предполагалось, бросается на меня. Я стою неподвижно, на этот раз не уклоняясь, и мы сцепляемся в схватке. Конечно, удары направлены в лицо. Я поднимаю руки вертикально над собой, а удары сыплются на меня, так как его рост даёт ему явное преимущество.

Разве он не знает, что я ни разу не вступала в бой, в котором была бы выше, тяжелее или сильнее противника? Очевидно, нет.

Его преимущество — длина конечностей. Моё — низкий центр равновесия.

Мы поочередно то обретаем, то теряем преимущество. В мою щёку приходится удар, затуманивая внимание. Меня отталкивают назад, но я группируюсь и падаю, нанося удар ногой по его широкой стойке. Это даёт мне достаточно времени, чтобы восстановиться.

Мы смотрим друг на друга с противоположных сторон поляны, каждый тяжело дышит. Я моргаю, чтобы убрать остатки черных точек, появившихся в глазах от удара. Его выпад смертельно опасен. Нужно присматривать за ним. Он будет готов к тому, что я снова воспользуюсь его стойкой. Я не могу использовать этот приём во второй раз, но это единственное слабое место, которое я заметила.

Это бой, в котором нет никаких гарантий. Всё, что у меня есть, это вера в то, что я выживу, потому что мне это необходимо. Ведь Кедрик не мог погибнуть просто так. Жизнь не может быть такой несправедливой.

Конец не может быть таким.

С грохочущем в ушах сердцем, я бросаюсь на противника. Он восстанавливается медленнее. Это мне на пользу. Мне нужно победить.

Я наношу удар за ударом, мои руки немеют от ярости.

На этот раз я прорываюсь сквозь его защиту. Удар в челюсть. Если бы только я была сильнее, этот удар мог бы стать последним.

Я готовлюсь воспользоваться его болью, но, к моему недоумению, он отшатывается. Вместо того чтобы атаковать его, я обнаруживаю, что уступаю ему место. Слишком много пространства. Деревья совсем близко.

Мне нельзя оказаться загнанной в угол. Если кто-то моего размера попадает в ловушку, это завершается всегда одинаково. Выход есть всегда.

Но только до этого момента.

Как бы я ни разворачивалась, он оказывается рядом. Каждое уклонение или уворот — он блокирует меня. Я отвожу назад ногу, чтобы нанести удар, и у меня пересыхает во рту, когда я ступнёй задеваю кору дерева Каур.

Нет.

Его тёмные глаза становятся дикими, а тяжёлое дыхание делает его ещё более неуравновешенным. Наёмник считает, что победил.

В этой позиции лучшим вариантом было бы заставить его двигаться в сторону, чтобы я могла выбраться из ловушки. Он слишком быстр для этого. Я могла бы попытаться нанести быстрый, болезненный удар, что отвлечёт его, дав мне возможность отвоевать себе пространство, но его предыдущие реакции показывают, что он был обучен работать с высоким уровнем боли.

И тут возникает основная проблема.

Он как будто знает, что я собираюсь делать. Как будто он изучил мои движения. Он ожидает от меня этих действий. А я не уверена, что мне нравится делать то, чего от меня ждут.

У меня есть одна попытка. На две у меня не будет времени.

Любой боец, из тех, кого я когда-либо знала, накричал бы на меня за то, что я пренебрегла правилами базовой защиты, когда приблизилась к убийце Кедрика.

Я вскидываю кулак под его подбородок, и он ловит его, жёстко выкручивая запястье. Мой первый отвлекающий манёвр.

Я бью ногой по внутренней стороне его лодыжки. Он поднимает ногу и почти не реагирует.

Второй отвлекающий манёвр.

Моё колено движется очень быстро, когда я подаю его вперёд, желая достичь самой чувствительной части мужского тела. Я не использовала эту технику раньше — она кажется мне немного гадкой.

Этот человек использовал лук — оружие труса — чтобы убить Кедрика с расстояния, поэтому я наслаждаюсь своим подлым поступком. Именно это он заслужил.

Моё колено врезается в яйца убийцы, и его глаза закатываются, а сам он замирает в агонии.

Надо отдать ему должное — он ещё пытается уползти, его мысли по-прежнему заняты борьбой. Но всё кончено.

Просто не до конца завершено.

Я медленно подхожу к нему, сморщив нос от вида мужчины, который плачет, корчась земле. Своими сегодняшними действиями он мог бы погубить тысячи людей.

И ради чего?

… Я хочу это выяснить.

Повернувшись боком, я намечаю линию его челюсти и бросаю вес своего тела в перекрёстный удар, скручивая верхнюю часть тела, врезаясь кулаком в лицо.

* * *

Я возвращаюсь в лагерь, волоча за собой связанного и находящегося без сознания убийцу. Моя жизнь перевернулась, но лагерь остался таким же, каким я его оставила. Дремлющим, неподвижным.

Я пинаю спящего часового. Он хмурится, пока не понимает, кто его разбудил. И тогда-то он пугается. А когда он видит окровавленного человека у моих ног, то приходит в замешательство. Должна признать, не самый приятный способ пробуждения.

— Позаботься о нём — приказываю я. — Если тебе повезёт, я забуду, что ты спал на посту.

Мои мышцы болят.

Я позволяю Бруме беспокоиться о своей судьбе, пока иду к Джовану.

Братья Кедрика имеют право увидеть убийцу, и покончить с ним. А Джован умеет заставлять людей говорить, если убийца не захочет говорить по доброй воле. Обычно пытки меня раздражают, но не думаю, что в этот раз я буду возражать против его методов.

Только через три секунды после того, как Джован выходит из шатра, он полностью приходит в себя, волосы взъерошены. Его взгляд падает на теперь уже стонущую форму в хватке часового.

— Кто?

— Убийца Кедрика, — отвечаю я, избегая взгляда.

Его ноздри раздуваются, пока он снова смотрит человека, который начинает приходить в сознание. Джован некоторое время изучает его, прищурив глаза, в то время как тот запрокидывает голову и стонет от боли.

— Возможно, я немного перестаралась с последним ударом, — бормочу я.

Глаза Джована возвращаются к моим, крепко сжимая челюсти.

— Что случилось? Расскажи мне.

Не думаю, что Королю нужно слышать о том, как я преследовала что-то блестящее.

— Я увидела что-то в лесу и пошла проверить. Это была ловушка. Мы сражались, он проиграл, — я подхожу к нему ближе. — Это он, Джован. Я видела его несколько раз в Ире, и ещё, когда он пытался убить меня в Оскале. Это убийца.

— Он признался в этом? — спрашивает Джован.

И я знаю, почему он задаёт этот вопрос. Мы собираемся обвинить одного из Ире — наших новых союзников — в убийстве принца Гласиума и попытке убийства Татумы. Мы должны быть уверены.

— Да, он признался. Но мне нужно выяснить ещё кое-что.

На мгновение Джован затихает. Эти мгновения — его сила.

Он забирает наёмника у часового.

— Иди, разбуди Адокса из Ире и его людей, а также моих советников, брата Татум, Принца Ашона, и Рона.

При осознании списка людей у часового расширяются глаза, и я почти слышу, как его мозг силится запомнить имена. Интересно, получат ли сообщение последние три человека?

Как только сонный стражник убегает, Джован роняет мужчину на землю. Даже я вздрагиваю. Джован не коротышка. Этого достаточно, чтобы человек снова потерял сознание.

Судя по всему, Королю глубоко плевать на это. Он расхаживает по поляне.

Поддерживать отношения с Ире очень важно, но я знаю, что Король считает месть за брата не менее важной. Особенно для Брум. Преданность это всё. Народ судит о своём Короле по его силе.

— Он не кажется достаточно большим, чтобы убить моего брата, — тихо говорит Джован.

Я вздрагиваю и отступаю назад, когда поляна перед королевским шатром начинает заполняться. Пришедшие Осколок, Роско, Драммонд смотрят на неподвижную фигуру. Но вопросов не задают. До тех пор, пока Адокс не проходит через образовавшийся круг.

Он смотрит на своего поверженного соплеменника, затем на меня и Короля, глаза его сверкают гневом.

— Что это значит?

Я скорее чувствую, чем вижу, как Джован начинает вибрировать. Кладу руку ему на плечо.

— Адокс, ты знаешь, что я уже некоторое время выслеживаю убийцу Принца Кедрика. Этот человек убил Принца.

Я смотрю на убийцу, который лишил меня счастья, которое я впервые в жизни обрела.

— Стрела была сделана не из Каура. Она была не из Гласиума.

Я шарю в ботинке и вытаскиваю оперение, которое так долго было со мной. Оно по-прежнему с лёгкостью вызывает воспоминания о той ночи. Я всё ещё чувствую, как кровь Кедрика пузырится между моими пальцами; чувствую холодную жёсткость его рук и его немигающий взгляд.

— Это была стрела, которая оборвала жизнь Кедрика.

Я передаю оперение Адоксу. Он внимательно изучает его, а я продолжаю говорить:

— Это дерево Седир. Мне потребовались месяцы, чтобы узнать это. А потом это знание завело меня в тупик, — я поворачиваюсь лицом к старому правителю. — В котором и находилась, пока совершенно случайно не попала к Ире.

Адокс возвращает стрелу, внимательно слушает, не перебивая. Его взгляд устремлён на дёргающегося на земле человека. Выражение его лица бесстрастно. Возможно, Адокс тоже не слишком любит убийцу.

— Но даже тогда прошло несколько недель, прежде чем я увидела те же стрелы у Ире. Это было после того, как мы саботировали тропу через Оскалу.

— Ты расспрашивала о них, — негромко прерывает Хамиш.

Он встаёт рядом с Адоксом.

Его зелёные глаза горят.

Я киваю.

— Было семь мужчин. И, как сказал мне Хамиш, только трое из них отправились торговать в Осолис.

Джован нетерпелив. Я располагаюсь так, чтобы оказаться между ним и убийцей. Адокс должен сперва всё услышать.

— На меня напали на Ире, — говорю я.

Адокс наклоняет голову.

— Я знаю об этом.

Я перевожу взгляд на Хамиша.

— Две стрелы поразили крылья моего Флаера. И этот человек, — говорю я, толкая его ногой в бок, — тот, кто это сделал.

— Это не означает, что он убил Принца Кедрика.

Я пожимаю плечами.

— Но это приведёт к той же участи.

— Чертовски верно, — ревёт Джован.

Адокс не сдаётся. Пока ещё нет.

— Он признался в убийстве брата Джована. Брата Ашона.

Я жестом показываю на молчащих мужчин. Ашон стоит сбоку от убийцы и пристально смотрит на него.

Адокс сглатывает и отводит взгляд. Трудно смотреть в глаза человеку, потерявшему близкого.

— Он отнял его у них, — говорю я. — И чуть не разлучил меня с моей семьёй и теми, кто меня любит. По его собственному признанию, он делал это много раз. Сколько жизней он разрушил? Я буду допрашивать его, Адокс. Я должна знать информацию, которую он скрывает.

Наконец, Адокс поднимает глаза. Его люди уже отходят назад, убеждённые моими словами. И вот лидер Ире закрывает глаза и освобождает мне место.

На убийцу выливают воду. Несколько минут он шевелился, но от шока его глаза распахиваются, и он задыхается, в агонии хватаясь за голову.

Он связан. Я приседаю, хватаю его за волосы.

— Как тебя зовут?

Он стонет, не отвечая. Не могу сказать, что я пытала кого-то раньше, но суть мне понятна. Я давлю пальцем на растущий синяк на его челюсти. Похоже, она сломана. Глаза мужчины начинают закатываться. Я грубо встряхиваю его.

— Твоё имя, — спрашиваю я.

— Хейс, — шепчет он, взгляд расфокусирован.

Его мозг затуманен. Это может пойти мне на пользу. Я переглядываюсь с Адоксом и поднимаю брови, чтобы он подтвердил ответ убийцы. Адокс молча кивает. Правда. Кто бы мог подумать?

— Ты убил Принца Кедрика?

— Только случайно, — шипит он, морщась, когда воздух прорывается сквозь зубы.

Ашон ругается, а я качаю головой, предупреждая его, чтобы он не издавал ни звука.

— Кто был твоей целью?

Хейс выгибается дугой.

— Ты! Сука! — его крик эхом разносится по лагерю.

Я вздыхаю, размышляя, стоит ли мне снова надавить на его челюсть.

— Неужели твоя мать никогда не учила тебя хорошим манерам?

Он запрокидывает голову назад.

— Мать? — недоверчиво восклицает он. — Ты будешь читать мне лекцию о матерях? — его хохот поднимает волосы на моём затылке. — Твоя мать приказала мне убить твоего парня!

И вот оно.

Я присаживаюсь на карточки, пока Хейс смеётся и смеётся.

С момента смерти Кедрика я десятки раз меняла своё мнение о том, кто мог заказать услуги этого человека. Я давно уже не считала свою мать виновницей. Потому что знала, что убийца — из Ире, а Ире — это тайна…

Хейс говорил так, будто он регулярно получал запросы на убийства разных представителей Солати. Что-то не сходится.

Я не обращаю на это внимания и перехожу к шокирующему открытию: моя мать приказала убить не меня, а Принца. Выбрав любого из нас в качестве мишени, она достигла бы своей цели — войны, так почему же она не решила покончить с моей жизнью и заодно избавиться от страха?

Это вопрос, на который мне нужно ответить, чтобы чувство вины и «что, если» не разъедали меня изнутри.

Я снова обращаю своё внимание на Хейса, повышая голос, чтобы заглушить его ужасный смех.

— Если тебе приказали убить Кедрика, почему ты решил убить меня?

Это бессмыслица! Я уверена, что до посещения Ире я никогда в жизни не встречала этого человека.

Его смех резко обрывается.

— Я ненавижу тебя! — рычит он.

Я быстро отклоняюсь назад, когда он пытается ударить меня головой.

Джован делает шаг вперёд и ставит ногу на горло мужчины, пока тот не прекращает бороться.

Обезумевший мужчина задыхается, бормоча себе под нос. Я не могу понять, как его семья и дети не заметили его сумасшествия.

Звук разбудил тех, кто находился в палатках вокруг нас. Они обратили внимание на крики.

По лицу Адокса видно, что он потрясён.

— Хейс всегда был эксцентричным, Татум. Но мы никогда не видели его с такой стороны.

Слова Адокса настолько шокируют, что я верю ему — тем более что Хамиш и два других присутствующих Ире стоят с такими же ошеломлёнными лицами.

Хейс хорошо скрыл свою ненависть.

Я прислушиваюсь к его бормотанию.

— Всегда в твоей тени. Это должен был быть я! Почему он выбрал тебя? Даже твоя мать не хотела тебя. Он бросил меня!

Я не могу понять, в чём дело. Оландон, похоже, так же ничего не понимает, как и я. Джован тоже наблюдает за мной, но я едва заметно качаю головой. Я не имею ни малейшего представления о чём речь.

Лидер Ире делает шаг вперёд.

— Татума, есть кое-что, что ты должна знать о Хейсе…

В этот момент сквозь толпу из пяти человек пробирается мой старый тренер Аквин. Без трости он идёт прямо, медленными шагами, так что хромота его незначительна.

Он не смотрит на меня.

Он смотрит на Хейса.

А Хейс смотрит на моего тренера.

На моего друга. Единственного отца, которого я когда-либо знала. Единственного человека, с которым мать разрешила мне покидать башню, пока я «наблюдала» за тренировками Оландона. На человека, который вёл меня, который делал замечания и который давал твёрдую, непоколебимую силу.

— Хейс, — коротко говорит Аквин.

Я перевожу взгляд с одного на другого, и меня охватывает смятение.

Хейс насмешливо отвечает:

— Отец.

ГЛАВА 26

— Я… я не… — я замолкаю, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Один полон жаждой мести. А другой олицетворяет собой единственное безопасное место моего детства.

Я цепенею. Это не может быть правдой. Аквин не может быть отцом Хейса, отцом убийцы Кедрика.

Я бы знала. Аквин сказал бы мне…

На поляне тихо, как шёпот, а мой мир рушится. Я смотрю на пазл, и забытые мною кусочки начинают собираться воедино. Необычное поведение Аквина. Я возвращаюсь в самое начало, когда сидела рядом с Аквином и слушала, как Оландон и Кедрик сражаются в тренировочном сарае. Хотя это было так давно, я помню этот момент отчетливо. Аквин вёл себя в тот день необычно… сентиментально, так мне тогда показалось. Когда я уходила, он взял с меня обещание быть осторожной. Он вёл себя так, как будто прощался.

Хейс учился сражаться, не у Ире. У него был тот же тренер, что и у меня.

Я застываю на месте, не в силах подойти к Аквину. Потому что, если он это сделал, я больше никогда не смогу на него взглянуть.

— Ты знал? — выдыхаю я.

Позади меня стоит Джован.

— Ты всё ещё не поняла, глупая маленькая девчонка. У Аквина есть маленький грязный секрет.

Смех действует на нервы. Этот звук стоит в ушах, я не могу думать. Аквин…

Я закрываю глаза. Ощущение, что я разрываюсь на куски, не похожее ни на что из того, что я когда-либо испытывала, оно распирает меня изнутри. Единственный человек, которому я в детстве всецело доверяла свою защиту… уничтожил меня.

— Сказать нечего, — шепчу я, уставившись на Аквина.

Он поднимает голову, прочищает горло.

— Всё так, как сказал мальчишка.

— Мальчишка? — я трясу головой. — Этот мальчишка — твой сын. Да кто ты такой?

Как я могла так обманываться?

Глаза Аквина затуманиваются.

— Ты мне как дочь.

Я фыркаю.

— Часто ли ты просишь своего сына убить друзей твоей дочери по приказу той, кто мучил твою «дочь» всю её жизнь?

— Не придавай ему такой важности, — ухмыляется Хейс. — Я общаюсь с Татум напрямую. Она сама наняла меня. Когда я сказал ей, чей я родственник, она ответила, что у неё есть для меня особая работа.

— Ты дурак, — шепчет Адокс. — Ты мог подвести всех Ире.

— Я бы не подвёл свою жену и детей, — говорит Хейс. Он плюёт в сторону Аквина. — В отличие от некоторых.

— Татум поставила меня перед выбором, — склонив голову, шепчет Аквин. — Она спросила, кого ей убить — тебя или принца. Я выбрал спасти тебя.

Я отворачиваюсь. Я услышала достаточно.

Джован хватает меня за руку.

— Лина, — говорит он мне в ухо. — Ты должна выслушать, что он хочет сказать. Ты никогда себя не простишь, если не сделаешь этого.

Даже в своей пульсирующей боли, я понимаю, что он прав.

Аквин видит, что я остановилась.

— Приказ Хейса был убить принца, — запинаясь, говорит он.

— И ты не удосужился сказать мне? — слабо произношу я.

— Ты не была готова!

Никогда в жизни я не слышала, чтобы он кричал. Оландон отпрыгивает назад. Я слишком зла для этого. Я делаю два шага вперёд.

— Ты не была готова сразиться с ней и победить, — вздыхает он, с усилием успокаиваясь. — Принц был тем выбором, который я сделал, когда передо мной встало непосильное решение, кого из вас спасти.

— Ты говоришь, что моя мать позволила тебе решать.

— Ты многого не знаешь о моих отношениях с твоей матерью. Я знаю её с тех пор, как она была девочкой. Я наблюдал за тем, как она сходила с ума. Я не знаю, передала ли она решение мне, чтобы я мог спасти твою жизнь, потому что она не доверяла себе. Или она действительно безумна и развлекалась, наблюдая, как мучает меня.

Мне вспоминается тревожный разговор с ним, произошедший два дня назад. Сын Аквина корчится на земле, выкрикивая ругательства.

— И, несмотря на то, что ты был свидетелем её падения, ты каким-то образом не заметил признаков катастрофы собственного сына.

По обветренной щеке моего тренера катится слеза.

— Я слишком поздно понял свою ошибку. Я не понимал, какую обиду он затаил на тебя. За то, что в его глазах ты была для меня дороже собственной крови.

Моё зрение затуманивается, и я отметаю доказательства. Всё было ложью. Вся моя жизнь.

— Ты оставил меня умирать! Ты убил мою мать, изменил своей жене с односельчанкой и оставил меня умирать, — кричит Хейс.

Выходит Хейс — полноценный Солати.

Глаза Аквина сверкают.

— Твоя мать умерла, рожая тебя. Лечь с ней в постель, было ошибкой, о которой я очень сожалею. И твоя жизнь здесь была бы ужасной. Внебрачный сын солдата Элиты. Татум не приняла бы такой порок в своей гвардии. Оставить тебя означало бы либо твою смерть, либо твоё изгнание, либо потерю моей должности. Мне нужно было заботиться о жене. Я сделал единственное, что мог сделать: я оставил тебя на торговом посту. Люди, торговавшие там, исчезали на несколько недель, и никто не знал, куда. Позже, когда я воссоединился с Хейсом, я узнал об Ире. В ту пору я просто предположил, что у них есть тайное место, где тебя могут спрятать. Я надеялся…

— У тебя не было гарантий, что они примут меня!

Лидер Ире прочищает горло.

— Были. Я дал их ему. В то время я был торговцем, о чём ты прекрасно знаешь, Хейс.

Когда Хейс бросает на Адокса презрительный взгляд, тот хмурится.

Что бы ни сделал Хейс, его обидел тот самый человек, который должен был заботиться о нём.

— Что ты за человек? — в моём голосе звучит осуждение.

Впервые лицо Аквина ожесточается.

— Моя жена не была беременна, и вдруг я объявляю, что у меня есть сын. Её осмеяли бы. Это опозорило бы наших предков.

— И всё же ты ещё до этого решил обесчестить свою милую жену неверностью. Думаешь, что я буду сочувствовать тому, кто плохо обращается со своим ребёнком? Из всех людей ты пытаешься убедить меня в этом? — я почти кричу. Я больше не могу этого выносить. — Ты должен был уйти с ним! Ты должен был заботиться о своём сыне!

— Тогда ты была бы мертва, — при этих тихих словах Аквин склоняет голову.

Я не закончила.

— Не делай вид, что у этого выбора были благородные причины. Проще говоря, ты не хотел, чтобы тебя поймали… ни жена, ни Татум. Но твоя главная ошибка в том, что ты не рассказал мне о том, что знал, до того, как Кедрик был убит. Это был шанс спасти наши отношения, — я не вижу, как по моему лицу текут слёзы. — Но ты этого не сделал, — всхлипываю я. — И поэтому ты потерял моё доверие, мою дружбу и мою любовь. Потому что ты никогда этого не заслуживал. Потому что ты не тот, за кого я тебя принимала, — и я заканчиваю самыми жесткими словами, на которые только способна. — Не называй меня больше Линой.

Оландон ахает. Аквин рассеянно хватается за грудь, на его лице отражается ужас.

То, что я сделала, редко происходит. Именно поэтому решение дать разрешение на использование своего сокращённого имени — это решение, на которое у многих уходят годы. Когда оно дано, его редко берут обратно. Потому что взять его обратно — значит признать, что ты принял неправильное решение. Для Солати это позор, подобного которому нет.

Вот как сильно я переживаю предательство отца. Уходя с поляны, я не вытираю слёзы. Внутри я пятилетний ребёнок с разбитым сердцем, прижимающий к себе любимую игрушку и плачущий о родителях. Мне всё равно, куда они заберут Хейса. Или Аквина. Мне всё равно, что они сделают. Брумы уступают мне дорогу, не отводя взглядов.

Это лишь усугубляет моё унижение.

Я ухожу.

И я бегу.

И я бегу.

Я бегу, пока, обессилев, не спотыкаюсь и не сворачиваюсь в клубок на лесной подстилке. И мне нет дела до того, что мне нужно беспокоиться о народе. Голова и сердце не могут примириться с тем, что произошло, и я виню себя за то, что не заметила признаков предательства Аквина задолго до этого.

Но чтобы искать признаки предательства, нужно сначала допустить мысль о том, что этот человек может предать тебя.

А мне такая мысль не приходила в голову.

* * *

Я прихожу в себя, открываю опухшие глаза, когда меня поднимают.

— На протяжении часов я шёл по твоим следам, — говорит Оландон.

Из глаза убегает предательская слеза: наверняка их уже не осталось. Аквин не заслужил ни одной из них.

— Где мы? — произношу я после нескольких попыток.

Холодный и хриплый звук. Идеальное отражение того, что я ощущаю внутри.

Он приседает, держа меня на руках.

— Недалеко от кромки леса, — шепчет он. — Нам нужно быть осторожными. Тебе не следовало бежать в эту сторону.

Я ничего не говорю. Я выжата.

Повисает короткое молчание.

— Но я понимаю, почему ты это сделала. И… Мне очень жаль, Лина, — его голос надламывается.

Эта новость подействовала на него так же сильно. Ведь, в конце концов, ни у кого из нас не было отца.

— Мне тоже жаль, Ландон.

Впервые с тех пор, как мы покинули Осолис, мы с Оландоном без стыда плачем друг у друга на плечах. Его тело сотрясается от эмоций, как и моё. Если рядом окажется кто-нибудь из людей моей матери, нам конец, потому что мы не в состоянии защитить себя, и наши сердца слишком разбиты, чтобы заботиться об этом.

