Марсо Иви

Серебряные крылья, золотые игры

Автор: Иви Марсо

Название: «Серебряные крылья, золотые игры»

Серия: «Поцелованная богами невеста». Книга вторая.

Перевод: Julia Ju

Редактура: Julia Ju, Ленчик Кулажко

Вычитка: Ленчик Кулажко

Обложка: Ленчик Кулажко

Оформление: Ленчик Кулажко

Переведено для группы: https://vk.com/stagedive

https://t.me/stagediveplanetofbooks

18+

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Пролог

Замок Хеккельвельд, Старый Корос

Дыхание троих мужчин клубилось в холодном воздухе вокруг стола для завтрака, хотя живы были только двое из них. Младший жрец ― его кожа была смуглой, словно тигровый глаз, а на правом глазу красовалась повязка ― грел замерзшие руки между коленями, с сожалением глядя на пустой камин. Сидящий слева от него священник, чьи темно-русые волосы с серебристой проседью прибавляли ему лет, втянул руки в шерстяные рукава своей мантии. На третьем стуле король Астаньона Йоруун хрипло дышал гнилостным дыханием, от которого несло смертью.

― Это должно прекратиться, ― умолял молодой священник. ― Сколько еще это может продолжаться? Посмотри на него.

Старший священник откинулся на спинку кресла и, вытряхнув позолоченный мешочек, принялся возиться с одним из рунических камней на столе.

― Это будет продолжаться до тех пор, пока Королевский совет не согласится превратить Астаньон в теократию со мной во главе. Если король умрет до этого времени, у наших врагов будет возможность применить Право родства. Монархия сохранится, и трон автоматически перейдет к ближайшему кровному родственнику.

Одноглазый священник опустил голову на руки, раздирая пальцами скальп, словно намеревался вылезти из собственной кожи. Король умер. Первый раз ― шесть недель назад, когда приступ пневмонии остановил его легкие. Придворного лекаря и двух медсестер, присутствовавших при этом, быстро казнили, чтобы замять эту новость. Тогда молодого священника срочно доставили из храма бессмертного Вудикса и сказали, что по воле богов он должен использовать свой дар и воскресить его.

Второй раз король умер из-за того, что не выдержало его сердце.

В третий раз сломался его позвоночник.

Молодой жрец положил ладони на стол между рунами.

― Его тело разваливается на части. Даже если держать его здесь в ледяном ящике, плоть сохранится лишь ненадолго. Его сожрут крысы. Феи благословили меня своим даром не для того, чтобы я осквернил наследие нашего благословенного короля, превратив его в груду гниющей плоти…

― Только мне известны планы богов. ― Кулак старшего жреца ударил по столу с такой силой, что руны загремели. ― Ты дал обет Красной церкви; твой дар служит богам, а не твоим земным прихотям. Как Великий клирик, я являюсь твоим главой. И будь я проклят, если позволю трону перейти в руки этих дьяволов Валверэев, а не под мою единоличную власть.

Великий клирик встал, убирая рунические камни в бархатный мешочек.

― Если король снова умрет ночью, я ожидаю увидеть его утром попивающим чай за этим самым столом для завтрака. Или это будет дата твоей смерти, выбитая на надгробной плите.

Когда он уходил, оживший король медленно поднял голову, глядя на него синими, невидящими глазами, и в его горле раздалось странное шипение. В уголке его рта извивалась личинка.

Глава 1

Сабина

― После тебя, певчая птичка.

Лорд Райан Валверэй, облаченный в плащ лазурного цвета, распахивает дверь игорного притона и вскидывает бровь, ожидая, когда я войду. С улицы слышится смех и звон золотых монет, а я покрепче стягиваю на шее плащ с меховой подкладкой. Дома, в Бремкоуте, в апреле никогда не бывает так холодно.

Хотя тепло притона так и манит, я испытываю нерешительность.

Я никогда не думала, что окажусь здесь. В Дюрене. В ловушке высоких городских стен. Помолвленной с человеком, который заставил меня проехать голой через половину Астаньона ― в качестве политического отвлекающего маневра. А теперь? Я собираюсь заключить сделку с этим дьяволом с ангельским лицом, связав наши судьбы железными оковами.

Так что, да, у меня есть все основания поразмыслить под звездами.

Кашель неподалеку привлекает мое внимание, и я вглядываюсь в тень заднего входа пекарни, закрытой на ночь, где снова кашляет кто-то в поношенной одежде. Большие круглые глаза поднимаются и встречаются с моими. Это мальчик. Ему не больше десяти.

С другой стороны улицы мяукает кошка.

― Сабина, ― торопит меня Райан.

Я отвечаю язвительно:

― Одну минуту, Райан. Конечно, ты слишком богат, чтобы уделить этому время.

Пока я тороплюсь к мальчику, Райан сжимает переносицу и бормочет проклятия в адрес упрямых женщин. Не обращая на него внимания, я приседаю рядом с мальчиком.

― Привет. Ты болен? Голоден? У тебя есть семья?

Его глаза, полные слез, встречаются с моими, но он лишь таращится, словно не понимает астаньонских слов. Его одежда изорвана ― на ней столько заплаток, что от первоначальной ткани остались одни воспоминания. Неудивительно, что он дрожит, как саженец в бурю.

― Во имя богов, ― стонет Райан. ― Пойдем.

Мальчик сдвигается с места, и, когда свет игорного притона освещает его щеку, я задыхаюсь. Изогнутый след ожога украшает ее от виска до челюсти.

― Он замерз, ― говорю я через плечо, уже развязывая атласную ленту у горла, чтобы отдать мальчику свой плащ, но, когда я стаскиваю его с плеч, рука Райана сжимает мою.

― Этот плащ стоит больше, чем жизнь мальчика, ― предупреждает он мягко.

― Хорошо, тогда он сможет продать его…

― Ты не понимаешь. Первый же пьяный разбойник, увидевший его с такой дорогой вещью, перережет ему горло и заберет ее. Отдай мальчику плащ, ладно, но с тем же успехом ты можешь сама задушить его этим плащом, чтобы избавить от худшей смерти.

В голосе Райана звучит холодное безразличие, словно мы обсуждаем планы на ужин. Как бы мне ни хотелось обвинить его в бессердечии, я понимаю, что, несмотря на жестокость его слов, он, возможно, не так уж и не прав.

Сильный порыв ветра проносится по улице, и Райан протягивает мне руку в перчатке. Когда я продолжаю колебаться, он говорит тоном, в котором нет и следа обычной насмешки:

― Ты не сможешь спасти каждого беспризорника в Астаньоне, Сабина.

Я хочу напомнить ему, что он тоже когда-то пожалел уличного мальчишку. Если бы он не вытащил Бастена с улицы, чтобы тот стал его спарринг-партнером, он, скорее всего, был бы забит до смерти на бойцовских рингах. Даже самый лучший боец может проиграть из-за грязных правил.

Хотя, конечно, жалость здесь ни при чем. Райан нуждался в Бастене из-за его обостренных чувств. А что нужно Райану, то Райан и берет.

Я сжимаю дрожащее колено мальчика, виднеющееся сквозь дыру в его штанах, и шепчу мольбу бессмертной Солене, богине природы, унять пронизывающий ветер. Но если я буду полагаться на молитвы богам, то мне лучше купить хорошее кресло-качалку, потому что ждать придется чертовски долго.

Поэтому, пока Райан стучит ботинком по тротуару, я обращаюсь к бездомной кошке на другой стороне улицы.

Иди сюда и согрей этого мальчика, добрый друг, ― говорю я кошке. ― Поспи сегодня здесь, и тебе тоже будет тепло рядом с ним.

Кошка выходит из тени и скользит вдоль закрытых витрин. Хвост у нее кривой, не раз сломанный. Она моргает на меня своими зелеными глазами, а потом подходит к мальчику и прижимается к его костлявому колену.

От него никакого толка, он совсем худой, ― фыркает она.

Но это же кошки ― вечно жалуются. Когда она наконец сворачивается у него на коленях, проходит всего несколько секунд, прежде чем кошка начинает удовлетворенно мурлыкать.

― Ну вот, ― бормочет Райан, поправляя свою идеальную прическу. ― Может, перейдем к более насущным делам?

Внутри игорного притона сильный, дымный аромат благовоний обжигает горло. Звон монет доносится от карточных столов, где игроки обмениваются ставками. Моя рука тревожно тянется к коротким волосам, подстриженным чуть ниже подбородка.

«Гамбит Попелина» ― игорный притон высшего класса в Дюрене, обслуживающий только тех, кто может предъявить на входе пятьсот монет. С двухэтажного потолка свисает люстра, отбрасывающая теплый, тусклый свет на роскошные игровые столы из красного дерева. В позолоченных зеркалах отражается мерцающий свет свечей. На стене висит портрет бессмертного Попелина, бога наслаждений, в его честь названо заведение. Художник задрапировал его стройную фигуру в тонкую кольчугу и нарисовал мерцающие золотые линии фей на его кофейной коже. В одной руке он держит стопку монет, в другой ― кубок с вином.

Здесь многолюдно. Богатые гости одеты в наряды в стиле фей из роскошных разноцветных шелков с асимметричными подолами. И у гостей, и у торговцев на лицах атласные маски. Для маскировки их явно недостаточно. Я легко узнаю леди Руну Валверэй, кузину Райана, за столом для игры в кости по ее блестящим черным локонам.

Думаю, маски не предназначены для того, чтобы что-то скрывать, ― они просто часть атмосферы.

― Твой плащ, Сабина, ― просит Райан. Свой он отдает слуге, а сам остается в простой черной рубашке, расстегнутой у шеи и открывающей треугольник загорелой кожи и отсутствие родимого пятна. Он единственный из Валверэев, кто не стыдится отсутствия дара богов.

Я тянусь к ленте на шее.

― Позволь мне. ― Его руки из-за спины тянутся к моему горлу, чтобы развязать ленту, достаточно близко, чтобы я почувствовала запах сандалового дерева в его волосах и седельной кожи на его руках. Древесный, мужественный. Легко понять, почему каждая женщина в Дюрене хочет оказаться в постели Верховного лорда. Мне тоже придется играть роль добровольной невесты, если я хочу, чтобы он не догадался о моих секретах.

Но мое сердце никогда не будет принадлежать Райану.

К лучшему или худшему ― скажем прямо, определенно к худшему ― оно бьется для стражника, который пообещал мне в пещере, где лунный свет мерцал в дымке стремительного водопада, что мы убежим вместе.

Но он солгал.

Вульф Боуборн должен носить свое имя Бастен, потому что оно идеально подходит ему. Бастен Бастард.

Где Бастен? Гадаю я в тысячный раз.

Ненавижу, как сильно я жажду выяснить это. Когда Райан снял его с должности моего охранника и заменил на угрюмого старика Максимэна, он намекнул, что у Бастена есть другая работа, которая займет его внимание на несколько дней. Но прошла почти неделя, а я так и не услышала ни одного из рычащих проклятий Бастена.

Больше всего мне не нравится, как сильно я по ним скучаю.

― Это закрытое заведение, так что маски обязательны, ― объясняет Райан, протягивая мне одну из атласных масок для глаз. ― Хотя я не питаю иллюзий, что все присутствующие не узнают знаменитое платье Крылатой Леди Дюрена, в маске или без. — Его пальцы легонько скользят по моей спине, где Бриджит вышила серебряные крылья. Крылья тянутся от лопаток до поясницы, и рука Райана опускается к моим бедрам и сжимает их.

Как только мы одеваем маски, Райан протягивает мне руку, словно безупречный джентльмен.

― А теперь, певчая птичка, позволь предложить тебе многообразие моих грехов.

Мы направляемся в толпу, и он прав ― все взгляды устремлены на меня, сопровождаемые шепотками и пристальными взглядами. Элегантно одетые мужчины кивают Райану, надеясь снискать расположение владельца «Гамбита Попелина» и всех остальных игорных залов в Дюрене. Райан обменивается короткими приветствиями, ведя меня через лабиринт столов. Сизый дым курительных трав сгущает воздух, змеясь к высокому потолку.

Пристальное внимание всех присутствующих пронзает меня, словно кинжалами. Низшие слои населения Дюрена приветствовали меня, потому что я осмелилась бросить вызов семье Валверэй, что ставит меня в невыгодное положение среди богачей. На меня смотрят настороженно, но в то же время презрительно ― эти прекрасные лорды и леди не могут представить, что провинциальная девушка представляет какую-то угрозу для многовекового правления.

Однако в одном из взглядов, обращенных на меня, чувствуется нечто иное. Глаза наблюдателя меньше похожи на острые лезвия и больше напоминают теплый луч солнечного света. Заинтригованные. Внимательные. Когда я поворачиваюсь в его сторону, то вижу, что высокий мужчина в маске с гривой темно-русых волос изучает меня от барной стойки. Прядь седых волос падает ему на лоб. Он кажется слишком молодым для седины ― скорее всего, это результат несчастного случая. В руках у него хрустальный бокал с янтарной жидкостью, и хотя его одежда так же элегантна, как и у всех остальных, он выделяется, как ворона среди лебедей.

― Рулетка, ― говорит Райан, возвращая мне внимание. Он кивает в сторону азартной игры, где вращается колесо с подвеской, которая бьется о пронумерованные штырьки. ― В этой игре мало стратегии, так что если ты выбрала ее для нашего пари, тебе лучше молиться бессмертному Попелину об удаче.

Женщина в бордовом платье издает торжествующий вздох, когда подвеска приземляется на ее стопку монет.

Райан обходит меня и направляется к соседнему столу, где четыре игрока держат в руках карты.

― Возможно, карточная игра? Это кифериан. Она на стратегию. Она не столько о картах, которые тебе выпали, сколько об умении читать своих противников.

Один из игроков бросает на стол три серебряные монеты, в то время как высококлассная проститутка усаживается на колени пожилого мужчины, сидящего за столом.

― Это для умеющих блефовать, ― говорю я, стараясь не поморщиться, когда седовласый мужчина проводит языком по уху проститутки. ― Мой отец играл в карточные игры. Я помню это с детства. Его любимой игрой была…

― Базель, ― спокойно произносит Райан, и я на секунду замираю перед ним, прежде чем мои щеки краснеют.

Конечно, Райан знает любимую игру моего отца. Именно с ее помощью он втянул его в долги ― вот почему на моем пальце красуется его обручальное кольцо с бриллиантом.

Сделка, чтобы рассчитаться.

При этом напоминании гнев наполняет меня, словно клубы сигарного дыма. Каким бы приветливым ни был Райан, все это притворство. Такое же фальшивое, как его черная шелковая маска.

Чтобы успокоиться, я обхватываю пальцами край стола. Мой взгляд падает на позолоченное настенное зеркало, и на секунду у меня перехватывает дыхание. В элегантной одежде и маске я не узнаю себя.

Вместо этого я вижу свою мать, оглядывающуюся назад. Ее лебединая шея. Ее таинственная улыбка. Ее подбородок вздернут, как будто она бросает вызов всему миру. В этот короткий миг женщина в зеркале выглядит так, будто хочет мне что-то сказать. Но в отличие от животных я не могу разговаривать с призраками.

Боги, у меня перехватывает дыхание.

В последнее время я все чаще думаю о своей матери. По ночам я ворочаюсь, а воспоминания, словно извивающиеся черви, пытаются вырваться из глубин моего мозга.

Мне было десять лет, когда она умерла; я была достаточно взрослая, чтобы сохранить ее образ в памяти, помнить ее объятия, смех и нестройное пение. А вот конкретные воспоминания вызвать сложнее. Мой разум заблокировал их, чтобы облегчить боль, словно наложив повязку на свежую рану.

Я вздрагиваю, когда Райан кладет руку на мое почти голое плечо, прикрытое лишь тонким кружевом.

― Здесь жарко от такого количества тел, ― выдыхает он близко к моему уху. ― Пойдем. Я хочу показать тебе более уединенное место.

Мое сердцебиение учащается. Уединение ― это не то, чего я хочу от Райана, но, опять же, не помешает задобрить врага.

― Пытаешься избежать нашего пари? ― спрашиваю я, поворачиваясь, теперь претворяясь соблазнительной юной невестой, играющей в недотрогу.

― Вовсе нет. Есть и другие игры, кроме этих.

Таинственное напряжение в его голосе заставляет волосы на моих руках встать дыбом.

Он ведет меня к лестнице на верхний уровень. Пройдя несколько тусклых коридоров, мы выходим на балкон, отгороженный от игрового зала тонкими белыми занавесями, которые сейчас задернуты. Рядом с письменным столом красного дерева и стулом горят лампы. Стопка книг прижимает пачку писем. Рядом с ней поблескивает длинный, заостренный нож для бумаг, обещая насилие.

Мое сердце стучит быстрее. Я снимаю атласную маску и, оглядываясь по сторонам, встряхиваю волосами.

― Твой кабинет?

Все еще в маске, он отодвигает стул к прозрачным занавесям.

― Да, технически, но повседневными делами занимается мой дядя Гидеон. Ведет учет. Заполняет бар. Нанимает шлюх. Следит за мошенниками.

Он возвращается к столу и выключает лампу.

Комната без окон погружается в темноту. Я моргаю, вздрагивая от внезапной слепоты и опасаясь намерений Райана. Но вскоре мои глаза привыкают к свету, исходящему от стены со шторами. Из какой бы ткани они ни были сделаны, они настолько прозрачны, что я могу видеть весь игровой зал, словно подглядывая сквозь мутное стекло. Под таким углом видны карты каждого игрока.

Грудь Райана появляется у меня за спиной, когда он медленно проводит пальцем по занавеске.

― Это разновидность газа^1 из Клараны. Я спроектировал это пространство так, чтобы мы могли видеть игроков внизу при выключенном свете, но они не могли видеть нас.

― Для наблюдения.

― Да, хотя, конечно, есть и другие преимущества быть вне поля зрения.

― Другие преимущества?

Его рука обхватывает мою талию сзади, и он плавным движением притягивает меня в кресло к себе на колени.

Он отводит локон волос от моего виска.

― Другая выгода заключается в том, что я могу сделать это. ― Его губы касаются раковины моего уха. Его рука, обхватившая мою талию, поднимается вверх, чтобы коснуться нижней части моей груди. Контраст между его мягкими губами и острым краем его зубов на мочке уха заставляет меня напрячься, а сердце забиться.

Райан откидывает голову назад ровно настолько, чтобы окинуть меня внимательным взглядом.

― Что, певчая птичка, не в настроении? Тебе же понравилось, когда я засунул язык в твое горло на нашей помолвке.

В его голосе звучит вызов. Как будто все это игра, только он следит за мной, а не за шулерами в игорном зале под нами.

Этот мужчина построил империю своей семьи, читая малейшие проявления эмоций людей, поэтому я должна быть такой же невозмутимой, как игроки в кифериан.

Я поворачиваюсь у него на коленях и играю с расстегнутой верхней пуговицей его рубашки, изображая застенчивость и моргая длинными ресницами.

― Ну, милорд, это было до того, как я узнала, что ты держишь в клетке беспомощных животных. ― Мой голос становится острым, как лезвие, когда я застегиваю пуговицу, которая вполне неплохо душит его.

Я одариваю его язвительной улыбкой.

Его глаза вспыхивают ― ему нравится, когда я бросаю ему вызов, и именно поэтому я это сделала, ― и он негромко усмехается, снова расстегивая пуговицу и поправляя воротник.

― Единорога трудно назвать беспомощным животным, дорогая. Эта чудовищная лошадь может сжечь лес дотла, прежде чем ты щелкнешь пальцами. Он может уничтожить весь Дюрен одним взрывом солнечного света из своего рога. Это величайшее оружие, которым может обладать королевство, а война уже на горизонте.

― Единорог ― оружие против твоих врагов, только если ты сможешь его приручить, ― твердо говорю я. ― В противном случае он представляет для нас такую же угрозу.

Не заинтересовавшись политическими разговорами, его рука скользит по внешней стороне моего бедра, а средний палец проводит по линии, где мои бедра соприкасаются с его.

Его дыхание щекочет мне шею, когда он шепчет:

― Насколько защищенной ты была в монастыре, певчая птичка? Ты видела только спаривающихся животных? Иллюстрации Алиссанты и ее любовников? Я могу заставить тебя испытать самые изысканные наслаждение и боль, которые ты только можешь себе представить…

Его рука блуждает по моему платью, и как только его пальцы касаются внутренней стороны бедра, я резко вскакиваю на ноги.

Сердце стучит в горле, и я расправляю ткань платья на бедрах, надеясь, что он не почувствовал, что я там прячу…

Когда я наконец беру себя в руки, то сжимаю губы.

― Ты пытаешься отвлечь меня от нашей сделки. Мы договорились сыграть в игру, и победитель получит все.

Он откидывается на спинку стула с дьявольской ухмылкой, которой он покорил столько женщин, и пожимает плечом. Виновен по предъявленным обвинениям.

Я складываю руки на груди.

― Я решила, в какую игру мы сыграем, и это не одна из тех, что у тебя в зале. ― Мой взгляд останавливается на кармане его рубашки. ― Бросим монету ― это все, что мне нужно. Твой голатский десятицентовик.

Одна из его темных бровей выгибается дугой от моего предложения, как будто я оскорбляю его обширную игровую империю. Но он просто говорит:

― А ставка?

― Если ты выиграешь, я приручу твоего единорога, чтобы он стал оружием, необходимым для борьбы с Волканией. Но если выиграю я… ― У меня перехватывает дыхание. ― Ты отпустишь меня.

― Отпущу тебя? Ты в кандалах, певчая птица?

― Освободи меня от нашего брачного договора.

Он фыркает, как будто я попросила его сделать небо красным. Он достает из кармана голатский десятицентовик ― редкую монету, оставшуюся от исчезнувшей империи до образования нынешнего Королевства Голат, единственную в своем роде. Он кидает монету мне, и я бросаюсь вперед, с трудом поймав ее.

― Давай. Твоя игра меня заинтриговала. Решить судьбу любви и войны броском монеты.

Я провожу большим пальцем по рельефной резьбе на десятицентовике.

― Я выбираю змею. ― Я втягиваю в легкие воздух, насыщенный ароматом благовоний. Пусть я и не очень хорошая актриса, но мне удалось зайти так далеко в своем плане. Последний шаг, однако, самый трудный.

Разгладив юбку платья, я дважды постукиваю пальцем по боковой стороне ноги, там, где Райан не видит.

― Значит у меня скипетр, ― отвечает он.

Его темные глаза следят за мной, пока я вышагиваю перед занавесом, балансируя монетой на большом пальце. Сердце колотится так быстро, что я боюсь потерять сознание. Монета дрожит.

Прошептав молитву, я подбрасываю монету.

Жест получается неуклюжим, и вместо того, чтобы взлететь вверх, где я смогу ее поймать, она катится под стол Райана.

― О, черт, ― бормочу я, падая на колени, чтобы выловить монету из-под его стола.

Райан вскакивает на ноги так быстро, что бумаги с грохотом падают с его стола.

― Не спеши, певчая птичка. Мы проверим ее вместе, чтобы никто из нас не смог перевернуть ее на свою сторону, да?

Мое сердце колотится, как пойманная птица, ее нежные крылья бьются о клетку моих ребер. Я позволяю нервному напряжению проявиться румянцем на щеках, словно он разгадал мой замысел.

Он опускается на колени и зажимает рукой десятицентовик, а затем вытаскивает его, зажав под ладонью.

― Любовь и война, ― бормочет он, его темные глаза впиваются в мои, а затем он поднимает руку, чтобы показать монету.

Змея.

Время словно замирает, пока мы смотрим на монету, поблескивающую в слабом свете.

Я смело вскидываю подбородок и бормочу:

― Кажется, ты не всегда выигрываешь.

На губах появляется торжествующая ухмылка, но рука Райана внезапно смыкается вокруг моего узкого запястья, когда я тянусь за монетой. Он с силой поднимает меня на ноги, а затем отталкивает назад так, что я ударяюсь бедрами о его стол. Он приподнимает меня за талию, чтобы усадить на него, а затем наклоняется вперед, зажав меня между своими руками.

Его глаза, прикрытые веками, достаточно близко, чтобы разглядеть крошечные крупинки слюды в лазурной краске, нанесенной на глаза, ― единственное украшение фей, которое он себе позволяет.

Наконец он срывает с себя атласную маску и позволяет ей упасть на пол.

― Ты обманула меня, певчая птичка.

У меня вырывается смех.

― Обманула? Как я могла тебя обмануть? Ты проверил монету, а не я.

― Эта монета всегда падает на скипетр.

Страх поднимается по моему горлу, как прилив, прежде чем я успеваю проглотить его обратно, и он тяжело оседает в моем желудке.

Я выплевываю:

― Фальшивая монета? Значит, ты жульничал!

Он наклоняет голову.

― Не совсем. Это было бы жульничеством, только если бы я выбрал сторону. Но я позволил тебе выбирать, а значит, у тебя были равные шансы выбрать как скипетр, так и змею.

― Но… ― прошипела я.

― Дорогая, я почувствовал, что мышь прячется в твоей юбке. Я заметил, как она шмыгнула под мой стол, пока ты так мило вышагивала, пытаясь отвлечь меня. Ты сказала ей перевернуть монету, да?

Вся кровь отливает от моих щек и стекает вниз, я замираю перед ним.

О, черт.

Руки Райана блуждали по мне не в порыве страсти. Он проверял меня на наличие оружия.

Почувствовав мой страх, мышонок выглядывает из-под стола и шевелит усами.

Мы с ним спланировали этот трюк еще накануне вечером. Я знала, что Райан всегда носит с собой монетку Голата, и это показалось самым простым, что я смогу объяснить мыши. Все, что мне нужно было сделать, ― это выбрать платье с пышной юбкой, в которой его можно было спрятать, и пришить для него маленький карман.

Мои руки сжимаются, влажные и дрожащие. Я слишком взбешена, чтобы стыдиться того, что он меня перехитрил.

Его глаза неспешно изучают мое лицо, прежде чем прошептать с угрозой:

― Ты знаешь, что мы делаем с обманщиками, певчая птичка?

Я сглатываю, заставляя себя сохранять зрительный контакт.

― Даете им место за столом Верховного лорда?

Это вызывает у него мрачную усмешку, которая прокатывается по мне, как вибрация проезжающей кареты.

― Забавно, но нет. Либо подземелье, либо арена. Мошенники могут принять участие в Турнире самых стойких, чтобы заслужить помилование. Слышала о таком?

Я медленно качаю головой.

― Это ежегодный судебный процесс Дюрена. Вместо суда заключенные сражаются на арене до смерти, чтобы получить помилование. Конечно, это, по сути, смертный приговор. Из шестнадцати бойцов выживает только один.

Страх сковывает мой позвоночник, завязывая узлы, которые, кажется, тянутся к Райану, как к прекрасному темному кукловоду.

Он обхватывает своими длинными пальцами мое горло, у основания челюсти, чтобы наклонить мою голову к себе.

― Я сделаю для тебя исключение, певчая птичка, потому что ценю сообразительность. Не многие дочери лордов смогли бы придумать такой трюк. Да у них и не хватит духу опробовать его с Валверэем. Интересно, что еще может придумать твоя хорошенькая головка? ― Его бархатистый взгляд останавливается на моих губах. ― Попроси меня на коленях, унижаясь у моих ног, и я избавлю тебя от смертного приговора.

Мне хочется шипеть, царапаться и рвать его когтями, как дикой кошке. Мне плевать, что технически он прав, и я действительно пыталась его обмануть. Потому что в этом мире все карты в руках влиятельных людей. Каждая монетка падает в их пользу. Женщинам приходится жульничать, чтобы иметь хоть какой-то шанс на равные условия.

― А наше пари? ― бормочу я, пока он сжимает мое лицо большим и указательным пальцами.

― О, ты будешь тренировать единорога для меня. Мы оба знаем, что ты все равно никогда бы от него не отказалась.

Я ерзаю задницей по столу, прижатая, как бабочка, его рукой, обхватившей мою челюсть.

― Я хочу, чтобы ты выпустил его из подвала. Там, где он сможет двигаться и дышать свежим воздухом.

Наконец он отпускает мою челюсть и отступает назад.

― Дорогая, если ты сможешь его приручить, я построю для него королевскую конюшню.

Я делаю паузу. Смех из игорного притона внизу становится громче. Клиенты пьяны от вина и выигрышей. Сквозь занавес я вижу расшитые драгоценными камнями платья проституток, которых бесстыдно ласкают старики.

― А наш брак? ― спрашиваю я.

― Он в силе. Но чтобы проявить милосердие, я перенесу дату на канун Саирсаха.

Это не такая уж и милость ― в канун Саирсаха празднуется конец лета, всего на несколько недель позже Мидтэйна, первоначальной даты.

― А теперь, ― мурлычет он, отступая назад, чтобы дать мне возможность опуститься на колени. ― Умоляй.

Скрежеща зубами, я сползаю со стола и, задыхаясь от ярости, опускаюсь перед ним на колени.

Окинув его испепеляющим взглядом, я выплевываю каждое слово.

― Простите. Меня. За. Обман. Милорд.

Его губы растягиваются в улыбке. Он перекатывает десятицентовик Голата по костяшкам пальцев, а затем убирает его в карман.

Я смотрю на него, оставаясь на коленях, и клянусь:

― Я никогда не полюблю тебя, можешь быть уверен.

Он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться на ноги, и проводит губами по костяшкам пальцев, прежде чем я отдергиваю руку.

― Это только начало, дорогая. Самая большая любовь рождается из ненависти. Я бы не хотел, чтобы было иначе.

Глава 2

Вульф

― Как он? ― грубо спрашиваю я, заходя в камеру в подземелье, где мой пленник поправлялся последнюю неделю. Я бы предпочел, чтобы он страдал, но он нужен мне здоровым, чтобы я мог выбить из него ответы. В камере сыро и воняет, скудная солома на полу пропитана по́том заключенного.

Прислонившись к дверному проему, Фольк попыхивает трубкой, видавшей лучшие времена.

― Он уже может пить воду, не кашляя кровью. Я бы сказал, что он готов.

Облако голубоватого дыма стелется над жалкими останками волканского налетчика, которого я знаю под именем Макс, привалившегося к стене и то и дело теряющего сознание. Мне повезло, что я уговорил Фолька остаться в Дюрене, чтобы помочь с пленником, но, опять же, за достаточное количество монет Фольк готов почти на все.

Я нащупываю грязную деревянную тарелку, стоящую возле решетки. Подсоленная вода и кухонные помои трудно назвать сытной едой, но, как по мне, она все равно слишком хороша для этого урода. Этот ублюдок пытался изнасиловать Сабину. Он не заслуживает даже свиных помоев.

Я щелкаю костяшками пальцев.

― Полегче, Вульф, ― предупреждает Фольк.

Я свирепею от злости. Когда я хочу выжать из этого налетчика всю жизнь, Райан хочет получить ответы. А для ответов нужна способность говорить, а значит, никаких удушений.

Пока нет.

Я стягиваю рубашку через голову и вешаю ее на крючок, затем резко поворачиваю шею вправо-влево. Моя голая кожа блестит в свете единственного фонаря в камере, и без того слегка покрытая потом. Я провожу ладонью по созвездию шрамов на груди и прессе, а затем бью ладонью по мышцам, чтобы в них выделился адреналин.

Я поклялся, что никогда не вернусь к этому. Не буду служить Райану своими кулаками. Кровью. Синяками. И все же, как бы мне ни было неприятно возвращаться туда, откуда я выбирался годами, для Макса я более чем рад сделать исключение.

Должен признать, что какая-то часть меня словно натягивает обратно любимую рубашку. Нравится мне это или нет, но моя главная ценность всегда была в моих кулаках.

Это то, кто я есть.

Боуборн? Нет. Я больше не заслуживаю фамилии охотника. Даже Блейдборн ― имени, которое дают солдатам-бастардам. Бладборн^2 ― более подходящая фамилия для меня.

И будь я проклят, если улыбка не коснется моих губ, когда я буду разбивать костяшки пальцев об этого ублюдка.

― Макс из Волкании. ― Я приседаю, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, хотя он сильно наклонился вперед, чтобы унять боль в сломанных ребрах, и не может выпрямиться. Он хрипит, глядя на меня, и с ненавистью моргает своим единственным зрячим глазом. ― Я бы соврал, если бы сказал, что не ждал нашей встречи с нетерпением.

Я подаю сигнал двум охранникам, стоящим по бокам камеры, связать его. Они стягивают запястья Макса веревками, затем продевают их через прутья камеры, прижимая его к металлическим решеткам так, что его руки оказываются растянутыми.

Его единственный глаз впивается в меня.

― Итак, ― говорю я, снова хрустя костяшками пальцев, ― я мог бы сказать тебе, что если ты не выдашь мне все известные тебе сведения о леди Сабине Дэрроу, я превращу твое лицо в кашу. Я мог бы сказать, что пущу тебе кровь из тысячи порезов. Я мог бы сказать тебе все это, но мы оба знаем, что ты не выдашь ничего стоящего, пока мы не встретимся хотя бы трижды. Итак, сегодня? Сегодня просто знакомство.

Я бью кулаком по самой рваной, сочащейся ране на его челюсти.

Его крики не понравились бы никому, кроме монстра. Но, черт возьми, для меня они звучат как музыка.

***

Я пробираюсь через лабиринт живой изгороди Сорша-Холла, но мне не нужно мое обостренное зрение, чтобы знать, куда идти. Все, что мне нужно, ― это память, ведь я столько раз ходил по этим тропинкам, что мои ноги сами узнают направление. С карнизов замка непрерывно капает вода, оставшаяся после прошедшего днем дождя. В нос ударяет запах птичьего гнезда, свитого на статуе бессмертного Попелина.

Адреналин все еще бурлит в моих венах после сеанса с Максом, заставляя сердце колотиться, а шаги ― ускоряться, поскольку тело жаждет разрядки. Под моей кожей столько энергии, что я еле сдерживаюсь.

И вот, наконец, я стою в розовом саду у восточной башни.

Ее башни.

Сорша-Холл славится на весь Астаньон как один из лучших образцов архитектуры фей. Его медные шпили и высокие витражи словно перенесены прямо из «Книги бессмертных». Каждый каменный фасад покрыт декоративной резьбой: круглые монеты Попелина, орнаменты Мейрика, сдвоенные лезвия топоров Вэйла.

Все остальные, глядя на восточную башню, видят чудо архитектуры, а я? Я вижу только путь, по которому мы с Райаном, будучи мальчишками, каждую ночь тайком выбирались из замка.

Я проверяю карман, чтобы убедиться, что маленький кинжал в ножнах в безопасности.

Я здесь не для того, чтобы увидеть ее, говорю я себе в тысячный раз. Только для того, чтобы отдать кинжал и обеспечить ее безопасность.

Я не мог заказать кинжал у мастеров в Дюрене, не насторожив Валверэев, поэтому поручил Фольку незаметно найти на черном рынке такой, который подошел бы для руки Сабины.

Это сильно ударило по моим сбережениям, но он того стоит. Это пятидюймовый клинок с рукоятью из твердого дерева, украшенной сложными узорами фей, и ножнами из эластичной кожи с регулируемой застежкой, которые она может пристегнуть на бедре под одеждой.

Не то чтобы я не доверял Райану, но мне спокойнее, если у Сабины будет оружие, о котором никто из Валверэев не знает.

Даже он.

Я встаю на бортик фонтана, а затем, воспользовавшись его высотой, взбираюсь на статую Попелина, которая установлена под самым низким оконным карнизом башни. Мраморные руки Попелина, вытянутые в знак приветствия, облегчают подъем, пока я не перебираюсь на карниз окна второго уровня, где витражи светятся от свечей, отбрасывая на меня разноцветные блики. На секунду меня пронзает воспоминание о том, как мы с Райаном, будучи мальчишками, прятались здесь, пытаясь заглушить смех друг друга, пока лорд Берольт искал его в замке. Я не могу не чувствовать боль от потери радости тех дней, которая теперь стала лишь далеким воспоминанием.

Дальше начинается самая сложная часть подъема. Из этого окна, используя декоративную лепнину, можно выбраться на внешнюю стену. Подо мной ― высота в двадцать футов^3 и металлические шпили ограды лабиринта. Я стал намного крупнее, чем в семнадцать лет, когда я в последний раз пытался забраться на эту высоту, и то, что я приобрел в силе, уравновешивается моим дополнительным весом. Не помогает и то, что лепнина все еще скользкая от дождя.

Чертовы боги, ― стону я, когда мой левый ботинок соскальзывает.

Удержавшись с помощью рук и корпуса, я нахожу опору для ног и забираюсь на крышу второго этажа. Оттуда, используя водосточные трубы в виде горгулий как поручни, я поднимаюсь на третий этаж. Последний шаг ― обойти башню, цепляясь за ее выступы. Проблема лишь в том, что я никогда раньше не забирался так высоко, как расположена спальня Сабины, а на этой части башни никаких выступов нет. Только толстые ветви ползучих лоз, чьи корни крепко держатся за кирпичи, и невозможно угадать, выдержат ли они мой вес.

Что ж, есть только один способ это выяснить.

Я прижимаюсь к стене и держусь за лианы, пока не добираюсь до подоконника Сабины.

Опираясь руками на каменную окантовку окна, я пытаюсь успокоиться, чтобы услышать хоть что-то, кроме своего собственного напряженного дыхания.

Я замираю и прислушиваюсь, используя свои обостренные чувства.

Там.

Это медленное дыхание с тихим посапыванием, которое я так хорошо знаю. Сабина внутри и погружена в сон, что неудивительно. Должно быть, уже далеко за полночь. Пытки не терпят спешки, в конце концов. И Макс заслужил лишние несколько часов боли.

Я слышу звуки еще двух спящих существ ― лесной мыши и поползня. Придется действовать тихо. Если они проснутся, то оповестят ее о моем присутствии.

Меньше всего мне хочется разбудить Сабину.

Я здесь только для того, чтобы оставить кинжал. А если я еще и увижу ее прекрасную спящую фигуру? Услышу ее мягкое дыхание? Почувствую ее аромат фиалок? Что ж, это просто приятное, мать его, дополнение.

Я ослабляю оконную створку, чтобы петли не заскрипели, и проскальзываю в ее спальню.

Сразу же меня окутывает аромат сливочно-молочного мыла и розовой воды, но под этими ароматами скрывается она. Моя маленькая фиалка. Ее запах врезается в мою грудь, как пружинистая ветка в лесу, выбивая из меня дыхание.

Я провожу рукой по лицу, понимая, что с этим запахом мне конец. Прошла неделя с тех пор, как я ее видел последний раз. Каждый из этих проклятых дней потребность быть рядом с ней заставляла меня вылезать из кожи.

Сабина ― моя прекрасная зависимость. Я могу падать, падать и падать в нее, и этого никогда не будет достаточно.

Мышь дергается во сне под ее кроватью. Поползень дремлет на высоком комоде из орехового дерева. Здесь тихо и спокойно. Эта комната практически пустует с тех пор, как двадцать восемь лет назад умерла мать Райана. Я впервые вижу знаменитую картину «Бессмертный двор», украшающую куполообразный потолок. Мебель изящная, ковер мягко стелется под ногами.

Голова Сабины покоится на подушке с запахом чистого гусиного пуха. Ее покрывало ― шелковое, поверх него ― меховое одеяло, но она сбросила его во сне, и ее изящные босые ноги скользят по нижней простыне.

У меня сводит челюсти.

Она так чертовски красива, что ей самое место на потолке вместе с остальными богами. Ни одна простая смертная не сможет покорить сердце мужчины одним лишь видом обнаженной лодыжки, изящного изгиба свода стопы…

Я отворачиваюсь и провожу рукой по лицу. Это неправильно, что я задерживаюсь здесь даже на секунду дольше, чем необходимо. Она заслуживает ночь спокойного сна. Она в безопасности, по ту сторону двери ее охраняет этот злобный засранец Максимэн. Она одета в тончайшую шелковую ночную рубашку. У нее есть все, что может понадобиться женщине, чтобы чувствовать себя спокойно.

Хороший мужчина оставил бы ее в покое.

Но, черт побери, я не могу удержаться от того, чтобы не приблизиться к ее кровати. Когда она спит, я могу не торопясь насладиться ее красотой. Короткие волосы идут ей гораздо больше, чем длинные локоны. Они разметались по подушке, спутавшись от беспокойного сна. Ее губы подрагивают, словно она мечтает о медовых пирожных. Из открытого окна дует ветерок, и по ее обнаженным икрам бегут мурашки.

Она вздрагивает во сне.

Не дожидаясь, пока включится здравый рассудок, я опускаюсь на край ее кровати. Моя рука тянется к кружевному рукаву ее ночной рубашки, украшенному голубой лентой цвета яйца малиновки.

Было время, когда Сабина спала лишь в одной моей грубой рубашке. На постели из листьев. Под звездами.

Ей-богу, я так скучаю по тем ночам у костра, что у меня дыра в груди. Я бы отдал что угодно, чтобы вернуться в то время, когда мы были только вдвоем, спали под треск костра в тишине леса.

Рубашка, которую я одалживал ей в те ночи, сейчас лежит в дальнем углу ящика моего комода, не стиранная из страха смыть ее запах. Я не хочу признаваться, сколько раз я доставал ее и зарывался носом в ткань ― и сколько раз это приводило к тому, что я сжимал в кулак свой член, растворяясь в аромате ее идеальных изгибов.

Черт. Я уже твердый. В голове возникают мерзкие мысли о том, что я мог бы сделать, чтобы облегчить это состояние. Сабина глубоко спит, судя по ее медленному и ровному пульсу. Она не проснется, если я коснусь ее изгибов тыльной стороной ладони, одновременно расстегивая штаны, чтобы еще раз сжать в кулаке свой член…

Прекрати, ты, задница.

С отвращением к себе я прогоняю эту запретную фантазию. Насколько же я испорчен?

Я поправляю покрывало на ее оголившихся ногах и аккуратно подтыкаю его, чтобы сохранить тепло.

Кого я обманываю? Мне нет прощения. Я не заслуживаю сочувствия. Да, я пожертвовал всеми шансами на счастье с Сабиной, чтобы спасти ее жизнь, но я не смог допустить, чтобы на этом все закончилось. Я должен был уйти. Уйти на охоту на глухарей, как сказал Райан. Но воспоминания о том времени, что мы провели вместе, тянут меня к ней, как пчелу к меду. И, черт возьми, какой прекрасной мечтой было бы вкушать ее нектар снова и снова ― всю жизнь.

Да, это я ― эгоистичный засранец, жаждущий большего, чем заслуживаю.

Я не гожусь для нее. Ни в каком мире, даже в царстве грез, я никогда не буду хорош для нее.

Я ― чудовище. Это простая, суровая правда. Засохшая кровь Макса на моих костяшках доказывает это. Было время, когда я думал, что могу стать кем-то большим. Когда в лесу я охотился на добычу, чтобы накормить голодные рты, то обманывался, думая, что, возможно, в конце концов, чего-то стою.

Но я заблуждался.

Райан знал, что в моей груди бьется черное сердце, знал, что в конце концов я вернусь во тьму. Не потому ли он позволил мне много лет назад уйти и заняться охотой? Потому что он знал, что мне никогда не удастся сбежать?

Вдалеке звонит церковный колокол. Черт. Я не могу здесь оставаться. Мне тоже нужен отдых, если завтра я собираюсь снова заняться Максом.

Я заставляю себя встать с кровати Сабины, пока у меня еще хватает порядочности уйти от нее. Стараясь не смотреть на ее губы ― но это мне не удается, ― я кладу маленький кинжал в ножнах на тумбочку.

Я беспокоюсь не только о Валверэях. Сабина не знает об этом, но она дочь короля Волкании ― Рашийона. Проклятого королевства. Наших врагов. Сейчас толпа обожает ее за то, что она бросила вызов семье Валверэй. Но если они узнают, что она принцесса враждебного королевства, они могут ополчиться на нее.

Назовут ее предательницей.

Шпионкой.

Ее могут посадить в тюрьму, пытать, чтобы получить информацию, которой у нее нет, или использовать для шантажа. И я не могу этого допустить.

Только два человека в Астаньоне знают ее секрет: я и отец Сабины. И этот старый пьяница точно ничего не сделает, чтобы защитить ее.

Король Рашийон уже однажды посылал захватчиков, чтобы похитить ее. Это лишь вопрос времени, когда он пришлет следующих. По слухам, он наделен способностью будить спящих зверей и богов, так что я предполагаю, что он хочет использовать ее силу для достижения своих целей. Остается только гадать, как далеко он уже зашел.

Проснулись ли боги? Бродят ли они по волканским лесам?

Снова звонят церковные колокола.

Иди, Вульф.

Теперь, когда я принес кинжал, у меня нет причин оставаться и есть все основания уйти. Несмотря на это, мои ноги настолько наливаются свинцом, когда я вылезаю обратно в окно, что я трижды поскальзываюсь при спуске и лишь с трудом добираюсь до твердой земли, не напоровшись на один из шпилей ограды.

Весь обратный путь до коттеджа я чувствую только запах фиалок.

Глава 3

Сабина

― Миледи, я не думаю, что Верховному лорду понравится, если вы будете бродить по замку в одиночку!

Бриджит одергивает воротник, следуя за мной по главному коридору первого этажа, оглядываясь через плечо, словно боится, что Максимэн в любой момент набросится на нее с боевым топором.

― О, не волнуйся, Бриджит, ― говорю я беззаботно. ― Мы даже не покинули замок. Кроме того, я помогаю лорду Райану с проектом, который имеет для него огромное значение ― он простит мне мои блуждания, если я найду то, что мне нужно.

До сих пор я могла исследовать только те части Сорша-Холла, которые мне разрешал Райан. Он старается никогда не говорить, что какое-то место категорически запрещено, всегда подчеркивая, насколько я «свободна», но для такой «свободы» слишком подозрительное количество дверей заперто. Не говоря уже о солдатах, преграждающих мне путь. Слуги, появляющиеся из ниоткуда, чтобы проводить меня подальше от того места, куда я направляюсь. И, конечно, мой телохранитель, Максимэн ― хотя сегодня мне удалось ускользнуть от него.

Этот факт до сих пор вызывает у меня улыбку.

Замок выстроен в виде пятиконечной звезды, типичной для архитектуры, вдохновленной феями. Четыре башни возвышаются в четырех направлениях, а пятая вершина звезды ― парадный вход. Помимо холла и лестницы, ведущей на второй и третий уровни, на первом этаже расположены бальный зал, кабинет для джентльменов и библиотека. Вниз по лестнице можно спуститься в помещения для прислуги, в основном скрытые от глаз: кухня, консервная, прачечная. Спальни занимают большую часть второго этажа. Здесь живут лорд Берольт, леди Элеонора и леди Руна, а у Райана здесь официальный кабинет. На третьем этаже находятся комнаты для гостей, в том числе и мои апартаменты в восточной башне.

Но я видела лишь малую часть всего этого. Потайные ходы для слуг, загадочные туннели в подвале и целые таинственные крылья ― Сорша-Холл полон секретов.

Спустившись по лестнице, мы натыкаемся на тяжелые дубовые двери с рельефным изображением бессмертного Мейрика, бога порядка и знаний. Когда я тянусь к латунной ручке, Бриджит тихо вскрикивает. Обычно она солнечная и улыбчивая, и мысль о том, что может ее настолько испугать, заставляет меня задуматься.

― Клянусь тебе, Бриджит, ― говорю я, откидывая назад прядь ее каштановых волос. ― Если Райан будет недоволен, я позабочусь о том, чтобы досталось мне, а не тебе.

На ее лице появляется облегчение, и постепенно, пока она покусывает губу, в ее глазах загорается искорка озорства.

― Я всегда хотела увидеть библиотеку. Только горничные могут вытирать там пыль.

― Тогда идем! Вот это дух. ― С усмешкой, я распахиваю тяжелую дверь.

Сразу же нас окутывает странная тишина и совершенно новые для меня запахи. Древняя бумага и кожа. Переплетный клей и старый пергамент. Лампадное масло с примесью ладана. Мой желудок сжимается от тоски по тому, чего у меня никогда не было.

Книги.

Редко кто владеет более чем одной книгой. Большинство семей считают себя счастливчиками, если у них есть один потрепанный экземпляр «Книги бессмертных», передаваемый из поколения в поколение как реликвия. В доме сельского лорда может быть до трех-четырех книг ― как правило, толстых томов, описывающих историю Астаньона. В доме моего отца было три книги: «Книга бессмертных» с позолоченными краями, которую выставляли в холле, рукописный отчет о древней балазийской битве и личный экземпляр «Книги бессмертных» моей матери. Это было небольшое, простое издание. Как же мне хотелось перелистать эти страницы, но когда я просила, она закрывала ее с тайной улыбкой, а потом подхватывала меня на руки, щекоча подбородок, и под мое хихиканье несла на кухню за медовыми коржами.

― Клянусь богами, ― бормочет Бриджит с круглыми, как серебряные монеты, глазами.

Мы обе замираем в дверях, словно боясь войти в прекрасную библиотеку, как будто один шаг может разрушить это завораживающее видение. Библиотека Валверэев ― двухэтажная, с балконом, идущим вдоль второго этажа, чтобы добраться до самых высоких полок, и винтовой лестницей в одном из углов. Массивный камин из красного дерева уже остыл ― по дымоходу спускается холодок, щекоча мои голые лодыжки. На тяжелом камине стоят бюсты бессмертного Попелина и бессмертного Мейрика. На столе лежат толстые стопки атласов и карт.

Но мой взгляд притягивают книги.

― Их должно быть сотни, ― бормочет Бриджит.

― Тысячи, ― отвечаю я шепотом.

Мои легкие застыли, словно я забыла, как дышать, ― эту способность украло изобилие знаний в библиотеке. Мои ноги слабеют, когда я медленно поворачиваюсь по кругу, губы приоткрыты в благоговении.

Здесь царит почтительная тишина, но ничто в этом освещенном свечами месте не напоминает о монастыре, в котором я провела последние двенадцать лет, с его сырыми стенами, тяжелым воздухом и гулкими молитвами.

Здесь пылинки кружатся в воздухе от одной открытой книги к другой, словно игриво обещая истории, которые можно найти внутри. Мои пальцы дрожат, желая исследовать каждую страницу. Углубиться в каждую книгу в кожаном переплете.

Бьют медные часы, и я прихожу в себя.

― Быстро, Бриджит, ищи книги о зверях фей. Облачные лисицы, грифоны, единороги…

Румяные щеки Бриджит бледнеют до оттенка пергамента. ― Я не умею читать, миледи.

― О. ― Я забываю, что не у каждой девочки есть мать, которая терпеливо учит ее читать, вечер за вечером, с грифелем и мелом, несмотря на ворчание моего отца о том, что мы впустую тратим время. ― Ну и ладно. Тогда следи, а я посмотрю.

Пока Бриджит подглядывает в замочную скважину, я, положив руки на бедра, осматриваю полки.

Политические рассуждения о пограничной войне в Краваде

Путеводитель по специанским военным завоеваниям

Компендиум королевских семей Клараны

Паучок любопытства бегает по моим конечностям. Я мало что знаю о соседних королевствах. Сестры из монастыря бессмертной Айюры были куда больше заинтересованы в том, чтобы я научилась подметать и рубить дрова. Но теперь я могу восполнить все недостающие пробелы в своих знаниях о мире за пределами Астаньона.

Однако одна мысль не дает мне покоя. Кажется, нет ни одного тома о королевстве Волкания. Как о нашем историческом враге ― и учитывая нынешнюю проблему проникновения налетчиков через границу ― это была бы крайне полезная информация.

Хоть мне и больно, но я оставляю географический раздел, пообещав себе, что вернусь сюда, когда у меня будет время. Я просматриваю справочники по естественной истории различных регионов Астаньона, биографии прошлых королей и королев, толстые тома по философии, а затем наконец нахожу раздел, посвященный богам.

Пролистав десятки различных изданий «Книги бессмертных», я нахожу более детальное описание некоторых историй:

Самар и Тюрьма ночи и дня

Иллюстрированная энциклопедия любовных актов: Бессмертная Алиссанта во плоти

Бессмертная Айюра: Эссе о целомудрии

Дар поцелованных богом

Исчерпывающий справочник по флоре и фауне фей

Я достаю том за томом, и руки дрожат по мере того, как растет стопка книг. Никто не сможет прочесть все это даже за год, но я не могу удержаться от того, чтобы не наброситься на эти книги, как голодающий.

Я с трудом удерживаю шаткую стопку книг, и, спотыкаясь, добираюсь до ближайшего стола для чтения, но книга об Алиссанте соскальзывает.

Когда я наклоняюсь, чтобы достать ее, книга под столом привлекает мое внимание ― должно быть, кто-то случайно уронил ее, ― и я поднимаю ее.

Она маленькая, того же приглушенного алого цвета, что и заветная мамина «Книга бессмертных».

Последнее возвращение фей, ― гласит потрепанный корешок. Рукописные страницы настолько выцвели, что почти не читаются.

― Миледи! ― возглас Бриджит пугает меня, и я чуть не опрокидываю стопку книг, вскакивая на ноги. Она отшатывается от замочной скважины как раз в тот момент, когда дверь распахивается и входит хмурый Райан.

― Леди Сабина? Какого дьявола ты здесь делаешь? ― Его взгляд останавливается на стопке книг передо мной. ― Где Максимэн?

Я не спеша осматриваю свои ногти и смущенно пожимаю плечами.

― В последний раз я видела, как он гонялся за хорьком, который каким-то образом пробрался в замок и укусил его за лодыжку.

Бриджит приходится скрывать свой смешок за притворным кашлем.

В темных глазах Райана бурлит гнев.

― Стражник всегда должен быть рядом с тобой ради твоей же собственной безопасности.

― Я должна чувствовать себя пленницей в собственном доме? ― Называть Сорша-Холл домом сложно ― эти роскошные башни никогда им не станут, ― но я хочу внушить Райану, что в этих стенах я что-то значу. ― Я не забуду об охране, если выйду за стены Сорша-Холла, но пока я внутри, мне нужна свобода передвижения. Настоящая свобода.

Его глаза прищуриваются и темнеют.

― Зачем? ― Он берет ближайшую книгу. ― Читать сказки на ночь?

― Может быть. ― Я выхватываю книгу из его рук. ― А может, я ищу информацию о картофеле, который ты хранишь в подвале. ― Я постукиваю большим пальцем по названию книги ― «Полное руководство по флоре и фауне фей», а затем по иллюстрации единорога на обложке.

Райан поворачивает голову в сторону Бриджит ― нашей аудитории, ― и его недовольство испаряется.

― Понятно. Бриджит? Оставь нас.

Она все еще сдерживает смех, пока уходит.

Мне приходится бороться с желанием улыбнуться, глядя на явное раздражение Райана. Мне доставляет огромное удовольствие злить своего будущего мужа. С того дня, как он объявил о нашей помолвке, я вижу в нем врага.

Как иронично, что, учитывая нашу сделку из-за брошенной монетки, мы с Райаном теперь союзники.

А Бастен? Первый человек, которого я считала настоящим другом за последние десять лет?

Он больше не мой союзник ― более того, ему удалось занять первое место в моем списке самых ненавистных мужчин, что весьма впечатляет. В этом списке много мужчин.

Взгляд Райана скользит по моему желтому платью с объемной юбкой и подолом длиной до щиколоток, и я небрежно передвигаю книгу вперед. Не думаю, что кинжал, пристегнутый к внутренней стороне бедра, виден сквозь складки платья, но рисковать не хочу.

Кинжал таинственным образом появился на моем комоде несколько дней назад. Мне не пришлось долго гадать, чтобы понять, чей это подарок. Бастен сказал мне во время нашего путешествия, что сделает нож подходящего мне размера, и на этот раз он сдержал свое обещание.

Хотя я благодарна за кинжал, мне не нравится мысль, что Бастен просто влез в мое окно. Это единственный способ, которым он мог попасть внутрь. Ночью у моей двери всегда стоит Максимэн или другой охранник, а я ставлю стул, чтобы заблокировать дверь для слуг на случай, если Райан или, того хуже, лорд Берольт решат заглянуть ко мне в полночь.

Ну что ж, Бастен больше не будет пробираться ко мне когда захочет, ― язвительно думаю я. Я приняла кое-какие меры для этого.

― Хорошо, что Максимэн гоняется за одним из твоих питомцев. ― Райан говорит прямо, когда мы остаемся одни. ― Моя семья на другом конце города, ужинает в «Серебряном кубке». Никто не заметит, если мы с тобой спустимся в подвал на несколько часов.

Мой желудок сжимается от волнения.

― Мы начнем тренировать единорога?

Странное чувство ― делить этот секрет с Райаном. Испытывать волнение с этим мужчиной, который поступил со мной так жестоко. Но я ничего не могу с собой поделать. Возбуждение от того, что скоро я попытаюсь пообщаться с единорогом разжигает во мне неоспоримую вибрацию от кончиков пальцев ног до горла.

― Это зависит от того, сможешь ли ты ездить верхом в этом платье, ― говорит Райан, не сводя глаз с моих изгибов.

― А кто говорил о верховой езде?

― Это традиционное занятие для лошадей, если только ты не планируешь научить ее танцевать вальс?

Я закатываю глаза.

― Во-первых, единорог ― это он, а не она. Во-вторых, он не лошадь. На то, чтобы оседлать спокойную лошадь, могут уйти месяцы, так сколько, по-твоему, пройдет времени, прежде чем злобное создание фей позволит мне сесть себе на спину? ― Я качаю головой. ― Первые несколько занятий нужны только для того, чтобы он привык к моему присутствию.

Я беру верхнюю книгу из своей стопки «Гонка Солнца и Луны и другие сказки фей».

― Я хочу, чтобы остальные книги отнесли в мою комнату. Если я хочу добиться прогресса с этим существом, мне нужно узнать о нем все, что можно.

Я готовлюсь спорить, ведь грамотность редко поощряется среди благородных женщин, но Райан лишь пожимает плечами.

― Договорились. А теперь надень мой плащ. Там холодно.

Мы проходим через нижний уровень холодильных хранилищ, заполненных картофелем, спускаемся по лестнице, затем по извилистому коридору, перекрытому железными решетчатыми воротами. Райан отпирает их и ведет меня в заброшенный туннель, в котором царит кромешная тьма. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем мы наконец видим впереди свет, исходящий от развалин бывшей конюшни.

Ненавижу это место! ― Раздается у меня в голове рокочущий голос зверя, и в это же время он бьет массивным копытом по железным воротам. ― Воняет железом. Воняет человеком. На сене блохи, люди. БЛОХИ!

Невезучий Золотой Страж садится на стул в углу, как можно дальше от стойла единорога. Я говорю ― невезучий, потому что он должен знать, скольких его предшественников убил единорог ― и что те, кто выжил, погибли от клинка Райана, чтобы сохранить в тайне существование этого зверя.

Я сжимаю книгу в кожаном переплете перед собой как щит, осмеливаясь шагнуть ближе.

И снова здравствуй, друг, ― говорю я единорогу.

Его дикие глаза закатываются, сверкая белками, а массивная голова поворачивается ко мне. С тех пор как я впервые заговорила с ним чуть больше недели назад, он стал спокойнее. Или, по крайней мере, стал более последовательным в своих жалобах. Могу только представить, какое это было облегчение ― услышать добрый, внятный голос после года заточения здесь, внизу.

Фея вернулась, ― говорит он, глядя на меня с настороженным презрением.

Я не пытаюсь его поправить. Единственными людьми, которые когда-либо общались с ним, были древние Бессмертные тысячу лет назад, поэтому он считает, что я, должно быть, одна из них.

Верно, ― говорю я ему. ― Я пришла навестить тебя. И принесла угощение.

Я забираю табуретку у Золотого Стража, который с радостью отходит в сторону. Когда я лезу в сумку и достаю горсть клубники ― любимое лакомство Мист, ― он фыркает.

Не интересно.

Я подтаскиваю табурет поближе к кабинке, осторожно оставляя расстояние в добрых пять шагов. Затем открываю книгу.

― «Гонка Солнца и Луны», ― читаю я. ― В эпоху второго возвращения Бессмертных близнецы Самар, бог дня, и Фрасия, богиня ночи, ― оказались в большом противоречии друг с другом. В течение целого года они вели жестокую войну за обладание небом. Солнечные стрелы Самара без конца испепеляли землю, иссушая озера и ручьи. Фрасия в ответ устроила вечную ночь, от которой засохли посевы, а люди бросились в бегство…

― Что, во имя богов, ты делаешь? ― шипит Райан, его рот приоткрывается от изумления.

Большим пальцем я отмечаю страницу в книге.

― Единорогу нужно привыкнуть к звуку моего голоса. К моему настоящему голосу, я имею в виду, а также к мысленному, который я использую для общения с ним.

― Ты будешь читать ему гребаные сказки на ночь?

Я откидываюсь на спинку стула, проводя пальцем по обложке книги.

― Ты бы предпочел, чтобы я читала вслух список всех азартных игроков, которых ты втянул в долги, начиная с Чарлина Дэрроу?

Брови Райана хмурятся. Он подходит и берет у меня книгу, перелистывая страницы, пока не находит иллюстрацию бессмертной Солены, скачущей верхом на единороге.

Он читает подпись.

― Когда я смогла оседлать зверя, я стала управлять им, и мы двигались как единое целое. Видишь, певчая птичка? Все, что тебе нужно сделать, написано в древних текстах. Солена приручила единорога, оседлав его, а не читая ему.

Я сжимаю переносицу, скрывая нетерпение.

― Сколько солдат погибло, пытаясь оседлать его?

Райан смотрит в потолок и бормочет:

― Ни один не прожил достаточно долго, чтобы попытаться.

― Именно. ― Я выхватываю у него книгу. ― Это необходимо. Я знаю, что делаю. Ты должен мне доверять. — Я кладу ладонь на книгу. ― Моя мама…

Мой голос ломается на этом слове. Я использовала его так редко, что оно звучит как чужое на моих губах.

Прочистив горло, я пробую снова.

― Перед тем, как умереть, мама научила меня трем вещам: читать, разводить огонь и ездить на лошадях. Она сказала, что это все, что нужно девушке в этой жизни. Она никогда не рассказывала о своем прошлом до брака с моим отцом, но, как я понимаю, ее учили женским занятиям ― шитью, готовке, танцам, ― и она хотела для меня другой жизни.

― К счастью для тебя, ― ровно произносит Райан, ― мне плевать, умеет ли моя жена штопать носки. Я бы предпочел, чтобы ты приручила единорога. В этом мы с твоей матерью единодушны.

Странные волны удовольствия охватывают меня от его замечания. Я продолжаю:

― Она тренировала лошадей. Я видела, как она делала это десятки раз, с неоседланными годовалыми жеребятами, старыми меринами и даже дикими жеребцами, пойманными на южных равнинах. Нужно время, чтобы завоевать доверие лошади.

Он проводит пальцем по линии челюсти, и проходит минута, прежде чем он говорит более размеренно:

― Я могу быть терпеливым человеком, певчая птичка, но мой отец не разделяет эту добродетель. Если он обнаружит, что ты читаешь чудовищу сказки, вместо того чтобы подчинить его себе, он примет меры, чтобы ускорить обучение. Он уже сомневается в масштабах твоих способностей.

Не знаю, что это могут быть за меры, но предостерегающего тона Райана достаточно, чтобы меня пробрало до костей. К лучшему или худшему, но мы с Райаном теперь партнеры. Он знает своего отца лучше, чем я, поэтому я должна доверять ему в этом вопросе.

― Сколько времени это займет? ― Он складывает руки, его лицо напряжено, но его раздражение, похоже, направлено не на меня.

― Шесть месяцев.

― У нас нет шести месяцев. У нас нет даже трех месяцев. Я отдал приказ переоборудовать старый армейский барак в тренировочную конюшню. Он сделан из камня, так что зверь не сможет ничего поджечь. Мои строители сконструировали особую крышу, которая не пропускает солнечный свет до тех пор, пока мы сами не откроем ее. К Мидтэйну ты должна уверенно управлять единорогом и его огнем.

Я вздыхаю.

― Это невозможно…

Райан опускает руку.

― Король Йоруун умирает. Бессмертные пробуждаются, если верить слухам. Их звери уже бродят по нашему миру. За то время, что ты просишь, чтобы приручить этого монстра, волканцы могут сжечь Астаньон дотла. Все, что нужно королю Рашийону, ― это найти и пробудить одного бога, поклясться служить ему, и Волкания станет владеть топором Вэйла, или стрелами Артейна, или жгучим солнечным светом Самара. Оборона нашего королевства слаба. Старый Корос больше полагается на моих наемников, охраняющих границы, чем на собственную королевскую армию, которая плохо обучена и не надежна. Если Астаньон хочет защитить себя, ему нужно оружие, способное соперничать с самими богами.

Наши головы поворачиваются к единорогу, который стучит копытом и фыркает.

Ты не можешь начать историю и не закончить ее, фея! ― Ругается он.

Мне хочется покачать головой на слова этого неуступчивого создания ― видимо, единороги и лошади не так уж сильно отличаются друг от друга, когда дело доходит до упрямства.

Скоро, ― говорю я, тряся книгой в воздухе, словно он требовательный ребенок.

Он фыркает, отворачивается и бормочет:

Твоя жестокость не знает предела.

Я снова поворачиваюсь лицом к Райану.

― Угроза, о которой ты говоришь, возможно, существует, но как мне убедиться, что ты хочешь защитить Астаньон, а не просто занять трон?

В ухмылке Райана есть что-то теплое, как будто он ценит то, как легко я догадываюсь о его мотивах.

― Я не буду притворяться, что не хочу быть королем. Короля Йорууна никто не видел уже несколько недель, и мои шпионы говорят, что он не покидал своих покоев. В Старом Коросе творится что-то странное. Его смерть неминуема; когда это случится, Астаньону понадобится сильный приемник, чтобы встретить Третье возвращение фей.

Судя по тому, что я слышала, лорд Берольт уже попытался устроить так, чтобы Райан стал следующим в очереди на трон. Согласно Праву родства, трон должен перейти к ближайшему кровному родственнику короля Йорууна, которым является лорд Берольт, а затем к его старшим братьям ― Кендану и Лору.

Но лорд Берольт предпочитает действовать за кулисами. Кендан отказался от своего права, когда присоединился к королевской армии в Старом Коросе. А о Лоре никто не слышал уже почти десять лет ― с тех пор, как жестокие издевательства лорда Берольта заставили его покинуть дом.

Единственным вариантом остается Райан. Однако никакие подкупы не гарантируют желаемого результата. На корону претендуют десятки других людей, делая дикие заявления о кровных узах, хотя им придется доказать это, сдав пробу своей крови поцелованному богом мастеру крови. Однако даже у самого сильного соперника нет никаких кровных уз. Если верить слухам, Великий клирик Красной церкви начал кампанию среди элиты Старого Короса, чтобы превратить Астаньон из монархии в теократию с собой во главе.

То есть он хочет стать королем под другим титулом.

Однако такое смертоносное оружие, как единорог, может гарантировать, что корона достанется Райану.

Я вскакиваю на ноги и бросаю книгу на стул.

― Я согласилась помочь приручить единорога, потому что он может защитить Астаньон, а не ради удовлетворения твоих амбиций.

Его темные глаза вспыхивают.

― Дорогая, это просто разные стороны одной медали.

Когда я отступаю назад, разочарование бурлит во мне, а над моим правым плечом нависает тень.

Обжигающее дыхание заставляет волосы на моей шее встать дыбом.

В нос ударяет запах серы.

Я не могу отойти достаточно быстро…

Райан бросается на меня. Он хватает меня за руку и толкает в сторону за секунду до того, как зубы единорога клацают там, где только что была моя шея.

Мы падаем на усыпанный соломой пол, и Райан укрывает меня всей тяжестью своего тела.