— Лина, я понимаю, что ты чувствуешь, — колеблясь, говорит он. — И я надеюсь, ты знаешь, что я никогда бы так не поступил с тобой. Никогда не поступал и никогда не поступлю.

Я хочу сказать, что любой может так поступить, но какая-то оберегаемая часть меня знает, что если я откажусь от своей веры в людей, то мне действительно не поздоровится. Именно вера в людей не даёт мне стать похожей на Хейса. Или на мою мать.

Я крепко обнимаю своего младшего брата.

— И я никогда не предам тебя. Кто бы ни использовал нас, кто бы ни лгал нам, кто бы ни пытался причинить нам боль, мы всегда будем друг у друга. Я никогда не причиню тебе вреда, братишка. Это противоречит всем моим принципам.

С его глаз срываются новые слёзы.

— А я тебе.

Когда нам больно, мы отступаем к фундаментальным истинам нашей жизни. Мы возвращаемся к тому, в чём уверены, чтобы зализать раны и исцелиться. Оландон — это моя фундаментальная истина.

— Мы должны возвращаться, — наконец, говорю я.

Оландон запрокидывает голову.

— У нас есть время. Армии понадобится день, чтобы нагнать нас. Мы можем перехватить их завтра.

— Спасибо Солису.

Я откидываюсь назад и сворачиваюсь в новый, более довольный шар, хотя и с не менее разбитым сердцем.

— Я люблю тебя, братишка. Но ты первый на страже.

— И я сделаю это только потому, что люблю тебя, — мягко говорит он.

ГЛАВА 27

Меня предал Аквин.

Утро принесло новые заботы, хотя и меньше слёз. Меня предал Аквин, а его сын, убивший брата Джована, пытался убить меня.

У Осолиса и Гласиума есть кое-что общее: законы, по которым наказывается совершение этих преступлений. И, хотя способы казни в разных мирах различны, факт, что любая из них заканчивается смертью, одинаков. Я понятия не имею, что делать.

Мы затаились в лесу, прислушиваясь к приближению армии, отдыхая по очереди. Я даже не представляю, какое расстояние я вчера преодолела. Но когда небо начинает темнеть, даже Оландон начинает беспокоиться.

— К этому времени они уже должны были пройти мимо нас, — говорит он.

— Ты уверен.

— Да.

Я встаю, смахивая грязь со своих чёрных мантий. Нет смысла беспокоиться. Они порваны и покрыты пылью. Одеяние всё ещё завязано с одной стороны.

— Тогда нам нужно вернуться. Что-то могло пойти не так.

— Может, они ждут нашего возвращения.

— Нет, Джован продолжал бы двигаться вперёд.

Мы бежим через лес, Оландон впереди. Бег — лучшее, что мы могли сделать: воздух проясняет мой разум и избавляет от головной боли, появившейся из-за плача.

Оказывается, армия продвинулась вперёд. Мы находим их через час. Они остановились, наверное, только в полдень или около того. Когда нас замечают, раздаётся крик. Мы замедляем шаг, оба тяжело дыша.

— Татума!

Я оборачиваюсь и вижу бегущего к нам Роско.

— Оландон.

Он фыркает, запыхавшись.

— В чём дело, Роско?

Мой тон холоднее, чем следовало бы, но я уже превысила норму заботы на сегодня.

Он либо не понимает, что я в бешенстве, либо игнорирует это.

— Хейс освободился час назад.

— Вы позволили ему сбежать!

Меня не было одну ночь, а они так облажались.

— Нет, у него было припрятано оружие, — торопится объяснить Роско. — Мы вернули его.

Моё терпение истощилось до крайности.

Роско тяжело сглатывает.

— Татума. Он ранил Аквина. Серьёзно.

После всего — предательства, обид, всего — почему, услышав эти слова, я первым делом думаю, выживет ли Аквин? Не может быть, чтобы меня это волновало после того, как он так жестоко подорвал моё доверие.

— Меньшего он не застуживает, — говорит Оландон, хватая моё плечо.

Глаза Роско впиваются в мои. Он ждёт моего решения. Он будет разочарован, если я сделаю неправильный выбор. Он верит, что я выше этого.

Когда он получил право давать мне советы?

Я сжимаю челюсти и скрещиваю руки на груди.

— Когда мы возобновим марш?

* * *

В этот день марш мы не возобновляем.

Тем вечером мы с Оландоном сидим отдельно от остальных, и Брумы понимают, что мы не хотим, чтобы нас беспокоили. Я понятия не имею, где Джован. Его отсутствие кажется мне существенным. Как будто что-то значит, что его нет рядом со мной, как это было в прошлом.

Ещё одна брешь в моих доспехах. Ещё одна рана в моём сердце.

— Он не заслуживает, чтобы мы были с ним, — говорит Оландон.

Я гадаю, кого он пытается убедить. Не меня, это точно.

Аквин предал нас. Он знал, что его сын был нанят для убийства принца Кедрика. И в глубине души он, должно быть, чувствовал, что вместо этого Хейс попытается убить меня, иначе зачем было предупреждать меня? Не то, чтобы я назвала предупреждение, которое он мне дал, чем-то иным, кроме как загадочным пустяком. Всё это время я полагала, что он едва знает мою мать. Он заставил меня поверить в это.

Теперь он намеревается умереть, когда всё, что я хочу сделать, это непрестанно кричать на него в течение нескольких дней. Меня не волнует, что он может быть уже мёртв. Мне всё равно.

Посреди ночи меня будят, когда кто-то входит в шатёр Короля. Место, где мы прятались весь день.

— Это просто я, — мягко говорит Джован.

Услышав его слова, я фыркаю: они так же нелепы, как и всегда. Просто Джован. Я закатываю глаза.

Брат не просыпается.

Джован пробирается ко мне и в изнеможении опускается на меха. Он обхватывает меня за талию, притягивает к себе и прижимается лицом к моей шее.

— Мне жаль, детка.

Я пренебрежительно хмыкаю, но в итоге это звучит так, будто я стараюсь не заплакать.

— Что есть, то есть, — говорю я.

Он ничего не произносит, просто целует моё плечо. Он молчит так долго, что я решаю, что он уснул.

Пока не слышу его тихие слова на ухо:

— Он всё ещё жив.

* * *

На следующий день мы возобновляем марш. К вечеру мы должны добраться до кромки леса. В течение дня я улавливаю обрывки разговоров, и меня раздражает, что я специально подслушиваю, желая узнать, как дела у Аквина.

Не могу отрицать, что известие о том, что он стабилен, приносит мне облегчение.

Весь день Джован держится рядом, а когда мы останавливаемся на ночлег, он не оставляет мне выбора, завлекая в свой шатёр. Я оглядываюсь через плечо на Оландона, но Ашон уже взял его под своё крыло. С моим братом всё будет в порядке.

— Хочешь поговорить об этом?

Джован стягивает рубашку через голову.

Глядя на то, как он раздевается, я обнаруживаю, что мне действительно хочется поговорить.

— Это был он, — категорично говорю я. — Всё это время.

— Он что?

Я надуваю щёки.

— Он убил Кедрика! — взрываюсь я.

Джован качает головой.

— Нет, не убивал. Его сын убил Кедрика.

— Одно и то же.

Я скрещиваю руки на груди.

Джован опирается руками на стул, на котором я сижу, и наклоняется.

— Это не так. Скажи мне правду. Что злит тебя больше всего?

Я злюсь на всё. Как я должна выбрать одну вещь, которая раздражает меня больше?

— Закрой глаза, Лина.

Я подчиняюсь.

— Перенесись мысленно в тот день на поляне, когда ты впервые узнала правду.

На меня обрушивается поток образов.

— Воспроизведи это всё. Где ты потеряла контроль?

Я открываю глаза и обнаруживаю его лицо прямо перед своим. Никто из нас не двигается.

— Когда я поняла, что он знал, что Кедрик умрёт и не сказал мне.

Он целует меня в губы, а потом в лоб.

— Да. Теперь иди в постель.

Он прижимает меня к своей груди, отбрасывая одеяла. Для него слишком жарко.

— Следующий вопрос, — говорит он.

Я киваю ему в грудь.

— Если бы ты могла уберечь близнецов от боли… ты бы сделала это?

— Конечно, — а затем я понимаю, куда он клонит. — Это разные вещи.

Он пожимает массивным плечом, и закидывает руку за голову. Он смотрит в потолок шатра, не отвечая.

Я сажусь, сбрасывая его руку.

— Почему ты защищаешь его?

Он проводит пальцем по моей спине.

— Со временем ты пришла бы к тем же самым рассуждениям. Но у тебя может не быть времени.

— Он стабилен.

Джован качает головой.

— Лина, он стар.

Я опускаюсь обратно и ложусь на спину. Мне приходит в голову мысль.

— Почему ты не злишься на него? Он выбрал смерть твоего брата вместо моей.

Джован поворачивается ко мне.

— Если бы он выбрал тебя, у меня были бы два брата. Из-за того, что он выбрал Кедрика, я обрёл любовь и счастье. В любом из вариантов, я бы что-то потерял. И если бы это зависело от меня, то и Хейс, и Аквин уже были бы без голов.

— Тогда почему ты не топаешь, как обычно?

— Я вообще не топаю.

С моих губ слетает смешок.

Он наигранно вздыхает.

— Этот звук.

Он наклоняется и целует меня в шею.

— Но серьёзно, — говорю я, пытаясь вспомнить, о чём мы говорили.

На этот раз он действительно вздыхает и отодвигается.

— Потому что убийство Аквина расстроит тебя. Это твой выбор.

— А Хейс?

Я ничего не могу с этим поделать. Этот мужчина безумен, но большая часть меня сопереживает тому, как он рос.

— Он связан с Аквином. Ты должна присутствовать при принятии этого решения. И я обещал твоему тренеру, что выбор не будет сделан, пока он не покинет нас.

— Почему?

С чего бы Джовану обещать такое Аквину?

— Он говорил, а я слушал. Как и ты поступишь, в своё время.

Я вздыхаю.

— Не уверена, что смогу, Джован.

Джован оставляет ещё один поцелуй на моей шее.

— Тогда и это тоже твой выбор.

Я могу разглядеть лишь его лицо.

— Спасибо.

Он вжимается в меня бёдрами.

— Не благодари меня пока.

Когда наши губы встречаются, он проглатывает мой смех.

ГЛАВА 28

На следующий день мы добираемся до опушки Каурового леса.

В этот момент как будто сотни эмоций слились в одну.

Есть вещи, которые я принимала за абсолют, но которые больше абсолютом не являются.

Завтра мы отправляемся на войну.

И я могу умереть.

Джован может умереть.

Санджей, Оландон и Вьюга — все могут умереть.

— Серьёзно, Грех, ничего такого тупого я ещё никогда не видел, — фыркает Лёд.

Я бросаю взгляд в сторону и разражаюсь хохотом. Грех пытается компенсировать тот факт, что у него всего половина волос, зачесывая оставшуюся часть на лысину. Я хихикаю вместе со всеми.

Осмелюсь сказать: Грех выглядит обиженным нашим смехом.

К нему подходит Осколок и отстёгивая от пояса кинжал.

— Теперь, Грех, это для твоего же блага.

На какой-то короткий миг Грех приходит в замешательство. Затем он понимает, что задумал Осколок.

— Ты этого не сделаешь, — обвинительным тоном произносит он.

Осколок кивает Вьюге, Гневу, Льду и Лавине, которые медленно приближаются к нему.

Я вижу лишь отдельные фрагменты, в основном сплетение конечностей и пронзительные крики Греха. Вьюга издаёт странные шушукающие звуки, как будто они должны успокоить человека, которого насильно стригут.

Я качаю головой и иду в направлении палатки Джована. По дороге меня встречает краснолицый Санджей. Я разглаживаю свои черты. Я ждала этого.

— Ты сделала меня посыльным! — говорит он.

Санджей нечасто злится, но когда он это делает, он действительно выходит из себя.

— Да, — спокойно говорю я.

— Не надо использовать на мне это Солатское дерьмо. Я иду в бой вместе со всеми.

Окружающие нас солдаты с интересом слушают. В порядке вещей, когда Санджей так говорит со мной, когда мы наедине, но не при свидетелях. Я выпрямляюсь.

— Солдат, — рявкаю я. — Я Татума, и ты будешь обращаться ко мне с уважением.

Санджей моргает, глядя на меня.

Я продолжаю:

— Следуй за мной.

Это приказ. Даже в своём неистовом гневе Санджей понимает мой тон. Он заходит за мной в первую попавшуюся пустую палатку.

Когда мы оказываемся внутри, он ждёт, что я начну говорить, лицо его почти багровое.

— Я пообещала Фионе уберечь тебя. И я намереваюсь сдержать слово.

Такие вот дела.

В ответ я получаю ошарашенный взгляд.

— Ты понимаешь, что это делает с моими яйцами?

— Иу!

— Они сразу уменьшаются, — говорит он. — Олина, не отнимай у меня гордость. Я хочу сражаться рядом со своими друзьями и сохранить свою честь.

Мой тон холоден.

— Что толку в чести, если ты будешь мёртв?

Он вздрагивает.

— Ребёнок, Санджей. Любящая жена. Именно поэтому тебе поручено заниматься сообщениями. Для этого нужен человек, которому мы с Джованом доверяем…

— Не начинай, — ноет он.

Я посылаю ему лишённую тепла улыбку.

— Ты прав.

— Знаешь ли ты, у скольких мужчин, находящихся здесь, есть семьи в Гласиуме? — спрашивает он.

Меня наполняет горе. Потому что те, кто находится в Гласиуме, не знают, что многие уже потеряли родных и близких в огне, или в реке, или от яда. Я встречаюсь взглядом с искренними голубыми глазами Санджея.

— Я нахожусь в таком положении, что могу уберечь своих друзей. Сохранить семью, — моё лицо ожесточается. — Тебе поручено передавать сообщения. Это мой приказ, и он остается в силе.

Он напряжённо смотрит на меня. В этом я непоколебима. И Санджей видит это по моему лицу. Он откидывает полог палатки и, не говоря ни слова, выходит.

Когда я возобновляю прогулку по лагерю, в моей голове происходит обмен мнениями, и я, не задумываясь, направляюсь к месту, где лежит раненый Аквин. Я смотрю на палатку лекарей, прислушиваясь к движению внутри. Он мёртв? Будет ли он мёртв к утру?

Пока я стою в нерешительности, проходят минуты.

Громкий звон нарушает мой транс. Я отворачиваюсь.

Я не готова.

Вместо этого я направляюсь к кромке леса.

Вдали возвышается дворец моей матери, высокий и тёмный на фоне сухого ландшафта. Между лесом и дворцом — безлюдная местность. Здесь нет ни людей, ни жилья — никакого движения.

Внутри стен дворца, стоя на королевском лугу, нас ждёт целая армия.

Они будут использовать стрелы.

Они попытаются удержать нас по эту сторону стены, сокращая нашу численность. А затем они пройдут и уничтожат оставшихся в живых, отрезав им путь к отступлению. Пройдёт несколько месяцев, прежде чем мать двинется на Гласиум, который завоюет без сопротивления.

Будут мертвы двести Ире, одиннадцать сотен Брум и три Солати. Не говоря уже о потерях со стороны Татум. И всё из-за её жадности.

У матери будут и другие уловки, в этом нет никаких сомнений. Однажды она уже подловила нас. Я не знаю, какие у неё планы, и это меня не устраивает.

Я быстро прихожу к решению. Пробежавшись по лагерю, я оглядываюсь направо и налево в поисках Хамиша. Я нахожу его на дереве с другими Ире. Видимо, они скучают по ощущению полёта.

— Не хочешь пойти и провести небольшую разведку? — спрашиваю я.

Это вопрос с подвохом: Хамиш никогда не откажется от приключения.

Конечно же, он немедленно соскакивает с дерева.

Мы бежим обратно в палатку, чтобы я могла взять свой Флаер. По лагерю идёт Джован, советники на его пути разбегаются. Он оборачивается, когда мы пробегаем мимо, и я машу ему рукой, зная, что если остановлюсь, то эта разведывательная миссия закончится, не успев начаться.

— Что мы ищем?

Хамиш натягивает крепления, пока мы карабкаемся по дереву.

Я балансирую на шатающейся ветке, пристёгивая себя к Флаеру.

— Я не хочу снова попасть в ловушку. Мы будем держаться высоко, вне досягаемости стрел. Я просто хочу заглянуть внутрь стен.

Он смотрит вниз, где к нам спешит пара советников.

— Ага. И все согласны с тем, что мы делаем?

Я искоса смотрю на него.

— А ты как думаешь?

— А я думаю, что нам лучше улетать сейчас, чтобы мы могли сослаться на незнание.

Он заваливается набок, и я следую за ним, улыбаясь крикам внизу.

Мы раскрываем крылья, пока не оказываемся высоко над землей. От большого количества дыма слезятся глаза. Сейчас полдень, но из Четвертой Ротации, как обычно, валит дым. К толстому слою добавляется дым от пожара, который моя мать развела во Второй Ротации. Придётся держаться как можно выше, несмотря на весь этот дым; альтернатива — стрела в живот.

— История с Аквином отстой, — кричит Хамиш.

Я закатываю глаза.

— Можешь сказать это снова.

Он открывает рот и делает это, после чего тихо говорит:

— С Хейсом всегда было что-то не так. Я знал, что он хранит обиду за то, что Аквин покинул его, но так происходит со всеми Ире, не рожденными в Ире. Я подумал, что если он будет оставаться с Аквином по несколько недель, и будет иметь возможность исследовать Осолис в качестве торговца, это поможет ему исцелиться. Никто из нас не подозревал, что он использует время, проведенное в Осолисе, для убийств Солати.

Я качаю головой.

— Это не вина Ире. Лишь моей матери и Аквина.

Мутным взглядом я осматриваю землю под нами. Заброшенная. Наверняка не все жители перебрались на другую сторону Осолиса? Там осталось лишь половина от прежнего числа жителей. Неужели так много погибло во время гражданского восстания?

— Что ты видишь? — спрашиваю я Хамиша.

— Кучу всякой всячины, — отвечает он.

Это соответствует тому, что вижу я. Третья Ротация пуста. Совершенно пуста.

— Ладно, направляемся к дворцу.

— Сначала я хочу получить компенсацию от Короля Джована.

Я смеюсь.

— Если бы я могла это сделать, ты бы её получил.

— Похоже, он полностью сковал твои маленькие ручки.

Я опускаю взгляд на свои руки.

— Они не маленькие!

Я смотрю на него и вижу, что он ухмыляется.

Мы поднимаемся, пока не начинаем кашлять. Меня пробирает дрожь, когда я вспоминаю, как едва не умерла на уступе в Оскале.

Мы, наверное, уже вне зоны досягаемости стрел, но я не могу быть уверена, так как сверху трудно определить расстояние.

Мои детские воспоминания подготовили меня к тому, что я увижу, когда мы доберемся до дворца. Внутри высоких стен Каура раскинулся обширный луг, а за лугом — ухоженный сад. Луг уже высох и очищен от сена.

И армия Татум в полном составе.

Я задерживаю дыхание, пока мы кружим над лугом на бесшумных крыльях. Я открываю и закрываю рот полдюжины раз или больше, прежде чем Хамиш, наконец, произносит то, что я не могу сказать.

— Я думал, что тут должна была быть армия, — кричит он.

Я тру глаза о плечо и щурюсь.

— Опустимся чуть ниже.

Они должны быть здесь. Больше им быть негде.

Что задумала моя мать? Мы опускаемся на десять метров, чуть ниже дымовой завесы.

— Тут никого нет.

Я слышу его слова, но всё равно кружу дальше. В поисках людей матери. Я полагаю, что они могут быть во дворце. Но со стратегической точки зрения это не имеет смысла. Стена была лучшим местом для первой позиции, а дворец — местом отступления, когда стена будет взята.

Что-то происходит.

Мы дважды огибаем дворец. Я уверена, что нас видят. В то же время мы никого не встречаем. Никого не видим. Возвращаемся в тишине, снижаясь по мере приближения к кромке леса.

Глубокий раздирающий звук выводит меня из задумчивости. На этот раз я точно знаю, что это.

Я стремительно падаю на землю. Этот разрыв больше, намного больше. Когда деревья становятся ближе, я крепко зажмуриваю глаза. Сейчас будет больно.

— Ууф, — я выдыхаю, когда мой Флаер хватают сверху.

Флаер Хамиша не рассчитан на двоих. Я поднимаю руки, чтобы защитить лицо, когда мы падаем на деревья.

— Ау! Вени! — кричит Хамиш, когда со всех сторон нас начинают хлестать ветки.

По крайней мере, у него есть прикрытие! Я вздрагиваю, когда ветка хлещет меня по рукам. Пока мы падаем через навес ветвей, я хватаюсь за ближайшую ветку и цепляюсь за неё, держась за подмышки.

— Отпусти, — кричу я через плечо.

Хамиш бросает меня на ветке, и я слышу, как его Флаер скребёт по сучьям деревьев, пока он продолжает опускаться.

Я долго прихожу в себя, прежде чем перекидываю ноги через ветку. Кто меня подстрелил? Хейс свободен?

— Это было близко.

Я смотрю вниз на Хамиша, лежащего на лесной подстилке, и ухмыляюсь.

— Спасибо. Какой это уже по счёту раз?

— Я сбился со счёта, — сухо отвечает он.

Из кустов доносится грохот. Я с ужасом вспоминаю, что меня сбили.

— Хамиш, прячься.

Удача, что этим человеком оказывается Джован, потому что Хамиш не успевает пошевелиться.

Хотя, судя по выражению лица Джована, он уже жалеет об этом.

Стыдливо сползаю с дерева и пытаюсь улыбнуться Джовану, который явно ждал моего возвращения из импровизированной разведки. Ни один его мускул не дёргается в ответ.

— Итак… мы кое-что выяснили, — говорю я.

— Именно.

Я вздрагиваю от тихой угрозы, прозвучавшей в его тоне.

— До или после того, как ты чуть не умерла?

— Хейс сбежал? — спрашиваю я.

Глаза Джована блестят. Я вижу, как Хамиш скрывается за его спиной. Предатель!

— Нет. Я способен удержать одного пленника.

Я моргаю. Я на это не намекала.

— Ну, в меня стреляли. Вот почему я упала. Если это был не Хейс, то кто?

Это, кажется, на мгновение прерывает преследующий Короля гнев. Его взгляд обращается к поляне, голубые глаза пронзают каждую тень каждого дерева.

Он берёт меня за локоть, его голос тих:

— Пойдём. Обсудим это в лагере.

Что происходит в голове у Джована? Я поворачиваю голову, чтобы осмотреться. Но это трудно сделать, так как меня вытесняют с поляны.

— Перестань. Я могу идти сама.

Я выдёргиваю руку из его хватки.

Он оглядывается на меня.

— Ты когда-нибудь останавливаешься, чтобы подумать, прежде чем подвергнуть себя опасности?

Он делает глубокий вдох, ненадолго закрывает глаза и топает прочь.

Пока мы трусцой возвращаемся в лагерь, мы молчим.

Он сердится — и это вполне нормально для него. Но этот гнев кажется чрезмерным.

Я бросаю на него взгляд. Завтра мы идём в бой; может быть, это его взволновало? Я представляю, как он прокручивает в голове список людей, которых он может завтра потерять.

Я понимаю, что меня не было рядом с ним. Поглощённая своими проблемами, я не задумывалась о том, что этот мужчина несёт на своих плечах судьбы сотен людей. Я останавливаю его, когда лагерь уже виден. Сначала Джован сопротивляется, но я крепко беру его за руку и тяну.

В конце концов, он позволяет мне победить. Если бы я была более слабой женщиной, это могло бы меня обеспокоить.

— Джован, мне жаль.

Он приподнимает бровь.

— Это новый способ умаслить меня?

Я не улыбаюсь.

— Ты испытываешь такое же давление, как и я. Мне жаль, что меня не было рядом с тобой.

— О чём ты спрашиваешь? — грубо говорит он.

Хмурю брови, думая об этом.

— Я спрашиваю, в порядке ли ты.

Он отворачивается, потирая щетину.

— Убийца моего брата сидит живым в одной из моих палаток. Если я завтра сделаю неправильный выбор, могут погибнуть более тринадцати сотен человек. Даже больше, если считать Ире. Несомненно, Солати — более умелые стратеги, чем мы. Мы на их территории, — он тяжело опускается на дерево. — Гласиум никогда не выигрывал битвы в Осолисе.

— До этого момента, — говорю я.

Он смотрит вверх, на его лице написано отчаяние.

— В принятии этих решений тебе помогает лучшая команда. Твои люди доверяют тебе. Я доверяю тебе. И не потому, что ты тот, кто есть. Каждый человек, стоящий перед тобой в лагере, доверяет тебе, потому что ты это заслужил. Потому что ты сильный, умный и справедливый. Они уважают тебя и сражаются за тебя. Завтра ты будешь делать то, что получается у тебя лучше всего, и даже больше, потому что ты такой, какой есть. И это всё, что тебе подвластно. Выбор, который ты делаешь.

— А что, если я сделаю неверный выбор?

Я протягиваю руку вниз и пытаюсь подтянуть его к себе. Он усаживает меня к себе на колени.

— Этого не произойдёт, — решаю я, пожевав губу. — Но я буду рядом, чтобы помочь тебе. А ты, на всякий случай, будешь рядом, чтобы помочь мне.

Его глаза смягчаются.

Я убираю его светло-каштановые волосы с лица.

— К тому же, ты можешь стать первым Брумой, победившим в Осолисе.

Его глаза блестят.

— Так просто?

— А почему бы и нет, — обыденным тоном говорю я.

Я сохраняю строгое выражение лица, пока он не улыбнётся. Я ударяю его, вставая.

— Пойдём, Король. Ты должен вернуться и заняться своими королевскими делами.

Он ненадолго откидывает голову назад.

— До того, как ты это сказала, у тебя так хорошо получалось.

Я хихикаю, направляя его за собой.

— И… спасибо. Мне это было нужно.

— А мне было нужно, чтобы ты перестал на меня злиться.

Я убегаю, смеясь, зная, что мне не удастся надолго вырваться из лап Джована.

ГЛАВА 29

Смех длится недолго.

Уже к вечеру я задаюсь вопросом, звучал ли он вообще.

Представители Осолиса, Гласиума и Ире до самого вечера обсуждают отсутствие во дворце армии Осолиса и последующее покушение на мою жизнь. Интуиция подсказывает мне, что это должен быть кто-то другой из Ире. Уверена, что не все согласны с тем, что я делаю. Это может быть друг Хейса, может быть кто-то, кто ненавидит, что я раскрыла Ире и втянула их в эту заварушку.

Я обхожу этот вопрос стороной, видя, что Адокс чувствует себя неловко. Я не хочу, чтобы Ире показалось, что мы их выделяем.

Не стоит и говорить, что мы ни до чего не договорились. Около полуночи, выныривая из палатки, я замечаю старшего лекаря — не помню, как его зовут, — склонившегося в сторону.

Когда я догадываюсь, что он пришёл сообщить мне о смерти Аквина, меня охватывает ужас. Медленными шагами я приближаюсь к нему. Он нервно шаркает, явно боясь сообщить плохую новость.

— Выкладывай, — мой тон непреднамеренно резок.

Глаза лекаря расширяются.

— Эм… ну… я…

— Он мёртв, не так ли?

Даже я слышу печаль в своём голосе. Я должна была поговорить с ним, когда у меня была возможность.

— Нет. Нет! — лекарь бросается меня успокаивать.

Я с облегчением вздыхаю.

— Так вот, Аквин хотел, чтобы я передал вам сообщение. Но я не уверен, что оно означает, вряд ли большую часть времени он мыслит ясно.

Я закрываю глаза. Солис упаси меня от бессвязной болтовни.

— Сообщение?

Что может сказать Аквин? Лучше бы это было не извинение, иначе я могу накричать на него.

— Аквин сказал передать тебе «они позади тебя».

Видимо, кровь отхлынула от моего лица, потому что лекарь делает шаг назад. Я хватаю его за руку.

— Было ли что-то ещё? Он сказал что-то ещё?

Он вздрагивает от того, как крепко я сжимаю его пальцы.

— Это всё, клянусь!

Наш диалог привлекает внимание. Из палатки к нам направляется Джован, привлечённый напряжением в моём голосе. Я поворачиваюсь к лекарю.

— Отведи нас к нему.

Король идёт рядом со мной быстрым шагом. Я бегу трусцой, чтобы не отстать от этих двух мужчин.

Джован знает, что лучше не задавать вопросов. Как и знает, что мало что может вызвать во мне такую реакцию. Я благодарна за то понимание, которое мы обрели за многие месяцы совместных тягот, поскольку сейчас я не в состоянии говорить. Если Аквин говорит то, о чём я думаю, то к утру мы все можем быть мертвы.

Это пересиливает тошноту, которую я испытываю при виде Аквина. А может быть, это оправдание, которое мне нужно, чтобы дать ему своё прощение.

Я не готова к тому, что вижу. Аквин лежит, его голова слегка подпёрта пучком сухих листьев. Но это не Аквин, а человек вдвое меньше того, которого я видела всего несколько дней назад. Как он так быстро стал настолько худым? Цвет его лица поблёк. При слабом освещении оно кажется жутко белым, и он абсолютно неподвижен. Я могла бы предположить, что он уже мёртв. Аквин умирает. Мне не нужно видеть его рану, чтобы понять, что он исчезает из этого мира.

Но я так зла! Или, может быть, я просто думаю, что должна быть злой. Нелепо ли держать в себе ненависть, когда до нашего примирения остались считанные мгновения?

Я подбегаю к Аквину. Его кожа холодная. Хрупкая копия моего тренера вздрагивает от моего прикосновения и приоткрывает глаза.

— Аквин, — мягко говорю я.

Он облизывает губы. Я сдерживаю стон, глядя на их потрескавшийся и окровавленный вид.

Лекарь вливает немного воды ему в горло. Аквин слегка задыхается при её прохождении.

— Что у него за рана? — спрашиваю я.

— Кинжал слишком близко к сердцу.

Хейс умрёт. Какие бы веские причины ни были у него для мести отцу и мне, он невменяем и представляет опасность для всех. Он не может оказаться на свободе.

Джован присаживается рядом со мной и кладёт тёплую руку мне на плечи.

Железная хватка сжимает моё запястье. Я оглядываюсь на Аквина и вздрагиваю, когда вижу безумие в его глазах.

— Лина, — говорит он. — Они позади тебя.

— Кто, Аквин? Откуда ты знаешь?

— Когда его сознание проясняется, я сообщаю ему новости. Кажется, это его успокаивает, — тихо шепчет лекарь.

Похоже, что Аквин получил собственный доклад.

Аквин поднимается с кровати и приближает своё лицо к моему. Его глаза ясны.

— Они стреляли в тебя. Сад пуст. Они позади тебя.

Джован напрягся почти до невыносимого предела, осознавая ужасный подтекст слов Аквина.

— Но зачем им пытаться сбить меня? — шепчу я. — Это могло бы только выдать их местоположение.

Аквин откидывается на кровать, его глаза пытаются сфокусироваться. Ему потребовались все силы, чтобы предупредить меня.

— Ошибка, которая спасёт всех вас.

Его глаза закрываются. Я поворачиваюсь к Джовану, и мы смотрим друг на друга, не скрывая ни шока, ни полной нерешительности в выборе наших дальнейших действий. Если мы проигнорируем предостережение, все погибнут. Если мы будем действовать, и предположение Аквина окажется неверным… это также может означать смерть.

Оказывается, мой тренер не без сознания. Он произносит ещё одно слово.

Слово, которое говорит мне, что мы должны сделать.

— Бегите.

* * *

Мы с Джованом перемещаемся по лагерю, будим членов совета. Мы должны действовать незаметно.

Если Аквин прав, Солати, должно быть, расположились лагерем в Кауровом лесу с того самого дня, как мы избежали ловушки во Второй Ротации. Сама армия не может быть очень близко, так как наши разведчики не заметили ничего подозрительного. Но Солати будут следить за нами.

Мы собрались в палатке Джована. Я сижу, нетерпеливо постукивая пальцем, пока Король объясняет сложность ситуации. Тут же поднимается шум. Я встаю и смотрю на них, пока они не замолкают. Это как раз то, что нам нужно — громкий, возмущённый шум.

Адокс смотрит на меня. Он понимает, чем все это закончится, так же, как и мы с Джованом.

— Нам нужно выдвигаться.

— Но куда? — вставляет Драммонд.

Я бросаю взгляд на Джована. У нас было всего несколько минут на обсуждение этого вопроса, а я всё ещё не уверена, что это правильный путь.

— Они планируют заманить нас в ловушку между лесом и дворцовой стеной. Но матушка не оставила бы дворец без охраны. Скорее всего, они просто разделили армию пополам.

— Мы должны отправить Ире на разведку, — опережает меня Хамиш.

— Нет, — перебивает Джован. — Они нападут сразу же, как посчитают, что раскрыли себя. Нам очень повезло после того, как сбили Олину. Они не ожидали, что Аквин догадается об их планах.

— Солати всегда нападают на рассвете, — говорит Оландон.

Я смотрю на брата и вижу, что его глаза потемнели от беспокойства. Он прав. У нас есть несколько часов на перемещение. Мы можем быть уверены, что армия матери уже в пути.

— Мы готовимся к худшему сценарию, — говорю я.

— В котором Солати уже в пути, — Джован обходит стол, направляясь ко мне.

— Мы с Джованом решили немедленно мобилизовать армию, — мой голос мрачен.

До этого момента Роско хранил молчание.

— Куда мы можем отступить? По обе стороны от нас Четвертая и Вторая Ротации. Они обе сейчас непригодны для жизни из-за огня. И, по словам Аквина, за нами идут солдаты. Если Олина права, то часть армии находится позади, а оставшаяся часть — за дворцовой стеной.

Я избегаю его взгляда.

— Моя мать не оставила бы себя без защиты. Мы возьмём стены дворца до первых лучей солнца. Надеюсь, нам удастся расправиться с одной из армий до того, как они заманят нас в ловушку.

Оландон стоит, напрягшись.

— Если мы отправим Ире разобраться с дозорными во дворце, думаю, мы сможем подобраться поближе, прежде чем нас заметят.

Это будет не просто.

— Независимо от того, заметят нас или нет, мы должны немедленно уходить и поспешно двинуться к стене. Надеюсь, что у нас будет несколько часов, чтобы покорить её до того, как придёт другая армия, готовая атаковать.

— Слишком много «надеюсь» в этом мероприятии, — серьёзно размышляет Адокс.

Я ничего не говорю в ответ, поскольку он прав.

— Если мы останемся, то можем погибнуть. Если мы уйдём, то начнём ту же атаку, что и собирались — только раньше.

— С взбудораженным войском, в дыму и темноте.

Я прищуриваю глаза на Драммонда. Кто его разбудил? Уж точно не я.

— Ничего не поделаешь. Все мы должны проявить уверенность. Солдаты будут реагировать на наше поведение. Будьте решительны и прямолинейны.

Все мужчины в комнате смотрят на свои колени. Я сама гадаю, где мне взять ту уверенность, о которой говорю. Напуганная армия — это крайне опасная армия.

Король Джован возвращается на своё место, и все взгляды устремляются на него. Он раскидывается в кресле, вытянув одну ногу и положив руку на стол перед собой.

— Распространите информацию. Сделайте это тихо. Каждый, кто будет создавать ненужные беспорядки, будет наказан. Мы подкрадываемся к Солати. Выходим через час. Возьмите только то, что нужно для осады дворцовых стен. Всё остальное оставьте.

Во рту пересыхает. Это происходит. Это действительно происходит.

— Через час, — заканчивает Джован, — мы начинаем войну.

ГЛАВА 30

Я пробираюсь по равнине между лесом и дворцом. Мои шаги гулко отдаются на сухой земле. Не знаю, зачем мне скрывать шаги, если за спиной у меня армия. Нет шансов, что во дворце не заметят нашего приближения, тем более что Ире не удалось устранить дозорных из-за густого дыма.

У нас ушло меньше часа на сборы. Если нам повезёт, Солати в лесу пропустили наше выдвижение.

Скорость — наш союзник, колебания — наша смерть.

Армия Гласиума представляет собой удивительное зрелище: мужчины с обнажёнными торсами, напряжённые от ярости. У большинства из них мечи, но встречаются и топоры, и копья, а у некоторых бойцов из Внешних Колец — большие молоты. Высокие, мускулистые мужчины идут к дворцу, и на лице у каждого из них отражается та дикость, которой они славятся.

Джован жестом указывает на Малира и Рона. Я наблюдаю за тем, как его приказ распространяется среди людей. В следующие тридцать секунд они широко рассредоточиваются по равнине. Мы будем использовать нашу численность, атакуя стену с многих точек, пока у нас есть преимущество.

Когда мы приближаемся, моё дыхание учащается.

Оландон находится справа от меня, Риан — по другую сторону от него. Осколок и члены казарм идут слева от меня. Санджей — позади. Мой план не допустить его к бою теперь рассыпается вдребезги.

— Осколок, — шепчу я. — Я хочу, чтобы ты защитил Санджея во время битвы.

— У меня приказ защитить тебя.

— Я отменяю этот приказ.

Он размышляет над моими словами.

— Мой ответ — нет, но я перепоручу эту работу Льду и Вьюге.

— Договорились.

Я искренне надеюсь, что смогу сдержать клятву, данную Фионе.

Раздаётся очередной приказ, и вся армия как будто вздрагивает. Я чувствую, как вибрация проходит и через меня — дрожь предчувствия.

— Заряжай! — крик поднимается вверх.

Не знаю, откуда он доносится, но я тоже кричу. Одиннадцать сотен Брум, двести Ире и три Солати бросаются в беспорядочный бросок по самому первобытному зову: выжить. В этом нет чести, какими бы ни были наши намерения. Это то, что есть. Мы хотим жить. И ради этого мы готовы убивать.

По обе стороны от меня — мои друзья, и я бегу, преодолевая оставшееся расстояние за несколько минут. Чёрные стены дворца надвигаются на меня, и я вспоминаю, сколько раз я бездумно преодолевала их. Стены вдвое выше Лавины. За стеной — луг, обширный двор, а затем и сам мрачный и элегантный дворец.

Но есть одно отличие: путь нам преграждают тяжёлые ворота. От своей матери я не ожидала меньшего.

Ире не смогут вылететь ещё час. Слишком густой дым. Это единственный отрицательный момент в ночной атаке. Когда я подхожу к стене, я слышу звуки армии внутри: крики, вопли.

— Укрытие! — раздаётся приказ.

Щиты Осколка и Оландона прикрывают меня с двух сторон, и я вздрагиваю от пяти громких ударов, когда стрелы вонзаются в дерево.

— Свободно, — я узнаю голос Малира.

В ответ раздаётся залп наших стрел, и на той стороне слышна бешеная возня. Брумы впервые в истории применили в бою стрельбу из лука.

Я ухмыляюсь Джовану, как маньяк, под кайфом от поединка. Он ухмыляется в ответ, так же безумно.

Наши воины приставляют деревянные лестницы к стенам. Я наблюдаю, как лучники уничтожают пытающихся взобраться людей, словно те насекомые. С этим я могу помочь.

— Мне нужен лук и стрелы, — кричу я Оландону через шум.

Риан передаёт их.

— Оставайтесь здесь, — призываю я.

Наших людей убивают, когда они пытаются подняться по лестницам. Если я смогу прервать эту бойню на достаточное время, чтобы наши лучники оказались на нужных им позициях, тогда мы сможем одержать верх.

— Убедитесь, что наши лучники готовы к подъёму.

Это стоит риска.

Никто не ожидает, что я выйду из-под прикрытия щитов и направлюсь к стене. Может быть, потому, что мало кто из них сделал бы то, что собираюсь сделать я. Несомненно, моим друзьям уже следовало бы знать меня получше.

Я бросаюсь к ближайшей лестнице. Она находится слева от стены, у которой мы расположились, в стороне от самого сильного натиска. Я перепрыгиваю через растущую кучу тел Брум у основания лестницы. Один человек неуверенно цепляется за верхушку, а четверо пытаются удержать лестницу на месте, сопротивляясь натиску Солати с другой стороны.

С дворцовых башен летят стрелы. Они нацелены на верхушки лестниц.

За спиной раздаются крики — специально для меня, как я понимаю.

Я поднимаюсь по лестнице, отталкивая стоящего наверху человека. Не нужно, чтобы он тоже погиб. Но я не забираюсь на самый верх стены. Вместо этого я цепляюсь пальцами за стену из Каура и начинаю мерно по ней перемещаться, пока не оказываюсь на полпути между двумя лестницами.

Следующий шаг должен быть быстрым. Я оглядываюсь: колчан полон. Сколько лучников в дворцовых башнях? Если я смогу достать одного или двух, то новым Солати потребуется лишь мгновение, чтобы занять свою позицию.

Всё, что нам нужно, это десять секунд, чтобы закрепить своё преимущество.

Я делаю глубокий вдох.

Подтянувшись, я тут же двигаюсь вправо, к воротам. Я жалею, что не успела завязать мантию, когда она начинает развиваться вокруг моих ног. Останавливаться уже некогда.

Не останавливаясь, я отцепляю лук, уклоняясь от выстрелов через случайные промежутки времени. Когда в мою голову устремляется копьё, я припадаю к стене. В следующую секунду я принимаю исходную позицию и замечаю первого лучника. Направив стрелу, я на мгновение задерживаюсь взглядом на окне башни, прежде чем выстрелить.

У меня нет возможности проверить, попала ли стрела в цель. Я слишком занята движением. Слева от меня раздаётся свист стрелы, и я вовремя откидываю голову назад.

Вот! Второй. Проёмы — окна, как их называют Брумы, — это квадратные отверстия в чёрной стене дворца, предназначенные для вентиляции и освещения помещений. В каждой комнате есть такое окно. А теперь они используются как обзорные точки, с которых нас обстреливают.

Я беру новую стрелу. Когда я стреляю, мимо моей ноги пролетает кинжал. Мимо. Я беру ещё одну стрелу и выпускаю её.

Теперь я нахожусь прямо над воротами. Рискую оглянуться на вторую башню. Из проёма больше не вылетают стрелы.

Несколько наших бойцов удачно взбираются на стену.

— Отправьте ещё наверх, — кричу я через плечо.

Сомневаюсь, что кто-нибудь слышит.

В дерево чуть ниже моей ноги вонзается стрела, и я инстинктивно стреляю. На этот раз я вижу результат. Солати падает с башни, разбиваясь насмерть о булыжники в тридцати метрах внизу. Поморщившись, я впервые смотрю на армию своей матери, стоящую внизу.

Её военные одеты в прекрасную униформу: кожаные ремни перекрещиваются на их белых туниках с длинными рукавами. Свободные брюки заправлены в сапоги со шнуровкой до колен, а торсы опоясывают широкие ремни. Предплечья защищают кожаные наручи. У каждого воина по два кинжала, меч и копьё. Они выглядят опасными и хорошо обученными — я знаю, что так оно и есть.

Многие из них смотрят на меня, и я на мгновение задумываюсь, почему, прежде чем ставлю себя на их место.

Я в мантии. Они знают, кто я. Они догадались, что я — Татума. Не знаю, видят ли они мои глаза, но они видят, что я не искалечена, не уродлива, и они видят, что я могу сражаться.

Мне совершенно наплевать, что они видят.

Я осматриваю тёмные башни в поисках новых лучников. Двигаться по стене теперь сложнее. Многие из наших лучников находятся здесь и позаботились о других башнях. Я приближаюсь к лестнице, намереваясь спуститься вниз. Но тут моё внимание привлекает движение в одном из окон. Я сосредотачиваюсь на этом проёме, и у меня в горле поднимается желчь.

Моя мать. Отсюда не видно её лица, но я узнаю цвет волос. И мужчину, стоящего рядом с ней: Кассия.

Это всё, что требуется, чтобы потерять концентрацию. Нужно слезть со стены. Мчусь к ближайшей лестнице и соскальзываю с её внешнего края. Я сделала то, что намеревалась. Это маленькая победа.

Бросив лук и стрелы Риану, я направляюсь в сторону Джована.

Я ожидаю, что он разозлится.

— Хорошая работа, — ворчит он, поднимая свой щит, чтобы защитить меня.

Я вскидываю бровь. Он поднимает свою в ответ.

Приближается Малир.

— Мой Король, Ире сообщили, что готовы вылетать.

— Действуйте, — отрывисто отвечает Джован. — Скажи им очистить ворота. И приготовьте таран.

Малир отходит в сторону и повторяет приказ трём мужчинам, а затем бежит к Ире, находящимся позади войска. Я слежу за его передвижением, пока он не добегает до Хамиша. Адокс вместе с ранеными ждёт в стороне, вне досягаемости стрел.

Я осматриваю землю: мы уже потеряли, по меньшей мере, сотню человек под стрелами.

— Готова взять стену?

— Стену? — спрашиваю я. — Да.

Что касается находящихся по ту сторону стены, то не очень. Я не представляю, как отреагирую, и что буду делать, когда встречусь с матерью и дядей лицом к лицу.

При выходе из Каурового леса возникла ещё одна проблема: Ире не с чего было стартовать. За последний час они соединили кучу лестниц в более высокую платформу. Это позволит им подняться достаточно высоко, чтобы взлететь. Это лучшее, что мы смогли сделать.

Я смотрю, как первые люди оказываются в небе. Пожалуйста, пусть они выживут. Как только армия матери увидит их, все стрелы направятся в их сторону.

За спиной раздаются одобрительные возгласы.

Мы с Джованом оглядываемся в момент, когда таран несут через середину нашей армии. Я кричу вместе с остальными, а Джован опускает щит, ударяя по нему мечом.

Его люди энергично подхватывают дробь, бьют оружием по щитам. Звук ужасает. Он говорит Солати, что мы идём за ними. Я надеюсь, что мои мать и дядя дрожат, не в силах сдержать самоуверенные выражения лиц перед двором. Надеюсь, они чувствуют, как нити страха разворачиваются в попытке задушить их.

Первый гулкий удар тарана по воротам, сделанным из Каура, эхом прокатывается по равнине. Король перемещается в центр и занимает позицию у тарана вместе с пятьюдесятью другими людьми, уже находящимися там. Осколок и Оландон подходят ко мне, занимая место Джована.

Я смотрю за работой Брум. Это таран, и пятьдесят человек. Но они пытаются сломать ворота из Каура. Над головой свистят стрелы. Ире падают из дымного воздуха в лапы врага. Если они не умрут от ран или от удара о землю, то будут убиты сразу же после приземления. Я размышляю, жалеет ли Адокс обо всём в этот момент, потому что моё сердце плачет от их криков.

Это всё не обязательно. Это всё из-за неё.

Треск. Удары тарана ритмичны. Мужчины хрипят в унисон. Скоро всё будет кончено. Остальная армия тоже это понимает. Рон кричит на людей, расставляя их вокруг тарана, а Малир направляет остальных к основанию лестниц, которые мы используем, чтобы одолеть армию внутри.

Лучники на стене неустанно стреляют. Одни падают, пока другие выпускают непрерывный поток стрел.

Ворота трещат, и раздаётся победный крик. Я наклоняюсь вперёд, упираясь ногами. Трещина! Почти получилось. Но у Брум вырывается другой звук. Звук тревоги. Осколок кричит Лавине, а великан из казармы показывает назад на деревья.

— Остальная армия там, — выдыхает Осколок.

— У нас мало времени, — говорит Оландон.

Я смотрю на строй, выходящий из леса.

— Максимум десять минут.

Малир и Рон уже знают об этом. Новость передают Джовану. Треск.

Ещё одно победное «Ура!». Нам нужно прорваться, сейчас же.

Ворота с треском распахиваются.

Щиты подняты, в проём летит шквал стрел. Бойцы, стоящие в первых рядах у тарана, падают замертво, их тела превращаются в игольницы.

Я наблюдаю за потоком Солати, выходящим из-за линии деревьев за моей спиной. Глаза расширяются. За стенами только четверть их сил! Сотни натренированных Солати устремляются к нам.

Наши люди, толкаясь, карабкаются по лестницам, в то время как Джован возглавляет атаку на ворота. Таран отброшен в сторону, путь открыт. Ире волнами обрушиваются вниз, направляя свой огонь на области внутри стены.

Крики достигают апогея. Ревущие Брумы врываются на луг перед дворцом, разъярённые пылом битвы.

Я попадаю в толпу, протискивающуюся внутрь. Но разве все смогут войти меньше чем за десять минут?

Время на исходе.

Как только я протискиваюсь через разбитые ворота, я ищу Малира.

— Малир, нам нужно, чтобы лучники смотрели наружу, прикрывая входящих в ворота людей.

Слишком много дел, нужно ещё возвести баррикаду. Таран! Мы не можем просто оставить его Солати.

— Оландон, нужно затащить таран внутрь.

Он кивает и, опираясь на плечи Ашона, запрыгивает на вершину стены. Я ожидаю, что он будет выкрикивать приказы. Я не ожидаю, что он сам исчезнет за стеной. Но он мой брат, как ни крути.

Взгляд невольно притягивается к дворцу, к его изящным изгибам и гордым башням. Башни выше, чем в замке Джована, но королевская обитель изящнее, чем его крепость. Наш дворец построен для тщеславия, а не для войны. Во дворце, среди многочисленных башен, три основных этажа. Я предполагаю, что придворные должны наблюдать за происходящим со второго или третьего этажа, но они остаются за пределами видимости. Мой взгляд падает туда, где, в окружении своих людей, сражается Джован. Он бьётся на лугу, направляясь к дворцу. Именно там и должна быть я.

Осколок бежит за мной, а я мчусь к Джовану, на ходу доставая свои парные мечи — подарок человека, рядом с которым мне предстоит сражаться.

Армия Татум пытается задержать нас. Они хотят дать остальной армии время догнать нас. Именно этот момент склонит одну из чаш весов в сторону победы. Всё зависит от того, сумеем ли мы вовремя проникнуть внутрь. Всё зависит от того, насколько быстро мы будем двигаться, и насколько быстро армия Татум пересечёт равнину.

Голубые глаза Джована мерцают, но это единственное признание, которое я замечаю, вступая в бой с женщиной, стоящей передо мной.