― Черт возьми, певчая птичка, ― бормочет Райан. ― Будь осторожна.

Он держит руки по обе стороны от моей головы, окидывая взглядом каждую черточку моего лица, чтобы убедиться, что я не пострадала. Его грудь быстро поднимается и опускается. Я никогда не была так близко к нему ― наши тела вровень, бедра прижаты друг к другу.

Его большой палец проводит по нежному месту на моем виске, где по моим ощущениям расцветает синяк.

Это что-то новенькое ― Райан заботится обо мне, и я не знаю, как к этому относиться.

― Слезь с меня, ― я отпихиваю его руку, а затем переворачиваюсь, чтобы посмотреть на единорога.

Это была моя вина.

Я поступила глупо, отвлеклась. Я подошла достаточно близко к его стойлу, чтобы он мог меня укусить. Если бы Райан не оттолкнул меня, половины моего плеча могло бы не быть.

Это унизительное напоминание о том, что единорог ― не лошадь, как Мист. Я могу говорить с ним, но это не делает нас друзьями. Мне предстоит пройти долгий путь, прежде чем я сяду на него верхом и стану управлять огнем его рога, как бессмертная Солена.

Единорог фыркает:

Убирайся.

В кои-то веки это замечание адресовано мне.

Глава 4

Вульф

Кровь.

Моча.

Рвота.

Я вздыхаю, когда Макс разражается надсадным кашлем, от которого на мою рубашку летят капли крови. Черт. Опять? Мне уже надоело каждый вечер возвращаться домой и тратить целый час на то, чтобы отстирать телесные жидкости Макса. С моими обостренными чувствами каждая капля воняет в десять раз сильнее, и у меня сводит живот до тех пор, пока я не начинаю думать, что не могу больше терпеть.

Фольк ухмыляется из дверного проема камеры подземелья.

― Лучше попроси у кухарки побольше хозяйственного мыла.

― А может, твоя бесполезная задница постирает мою одежду, вместо того чтобы стоять и насмехаться надо мной, ― бормочу я, стягивая через голову грязную рубашку и бросая ее в угол.

Я разминаю шею. В любом случае мне не помешает выпить воды. После пяти дней избиений Макс выглядит хуже некуда. Мне приходится останавливаться через каждые три удара, чтобы дать ему прийти в себя. Калейдоскоп ножевых ранений, синяков и ссадин по всему телу делает его похожим скорее на мешок с кухонными отбросами, чем на человека.

― Этот ублюдок едва жив, ― замечает Фольк, неторопливо попыхивая трубкой.

― Вот и хорошо, ― ворчу я.

Фольк не спеша делает еще одну затяжку.

― Не очень. Он не рассказал нам ничего полезного.

Это не совсем так. После того как я сломал Максу все пальцы, он признался, что является охотником за головами короля Рашийона, а также работал со шпионом, поцелованным богом, который напал на меня в Блэкуотере. Но этого недостаточно, чтобы удовлетворить Райана. Он не успокоится, пока не узнает, почему налетчики нацелились на Сабину и планируют ли они вернуться за ней.

Пока я пью воду из фляги, Фольк разглядывает меня.

― Ну и как твоя личная жизнь в последнее время?

Я фыркаю.

― А как твоя?

Только Фольк может вести светскую беседу, пока на пол капает чья-то кровь. Однажды я видел, как он достал свой член, чтобы поссать в разгар драки в баре.

Он спокойно говорит:

― Исключительно, спасибо, что спросил. Оказывается, продление моего пребывания в Дюрене означает больше возможностей для знакомства с самыми соблазнительными женщинами.

― Шлюхами, ты имеешь в виду, ― возражаю я. ― Я еще не видел, чтобы высокородная дама соизволила ублажить твой член.

Он пожимает плечами, делая еще одну затяжку из своей трубки.

― Мне нравится вызов. Но не меняй тему, ты, болван.

Его тон нехарактерно серьезен. Я вытираю рот, и он многозначительно поднимает брови. Когда я продолжаю безучастно смотреть на него, он делает жест, изображающий взмахи крыльев ― символ Крылатой Леди, который взяли на вооружение горожане.

Мое лицо становится хмурым. Я бросаю флягу в ведро с водой и поворачиваюсь к Максу, разминая пальцы, прежде чем снова сжать их в кулаки.

― Я же говорил тебе, что между мной и невестой Райана ничего нет.

― Говорил, говорил. Но потом, в ночь полнолуния, я видел, как ты взбирался по восточной башне в спальню леди Сабины.

Волна негодования прокатывается по мне.

― Ты шпионил за мной?

― И это тебя шокирует? Я ― шпион, Вульф. Я шпионю за всеми. Ты просто оказался в поле моего зрения той ночью. ― Он небрежно роется в кармане, а затем набивает в трубку свежую траву. ― Рискованный, блядь, ход, между прочим.

Он поджигает траву спичкой, отчего на его покрытом оспинами лице появляются тени от дыма.

Не знаю, имеет ли Фольк в виду то, что это было опасно с точки зрения физического преодоления вертикальной стены или то, что я забрался в спальню невесты моего хозяина. Это неважно. В любом случае он прав.

Закашлявшись от дыма, я бормочу:

― Впредь не суй свой нос в дела, которые тебя не касаются.

Он хихикает.

― Это все, что ты можешь сказать?

Я молчу.

Теперь, когда я возвращаю свое внимание к пленнику, подвешенному за связанные запястья, меня накрывает с новой силой. Раздражение наполняет вены и покалывает в мышцах. Проклятый Фольк. Я старался не допускать никаких мыслей о Сабине в этой вонючей камере, но теперь все, о чем я могу думать, ― это о том, как давно я не чувствовал тепла ее улыбки. Как сильно я тоскую по ней.

Она ― единственное светлое пятно, которое было у меня за годы тьмы, и чем дальше она ускользает, тем сильнее я хочу ухватиться за этот свет. Он нужен мне ― она нужна мне ― как воздух.

Я так стараюсь укрыть ее от грозовых туч, показавшихся на горизонте, но на самом деле я отрезаю себя и от солнца.

Мой левый кулак наносит прямой удар в солнечное сплетение Макса. Болезненный удар по его ушибленным ребрам. Я слышу, как ломается кость под слоями кожи и мышц, чувствую вибрацию его хриплого дыхания. Стон вырывается между зубами, а его голова падает вперед.

Я встряхиваю рукой, довольный как ребенок. Черт, это было здорово.

Это хреново, но я всегда испытывал болезненное возбуждение, когда ломал чью-то кость. Это почти так же приятно, как секс, например, когда Сабина произносит мое имя своим сексуальным голосом, когда кончает…

Подождите. О чем я думаю? Ничто не может сравниться с идеальными изгибами Сабины подо мной.

Я наношу апперкот в челюсть Макса, вбивая его голову в прутья решетки. С его губ срывается вопль. Я не спеша беру его голову обеими руками, чтобы установить ее как мишень, с издевательской нежностью поглаживаю его по щеке, а затем отвожу кулак назад для хука в висок.

Его голова отлетает в сторону, а из губ хлещет кровь. Он стонет, прерывисто дыша:

― Больше не надо…

― О, мы только начинаем.

И я набрасываюсь на него со всей силой. Наношу удары всеми частями тела, которые достаточно тверды, чтобы оставить синяки: локтями, коленями, костяшками пальцев, лбом. Мои зубы сводит от необходимости отвлечься и направить свою неудовлетворенную потребность в это избиение, вместо того чтобы жаждать Сабину. Я всегда считал, что драка и трах ― не такие уж разные вещи. Сплетение голых конечностей. Движение вперед-назад. Смешение удовольствия и боли.

Я делаю небольшую передышку и несколько раз встряхиваю левой рукой, готовясь обрушить свой кулак на его ключицу, но как только мой локоть взлетает вверх, Макс пронзительно кричит:

― Хватит!

Он уже не в первый раз умоляет меня остановиться, но сейчас в его тоне прорезается что-то настоящее.

Я замираю и облизываю губы, борясь с желанием сорваться.

Проклятье. Я наслаждался этим.

Я сжимаю в кулак его грязные волосы и рывком поднимаю его лицо, а затем приближаюсь к нему.

― Достаточно? Достаточно для того, чтобы ты наконец рассказал нам гребаную правду?

― Да. ― Он открыто рыдает, совершенно сломленный человек.

Я отпускаю его и отступаю на шаг, чтобы окинуть оценивающим взглядом его кровоточащее, переломанное тело. Этот ублюдок похитил Сабину. Он пытался убить меня топором. У меня нет к нему ни грамма жалости.

Я смахиваю ладонью пот, стекающий по лицу, и говорю:

― Начни с того, почему король Рашийон объявил награду за поцелованных богом людей из Астаньона.

Максу удается вымолвить:

― Рашийон… сам благословлен. Он наделен даром будить богов.

Я бросаю взгляд на Фолька, который медленно вынимает трубку изо рта и качает головой туда-сюда, как бы говоря, что это ложь. Проблема в том, что я уже не в первый раз слышу это утверждение. Сам Райан рассказывал мне похожие слухи о том, что король Рашийон приказал похитить поцелованных богами людей, обладающих способностями к поискам. Ему нужно, чтобы они нашли места упокоения десяти богов, и тогда он сможет их разбудить.

Но эту правду знает лишь горстка людей. Фольк не посвящен в эту тайну, и так должно оставаться, если он не хочет, чтобы на его спине появилась мишень.

Я снова поворачиваюсь к Максу.

― Это гребаное дерьмо.

― А вот и нет.

Я насмешливо фыркаю.

― Неудивительно, что ваш народ позволил мошеннику занять трон, если вы все так чертовски доверчивы.

― Это п-правда. ― Кровь выступает на губах Макса. ― Рашийон доказал это. Он пробудил грифонов…

При упоминании о мифических птицах, с крыльев которых сыплется мор, я чувствую, как глаза Фолька, словно два раскаленных кинжала, упираются мне в затылок.

На моем лбу выступает пот. Когда мы были в Блэкуотере, сражаясь с волканским шпионом, Фольк потерял сознание, так и не увидев птицу, появившуюся в переулке за гостиницей.

Я сжимаю и разжимаю пальцы в кулак, готовясь к тому, что мне придется быстро заткнуть Макса. Но для безопасности Фолька и пары охранников у камеры я должен сделать вид, что это настоящий допрос.

Я рявкаю:

― Думаешь, мы бы не знали, что грифоны проснулись? Черт, я даже не уверен, что они существуют. Прошла тысяча лет после Второго возвращения фей. Достаточно времени, чтобы истории стали чертовски преувеличенными.

― За границей есть грифоны, я клянусь, ― кашляет Макс. ― Они по всей Волкании. И золотые когти тоже. И облачные лисицы. Рашийон будит всех зверей богов. Они скоро переберутся через стену, если… если уже не перебрались.

Я вздрагиваю, вспоминая грифона в Блэкуотере и следы золотых когтей в приграничных городах.

Они уже здесь.

Он угасает. Я вижу, как меркнет жизнь в его глазах. Смочив губы, я громко заявляю, чтобы слышали остальные стражники:

― Пограничная стена неприступна.

Макс издаёт слабый смешок, переходящий в рыдания.

― Как, блядь, по-твоему, я сюда попал?

Ублюдок прав, надо признать. Единственный способ попасть из Волкании в Астаньон последние пятьсот лет ― это корабль, но этот путь, как известно, нелегкий, со скалистыми островами и сильными течениями, не говоря уже о том, что наши порты строго проверяют всех прибывающих путешественников.

― Расскажи мне, ― требую я. ― Как ты сюда попал?

― Хавр Пик. ― Из его горла вырывается изнуряющий кашель. Его веки трепещут, как крылья умирающей пчелы. Он на грани потери сознания ― на этот раз, возможно, навсегда.

Я снова поднимаю его голову за копну грязных светлых волос.

― Хавр Пик? Там пролом в стене? Эй, очнись! Зачем Рашийону нужна леди Сабина? Скажи мне!

― Он приказал нам найти… девушек от восемнадцати до двадцати пяти, со светло-каштановыми или светлыми волосами, они должны быть поцелованными…

― Зачем? С какой целью?

Двое охранников подземелья приближаются к камере. Они тоже чувствуют, что конец близок. Фольк молчит, смотрит и слушает с вниманием, не упуская ни одной детали.

Когда Макс не отвечает на мой вопрос, я пускаю в ход дополнительные театральные приемы: несколько раз шлепаю его по щеке, поливаю его из ведра с мочой.

― Почему? ― требую я.

Его голос едва слышен на фоне булькающей во рту крови.

― В приказе не было сказано. Но ходили слухи. Одна из шлюх Рашийона сбежала… сбежала два… два… двадцать два года назад…

Моя рука инстинктивно летит к охотничьему ножу, и прежде чем он произносит следующее слово, я рассекаю горло Макса от одного края до другого.

Я отступаю назад, кровь капает с лезвия на мои кожаные сапоги. Тело Макса, наконец-то отправленного в подземное царство, обвисает на запястьях, привязанных к решетке.

Мои легкие борются за кислород. Я так крепко сжимаю нож, что, кажется, никто не смог бы вырвать его из моей руки. Это было близко ― слишком близко. Макс почти сказал правду, которая поставит Сабину под прицел всех влиятельных людей во всех семи королевствах.

Стражники бросаются осматривать Макса на предмет признаков жизни ― откровенно говоря, это излишне, учитывая, что его голова едва держится на плечах.

Самый низкорослый из стражников восклицает:

― Пленник мертв!

― Черт! ― Я сплевываю на пол и издаю разочарованный рык, словно этот факт меня раздражает. ― Я хотел выжать из него еще один ответ. Я собирался только пригрозить ему ― лезвие соскользнуло.

Фольк с сомнением хмыкает, так тихо, что этот звук улавливают только мои уши.

― Наконец-то он заговорил, ― говорит более низкий солдат. ― Что он говорил? О Рашийоне? Я едва мог его понять…

― Он сказал, что Рашийон разбудил грифонов, ― говорит другой солдат, обладающий мерзкой особенностью пахнуть печеными бобами.

― Нет, после этого, ― говорит первый. ― Что-то о шлюхе, которая сбежала двадцать два года назад…

― Два года назад, ― резко рявкаю я. ― Он сказал два года назад, идиот. Прочисти свои уши.

Тот нахмуривает брови.

― Клянусь, я слышал, как он сказал…

Я злобно перебиваю:

― Он вообще едва мог говорить. Запинался после каждого слова. Или ты сомневаешься в этом?

Я тыкаю острием ножа в свое родимое пятно на груди. Каждый Золотой Страж знает, что у меня превосходный слух.

Но у капитана «печеные бобы» есть хребет.

― При всем уважении, Вульф, я слышал, как он произнес число ― двадцать два. Что-то случилось двадцать два года назад с королевской шлюхой.

Мне приходится прикладывать усилия, чтобы держать себя в руках. Повернувшись к Фольку, стоящему в тени, я спрашиваю:

― Фольк, а ты что слышал?

Вид практически обезглавленного человека не смущает Фолька, он проводит пальцами по своим волосам. Затем не спеша затягиваясь трубкой, смеется над солдатами.

― Вам, любителям грога, стоит вычистить серу из ушей, как сказал Вульф. Этот ублюдок сказал ― два.

Я удовлетворенно хмыкаю, услышав подтверждение Фолька, хотя и беспокоюсь о том, во что мне обойдется его ложь, когда он неизбежно придет за расплатой. А Фольк всегда это делает. Даже с друзьями.

Я выдумываю на ходу:

― В борделе на Кинг-стрит есть шлюха, которая, по слухам, из Волкании. Фольк, сходи проверь ее. Кажется, она работает там как раз два года. Может, она прояснит что-то из того, что сказал этот ублюдок.

Он кивает.

― Считай, что дело сделано.

Я прослежу, чтобы Фольк ничего подобного не делал, но даже если стражи отыщут Карлотту, найдется немало людей, которые подтвердят, что она работает в Астаньоне уже несколько десятилетий, так что этот след приведет в тупик.

Я выливаю остатки воды из ведра себе на голову, встряхивая распущенными волосами, как собака, а затем натягиваю на грудь скомканную рубашку.

Я окидываю капитана «печеные бобы» холодным взглядом и приказываю:

― Вы двое. Займитесь телом. Приберите в камере.

И только когда я прохожу половину коридора, а сердце все еще колотится в груди, Фольк догоняет меня. Даже прихрамывая, этот ублюдок быстр.

― Двадцать два года. ― Голос у него низкий и уверенный. ― Я знаю, что я слышал, Вульф. Двадцать два года назад в Астаньон сбежала волканская шлюха, а теперь Рашийон рыщет по нашему королевству в поисках девушки того же возраста, с волканскими чертами лица и крестным поцелуем? Я готов поставить свою здоровую ногу на то, что сбежавшая шлюха была беременна его ребенком, и прорицательница сказала ему, что это девочка. ― Он проводит рукой по щетине, покрывающей его челюсть. ― И что я знаю, кто этот ребенок.

Мышцы напрягаются, и я прижимаю его за горло к стене, прежде чем успеваю остановиться. Мои губы приподнимаются в оскале, как у животного. Успокойся, Вульф. Он твой друг. Он не представляет опасности для Сабины.

Медленно я убираю руку с его горла, а затем снова провожу ею по своим спутанным волосам.

― Ты всегда был слишком умен для своего блага, Фольк.

Он усмехается, растирая горло, и бормочет:

― Теперь многое обретает смысл.

Я облизываю губы, бросая на друга предостерегающий взгляд. Я намеренно не прячу в ножны свой охотничий нож, залитый кровью Макса. Может, у нас и есть общее прошлое, но Фольк должен знать, что я без колебаний убью его, если он будет угрожать Сабине.

Он фыркает, кладя тяжелую руку на мое напряженное плечо.

― Я прав, не так ли? Ты, влюбленный ублюдок.

***

― Лорд Райан, ― обращаюсь я, наклонив голову. ― Позвольте вас на пару слов.

С моих волос, все еще влажных после столь необходимой ванны, стекает вода на наспех надетые доспехи стражника.

Райан сидит во главе стола Верховного лорда в бальном зале Сорша-Холла и поглощает жареную индюшачью грудку. Лорд Берольт и леди Элеонора спорят о предстоящем грандиозном представлении на арене. Берольт хочет сделать его бесплатным для всех желающих, а Элеонора настаивает на взимании платы.

― Берольт просто хочет заполнить стадион, ― говорит леди Солвиг с бокалом вина в руке, ― чтобы показать публике, что его будущая хорошенькая невестка ― одна из нас, а не из них.

Леди Элеонора хлопает по столу своим иссохшим кулаком.

― Это предательство, то, как они говорят о ней. Еще одна фреска появилась в Кузнечном квартале. И там теперь есть какой-то жест рукой, так мне говорят мои слуги…

― О! Да, вот так! ― Леди Руна переплетает большие пальцы и хлопает руками, как крыльями. ― Хотя я никогда не понимала, почему они ее любят. Спать на шелковых простынях, носить усыпанные драгоценными камнями платья и есть лучшую баранину Астаньона ― это не так уж смело…

Она прерывается, когда лорд Гидеон отрыгивает.

Крылатой Леди, о которой они сплетничают, не видно. Кресло Сабины рядом с Райаном пустует. Ради ее блага я надеюсь, что Райан позволяет ей ужинать в своей спальне, а не сидеть с этими шакалами.

И все же я мечтал хотя бы мельком увидеть ее. Несмотря на ненависть между нами, я бы принял ее, хотя бы ради того, чтобы увидеть прекрасный хаос, наполняющий эти грозовые глаза.

Райан отставляет кубок с вином, и его смех обрывается. На его лице улыбка, но глаза впиваются в меня как кинжалы ― он знает, что я был в подземелье и что есть только одна причина, по которой я осмелился прервать его трапезу.

― Прошу меня извинить, ― обращается он к своей бабушке, леди Элеоноре. ― Мне нужно обсудить неотложные государственные дела с нашим охотником. Возможно, пропала белка.

Они все хихикают над его шуткой, а затем переключаются на сплетни о богатом человеке, пойманном на мошенничестве в «Гамбите Попелина».

Мы с Райаном молчим, пока не оказываемся достаточно далеко, чтобы нас не подслушали. Вдруг я понимаю, что это тот самый проклятый альков, где я прижимал к стене Сабину в костюме Крылатой Леди и насиловал ее рот.

Сосредоточься, Вульф.

Выбросив эти мысли из головы, я произношу низким голосом:

― Волканский пленник мертв.

Райан воспринимает новость спокойно, ковыряясь между зубами.

― Он заговорил?

― Я напишу полный отчет. Кое-что из полученной информации стоит расследовать. Я поручил Фольку разузнать поподробнее на Улицах Греха. И я хотел бы получить несколько дней отпуска, чтобы отправиться на север и проверить его информацию о пограничной стене.

Райан кивает. Разочарование от того, что я не получил ничего более конкретного, заметно по поджатым губам, но он должен был знать, что вероятность того, что Макс расскажет нам много, все равно невелика.

― Понятно. Отпуск одобрен. Что-нибудь еще?

Я решаюсь спросить.

― Я вернусь на службу в качестве телохранителя леди Сабины? После нескольких дней отпуска?

Он проводит рукой по своей бороде и рассеянно кивает.

― Остаток недели посвяти планированию похода к границе. На следующей неделе ты возьмешь ее под свою опеку. Она будет довольна ― она не твоя поклонница, но она ненавидит Максимэна. Я не могу ее винить. У него изо рта пахнет репой. ― Его внимание переключается на смех, доносящийся из бального зала. ― Прежде чем ты снова возьмешься за ее охрану, я должен тебе кое-что показать.

Его голос заставляет мое нутро вздрогнуть.

Я киваю.

― Сейчас?

Он еще раз оглядывает бальный зал, а затем удовлетворенно хмыкает, убедившись, что все члены его семьи настолько пьяны, что не заметят его отсутствия.

― Да. Сейчас.

У меня в животе все сжимается, когда он заставляет меня следовать за ним к лестнице. Мы проходим мимо холодильной камеры на кухне, затем мимо угольного склада. Мои худшие опасения подтверждаются, когда он поворачивает к туннелю, ведущему в подземелье.

Сохраняя в голосе уверенность, я говорю:

― Я уже приказал убрать тело Макса, если ты идешь за этим.

― Мы идем не в подземелье. ― Его глубокий голос эхом отражается от каменных стен.

Он больше ничего не говорит, пока наши ботинки стучат по каменному полу, а в конце коридора он поворачивает не направо, а налево. По моим рукам пробегает холодок, когда мы входим в темный туннель. Большинство этих древних подземных ходов обрушились несколько десятилетий назад, и, насколько я знаю, в них обитают только крысы.

Когда мы доходим до железных ворот, Райан отпирает их ключом, которого я никогда раньше не видел. Он поворачивается ко мне со странным взглядом.

― Что это за старое пророчество, которым Красная церковь заканчивает свои проповеди?

Мой желудок наполняется льдом от этого случайного вопроса. Я лишь пожимаю плечом.

― Черт его знает. Я не заходил в церковь… никогда.

Он ухмыляется, но улыбка не достигает его глаз.

― Ах, да. Теперь я вспомнил эту фразу. ― Первыми восстанут звери фей, благословляя землю, ветер и воду. Лозы фей прорастут из мест их упокоения, и цветы фей расцветут на следах зверей. И только тогда восстанут сами феи, а мы, человеческие вассалы, склонимся перед нашими пробудившимися богами. Так начнется Третье возвращение фей.

Я смотрю на Райана с ужасным предчувствием. Сначала Макс с предсмертным вздохом твердит, что в Волкании пробудились звери богов, а теперь Райан разглагольствует о пророческом Третьем возвращении фей?

Его сардоническая улыбка исчезает, когда он открывает ворота и растворяется в темноте, лишь вдалеке слабо мерцает огонек фонаря.

Здесь странно пахнет. Старым железом и серой. Сеном, наполненным блохами. А под всем этим ― слабая нотка фиалок.

Осознание обрушивается на меня, как кирпич ― Сабина была здесь.

Мой пульс учащается, когда Райан бросает через плечо:

― Чтобы ты знал, Вульф, не только ты был занят побочным проектом. Сабина тоже была занята.

Мы движемся к свету, как мотыльки к огню, и я оказываюсь в полуразрушенной подземной конюшне.

Как давно она здесь?

Почему я не слышал о ней до сих пор…

Все мысли обрываются, когда копыто врезается в железную дверь стойла с такой силой, что на ней остается вмятина. Я отпрыгиваю назад, пульс бьется в горле.

― Райан, какого черта?

Он просто играет со своей монеткой Голата, когда я осмеливаюсь подойти достаточно близко, чтобы заглянуть внутрь. Сразу же по позвоночнику прокатывается ужас, и я могу только изумляться, глядя раскрыв рот на существо, которое никто не видел уже тысячу лет.

В этот момент я осознаю, как сильно я просчитался.

Секреты, которые, как мне казалось, я должен был хранить от Райана, ― ничто по сравнению с теми, что хранит сам Повелитель Лжецов.

Глава 5

Сабина

Проходят дни, а мои попытки завоевать доверие единорога оказываются столь же эффективными, как разговор с кирпичной стеной.

При второй попытке пообщаться я получаю два синяка вместо одного.

После третьей попытки у меня болит копчик от того, что он сбил меня с ног.

С четвертой попытки я ухожу вся в лошадиной моче.

Он вспыльчивый. Он непреклонный. Я даже не уверена, что он абсолютно вменяемый. Он постоянно называет меня феей, а потом напоминает, что ненавидит их так же, как и людей.

Однако, несмотря на его упрямство, чем больше времени я провожу с ним, тем сильнее он нехотя привыкает к моему присутствию. Это вопрос ослабления его воли. Я должна победить в его непримиримой игре.

Я перечитала «Гонку Солнца и Луны и другие сказки фей» дюжину раз, от корки до корки, пока детали смертельной скачки бессмертного Самара и бессмертной Фрасии не стали мне сниться. Я ежедневно подметала подземную конюшню, чтобы приучить его к моему быстрому движению. Я даже пела колядки фей, хотя голос у меня такой же невнятный, как у моей матери.

День за днем он позволяет мне приближаться к двери его стойла.

Это прогресс, но слишком медленный для Райана.

Вернее, слишком медленный для Берольта. Время идет, и я все больше боюсь, что Берольт сделает и со мной, и с единорогом, если мы не добьемся результата.

Если ты позволишь мне накинуть веревку на твою шею, ― говорю я единорогу, ― то я обещаю, что смогу вытащить тебя из этой темницы. Люди, владеющие этим замком, строят для тебя конюшню. Место для прогулок. Свежий воздух. Шанс…

Солнечный свет? ― Резко спрашивает единорог.

Потому что, конечно, все, о чем он может думать, ― это поджарить нас до хрустящей корочки своим волшебным огнем.

Я борюсь с желанием закатить глаза.

Никакого солнечного света, пока мы не сможем тебе доверять.

В ответ он поднимает хвост и роняет на пол дымящиеся кирпичи навоза.

После стольких неудачных попыток мне нужно восстановиться. Поэтому я нахожу Мист в королевской конюшне, и мы вместе на бешеной скорости скачем по грунтовой дороге, огибающей тренировочные площадки Золотых Стражей. Это за пределами городских стен, но Райан разрешает мне приезжать сюда верхом, если со мной Максимэн.

К тому же, что может быть безопаснее армейской площадки, полной его солдатами? Вид, конечно, не самый лучший ― уборные на одном конце, грязные плацдармы на другом, ― но зато пространство огромное. Я могу скакать на Мист галопом, и ветер уносит все мои мысли, пока не остаюсь только я, Мист и стихия.

Стражи приветствуют нас, когда бы мы ни проезжали мимо, в их унылой жизни девушка, наслаждающаяся свободой, так же желанна, как первые весенние крокусы.

Когда мы с Мист, наконец, переходим на шаг, мы обе тяжело дышим, но улыбка растягивается на моем лице, и я могу поклясться, что шаг Мист тоже прибавил бодрости.

Однако, когда я чищу ее щеткой в конюшне Валверэев, восторг от прогулки тает, освобождая место для беспокойства, которое снова возвращается ко мне.

Мист толкает меня в плечо, пока я расчесываю ее гриву.

Грустно?

Я провожу гребнем по ее шелковистым волосам и качаю головой.

Я хорошо прокатилась. Просто у меня проблемы с единорогом.

Огненный жеребец? ― Спрашивает она ― это ее термин для единорога.

Именно так. Он понимает меня, но это не значит, что он мне доверяет. Такими темпами пройдут годы, прежде чем я смогу накормить его яблоком. Как тебя. ― Ухмыляясь, я достаю из кармана яблоко для Мист, и ее ушки взлетают от восторга, она практически теряет сознание.

Пока я расчесываю ее гриву и хвост, Мист ест лакомство, а потом мы гадаем, кого мучают старые изможденные сестры в монастыре бессмертной Айюры в наше отсутствие.

Им нужен хороший трах, ― без обиняков заявляет Мист. ― Чтобы вдохнуть в них жизнь.

Я прижимаюсь головой к ее мягкой шее, сотрясаясь от смеха так сильно, что у меня болит живот.

Мист!

Что? Трах полезен для организма. Посмотри, как ты расслабилась после спаривания с охотником.

Смех замирает на моих губах, сменяясь жгучим огнем на щеках. Я сжимаю руки вокруг ее морды.

Не говори так! Бастен нам больше не друг. Мы его ненавидим, помнишь?

Но он каждый вечер приносит мне яблоки.

Я закатываю глаза. Конечно, Бастен приходит к Мист и подкупает ее без моего ведома. Меня почему-то раздражает, что они продолжают дружить, хотя без меня они бы даже не встретились.

С церковного шпиля в городе доносится звон колокола.

Я вздыхаю.

Мне нужно идти.

Она стучит передним копытом.

А мои косы?

Я стону, потому что я забыла, что обещала заплести ей гриву. Моя красотка любит заплетать косы в стиле фей, как и любая благородная леди Дюрена.

В следующий раз, ― обещаю я, бросаю гребень в ведро и распахиваю дверь стойла.

Подожди. ― Мист стучит копытом, чтобы привлечь внимание. ― Огненный жеребец хочет получить то, что ты ему не дала.

Я замираю, оглядываясь через плечо, не уверенная, что правильно ее поняла.

Свобода? Я не могу дать ему…

Я не имею в виду свободу. Я имею в виду имя. Животные не могут давать себе имена.

Я теряюсь.

…Имя?

Это не может быть любое имя ― оно должно быть именем его души. ― Она фыркает, прекращая разговор.

Я медленно закрываю дверь, размышляя над смыслом того, что она сказала, как над сложной головоломкой, не имеющей очевидного ответа. Это правда, что животные не дают себе имен. Если им нужно обратиться друг к другу, они используют физические описания. Поползень со сломанным крылом. Курица с большими ногами. Кошка пепельного цвета. Мист редко использует даже мое имя, но, похоже, она очень гордится тем, что у нее оно есть.

Ее назвала моя мать, а не я, и мне интересно, не в ее ли имени кроется секрет, почему я так легко установила с ней связь.

Максимэн ждет у входа в конюшню, сложив руки. Я виновато улыбаюсь ему из-за того, что он так долго ждал, но этот грубиян не поддается девичьему обаянию. Он лишь машет головой, приглашая меня следовать за ним.

Всю дорогу до Сорша-Холла я ломаю голову над тем, что пыталась сказать мне Мист. Имя души? Я могу только предположить, что она имела в виду, что у животного есть одно истинное имя, но как мне догадаться, какое имя у единорога?

Он ведет меня вверх по лестнице в коридор третьего этажа, о существовании которого я даже не подозревала. По сравнению с остальными помещениями замка, он совсем пустой, с простыми дубовыми дверями. Последняя дверь справа открыта, из нее льется теплый свет.

Максимэн практически впихивает меня в комнату, бормоча про опоздание. Я нахожусь в комнате, похожей на швейную мастерскую. Мерные ленты, ручные зеркала и манекен без одежды заполняют тесное пространство.

Удивительно красивая женщина с волосами цвета вороного крыла улыбается мне, что выгодно отличает ее от сурового Максимэна. На ней платье в пол с лифом, усыпанным кристаллами, а в каффах на ушах ― подходящие драгоценные камни. Вырез платья нарочито низкий и квадратный, притягивающий взгляд к родимому пятну крестного поцелуя на ее груди.

Я не могу не смотреть. Несмотря на то, что у нее светлая кожа, характерная для большинства жителей Астаньона, ее прямые черные локоны и фиолетовые глаза выдают в ней балазийку из-за моря Панопис. Балазия находится далеко за пределами семи королевств. О ней мало что известно, поскольку морской путь так долог, что во всем Астаньоне проживает лишь горстка балазийцев.

Женщина усаживается на мягкий табурет перед трехстворчатым зеркалом.

― Пожалуйста, присаживайтесь, леди Сабина. Я Ферра Янгблад. Лорд Райан попросил меня поработать с вами перед завтрашним грандиозным зрелищем на арене. Там будет половина Дюрена, и Валверэи пригласили богатых гостей со всего Астаньона, так что, естественно, он хочет, чтобы вы выглядели наилучшим образом.

На мой пристальный взгляд она изящно вздергивает бровь, и я быстро закрываю свой приоткрывшийся рот и опускаюсь на сидение.

― Мне очень жаль. Это было невежливо с моей стороны ― пялиться. Я никогда не встречала никого из-за пределов семи королевств. В детстве мне тоже не встречались иностранцы. Я была воспитанницей монастыря.

Ее теплая улыбка говорит о том, что она не обиделась. Она оценивающе проводит рукой по моим волосам длиной до подбородка, приподнимая прядь, чтобы изучить ее текстуру.

― Нет необходимости объяснять, миледи. Все в Дюрене знают вашу историю.

Я перевожу взгляд на нее в центральном зеркале и спрашиваю:

― Знают? Откуда?

Она пристально смотрит на прядь моих волос.

― Слухи быстро распространяются. Особенно о тебе. Иногда кажется, что все только и говорят о Крылатой Леди из Сорша-Холла.

Она достает мерную ленту. Меня осеняет, что я ошибалась насчет этой комнаты: это не швейная мастерская. Потому что здесь нет ткани. Нет ножниц. Или мотков шерсти.

Я ерзаю на стуле, волнение начинает завязывать в желудке узлы.

Ферра измеряет мои волосы спереди, сзади и по бокам и внимательно ощупывает концы, где Адан грубо обрезал их своим ножом.

Прочистив горло, я с нервным смешком говорю:

― Я ценю, что дюренцы восхищаются мной, но не уверена, что заслужила это. Я ведь ничего для них не сделала.

Ферра боковым зрением следит за дверью, где Максимэн занят спором со старшей служанкой, Серенит. По словам Бриджит, они состояли в гражданском браке, пока Серенит не изменила ему с мясником, и, судя по их повышенному тону, напряженность между ними еще не исчезла.

Ферра говорит тихим шепотом:

― Можешь себе представить, как сильно жители Дюрена возмущены семьей Валверэй. Не секрет, что они сколотили свое состояние, притесняя население: грабительские цены, долги, налоги. О, им нравится изображать из себя благосклонных правителей. Их стражи охраняют город, а каждое Рождество они раздают населению хлеб. Тьфу. Кого они хотят обмануть? Так что, когда ты прибыла, пренебрегая правилами лорда Райана, ты фактически плюнула в лицо правящему классу. И народ всегда будет восхищаться этим.

Она усмехается, наслаждаясь идеей посмеяться над Валверэями.

Я хмурюсь, разглядывая ее элегантную одежду и многочисленные украшения.

― Разве ты не… не принадлежишь к правящему классу?

― Я? ― Она откидывает голову назад, смеясь. ― Боги, нет. Моя мать была прачкой.

― Но твоя одежда…

― Это всего лишь одежда. Признаюсь, я люблю красивые вещи, и мой дар позволяет мне зарабатывать достаточно монет, чтобы позволить их себе, но под этими драгоценностями бьется сердце простой крестьянки, уверяю тебя.

Она проводит серебряной щеткой по моим волосам длинными, успокаивающими движениями. У меня щемит в груди, и я вспоминаю свою маму. Она расчесывала мне волосы каждое утро, напевая какую-то песенку, в тихие часы, пока не начиналась суета в доме.

Прошло двенадцать лет, но я скучаю по ней так, словно она умерла вчера.

Ферра откладывает щетку и кладет руки мне на плечи, слегка сжимая их.

― Ты готова?

― К чему именно?

― Райан не рассказал тебе о моем даре? Как это на него похоже. ― Прежде чем я успеваю спросить, что она имеет в виду, она наматывает локон моих волос на указательный палец. Она добирается до корней, но ее рука продолжает двигаться, словно вытягивая его. Локон, грубо обрезанный у подбородка, становится все длиннее и длиннее, пока не распускается по моей спине до самого пола.

Она приступает к следующему.

Я завороженно слежу за работой Ферры, несмотря на то, что у меня есть своя магия. Это кажется каким-то таинством ― наблюдать за происходящим своими глазами.

Она улыбается моему изумленному отражению, когда заканчивает удлинять мой второй локон, а затем отделяет третий. Ее пальцы работают с такой скоростью, что я едва успеваю следить за их движениями в зеркале.

― Красота, ― объясняет она. ― Мой дар позволяет мне дарить красоту. Я работала почти с каждой благородной женщиной Астаньона. Разглаживаю морщины, уменьшаю носы, увеличиваю губы. Верховный лорд просил только вернуть твоим волосам первоначальный вид. Никаких других изменений он не пожелал. Полагаю, он находит тебя совершенной такой, какая ты есть.

Она подмигивает мне в зеркало, как бы говоря ― счастливая невеста.

Я подавляю фырканье.

― Это правда, ― бормочет она. ― Лорд Райан обожает тебя. Все это видят. И, как я слышала, это чувство взаимно… по крайней мере, в спальне. — Она подмигивает мне в зеркале.

Я лепечу:

― Прости?

Она поддразнивает:

― Весь замок знает, что почти каждую ночь вы исчезаете вместе. Послушай, я не из тех, кто осуждает. Может, у Райана и отсутствует мораль, но он компенсирует это внешностью.

В моей голове проносится сонм мыслей, и вдруг все обретает смысл.

О, святой ад.

Пока мы с Райаном спускаемся в подземелье и налаживаем контакт с единорогом ― и уж точно не крутим роман друг с другом, ― все думают, что я трахаюсь со своим будущим мужем.

Самое ужасное, что я не могу этого отрицать, не вызвав дополнительных вопросов.

Я издаю слабый смешок, щеки пылают.

Пока Ферра продолжает удлинять мои волосы, я думаю о том, что надо бы рассказать ей о наших с Райаном отношениях. С того самого дня, как я приехала, я поклялась никогда не выходить замуж. Обручальное кольцо на моем пальце ― необходимая фикция.

И все же…

Те несколько месяцев, что я провела в Сорша-Холле, Райан проявлял уважение в своей уникальной манере Валверэя. Он все контролирует, но при этом позволил мне заполнить спальню животными, не говоря уже о постоянной живности под ногами. Он заставил меня надеть кольцо на палец, но предоставил Мист самое лучшее стойло в королевских конюшнях и поощряет меня ездить на ней так часто, как я захочу.

Пальцы на моих коленях переплелись, словно змеи. Поцелуй Райана не заставил мое тело ожить, как поцелуй Бастена, но с Бастеном покончено. Может, он и заполнил собой мои мечты, но это все, где он останется.

Так что мне нужно забыть о нем окончательно. Пусть он будет моим телохранителем и не более того.

Райан умен, красив и амбициозен. Его острый ум заставляет меня не только смеяться, но и уважать его. Кроме того, брак не обязательно должен быть романтичным. Черт, да я готова поспорить, что большинство браков среди высшего общества таковыми не являются.

И правда, у нас с Райаном уже есть платоническое партнерство, связанное с обучением единорога, так почему бы и браку не быть удачным? Я стала бы Верховной леди Дюрена, могла бы влиять на процветание города, помогать горожанам, которые восхищаются мной, хотя я так мало для них сделала. Мне бы даже принадлежала эта великолепная библиотека, полная знаний, накопленных за века.

Разве это безумие ― дать ему шанс?

― Готово, ― объявляет Ферра, выводя меня из задумчивости. Когда я смотрю в зеркало, разочарование пробирает до костей. Мои волосы медовыми волнами падают на пол. Ферра поработала мастерски, но меньше всего мне хочется снова почувствовать тяжесть шелковых оков.

В дверях кто-то прочищает горло. Леди Руна стоит и смотрит на Ферру, поправляющую мои волосы, с видом, который вряд ли можно назвать восхищенным.

― Я слышала, ты вернулась, ― резко говорит она Ферре. ― Мне нужно поправить нос. В прошлый раз ты недостаточно приподняла кончик.

Я чувствую, как теплый заряд Ферры меняется, а ее улыбка становится тусклой.

― Я займусь вами, как только закончу с леди Сабиной, леди Руна.

Но леди Руна не обращает внимания на ее слова. Она вплывает в рабочую комнату Ферры и проводит пальцем по изгибам манекена.

― Я видела крысу в лабиринте из живой изгороди, ― говорит она мне. ― Может быть, ты позволишь ей спать на твоей подушке, леди Сабина?

Я встречаю ее взгляд прямо в зеркале.

― У меня в постели бывали и худшие партнеры.

Ферра подавляет смешок. На лице леди Руны появляется хмурое выражение, после чего она неторопливо выходит за дверь, пообещав вернуться позже.

Как только она уходит, Ферра заливисто смеется.

― Ну и задница.

Я несколько раз моргаю, потрясенная. Впервые слышу, чтобы кто-то в Сорша-Холле осмелился сказать ругательство в адрес Валверэев.

― Я… должна сказать, что согласна.

Ферра говорит:

― Она завидует тебе. Народ любит тебя, поэтому элита чувствует угрозу. Знаешь ли ты, что вчера вечером на арене Дюрена состоялось шоу конной акробатики с белой лошадью и артистом в твоем костюме, наряженным в бумажных птиц и мотыльков? Ты бы слышала, как ликовала толпа. Все, конечно, кроме лордов и леди, наблюдавших за происходящим из ложи Бессмертных.

Нахмурившись, я наматываю длинный локон на большой палец.

― Может, посоветуешь что-нибудь? ― Ферра заканчивает мою прическу, добавляя несколько выбеленных солнцем прядей среди локонов медового цвета.

― Лучший способ справиться с Валверэем ― не напрямую. Всегда улыбайся им в лицо. А потом найди способ ударить их в спину.

Я встречаю ее взгляд в зеркале и улыбаюсь.

Элегантно одетая Ферра может быть такой же придирчивой, как и женщины Валверэев, когда дело касается моды, но, возможно, не все в Сорша-Холле жаждут крови.

***

Крик совы.

Я просыпаюсь, не понимая, слышала ли я этот звук во сне или снова нахожусь в лесу с Бастеном. Боги, я так сильно этого хочу, что желание пробирает меня до костей. Тишина дороги. Только я, Бастен и Мист. Рев костра, запах его согревающего кофе, хор птиц в ветвях деревьев над головой, его крепкие руки, укрывающие меня от ночной прохлады…

А потом он раздается снова.

Крик совы.

Сон пытается удержать меня в своих объятиях, в том дремотном мире, где возможно все. В полусонном состоянии я ворочаюсь, пытаясь привыкнуть к толстой косе, снова запутавшейся вокруг моих коленей.

Я лениво провожу ладонью по руке, вспоминая, когда мы с Бастеном в последний раз лежали в этой постели вместе. У меня ноет низ живота, и я смутно вижу изображение на куполообразном потолке.

На картине десять Бессмертных расположились на холмах, спускающихся к пляжным просторам моря Панопис. Бессмертная Алиссанта обнажила одну грудь в своем низком платье, сжимая чашу с виноградом, а этот хитрец, бессмертный Попелин, тянется к ее соску вместо винограда.

Но мой взгляд постоянно устремляется на другую сторону картины.

Там бессмертная Солена, богиня природы, и бессмертный Артейн, бог охоты, сидят с несколькими лисичками между ними. Мне кажется, что их руки слегка соприкасаются, когда они гладят волшебных существ?

Чем глубже я погружаюсь в полудрему, тем больше мне кажется, что Артейн и Солена ― это мы с Бастеном. Что мы вдали от толпы, на поляне, обмениваемся тайными улыбками. Может быть, мы пройдемся по тому пляжу, о котором я когда-то мечтала. Мы с Бастеном в Саленсе, он держит ракушки, которые я собираю, в своих больших руках…

Проснись! ― резко кричит сова в моей голове. ― Пришел человек!

И тут же остатки сна исчезают, как утренний туман. Она кричала дважды. Черт, это наш сигнал!

Адреналин бьет по венам, когда я вскакиваю с кровати и заваливаю свою кровать подушками, чтобы казалось, что я сплю. Затем я хватаю с камина тяжелый серебряный подсвечник и прижимаюсь спиной к шторам, с той стороны открытого окна, где в качестве дозорного сидит сова.

От занавесок так сильно пахнет духами с розовой водой, что мне жжет носовые полости. Я стараюсь заглушить звук своего дыхания, пока оно не становится едва слышным. Я стараюсь даже не моргать слишком громко.

Медленно, в почти идеальной тишине, темная фигура перелезает через подоконник. Завороженно я наблюдаю за тем, как массивное тело мужчины движется с такой бесшумной ловкостью.

Его плечи мощные, как у жеребца. Его темные волосы собраны в узел на затылке и не лезут в глаза.

Когда он замирает, чтобы принюхаться, его голова дергается на дюйм в мою сторону.

Сейчас.

Я вырываюсь из-за занавески с высоко поднятым подсвечником, готовая расколоть его череп. Как только мои босые ноги касаются ковра, незваный гость вихрем бросается в мою сторону.

Он уклоняется от подсвечника, летящего ему в голову, а затем вытягивает руку, чтобы поймать его, когда его тяжесть потянула меня за собой. Мы боремся, пока он легким движением не сбивает меня с ног.

Мы оба падаем на пол, сплетая конечности. Дыхание сбивается в горле, я пытаюсь одержать верх, но он разворачивает меня и прижимает спиной к ковру. Ночная рубашка поднимается по бедрам, обнажая кожу в лунном свете.

Одна из его грубых рук зажимает мне рот, а другая отталкивает подсвечник.

Бастен опускает свое лицо к моему в темноте.

― Черт возьми, Сабина, это я!

Моя грудь вздымается под ним, соски задевают его грудь при каждом вздохе.

Я прищуриваю глаза, они превращаются в тонкие щели.

Наконец он освобождает мой рот.

― Я знаю, что это ты, ― выплевываю я. ― Почему, по-твоему, мне так хотелось тебя ударить?

Его рука движется вниз, чтобы слегка обхватить мою шею. На мгновение его горло перехватывает от напряжения ― вспышка боли в его глазах мелькает так быстро, что я чуть не пропускаю ее, ― но затем выражение его лица вновь твердеет.

Он ухмыляется, скрывая свою боль.

― В таком случае тебе следовало воспользоваться кинжалом, который я оставил тебе.

Я поднимаю голову так, что наши губы оказываются на расстоянии шепота. Правой рукой медленно прижимаю острие кинжала к его животу.

С тех пор как он подарил мне этот клинок, я сплю с ним, пристегнутым к бедру. На такой случай, как сейчас.

Мои губы соблазнительно касаются его собственных, и я шепчу:

― А кто сказал, что я этого не делаю?

Глава 6

Вульф

И вот что я получаю за то, что подарил девушке клинок.

Губы Сабины находятся так близко к моим, а ее соблазнительное тело так тесно прижато прямо к моим бедрам, что мой член уже тверд, как этот чертов серебряный подсвечник. Нож, приставленный к моему животу, только сильнее разжигает мою страсть.

Потерявшись в ее сверкающих как звезды глазах, я медленно беру ее руку с ножом и направляю его острие в сторону своей шеи.

Спокойным тоном я наставляю ее:

― Если ты в темноте, лучше ударить человека сюда. Так больше шансов нанести смертельную рану. Вонзи клинок до упора, а затем потяни вниз. Не пытайся перерезать горло ― скорее всего, ты не сможешь сделать достаточно глубокий разрез.

Ее люпиновые глаза спокойно моргают, так же невозмутимо, как если бы я объяснял, как нарезать пирог с корицей. Это моя свирепая девочка, думаю я. Она ни перед кем не прогибается ни на дюйм, и я надеюсь, что никогда не прогнется.

Теперь понятно, почему на ее подоконнике сидит сова. Как и сильно надушенные шторы ― чтобы скрыть ее запах. Но теперь, когда она на полу, подо мной, я чувствую только ее. Это как доза опиума, который на несколько часов погружает человека в восторженное состояние. Она ― мой опиум. Зависимость, от которой я не хочу отказываться, пока ее идеальные ноги ходят по земле.

Прошло уже несколько дней, а я обманывал себя, думая, что смогу забыть о ней. Я хочу наслаждаться ею вечность.

― Если ты собираешься меня убить, ― бормочу я, не отрывая взгляда от ее глаз, пока по виску скатывается капелька пота. ― Лучше приступай. А если нет, то брось этот чертов нож, чтобы я наконец мог тебя поцеловать.

Она сглатывает, ее красивые глаза расширяются, а затем в них вспыхивает гнев. Оскалив зубы, как зверь, она шипит:

― Это будет поцелуй, полный ненависти.

― Дорогая, ненависть ― обратная сторона любви, это меня не остановит. ― Мои зубы в таком же оскале, дразнят раковину ее уха, когда я тихо рычу: ― Мы оба знаем, что ты уже мокрая для меня.

Возмущение вспыхивает на ее лице, как молния. Она отпускает нож, но только для того, чтобы резко ударить по щеке. Я вижу ее движение и ловлю прежде, чем она успевает коснуться меня.

Мое дыхание тяжелеет от борьбы с ней.

Я хочу ее. Я хочу ее так сильно, что буду сам хлестать себя до тех пор, пока моя кровь не потечет к ее ногам…

Стоп. Что это у нее на лбу?

Мое непреодолимое желание дразнить ее, пока она не начнет извиваться подо мной, исчезает, сменяясь ревущим защитным инстинктом. Я хватаю ее за челюсть, чтобы удержать голову и получше рассмотреть.

Синяк. Возле виска, где его скрывают волосы.

― Кто, блядь, тебя ударил? ― требую я.

― Отпусти меня! ― Она пытается вывернуться из моей хватки, и я отпускаю ее, но слежу за ней как ястреб, когда она садится и откидывается спиной на кровать. Ее пульс трепещет на запястьях, как крылья колибри.

― Боги, неужели в темноте можно разглядеть крошечный синяк? ― спрашивает она.

― Он не маленький. И мне не нравится, что ты преуменьшаешь его значение. Это был Райан? Берольт?

― Нет, нет, успокойся. ― Она проводит рукой по своей шее и касается родимого пятна крестного поцелуя, полностью обнаженного низким вырезом ночной рубашки. Переведя дыхание, она добавляет: ― Это был просто несчастный случай. Почему тебя это волнует?

Вопрос настолько нелепый, что я разражаюсь глухим смехом. Мне требуется все мое самообладание, чтобы не заключить ее в объятия и не прижаться губами к синяку. Почему мне не все равно? Потому что она значит для меня больше, чем что-либо другое в моей жизни. Потому что когда я засыпаю, все мое сознание заполнено ей. Потому что она ― единственный шанс вырваться из тьмы, в которой я жил всю свою жизнь. Потому что возможность прикоснуться к ней ― это все равно что осмелиться взять в руки звезду.

Я облизываю губы. От нее исходит слабый привкус железа.

И до меня доходит.

― Единорог, ― говорю я.

Ее рука замирает у груди.

― Ты знаешь об этом?

― Да. Я знаю об этом. И меня это бесит. Райан не должен был просить тебя приручить его ― это слишком опасно. Я провел бесчисленное количество ночей, наблюдая за твоей спальней, ожидая наступления темноты, чтобы снова забраться на эту башню и сказать тебе, чтобы ты остановилась.

Как только я оправился от шока, увидев в заброшенных конюшнях под Сорша-Холлом живого, дышащего единорога, первым моим побуждением было убить Райана. Мы орали друг на друга. Я кричал, что Сабина из-за этого погибнет. Он возражал, что он и его семья и так уже слишком глубоко увязли ― именно так они займут трон, и Сабина была ключевым фактором.

Я должен был оставить все как есть. Я должен был притвориться, что невеста моего господина меня не завораживает. Что с тех пор я не лежал без сна каждую ночь, представляя, как огонь единорога опаляет каждый дюйм ее идеального тела.

― Я беспокоюсь о тебе, маленькая фиалка, ― признаюсь я, мой голос почти срывается.

Мои слова усмиряют ее гнев, и, хотя она далека от того, чтобы улыбнуться, она вздыхает.

Это моя девочка. Может быть терпеливой даже с самыми мерзкими тварями. Кем в данном случае являюсь я.

Ее пальцы рассеянно касаются синяка на виске.

― Не стоит беспокоиться обо мне. Я знаю, как дрессировать лошадь. Я научилась, наблюдая за матерью. А что касается Райана, то мы с ним договорились. Он не заставляет меня работать со зверем.

Я совершенно не верю, что Райан не обманул ее в этом их соглашении.

― Этот монстр ― не простая лошадь.

― Я справлюсь с ним, Бастен.

Я сжимаю челюсти. Больше я ничего не могу сказать. Я забрался к ней сегодня ночью, чтобы уговорить ее не связываться с единорогом, и она отказала. Мысль о том, что она будет рядом с монстром, включает все мои защитные инстинкты, но в то же время и восхищает меня. Приручить единорога до сих пор было под силу только богам.

Она заставит его есть из ее рук, я знаю это.

Я провожу рукой по лицу.

― Тебе не следовало скрывать это от меня. Я мог бы тебе помочь.

Ее брови недоверчиво поднимаются.

― Ты не приходил ко мне, Бастен. Кроме того, я полагала, что секреты ― это само собой разумеющееся между нами.

Чувство, как будто она все-таки проткнула меня этим проклятым клинком.

Я поднимаюсь на ноги, откидывая назад растрепавшиеся пряди волос, и протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться. Она такая легкая, что поднять ее ― все равно, что сорвать одуванчик.

Я помогаю ей встать на ноги, и в этот момент наши руки соединяются, тела сливаются, сердца стучат одинаково быстро, и все, чего я хочу в этом мире, ― это впиться в нее своими губами.

Я знаю, что она тоже это чувствует.

Ее глаза поднимаются к моим, и между нами проскакивает искра.

― Что на самом деле было в письме, которое ты прочитал? Я не глупая, Бастен. Что бы там ни было, после этого между нами все изменилось.

Моя челюсть сжимается. Секрет рвется из меня наружу, хотя бы для того, чтобы разгладить эти тревожные морщинки вокруг ее глаз.

В ответ на молчание она обнимает ладонями мое лицо, изучая меня, как художник изучает портрет одного из бессмертных. Ищет тени и свет. Находит мелкие недостатки. Запоминает черты.

― Скажи мне, Бастен, ― шепчет она, и глаза у нее такие бездонно синие, что я могу думать только о той ночи, которую мы провели в пещере за водопадом к югу от Дюрена. Лучшая, мать ее, ночь в моей жизни. Впервые я осмелился поверить, что могу обрести счастье.

― Я не могу, маленькая фиалка.

Передо мной словно захлопывается дверь, разрывая связь, бушующую между нами.

Долгое мгновение мы оба молчим. Потом она отводит взгляд.

― По крайней мере, ты не выполнил свою угрозу поцеловать меня, ― криво усмехается она, пытаясь скрыть свою боль.

Мое сердце сжимается.

― Я знаю, что ты меня ненавидишь, ― говорю я, обхватывая ее челюсть одной рукой. ― Я это заслужил. Но со мной ты в безопасности, Сабина. Я не прикоснусь к тебе, не поцелую тебя, если ты не попросишь.

Хотя в ее сверкающих как звезды глазах плещется желание, в ответ она крепко сжимает губы.

Отказ причиняет боль, но это не удивительно.

Боль завязывает меня в узлы, разрывая сердце и душу, и я на свинцовых ногах поворачиваюсь к окну. Надеюсь, эта чертова сова не нагадит мне на голову, пока я буду спускаться. Это было бы как раз то, чего я, блядь, заслуживаю…

Ее рука мягко опускается на мой бицепс.

― Бастен. Подожди. ― Ее шепот такой тихий, но я слышу его. Как и слышу желание в ее голосе. И будь я проклят, если во мне не взрывается потребность в ней в десять раз сильнее.

Мое дыхание замирает, когда я поворачиваюсь обратно. От предвкушения по коже пробегают мурашки, а ладони становятся влажными от желания обнять ее.

Ее расстроенные глаза на бледном лице поднимаются, чтобы встретиться с моим взглядом.

― Это должно быть в последний раз.

В последний раз? Нет. Последнего раза не будет никогда. Я смирился с тем, что предаю человека, который близок мне, как брат. Я никогда не отпущу Сабину ― она будет моей до скончания веков, даже если никогда не наденет мое кольцо на палец.

Но, конечно. Она может пытаться убедить себя, что это в последний раз.

Ее сердцебиение учащается, когда энергия между нами меняется. Я чувствую запах Максимэна через дверь; он сейчас в конце коридора, за пределами слышимости, засовывает палец в киску Серенит, пока думает, что все спят. Он крутой старый ублюдок, но эта женщина всегда была его слабостью.

А значит, Сабина в моем полном распоряжении.

Я делаю шаг вперед с таким властным видом, что с ее губ срывается изумленный вздох.

Опираясь одной рукой на высокий каркас кровати с балдахином, я нависаю над ней и приказываю низким голосом:

― Ложись на кровать.

Ее глаза словно загораются изнутри.

― Разве ты не собираешься сначала поцеловать меня?

― О, маленькая фиалка. Сегодня я поцелую тебя тысячу раз, но начну не с этого.

Я слышу, как ее дыхание перехватывает. Глаза, похожие на глаза олененка, не отрываются от меня, пока она медленно опускает свою пухлую попку на одеяло. Кровь бурлит в ее венах, как паводок в овраге.

Она смотрит на меня сквозь ресницы, словно ожидая приказа.

Моя рука сжимает столбик кровати.

― Сними трусики.

Она смещается к центру кровати, медленно задирает ночную рубашку, давая мне возможность увидеть ее кремовую кожу в лунном свете, и спускает кружевной лоскут ткани по кожаным ножнам кинжала, пристегнутым к ее бедру.

Я еще даже не прикоснулся к ней, но чувствую, что ее киска уже увлажнилась.

Мой взгляд падает на то место, которое дразняще прикрыто ее ночной рубашкой.

― А теперь покажи мне, как ты себя ласкаешь.

Ее рука теребит ткань ночной рубашки.

― Я этого не делаю.

Я ласково фыркаю на ее ложь.

― Дорогая, все это делают.

Она прикусывает зубами нижнюю губу, а по ее шее растекается такой восхитительный розовый цвет, что мне хочется слизать его, как глазурь. Теперь она отводит глаза, внезапно смущаясь. Ей нечего стесняться ― мысль о том, что она прикасается к себе, возбуждает меня как ничто другое. Моя маленькая фиалка бесстрашна, когда дело доходит до укрощения единорога, но в спальне краснеет.

Но это не страшно. Потому что я собираюсь разрушить все ее мысли о целомудрии, пока ее потребности не станут такими же порочными, как мои.

Я обхватываю ее стройные лодыжки и притягиваю ее задницу к краю кровати, так что ее голова оказывается на уровне моего пояса.

Я обвожу пуговицу брюк средним пальцем.

― Тогда прикоснись ко мне.

Ее нижняя губа снова оказывается между зубами, когда она нерешительно берется за дело, не понимая, как расстегиваются пуговицы на мужских брюках. Но она решает эту проблему, а затем выпускает на свободу мой тяжелый член, который устремляется к ней, словно ведомый собственным разумом.

На секунду она перестает дышать.

― Возьми его в рот, ― приказываю я.

Ее нос пересекает обеспокоенная морщинка.

― Я не знаю как.

― Маленькая фиалка, если твои губы обхватывают мой член, значит, ты все делаешь правильно. ― Я подталкиваю ее за затылок к своему ноющему паху. Она смачивает губы. Вдыхает. А потом…

Чистое, блядь, волшебство.

Ощущение, когда я вставляю свой член между пухлыми губами Сабины, не что иное, как экстаз. Она берет меня так охуенно, будто рождена для того, чтобы сосать мой член. Клянусь, я так тверд, как никогда в жизни, так тверд, что из кончика уже течет.

Моя рука сжимает в кулак ее шелковистые локоны. Я слышал, что Ферра восстановила длину ее волос, но сам не видел их до сегодняшнего вечера. Мне больше нравились волосы длиной до подбородка, но я не собираюсь жаловаться на косу, которую можно намотать на запястье, пока я направляю ее покачивающуюся голову.

Я стону от волны нарастающего удовольствия.

У нас не было секса с момента ее помолвки ― будет ли она готова, когда я ворвусь нее?

Будет ли она стонать? Задыхаться? Умолять об этом?

Мои яйца напрягаются, когда я достигаю грани, за которой не смогу терпеть ее красивые губы, сосущие мой член. Если я не зароюсь в нее в ближайшее время, меня разорвет на части.

Схватив ее за косу, я с рваным стоном выхожу из ее рта.

Мой голос хриплый, когда я приказываю:

― Теперь ложись.

Она прикасается пальцами к своим распухшим губам с таким видом, будто не может поверить в то, что только что сделала. Она откидывается на подушки, а я забираюсь на нее сверху, как зверь, готовый заявить права на свою добычу. Мои мышцы напряжены. Мой пульс стучит в ушах.

Я могу сорвать с нее эту ночную рубашку…

― Бастен, ― говорит она задыхаясь с пылающими глазами, ее тон быстрый и безрассудный. ― Я хочу, чтобы ты сжал мои запястья, как тогда, когда мы лежали на полу.

Адамово яблоко подпрыгивает у меня в горле. Неужели моя маленькая дикая кошечка просит о том, о чем я думаю? Если да, то в постели она смелее, чем я думал. Такая испорченная. И хотя я фантазировал об этом много ночей, я хочу быть абсолютно уверенным, что понял ее правильно.

― Вот так? ― спрашиваю я, поднимая ее запястья над головой и прижимая их к матрасу.

Она стонет самым восхитительным образом. Ее бедра двигаются под моими, как будто мы снова боремся, как будто она хочет почувствовать то дразнящее трение, которое было в прошлый раз. Снова почувствовать эту борьбу за власть.

― Ах, ― говорю я. ― Так вот что тебе нравится. Ты хочешь, чтобы я удерживал тебя, Сабина?

Ее большие круглые глаза умоляют меня, говоря, что она не знает точно, чего хочет ― или, по крайней мере, как выразить это словами.

― Ты должна это сказать, ― бормочу я.

Она говорит:

― Трахни меня так, будто мы деремся.

Она даже не представляет, какой эффект производят на меня эти слова. У меня стояк практически с первой встречи с ней, но именно в ту ночь, когда она попросила меня научить ее драться, мое влечение переросло в одержимость. Ощущая ее извивающееся тело под своим, слушая, как пульс учащается в ее венах, пока не захлестывает…

Я поднимаюсь на колени и перебираюсь через нее, отбрасывая назад свои волосы, выбившиеся из узла на затылке. Ее глаза следят за каждым моим движением, когда я слезаю с кровати и открываю ящики ее шкафа, роясь в них, пока не нахожу два шелковых пояса для халата.

Намотав их на ладонь, я возвращаюсь к кровати и привязываю ее левое запястье к изголовью. Она протягивает мне руку, но в ее глазах столько же страха, сколько и предвкушения, пока я связываю ее. Затем перехожу на другую сторону и проделываю то же самое с другим запястьем, пока ее руки не оказываются зафиксированными над головой.

По пути назад я подбираю с пола кинжал, который дал ей.

― Что ты делаешь? ― вздыхает она.

― То, о чем ты просила. ― Я набрасываюсь на нее, прижимаю нож к подолу ее ночной рубашки, разрезаю ткань по центру, а затем отбрасываю ее в сторону. Наконец-то. Боги, как же я мечтал об этой груди!

Ее запястья привязаны к кровати, и она не может помешать мне ласкать ртом ее соски.

Она стонет и выгибает спину, как кошка. Ее ноги обвиваются вокруг моих бедер, когда она пытается прижаться ко мне без помощи рук.

Я упираюсь основанием ладони в ее бедра, прижимая к себе ее извивающуюся попку. Мой член напрягается и вздрагивает, чувствуя близость ее влажного жара. Я впиваюсь зубами в ее нижнюю губу, срывая поцелуй, который превращается в сражение языков друг с другом.

Я стону ей в ухо:

― Ты даже не представляешь, как сильно я хотел трахнуть тебя каждую ночь, когда связывал твои запястья в лесу.

― Я тоже этого хотела, ― задыхается она. ― Я хотела, чтобы ты трахнул меня.

Эта девушка. Эта порочная, идеальная девушка.

Неудивительно, что мы с Сабиной получаем удовольствие от грубого секса, веревок и лезвий. У нас обоих было жестокое детство. Мы извращены, да. Мы жаждем темных вещей, которые формировали нас, потому что они навсегда стали частью нас. Меня поощряли причинять боль. Ее держали взаперти, били.

Да. Мы чертовы извращенцы.

Но вот в чем дело. Мы можем сделать из своего прошлого то, что хотим, и вернуть себе веревки и плети, если захотим.

― Бастен, ― стонет она, откинув голову назад так далеко, что в лунном свете блестит горло. ― Я должна почувствовать тебя. Сейчас же.

Кончик моего члена скользит по ее сочащейся киске, дразня внешние складочки. Из ее рта вырывается стон, достаточно громкий, чтобы я забеспокоился, что нас могут услышать. Я мотаю головой в сторону двери, прислушиваясь, нет ли там ее охранника.

Максимэн все еще в коридоре, отвлеченный Серенит, но я не знаю, надолго ли.

― Держи этот милый ротик на замке, ― ворчу я, поворачивая бедра так, что член во всю длину скользит вдоль ее киски. ― Если не хочешь, чтобы весь замок слышал, как ты стонешь, словно шлюха.

Ее бедра требовательно вздымаются вверх.

Один дюйм. Если я сдвинусь хоть на дюйм, то окажусь внутри нее…

― Я сейчас возьму тебя, маленькая фиалка. И ты ни черта не сможешь с этим поделать. Ты моя.

Она стонет, ее глаза расширяются в темноте. Удерживая свой вес на одной руке, я медленно ввожу свой член в ее тугое лоно. Она задыхается, ее руки напрягаются от шелковых пут. Я смотрю, как вхожу в нее ― я всегда буду смотреть на этот прекрасный момент, ― пока пот катится по моему подбородку.

Я не перестаю толкаться, пока не погружаюсь в нее до самого основания. Ее бедра бьются сами по себе, ища трения. Я знаю, чего хочет моя маленькая дикая кошечка.

Мои пальцы сжимают ее затылок, когда я вырываю у нее поцелуй.

Она бьется подо мной, пытаясь двигать бедрами, но с моим членом внутри она никуда не денется.

Я медленно выхожу и снова вхожу в нее, наслаждаясь тем, как с каждым толчком ее глаза закатываются назад. Ее связанные руки сжимаются в кулаки, одновременно с этим сжимая ее внутренние мышцы.

Она стонет:

― Бастен.

Она единственная, кто использует мое настоящее имя. Как будто для нее я не хищник с чередой убийств за плечами. Когда ее глаза мягко, доверчиво смотрят на меня, она заставляет меня думать, что у меня еще есть шанс стать кем-то большим, чем волк.

― Ты так хорошо держишься, маленькая фиалка. ― Я сдерживаю себя от тьмы, которая провоцирует вдалбливаться в нее все сильнее и сильнее. ― Ты так хорошо меня принимаешь.