Она, конечно, из моих людей. Но в тот момент я вижу только врага. Жар битвы захлёстывает. И если я дам слабину и оставлю раненых, возможно, они выживут только для того, чтобы убить одного из моих друзей. Среди Солати у меня нет друзей. Только люди, которые хотят меня убить. Я провожу клинком по горлу женщины, зажмуриваясь от крови, брызнувшей мне в лицо. С криком я перепрыгиваю через неё, сталкиваясь клинками с двумя мужчинами. Один из них неопытен. Ко мне присоединяется Джован. Я отступаю ему за спину, а он наносит широкий удар мечом, давая мне время собраться. Я обхожу его с другой стороны, низко наклоняюсь и наношу удар по икре молодого солдата. Джован пронзает ему грудь, а я поднимаюсь и добиваю второго.

Рядом с ним легко сражаться. Совсем не так, как когда я сражалась рядом с Оландоном. Более спонтанно, опасно и захватывающе.

Он оглядывает битву, окружающую нас. Мужчины из казарм тоже в деле, за исключением Вьюги и Льда, которые где-то защищают Санджея. Я понятия не имею, где находится Оландон.

Битва превращается в одно размытое пятно. Сотрясается земля. Я оглядываюсь назад и вижу, что таран был заброшен внутрь стен.

— Поднимайте баррикаду, — рычит Джован. — Сейчас же!

Ближайшие Брумы спешно хватают всё, что может помочь забаррикадировать ворота. Лестницы, щиты подпирают сломанное дерево Каура, затем вкатывают таран. Брумы, стоящие на стенах, подтягивают лестницы с другой стороны.

Я наблюдаю, как один из них слетает со стены, с копьём, вонзившимся ему в грудь.

— Они здесь, — шепчу я.

Джован раздаёт приказы, и мне интересно, как он это делает. Я могу сосредоточиться только на следующем человеке, стоящем передо мной. Мы прошли примерно три четверти пути через луг — положение не такое уж плохое, как могло бы быть, поскольку мы не заперты снаружи, но мы всё ещё находимся между двумя армиями.

Время идёт, а попытки преодолеть дворцовые стены не предпринимаются.

Солати были слишком самоуверенны, полагая, что никто не догадается об их плане. У них нет снаряжения для осады. Их самонадеянность играет нам на руку!

Я вытираю пот и кровь со лба. Рука тянет меня назад. Я следую за Джованом в центр битвы. Опираясь руками о колени, я оглядываюсь. Прекрасный луг из моих воспоминаний залит кровью. Моё зрение мутнеет от усталости. Я давно не спала.

Джован тоже запыхался.

— Сколько внутри?

Между нами и дворцом находится сотня Солати, по-прежнему защищая Татум.

— Не так уж много, — вздыхаю я. — Они бросили все силы на этот план. Должно быть, их застало врасплох то, что мы не погибли в огне. Полагаю, что с ней осталась Элита. Горстка стражников, а также придворные.

Джован подаёт сигнал Рону. Куда делся Малир, я понятия не имею.

— Мы с четырьмя сотнями человек возьмём замок штурмом, а остальное оставим вам. Я хочу, чтобы вы с Малиром остались здесь и руководили боем.

Глаза Рона темнеют.

— Да, мой Король.

— Мы отправим лишних бойцов, как только дворец будет захвачен — добавляю я.

Четыреста — это много. Но я понимаю доводы Джована. Демонстрация силы может заставить двор подчиниться и предотвратить третью битву в самом дворце.

Мой желудок скручивается от нервов. Вот оно.

— Отдавай приказ, — командует Джован. — И удачи.

Рон смотрит на меня сверху вниз, и я пытаюсь расшифровать выражение его лица.

— Удачи, Татум, — он слегка кланяется. — Мой Король.

С выполнением приказа армия Джована разделяется. Осколок занят тем, что разделяет войска на правильные группы.

Большинство разворачивается навстречу основной массе армии Татум. Ире пока что приземлились внутри ворот, их работа выполнена.

Я, вместе с королём Гласиума, поворачиваюсь к дворцу и неопределенности.

ГЛАВА 31

Мы растягиваемся в широкий строй и приближаемся к тому, что осталось от сил Солати между нами и дворцом. Численность — в нашу пользу.

Я вижу, как часть войск матери срывается с места и мчит к замку.

Они забаррикадируют вход во дворец. Однако между замками Гласиума и дворцами Осолиса есть существенное различие. Замки Гласиума созданы для войны, а дворцы Осолиса — для красоты. В отсутствие лучников Брумы никогда не представляли реальной угрозы на нашей родной земле. Поэтому дворцам не требовалось быть готовыми к бою.

Я наслаждаюсь тем, что высокомерие моих предков станет орудием уничтожения моей матери.

Непрерывным дождём на нас сыплются стрелы. Лучники Солати занимают позиции над нами, а наши лучники стреляют в них. Медленно, мучительно медленно мы сжимаем кольцо, постепенно продвигаясь вперёд. Мы сражаемся уже не на сухой земле луга, теперь мы сражаемся на мощёной мостовой. Близко. Так близко. Ни один учебник истории не расскажет вам, как битва играет со временем. Эта битва могла бы занять считанные минуты. Но мне кажется, что прошло несколько часов: руки горят, грудь болит. Солдаты обеих сторон выбиваются из сил.

Прежде чем попасть во дворец, нас будет ждать ещё одна битва, сразу, как мы доберемся до двери. Отходя назад, чтобы передохнуть, я пользуюсь моментом и смотрю вверх. Оконные проёмы теперь пусты, вероятно, люди матери пытаются не дать нам вынести дверь.

Верхние этажи будут беззащитны…

Я оттаскиваю несколько человек назад.

— Нам нужны четыре лестницы. Возьмите людей, пусть принесут их.

Я обхожу людей, пока не нахожу Джована.

— Подозреваю, что верхние этажи будут пусты. У меня есть идея.

— Эта идея подвергнет тебя опасности? — спрашивает он.

Пожимаю плечами.

— Не больше, чем обычно.

— Тогда, нет.

Я закатываю глаза.

— Послушай. Я могу залезть на башню. Войти через проём. Я делала это тысячи раз. Я могу это сделать с закрытыми глазами. Лучники прикроют меня. Там, наверху, всё равно некому меня подстрелить. Я смогу убедиться, что второй этаж чист.

Теперь он слушает.

— Я отправила людей за лестницами.

Его взгляд останавливается на мне, а затем он сам осматривает верхние этажи.

— Мы отвлечём их у двери, а сами атакуем сверху. Мы сможем застать оставшихся у входа солдат врасплох. В таком узком пространстве они не будут представлять особой угрозы, поверь мне.

Джован оттесняет меня назад и разбирается с Солати, пробившимся через четыре ряда Брум.

После чего я хватаю его за запястье.

— Это хорошая идея.

Он ворчит.

— Так и есть, Лина. За исключением той части, где в тебя попадает стрела, и ты падаешь замертво.

Я уже открываю рот, чтобы сказать, что у него нет выбора, как вдруг он снимает массивный щит со своей спины и опускает его на мою. Мои ноги под тяжестью щита подкашиваются, и я смотрю на него.

— Ты ожидаешь, что я полезу с этим?

Он серьёзно?

Взгляд, которым он отвечает, говорит о том, что он совершенно серьёзен. Он проводит большим пальцем по моему предплечью и тяжело сглатывает, прежде чем подталкивает меня вперёд.

Комната, где я провела свою юность, находится на третьем этаже дворца. Нужно подтянуться всего двадцать раз, чтобы залезть снизу наверх — и с чертовски тяжёлым щитом на спине. Кажется, Джован забыл, что он сильнее меня. Но он никогда не простит мне, если я сниму его.

Я тяну руку высоко вверх левее себя. Там есть углубление… Я пытаюсь нащупать нужное место. Возможно, я немного подзабыла расположение. Я нахмуриваю брови. Где же оно? Я опускаю руку на несколько сантиметров и нахожу его. Я стала выше? Наверное, из-за того количества мяса, которым я питалась. Надо будет помнить об этом по пути наверх.

Я карабкаюсь.

Я подтягиваюсь шесть раз, одиннадцать раз. Удар. В щит у меня за спиной впивается стрела. Я вздрагиваю: Джован, наверное, теряет сознание. Четырнадцать, девятнадцать. Бам. Стрела. Бам. Стрела. Бам. Стрела. Двадцать!

Я хватаюсь за край проёма и, покачиваясь, подтягиваюсь. Не очень грациозно — за это можно поблагодарить щит. Дальше чисто, но кто-то явно пустил стрелу. Не исключаю, что это засада.

Лестницы достают только до второго этажа. Именно то место мне и нужно проверить.

Несмотря на всю срочность ситуации, я не могу удержаться от того, чтобы окинуть взглядом свою комнату. Я жила здесь? Простота комнаты меня настораживает. В ней пусто. Кровать, сундук, два вентилятора и тазик. Она лишена тепла, теперь я понимаю, почему Оландон всё время требовал её украсить. Она кажется мрачной.

Я стряхиваю с себя эти мысли и подхожу к двери, держа щит перед собой. От напряжения дрожат руки. Как только я выйду за дверь, брошу щит. Я хватаюсь за задвижку и делаю вдох. Будем надеяться, что по ту сторону не окажется целый легион солдат.

Но тут ничего не поделаешь. Я рывком распахиваю дверь и выскакиваю наружу.

… в пустой холл.

— Хах, — озадаченно произношу я.

Я прислоняю щит к стене. Начну с самой дальней от входа башни. Тогда у меня будет подкрепление, которое в случае необходимости сможет захватить остальные силой.

Когда я перемещаюсь по чёрным коридорам, мне кажется, что я никогда не покидала их, но в то же время они совершенно чужие. Тёмные коридоры призрачны и полны пронзительных воспоминаний. Как будто близкий друг рассказывает мне подробности своего кошмара, а я представляю, что он видел, но не могу ощутить того же ужаса.

Это зрелище уже не вызывает у меня страха, только тягостное сожаление.

Лёгкими шагами я добираюсь до лестницы для слуг. Верхние уровни пусты. Я была права: все, наверное, внизу. Хотя я ожидаю, что на нижнем этаже мне встретятся солдаты матери. Я открываю вход на лестницу и спускаюсь по ней, перепрыгивая через ступеньку. Впереди справа — дверь в первую башню. Мой шаг замедляется, и я крадусь дальше на носочках.

Из комнаты доносится лязгающий звук, отчетливо слышимый сквозь шум битвы, доносящийся снаружи.

Я резко отступаю назад. Что, во имя Солиса, происходит? Вслед за этим раздаётся сильный стук. Схватив свой короткий кинжал, я со скрипом открываю дверь.

… И моргаю от открывшегося мне зрелища. Дворцовая повариха, высоко подняв сковороду, стоит над лишившимся чувств стражником. Измождённая женщина застывает в этой позе, как и я. Мгновение никто из нас не говорит.

Она вырубила лучника сковородой? Я поднимаю брови и ухмыляюсь.

— Спасибо, — говорю я.

Повариха медленно опускает сковороду.

— Не за что, Татум Олина. Они убили мою сестру, они не заслуживают меньшего.

Меня переполняет раскаяние. Сестрой поварихи была матрона приюта, которую повесили на Оскале как обычную преступницу.

— Она была одной из самых добрых душ, которую я знала… и мне очень жаль. Если бы она не помогла мне с яблоками, она могла бы быть жива.

Лицо поварихи становится свирепым.

— И если бы я не дала тебе яблок, она бы не умерла. Моя сестра умерла, сделав то, что считала правильным, Татум. Не глупи, сожалея о прошлом.

Не многие люди могли бы так прямо говорить с королевскими особами. На самом деле, я не могу вспомнить никого — даже своего брата. Солдат вздрагивает. Не успеваю я сделать и шага, как сковорода снова обрушивается на его голову. Он замирает.

Я мчусь мимо них обоих к оконному проёму. Заметив Джована, машу ему рукой. Он не сразу замечает меня, возможно, его отвлекают двое мужчин, которые борются с ним.

Лестница ставится, и первые солдаты Ире и Брум начинают подниматься. Я жду, пока в комнате не соберется человек двадцать или около того. Затем отбираю пятерых, которые, похоже, держат оружие так, словно знают, как им пользоваться.

— Следуйте за мной.

Во второй башне лежит мёртвый лучник. Кто-то прострелил ему глаз, а замена не подоспела.

Лестница поднята, и моя грудь сжимается, по мере того, как мы приближаемся к матери. Что она скажет? Что скажу я?

На этот раз я беру с собой десять человек. И не напрасно: в третьей башне трое солдат, и они поджидают нас. Они, вероятно, думают, что могут умереть здесь или внизу, у входа.

— Стойте! — приказываю я, когда стражник слева от меня выхватывает меч.

Я встаю лицом к лицу с тремя Солати.

— У меня нет желания убивать вас без необходимости. Скоро я стану Татум. Сдавайтесь, и я сохраню вам жизнь.

Не говоря ни слова, двое мужчин и женщина падают на колени, бросая перед собой оружие.

— В следующей комнате больше солдат, Татум Олина, — говорит один из мужчин.

Я киваю.

— Задержите их пока, — говорю я Брумам. — Не причиняйте им вреда, иначе я натравлю на вас Лавину.

Кто-то тяжело сглатывает.

Когда на второй этаж дворца поднимаются новые Брумы, я увлекаю нескольких в сторону. Вместе с этой группой входит Оландон. Я притягиваю его к себе и быстро обнимаю. Трое задержанных Солати с любопытством наблюдают за нами.

— Брат, ты пойдёшь брать под стражу последнюю башню.

— Рассчитывай на меня, Татум Олина.

У меня возникает желание закатить глаза в ответ на его формальность, хотя я понимаю, что он должен проявлять уважение перед другими Солати.

— Где Король Джован? — спрашиваю я.

Оландон гримасничает.

— Он просил проинформировать тебя, что поднимется последним.

Я бросаюсь к окну. Внизу осталась только половина мужчин. Конечно, Джован всё ещё размахивает в воздухе своим гигантским мечом.

— Он действительно так сказал? — спрашиваю я.

— Добавь ещё пару ругательств и междометий.

Я фыркаю.

— Не позволяй ему услышать это от тебя.

Он ухмыляется, его лицо покрыто грязью и кровью.

Четвёртая и последняя башни почти полностью заполнены Солати.

— Их послали убить тебя, — шепчет Оландон.

У меня такая замечательная мама. Я повторяю своё предложение группе из пятнадцати человек. Один решает, что оно ему не нравится.

Через минуту я повторяю предложение, вытирая кровь с меча.

Все принимают его единогласно.

Я стою в коридоре, наблюдая за тем, как Солати связывают для их же безопасности. Залы заполнены Брумами и Ире. Я протискиваюсь между изуродованными битвой телами и жду. Он не заставляет себя долго ждать.

Раздается громкая команда:

— Шевелитесь!

И вот тесная масса людей каким-то образом освобождает место для огромной фигуры своего Короля.

Его лицо напряжено.

— Что случилось внизу? — спрашиваю я.

— Мы захватили последнего. Остальная масса в замешательстве. Солати отступили, не в силах взобраться на стену. Я оставил там сотню бойцов, чтобы помешать Солати покинуть дворец, — выдыхает он. — Чего нам ожидать внизу?

Я поворачиваюсь и вижу Лавину.

— Лавина, можешь привести мне одного из пленённых Солати? — прошу я.

Он неуклюже делает то, о чём я прошу, расплющивая маленького мужчину Ире о стену. Всё легкомыслие улетучивается через несколько минут, когда он бросает к моим ногам тщедушного на вид мужчину — хороший выбор. Лавина нависает над ним. Я очень сомневаюсь, что он этого хочет, но он вроде как ничего не может с собой поделать, когда вокруг так много людей.

— Мне нужно знать, что происходит внизу. Ты можешь мне помочь.

Я смотрю мужчине прямо в глаза. Легко понять, что творится у него в голове. Солати воспитаны на недоверии к голубым глазам. Этот человек пытается преодолеть свою естественную реакцию на моё лицо и примирить меня с моей внешностью, чтобы выжить.

Он делает правильный выбор.

— Лучники ждут у основания лестницы, придворные — в столовой, а остальная стража, вероятно, разделилась, удерживая вход и защищая двор.

— Сколько? — рычит Джован.

Лицо Солати остаётся спокойным, хотя под взглядом Джована он сглатывает.

— Я… Я думаю, около пятидесяти.

Мы с Джованом обмениваемся взглядами. Если этот человек говорит правду, это хорошо для нас. Я киваю Лавине, который уводит мужчину.

— Мы должны направить наши силы на вход и пустить остальных твоих людей внутрь.

Джован вытирает бровь, осматривая меня.

— Согласен. А потом займёмся придворными.

Я отвожу взгляд.

— Ты готова к этому? — спрашивает он.

— К убийству матери?

Я вскидываю брови. Может ли кто-то быть готов к такому?

— Да. Возможно.

Он качает головой.

— Тебе лучше решить побыстрее. И я хочу, чтобы ты держалась ближе ко мне. Поняла?

Я прищуриваю глаза.

— А как на счёт того, чтобы ты держался поближе ко мне?

Он ловит мой рот поцелуем. Который заканчивается, не успев начаться, и я чуть не обижаюсь на него прежде, чем вспоминаю, где мы находимся.

— Это я могу устроить.

Я хмыкаю, радуясь, что мои красные щёки покрыты грязью.

— Ну, не будем торчать тут весь день.

Когда я протискиваюсь вперёд, раздаётся несколько смешков.

— Поднять щиты, — кричу я.

По залу разносится звук двадцати щитов, ударяющихся о пол.

— Открыть двери, — приказываю я.

Как только открывается дверь, с нижней площадки лестницы раздается звук натягиваемой тетивы. Солати готовы к встрече с нами.

Джован изучает размеры лестничного пролёта. Он достаточно широк для четырёх мужчин, стоящих плечом к плечу, и на три головы выше Джована. Я знаю, что лестница плавно изгибается, спускаясь на первый этаж дворца, а ступени узкие, но не крутые. Внизу — главная галерея дворца. Как только мы спустимся на первый этаж, в пятидесяти метрах справа от нас будет находиться обеденный зал. Ещё через пятьдесят метров — вход во дворец.

Если бы у меня не хватало людей, я бы повела противника именно сюда, чтобы численное преимущество стало бесполезными.

— Нужно действовать быстро. Вы спускаетесь вчетвером, два щита подняты высоко, а два низко опущены. Это должно предотвратить попадание стрел. Как только достигните конца лестницы, сформируете заслон, — голос Джована звучит на фоне грохота.

Джован отзывает в сторону Осколка, Лавину и Греха. Они исчезают в строю с его обращением.

Мужчины кивают, сосредоточившись на задании.

— За Гласиум! — ревёт Джован.

— За Гласиум! — отвечает хор голосов.

Когда второй этаж наполняется рёвом и криками, я вздрагиваю. Двадцать щитов и бойцы, которые их несут, толкаясь, движутся перед нами по лестнице в четыре ряда: двое держат щиты достаточно высоко, чтобы задевать потолок, а двое других — достаточно низко, чтобы касаться пола. Джован проскальзывает передо мной, а затем и я оказываюсь вовлеченной в непрерывное движение по широкой лестнице.

Сразу же раздается звук стрел, ударяющихся о щиты. Солати сидят у подножия лестницы и, вероятно, гадают, что это, во имя Солиса, мы делаем.

Идущие впереди нас Брумы достигают первого этажа, и я слышу звук складываемых друг на друга щитов, но не вижу, что они делают.

Наконец, я приседаю у основания лестницы и пытаюсь понять, что именно вызывает этот шум.

Воины Джована образовали дугу из щитов — непроницаемый полукруг. По мере того, как всё новые и новые люди достигают нижних ступеней лестницы, круг расширяется, и каждый новый Брума добавляет свой щит к плотному строю.

Огонь из стрел прекращается, и с той стороны разбегаются шаги в разные стороны. Один Брума проверяет, чисто ли пространство. Джован произносит проклятие, когда дозорный падает замертво, стрела попала ему прямо в глаз. На его место встает другой Брума.

Я наблюдаю, как Джован направляет всё больше людей в этот «заслон».

По мере их присоединения, защитная группа распространяется по проходу, расширяясь, пока вершина полукруга не достигает дальней стены.

— Разделяемся, — восклицает Король.

В полной синхронности полукруг щитов Гласиума расходится в вершине, образуя две изогнутые линии солдат, по двадцать человек с каждой стороны. Теперь от лестницы до противоположной стены открывается свободное пространство.

— Тесните! — рядом со мной раздается следующая команда.

Два ряда людей начинают продвигаться по коридору в противоположных направлениях, увеличивая свободное пространство у подножия лестницы.

Я наблюдаю за всем этим широко распахнутыми глазами. Это невероятно. Джован ухмыляется, глядя на моё благоговейное выражение лица, и выпрямляется в полный рост.

Мужчины.

Наша армия в спешном темпе проникает в пространство с площадки второго этажа.

— С какой стороны вход? — спрашивает Джован.

Я указываю в правую сторону.

— Направо!

Это странно. Мы движемся в утомительно медленном темпе, и от разочарования мне хочется вырваться из-под защиты щитов.

— Слева будет обеденный зал, — говорю я.

Джован кивает. Проходит десять минут, и щиты придвигаются к входу в обеденный зал, фактически блокируя всех, кто находится внутри. И вот, наконец, Джован поднимает щиты.

— Заряжай! — раздается крик, а мы тем временем спешим по коридору к входу.

Осколок дёргает меня так, что я оказываюсь в нескольких рядах позади.

Несколько Солати падают жертвами метательных копий. Они пытаются открыть вход. Некоторые сразу же падают на колени в знак капитуляции.

Другим требуется открыть тяжёлые двери и увидеть, что с обеих сторон их окружает орда Брум, прежде чем они признают своё поражение.

Наверное, я должна быть счастлива, но я так крепко вцепилась в то, что должно произойти, что не могу праздновать. Солати сказал пятьдесят человек. Здесь тридцать. Сколько их было у основания лестницы? Полагаю, они направились к столовой.

Мы помещаем пленников в боковую комнату с многочисленной охраной.

Первый этаж чист, но, когда процесс приостанавливается, моё дыхание учащается.

Я приближаюсь к мужчинам, ломающим двери в обеденный зал, стараясь сдерживать свои эмоции. Мысли глупы, но я ничего не могу с ними поделать. Я опускаю взгляд на свою мантию и вижу, что она порвана, окровавлена, видны участки бёдер. Мои волосы подняты, но я не сомневаюсь, что выгляжу ужасно. А моя мать будет безупречна и, наверное, одета в канареечно-жёлтый цвет. Что, если она выставит меня идиоткой перед всеми? Перед тремя мирами. Перед Джованом.

Мне под нос суют флягу с водой. Я смотрю на лысого Греха и подавляю смех.

— Вот, — хрипло говорит он. — Умойся.

Быстро оглядываюсь по сторонам, а затем делаю то, что он сказал. Он критически осматривает меня и брызгает немного воды на руку, после чего приглаживает мои волосы. Надеюсь, никто этого не видит.

Он отступает назад, кивая головой, и опускает взгляд на мою мантию.

— Завяжи её сбоку, — говорит он.

Он что, глупый?

Он проводит рукой по голове.

— Ты пробыла в битве. Весь день.

Я морщусь.

— Именно. Сейчас ты можешь создать образ воительницы, а не полувоительницы, полу-Татум. Ты должна принять на себя ответственность.

Я тяжело вздыхаю.

— Делай это.

Он завязывает мантию выше.

— Не так высоко, — огрызаюсь я.

Он проводит пальцем по моей ноге.

— У нас всё ещё есть время, у тебя и меня.

— Нет, — говорю я. — У нас ничего нет. Но если хочешь, можешь быть моим камердинером, когда я стану Татум.

Точно по сигналу, его глаза загораются.

— В самом деле?

— В самом деле.

Я жалею о сказанных словах, как только произношу их. Грех любит вытягивать обещания прямо перед битвой. Тем не менее, я не вижу в нём желания закрепить это обещание.

Дозорные смещаются вперёд и входят в зал, тем же образом, каким Джован направил их вниз по лестнице. Теперь я чувствую себя лучше. Во всяком случае, настолько хорошо, насколько это возможно.

Кассий — труп.

В столовой раздаются крики, плач, скрип дерева по полу. Но стрелы не выпускаются. Я не слышу звона металла.

Оландон смотрит на меня, и я вижу, что в его голове проносится та же мысль.

— Она бросила двор на верную смерть.

В ответ я пожимаю плечами. От неё этого можно ожидать.

Джован рядом со мной и слышит эту фразу.

— Там есть стража?

— Судя по звукам, не похоже. Дай загляну.

Он обхватывает меня за талию, утягивая обратно в гущу людей.

— Опустить щиты!

ГЛАВА 32

Ничего не происходит.

Никто не падает замертво.

Никто не двигается.

Наконец, переглянувшись с Джованом, я протискиваюсь вперёд. В этот момент раздаётся звук.

Я не беспокоюсь о том, что они видят, или о том, какие выводы делают, пока переводят взгляды с меня на Оландона, стоящего справа, и Короля слева от меня. Я смотрю на них в ответ в недоумении. Неужели? Двор по-прежнему принаряжен. Идёт война! Я бросаю взгляд в сторону Оландона, щёки которого покраснели. Видит ли он, как нелепо выглядят эти люди? Яркие цвета, замысловатые прически. Они выглядят так, словно идут на пир, а не на битву.

— … причудливо, — шепчет Осколок позади меня.

Только сидящие передо мной придворные останавливают рвущийся с губ смех.

Я беспокоюсь о них примерно так же, как и всегда. То есть не беспокоюсь.

Я подхожу к ним, впервые смотрю на их лица взглядом, свободным от вуали. Я даю им чертовски хороший шанс увидеть себя. Я не удивляюсь тому, что чувствую к ним то же самое, что и всегда. Я не чувствую ничего, кроме презрения.

Они смотрят на ребенка, которого они высмеивали с рождения. А я смотрю на них со стыдом. Я не приветствую их, я не улыбаюсь, я просто позволяю им видеть осуждение на моём лице.

И тогда, милым голосом, я задаю свой вопрос.

— Где моя мать?

* * *

Комната пыток.

Как уместно. И как же похоже на мою мать — бросить свой «дорогой» двор на произвол судьбы, пока она будет отсиживаться взаперти с Кассием под защитой.

У меня сводит живот при мысли о дяде. Я краем глаза замечаю мрачный вид Оландона, пока мы бежим по коридорам с малочисленным контингентом позади нас. Его всегда будет беспокоить то, что произойдёт дальше.

Как жаль, что со мной не было всех моих друзей. Половина из них до сих пор была в бою снаружи, и я понятия не имею, что с ними стало. Возможно ли, что все мы выживем в этом? Я побежала с новыми силами, найдя в себе глубокий источник, который каким-то образом ещё не истощился.

Комната пыток. Сцены из моих самых ужасающих воспоминаний терзают меня. Дерево, пропитанное моей кровью, в прямом смысле. Запятнанные ковры менялись так много раз, что ими можно было бы покрыть пол всего огромного обеденного зала в замке Джована.

Комната пыток располагается на противоположном конце замка, на цокольном этаже, у фундамента башни, в которой прошло моё детство.

Мы достигаем дальнего конца первого уровня, минуя развлекательные зоны, фонтаны, картины. Я испытываю отвращение ко всему этому. Я хочу уже быстрее добраться до того, что ждёт меня в конце. Чем быстрее я доберусь до комнаты, тем быстрее эта война закончится… и больше шансов, что мои друзья снаружи выживут.

Но у меня стягивает горло, а дыхание становится хриплым. Смешно всё это. Неважно, как сильно ты меняешься, твоё тело придерживается старых привычек. Моя привычка, в этой части дворца, всегда сводилась к панике.

И я паникую. Я твержу себе, что уже не та маленькая девочка, но живущая глубоко на задворках моего сознания Олина всё ещё ожидает, что её изобьют и унизят.

Я ровняюсь с Королём.

Он смотрит на меня.

— Какая планировка?

— Круговая комната, — задыхаясь, говорю я. — Справа приподнятая платформа. Солдаты обычно расставлены вдоль стены, а мать с дядей Кассием смотрят с возвышения.

Он пристально смотрит вперёд и не отвечает. Мне требуется несколько секунд, прежде чем я осознаю, что позволила себе сболтнуть лишнее.

На этот раз ускоряется Джован. Я не поспеваю за ним. Он исчезает за углом, и я понимаю, что мы оставили основную часть наших сил позади. Обычно эмоции берут верх надо мной во время битвы. Но как долго Джован ждал этого момента? Он размашисто шагает впереди меня. Он хищник, и куда более могущественный, чем я. Сомневаюсь, что даже он осознает, что далеко ушёл вперёд. Это боевая ярость, жажда крови, и они взяли под контроль все его действия. Мне очень хорошо знакомо это чувство.

И тогда-то до меня доходит. Именно поэтому Джован был таким спокойным во время пленения Хейса и признаний Аквина. Он не преследует того, кто убил Кедрика. Он преследует того, кто заказал это убийство. Ему нужен первоисточник. Даёт ли он волю подавленным эмоциям по поводу смерти своего брата, которые он контролировал с той самой минуты, как услышал эту новость?

Мои ноги слегка спотыкаются, когда я достигаю изолированного коридора и вижу двери комнаты пыток, которые широко распахнуты. Джована нигде не видно. Я думать не думала, что он войдёт туда один!

Настоящая паника душит меня.

— Джован! — кричу я.

Весь здравый смысл исчез, и бросаюсь в комнату. С широко распахнутыми глазами я ищу его.

И когда я нахожу его, стоящим в центре круглого помещения, мне остаётся только упиваться успокаивающим зрелищем, совершенно не осознавая, что меня окружает.

Лишь на секунду, я подумала…

А затем в нос ударил запах запрелой крови. Сильный запах. И я вижу, что Джован таращится на пол. Или точнее таращится на то, на чём он стоит.

Окровавленные, вонючие ковры, покрывают комнату. Они перекрывают пол, висят на стенах, свешаны с балкона. Ими устлан каждый сантиметр. Совершенно вся комната.

И на них исключительно моя кровь. Но что более важно, Джован догадался об этом. Он стоит совершенно неподвижно. В таком состоянии осознания, которое высасывает весь воздух вокруг него и закаливает его до состояния истиной угрозы.

Я осматриваю комнату в поисках живых, а тем временем позади меня раздаются шаги.

Стража выставлена одним рядом, окружая края комнаты, как я и говорила Джовану. Круг разорван только у входа. Каждый страж держит наложенную на тетиву стрелу. Наготове. Их взгляды направлены на Джована. Нет. Я сдерживаю новую волну паники.

И вижу дядю Кассия. Он стоит на балконе, обращенном внутрь, с тем же жутким выражением на жестоком лице.

Наши парни уже близко. Я слышу их крики. И Кассий тоже понимает это. Он не теряет ни минуты. За время уже прошедшей половины перемены я впервые слышу, как он говорит, но его гнусавый, тонкий голос нисколько не изменился.

— У тебя есть выбор.

Я так рада, что не окаменела от ужаса, что не сразу обращаю внимание на его слова. Даже несколько месяцев назад, на Оскале, от вида моего дяди меня охватывал страх. Дело даже не в том, что я в душе чувствую себя сильнее, а в том, что здесь Джован. Он единственное отличие. И я понимаю, что так волнуюсь за него, что не могу бояться.

Я обыденно вхожу и встаю перед потрясённым Джованом, который по-прежнему пялится на пятна под его ногами.

— Я слушаю, — отвечаю я.

— Твои… солдаты готовы слушать, — спрашивает он.

— Солдаты, которые прорвали защиту дворца и уничтожили армию Татум? — поинтересовалась я с натянутой улыбкой. — Да, дядя. Они готовы.

Я смакую то, как он вздрогнул, а затем разворачиваюсь и направляюсь к двери.

Оландон едва не сбивает меня с ног, выскакивая из-за угла, когда я отступила к входу в комнату.

— Брат, — я приковываю его острым взглядом. — Наш дорогой дяденька желает разговаривать с нами.

Оландон бросает взгляд мне за спину, на Кассия и снова смотрит на меня. Я искоса смотрю на центр комнаты, и, хотя Оландон не сводит с меня свой пристальный взгляд, он видит, где стоит Джован. Видит, что тот в опасности.

Я обращаюсь к остальным, слегка сжимая руку Оландона.

— Подождите здесь.

Я возвращаюсь к Джовану.

— Выкладывай, Кассий.

— Как вижу, ты вернулась из Гласиума благовоспитанной.

— Тебе, похоже, нравится оскорблять меня, стоя на высокой платформе. Было бы это так, чувствуй ты всё ещё боль после нашего последнего общения?

На его лице мелькает гнев. Без сомнений он вспоминает день, когда я наконец-то не выдержала, прямо перед смертью Кендрика, и избила его до бесформенной массы. Если его вид и является тому подтверждением, то он ненавидит это воспоминание почти так же сильно, как я наслаждаюсь им.

— Смело напоминать мне об этом, пока я держу тебя и, насколько могу судить, Короля Гласиума на мушке внутри круга моих лучников.

Я пожинаю плечами, но пот проступает на лбу. Я никогда ещё в своей жизни не старалась так сильно сохранять хладнокровие.

— Мы победили. Неважно, выживем ли мы с Джованом. Если ты пристрелишь нас, Татума Оландон и Принц Ашон займут наши места. А если умрут они, ещё двое взойдут на их место. Независимо от того, кого ты убьёшь сегодня, ты проиграл.

Я встречаюсь с его свирепым взглядом и вскидываю бровь, позволяя ложной насмешке осветить глаза. И он вскипает, замечая её. Без задней мысли он шагает вперёд и хватается за балюстраду балкона.

Он переводит свой взгляд на Джована.

— Он что немой? Или придурковатый?

Он как раз-то очень близок к тому, чтобы вырвать Кассию все конечности, но вряд ли я буду предупреждать об этом своего дядю.

— Ты загнан в стойло. И что же это за «выбор» ты мне даёшь. Я потешу тебя, до поры до времени.

Я задаюсь вопросом, на чьей стороне стражи. Все из них новички в Элите, а это может означать, что они не столь же слепо лояльны, как служившие до них мужчины. Они как Риан? Или как Кассий и Харе?

— Я даю тебе такой выбор, Татума. Ты можешь подняться в свою старую башню. Одна. И поговорить со своей матерью.

Джован резко поднимает голову. Он пригвождает Кассия взглядом. Мой дядя вздрагивает, но потом берёт себя в руки. Я громко хихикаю. По общему понятию Солати он только что обосрался.

— Выбор обычно предполагает два или более вариантов, — голос Джована неузнаваем.

Он встает за моей спиной. Так близко, что может полностью укрыть меня, если посчитает нужным.

— Ах, ты всё же говоришь.

Кассий неспешно хлопает в ладоши. Уголки его рта приподнимаются как у куклы.

Джован ждёт.

Кассий ухмыляется.

— Другой вариант в том, что эта комната превращается в кровавую бойню.

Я обвожу рукой помещение.

— Не понимаю, в чём будет проблема. Ты выложил все ковры, чтобы облегчить уборку. Мне же претит мысль, что твои внутренности вывалятся на полированные доски Каура.

Он в отвращение морщит нос.

— Ты всегда была неотесанной. Не подходящей для мантии наследника. Отвратительная, уродливая…

— Тётя Джайн передает привет.

Он заметно бледнеет.

— Твоя жена, Кассий. Замученная и изгнанная в Пятую… Уже забыл её крики? Полагаю, ты лично в этом участвовал. Расскажи мне, ты потерял рассудок так же, как Джайн потеряла свой? Может ли быть такое, что твоя жена посмеялась последней?

Его грудь вздымается и быстро опадает.

— У меня нет жены.

Я открываю рот, желая надавить на пробоину в его фасаде, но Кассий спешит продолжить:

— Ты заметила ковры, племянница. Уверен, тебе они нравятся. Может быть, даже ты вспомнишь некоторые из них. Я сохранил все до единого, те на которые ты истекала кровью, начиная с двух лет.

Последние пять минут Джован буквально вибрирует. Но после этих слов он стал по-хищнически неподвижным. Мой дядя подписал себе приговор и даже не знает об этом.

Однако предоставленные Кассием два варианта дали мне паузу. Здесь находилось почти сто человек, многие из которых умрут, если эта ситуация перерастет в стычку. Мы с Джованом находимся в выгодном положении на убиенных, и неважно, что я скажу, я всем сердцем понимаю, мы лучшие на правление в период после этой войны. Если я поднимусь наверх и поговорю с матерью, это может спасти много жизней. Хотя я сильно сомневаюсь, что мать наверху одна…

Я спокойно поднимаю левую руку и провожу ею по руке Джована. Когда битва закончится, и закончится война, единственное, чего я действительно желаю, чтобы он был в безопасности.

— Достаточно кровавой бойни на один день. Послушай меня, Кассий. Если я войду в ловушку, ты умрёшь очень медленно.

Он в любом случае будет умирать очень медленно, но я пристально слежу за его реакцией, чтобы уловить хотя бы вспышку лжи.

— Племянница, — он жеманно ухмыляется. — Твоя мать просто желает поговорить.

Если он врёт, то делает это так искусно, что я не могу уловить ложь. Я отхожу к двери. Всё во мне твердит встать перед Джованом.

— Хорошо. Твои люди бросают своё оружие, как только я войду в эту дверь.

Кассий широко улыбается.

— Конечно.

Я улыбаюсь в ответ и поворачиваюсь, желая обратиться к солдатам Солати, стоящим в комнате.

— Замок оккупирован армией Короля Джована и силами Ире. Мы предложили амнистию всем пленным солдатам Солати. Вам предоставят такую же возможность обезопасить себя и спасти жизнь, если вы поведете себя с достоинством в следующие несколько минут. Если вы достаточно глупы и выберете проигравшую сторону, тогда вы заслуживаете смерти.

Я выхожу за дверь и начинаю подниматься по извилистой лестнице, ведущей к моей матери.

ГЛАВА 33

Она сидит на карнизе, который был моим любимым местом, у единственного окна.

Я нахожусь в самой высокой башне замка — моей детской тюрьме. В комнате, в которой я плакала, кричала и была одна в течение первых десяти лет своей жизни.

К моему удивлению, тут никого больше нет. Моя мать не глупая женщина. У неё должен быть козырь в рукаве.

Я описываю круг, приближаясь к ней в ожидании, что она удостоит меня своим вниманием. Я не утруждаю себя приветствием, и я рада, что она не сразу же осознаёт моё появление. Это даёт мне шанс понять, что я стою перед своей матерью спустя столько времени.

Её каштановые волосы скручены на затылке. Она стала худее и выше. Хладнокровная. Истинное зло до мозга костей. Ответственная за смерти сотен людей. Убийца в самом извращенном смысле этого слова. А потом деликатным движением головы она поворачивается ко мне лицом. И во второй раз в своей короткой жизни, я вижу свою мать, лишившейся дара речи.

В первый раз это было, когда я выдвинула ультиматум и вступилась за саму себя. Я сказала ей, что, если она ещё раз прикоснётся ко мне пальцем, я всем покажу своё лицо. Тогда ещё я не знала, что у меня голубые глаза, но Кедрик показал мне ужас моей матери, если моя вуаль будет снята. Ах, если бы я поняла это годами ранее.

Сегодня она огорошена видом моего лица. Я позволяю ей таращиться, задаваясь вопросом, почему она проявляет такой интерес.

— Всё, чего я хотела, это твоей любви.

— И это было больше, чем я могла дать, — ответила она тихо, давая мне понять, что я произнесла слова вслух.

Я давлюсь смешком.

— Я бы тогда согласилась на нейтралитет.

Я понимала, что мне требуется спросить у неё. Что мне нужно для полного примирения.

— Зачем тебе было издеваться надо мной, когда ты могла просто игнорировать моё существование?

Она встаёт.

— Как же твои глаза мне напоминали о нём. Как только я увидела их, я почувствовала, что мои приоритеты самоустраняются, как клубы дыма. Он был первым, кто разрушил мою жизнь, а ты продолжила его работу. Я ненавидела всё, о чём ты мне напоминала. Я была в ужасе от того, что могла потерять. Мне было омерзительно от того, какие чувства твой плач заставлял меня испытывать.

— И всё же ты продолжила делать всё, чтобы заставлять меня плакать, — отрешённо сказала я.

Это самая откровенная дискуссия, которую я когда-либо вела со своей матерью. Возможно, мы обе понимали, что никогда больше не заговорим друг с другом.

— Как ты можешь винить других за свои собственные действия? — ору я. — Ты превратила мою жизнь в ад, потому что переспала с Роско! Ты сделала это! Так же, как и он.

Это было сродни пощечины ей. Она оскаливается.

— Не произноси при мне его имя, — шипит она.

Я складываю руки, а она кривит лицо.

— Мне интересно, когда ты была настоящей. Тётя Джайн и Аквин были правы: Роско сломал тебя.

Она ахает и хватается за грудь. Серьёзно? Прошло двадцать лет.

Мать начинает плакать.

— Я любила его всем своим сердцем. А он оставил меня, как какую-то простую деревенщину.

Я вздыхаю.

— Ты, может, и не выглядишь как отребье, Мама, но внутри ты именно такая. Я понимаю, почему он ушёл.

Она снова ахает, глядя на меня, и её слёзы мгновенно высыхают.

Несмотря на это, я не уверена, что данное представление было полностью фальшивым.

— Я не куплюсь на это дерьмо. Но возможно тебе будет интересно узнать, что у Роско есть семья в Гласиуме. У меня есть кровный брат, его зовут Аднан. Вообще-то ты уже встречала его во время мирной делегации. Он сидел с нами на нескольких ужинах. И оба они сейчас здесь, на улице.

На этот раз она по-настоящему бледнеет.

Я же не испытываю никакого раскаяния.

— Ты сделала каждую секунду моего детства ужасающей. Ты наполнила его страхом, отвращением, неуверенностью в себе и обидой. Я тосковала по твоей любви, впадая в ступор, когда ты стремилась причинить мне боль, а не моим братьям. Ты заставила меня посчитать, что со мной было нечто бесчеловечно неправильное, и я ненавидела тебя за эту каждую секунду каждого прожитого дня. И всё же, в любой период моей жизни, если бы ты признала свои ошибки и приложила усилия заслужить моё прощение, я верю, что мы могли бы со временем полюбить друг друга. Мы могли бы стать матерью и дочерью.

Её глаза вспыхивают.

— Даже сейчас некая часть меня надеяться, что всё это было притворство, что ты была каким-то образом вынуждена так поступать. Но эта часть меня чересчур крошечная, как и здравый смысл в тебе. Если в тебе вообще есть что-то от матери, я хочу сказать ей, не переживать; невзирая на все твои усилия сломать меня, я победила страх, боль и неуверенность в себе, которые ты внушила мне. Я хочу уверить оставшийся в тебе осколок личности, какой ты некогда была, что я продолжу жить, а твоё зло со временем превратится в пшик, — мой голос становится глухим.

Даже если я смогу забыть метки от иголок на губах Оберона, или толпы голодных деревенских жителей. Даже если я смогу забыть, как наблюдала за смертью Кедрика, и как Кассий ломал мне кости по её приказам или все пытки. Даже если я смогу забыть всё это, я никогда не смогу забыть, что первые восемнадцать лет своей жизни я была скрыта за вуалью.

Я никогда не смогу забыть девочку с перерезанным горлом.

Я никогда не смогу забыть агонию от чувства вины, которая приходила с насилием.

Она пялится на меня.

— Я знала, что ты будешь красивой, — у неё перехватывает дыхание. — Это было моей мукой; если ты должна носить вуаль, значит, мне не дозволено смотреть под неё.

Гнев разгорается в моей душе.

— Как же должно быть было тебе трудно, — я морщусь.

Её глаза становятся печальными.

— Трудно.

Я подхожу ближе к ней. Я до сих пор не уверена, как убью её. Ничто не кажется мне достаточным, и я ненавижу ту часть себя, которая не хочет этого делать. Да, что со мной не так?

— Всё с тобой нормально, — шепчет она.

На короткий миг я злюсь, подумав, что снова произнесла мысли вслух. Но её взгляд отрешённый, сосредоточенный на воспоминаниях.

— Ты была идеальна с той самой секунды, как я впервые взяла тебя. И сейчас ты такая же, даже несмотря на то, что в тебе половина от него. Сильная и одарённая. Лидер, которого люди будут уважать и умрут, защищая.

В горле встаёт ком. Как же я мечтала услышать эти слова. Каждую секунду каждого дня своего детства.

— Ты пытаешься обмануть меня, — мой голос надламывается.

— Мои слова — не обман, — говорит она. — Но неважно, что ты была идеальна. Идеального ребёнка было недостаточно. Особенно с голубыми глазами.

— А твоих амбиций, самовлюблённости и жадности было достаточно?

Она ещё раз окидывает взглядом мои черты лица и с грустью улыбается.

— Это всё, что у меня осталось. Всё, на что я могла положиться.

Мне стало любопытным, что она не включила в этот список Кассия.

— А как же твой брат?

— Никто его так ненавидит, как я, — шепчет она, и слёзы блестят в её карих глазах. — Он знает правду. Держи своих друзей близко…

— … а врагов ближе, — заканчиваю я.

— Твои братья в безопасности?

— Если бы ты заслуживала это знать, я бы тебе сказала.

Она снова улыбается той самой призрачной улыбкой.

— Под твоей опекой с ними всё будет хорошо. Ты им была больше мамой, чем я смогла когда-либо быть.

— И, тем не менее, ты продолжила рожать детей.

Я делаю шаг вперёд. Нас разделяет всего несколько шагов.

— Дети благотворно влияли на мой имидж.

Меня наполняет отвращение.

— Ты совершенно пустая внутри.

Она таращится на меня, и я не могу сдержать дрожь от вида бездонных пропастей в её глазах. Мать высовывается из окна. Она оглядывается на меня. Её слёзы настоящие.

— Дочь моя, ты теперь уже должна знать: некоторые люди ломаются под давлением, а другие лишь сгибаются и быстро оправляются.

Быстрым движением она ставит ногу на облицовку окна.

Я бросаюсь вперёд. Крик застревает в горле, когда мать выбрасывается из башни.

Я останавливаюсь как вкопанная на месте. Голова идёт кругом.

… Она покончила с собой. Она покончила с собой.

Приглушённый гулкий стук удара об землю достигает моих ушей, и я вздрагиваю.

Я приближаюсь к окну, едва таща ноги. Я не могу поверить в то, что сделала Аванна. Или она напоследок была Ованной?

Я выглядываю из окна, упираясь на обе руки.

И делая глубокий вдох, я смотрю вниз.

Моя мать приземлился на голову.

Ничего узнаваемого не осталось от её лица. Она не была прекрасной в смерти. Я сомневалась, что кто-то выглядел бы хорошо после падения с такой высоты.

… Она не кричала.

Это не самое моё лучше воспоминание, но его я буду помнить вечно.

* * *

Дверь с грохотом ударяется о стену.

На меня обрушивается утомленность. Я чувствую каждый синяк и каждую зудящую мышцу. У меня нет сил повернуться, и я знаю кто это.

— Где она? — спрашивает он.

Я указываю вниз, из окна.

Он пересекает комнату за четыре широких шага и выглядывает в окно. Джован тихо присвистывает.

— Она мертва?

— Вполне определённо, да.

Я рада, что он не прикасается ко мне. Я не хочу, чтобы меня трогали.

— Что случилось? — спрашивает он и отходит.

Он садится на маленькую детскую кровать, стоящую в углу. Мою старую кровать.

— Она говорила. А потом прыгнула, — говорю я отрешенно.

— И почему-то после всего того, что она сделала с тобой, ты испытываешь сожаление.

В этом не было никакого смысла.

Джован окидывает взглядом комнату.

— Тебя здесь держали взаперти?

Я киваю и пересекаю комнату. Я не хочу сидеть на кровати. Я слишком много времени провела тут, лёжа и плача. Вместо того чтобы сесть, я останавливаюсь чуть ближе у двери.

— Жаль, что не я сама выкинула её из окна.

Слёзы встают в глазах, пока я пялюсь на пол. Её слова перед прыжком борются в моём сознании. Думаю, это хуже из-за того, что она проявила гуманизм под конец. От этого сложнее видеть её монстром, которого я знала, от этого на переднем плане появляется образ молодой женщины, которая была вынуждена творить ужасные вещи ради выживания, вещи, которые со временем извратили её до неузнаваемости.

— Что произошло внизу?

Джован встаёт, морщась. Он выглядит таким же побитым, какой чувствую себя я.

— Твоя речь произвела весомый эффект. Большинство сложили оружие. Затем я переломал большинство костей в теле Кассия. Медленно. После я передал его твоему брату, — он сделал вид, что размышляет. — Уходя, я слышал слово «обдирание».

— Мать ненавидела его, — говорю я в ошеломляющем потрясении.

Джован останавливается, услышав это.

— Правда? И никто не догадался?

Я смотрю мимо него на окно, вновь переживая момент её прыжка.

— Одна ошибка, и её оторвали от ребёнка, заставили выйти замуж, забеременеть и жить в постоянном страхе, что всё станет явным, пока это не поглотило её и выплюнуло обратно жгучую, злобную копию того, кем она однажды была.

Я разворачиваюсь, и мы в тишине идём к дверному проему. Я смотрю на него, когда мы достигает порога, и шагаю в его объятия. Мы оба грязные и изнуренные. Но есть еще срочные дела, которые надо завершить. Обезопасить мир и его людей. И всё же мы стоим, кажется, целую вечность.

Я могла бы даже уснуть, если бы крики дяди не были бы такими громкими. И их довольно-таки приятно слышать. Оландон долго ждал этого момента. Я лишь надеялась, что он прикончит его слишком быстро… Не после того, что он сделал с моими мальчиками.

— Лина.

Я смотрю сквозь влажные ресницы. Моё сердце разрывается от того, какой он красивый. Он по-прежнему крадёт все мои мысли.

— Ты справилась.

Ложь моей матери вышла наружу; дядя кричит и скоро умрёт. Деревенские жители спасены. Осолис — мой.

Всё, что я запланировала сделать, сделано.

И всё же ещё больше слёз льётся из глаз.

Характерный мученической крик эхом отражается от стен башни, и я начинаю быстро спускаться вниз. Туда, откуда пришла. Я притормаживаю и сглаживаю черты лица, прежде чем распахиваю дверь.