Я ловлю ее губы, пока они не становятся моими, и вкладываю в поцелуй все, что чувствую к ней. Ее рот воюет со мной самым сладким образом, как рассерженный котенок. Ее язык проникает сквозь мои губы и встречается с моим.

Этот поцелуй святой. Он грязный. Он уничтожает меня.

Я сжимаю ее задницу, пока овладеваю ей. Ее ноги обхватывают мои бедра, приветствуя мой карающий ритм и прося еще больше.

― Сильнее, ― задыхается она.

Я упираюсь одной рукой в изголовье кровати, чтобы добиться лучшего угла проникновения, и перемещаю ее так, чтобы войти в нее глубже. Она стонет еще громче.

― Тебе нравится вот здесь, да? ― Я попадаю членом по тому месту, которое заставляет ее вскрикнуть, и вскоре она откидывает голову назад. ― Да?

Ее губы приоткрываются. Я слышу, как воздух набирается в ее легкие за секунду до того, как из нее вырывается крик, и, поскольку она не может заглушить его связанными руками, я зажимаю ладонью ей рот.

Она кончает в мою ладонь. Я ловлю ее крик, теплый и влажный на моей коже.

И когда она падает назад, измученная и опустошенная, а ее запястья безвольно повисают, привязанные к кровати, я ускоряю свой ритм. Ее полная круглая грудь подпрыгивает от каждого толчка. Я не могу оторвать от них глаз. От нее.

Она ― идеальное совершенство.

Мои яйца напрягаются, когда я приближаюсь к краю, упиваясь порочным предвкушением. В последний раз? Нет. Это не может быть в последний раз. К черту, я готов обречь себя на вечные муки в подземном царстве и предать всех, кто был мне дорог. Риск велик, но и награда огромная. Я не смогу видеть ее каждый день и никогда больше не почувствовать, как моя маленькая фиалка стонет подо мной.

С последним стоном я погружаюсь в нее так глубоко, как только могу. Мой член выплескивает горячие ленты спермы, отмечая ее как свою.

Я чувствую себя диким. Готовым к борьбе. Готовим делать это снова и снова.

Через несколько секунд я вытираю пот со лба, выхожу из нее и освобождаю ее запястья от пут. Я беру каждую из ее рук, растирая суставы.

Я мог бы оставаться в этом состоянии вечно, целуя каждую веснушку на ее теле.

― Полежи со мной, Бастен, ― шепчет она, касаясь рукой грубой щетины на моем подбородке.

Я опускаюсь на кровать и заключаю ее в объятия. Ее голова падает мне на грудь. Я расплетаю пальцами ее длинную косу, отчетливо осознавая парадокс, в который мы превратились.

Она пыталась держаться от меня подальше, как и я от нее.

Наша любовь ― опасная игра, извращенный танец хищника и жертвы. Она любит меня, несмотря на стрелы, которые я пустил в ее душу. Эта любовь одновременно нежная и опасная, как олень, смотрящий в глаза охотника, не способный устоять перед притяжением необъяснимой связи.

Каждый украденный миг лишь углубляет раны, которые, как мы знаем, в конце концов останутся у нас обоих.

― Бастен, ты любишь меня?

Я застываю от челюсти до пальцев ног. Ужас. Чистый, мать его, ужас ― вот что наполняет меня.

Я прижимаюсь к изголовью кровати, пытаясь скрыть свое неглубокое дыхание. Сильнейшим бойцам на арене противостоять легче, чем ей сейчас.

― Ты ― все для меня, Сабина. ― Слова застревают в моей груди. ― Но любовь требует самоотверженности. А я самый эгоистичный ублюдок на свете. Посмотри, как я уже…

Я не могу закончить мысль. Не могу напомнить нам обоим о том, как я уже разбил ее сердце и разрушил ее мечты.

Она замирает рядом со мной, и я внутренне проклинаю себя. Проклятые боги. Я не создан для таких эмоциональных разговоров. Дело не в том, что я не хочу говорить ей такие вещи, а в том, что я не знаю как.

Я вырос, избивая других мальчишек, чтобы заработать себе на пропитание. Среди воров, карточных шулеров и пьяниц. Более умный мужчина пообещал бы ей звезды с неба, но я хочу быть с ней честным. Я могу дать ей так мало, а она заслуживает всего мира.

Она начинает отстраняться, разочарование стекает с нее, как капельки пота, и я в панике притягиваю ее к себе настолько близко, чтобы обнять ладонями ее лицо.

Я грубо признаюсь:

― Если бы я мог кого-то полюбить, Сабина, то это была бы ты. Просто я не способен на это. Я слишком сломлен.

Она долго смотрит на меня, ища в моих глазах скрытые истины, а потом со вздохом отрывается от меня.

― Ты похож на них больше, чем думаешь.

Ее слова обжигают.

― На волков?

Она качает головой.

― Валверэев.

Это задевает еще больше. Я знаю, что она не пытается оскорбить меня, а просто говорит правду. Сегодня между нами что-то изменилось. Когда мы занимались сексом раньше, мы никогда не поднимали тему Райана. По молчаливому согласию, когда мы были вместе, всегда притворялись, что на ее пальце нет кольца, а над нашими головами не висит топор.

Почему?

Потому что мы с ней понимаем, что у нас нет будущего.

В ее глазах ― грустная капитуляция, как будто она знает, что путь перед нами в огне, но мы идем прямо в пламя.

Я прижимаю ее к груди и целую в волосы.

Я не позволю ей сгореть.

― Я закончил свою работу. ― Мои костяшки пальцев сгибаются, они все еще разбиты от ударов по челюсти Макса. ― Завтра я освобожу Максимэна от обязанностей твоего телохранителя. С этого момента я буду рядом с тобой каждый день.

Это моя версия признания в любви. Знает ли она об этом? Понимает ли она? Это лучшее, что я могу предложить, хотя я знаю, что это лишь крохи по сравнению с тем, чего она заслуживает.

Мой голос хрипит, когда я говорю:

― Я всегда буду защищать тебя, маленькая фиалка.

Глава 7

Сабина

Вереница горожан, ожидающих возможности попасть на арену Дюрена, тянется до самого восточного рынка, но карета Райана проносится прямо через ворота и останавливается под аркой с колоннами. Я выглядываю из окна кареты ― вверх, вверх, вверх ― на стадион, который вздымается достаточно высоко, чтобы заслонить солнце. Рев толпы на трибунах уже пробирает меня до костей, а мы еще даже не вошли внутрь.

Снаружи Бастен, облаченный в сверкающие доспехи стража, открывает дверь и протягивает руку, чтобы помочь мне спуститься.

― Миледи.

Сегодня он ― идеальный бесстрастный солдат. Любой, кто посмотрит на него, увидит лишь стоического телохранителя, который с таким же успехом мог быть сделан из дерева, так хорошо он скрывает свои истинные чувства.

Но я замечаю, как его шершавая ладонь на секунду задерживается на моей, и вспышку желания когда мы встречаемся глазами, прежде чем оба отводим взгляд.

В горле пересыхает. То, что мы делали прошлой ночью…

Руки дрожат, и сложенный шелковый веер выскальзывает прежде, чем я успеваю его поймать.

В тот же миг Райан вылезает следом за мной. Всю дорогу от Сорша-Холла он был странно молчалив, рассеянно поджимал губы, беспокойно покачивал ногой. Но теперь он опускается, чтобы подхватить мой веер, и, когда вручает его мне, на его лице снова появляется маска беззаботного, снисходительного представителя высшего общества.

― Ваш веер, миледи.

Еще несколько недель назад я бы не узнала маску в этой высокомерной улыбке, скрывающей чувства, о которых я могу только догадываться. В груди поднимается волна неожиданной вины. Я ношу обручальное кольцо Райана, но именно имя Бастена я выкрикивала прошлой ночью. Я никогда не беспокоилась о верности Райану, потому что наша помолвка заключена против моей воли.

Я не обязана хранить свое целомудрие для него.

И все же по какой-то причине в последнее время я не могу заставить себя ненавидеть Райана так же сильно, как когда-то. По дороге из Бремкоута он был для меня дьявольски красивым лицом, которое я видела один раз, и коллекцией скандальных слухов. Однако с момента прибытия в Сорша-Холл он стал для меня личностью.

Высокомерным засранцем? Да. Коварным ублюдком? Конечно. Но все равно человеком.

Он протягивает мне веер, затем, ухмыльнувшись, переводит взгляд на мое низкое декольте, и я внутренне стону.

Конечно. В тот самый момент, когда я начинаю немного теплее относиться к нему, он показывает себя с худшей стороны.

― Ферра сотворила чудо с твоими волосами, ― замечает Райан, поглаживая пальцами локон моих волос, но его взгляд по-прежнему устремлен на обнаженные изгибы моей груди.

Я чопорно тяну вверх вырез. Бриджит одела меня в прозрачное белое платье с вызывающе глубоким декольте и двумя белыми шелковыми накладками по спине, расшитыми узором из перьев, создающим впечатление крыльев. По приказу Райана мои только что восстановленные волосы рассыпаются свободными волнами до щиколоток.

Я с раздражением вырываю волосы из его рук.

― Я бы предпочла, чтобы мои волосы были заплетены в косу. В таком виде я слишком напоминаю ту версию себя, когда меня заставили скакать голой через половину Астаньона.

Улыбка Райана становится дьявольской.

― В этом весь смысл, певчая птичка. Сегодняшние бои проводятся в твою честь. Я открыл арену для всех жителей Дюрена, чтобы они тоже помнили о том, какие огромные усилия ты приложила, чтобы оказаться рядом со мной.

Он протягивает мне руку.

Я бросаю взгляд через его плечо на Бастена. Его челюсть сжата до скрипа зубов, и так и просится, чтобы я коснулась ее губами.

Святые боги, это была ошибка ― смотреть на него.

Мои щеки сразу теплеют, дыхание перехватывает, когда я вспоминаю, как его греховный рот ублажал мое тело.

Никогда больше, говорю я себе. Он только причинит мне еще больше боли.

Я сжимаю руку Райана, пока мои фантазии о его лучшем друге не захватили меня полностью.

С Бастеном в качестве нашей незримой тени, наполняющей меня воспоминаниями о прошлой ночи, Райан ведет меня на трибуны. Арена Дюрена славится на все семь королевств. Здесь устраивают ежегодные элитные скачки Астаньона ― «Фейчейз», а также театральные представления в честь богов по праздникам. Но больше всего он известен своими боями. Гладиаторские поединки, в которых костюмы и декорации воспроизводят мифические битвы бессмертных. На самом деле вся эта помпезность ― лишь прикрытие для дикого, кровавого зрелища.

Но, эй, Валверэи умеют развлекать.

Многоуровневые трибуны стадиона вмещают десять тысяч человек, и сегодня, учитывая свободный вход, все места заняты, а снаружи все еще тянутся длинные очереди. Продавцы предлагают жареные орехи и индюшачьи ножки. От гула множества голосов вибрирует кирпичная кладка под ногами.

Мы проходим через открытые переходы под трибунами, которые ведут нас мимо статуй десяти Бессмертных, затем поднимаемся по мраморной лестнице в ложу Бессмертных, предназначенную исключительно для знати и особых гостей.

В отличие от нижних уровней арены, где бедняки теснятся на немногочисленных местах в тени тентов, в ложе Бессмертных есть большой навес, поддерживаемый мраморными колоннами, с массивными занавесами, свисающими по обе стороны. На столике с закусками расставлены тарелки с ассорти из сливовых пирожных, засахаренного миндаля и сушеной вишни. В ложе с комфортом разместится сотня гостей, но сегодня их должно быть вдвое больше.

Толпы элегантных лордов и леди в своих причудливых нарядах и нарисованных золотом линиях фей, выглядят готовыми к балу. Леди Солвиг, лорд Гидеон, леди Руна, лорд Берольт и леди Элеонора уже здесь, они расположились на мягких диванах в самом дальнем углу, а слуга опрыскивает матриарха душистой водой.

Поразительная женщина с серебристыми волосами в струящемся платье оранжевого цвета машет мне рукой через толпу, и через секунду я узнаю ее.

Это Ферра. Она изменила свою внешность с помощью своего дара. Серебристые волосы вместо цвета вороного крыла. Темные, подчеркнуто-заостренные брови фей. Хоть она и не дворянка, но, должно быть, пользуется достаточным уважением, чтобы заслужить приглашение в ложу Бессмертных.

Бастен останавливается у мраморных колонн, вставая в строй с другими стражниками, и я не могу не оглянуться через плечо, ощущая его потерю, как облако, заслонившее солнце.

На каком-то уровне он нужен мне, как воздух. Даже несмотря на то, что его предательство обожгло меня сильнее, чем это могло сделать солнце, какая-то часть меня знает, что я буду возвращаться, чтобы снова и снова обжигаться. Что-то произошло между нами за те недели в лесу, мы словно два дерева, выросшие вместе, которые теперь никогда не разлучить.

Глаза Бастена не покидают меня. Даже стоя к нему спиной, я знаю, что все его внимание приковано ко мне. Конечно, он мой телохранитель, но жар, исходящий от него, просто греховен.

Мы с Райаном едва успеваем сделать три шага в ложу, как металлический гонг со стороны боевой площадки заставляет меня вздрогнуть так сильно, что я инстинктивно вцепляюсь в руку Райана.

По толпе прокатывается рев, заставляющий дрожать фужеры с шампанским.

Я прижимаю руку ко лбу.

― Что это было, черт возьми?

― Первый бой, ― говорит Райан, его глаза сверкают озорным восторгом при виде моей растерянности. ― Проходи. Смотри. И если тебя это впечатлит, просто подожди до испытаний Турнира самых стойких. Слугам понадобится неделя, чтобы выгрести весь пропитанный кровью песок.

Он ведет меня к перилам ложи, где я вижу одного бойца, торжествующе поднявшего меч. Другой боец в серебряных доспехах лежит на песке, залитом кровью.

Он мертв.

Толпа скандирует:

― Победа! Победа!

Пирожное с яблочным маслом, которое я съела на завтрак, переворачивается у меня в желудке, и все, о чем я могу думать, ― это то, что мне нужна вода, пока меня не стошнило.

― Это был Магнус Ланкастер? ― Леди Руна бросается к перилам, и ее шампанское выплескивается на толпу внизу. Она недовольно морщится: ― О, черт. Это был Магнус. Я поставила на его победу десять серебряных.

Магнус Ланкастер? Погибший боец? Имя знакомое… я вспоминаю, что он был одним из бойцов в тот вечер, когда Райан объявил дату нашей свадьбы. В то время зрители боготворили его и его акробатику.

Теперь он мертв, а его некогда обожающие фанаты кружат вокруг подноса с сыром, не обращая внимания на его окровавленный труп.

― Крылатая Леди наконец-то почтила нас своим присутствием. ― Лорд Берольт подходит ко мне, долго и беззастенчиво разглядывая мою грудь в платье с низким вырезом. Какой отец, такой и сын, мрачно думаю я. Голос лорда Берольта сочится сарказмом, когда он добавляет: ― Мы с нетерпением ждали твоего появления, моя дорогая.

Мои губы сжимаются в саркастическую улыбку. Я указываю на мертвое тело, которое утаскивают служители арены.

― Разве это не достаточное развлечение?

В ответ на мою колкость он смеется во всю глотку.

― Развлечений никогда не бывает достаточно. Но сегодня мы выложимся на полную. ― Он бросает загадочный взгляд в сторону Райана, который прочищает горло и крепко сжимает мою талию.

Барабанная дробь, доносящаяся со сцены ведущего представление, отвлекает наше внимание, поскольку начинается следующий бой. Райан пользуется случаем, чтобы увести меня подальше от своего развратного отца.

― Пойдем. Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Все взгляды переключаются на меня, пока мы идем мимо женщин в платьях с открытыми плечами и мужчин с остроконечными каффами. Перешептывания тянутся за мной как шлейф, когда они видят крылья, украшающие мою спину.

Райан берет с подноса слуги фужер с шампанским.

― Ты выглядишь так, будто тебе это нужно.

― Боги, да. ― Я выхватываю фужер из его рук и отпиваю глоток. ― Алкоголь может быть единственным способом пережить сегодняшний день.

Мы останавливаемся возле спускающегося слева занавеса, где высокий мужчина с густой копной темно-русых волос разговаривает со священником Красной церкви. Солнечный свет отражается в его волосах, подсвечивая белую полоску у линии роста волос.

Шампанское застревает у меня в горле. Я знаю этого человека.

Когда я видела его в последний раз, на его лице была атласная маска, но я помню его необычные волосы из «Гамбита Попелина» ― это был тот человек, который наблюдал за мной из бара.

― Великий клирик Беневето, ― непринужденно говорит Райан, ― позвольте представить вам мою невесту, леди Сабину Дэрроу из Бремкоута.

Прежде чем я успеваю остановиться, из моего рта вылетает шампанское. Великий клирик? Вот кто этот загадочный человек?

Я пытаюсь притвориться, что мой шок был кашлем, в то время как слуга подбегает с салфеткой для жидкости, стекающей по моему подбородку.

― Простите. Не туда попало. ― Я неуверенно смеюсь, вытирая рот, пока пытаюсь взять себя в руки.

Льдистые глаза Великого клирика смотрят на меня так, будто могут разглядеть мои самые сокровенные мысли. Я полагала, что Великий клирик похож на большинство могущественных людей в Астаньоне: старый, обрюзгший и источающий богатство. Но ему не может быть больше тридцати пяти, а его стройная фигура скорее намекает на тренировки по фехтованию, нежели на наслаждение едой и вином.

Как часто мне говорили, что Райан и Великий клирик ненавидят друг друга. Они оба жаждут трона Астаньона, и я не сомневаюсь, что каждый из них пойдет на крайние меры, чтобы заполучить его, ― так какого же черта он здесь, общается с Райаном за выпивкой, словно они старые друзья?

Я бросаю настороженный взгляд на Райана, но он сохраняет на лице уверенную улыбку.

― Леди Сабина, ― слегка кивнув, говорит великий клирик Беневето. ― Слухи о вашей сенсационной поездке дошли до Старого Короса.

Райан усмехается.

― Это неудивительно. Я готов поспорить, что даже дикари, обитающие в гаэтанских скалах, уже слышали о ее поездке обнаженной.

Оба мужчины смеются.

Я смотрю на Райана, и кровь закипает в моих венах. По приказу Великого клирика священники напали на меня в Шармоне. Они называли меня развратной. Шлюхой. Райан все это знает. И теперь он обменивается с этим человеком шутками на мой счет.

Бастен дал бы в нос Великому клирику.

Земля снова содрогается, толпа приветствует очередную смерть. Бьют барабаны. С таким же успехом барабанщики могли бы стучать по моим вискам, учитывая, как болит моя голова.

― Кстати, о Старом Коросе, ― небрежно бросает Райан, ― как здоровье достопочтенного короля Йорууна? Уже несколько недель наших гонцов не пускают в ворота замка Хеккельвельд, ссылаясь на то, что Йоруун не принимает гостей.

В непринужденном тоне Райана слышится угроза. Я была права. Эти мужчины действительно ненавидят друг друга.

Великий клирик Беневето поглаживает свою челюсть, на которой в лучах солнца поблескивает тень золотистой бороды, несмотря на то что священники должны быть чисто выбриты.

― Не обращай внимания на слухи. Королю девяносто лет; естественно, он легко устает и не может принимать толпы посетителей. Уверяю тебя, он здоров ― я видел его не далее как на прошлой неделе.

Острый взгляд Райана впивается в Великого клирика, как осколки стекла.

― Странно, что старик его возраста так быстро поправился. Месяц назад ходили слухи, что он при смерти.

В ответ Беневето скалится в язвительной улыбке.

― Ты сомневаешься в силе духа нашего короля? Ну, верховный лорд Валверэй, некоторые назвали бы это изменой. ― Он смеется, как будто шутит, но темный взгляд его глаз такой острый, что может пронзить плоть. ― Как по мне, это еще одна причина, по которой Астаньон должен стать теократией. Слишком рискованно доверять судьбу нашего королевства одному человеку. Лучше, если пастырем наших подданных будет длань Красной церкви. Совет короля согласен со мной ― они уже подали прошение об изменении закона. Полагаю, оно будет принято до зимы.

Челюсть Райана сжимается так сильно, что я боюсь, как бы у него что-нибудь не сломалось. Его щеки заливает красная волна гнева. Пытаясь удержать под контролем свое возмущение, он ядовито выплевывает:

― Вот как? Я уверен, что это не имеет никакого отношения к монетам, которыми ты набиваешь карманы Совета короля.

Великий клирик отставляет бокал.

― Простите, ― хрипло говорю я, уставшая от этих политических маневров. ― Шампанское …мое горло… мне нужно немного воды.

По моей коже ползают мурашки, пока я пробираюсь сквозь толпу к столику с закусками, где я наливаю воду из кувшина в стакан и пью ее небольшими глоточками.

В десяти шагах от меня Бастен незаметно отделяется от остальных охранников и подходит к дальнему краю стола. Он внимательно следит за стадионом, словно сканируя толпу на предмет потенциальной угрозы.

― Ты бледная, ― говорит он низким голосом, не глядя в мою сторону. ― У тебя дрожат руки.

― Я в порядке. Тебе не следует разговаривать со мной на людях.

― Великий клирик тоже не должен с тобой разговаривать после того, что сделали его жрецы. Особенно после того, как он посмотрел на тебя в этом платье, когда ты вошла.

Его бархатистая ярость струится по моей коже, заставляя дрожать.

― Тебя не касается, как мужчины смотрят на меня. ― Мой взгляд устремлен куда угодно, только не на него.

Его голова дергается в мою сторону, но он борется с инстинктом встретиться со мной взглядом и хватается обеими руками за перила.

― Ты права. Не с обручальным кольцом Валверэя на твоем пальце.

Я не могу отрицать, что в ответ на это мой желудок сжимается. Это не моя вина, что я ношу кольцо Райана, а не его. У Бастена были все шансы сделать меня своей женщиной, но он воспользовался мной, а потом бросил у дверей дома моего врага, прекрасно зная, как сильно я ненавижу идею брака с Райаном.

Его ложь до сих пор свежа в моей памяти, как нетронутая роса.

В Саленсе я буду называть тебя своей женой…

Слезы подступают к моим глазам, и я опрокидываю стакан с водой. Мне требуется вся моя сила, чтобы не смотреть на него, когда я шиплю:

― Не только кольцо Валверэя. Я ношу платья Валверэя. Сплю на простынях Валверэя. Может, я была не права, когда так сурово судила Райана до встречи с ним. Он дает все, что мне нужно.

Краем глаза я вижу, как у Бастена сжимается мускул на челюсти. Тишина между нами полна невысказанных слов. Он колеблется, прежде чем находит в себе мужество нарушить ее.

― Все?

В тембре его голоса звучит боль и незащищённость, как будто его сердце замерло после этих слов. Мое собственное сердце стучит, и мне приходится сдерживать себя, чтобы не заверить его, что, конечно же, я не спала с Райаном; я все еще принадлежу Бастену, даже после всего произошедшего.

Но он не заслуживает моих успокаивающих слов.

Я бормочу:

― Это тоже не твое дело.

― Разве? Ты умоляла меня привязать тебя к кровати прошлой ночью.

Между нами вспыхивает огонь. Гнев. Обида. Ревность. Желание. Напряжение ощутимо настолько, что практически сжигает кислород между нами. Кажется, что в любую секунду тканевые салфетки воспламенятся.

Мы сошли с ума? Мы не должны вести этот разговор здесь. Если кто-то нас подслушает, нас обоих могут бросить в темницу. Или, что еще хуже, заставят сражаться друг с другом на этом проклятом судебном процессе, который они называют Турниром самых стойких.

Он так сильно сжимает руками перила, что его костяшки белеют. Затем поворачивает голову на дюйм, чтобы поймать мой взгляд. Огонь в его темных глазах обжигает и я боюсь, что он вот-вот обмакнет меня в кувшин с медом и начнет слизывать его у всех на глазах.

Я сжимаю руку в кулак, чтобы не дать ему пощечину, но не могу сдержаться и поворачиваюсь к нему лицом, щеки пылают от негодования.

― Как ты смеешь…

Но прежде чем я успеваю закончить мысль, его внимание переключается на арену за моей спиной, и в его теле происходят изменения. Его лицо, загорелое от долгих дней, проведенных в лесу, бледнеет, словно от него отлила вся кровь.

Его рука на эфесе меча дрожит.

Дрожит.

Я видела, как Бастен с улыбкой на губах сражался с четырьмя волканскими налетчиками.

А теперь он дрожит?

― Бастен? ― Мой голос тихий и встревоженный. ― Что случилось…

Мои слова замирают, когда я провожаю его взгляд до арены. Сначала я не понимаю, на что смотрю. Мы находимся далеко от происходящего, и я не обладаю острым зрением Бастена.

Одинокая фигура пересекает арену. Человек необычайно мал. На самом деле, слишком мал, чтобы быть настоящим бойцом. Это карлик? У меня желудок сжимается от мысли, что у Валверэев настолько дурной вкус, и они выставили на ринг такого человека.

Но тут с бойца падает непомерно большой шлем, и, когда он спотыкается, в его движениях видна детская неуклюжесть.

Я перестаю дышать.

Вот что заставило Бастена вздрогнуть.

Боги в аду ― это ребенок.

***

И не просто ребенок. Прежде чем мальчик снова надевает шлем, я замечаю на его правой щеке след от ожога.

Это тот самый замерзающий уличный мальчишка с улицы возле «Гамбита Попелина». Тот самый, к которому я отправила кошку, чтобы согреть его.

― Я знаю этого мальчика, ― выдыхаю я. ― Я видела его шрам от ожога раньше…

― Не шрам. ― Челюсть Бастена застывает. ― Клеймо. Буква J. Он один из мальчиков Джоки.

Я поворачиваю голову к Бастену и провожу глазами по глубоким морщинам на его лице, потому что на людях я не смею касаться его больше, чем взглядом.

Джоки был человеком, который вырастил Бастена как уличного бойца, который бил и морил его голодом, который заставлял его сражаться с другими мальчишками ради денег.

Неудивительно, что первой реакцией Бастена была дрожь: сколько ему было лет, когда его заставили вступить в первый бой? Он был возраста этого ребенка? Младше?

Даже с расстояния видно, что ребенок плачет и вытирает глаза.

Бедный мальчик напуган.

Когда барабаны стихают, диктор поднимается по лестнице на сцену и говорит через рупор, чтобы усилить свой голос.

― Дамы и господа, сегодня мы воссоздаем тот сказочный день в жизни юного бессмертного Вудикса, когда он…

― Этого не может быть. ― У меня голова идет кругом. ― Райан не стал бы отправлять ребенка на гладиаторские бои, не так ли?

Семья моего жениха может быть разной ― лжецами, обманщиками, ворами, ― но я не могу поверить, что под голубым небом бессмертного Вэйла Валверэи могут так поступить.

Бастен мрачно бормочет:

― Райан? Нет.

Мои губы раздвигаются от понимания.

― Берольт.

Молчание Бастена подтверждает мою догадку.

Раздается грохот механизмов и открывается люк в подвал арены, образуя большую прямоугольную дыру в двадцати шагах от мальчика. У меня сводит желудок. Что будет дальше? Это бесчестно выводить ребенка против взрослого бойца.

Десятитысячная толпа стадиона пульсирует от волнения, ропот недовольства распространяется как лесной пожар. Не я одна возмущена этим преступлением. Раздаются гневные крики, когда безопасность ребенка оказывается на волоске. В ложу Бессмертных летит стеклянная бутылка, которая разбивается о перила.

Бастен выхватывает меч.

― Райан! ― Я замечаю своего будущего мужа в десяти шагах от себя и бросаюсь к нему, а Бастен следует за мной.

Мои пальцы впиваются в черный шелк рукава Райана.

― Райан, что это, черт возьми, такое?

Райан делает медленный глоток шампанского.

― Это следующий бой, дорогая.

Он говорит так непринужденно, словно сообщает мне о погоде. Моя кровь холодеет. Неужели он действительно настолько бессердечен? Или это блеф? Райан всю жизнь скрывал свои истинные чувства, и я еще не научилась читать его.

Диктор продолжает:

― …в битве нашего бога со смертоносным золотым когтем, которого сегодня представляет один из злобных тигров Кравады!

С грохотом из провала поднимается клетка. В тесном пространстве вышагивает тощий тигр. Рев толпы заставляет тигра низко присесть, прижав уши, ошеломленного и напуганного не меньше мальчика.

Из его пасти течет слюна ― знак беды.

Ярость стекает по задней стенке моего горла, пока не скапливается в животе, превращая внутренности в расплавленный свинец. Еще одна бутылка из разъяренной толпы разбивается об угол стола с закусками, и леди Руна вскрикивает.

― Они животные!

Ферра опускает бокал с шампанским на стол так сильно, что он опрокидывается и разбивается вдребезги.

― Они животные? Толпа? Надеюсь, следующая бутылка прилетит в твой гребаный нос.

Леди Руна задыхается.

Диктор поднимает руку. Барабаны бьют все быстрее, быстрее и быстрее, а потом внезапно останавливаются.

Диктор опускает руку.

― Выпустите тигра!

― Нет! ― Я сжимаю руку Райана так сильно, что на ней остаются следы. Как Верховный лорд, он имеет власть над всем на арене. Он может положить этому конец. ― Скажи им, чтобы они прекратили это, Райан!

Райан терпеливо позволяет мне дергать его, словно я маленький ребенок. Его голова поворачивается с холодным безразличием, чтобы встретить мой взгляд.

― Если бы только кто-то мог это остановить.

В его словах так много недосказанности. Я не сразу улавливаю смысл, потому что правда слишком ужасна, но когда понимаю, отпускаю его руку, словно он ― огонь, а я ― хворост.

Я отступаю назад, дыхание сбивается.

― Ты меня подставил.

В ответ Райан осушает свой почти полный бокал шампанского. Он бросает его на землю рядом с разбитым бокалом Ферры, и тот тоже разлетается на осколки, как будто уже ничего не имеет значения. В этом логове нечисти, возможно, так и есть.

Он смотрит на меня взглядом безумца.

― Что ты будешь делать, певчая птичка?

Боги, теперь все становится ясно. Берольт сомневается в моем даре. Это шоу, но артист ― не мальчик на песке. На сцене выступаю я. Они хотят, чтобы я использовала свой дар для общения с тигром. Здесь, на глазах у десяти тысяч человек.

Или они позволят мальчику умереть.

Я медленно отступаю назад, качая головой в неверии, в поисках подходящих слов, чтобы сказать Райану, насколько он отвратителен. Возможно, это была идея Берольта, но Райан знал. Будь он проклят. Будь он проклят!

Тигр выбегает из клетки, прижав уши, и с шипением бросается к трибунам.

Я забываю о Райане. Я забываю о Великом клирике, чья работа ― оберегать души всех жителей королевства, особенно детей, и обо всей могущественной элите, которая ничего не делает, чтобы спасти ребенка.

― Сабина, подожди. ― Бастен бормочет достаточно тихо, чтобы слышала только я. ― Они используют тебя. Дай им то, что они хотят, и они будут использовать тебя еще больше, только для худших целей.

Бастен знает Валверэев почти как свою собственную семью, поэтому я не сомневаюсь в его предупреждении. Но какой у меня выбор?

― Это ребенок, ― шепчу я.

Я хватаюсь за перила и сосредотачиваю все свое внимание на арене для боя.

Тигр находится примерно в ста шагах от ложи Бессмертных. Я никогда не пыталась общаться с животными на таком расстоянии, но бывали случаи, когда звери чувствовали мой призыв с большого расстояния и приходили на помощь.

Остановись, ― говорю я тигру. ― Не причиняй вреда мальчику.

Тигр не слышит меня, а если и слышит, то не слушается. Я чувствую, как в воздухе витают нити его непреодолимого страха.

Рев десяти тысяч разгневанных голосов почти парализует его. Он снова шипит, охваченный паникой.

Мальчик поднимает копье трясущимися руками, и тигр обращает свой взор на него. Я чувствую облегчение животного. Наконец-то у него появилась четкая цель.

Подожди! ― кричу я. ― Не нападай!

Тигр даже не смотрит в мою сторону.

Нет, нет, нет…

У меня мало времени ― тигр уже несется к мальчику, который поднимает свое жалкое копье. Но что я могу сделать?

Разве что, может быть, я выбираю неправильный подход.

Я закрываю глаза. Мои разрозненные мысли исчезают, когда невидимый посыл проносится над шумной толпой и попадает прямо в уши тигра, покрытые мехом. Затем я тянусь еще дальше. Дальше, чем когда-либо. Боль раскалывает мой череп, но я продолжаю давить, пока не чувствую, как что-то отпирается, как засов, вставший на место.

Яркое солнце. Странный песок под ногами. Людей так много, как листьев в джунглях.

Мысли тигра приходят ко мне не в виде слов, а в виде вспышек образов. Каким-то образом я нахожусь внутри сознания тигра. Мне больно, как ему. Я боюсь так, как боится он. Я чувствую, как его ужас достигает пика в тот момент, когда мальчик направляет на него копье.

Инстинкты тигра встают на место, как сломанная кость. Я чувствую его холодную уверенность, когда он отдается своей дикой природе. С рычанием, которое эхом отражается от навесов арены, зверь обнажает свои трехдюймовые клыки.

Зрители замирают в испуганной тишине. Присутствующие в ложе Бессмертных наблюдают за разворачивающейся внизу драмой, как зачарованные. Я смутно осознаю, что Райан все еще рядом со мной ― единственный человек из десяти тысяч, который не следит за тигром.

Потому что он наблюдает за мной.

Боги, как же я его ненавижу.

Моя ненависть больше, чем шипов на всех розах в мире.

Я так ошибалась, что сочувствовала ему, чувствовала хоть каплю вины за то, что предала его, чувствовала что-то, кроме ярости…

Отступая назад, я неловко ударяюсь о стул, и сильная рука Бастена, лежащая на моей спине, ловит меня.

― Маленькая фиалка. ― Он шепчет достаточно тихо, чтобы слышала только я, и его горячее дыхание несет в себе ту же настоятельную необходимость, которую я ощущаю в своих венах. ― Ты не должна этого делать.

― Но я должна.

Я резко вдыхаю, хватаясь за перила, и снова обращаю внимание на тигра, который угрожающе рычит на мальчика.

Мальчик с боевым кличем бросает копье, но оно падает на землю, не причиняя никакого вреда.

По кончикам пальцев пробегает дрожь, и я клянусь, что чувствую, как хрустит песок под лапами тигра.

И я просто говорю:

Остановись.

За три шага до мальчика тигр останавливается, выгнув спину и навострив уши. Его массивная голова поворачивается, чтобы посмотреть на ложу Бессмертных.

Толпа затихает настолько, что я слышу, как навесы колышутся от ветра. Медленно мальчик выглядывает из-под шлема. Один за другим глаза зрителей обращаются ко мне, прослеживая линию взгляда тигра.

Шепот проносится по коже, как мурашки.

― Крылатая Леди…

― Она использует свою силу…

― …противостоит Валверэям…

Но я игнорирую все, кроме ментальной связи с тигром.

Я здесь, ― говорю я животному. ― Я друг. Ты в безопасности.

Тигр опускает морду и проводит лапой по голове, словно у него в ухе что-то жужжит. Но это мой голос. Мой дар позволяет соединиться с животным на более глубоком уровне, чем я считала возможным.

Друг? ― Осторожно повторяет он.

Я едва не смеюсь, на глаза наворачиваются слезы.

Да! Друг! И этот мальчик? Он тоже друг.

Тигр еще несколько раз проводит лапой по ушам ― ему не нравится зуд моего голоса в голове, но, кажется, он понял мое послание. На несколько напряженных мгновений он остается сидеть на песке, лицом к ложе Бессмертных.

Лицом ко мне.

По мере того как становится ясно, что тигр собирается пощадить мальчика, ропот в толпе перерастает в возбужденные крики неверия. По стадиону разносятся крики ― Наша Крылатая Леди! ― и краем глаза я вижу сотни рук, складывающихся в крылья.

Райан рядом со мной испускает неровный выдох. Можно было бы принять это за облегчение от того, что мальчик в безопасности, но я знаю лучше.

Райан просто рад, что его ловушка сработала.

― Клянусь богами, певчая птичка, ― говорит он, впиваясь в меня глазами. ― Ты покорила тигра. Толпу. Ты покорила меня…

Он замолкает, когда я бросаю на него яростный взгляд.

Я чувствую, как продолжаю сливаться с хищником. Теперь я наполовину тигр, наполовину девушка, и я не уверена, кто из нас более злобный.

Низко и опасно я шиплю:

― Что там говорил твой отец? Недостаточно развлечений? Я могу это изменить.

Ярость затуманивает мое зрение, кружит голову и опьяняет. Я теряю себя, но обретаю нечто могущественное. Валверэи должны усвоить, что за каждое совершенное ими преступление их ждет возмездие в двойном размере. Такие, как они, слишком долго вертели миром по своей прихоти.

Я поднимаю правую руку, словно это лапа самого тигра.

Чувство невесомости охватывает меня, словно я парю над собой. От ладоней по венам пробегают искры, как будто я спала, но наконец проснулась.

Дыхание перехватывает в горле. Я начинаю дрожать. В голове колет, и вдруг я смотрю на мир чужими глазами, глазами человека, который видит мир в другом свете, цвета ярче и живее, чем раньше.

И каким-то образом я знаю, что могу сделать.

Я обращаюсь к тигру и говорю:

Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что для меня. Заберись сюда и вцепись когтями в морду каждого Валверэя, которого увидишь.

Тигр не отказывается.

Он не может сказать «нет».

Потому что мы с тигром теперь одно целое, и у него нет другого выбора, кроме как сделать то, что я приказываю.

Аплодисменты зрителей переходят в крики, когда тигр запрыгивает на помост диктора, затем на массивные инструменты барабанщиков и устремляется на трибуны.

Глава 8

Вульф

Крики прокатываются по трибунам, подобно шторму, когда толпа в панике пытается спастись от хищника.

Гул барабанов от ударов лап тигра по их поверхности, оглушает мои чувствительные уши. Тигр взбирается на трибуны мощными прыжками, не обращая внимания на крики зрителей.

Зверь выглядит чертовски одержимым.

Золотые Стражи на нижних трибунах призывают Великого клирика перелезть через перила. Он отмахивается от их рук, а затем сам спрыгивает на шесть футов вниз.

Я хватаю Сабину за плечо, трясу ее и шиплю:

― Что ты делаешь, Сабина?

Она не отвечает. Даже не моргает. Что-то не так с ее темно-синими глазами; они мутные, как патина на медном чайнике.

― Сабина? Ты должна это прекратить. Это зашло слишком далеко!

Лорд Берольт, этот чертов ублюдок, стоит за всем этим. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что он хотел устроить ее дару сенсационную демонстрацию, чтобы слухи о ее силе дошли до самых дальних врагов.

И скажу честно, чертовски приятно видеть, как десятитысячная толпа преклоняется перед этой девушкой с силой летнего солнца и сердцем вечерней луны. Но теперь она взорвалась, как созвездие, и ее руки простираются слишком далеко. Звезды не могут светить так ярко. В конце концов они падают.

Я снова трясу ее, но разум словно покинул ее тело.

― Вульф! ― внезапно кричит Райан. ― Слева!

Тигр приближается. Всего двумя уровнями ниже.

Вся арена содрогается от десяти тысяч паникующих зрителей, рвущихся к выходу. Мое дыхание учащается. Мышцы напрягаются. Мои чувства обостряются до предела, и инстинкт берет верх, рассчитывая траекторию движения тигра.

Животное напрягает мышцы и прыгает в ложу, одним махом преодолевая перила, а я вовремя уворачиваюсь.

Он приземляется на полудюжину стульев, которые разлетаются в щепки и падают на пол, а его челюсти смыкаются в дюйме от локтя леди Руны. Она испуганно кричит. Проходит несколько драгоценных секунд, пока тигр пытается подняться среди сломанной мебели, и у Золотых Стражей появляется возможность оттащить плачущую леди Руну к выходу.

Райан выхватывает меч.

― Отведи Сабину в безопасное место. Я разберусь с тигром.

Он вращает меч по кругу, чтобы укрепить запястье, а затем крепко сжимает его в руках, глядя в глаза зверю.

Я сомневаюсь, но, несмотря на все его недостатки, Райан ― мастер фехтования.

Он может позаботиться о себе.

Я хватаю Сабину за плечи. Снова встряхиваю ее. Несколько раз шлепаю ее по щекам. Ничто не выводит ее из оцепенения.

А тигр так близко, что я чувствую его резкий запах…

― Черт. Я должен вытащить тебя отсюда.

Прежде чем я успеваю провести ее сквозь толпу высокопоставленных гостей, лорд Берольт спотыкается прямо перед нами и падает на землю.

Тигр рычит, и я готовлюсь к атаке, но его желтые глаза скользят мимо меня, словно меня не существует, и устремляются к лорду Берольту.

У меня по спине пробегает холодок, когда я понимаю, что тигр нацелился только на Валверэев, а не на меня или других зрителей.

Я поворачиваю голову, чтобы сосредоточиться на Сабине.

Она это делает? Не просто разговаривает с ним, а управляет им?

Я снова сжимаю меч. Сабина возненавидит меня еще больше, если я убью тигра, но какой у меня выбор?

После того как все закончится, ей придется отвечать перед Валверэями. И если зверь пустит кровь хоть одному из них, они закуют ее в кандалы до конца жизни.

Я уже собираюсь нанести удар, когда Райан встает между тигром и его отцом.

― Не трогай его! Ты знаешь, сколько эта тварь стоит? Я сам поймал его в Краваде, и сделаю это снова. Зверолов уже едет сюда с цепями.

Он делает выпад влево, пытаясь загнать тигра в угол балкона. Из всех невероятных вещей, которые я видел сегодня, эта, должно быть, одна из самых глупых.

― Не будь долбаным идиотом! ― возражаю я.

Он пританцовывает на месте с мечом наготове, не обращая на меня внимания.

Я не хочу тратить время на его убеждение. Есть только один человек, который может это остановить.

― Сабина! ― Я снова хватаю ее. ― Перестань!

Бесполезно. Кажется, она даже не слышит меня. Ярость в ее глазах горит жарче солнца. Ее рот беззвучно шевелится, пока ее взгляд фиксируется на животном. Ее губы приподнимаются в оскале, словно она шипит, и позади меня тигр повторяет это движение, шипя…

Крик привлекает мое внимание. Ферра Янгблад перевешивается через перила в неудачной попытке бегства, по одной ноге с каждой стороны, ее нелепое платье зацепилось за гвоздь.

― Чертов ад, ― бормочу я. Если бы это был кто-то другой, я бы бросил его на произвол судьбы. Моя главная забота ― Сабина. Но Ферра ― такая же рабыня семьи Валверэй, как и я. У нее доброе сердце, даже если ее голова занята душистым мылом и серебряными расческами.

Я прячу Сабину, все еще находящуюся в странном коматозном состоянии, за правую занавеску, где она не видна толпе, а затем сжимаю запястья Ферры.

― Вульф! ― кричит она, ударяя хрустальным каблуком о гвоздь. ― Мое платье застряло!

― Тогда порви его на хрен.

― Не смей, ― предупреждает она, словно я предлагаю отрезать ей конечность. ― Это тюль из дома Гейтер.

― Это платье.

― Это кутюр.

Я уже собираюсь проклясть ее кутюр и оторвать эту чертову штуку, когда на трибунах появляется знакомая фигура ― единственный ублюдок, достаточно смелый, чтобы направиться к опасности, пока все остальные бегут от нее.

― Фольк! ― кричу я.

Он поднимается в ложу Бессмертных и оценивает сцену с быстротой солдата, в его глазах вспыхивает любопытство, когда он видит Ферру.

― Иди, ― говорит он мне. ― Я помогу даме.

Ферра бросает взгляд на разорванный пиджак Фолька и переходит в наступление.

― Мне плевать на туфли, но это платье значит для меня больше, чем секс.

Последнее, что я слышу, продираясь сквозь толпу, это слова Фолька:

― Мадам, платье я сохраню, но, возможно, нам придется пересмотреть ваш опыт в спальне.

Сабина.

Я оглядываюсь. В ложе Бессмертных царит полный хаос. Половина мебели опрокинута, кто-то сорвал левый занавес. На полу валяются разбитые бокалы и подносы. Запах раздавленных фруктов и пролитого вина наполняет мое горло.

Грудь вздымается, пока я огромными шагами пересекаю ложу. Когда я добираюсь до Сабины, все еще находящейся в оцепенении за занавесом, меня охватывает благоговейный трепет. Не знаю, какую силу она в себе открыла, но выглядит она не как человек, а как богиня, словно в любой момент на ее коже проступят линии фей.

У меня закладывает уши. Рев многотысячной толпы состоит в основном из криков, но среди мой обостренный слух улавливает еще кое-что. Они… скандируют?

― Наша Крылатая Леди!

― Наша Крылатая Леди!

По всему стадиону оставшиеся зрители машут руками, сложенными в крылья. Они благодарят Сабину за то, что она обратила тигра против Валверэев. Двое мужчин даже забираются в ложу, размахивая кулаками и опрокидывая столик с закусками. Я чувствую, что бунт приближается, как назревающая буря, его электрическое предвкушение искрится в воздухе.

Вот черт.

Губы Сабины подергиваются вместе с теми сообщениями, которые она беззвучно посылает тигру. Ее пальцы взмахивают в воздухе, чтобы направить его движения. Она смещается влево, и тигр уходит влево, уклоняясь от удара меча Райана.

На этот раз я не пытаюсь ее переубедить. Тигр ― не то дикое животное, о котором я беспокоюсь. Я постоянно имею дело с опасными существами ― медведи, волки, олени. Есть время для терпеливого преследования, а есть время для хищной демонстрации чертовой силы.

― Ты пойдешь со мной. ― Я прижимаюсь к ее животу и поднимаю ее симпатичную попку в воздух, забрасывая на плечо, ее ноги свисают передо мной.

Она задыхается, словно очнувшись от сна. Ее тело странно дрожит. Ее сердце бьется неровно, прежде чем окончательно успокоиться.

А потом она бьет меня по носу.

― Ой!

― Клянусь богами! ― кричит она. ― Бастен, поставь меня! Тигр… Я нужна ему!

Я выплевываю струйку крови, морщась от боли, пока она ерзает бедрами по моему плечу. Ее гневные крики не влияют на мою решимость, пока я тащу ее к выходу. Все, о чем я думаю, ― это о том, чтобы создать расстояние между ней и тигром. Я пронесу ее на плече через половину Астаньона, если это обеспечит ее безопасность.

― Райан убьет его, ― плачет она. ― Ты знаешь, что убьет! Он чертов…

В одно мгновение я опускаю ее на ноги и зажимаю ей рот рукой, пока она публично не оскорбила своего будущего мужа.

Ее приглушенные проклятия разбиваются о мою ладонь, пока она ругает меня. Мы стоим под аркой, отделяющей ложу Бессмертных от затененного внутреннего коридора, и десятки Золотых Стражей и высокопоставленных гостей смотрят на нее.

― Тихо, ― шиплю я.

Она только что вызвала бунт среди толпы ― элита больше не будет видеть в ней безобидную зверушку Райана.

Но она все еще под воздействием своей силы, ее глаза расширенные и мутные. Когда я отпускаю ее, она пытается броситься обратно в ложу.

― Тигр…

Я обхватываю ее за талию и тащу обратно.

― Райан не причинит ему вреда!

― Ты этого не знаешь! О боги, я не должна была… Я не хотела…

На ее лице проступает ужас, когда она понимает, что, по сути, убила тигра в тот момент, когда приказала ему напасть.

Ее пальцы вцепляются в мои руки, а лучистые глаза умоляют меня.

― Я хотела только напугать их! Тигр не собирался никому причинять вреда, клянусь. Но это уже слишком, не так ли? Они собираются его убить.

Она прикусывает губу так сильно, что я слышу, как кровь пульсирует под кожей.

Я сжимаю ее челюсть и насильно поворачиваю ее голову в сторону схватки.

― Смотри, смотри на цепи! Видишь? Стражи пытаются загнать его в угол. Райан хочет заманить его в ловушку. Если ты скажешь тигру сдаться, они вернут его в клетку. В целости и сохранности.

От ее пота исходит соленый привкус страха. Ее маленькое тело дрожит от первых признаков шока.

― Сабина. ― Я обнимаю ее лицо ладонями и беру себя в руки. Удерживаю ее взгляд, хотя ее глаза угрожают закатиться. Я провожу большим пальцем по ее щеке, вперед-назад, так же плавно, как поднимающийся и опускающийся прилив, чтобы успокоить ее волнение.

― Оставайся со мной. У тебя есть сила, чтобы остановить это. Ты еще можешь спасти тигра.

Ее пальцы беспокойно тянутся к моей нагрудной пластине. Она склоняет голову на мою ладонь, как кошка, но ее все еще трясет от нахлынувшей силы. Я провожу одной рукой по ее шее, запуская пальцы в волосы на затылке.

Ей нужно почувствовать себя в безопасности. Защищенной. Знать, что я подхвачу ее, если она упадет.

Прижимаясь поцелуем к ее губам, я шепчу:

― Останови это.

― Я… Бастен… — Она прикасается своим лбом к моему, словно нашла опору. Она вздрагивает. В ее теле что-то происходит, и мышцы расслабляются.

― Поговори с тигром, Сабина. ― Шепчу я ей в губы.

Задержанное дыхание вырывается из нее, и я чувствую, как ее сознание возвращается на более безопасную почву.

Остановись, друг. ― Ее тихие слова не слышны никому, кроме меня.

Краем глаза я вижу, как тигр навострил уши, словно потерявшийся котенок, услышавший мяуканье матери.

― Вот и все, маленькая фиалка. ― Я опускаю руку к ее пояснице. ― Давай.

Она сглатывает. Затем щелкает пальцами, направляя тигра, и тот ложится, как безобидный домашний котенок.

Зверолов осторожно накидывает цепь на его шею трясущимися руками, но тигр только зевает, уставший от усилий.

Зверолов подает сигнал команде Золотых Стражей, которые держат цепь.

― Готово, ― объявляет Райан, убирая меч в ножны. Он проводит рукой по своим коротким волосам. Он тоже тяжело вздыхает, глядя в лицо дюжине оставшихся в ложе Бессмертных солдат. ― Дело сделано!

Но это не так.

Совсем нет.

Потому что толпа все еще бунтует, переворачивая тележки торговцев и швыряя в ложу Бессмертных все, что попадается под руку. Где-то внизу раздается грохот ― толпа валит статую одного из богов. Райан хмурится, затем отдает негромкую команду начальнику Золотых Стражей.

Солдаты спускаются на трибуны.

Не обращая внимания на начавшийся бунт, Сабина зарывается лицом в мою грудь.

― Слава богам, Бастен. Я так боялась, что я… что я… — Ее слова переходят в рыдание.

Я глажу рукой ее волосы, желая избавить от чувства вины так же легко, как от путаницы в волосах.

― Все в порядке, маленькая фиалка. Все кончено. Я держу тебя.

Но мое облегчение тут же сменяется чем-то более мрачным.

Медленно я чувствую жар десятков глаз ― Райана, Берольта, Фолька и Ферры ― которые переключаются с тигра на Сабину.

Вернее, на меня, держащего Сабину.

Она прижимается к моему телу с такой привычностью, которая говорит о том, что она точно знает, как хорошо мы подходим друг другу. Мои губы были так близко, что я мог бы поцеловать ее. Я приподнял ее, перекинул через плечо, положив руку ей на задницу, так, как ни один телохранитель не поступил бы с дворянкой.

О, черт.

Я отпускаю Сабину, словно она горящий уголек, и отступаю назад, подняв руки. Единственный плюс в том, что мы достаточно далеко отошли в коридор, что большинство зрителей на трибуне ничего не увидели, только та дюжина или около того людей, которые все еще остаются в ложе.

― Миледи. Прошу прощения ― я лишь пытался защитить вас от зверя.

Через секунду к ней возвращается здравый смысл.

― Конечно, Вульф.

На языке ощущается привкус горечи, и я не могу проглотить ее, чтобы она не поднялась снова. Если люди заподозрят, что между мной и Сабиной роман, слухи распространятся как лесной пожар, и к утру на наших шеях будут висеть петли.

Момент напряженный, но затем Сабина прерывает его, и шатаясь подходит к тигру. Она падает на колени и обнимает его за шею.

― Мне так жаль. Мне так жаль. Мне так жаль.

Он неуверенно лижет ее лицо.

Райан стряхивает с себя остатки адреналина, хотя его внимательные глаза то и дело вопросительно смотрят на меня.

Чертовы боги, пожалуйста, не говори ничего о том, как я ее держал…

Кто-то кричит на трибунах, женщина плачет, и Райан дает команду половине солдат отправиться на трибуны, чтобы погасить беспорядки.

Тяжесть всех этих глаз покидает меня, и мои легкие начинают дышать от облегчения.

Что все увидели? Просто телохранителя, защищающего свою подопечную. Охраняющего ее в опасной ситуации.

Я поступил так, как поступил бы любой охранник.

Я почти заставил себя поверить в это, пока Фольк не шлепнул Ферру по заднице ― что вызвало возмущенный вздох, а также вспышку интереса в ее фиалковых глазах, ― а затем подошел ко мне и хлопнул рукой по плечу.

― Вульф, ― негромко пробормотал он. ― Говорю второй раз за несколько дней, ты ― влюбленный идиот.

Глава 9

Сабина

После этого случая меня запирают в комнате, где есть только вода и сушеная баранина. Они запирают даже окно. Никто не реагирует, когда я стучу кулаками в дверь. Разбить стекло не удается ― узкие железные рамы вокруг оконных стекол, по сути, являются прутьями клетки. Через замочную скважину я вижу Бастена, стоящего на страже снаружи, но Райан тоже выставил Максимэна. Два телохранителя означают, что у меня нет возможности пообщаться с Бастеном.

Я прислоняю руку к двери ― так ближе всего к нему. Он слышит испуганный стук моего сердца, всхлипы, которые я пытаюсь подавить, и то, как нервно я грызу ногти. Я жажду его, но в то же время ненавижу мысль о том, что его дар позволяет ему чувствовать, насколько я сломлена. С тех пор как мы приехали в Дюрен, я пыталась изображать из себя безразличную женщину. Что я его больше не люблю. Что ничто из того, что он может сделать, не сможет поколебать мою решимость.

Но он все слышит.

Он все видит.

Он знает мои уязвимые места иногда даже лучше, чем я сама.

Что ж, пусть будет так.

Во мне кипит многолетнее негодование, и мне плевать, кто виноват ― Бастен, Райан, Сестры, пьяный отец или вся эта чертова система.

К черту. Я хочу что-нибудь сломать. Я хочу, чтобы Бастен услышал что-то, кроме моих рыданий.

Ярость охватывает меня, и я хватаю тяжелый серебряный подсвечник. Достаточно одного сильного удара, и окно разбивается вдребезги.

В моей груди вспыхивает удовлетворение. Разбитое окно, возможно, ни к чему не приведет, но звук бьющегося стекла ― это приятная приправа к острому гневу, который я не могу выразить иначе.

Я отбрасываю подсвечник в сторону, затем, пошатываясь, опускаюсь в кресло за столом, и разражаюсь слезами. Я опускаю голову на стол, зажмуриваю глаза и запускаю руки в свои длинные волосы, пока они не запутываются, как рыболовная сеть.

Мое сердце кажется слабым и пустым. От воспоминаний о пережитом у меня горят щеки. Тигр сейчас жив только благодаря милости богов и раздутому эго Райана, который был уверен, что сможет поймать его живым.

Я больше не хочу, чтобы когда-нибудь животное подчинялось моей силе, и в то же время какая-то ужасная часть меня ― та, существование которой я не хочу признавать, ― испытывает восторг, что смогла принудить его.

Почему ты плачешь? ― спрашивает тоненький голосок.

Да, почему ты плачешь? ― вторит другой.

Я поднимаю глаза, вытирая слезы, и вижу несколько пар черных глаз, которые моргают, глядя на меня.

Лесная мышь сидит на пустом чайном блюдце. На ободке чайной чашки сидит поползень. Бурундук стоит на задних лапках на стопке книг. А пара божьих коровок забралась на мою серебряную расческу.

Моя улыбка дрожит.

Здравствуйте, друзья. Рада вас видеть.

Девочка грустит, ― говорит поползень, и божьи коровки подхватывают хор.

Грустит, ― щебечут они. ― Грустит. Грустит. Грустит.

Пригладив волосы, я сажусь и вытираю со щек следы слез.

Мне страшно, ― шепотом признаюсь я. ― Сегодня я сделала что-то новое… ― Но я замолкаю, не желая объяснять маленьким существам, что я управляла животным, боясь, что они могут посмотреть на меня по-другому. У меня разорвется сердце, если они будут бояться, что я могу сделать то же самое с ними.

Ничего страшного. ― Я глажу бурундука по белой полоске. ― Спасибо, друзья.

Божьи коровки возвращаются к окну, поползень перелетает на комод, а бурундук дремлет в чашке. Лесная мышь остается со мной, свернувшись калачиком в гнезде из моих волос на полу.

Когда я наконец вытираю последние слезы, мой взгляд падает на стопку книг, на которой сидел бурундук.

Это те, которые я выбрала в библиотеке вместе с Бриджит. Я надеялась найти в них информацию о единорогах, что может помочь в его приручении, но, возможно, теперь они смогут помочь и мне.

Я провожу пальцем по потрепанным корешкам, пока не останавливаюсь на книге «Дар поцелованных богом». Это энциклопедия задокументированных способностей поцелованных богом со времен Второго возвращения фей и до наших дней. Я пролистываю описания управляющих огнем и облаками, провидцев и знатоков зелий.

Наконец, я нахожу запись о говорящих с животными:

/Говорящий с дельфинами/ Моряки сообщали, что на Кратийских островах двенадцатилетний поцелованный богом мальчик, по слухам, обладал способностью разговаривать с дельфинами и понимать их язык. Король Кратийских островов надеялся, что сила мальчика приведет к увеличению улова, но оказалось, что дельфины хоть и слышат его, но игнорируют любые просьбы о помощи.

Других упоминаний о том, что люди общаются с животными, нет, и уж тем более нет ничего о способности завладевать их разумом.

Я пролистываю еще несколько книг, затем останавливаюсь на потрепанном экземпляре «Последнего возвращения фей». Это самая старая из всех книг. Рукописный шрифт настолько выцвел, что почти не читается, а на корешке есть еще текст, который я не могу разобрать. Именно эта книга напомнила мне о заветном личном экземпляре «Книги бессмертных» моей матери.

Боль пронзает мою грудь, такая острая и резкая, что перехватывает дыхание.

Я скучаю по тебе, мама.

Если бы только она была здесь, чтобы дать мне совет. В детстве я постоянно попадала в переделки, и она неизбежно оказывалась рядом, чтобы заключить меня в свои объятия с терпеливыми кивками и мудрыми словами.

Помню, как она оседлала Мист для охоты на лис, а я умоляла разрешить мне поехать с ней на одной из фермерских лошадей. Мне было не больше четырех лет. Я едва доставала до лошадиного живота.

― Ты еще не научилась ездить верхом, Сабина, ― сказала она.

— Мне и не нужно учиться, ― возразила я, топая ногой. ― Я могу разговаривать с лошадью. Сказать ей, что делать.

Она опустилась на колени и с терпеливой улыбкой погладила меня по волосам, которые уже спускались до середины спины.

― Мое сердце говорит, что общение ― это не просто разговор. Слова не проникают дальше ушей. Чтобы по-настоящему понять друг друга, слова должны попасть в самое сердце.

Я с тоской посмотрела на конюшню.

― Не понимаю, какое отношение это имеет к охоте на лис.

Она рассмеялась.

― С лошадью можно говорить, но нельзя заставить ее слушать. Посмотри на нас с отцом. Он постоянно говорит мне что-то делать, но как часто я его слушаю?

Я лукаво улыбнулась.

― Никогда.

― Именно так, мое сердце. Чтобы общаться с лошадью, требуется нечто большее, чем твой дар. Доверие формируется со временем. Ты говоришь руками и ногами. А главное, ты слушаешь не только своим даром, но и сердцем.

Сейчас я провожу пальцами по родимому пятну крестного поцелуя, глядя в пространство. Так вот что произошло на арене? Неужели я достучалась до тигра на более глубоком уровне, чем слова?

Потирая лицо, я вздыхаю и открываю книгу, наконец-то найдя разборчивый раздел на полстраницы:

ПЕРВЫМИ ВСТАЮТ, ПОСЛЕДНИМИ ЗАСЫПАЮТ. Бессмертный Вэйл был последним из богов, кто погрузился в сон. Ему предшествовал бессмертный Мейрик, чей жестокий суд над людьми поверг семь королевств в такой лютый холод, что воцарился голод. Десятки тысяч людей погибли. Таков путь фей.

Пусть они никогда больше не восстанут.

― Эпоха Мороза Год 22

Странный холод заставляет пальцы ног мерзнуть даже в тапочках, словно сам Мейрик веет проклятым холодом по полу моей спальни.

Эпоха Мороза ― древний способ определения времени, существовавший до появления современного календаря. Быстрые расчеты показывают, что 22-й год Эпохи Мороза наступил девятьсот сорок лет назад.

Я откидываюсь в кресле и смотрю на пятно на стене, по предплечьям бегут мурашки.

Из того, что рассказали мне Сестры, самая старая из существующих книг ― это трехсотлетняя копия «Книги бессмертных», принадлежавшая королю Йорууну, поэтому все, что мы думаем, что знаем о двух предыдущих возвращениях фей, ― это ненадежные, в лучшем случае, догадки семисотлетней давности.

Но если я правильно посчитала, это означает, что книга в моих руках была написана всего через шестьдесят лет после окончания Второго возвращения фей. Когда воспоминания были еще свежи. Когда люди, пережившие Второе возвращение, были еще живы.

У меня пересыхает во рту при мысли о том, что я держу в руках вещь, возраст которой почти тысяча лет, и которая написана теми, кто действительно видел богов. Райан должен знать, насколько ценна эта книга, верно? Почему же она не была под замком?

Вместо этого она лежала на полу, значит, кто-то взял ее почитать. Но кто?

Нетвердыми пальцами я перелистываю книгу в поисках более разборчивых отрывков.

…когда мир был лишь холстом, на котором боги рисовали свои прихоти, они правили железным кулаком. Вэйл Воитель с его могучим топором наслаждался хаосом битвы. Он требовал от смертных дань, пропитанную кровью, оставляя после себя опустошение и горе.

Дева Айюра, провозглашенная воплощением добродетели, была вероломной лживой сиреной. Она заманивала юношей и девиц в компрометирующие ситуации, а затем осуждала их за потерю невинности и запирала в бездонных тюрьмах с помощью красного ключа. Если бы не древесные корни Солены, богини природы, разрушающие каменные стены пленников, многие страдали бы там до сих пор.

Артейн Лучник, бог охоты, находил удовольствие в страданиях как хищников, так и их жертв. Его стрелы искали не только плоть зверей, но и сердца влюбленных. В его извращенной игре любовные узы разрушались, когда он направлял свои стрелы в самые уязвимые моменты страсти, превращая радость в сердечную боль.

― Черт. ― Слово срывается с языка, прежде чем я успеваю его сдержать.

В современной версии «Книги бессмертных» боги изображены озорными и развратными. Но нигде не сказано, что они были тиранами, стремящимися поработить человечество в угоду своим капризам.

Я переворачиваю последнюю страницу и читаю:

На этом заканчивается первый том, повествующий о пробуждении фей и ужасах их Второго возвращения; во втором томе будет подробно рассказано о том, как десять богов были, наконец, побеждены и погружены в сон.

Я снова осматриваю корешок. Да, эта облупившаяся краска может быть «Томом I». Так где же, во имя богов, находится второй том? Тот, кто владеет знанием о том, как усыпить богов, держит в своих руках судьбу нашего мира.

Я кладу ладонь на обложку книги, потом отдергиваю ее, понимая, что ладони влажные. Я бросаю быстрый взгляд на дверь своей спальни. Бастен наверняка чувствует запах пота. Слышит мое сбивчивое дыхание.

Все в порядке? ― Спрашивает мышонок, тыкаясь в мою руку.

Я захлопываю книгу, пока сердце отбивает по ребрам ритм опасности.

Я в порядке, ― отвечаю я, хотя страх, подкатывающий к горлу, говорит о другом. Язык высовывается, чтобы смочить губы, пока я осматриваю комнату. ― Мне нужно спрятать эту книгу. Так, чтобы служанки не нашли.

Иди за мной! ― Мышонок спускается по ножке стола и пересекает ковер. Он скребет своими маленькими лапками деревянный плинтус, который прижимает ковер. Ковер приподнимается, давая мне достаточно места, чтобы просунуть под него книгу. Остается небольшой бугорок, но в таком старом замке, как этот, нет ничего необычного в кривых половицах.

Спасибо, друг! ― Я провожу указательным пальцем по его голове, и его усики радостно поднимаются.

Внезапный стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть. Мышь стрелой бросается под кровать.

Бастен, думаю я инстинктивно. Его органы чувств сообщили ему о том, что я нашла. Книгу.

Но когда ключ поворачивается в замке, на пороге появляется не суровое лицо Бастена.

Это единственный человек, которого я сейчас ненавижу еще больше.

― Ты. ― Я тыкаю пальцем в Райана, прищурив на него покрасневшие глаза.

Внезапное откровение о Втором возвращении богов становится не таким важным, а гнев вспыхивает, как спичка, проносясь по позвоночнику. Что толку беспокоиться о следующем возвращении фей, когда здесь и сейчас у меня есть свой собственный жестокий тиран?

Я добавляю:

― Ты ублюдок.

Райан задумчиво поглаживает свою челюсть.

― Еще не остыла, я так понимаю?

― Ты ― гниющая навозная куча, которую не сожрут даже слизни. Ты обманул меня. Весь этот спектакль был затеян, чтобы вынудить меня использовать мой дар!

Он спокойно отвечает:

― И ты это сделала. Блестяще. Ты бы слышала, что о тебе говорят в Дюрене. Да и в Старом Коросе, полагаю, уже знают. Это была удача, что Великий клирик оказался рядом и наблюдал за твоим выступлением своими глазами.

Мои глаза прищуриваются.

― Великий клирик? Поэтому ты его пригласил?

Его лицо расплывается в улыбке, когда его пытливый взгляд скользит по мне, одетой лишь в халат и тапочки.

― Эта насмешка на священника держит в кармане Королевский совет. Он десятилетиями обхаживал их, вместе с ними развлекаясь шлюхами и азартными играми. Его дед был главным советником короля Йорууна на протяжении почти пятидесяти лет. Теперь он держит старого Йорууна под замком, чтобы никто не мог проверить его состояние.

― И что? Ты можешь доказать кровную связь, когда мастер возьмет твою кровь, а Великий клирик ― нет.

― Вот почему он выстраивает все так, чтобы Астаньон стал теократией, полностью обходя требование кровного родства. И боги тому свидетели, его усилия приносят плоды. В Старом Коросе меня всегда ненавидели. На семью Валверэев смотрели свысока за то, что мы родом из провинции. Нажили свое состояние на пороке. Никто из них никогда не хотел, чтобы я занял трон. — Райан делает паузу. ― Великий клирик ведет грязную игру. Значит, и мне придется играть грязно.

Моя грудь вздымается под шелковым халатом.

― Ты рисковал жизнью ребенка ради этой своей игры!

Он протягивает руку, чтобы убрать прядь волос с моего лица, но я отшатываюсь назад, прежде чем он успевает коснуться ее. После напряженной секунды его рука опускается.