… Повезло, что всё устлано коврами.

Кассий — месиво. Я сглатываю приступ желчи. К такой стороне борьбы я не привыкла. Да, и не хотела бы привыкать. В случае с Кассием, я сделаю исключение.

— Ты провёл с ним хорошую работу, — говорит Джован, рассматривая труд моего брата.

Оландон кивает, тяжело дыша.

Я приближаюсь к Кассию и… я должна признаться… мне тоже нравится то, что я вижу. Не содранная кожа. Мне нравится то, что я вижу в его глазах.

Поражение.

Исчезла его улыбка. Исчезло любое подобие надежды. Исчезло желание продолжать жить дальше.

Кассий лишил меня первых двух вещей. Но он никогда не смог забрать у меня третье. У него не получилось это даже за двадцать лет пыток. А я раздавила его менее чем за два года.

— Ты сделал моё детство довольно-таки неприятным, дядя, — шепчу я ему. Сложно сказать слышит ли он меня. — Ты заешь, что моё первое воспоминание — это твоё лицо, и ненависть, какую я испытываю к нему? Я боялась тебя большую часть своей жизни, и всё же смотря на тебя сейчас мне интересно, как я могла быть обманута столь хрупкой оболочкой, в которую ты поместил своё сердце и своё трусливое сознание.

Взгляд Кассия мечется ко мне.

— Убей меня, — умоляет он.

Его слёзы создают ручейки сквозь кровь на лице. Он плачет.

И я упиваюсь этим.

— Это всё твоя мать, — выдыхает он. — Я пр-просто делал то, что мне говорили.

— Твоя сестра мертва, — отвечаю я. — Приняла быструю смерть, выпав из окна башни.

— А надо мной ты издеваешься, племянница. Это не справедливо.

Я склоняю лицо ближе к его лицу. Нас разделяют несколько сантиметров. Дядя избегает мой пристальный взгляд, его глаза мечутся из стороны в сторону.

— Моя мать ответственна за множество мерзких преступлений, и ни одно из них не избежало моего внимания. И всё-таки, есть вероятность того, что она стала результатом того, как к ней относились. Ты выбрал следовать за ней, вниз по этой дороге. Обладание её секретом дало тебя власть, и ты наслаждался каждым мигом этого, применяя эту власть против беззащитных. Ты — грязь. Ты — яд. Ты не хуже её, но и не лучше. Так почему же ты здесь, балансируешь на краю смерти?

Я отклоняюсь назад и оскаливаюсь

— Потому что ты издевался над моими мальчиками.

Я развернулась и зашагала к двери, выкрикивая:

— Берон и Чаве передают привет, дядя, — я оглядываюсь на брата. — Протяни это как можно дольше. А потом брось его в пламя Четвёртой Ротации вместе с Аванной.

ГЛАВА 34

Я стою перед тысячами людей и смотрю вдаль, туда, где за ними течёт река.

Последние несколько дней были хаотичными. Я едва понимала что-либо. И вот всё же я стою здесь и собираюсь попрощаться с теми, кого мы потеряли.

Армии Солати, высланной за пределы замковых стен, было отправлено сообщение. Остатки материнских войск сдались их новой Татум.

И теперь я Татум Олина.

Мать и дядя были брошены в огонь Четвёртой Ротации без какой-либо церемонии. Оландон решил интерпретировать мой приказ по-своему, и бросил дядю в огонь, когда тот всё ещё был очень даже живой, хотя и мечтал умереть задолго до этого часа.

— Сегодня, — произношу я громко, — мы стоим плечом к плечу с людьми, которых нам говорили ненавидеть. Нас учили ненавидеть их те, кто ценил жадность и ненависть больше жизней своих собственных людей, — я поворачиваюсь и склоняю голову в адрес Адокса, который сидит справа от меня. — Вы также стоите рядом с людьми, о которых ранее не знали. Это раса людей, которых вынудили покинуть наши миры не из-за того, кем они были, а из-за того, что они собой олицетворяли. Но мы ошиблись!

Я вскидываю руки, и мои чёрные мантии соскальзывают вниз по рукам.

— Они олицетворяют силу! Мы — сильнее вместе. Сегодняшний день знаменует начало для всех трёх народов.

Я улыбаюсь. Джован и Адокс встают по обе стороны от меня.

— Больше никаких воин! — кричу я. — Мир был завоёван с трудом, стоя нам множества жизней. И мы будем уважать пролитую кровь и жертву тех, кто умер ради достижения этого, скрепляя этот мир. Это наше будущее. Три расы, сплочённые вместе.

Я беру Джована и Адокса за руки и крепко сжимаю их. Грудь переполняет эмоциями, пока я смотрю на наших людей. Три расы смотрят друг на друга. Некоторые улыбаются, некоторые испытывают неуверенность, некоторые насторожены. Но самое главное то, что все они смотрят на окружающих их людей как на людей. И это больше, чем я когда-либо надеялась.

Джован и Адокс возвращаются на свои места.

Я поднимаю руку, требуя тишины.

— Я бы хотела уделить это время чествованию Принца Кедрика. Его идеалы мира осмеивались Аванной. И всё же посмотрите, что мы имеем на сегодня.

Я окидываю взглядом толпу. Большинство людей безрадостны. Несколько придворных вопиюще выказывают своё отвращение.

— Я восславляю Кедрика за его поступки в тот день. Он навсегда будет в моём сердце и мыслях, как мужчина, который зажёг искру мира. Мы будем помнить его.

В горле встаёт ком от мысли, что я должна дальше сделать. Несколько минут я борюсь с этим. Я прекрасно понимаю, что придворные осуждают меня.

— Мы также будем помнить погибших: Брум, Ире и Солати. Всем тем, кто незнаком с Осолисом, у нас есть обычай почитать наших солдат в определённой манере. Король Джован и Адокс из Ире согласились отправить своих павших воинов в такой же путь. Пожалуйста, следуйте за нашей процессией.

Я делаю прерывистый вдох и ступаю с подиума. Джован следует за мной. Адокс, не без помощи, садится на дромеду и равняется со мной.

Оландон и Ашон идут позади нас, а за ними следуют люди в нисходящем звании. Многотысячная толпа идёт к реке, по которой проходят плоты, перевозящие наших близких.

Тело Малира лежит на первом плоту. Сотни других плотов следуют за ним, но он впереди. Он всегда держал ключевую позицию в наших сердцах, и в сердцах армии, которой он командовал. Восемь сотен из них остались живы.

Выжившие стоят в тишине на берегу озера Авени, наблюдая, как мой брат выпускает первую зажженную стрелу.

Когда вспыхивает плот с телом Малира, с моих губ срывается стон.

Он был мужчиной, который внушал уважение. И я поверить не могла, что он никогда больше с нами не заговорит. Или увидит свою Садру.

Я беззастенчиво рыдаю в плечо Джована и оплакиваю потерю дорого друга, который такой живой в моих воспоминаниях, он не может быть мёртв.

* * *

Мне осталось ещё кое-что сделать. Я должна была сделать это ещё неделю назад.

Я стаю у двери в комнату Аквина.

После битвы его поместили в более комфортабельные покои. Я могла навестить его до этого дня. Но я не была готова. Простить его оказалось сложной задачей. И это произошло, когда я увидела его в бреду в лагере перед началом битвы.

Но попрощаться со своим отцом… Потребовалось время на осознание, что я никогда не смогу подготовиться к этому.

Он немощен, за исключением эпизодических стонов от боли, бормотании от галлюцинаций. Всё тот же лекарь сидит в углу. Он встаёт, когда я подхожу к постели.

— Оставьте нас.

Он кланяется.

— Да, Татум Олина, — лекарь приостанавливается у двери. — Ему недолго осталось.

Я резко киваю, не в силах заговорить. Дверь тихонько закрывается, и я подхожу к стороне кровати, на которой лежит мой тренер. Он умирает. Мне уже говорили об этом, но я наконец-то позволяю себе поверить в это. Рыдание сотрясает моё тело безжалостными порывами.

Машинально я тянусь к своему отцу, хватаю его холодную и хрупкую руку.

— Аквин, пожалуйста, не покидай меня.

Он вздрагивает, и его лоб испещряет глубокая хмурость. Я кладу голову на кровать рядом с его рукой.

И я рассказываю ему всё, что он хочет от меня услышать. Причину, по которой он до сих пор не умер.

— Я прощаю тебя, отец.

Я закрываю глаза, всё ещё цепляясь за его руку, и падаю на колени рядом с кроватью. И я говорю. Я рассказываю ему всё, что могу вспомнить о нём: о первом разе, когда он научил меня бить кулаком; о тайных улыбках, которыми он одаривал меня после того, как прогонял Оландона; когда я с радостью царапала колени во время тренировок, потому что после этого он беспокоился обо мне, а я делала вид, что мне было всё равно.

— Я люблю тебя, — говорю я ему. — Неважно, что ты сделал. Я знаю, что всё это было ради меня.

Он был самым неизменным, самым непоколебимым присутствием в моей жизни. Я должна ему за это, невзирая на совершённые им ошибки. Я — та, кто я есть, только потому, что его это заботило.

Даже когда не осталось слёз, я медлю, обманывая себя верой, что подёргивание его пальцев означает его скорое пробуждение.

* * *

— Лина, — над моей головой раздаётся шепот.

Мои глаза не хотят открываться; они опухли. Морщась, я потираю шею. Где я?

— Лина, — снова раздаётся голос. И рука сжимает моё плечо. — Он ушёл.

Я поднимаю голову. И как только я это делаю, рука соскальзывает с моей макушки на кровать, рядом с которой я уснула. Аквин положил руку на мою макушку.

Мой тренер выглядит более умиротворённо в смерти, чем я когда-либо его видела. И до меня доходит, что его жизнь была отнюдь не простой. Но теперь он будет со своими любимыми. Как и Малир. Со Шквалом и Кедриком. Все люди, которых мы потеряли, будут заботиться друг о друге.

Джован подхватывает меня на руки и переносит в кресло.

— Он перенёс руку ночью. Лекарь сказал, что почти сразу после этого он умер.

Думаю, он ожидал, что я заплачу, но у меня не осталось слёз. И на удивление, хотя это и кажется странным, когда ты потерял столько всего…

Я спокойна.

ГЛАВА 35

Я сижу в столовой.

За тем же средним столом, где обычно сидела сбоку от Аванны. Придворные наблюдают за мной. Они в подвешенном состоянии, медленно пережевывают свою пищу. Джован не впечатлён здешним питанием. Он в основном ест яблоки, хотя я не уверена, делает ли он это, чтобы подшутить надо мной или нет. Я совершенно потеряла аппетит к ним.

Я назначила Осколка и Сатум Джерин — единственного Сатум, которому я когда-либо доверяла — главными за раздачу еды по деревням и перераспределение моих людей по их домам. Даже несмотря на дополнительную еду, которую Джован и Ире согласились принести, мы должны быть бережливыми во время следующей ротации, пока не получим большее количество урожая.

Не говоря уже о том, что я убедилась, что эти дополнительные рационы не поступят к дворцу.

Мы с Королём непреклонны в уважении, которое мы выказываем другим расам. Наши люди знают, что ожидать, и в отношении любого, кто перешагнёт эту черту, будут приняты меры. Это больше, чем я надеялась, но меня мучает вопрос, продержится ли это.

Вчера силы Гласиума начали переход через Оскалу.

Джован сказал, что оставит тут двести человек настолько, насколько мне они потребуются. Я благодарна за такую численность, учитывая, что наблюдаю тайный сговор двора. Страх перемен толкает их на принятие радикальных мер. В свете их шаткого положения при дворе, они умны, если чувствуют это.

Ничего другого я и не ожидала, и отношусь к этому спокойно — вся моя еда проверяется на наличие яда придворными, выбранными случайным образом.

— Татум Олина? — раздаётся неуверенный голос.

Роско, сидящий напротив, обращается ко мне. Его голубые глаза подёргиваются. Сложно совместить доброту в них с его прошлым. Пока что отец Аднана мне никто. На мой взгляд, мой истинный отец сейчас мёртв. Единственный родственник, с которым я бы хотела познакомиться получше, это тётя Джайн.

— Роско, — отвечаю я.

— Я… я просто хотел выразить соболезнования насчет кончины Аквина. Он был дорог тебе.

Я резко втягиваю воздух. Дорог мне? Аквин был для меня всем: другом, отцом, тренером и наставником. Горечь пенится во мне, и это не имеет никакого отношения к словам Роско. Мне надо дать ему понять, как его действия повлияли на Аванну.

— Знаешь, что мать сказала мне, прежде чем выпрыгнула из окна?

Я никому этого не говорила. Стол погрузился в тишину.

Я говорю достаточно тихо, что никто другой не услышит меня:

— Она сказала, некоторые люди ломаются под давлением, а другие лишь сгибаются и быстро оправляются, — я встаю из-за стола. — Интересно, какой бы была жизнь, если бы Аванна не сломалась.

Понимая, что я вот-вот сорвусь, я размашистым шагом ухожу из столовой.

Я зла на Роско. Я зла на Аванну, потому что каким-то образом она заслужила кроху жалости от меня, и я зла на себя, что так по-детски отреагировала. Было несправедливо винить Роско, и я понимала это. Откуда ему было знать, что единственный момент приведёт к такому хаосу?

Моя мать сделала свой выбор. Как и Аквин с Хейсом сделали свои. И всё же боль и гнев метались во мне, усугубляясь скорбью от потери Аквина и Малира, и это отразилось на моём единственном живом родителе.

Я вывожу дромеду на улицу и галопом несусь к озеру Авени.

Когда я возвращаюсь, дым уже хлынул в небо. Джован ждёт у меня у конюшни.

Его глаза с недоверием оценивают дромеду. Я спешиваюсь и начинаю чистить кобылу. Я немного загоняла её.

Джован прислоняется к стене стойла.

— Нам надо поговорить.

На секунду моя рука, в которой я держу щетку, замирает, но потом я возобновляю равномерное вычесывание.

— О чём?

Он фыркает.

— Сама знаешь о чём. О нас.

Страх наполняет каждую клеточку меня. Я знала, что это грядёт. Мы были предназначены друг другу. Я чувствовала истину этого всем сердцем, но…

— Джован, я люблю тебя…

— Но этого недостаточно, — едко говорит он.

Я резко дергаюсь от слов и перевожу на него пристальный взгляд, гадая, специально ли он выбрал эти слова. Его не было рядом, когда моя мать произнесла их. Совпадение шокирует меня до глубины души.

Я не как моя мать.

— Этого достаточно для меня, — говорю я. — Этого всегда будет достаточно.

Он знает, что и здесь присутствует «но».

Я откладываю щётку.

— Я…

Он вскидывает обе руки, и я захлопываю рот от паники, стоящей в его глазах.

— Выслушай меня. Я не уверен, рассматривала ли ты возможность, что мы может править обоими мирами.

Сердце опускается. Я обдумывала наши варианты. Мы могли пойти только по одному пути.

— И где мы будем жить?

— Половину времени в Гласиуме, половину здесь. Такого раньше не было, но мы сможем наладить это.

Неужели он не видит, как сильно нужен мне?

— Это слишком шатко. Это даст возможность заговорщикам создать большую напряжённость в наше отсутствие. И, как мне кажется, это вызовет недовольство у людей.

Черты его лица сглаживаются, и мне ненавистно, что он так поступает со мной.

— И я просто должен ждать, как долго? Пока ты не решишь, что хочешь меня?

Я делаю шаг вперед, а он отступает на один назад.

— Всё совсем не так, — я кладу кулак по центру груди. — Ты понятия не имеешь, как сильно я хочу тебя. Как сильно нуждаюсь в тебе.

— Как сильно ты нуждалась во мне, чтобы притязать на Осолис?

Это было подобно пощечине. Я знала, как он страдает, но неужели он думает, что я просто собираюсь убить предыдущую Татум и затем оставлю свой народ в затруднительном положении? Я тоже сглаживаю свои черты, и вижу вспышку в его глазах, когда делаю это.

— Давным-давно именно ты читал мне нотации по ответственности. И именно это я теперь и делаю! Я не могу оставить их сейчас.

Ему надо было услышать меня! Стоящая в конюшне дромеда бьёт взволновано копытом от наших повышенных голосов.

Слова Джована бурлят в моём сознании. Неужели он, в самом деле, думает, что я использовала его, чтобы заполучить желаемое? Я жду, пока он извинится. Спустя несколько секунд я осознаю, что он и не думает извиняться. А я отказываюсь говорить, пока не услышу его извинений.

Ещё некоторое время мы обменивался нейтральными взглядами. Всё кончено? Вот так запросто?

«И я просто должен ждать, как долго? Пока ты не решишь, что хочешь меня?»

Он не будет ждать меня. Так что нет смысла вести разговоры. Я изучаю его точеные черты лица. Его красивые, всё понимающие глаза, которые когда-то пугали меня. Изгибы его груди, на которую я клала голову больше раз, чем могу сосчитать.

И я задаюсь вопросом, когда мы перестали разговаривать или, вне зависимости от этого, на каком-то этапе мы поняли, что разговоры не изменят нашего будущего.

* * *

На следующее утро, ещё до завтрака, он покинул дворец.

В чём смысл этого, если я могу пережить отсутствие чего-либо, только не Джована? Я никогда не заслуживала его, и он осознал это. Слишком поздно. Ночью я засыпаю в слезах, а в течение дня сдерживаю их.

— Поверить не могу, ты наблюдаешь за этим, — шепчет Оландон мне на ухо.

Мы сидим на возвышенной платформе, выходящей на задний двор, где в настоящее время разыгрывается миллионная сцена трагической пьесы. Я сама в это поверить не могу.

— Сатум Джерин посоветовал нам продолжить как можно более привычный образ жизни.

Он смеётся исподтишка, а я игнорирую его, смотря на дурацких придворных.

Я вздыхаю с облегчением, как только объявляется антракт. Но шум вскоре прерывается негромким говором.

На короткий миг я чрезвычайно благодарна за небольшое волнение. А потом вижу источник этого. Огеорг, жирный Сатум по Ресурсам — мой самый нелюбимый Сатум — поднимается к сцене. Я фиксирую взгляд на толстом Сатуме. Дефицит продовольствие в Осолисе, похоже, нисколечко не повлиял на него. А если точнее, он неплохо нажился на голоде моего народа.

— Вам есть что сказать, Огеорг, — призываю я.

— Да, Татум Олина. Я хочу обратить ваше внимание на узника, которого морят голодом в темнице.

Хейс всё ещё находился там. На какое-то время я оставила его там гнить. Я не разрываю зрительный контакт с Огеоргом.

— Я нахожу довольно интересным, что вы вообще бывали в темнице, Огеорг.

Мужчина бросает взгляд на придворную аудиторию. Я ждала этого момента.

— Ландон, проследи с кем он поддерживает связь.

— Просто проходил мимо, — ухмыляется Сатум.

Это лучшее, что у него есть? Хейс, голодающий в темнице?

Я улыбаюсь Огеоргу, медленно спускаясь по изогнутым ступенькам, ведущим из королевской ложи. Моя синяя мантия, выбранная Грехом — который потребовал, чтобы я сдержала своё обещание и сделала его своим камердинером — развевается передо мной.

— Какое упущение с моей стороны, — говорю я, когда приближаюсь к Огеоргу. — И как мило с вашей стороны указать на это.

— Я не поэтому пришёл, Татум Олина. Я не могу молчать. Узник рассказал мне, что вы убили Аквина. Я уверен, что это не может быть правдой, — он самодовольно улыбается.

Я вижу триумф в глазах Огеорга и понимаю в чём состоит его истинный план. Он выклянчил историю о смерти Аквина прямо с губ Хейса. Полная ложь, хотя Сатум принял её за правду.

— Вы, конечно же, не убивали всеми любимого в Осолисе Аквина.

Огеорг правдоподобно инсценирует потрясение. Среди придворных раздаются ахи и звуки возмущения — без сомнений, со стороны его приверженцев.

Я нахожу это очень скучным.

— Брат, — выкрикиваю я. — Я забыла, не напомнишь, кто вонзил нож в спину Аквина, — прошу я.

— Узник из темницы, — отвечает он. — Мужчина, которого ты моришь голодом.

Я пристально смотрю на Огеорга с кроткой улыбкой.

— Ах, да. Теперь вспомнила. Стража!

Два солдата спешат ко мне. Огеорг напрягается.

— Пожалуйста, приведите узника Хейса ко мне, — говорю я.

Я напеваю себе под нос, медленно меря шагами сцену в ожидании. Придворные хранят молчание. Надеюсь, Оландон очень внимательно следит за всеми. Было бы здорово заполучить всех заговорщиков за раз.

Два стражника вновь появляются, таща обмякшего Хейса между собой. Убийца Кендрика начинает сопротивляться, как только видит меня, и стражники с силой ставят его на колени.

Убийца Кедрика. Сын Аквина. Мужчина, которого подвел собственный отец, как и меня. И все же я выбрала сторону добра, а Хейс — нет. Я долго размышляла, что с ним делать. Должна ли я организовать ему публичную казнь и использовать это для укрепления своей власти? Должна ли я передать его Королю Джовану и позволить ему бросить мужчину в Купол? Но когда я поместила Хейса в темницу, Джован дал ясно понять, что его не волнует участь сына Аквина. Важно только одно — убийца должен умереть.

Проблема в том, что я слишком сильно уважаю память Аквина, чтобы мучить его сына.

Немыслимо быстрым движением я обнажаю два коротких клинка, пристегнутых к моим бёдрам и перерезаю ему горло. Мои клинки очень острые.

Смерть убийцы поможет мне отметить будущих убийц.

Глаза Хейса навсегда застывают в шоке. Его голова соскользнула с тела. Бесстрастно, я толкаю тело на землю. Убийца Кедрика мёртв. Убийца Аквина мёртв. Мужчина, сломленный своим отцом, мёртв. Все до одного умерли и исчезли.

Я хватаю мантию в охапку и вытираю клинки, пристально смотря на Сатума Огеорга, который изо всех сил старается не блевануть. Двор Солати всегда представлял собой жульничество и неочевидную истину.

С этого момента уже нет.

— Сатум Огеорг, вы попытались использовать этого человека, чтобы скомпрометировать меня, — начала я.

Моя реплика вызывает больше ахов у аудитории, чем заявление о смерти Аквина.

— И вы показали мне то, что я должна была увидеть.

Я протягиваю руку и хватаю его за запястье. Рывком, я снимаю браслет из дерева Каур, который указывает на его чин.

Я всматриваюсь в его глаза-бусинки.

— Вы больше не носите титул Сатум Ресурсов. Вы больше не занимаете дом Сатума. Вы можете сохранить свои пожитки, но не более того. Как вы выживете в этом мире полностью теперь зависит от вас.

— Вы предлагаете мне жить как деревенщина, — в замешательстве спрашивает он.

Я пристёгиваю клинки.

— Пока деревенские жители голодали, что делали вы?

Он хмурится от моего вопроса.

Я поворачиваюсь к придворным, всё ещё не теряя из вида бывшего Сатума.

— Отвечать не надо. Последние несколько недель я оценивала королевские бухгалтерские книги.

Огеорг бледнеет, его взгляд мечется к кому-то из аудитории.

Мои губы подёргивает добрая улыбка.

— Расплата за кражу у короны — казнь, — тихо говорю я. — Интересно, вы предпочитаете этот вариант.

Огеорг падает на колени.

— Нет, Татум. Я приму бедность.

Он пожалеет о своём выборе, как только деревенские жители заполучат его.

— Конечно, примите. Таков мой указ. Убирайтесь отсюда. Ваше возвращение под страхом смертной казни.

Огеорг, пошатываясь, встаёт на ноги. Я киваю подбородком Риану, главе Элиты, который стоит неподалеку, по одну сторону сцены.

— Риан, пожалуйста, сопроводи Огеорга к ближайшей деревне. Ему не позволено брать с собой ничего, что ему не принадлежит.

Риан низко кланяется, его глаза сияют обещанием.

— Принято, Татум Олина.

Я наблюдаю, как они уходят, а потом поворачиваюсь к брату.

— Татума Оландон, ваши выводы.

Оландон встаёт.

— Да, Татум.

Он указывает на десятерых придворных, сидящих в двух рядах, ближайших к сцене. Именно там сидят придворные наивысшего статуса и богатства.

Не так много, как я думала. Ни одно из десяти лиц не стало сюрпризом для меня.

— Стража, пожалуйста, выведите этих мужчин и женщин вон. Они могут забрать свои пожитки. Не более того.

Остальные придворные в шоке таращатся друг на друга. Они не верят, что я говорю всерьёз. Я уже очень-очень давно хотела это сделать. Я смакую выражение изумления на их лицах. Неужели они думали, что я позволю им вести заговоры прямо у меня под носом? Я игнорирую слабые возгласы протестов. Ни один из них не произносится громко после моего ультиматума Огеоргу. Каждый из этой десятки задаётся вопросом, какова вероятность их выживания в деревне. У них нет ни навыков; никто из них и дня не работал в своей жизни. Они будут на веки вечные окружены людьми, которых презирали и на которых смотрели свысока. Я наслаждаюсь каждой секундой их падения.

— У нас имеется открытая позиция Сатумы, — объявляю я. — Ты, — я указываю на случайного придворного. — Иди и приведи кухарку Афранку.

Я напеваю себе под нос, пока жду их возвращения.

Кухарка Афранка приближается ко мне неуверенным шагом. На этот раз она не бьёт солдата сковородкой. Материал её изорванного и покрытого мукой фартука выделяется как лесной пожар в Гласиуме среди яркой, экстравагантной публики. Это ещё больше располагает меня к ней.

— Афранка много лет помогала противостоять моей матери, — произношу я. — И, хотя она потеряла очень дорогого её сердцу человека, она не потеряла надежду на лучший Осолис. Она воспряла, когда могла сломаться. И в эту самую минуту я провозглашаю следующее: Афранка — дворцовый повар — отныне становится Сатумом Ресурсов.

Кухарка с испуганным видом отпускает фартук, который сжимала крепко руками. Я подмигиваю ей и притягиваю в свои объятия.

— Посмотри, что началось с обыкновенного яблока.

ГЛАВА 36

Спустя два месяца…

Я наблюдаю, как близнецы играют в Первой Ротации. Они напоминают мне маленького Камерона и докучливого Джимми из Ире. Мысли об Оскале и Гласиуме сразу же приводят меня к мыслям о нём.

Близнецы играют над Старым Озером — озером, которое моя мать засыпала после моего рождения. Трава начала уже желтеть, она короче, чем должна быть, а полевые цветы в полном цвету. Мой мир — красивый, и что самое важное, он исцеляется.

Я подзываю мальчишек, которые без тени сомнения тут же бросаются в мои объятия.

— Чаве, ты уже становишься слишком большим для этого.

Он вытянулся как травинка, и я никогда не была так счастлива видеть это.

— Лина, — обращается Оберон.

Я широко улыбаюсь.

— Да, Берон.

— Тебя тошнило за деревом.

Конечно же, он увидел это. Мой самый умный братишка ничего не упускает. Как мне рассказать ему, что стресс от управления миром иногда бывает чрезмерным? Или что я скучаю по Королю Гласиума так сильно, что едва могу функционировать?

— Да.

Он достаточно взрослый, чтобы понять, что я не хочу это обсуждать.

Они убегают вперёд меня, когда мы возвращаемся назад через деревню. Ко мне подбегают дети, и я принимаю их подарки столько, сколько могу удержать. Девочка хихикает, когда я открываю рот и позволяю ей положить в него печёную сладость.

Исчез их страх. Исчезла нерешительность. Мой народ всё ещё измучен, но в его глазах сияет жизнь. Особенно у детей, которые лучше забывают.

Я машу тем, кого знаю и замечаю Оландона, выходящего из леса. Он возвращается из тренировочного ангара Аквина. Брат проводит там очень много времени, скорбя по утрате нашего тренера — хотя никогда и не признается в этом. Пожилой мужчина никогда не рассказывал мне, как работают уровни и кнопки в его ангаре, но он поведал свои секреты Оландону по причинам, которые я только сейчас начала понимать. Аквин знал, как всё сложится.

Я вхожу в дворцовые стены и смотрю на статую Агвана из Каура, установленную в центре луга. Я провозгласила деревенского жителя героем Осолиса после того, как он спас армию Гласиума от огня. Его будут помнить вечно. Дерево для его статуи было взято из сруба моей детской башни, после её демонтажа. Оба дворца теперь лишены чудовищных сооружений моего детства, и собранному Кауру нашлось лучшее применение. Деревенские приюты теперь никогда не понадобится снова отстраивать. У детей-сирот всегда будет дом.

В честь моего правления я объявила ежегодный день отдыха. Один раз в оборот, все жители Осолиса будут собираться на дворцовом лугу на празднество. Я назвала его — ярмаркой, дабы оказывало благотворное действие на придворных, чтобы они помнили, что все Солати едят с одного стола. Потому что, с точки зрения Татум, никто ничем не лучше другого, и никто не должен подвергаться иному обращению.

Близнецы убегают на тренировочный двор, где они начинают доставать Риана. Моя вера в него оказалась уместной, и я с каждым днём всё больше и больше полагаюсь на него, когда Оландон занят своими делами как Татума. Я считаю, что Риан будет хорошим регентом для главы стражников, пока Очаве не сможет занять эту позицию.

Оландон догоняет меня прямо перед столовой.

— Сестра, — задыхаясь, произносит он. — Вени, как же быстро ты ходишь.

— Может просто ты не в форме?

Он фыркает, и его глаза распахиваются в ужасе от этого звука.

Я прыскаю со смеху, и в эту секунду два стражника открывают двери перед нами. Те, кто находится в обеденном зале, поворачиваются, желая посмотреть. Некоторые взгляды дружелюбные — они исходят от тех, кто недавно был приближен ко двору. Но большинство взглядов неприязненные — по крайней мере, когда направлены на меня. А вот мой брат им нравится. Так было всегда.

Три Сатума присоединяются к нам сегодня за ужином. Очередной напрасный ужин, как и все предыдущие. Я просто заполняю свои дни, чтобы ничего не чувствовать. Я тоскую по Джовану. Я не получаю от него никаких вестей, вообще. Лишь поддерживаю связь с Осколком, Драммондом и Ашоном. Аш и Осколок уже дважды навещали нас.

Сатум Джерин выставляет для меня стул.

— Какая приятная встреча, Татум Олина.

Я растроганно улыбаюсь.

— Какая приятная встреча, Сатум Джерин.

Я киваю Афранке и Намасу, которые кланяются, а потом занимают свои места. Я не нравлюсь Намасу, но он достаточно умён, чтобы находится в шатком положении… и он подлизывается ко мне, лишь бы я не избавилась от него.

Двери обеденного зала открываются с таким грохотом, что все присутствующие в зале подпрыгивают.

Я встаю ещё до того, как понимаю, что сделала. Только один человек открывает так двери.

Он здесь. Я смотрю на дверной проём, в котором стоит Король Гласиума. Моё дыхание громыхает в ушах.

Нечто взбудораживается глубоко внутри меня, когда мой взгляд проходится по его фигуре. На нём нет туники, но зато есть брюки, которые обычно носят Брумы, и ботинки. Не думаю, что Джовану будет комфортно в наших мантиях. Всё моё тело сводит от желания подойти к нему и целовать его, пока не воспламенюсь.

Брат спасает нас обоих.

— К-король Джован. Какой приятный сюрприз.

Я бы лично использовала фразу «чертовски огромный сюрприз». Записка была бы в самый раз. Хоть что-то за последние два месяца. Я щурю глаза, смотря на Джована. Его глаза мерцают от веселья.

Оландон приказывает приставить к столу ещё один стул. Я медленно опускаюсь на своё кресло, а Джован тем временем размашистым шагом идёт вперёд, игнорируя бесцеремонные взгляды, которые получает в свой адрес. «Придворные даже мельком бы не взглянули на него, не будь он полуобнаженным», — говорю я себе. Я с силой сжимаю вилку, задаваясь вопросом, какой женщине я должна первым делом пнуть вилкой в глаз.

Джован не занимает предоставленное ему место. Вместо того чтобы сесть, он огибает стол с моей стороны и низко кланяется, поднося мою руку к своим губам. Я слышу, как у меня застревает вдох в горле. Будь он проклят.

Он поворачивается к Оландону.

— Двигайся.

У меня перехватывает дыхание от звука его голоса. Желание, какого я никогда не испытывала, растекается по моему телу. Да что со мной не так? Всё дело во времени, которое мы провели врозь, или в том факте, что он больше не мой?

Оландон таращится на короля.

— Завтра утром жду тебя на тренировочной арене.

Джован фыркает.

— Без проблем, парниша.

Оландон вскидывает бровь.

— Вообще-то я делаю тебе одолжение. И меня зовут Татума Оландон.

— По мне так, какой-то девчачий титул.

Брат хмурится, а я стараюсь скрыть улыбку, когда он освобождает своё место. А потом я осознаю, что освобождает своё место, чтобы Джован мог занять его.

Я жую хрустящие лист салата-латука.

— Что привело вас в Осолис, Король Джован? — мой голос дрожит.

— Ты, — отвечает он спокойно.

Большая рука ложится на моё бедро.

Я скидываю руку.

— Что вам нужно?

— Ты.

Намас ахает, а Сатум Джерин закашливается, судя по всему, в попытке скрыть смешок.

— Мне интересно, а Король Гласиума знает ещё какие-то слова.

Он закидывает руку на спинку моего сидения. Месяцы работы уничтожены в одно мгновение. Теперь я буду шлюхой Татум. По некой причине я больше уже не могу заставить себя чересчур переживать на этот счёт.

— Я навестил Ире по пути, — говорит он.

Я сглатываю.

— Ты прилетел на Флаере? Ты же ненавидишь их.

Он кривит лицо.

— Самый быстрый способ добраться.

Я сжимаю губы, чтобы сдержать смех, и он щурит глаза.

— У Адокса дела идут хорошо, — спрашиваю я.

— Это вопрос? — уточняет он.

Настала моя очередь сверлить его взглядом.

Он широко улыбается, беря томат с моей тарелки. У меня отвисает челюсть от его хамства. Как он смеет?

— У Адокса всё хорошо, Лина.

Я издаю громкий стон, когда все придворные начинают шептаться. Оландон смеется!

— Брат, — произношу я сладко. — Король, должно быть, устал после такого путешествия. Не мог ли ты быть столь любезен и показать ему его комнату?

— Конюшня или гостевые покои, — спрашивает Оландон.

Я запрокидываю голову, желая видеть Джована, когда отвечаю брату:

— Оставлю это на твоё усмотрение.

Король подмигивает мне, приводя меня в бешенство. Берёт ещё два томата, а затем следует за моим братом из зала.

— Что-то смешное, Афранка, — рявкую я.

Мне не стоило спрашивать. Новая Сатум не смягчает свои слова.

Она говорит:

— На какой-то миг, могу поклясться, что твоё лицо и томат были одного цвета.

Джерин и Намас глазеют в ужасе, но я хихикаю.

— Тебе повезло, что ты рассмешила меня, Сатум Афранка.

Она усмехается в ответ.

— Тебе повезло, что у тебя лучшая Сатум по ресурсам в Осолисе.

Её звук «р» рокочет, и это единственный признак того, что она родом из деревни.

Я провожу за обедом ещё час. Отчасти потому, что, если уйду слишком быстро, слухи будут безудержными. Ещё больше слухов. Но в основном потому, что я испытываю головокружение. В моей голове непрестанно звучит одно и тоже. Джован здесь. Джован здесь. Джован здесь.

Неужели он говорил серьёзно? Неужели он явился из-за меня? Неужели он всё ещё хочет меня? Мой предыдущий план, который я зарыла глубоко внутри себя после нашего последнего разговора, вновь пробудился. Я не смела придавать ему сил, осознавая, что это может погубить меня. Последние два месяца всё что я делала, это просто удерживалась на плаву. Малейшее событие может вывести меня из эмоционального равновесия. Я никогда не была храброй, когда дело доходило до Джована.

К концу часа я не ответила ни на один вопрос. Я поднимаюсь, промакиваю рот. Меня мутит от того, что я встала слишком быстро. Почему он заставляет меня так нервничать? Я иду по извилистым чёрным коридорам своего дворца к моей старой комнате. Я отказалась занимать покои матери, и отдала их Оландону. Это казалось естественным решением.

Король там, когда я рывком открываю дверь. Он растянулся на моей кровати.

— Удобно? — говорю я ледяным голосом.

В моей грубости нет никакого смысла, учитывая, что в душе хочу броситься в его объятия. Однако я не уверенна в его намерениях, и я помню его последние слова тогда в конюшне.

— Могло бы быть более удобно, — рычит он, скользя глазами по мне.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю я, направляясь к окну.

Как только я добилась контроля над собой, я украсила комнату. Каждая стена выделялась своим цветом. Комната — счастливое пространство, в котором я провожу много времени. Теперь здесь стоит кровать гораздо большего размера, и более изысканный сундук и есть раковина. Тут также есть шкаф, непочтительных размеров — с подачи Греха, который не уходит, неважно сколько раз я ему предлагала сделать это. Полагаю, он собирается пробыть здесь, пока не пройдется по всем придворным дамам, но его поведение в последнее время было… необычным. Я начала задаваться вопросом, а не происходит ли что-то ещё.

Джован перекатывается и садится.

— Я уже тебе рассказал.

Я выглядываю из окна, всматриваюсь в тихую деревню вдалеке.

— Ты сказал, что пришёл ко мне. Но я не понимаю, что ты имел в виду.

Я слышу тихий звук за спиной и пугаюсь, когда вижу, как близко он стоит ко мне.

Его взгляд свирепый.

— Не могла бы ты слезть с этого чертового окна, пока не упала?

— Нет.

Тремя секундами позже меня бросают на кровать.

— Я уже и забыла каким назойливым ты можешь быть.

Он лёг рядом со мной и схватил меня за подбородок.

— Мне нужно напомнить тебе?

Я издаю стон ещё до того, как его губы встречаются с моими. С разговорами покончено. Я прижимаюсь к нему, отчаянно нуждаясь почувствовать всего его.

Он рычит. Звук низкий, горловой.

— Лина.

— Шшш, поцелуй меня.

Я кусаю его нижнюю губу и тяну его голову вниз на ещё одну бездыханную минуту.

— Лина.

Я не прекращаю то, что начала. Он без рубашки, но на нём всё ещё слишком много одежды.

— Проклятье, я не кусок мяса, — произносит он со смехом.

Я хихикаю и отстраняюсь, собираясь избавиться от этой иллюзии, когда он шокирует меня.

Джован опускается на колени и притягивает меня к себе, пока я не усаживаюсь сверху. Я моргаю, глядя на него, а его лицо становится мрачным и… озабоченным?

Он облизывает губы.

— Я не могу жить без тебя, Лина. Я не могу править, когда тебя нет рядом. Я всё организовал. Ашон займет моё место, как только ты будешь согласна дать мне разрешение остаться здесь.

— Что! — визжу я.

Король откидывается назад. В дверь стучат.

Я собираюсь с мыслями.

— Я в порядке, Риан, — кричу я в сторону двери.

Затем я поворачиваюсь к Джовану.

— Ты с ума сошёл? Ты не можешь отказаться от своего королевства. Оно нуждается в тебе, и Ашван ещё не готов.

— Что случилось с нами, Лина? Как только мы ступили на землю Осолиса, возникло ощущение, что всё, что мы имели, мы заперли в клетку. Сами же. Я переживал за своих людей, о победе, о том, чтобы ты смогла занять своё полноправное место на троне. И после покушения на твою жизнь на Оскале, я едва мог спать из-за страха, что в одну секунду ты здесь, а в следующую ты исчезаешь. Ты была так близко ко мне, буквально в соседнем шатре большую часть времени, и всё же я никак не мог сократить разрыв между нами. Я отчасти понимал, что это твой путь, и поэтому я отступил в сторону и, сделав так, совершил самую огромную ошибку в своей жизни. Я ждал слишком долго и не понял этого, пока не стало слишком поздно.

— Ох, Джован, я…

— После всех моих тщательно спланированных планов и завоевания твоей любви, я почти потерял человека, которым дорожил больше всего. Мы оба поступили глупо. Мы потеряли видение того, что важно. И вот, после моего послания всё будет исправлено, — его пристальный взгляд остановился на мне. — Если быть кратким, я хочу быть твоим Татум-мужчиной.

Смех сорвался с моих потрясенных губ раньше, чем я успела прошептать:

— Ты будешь не им.

Я не могу…

Он это серьёзно? В каждом сказанном им слове?

Он продолжил:

— Так или иначе, возможно я злоупотребил гостеприимством в замке. Я был немного не в духе.

Я складываю руки на груди.

— Ты имеешь в виду, в дурном расположении духа? И с чего мне вдруг хотеть своенравного мужчину?

Он прижимает меня к кровати.

— Потому что ты не можешь существовать без меня и не можешь жить, когда меня нет рядом. Потому что тебе без меня плохо, как и мне плохо без тебя.

У меня пересыхает во рту, но отрицание этого было бы ложью. Я вскидываю бровь, видя его самодовольство. Джован всегда был самонадеянным. Я отталкиваю его и выползаю из кровати.

— Ты не откажешься от своего мира, Король Джован. Ты вернёшься туда уже завтра.

Его черты окрашивает неверие.

Едва заметно улыбнувшись, я заканчиваю свою мысль:

— Как только я смогу, я присоединюсь к тебе. Мой мир более стабилен, и… — моя улыбка пропадает. — Джован, мне здесь не место. Возможно, никогда его ту и не было. И я уже поняла некоторое время назад. Если бы ты задержался после нашей стычки, я бы сказала тебе, что уже решила отречься! Но ты разозлил меня, а потом ушёл.

Я хмуро смотрю на него.

— Ты сказала, что не вернёшься со мной, — он хмурится в ответ.

— Ты упрямый Брума. Я не могла пойти с тобой прямо тогда. Если бы ты дал мне шанс объяснить, прежде чем расстроил меня, я бы рассказала тебе! — по моей щеке скатывается слеза. — Но после нашего разговора… ты всё выставил так, словно не хочешь ждать меня.

В мгновение ока Джован притягивает меня на свои колени.

— Лина, прости. Я ведь не всерьёз всё это наговорил.

Я громко шмыгаю носом.

— Ты, правда, не считаешь, что я использовала тебя, чтобы убить мать?

— Нет.

Он целует меня в висок.

— И ты, правда, не считаешь, что я не была влюблена в тебя?

— Нет.

Он целует мои веки.

— И ты ждал меня?

— Всегда.

— И ты не считаешь, что лучший боец из нас ты? — я гнусавлю.

Он не отвечает, и я приоткрываю глаз. Я вызывающе усмехаюсь, и он бросает меня на кровать.

— Мантии. Прочь, — приказывает он.

ГЛАВА 37

Оландон недоуменно смотрит на меня. И так уже длится, как минимум, две минуты. Я начинаю волноваться.

Он ворчит, и я жду ещё одну минуту.

И ещё минуту.

Наконец-то его ум начинает снова работать.

— Ты… ты хочешь, чтобы я стал Татум.

Ему девятнадцать, но из-за того каким высоким голосом он это говорит, этого не понять.

— Да.

— Но…

Я качаю головой.

— Никаких «но». Ты идеально подходишь на эту роль. Деревенские жители любят тебя, солдаты испытывают огромное уважение и, что самое главное, придворные тоже любят тебя.

— Ты им тоже нравишься, — слабо парирует он.

Я поднимаю брови. Даже с крупной натяжкой это правдой не назовёшь.

— Осолис непрочен.

— Это неправда, брат. Трехстороннее мирное соглашение было подписано, и оно крепкое. Планы по возрождению мира прошли без сучка и задоринки. Ещё никогда наш мир не был таким стабильным и безопасным.

Лицо Оландона становится красным.

— И всё благодаря тебе! Народ не хочет меня. Они хотят своего спасителя. Они хотят личность, которая избавила их от зла и голода.

— И ты пытаешься сказать, что не имеешь к этому никакого отношения? — возражаю я. — Ты был со мной бок о бок во всём этом, помогал тем, кто нуждался в этом, странствовал через Оскалу ради моего спасения и едва не умер. Ты бросился на стену, чтобы гарантировать, что войска матери не заполучат таран, что могло бы обеспечить нам гибель, — продолжаю я, не предоставляя ему возможности вмешаться. — Ты преодолел свои предрассудки. Ты всегда был на моей стороне и ставил Осолис превыше всего, нежели я когда-либо буду ставить. Ты — Солати, а я никогда ей не буду.

По его щекам бегут слёзы.

— Ландон, — мой голос ломается. — Весь последний год я наблюдала, как мой брат перерастает из мальчика в мужчину. Я видела, как тебя начали волновать те, кто находился вне твоего круга. Я видела, как ты стал личностью, которой, по моему убеждению, ты всегда должен был стать. Аквин тоже видел это.

Я подхожу ближе и обнимаю его. Он уже выше меня ростом, но он с радостью принимает моё объятие.

— Я достигла того, чего хотела достичь. Я принесла моему народу мир.

— Этого недостаточно, — печально говорит он.

Я качаю головой и отступаю, вытирая своё лицо.

— Мне здесь не место. Придворные чувствуют это, они всегда это понимали. Со временем и деревенские жители ощутят это. И тогда факт, что я наполовину Брума, станет значимым. Я знаю, как трудно нашему народу принять все перемены, о которых я их попросила, не говоря уже о том, чтобы принять то, кем я являюсь.

Он видит знаки. Он хранит молчание, не в силах возразить.

— Мне здесь не место, — говорю я. — Я заслуживаю найти и свой мир тоже. Мою собственную свободу.

Новая волна слёз стекает по его лицу.

— И Гласиум — твоя свобода?

Я снова качаю головой, смотря в окно с улыбкой. Джован уехал утром, страстно горя желанием осуществить какие-то приготовления к моему прибытию.

— Нет, брат. Не Гласиум.

* * *

Двумя неделями позже я пристегиваю Флаер. Ушло слишком много времени, чтобы передать бразды правления Осолисом Оландону. Полагаю, он специально затягивал процесс.

— Ты уверена, что не хочешь взять с собой Греха, — спрашивает Оландон.

Я фыркаю.

— Да. Думаю, Греху надо утрясти тут пару дел. Удачи тебе с этим.

— Спасибо.

Я широко улыбаюсь ему.

— Чаве, — подзываю я.

Чаве встаёт передо мной, и я пристегиваю его к своему животу. Он был снят с полётов на своём Флаере после того, как украл еду из кухни, и устроил её хранилище на крыше дворца.

Оберон хихикает из своего Флаера. Близнецы побудут со мной в Гласиуме. Они больше не доверяют Осолису без моего присутствия в нём.

— Передай мои почтения Адоксу, — резко говорит Оландон.

У меня сердце кровью обливается от необходимости оставить брата, потому что мне было бы ненавистно остаться в этом мире. Я постоянно напоминаю себе, что он совсем другой и мечтает совсем о другом, нежели я. Я вижу, как он смеется с придворными, принимает участие в их играх и шутит с солдатами.

Это его мир. Под его руководством Осолис будет процветать.

— Передам, — отвечаю я, целуя его в щёку.

— Фу! — кричит Очаве, зажатый между нами.

Оландон не отпускает меня. Взгляд его печальных карих глаз поднимается к моим голубым глазам.

— Обещай, что будешь навещать.

— Часто, брат. Я вам ещё с тётей Джайн надоем.

— Этому никогда не бывать, — неистово отвечает он.

Жду не дождусь, когда докажу ему его неправоту. Бросив последний взгляд на дворец, возвышающийся позади меня, я перемещаюсь к краю проёма.

— Оберон, готов?

— Да, — сетует он.

Я улыбаюсь и смещаюсь, чтобы прыгнуть с третьего этажа дворца.

Оландон громко кашляет.

Я разворачиваюсь к нему и замечаю у него покрасневшие кончики ушей.

— Как думаешь, не могла бы ты… хм, передать кое-кому от меня привет, — интересуется он.

Я наклоняю голову и Оландон, подавшись ближе, шепчет имя мне на ухо.

Я ухмыляюсь ему, как только он отступает. Его лицо красное как свёкла.

— Понимаю. Хочешь, чтобы я что-то конкретное сказала?

Он сердится.

— «Привет» вполне достаточно.

Я смеюсь и прыгаю вниз. Чёрные стены дворца несутся мимо меня, пока я не выравниваюсь и не начинаю подниматься вверх. Очаве воодушевленно визжит подо мной. Мы низко пикируем над деревней Первой Ротации, и дети кричат и машут нам.

Близнецы орут свои «привет» в ответ.

Я позволяю себе немного всплакнуть и счастливо улыбаюсь. Потому что после всего через что я прошла, всю агонию, жестокое разочарование, сломанные кости и страх — после всего этого — я готова пережить всё это снова лишь бы видеть, как Осолис расцветает.

Я всматриваюсь на стоящую впереди Оскалу, и горячий воздух высушивает моё лицо.

— Ну, что, готовы увидеть снег! — кричу я.

— Что такое снег? — в унисон отвечают они.

Я хитро улыбаюсь и открываю рот, чтобы соврать. Санджей так бы мной гордился.

* * *

Первую ночь мы проводим в пещере, находящейся над слоем дыма, а затем гостим два дня у Ире. Я не хочу долго задерживаться. Ровно столько времени, сколько требуется на подкрепление альянса с Адоксом, который находится в процессе передачи своего правления в руки следующего правителя Ире.

Ире приняли на себя жестокий удар во время войны, наравне с Осолисом и Гласиумом. Теперь здесь много женщин и детей без мужей и отцов. И всё же в Ире царит надежда и легкость, которой никогда раньше тут не было.

— Останетесь ли вы ещё на ночь, Татум? — спрашивает Нэнси.

Я никогда ещё не видела мать Джимми такой расслабленной. Возможно, всё дело в хорошем поведении Джимми в кои-то веки.

— Да. Думаю, всё же выдвинусь завтра утро. Я очень хочу увидеть… Гласиум.

Я прочищаю горло.

Адокс фыркает.

— Уверен, так и есть.

— Когда вернёшься? — озвучивает своей вопрос Хамиш, сидящий напротив через костёр.

— Скоро, надеюсь.