― Ребенку ничего не угрожало, Сабина.

― Это ложь!

Его глаза вспыхивают.

― Впервые в жизни я не лгу. Зрелище было устроено по настоянию моего отца. Он требовал увидеть твой дар под давлением. У меня не было другого выбора, кроме как согласиться; уверяю тебя, у меня наготове были лучники со стрелами с успокоительным на случай, если тигр нападет на мальчика. После сегодняшнего я выкупил мальчика у мастера боя и устроил его на работу в конюшню. Ему больше никогда не придется проливать кровь ради еды.

Мой взгляд скользит по лицу Райана, пытаясь прочесть правду в его зеленых глазах, в изгибе бровей, в наклоне головы. В моих ушах звучит предупреждение не верить ни единому его слову, но я не могу найти ни одного признака, который бы указывал на ложь.

― Мы союзники, певчая птичка. ― Он прикрывает веки. ― Я поклялся тебе в этом.

Его слова звучат правдиво, но я все равно не решаюсь им доверять.

Сжав челюсти, я резко выхватываю клинок из ножен, пристегнутых к бедру, и прижимаю к его шее.

Его глаза расширяются в неподдельном шоке.

― Клянусь богами, ― бормочет он, ― ты полна сюрпризов.

― Как я могу доверять Лорду лжецов? ― говорю я сквозь стиснутые зубы, задавая настоящий вопрос. Райан заслужил неблаговидную репутацию, поэтому только глупец поверит его заверениям. И все же какая-то часть меня хочет ― должна ― знать, что ему можно доверять.

К лучшему или к худшему, но мы связаны друг с другом.

Внезапно его левая рука взмывает вверх, чтобы перехватить лезвие, а через секунду он уже перенаправляет его в сторону от своей шеи. Стремительным движением он выхватывает клинок и сжимает мои запястья за спиной.

― Эй! ― тщетно сопротивляюсь я. ― Отпусти меня!

Он не спеша изучает резную деревянную рукоять клинка.

― Кто подарил тебе эту вещицу, певчая птичка? В последний раз я видел этот нож у другой дворянки, которая прижимала его к моей шее после того, как из-за долгов ее мужа они оказались в доме нищих. Могу лишь предположить, что она его заложила.

Я рычу, пытаясь вырваться.

Райан проводит одной рукой по моей шее, обводя яремную ямку. Его горячее дыхание ласкает мою кожу, когда он бормочет:

― Это была Бриджит? Ферра? — Затем, после паузы: ― Или это Вульф?

Когда я не отвечаю, его низкий голос становится жестким.

― Прошу прощения. Я имел в виду Бастена. Я забыл, как близко вы знакомы, пока он не обнял тебя на арене, и все услышали, как ты выкрикиваешь его настоящее имя.

Горло перехватывает, когда я тщательно продумываю свои следующие слова. Через плечо я шиплю:

― Если я не ошибаюсь, работа телохранителя заключается в том, чтобы охранять мое тело. Ты хочешь сказать, что он должен был делать это, не прикасаясь ко мне?

Интересно, чувствует ли Райан, как колотится мое сердце? Слава богам, что у него нет дара Бастена, иначе он бы учуял мою ложь.

Он наклоняется ближе, губы касаются моего уха.

― Ты трахалась с ним по дороге в Дюрен?

Мое сердце замирает.

― Конечно, нет!

― Тогда целовалась? Ты можешь сказать мне. Один поцелуй легко простить. Может быть, ты пыталась соблазнить его, чтобы сбежать. Или холодные ночи в лесу подтолкнули вас обоих к ошибке.

― Между мной и Басом ― и Вульфом ― ничего не было. Я ненавижу этого мужчину, разве ты не заметил? Я скорее плюну в него, чем поцелую. А теперь отпусти меня…

Не успеваю я договорить, как он отпускает меня. Я, спотыкаясь, отхожу на несколько шагов, тяжело дыша и сжимая один из столбиков кровати, как барьер между нами.

Он говорит:

― Хочешь узнать, можно ли доверять Лорду лжецов? Приставь нож к его шее и посмотри, отдаст ли он его.

Он бросает мой клинок на кровать с таким пренебрежением, словно это женская расческа.

Я поднимаю подбородок, сердцебиение учащенное, мысли запутались в узлы, которые затягиваются тем туже, чем больше я пытаюсь их распутать.

― Так это все? Я должна поверить, что мы все еще союзники после того, что ты сделал? Продолжать помогать тебе тренировать твою военную машину?

После того дня, когда мама запретила мне идти на охоту на лис, я начала смотреть на мир по-другому. Я поняла, что некоторых существ стоит слушать ― мышей, птиц, лошадей, кошек, ― а некоторых нет. В частности, моего отца.

Так что, хотя я и помню точные действия матери при обучении лошадей, у меня нет причин помогать Райану.

Его брови нахмуриваются.

― Посмотри на это с другой стороны. Ты бы предпочла, чтобы единорог был на твоем попечении или на моем?

Мой желудок сжимается против моей воли. Я отвожу взгляд.

После тягостной паузы я бормочу:

― Ты так решительно настроен заставить меня ненавидеть тебя?

Он отвечает мгновенно.

― Я хочу, чтобы, когда ты влюбишься в меня, ты точно знала, кого любишь.

Узел в моей голове затягивается еще туже, и я почти теряю надежду разгадать правду.

― Я не враг тебе, Сабина. Все, о чем я прошу, ― это позволить мне доказать это.

Я смотрю на него исподлобья.

― Как союзник?

― Как союзник. Как жених. Как все, чем могут быть мужчина и женщина друг для друга. ― Райан протягивает руку, ожидая.

Нерешительность охватывает меня. Он снова заманил меня в ловушку. Я не могу победить, это ясно. Есть только игра. Мы с единорогом ― игроки, и если хотим выжить, то должны подчиниться хозяину игры.

Но я ― дочь своей матери. Она никому не подчиняется, особенно тиранам.

― Хорошо, ― напряженно говорю я, беря его за руку.

Но Райан ошибается, если думает, что я сдалась. В день охоты на лис я получила еще один урок от своей матери ― слова ничего не стоят, как и ложь.

Глава 10

Вульф

Когда спустя долгое время я, измученный и уставший, возвращаюсь домой, в резиденцию главного охотника, я замираю, касаясь ручки.

Моя дверь открыта.

Все мои чувства пробуждаются. Это был долгий день, пока я стоял на страже у комнаты Сабины, потом разбирался с зачинщиками беспорядков, и все, чего я хочу, ― это упасть в постель и заснуть на целую вечность. А теперь мне придется иметь дело с незваным гостем?

Даже с двадцати шагов я вижу, что на замке нет царапин, которые свидетельствовали бы о взломе. У того, кто внутри, наверняка был ключ.

Насколько я знаю, есть только один ключ, и он сейчас звенит на кольце для ключей, висящем на моем заплечном мешке.

Я нюхаю воздух.

Седельная кожа и сандаловое дерево.

Резкий вдох пронзает мои легкие. Какого черта Райан здесь делает?

Я успокаиваю свои натянутые нервы, когда петли стонут под моей рукой, и открываю дверь до конца, чтобы обнаружить его сидящим на одном из деревянных стульев перед очагом с моей недопитой бутылкой виски, болтающейся в одной руке.

Он поднимает бутылку в знак приветствия.

― Это твое пойло ужасно. Напомни мне, чтобы я подарил тебе на Мидтэйн приличную бутылку выдержанного в бочках, специанского односолодового.

Я окидываю свое жилье быстрым оценивающим взглядом в поисках того, что Райан не должен был увидеть. На столе лежат карты и открытые книги, по которым можно проследить мой путь до Волканской пограничной стены. Кухонная кладовая так же скудна, как обычно. Постель не заправлена. Облегчение медленно развязывает узлы, сковавшие мою шею.

Что он мог найти? Обнаженную Сабину в моей постели?

Все еще осторожничая, я бросаю мешок на пол и ставлю рядом второй стул. Я протягиваю руку за бутылкой, делаю глубокий глоток и вытираю рот.

― Это помогает.

Уголок его рта приподнимается, но улыбка не достигает глаз. После напряженного молчания он говорит:

― Нам нужно поговорить о том, что произошло на арене.

Он выглядит странно, сидя на простом деревянном стуле. И неудивительно. Он впервые оказался в резиденции начальника стражи. Раньше я жил в армейских казармах, и по вечерам мы сидели в его прекрасных кожаных клубных креслах с плюшевым ковром под ногами, а не на этих шатких деревянных штуковинах.

Я прочищаю комок в горле.

― Дар Сабины поражает, но она не понимает всей его глубины. Ее магия захлестнула ее. Она не могла контролировать свои действия.

― Я говорю не о тигре. ― Он отодвигает бутылку и пренебрежительно машет ею в воздухе. ― Если бы я зацикливался на всех тех случаях, когда женщина пыталась меня убить, у меня не осталось бы времени на раунды Хазарда.

В огне вспыхивает полено. Я обвожу очаг нервным взглядом. Вряд ли там остались обрывки письма лорда Чарлина, но даже пепел заставляет меня нервничать.

Райан вдруг швыряет бутылку на пол.

― Я имею в виду, как ты держал ее, словно чертов сорванный полевой цветок.

Слова проникают в меня до костей. Должно быть, он слышал, как я назвал ее маленькой фиалкой. Я надеялся, что в этом хаосе все забудут, как мы с ней прижимались друг к другу, словно ласточки в ураган.

Теперь мне придется действовать осторожно. Судя по запаху его дыхания, Райан еще не настолько пьян, чтобы лишиться чувств.

― Я ее телохранитель. ― Я отмахиваюсь от него с фырканьем, закинув ноги на очаг. ― Она в безопасности, не так ли?

Он смотрит на меня взглядом, более жестким, чем кирпичи дымохода. В течение долгого момента огонь потрескивает между нами, излучая тепло, от которого у меня на лбу выступает пот.

― Люди говорят, что это выглядело интимно.

Я усмехаюсь, откидывая волосы назад.

― Она была поглощена своей магией. Я пытался вывести ее из этого состояния. Гребаные боги, так ты меня благодаришь за мою работу? Да ладно, Райан. Ты же знаешь, что она меня ненавидит. На самом деле, я думаю, она ненавидит меня даже больше, чем тебя.

― Хм… ― Он поднимается на ноги и не спеша прогуливается по небольшому пространству коттеджа, осматривая скудные запасы кладовки, затем рассеянно перебирает карты на столе. Узлы в моей груди начинают ослабевать, когда он возвращает взгляд ко мне и говорит: ― Тамарак.

Это наше старое мальчишеское слово, означающее полную честность друг с другом. Когда мы используем это слово, я только тогда уверен, что Лорд лжецов говорит правду ― и что он ждет правды от меня в ответ.

― Тамарак, ― осторожно повторяю я, боясь его следующих слов.

― Она рассказала мне о поцелуе.

Кровь в моих венах превращается в лед, и я даже не уверен, что могу пошевелиться ― сердце замерло, а вместе с ним и каждый вздох моего тела.

― Что?

― Сабина рассказала мне, что ты поцеловал ее по дороге из Бремкоута. Она призналась в этом. Очень охотно, на самом деле.

В один миг лед в моих венах ломается, и по телу проносятся осколки расплавленной крови. Сердце сжимается от боли.

Сабина рассказала ему?

Я не имею права чувствовать себя преданным после всего, что сделал с ней, но все же чувствую. Может, она действительно ненавидит меня так сильно, что хочет, чтобы я сгнил в подземелье. Черт, на самом деле я заслуживаю этого.

И все же что-то здесь не так. Сабина могла в любой момент признаться Райану в нашем романе, но не сделала этого.

Она ненавидит меня, но и любит. Я знаю это по тому, как оживает ее пульс при моем приближении, словно цветы распускаются навстречу утреннему солнцу. Она рассказала бы Райану о нашем романе только в том случае, если бы он угрожал ей. А единственное, чего я не могу допустить, ― это чтобы Сабина оказалась в опасности.

Я подхожу к столу с картами, выигрывая время, пока мой разум ищет ответы.

Наконец, я признаюсь:

― Послушай. Это была глупая ошибка. Я напился эля в трактире. Она сразу же отвергла меня, ничего не было. ― Я провожу рукой по лицу, надеясь, что это скроет мою мимику. — В любом случае, у меня есть девушка в «Бархатной лисице».

Шестеренки в его голове крутятся, пытаясь поймать меня на лжи. Он медленно отвечает:

― Я не знал, что у тебя есть девушка. Как ее зовут?

Мое горло сжимается.

― Карлотта. Легко раздвигает ноги и не жалуется, что я зарабатываю на жизнь убийством животных. Такие мне нравятся.

Это правдоподобная ложь. Все в «Бархатной лисице» подтвердят, что я клиент Карлотты, да и сама Карлотта подыграет мне за соответствующую плату.

Я мысленно помечаю, что первым делом утром отправлю ей монету.

Ветер стучит по стеклам и проникает в дымоход, заставляя огонь мерцать. Я засовываю руки в карманы, чтобы Райан не видел, как сильно я их сжимаю. Где-то снаружи ухает сова.

Райан делает еще один большой глоток виски, а затем протягивает бутылку мне, как жест примирения.

На его губах растягивается кривая мальчишеская улыбка.

― Я понимаю. Сабина ― красивая женщина, а ты ― озабоченный ублюдок. Просто не позволяй этому повториться, иначе ты окажешься одним из шестнадцати участников Турнира самых стойких.

Я нервно смеюсь, беря бутылку.

― Не беспокойся. Это ты застрял с ее вспыльчивой задницей, и я тебе не завидую.

Он тоже смеется, но это не снимает напряжение между нами. В его глазах все еще есть мрачный блеск. Пульс неестественно ровный, как будто он собирается обмануть кого-то в игре в Базель.

Он кладет ладони на карту и прочищает горло, словно с темой моих поцелуев покончено.

Но что-то подсказывает мне, что это далеко не так.

― Это маршрут, по которому ты собираешься идти на север?

Я киваю, все еще находясь в состоянии повышенной готовности, но у меня нет другого выбора, кроме как подыгрывать ему.

Проводя линию по намеченному маршруту, я говорю:

― Я пройду мимо деревни Рунхейвен, где золотой коготь похитил поцелованную богом девушку. Затем я продолжу путь к самому западному контрольному пункту стены и пойду вдоль до контрольного пункта на пике Хавр. Это двадцатипятимильный отрезок границы. Учитывая густой лес, это займет около четырех дней.

Райан пролистывает копию «Книги бессмертных» с умеренным интересом, пока не останавливается на иллюстрации золотого когтя.

Зверь вдвое больше обычного медведя. Его мех состоит из тонких золотистых нитей, острых, как иглы. На каждой конечности ― по пять острых когтей, которые можно использовать как крюки или лезвия. Однако невозможно определить, насколько точен этот рисунок, ведь последний золотой коготь уснул тысячу лет назад. А этой книге не может быть больше пятидесяти лет.

― Я пойду с тобой, ― говорит Райан, небрежно почесывая подбородок.

Мое тело сковывает лед, словно он только что объявил, что мы идем на войну. Я сую руки в карманы, пальцы сжимаются в кулаки, словно я могу найти нужные слова, если только хорошенько покопаюсь.

― В этом нет необходимости, милорд. Я справлюсь с любой опасностью, подстерегающей за стеной. В любом случае, ты нужен здесь. Этот осел, Великий Клирик, Беневето, лжет о здоровье Йорууна. Король может умереть в любой момент, а если Королевский совет провозгласит Астаньон теократией…

Райан захлопывает книгу, заставляя меня вздрогнуть. На его губах застывает натянутая улыбка.

― Именно так. В этом и заключается моя цель. Если мне суждено стать королем Астаньона, я должен знать, какие опасности грозят нашему королевству, не так ли? ― Он сильно хлопает меня по плечу. ― Кроме того, это будет приключение, как в старые добрые времена.

Игривость тона не касается его глаз.

Параноидальная часть меня не может не волноваться, что дело в Сабине и нашем поцелуе. Если бы я только знал, какие именно подробности он из нее вытянул… Если бы я только мог поговорить с ней, чтобы сравнить наши истории, но Райан настоял, чтобы Максимэн охранял ее тоже, для «дополнительной безопасности».

Что, если она рассказала ему обо всем? Что я собирался сбежать с ней и предать его? О том, как я забрался на башню, чтобы трахнуть ее, не далее как несколько дней назад?

Если Райан знает обо всей этой истории, то Чернолесье будет идеальным местом для убийства.

Мне требуется усилие, чтобы сглотнуть комок в горле. В ответ удается прохрипеть:

― Как пожелаете, милорд.

Он достает свой голатский десятицентовик, перекатывает его на костяшках пальцев ― мизинец к большому пальцу, мизинец к большому пальцу, ― затем подбрасывает монету в воздух и прячет обратно в карман.

Он поднимает бутылку с виски.

― За то, что ждет нас на севере.

Он делает глубокий глоток и передает мне бутылку. Его острый взгляд смотрит прямо в мою душу.

Я отпиваю глоток огненной жидкости.

― За то, что ждет на севере. Что бы это ни было.

Будем надеяться, ― думаю я, когда алкоголь обжигает горло, ― что это не моя смерть.

***

Всю ночь я надеялся, что Райан передумает, но на следующий день, когда я на рассвете появляюсь в конюшне Валверэев, он уже там с собранными седельными сумками своей лошади.

― Проспал? ― язвительно спрашивает он.

― А, отвали. Сейчас еще практически ночь.

Райан одет в удобную одежду для верховой езды и простую куртку капитана. Его обычная синяя подводка для глаз исчезла. В таком виде он выглядит моложе. Это почти как десять лет назад, мы вдвоем отправляемся в непредсказуемое приключение. Сейчас ему двадцать восемь, а мне двадцать шесть, но кажется, что с тех пор, как мы были теми проказливыми мальчишками, прошла целая жизнь.

Райан подмигивает мне, и я чувствую себя как в старые добрые времена.

Мягкий шорох соломы под ногами отвлекает мое внимание. Секундой позже запах фиалок щекочет мне нос.

В конюшню входит Сабина, за ней Максимэн, одна рука которого лежит на эфесе меча, и, клянусь, мое чертово сердце замирает.

На ней безразмерный шерстяной свитер, который она надела на платье, чтобы не замерзнуть ранним утром. Ее волосы распущены. Сейчас она выглядит такой же естественной и невинной, как в те дни, когда мы были вместе в лесу, и мое тело пронзает острая тоска.

― Леди Сабина. ― В спокойном тоне Райана слышится удивление. ― Когда я сказал, что уезжаю, я не ожидал, что ты встанешь так рано, чтобы проводить меня.

― Глупости, ― ровно отвечает она. ― Я сказала, что дам тебе шанс доказать свою искренность. Я выполняю свои обещания.

Лошадь Райана нетерпеливо стучит копытом, и Райан гладит ее длинную шею. В ту секунду, когда его внимание отвлекается, глаза Сабины на мгновение скользят ко мне, и я ловлю их.

Она продолжает:

― Ты едешь на границу с проклятой землей. Там уже много веков никто не бывал. В лесах водятся древние чудовища. Конечно, я пришла попрощаться… ― Она делает паузу. ― Райан.

Мое сердце сжимается от надежды, что ее слова адресованы мне, а не ему.

Я занят тем, что седлаю свою лошадь Дэю, чтобы не мешать им, но каждая клеточка моего тела настроена на нее. Сам того не желая, я слежу за ее ровным пульсом, за ее мягким дыханием. На ее губах остался запах мятного чая, и мне так хочется попробовать его на вкус.

Райан берет ее руку и целует костяшки пальцев.

― У тебя нет напутственных слов для Вульфа?

В его голосе слышны нотки раздражения. Наступает такая тишина, что я слышу, как сердце каждой лошади бьется в груди.

Не говори ничего, Сабина, ― мысленно прошу я. ― Он провоцирует тебя. Нас.

― Для Вульфа? ― Она бросает на меня взгляд из-под длинных ресниц. ― Ну конечно. Вульф, я надеюсь, что тебя сожрет золотой коготь, твоя смерть будет долгой и мучительной, и твои останки склюют вороны.

Рот Райана изгибается в усмешке.

В соседнем стойле стоит Мист. Кобыла высунула голову над воротами стойла, жует сено и наблюдает за нами, словно мы актеры в новой постановке о влюбленных.

Я легонько отталкиваю ее морду.

Она фыркает в знак протеста, ненадолго исчезает, а потом возвращается со свежей порцией, продолжая наблюдать за шоу.

Райан предупреждает Сабину:

― Запомни, ты не должна ходить к единорогу, пока меня нет. В одиночку это слишком опасно.

― Расслабься, милорд. Я и не собиралась. ― Она кладет руки на шею Райана.

В таком положении она стоит лицом и видит меня через его плечо. Наши глаза встречаются. Желание впивается в меня, как один из ворчливых пинков Дэи. Мне требуется усилие, чтобы не потянуться к ней физически.

Вместо этого я сосредоточиваюсь на том, чтобы потуже затянуть ремень подпруги Дэи, позволяя распущенным волосам закрыть мое лицо в надежде, что Райан вообще забудет о моем присутствии.

― Разве я не могу поцеловать своего жениха, прежде чем он уедет? ― бормочет она.

Мои глаза ненадолго закрываются, боль почти невыносима. И я буду держать их закрытыми, потому что последнее, чего я хочу, ― это увидеть их поцелуй.

― Это зависит от того, ― язвительно отвечает Райан, ― есть ли яд на твоих губах.

Но его тон шутливый ― Райан слишком высокомерен, чтобы полагать, что может существовать женщина, которая не мечтает его поцеловать. Конечно, я слышу шорох, когда он притягивает Сабину к себе. Я внутренне стону, проклиная свои обостренные чувства.

Мои глаза закрыты, но остальные органы чувств рисуют кристально четкую картину их объятий. Касание их губ. Движение воздуха, когда она откидывает голову назад. Трепетное биение ее сердца…

Успокойся, Вульф, говорю я себе.

Ее сердцебиение становится более легким, что означает, что она боится, а не возбуждена, и я испытываю такое облегчение, что готов выругаться.

Она делает все это, чтобы защитить нас от подозрений Райана.

Моя умная маленькая фиалка.

Мы с Райаном усаживаемся на лошадей, и Сабина поднимает руку в знак прощания, когда мы пускаем их в галоп. Как только нас окутывает утренний туман, я пытаюсь выбросить ее из головы, но это так же бесполезно, как гоняться за тенями под молодой луной.

В это время в городе тихо. На рынке уже открылись рыбные и хлебные лавки, но все остальные еще сонно пытаются встать на ноги.

Во время нашей вылазки нам не придется останавливаться для пополнения запасов; я упаковал провизию на четыре дня, а также карты и столько оружия, сколько смог уместить в седельных сумках. Неизвестно, с чем мы столкнемся у пограничной стены. Волканские солдаты? Грифоны и их чумная пыль? С золотым когтем, который вдвое больше обычного медведя?

И самой большой опасностью может оказаться мой спутник…

Мы с Райаном почти не разговариваем, пока не оказываемся за городскими стенами и не переходим через перевал в долину Дармарнаха. Горные вершины возвышаются над туманом, словно подвешенные в облаках. Дорога становится более каменистой, и лошади сбавляют ход.

― Чертова колбаса на завтрак, ― говорит Райан, прижимая руку к животу. ― Я съел слишком много.

― Знаешь, ― замечаю я, ― когда ты станешь королем, тебе придется следить за тем, что вылетает из твоего рта.

Он фыркает.

― Да пошло оно все.

Мы обмениваемся злобными ухмылками, которые кажутся натянутыми лишь слегка. Колючий терновник, сжимающий мою грудь, ослабевает, и я задумываюсь, не преувеличены ли мои опасения. Мы с Райаном и раньше ссорились из-за женщин, хотя, конечно, не из-за его невесты.

Тем не менее, все, о чем он знает, ― это поцелуй. Что такое один промах против почти двадцати лет доверия?

Во второй половине дня тропа уводит нас глубоко в горы и заканчивается у ветхой деревушки, а дальше нам приходится прокладывать свой собственный путь. На ночь мы разбиваем лагерь на окраине Чернолесья, а на следующий день пробираемся сквозь густую листву и труднопроходимую местность, пока, наконец…

В поле зрения не появляется пограничная стена.

Лошади внезапно останавливаются, не желая продолжать путь.

Грозная громада стены, возвышающаяся на тридцать футов, кажется, пронзает облака. Почти пятьсот лет истории высечены на ее обветренных камнях. Каждый камень покрыт скользким мхом, а в самых глубоких расщелинах выросли целые деревья, их искривленные корни, как виноградные лозы, тянутся к углублениям с дождевой водой.

Стену окутывает плотный туман, но его цвет слишком синий, чтобы быть просто туманом, и он потрескивает каждые несколько секунд от контакта с защитными энергетическими щитами.

Мы приближаемся к основанию стены.

В тени стены холодно и тихо, как в глубокой пещере, куда никогда не заглядывает солнце.

Странный, резкий крик птицы пронзает тишину с волканской стороны, и по моим предплечьям пробегают мурашки.

Из предосторожности я повязываю платок на шею, чтобы прикрыть рот и нос. Предполагается, что древние заграждения не позволяют птицам пересекать их, но тот крылатый грифон из Блэкуотера должен был каким-то образом перелететь стену.

Райан пытается перебросить камень через стену, кидая его так высоко, как только может. Он пролетает футов двадцать и ударяется о камни, но недостаточно высоко, чтобы перелететь через нее.

― Отойди и посмотри, как это делается. ― Я бросаю следующий, и мой камень преодолевает высоту стены, но попадает в клубящийся туман, который отбрасывает его обратно ко мне.

Я замечаю:

― Похоже, старые заклинания все еще действуют. Значит, налетчики не перелезали через стену. Они попали в Астаньон другим путем.

Ветер качает листья вокруг нас в зыбком танце, и мне кажется, что за нами наблюдают.

― Мы разобьем лагерь здесь. ― Райан отбрасывает в сторону ветки и складывает из камней кольцо для костра. ― Утром мы отправимся на восток вдоль стены. До наступления ночи мы сможем добраться до контрольной точки на пике Хавр.

― Нет, если подлесок будет таким же густым, как здесь. ― Я указываю на переплетенные заросли, обнимающие стену, сквозь которые даже собака не протиснется. ― Нам повезет, если завтра мы пройдем пять миль, особенно если будем держаться достаточно близко к стене, чтобы проверять наличие брешей.

Райан стонет, подбрасывая палки в кучу хвороста.

― Завтра будут завтрашние проблемы, Вульф. А сейчас достань хороший виски, разожги костер, чтобы согреть мои яйца, и, как только мы хорошенько напьемся, расскажи мне все грязные подробности о том, как шлюха из «Бархатной лисицы» приручила пресловутого Одинокого Волка Дюрена.

На секунду мне кажется, что между нами все как в старые добрые времена. Мы, будучи своенравными подростками, думали, что несокрушимы, как боги. Мы могли выпить бутылку виски вдвоем и все еще быть готовыми к утренним тренировкам.

Часть меня скучает по тем временам с болью, похожей на старую травму в плече.

Но те времена прошли.

Потому что мы больше не мальчишки, и, несмотря на все его игривые ухмылки, один из нас может не вернуться из этого леса живым.

Глава 11

Сабина

Первый вечер после того, как Бастен и Райан отправились к границе, я просидела за самым ужасным ужином в своей жизни. Присутствие Райана на ужине ― это обычно тупая заноза, а его отсутствие ― более острая. Еда выглядела восхитительно ― сочный жареный кабан, маслянистые овощи с розмарином, миндальный торт ― и, возможно, даже имела такой вкус, но из-за желчи, поднимавшейся по моему пищеводу, все казалось песком на языке.

Старая леди Элеонора была достаточно пьяна, чтобы быть злой, но не настолько, чтобы задремать и оставить нас в покое. Она сыпала оскорблениями в адрес толстеющей талии леди Руны, пока Руна не схватила бутылку с вином и не удрала. Леди Солвиг и лорд Гидеон весь обед поносили бедняков за то, что те не платят недавно поднятые налоги. Но хуже всех, естественно, был лорд Берольт. После каждого укуса мой будущий свекор, приклеившись глазами к моему декольте, облизывал губы.

Поэтому вечером следующего дня я притворяюсь, что у меня расстройство желудка и сбегаю в конюшню к Мист. Максимэн, конечно же, следит за мной, но он дает мне небольшое послабление, стоя на страже снаружи, и я могу почти забыть о его присутствии.

В сарае просто райская тишина. Из кухни Бриджит тайком стаскивает поднос с сыром и вином для нас и яблоками для Мист. Вопреки протестам Бриджит я заставляю ее присоединиться к трапезе. У нас даже есть гость: мой маленький лесной мышонок высовывает нос из кармана фартука Бриджит и набрасывается на сыр.

Мы усаживаемся на охапку мягкого свежего сена в королевском стойле Мист и, потягивая вино и хихикая, коротаем вечер, пока моя голова не начинает кружиться от восторга.

Служанка. Лошадь. Мышь.

Может быть, это и не похоже на семью, но для меня это настолько близко, насколько возможно, с тех пор, как умерла моя мать. Во мне, конечно, течет кровь Чарлина, но между нами нет любви. А монастырь? «Сестры» ― не имели ничего общего с этим словом. Эти женщины обращались со мной хуже, чем с преступницей.

Выпив полстакана вина, Бриджит засыпает на сене, бормоча во сне о мальчике-пастухе, который ей нравится. Мышь тоже сворачивается калачиком в кармане Бриджит и засыпает.

Челюсть Мист растягивается в довольном зевке, ее живот полон яблок.

Лениво собирая солому с волос, я смотрю на потолок из терракотовых плиток, позволяя своим мыслям, одурманенным вином, течь свободно.

Найтхуф? ― Неуверенно спрашиваю я.

Мист поворачивает ко мне свои уши.

Ты что, пьяна?

Я не пьяна! ― Я тычу в нее пальцем, но он слегка покачивается, что не соответствует моим словам. ― Я пытаюсь угадать имя единорога. Как насчет Мадока?

Она фыркает.

Страйкер?

Удар копытом.

Бейн?

Она пренебрежительно откидывает голову.

Ты поймешь, когда узнаешь.

Я вздыхаю, опускаясь обратно на сено. Может ли она быть менее полезной? Я перебрала столько вариантов имен: Шторм. Шэдоуфол. Дарккен. Брим. Ни одно из них не кажется мне подходящим, хотя откуда мне знать?

А что, если я произнесу не то имя? Единорог сожжет меня заживо?

Я выдыхаю, чтобы сдуть волосы с глаз, затем тянусь к бутылке с вином, но обнаруживаю, что она пуста. Бриджит и мышь тихонько похрапывают в унисон. Ночь тихая, городской шум Дюрена не доносится до нас. Мои мысли свободно блуждают, и уносятся за городскую стену, в пограничные земли.

Что сейчас делает Бастен? Я представляю, как он жарит на костре свежепойманную дичь, его чувства умиротворены спокойствием леса. Под пологом раздаются ночные звуки. Запах землистый и мягкий, как раз такой, какой он любит.

Райан, вероятно, разлегся у огня, откинувшись на меховое покрывало, пока Бастен поддерживает огонь и готовит еду, и рассказывает Бастену или кому-нибудь еще о своих планах стать королем.

Они вдвоем как солнце и луна. Бастен, как хранитель ночи, движется с грацией лунного света по опавшим листьям. Тогда как Райан яркий, как полдень, и его амбиции отбрасывают длинную тень до самого замка Хеккельвельд. А еще есть я. Как земля, зависшая где-то между их мирами. Мы связаны, как небесные тела.

Мои глаза закрываются, а мысли уносятся дальше. Солома подо мной теплая и мягкая. Мои пальцы находят соломинку и неспешно крутят ее.

Бастен. Райан. Будет ли один из них прежним без другого?

И буду ли я прежней?

― Леди Сабина. ― Веселый женский голос прерывает мои грезы. ― Прячешься, да? Разве ты не должна быть на ужине?

Я резко вскакиваю, солома разлетается во все стороны.

Ферра Янгблад улыбается мне от ворот стойла, дразняще изгибая свои губы, подчеркнутые золотом.

― Ферра! Я просто решила отдохнуть… ― Когда я пытаюсь встать, мой носок задевает пустую бутылку из-под вина, которая с грохотом катится по полу, разбудив мышь.

А? ― говорит мышь. ― Что? Зззз…

Ферра хихикает.

― Тебе не нужно придумывать для меня оправдания. ― Она опирается локтями на дверь стойла. ― Если тебе удалось избежать этой пытки, которую они называют ужином, то и мне тоже. Но растянуться на сене? Со своей служанкой и полевой мышью? Ты же скоро станешь верховной леди Дюрена! ― Она складывает руки на груди, обтянутой шелком, и дразняще подмигивает, а затем бросает озорной взгляд в сторону двери. ― Ты можешь сбежать от своего телохранителя?

Я настороженно морщу нос.

― Зачем?

Она распахивает дверь и стучит по полу своими изящными, непрактичными хрустальными туфельками на высоком каблуке.

― Потому что я беру тебя с собой, вот почему.

Я сдуваю с лица еще одну выбившуюся прядь волос.

― Куда?

Она презрительно моргает своими лавандовыми глазами, глядя на мой скудный ужин.

― Миледи, ты свободна от Верховного лорда на эту ночь. Ты должна использовать эту возможность, а не валяться в соломе с сыром.

Откусив кусочек, я протестующе восклицаю:

― Но это же бри.

Она фыркает и заговорщически наклоняется ко мне.

― Есть грехи гораздо вкуснее.

Я глотаю кусочек, не зная, как расценить тон Ферры. Для девушки, которая двенадцать лет спала на заплесневелой соломе, сытый живот и тихая ночь с Мист ― греховное наслаждение.

Ферра хлопает в ладоши, как будто все решено.

― Если уж ты станешь Верховной леди Дюрена, самое время выяснить, что на самом деле представляет из себя город под твоим началом. Это ведь практично.

Я бросаю на нее сомневающийся взгляд.

― Райан позволит это?

― Пссс. ― Она пренебрежительно машет рукой. ― Райан находится в двадцати милях, в глубине Чернолесья. Ты здесь ― не пленница, Валверэи постоянно выходят в город. Ты можешь развлекаться самостоятельно.

Что-то подсказывает мне, что Валверэи были бы категорически не согласны, но это правда ― они никогда не запрещали мне покидать Сорша-Холл. Под присмотром телохранителя я могу свободно ходить в конюшни, навещать Мист, даже кататься на ней по лабиринту живой изгороди или по армейским казармам за стенами.

Я пытаюсь протрезветь, размышляя о том, как избавиться от Максимэна. Оглядываю длинный ряд стойл, потом Бриджит и мышь, и по моему лицу скользит лукавая ухмылка.

― Оставь Максимэна мне, ― говорю я, вставая.

Она восхищенно хлопает, затем поворачивает меня за плечи в одну сторону, в другую, хмуро глядя на мое платье.

― Нам придется спрятать твое платье ― вышитые крылья выдадут тебя, и мы не сможем ничего исследовать, если весь город сбежится посмотреть на Крылатую Леди. Плащ должен помочь. А что касается волос…

― Я могу заплести косу, чтобы скрыть длину, ― предлагаю я, уже отделяя пряди проворными пальцами. ― В монастыре я носила их собранными, чтобы было удобно работать на ферме. …Видишь? ― Я закрепляю простую прическу заколкой.

Ферра дергает себя за ухо, как будто не расслышала.

― Ты сказала ― работать на ферме, миледи?

Я небрежно загибаю пальцы.

― Убрать козий сарай. Прополоть малиновые грядки. Надавить яблоки для сидра ― и мне не давали сделать ни глотка!

― Боги! ― Ужас Ферры не притворный, но он быстро сменяется злобной улыбкой. ― Ну что ж, сегодня ты попробуешь сидр, иначе бессмертный Попелин ― не бог удовольствий.

***

Чтобы отвлечь Максимэна, достаточно тихо отпереть стойла, вежливо попросить лошадей выбежать через задний вход, а затем заставить Бриджит кричать о пожаре, пока мышь поднимает пыль, похожую на дым.

А мы с Феррой? Мы просто выходим на улицу среди всего этого хаоса.

Легко.

Ночью Дюрен превращается из пыльного рыночного городка в заколдованное царство. Разрисованные бумажные фонарики покачиваются на ветру на веревках, растянутых через улицы. Их свет танцует на горожанах, выходящих из магазинов и останавливающихся, чтобы поприветствовать друзей.

В лабиринте переулков тени играют в прятки с детьми и собаками, которые бегут домой. В воздухе витает запах древесного дыма и цветущего жасмина. Музыка льется из таверн на каждом углу.

Пока я восхищаюсь аппетитными запахами, доносящимися от тележки с жареным фундуком, Ферра смеется.

― Это твой первый вечер в Дюрене, миледи?

― Райан как-то водил меня в «Гамбит Попелина», ― рассеянно отвечаю я, заглядывая в переулок к гадалке в полном образе феи.

― «Гамбит Попелина»? Пссс. Значит, ты не была в настоящем Дюрене.

Я хмурюсь. Конечно, я понимаю, что большую часть жизни провела в изоляции, но мне показалось, что моя ночная прогулка с Райаном была достаточно непристойной. Шлюхи были высокого класса, но все равно пихали свои сиськи мужчинам в лицо. От стен веяло сладковатым запахом опиума. И боги знают, что Райан держал меня на коленях, шепча мне на ухо всякие гадости…

Я сильнее натягиваю капюшон плаща, чтобы прикрыть разгоряченные щеки.

Лавандовые глаза Ферры загораются при виде деревянной вывески, раскачивающейся над таверной. Свежая красная ленточка завязана бантом на дверной ручке.

Она кричит:

― О! Идеально! Сюда. ― Прежде чем я успеваю возразить, она затаскивает меня в переполненную таверну.

На первый взгляд, единственная скандальная вещь в этом пабе ― это то, что на вывеске неправильно написано ― «Таверна бессмертных». На первый взгляд он мало чем отличается от тех таверн, в которых мы с Бастеном останавливались поесть по дороге из Бремкоута: деревянные столы и скамьи, потрескивающий в очаге огонь и розовощекая трактирщица с волосами, стянутыми в беспорядочный узел.

Когда Ферра усаживается рядом со мной на скамейку у маленькой пустой сцены ― последние два свободных места в этом заведении ― единственное, что кажется мне странным, это то, что подавляющее большинство посетителей ― женщины.

Они одеты в простые домотканые платья, окрашенные растительными красителями, хотя есть и несколько женщин в плащах, как мы, которые, как я подозреваю, являются куртизанками из богатых семей.

Смех и болтовня наполняют уютный общий зал, слышен звон фаянсовых бокалов, а в углу расположился одинокий гитарист.

― Эй! Два сидра! ― кричит Ферра кружащей вокруг трактирщице, обвешанной пустыми стаканами, и, чтобы привлечь внимание девушки, бросает ей серебряную монету.

Выглянув из-под капюшона плаща, я спрашиваю:

― Почему на двери была красная лента?

Глаза Ферры сверкают.

― Это значит, что сегодня в таверне будет драматический спектакль. Вот почему здесь так много женщин.

― Драматический спектакль? Это как пьеса?

На ее губах играет лукавая улыбка.

― Что-то в этом роде. Подождем и посмотрим ― скоро начнется. О! Спасибо. ― Она принимает у трактирщицы два бокала сидра и сует один мне в руки. ― Спускайся с сеновала, фермерша.

Голова все еще кружится от выпитого ранее вина, но я не вижу причин не попробовать. Разве я этого не заслуживаю? Столько лет давить яблоки для сестер, и не выпить ни капли?

Сидр сладкий, шипучий и слишком вкусный. Не успеваю я оглянуться, как половина уже выпита.

Я покачиваюсь, более чем слегка подвыпившая, но для кого я должна вести себя хорошо?

Ухмыляясь, я прижимаю свой бокал к бокалу Ферры.

Вскоре на сцену выходит мужчина. В толпе воцаряется тишина, сопровождаемая пьяным хихиканьем.

Это молодой, мускулистый мужчина, достаточно привлекательный, украшенный тяжелым макияжем фей. Его костюм, состоящий из кожаных штанов и банта на голой груди, безошибочно выдает в нем бессмертного Артейна, бога охоты.

Я отпиваю еще сидра и вытираю подбородок, разглядывая его накачанные мышцы. Становится ясно, почему эта аудитория состоит из женщин.

― Дамы! ― восклицает актер, театрально взмахивая руками. ― Сегодня мы воспроизведем события из «Книги бессмертных» для вашего, ах, образовательного удовольствия. Сначала приготовьтесь к рассказу о ночной охоте!

Вокруг нас раздаются возбужденные визги, а также нервный смех более скромных зрителей.

Мое лицо бледнеет. Все знают историю о ночной охоте. Это история о бессмертном Артейне, который выслеживает лань от рассвета до заката, пока не взойдет первая звезда, и тогда лань превращается в бессмертную Солену, богиню природы. После некоторого робкого сопротивления она готова позволить ему поймать себя, и, надо сказать, в итоге он пронзает ее чем-то, что не является стрелой.

Я шепчу Ферре:

― Из всех историй в «Книге бессмертных» они выбрали эту для всеобщего обозрения?

Она похлопывает меня по колену.

― Миледи, скандал ― это главное.

Я икаю, моргаю, потом ухмыляюсь.

Актер, играющий Артейна, отходит в сторону, чтобы его место заняла полураздетая актриса. Из-за тяжелого грима и парика невозможно определить, молода она или стара, красива или уродлива. С ее головы поднимаются два рога, прикрепленные к ленте, повязанной вокруг подбородка. Коричневая и белая краска на щеках придает ей вид олененка. Когда она перебегает от одного нарисованного дерева к другому, высокие разрезы ее марлевого платья обнажают голые бедра.

Артейн выпрыгивает обратно на сцену, натягивая свой хлипкий бутафорский лук.

― Ей, там! Сдайся мне, лесное создание, или приготовься почувствовать мой наконечник!

Зрители хихикают еще громче.

Актриса задыхается и замирает перед натянутым луком.

― Пощади меня, добрый лучник, ведь я всего лишь олененок, ищущий теплое логово на ночь.

Артейн подходит к ней, опускает лук и берет ее за бедро, прижимая его к своей талии так, что юбка расходится.

― Олененок? ― рычит актер. ― Ты не обманешь меня, моя сестра-фея. А теперь обрети свою истинную сущность!

К счастью, древние феи говорят друг о друге как о «брате» и «сестре» в метафорическом смысле, иначе эта скандальная сцена была бы по-настоящему непристойной.

Актриса визжит, когда он срывает с ее головы повязку с оленьими рогами и отбрасывает ее в сторону. Еще два актера выскакивают на сцену с простыней и, размахивая ею, изображая туман, уводят актрису со сцены.

― Покажись, Солена, богиня природы! ― приказывает Артейн.

Ассистенты бросают простыню, но актриса уже скрылась за барной стойкой таверны. Артейн встает во весь рост, окидывая взглядом толпу собравшихся женщин.

― Ну где же ты в своем девичьем облике, прекрасная Солена? Это ты там, в перистом платье? ― Он направляет свою стрелу на грузную женщину в первом ряду, которая визжит, закрывая рот руками.

― Это ты, хитрый олененок? ― Его стрела поворачивается и указывает на худенькую девушку с заячьей губой, которая краснеет.

Женщины в зале вскидывают руки вверх, восторженно машут.

― Сюда, Артейн!

― Это я, Солена!

― Пронзи меня своей стрелой!

Мои глаза прикованы к исполнителю, но мысли крутятся вокруг Бастена. Другого охотника, который преследовал меня. С пересохшим ртом я делаю еще один глоток сидра, и он начинает бурлить в моем животе. Я почти чувствую, как широкая рука Бастена, такая же голая, как у актера, обхватывает мое бедро. Прикосновение его губ к моей щеке. Стук моего сердца, когда он гнался за мной по лесу…

Вдруг я чувствую неожиданное прикосновение руки. Один из ассистентов, широко ухмыляясь, тащит меня к сцене.

― Сюда, Артейн! ― зовет ассистент. ― Я нашел ее! Солена здесь!

Дезориентированная, я поворачиваюсь к Ферре и протягиваю к ней руку, словно к спасательному кругу.

― Что? Подожди! ― выдыхаю я. ― Я не знаю…

Ферра выхватывает у меня из рук фужер и одной изящной хрустальной туфелькой подталкивает меня к сцене.

― Наслаждайся, миледи!

Когда толпа разражается бравурным свистом, полуголый актер, играющий Артейна, дьявольски ухмыляется, медленно направляя свою стрелу прямо мне в сердце. Подталкиваемая вперед ассистентом, я спотыкаюсь на сцене, пульс стучит в ушах. От сочетания алкоголя и пьянящей толпы в моей голове стоит гул. Смех и одобрительные возгласы зрителей эхом отдаются в моих ушах, но звучат отстраненно, приглушенно.

― Теперь ты у меня в руках, богиня. Подчинись мне!

Артейн притягивает меня к себе, приподнимая, и я оказываюсь верхом на его бедре, как полураздетая актриса рядом. Все, что я могу сделать, когда все глаза в заведении устремлены на меня, ― это не хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

В конце концов актер подталкивает меня под ребра, пока я не вспоминаю фразу, которую должна сказать. Как и все присутствующие здесь, я знаю эту историю наизусть, бесчисленное количество раз прочитанную на ночь.

― Я… я не согласна, ― заикаюсь я, произнося свои слова.

Зрители испускают коллективный разочарованный вздох по поводу моего ― ну, Солены ― неповиновения, хотя все они слышали эти слова миллион раз.

Актер, играющий Артейна, отвечает:

― Второй раз я говорю, уступи!

― Второй раз отвечаю, ― повторяю я запинающимся голосом. ― Я… я не согласна.

Ферра наклоняется вперед, она грызет жареный миндаль, большие глаза весело сверкают.

Ассистенты выносят на сцену табурет, и Артейн толкает меня назад, пока я не опускаюсь на него. Затем мое колено оказывается у него между ног, а его пах ― в трех дюймах от моего лица, и он начинает медленно снимать с себя хлипкий пояс.

― Тогда, сестра, если я не могу подчинить тебя как охотник, я соблазню тебя как мужчина.

Мои щеки пылают таким румянцем, что, кажется, он освещает всю таверну. На лбу выступают капельки пота, когда актер дерзко двигает бедрами перед моим лицом, задевая кожаными штанами мой подбородок.

Святые боги.

Он срывает с себя ремень и бросает его в зрительный зал, где две женщины пытаются его поймать.

Мужчина двигает бедра к моей груди, и, судя по возгласам и призывам, которые эхом разносятся по таверне, женщинам это нравится. Ферра громко свистит двумя пальцами.

Я еще сильнее натягиваю капюшон плаща на волосы, желая раствориться и исчезнуть.

По рукам бегут мурашки. Мои бедра напрягаются. Моя предательская нижняя половина покалывает, хотя верхняя понимает, что это нелепое представление. Но когда красавец-актер проводит пальцем по моему горлу, поднимая подбородок, чтобы мои глаза встретились с его сильно подведенными глазами, мое сердце все равно замирает.

Он внезапно хватает меня за талию, меняется со мной местами, а затем усаживает обратно на колени лицом к себе. Мои глаза расширяются, когда я чувствую массивную выпуклость, которую видели и все остальные. Он обхватывает рукой мою шею, изображая, что целует мою челюсть.

Рев толпы и действие алкоголя оглушают меня. Голова кружится, я закрываю глаза. Отдаюсь происходящему. Сейчас я могу представить, что нахожусь рядом с Бастеном. Что это его рука обхватывает мое горло. Его мощные бедра под моими. Внезапно я снова оказываюсь в своей спальне, запястья привязаны к столбикам кровати шелковыми завязками, лицо Бастена между моих ног…

Мое дыхание учащается, когда я ерзаю на коленях актера. Его руки поклоняются тем местам, которых он не должен касаться ― моим ребрам, бедрам, горлу.

― Третий раз я спрашиваю тебя, ― громко провозглашает он, обращаясь к зрителям. ― Сдаешься ли ты?

Мои губы раздвигаются. Я знаю, что должна сказать. Я даже слышу, как женщины, сидящие в зале ближе всего, шепчут мою фразу.

Один раз. Дважды. Трижды. И навсегда, я уступаю.

Но слова застревают у меня в горле. Это уже слишком. Я ерзаю на табурете. Смущена, да. Возбуждена, да. Но что-то более глубокое бурлит внутри меня, натягивает кожу, словно пытаясь вырваться на свободу. В голове мелькают и исчезают странные обрывки полузабытых снов. Артейн. Лес. Олень. В моем одурманенном состоянии сказка о богах и время, проведенное с Бастеном, слились воедино, пока все это не стало казаться до ужаса знакомым.

Внезапно я вскакиваю и, спотыкаясь, спускаюсь со сцены. Мои ноги подгибаются. Мои губы дрожат. Крики зрителей преследуют меня, но я словно принадлежу другому миру.

Я толкаю дверь таверны, задохнувшись от прохлады ночи, которая обрушивается на меня, как ведро холодной воды.

Через секунду на улицу на хрустальных каблуках выбегает Ферра.

― Миледи!

Я прислоняюсь спиной к кирпичной стене, делая глубокие вдохи.

― Я в порядке. Мне… просто нужен воздух.

На секунду мне кажется, что я сейчас разрыдаюсь, ― кровь все еще бурлит от этого странного ощущения выхода из тела.

Но тут Ферра восклицает:

― Что ж, неудивительно, что тебе нужен воздух; он практически засунул свой массивный член тебе в глотку!

Ее губы подергиваются, а я вспоминаю, как извивались бедра актера у моего лица, и не успеваю опомниться, как мы обе падаем спиной на стену в приступе смеха.

― По крайней мере, одна его часть была впечатляющей, ― замечаю я.

― Уж точно не его актерская игра. ― Ферра прислоняется ко мне и хихикает. Когда мы вытираем слезы с глаз, она берет меня за руку. ― Пойдем. После такого выступления тебе нужно выпить еще.

Я смеюсь, прижимая руку к животу.

― Еще немного алкоголя, и могут возникнуть проблемы.

Мимо нас проходит пьяный, раскачиваясь и напевая старую балладу фей. При обычных обстоятельствах я бы не решилась показаться пьяной в общественном месте, но все остальные на Улицах Греха ведут себя так же бесстыдно. В воздухе витает смесь густого опиумного дыма, звуков уличных музыкантов и возгласов проституток, поддразнивающих любого мужчину, у которого в кармане звенят монеты. Не говоря уже о стонах, доносящихся из-за занавешенных окон борделей.

― А теперь выкладывай. ― Голос Ферры понижается, когда она просовывает свою руку в мою. ― Стрелу Райана можно сравнить со стрелой честного Артейна?

Я отшатываюсь, пораженная.

― Откуда мне знать?

― Ты хочешь сказать, что не кувыркалась в простынях с мужчиной, которого желает каждая дюренская женщина?

― Я не из Дюрена, ― говорю я.

Она бросает на меня хитрый взгляд.

― Тогда, может быть, ты расскажешь мне все о… кхм… Вульфе Боуборне?

Дыхание перехватывает в горле.

― Ферра!

― О, не надо этого. Я была в ложе Бессмертных во время представления. Я видела, как он перекинул тебя через плечо, словно делал это уже не раз.

Паника поднимается, как прилив, и захлестывает меня. Нас с Бастеном повесят, если об этой интрижке узнают. Не говоря уже о том, что придет конец нашей неудержимой потребности друг в друге. Тайным прикосновениям. Взглядам через всю комнату, которые говорят, что я ― все, о чем он думает.

Но все должно закончиться ― Бастен никогда не полюбит меня так, как Артейн любил Солену.

Ферра внезапно замирает в своих хрустальных туфельках, когда из ее горла вырывается странный, неразборчивый звук. Ее взгляд устремлен на окно, выходящее на улицу. Аляповатая кружевная занавеска указывает на то, что это еще один бордель, но, в отличие от других, эта занавеска распахнута.

Внутри мужчина с короткими седыми волосами нагнул женщину над кроватью и трахает ее сзади, его голая задница сжимается при каждом толчке. Одно это зрелище шокирует, но как только я вижу, во что одета проститутка, я понимаю, почему Ферра побледнела при виде именно ее ― на девушке дешевые крылья из перьев и светлый парик из сплетенного льна, достаточно длинный, чтобы касаться земли.

Крылья? Длинные волосы?

Предполагается, что это я.

В моей голове что-то щелкает, и я спотыкаюсь, зацепившись за деревянный ящик. Я не думаю, что этот момент может стать еще хуже, пока мужчина не шлепает шлюху по заднице, наклоняя голову так, что становится виден его профиль.

У меня сводит живот.

Спасите меня, все десять богов, которые могут услышать…

Этот мужчина в борделе ― мой будущий свекор.

Лорд Берольт Валверэй.

Трахает шлюху, переодетую мной.

Мы с Феррой, потеряв дар речи, смотрим на распахнутую занавеску, пока группа солдат не проклинает нас за то, что мы перегородили тротуар.

Мой желудок сводит судорога ― все выпитое грозит вернуться, ― и странный звук раздается в горле. Ферра внезапно хватает меня за руку и тащит в сторону бодрой музыки ближайшего игорного притона.

― О! Смотри! ― Ее голос высокий, напряженный. ― Мне нравится это место. Я постоянно сюда прихожу. Это… — Ей нужно прочитать название на вывеске. ― «Змея и скипетр»!

Мы заходим в шумное тепло игорного притона, где звон монет и блеск свечей ослепляют мои глаза, но не отвлекают мысли. Все, что я вижу, когда моргаю, ― это отвратительную сцену, как лорд Берольт шлепает женщину, одетую мной, по заднице, пока та не покраснеет.

― Вот! ― Ферра выхватывает бокал шампанского у усатого мужчины, который слишком пьян, чтобы заметить это. Она сует его мне в руки.

Я глотаю шампанское. Что угодно, лишь бы стереть этот образ. Но тут мой желудок решительно возражает. В начале ночи выпивка казалась бодрящей, но теперь она приносит лишь кислые нотки сожаления.

Я сгибаюсь пополам и глубоко дышу, пока Ферра гладит меня по спине.

Я ненавижу этот город. Я ненавижу эту семью. Ненавижу…

Рядом раздается женский щебечущий голос.

― Сабби? Это ты?

Я резко выпрямляюсь. Мое детское прозвище? Никто не использует его уже много лет. Радостная фигурка со смуглой кожей подпрыгивает передо мной, болтая быстрее, чем успевает разобрать моя кружащаяся голова.

Я заикаюсь:

― С-Сури?

Леди Сури Дэрроу приветливо смотрит на меня. Что здесь делает жена моего отца? Трудно поверить, что формально она моя мачеха, ведь она старше меня всего на два года. За то короткое время, что мы провели вместе после моего освобождения из монастыря, мы всегда чувствовали себя скорее друзьями, чем семьей.

Сури сжимает мои руки, подпрыгивая на носочках. ― Это ты, Сабина! О, я скучала по тебе больше, чем по нарциссам весной!

Я опираюсь на игровой стол, так как мои ноги грозят подкоситься. Мой желудок снова скручивает, еще более настойчиво.

― Сури? Что ты здесь делаешь?

― Мы прибыли в начале недели, чтобы навестить тебя и лорда Райана! Мы неоднократно приезжали в Сорша-Холл, но стражники говорили, что мы должны дождаться возвращения лорда Райана из поездки, поэтому мы остались в городе. Здесь, в Дюрене, гораздо интереснее, чем в Бремкоуте!

Я прищуриваюсь, все еще не уверенная, что Сури не является какой-то пьяной галлюцинацией.

― Подожди. Мы?

― Твой отец тоже здесь, конечно же.

Она указывает мне за спину.

Нахмурившись, я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с отцом, сидящим за игрой в Базель. Рядом с ним уменьшающаяся кучка монет. На лице хмурый взгляд. Щеки красные от выпитого джина.

Его слезящиеся глаза смотрят на меня, наполненные лишь ненавистью.

И вдруг мне снова становится десять лет, меня собираются отправить в монастырь, а тело моей матери еще не остыло в могиле.

Не успеваю я опомниться, как желчь подкатывает к горлу, и я выплескиваю содержимое желудка на проигранную отцом партию.

Глава 12

Вульф

На третий день нашего похода я убеждаюсь в своей правоте. Подлесок в лесу ― это сущая ерунда.

Брусничные заросли укрыли крутой склон к югу от стены, словно природа расставила сети, чтобы поймать нас в ловушку. Корни цепляются за копыта моей лошади при каждом шаге. Острые, как клинки Голата, колючки кромсают мою одежду и режут кожу под ней. Через несколько часов каждый дюйм нашей открытой кожи покрывается красными рубцами, и лошади тоже.

Мы распрягаем лошадей, загоняя их как можно ближе к стене, и продолжаем путь пешком.

Несмотря на то что в южной тени стены стоит неестественная прохлада, пробираться через кустарник ― адский труд, и вскоре пот заливает мою рубашку до груди.

Через каждые сто шагов один из нас бросает камень в стену, чтобы убедиться, что защитные барьеры, похожие на туман, все еще держатся. Камни пролетают над стеной, но сталкиваются с голубоватой энергией и падают обратно к нам. Мы устраиваем соревнование, и Райан злится, когда в два раза больше моих бросков попадают в цель.

К наступлению сумерек мы оба выдохлись. Мы не обнаружили никаких признаков проломов. Стена старая, но конструктивно прочная. С нее не свисают веревочные лестницы. Вообще, нет никаких признаков того, что налетчики перебирались через нее.

Мы оба раздражены и на взводе, пока не разбиваем лагерь и не готовим на вертеле кролика, шипящего на огне. Я отцепляю вертел от железной петли, удерживающей его над углями, и по запаху понимаю, что кролик уже готов. Мы отрываем жирные куски мяса голыми пальцами, словно мы снова беззаботные мальчишки. Когда мы, наконец, наедаемся мяса, передавая друг другу бутылку виски, напряжение дня окончательно спадает.

Я ухмыляюсь:

― По моим подсчетам, сегодня твоя очередь развлекать нас рассказами о своих сексуальных завоеваниях. Итак, кто мочит твой член в последнее время?

Хотя я говорю шутливым тоном, я знаю, что ступаю на опасную территорию. Это самое откровенное, что я могу сказать, чтобы узнать о его интимной жизни с Сабиной, не вызвав подозрений в свой адрес.

Он не спешит слизывать жир с кости.

― Кто сказал, что я вообще это делаю?

Я фыркаю.

― Ты? За те годы, что я тебя знаю, ты не провел больше семи часов никого не трахнув.

― Я говорю правду, ― настаивает он. ― Я ни с кем не спал с тех пор, как подписал договор о помолвке с Сабиной. На этот раз я все делаю правильно, Вульф. Я поклялся быть достойным мужем.

Я бросаю на Райана косой взгляд, скептицизм практически сочится из него. Достойным? Райан? Это все равно что сказать, что лиса в курятнике просто любуется убранством. Но, будь я проклят, моя интуиция острее ножа, и она подсказывает мне, что на этот раз он не лжет.

― Тамарак? ― спрашиваю я.

― Тамарак, ― клянется он.

Пока я размышляю над этим, обгладывая кроличьи косточки, в моей груди что-то не так. Не только из-за Райана, но и из-за нашего ужина. Чувство вины? Из-за убийства кролика? Человек должен есть ― это просто природа. Даже Сабина, нежная, как весенний ветерок, ест мясо. Но с тех пор как я узнал ее, мой взгляд на мир изменился. Раньше кролик был едой на ножках. А теперь? Это жизнь. Душа. Фольк назвал бы это слабостью, но в том, как Сабина находит ценность даже в жизни самой маленькой мышки, нет ничего слабого.

На самом деле она, возможно, самая несгибаемая из всех, кого я когда-либо встречал.

Насекомое начинает стрекотать высоко на дереве, прерывая мои мысли. Я бросаю маленький камешек в железную петлю вертела для жарки, но промахиваюсь.

Я спрашиваю снова, на этот раз немного жестче, с натянутой улыбкой.

― Значит, Сабина не станет трахаться с тобой, пока на ее пальце не будет кольца, да?

Я не должен давить на него; если я буду продолжать, то пройду точку, когда еще смогу выплыть обратно на берег.

― А что? Тебе интересно, с кем из нас двоих ей больше нравится целоваться? Как тебе такое ― она была пьяна. Я провел языком по ее горлу и рукой между ее бедер.

Вспышка ревности ослепляет меня, и я кусаю щеку с такой силой, что кровь заливает рот. Я делаю вид, что ищу бутылку виски, чтобы сдержать эмоции.

Райан непринужденно откидывается назад, вытягивая ноги к огню. Он пробует бросить камешек в железную петлю и на этот раз попадает.

― Ты ведь знаешь, как Сабина собирается приручить единорога? ― Его бархатистый, темный голос прорезает дым. ― Она не прыгает на его спину в первый же день. Она дает ему пространство. Она предлагает ему пиршество после того, как его морили голодом. Она переводит его в просторный хлев после того, как он был заключен в тюрьму. Она не торопит его. Дает ему привыкнуть к ней.

Он набирает целую горсть камешков. Когда Райан медленно бросает их в железную петлю один за другим, у меня в животе завязываются узлы ужаса.

В его глазах плещется расчетливая амбициозность:

― Я собираюсь приручить Сабину Дэрроу тем же способом. Подавать ей деликатесы за каждой трапезой. Поселить ее во дворце. Она будет отрицать, что такая роскошь имеет для нее значение, но я гарантирую тебе, что после того, что ей пришлось пережить, ее травма заставляет ее жаждать даже малейшего комфорта. Поэтому я позволю ей постепенно влюбляться в меня. Попомни мои слова: к концу лета единорог будет есть с ее руки, а она сама будет умолять о моем члене.

Мои пальцы глубоко погружаются в опавшую листву, нуждаясь в заземлении, чтобы подавить гнев.

Он думает, что сможет приручить ее? Сломить ее? Он не знает мою маленькую фиалку.

Я бросаю еще один камешек в железную петлю, на этот раз со злостью.

Райан бросает еще один, прикладывая слишком большую силу, и тот улетает далеко влево.

― Раньше ты был более метким, ― язвлю я, шутя лишь отчасти.

― Ну, я не каждый день охочусь на бурундуков. У меня есть настоящие заботы. ― Он улыбается, глядя в огонь. Напряжение между нами горит с той же силой, что и пламя.

Он знает, что я поцеловал ее.

Но это всего лишь поцелуй.

Он поворачивает ко мне свою расчетливую улыбку, и свет костра окрашивает половину его лица в оранжевый цвет, а вторая половина остается в тени.

― Держу пари, ты все еще кое-что умеешь, Вульф. Ну же. Давай поборемся. Как в старые добрые времена.

Я фыркаю.

― Райан, да ладно.

― Боишься, что я тебя побью? ― подначивает он меня. В его глазах есть что-то более темное, чем мальчишеское озорство. Черт, он черен как ночь, этот взгляд. Он взывает к сопернику во мне, мальчишке, который выжил благодаря своим кулакам, который жаждет криков кровожадной толпы.

Он расстегивает кожаный нагрудник, бросает его на землю, а затем стягивает через голову рубашку. Его обнаженная грудь блестит в сумерках. Много лет назад, когда мы ежедневно занимались спаррингом, я знал тело Райана почти так же хорошо, как свое собственное. Но теперь он более подтянутый, закаленный. На месте юношеской пухлости появились рельефные мышцы. Во мне тридцать фунтов мускулов, но я знаю, что не стоит недооценивать его.

Один за другим я сжимаю пальцы в кулак.

― Ты? Одолеешь меня?

О, черт возьми, нет.

Я стягиваю через голову свою рубашку. Разминаю шею, а затем бью себя по груди, чтобы вызвать адреналин. Спарринг прямо сейчас ― плохая идея, но к черту. Напряжение в отношениях с Райаном возникло еще до моего возвращения из Бремкоута.

Оно нарастало годами.

Мы раскидываем листья, чтобы освободить место, и встаем лицом друг к другу. Последние отблески дневного света исчезают за пограничной стеной, которая нависает над нами, как край света. Откуда-то с волканской стороны доносится крик совы.

Не отводя взгляда, мы движемся по кругу. Неважно, что с момента нашей размолвки прошло много лет ― в одно мгновение все стирается. Мое тело принимает привычную стойку, как будто натягивая старые удобные ботинки.

Райан нападает первым, делая выпад правой рукой. Но я уже уловил, что он перенес вес на левую ногу, и легко уклоняюсь от удара, а затем наношу джеб в ребра. Он блокирует удар взмахом руки, смещаясь, чтобы сохранить равновесие.

Мы расходимся, снова кружась.

― Тебе придется двигаться быстрее, ― говорю я с игривой ухмылкой, хотя в ней есть доля злости. ― Может, мне стоит надеть повязку на глаза? Так тебе будет проще.

― Или я могу просто выколоть твои поцелованные богом глаза. ― Он злобно смеется, что совсем не похоже на поддразнивание.

На этот раз я делаю выпад первым, но он уклоняется. В любом случае, это был лишь пробный удар. Чтобы проверить, выдает ли его тело те же знаки, что и много лет назад.

Пока я слежу за его правой рукой ― его доминирующей рукой, ― он внезапно наносит апперкот левой, и удар задевает мой подбородок, прежде чем я успеваю уклониться.

Черт! Где он научился этому приему?

Мой рот наполняется кровью, и мои обострившиеся вкусовые рецепторы взрываются от богатого железом привкуса, под которым скрывается соленый пот Райана.

Я сплевываю в грязь струйку крови и вытираю губу, грудь вздымается сильнее, чем мне хотелось бы.

Райан тоже вытирает пот со лба. Он говорит со злостью:

― Это ведь ты дал Сабине клинок, не так ли?

Мои волосы растрепались, и я убираю их с глаз. Умный человек отрицал бы это, но мне надоела вся эта ложь.

Я рычу:

― Кто-то должен был ее защитить.

Его глаза прищуриваются.

― И что это значит?

Мы продолжаем кружить друг против друга, перемещая свой вес в ожидании удара.

― Это значит, что ты бросил ее в логово гадюк. То, как твой отец смотрит на нее…

Я замолкаю, прежде чем сказать что-то, что подхлестнет мой гнев до неконтролируемого уровня. Страсть лорда Берольта к поцелованным богом людям в сочетании с его вожделением к красивым молодым женщинам ― делает из Сабины пороховую бочку.

Я мрачно продолжаю:

― И не будем забывать о блестящей идее свести ее со смертоносным зверем.

― Сабина справится с единорогом.

― Я знаю, что справится! Эта женщина ― сила природы. Но ты гонишь ее, как породистую лошадь, слишком рано и слишком быстро.

Райан медленно качает головой.

― Ого. Ты действительно хочешь ее трахнуть, не так ли?

От его слов я впадаю в ярость. Ничего не могу с собой поделать. Внезапно я превращаюсь в дикого зверя, бросающегося всем своим весом в его солнечное сплетение. Его легкие сдуваются, как проколотый парус, когда я наваливаюсь на него. Наша влажная арена из грязи и гниющих листьев наполняет мои ноздри первобытным запахом, который разжигает во мне дикую злобу.

Мы боремся в грязи, потные мышцы переплелись, каждый хочет одержать верх. Палки и камни впиваются мне в спину, когда Райан пытается провести захват, но я упираюсь ногой в твердую землю и, используя импульс, поднимаюсь на ноги, увлекая его за собой. Но прежде чем я успеваю прижать его, он бьет локтем мне в челюсть.

Я ругаюсь и выплевываю еще больше крови, отступая в сторону.

Вокруг глубокая ночь. Наша борьба увела нас далеко от света костра. Но благодаря своему зрению я могу разглядеть каждый волосок на коже Райана, как если бы сейчас был день. Это дает мне преимущество, и я с легкостью уклоняюсь от его следующего удара.

Он разочарованно рычит, а затем с новой силой бросается на меня, зажимает мою шею и пытается повалить меня обратно на лесную землю. Пока мы продолжаем схватку, все притворство дружеской борьбы исчезает.

В его глазах угроза. На моем языке ― кровь. Мы оба хотим Сабину, и между нами все сказано.

Я был прав, этот глухой лес ― идеальное место для убийства.

Неужели он привел меня сюда, чтобы сделать это?

Холодный шепот прокатывается по земле, наполняя мою голову запретными мыслями. Может, не мое убийство должно произойти в этом лесу? Что, если план Райана по завоеванию ее расположения действительно сработает? Сабине нет дела до нарядов, но ее могут привлечь его амбиции.

Если я хочу Сабину для себя, он стоит у меня на пути…

Несмотря на ночную прохладу, наши тела пылают и блестят от пота. Когда мы снова сходимся, я заключаю его в медвежьи объятия и валю в грязь, прижав его левую ногу коленом и всем весом наваливаюсь на его грудь, чтобы удержать его на земле. Он борется изо всех сил, но я держу его за бедра. Он не сможет сбросить меня, если не освободит ноги.

― Это все, на что ты способен? ― Я жарко дышу ему в лицо. Дразняще. Угрожающе. Мы балансируем на грани между мальчишеской грубостью и настоящей, кипящей в крови ненавистью. Еще есть шанс, что все закончится тем, что с нами все будет в порядке. Несколько синяков, разбитая губа ― ничего такого, чего бы мы не делали друг с другом сотни раз.

Его глаза прищуриваются. Наша борьба завела нас еще дальше от лагеря, в заросли у основания стены. Древние камни пахнут мшистой сыростью. Туман заклятий мерцает над нами, словно нас поглотили искрящиеся облака. В воздухе так много древней энергии; от ощущения ее мощи у меня сводит зубы.

Райан освобождает одну руку и наносит удар мне в висок, но я блокирую его предплечьем.

― Ты думаешь, что сможешь стать королем с таким слабым ударом? ― усмехаюсь я.

― Мои удары были бы гораздо сильнее, если бы ты не бросил меня, ― выплевывает он. ― Ты должен был всегда держать меня в тонусе. Тамарак, помнишь? Когда я буду сидеть на троне в Старом Коросе, ты должен стоять справа от меня. А не охотиться на гребаных кроликов.

В его словах есть яд, но за ним скрывается боль. О. Так вот в чем, оказывается, дело. Он нарушил все правила, чтобы освободить меня от своей семьи, и чем я отплатил ему за это? Я влюбился в его чертову женщину.

Ну, у меня тоже есть повод для обиды. Здесь никто не герой. Мы ― гадюка и волк, и всегда ими были.

― Значит, я должен продолжать делать за тебя грязную работу, пока твои королевские руки остаются чистыми? ― кричу я.

― Я хотел, чтобы ты был рядом со мной как брат! ― От его крика на мою голую грудь летят капли слюны. Его мускулы напрягаются под моими, пока я пытаюсь удержать его.

У Райана, конечно, есть братья по крови, но тепла в них примерно столько же, сколько в снежной буре. Кендан и Лор не смогли справиться с железным кулаком лорда Берольта. У них был выбор ― либо покинуть Дюрен, либо оказаться не на том конце меча. Райан ненавидит отца так же сильно, как и его братья, но он ведет долгую игру со старым тираном.

Так что я ― единственное подобие семьи Райана, брат не по крови, а по чему-то более сильному.

― Мои руки такие же грязные, как и твои, Вульф, ― говорит он опасно низким голосом.

Ветер шелестит деревьями над головой, осыпая нас дождем сосновых иголок. Если бы туман над стеной был просто туманом, он бы развеялся, но он остается совершенно неподвижным.

Я могу положить этому конец.

Одно извинение, и мы вернемся к тому, что было всегда. Мы снова братья. Я всегда был ему роднее, чем Кендан и Лор. В конце концов, они сбежали и оставили его одного.

Вместо этого в моей душе нарастает противоречие.

― Бастен. ― Мой голос полон эмоций. ― Меня, блядь, зовут Бастен.

Адреналин проносится по моим венам, и я беру его в жестокий захват. Пора с этим покончить, да, но я ни за что не извинюсь. Здесь нет правил. Никаких законов. Побеждает сильнейший, вот так просто.

Райан пытается поднять бедра, чтобы сбросить меня. Он хватает ртом воздух, не в силах справиться с удушающим захватом. Я сильнее прижимаю его к земле, наши головы сталкиваются.

Ему удается сделать вдох, затем он обхватывает мою голову пальцами, тянет меня к себе и кричит во всю мощь своих легких в мое правое ухо.

Черт!

Боль пронзает мой мозг, и я падаю назад, дергая свое ухо, словно там глубоко засела оса. С моим слухом его крик был похож на удар грома по барабанной перепонке. В правом ухе звенит, я оглушен и дезориентирован. Я теряю равновесие, Райан поднимается на ноги и отшвыривает меня в сторону.

― Пошел ты! ― рявкаю я.

Я встаю на четвереньки, трясу головой, пытаясь унять звон в ушах, и тут он врезается в меня всем телом. Мы падаем назад, перекатываясь друг через друга и удаляясь от нашего лагеря. Ветви терновника рассекают наши руки, добавляя кислый привкус крови в потрескивающий туман.

Мы катимся, и катимся, и катимся, продолжая бороться в жидкой грязи…

Пока грязь не исчезает.

Все исчезает.

Мы падаем.

После пугающей секунды невесомости мы падаем в груду костей. Сверху на нас сыплются комья грязи, корни деревьев впиваются в нас, как пальцы скелетов. Моя спина врезается в твердую землю достаточно сильно, чтобы выбить воздух из легких.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем с моих губ наконец срывается стон.

Райан с проклятием вторит мне с расстояния в несколько футов.

Когда мы поднимаемся на четвереньки, оба с трудом втягивая воздух в свои забитые грязью легкие, я чувствую, что напряжение спадает. Последние остатки адреналина выбило из меня при падении. Грязь притупила его острую ярость.

Поморщившись, Райан выпрямляется. В яме, куда мы провалились, кромешная тьма, но мое обостренное зрение улавливает струйку крови, стекающую по его щеке. Он выкашливает комья грязи и поднимает глаза на тускло освещенный провал над головой. Мы упали, наверное, футов на пятнадцать^4.

― Что это за дыра? ― Он отрывисто кашляет. ― Гробница? Неужели мы нашли одно из гребаных мест упокоения какого-то бессмертного?

В темноте он не видит того, что вижу я ― это гораздо больше, чем просто дыра.

― Нет, ― мрачно отвечаю я, не сводя глаз с прохода, который такой свежий, что я до сих пор вижу следы от лопаты. ― Это туннель.

Глава 13

Сабина

Застонав, я откидываюсь на подушки кровати и сжимаю свой бурлящий живот.

― Я больше никогда не буду пить.

Сури, сидящая справа от меня на кровати, сочувственно кивает, оставаясь верной своей роли мачехи. Бриджит, сидящая слева от меня, прикладывает к моему лбу прохладный компресс с розовой водой, а на ее плече сидит лесная мышь.

Ферра, напротив, ухмыляется, любуясь сокровищами из шкатулки на моем столе.

― Даю тебе время до следующих выходных, ― говорит она через плечо, поднося к свету изумрудные серьги, подаренные мне Райаном. ― Ты будешь умолять меня снова взять тебя с собой.

Глядя на трех моих подруг, я поражаюсь тому, насколько сильно их характеры напоминают мне животных. Неудивительно, что Бриджит ― тихая, трудолюбивая, замкнутая ― быстро подружилась с мышонком. Сури, напротив, похожа на веселого кролика. Она всегда рада видеть своих близких, радуется солнечным дням и сытому животу. Ферра ― бабочка нашей группы ― внешне ошеломляющая, но скрытая глубина затмевает ее красоту.

― Нет. Никогда больше. ― Я сильно трясу головой, но вынуждена остановиться, так как от этого движения она начинает кружиться. ― Я даже благодарна этим скупым старым Сестрам за то, что они не давали мне сидр все эти годы.

― Это. Не. Изумруды! ― вдруг заявляет Ферра, словно только что обнаружила гробницу одного из Бессмертных. ― Это тарагит!

Сури, Бриджит и я тупо смотрим на нее, это слово ничего не значит для нас. Она вздыхает по поводу нашей неосведомленности в вопросах моды и убирает серьги обратно в футляр, а затем переходит к бархатной стойке для ожерелий, где с одного конца свисает золотое украшение, инкрустированное бриллиантами, а на другом сидит поползень.

На короткое время мое пасмурное настроение улучшается. Я и не мечтала, что найду друзей в позолоченных залах Сорша-Холла. Когда Бастен привел меня сюда, я ожидала только большей жестокости. Жениха с черным сердцем. Скучные политические ужины. Что я буду не более чем украшением, как эти серьги.

Вместо этого у меня появились друзья, люди и животные, и я утопаю в богатстве дружеского общения. Черт, даже Райана можно терпеть, когда он не в кругу своей семьи.

Тепло распространяется от пальцев ног, пробираясь под простынями.

Не обращая внимания на головную боль, я хватаю Сури за руку.

― Я так рада, что ты приехала в Дюрен.

Ее улыбка растягивается, бесхитростная и искренняя.

― Мы скучали по тебе, Сабби.

Тень моего плохого настроения на мгновение возвращается.

― Это ты скучала по мне. Моему отцу на меня наплевать. За двенадцать лет он ни разу не навестил меня в монастыре бессмертной Айюры.

Поползень перелетает на кровать и садится на покрывало, заинтересовавшись миской жареных тыквенных семечек, которые Сури принесла мне, чтобы успокоить желудок. Сури деловито поглаживает хвостовые перья птички, не сводя с меня глаз.

Наконец она признается:

― Ну, это правда, Чарлин хотел встретиться с лордом Райаном. Что-то насчет письма, которое он отправил с сопровождавшим тебя стражником. Чарлин утверждает, что лорд Райан должен ему, и он намерен что-то у него потребовать.

А, думаю. Моему отцу нужны деньги. Это имеет больше смысла…

Но тут мой мозг, все еще затуманенный похмельем, осознает остальные ее слова.

Письмо? Отправленное с Бастеном?

Не было никакого письма…

Покалывание начинается в пальцах и ползет вверх по ногам, пока я едва могу оставаться на месте, ерзая под одеялом, словно оно горит. Бастен ничего не говорил ни о каком письме от моего отца, я в этом уверена.

И все же Мист видела, как он читал какой-то лист бумаги в пещере водопада, пока я спала. Это застряло в моей памяти, как шип, потому что после того, как Бастен прочитал его, он передумал бежать вместе.

Что видела Мист, когда я читал? ― Спросил он. ― Это был список правил лорда Райана для этой поездки. Никакой тайны, уверяю тебя. Это напомнило мне о моем долге, вот и все.

В груди вдруг становится слишком тесно. Я потираю костяшки пальцев о грудину, нуждаясь в боли, чтобы удержать себя от погружения в темноту.

― Сабина? ― спрашивает Сури, наклоняя голову, как и поползень на ее ладони.

Я заставляю себя улыбнуться, отгоняя онемение, стремительно ползущее по шее, требующее выяснить, что было написано в том листке бумаги. Но как? Бастен за десятки миль отсюда ― вряд ли я смогу потребовать от него ответа.

― Ну что ж, ― я заставляю себя говорить бодрым тоном, чтобы скрыть нервозность, ― независимо от мотивов моего отца, я рада тебя видеть. Надеюсь, ты проводила время в Бремкоуте, трахаясь с каким-нибудь лихим молодым конюхом, а не растирала подагрические ноги моего отца.

Рот Сури приоткрывается в ужасе.

― Я бы никогда! Не с конюхом, по крайней мере… ― Она резко закрывает рот рукой, ее глаза расширяются от сожаления. ― Я имею в виду, ни с кем! Я бы не стала спать с другим мужчиной. Я леди Бремкоута!

По лицу Ферры скользит лукавая ухмылка, она подходит и берет из миски тыквенное семечко.

― Слишком поздно, миледи. Ты выдала себя. Кто же согревает твои простыни? Лакей? Доставщик мяса?

― Никто! ― настаивает Сури, глаза у нее большие и круглые. Она поправляет платье и успокаивается, прежде чем ее голос понижается до шепота. ― Даже Чарлин этого не делает, если честно. Он начинает пить за завтраком. К середине дня он уже слишком пьян, чтобы трахаться.

Ферра слизывает соль с пальцев.

― И ты думаешь, мы поверим, что такая красивая молодая девушка, как ты, просто держит целибат?

Губы Сури поджимаются под нашим с Феррой пристальным взглядом. Даже Бриджит бросает любопытные взгляды, складывая мои носовые платки.

Наконец Сури лепечет:

― О, прекрасно! Мы подружились с садовником, но, клянусь, это все! Он из Кравады, как и я. Я почти ничего не знаю о своем родном королевстве. А он рассказывает мне о нем.

Из того, что я знаю о происхождении Сури, следует, что она попала в Астаньон едва вскормленным младенцем, осиротев или разлучившись с родителями в результате гражданской войны в Краваде, которая заставила переехать десятки тысяч людей. Большинство отправилось на юг, в королевства Кларана и Специя, чей теплый климат был ближе к привычным для них пустыням. Некоторые, однако, попали в Астаньон. Сури перевезли через границу по указу короля Йорууна о приюте для сирот, а затем вместе с шестью другими детьми богатая дворянская семья в Старом Коросе удочерила ее.

Ферра опускается на кровать.

― Тебе непременно нужно трахнуть этого своего садовника.

Сури закрывает лицо руками, а затем медленно, с озорством выглядывает сквозь пальцы. Мы все четверо разражаемся смехом.

Стук в дверь заглушает наше хихиканье.

― Это моя доставка. ― Ферра вскакивает, чтобы открыть дверь, и, к моему удивлению, за дверью стоит старый друг Бастена, еще со времен его службы в армии. Фольк ― я помню его. Вблизи его грубые черты выглядят привлекательно, если не сказать красиво. В его темно-каштановых волосах проглядывает седина, но ему идет.

Ферра понижает голос.

― Ты принес его?

Фольк прислоняется к дверному косяку, на его лице появляется улыбка.

― Нелегко достать, но для такой красотки, как ты, я мог бы найти даже богов.

Ферра хмыкает, возможно, протестуя слишком сильно. Она выхватывает сверток у него из рук и выталкивает его.

― Мы договаривались о плате. ― Он обнажает ровные белые зубы. ― В виде поцелуя…

― Позже. ― Ферра выталкивает его хрустальной туфелькой и закрывает дверь перед мужским все еще ухмыляющимся лицом.

Когда она поворачивается к нам, то изображает невинную улыбку, как будто она не флиртовала с известным прохвостом.

― Это для тебя, леди Сабина. ― Она протягивает мне загадочный сверток. ― Бриджит, не могла бы ты принести нам чайник горячей воды?

Бриджит вскакивает.

― Я сейчас вернусь.

Когда она возвращается, Ферра разворачивает ужасно пахнущую гроздь оранжевых грибов. Сури незаметно машет рукой под носом.

― Это грибы, ― объясняет Ферра, аккуратно опуская их в чашку и заливая кипятком. ― Их очень трудно найти, но если у вас есть связи, они мгновенно вылечат похмелье. Она морщит нос, глядя на мутную жидкость, а затем сует чашку мне в руки. ― Пей.

Несмотря на то, что именно из-за уговоров Ферры я испытываю похмелье, я послушно зажимаю нос и глотаю чай. К счастью, его вкус приятнее, чем запах, с глинисто-земляничным послевкусием.

Она машет рукой остальным женщинам, когда я отдаю ей чашку.

― Нам пора идти, дамы. Это усыпит нашу дорогую Крылатую Леди. Когда ты проснешься, Сабина, ты будешь чувствовать себя свежей, как медовый торт прямо из печи.

― Я бы согласилась на торт трехдневной давности, ― говорю я, уже зевая. ― Спасибо. Всем вам. Я серьезно.

Глаза уже закрываются, и последнее, что я вижу, ― это десять Бессмертных над головой, которые смотрят на меня с пониманием в своих нарисованных глазах.

***

По мере того как действие чая усиливается, я то погружаюсь, то выныриваю из сна, как из океанского прилива, и в моменты бодрствования думаю о письме отца. Почему Бастен солгал о нем? Что за тайна могла в нем содержаться, которая заставила его передумать сбежать вместе, и бросить меня в объятия своего лучшего друга?

Как только он вернется, я потребую ответов. Он пожалеет, что подарил мне кинжал, когда я прижму его к бедрам, чтобы отрезать его любимый отросток, если он не скажет наконец правду. Спустя столько времени я узнаю, почему он предпочел жестокость любви.

Но что, если он не вернется?

Беспокойство скребет меня изнутри моей грудной клетки, пока я ворочаюсь и ворочаюсь в забытьи, опасаясь того, что он может обнаружить в пограничных землях. Золотые когти? Грифонов? Волканских налетчиков?

Когда я переворачиваюсь на бок, сердце сжимается от вспышки надежды, что содержание письма каким-то образом заставило Бастена солгать мне. Что иначе он никогда бы не оттолкнул меня, и если бы этой бумажки не существовало, мы с ним грели бы пальцы в песке, а море Панопис омывало бы наши лодыжки.

Но когда я откидываюсь на спину, зарываясь рукой в подушку, мой живот сжимается. Нет ничего, что могло бы заставить Бастена отказаться от наших планов. В моей жизни нет особых секретов ― я дочь провинциального землевладельца, и если бы не мой дар, в котором так нуждался Райан, никто из сильных мира сего не обратил бы на меня внимания.

Даже если бы письмо каким-то чудом освободило Бастена от ответственности за предательство, все равно остается его жестокость. Его ложь.

Как я смогу простить того, кто причинил мне такую боль, как он?

Глубокий сон наконец-то овладевает мной. Благодаря грибам Ферры мне снятся самые фантастические сны. Я снова на сцене в таверне, только ночная охота происходит в реальной жизни. Я чувствую на своей голове рога ― не привязанные лентой, а растущие из черепа. Руки покрыты шерстью — как у оленя. Кожа Артейна светится золотыми линиями фей, когда он сжимает изгиб моей челюсти и низко рычит:

― А теперь ты отдашься мне?

Глава 14

Вульф

За двадцать шесть лет я ни разу не сталкивался с абсолютной темнотой. Я вижу так же хорошо, как рысь в безлунную ночь. Когда света мало или совсем нет, мир приобретает блеклый оттенок, словно Бессмертные лишили землю красок в наказание за наши грехи.

Поэтому в туннеле мои глаза легко различают свисающие корни деревьев, которые, словно паутина, оплетают земляной потолок. Следы от кирки в кусках обнажившейся породы. Голубоватый туман защитных заклятий, покрывающий холодную землю.

А Райан? Райан в полной заднице.

― Ни черта не видно, ― жалуется он, вытряхивая комья грязи из волос. ― Я не могу рассмотреть даже свой нос.

― Поверь мне на слово, ― бормочу я. ― Он уродливый.

Он издает неприятный звук, ощупывая воздух и пытаясь найти стену туннеля. Его ботинки шлепают по лужам грунтовой воды, просачивающейся сверху и капающей где-то вдалеке. Он морщится, когда его рука соприкасается с влажной, покрытой плесенью грязью, но продолжает ощупывать ее, пока не касается гладкого камня.

― Что это? Такое ощущение, что здесь раствор.

Он проницателен для человека, который не может видеть. Вглядываясь в окружающие меня темные цвета, я замечаю, что большая часть туннеля вырыта в почве или породе, но часть его укреплена примитивными гранитными колоннами, которые похожи на камни, из которых построена стена над нами.

Я провожу подушечкой большого пальца по выцветшей надписи на одном из камней, похожей на одну из эмблем фей с топорами бессмертного Вэйла, но это может быть что угодно, даже царапина.

― Это подземные опоры для стены. Тот, кто прорыл этот туннель, должен был знать, что здесь велись древние строительные работы, которые сделали туннель возможным.

― Думаешь, налетчики?

Я углубляюсь в туннель, чтобы осмотреть следы от лопат, наклоняюсь поближе, чтобы принюхаться, как будто там еще может быть запах присутствия землекопов, но чувствую только затхлый привкус пыли и следы минералов из скал над головой.

― Скорее всего, волканская армия, ― говорю я. ― Оставшиеся следы не похожи на следы от обычной лопаты. Это больше похоже на глубокие царапины. Гигантские, от инструмента с металлическим когтем.

Тихие, как шепот, звуки сдвигающейся грязи и дыхания, как будто чего-то живого, эхом разносятся по туннелю. Вокруг нас шуршат невидимые насекомые и паразиты. Слава богам, Райан их не слышит ― он ненавидит пауков.

― А как же заклятия? ― спрашивает Райан. ― Они здесь действуют?

Солдаты, построившие эту стену пятьсот лет назад, не были дураками. Они знали, что вероятность того, что враги проложат туннель под стеной, не меньше, чем вероятность того, что они попытаются перелезть через нее, поэтому они защитные заклятия должны действовать и на сто футов под землей.

Я поворачиваюсь, чтобы сосредоточиться на клубящемся тумане, который сложнее уловить в темноте. Мерцание медленными волнами движется по голубому туману.

― Защита держится. Я не вижу… Подожди.

На глубине двадцати футов туман ведет себя странно. Он разбивается о стенки туннеля, мерцание потрескивает от приливов энергии, которая кажется неправильной.

Почти… сломанной.

Я направляюсь к странному туману, и Райан следует за мной. Еще две колонны возвышаются по обе стороны, указывая на то, что мы находимся прямо под пограничной стеной. Вместо того чтобы образовывать плотный защитный барьер, туман словно разорван на части, открывая жуткую брешь.

Дурной запах, напоминающий давно разложившуюся плоть, заставляет мой желудок вздрогнуть.

Я узнаю этот запах.

Я протягиваю руку, чтобы остановить Райана, как раз перед тем, как он наступит на труп, прикованный к стене.

― Вульф, какого черта?

― Там тело.

Райан вскрикивает, как будто паук ползет по его лицу.

― Ты сказал, гребаное тело?

― Тело старое, ― говорю я. ― Наверное, пролежало здесь два-три года. По одежде я бы сказал, что это волканский священник. Шерстяная ряса темно-синего цвета.

― Священники не могли вырыть этот туннель, ― замечает Райан. ― Не с их нежными руками.

Я киваю в знак согласия. Покопавшись в рваной мантии трупа, я морщусь. Хотя человек давно мертв, запахи все еще резкие. Его плоть в основном истлела, но мое острое зрение улавливает слабый след у основания его шеи.

Я вытираю руки о штаны, словно он заразен.

― Он поцелован богом. Наверное, заклинатель, и, судя по его положению, я думаю, что они убили его и повесили тело здесь, чтобы снять защиту.

Райан ёжится от холода.

― Очаровательные люди, волканцы. Если мы его снимем, это восстановит действие заклятия?

― Есть только один способ выяснить это. Я отрубаю трупу запястья и оттаскиваю его на двадцать футов по туннелю, но с брешью ничего не происходит. ― Это не работает.

― Естественно, ― бормочет Райан. ― Это было бы слишком просто. ― Он смотрит в ту сторону, откуда мы пришли, потом в противоположную. С волканской стороны снова ухает сова. ― Что ж, посмотрим, куда ведет туннель.

Мы медленно пробираемся к дальнему концу туннеля, шаги Райана становятся все увереннее при свете луны. Наконец туннель наполняется свежим воздухом. Деревянная лестница прислонена к стене и ведет в Волканию.

По какой-то причине мои ноги не хотят двигаться дальше. Здесь странные запахи. Ближайшие сосны пахнут металлом. Почва дымится. В воздухе чувствуется привкус крови.

Райан, однако, не разделяет моей осторожности и тянется к одной из перекладин лестницы.

Я стремительно протягиваю руку, хватаю его за ближайшее место ― пояс его брюк ― и рывком отбрасываю назад. От силы рывка штаны впиваются ему в задницу.

Он вскрикивает от боли и трет свой зад.

― Ты, ублюдок, это чертовски больно! Моя задница ― это не лошадь, чтобы так тянуть!

Я указываю на тонкую металлическую проволоку, которую он не заметил у основания лестницы.

― Растяжка. Я только что спас тебе жизнь, ублюдок. Отойди.

Я отталкиваю его от лестницы, осматриваю ловушку, а затем кончиком ботинка нажимаю на проволоку. С порывом воздуха из щели в грязи вылетает копье и вонзается точно в то место, где находился позвоночник Райана.

Лицо Райана бледнеет.

― Черт возьми.

Десять минут назад мы с Райаном хотели убить друг друга. У меня до сих пор болит голова от его крика. Мое больное плечо чертовски сильно ноет. Я не знал, убьет ли он меня за желание заполучить Сабину, или я покончу с ним, чтобы он не стоял на моем пути.

Но, думаю, найденный проход в запретное королевство способен отсрочить наше соперничество.

В лунном свете, проникающем сюда между корнями деревьев, глаза Райана встречаются с моими. В них витает знакомое напряжение, когда для пожара нужно только поднести спичку, но сейчас он себя сдерживает.

Он проводит рукой по синяку на челюсти.

― Вернемся в Сорша-Холл и разберемся с этим спарринг-матчем, да? Проигравший лижет сапоги.

Наши проблемы, конечно, не растворились в воздухе. Мы были на волосок от того, чтобы задушить друг друга. Но я киваю. Какой, блядь, у меня выбор?

Проверив все возможные ловушки, Райан поднимается по лестнице. Ухватившись за примитивные перекладины, я выбираюсь в залитый луной лес, наполненный странными запахами и звуками. В голове всплывает воспоминание ― история из «Книги бессмертных», которую рассказывал один из мальчиков Джоки. Человеческая пастушка, неосознанно пройдя через портал в заброшенном сарае, попадает в царство фей бессмертного Попелина. Очарованная его магией, чувственностью и чарующим танцем самого Попелина, она теряет счет времени. Когда она наконец возвращается, прошли годы, от ее овец остались одни кости, а издевательский смех Попелина преследует ее издалека.

Когда я выхожу из туннеля, я наполовину уверен, что окажусь в проклятом царстве фей. Но мои страхи ослабевают, когда я вижу, что это всего лишь лес, такой же реальный, как и любой другой.

Правда, он более дикий, чем на астаньонской стороне. Вечнозеленые деревья вдвое выше тех, что мы оставили позади. Густые лианы плотно переплетаются с мертвыми кустами. Пульс учащается, и рука сама тянется к охотничьему ножу.

Но, черт возьми, если мое горло также не сжимается от благоговения.

Ни один астаньонец не ступал на эту землю уже пятьсот лет. Мы с Райаном оказались в королевстве, враждующем с нашим миром. Месте, овеянном легендами и кошмарами.

Райан прищурившись осматривает темный лес. Не думаю, что он видит какие-то отличия.

Но я?

Черт, какое странное место.

Серебристо-зеленые сосны покачивают шапками с позвякивающими иголками, от которых исходит запах яда. Ветви осины растут неестественным геометрическим узором.

Мои чувства перемешиваются, сбиваясь с ритма. На секунду я чувствую запах темно-зеленого цвета сосен. Я слышу запах дыма в воздухе. В голове все перевернулось почти так же, как когда Райан крикнул мне в ухо.

― Здесь есть магия. ― Райан медленно поворачивается вокруг себя. ― Кажется, она распространяется на меня. Вульф, я могу видеть в темноте! Этот фиолетовый цветок ― я вижу каждую деталь!

― Это не ты. ― Я сдерживаю желание назвать его идиотом. Лоза с нежно-фиолетовыми бутонами светится в темноте фосфоресцирующим светом. ― Цветок каким-то образом излучает свой собственный свет. Смотри, этот жук тоже светится.

Из панциря лесного скарабея исходит яркий зеленый свет. Я слышал рассказы моряков о странных светящихся огнях в море Панопис ― что-то вроде естественного излучения света водорослями, но никогда не слышал ни о чем подобном.

Разочарование Райана от того, что это не боги вдруг благословили его, сменяется интересом, когда он срывает засохшие лианы со старой статуи у входа в туннель.

― Бессмертная Айюра. ― Он освобождает статую в натуральную величину от лиан, а затем отступает назад, чтобы полюбоваться ею. Статуя такая же древняя, как сама стена, если не старше. Ее волосы укрывает скромный плащ, а в сложенных в молитвенном жесте руках зажат ключ. ― Должно быть, ей поклоняются в этой части Волкании.

Внезапно мимо нас проносится призрачная белая фигура. Размером она с небольшую собаку, но движется с грациозным, невесомым проворством, невозможным для любого земного существа.

Райан выхватывает меч.

― Что это было, черт возьми?

Мой охотничий нож уже в руке.

― Черт его знает.

Мы гонимся за белым существом, которое с неестественной грацией движется сквозь густые заросли, заставляя нас ругаться и доставать колючки из одежды. Мои легкие напрягаются уже через несколько минут, но существо не проявляет никаких признаков усталости. Оно ведет нас прочь от пограничной стены, вверх по скалистому обрыву, где можжевельники цепляются за неглубокие ямки в камне, затем спускается по осыпающемуся склону к другому выступу, и исчезает за краем.

Райан резко останавливается, вытягивая руки, чтобы сохранить равновесие. Я скатываюсь по осыпи к нему, бесполезно пытаясь ухватиться за куски сланца, и все, что я могу думать, это ― о, черт.

За секунду до того, чтобы врезаться в него, что сбросит нас обоих с обрыва, я упираюсь ногой в гребень и падаю влево, цепляясь за ствол можжевельника.

― Черт, ― ругается Райан, когда падает обратно на твердую землю.

Я только стону в ответ. Моя спина разодрана острым краем сланца. Вкус моей собственной крови наполняет воздух.

Через мгновение я осторожно наклоняюсь над обрывом, осматривая контуры долины внизу. От существа не осталось и следа, как будто оно уплыло по воздуху.

― Что это было? ― Райан рассеянно пытается зачесать волосы назад, потому что, конечно же, для него на первом месте его внешний вид. ― Потому что я расскажу тебе, что я видел. Я видел…

― Облачную лисицу, ― прерываю я его.

Он хмыкает в знак согласия, и на секунду мы оба замолкаем. Веками ходили слухи, что на волканской стороне границы осталось гораздо больше магии, чем на астаньонской. Макс утверждал, что это правда. И после того, как я увидел грифона в Блэкуотере, возможно, мне не стоит удивляться.

Но, черт возьми, это же облачная лисица.

Легенда.

Зверь фей из забытой эпохи.

Черт, никто даже не знал точно, реальность это или миф…

А мы с Райаном только что гнались за одной из них.

Это почти жутко, благоговение бьется за моими ребрами, словно трепещущие крылья мотылька. Я снова чувствую себя мальчишкой, свернувшимся калачиком в своей камере и слушающим сказки. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, нуждаясь в отрезвляющей боли.

Я ожидал встретить опасность за границей… но не магию.

Райан бормочет:

― Просто подожди, пока я расскажу…

― Тихо. ― Я прерываю его, мотнув головой в сторону долины, и напрягаю слух. Не более чем в полумиле от нас я слышу людей. Уверенный стук молотка. Грохот металла. Кто-то играет на лютне.

Мое сердце подпрыгивает в горло, и я хватаю Райана за плечо, жестом показывая ему молчать и следовать за мной. Мы обходим обрыв и пробираемся через небольшую рощу деревьев, обдуваемых ветром, пока не выходим к выступу, обращенному к восточной долине.

Я нюхаю воздух, улавливая запах жарящегося мяса и костров. Также чувствуется запах человеческого и животного пота. К небу поднимаются клубы дыма.

Деревня? Застава?

― Идем. Нам нужно посмотреть поближе, ― говорю я.

Пробираясь сквозь густую листву, мы идем около часа, пока не достигаем очередного выступа ― на этот раз достаточно близко, чтобы даже Райан увидел, что всю долину занимает военный лагерь. По обеим сторонам ручья возвышаются сотни брезентовых палаток. Лагерь разделен на четыре части, каждая из которых отличается цветом палаток и эмблемой.

К северу от ручья стоят палатки ярко-оранжевого цвета с символом стрелы ― я полагаю, это подразделение лучников. Чуть восточнее ― палатки цвета индиго с рисунком в виде звездочек. К югу от ручья ― красные палатки с символом топора. Последнее палатки ― коричневые, с изображением оленя. Судя по запаху полированной кожи, это, должно быть, кавалерия.

Судя по запахам и веселой музыке, сейчас время ужина. Солдаты в доспехах снуют вокруг, Я слышу их голоса, они смеются, болтают и спорят, но я не понимаю ни слова ― они говорят на волканском.

Мой пульс так громко стучит в ушах, что мне трудно что-либо расслышать. Но ясно одно ― это не просто деревня.

Это целая гребаная армия всего в миле от пограничной стены.

Райан высовывает язык, чтобы облизать губы, его глаза горят.

― Здесь, наверное, тысяча солдат?

― Больше. ― Я молча произвожу расчеты. ― Четыре части, тридцать пять палаток на лагерь, примерно по десять солдат на палатку. Итого, скажем, тысяча четыреста солдат. Не считая офицеров в центральных палатках. Кроме того, где-то должны быть лошади, которых мы не видим, а значит, может быть еще больше солдат.

Райан бормочет проклятие.

Воздух кажется напряженным, живым. Ветерок приносит запах джина, стук оловянных тарелок, восклицания во время чьей-то игры в кости. Какими бы невинными ни были эти звуки, я слишком хорошо понимаю, что перед нами огромная угроза.

― Это эмблемы на палатках? ― спрашивает Райан, напрягая зрение.

― Красные ― это топоры. Фиолетовые ― звездочки. Оранжевые ― стрелы. Коричневые ― олени.

― Эмблемы Бессмертных. Его рука тянется к волосам, поправляя локон, словно если он вернет его на место, то обретет контроль. ― Но ни один из них не является символом Айюры, чью статую мы видели.

― Я не думаю, что их армейские подразделения имеют какое-то отношение к той старой статуе. Думаю, у их легионов есть боги-покровители. У кавалерии ― Солена, у лучников ― Артейн, у пехоты ― Вэйл.

― А звезда ― Фрасия?

Я снова фокусируюсь на палатках цвета индиго, где даже мое исключительное зрение не может разглядеть лица отдельных людей, но воздух там кажется другим, тот же треск, который я почувствовал, когда мы пересекли границу. ― Фрасия ― покровительница магов. Так что я бы поставил на то, что это часть поцелованных богами.

Райан крепко сжимает мое предплечье, пальцы неосознанно впиваются в еще не затянувшуюся рану от моего падения с горы.

― Целая армия магов? Четырнадцать сотен воинов? Вульф, в армии Старого Короса в лучшем случае есть дюжина воинов, поцелованных богами. И это только один лагерь в сотнях миль от волканской столицы. По всему королевству могут быть еще тысячи солдат.

Мой кулак сжимается, отчасти от боли в руке.

Он продолжает:

― Это намного больше, чем все думают. Их армия… их магия… Старый король Йоруун не имеет ни малейшего представления о том, с чем он столкнется, это я могу тебе обещать.

Я опускаюсь на пятки, чувствуя, что немею.

― Думаю, никто не знал.

Через секунду он тихо говорит:

― Это неправда. Ты знал. Ты воспринял эти слухи о золотых когтях всерьез. Ты хотел провести расследование ― я должен был тебя послушать.

Я вздрагиваю, выходя из ступора. В его словах звучит странное, горькое признание ― оправдывающее все эти бессонные ночи, бесконечные поиски, часы, проведенные над картами.

Однако сейчас все кажется пустым.

Я не хотел быть правым. Я никогда не собирался быть тем, кто прислушается к безмолвным предупреждениям у границы. Всю свою жизнь я был одиноким волком, предпочитавшим покой леса, а теперь оказался в самом эпицентре бури, которую не могу игнорировать.

― Нам нужно вернуться в Дюрен. ― Я затягиваю шнурки на своих ботинках. ― Сменим лошадей на свежих и поедем прямо в Старый Корос, чтобы поговорить с королем. Скажешь ему, чтобы он прислал сюда своих лучших шпионов…

― Шпионов? ― Райан сплевывает. ― К черту. Мы здесь. Сейчас. Кто может быть лучшим шпионом, чем мы?

Я ругаюсь, когда он выхватывает меч и начинает спускаться по склону горы в сторону лагеря. Меня убивает мысль о том, что он может быть прав ― и что у этого изнеженного, рожденного третьим сына, может быть больше яиц, чем у меня.

― Подожди, боги, черт возьми!

Он уже на подступах к палаткам магов, когда я догоняю его и шиплю, что нам следует быть осторожнее. Он лишь нюхает воздух, морщится от запаха человеческих испражнений и пробирается к участку кустов, отведенному под уборную и место для мытья. Там, на ветках, висят несколько плащей и шлемов. Он подбирает пару и бросает мне шлем.

― Мы серьезно это делаем? ― спрашиваю я.

Он подмигивает.

Мое сердце колотится, когда переодетый Райан ныряет в ряд палаток цвета индиго с уверенностью, которая принесла ему прозвище Лорда Лжецов. Воздух наполнен этим странным потрескиванием. Мы проходим мимо палаток, в которых сильно пахнет щавелем и огуречником, и внутри я вижу целителей, склонившихся над перевязанными солдатами, их мундиры распахнуты у шеи, демонстрируя их поцелованные богом родимые пятна.

В конце ряда палаток Райан резко оборачивается. Все происходит как в тумане; все эти новые виды и запахи переполняют мои чувства. Голос в моей голове напоминает мне, что если нас поймают, то убьют.

Черт, да я и сам могу убить Райана за его безрассудство.

Я вглядываюсь в происходящее через прорези шлема. Мы проходим мимо поцелованной богом женщины, которая вытягивает влагу из воздуха, чтобы наполнить ею бочки, в которые солдаты опускают свои оловянные кружки. Поцелованный богом кузнец сгибает металлические прутья своими кулаками. За некоторым исключением, у большинства солдат белокурые волосы и светлые глаза, характерные для волканцев. Невольно задумываюсь, как органично вписалась бы Сабина в их ряды со своим цветом волос и кожи.

Райан поворачивает за угол и натыкается на громадного мужчину, который бормочет что-то враждебное на волканском. У меня кровь застывает в венах. Одно слово по-астаньонски, и нас поджарят на этих гигантских вертелах.

Быстро сообразив, Райан пренебрежительно отмахивается от мужчины, словно у него нет на него времени, и поворачивает влево, направляясь к лесу. Я следую за ним, не осмеливаясь оглянуться через плечо, но прислушиваясь к возможному преследованию.

Мы выходим к лесу перед палаткой, установленной вдали от остальных. Судя по всему, она не охраняется. Здесь тихо. Возможно, это кухня, устроенная в стороне от других палаток, чтобы не привлекать диких животных.

― Мы видели достаточно, ― бормочу я. ― Нам пора возвращаться к лошадям.

Он тихо усмехается:

― Киска.

― Как ты меня назвал? ― Я надуваю грудь, потому что даже под угрозой многочисленной армии волканцев Райан Валверэй не назовет меня киской.

Хитрая улыбка появляется на его лице.

― Ты меня слышал.

Я прищуриваюсь, затем распахиваю незакрепленный край палатки и затаскиваю нас обоих внутрь.

― Отлично. Хочешь шпионить? Мы будем шпионить.

Глава 15

Сабина

Когда я просыпаюсь, то чувствую себя дезориентированной, запыхавшейся, будто пробежала через всю долину. В воздухе витает запах призрачного леса. Я смотрю на пустую чашку с грибным чаем на прикроватной тумбочке, а затем глубоко вздыхаю.

Медленно я прижимаю руки к щекам, груди, животу. Ферра не врала насчет грибов ― голова и желудок чувствуют себя лучше, но это не то, что я могу сказать о своем сердце.

Мне снился Бастен. Этому хмурому грубияну не место в моей голове и уж тем более в моих снах. Он был в мифическом лесу, нарисованном на моем потолке, с густыми лианами и деревьями с острыми иглами. Пушистая белая облачная лисица пробежала мимо, и во сне я пыталась убедить его не следовать за ней ― это приведет к опасности.

Но он не услышал меня.

Поползень садится на ободок чашки и наклоняет голову.

Проснулась? ― Спрашивает он. ― Чувствуешь себя лучше?

Я киваю, спуская ноги с кровати и стряхивая с себя последние остатки сна.

Да, друг. Ты можешь узнать, где сейчас находятся члены семьи Валверэй?

Он вылетает в окно, через несколько секунд возвращается и садится на столбик моей кровати.

Не в замке. Уехали в город.

Что ж, в этом есть один плюс. Если бы лорд Берольт, леди Элеонора и прочие шастали по коридорам, я бы осталась в кровати ― меньшее из двух зол, правда.

Тут мне в голову приходит идея, и я бросаю взгляд туда, где под ковром спрятана книга. У меня редко бывает возможность исследовать замок. Мое сердце ускоряется до решительного ритма. Опустившись на колени, я вытаскиваю из тайника древний экземпляр «Последнего возвращения фей».

Если и стоит искать пропавший второй том, то сейчас.

Максимэн следует за мной в библиотеку, но я делаю вид, будто просто ищу занимательную книгу, чтобы занять себя на время отсутствия Райана, и он послушно стоит на страже у дверей.

Оставшись внутри в одиночестве, я снова любуюсь возвышающимися полками и ощущаю прилив магии, когда провожу пальцем по деревянной раме стола с картой.

Окруженная этими древними книгами, я погружаюсь в мир, где знания шепчут из каждого угла, секреты витают в воздухе, а истории разворачиваются, как бесконечные гобелены фей.

Для начала я опускаюсь на колени и обыскиваю все столы, но если второй том и был здесь, то слуги давно его убрали. Затем я перебираю стопки бумаг, оставленных Берольтом вместе с чашей пепла от его трубки. Ничего. Я быстро обхожу полки, приглядываясь к большим томам в поисках более мелких книг, которые кто-то мог просунуть между ними, но и тут ничего не обнаруживаю.

Наконец я замечаю высоко на полке богато украшенную деревянную шкатулку. Я взбираюсь по одной из библиотечных лестниц и снимаю ее, а затем просматриваю то, что, судя по всему, является перепиской между Берольтом, Лором и Кенданом, старшими братьями Райана.

Я слышу, как хорошо смазанные петли двери со вздохом открываются, но я настолько поглощена письмами, что звук доходит до меня лишь через секунду.

Хрипловатый голос говорит:

― Твоя мать зря научила тебя читать.

Я резко поворачиваюсь, запихивая письма в коробку.

― Отец? Ты меня напугал!

Чарлин Дэрроу стоит рядом с Максимэном, который смотрит на него с отвращением, словно тот только что выполз из болота.

― Леди Сабина, ― говорит Максимэн. ― У вас гость, но я могу его выпроводить…

― Нет. Пусть остается. ― Отец не сможет причинить мне больше боли, чем он уже сделал.

Максимэн опускает руку на эфес своего меча.

― Я буду здесь, если понадоблюсь.

Когда мы остаемся вдвоем, отец смотрит на меня с той же отстраненной холодностью, с какой он смотрит на хромого козла, предназначенного на заклание. Его гулкие шаги эхом разносятся по библиотеке, когда он направляется к ближайшему столу, и каждый его шаг наполнен презрением к книгам, стоящим на полках.

Порывшись в кармане куртки, он достает свою флягу, толстые пальцы возятся с крышкой. Он заглядывает в ее горлышко с гримасой, словно ища ответы на дне.

― Удивительно, что ты все еще называешь меня отцом, девочка. ― Он отпивает большой глоток джина.

Клянусь богами, ― думаю я. ― Неужели он должен быть таким драматичным? Я всего лишь выхожу замуж. Я стану Валверэй, а не Дэрроу, но это не отменяет наших отношений.

Я возвращаю остальные письма в коробку.

― А почему бы и нет?

Он издает невнятный смешок, переходящий в кашель.

― После письма, которое я отправил твоему Верховному лорду? У него должны быть железные яйца, чтобы не отменить свадьбу. ― Он делает еще один глоток, не потрудившись вытереть рот от джина, стекающего на его неухоженную бороду. Он бормочет себе под нос: ― Должно быть, ты его околдовала. Как и твоя мать. Вы обе ведьмы.

Когда я закрываю коробку с корреспонденцией, мои руки лежат совершенно неподвижно. Я боюсь даже дышать.

Все, о чем я могу думать ― письмо?

Я переминаюсь с ноги на ногу, быстро соображая. Отец думает, что я уже знаю содержание письма. Как я могу заставить его рассказать? Он, как всегда, пьян до беспамятства. Если я правильно разыграю карты, то узнаю, что там было написано.

Я непринужденно подхожу к столу с картой и провожу пальцем по извилистой синей линии реки Иннис.

Я заставляю свой голос звучать спокойно, даже непринужденно.

― Да, о том письме. К счастью для меня, мой будущий муж не разделяет твоих взглядов на женскую грамотность. Лорд Райан дал мне прочитать то, что ты написал. Мне бы хотелось узнать, что ты думаешь о его содержании. ― Я стараюсь говорить безразличным тоном, как будто меня больше интересует карта.

Позади меня я слышу звук крышки и причмокивание, когда он снова отпивает из своей фляги. Затем он говорит:

― Твоя мать была на восьмом месяце беременности, когда главный священник Бремкоута послал за мной. Она стучалась в дверь церкви, отчаявшаяся, но слишком гордая, чтобы просить милостыню. Я не дурак, заметь. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что женщина с ее красотой и положением не крестьянка, как она утверждала; ее шкатулка с вещами и прекрасная лошадь доказывали это.

Воздух застывает у меня в горле, словно глыба льда. Медленно, один за другим, ледяные осколки вонзаются в мою грудь.

Восемь. Месяцев. Беременна?

Это значит…

― Я предположил, что она была замужней женщиной, бежавшей от жестокого мужа, ― продолжает отец, не обращая внимания на мой растущий шок. ― Или изнасилованная дочь лорда. Я не дурак, совсем не дурак. Я увидел возможность ― такая прекрасная женщина никогда бы не вышла замуж за мелкого деревенского лорда, если бы не была в отчаянии. Она заставила меня пообещать, что, когда ты родишься, я поклянусь, что ты моя родная кровь. Нам пришлось разогнать всех слуг и нанять новых из трех городов, которые не видели ее беременной на нашей свадьбе.

Мои руки дрожат так сильно, что я сжимаю края стола с картой, наклоняюсь над ним и ненадолго закрываю глаза.

Чарлин Дэрроу… не мой отец.

Неужели Бастен узнал этот секрет? Неужели он так жесток со мной, потому что узнал, что я не благородной крови?

Невозможно. Бастен может быть кем угодно, но только не человеком, волнующимся о происхождении.

Это бессмысленно.

От ледяной боли в сердце все тело содрогается, и эта боль служит напоминанием о том, что мое тело никогда не было моим. Оно всегда принадлежало мужчинам, которые владели мной, и женщинам, которые меня били.

Моя старая мантра возвращается, как раскат грома ― они могут завладеть моим телом, но мой разум принадлежит мне.

Эти слова дают мне силы провести пальцем по карте до границы между Астаньоном и Волканией, следуя по пути Бастена.

― А… мой настоящий отец? ― спрашиваю я. Мой голос дрожит, сердце сбивается, но Чарлин слишком пьян, чтобы заметить это.

― Королевская шлюха, ― бормочет отец про себя, словно и не слышит моего вопроса. ― Так написала Изабо в своей книге. Двадцать два года лжи. Обо всем. О ее крестном поцелуе. О ее гребаном лице. О том, что она отдалась этому безумному королю Рашийону!

На карте моя рука замирает у контрольно-пропускного пункта пограничной стены у пика Гавр.

Чертовы боги.

Я медленно повторяю в голове слова Чарлина, сомневаясь, что мой паникующий разум ничего не перепутал. Мой пульс болезненно стучит в висках. Сердце мечется туда-сюда, как попавшая в ловушку синица, изнывая от страха.

Он говорит, что моя мать была наложницей короля Рашийона из Волкании. Поцелованной богом наложницей. Должно быть, она забеременела от короля, поэтому выкрала Мист и сбежала через границу.

Это значит, что я не дочь лорда. И не крестьянка.

Я…

Я опираюсь на карту, собирая все свои силы, чтобы не закричать и Чарлин не узнал, что эта новость перевернула мой мир.

Я не та, кем себя считала. Если бы стало известно, что я ― дочь Рашийона, меня, скорее всего, бросили бы в тюрьму как предательницу.

Какая-то крошечная часть меня считает, что эта новость может быть приятной. В конце концов, что хорошего Астаньон когда-либо сделал для меня? Это королевство, где девушек держат взаперти, бьют, а потом продают. Может быть, я не хочу быть родом из этого развращенного места. В Волкании я могла бы найти любящего отца. Справедливое королевство, где девушки могут быть свободными. Дом, где меня примут не за мои способности, а просто за то, что я такая, какая есть.

Но жестокий голос в глубине моего сознания смеется над этой мыслью.

Ты же знаешь, что это глупость ― волканцы прокляты не просто так.

Я тихо говорю:

― Удивительно, что весь Астаньон еще не знает об этом, учитывая, насколько ты болтлив, когда пьян.

Он усмехается.

― Я знаю, как хранить секреты, когда речь идет о деньгах. Если твой прекрасный Верховный лорд не хочет, чтобы об этом узнал весь мир, он должен заплатить мне. Чарлин Дэрроу не дурак, не дурак… ― Его бредни вымогателя продолжаются, но я больше не прислушиваюсь.

Сквозь слезящиеся глаза мой взгляд падает на карту Волкании. Столица, словно ночная летучая мышь, парит в тени Дармарнахских гор.

От начертанных там слов у меня по позвоночнику бегут мурашки:

Норхельм.

Замок Драхаллен.

Спутанные мысли разрывают мой разум. Должно быть, именно поэтому Бастен солгал мне.

Райан всегда был подходящей парой для тебя, ― сказал Бастен. ― У него есть армия, которая сможет защитить тебя в случае опасности.

Тогда, разъяренная и уничтоженная, я не могла понять, какую опасность имел в виду Бастен, если только она не исходила от того самого будущего мужа, к которому он меня вез.

Теперь я все понимаю. Бастен прочитал в этом проклятом письме, что я дочь вражеского короля. Того самого короля, который только что послал четырех налетчиков, чтобы найти и увезти обратно в Волканию. Он знал, что их будет больше ― возможно, даже целая армия.

Мой разум внезапно запирается, как дверь, захлопывающаяся перед ураганом, словно защищая немногих выживших внутри. Удар холода пронзает меня до копчика. Я сгибаюсь пополам, сдерживая крик.

Боль пронзает слишком глубоко: ложь отца, Бастена, даже матери. По сути, единственный человек, который может дать мне прямые ответы в этой извращенной драме, ― сам Лорд Лжецов.

Какая гребаная ирония.

Я ― потерянное перышко в океане. Тону, опускаюсь вниз. Водные глубины затягивают меня в спираль, и я лечу вниз, вниз, вниз к мутному дну ― туда, где мне предназначено быть.

Опираясь на стол с картой, чтобы не рухнуть, я копаюсь в себе, позволяя своему гневу захватить меня, укрепить мои силы. Потому что сейчас гнев ― единственное, что позволяет сохранить мне рассудок.

― Чарлин? ― Сжав челюсти, я поворачиваюсь к нему лицом. ― Ты дурак. Ты дурак, потому что никогда не понимал, кем на самом деле была моя мать. Ты был дураком, когда бросил меня. И ты дурак, если думал, будто лорд Райан заплатит тебе хоть одну медную монету за твое молчание.

Я уверенными шагами пересекаю библиотеку, подхожу к нему вплотную и смотрю прямо в его глаза-бусинки ― темные глаза, совсем не похожие на мои светлые.

― Единственное, что будет хорошего в моем браке, это то, что, когда лорд Райан будет коронован, и я стану королевой, я лишу тебя титула, земли и всех монет, которыми ты владеешь, а потом ты будешь просить милостыню у дверей церкви.

Глава 16

Вульф

В палатке с кухонными припасами на окраине лагеря армии волканцев царит кромешная тьма, и последнее, чем там пахнет, ― это овощи. Затхлый и странный металлический запах больше напоминает мне шкурки, развешанные для вяления в домике чучельника.

― Оставайся здесь, ― негромко рявкаю я на Райана. Из-за его задницы у нас уже достаточно неприятностей. ― Я найду фонарь.

Мое ночное зрение устремляется к тяжелым моткам цепей, бочек и продовольствию кавалерии. Я роюсь в нескольких ящиках: сливы, упакованные в солому. Мешки с неочищенными черными грецкими орехами. Обугленные кости, оставшиеся от солдатских обедов.

Это чертовски странно.

Наконец, на столе, покрытом округлыми лезвиями, прикрепленными к кожаным ремням ― такого оружия я никогда раньше не видел и не могу понять его предназначение, ― я нахожу ржавую масляную лампу рядом с несколькими картами и потрепанным экземпляром «Книги бессмертных» на волканском языке.

Я ударяю по кремневому стержню, высекаю искру и регулирую пламя лампы.

Первым делом я подношу светильник поближе к таинственному оружию, чтобы рассмотреть его поближе.

― Райан. Как ты думаешь, для чего это?

Оружие лязгает, когда я поднимаю его кожаные ремни, местами напоминающие лошадиную сбрую. Принюхиваясь, я хмурюсь. Запах определенно животный, а не человеческий. Но, черт возьми, он не принадлежит ни одному животному, которого я знаю.

Ближайшее, к чему я могу его отнести, это…

Райан осматривает оружие, не менее озадаченный, затем присматривается к одной из карт. Я сразу же узнаю ее. Это карта расположения храмов Красной церкви Астаньона.

― Это наши храмы Бессмертных. ― Я потираю подбородок, сбитый с толку. ― Зачем волканцам нападать на них?

― Они бы не стали. ― В глазах Райана появляется странный, темный взгляд. ― У Красной церкви нет официальной политической принадлежности. Они поклоняются только самим богам. Я не удивлюсь, если Великий клирик сотрудничает с Рашийоном, чтобы обеспечить себе захват нашего трона. Эта карта показывает, насколько велика его власть в Астаньоне.

Я выхватываю карту и хмурюсь, не в силах поверить в это.

― Ты думаешь, это ее прислал Великий клирик? Как он мог связаться с Рашийоном?

― Понятия не имею. Туннель? Поцелованный богом посланник? ― Он просматривает карты и достает одну с изображением Волкании. Около дюжины точек обведены красными чернилами. На первый взгляд, я не вижу никакой связи между этими местами. Большинство из них находятся в лесах или полях. Некоторые ― в маленьких городках. Одно находится здесь, в излучине реки через границу.

Внизу карты ― надпись на волканском языке и символ, похожий на отпечаток лапы.

― Карта аванпостов, подобных этому? ― спрашиваю я.

Райан качает головой.

― Большинство из этих мест не имеют стратегической ценности. И посмотри… ― Его губы шевелятся, когда он читает иностранный шрифт. ― Золотой коготь. На астаньонском звучит так же.

Мой желудок сжимается от резкой боли.

Глаза Райана загораются, когда он бросает карту.

― Это карта мест упокоения золотых когтей. Их могилы, Вульф. Этот ублюдок Рашийон не так уж и плох ― его крестный поцелуй действительно может воскрешать фей. Должно быть, он похитил достаточно следопытов, чтобы обнаружить места захоронения зверей. Вот почему армия здесь, чтобы воскресить золотого когтя!

Я выхватываю карту, а сердце колотится как таран.

― Погоди, так Рашийон здесь?

― Здесь или на пути сюда.

Все происходит слишком быстро. Мои чувства все еще не в порядке ― клянусь, я чувствую железный привкус зверя фей. Мысли разбегаются, и я провожу пальцами по волосам. Слухи правдивы? Черт возьми. Если так, то это все меняет.

Это касается и самих богов?

Он нашел их?

Пробудил их?

Нет, уверяю я себя, пока мое сердце не выскочило из груди. Этого не может быть. Если бы боги ходили по земле, мы бы, черт возьми, знали об этом.

Обойдя стол, Райан наступает на брезент, покрывающий пол. Но его нога проваливается ― брезент не просто лежит на полу, он закрывает яму.

Он тут же падает в нее.

В воздух поднимается облако соломы и пыли. Упав на десять футов вниз, Райан пытается выпутаться из брезента, борясь с веревками, которыми тот был закреплен. Его голова бьется о твердую землю.

― Оу.

В дальнем конце ямы раздается какой-то звук.

Мгновенно мое тело каменеет. Внизу Райан застыл еще больше, став похожим на статую Айюры в лесу ― если бы она собиралась описаться.

В двенадцати футах от нас, на другом конце ямы, просыпается медведь ― золотой коготь, и шерсть его встает дыбом, когда он стряхивает с себя дремоту. Кости устилают дно ямы, и теперь все приобретает смысл.

На языке появляется металлический привкус. Все, что я могу сделать, ― это ощущать, как запах существа ― тот самый, что исходит от оружия из ремней, ― обдает меня словно холодной водой. Его золотистый мех ловит свет фонаря, искрясь, как призма, и отбрасывает мерцающие блики на потолок палатки. Вокруг его морды затянут недоуздок, а на туловище застегнута кожаная сбруя. В грудную сбрую вварены железные крюки, словно готовые к креплению седла.

На мгновение я настолько потрясен тем, что вижу золотого когтя во плоти, что забываю испугаться. Он прекраснее и ужаснее облачных лисиц. Единственное, что может соперничать с ним, ― это единорог, скрываемый в подвале Райана.

― Вульф? ― Райан произносит слова медленно, размеренно, сквозь сжатые челюсти. ― Вытащи. Меня. Блядь. Из. Этой. Ямы. Сейчас же.

Разум возвращается ко мне, выводя из ступора.

Мне нужна одна из этих цепей…

Пока я пытаюсь схватить цепь, медведь издает сотрясающий землю рык. Это все предупреждение, которое мы получаем, прежде чем он бросается на Райана. Инстинкт подсказывает Райану перекатиться в тот момент, когда медведь врезается в стену ямы, сотрясая землю настолько сильно, что фонарь теряет равновесие и падает внутрь.

Стекло разбивается вдребезги.

Свет гаснет.

Мир снова становится серым, все цвета исчезают, а ночное зрение активируется.

― Вульф! ― кричит Райан, его голос звенит от паники. Воздух вибрирует, когда он выхватывает меч и машет им вслепую.

Он ничего не видит.

Но золотой коготь видит, если он хоть чем-то похож на обычных медведей. Он разорвет его на куски.

Мышцы напрягаются, и я забываю о цепи. Времени нет. Медведь кружит в яме, готовясь схватить Райана сбоку, пока его меч направлен вперед.

Черт!

Прежде чем я успеваю принять решение, мое тело делает это за меня. Выхватив нож, я прыгаю в яму, оказываясь между Райаном и золотым когтем. Он стремительно приближается ко мне, обнажая зубы.

Я ударяю ножом по его рылу.

Зарычав, он запрокидывает голову, и вместо крови из раны капает золотистая жидкость.

― Вульф? ― кричит Райан. ― Возьми мой меч и убей его!

― Мы не можем! ― кричу я через плечо. ― Если солдаты найдут мертвого золотого когтя, они узнают, что мы были здесь. Мы не можем рисковать тем, что эта армия нападет на Астаньон раньше, чем мы будем готовы.

― Ну, мы же не собираемся кормить его сливами!

Я быстро думаю, просчитывая варианты. Если я смогу отрезать одну из брезентовых веревок и перекинуть ее через главный опорный столб палатки, есть шанс использовать ее как шкив, чтобы вытащить одного из нас.

Но сначала…

Из кромешной тьмы доносится еще одно рычание. Прежде чем я успеваю среагировать, золотой коготь бьет левой лапой по моей голове. Я уклоняюсь от сильнейшего удара, но кончик его когтя задевает мою правую щеку. Теплая кровь льется мне на челюсть.

Выхватив нож, я отступаю назад, чтобы схватить Райана за плечо, и мы встаем спина к спине с клинками, направленными в ту сторону, откуда медведь может напасть в первую очередь.

― Делай, что я говорю, ― рявкаю я.

Позади себя я чувствую, как он кивает головой.

Медведь встает в боевую стойку, больше похожий на тренированное военное животное, чем на дикого зверя, и бросается в атаку.

― Девяносто градусов влево, два шага, низкий замах! ― кричу я.

Мы расходимся в стороны, и, когда медведь бросается на нас, мы оба встречаем его и наносим удары ― мы не промахиваемся, но наши клинки лишь отскакивают от его лохматого металлического меха.

Черт возьми, эта тварь сделана из настоящего золота. У него есть природная броня.

Отлично.

― Три шага назад! ― кричу я Райану. ― Спиной к стене, меч наготове!

Он следует моему приказу как раз в тот момент, когда медведь замахивается лапой на Райана. Если бы это было возможно, я бы сказал, что медведь намеренно нацелился на Райана, как будто он чувствует, что Райан слабее из нас двоих, потому что не видит в темноте.

― Он нацелился на тебя! ― кричу я. ― Ты должен отвлечь его, чтобы дать мне время отрезать веревку от брезента.

― Отвлечь его чем, песней и танцем менестреля? ― кричит Райан.

― Просто следуй моим командам. Медведь справа от тебя. Сделай три шага вперед, затем удар вниз!

Райан двигается вперед с отработанным солдатским послушанием и опускает меч вниз, когда медведь смещается настолько, что клинок отскакивает от его шипованной сбруи, рассыпаясь искрами.

― Теперь он присел. ― Я перевожу взгляд между Райаном и веревкой, которую перепиливаю. ― Готовится к нападению. Похоже, что он будет бить левой лапой. Так что беги влево, чтобы ему пришлось тебя преследовать.

Райан нащупывает одной рукой стену, а другой машет мечом по широкой дуге.

Я продолжаю пилить, пока, наконец, веревка не освобождается. Вскочив на ноги, я обматываю конец веревки вокруг кости и подбрасываю ее так, чтобы она пролетела вокруг толстого деревянного столба палатки. У меня нет возможности привязать ее, чтобы закрепить, ― веревка болтается с обеих сторон.

Это значит, что одному из нас придется держать ее, пока другой будет выбираться.

Я кричу:

― Три шага вправо, один назад. Нащупай веревку. Я буду держать другой конец ― вылезай!

Райан не спорит: он вонзает меч в стену ямы так высоко, как только может, а затем использует его как ступеньку вместе с веревкой, чтобы подтянуться.

Вот так, держась обеими руками за веревку, я превращаюсь в свинью, которая так и просится на заклание. Мышцы горят, когда я напрягаюсь, чтобы удержать вес Райана.

Пот заливает глаза, затуманивая зрение. Я стискиваю зубы. Проклятье. Я не могу отпустить веревку, иначе Райан упадет. Но даже с нечетким зрением ясно, как день, когда золотой коготь видит свой шанс и бросается на меня.

Он быстро приближается. Восемь футов. Я не могу достать нож, держась за веревку. Шесть футов. Черт, я не могу бежать, не отпустив руки. Четыре фута…

Райан подтягивается на последнем участке и тянется назад, чтобы схватить меч.

― Чисто! ― кричит он.

Я бросаю веревку, словно это живая змея, и ныряю в сторону за секунду до того, как медведь почти врезается в меня, низко наклонив голову. От столкновения со стеной палатку сотрясает грохот.

Я лежу на животе, запутавшись в брезентовых креплениях, сбив дыхание.

К горлу подкатывает стон.

Слава богам за мою подготовку, благодаря которой моя рука инстинктивно тянется к ножу.

Райан шагает по верху ямы, дыхание сбивчивое, волосы всклокочены, он бесполезно ищет меня в темноте. Веревка лежит у его ног. Все, что ему нужно сделать, ― это подхватить ее и вытащить меня.

На секунду меня охватывает страх.

Он может оставить меня здесь.

Райан обижен на меня уже много лет ― я ушел из бизнеса его семьи. Он подарил мне свободу не быть Валверэем. И теперь он знает, что я хочу Сабину.

Правда заключается в том, что я для него ― обуза.

Ключ к его будущей короне ― это дар Сабины разговаривать с единорогом. Если он увидел во мне помеху в своем стремлении занять трон, я не сомневаюсь, что он убьет меня. Оставив меня в яме, он может назвать это простым несчастным случаем, и его руки останутся чистыми.

Валверэю не впервой стоять перед таким выбором. Когда я еще мальчишкой сражался за Джоки, одного из деловых партнеров лорда Берольта «случайно» засунули на бойцовский ринг с дикими собаками. Пока тот молил о помощи, лорд Берольт бесстрастно наблюдал за тем, как собаки загрызают его до смерти.

Воспоминания давят на меня.

Насколько Райан похож на своего отца?

Но как только этот страх захватывает мои мысли, Райан хватает веревку и бросает ее конец в яму.

― Быстрее, ты, задница! Ради всего святого, почему тебя нельзя было благословить скоростью?

Из меня вырывается вздох облегчения.

Ошеломленный золотой коготь приходит в себя и поднимается на ноги, с его металлического меха падают комья грязи.

Я хватаюсь за веревку и, перебирая руками, карабкаюсь вверх так быстро, как только Райан может меня вытащить. Как только я преодолеваю край ямы, он вцепляется в мое предплечье, а я ― в его, и он прикладывает все свои силы, чтобы скорее вытащить меня.

Мы вместе падаем беспорядочной кучей грязных, пропитанных потом, покрытых кровью конечностей.

― А теперь давай, мать твою, вернемся в Дюрен, ― говорит Райан.

Обратный путь до туннеля проходит как в тумане. Кровь стекает по моей спине и руке. Странные птичьи крики преследуют нас. Мы карабкаемся по осыпям, прорываемся назад через лес с ядовитыми соснами, бежим, как испуганные кролики.

Я никогда не просил об этой войне, но теперь я на переднем крае.

И не я один. Это открытие означает, что семь десятилетий мира короля Йорууна подходят к концу. Публично короля называют Благожелательным Боровом за его устойчивое правление, как у крепкого дикого животного. А вот за спиной? Скорее, Благожелательным занудой. В свои девяносто с небольшим лет это не тот король, который поведет нас в бой.

Не против оседланных золотых когтей. Армии поцелованных богом. Короля, который пожертвует собственным жрецом, чтобы взломать заклятие, превратив его в чертов дверной упор.

Ах, да, ― безжалостного короля, который к тому же является отцом Сабины.

Идя за Райаном, прихрамывая от боли, я не могу не проклинать его за безрассудство, из-за которого мы едва не погибли. В то же время в моей голове рождается мысль, что, возможно, Астаньону нужен кто-то безрассудный во главе. Лидер, смелый и решительный, такой же безжалостный, как сам безумный король Рашийон. Король, который без колебаний бросится прямо в лагерь врага.

Черт. Никогда не думал, что скажу это, но, возможно, Райан должен быть королем.

Мы не возимся с лестницей, а просто прыгаем ко входу в туннель и падаем в грязь. Пока мы ковыляем по проходу, из рубашки Райана выпадает звенящий клубок ремней и лезвий.

Он наклоняется, чтобы поднять его, и я узнаю блеск перчатки с пятью золотыми когтями.

Черт бы его побрал ― я-то думал, что Райан искупил свою вину после того, как спас мне жизнь, но Лорд Лжецов не может не украсть что-нибудь по дороге, верно? Хотя он прекрасно знает, что, когда волканские солдаты обнаружат пропажу, это вызовет подозрения.

― Что? ― В его голосе звучат защитные нотки, хотя я ничего не сказал. ― Я должен был забрать его. Доказательства очень важны, друг мой. Без них кто поверит в нашу историю?