Было как-то неловко отвечать ему, когда его руки и губы были на другой женщине. Он так явно демонстрировал свои отношения с одной из управляющих яслями. Я не могла вспомнить её имя, но она с таким обожанием смотрела на него, когда он разрывался между тем, чтобы смотреть на меня и на женщину в его объятиях. Надеюсь, он со временем сможет ответить ей взаимностью.

Я вижу всех, кто мне стал очень дорог на Ире, и хотя я поискала их, я не увидела семью Хейса — ни его жену, ни маленькую Кару. Полагаю, их попросили побыть в стороне, а я бы хотела, чтобы было иначе. В конце концов, Кара внучка Аквина.

Мы покидаем Ире и у меня сводит живот от предвкушения встречи с Джованом. Я едва не оставляю свой завтрак на макушке Очаве.

Близнецы не могут поверить своим глазам, когда наши Флаеры летят над Гласиумом.

Я указываю им на всё, что могу, испытывая такое же возбуждение от возвращения.

— Такое всё белое! — кричит Берон, пикирующий ниже в желании получше посмотреть.

— Их деревья неправильного цвета.

Я улыбаюсь от непоколебимого тона Очаве и наклоняю голову.

— А вот там Внешние Кольца.

— Это там, где ты встретила шлюху?

Я ахаю.

— Кто тебе это сказал?

Грех.

Близнецы хихикают. Я искренне надеюсь, что они не понимаю кто такая шлюха. Клянусь, что как только они проявят интерес к девушкам, я отправлю их обратно к Оландону.

— А вот и Среднее Кольцо.

Близнецы машут таращимся на них людям, кричат им. Я не уверена, что Гласиум готов к моим мальчикам. Хотя не уверена, что и сами Брумы готовы к моему долговременному прибытию. Мне становится интересно, к чему такому готовился Джован после нашей последней встречи. Я обменялась с ним парочкой писем, но этого было мало, чтобы удовлетворить каждого из нас. Я жажду увидеть его. Мне лишь хочется знать, чего его ассамблея ожидает от меня. Прошло уже больше шести месяцев с последнего моего дня здесь.

Я указываю на Внутреннее Кольцо, и мы начинаем спускаться.

Наконец-то мы приземляемся на дрожащие ноги перед опускной решеткой замка.

— Татум Олина, — выкрикивает сторожевой. — Король ожидает вас в обеденном зале.

— Спасибо. И теперь я просто Олина.

Сторожевой низко кланяется.

Я запихиваю два Флаера под руку, как только мы все высвобождаемся из них, и погоняю близнецов идти впереди меня. Они с благоговением таращатся на окрестности. Пылающие факелы освещают двор, и мальчики пятятся назад.

Я прикусываю щеку, вспомнив, что моя реакция была точно такой же.

— Они тут не боятся огня.

Мы все вместе толкаем ворота, чтобы открыть их.

— Солис, какие же они тяжелые, — кряхтит Очаве.

— Это чтобы не пустить внутрь холод, — отвечаю я. — И не ругайся, — притворно добавляю.

Наши шаги эхом отражаются от стен коридора. Я приставляю Флаеры к стене у арки и беру близнецов за руки. Они жмутся ближе ко мне, как только слышат шум, текущий из обеденного зала. Я впитываю его — крики, смех, бряцание и битьё. Двор Осолиса был исключительно тихим.

— Пошли, — говорю я. — Бояться нечего. Брумы просто любят много смеяться.

Оберон подстрекает Очаве.

— Ты же любишь смеяться, Чаве.

Более высокий близнец раздумывает над ответом, а потом улыбается во весь рот.

— Люблю!

Я едва замечают арочный проход, под которым мы проходим, так как внимательно наблюдаю за лицами братьев. Но, конечно же, шум замирает, как только ассамблея видит нас. Я улыбаюсь, обхватывая руками близнецов.

Фиона бежит ко мне, и я отпускаю близнецов, чтобы обнять её в ответ. Санджей останавливается не так далеко к ней, и я прикрываю рот руками, видя, что он держит.

Я начинаю рыдать.

— Твой малыш, Фиона. Позволь мне посмотреть на него.

Санджей протягивает руки с маленьким мальчиком. Они назвали его Кедир, в честь Кедрика и Малира. Ему всего неделя от рождения. Я смахиваю внезапный прилив слёз, который брызжет из моих глаз, пока я наблюдаю, с какой любовью молодая пара смотрит друг на друга.

Фиона наклоняется и приветствует близнецов, а я разворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто ещё тут есть. Новый поток слёз течёт по моим щекам, когда я вижу Садру. Она быстро моргает в попытке остановить слёзы. Мы поначалу молчим и просто крепко обнимаемся. Мне хочется рассказать ей, каким храбрым был её муж, и как никто не мог сделать того, что он сделал в тот день, но слова подводят меня. Словами всё не выразить.

— Прости, Садра, — говорю я. — Мне так жаль. Малир не должен был погибнуть.

Её улыбка дрожит, и я замечаю, как сильно она постарела за несколько месяцев.

— Я благодарна за всё то время, что мне было отведено с мужем. Твоей вины тут нет; такова жизнь. И с уходом старой жизни, приходит новая жизнь.

Она подмигивает мне.

Я смотрю на Кедира и понимаю, что Садра права.

Я целую её в обветренную щеку, а она хлопает меня по спине, подталкивая вперед. Одним глазом я присматриваю за близнецами, пока прохожу мимо Рона, Романа, Соула, Мейси, Осколка, Вьюги, Лавины и Льда. Даже Алзона и Кристал тут.

— Привет, сестра.

Аднан притягивает меня в крепкое объятие.

— Брат, — скромно отвечаю я.

Я с нетерпением жду времени, когда смогу лучше узнать своего скрытного брата-Бруму. У меня есть подозрение, что в ближайшие месяцы мы будем много помогать друг другу, пока будем разбираться в отношениях с нашим отцом.

— Король сказал, чтобы мы все были тут, чтобы ты захотела остаться, — шепчет Осколок мне на ухо.

Я выхожу из объятия Аднана.

— Видела бы ты все свои подарки в твоей комнате, — продолжает Осколок.

Я прикусываю губу.

— Например, какие?

— Такие, к каким ты когда-либо показывала интерес, за все времена. Я видел там гитару.

Меня так и подмывает рассмеяться. Я бросаю взгляд в сторону возвышения, на котором стоит трон. Джован стоит посредине платформы, перед столом, заставленным едой. Мясо! При этой мысли у меня слюнки текут. Я месяцами тосковала по мясу.

Все собравшиеся расчищают путь между Джованом и мной. Близнецы семенят рядом со мной, и я подталкиваю их вперёд, как только дохожу до Короля.

— Чаве, Берон, вы помните Короля Гласиума?

Они таращатся на него, задрав головы. Я совершенно уверена, что Джован сменит Оландона как самого крутого бойца в истории. Я не думаю, что процесс отбора вызывает много споров — побеждает тот, у кого меч больше.

Джован наклоняется до их уровня и пригвождает их серьёзным взглядом.

— Мне надо поговорить с вашей красивой сестрой. Не хотите посидеть на моём троне?

Они протискиваются мимо него без единого слова.

— Ты их в жизни оттуда не сгонишь, — забавляясь, говорю я.

Джован опускается на одно колено, и смех умирает на моих губах. Что, побрал бы его Солис, он делает?

— Я что-то уронила? — спрашиваю он.

Он улыбается и меня озаряет. Это очередная традиция Брум. Я тоже начинаю преклонять колено, но ассамблея заходится смехом, и я останавливаю себя.

Моё замешательство, должно быть, очевидно. Я остаюсь стоять и, судя по всему, это правильное решение, поскольку Джован начинает говорить:

— В первый раз, когда ты стояла передо мной, ты заслужила моё уважение, — его голос колеблется. — Как только я увидел твои глаза, ты выбила почву из-под моих ног.

Мои глаза округляются. Что вообще происходит?

— Я понял, что люблю тебя, когда сидел рядом с тобой, а ты впервые в жизни слушала музыку. И тогда-то я разработал план.

Я хмурюсь. Он говорил об этом ранее, но я так и не поняла о чём он. Джован нервозно сглатывает.

— Ты не знакома с нашими традициями, моя Лина. Но мои люди уже некоторое время как знают, кто будет их королевой.

Я не могу говорить. Все мои мысли крутятся вокруг того, что я могла такого сделать.

— Мужчина-Брума должен одеть свою жену. Он должен накормить её. И защитить её. Это старинный ритуал замужества у нашего народа.

Он крепко сжимает мои руки.

— Ты носила мою тунику во время бала.

Я щурю глаза.

— Я защищал тебя голыми руками.

— Думаю, в этом мы квиты, — бормочу я.

— И до того, как моя армия вышла в поход, чтобы отбить твой трон, я кормил тебя.

Так вот в чём дело? Тот кусочек жареного мяса был нашей свадьбой? У меня отвисает челюсть.

— Так оно и есть. Да. О чём ты говоришь?

— Мы пока ещё не женаты, невзирая на мои лучшие попытки.

Он начинает улыбаться, но потом видит моё лицо.

— Союз по старой традиции скрепляется танцем. А ты так и не потанцевала со мной.

В ушах начинает шуметь. Все эти месяцы я терзалась о том будем ли мы вместе, а оказывается мы всего в одном танце от свадьбы?

Он спешит продолжить:

— Я задался целью завоевать твою любовь, вскоре осознав, что мы предназначены друг для друга. Я был решительно настроен заставить тебя увидеть это. И всё же, после всех этих попыток, я обнаружил, что этого недостаточно, чтобы заполучить тебя в роли своей жены. Ты должна была прийти добровольно, или иначе я никогда не узнал бы, выбрала ли ты меня, и было ли твоё сердце поистине моим.

Я слышу, как кто-то шмыгает носом в ассамблеи. Серьёзно? Они думают их король романтик, потому что решил не заманивать обманом кого-то в брак? Думаю, у меня нашлось бы что сказать об этой старой традиции, если бы Джован не признался в содеянном до того, как довёл всё до конца!

Но… Неужели он говорит, что хотел жениться на мне с самого начала?

Джован стискивает мои руки. Его ладони влажные от пота.

— Я преклонил перед тобой колено, чтобы спросить можешь ли ты разделить мою любовь и быть моим партнёром в этой жизни. Я пойду с тобой куда угодно, потому что знаю, что жизнь без тебя не имеет смысла.

Мой взгляд затуманивается от слёз, а горло горит. Наверное, всё же это немного романтично.

— Лина, Мороз, Уиллоу…

Я отчасти реву, отчасти усмехаюсь.

— Станешь ли ты моей любимой королевой?

Слёзы грозят сокрушить меня, и я спешу подавить их. Я не могу говорить. Он вогнал меня в совершенный ступор.

Он готов отказаться от всего, лишь бы быть рядом со мной. Я закрываю лицо.

— Да.

Слово едва ли похоже на «да», быстрее это лишь некий звук.

Джован понимает.

Ассамблея вспыхивает в бурных ликованиях, когда их король подхватывает меня на руки и кружит. Я смеюсь и притягиваю его лицо к себе.

В поцелуй мы вкладываем всё, что имеем. И оказываемся совершенно одни в обеденном зале, всё вокруг нас исчезает. А его губы точно такие же мягкие и требовательные, как и были всегда. Теперь они мои.

И я планирую целовать их каждый день.

— Повезло, что ты сказала «да», — шепчет он. — Церемония сегодня вечером.

Я слишком счастлива, чтобы делать вид, что обижена его самоуправством.

— И… — он умолкает.

Я изгибаю бровь.

На его красивом лице появляется румянец.

— Ты потанцуешь со мной?

Я целую его. Наши губы сливаются в долгом, жадном поцелуе.

— С превеликим удовольствием.

ЭПИЛОГ

— Только потому, что такого никогда не было, это не значит, что этого не должно быть, мой Король, — не соглашается Роско.

Роско развил тенденцию поддерживать меня во всём, что я говорю.

Я простила своего кровного отца за утаивание от меня правды — пусть и не на словах. Я просто отношусь к нему с профессиональной вежливостью. Это уже шаг, учитывая, как было раньше. Да у меня и нет иного выхода будучи королевой, и я думаю, это облегчит ряд вещей для Аднана. Аднан до сих пор не разговаривает с Роско, и я вижу, как сильно это влияет на моего брата-отшельника. Я сделала первый шаг и надеюсь, это поможет отцу и сыну восстановить их связь.

За исключением того, что я вновь вернула свои манеры, у меня нет никакого желания осваивать более глубокие отношения с моим кровным отцом. У меня до сих пор сердце кровью обливается из-за смерти Аквина. Сближение с Роско будет ощущаться предательством, словно я неким образом заменила старого тренера. Возможно, со временем мои чувства изменятся, но я твердо намерена отложить это дело в долгий ящик.

Джован качает головой.

— Нет.

Я упираю руки в бока.

— Ты пытаешься сказать, что король может жениться на бывшей Татум из бывшего вражеского мира, но я не могу провести битву в Куполе в честь моей свадебной церемонии?

Его голубые глаза сверкают, и он откладывает бумаги, которые, делал вид, что читал.

— Так и есть.

Я прищуриваю глаза, и его советники пятятся назад.

— Когда я согласилась на всю эту тему с замужеством, я не думала, что ты всё время будешь говорить мне, что делать, а что нет.

Если уж на то пошло, он дал мне полный карт-бланш. Осколок не пошутил насчёт полной комнаты подарков.

Моё утрирование делает его улыбку ещё шире.

— Твоя ошибка, — он вскидывает бровь. — Хочешь попробовать зайти с другой стороны?

— Поединок между нами будет великим посланием женщинам Гласиума.

— Ты хочешь, чтобы они увидели, как я побью тебя? По мне так это контрпродуктивно.

Я откидываю свои иссиня-чёрные волосы, которые рассыпаются по спине, обтянутой кожей и мехом.

— Не понимаю, с чего ты это решил, ведь они увидят, как я надираю зад Королю.

Джован заливается громыхающим смехом, и я улыбаюсь в ответ.

— Я назначу его на завтрашнее утро, — я поворачиваюсь к двери.

— Я не буду драться со своей королевой, Олина. Так дела не делаются. Я принёс клятву защищать тебя.

— Так дела делаются в Осолисе. Ты лишишь меня этого единственного кусочка моей культуры?

Драммонд открывает рот, но Джован затыкает его свирепым взглядом.

— Забавно, — тихо говорит Джован, вставая со своего кресла. Он разворачивает записку. — А вот твой брат не в курсе о такой конкретной традиции.

Я злюсь. Будь проклята быстрая связь между мирами в наши дни. И Оландон не соврал ради меня! Даже после того, как я сделала его Татум.

Идея приходит в голову, и я сглаживаю своё выражение лица.

— Ладно.

Он настороженно наблюдает за мной.

— Ладно, что?

Я низко кланяюсь.

— Моё уважение слишком велико к тебе, чтобы идти против твоей воли.

Обойдя Драммонда, я покидаю комнату отдыха наших покоев в замке. Это самая красивая комната из всех, в которых я тут побывала. Мне она нравится. Это единственная часть замка, которую не оформили по-новому.

— Мой король иногда до ужаса глубокомыслящий, а временами… Это не просто поединок в Куполе. Что плохого в этом? Он даёт возможность вновь представить меня народу, и заодно напомнить им, что я, а точнее была, той самой Мороз. И я смогу подчеркнуть наши усилия во Внешних Кольцах с помощью демонстрации девушек Алзоны своих достижений перед боем. Это мой тайный план для нового запуска боёв из ям в самом Куполе. Но на этот потребуется время. Ну, правда, этот поединок между королём и его будущей королевой имеет под собой много оснований. И Джован придет к пониманию этого.

— Гнев, — зову я. — Прости, — говорю, ловя его взгляд. — Уоррен.

Гнев подмигивает мне, стоя на посту.

— Не мог бы ты вызвать ко мне Льда, пожалуйста? И пришли его в псарню.

Джован быстро сообразит в чём мой план.

— Я месяцами ждал, когда же его отправят туда.

Я рассмеялась, а он побежал исполнять просьбу.

Через пять минут я дрожу от холода в псарне. Я занимаю себя бодрым почесыванием требовательной Кадры. В дверь входит Лёд. Он украдкой проверяет помещение, проводя языком по передним зубам.

— У меня есть для тебя работа, — говорю я.

— Почему не Осколок?

Я окидываю взглядом псарню.

— Мы оба знаем, что Осколок пересмотрел свои приоритеты.

Лёд бросает на меня обескураженный взгляд.

— Что? Говори яснее, девчушка. Сейчас не время для твоей причудливой херни. Шпионство процветает.

Я вздыхаю.

— Он больше не ходит в публичный дом. Теперь тебе понятно, где собака зарыта?

Я могла прогнуть Осколка во многом, но он никогда не пойдёт против Джована в этом вопросе.

— Ах, — его глаза распахиваются. — Понял, — он ухмыляется. — Тебе нужно кое-что сделать по пути во Внешние Кольца.

— В Куполе будет поединок. Между мной и Королём. Мне надо, чтобы ты распространил весть.

Лёд закатывает глаза.

— Никогда ещё такой простой работы не получал.

— Мне надо, чтобы первой ты навестил Зону. Скажи ей, что я хочу организовать четыре показательных боя с её девушками. Цена обсуждаема.

Шпион заметно бледнеет.

— А Вьюга не может сделать эту часть?

— Он в Пятом Секторе и до самого утра не вернётся.

Лёд сглатывает. Не могу судить его за это. Алзона — жуткая деловая стерва.

— А когда этот поединок? — спрашивает он.

— Завтра.

Лёд выкидывает свою жилистую руку и бьёт меня по одной стороне головы.

— Ну, чёрт возьми, девчушка, почему сразу же с этого не начала? Мне пора приниматься за работу!

Он бежит к двери, на ходу болтая:

— Речь идет о почти невозможной задаче. Тебе чертовски повезло, что у меня создана сеть.

— Люблю тебя, Лёд, — кричу я с улыбкой на губах.

Он потирает щетину.

— Да-да.

Я смеюсь, когда он исчезает из виду, давая ему достаточно времени, чтобы уйти, прежде чем сама вернусь в замок.

* * *

Гул Купола вибрирует по песчаному булыжнику под моими ногами.

Я стою, широко расставив ноги, и улыбаюсь взбешенному Джовану.

Он особенно раздраконен, потому что я вытащила из закромов свой наряд из ремней.

— Прекращай хмуриться. Твой народ смотрит, — журю я его.

Его вид не меняется.

— Наш народ, — говорит он. — И у тебя огромные проблемы, моя королева.

Я пожинаю плечами.

— Неужели ты думал, что я буду покорной женой?

Король Гласиума щурит глаза, и я содрогаюсь.

— Прошлой ночью ты была покорной.

Его взгляд задерживается на моём теле.

Мы оба смотрим на сцену, где стоят мои братья-близнецы. Они машут вверх-вниз руками.

И начинается бой.

Я смотрю на положение ног короля. После нескольких тренировок во дворе с дозорным, я узнала, что по ногам вернее всего узнать каким будет следующий приём Джована.

Честно говоря, это могло бы пойти по иному сценарию. И мне в принципе плевать. На мой взгляд, я уже выиграла. Вопреки всему, я нашла признание и место, которому принадлежу.

Я довольна.

Джован резко сокращается расстояние между нами, и я ухожу в сторону так быстро, что у меня начинает кружиться голова. Мы начинаем кружить на более близком расстоянии.

— Как тебе мои девушки-борцы? — спрашиваю я.

Пришло время его осадить.

Он фыркает.

— Думаю, мужчины Гласиума проклинают твоё имя.

Моё лицо мрачнеет, и я целюсь кулаком в его горло. Он откидывает голову назад, но я бью второй рукой в почку.

— Ты, правда, так думаешь?

Он поднимает глаза к небу, пытаясь выбить из-под меня ноги.

— Нет, не правда. Они были великолепны. И доказывают свою ценность.

Я широко улыбаюсь.

— Ты пытаешься сказать, что я была права?

Он рычит, и подлавливает меня, нанося удар в плечо. Будет синяк.

Я прожигаю его свирепым взглядом.

— Серьёзно? Удар в плечо? Ты даже не пытаешься!

Я налетаю на него в яростной атаке, чтобы у него не было иного выбора, кроме как соответствовать мне.

Мы расходимся, оба тяжело дыша.

— Возможно потому, что ничто во мне не желает причинять тебе боль.

Сама того не желая, я взглядом скольжу по его красивому лицу. Я люблю его больше всего, что есть в двух мирах. «Точнее, трёх», — поправляю я себя.

Я люблю его, но это не значит, что я позволю ему выиграть.

— Подождите! — раздаётся крик. — Подождите!

В замешательстве мы оба поворачивается на голос. Садра распахивает двери одного из входов на арену Купола и спешит к нам.

— Прекратите! — кричит она.

Мы с Джованом обмениваемся взглядом.

Садра подбегает к нам. Она пыхтит и, сгибаясь пополам, выставляет руки между нами. Джован хватает её за руку, чтобы поддержать.

В чём дело, Садра? Что случилось? — спрашивает он.

Она задыхается, слегка поднимает голову и смотрит на меня.

— Я думала, вы придерживаете новость, — она тяжело дышит. — Я думала, всё это мероприятие было уловкой для объявления. Что вы не будете биться по-настоящему.

— Какого объявления?

Я совершенно сбита с толку.

Садра выпрямляется и хватается за бок. Она переводит взгляд между мной и Джованом.

— Неужели вы не знаете?

— Знаем что? — громыхает Джован. Его терпение на исходе.

— Твоя королева беременна, мой Король.

Мой мир с визгом останавливается. Я опускаю руку на живот.

— Нет?

— Да, — упрямо заявляет Садра. — Уже как несколько месяцев. Признаки видны, — она изучает моё лицо. — Ты, честно, не заметила?

Я потираю низ живота.

— Я…

— Тебя тошнило?

Я моргаю.

— Да, но весь этот стресс…

— Испытывала головокружение и истощение? К чему-то тянуло?

Слёзы щипают глаза.

— Да, но…

Я смотрю на Джована, который молчит, словно воды в рот набрал.

Садра налегает.

— Ты не заметила отсутствие месячных?

Я мотаю головой в изумлении.

— В этом ничего необычного нет, — шепчу я. — Меня так много били.

Я опускаю взгляд вниз, на руки, которыми покровительственно прикрываю живот. Наряд тугой. Я думала, что всему причиной мясо, которое я только и ем. К которому у меня появилась тяга. Моё дыхание становится резким, и я накрываю рот обеими руками.

— Я беременна.

И потрясена. И…

— Как я могла не заметить? — спрашиваю я саму себя.

— Ты была довольна занята, — сухо говорит Садра. — Но ты примерно уже на четвертом месяце.

— Три месяца, три недели и три дня, — сипло произносит Джован.

Я поворачиваюсь к нему. Неужели он не счастлив? Я не вынесу, если он не рад ребёнку.

Он поднимает глаза от моего живота, который туго затянут ремнями.

— Столько времени прошло с момента в пещере.

Я заливаюсь румянцем, когда он обнажает этот факт перед Садрой.

— Ты не можешь знать, что именно там я забеременела.

Он скрипит челюстью.

— Неделю спустя тебя стало тошнить. И ты стала… немного эмоциональной.

Он бросает на меня нервозный взгляд.

— Поэтому я вела себя странно? — скептически спрашиваю я.

Мне приходит на ум другая мысль.

— Меня отвратило от яблок, а они мои любимые!

Мы с Джованом таращимся друг на друга.

— У нас будет ребёнок? — спрашивает он.

Дрожащая улыбка подёргивает мои губы. Я обмениваюсь взглядом с Садрой, которая без всякого стеснения плачет. Так вот что она имела в виду, говоря о новой жизни взамен старой? Я-то думала, она говорила о ребёнке Фионы!

— Ты будешь папой, Джован, — шепчу я.

Садра пятится назад, а Король Гласиума нерешительно шагает ко мне и падает на колени. Он пялится на мой живот, словно может найти ответы на все вопросы мира там.

— Ты?..

В горле встаёт ком от его растерянного, любящего вида.

Его глаза на мокром месте, когда он, наконец, отрывает свои пронизывающие голубые глаза от моего живота и поднимает их к моим глазам. Весь его вид кричит о благоговении.

— У нас будет ребёнок, — повторяет он.

Я киваю, не в силах говорить.

Лучезарная улыбка озаряет его лицо, и всё в нём меняется. На ум приходит воспоминание о нашей первой встрече. Мы оба так сильно изменились. И всё же, когда Джован кружит меня, крича толпе, что я беременна, я решаю, то некоторые вещи никогда не изменятся.

Но не моя клятва, что меня больше никогда не будут контролировать или запугивать.

Но не моя вера, что я заслуживаю свободы, как и любой другой человек.

Я закрываю глаза. Джован всё ещё кружит меня. И я чувствую, как мои волосы развеваются по холодному воздуху Гласиума. До последнего вдоха я буду заботиться об этом ребёнке. Я буду исключительной матерью, в которой наш ребёнок будет когда-либо нуждаться. Джован будет рядом, как подобает отцу.

И я улыбаюсь.

Потому что даже в самых диких фантазиях своего сердца, вплоть до этого момента, я никогда поистине не верила, что буду свободна.

— КОНЕЦ ~

Переведено для группы https://vk.com/booksource.translations

Content

Сент-Клэр Келли Мечты о свободе