Его глаза сверкают озорством, яркие, как полированные грани его голатского десятицентовика, когда мы вылезаем на астаньонской стороне и направляемся к нашим лошадям.

Глава 17

Сабина

Дни с ливнями в середине лета превращают улицы Дюрена в непроходимую грязь. Я отвлекаюсь, помогая Бриджит со стиркой и ухаживая за животными в замке. Мы по локоть погрузили руки в грязную воду, борясь с ворчливым, насквозь промокшим котом, когда раздается стук в дверь.

― Не откроешь? ― спрашиваю я, поскольку у меня больше шансов не дать кошке вырваться из моей медной ванны и испачкать бесценный ковер грязными отпечатками лап.

Бриджит вытирает руки о фартук, направляясь к двери. Кошка хмуро смотрит на меня:

Отцепись от меня, ведьма! Это же пытка!

Это ты упала в бочку с медом, ― говорю я. ― Повезло, что я успела добраться до тебя до того, как кухарка поднесла мясницкий нож к твоей шее.

Кошка ворчит, прикрыв глаза, в которых все еще горит ненависть ко мне, словно я каким-то образом сговорилась против нее с шаткими полками в кладовке.

― Леди Сабина. ― Настойчивый голос Максимэна заставляет меня опустить мыло. ― Вы необходимы. Это срочно.

Он без шлема, седые волосы взъерошены, пот заливает лицо…

― Это кровь? ― спрашиваю я, вытирая руки об одолженный фартук.

― Это… ― Его настороженный взгляд переключается на Бриджит. ― Картошка. Поторопись.

Картошка. Наше кодовое слово для единорога. Я тут же стягиваю с себя фартук и сую его в руки Бриджит.

Ты еще не смыла мед! ― Возмущается кошка, но ее жалобы остаются без внимания, когда Максимэн кивает головой, приглашая меня следовать за ним по коридору.

Его шаги стремительны, он идет очень быстро. Мне приходится почти бежать, чтобы не отстать. Мой пульс учащается вместе с шагами, я беспокоюсь, потому что никогда не видела Максимэна таким взволнованным, даже когда я натравила тигра на стадион с десятью тысячами зрителей.

― Прошлой ночью работники закончили строительство стойла для единорога, ― объясняет он тихим голосом. ― Мы пытались переместить его на новое место. Мы использовали железные цепи и копья. Делали его намного позже заката, чтобы он не мог использовать солнце… Но он все равно убил несколько человек.

Чертовы боги.

У меня перехватывает горло, и мне приходится напомнить себе, что нужно дышать, пока мы бежим по ступенькам Сорша-Холла.

― Я не знаю, что я могу сделать. Он меня не слушает. Единственное, к кому он может прислушаться, ― это к кому-то из своих…

От резкой остановки мои сапоги скользят по булыжной мостовой, ведущей к городским воротам, пока я, размахивая руками, разворачиваюсь к конюшням Валверэев.

― Нам нужна Мист!

К тому времени, как мы взнуздываем Мист и ведем ее на тренировочную площадку Золотых Стражей, все мое тело трясется как в лихорадке. Я боюсь, что единорог снова причинит вред людям, и я также знаю, что есть грань, за которой даже Райан согласится, что он слишком опасен, чтобы оставлять его в живых.

Пока мы идем к старым казармам, Мист искоса смотрит на меня.

Ты не пришла на нашу прогулку вчера. И позавчера. Я сделала что-то не так?

Я ускоряю шаг, прикусив внутреннюю сторону щеки. С тех пор как я узнала правду о своей матери, мой разум бесконечно что-то обдумывает. Я переосмысливаю воспоминания двенадцатилетней давности. Гадаю о том, что значит быть дочерью безумного короля Волкании.

Наконец, я признаюсь:

Я не знала, что тебе сказать. Ты лгала мне о моей матери. Ты была с ней, когда она приехала в Бремкоут. Ты сказала мне, что она родом из северных лесов.

Мы с Мист редко ссоримся, но я не могу отрицать, что меня снедало то, что я узнала правду от Чарлина Дэрроу, а не от своей лучшей подруги.

Мист смотрит на меня исподлобья и невозмутимо моргает.

Это была не ложь. Она была с севера. Она родом из лесов.

С волканской стороны границы! ― Мой внутренний голос взрывается в черепе. ― Ты опустила эту ключевую информацию!

Она вскидывает голову ― лошадиный эквивалент пожимания плечами, ― и я стискиваю зубы от нахлынувшей волны разочарования. Проклятые лошади и их слишком буквальное восприятие мира.

И все же, возможно, я несправедлива, ожидая от нее большего. Не похоже, что лошади способны понять концепцию политических границ.

Почувствовав мою обиду, Мист толкает меня в плечо, пока мы ждем, как солдаты откатывают ворота, чтобы пропустить нас на территорию комплекса.

В этом месте, которое ты называешь Волканией, я жила в конюшне, еще большей, чем та, что сейчас. Там было много таких, как ты, умеющих колдовать. Меня готовили к тому, чтобы я тянула черную карету. Однажды ночью ко мне пробралась Изабо. Она была мне незнакома. Она оседлала меня. Приказала мне скакать галопом.

И ты просто пошла с ней? ― спрашиваю я.

Она дала мне яблоко.

Я качаю головой. Трудно сердиться на мою милую девочку, и я знаю, что она обидела меня не нарочно. Потрепав ее по морде, я дразню:

Ты и твои яблоки. Ты бы позволила дьяволу оседлать себя, если бы он дал тебе яблоко. ― Но мой гнев улетучивается, когда мы проходим мимо трех тел, лежащих у казармы, накрытых белыми простынями, испачканными кровью.

Максимэн подает сигнал двум бледным солдатам, которые выглядят так, будто увидели призрака. Они отпирают стойло единорога и откидывают укрепленную дверь.

Мое сердце колотится, когда я вхожу внутрь, ведя Мист за недоуздок. Помещение просторное и темное, в нем царит странная напряженная тишина, словно в ожидании бури. Казармы, где раньше жили солдаты, расчищены, чтобы сделать манеж, засыпанный песком, и ряд стойл, переделанных из офицерских помещений. Сверху толстые бревна поддерживают выкованную из железа черепицу, перекрывающую весь солнечный свет.

― В центре крыши есть небольшой люк, сейчас закрытый и запертый.

Как и обещал Райан, здесь все из камня, песка и железа.

Ничего, что могло бы гореть.

Внезапно воздух пронзает злобный, неестественный звук. Единорог выбегает из тени и встает на дыбы. Пена стекает у него изо рта. С уздечки слетает железная цепь. Копыта роют песок.

Максимэн выхватывает меч, хотя между нами и зверем ― прочные металлические перила манежа.

Сердце подскакивает и замирает в горле. Солдаты наводят стрелы с железными наконечниками. На песке видны лужи крови, оставшиеся от одной из жертв единорога.

Я вызываю свой внутренний голос, чтобы приказать ему остановиться, но…

Что, по-твоему, ты делаешь? ― Мист ругает его чопорным, строгим голосом.

Разъяренный единорог замирает, как погасшая свеча. Широко раскрыв глаза, он смотрит на Мист так, словно никогда не видел другой лошади. Насколько я знаю, он и не видел.

Мист неодобрительно стучит копытом.

Посмотри на себя. Устраиваешь беспорядок. Шумишь. Из-за чего? Новая конюшня в твоем полном распоряжении? Свежая люцерна? Как ужасно.

Единорог вскидывает голову, уши поворачиваются вперед, голова слегка откинута назад, он ошеломлен. Мист на шесть ладоней ниже его и весит вдвое меньше. У нее нет смертоносного рога. Нет железных копыт.

И все же кажется, что он сразу начинает ее уважать.

Солдаты медленно опускают луки, пораженные происходящим на их глазах волшебством. Их внимание переключается с одной лошади на другую.

― Я прикажу строителям сделать для Мист стойло рядом со стойлом этого чудовища, ― бормочет Максимэн в благоговейной тишине. ― Она единственная, кто смог его приручить. Когда Райан вернется, он все поймет.

Я сжимаю пальцы вокруг недоуздка Мист.

― Ты не знаешь, безопасно ли это. У него может быть злой умысел.

Максимэн поджимает губы и, запинаясь, произносит:

― Я… э-э… не думаю, что у него плохие намерения по отношению к ней. ― Он прочищает горло и кивает в сторону единорога.

Я в замешательстве, и мне требуется минута, чтобы заметить напрягшееся, хм, внимание между задними ногами животного. Я стону и закатываю глаза к железному потолку, в то время как Мист откидывает гриву, хлопая длинными ресницами.

Я думаю про себя: все самцы одинаковы, тают, как свеча, перед красивой самкой.

***

Остаток того дня я провожу, наблюдая за Мист и единорогом, слушая их нудную болтовню о предпочтениях в сене, загадках человеческого поведения и о том, как им обоим по ночам снится морковь. Только когда я убеждаюсь, что единорог не собирается обижать мою милую девочку, я соглашаюсь оставить Мист в одном из стойл.

Колокола бьют десять вечера, когда я наконец возвращаюсь в Сорша-Холл, и мой желудок звонит в свои голодные колокола. Но как только мы с Максимэном ступаем в парадный холл, воздух словно заряжается ― как будто мы только что вышли на сцену в середине представления.

Слуги суетливо снуют туда-сюда, доставляя тарелки с едой в бальный зал. Чьи-то грязные следы покрывают кларанские ковры. Служанка, стоя на четвереньках рядом с ведром с мыльной водой, оттирает отпечатки щеткой.

Максимэн останавливает Серенит с дровами в руках, прежде чем она поднимается по лестнице.

― Что случилось?

― Верховный лорд вернулся, ― тихо отвечает Серенит, кивая в сторону бального зала и торопясь закончить приготовления в его комнате наверху.

Стрела страха вонзается мне в ребра. Райан вернулся, но как же Бастен? Почему Серенит не назвала его имя? Спокойно, Сабина. Я должна напомнить себе, что Бастен здесь слуга ― никто, кроме меня, не думает о его безопасности.

Моя усталость исчезает, когда мы с Максимэном спешим в бальный зал. Воздух здесь одновременно слишком теплый и слишком холодный, как будто наступила смена времен года. Меня пробирает дрожь от предчувствия, что никто из нас не готов к тому, что будет дальше.

Я вбегаю в бальный зал и останавливаюсь у стульев, расставленных вокруг стола, а сердце продолжает бешено колотиться, стремясь вперед. Вокруг стола Верховного лорда собрались члены семьи Валверэй, а также капитаны подразделений Золотой Стражи в форме и несколько богатейших купцов Дюрена.

В центре небольшой толпы глубокий голос Райана, резкий и выразительный, звучит над рокочущим гулом. Все тесно сгрудились вокруг нескольких предметов на столе, и мне приходится встать на цыпочки и вытянуть шею, чтобы хоть что-то разглядеть.

Только когда леди Элеонора опускается на стул, мне удается разглядеть Райана. Его куртка капитана стражей заляпана грязью. Его обычно идеально уложенные волосы теперь неаккуратно свисают на висках. В его глазах горит странный, почти голубой огонек, когда он хлопает одного из капитанов по плечу.

Я снова привстаю на носочки, вглядываясь в лица в толпе.

Где Бастен?

Когда я протискиваюсь между лордом Берольтом и лордом Гидеоном, мое сердце странно сжимается, я наконец пробираюсь к столу и вижу развернутую карту, которую держат подсвечники.

―…туннель, ― говорит Райан среди молчаливого изумления. ― Они прорвали защитный барьер. Мы думаем, это связано с принесением в жертву поцелованного богом заклинателя и каким-то ритуалом. Рашийон безжалостен, скажу я вам.

― Король, не заботящийся о своих подданных? ― Леди Элеонора невозмутимым жестом подзывает слугу, чтобы наполнить ее бокал вином, а затем свирепо машет, когда он не наполняет его до краев. ― Какой новаторский подход. Поистине неслыханный для нашего времени.

Несмотря на ее сарказм, Райан, постучав по карте, продолжает:

― Лагерь здесь. ― Он указывает место в лесу примерно в двух милях к северу от границы. ― Четырнадцать сотен солдат. По крайней мере четверть из них ― поцелованные богом. Самое лучшее вооружение, какое только видели со времен короля Бирна.

― Вы подслушали планы нападения? ― спрашивает один из капитанов.

Райан проводит рукой по заросшему щетиной подбородку. ― Рашийон не настолько глуп, чтобы нападать на наши земли в ближайшее время. То, что волканская армия стояла у границы, ― всего лишь совпадение. Они оказались в этом конкретном месте из-за того, что обнаружили. ― Он позволил молчанию затянуться для пущего эффекта. ― Слухи о крестном поцелуе Рашийона ― правда. Мы с Вульфом видели его действие своими глазами. Он нашел и оживил золотого когтя. Это лишь вопрос времени, когда он перейдет от зверей к самим богам.

Небольшая толпа мгновенно впадает в смятение и начинает спорить о том, что это значит. Люди кричат, что это не может быть правдой. Другие призывают немедленно отправиться в Старый Корос, чтобы доложить об этом королю Йорууну. Один пожилой лорд начинает молиться.

Райан стучит по столу, чтобы утихомирить всех. Переведя взгляд на дверь за моей спиной, он говорит:

― Скажи им, Вульф.

Молния пронзает мой позвоночник, и я, затаив дыхание, медленно поворачиваюсь, чтобы увидеть мужчину, который только что вошел, тяжело ступая сапогами.

Слава богам.

Бастен здесь. В безопасности. Он выглядит еще хуже Райана ― грязь в спутанных волосах, полосы крови на руке и рана на правой щеке. И все же сердце щемит так сильно, что мне хочется побежать через весь бальный зал и броситься в его объятия.

Глаза Бастена встречаются с моими, в них плещется что-то, чего я не могу понять. Его губы приоткрываются. Он тяжело сглатывает и возвращает свое внимание к Райану, как будто ничего не произошло.

― Милорд, ― говорит он глубоким, низким голосом, от которого у меня дрожит все внутри. ― Прошу прощения за задержку ― мы обнаружили рану у одной из лошадей, когда я возвращал их в конюшню.

― Это правда? ― спрашивает лорд Берольт, когда все взгляды устремляются на Бастена. ― Вы нашли могилу золотого когтя?

Бастен медлит с ответом, проводя грязными пальцами по спутанным волосам. Затем кивает.

― Да. И золотого когтя тоже.

Райан берет со стола устрашающего вида оружие, состоящее из кожаных ремней и изогнутых лезвий.

― В качестве боевых животных волканская кавалерия использует не лошадей, а золотых когтей. Мы полагаем, что они обучают их сражаться с этими перчатками, прикрепленными к одной лапе. Я захватил одну из них, чтобы никто не усомнился в правдивости моих слов.

Он бросает перчатку обратно на стол, где она падает на поднос с фруктами и сыром, разбрасывая в стороны виноград.

Толпа замирает с тихим вздохом.

Райан упирает руки по обе стороны карты и предупреждающе понижает голос.

― Великий клирик Беневето хочет, чтобы Красная церковь правила Астаньоном, но он не хранит верность нашему королевству, только своим богам. Я не только сомневаюсь в его преданности, но также его священникам не по зубам армия, которую мы видели. Астаньон нуждается в Золотых Стражах Валверэев.

Под одобрительный ропот Райан выпрямляется во весь рост, возвышаясь над столом.

― Приближается Мидтэйн; мы пригласим глав всех влиятельных домов. Магистратов. Глав гильдий. Я брошу им эту перчатку с золотым когтем. Она убедит их, что я единственный, кто достаточно силен, чтобы противостоять Рашийону. Что мы должны оставаться монархией. С их поддержкой я обойду Королевский совет. Отправлюсь к королю Йорууну чтобы убедить его принять решение и назвать меня преемником.

Пока все рассматривают перчатку, я тихонько ускользаю от толпы. Я нахожу дверь для слуг, замаскированную под часть обшивки бального зала, и протискиваюсь в нее.

Оказавшись в узком коридоре, я прижимаю ладонь к двери и шепчу:

― Мне нужно с тобой поговорить.

Хотя Бастен находится почти в центре бального зала, далеко за пределами слышимости обычного человека, проходит совсем немного времени, прежде чем дверь бесшумно распахивается. Он входит, лицо мрачное, как грозовая туча.

Спутанные черные волосы падают на его горящие глаза, когда он тихо говорит:

― Сабина. Опасно встречаться вот так. Райан находится по ту сторону двери, и он уже подозревает, что мы спим вместе. ― Он нежно проводит пальцами по моей щеке, словно не в силах сдержаться. ― Ты должна сделать все, что в твоих силах, чтобы убедить его, что…

Прежде чем он успевает закончить, я вцепляюсь руками в его грязную рубашку и прижимаю его спиной к стене, привстав на цыпочки.

От него пахнет лесом ― костром и сосной.

Это ненадолго отвлекает меня.

Моя грудь вздымается, и в тесном проходе мы оказываемся достаточно близко, чтобы она касалась его рубашки. Его мышцы расслабляются, когда я прижимаюсь к нему. Мои соски сами по себе твердеют от трения. Его глаза опускаются к моему рту, и он закусывает нижнюю губу, чтобы подавить слабый стон.

Я сильнее сжимаю его рубашку, заставляя себя сосредоточиться. Я здесь из-за гнева, а не из-за любви.

― Ты знал, ― шиплю я.

Его глаза удивленно распахиваются, встречаясь с моими.

― О чем ты говоришь?

― О письме, Бастен! ― шиплю я, ударяя кулаками по твердой поверхности его груди. ― Я говорю о письме!

Тишина пульсирует в диссонансе с нашими сердцами, и мириады эмоций проносятся по его лицу, как переменчивая весенняя буря. Неужели он собирается притвориться, что не знает об этом?

Наконец что-то появляется в его глазах, что-то вроде мягкой капитуляции, и он с трудом сглатывает.

― Как ты…

― Ты не имел права скрывать от меня эту информацию! ― Я крепче сжимаю в кулаках его рубашку. Мое колено ударяется о его бедро, и он разворачивается, инстинктивно притягивая меня ближе, несмотря на то, что я бью его.

― Сабина… ― Его голос трескается, как разошедшийся шов.

Но я слишком зла, чтобы выслушивать какие-то глупые извинения.

― Чарлин Дэрроу не мой отец, Бастен! Это безумный вражеский король с армией золотых когтей! И даже не это ранит больше всего ― в том письме говорилось и о моей матери. Ты хоть представляешь, что бы я отдала, чтобы узнать правду о женщине, которая меня родила? Единственной женщине, которая меня любила? ― Мои глаза смотрят на него с яростью, губы сжаты: ― Ты украл его у меня. Верни.

Он тихо говорит:

― Я его сжег.

Кровь отливает от моего лица, скапливаясь где-то в районе коленей. Я отступаю назад, позволяя рукам безвольно упасть.

Поддавшись импульсу, я резко бью его по щеке. Рана снова открывается, и по щетине скатывается струйка алой крови.

― Пошел ты, Бастен Боуборн.

Мое сердце словно хочет вырваться из грудной клетки. Бастен откидывается назад, упираясь головой в стену, полуприкрытые глаза скользят по моим изгибам. Мне приходится бороться с желанием прижаться к нему, чтобы сохранить расстояние между нами.

Моя кожа внезапно становится слишком чувствительной, меня мутит. Внутри меня странное состояние ― то ли я взорвусь прямо сейчас, то ли расплавлюсь.

Капелька крови застыла у края челюсти, вот-вот готовая упасть на его вздымающуюся грудь. Прежде чем успеваю остановиться, я провожу большим пальцем по его щетине, чтобы поймать ее, и какой-то безумный импульс заставляет меня сунуть палец в рот.

Воздух вырывается из его легких. Он крепко сжимает мое запястье, возвышаясь надо мной, и вынимает большой палец изо рта, чтобы провести языком по подушечке. Не отпуская моего запястья, он оттесняет меня на небольшое расстояние к противоположной стене прохода, повторяя мои действия до этого.

Медленно он опирается мощными руками на стену, сдерживая свои эмоции.

― Если бы ты видела то, что видел я, ― рычит он, ― ты бы поняла. Что мне оставалось делать, маленькая фиалка? Я только что убил четырех налетчиков, чтобы спасти тебя. Я бы с радостью убил еще четыре сотни. Но я ― всего лишь человек. Я не могу сражаться с армией. Тем более такой, какой командует король Рашийон.

Горячая волна разочарования захлестывает меня.

Я бросаю короткий взгляд на дверь. Как долго нас нет? Когда кто-нибудь заметит?

― Ты мог бы… мог бы сказать мне. ― Всхлип обрывает мои слова, но я отказываюсь давать волю слезам. ― Мы могли бы принять решение вместе.

― Да, конечно. ― Его голос жесткий, как щит вокруг его собственного сердца. ― Ты бы никогда не вышла за Райана, если бы думала, что у тебя есть выбор. Я должен был любыми способами заставить тебя оказаться в его объятиях. ― Он опускает голову к моей. ― Ты хочешь правду? Пусть будет так. Я скажу тебе правду. Правда в том, что меня убивает каждая минута, которую ты проводишь рядом с ним, а не со мной. Каждую ночь я просыпаюсь в холодной, пустой постели, проклиная себя за то, что оттолкнул тебя.

Я пристально смотрю на него, ледяное дыхание сковывает мои губы. После нескольких недель попыток выудить из него правду, теперь, когда она у меня есть, я похожа на собаку, которая наконец поймала белку.

Я понятия не имею, что с ней делать.

Он опускает голову к моей шее, вдыхая мой запах, словно он тонет, а я ― его воздух.

― Я клянусь в каждом слове, сказанном в пещере у водопада. Я готов сжечь весь мир ради тебя. Повернуться спиной к человеку, который мне как брат. Что бы ни произошло, никогда не сомневайся в том, что наши чувства были настоящими.

Его губы спускаются к точке пульса на моей шее, посылая вспышки желания по моему телу. Я прижимаюсь спиной к стене, превращаясь в пульсирующий клубок нервов, пока он продолжает:

― Это реальнее, чем все, что я чувствовал за двадцать шесть лет жизни.

Его рука, обхватывает изгиб моего плеча и скользит вниз, пока его ладонь не находит мою. Он переплетает наши пальцы, а затем подносит мою ладонь к своим губам.

Мои легкие наполняются с таким трудом, что я выталкиваю из себя слова, шепча их в его рану на щеке.

― Ты причинил мне такую боль, какую никто не мог.

― Я знаю.

Мои пальцы исследуют порез на его щеке, словно не могут определиться, хотят ли они залечить его рану или впиться в нее ногтями, чтобы стало еще больнее.

― Я не могу ненавидеть тебя, Бастен. Боги, но как бы я хотела.

Он медленно притягивает меня ближе, прижимая мою ладонь к своей груди.

Дюйм ― вот и все, что нужно, чтобы скрепить поцелуй.

Мои ноги дрожат подо мной, как два молодых саженца на ветру. Дыхание хриплое, мысли мечутся между яростным желанием и стремлением оградить себя от боли.

― О, маленькая фиалка. ― Мое прозвище звучит на его губах так, будто он смакует его. Он прижимается ртом к моему лбу и задерживаются там на мгновение. ― Я хотел рассказать тебе все…

Крик из бального зала отрывает его от меня.

― Валверэй! Где ты, Лорд Лжецов?

Голос громкий, мужской, пьяный.

Я знаю этот голос.

― Чарлин, ― задыхаюсь я. ― Благодаря ему я узнала о письме. Он приехал в Дюрен, чтобы шантажировать Райана.

Бастен прижимает палец к губам, чтобы я замолчала, а затем подталкивает меня за спину к двери для слуг. Прижав ухо, чтобы прислушаться, он ждет несколько секунд.

― Иди ― они все повернулись в другую сторону. Я подожду минуту, а потом присоединюсь к вам. ― Его сильная широкая ладонь подталкивает меня вперед.

Я проскальзываю в дверь так незаметно, как только могу, обхожу комнату, пока не становлюсь еще одним лицом в толпе, поворачиваю шею и киваю, словно все это время была здесь.

Чарлин, слегка покачиваясь, подходит к столу Верховного лорда. Мне не нужно обладать обостренными чувствами, чтобы узнать запах джина в его дыхании. Его появление достаточно шокирует, чтобы толпа замолчала.

Сури следует за ним, прижимая к груди деревянную шкатулку, словно не зная, что с ней делать, и ее учтивая улыбка плохо скрывает нервное напряжение.

― Завтра, Чарлин, ― шипит она сквозь натянутую улыбку. ― Давай вернемся завтра. Сейчас ты сам не свой.

Он икает, злобно отмахиваясь от нее, а затем тычет пальцем в сторону Райана.

― Ты! Я уже три дня жду твоего возвращения. Вдобавок к месяцам ожидания ответа на мое письмо. Думал, ты можешь просто игнорировать меня, и я отстану, да? Буду спокойно сидеть на пороховой бочке с информацией, которой я располагаю? Ха, ха, я не дурак. ― Он хлопает кулаком по столу, случайно задевая фарфоровую тарелку, которая звенит. ― Ты должен ответить на мое предложение.

Стража делает шаг вперед, чтобы арестовать его за дерзость, но Райан поднимает руку. В его глазах смешивается веселье с недоумением, он все еще находится под впечатлением от своего открытия на границе.

― Подождите. Дайте ему сказать. Старик, я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь. По-моему, я согласился взять в жены твою дочь, а не тебя.

Все смеются, а щеки Чарлина заливает свекольным цветом.

Краем глаза я вижу, как Бастен выскальзывает из дверей для слуг и присоединяется к солдатам, небрежно положив одну руку на меч. Мы обмениваемся напряженным взглядом.

Мы оба знаем, какой информацией располагает Чарлин Дэрроу; если он расскажет Райану о письме, выяснится, что Бастен его не доставил. Подозрения Райана относительно нашего романа подтвердятся.

Нельзя допустить, чтобы Чарлин все выложил.

Он выхватывает шкатулку из рук Сури и бросает ее на стол, отчего звенят вилки. Он резко ударяет по ней рукой.

― Доказательства моих утверждений находятся здесь. Если ты не хочешь, чтобы все глашатаи этого нечестивого города на рассвете провозгласили, что ты намеренно женишься на дочери вражеского короля…

Время словно остановилось. Нет, нет, нет. Все происходит слишком быстро, и я не знаю, как это остановить. Бастен протискивается сквозь остальных стражников к Чарлину, в его глазах сверкает гнев.

― Прости, какого черта? ― говорит Райан.

― Конечно, притворись, что не знаешь, что Сабина ― дочь этого безумного короля Рашийона…

Прежде чем Чарлин произносит еще хоть одно слово, Бастен зажимает ему рот рукой, заставляя замолчать. Он спрашивает:

― Мне бросить этого лжеца в темницу, милорд?

Но уже слишком поздно. Толпа уже гудит. Шепчутся о моих светлых волосах, голубых глазах и необычной магии.

― Лучше объясни, в чем ты только что обвинил мою невесту, ― обращается Райан к Чарлину. ― И, если я услышу еще хоть одну ложь, когда твой рот будет свободен, я отрежу тебе язык.

В этом хаосе леди Элеонора спокойно тянет к себе шкатулку, прихлебывая вино и пытаясь разобраться с защелкой.

― Он утверждает, что у него есть доказательства, так давайте посмотрим на эти доказательства.

Мои мысли скачут, как камни в лавине. Крутятся, падают, вертятся. Нет смысла отрицать утверждение Чарлина, если содержимое этой шкатулки ― что бы там ни было ― докажет это.

― Это правда! ― восклицаю я, пробиваясь к столу Верховного лорда. Моя грудь вздымается, когда я хватаюсь за спинку обеденного стула.

Все глаза смотрят на меня, но единственные, которые имеют значение, ― это глаза Бастена. Он внимательно наблюдает за мной, полагая, что я знаю, что делаю.

Я облизываю губы, на лбу выступает пот.

― Это правда, ― повторяю я тише, поднимая глаза на Райана. ― Я сама только что узнала об этом, пока тебя не было. Этот человек не мой биологический отец. Моя мать была королевской наложницей короля Рашийона и хранила это в тайне до самой своей смерти. Чарлин Дэрроу собирается шантажировать тебя, чтобы сохранить эту информацию в тайне.

Лорд Берольт немедленно обращается к стражникам.

― Заблокируйте двери. Никому не входить и не выходить без моего разрешения. В том числе и слугам.

Сердце стучит как молот. В комнате находится около двадцати человек? Валверэи. Несколько охранников. Слуги. Купцы. Достаточно мало, чтобы этот секрет можно было сохранить.

Леди Элеонора смотрит на меня с отвращением, словно я ― пятно на ее бокале с вином, а леди Руна открыто возмущается. Я слышу, как она не очень деликатно жалуется леди Солвиг, что это несправедливо, что я ― принцесса, неважно, вражеского народа или нет.

Райан, однако, молчит. Его лицо ничего не выражает. Единственный признак того, что он обдумывает ситуацию, ― это секунда, когда его взгляд падает на перчатку с золотым когтем, лежащую поверх карты Волкании, и в его глазах вспыхивает расчет.

― Ты ― дочь безумного короля? ― Его голос ровный, нечитаемый.

Я пытаюсь сглотнуть.

― Мы можем сохранить эту информацию в тайне. Никто за пределами этой комнаты никогда не узнает.

Его глаза перебегают с одного человека на другого, с презрением останавливаются на Чарлине, затем возвращаются ко мне.

― А этот человек, Чарлин Дэрроу? Его судьба тебя беспокоит? Ты его любишь?

Я упираюсь кулаками в стол.

― У меня больше любви к слизняку.

Райан кивает, берет в руки медвежью перчатку и медленно обходит стол. Его указательный палец проводит по острому лезвию, предназначенному для медвежьего когтя. Он натягивает перчатку на руку, когда останавливается перед Чарлином.

― Бабушка? ― спрашивает он через плечо.

Леди Элеонора достает из шкатулки золотой диск, украшенный сверкающими драгоценными камнями, ― королевскую звонкую монету. В толпе воцаряется тишина.

Леди Элеонора осматривает диск и кивает.

― Это подлинник.

Чарлин продолжает что-то приглушенно выкрикивать, но Бастен зажимает его рот крепче, чем звериный капкан.

Райан сгибает пальцы в перчатке с лезвиями, проверяя работоспособность механизмов, а затем использует тот, что закреплен на большом пальце, чтобы перерезать горло Чарлина Дэрроу одним быстрым, уверенным движением.

Кровь бьет багровой струей, забрызгивая нас с Райаном. Бастен отпускает пленника, и тот падает на пол. Чарлин инстинктивно хватается за шею, задыхаясь. Толпа отходит от лужи крови, потеряв дар речи.

Наконец, после нескольких мучительных минут, Чарлин перестает двигаться.

― Чарлин! ― вскрикивает Сури, падая на колени в расширяющуюся лужу крови.

Райан поворачивается ко мне и нежно проводит одним из лезвий по моей щеке.

― Я бы убил его, даже если бы он был твоим настоящим отцом, но тот факт, что ты не питаешь к нему любви, делает это проще. Мне бы не хотелось расстраивать свою невесту, убив ее отца.

Он снимает перчатку и бросает ее обратно на карту, где пятна крови впитываются в изображение замка Драхаллен.

― Никто не шантажирует Валверэев, ― размеренно говорит он трупу Чарлина Дэрроу, после чего берет шелковую салфетку и отходит в сторону, чтобы вытереть кровь со своего безупречного лица.

Меня трясет. Теплая кровь впитывается в подошвы моих шелковых туфель. Кажется, будто мой разум витает где-то вне моего тела, наблюдая за жестокими последствиями, когда Сури падает рядом с мужем с воплем, от которого чуть не разбиваются все витражи.

Когда шаги Райана эхом разносятся по коридору, леди Элеонора берет свой кубок, отпивает глоток вина и презрительно говорит Сури:

― Только не притворяйся, что не хотела стать вдовой.

Глава 18

Вульф

Дни, предшествующие Мидтэйну, пролетают как один миг. Когда я не выполняю обязанности телохранителя Сабины, я тренируюсь в лагере Золотых Стражей под неусыпным присмотром капитана Фернсби. После возвращения Райан заставил всех пригодных для службы мужчин в Дюрене оттачивать мастерство владения мечом.

Тем временем слуги не покладая рук готовятся к самому грандиозному за последние десятилетия празднику. Чаще всего это простое мероприятие. Белый шатер в Толверском лесу. Скрипач. Тарелки с фруктами. Все напиваются и в белых туниках плещутся в горячих источниках, полуголые, как сучки в жару. Но в этом году? Райан потратит королевскую сумму, чтобы произвести впечатление на глав самых могущественных домов Астаньона. Он купит их поддержку изысканным вином. Шантажом или подкупом, если потребуется. Или просто поселит в них страх перед войной разговорами о пробуждении богов.

Пока идет подготовка, Сабина проводит долгие часы в конюшне с Мист и единорогом. Если же ее там нет, то она перелистывает древние книги в библиотеке Валверэя, бормоча под нос редкие имена, которые находит на страницах. Черт его знает, почему, но я верю, что у нее есть на то причины.

Она почти не обращает на меня внимания, разве что громко жалуется, что от меня пахнет по́том казарм. Я не идиот. Я сам велел ей сделать все возможное, чтобы Райан перестал нас подозревать, и она блестяще справляется. Честно говоря, даже слишком. Любой наблюдающий со стороны мог бы подумать, что она ненавидит меня больше, чем чуму.

Но я приму все это. Я бы перенес самую тяжелую болезнь, лишь бы греться в лучах ее света. Наконец-то между нами больше нет секретов. Я не питаю иллюзий относительно того, что смогу заслужить ее прощение, но, по крайней мере, мне не нужно продолжать притворяться, будто она ничего для меня не значит. Не тогда, когда каждый миг без нее ― как эхо, за которым я буду вечно гоняться.

Потому что она все еще не может быть моей.

Формально, правда о ее происхождении ничего не меняет. Она все еще помолвлена с Райаном. Ей по-прежнему нужна его армия. Угроза со стороны короля Рашийона не уменьшилась ― на самом деле, она возросла в десять раз. Сейчас у нас меньше шансов быть вместе, чем когда-либо.

И все же все изменилось.

Потому что Сабина не ненавидит меня ― она ненавидит только то, что я сделал. В этой маленькой разнице скрыты миры. Это тонкая, хрупкая нить в гобелене, на которой держится шанс на искупление моей про́клятой души.

***

Утром в день Мидтэйна я встаю рано, чтобы помочь запрячь лошадей в карету. Во дворе вихрем проносятся слуги, грузящие провизию, стопки белых туник и свежевыстиранные полотенца.

Когда Сабина и Райан забираются в карету Верховного лорда, я изо всех сил стараюсь слиться с общим хаосом. Меньше всего мне хочется, чтобы меня заметили ― на самом деле я бы предпочел, чтобы Райан вообще забыл обо мне.

В том числе и о том спарринге, который мы не закончили в лесу.

До Толверского леса четыре мили неспешного пути. Вторая карета, в которой едут леди Солвиг, лорд Гидеон и леди Руна, раскачивается, пока они поют в ней похабные песни, уже пьяные от церемониального вина.

В третьей карете, в которой едут лорд Берольт и леди Элеонора, царит тишина. Только я слышу их заговорщицкий шепот, хотя они достаточно проницательны, чтобы заглушить свои голоса прижатыми к губам платками.

Когда мы подъезжаем к месту проведения праздника, дюжина карет уже стоит у деревьев, а лошади лениво помахивают хвостами на огороженном пастбище. Белые полотнища палаток поднимаются над верхушками деревьев, как паруса корабля.

Полевые цветы оплетают шесты шатра, образуя живые арки, а с потолка свисают разноцветные бумажные фонарики, расписанные сценами из «Книги бессмертных». На каждом из фуршетных столов установлены резные ледяные скульптуры бессмертной Солены в различных вызывающих позах, с которых капает вода на подносы с прохладительными напитками. Девочки-подростки в цветочных коронах исполняют танец летнего солнцестояния в сопровождении целого оркестра флейтистов.

Десятки мужчин и женщин смеются вокруг низких столов, заваленных глазированным инжиром, клубникой со взбитыми сливками и нежными пирожными с козьим сыром и травами. Они одеты в туники из белой бязи ― простые прямоугольники с вышитым вырезом, завязанные на талии поясом из бечевки. Туники мало что скрывают. Как на мужчинах, так и на женщинах они опускаются до середины бедра. Повсюду виднеются выпадающие груди и выпирающие яйца.

Доспехи часовых могут быть неудобными, как шипы в заднице, но я никогда еще не был так благодарен за свою кольчугу.

Несмотря на простую одежду, затейливые косы женщин, унизанные живыми цветами, и нежная кожа мужчин выдают в них самых богатых жителей Астаньона. Магистраты. Мастера гильдий. Куча лордов, на которых мне наплевать, половина из которых вместо жен привезли своих любовниц. Леди Сури отсутствует, что неудивительно ― у нее месяц траура.

Примечательно, что богатые купцы, ставшие невольными свидетелями смерти Чарлина, тоже отсутствуют. Я также не вижу многих слуг и солдат того дня.

Неужели все они находятся на глубине шести футов под землей? Замолчали, чтобы сохранить тайну Сабины? Было время, когда Райан заставлял меня решать такие вопросы. Теперь я понятия не имею, какие шестеренки крутятся в его мозгу, и кто выполняет его грязную работу.

Единственные знакомые лица, которые я рад видеть, ― это Фольк и Ферра, и они в данный момент ведут друг с другом борьбу, наполненную сексуальным напряжением, за последнее пирожное.

Я прохожу в главный шатер, осматривая территорию. Традиция предписывает участникам праздника принести скромное подношение богам: горсть ягод, соты, оловянный наперсток. Однако алтарь Валверэев просто завален дарами. Хрустальные статуэтки. Редкие павлиньи перья. Бутылки портвейна из Специи. А золотых монет так много, что они рассыпаются по траве.

Но самое большое сокровище из всех?

Подношение семьи Валверэй ― перчатка с золотыми когтями, отполированная и смазанная маслом, лежащая на искусственной медвежьей лапе, вырезанной из красного дерева.

Воздух наэлектризован обсуждениями перчатки. Отовсюду доносятся разговоры об угрозе со стороны армии волканцев и необходимости поддержать Райана в предстоящем конфликте.

Мимо меня проносится пухлое белое пятно, и я хватаюсь за эфес меча, вспоминая волканские леса, а потом понимаю, что это один из терьеров леди Элеоноры, переодетый в облачную лисицу.

― Слишком рано, черт возьми, ― бормочу я себе под нос.

Мой пульс как раз успокаивается, когда я вижу, как Сабина выходит из своей палатки. О, черт. Видеть ее ― это удар по нутру, боль, которую я жажду и проклинаю одновременно. Я едва не теряю равновесие, спотыкаясь, как юноша после первого глотка эля.

В едва заметной тунике ее обнаженные бедра выглядят как сливочный крем. Она без макияжа и украшений, с таким же естественным лицом, как и в первый раз, когда я увидел ее во дворе ее отца. Это волканские черты лица? Похожа ли она на безумного короля? Может быть, там она чувствовала бы себя как дома? Ведь здесь она выделяется как богиня. Трава щекочет ее босые ноги, склоняясь под ними, словно даже растения жаждут ее ласки. Ее волосы заплетены в бессмертную косу, усеянную сотнями крошечных бутонов фиолетовых цветов.

Я стону. Это фиалки.

Конечно, это должны быть чертовы фиалки.

Каждый мужчина поворачивает голову, чтобы поглазеть на нее, независимо от того, есть с ним рядом жена или нет. Она выделяется, как единственная звезда на ночном небе.

Я провожу рукой по подбородку ― боги, будь они прокляты, у меня текут слюни.

Проходит несколько часов, я остаюсь в тени главного шатра, довольствуясь тем, что просто бдительно наблюдаю за ней. Она находится на расстоянии вдоха, но в то же время в милях от меня. Она пытается медленно потягивать вино, но Райан наклоняет бокал вверх. Она смеется, игриво отталкивая его. Когда она выпрямляется, по ее подбородку скатывается красная капля.

Райан ловит ее большим пальцем, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно.

От вида чужой мужской руки, касающейся ее, у меня за ребрами вспыхивает ревность, и мне остается только застыть как статуя. Под моей броней течет глубокая река желания. Я не могу оторваться от изгиба ее губ. От того, как ее волосы вспыхивают на солнце, словно они были созданы именно для этого.

Боги, эта женщина ― совершенство.

Когда все уже достаточно выпили, а несколько пар скрылись за палатками, чтобы порезвиться, священник поднимает свой молитвенный посох.

― В этот самый длинный день в году мы выражаем свою благодарность богине природы за ее обильные щедроты, благодаря которым мы, смертные, сыты и одеты вот уже тысячу лет. Мы пьем ее ягодное вино. Охотимся на ее лесную дичь. Строим дома из ее деревьев. А теперь давайте искупаемся в ее благословенных водах и продемонстрируем свою преданность пиршеством, достойным богов!

Лютнист ведет процессию к шуму журчащей воды. Присутствующие выстраиваются в шеренгу, напевая неразборчивые баллады фей, их босые ноги заплетаются. Это проклятый богами парад идиотов.

Вместе с другими стражниками я занимаю место на берегу ручья, укрывшись среди деревьев вместе со слугами, которые ждут с полотенцами и вином.

Ручей живописен, надо отдать ему должное. С первого взгляда можно подумать, что это картина в Сорша-Холле. Пар поднимается над поляной, как тонкий туман. Пружинистые папоротники обнимают выложенные камнями берега, затененные ивами, покачивающими листьями от ветерка. Природная горячая вода течет каскадом из одного неглубокого бассейна в другой, затем в третий. Каждый бассейн окружен цветущими азалиями, что создает впечатление интимного, личного пространства.

Отдыхающие разбиваются на группы и, погружаясь в пар, стонут в экстазе. Их мокрые туники прилипают к коже, не оставляя места воображению. Каждый изгиб, каждая впадинка, каждый сосок видны ясно, как день.

― Моя дорогая. ― Райан опускается в воду по пояс и протягивает Сабине руку. ― Окажешь мне милость своим присутствием? Давай затмим богиню природы нашим собственным легендарным пиршеством.

Опустив одну изящную ножку в воду, она спрашивает:

― Не лучше ли тебе очаровать какую-нибудь богатую баронессу, которая поможет тебе купить дорогу к трону, вместо женщины, которая уже носит твое кольцо? В конце концов, это все одна большая игра, не так ли? С тобой и Великим клириком в качестве игроков?

Рот Райана растягивается в кривой усмешке.

― Великий клирик и его бледнолицые священники могут сколько угодно строить планы в Старом Коросе. Они думают, что только в столице есть власть? Они даже не представляют, насколько велика наша сила здесь, в провинции. Здесь. В этом бассейне со мной.

Он берет ее руку и прижимается губами к костяшкам пальцев.

Когда Райан помогает ей спуститься в воду, ее нога соскальзывает. Я резко бросаюсь вперед, каждый инстинкт требует помочь. Но крепкие руки Райана уже ждут ее. Она задыхается, прижимаясь к его груди, а затем смеется, робко глядя на него сквозь ресницы.

― Полегче, певчая птичка, ― тихо поддразнивает он.

Мое сердце бьется в груди, как неумолимый барабан, отбивающий ритм, ― хочу, хочу, хочу, хочу.

Это чертова пытка.

Напряжение в моих плечах не ослабевает. Я нюхаю воздух. От Сабины пахнет вином. Что еще более неприятно, между ее ног ощущается характерный мускусный запах.

Какого черта?

Мой защитный инстинкт рычит, как зверь.

Это вино, напоминаю я себе. Приготовленное по древнему рецепту из «Книги бессмертных» с добавлением женьшеня и корня мака, оно делает пьющих похотливыми, как боги.

Остальные участники не теряют времени, разбиваясь на пары или тройки, и вскоре половина поляны оглашается звуками стонов и плеском воды, когда тела соединяются. В бассейне, расположенном на самом верху холма, лорд Берольт толкает голову бедной девушки под воду, чтобы она обслужила его член. Леди Элеонора сидит напротив этой пары, откинувшись на полотенца, разложенные на камнях, и не обращает на них внимания, поет «Балладу Попелина», склонив голову набок.

Но все чувства, которыми меня благословили боги, прикованы к Сабине.

Пока пар поднимается от горячего источника, ее смех, легкий и дразнящий, пронзает туманный воздух, поражая мои уши, как острие стрелы. Вот она наполовину погрузилась в теплые объятия воды, ее грудь почти обнажена под мокрой тканью, щеки раскраснелись от пара ― или это прикосновение Райана окрасило их?

Я меняю положение, мой долг приковывает меня к дереву, как якорь. Когда я наблюдаю за тем, как пальцы Райана касаются воды у талии Сабины, моя рука рефлекторно сжимается. Я чувствую грубую текстуру своей кожи и жажду ее мягкости.

Райан устраивается на камне, спиной ко мне, и усаживает Сабину к себе на колени. Пока вода стекает по ее изгибам, она обхватывает руками шею Райана и поднимает глаза ― прямо на меня.

На краткий миг мир сужается до нашего возбужденного взгляда.

― Знаешь, ― мурлычет ей на ухо Райан, бесстыдно поглаживая мокрую тунику на талии. ― Сегодня была наша первоначальная дата свадьбы.

― Ты думаешь, я могу забыть? ― В ее медовом голосе есть едва уловимая невнятность, от которой я дергаюсь, напрягаясь, как пружина.

― Мой отец надеялся продемонстрировать единорога этим позолоченным гусям, чтобы они стали свидетелями его разрушительной силы. К счастью для тебя, мы с Вульфом нашли перчатку. Не так впечатляюще, как живое животное богов, прирученное прекрасной женщиной, но пока этого достаточно.

Она гладит пальцами короткие волосы на его затылке.

― И что? Ты хочешь, чтобы я отблагодарила тебя, оседлав твой член в честь Бессмертных?

― Поцелуя будет достаточно, ― бормочет он.

Ее глаза встречаются с моими, по шее расползается румянец. Это признак сомнений? Сожаления? Я чувствую ее нерешительность по участившемуся пульсу, но не могу прочесть ее беспорядочные мысли.

― Справедливо. ― Слово слетает с ее губ, как молитва, и только я могу уловить дрожь нежелания в ее голосовых связках. Она сглатывает, не отрывая от меня взгляда, и шепчет Райану на ухо: ― Поцелуй будет справедливой платой. В конце концов, ты избавил меня от необходимости называть Чарлина Дэрроу отцом.

Райан поправляет ее бедра, его руки опускаются на талию.

― Я убил твоего отца, а ты благодаришь меня? Боги, певчая птичка, ты просто беспощадная. Интересно, как бы ты поблагодарила того, кто убьет меня?

В ответ на его шутку ее губы изгибаются.

― О, пожалуйста. Я перестала желать тебе смерти, когда увидела, что ты расставил по моей комнате насесты для моих друзей-животных.

― Хм? ― Райан наклоняет голову в легком замешательстве, затем вспоминает. ― О. Точно.

Глаза Сабины прищуриваются, перемещаясь между мной и Райаном. Затем понимание проясняет ее черты ― все это время не Райан делал то, чего больше всего желало ее сердце. Это был я. Шептал ему на ухо. Подсказывал ему, что нужно сделать, и позволял ему принимать благодарность на свой счет.

Ее глаза смягчаются, а затем радужные оболочки вспыхивают, когда она облизывает губы, окрашенные вином. Ее сердцебиение учащается вдвое. В воздухе витает аромат минералов и похоти, и мне кажется, что я вот-вот сорву с себя свои доспехи.

Ты сделал это сам, Бастен, ― напоминаю я себе. ― Ты велел ей сделать все, что в ее силах, чтобы сбить Райана со следа. А чего, черт возьми, ты еще от нее ожидал?

Обхватив его шею руками, она шепчет на ухо.

― Знаешь, чего я хочу, Райан? ― Повернувшись к нему лицом, она слегка прижимает край ногтя к нижней губе. ― Я хочу, чтобы ты поцеловал меня здесь.

Всплеск молчаливой ярости затапливает мое горло. Я сжимаю челюсть, чтобы удержать бурю, бушующую под моей стоической внешностью.

Неужели для нее это игра?

― Дорогая, я живу, чтобы угождать тебе. ― Райан обхватывает двумя руками ее затылок и приникает к ее губам в поцелуе, который дразнит так же сильно, как и доставляет удовольствие. Его язык ласкает ее верхнюю губу, просясь войти, но Сабина отодвигается ― глядя на меня ― и касается своей челюсти слева.

― Теперь сюда.

Райан усмехается, готовый к любой игре.

― Считай меня своим рабом. ― Его горячий рот двигается по ее челюсти к подбородку.

Медленным, рассчитанным движением Сабина наклоняет шею и проводит пальцем по впадинке у основания горла.

― Теперь сюда.

Когда Райан набрасывается на нее с поцелуем, мои мысли щелкают, как замок. Эта маленькая дикая кошечка. В эту игру я уже играл. В нашу ночь в гостинице «Мэниуотерс» я поклялся, что поцелую ее в каждое из этих мест.

Позже, у водопада, я выполнил это обещание.

Губы.

Челюсть.

Основание шеи.

Далее ее родимое пятно…

― Теперь здесь. ― Ее глаза вспыхивают, когда она проводит пальцем по отметине богов, едва прикрытой влажной тканью, облепившей ее грудь.

Когда Райан целует верхнюю часть ее груди, я смотрю с откровенным вожделением ― мужчина, уничтоженный простыми действиями женщины, и его соперник, овладевающий ей в дымке пара.

В ее голубых глазах больше нет той ярости, с которой она бросалась на меня. В их кобальтовых глубинах отражается лишь моя собственная запретная потребность. Она успокаивает подозрения Райана, целует его, передавая секретным кодом, что каждое слово предназначено мне.

Черт. Мои глаза ― голодные предатели, пожирающие каждую деталь. Мои яйца болят от напряжения. Следующее в нашей игре? Это был ее нежный сосок. Если Райан хотя бы подышит на этот бутон, зверь во мне возьмет верх…

― Мой Верховный лорд. ― Страж торопливо направляется к ручью, костяшки пальцев белеют на рукояти меча, когда он отводит взгляд от почти обнаженной женщины своего господина. ― Мои извинения, но у нас проблема.

Райан бросает на солдата взгляд, способный разрезать сталь Голата.

― А это, блядь, не может подождать?

Страж опускает голову и шепчет Райану на ухо. Я наклоняю голову, чтобы не пропустить ни слова.

― Это один из слуг, милорд. Которых мы наняли у мадам Анфрей. ― Страж указывает за спину, где двое часовых удерживают темноволосого слугу с повязкой на одном глазу. ― Он пробрался сюда под видом носильщика, но на самом деле он священник. Он служит Великому клирику Беневето.

Лицо Райана темнеет, как ночная буря. Он громко рычит:

― Этот человек ― шпион?

― Я не шпион! ― раздается голос одноглазого, тихий, но уверенный. ― Я пришел сам, замаскировавшись, чтобы избежать мести Красной церкви. Я хочу рассказать вам, Верховный лорд Валверэй, правду о том, что происходит в замке Хеккельвельд. Я не могу допустить, чтобы Великий клирик манипулировал мной, заставляя и дальше злоупотреблять своим даром, и все это якобы во имя Бессмертных.

Глаза Райана сужаются до таких тонких щелей, что сквозь них не могла бы проскользнуть игла. Он с любопытством спрашивает:

― Это имеет отношение к Великому клирику?

Одноглазый священник кивает.

Райан подает сигнал солдатам.

― Отведите священника во вспомогательный шатер за каретами. Подальше от посторонних глаз.

Я вздрагиваю, ведь столько раз слышал этот код, означающий неизбежную пытку.

Райан рассеянно смотрит на меня, снимая Сабину со своих колен.

― Вульф. Отведи леди Сабину обратно в шатер. Она под твоей зашитой.

Он поспешно вылезает из воды, натягивает ожидающий его халат и задумчиво зачесывает волосы назад. Когда он и солдаты удаляются в сторону вспомогательного шатра, мой взгляд падает на Сабину.

Под моей защитой?

К черту Великого клирика. К черту все сплетни, которые принес этот священник. Единственное, что меня волнует в этом мире, ― это женщина, чей похотливый взгляд на меня ― лезвие, которое крутится в моей груди, уничтожая мою решимость.

Однажды она спросила меня, люблю ли я ее. Я думал, что слишком испорчен, чтобы даже понять значение этого слова. Но теперь, когда в моей груди поселилась эта легкая боль, когда мое сердце бьется только для нее, когда единственное, чего я хочу, ― яростно защищать ее, я понимаю, каким чертовым идиотом я был.

Я тихо говорю:

― Да, это так.

***

Слуга ждет с халатом, когда Сабина выходит из горячих источников, но я выхватываю ткань из его рук и сам распахиваю ее ― я ни за что не позволю другому мужчине одеть ее.

Когда она ступает на мягкую траву, туника облегает ее изгибы, как вторая кожа, а вода стекает по ее идеальным ногам. Я не уверен, что пульсирует сильнее ― мое сердце или мой член.

― Спасибо, ― тихо говорит она, когда я расправляю ткань, позволяя своим рукам на секунду задержаться на ее плечах. Я ничего не могу с собой поделать ― я чувствую первобытное желание к этой женщине. Я готов зарубить десятерых Бессмертных, лишь бы остаться рядом с ней еще на один вздох.

Но слуги наблюдают. Я отступаю назад, отводя взгляд.

Над головой собираются тучи, но дождя пока нет. Она тихо идет за мной по тропинке, ее шаги похожи на мягкий стук капель дождя, пар, поднимающийся от ее кожи, так и просится, чтобы его слизали. Моему телу наплевать, что она принадлежит другому мужчине. Мои яйца болят. Мой член увеличивается, тяжелея от потребности. Каждый удар крови по моим венам требует прекратить эту пытку.

Она спотыкается о корень и рефлекторно хватает меня за руку. От одного этого прикосновения по моему организму проносится заряд, и все моральные устои уничтожены.

Что я могу сказать? Я не святой.

Как только мы оказываемся наедине, я оттаскиваю ее с тропинки к плакучей иве. Качающиеся ветви ласкают нас, когда я прижимаю ее спиной к стволу и сжимаю обеими руками ее челюсть.

― Тебе не нужно было трахать его своим ртом, ― бормочу я пересохшими губами.

Она смотрит на меня с вызовом, вытягивая губы так, что они почти касаются моих.

― Я хотела поцеловать тебя, идиот.

― Тогда поцелуй.

Наконец-то я краду поцелуй, который необходим мне как воздух. Наши губы встречаются, как океаны, сталкиваясь и разбиваясь, пока я не перестаю понимать, где кончаюсь я и начинается она. Я прижимаюсь к ней всем телом, впечатываю ее в ствол ивы, давая ей почувствовать, как сильно я ее хочу.

Из ее горла вырывается слабый стон, и я почти умираю от удовольствия.

― Бастен… ― задыхается она.

Но я проглатываю ее слова, потребность прикоснуться к ней всепоглощающая, доводящая меня до первобытного состояния. Я просовываю язык между ее зубами и провожу кончиком по нёбу, что дарит мне еще один стон.

Резкий смех со стороны горячих источников прорывается сквозь деревья, возвращая меня к реальности. Я разрываю поцелуй и упираюсь лбом в ее лоб, не зная, смогу ли я когда-нибудь снова нормально дышать.

― Не здесь, ― бормочу я. ― Это слишком близко к остальным.

Она кивает, ее зрачки расширены от похоти, и она вкладывает свою маленькую ручку в мою. Как будто она мне доверяет. Мой пах напрягается с каждым шагом, чувствуя, что освобождение, возможно, уже близко. Мы выходим по тропинке на ярмарочную площадь, которая представляет собой город-призрак. На фуршетных столах ― беспорядок из недоеденных слив, пролитого вина и опрокинутых мисок с орехами, разворованными птицами. Лишние халаты небрежно наброшены на ветки деревьев. Половина лоз из полевых цветов висит кое-как, сорванная пьяными гуляками.

Я наклоняю голову, прислушиваясь. Все гости и слуги у горячих источников, а Райан далеко, в дополнительном шатре.

― Сюда. ― Я затаскиваю Сабину в главный шатер, в котором царит такой же беспорядок, как и везде, если не считать алтаря Солены. Мой взгляд задерживается на нем. С подушками для отдыха и низкими столиками вокруг нас, это единственное место, достаточно высокое, чтобы поцеловать ее.

Ну и хрен с ним.

Я провожу рукой в доспехах по алтарю, сбрасывая на пол монеты, хрустальные фигурки и дорогие благовония.

― Бастен, ― шипит она. ― Ты сошел с ума? Слуги увидят. Они что-нибудь заподозрят.

― Все и так в беспорядке.

― Это же священный алтарь!

Я роняю на пол хрустальную фигурку утки.

― Мне абсолютно наплевать.

Ее брови поднимаются ― сначала от шока, потом от желания. Я знаю эту женщину ― она тоже не питает любви к богам. Я грубо дергаю ее за пояс, чтобы освободить его, затем сдергиваю мокрую тунику через голову, когда она поднимает руки. Я бросаю тунику, мокрую и все еще дымящуюся, на землю.

Да. Наконец-то. Черт.

Я делаю шаг назад, позволяя себе разглядеть ее. Прошли месяцы с тех пор, как я видел Сабину такой обнаженной и естественной, как во время путешествия из Бремкоута. Ее волосы собраны в бессмертную корону, не скрывающую ни дюйма совершенства, которое предстает передо мной. Она поправилась с момента прибытия в Сорша-Холл; ее грудь стала тяжелее и просится, чтобы ее потискали. Треугольник мягких волос у вершины ее ног блестит от желания.

Она отводит одно колено в сторону, словно приглашая.

Двигаясь как ураган, я обхватываю ее за талию, чтобы усадить ее прелестную попку на алтарь. Аромат ее сладкого возбуждения, вдыхаемый моим носом, проникает прямо в мозг, доводя меня до исступления. Я прижимаю одну ладонь к ее животу, медленно, словно тень, поднимаюсь к груди, а затем обхватываю пальцами ее шею.

Другой рукой я вытаскиваю шпильки, удерживающие ее волосы. Локоны каскадом падают вниз, коса частично распускается, пока она не становится естественной, как лань.

― Ты позволила Райану играть в нашу игру, ― говорю я низким голосом, прикрыв глаза, пока нежно сжимаю пальцы на ее горле. ― Губы. Челюсть. Горло. Родимое пятно. Ему повезло, что не дошло до последнего ― он был бы покойником.

Она выгибает спину, как кошка, уже умоляя меня о губах. И кто я такой, чтобы отказать ей? Я беру один сосок в зубы, дразня и покусывая, пока ее бедра не начинают извиваться на священном алтаре, сбрасывая на землю еще больше монет.

― Бастен… О, черт…

Мне удается оторваться от нее, сдерживая потребность, которая побуждает меня взять ее прямо здесь и сейчас. Я хватаю ее за косу, расплетая ее от плеч до бедер; затем опускаюсь на колени, чтобы распустить ее до земли.

Опустившись перед ней на колени, я беру в руку одну идеальную ногу и целую ее изгиб. Она вздрагивает, выплескивая возбуждение между ног. Медленно я целую ее обнаженную кожу, пока не утыкаюсь лицом в ее горячее лоно, вдыхая аромат ее потребности.

Все мое тело дрожит, натянутое, как лук.

Ее бедра выгибаются навстречу моему лицу, требуя ласки. Еще больше монет падают на землю с металлическим звоном. Она стала такой жадной до секса. Такой бесстыдной. И мне это чертовски нравится, поэтому я награждаю ее дразнящим движением языка по горячему, набухшему клитору.

Но это пока все, что получит моя маленькая фиалка.

Когда я поднимаюсь на ноги, она всхлипывает:

― Не останавливайся.

Я медленно качаю головой. Я обнимаю рукой ее челюсть, заставляя посмотреть на меня, упиваясь звуком легкой одышки в ее легких.

Воздух становится тяжелым от запаха надвигающейся бури. Над головой темнеют тучи, ветер хлещет по бокам палатки.

― Спроси меня еще раз, Сабина, ― тихо говорю я.

Она шепчет:

― О чем?

Мой голос звучит хрипло, когда я отвечаю:

― О том, что ты спросила, когда я забрался по стене башни в твою комнату. Спроси, люблю ли я тебя.

Глава 19

Сабина

Спроси меня, люблю ли я тебя.

Шок обрушивается на меня, как нахлынувшая волна, и я задыхаюсь. Мир кренится на своей оси ― что он пытается сказать?

Тени в палатке словно наклоняются ко мне, желая услышать слова, которые так или иначе сломают меня. Вот она, последняя, страшная преграда между нами. Сердце колотится под ребрами, как пойманный кролик. Неистово. Испугано. Мое сердце не защищено золотой броней, как у него.

Капля холодной воды с ледяной скульптуры алтаря капает мне на плечо, обжигая внезапным холодом, который возбуждает так же сильно, как и шокирует.

Почему он спрашивает меня об этом? Почему именно сейчас? Его поцелованные богом уши слышали, как разрывалось мое сердце, когда я впервые задала ему этот вопрос. Он чувствовал вкус моей горькой боли. Он видел своим сверхъестественным зрением, как в моей груди образовалась безнадежная пустота после его ответа.

Мои губы дрожат, но я отказываюсь доставить ему ― или богам ― удовольствие тем, что отвернусь. Поэтому, уставившись на него испепеляющим взглядом, я спрашиваю:

― Бастен, ты любишь меня?

Его плечи расслабляются, и он испускает сдерживаемый вздох. Его большой палец скользит по линии моей челюсти, а глаза ненадолго опускаются к моим губам.

― Маленькая фиалка, ― говорит он, ― когда мое сердце было покрыто льдом, ты согрела его. Когда моя душа была больна, ты исцелила меня. Когда я думал, что одиночество ― мой удел, ты была рядом. ― Когда его большой палец проводит по моей нижней губе, он с трудом сглатывает. ― Люблю ли я тебя? Боги знают, что ты ― единственная женщина в этой жизни, которую я когда-либо любил. До встречи с тобой я был сломлен ― да я и сейчас сломлен. Но ты вдохнула жизнь в тот уголек, который я считал навсегда погасшим. Я любил тебя в ту ночь, когда ты задала мне этот вопрос. Я любил тебя в пещере водопада. Я любил тебя, когда убивал налетчиков, осмелившихся прикоснуться к тебе. Думаю, я всегда любил тебя, Сабина Дэрроу, просто не знал об этом. Потому что до тебя я не знал, что такое любовь.

Слушая его, мои сердце и легкие воюют друг с другом, пульсируя то в такт, то вразнобой. Ветер хлопает полотнищами палатки, вторя отдаленным раскатам грома и лишая меня последних мыслей.

Слова? Их нет. Я ― пустая лужа, такая же безжизненная, как ледяная скульптура.

Потому что я все еще боюсь. Боюсь, что все это ― очередная игра. Иллюзия. Жестокий сон, навеянный Фрасией, богиней ночи.

Еще одна капля ледяной воды падает мне на руку, напоминая о необходимости дышать.

― Ты серьезно? Завтра ты не передумаешь?

Он обнимает мое лицо ладонями, его глаза бездонны, как зимнее море.

― Я люблю тебя сегодня и буду любить каждый день. Даже если бы смерть разлучила нас и меня отправили в подземное царство, я бы победил самого бессмертного Вудикса, чтобы вернуться к тебе.

Мое сердце устремляется в полет, боясь когда-нибудь приземлиться.

Его губы касаются моих, и он шепчет:

― Я думал, что любовь ― это для дураков. Если это так, то я больше никогда не хочу иметь ни одной мудрой мысли. Потому что, маленькая фиалка, ― заканчивает он, и пульсирующие тени вокруг нас задерживают дыхание, ― я безвозвратно, неоспоримо, навеки влюблен в тебя.

Он клеймит меня собственническим поцелуем, который одновременно нежный и будоражащий.

Я откидываю голову назад. Опираюсь на руки. На короткое время мои глаза закрываются, когда наши губы соединяются, а дыхание смешивается. Потому что мне нужно почувствовать этот момент. Пусть он пропитает мой разум, пока я не смогу по-настоящему, искренне поверить в то, что он реален.

Когда я буду готова, я открою глаза.

Бастен пылает от желания, его тело напряжено и требует освобождения, а легкая дрожь в руках выдает внутреннюю уязвимость. Я раздвигаю ноги на несколько дюймов, опрокидывая бутылку вина, которая падает на пол и разбивается вдребезги.

― Бастен? ― говорю я хриплым голосом. ― Трахни меня на этом алтаре.

Мягкость в его глазах исчезает, и губы растягиваются в дикой улыбке. Мне не нужно повторять дважды. Он обхватывает меня за шею и, наклонив меня назад над алтарем, набрасывается на мои губы.

― Дорогая, ты даже не представляешь, как я хотел это услышать.

Его нежность уступает место животному ― тому, кто знает, как заставить меня стонать. Он устремляется к моей шее, кусая и целуя, как волк, присваивающий свою подругу. Волна желания захватывает меня, заставляя увлажниться мою набухшую киску, пока я не чувствую, что алтарная ткань подо мной мокрая. В порыве я сбрасываю набор серебряных ложек, упиваясь святотатством.

Боги, это нечестиво. Трахаться на алтаре богов.

― Скажи мне, что ты уверена в том, что сказала, ― приказывает он, грубо сжимая мою грудь и терзая набухший сосок большим пальцем.

― Что я люблю тебя? ― говорю я, задыхаясь.

― Я хочу услышать это снова.

― Я люблю тебя.

Он берет сосок в рот, проводит по нему языком и сосет до тех пор, пока мне не начинает казаться, что я вот-вот рассыплюсь. Затем он вытирает рот и смотрит на мои губы.

― Это слишком большое удовольствие, которого не достоин такой ублюдок, как я, но я заслужу твою любовь. Я обещаю тебе это, принцесса.

Он придвигается для очередного поцелуя, но я прижимаю руку к его груди, внезапно охваченная страхом.

― Это что-то меняет? То, что я волканка? Принцесса?

Он фыркает.

― Мне все равно, кто ты. Крестьянка или принцесса. Поцелованная богами или простая смертная. Неужели ты еще не поняла, маленькая фиалка? Есть мужчины, которые хотят тебя за твою силу, но я хочу только тебя.

На палатку падают первые капли дождя, бумажные фонарики дрожат, тени пляшут вокруг них, как капризные боги. Молния пронзает небо, освещая наши лица.

Я задыхаюсь от грома и вспышек, рассекающих небо.

― Это прекрасно.

― Да. ― Но Бастен смотрит не на грозу, а на меня. Трепет восторга раздувает меня, как мехи, пока мои нервы не вспыхивают.

― Райан разогрел тебя, ― злобно говорит он, просовывая левую руку между моих ног, ― но кончишь ты со мной.

Я задыхаюсь от грубого прикосновения его большого пальца к моей влажной киске.

― Черт, маленькая фиалка, ты мокрая, как утренняя роса.

Мои глаза закрываются, когда его рука скользит вверх и вниз, дразня меня легкими движениями.

Я шепчу:

― А что, если нас поймают?

Его голос звучит как наждачная бумага:

― Мне нет ни малейшего дела ни до чего под голубым небом бессмертного Вэйла, кроме поклонения твоему совершенному телу прямо сейчас.

Он берет засахаренный фиолетовый лепесток с тарелки с пирожными и протягивает его мне, выжидая, пока я послушно зажму его между зубами. Лепесток растворяется на моем языке, его тонкая цветочная эссенция смешивается со сладким хрустом кристаллизованного сахара. Он напряженно следит за тем, как я глотаю, а затем медленно слизываю с губ кристаллики сахара.

― Мм…

С его губ срывается восхищенный вздох.

― Блядь.

Он раздвигает мои ноги еще шире, его рука продолжает дразнить мою мокрую киску. Когда его большой палец прижимается к моему клитору, он берет массивное павлинье перо другой рукой ― глаза не отрываются от моих ― и приказывает:

― Ложись. Будь хорошей девочкой. Я заставлю тебя стонать.

Кажется, что шатер вращается, пока он сбрасывает на землю все новые и новые подношения, толкая меня дальше, пока я не оказываюсь между ледяной скульптурой слева от меня и мерцающим канделябром справа. Капля воска падает мне на живот, и я сжимаюсь, но она не обжигает так, как я думала. Это только возбуждает меня.

Без предупреждения Бастен взбирается на край алтаря у моих ног. Рулон драгоценного шелка падает на землю вместе с инкрустированной копией «Книги бессмертных».

Медленно он ползет ко мне, продолжая сбрасывать священные подношения, пока его бедра не оказываются рядом с моими. Глядя на меня сверху вниз, он проводит павлиньим пером по моим соскам.

Я вздрагиваю и выгибаюсь от мучительно мягкой щекотки. Он проводит пером по животу к моей трепещущей киске, дразня тугой, горячий бутон.

― Клянусь богами, Бастен! ― Моя нога дёргается, сбивая на пол ещё больше монет.

Еще одна капля горячего воска падает мне на бедро, так изысканно контрастируя с ледяной водой, скопившейся у основания шеи, что я уже не могу представить, как мое тело выдержит еще хоть одно прикосновение, не разбившись вдребезги.

― Я больше не могу!

― Можешь, маленькая фиалка. Ты примешь все, что я сделаю с тобой. Ты можешь быть принцессой, а я ― грязным язычником, но, когда мы трахаемся, я ― твой бог.

Бастен берет кувшин с медовыми сливками и медленно льет жидкость на мою набухшую киску.

― Поздно ночью, ― мурлычет он, ― ты будешь вспоминать это. Ты закроешь глаза и будешь трогать себя во всех местах, как это делаю я, желая, чтобы это стало реальностью, с нетерпением ожидая следующего раза.

Я всхлипываю еще до того, как он опускается на четвереньки и приникает ртом к моей киске. Длинными движениями языка он слизывает сливки между моих ног. Мощный прилив сексуальной пульсации охватывает мою нижнюю половину. Восхитительная дрожь наполняет меня желанием продлить удовольствие, и я сжимаю пальцами край алтаря.

Он вылизывает каждый дюйм моей киски, долго и настойчиво, словно хочет стереть любое воспоминание о другом мужчине. Мои бедра дрожат, пытаются сомкнуться, но он снова раздвигает их и продолжает лакомиться. Его пальцы сжимают мою задницу, как спелый фрукт, а большой палец вдавливается в мою горящую киску.

Я цепляюсь за край в поисках святого милосердия, но тающая ледяная скульптура продолжает стекать на меня ледяной водой, от которой я корчусь.

Он втягивает в рот мой клитор, посасывая и лаская языком, словно наслаждается сладкими пирожными, и я чувствую, как нарастает крещендо.

― Я уже близко…

Он поднимает на меня свой дьявольский взгляд и говорит:

― Еще нет, маленькая фиалка. Кончи раньше времени, и ты заработаешь себе наказание. — Он смачивает палец моей собственной влагой, а затем держит его над пламенем свечи, вдавливая в горячий воск. ― Будь хорошей девочкой, и я позабочусь о тебе. Если нет… — Он наклоняет свечу, чтобы капнуть воск на основание моего живота, и я вскрикиваю, откинув голову назад, но затем боль превращается в наслаждение. Мои извивающиеся бедра опрокидывают бутылку портвейна, которая открывается и заливает алтарную скатерть алой жидкостью.

― Такая нетерпеливая, порочная девчонка? Хочешь, чтобы я трахнул тебя здесь, как язычницу?

― Да.

Он опускается на колени, расстегивая кожаный нагрудник. Я нетерпеливо тяну за ремешки вокруг его талии, желая, чтобы он освободился от остальных доспехов.

Мучительно медленными движениями он расстегивает штаны, глядя мне между ног.

― Черт, маленькая фиалка. Я хочу молиться тебе. Я хочу поклоняться тебе. Я хочу петь песни в твою честь, пока не пройдет тысяча лет, и люди не начнут рассказывать легенды об этой ночи. ― Наконец он освобождает свой член ― твердый, пульсирующий, как рукоять меча, ― и располагается у моего входа. ― Как ты хочешь?

― Жестко, Бастен. Жестко и немедленно.

Он входит в меня одним сильным толчком, от которого мои бедра поднимаются ему навстречу. На секунду мы остаемся в таком положении, залитые светом свечей и обжигающим холодом ледяной воды. Наконец, воздух проникает в мои легкие, как будто это то, что я искала целую вечность. Мое тело вознаграждает меня приливом тепла, от которого подрагивают пальцы ног.

Пот стекает со лба Бастена, когда он выходит, а затем снова врывается в меня твердыми, уверенными толчками.

― Вот так. Такая непослушная маленькая богиня, не так ли?

Его толчки ― чистый рай, они направляют потоки наслаждения прямо в мои глубины. Моя рука пробирается к одному соску, пощипывая уже ноющую вершинку.

Бастен хватает меня за оба запястья, фиксируя их над моей головой. Я задыхаюсь от нахлынувшего желания. Понимающая улыбка расцветает на его губах ― он знает, что мне это нравится.

― Ты не прикасаешься к себе. Ты слышишь меня, маленькая фиалка? Ты кончишь, когда я позволю.

Я едва слышу его сквозь грохот пульса в ушах, но какая-то часть меня достаточно осознанна, чтобы кивнуть.

― Хорошая девочка. ― Он опускается ниже и снова делает толчок, его член входит невероятно глубоко. ― Это я заслуживаю наказания, но ты ведь позволишь грешнику овладеть тобой, правда?

Мои нервы на пределе. Меня лихорадит, я чувствую себя одержимой. Бастен хватается за алтарную скатерть, меняет угол, а затем врезается в меня еще сильнее. По краям моего зрения вспыхивают звезды. Я так близко ― кажется, что дождь снаружи обрушивается на меня, что еще один раскат грома ― и я окажусь за гранью.

― Кончи для меня, ― говорит он, опуская свободную руку, чтобы прижать большой палец к моему клитору.

Я скачу по краю надвигающейся бури. Я хочу сломать алтарь нашим соитием. Чтобы боги плакали от нашего святотатства. Надеюсь, что мой крик в момент кульминации пронзит их заостренные уши.

― Вот и все, ― говорит он. ― Я так сильно тебя люблю.

Мое тело сотрясается, бедра дрожат, когда волна оргазма заливает меня экстазом.

Бастен не отпускает мои запястья, а вторую руку просовывает под мою задницу, чтобы притянуть меня ближе, пока он приближается к своему собственному финалу.

― Я поклоняюсь тебе, как богине.

Он проникает глубже.

― Жажду тебя, как шлюху.

Я парю, наслаждаясь затихающими волнами оргазма, и все еще испытываю наслаждение, пока он вдалбливается в меня.

Его яйца плотно прижимаются к моей заднице, его собственная разрядка на грани.

― Я люблю тебя как…

Внезапно палатку заливает свет, когда поднимается одно из полотнищ. Сначала я думаю, что это ветер, пока не чувствую, как Бастен замирает.

Я смутно понимаю, что на нас кто-то смотрит. Боги?

Нет ― о-о-о, черт, нет.

Райан Валверэй, Берольт Валверэй, магистрат из Веззена и полдюжины слуг и солдат, которые начали разбирать шатер, смотрят на нас, одинаково застыв.

Мои глаза в безмолвном ужасе устремлены на Бастена. Вот оно ― то, чего мы боялись. Мое сердце начинает биться, как пойманная птица. Бастен обхватывает меня руками, словно хочет укрыть от надвигающейся бури.

На секунду мы замираем, прижавшись друг к другу, пока мой будущий муж смотрит на нас, медленно становясь багровым.

― К черту! ― Бастен низко рычит мне в ухо. ― К черту их. Теперь мы с тобой против всего мира, Сабина.

Он всаживается в меня последний раз, кончая с такой силой, что горячая сперма вытекает из меня на алтарную скатерть.

Я охаю от его наглости, но это ничто по сравнению с выражением лица Райана, ошеломленного не только тем, что Бастен посмел трахнуть его невесту, но и тем, что у него хватило смелости кончить у всех на глазах.

Глава 20

Вульф

Я только что трахнул женщину Верховного лорда ― у него на глазах.

Это плохо. Плохо ― не совсем подходящее слово. Я достиг дна, а потом боги бросили мне лопату и сказали, чтобы я копал глубже. Вообще-то, я проделал впечатляющую работу, чтобы испортить свою жизнь.

Браво, Вульф, браво.

Пока двое ближайших к Райану Золотых Стражей достают свои мечи, мой член все еще находится глубоко внутри Сабины, а моя голая задница сияет, как луна. Я просто обязан был раззадорить Райана этим последним толчком, не так ли? Что ж, чего можно ожидать от животного, доведенного до края?

Райан снова превратил меня в убийцу, когда приказал пытать Макса. Он бросил мне на колени прекрасное блюдо и велел не трогать.

Так что, да. Чертово дно.

Время словно замедляется. Мое тело напрягается, пока последняя дрожь сотрясает мое тело. Глаза закрываются, и я пытаюсь удержать последние крохи этого завораживающе прекрасного момента, когда сладкое тело Сабины подо мной, прежде чем…

Сверкают мечи.

Время словно перезапускается, но со странными замираниями. Мои чувства сходят с ума, как тогда, когда я пересек границу Волкании. Сабина медленно приподнимается на локтях ― от вина ее рефлексы еще более вялые, чем у меня. Она рассматривает солдат. Ее будущего мужа. Черт возьми, даже ее будущего свекра, этого старого развратника.

Она все еще неподвижна, как статуя, за исключением одного вздоха, который замирает у нее в горле.

Когда я выхожу из нее и натягиваю штаны, ее взгляд устремляется ко мне, словно пойманный в ловушку. Голубые глаза наполняются всей болью мира, и она мягко прижимает ладонь к моей щеке.

― О, Бастен.

Я стону так глубоко, что трещат все кости в моем теле, а ее слова, произнесенные шепотом, становятся бальзамом для дикой части моей души. Теперь я могу умереть счастливым, услышав свое имя, так нежно произнесенное ее губами.

Мой голос, наполненный сожалением, срывается.

― Сабина…

Двое Золотых Стражей обрывают меня, стаскивая с алтаря с деликатностью разъяренных быков. Они тащат меня под дождем, чтобы бросить в грязь у ног лорда Райана.

Один из солдат врезается сапогом мне в спину, вдавливая каблук до тех пор, пока кости моего позвоночника не трещат. Внутри меня что-то угрожающе рычит, балансируя на грани.

Держи себя в руках, Вульф.

Но тут я вижу, как третий стражник с такой же силой стаскивает с алтаря Сабину. Вскрикнув, она борется с ним, спотыкается и падает на колени. Осколок разбитой винной бутылки врезается в ее правую ногу, кровь течет багровой струйкой.

Рычание внутри меня перерастает в рев при запахе ее пролитой крови.

С нечеловеческим криком я поднимаюсь на ноги, выбрасывая руки, чтобы опрокинуть двух солдат на задницы. Один из них роняет меч, но другой крепко держится за него и замахивается им в сторону моих ног, лежа на земле.

Я легко уклоняюсь от удара ― я предвидел его ― и хватаю с алтаря тяжелую позолоченную шкатулку, чтобы метнуть в его шлем. Она врезается в носовую перегородку и с приятным хрустом ломает кость.

Второй солдат поднимается на ноги, но я отталкиваю ногой его упавший меч, прежде чем он успевает до него дотянуться. В ответ он наносит удар в живот. Я рычу, справляясь с болью, а затем врезаюсь кулаком в его горло ― единственное место, не защищенное доспехами Золотого Стража.

Задыхаясь, страж отступает назад, сжимая горло обеими руками.

Третий солдат ― ходячий мертвец, из-за которого Сабина истекает кровью, ― выхватывает меч и бросается на меня. Я уворачиваюсь ― слишком легко ― и бью его плечом в грудь, отбрасывая спиной на алтарь с такой силой, что он опрокидывается. Ледяная скульптура, канделябры, богатства целого королевства ― все это рушится на пол.

Раздается еще один раскат грома, вторящий падению уничтоженного алтаря.

Краем глаза я вижу, как магистрат Веззена машет своей маленькой толстой рукой, призывая еще солдат со стороны леса. Но Райан? Лорд Берольт? Эти две гадюки словно высечены из камня: годы, проведенные с бесстрастными лицами, сделали их нечитаемыми, как кирпичные стены под падающим дождем.

Во мне закипает жестокость.

Я хочу, чтобы Райан испытал такую же боль, как я.

Первый солдат бросается на меня, нанося нисходящий удар. Все как учили; должно быть, он новобранец, еще без опыта. Может, он и хорошо обучен, но точно не участвовал в уличных боях.

Я отступаю назад, хватаю его за запястье, заставляя поднять руку над головой, затем выкручиваю его, отбираю меч, поворачиваю его и вонзаю ему в грудь. В это же время второй солдат бросается на меня с голыми руками, и я выхватываю меч из груди первого и аккуратно провожу им по его горлу.

Оба они падают на землю, мертвые.

Райан не реагирует.

Тучи над головой темнеют. Дождь усиливается. С рычанием я опрокидываю ближайший канделябр на руины алтаря и позволяю ему сжечь драгоценности, привезенные со всего королевства. Как насчет твоих подношений? Хочется крикнуть мне. Когда пламя сжирает алтарную ткань, пот льется с моего лба.

Я сгибаюсь пополам и опускаюсь на колени, у моих ног лежат два мертвых стража.

Последний солдат встает в атакующую стойку, но Райан поднимает руку.

― Остановись. Достаточно.

Страж сомневается, бросая взгляды на Райана, не решаясь ослушаться его приказа.

Моя грудь вздымается. Мои мышцы напряжены. Я могу оторвать этому солдату голову голыми руками ― но со стороны горячих источников в нашу сторону направляется подкрепление.

― Я сказал, хватит!

Повышенный тон Райана заставляет стража наконец опустить меч.

Я стою спиной к Сабине, но, судя по тому, что мои органы чувств находятся в состоянии повышенной готовности, она стоит за мной не дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. Она прикрылась одной из дополнительных туник, хотя от нее воняет пролитым вином и кровью. Она стоит на одной ноге, опираясь на один из столбов палатки. Землистый запах моего семени на ее бедрах доставляет мне болезненное удовольствие, даже сейчас. Даже в разгар драки.

Ее сердце бьется уверенно ― достаточно уверенно, чтобы придать мне храбрости.

Райан подталкивает к ней одного из слуг.

― Не стой здесь как истукан, займись раной твоей госпожи! Разве ты не видишь, что она истекает кровью?

Юноша, спотыкаясь, подходит к Сабине и, развязав свой белый пояс, обматывает его вокруг ее ноги.

― Милорд… ― начинает страж, но Райан заставляет его замолчать, выхватывая свой меч и одним ударом перерезая горло юноши от уха до уха.

Солдат падает на землю к двум другим.

Сабина кричит.

― Райан!

― Он причинил тебе боль. ― Впервые Райан окидывает ее взглядом, полным собственничества и сдерживаемой ярости. ― Ты же не сомневалась в том, что я без колебаний убью любого из своих людей, если он причинит тебе боль?

Она прижимает руку ко рту.

Остальные стражи присоединяются к нам. Тяжело дыша, я оглядываюсь через плечо на один из брошенных мечей, лежащий в грязи в двух шагах от нас.

Сабина перехватывает мой взгляд и качает головой.

Хотя мой инстинкт требует убить любого, кто окажется в пределах досягаемости, ее присутствие успокаивает меня, словно я нахожусь в ее власти, как разъяренный тигр на арене.

Двое часовых подбегают ко мне ― Максимэн и какой-то юноша. Я не сопротивляюсь, пока Максимэн, эта старая злобная скотина, скручивает мне руки за спиной, а второй держит меч наготове. Ладно, хрен с ним. Это точно подземелье. Если не сразу на виселицу. Удивительно, что Райан не проткнул меня собственным мечом.

А что касается того, как Райан отомстит Сабине…

― Это был я, ― кричу я, привлекая к себе все взгляды, тяжело дыша из-за Максимэна, удерживающего мои руки за спиной. ― Я взял силой леди Сабину. Это не был ее выбор.

В палатке воцаряется тишина, слышны лишь отдаленные раскаты грома и стук капель дождя. Они бьют по моему лицу, задерживаясь на ресницах.

Райан качает головой, губы поджаты, глаза прищурены.

― Это ложь! ― Сабина ковыляет вперед, отталкивая слугу, пытающегося перевязать ее кровоточащую ногу. ― Он ничего такого не делал, он…

― Закрой рот, ― приказывает Райан, прежде чем она успевает сказать что-нибудь, чтобы разделить со мной вину. Затем он щелкает пальцами Максимэну. ― Максимэн, немедленно заткни ее.

Максимэн отпускает меня и берет Сабину в свои крепкие руки, накрывая широкой ладонью ее розовый рот. Ее глаза расширяются, когда она борется с ним, а приглушенные крики остаются без внимания.

Мое сердце колотится, как кузнечный молот. Любому ясно, что я не принуждал Сабину, но это единственный способ взять вину на себя и спасти ее.

Небеса разверзаются, и струи дождя бьют по нам.

Райан медленно подходит ко мне, не обращая внимания ни на дождь, ни на Сабину, пинающуюся и брыкающуюся в руках Максимэна. Его взгляд ненадолго устремляется через мое плечо на разбитый алтарь, который мы осквернили своим сексом.

― Вульф Боуборн, ― сдержанно произносит Райан, хотя я вижу, что в его глазах горит ярость. ― Я дам тебе одно гребаное слово. Одно. Клянешься ли ты, что взял эту женщину против ее воли?

― Да.

Это слово моментально слетает с моего языка. Спокойно. Уверенно. Чтобы защитить Сабину, я готов признаться в каждом преступлении за последнюю тысячу лет.

Мышцы на челюсти Райана сжимаются. Может, это пот и дождь застилают мне глаза, но я могу поклясться, что мое острое зрение улавливает крошечную морщинку сожаления в подергивании его рта.

Он поворачивается и направляется к каретам.

― Отвезите леди Сабину в Сорша-Холл. Она не должна покидать свою комнату. А Вульфа Боуборна бросьте в темницу к остальным преступникам.

***

Проходит два дня. Или уже три? Охранники подземелья, личный приветственный комитет Райана, жестоко избивают меня, оставляя настолько дезориентированным, что найти отхожее ведро, чтобы блевануть, ― все равно что выиграть в покер вслепую.

Меня не кормят. Дают только тухлую воду. Купание? Что это? Кровь и грязь покрывают меня, как вторая кожа. Темнота камеры меня не беспокоит, но здесь чертовски холодно. Если меня не убьют охранники, то это сделает голод или укус больной крысы.

И все же я не жалею ни об одном своем решении. Сабина теперь знает, что я люблю ее, что я всегда любил ее. И я молюсь, чтобы она верила, что всегда буду.

Игра стражников в Базель затихает, когда по коридору подземелья раздаются чьи-то уверенные шаги. Я чувствую запах сандалового дерева и кожи задолго до того, как он поворачивает за угол.

Райан останавливается у моей камеры, с отвращением глядя на грязную кучу изорванного тряпья перед собой ― меня.

― Ты самый вероломный, лживый ублюдок, рожденный в сточной канаве, которого я когда-либо встречал. Гнойный нарыв на лице Дюрена, недостойный доспехов стража, которые ты носишь. Я бы убил тебя, но тогда у меня не останется безвольных глупцов, на которых я мог бы выместить свою ярость.

Морщась от боли, пронизывающей мое избитое тело, я ковыляю к железным прутьям, иронично наклонив голову.

― Лорд Райан. Чем обязан такой чести?

Райан мотает головой туда-сюда, судорожно вцепляясь пальцами в волосы.

― Почему, Вульф?

Я открываю рот, но, прежде чем я успеваю заговорить, он поднимает палец, словно кинжал.

― Тамарак.

Я колеблюсь. Тамарак означает строгую честность ― но имеет ли мое слово хоть какой-то вес?

― Тамарак, ― повторяю я со слабым кивком. Я втягиваю воздух в свои отбитые легкие, борясь с собой. Зачем мне лгать? Когда самое худшее уже случилось?

Я тихо говорю:

― Это началось, когда мы ехали из Бремкоута. Я лишил ее девственности в пещере за водопадом. Я обещал ей, что сбегу с ней, но передумал, когда узнал о ее происхождении. С тобой ей было безопаснее.

От этого признания у меня щемит в груди ― боль, которая беспокоила меня с тех пор, как я впервые увидел Сабину Дэрроу, и понял, что наша связь с Райаном никогда не будет прежней.

Его губы складываются в ровную, как пергамент, линию. На секунду я вижу скорее обиду, чем гнев.

― Ты любишь ее?

Я уже мертвец, так к чему эти игры?

― Больше, чем я считал возможным.

Он сжимает переносицу, тяжело вздыхает и спрашивает:

― Даже сидя за решеткой ты признаешься в любви? Хочешь, чтобы я прирезал тебя прямо здесь? Неужели ты так жаждешь смерти?

Я хватаюсь за решетку обеими руками.

― Если в наших темных сердцах была хоть унция любви друг к другу, Райан, то я прошу тебя пощадить ее. Накажи меня.

Райан выдерживает мой взгляд ― в голове мелькают воспоминания о годах, проведенных в качестве единственных доверенных лиц друг друга, ― а затем выплевывает какое-то ругательство, вышагивая перед моей камерой напряженным шагом.

Наконец он ударяет ладонью по прутьям, заставляя меня вздрогнуть.

― Ты идиот. Если бы вы с Сабиной совершили этот грех наедине, за это пришлось бы заплатить. Отрезанный язык и пост на пограничной военной базе в тысяче гребаных миль отсюда. Но ты должен был трахнуть ее при свидетелях, не так ли? Прислуга. Мой отец. Магистрат Веззена, который уже разболтал новости на весь Дюрен. О, да. О вашем романе говорит весь город. И что? Мои подданные сочувствуют мне, преданному другом и невестой Верховному лорду? О, нет. Они переживают за вас с Сабиной. Несчастные влюбленные, мать вашу.

Я ненадолго закрываю глаза, а руки сжимают прутья до побелевших костяшек.

― Тогда повесь меня. Четвертуй меня. Только пощади Сабину.

― О, боги! ― Райан стонет, закатывая глаза к капающему потолку. ― Не надо, блядь, строить из себя героя, Вульф Боуборн. Это так же маловероятно, как рыба на воскресный обед. — Он зачесывает волосы назад с такой силой, что я слышу, как ногти впиваются в кожу головы.

Он вышагивает взад-вперед. Когда его пульс наконец успокаивается, он возвращается к решетке и смотрит мне прямо в глаза.

― Я не могу сосчитать, сколько раз ты спасал мне жизнь. Всего несколько дней назад в яме золотого когтя. Мы были как братья почти двадцать лет. Только поэтому ты избежишь виселицы. Но не думаю, что альтернатива покажется тебе более приятной.

Ужас поднимается в моем пищеводе. Я слишком хорошо знаю, что предлагают пленникам, когда их бросают в подземелье в это время года. Особенно сильным мужчинам в расцвете сил. Особенно если они поцелованы богом.

Но я жду, когда он скажет.

― Турнир самых стойких, ― выплевывает он. ― Он начнется через пару недель. Не так много времени на подготовку, но, опять же, ты всегда был хорош в импровизации.

Турнир самых стойких.

Так называемый «справедливый суд» Дюрена, где заключенные забивают друг друга до смерти. Это все благодаря бессмертному Мейрику, богу суда, который был известен тем, что запирал воров в лабиринте, наполненном смертоносными золотыми когтями. Ведь кому нужен справедливый суд, когда боги предпочитают видеть брызжущую кровь?

― Ну? ― спрашивает Райан.

― У меня есть выбор?

― Победи, и будешь прощен. ― Слова Райана острые, как лезвия. Буду прощен? Ни единого шанса в аду. Если я выиграю турнир, то, возможно, не буду всю жизнь ходить в железных цепях, но Райан никогда не простит меня за то, что я сделал.

Он направляется к выходу, и я спрашиваю:

― Подожди. Что ты собираешься делать с происхождением Сабины?

Эта мысль не дает мне покоя. Я помню этот расчетливый блеск в его глазах, когда он услышал, что король Рашийон ― ее отец. Я избегал говорить ему правду, опасаясь, как он может использовать эту информацию.

Не поворачиваясь, Райан бросает через плечо:

― Это не твое собачье дело. В любом случае, все будет зависеть от моей поездки в Старый Корос. Я отправляюсь в субботу утром. Помнишь шпиона Великого клирика, которого поймали во время Мидтэйна? У него была весьма компрометирующая информация о его святом повелителе.

По моему позвоночнику прокатывается дрожь.

― Какая информация?

Райан делает паузу, а затем говорит так непринужденно, как будто рассуждает о погоде:

― Пойманный священник наделен способностью временно возвращать мертвых к жизни. Обычно это длится всего несколько недель. Великий клирик использовал его талант на главном жителе замка Хеккельвельд. И снова. И снова. И снова. Вот уже почти три месяца.

Я чувствую ледяное покалывание в своей холодной камере. То, что сказал Райан звучит настолько неправдоподобно, что моему мозгу приходится напрячься, чтобы понять смысл сказанного. Воскрешение? В Дюрене однажды был ребенок с таким даром ― крошечная десятилетняя девочка так испугалась полусгнивших трупов, которые родители велели ей оживить, что утопилась в Серебряном озере.

То, как двигались эти трупы, было ужасно. Их глаза выглядели стеклянными, как старые мраморные шарики. А от запаха гниения старой крови в высыхающих венах, мне самому захотелось броситься в Серебряное озеро.

И теперь я должен поверить, что король Йоруун ― один из этих ходячих трупов? Ему не дают умереть, чтобы власть в Астаньоне не досталась никому, кроме Великого клирика?

Райан небрежно поправляет волосы.

― Может, я и не смогу доказать, что Великий клирик поддерживает связь с королем Рашийоном, но это я смогу. Даже Совету короля не удастся сохранить в тайне такое. Я собираюсь разоблачить Великого клирика и обеспечить себе престолонаследие. Когда я вернусь, в честь этого будет устроен самый грандиозный праздник всех времен и народов. Попомни мои слова ― Сабина станет королевой еще до того, как выпадет первый снег этой зимой, и будет сидеть рядом со мной в замке Хеккельвельд в золотой короне.

Мои мышцы слабеют, дыхание сбивается, словно я в шаге от того, чтобы самому превратиться в живого мертвеца Йорууна.

Райан делает еще один шаг, потом останавливается. Повернувшись, он рассеянно ковыряется в крошащемся растворе между двумя камнями, словно воюет с самим собой.

― Я вернусь в Дюрен до того, как начнется турнир. И Вульф?

― Да, милорд?

Его глаза еще раз встречаются с моими. На короткую секунду в них мелькает тот мальчик, которого я знал, который укрыл меня от гнева своего отца, который позволил мне спать в его постели рядом с собой, когда солдатские казармы замерзли, который отпустил меня, чтобы я мог избавиться от его семьи.

― Ты должен победить.

Глава 21

Сабина

Я снова заперта в своей комнате, как тигр в клетке. Мечусь. Стены давят. Разве я чем-то отличаюсь от животного? Просто еще одно существо, которое Райан может использовать в своих целях. Причина, по которой Райан не убил тигра после шоу на арене, не вселяет надежду ― он не ценил его жизнь, просто она ему дорого обошлась.

А я обошлась ему в десять раз дороже.

Проходит время, и Бриджит делится новостями, которые удалось выяснить ― Бастен в темнице. Райан приказал слугам собрать его вещи для поездки в Старый Корос, но никто не знает ни цели поездки, ни того, как долго он будет отсутствовать. Сури все еще держит траур в восточной части Дюрена. К счастью, я избавлена от многомесячной скорби ― она положена только родственникам, а я, по иронии судьбы, не являюсь родственником Чарлина.

Но разве это так? Разве двадцать два года веры в это не сделали это правдой?

На следующий день после его смерти Серенит спросила меня об организации похорон. Поскольку предательство Чарлина лишило его статуса лорда, традиция предписывала похоронить его без церемоний в братской могиле для нищих.

Однако, ― продолжила Серенит, ― лорд Райан разрешит устроить небольшие частные похороны, если вы того пожелаете.

Все, чего я желаю, ― ответила я, ― это бутылка джина.

В тот вечер я сидела в одиночестве в своей спальне и поднимала бокал с пагубным напитком за Чарлина Дэрроу.

― Из наших сердец ― в руки Вудикса.

Грядущее отсутствие Райана предоставит редкий шанс, и Бриджит, Ферра и я шепчемся о планах и возможностях, как стая голодных койотов, при любой возможности.

Охранники запирают мои окна, но природа всегда находит способ проникнуть внутрь. Пауки проскальзывают сквозь щели. Поползень спускается в дымоход. Мышь пробирается сквозь стены.

Они оказываются даже лучшими информаторами, чем мои друзья-люди.

По сведениям мыши:

Семья называет тебя неверной женщиной.

И поползня:

На улицах царит недовольство. Горожане хотят освободить вас. Они рисуют бумажные фонарики с изображением тебя и охотника. В тавернах устраивают драматические представления о вас.

И пауки: Тк-тк-тк, сссссссссс, Тк-Тк-Тк-Тк…

Было время в моем детстве, когда я боялась пауков. Первые несколько недель в монастыре бессмертной Айюры, которые я провела в синяках и одиночестве, они вели себя не так, как другие животные, которые предлагали мне утешение. Пауки появлялись только по ночам, группами ползали по соломенному потолку, словно живая тень, нависшая над головой. Сотни черных глаз. Смотрели. Мигали. Ждали чего-то. Иногда они подбирались ближе, пытаясь заползти на меня, прежде чем я успевала их стряхнуть.

Вообще у насекомых не особенно развита способность к общению, но пауки издавали лишь зловещий гул: все их мысли звучали беспорядочно, как музыка ребенка, бьющего по клавишам пианино.

Однажды ночью, после того как Белая матрона до крови отхлестала меня по костяшкам пальцев молитвенной палочкой, я погрузилась в глубокий сон. Когда я проснулась, пауки облепили мои руки, издавая свои ужасные звуки. Я запаниковала, пока геккон на стене не сказал:

Не бойся.

Я ждала. Совершенно неподвижно. Когда пауки отступили, мои окровавленные костяшки были вычищены дочиста, паучья паутина покрывала раны, а их яд оказался мощным антисептиком.

Все это время они пытались мне помочь. Я не могла говорить с ними, как с другими животными, потому что не понимала, что пауки не говорят ― они поют.

Тк-тк-тк, сссссссссс, Тк-Тк-Тк-Тк…

Это означает что-то вроде ― опасность в воздухе.

В общем, нет ничего удивительного в том, что пока семья Валверэй занята тем, что клевещет обо мне, называя шлюхой, во все украшенные драгоценностями уши высшего общества, простолюдины Дюрена боготворят нас с Бастеном, очарованные трагической историей невольной невесты лорда, влюбившейся в своего телохранителя. Крылатая Леди и Одинокий Волк ― так нас называют. Может, Райан и мало думает о своих подданных, но я знаю, что жители этого города обладают силой.

Кто-то идет! ― Мышь ныряет под подушку за секунду до того, как в замке поворачивается ключ.

― Леди Сабина? ― Максимэн открывает дверь. В кои-то веки его строгое лицо успокаивает ― по крайней мере, он не смотрит на меня как на шлюху. ― Лорд Райан желает видеть вас в своих покоях.

Мое сердце падает.

Я прищелкиваю пальцами, чтобы мышь переползла ко мне на плечо, но Максимэн твердо говорит:

― Никаких животных.

Я нервничаю во время долгой прогулки по извилистым коридорам Сорша-Холла. Райан не отличается горячим нравом ― я бы предпочла, чтобы он был таким, чтобы мы могли устроить одну горячую разборку, а затем двигаться дальше. Нет, Райан из тех, кто терпеливо варится в своих обидах всю жизнь.

― Верховный лорд Валверэй? ― говорит Максимэн, останавливаясь в дверном проеме. ― Она здесь.

Когда Максимэн предлагает мне войти, я замираю, прежде чем сделать шаг. Я никогда не была в личных покоях Райана. Она вдвое больше моей спальни в башне, с одной стороны стоит массивная кровать красного дерева, а за углом ― камин с кожаными креслами и столом, на котором вырезана карта Астаньона; сейчас ее детали скрыты книгами и корреспонденцией, приколотой кинжалами.

Райан, облокотившийся на стол, захлопывает книгу, которую читал, и переводит на меня нечитаемый взгляд.

― Оставь нас, Максимэн.

Дверь захлопывается за мной, заставляя вздрогнуть. В камине вспыхивает полено, пугая меня.

Райан медленными, неторопливыми шагами обходит стол, приближаясь ко мне, и смотрит, как охотничья собака, сбившаяся со следа.

― Ты любишь его? ― В его голосе звучит редкая хрипотца.

Я пытаюсь сглотнуть, но горло пересохло. Наконец я отвечаю:

― Я… я не знаю, что такое любовь, милорд. Мне казалось, что я люблю Адана, похитившего меня.

Райан медленно качает головой, разочарованный моей очевидной ложью. Он прислоняется спиной к столу с картами, его глаза, острые и расчетливые, как лезвие.

― Ну что, любимая? Разве ты не собираешься умолять меня о его жизни? Отдашься мне в обмен на его свободу? ― Он небрежно отводит одно колено, открывая доступ к своим бедрам. И выжидающе смотрит на меня.

Мое тело дергается, словно в костер подбросили еще одно полено, хотя пламя уже горит ровно. Краем глаза я вижу кровать из темного дерева. Неужели Райан хочет именно этого? Переспать с ним, и Бастен будет спасен?

Сердцебиение учащается, и я делаю трясущийся шаг вперед, моя рука тянется к его поясу медленно, словно сквозь холодный мед. Пальцы дрожат так сильно, что я едва могу расстегнуть латунную пряжку. Пульс стучит в голове, непрерывно и болезненно. Райан лишь неотрывно наблюдает за мной, как за соперником за игрой в карты.

Глубоко вздохнув, я прижимаю ладони к его груди и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать его ― и в последнюю секунду замираю.

Его рука обхватывает мою талию, притягивая к себе.

Наши губы встречаются, жестко и плотно прижимаясь друг к другу, и мое тело напрягается. Поцелуй Райана карающий и злой, его губы ― голодные воры. Мне кажется, что я не могу дышать. Как будто кто-то другой находится в моем теле, и я снова тянусь к его поясу дрожащими руками…

Внезапно он отталкивает меня. Я падаю на один из стульев, тяжело дыша, жар от камина окрашивает мои щеки.

Его лицо искажается, когда он шипит:

― Ты думаешь, мне нужна твоя киска? Ты даже не понимаешь, да? Я хочу, чтобы ты дорожила моей жизнью настолько, чтобы умолять о ней на коленях. Как о его.

Я сижу, напряженно моргая.

Тест. Это был тест, и я его провалила.

― Пожалуйста, ― шепчу я. ― Я знаю, что где-то в глубине твоего сердца живет любовь к Бастену, Райан. Ты не хуже меня знаешь, что он не принуждал меня. Если он заслужил темницу, то и я тоже.

Райан усмехается:

― Не рой себе могилу, Сабина. Ты унижаешь достоинство хорошего человека, бросая ему в лицо его жертву. ― Он хватает меня за челюсть одной рукой, сдавливая щеки и заставляя смотреть на него. ― Я уже говорил тебе, что бывает с обманщиками. Я дал Бастену возможность сражаться в Турнире самых стойких. Он сражался всю свою жизнь, так что у него есть шанс выстоять. А ты? Тебя прикончат в считанные секунды. Ни одна мышь не остановит топор палача.

Турнир самых стойких? Крошечный проблеск надежды находит трещину в страхе, сковавшем мое сердце. Подземелье ― смертный приговор, и турнир тоже ― для девяноста девяти процентов преступников. Но с его даром и годами тренировок кто может быть лучшим бойцом, чем Бастен?

― Каждый в Дюрене готов сделать что угодно, чтобы получить билет на турнир, ― мурлычет Райан в дюйме от моего сжатого его рукой лица. ― Чтобы увидеть, как влюбленный охотник, оскорбивший проклятого Верховного лорда, сражается за шанс на искупление. Твое предательство хорошо хотя бы для одного ― для продажи билетов.

В его язвительной шутке нет ни капли юмора.

Он наконец отпускает мою челюсть и поворачивается, чтобы угрюмо уставиться в камин. Но была секунда, когда, клянусь, я увидела в его глазах настоящую боль. Сердце Райана, конечно, черное, но оно у него все же есть. Он жестоко обошелся со мной, но и я ответила ему тем же. Мы с Бастеном ранили его сильнее, чем кто-либо другой, и мне почти жаль его. Я была одинока, но у меня всегда были друзья-животные.

А у Райана кто был? Лорд Берольт?

― Райан… ― тихо говорю я, желая раз и навсегда сбросить маски.

― Завтра я уезжаю в Старый Корос. ― Его голос холоден, как декабрь, и все мои надежды достучаться до него исчезают. ― Значит, этот вечер станет последней тренировкой единорога до моего возвращения. Ты хочешь спасти своего возлюбленного? Тогда я предлагаю тебе приручить этого монстра, потому что единственное, что отвлечет меня от желания вонзить нож в горло Вульфа Боуборна, ― это оружие, столь же мощное, как те звери, которых будит твой отец.

***

Когда Максимэн провожает меня в конюшню на тренировочной площадке Золотых Стражей, где Райан уже ждет на дальнем краю стального ограждения, в небе зажигаются первые звезды. Единорог мчится по кругу вокруг манежа, лягаясь, взбрыкивая и фыркая, пока бедного Золотого Стража уносят на носилках, стонущего и зовущего свою мать.

― Ты должен был дождаться меня. ― Я едва смотрю на Райана, когда поднимаю юбку до колен, открыв брюки под ней, которые Бриджит нашла для меня в прачечной. ― Небезопасно позволять кому-то еще открывать дверь его стойла.

Не обращая внимания на стоны раненого, Райан, слегка приподняв бровь, рассматривает мою одежду.

― Брюки?

― Ты потребовал, чтобы я села на единорога, хотя он еще не готов. Ты ожидал, что я сделаю это в бальном платье?

Повернувшись к единорогу, он бормочет себе под нос:

― Ну, я не могу пожаловаться на вид сзади.

Я закатываю глаза. Я не сомневаюсь, что Райан ненавидит меня после произошедшего, но он все равно не может не отметить мою задницу.

Мист подбегает к нам, вся в лучах солнца и сене, перекидывая голову через ограждение, чтобы я почесала ей лоб.

Она предупреждает:

Огненный жеребец сегодня особенно ворчлив. В его сене завелась пчела. Она ужалила его в нёбо.

Прекрасно, ― говорю я. ― Потому что Райан именно сейчас требует прогресса.

Мист отводит глаза в сторону, сомневаясь в моих шансах.

Хм… удачи?

Сердце замирает, когда я выхожу на манеж, но я заставляю себя дышать спокойно ― лошадь чувствует страх, и меньше всего мне хочется, чтобы единорог думал, что у него есть преимущество.

Кроме того, у меня есть козырь в рукаве. С тех пор как я в последний раз тренировала его, я перелопатила около сотни книг в библиотеке и выбрала редкие имена, подходящие для тысячелетнего существа.

Подняв ладони в успокаивающем жесте, я осторожно подхожу к гарцующему коню. Стражники открыли потолочный люк, и на его рог падает лунный свет. Он сверкает, как лезвие меча, но только солнечный свет может вызвать его смертоносный огонь.

Из его ноздрей вырывается струйка пара.

Спокойно, ― говорю я, подходя ближе. Вот что я скажу о мужских брюках ― в них чертовски легче двигаться. ― Я друг, помнишь? Я читаю тебе сказки. Я приношу тебе яблоки. К тому же, я нравлюсь Мист. Это должно что-то значить.

Он вскидывает голову, черные глаза сверкают.

Нравится! ― Мист за меня ручается. ― Я ее обожаю. И если бы ты прекратил свое нытье, то тоже бы полюбил!

Он перестает брыкаться, но смотрит на меня настороженно, его мышцы напряжены, он готов броситься на меня в любую секунду, когда я приближаюсь. Осторожно я подхожу, пока не могу положить руку на его длинную шею. Его мышцы сжимаются, не привыкшие к прикосновениям, но он не отстраняется.

Боги. Это настоящий прогресс.

Я прочищаю горло и оглядываюсь на Райана, который облокотился на ограждение, нахмурив брови и мрачно наблюдая за происходящим. Нерешительно я произношу:

Ферно?

Из ноздрей единорога вырывается струйка горячего пара, обжигая левую сторону моего лица.

Вскрикнув, я прикрываюсь рукой.

Ну, похоже, это не его имя.

Глубоко вздохнув, я повторяю попытку:

Ниге?

Он пронзительно ржет, подняв голову к крыше. Я отступаю назад, сердце стучит о ребра. Оглянувшись через плечо, я вижу, как Райан еще больше хмурится.

Калас! ― кричу я мысленно, повторяя его рев.

Он встает на дыбы, встряхивая своей острой, как бритва, гривой, его мускулы дрожат в лунном свете. Когда он убегает от меня, его заднее копыто задевает мое левое предплечье, и меня отбрасывает назад, на песок. Я сильно ударяюсь спиной, сбивая дыхание.

Мое зрение расплывается. В ушах звенит. Боль в предплечье пронзает все тело, пока не начинают болеть даже коренные зубы.

На глаза наворачиваются слезы. Горечь поражения жалит меня. Сегодня все должно получиться. Если я не найду способ заслужить доверие единорога, Бастен может сгнить в подземелье или умереть на арене. Я надену корону, которой не желаю. И все это в то время, как мой настоящий отец будет сжигать мою родину дотла.

Слезы текут сильнее, и я прижимаю к себе колени.

Я не знаю, смогу ли я это сделать.

Мист подбегает ко мне и тыкает мордой в плечо.

Сабина? Почему ты плачешь? Ты можешь встать?

Сжав челюсти от боли в руке, я с ее помощью сажусь. После нескольких вдохов зрение восстанавливается, но звон в ушах не прекращается. Мист просовывает морду под мою правую руку, помогая мне встать на ноги, и позволяет мне опереться на нее, пока я ковыляю к ограждению, где Райан прогрызает дырку в щеке.

― Ну что? ― требует Райан.

Я вытираю слезы, притворяясь, что это пот.

― Я пыталась дать ему имя. Ему не понравились мои предложения.

― Тогда попробуй еще раз.

Мист может не понимать слов Райана, но она чертовски проницательна в отношении интонаций.

Тебе нужно больше времени, ― настаивает она. ― В таких делах нельзя спешить. Твоя рука…

Все в порядке, ― говорю я, совершенно так не думая и прижимая больную руку к груди.

― Милорд, ― тихо говорит Максимэн, ― возможно, вы слишком сильно давите на леди Сабину.

Ей-богу, падение выглядело серьезным, если даже старый хмурый Максимэн ратует за мою безопасность.

Райан не отвечает, но в его взгляде читается немой вопрос.

― Нет, я справлюсь. ― Я поджимаю пальцы ног в сапогах, пытаясь отвлечь мозг от боли в руке. ― Я хочу попробовать еще раз. На этот раз без имени. Я… я оседлаю его. Приручу его силой.

Солдаты пораженно молчат. Рот Максимэна складывается в неодобрительную линию. Я знаю, о чем все они думают ― она всего лишь девушка. Ничто по сравнению с этим монстром. Ей это не под силу.

Райан, кажется, воюет сам с собой, но потом слегка опускает подбородок.

― Тогда сделай это.

Страх сжимает мое горло, когда я смотрю на арену, сомневаясь в себе. Есть шанс, что я смогу насильно управлять единорогом с помощью своего дара, но после ситуации с тигром я поклялась, что никогда не буду командовать животным против его воли.

И если я переступлю эту черту, кем я стану?

Нет, должен быть другой способ.

Мист гонится за единорогом, тратя все свои силы на то, чтобы не отстать от его дикого галопа, и ругает его, кусая за шею. Я знаю, что она делает ― пытается измотать его, чтобы дать мне преимущество. Через несколько кругов это срабатывает: единорог переходит на быстрый, но равномерный галоп, а она кружит рядом с ним.

Из глубин моего сознания всплывает воспоминание ― я уже видела это раньше.

Однажды, когда отца не было в городе, мама пригласила в нашу конюшню труппу, чтобы они показали ей новые приемы верховой езды. Там была девочка не старше двенадцати лет, одетая в дешевый костюм Бессмертной Алиссанты, которая ехала верхом на гнедом мерине с Мист рядом. С грациозной уверенностью исполнительница поднялась на колени, пока лошадь бежала ровным галопом, затем встала на ее спину, вытянув руки для равновесия. Затем она переступила одной ногой на спину Мист, балансируя на обеих лошадях сразу.

Я никогда не видела ничего подобного ― и девочка даже не была поцелована богом.

Единорог ни за что не позволит мне забраться на него с земли, но, может быть, я смогу повторить трюк той девочки.

Прилив энергии наполняет меня, когда я взбираюсь на перекладину защитного ограждения, с трудом удерживая равновесие на толстом стальном столбе. Позади меня раздается негромкий обеспокоенный ропот солдат, но я не обращаю внимания ни на что, кроме приближающейся пары лошадей. Я слежу за их скоростью. Сгибаю колени. Пусть они сделают еще один круг, чтобы быть уверенной…

Держись ровно, ― говорю я Мист.

Когда она приближается, я спрыгиваю с перекладины ей на спину, перекидываю одну ногу через бок и хватаюсь правой рукой за гриву. Когда ее копыта продолжают вонзаться в песок, не пропустив ни единого удара, мое сердце бьется в такт.

Черт возьми, я сделала это.

Но мои ноги немеют, а сердце замирает, когда я закидываю левую ногу за спину, готовясь встать на колени. К счастью, я знаю походку Мист почти так же хорошо, как свою собственную. Я могу доверять своей храброй девочке, она будет скакать ровно, не замедляясь и не ускоряясь.

Осторожно я сначала встаю на четвереньки, а затем поднимаюсь на нетвердых ногах. Ветер развевает мои волосы. Манеж проносится мимо меня, как в тумане. Я испытываю чувство полета. Слышу удивленные возгласы солдат, но не решаюсь посмотреть на них. Я чувствую на себе пристальный взгляд Райана. Я сгибаю и расслабляю ноги, чтобы двигаться синхронно с галопом Мист, словно лодка на океанских волнах.

Это так же захватывающе, как и страшно.

Вытянув правую руку, а левую по-прежнему прижимая к груди, я делаю еще два круга на Мист, чтобы подготовиться и дать единорогу время выработать свою энергию. Я бросаю оценивающие взгляды на его спину ― Мист держит ровный темп, подсекая его, когда он пытается ускориться или перейти на рысь.

Сейчас я сяду на тебя, ― говорю я ему.

Черта с два. ― Он фыркает, но уже спокойнее, он устал.

Когда мы делаем круг, я краем глаза замечаю Райана. Все солдаты перегибаются через перила, совершенно потеряв дар речи, и сейчас Райан ничем не отличается от них.

Именно так, ― говорю я.

Задержав дыхание, я приподнимаю левую лодыжку, опираясь только на подушечку стопы. Почувствовав мое движение, единорог пытается ускориться, но Мист резко пинает его, чтобы удержать рядом.

Сейчас.

Я перебрасываю свой вес вправо, ставя ногу ему на спину. Он почти вдвое больше Мист ― его спина широкая и крепкая, как жернов. На короткую, потрясающую секунду я оказываюсь между ними. По одной ноге на каждой лошади. Единорог фыркает, сердито выдыхая пар, но продолжает скакать по кругу.

Неужели я это делаю?

Словно осмелившись ступать по облакам, я переношу весь свой вес на правую ногу, не обращая внимания на ноющую боль в руке, а левой ногой скольжу по спине единорога. Колено подгибается ― я едва не падаю, ― но затем ловлю равновесие и быстро опускаюсь в сидячее положение, обнимая обеими ногами его массивную фигуру.

Слава богам за брюки.

Невозможное становится реальностью ― я сижу верхом на единороге и не могу в это поверить. Мист держит ровный темп слева от нас, хотя я слышу ее затрудненное дыхание. Единорог держит голову низко, из нее продолжают вырываться гневные струйки пара. Я запускаю правую руку в основание его гривы, но тут же отдергиваю, когда пряди режут мне ладонь ― надо было надеть перчатки.

И все же наступает краткий, прекрасный миг, когда я сижу на нем верхом, как сама бессмертная Фрасия в истории «Гонка Солнца и Луны». В этот момент я думаю ― я могу это сделать. Это действительно возможно. Впервые я вижу перед собой путь. В груди зарождается странный гул, шепот, будто я уже делала это раньше, глубокая связь со зверем, заставляющая родимое пятно на груди пульсировать, как второе сердце.

Шепот становится звуком, словно забытый сон. Слово. Нет, имя. Т?

Не проходит и трех секунд, как он резко останавливается и, взбрыкнув мощными бедрами, перебрасывает меня через свою голову по дуге, пока я не врезаюсь спиной в песок.

Черта с два, ― фыркает он.

Несмотря на боль, пронизывающую мое тело, я ошеломленно улыбаюсь звездам, подмигивающим через открытый люк над головой.

Я сделала это. Мгновение я скакала на нем.

Я смутно осознаю, что в манеж вбегают солдаты и железными копьями загоняют единорога обратно в стойло, слышу торопливые шаги Максимэна, который опускается на колени рядом со мной.

― Проклятые боги, ― бормочет он, нежно ощупывая мое левое предплечье. ― У нее сломана рука ― позовите лекаря!

Последнее, что я помню перед тем, как потерять сознание, ― это абсолютно лишенное выражения лицо Райана, нависшее над моим, когда он говорит:

― Видишь, певчая птичка? Тебе нужна только правильная мотивация.

Глава 22

Вульф

Кирпичные стены. Железные прутья.

Вот он я, в очередной камере, прикованный к прошлому, от которого, как мне казалось, я давно освободился. Тогда я боролся за свой ужин. На этот раз ― за помилование. Я почти слышу гул кровожадной толпы на трибунах над головой, который эхом отдается в моей голове.

Я сжимаю костяшки пальцев, вспоминая старые навыки.

Вот что я скажу о казармах бойцов под ареной Дюрена ― это все еще тюрьма, но еда здесь в разы лучше, чем в подземелье.

Последнюю неделю меня вместе с другими бойцами откармливают тушеной говядиной и хлебом с маслом. Меня лечит поцелованный богом лекарь, которого наняли Валверэи. Со мной обращаются, как с призовым боровом перед закланием. И да, меня не покидает мысль, что именно так мы поступали с Максом, чтобы привести его в достаточно хорошую форму для пыток.

Всего здесь шестнадцать бойцов. Все мы ― «преступники», хотя этот термин трактуется очень свободно, чтобы отобрать сильных бойцов для зрелищности. Есть фермерские мальчишки-близнецы, сложенные как волы, чей дядя не заплатил налоги, а вовсе не они. Целая команда моряков, обвиненных в пиратстве. Капитан Золотых Стражей, который продавал украденную армейскую взрывчатку на Улицах Греха. Проститутка, задушившая жестокого клиента. Пожилой кузнец с кулаками, похожими на наковальню даже в его возрасте. И ― плохая новость для всех нас ― еще два поцелованных богом бойца, мужчина и женщина.

Мужчина ― специанец, наделенный божественной силой. Он и сам по себе достаточно пугающий, но у него еще и стальные пластины на бицепсах, предплечьях, груди и спине, которые буквально прикручены к его костям. Как такое возможно, я понятия не имею.

Но больше всего меня беспокоит женщина. Воровка, которую годами держат взаперти в одном подземелье. Насколько я могу судить, ее дар позволяет ей управлять ветром, включая все, что он может использовать, например землю или воду. Ее родимое пятно было вырезано, а по шее, конечностям и лицу тянутся многолетние шрамы, жутко имитирующие линии богов.

Она не говорит. Никто не знает, кто ее так изуродовал. Есть только предположения, которые передаются между нашими отдельными камерами, как монеты из рук в руки.

Но вот чего я никому не говорил, так это того, что я ее помню.

Мне было шестнадцать лет. Я искал Райана, который опоздал на наш спарринг. Я открыл не ту дверь в восточном крыле Сорша-Холла, не обращая внимания на странные запахи, которые уловили мои органы чувств, не понимая, что это экспериментальная камера лорда Берольта.

Там была она. Без сознания на столе. Я и через тысячу лет не забуду, как увидел ее глаза, открытые, но не видящие. У нее еще не было этих шрамов, но ее крестный поцелуй уже был вырезан.

И это наводит меня на мысль, что я, в конце концов, уже знаю, откуда у этого специанца его поганая броня.

Если мы, пленники, не едим, значит, мы тренируемся. Отжимаемся. Приседаем. Прыгаем. Мы изолированы друг от друга решетками, так что мы не можем спарринговать, и я могу только догадываться, какими боевыми навыками обладают остальные. Я не хочу выдавать свои собственные умения, но я должен тренироваться. Я заржавел как черт.

Каждую ночь, когда я сплю на своей грязной кровати, старый боец во мне, монстр, тень, которой я был, нависает надо мной. Он пробивает себе дорогу назад. На краткий миг мне показалось, что я выбрался из сточной канавы и потянулся к свету. К ней. Потому что любовь к Сабине ― это единственный святой обряд, который может очистить такого ублюдка, как я.

Особенно когда мне приходится иметь дело с такими, как…

― Вставай и иди к ним, Вульф, ― рычит хриплый голос, его горло навсегда повреждено после инцидента пятилетней давности, когда я наткнулся на него в опиумном притоне и попытался задушить, пока меня не оттащили часовые.

Джоки ― постаревший, морщинистый, но все еще крепкий, как чертова дубленая кожа, ― ухмыляется своими кривыми зубами, которые преследовали меня в детстве.

― Пора осмотреть арену. Подготовиться к Турниру. Как в старые добрые времена, да, парень?

Так тому и быть, думаю я про себя. Давай, блядь, потанцуем, в последний раз.

***

― Турнир начнется через неделю. В четыре часа дня. Это значит, что солнце будет там, на юго-востоке. Джоки направляет свой сложенный зонт от солнца на пустые сиденья. ― Еще одна неделя, чтобы придумать, как каждый из вас собирается стать единственным победителем.

Все шестнадцать человек стоят в центре арены Дюрена, окруженные тремя десятками хорошо вооруженных Золотых Стражей, а в дальнем конце команда слуг равняет песок. Хотя технически мы здесь для того, чтобы оценить поле боя, все мы знаем, что на самом деле мы здесь для того, чтобы оценить друг друга.

― Тема этого года ― Яма Секоса. — Джоки направляет свой зонт на большой люк, наполовину засыпанный песком. ― Известная битва между бессмертным Вэйлом и бессмертным Вудиксом. Если вы не слышали об этом, советую срочно подтянуть знания о богах. ― Он сгибается и сплевывает на песок. ― Этот люк будет открыт. Он утыкан кольями ― вы не захотите туда упасть, понятно? Шестнадцать видов оружия будут разбросаны по арене. Разнообразные топоры для тех, кто одет как Вэйл, косы для тех, кто в костюмах Вудикса.

Рука одного из фермеров взлетает в воздух.

― Мы должны использовать оружие, соответствующее нашему костюму?

― Нет, идиот. Не думай о театральности. Используй то, что ближе и острее. ― Джоки щиплет себя за переносицу, прежде чем продолжить. ― Выходят шестнадцать бойцов. Вы бьетесь. Сталкиваете друг друга в яму. Только один побеждает. Трубы. Гребаный парад. Есть еще глупые вопросы?

В ответ на наше молчание он открывает свой зонт и направляется к питьевому пункту с водой, установленной по периметру.

― У вас есть один час.

Мы расходимся небольшими группами, присматриваясь друг к другу, проверяя сцепление с песком и прикидывая, как встать спиной к солнцу во время боя. Пиратская команда сбивается в кучу, перешептываясь между собой, а старый кузнец вышагивает, измеряя расстояние между ямой и стеной.

Два других поцелованных богом бойца стоят в тени, молча наблюдая за остальными.

Я отправляюсь в обход арены, разгребая песок в поисках камней или брошенных из толпы бутылок, которые могли бы пригодиться во время Турнира, когда один из слуг бьет меня граблями по бедру.

― Эй! ― кричу я. ― Осторожнее.

К моему удивлению, Фольк подмигивает мне из-под широкополой шляпы.

― О, тысяча извинений, добрый сэр.

― Какого хрена ты здесь делаешь? ― тихо шиплю я.

― Разве ты не заметил ту симпатичную девушку на питьевом пункте? Или ты теперь смотришь только на одну женщину, а?

Я резко поворачиваюсь в указанном направлении.

― Ферра? ― Я ахаю от неожиданности. ― Как, черт возьми, ты вытащил ее из бального платья?

― О, я вытащил ее из многих платьев, друг мой, ― плутовская ухмылка мелькает на лице Фолька. ― Твоя милая Крылатая Леди попросила добыть информацию о тебе, и, естественно, она обратилась ко мне. Я заплатил нескольким слугам арены, чтобы мы могли убедиться, что у тебя все еще есть все конечности.

Страх скручивает мое нутро.

― Как Сабина?

― Хорошо. Она в порядке. Ходили слухи о сломанной руке, но лекарь ее вылечил.

Ярость вскипает во мне.

― Райан причинил ей боль? Я убью его. ― Мои кулаки сжимаются.

― Полегче, здоровяк. Она не стала рассказывать Ферре, как это произошло, но настаивает, что это был не Райан. Тебе нужно знать, что завтра вечером тебя должны поместить в последнюю камеру барака для заключенных. В ту маленькую, в углу.

Мои глаза прищуриваются.

― Почему? Что ты задумал, Фольк?

― Это была не моя идея. Это придумала твоя Крылатая Леди.

― Что задумала Сабина?

Поцелованная богом женщина-боец в двадцати шагах от меня, кажется, уловила, что я разговариваю со слугой, и внезапный порыв ветра швыряет мне в лицо песок. Она с вызовом поднимает бровь.

Кашлянув, я делаю вид, что возвращаюсь к поискам камней.

Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что за нами никто не следит, я шиплю Фольку:

― Что бы ни задумала Сабина, это слишком опасно. Скажи ей, чтобы она все отменила.

― Извини, друг. Колеса уже в движении. ― Уходя с граблями, Фольк бросает через плечо: ― Завтра вечером. Последняя камера.

***

Весь этот день и весь следующий я ― клубок нервов. Кровь застывает в венах при одной мысли о том, на какой риск идет Сабина, и меня убивает то, что я абсолютно ничего не могу сделать, чтобы остановить ее. Она должна держать себя в руках и не бесить Райана.

Но я знаю свою маленькую дикую кошечку ― она ни перед кем не опускает голову. И, да помогут мне боги, я обожаю ее за это.

На ужин нам дают редкое угощение ― половину запеченного цыпленка и целую бутылку вина на каждого, что приводит бойцов в достаточно хорошее расположение духа, когда мы возвращаемся после второго дня тренировки на арене. Я проталкиваюсь локтями вперед, чтобы проскочить в последнюю камеру, но меня опережает капитан.

Мне приходится отдать ему бутылку вина, чтобы получить камеру, он соглашается, но в его глазах блестит любопытство.

Я шагаю, бросая взгляды на высокое окно камеры, пока сумерки не сменяются ночью. Затем, когда я уже практически вытоптал дорожку в каменном полу, я чувствую знакомый аромат масла гвоздики, что может означать только одно.

Проведя рукой по лицу, я бормочу проклятия под нос.

― О, черт, маленькая фиалка. Что ты творишь?

Раздается женский смех, и вскоре его слышат и другие заключенные. Они подходят к решеткам своих камер, вытягивая шеи.

― Сегодня мы вас порадуем, мальчики! ― хрипит Джоки. ― Подъем боевого духа в дни, предшествующие Турниру! Вы можете отблагодарить меня, устроив хорошее шоу перед смертью, а?

Моя камера наполовину скрыта за углом, и только часть решетки видна из коридора. Я крепко хватаюсь за нее, пристально вглядываясь в темноту, ожидая увидеть хозяйку шагов, которые я уже узнал.

Мадам Анфрей из «Бархатной лисицы» входит, звеня своей украшенной драгоценностями шалью и обмахиваясь шелковым веером.

― Мои храбрые воины! О, столько здесь тестостерона, я могу кончить от одного глубокого вдоха!

Отвращение поднялось бы по моему пищеводу, если бы я не был так сосредоточен на коридоре за ее спиной.

― Дамы, вперед! ― Мадам Анфрей щелкает пальцами, и парад шлюх входит за ней в зал. Их четырнадцать ― по одной на каждого мужчину, даже на мальчиков с фермы. Похоже, двум женщинам-бойцам не повезло. Не мое дело, но вряд ли это справедливо.

Мои глаза лихорадочно, методично ищут в тусклом свете.

И наконец ― вот она.

Выходит из-за угла, настолько пропитанная гвоздичным маслом, что мне приходится узнавать ее по шагам, а не по запаху. Она одета в костюм крылатой леди, который обычно носит шлюха по имени Матильда. Дешевый светлый парик, пушистые крылья из куриного пера. Платье, открывающее каждый дюйм ее бедер. На ней столько косметики, что если бы я не знал ее лицо наизусть, то принял бы ее за незнакомку.

Спрятана у всех на виду.

Капитан протягивает руку между прутьями, пытаясь ухватить Сабину, но мадам Анфрей плавно проталкивает ее по коридору в мою сторону.

― Ты, Матильда. Последняя камера там, в углу.

Вместо нее она хватает пышногрудую кудрявую шлюху и подталкивает ее к капитану. После двух бутылок вина он с радостью ухватится за любую грудь, которая окажется перед ним.

Джоки отпирает одну за другой наши камеры, одаривая меня дополнительным взглядом.

― Не унывай, Вульф, мой мальчик. Никаких обид, видишь? Посмотри, что я делаю для вас. А ты как-то пытался сказать, что я не похож на отца.

Мне хочется думать, что у моего настоящего отца, каким бы отпетым ублюдком он ни был, хватило бы ума не поощрять своего сына трахаться с проститутками. Но я должен быть честен ― скорее всего, он был кем-то вроде Джоки.

Однако как только Сабина подходит к моей камере, все мысли о Джоки или ублюдке, от которого забеременела моя мать, исчезают.

Потому что, гребанные боги.

После нескольких недель, проведенных в этой адской дыре, не чувствуя ничего, кроме запаха немытых тел, не слыша ничего, кроме хриплого смеха Джоки, Сабина Дэрроу ― это видение.

Отвернув лицо от Джоки, она, словно стесняясь, проскальзывает в мою крошечную камеру. Джоки захлопывает дверь, еще раз подмигивает мне, а затем разражается шакальим смехом.

Мои глаза закрываются, потому что на мгновение я хочу позволить своим чувствам впитать ее.

Затем я прижимаю ее к стене.

― Сабина, ― низко рычу я. ― О чем, черт возьми, ты думала?

Она моргает своими длинными, накрашенными ресницами, и весь гнев вытекает из меня, как весенние ручьи. Я остаюсь обнаженной пустошью, умоляющей о прикосновении теплого солнца.

― Ты думаешь, я просто позволю тебе умереть? ― шепчет она.

― Кто говорил о смерти? ― Мой голос едва слышен, я слишком очарован ее красотой, чтобы думать о чем-то еще ― например, о собственной жизни. ― Ты не веришь, что я могу победить?

― Верю, если бы это был честный бой. Но я не буду ничего оставлять на волю случая. У тебя есть враги, Бастен. Если Райан не хочет твоей смерти, то лорд Берольт точно хочет. Да и этот старик, похоже, неравнодушен к тебе, судя по тому, что я слышала, когда он шептался с мадам Анфрей, пока мы ждали у входа. Любой из них может устроить ловушку.

Мои мысли замирают, потому что никогда прежде никто не беспокоился о моей жизни. В моей груди все смягчается, а в глазах ― щиплет от чертовых наворачивающихся слез. Ради всего святого, что эта женщина делает со мной?

Я-то думал, что мне достаточно лука на спине и эля в руке, но тут появилась Сабина и показала мне, что я жил в пещере, не зная, что солнечный свет всего в шаге от меня.

― Где Райан? ― спрашиваю я.

― Четыре дня назад он уехал в Старый Корос. Сказал, что вернется как раз к Турниру.

― А твой охранник?

― Максимэн сейчас стоит за дверью моей спальни и слушает стук тарелок, пока я ужинаю. Мы с Бриджит обменялись одеждой. Сейчас она в моем домашнем платье, топает и вздыхает, чтобы сбить Максимэна с толку. Ферра использовала свой дар, чтобы изменить мое лицо, и я смогла пробраться через проход для слуг.

― Чертовы боги, маленькая фиалка. С твоими хитростями ты должна была стать охотником.

На ее губах расцветает улыбка.

По коридору разносятся стоны и звуки траха других бойцов-мужчин, использующих дары Джоки. Хотя мы почти скрыты от глаз, я оглядываюсь через плечо и вижу, что капитан стражей все еще с любопытством разглядывает меня, а его шлюха стоит перед ним на коленях.

Сабина хватает мою руку и кладет ее на свою правую грудь. Она приподнимается на цыпочки, чтобы прошептать мне на ухо:

― Прикоснись ко мне, Бастен. А то они что-то заподозрят.

Клянусь богами.

Медленно я провожу рукой по выпуклостям груди Сабины, скрытым под ее тонким платьем, и во рту у меня становится сухо, как в кравадской пустыне. Она прислоняется спиной к стене, предлагая мне свою шею.

Двигаясь, словно под водой, я прижимаюсь губами к ее горлу и шепчу, притворяясь, что целую.

― О Турнире буду беспокоиться я. Твоя единственная задача ― беречь это идеальное горло, пока я не выиграю и не смогу снова быть рядом с тобой.

Она раздвигает ноги, безмолвно приглашая меня. Обхватив за шею, она зарывается губами в мои волосы и шепчет:

― Думаешь, Райан позволит тебе снова охранять меня? Если ты выживешь, он сошлет тебя куда-нибудь.

Я стискиваю ее челюсть и прижимаюсь к щеке горячим поцелуем:

― Тогда мы сбежим, как и планировали. Я отвезу тебя в Саленсу. Перекину тебя через плечо, брошу в море и займусь с тобой любовью в прибое.

Из ее уст вырывается стон, не имеющее ничего общего с нашим представлением.

― О, Бастен.

Я не уверен, где заканчивается наш фарс и начинается настоящий трах, но я обхватываю узкую талию и утаскиваю ее в тень камеры, как можно дальше от посторонних глаз. Мы должны притвориться, будто она моя шлюха на эту ночь, но это не значит, что я хочу поделиться ее видом с кем-то еще.

― Позволь мне помочь тебе, ― говорит она, задыхаясь.

― Как?

― Расскажи мне о своих противниках. Их слабые места. У нас еще есть несколько дней до боя, я могу что-нибудь придумать. — Она медленно обхватывает правой ногой мои бедра, ее сладкая киска прижимается к моему твердому члену под брюками, и я с трудом вспоминаю, как меня зовут.

Мне требуется усилие, чтобы сглотнуть.

― Большинство не представляют угрозы. Есть несколько хороших бойцов ― некоторые даже тренированные, ― но я могу их победить. Меня беспокоят те двое, которых поцеловал бог.

Она откидывает голову назад, чтобы посмотреть в глаза.

― Есть и другие поцелованные богом бойцы?

Я опускаю голову и целую верхнюю часть ее груди, медленно спуская с плеча бретельку платья.

― Мужчина, наделенный силой, и женщина, управляющая ветром. Они были… улучшены.

Она впивается ногтями в мой скальп, пока это не становится почти болезненным.

― Лучше, чем быть поцелованные богом? Что ты имеешь в виду?

― Ты слышала слухи о том, что Берольт ставит опыты над поцелованными богами людьми?

Ее руки замирают, прежде чем продолжить.

― Да.

― Ну, я видел их собственными глазами. Он поработал над этими двумя. Изуродовал их, превратив в лучших бойцов. И в процессе, вероятно, свел их с ума. — Мои губы склоняются над ее родимым пятном. ― Я не знаю, смогу ли я превзойти их.

Она крепко сжимает мои плечи, встряхивая меня.

― Ты не умрешь на арене, Бастен Боуборн. Ты слышишь меня?

Я опускаю голову, стыдясь смотреть ей в глаза.

Она рывком поднимает мой подбородок и прижимает мягкие ладони к лицу, заставляя посмотреть на нее.

― Мы тоже поцелованы богом ― никогда не забывай об этом. Я буду в ложе. Я позабочусь об этом. Райан не сможет удержать меня. Публика требует этого. Они поют о нас баллады на улицах ― мы для них ожившая сказка. Знаменитые влюбленные Дюрена.

Моя ладонь касается ее спины, но близость, которой я жажду, кажется недосягаемой.

― Они никогда не подпустят тебя к тиграм.

― Глупый мужчина, ― ласково говорит она, поглаживая большим пальцем мою скулу. ― Вы всегда думаете, что чем больше, тем лучше. ― Она наклоняется ко мне, и наши губы соединяются в поцелуе. ― Поверь мне, Бастен. Я могущественнее, чем ты думаешь.

― Тогда ты действительно богиня, потому что я думаю, что ты чертовски невероятная.

Я овладеваю ее губами, и в этом нет ничего показушного. Вот уже несколько недель я снова погружаюсь то в одну, то в другую отхожую яму, подобную тем, из которых я годами пытался выкарабкаться. Я бы предпочел подвергнуться пыткам, чем вернуться в то темное прошлое. Единственное, что может спасти меня, ― это она.

Она плотнее обхватывает мою талию, покачивая бедрами. По коридору разносятся стоны и звуки соприкосновения тел, а воздух наполняется терпким запахом секса.

Сабина наматывает прядь моих волос на палец.

― Я должна исполнить роль твоей шлюхи, ― напоминает она мне с придыханием, маня меня взглядом сирены. ― Разве мы не должны сделать это убедительно?

Эта женщина станет моей смертью, и я с радостью подчинюсь. Я хватаю ее за подбородок и провожу языком по ее приоткрытым губам. На вкус она как лаванда, цветочная и такая нежно-сладкая. Она вплетает пальцы в волосы на моем затылке и держит, как жеребца, а я другой рукой обхватываю ее попку и приподнимаю ее ноги вокруг своих бедер.

Ее хлипкое платье задирается вверх над бедрами, гладкими как масло. Кирпичная стена поцарапала бы ей спину и испортила костюм Матильды, поэтому я прижимаю ее к решетке. Она выгибает спину, чтобы прижаться к моей груди. Держа ее одной рукой, другой я хватаюсь за решетку за ее головой, чтобы удержать себя от того, чтобы не взлететь на этой волне удовольствия до самых гребаных небес.

Я впиваюсь в ее губы жарким поцелуем. Наши голодные губы пожирают друг друга до тех пор, пока я не сомневаюсь, осталось ли в моих легких хоть немного воздуха. Она задирает подол платья, словно оно слишком тесное. Ее бархатные поцелуи оставляют влажные следы на сухожилиях моей шеи.

Ее пульс учащается. Ее зрачки огромны. Я прижимаю ее спиной к решетке камеры, вкладывая в поцелуй всю свою любовь к ней, пока ее тело не содрогается, а дыхание не сбивается на неглубокие вздохи.

Затем я разрываю поцелуй. Прикасаюсь лбом к ее лбу. Я закрываю глаза от уродства барачных камер и наполняю свои чувства только ею.

Она гладит меня по шее.

― Бастен? Ты же не хочешь…

Я хрипло говорю:

― Не здесь. Не так. Пусть все верят, что я трахал шлюху мадам Анфрей в этой вонючей камере. Но сегодня я хочу только смотреть на тебя. Чтобы твое лицо запечатлелось в моей памяти, чтобы это было последнее, что я увижу перед смертью.

Она снова сжимает мои щеки ладонями, морщинка появляется между ее бровей.

― Лучше бы этот предсмертный вздох не случился еще много-много лет, Бастен Боуборн.

Я наслаждаюсь ощущением ее веса в моих руках, тем, как наши тела прилегают друг к другу, словно море и берег.

― Когда бы я ни умер ― через пять дней или через пятьдесят лет, ― это не будет концом для нас. Я найду тебя в следующей жизни. Я всегда найду тебя, даже если смерть разлучит нас.

Она снова приникает к моим губам, на этот раз нежно. Давая обещание.

Я опускаю голову на ее шею, вдыхая ее цветочный аромат под слоями нанесенного масла гвоздики.

― В следующий раз, когда мы займемся с тобой любовью, маленькая фиалка, я буду свободным мужчиной, и на твоем пальце будет мое кольцо. Я не знаю как, но я клянусь тебе в этом.

Она крепко обнимает меня за плечи, единственное убежище от бури, которое я когда-либо знал, защищая меня от хищных теней грядущей битвы.

― Еще целая неделя, ― шепчет она. ― Я постараюсь прийти еще раз…

― Не надо, ― говорю я, в последний раз глядя в эти прекрасные глаза. ― Это слишком опасно. В следующий раз я увижу тебя на арене.

Она касается моей щеки.

― Я приколю фиалку к платью, чтобы дать понять, что я и мои животные поддерживаем тебя.

Мы обнимаемся до последней минуты, прижимаясь друг к другу, словно затерянные во времени богов, пока мадам Анфрей не говорит ей, что пора уходить.

Глава 23

Сабина

В ту ночь я не сплю ни секунды. Как я могу? Я боюсь увидеть во сне Бастена на арене, его кровь на песке, свет, исчезающий из его чувственных карих глаз.

Моя кожа все еще поет от его прикосновений, хотя его ладони стали намного грубее, чем раньше. Мозолистые. Грязные. На первый взгляд, он едва ли похож на того спокойного охотника, который вел меня через лес Маг На Тир. С накачанными мышцами, грязными волосами, он выглядит как зверь, готовый разорвать мир на части.

Какой-то скрытой глубоко внутри меня потребности это даже нравится. Видеть его таким. Диким и непобедимым. Часть меня знает, что именно это и нужно, чтобы он остался в живых.

Лежа в постели, я обдумываю все возможные способы дать ему преимущество на арене. Ястребы, слетающиеся к противникам Бастена, чтобы выклевать им глаза, слишком очевидны. Я не могу пронести ничего крупнее мыши. Ворочаясь, я перебираю в уме каждое животное, которое могу использовать, а также риски.

Если меня поймают, это будет означать неприятности и для Бастена, и для меня.

Но ради спасения его жизни я готова рискнуть чем угодно.

***

До Турнира остается пять дней.

Потом четыре.

Весь замок в напряжении. Куда бы я ни пошла, меня провожают любопытные взгляды. Все хотят знать, чем закончится история Крылатой Леди и Одинокого Волка.

Единственное светлое пятно ― сегодня у Сури заканчивается месячный траур. Я с нетерпением жду ее в библиотеке вместе с Бриджит и Феррой, вышагивая под разноцветным светом, льющимся из витражных окон.

Раздается стук в дверь, и все мы оборачиваемся.

― Сабина! ― Сури проносится мимо Максимэна, стоящего по другую сторону двери, и ее смуглое лицо расплывается в ослепительной улыбке, когда она набрасывается на меня с объятиями. Она выдавливает из меня писк. ― О, я так скучала по тебе!

Максимэн ослабляет хватку своего меча, когда понимает, что последнее пополнение в нашей компании женщин не представляет угрозы ― разве что, возможно, для его терпения. Он оставляет нас наедине.

― Мы боялись, что ты станешь призраком из-за этого траура, ― говорит Ферра.

Сури стонет.

― Это было близко.

Я нежно поглаживаю концы черной траурной ленты, завязанной на ее талии.

― Как ты?

Она с тоской касается черного пояса и не спешит отвечать:

― Я не выбирала Чарлина. Мои родители видели в нем лишь возможность обеспечить мне безбедное будущее, ведь у них дома оставалось еще столько голодных ртов. Он пьянствовал от рассвета до заката. Грубил слугам. Боги знают, что его трудно назвать подарком, но бывали и хорошие времена. — Она вздыхает. ― Но как ты? Я знаю, что твои чувства к нему были сложными. Но до Турнира осталось всего четыре дня…

Ее глаза светятся сочувствием.

Прежде чем я успеваю ответить, дверь снова открывается, на этот раз для капитана Фернсби. Мы трое ― женщины и мышка, спрятанная в кармане Бриджит, ― молча смотрим, как капитан подходит к столу. На его лице ― обычная маска безразличия, но в челюсти ― странный тик, который не скрыть никакими тренировками.

В моей груди вспыхивает тревога.

― Миледи. Он смотрит не на меня, а на книжный шкаф. ― Верховный лорд Райан прислал гонца, чтобы сообщить нам, что он вернется завтра. Он приказывает всем в Сорша-Холле приколоть к груди черную ленту…

― Черную ленту? ― Сури тянет за свой собственный черный поясок. ― Неужели кто-то еще умер?

Смятение капитана Фернсби настолько незначительно, что его не заметил бы и меткий стрелок. Официальным голосом он объявляет:

― Король Йоруун, Благожелательный Боров, правитель Астаньона на протяжении семи десятилетий, скончался. Из наших сердец в руки Вудикса.

Сури задыхается, прижимая руку к губам. Новость настолько шокирует, что заставляет даже Максимэна подойти к нашему библиотечному столу.

― Из наших сердец ― в руки Вудикса, ― бормочет Бриджит.

― Из наших сердец ― в руки Вудикса, ― повторяем мы с Сури, и Максимэн тихо вторит нам.

Ферра поднимает чайник, чтобы наполнить наши напитки.

― Ему был девяносто один год, ― говорит она. ― Его смерть так же шокирует, как то, что духовка ― горячая.

Максимэн рычит, как сторожевой пес, а Ферра опускает чайник обратно. — Я, конечно, хотела сказать: «Из наших сердец ― в руки Вудикса».

Максимэн хмурится.

― Его нашли сожженным заживо, ― понизив голос, продолжает капитан Фернсби. ― Предполагается, что в муках пневмонии он попытался подняться с кровати и упал в камин. В Старом Коросе это называют милосердием. Это положило конец его мукам от тяжелой болезни.

Сури отставляет чай так быстро, что чашка дребезжит.

― Он случайно сгорел заживо?

Король Йоруун был для меня таким же чужим, как и сами боги, поэтому я не могу найти в себе силы притвориться, что опечалена, но эта новость доводит мой пульс до безумства, которое я едва могу подавить, сцепив руки под столом.

Губы капитана Фернсби двигаются так, словно он держит во рту пчелу, борясь между своим солдатским долгом и желанием посплетничать.

― Поскольку король так и не объявил о преемнике официально, Королевский совет назначил Верховного лорда Валверэя следующим монархом Астаньона, согласно традиции, как ближайшего кровного родственника. — Капитан склоняет голову передо мной. ― Леди Сабина, я клянусь вам своим мечом и душой, как нашей будущей королеве.

Ферра, Сури и даже старый брюзга Максимэн смотрят на меня так, словно у меня выросло лишнее ухо. В груди образуется пустота.

Королева. Титул, который тяжело ложится на мои плечи.

― Что-то здесь не так, ― бормочу я, глядя в пространство и собирая воедино хронологию событий. ― Райан уезжает в Старый Корос без объяснения причин, а спустя всего несколько дней король умирает, и Райан становится его преемником, в то время как Великий клирик уже полностью обеспечил себе контроль над Астаньоном?

Прежде чем кто-то из нас успевает ответить, дверь снова распахивается.

Леди Руна Валверэй отпихивает Максимэна с дороги, бросаясь к столу напротив Ферры.

― Ферра, ты слышала? Я стану кузиной короля! Райан уже возвращается! Он приказал устроить бал через три дня, чтобы отпраздновать эту новость. Сроки поджимают, так что тебе понадобится как минимум один полный день, чтобы поработать над моим горлом. Эти щеки должны принадлежать бегемоту…

― Три дня? ― пораженно лепечу я. ― Это же вечер перед Турниром!

Леди Руна лишь мечтательно улыбается.

― Я знаю. Представляешь? Бал, потом представление. Мне понадобится два платья. Придется нанять дополнительных швей…

Сури вмешивается:

― Король умер, а Райан хочет устроить бал?

Леди Руна защищается:

― Мы все должны надеть черные ленты, чтобы почтить кончину его высочества.

У меня кровь стынет в венах. Насколько я знаю, Великий клирик почти преуспел в своем стремлении превратить Астаньон в теократию. Райан же, несмотря на свою кровную связь, был недолюбливаемым аутсайдером из провинции.

Так какая же карта была у Райана в рукаве, чтобы переломить ситуацию в свою пользу?

***

В течение следующих трех дней, пока в замке идет подготовка к балу, меня купают, моют шампунем, полируют, натирают лосьоном и прихорашивают слуги, которые беспрерывно падают ниц, чтобы добиться благосклонности будущей королевы Астаньона. Швеи замка протягивают мерные ленты вдоль всех возможных линий моего тела. Торговец духами окунает мои запястья в десятки ароматов, пока не заявляет ― жасмин! Бриджит придает моим ногтям форму идеального миндаля, а Ферра с помощью своего дара покрывает их золотом. Мне подгоняют туфли, подтягивают корсет и дают строгий урок этикета от Серенит.

Верные слову леди Руны, все, от гусыни замка до старой леди Элеоноры Валверэй, надевают черную ленту в честь кончины короля Йорууна ― но ленточки так малы, что едва обхватывают мой мизинец.

Чем мы будем отмечать его без малого столетнее наследие, наперстками вина?

Райан возвращается, но я не вижу его ― и это меня устраивает, ведь в последний раз, когда мы виделись, у меня оказалась сломана рука. По словам лесной мыши, они с лордом Берольтом не покидали своих покоев с тех пор, как он вернулся.

Это не дает мне покоя, и я гадаю, что они замышляют.

В день бала Ферра входит в мою комнату, пошатываясь под тяжестью большого плоского деревянного ящика.

― Вот оно, платье из платьев!

Ферра и Сури, попивая чай, с отстраненным весельем наблюдают за тем, как служанки раздевают меня догола. Они уже одеты и готовы. На Сури ― очаровательное платье цвета желтого одуванчика, лиф которого сверкает золотой филигранью, такой же солнечной, как и ее нрав. Несмотря на сияние Сури, именно платье Ферры, как обычно, самое вызывающее. На ней корсет с глубоким вырезом. Бордово-золотистая парча искусно разрезана сзади, открывая дразнящий вид на шелковое нижнее платье кремового цвета, точно такого же, как ее кожа, и создавая впечатление, что она демонстрирует скандально обнаженные изгибы.

Когда служанки поднимают мое платье из деревянного ящика, звук звенящего металла вызывает вздохи восхищения. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу платье в сиянии люстры. Слово «ткань» здесь кажется неверным. Платье, лишенное шелка, хлопка или парчи, полностью сделано из металла. Юбка представляет собой каскад изящных золотых цепей, а крошечный лиф выкован из того же позолоченного металла, что и доспехи стражей.

― Верховный лорд Райан привез это платье из Старого Короса, ― произносит Серенит с благоговением. ― Говорят, что специально для вас его изготовил портной бывшей королевы. Это копия платья бессмертной Алиссанты из иллюстрированного издания «Книги бессмертных».

Служанки натягивают металлическое платье на мою благоухающую кожу. У меня перехватывает дыхание, когда они крутят меня вокруг себя, чтобы закрепить все позолоченные пряжки, затем застегивают сложное ожерелье на шее и руках.

Наконец Бриджит наклоняет зеркало, чтобы я могла увидеть свое отражение.

Все молчат ― я в первую очередь.

Медленно, почти боясь прикоснуться к платью, я провожу ладонями по его контуру. Это не пышное шелковое платье для робкой принцессы. Вдохновленная модными тенденциями Дюрена, металлическая юбка, выполненная из кольчуги, держится на толстом позолоченном поясе, который низко сидит на моих бедрах.

Лиф, прикрывающий только грудь, оставляет открытыми плечи, грудную клетку и пупок. Два золотых браслета ― миниатюрные наручники ― окольцовывают мои запястья.

Но основное внимание привлекает ожерелье: замысловатая сеть инкрустированных драгоценными камнями цепей украшает мою шею и плечи, закрепляя над родимым пятном прозрачный кристалл размером с мою ладонь. Внутри кристалла крошечные обсидиановые вкрапления рассеивают свет. Камень словно рассказывает истории о былых временах, о королевах, которые были до меня.

Любой взглянувший увидел бы королеву, готовую к войне: властную, решительную, несокрушимую. И все же платье обманчиво. Изящная на вид кольчуга на самом деле непомерно тяжела. Манжеты сжимаются слишком туго. Ожерелье, застегнутое сзади, больше похоже на шлейку. Я неловко дергаю его, но оно не сдвигается с места.

Меня помечают как собственность Валверэев. Меня лишили крыльев.

Послание Райана ясно ― я принадлежу ему, и я ― в цепях.

***

Служанкам требуется больше времени, чем ожидалось, чтобы одеть меня. Когда мы покидаем мою спальню, бал уже в разгаре. Тяжелое платье делает меня неустойчивой, и Ферра и Сури сопровождают меня в бальный зал, поддерживая на лестнице. Звуки музыки, льющиеся по коридору, перекрываются пьяным смехом и звоном бокалов.

Когда мы входим в зал, он представляет собой головокружительный контраст светлого и темного, мягкого и жесткого. Новая железная люстра, отлитая в форме королевской короны, озаряет пирующих светом свечей. На окнах висят огромные золотистые занавеси ― цвет Валверэев. Пары танцуют в греховно тесных объятиях. Громкие пари заключаются на то, кто первым потеряет сознание от выпитого. Магистрат из Веззена нацепил на голову ведро из-под шампанского, словно остроконечную шляпу.

Очевидно, что никто не теряет ни минуты, с головой погружаясь в разврат.

Как по-фейски с их стороны.

― Иди быстрее. ― Серенит тыкает пальцем в мою голую спину. ― Верховный лорд собирается произнести речь, и он хочет, чтобы ты была рядом с ним.

Толпа расступается, Серенит расталкивает пирующих, которые глазеют на меня, одетую в уникальные женские доспехи стражника.

― Друзья! Будущие подданные астаньонской короны! ― Раздается откуда-то спереди голос Райана, и Серенит тянет меня еще быстрее. ― Несколько слов в знак скорби о нашем почившем монархе. Покойный король Йоруун, да хранит его душу бессмертный Вудикс, положил начало почти столетнему миру в Астаньоне. Мы чтим его память. Из наших сердец ― в руки Вудикса.

― Из наших сердец ― в руки Вудикса, ― хором повторяет толпа.

Райан преувеличенно вздыхает и возводит глаза к небу.

― И все же в этот вечер, накануне Турнира, я вспоминаю, что у достижений доброго короля есть и другая сторона. Мир означает, что за сто лет астаньонская армия стала слабой. Недостаточно обученной. Ее численность уменьшилась. Наши королевские солдаты тратят больше времени на строительство дорог, чем на подготовку к войне. И это, друзья, сделало наше королевство таким же очевидным для нападения, как завтрашняя битва на арене.

Среди присутствующих раздается ропот согласия.

Он продолжает:

― Я долго предупреждал лидеров нашего королевства об этой уязвимости, вплоть до того, что создал свою собственную частную армию Золотых Стражей, и все же нашлись те, кто захотел встать на моем пути. Кому нужен был слабый Астаньон. Чтобы его защищали молитвы, а не мечи. — Темная улыбка искривляет его чувственные губы. ― Никто из них больше не стоит на моем пути.

По моей коже пробегает холодок, несмотря на тепло, исходящее от толпы.

Он машет рукой в сторону двери. Все головы поворачиваются. Кажется, весь бальный зал задерживает дыхание.

Входит Великий клирик Беневето.

Он ― последний человек, которого ожидали увидеть. На нем элегантный угольно-черный костюм с завязанным на шее платком, но, несмотря на праздничный наряд, он не выглядит радостным. Его волосы не расчесаны. На лбу глубокие морщины. Он входит в бальный зал с энтузиазмом вора, отправленного на виселицу.

По толпе прокатывается громкий ропот.

Встав лицом к лицу с Райаном, Великий клирик сердито произносит, стиснув челюсти:

― Мы достигли соглашения в Старом Коросе. Совет короля, Красная церковь и генералы армии согласны. Сейчас Астаньону нужно единство. Традиции должны быть соблюдены. Мы останемся монархией, и на трон сядет ближайший кровный родственник короля Йорууна.

Судя по тому, как Великий клирик сверкает глазами в сторону Райана, это явно не его решение.

Каким-то образом он проиграл эту битву.

Озноб пробирает до костей. Как, черт возьми, Райан убедил Великого клирика встать на его сторону? Что он мог предложить ему, если не трон? Я бы подумала, что он пытал его, но я не вижу никаких следов.

― Для меня большая честь, Великий клирик Беневето, принять вашу поддержку. ― В голосе Райана звучит полное наслаждения высокомерие. Затем его взгляд находит меня в толпе. ― И вместе со мной из замка Хеккельвельд будет править ваша любимая будущая королева, леди Сабина Дэрроу!

Как только мое имя слетает с его губ, толпа расступается, и Серенит подталкивает меня вперед. Проходя прямо под светом люстры в форме короны, я превращаюсь в сверкающее украшение. Блестящая драгоценность, выставленная на всеобщее обозрение.

Толпа молчит, ошеломленная ослепительным платьем королевы воинов. Никто, кажется, не видит, что под всем этим я ― девушка в цепях.

Я поднимаю глаза на темные, нечитаемые радужки Райана. Он хладнокровно убил Чарлина Дэрроу. Сколько людей в этой комнате подозревают, что он убил и короля Йорууна, чтобы ускорить свое восхождение на трон?

Маленький друг, ― обращаюсь я к мышонку, спрятавшемуся в кармане передника Бриджит. ― Окажи мне услугу? Сбрось ему на голову фруктовый пирог?

Но мышь не отвечает. Должно быть, Бриджит сейчас на кухне. И все же что-то кажется странным. Кроме звуков вечеринки я не слышу никаких голосов зверей. А по всему замку всегда летает хотя бы несколько мух, жалующихся на холод.

Толпа склоняется ко мне почти как одно многоголовое чудовище, кроме человека, идущего ко мне через бальный зал.

― Вы знали ее как Крылатую Леди. ― Голос Райана режет, как нож масло. ― Однако будущая королева Астаньона ― не просто лесное создание. Она ― боец! И она будет сражаться на моей стороне за весь Астаньон!

Вздохи сменяются перешептываниями о схватке с тигром, хотя теперь эта история превратилась в легенду. Я могу поклясться, что слышала, как кто-то сказал, будто видел меня верхом на спине тигра с мечом в руках.

Боги, избавьте меня от сплетен.

Райан протягивает мне руку.

― Потанцуй со мной. ― Это не просьба. Он притягивает меня к себе, шепчет на ухо, проводит пальцами по поясу моего платья в стиле стражников. ― Что ты думаешь о платье? Мне показалось, тебе пора сменить имидж.

Это был его грандиозный план? Изменить представление общественности обо мне с аутсайдера, бунтующего против Валверэев, на преданную воительницу, сражающуюся с ним плечом к плечу?

Я нехотя беру его за руку, готовясь скорее к битве, чем к танцу.

Когда начинает играть музыка, Райан ведет меня широкими шагами, крепко держа руку на моей пояснице, прижимая ближе, чем того требуют правила. Но какое ему дело до приличий? Весь смысл этой вечеринки в том, чтобы отпраздновать его победу в истинно валверэевском стиле: развратно, скандально, о-о-очень в стиле богов.

Я отвечаю на вызов в его темных глазах тем, чего он меньше всего ожидает ― грацией вместо сопротивления. Двигаюсь синхронно с ним, шаг в шаг, мои движения плавные, я не разрываю зрительного контакта. Он хочет превратить меня в нечто жесткое в глазах его подданных. Солдата, а не птицу. Валверэя, а не бабочку.

Но я отказываюсь позволять кому-либо делать из меня то, чем я не являюсь.

Пока мы танцуем, ощущение сотен глаз тяготит меня не меньше, чем золотая кольчуга. Присутствующие шепчут друг другу на ухо, обсуждая, чем обернется для них вознесение повелителя. Когда мы скользим мимо, они кланяются нам, опустив подведенные глаза.

― Настоящий боец, ― бормочет один из них.

― Королева воинов, ― говорит другой.

Они с радостью принимают мой новый образ, созданный Райаном, и все же в кульминационный момент музыки, когда Райан раскручивает меня, я мельком вижу слуг, стоящих по краям комнаты.

Они тихонько изображают руками символ Крылатой Леди ― один мимолетный взмах пальцев, а затем он исчезает, как призрак в уголке моего глаза, ― прежде чем Райан возвращает меня обратно.

Это придает мне силы, о которых я даже не подозревала.

Обхватив Райана за плечи, я тихонько говорю ему на ухо:

― Расскажи мне, что случилось в Старом Коросе. Как тебе удалось победить Великого клирика в его игре?

Рука Райана скользит к моей пояснице, ладонь упирается в позолоченный пояс. Его лицо словно высечено изо льда, на нем нет ни капли эмоций.

― Единственное, что тебе нужно знать, ― я обеспечил тебе все, что только может пожелать любая женщина в семи королевствах. Корона. Трон. Конюшня, полная породистых лошадей. Команда фрейлин. Столько изысканных блюд, сколько смогут вместить десять животов.

Перечисление сокровищ сыплется на меня как пыль. Это не то, чего хотела бы любая женщина, и уж точно не то, чего хочу я. Меня никогда не волновали ни фрейлины, ни богато украшенные кареты. Для женщины, голодавшей двенадцать лет в мрачном монастыре, простое говяжье рагу и теплый очаг, который я могу назвать своим, ― вот мои мечты о богатстве.

Капля свечного воска падает на мое голое плечо, и я вздрагиваю.

Собравшись с силами, я тихо говорю, когда он поворачивает меня к себе:

― Я добровольно отправлюсь с тобой в Старый Корос. Я буду твоей королевой. Сделаю все, что ты пожелаешь, но окажи мне одну услугу.

Его гладкая, свежевыбритая щека прижимается к моей.

― Тогда попроси.

За его спиной моя рука сжимается в кулак.

― Не заставляй меня завтра присутствовать на Турнире.

Я добавляю в просьбу мольбу, позволяя своему голосу сорваться в конце.

Его тело прижимается к моему. Его легкие наполняются воздухом, и он пытается сдержать раздражение от того, что я осмеливаюсь спрашивать о чем-то, связанном с Бастеном.

Но через секунду после того, как его маска сползает, он возвращает ее обратно.

― Будь моя воля, певчая птичка, я бы избавил тебя от наблюдения за смертью твоего любовника. Но, боюсь, толпа требует этого. Вы с Вульфом подарили им историю, и было бы жестоко лишить людей концовки.

Я фыркаю.

― Райан. Если у тебя есть хоть капля милосердия…

― Нет, певчая птичка.

Музыка заканчивается. Вытирая глаза, я резко отстраняюсь от него и исчезаю в толпе, словно убитая горем. Мне трудно скрыть улыбку, растягивающую мои губы.

Нет лучшего способа убедиться, что я получу то, что хочу, чем попросить об обратном.

Всю оставшуюся часть бала я не свожу глаз со свечей, желая, чтобы воск поскорее закончился. Я слишком волнуюсь, чтобы есть. Теряю счет вину, которое пью, пока не напрягается мочевой пузырь.

С большим трудом удается дотащить платье до уборной в коридоре, и только когда я соображаю, как собрать все падающие части кольчуги, я наконец испытываю облегчение.

― …видел решение Совета своими глазами… ― Мужской голос доносится из-за соседней деревянной перегородки, и я зажимаю рот, понимая, что нахожусь в уборной не одна. ― Там было написано ― лорд Валверэй, ясно как день.

― Да, недосмотр, ― отвечает другой мужчина, его голос звучит невнятно. ― Верховный лорд. Лорд. Это всего лишь формальность.

― Совет короля не допускает оплошностей. Неверный титул в документах указан намеренно, а лорд Райан слишком высокомерен, чтобы прислушаться. В документах о престолонаследии указан не его титул, а титул его отца!

Мой металлический лиф вдруг становится таким тесным, что я едва могу дышать. У меня нет обостренного слуха Бастена, но голоса за перегородкой, пьяные и беспечные, я слышу четко.

Разговор продолжается:

― Ты поделился своими опасениями с лордом Райаном?

― Да, и он встретился с лордом Берольтом. Бывший Верховный лорд ― ближайший кровный родственник Йорууна, а не Райана. Берольт настаивает, что это была лишь формальность, и корона перейдет к Райану, как и планировалось.

― А леди Сабина?

Первый мужчина мрачно усмехается.

― На месте Берольта я бы взял этот спелый персик себе в королевы.

Петли перегородки скрипят, когда мужчины уходят, но даже после того, как выйти становится безопасно, я все равно едва осмеливаюсь дышать.

Титул Берольта указан в документе о престолонаследии? Так вот почему он не настаивал на моем браке с Райаном? Может ли он намереваться украсть корону у своего сына?

Даже… украсть невесту сына?

Выйдя из уборной, я вытираю лицо влажной, благоухающей тканью. Мои конечности дрожат, как пудинг, когда я прохожу мимо ряда стражников в коридоре.

Вернувшись в бальный зал, я пытаюсь найти Ферру и Сури, чтобы сообщить им эту информацию, но Сури танцует с графом из Саленсы, а Ферра демонстрирует другим куртизанкам прорезные карманы своего платья.

― Я буду танцевать с будущей королевой Астаньона, ― хрипит низкий голос.

Мой желудок сжимается.

Прежде чем я успеваю отреагировать, лорд Берольт берет меня за руку и тащит за собой в гущу других танцующих, причем, несмотря на его преклонный возраст, он это делает не медленнее пьяных парочек вокруг нас.

Мое сердце колотится, словно по дороге в темницу, пока я беспомощно сопротивляюсь его хватке.

― Л-лорд Берольт…

Он притягивает меня к себе, одной рукой сжимая мою руку, а другой обхватывая мою талию. На секунду я теряю дар речи. Его рост ближе к росту Бастена, чем к росту Райана. Он выше и шире своего сына. В его нетвердых шагах нет той плавной грации, что есть у Райана.

― Не надейся, что сможешь воспользоваться своим даром, чтобы спасти своего охотника на Турнире. ― Горячее дыхание Берольта проникает мне в ухо. ― У меня есть способ взять под контроль твои таланты, девочка.

Его большой палец скользит по моей шее и ложится на хрустальное ожерелье, прикрывающее мое родимое пятно.

― В этот камень вплавлены осколки солариума из рога единорога. Восемь человек погибли, чтобы добыть его. Прошлой зимой в своей лаборатории я сделал открытие: солариум способен блокировать магию поцелованных богом.

Моя кровь вскипает от гнева. Теперь я понимаю, почему не могу услышать голос мыши или других животных ― мой дар замурован, как крепость, этим ожерельем-ошейником.

Меня посадили на цепь.

Я обхватываю кристалл пальцами, пытаясь сорвать его, но ожерелье сконструировано таким образом, что снять его невозможно.

― Это еще не все, ― продолжает Берольт, крепче прижимая меня к себе. ― Если ты решишь отомстить мне, когда твои силы будут разблокированы, знай, что я приказал запереть всех опасных зверей в Дюрене. Надеешься на помощь мелких зверей? Тех, кого я не могу посадить в клетку? Они мне ничего не сделают. Я регулярно принимаю противоядия. Ни насекомые, ни змеи не смогут меня уничтожить. — Его пальцы впиваются в обнаженную талию. ― Теперь ты понимаешь, девочка, кто на самом деле главный?

От этих последних слов, произнесенных угрожающим шепотом, я теряю всякие сомнения в том, что подслушанное в уборной ― правда.

Теперь, я с паникой понимаю, что завтра Бастен будет сражаться не только за свою жизнь, он будет сражаться за нас обоих. Без него мне не выстоять в этой буре. Вот так, одним махом, все мои тщательно продуманные планы рушатся.

Лишенная своего дара, я не смогу призвать на помощь ни одного животного.

Завтра Бастен встретит рев арены в полном одиночестве.

Глава 24

Вульф

― Боги Бессмертного двора, ― объявляю я в тишине своей камеры. ― Слушайте внимательно, остроухие ублюдки. Я двадцать шесть лет верил, что вы больше никогда не проснетесь. Черт, я надеялся, что вы не проснетесь. Но вот я здесь, на коленях, умоляю, как нищий. Не за себя ― я приму свою судьбу такой, какой она будет. Но ради девушки, которая держит мое сердце в своих руках. Если я умру сегодня, защитите ее. Или, да поможет мне Бог, я приползу из подземного царства, срежу эти остроконечные уши с ваших милых черепов и установлю их над своим камином. Аминь.

Меньше всего мне хочется стоять на коленях в промозглых бойцовских казармах под ареной Дюрена, но я здесь. Потолок над головой дрожит от десяти тысяч зрителей, заполнивших трибуны. Пыль осыпается вниз, когда они топают в унисон, призывая начать Турнир самых стойких.

Город уже несколько недель с нетерпением ждет это кровавое испытание. И кто я такой, чтобы отказывать им? Запертый здесь, в темноте, я снова стал зверем. Бойцом, зарабатывающим кровавым спортом. Я против пятнадцати других заключенных, совершивших то же преступление, что и я, ― оказавшихся не в том чертовом месте не в то чертово время, ― и только один из нас выйдет на свободу.

Вы все еще слушаете, боги? Потому что я клянусь ― я совершу любой мерзкий, непростительный, бессердечный поступок, чтобы победить сегодня.

Я не оставлю Сабину одну в логове гадюк.

― Бойцы! ― Джоки входит в казарму, звеня своей связкой ключей, чтобы привлечь наше внимание. ― Последний шанс помочиться, выпить или загладить вину перед богами, с которыми вы собираетесь встретиться.

Зрачки у него огромные, щеки налиты кровью. Под кайфом, как гребаная звезда. Двадцать лет назад он религиозно принимал гашиш перед каждым боем. Я вижу, что ничего не изменилось.

― У нас полный стадион для вашего суда! ― Его язык высунулся, чтобы смочить подрагивающие губы. ― Они даже пустили лишних ― на нижних уровнях только стоячие места. Так что не умирайте там слишком быстро, понятно? Тяните шоу, чтобы они не зря потратили свои деньги. Нам не нужны очередные беспорядки.

Проститутка плюет ему в лицо между прутьями клетки.

― Пошел ты. Почему бы тебе самому не устроить им хорошее шоу?

Джоки настолько под кайфом, что, кажется, даже не замечает плевка на своей щеке, когда отпирает ее дверь и протягивает ей сверток с черной одеждой.

― Бойцы, надевайте те костюмы, которые вам выдали. Вот, Вудикс для тебя, дорогая.

Проститутка осматривает тяжелый черный плащ, черные штаны со стальными черепами на коленях и металлический нагрудник, выкованный из железных прутьев и напоминающий грудную клетку. В конце она достает черную повязку для глаз.

― Что это, черт возьми, такое?

― Никогда не видела изображений Вудикса? ― Джоки протягивает другой черный костюм Вудикса поцелованной богом женщине, которую я прозвал Ведьмой ветра по вполне очевидным причинам.

― Повязка на глаза? ― рычит Ведьма ветра. ― Мы будем полуслепыми на поле боя! А этот нагрудник ― просто фарс, клинок может пройти прямо сквозь щели между металлическими ребрами! Она тычет покрытым шрамами пальцем в сторону охранника, стоящего за Джоки, который раздает свертки с другими костюмами. ― Мне нужен этот. Костюм Вэйла.

Охранник передает один из костюмов Вэйла поцелованному богом гиганту, которого я ласково называю Специанской наковальней. Костюм Вэйла состоит из прочного шлема со стальными рогами, кольчуги с толстым меховым воротником и двух деревянных щитов, которые надеваются на грудь и спину в качестве доспехов.

― Это несправедливо! ― кричит один из пиратов, которому только что вручили костюм Вудикса. ― Половина из нас будет с повязкой на глазах, а другая половина ― в доспехах?

― Предъяви свои претензии судьбе, ― кричит Джоки в ответ, спотыкаясь.

Остальные заключенные продолжают спорить, нехотя одеваясь, а затем одного за другим их выводят охранники. Наконец Джоки доходит до последней камеры. Моей. Ухмыляясь сквозь неровные зубы, он передает мне оставшийся костюм.

К моему полному шоку, это Вэйл.

Теперь, когда нас осталось только двое, он понижает голос до подозрительного отеческого тона.

― Приберег один из хороших костюмов для тебя, мой дорогой. Видишь, что я для тебя делаю? Как я забочусь о своих мальчиках?

От него так воняет гашишем и мочой, что мне приходится закрывать нос рукой.

― Что, шлем выложен битым стеклом? Ты выдернул половину гвоздей из щитов?

На его лице появляется обиженное выражение.

― С чего бы мне это делать? Ты мне как сын.

Да, конечно. Натягивая костюм Вэйла, я проверяю, не спрятаны ли в меховом воротнике нашивки с ядом.

С опаской поглядывая на Джоки, я выхожу из камеры и уже собираюсь направиться по коридору, когда его лицо искажается от смеха.

Он захлопывает металлическую дверь камеры, зажав костяшки пальцев правой руки между прутьями с такой силой, что кости хрустят от резкой боли.

― Черт! ― кричу я, боль пронзает меня до локтя. Моя правая рука изуродована. Кровь сочится из разорванной кожи. Костяшки пальцев явно сломаны.

Джоки сильно хлопает меня по спине и беззлобно смеется.

― Да пребудет с тобой судьба, парень.

Стрела ярости пронзает меня насквозь, грозя вырваться из груди. От боли в руке зрение расплывается. Но боль не проблема ― как, черт возьми, я буду сражаться только одной рукой?

Чертов Джоки!

Солдаты возвращаются за мной, и я понимаю, что мне конец. Как бы мне ни хотелось вбить неровные зубы Джоки в его мозг своей здоровой рукой, если я убью его, то не проживу достаточно долго, чтобы даже добраться до арены.

А Сабина? Ей придется противостоять монстрам в одиночку.

Когда меня ведут по лестнице, я натягиваю одну из кожаных перчаток костюма на сломанные костяшки, сдерживая крик ― но я должен скрыть эту слабость от своих противников. Если они узнают, что у меня сломана рука, то будут охотиться за мной.

Мы проходим через туннель и выходим к арочному выходу для бойцов. Остальные пленники ждут здесь, глядя на толпу. Проститутка, Ведьма ветра, близнецы и четверо пиратов одеты в костюмы Вудикса. Специанская наковальня, капитан стражников, кузнец, четверо пиратов и я одеты как Вэйл.

За пределами арены выровненный песок покрывается волнами, как дюны в пустыне. Тысячи людей заполняют сидячие места амфитеатра, топая под удары барабанов и подбрасывая в воздух ленты бумажного серпантина.

Зрители, в основном, ― простые дюренцы. Лорды и леди расположились в ложе Бессмертных. На стадионе сидят сотни священников Красной церкви в малиновых одеждах и траурных масках на все лицо по королю Йорууну.

Какого черта они здесь делают?

Среди радостных возгласов толпы я слышу самый распространенный: Одинокий Волк! Одинокий Волк! Одинокий Волк!

О, чертовски здорово. Моя звездная история любви с Сабиной сделала меня знаменитостью, что только нарисовало еще одну мишень на моей спине.

Другие заключенные бросают на меня оценивающие взгляды. Я же стараюсь не закричать от боли в правой руке.

После того как Джоки проверяет наши костюмы, он дает охранникам знак начинать. Мы выходим на арену и выстраиваемся в шеренгу, прикрывая глаза от яркого солнца после столь долгого пребывания под землей.

Толпа сходит с ума, вскакивая на ноги. Воздух вибрирует от ощутимого возбуждения, в нем витает запах пота и азарта. Даже сами кирпичи стадиона, кажется, жаждут отведать нашей крови.

Восемь топоров и восемь кос разных размеров и стилей беспорядочно разбросаны по арене ― я приглядываюсь к каждому из них, пробуя согнуть сломанную руку, оценивая, с каким из них я смогу лучше справиться левой рукой.

В центре арены ― открытый люк, как зияющая пасть. Только когда солдаты обводят нас по периметру, я замечаю, что внутри ― заостренные колья.

― Добрый народ Дюрена! ― кричит ведущий представления в свой усиливающий звук рупор. ― Прежде всего, поприветствуйте Верховного лорда Райана Валверэя и Крылатую Леди Сабину Дэрроу ― будущих короля и королеву Астаньона! Пусть их правление будет победоносным!

― Пусть их правление будет победоносным! ― отвечает толпа, бросая новые ленты бумажного серпантина.

Я прислушиваюсь к возгласам толпы, лихорадочно сканируя лица в ложе Бессмертных. Вот. Наконец я замечаю Сабину. Они с Райаном сидят на паре позолоченных тронов, словно их уже короновали как короля и королеву.

Сабина одета в поразительное платье, напоминающее древних воинов: кованый лиф из позолоченного металла поверх бордового атласа, который облегает ее тело драпирующимися складками, создающими впечатление, что она только что выпорхнула из королевской постели.

Мое сердце замирает при виде ее. Черт, ради одного взгляда на ее красоту стоит умереть.

Но тут я понимаю, что к ее платью не приколот цветок. Она сказала ― я приколю фиалку к платью, чтобы дать понять, что я и мои животные поддерживаем тебя.

Черт, что-то не так.

Она старается вести себя спокойно, но даже с такого расстояния я вижу, как дрожат ее губы. Она небрежным жестом проводит пальцами по витиеватому хрустальному украшению, прикрывающему ее родимое пятно. Она слегка тянет его, словно пытаясь поправить, но достаточно демонстративно, чтобы я понял, что она пытается мне что-то сказать.

Райан кладет свою руку поверх ее, и она опускает вторую руку.

Диктор продолжает:

― Сегодня пески нашей большой арены станут свидетелями испытания, назначенного самим богом судеб, бессмертным Мейриком. Приготовьтесь к святому Турниру! Шестнадцать преступников сразятся, чтобы определить, кто достоин прощения. Лишь один останется в живых, но кто это будет? Прекрасная проститутка, взявшая правосудие в свои руки? Добродушные мальчики-близнецы с фермы? Пожилой кузнец, славящийся своим мастерством?

Толпы зрителей кричат:

― Одинокий Волк! Одинокий Волк!

Диктор готов к такому ответу.

― Ах, да, или это будет трагический герой последней сказки, рассказанной за пинтой эля, ― Вульф Боуборн, Одинокий Волк?

Все сходят с ума, и я чувствую на себе жар десяти тысяч глаз. Мой шлем Вэйла нагревается до тех пор, пока пот не начинает течь по вискам. Но меня волнует только один взгляд. Эти бездонные голубые глаза, которые могут тысячу раз разорвать мое сердце и все равно заставить меня умолять о большем.

Диктор поднимает руки.

― О, честные граждане Дюрена, ваш герой ― грешник! Этот человек предал нашего Верховного лорда, возжелав его невесту. Наш Верховный лорд милосерден, он простил свою возлюбленную леди Сабину, будущую королеву Астаньона. Но найдет ли он в своем сердце силы простить охотника, который был рядом с ним с юных лет? Многие ли из вас смогли бы простить такой проступок?

Гул на трибунах то нарастает, то спадает, словно моя судьба ― самое актуальное пари. Специанская наковальня и Ведьма ветра делают шаг ко мне. Ясно, я ― их первая цель. Чертовски здорово.

Пираты перешептываются между собой, глядя на нас.

Диктор продолжает:

― Сегодняшнее зрелище вдохновлено историей о Яме Секоса, где король богов, бессмертный Вэйл, поссорился с бессмертным Вудиксом из-за души последней человеческой возлюбленной Вэйла. Когда ревнивый соперник убил ее, отправив в подземное царство, Вэйл вызвал Вудикса на поединок ради ее возвращения. Поскольку бога нельзя убить, было решено, что победит тот, кто столкнет другого в Яму Секоса ― яму, в которой время исчезает на сто лет.

Я закатываю глаза от всей этой помпы.

Неужели мы не можем уже заняться убийством друг друга?

― И действительно, ― продолжает диктор, ― сегодня на стадионе продолжает жить магия фей! У нас не только три поцелованных богом бойца, но и леди Сабина осчастливила нас своим божественным присутствием. Я слышал ваши опасения! В прошлый раз, когда она была на этих трибунах, ее поцелованная богом способность управляла тигром. В этот раз, чтобы обезопасить нас, наш бывший Верховный лорд Берольт Валверэй придумал, как заблокировать ее способности. Никаких тигров! Никаких волков! Никаких стай саранчи! Как и все остальные наши отважные грешники, Одинокий Волк остался один. Станет ли эта битва его концом или продолжит легенду о Крылатой Леди и Одиноком Волке в анналах нашей истории? Только время покажет, так что обратим свои взоры на арену, где нас ждет судьба!

Подождите, какого хрена? Берольт заблокировал дар Сабины? Вот почему она не приколола фиалку?

Это из-за этого проклятого ожерелья, закрывающего ее родимое пятно, я уверен в этом. При мысли о том, что Берольт прикоснулся своим морщинистым пальцем к ее безупречной коже, у меня в груди закипает ярость. Если он посмеет что-то делать с ней, как с одним из своих мерзких экспериментов, я, мать его, вскарабкаюсь на эти трибуны и вобью косу ему в глотку…

― Да начнется суд!

Мой пульс все еще так стучит из-за Сабины, что я едва слышу стук барабанов, возвещающих о начале боя. Сразу же половина бойцов бросается к самому важному оружию. Парни-близнецы с фермы хватают тяжелые двусторонние топоры и встают спина к спине, готовые защищать друг друга. Пираты полностью отказываются от оружия, предпочитая сразу же сообща напасть на самых слабых бойцов: проститутку и старого кузнеца.

Я едва успеваю сделать шаг к топору, как Специанская наковальня обрушивает свой окованный железом кулак мне на грудь.

К счастью, его броня замедляет его движения, и я успеваю увернуться за секунду до того, как он отправил бы меня в полет прямо в яму.

С ревом он разворачивается и набрасывается на Ведьму ветра, которая уворачивается от удара его железного кулака, но получает удар в плечо и ее отбрасывает на песок, рядом с косой. Она хватает ее и переламывает рукоятку через колено.

Специанская наковальня снова готов к бою и поворачивается ко мне.

― Да, я понял, здоровяк, ― бормочу я, переходя в оборонительную позицию. ― Сначала разберись с другими поцелованными богом бойцами, пока у тебя есть силы.

Он замахивается на меня обеими руками, как тисками, но я падаю в кувырок, боль пронзает мою правую руку, когда она соприкасается с песком, а затем хватаю единственное оружие в пределах досягаемости своей левой ― топор, такой маленький, что им едва ли можно косить траву.

Он снова набрасывается на распростертую Ведьму ветра, пытаясь сражаться с нами обоими одновременно.

И это его первая ошибка.

Песок вздымается на арене, когда ведьма поднимает руки, призывая ветер. Ветер кружится по стадиону, как воронка, подхватывая песок, пока он не собирается вокруг наших голов так плотно, что я не вижу ни фута перед собой.

С одной стороны, спасибо тебе, Ведьма ветра. Песчаная буря означает, что Специанская наковальня не видит меня. Но мои поцелованные богом органы чувств? Те, что дают мне преимущество? Теперь они бесполезны. Я вижу не более чем на фут в любом направлении. Ветер заглушает мой слух и лишает всех запахов.

Лезвие косы внезапно рассекает песок ― я едва успеваю увернуться и слышу крик пирата где-то справа от меня.

Песчаная буря стихает ― видимость улучшается, как и слух, хотя песок все еще залепляет мне глаза и ноздри. Прищурившись, я различаю мертвого пирата возле входа для бойцов с обломанным лезвием косы, впившимся ему в грудь.

Чертова Ведьма ветра метнула косу, чтобы проткнуть его. Что ж, заметка для меня ― нужно опасаться летающего оружия.

Ведьма ветра поднимается на ноги, тяжело дыша, ослабленная потерей энергии, которая потребовалась ей, чтобы вызвать песчаную бурю. Толпа освистывает ее ― им не нравится, что песчаная буря закрывает от глаз кровавую бойню.

Из ямы доносится крик, отвлекающий мое внимание. Я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как пират падает туда, оступившись во время сражения с близнецами.

Времени на план у меня нет: Специанская наковальня несется ко мне, а оставшиеся шесть пиратов начинают атаку на Ведьму ветра, пока она ослаблена.

Правая рука болит ― мне конец, если я не смогу бить ею, а все, что у меня есть, ― это маленький топорик. Специанец тоже одет как Вэйл, но избавился от громоздких деревянных доспехов костюма; полагаю, его собственная армированная кожа ― достаточная броня.

Когда он поднимает кулак, чтобы ударить меня по голове, я приседаю в защитной стойке. Но прежде, чем он успевает нанести удар, старый кузнец набрасывается на него сзади с косой в руках. Раздается металлический визг, когда изогнутое лезвие скребет по обитой железом коже Специанца.

Что, черт возьми, этот старик собирается сделать? Ради всего святого, ему следовало ударить громилу по пяткам.

Специанец отбрасывает кузнеца локтем назад, прямо к яме, но старик успевает зацепиться, прежде чем скатиться в нее.

Я собираюсь воспользоваться случаем и проскочить между капитаном стражников и проституткой, чтобы найти у северных трибун топор потяжелее.

Но кузнец шепчет тихо и настоятельно, когда Специанская наковальня приближается к нему:

― Одинокий волк, если то, что говорят о твоем слухе, правда, слушай! Доспехи специанца ― железный сплав, непробиваемый клинками. Но штифты, крепящие их к костям, ― олово. Слабый металл, его легко сломать!

Старый кузнец пытался не пробить металлическую защиту, а сломать штифты. Без доспехов специанец будет по-прежнему силен, но не непобедим.

Специанская наковальня опускается на одно колено возле старого кузнеца и обрушивает на его грудь железный кулак, но старик откатывается влево, открывая спрятанный под ним в песке клинок косы.

С криком он ударяет лезвием по болту на спине Специанца, выбивая его, как пробку. Край спинного доспеха отходит от плеча, и под ним виднеется сырая, изуродованная плоть, истекающая кровью.

Клянусь богами, под доспехами кожа специанца вообще отсутствует.

― Держись, старик! ― Я бегу по песку, уворачиваясь от топора пирата, летящего мне в голову. Кузнецу удается выбить еще один болт на спине специанца, прежде чем гигант валит его на землю.

Я поднимаю свой маленький топор, готовый нанести удар, когда специанец обхватывает кузнеца за шею своими огромными руками.

― Нет! ― кричу я.

Мутные глаза кузнеца встречаются с моими за секунду до того, как специанец одним стремительным движением отрывает кузнецу голову и бросает ее в яму.

Вздохи зрителей прокатываются по всему стадиону, когда я врезаюсь в спину специанца.

Я поддеваю лезвием топора болт на его правом бицепсе и выдергиваю его ― теперь остался только один.

Он вскакивает на ноги, поднимая меня на своей спине, словно я ничего не вешу. Цепляясь за него правой рукой, я обхватываю его ногами за талию и выкручиваю последний болт на правом бицепсе. Освобожденная деталь падает на песок, обнажая правое плечо.

Кровь стекает по его пальцам.

Краем глаза я смутно замечаю позиции других бойцов. Близнецы убили еще одного пирата, а остальная часть пиратской команды отступила, чтобы атаковать двух женщин-бойцов.

На другом конце арены капитан стражи сражается с близнецами. Он умный ублюдок, хорошо обученный тактическому бою. Он знает, что не сможет победить их вместе, поэтому бросает топор с расстояния в десять футов прямо между ними, заставляя их разделиться. В те несколько секунд, когда они не прикрывают друг другу спины, он бросается на ближайшего из них со шлемом от костюма Вэйла и вонзает металлические рога в грудь мальчика.

Как только один из братьев падает, другой с криком бросается на капитана, но тот срывает железное ребро с костюма Вудикса и вонзает его в шею второму брату.

Я снова обрушиваю топор на последний болт, удерживающий спинной доспех специанца. Он ругается на своем языке и со всей силой сбрасывает меня, как раз в тот момент, когда болт поддается. Мой правый бок врезается в песок, боль пронзает руку до самого плеча.

Зрение затуманивается от боли.

Я смутно вижу, как Ведьма ветра вызывает порыв, который сбивает одного из пиратов в яму. Толпа стонет от его крика, который длится слишком долго ― должно быть, он не приземлился на кол чтобы умереть мгновенно, и теперь будет истекать кровью.

Специанец, спина и рука которого теперь обнажены и из которых текут реки крови, пошатываясь, уходит в сторону от боя, а его кровь растекается по песку.

Я быстро подсчитываю, кто остался:

Специанец. Ведьма ветра. Капитан стражи. Проститутка. И четверо пиратов.

Я нахожу время, чтобы проверить Сабину на трибунах. Я ни на секунду не забываю о том, что ее жизнь поставлена на карту. Даже если это в меня летят клинки, ей тоже грозит бесчисленное множество опасностей. Я не могу позволить Берольту забрать ее в свою лабораторию. Я должен выжить хотя бы для того, чтобы она не оказалась в той комнате.

Полагаю, это означает, что пора переходить в чертово наступление.

Я нацеливаюсь на проститутку, которая борется с одним из младших пиратов, пытаясь столкнуть его в яму. Она царапается и кусается, но у него есть преимущество в виде тридцати фунтов мышц.

В несколько стремительных шагов я сокращаю расстояние между нами, отрываю от нее пирата, хватаю его за загривок и заднюю часть его костюма Вудикса и бросаю его головой вперед в яму.

Его крик заканчивается глухим ударом.

Я успеваю только охнуть, уворачиваясь от удара, когда в мою голову летит топор. Сразу за ним на меня бросается капитан стражей, нанося удар между деревянными щитами моего костюма. Я падаю, воздух вырывается из меня. Он срывает один из своих щитов Вэйла и врезает его твердый край в костяшки моих пальцев.

Ослепительная боль пронзает меня насквозь. Чееерт. В перчатке он никак не мог узнать о моей травме ― наверняка, Джоки сказал ему.

Как будто мне нужен еще один повод, чтобы покончить с Джоки, как только все закончится.

Толпа кричит ― Одинокий Волк! ― призывая меня подняться. Черт побери, если меня не мотивирует то, что мое имя звучит из десяти тысяч уст. Собравшись с силами, я поднимаюсь и обхватываю капитана армии за талию.

― Не стоило снимать доспехи. ― Ухмыляясь, я срываю шлем и вонзаю рога в его незащищенную грудь.

Спасибо за идею, ублюдок.

Сзади раздаются шаги, и в следующее мгновение проститутка толкает меня в спину. Но я слышу ее шаги на песке заранее и упираюсь ногами. Когда я поворачиваюсь, чтобы схватить ее, вокруг нас проносится внезапный порыв ветра. Длинная накидка наряда Вудикса обвивается вокруг шеи проститутки. Она затягивается и не дает ей дышать. Глаза проститутки выпучиваются, и она бесполезно рвет ткань.

Я отступаю назад, подхватывая одну из упавших пиратских кос.

Ветер натягивает ткань все туже, пока красивое лицо проститутки не становится красным, и она не падает на песок.

Мертва.

Я поднимаю косу в сторону Ведьмы ветра, но она машет мне рукой.

― Подожди, Одинокий Волк! Перемирие. Ты и я, мы покончим с этим специанским ублюдком. Потом разберемся один на один.

Перемирие? Леди, я не заключаю перемирий, ― хочу сказать я. Но она права ― остались только мы, трое поцелованных богом бойцов, и трое пиратов. С пиратами будет легко, а вот одолеть Специанскую наковальню даже с половиной доспехов вдвоем будет легче.

Я прижимаю косу к боку и протягиваю ей руку, чтобы помочь подняться. Она с любопытством смотрит на мою правую руку, крепко прижатую к телу.

― Похоже, мой секрет раскрыт, ― бормочу я, поднимая сломанную руку. ― Без моего правого кулака толку от меня как от бойца мало.

― Держись правой стороной к моей спине ― я прикрою тебя.

Я выгибаю бровь и киваю.

На дальнем краю ямы трое оставшихся пиратов дерутся друг с другом. Один из них теряет равновесие и падает в яму. Пока двое оставшихся дерутся за двусторонний топор, мы с Ведьмой ветра встречаемся лицом к лицу со специанцем.

― Болты на его броне уязвимы, ― тихо бормочу я. ― Если мы сорвем их все, нам даже не придется его убивать. Он истечет кровью. Он уже на полпути к этому.

Ее рот складывается в мрачную линию.

― Значит, будем смотреть, как он истекает кровью.

Я киваю, и на счет «три» мы бросаемся на него с двух сторон. Я делаю ставку на левую сторону, используя передний щит костюма в качестве тарана, чтобы врезаться в его незащищенное правое плечо.

Он с невероятной силой отпихивает меня, опрокидывая задницей на песок, но это дает Ведьме ветра возможность оторвать одну из металлических деталей своего костюма в форме ребра и воткнуть ее между его грудной броней и кожей. Она наваливается на него всем своим весом, оттягивая броню от кожи, и тут же она отлетает.

Черт, почему я сам до этого не додумался? Гораздо проще, чем сбивать болты один за другим.

Через секунду я уже на ногах, левой рукой наношу удар в открытую, сочащуюся кровью плоть на спине гиганта. Он с ревом падает на одно колено и выбрасывает руку, которая бьет Ведьму ветра в подбородок.

Она падает и сворачивается в клубок, корчась от боли.

Вдалеке раздаются чьи-то крики ― еще один пират повержен.

Я вырываю плоский металлический кусок, который использовала Ведьма ветра, и засовываю его в шов между его грудной клеткой и железной обшивкой. Его массивный кулак врезается мне в бедро, проникая до самой кости, но я, чертыхаясь, держусь за металлическое ребро, упираюсь левой ногой в его плечо и, используя свой вес, откидываюсь назад.

С металлическим лязгом отлетает его передняя грудная броня.

Его крик достаточно громкий, чтобы на время заглушить весь стадион. На несколько секунд становится достаточно тихо, чтобы я услышал, как над головой кружат ястребы, шелестя крыльями на ветру.

Под его коленями образуется лужа крови. Его глаза стекленеют. Он бормочет молитву на специанском языке, а затем падает лицом вперед на песок.

Стадион сотрясается от внезапного восторженного рева толпы.

Задыхаясь, я поднимаюсь на ноги. Ведьма ветра все еще стонет, пытаясь встать на четвереньки. Я подбираю упавший топор, принадлежавший одному из близнецов, перешагиваю через Ведьму ветра и подхожу к последнему пирату.

Из его правого уха течет кровь. Его плащ Вудикса исчез, половина металлических реберных доспехов отломана. На шее болтается повязка.

Он замахивается косой, но я легко блокирую ее задним щитом костюма, позволяя изогнутому лезвию вонзиться в дерево, а затем делаю рывок в другую сторону, чтобы вырвать оружие из его рук. Он жалобно поднимает руки, но я качаю головой.

― Только один из нас выберется отсюда, а я кое-кому нужен.

Топор слишком тяжел, чтобы держать его только левой рукой, поэтому я бью его ногой в грудь, и он, раскинув руки, падает спиной в яму, где с жутким стуком приземляется на кол.

Теперь остались только я и Ведьма ветра.

Зажмурив глаза, я выискиваю в толпе Сабину. Она уже на ногах, с тревогой опирается на край перил, рядом с ней Райан. К его чести, он выглядит искренне обеспокоенным. Это очень ценно, учитывая, что именно он отправил меня сюда.

Сабина проводит рукой по горлу, пальцы беспокойно дергают застегнутое ожерелье.

― Я сказал, что сражусь с тысячей мужчин за тебя, маленькая фиалка, ― бормочу я себе под нос. ― Пятнадцать ― это только начало.

Песок начинает кружиться вокруг моих коленей еще до того, как я поворачиваюсь. Еще несколько порывов, и песок облепляет все мое тело, ослепляя и оглушая одновременно.

Однако на этот раз я готов к силе Ведьмы ветра. Я срываю плащ Вудикса с упавшего близнеца и обматываю им нос и рот, оставляя лишь небольшую щель для глаз.

Я не могу использовать свои поцелованные богом чувства, но, по крайней мере, могу дышать.

Откуда-то из глубины песчаной бури вылетает лезвие косы, несомое ветром, но я ожидал этого. Я видел, как сражается Ведьма, и теперь знаю ее тактику.

В очередном порыве в мою сторону внезапно летит топор, и я рефлекторно ловлю его. По предыдущей песчаной буре я знаю, что долго она не продержится, так что мне просто нужно ее утомить.

Я перемещаюсь по площадке арены, пока не нахожу еще плащи Вудикса ― павшей проститутки и пирата, ― а затем бросаю их в воронку в качестве приманки. Оружие Ведьмы ветра летит и попадает в шерстяные тряпки.

Я падаю на живот, прижимаясь к земле, и позволяю приманкам делать за меня мою работу. Вскоре ветер становится слабее. Она теряет силы. Но на этот раз, вместо того чтобы обрушить весь шторм разом, она удерживает ветер вокруг нас двоих, образуя стену.

― Только один из нас, Одинокий Волк! ― Она кашляет кровью, указывая на трибуны. ― А они? Они ничего не увидят.

Я киваю.

Я хватаю упавший шлем Вэйла, готовый броситься на нее, но с криком она собирает последние силы и вызывает ветер, который сбивает меня с ног.

Я взлетаю на двадцать футов в воздух, цепляясь руками за пустоту. На страшную секунду я зависаю там…

А потом она отпускает меня.

Я падаю вниз, барахтаясь, но ухватиться не за что. Спина врезается в песок с такой силой, что воздух выбивает из легких.

Ведьма ветра ждет с поднятой над головой косой. Вот и все. Это происходит слишком быстро, чтобы я успел уклониться. В любую секунду ее лезвие обрушится на мою шею.

Сабина, мне чертовски жаль. Я пытался.

Когда Ведьма ветра готова опустить косу, ее глаза внезапно расширяются настолько, что становятся полностью белыми. В уголках ее рта появляются розоватые капельки пены. Ее тело содрогается, коса выскальзывает из руки и падает на землю.

В мгновение ока я перекатываюсь в сторону, приготовившись к бою. Ребра болят. Легкие все еще не могут нормально вдохнуть. Но Ведьма ветра не нападает.

Она хватается за сердце, падает на колени, а затем лицом в песок.

Секунду я не двигаюсь, мышцы напряжены на случай, если это уловка.

Кружащийся песок редеет ― стена, скрывающая нас от толпы, может рухнуть в любую секунду.

Я нащупываю ее пульс. Он угасает… угасает… угас. Ее губы синеют. Ее глаза становятся стеклянными, как замерзшее озеро.

Из-под ее костюма Вудикса выползает крошечный паучок ― такой маленький, что только мои глаза могут его разглядеть, ― и зарывается в песок. Это паук-древоточец. Один укус смертелен.

Понимание поражает меня.

Сабина. Она сделала это. Она спасла мне жизнь. Хрен его знает, как, ведь Берольт блокировал ее дар. Но я уверен в этом, как никогда в жизни.

Пока ветер утихает, я быстро соображаю. Я должен защитить Сабину. Валверэи не должны знать, что она это сделала. Поэтому я опускаю топор в центр ребер Ведьмы ветра, чтобы никто не узнал, что она была убита не мной.

Песчаная буря наконец прекращается, открывая арену, и я остаюсь последним бойцом, а десять тысяч зрителей вскакивают на ноги, выкрикивая мое имя, пока оно не начинает биться в моей голове.

― Вот ваш победитель! ― кричит диктор через свой рупор. ― Одинокому Волку Дюрена отпущены его грехи!

***

Пока я смотрю на скандирующую толпу, у меня болит рука. Ребра тоже. Мои легкие хрипят. Мои чувства вспыхивают и гаснут, как светлячки, подавленные оглушительным шумом. Я мрачно наблюдаю, как над головой кружат ястребы. Или это стервятники? Ей-богу, их, должно быть, сотни.

Их что, привлекла вся эта кровь?

Золотые Стражи выходят на арену и окружают меня широким кругом. Шестеренки люка жужжат, пока он не закрывается, скрывая кровавую бойню под ним. Служители стадиона уже уносят мертвых бойцов, а еще больше людей спешат с граблями, чтобы прочесать окровавленный песок.

Райан не идет к проходу ― не в силах сдержать эмоции, он перепрыгивает через перила ложи Бессмертных, протискивается сквозь кричащую толпу и повторяет прыжок у нижнего барьера, приземляясь на песок.

Он идет по арене мощными шагами, его лицо совершенно ничего не выражает, и на секунду мне кажется, что он вот-вот достанет нож, чтобы закончить дело, которое не удалось пятнадцати другим бойцам.

Он останавливается в двух шагах передо мной.

У меня пересыхает во рту. Я безоружен ― он может это сделать.

― Вульф Боуборн, ты ― крутой ублюдок. — Он внезапно обхватывает руками окровавленные лоскуты моего костюма и обнимает меня так сильно, что выбивает воздух из моих и без того измученных легких. ― Я знал, что ты победишь!

У меня отвисает челюсть, я теряю дар речи. Я потерял чертову уйму крови. У меня синяки в тех местах, о которых я даже не подозревал.

Райан обхватывает рукой мой загривок и говорит голосом, переполненным возбуждением:

― Все прощено. Твои грехи смыты кровью. Мы снова братья, да? Но, Вульф? ― Его голос дрожит. ― Не разбивай мне сердце снова.

Он сжимает мое плечо. Я киваю, ошеломленный, но, возможно, это просто уловка.

Главный вход открывается, и на арену выходит Сабина в сопровождении солдат. Ее глаза круглые, как серебряные монеты. Она выглядит такой же изможденной, как и я, как будто сама участвовала в битве.

Мои глаза впиваются в каждый ее дюйм, отчаянно пытаясь понять, не причинил ли ей вред Берольт, но, насколько я могу судить ― а это платье многое показывает, ― она совершенна, как рассвет.

Она останавливается, чтобы не обнять меня, и сглатывает образовавшийся комок в горле. Ее взгляд нервно мечется между Райаном и мной.

Официальным голосом, который я почти никогда от нее не слышу, она объявляет:

― Вульф Боуборн. Я приветствую твою победу.

Моя челюсть сжимается, когда я киваю, стараясь соответствовать ее тону.

― Миледи. Я не могу мечтать о вашем прощении.

― И все же оно у тебя есть. ― Ее слова звучат скованно, формально, как будто мы читаем по сценарию.

Райан обращается к толпе и, подняв правую руку Сабины и мою левую, кричит:

― Все прощено!

По лицам зрителей текут слезы. Дети обнимают родителей за ноги, а девочки-подростки бросают на арену тюльпаны.

Диктор ловит один из цветков и прижимает его к сердцу, поднимая свой рупор.

― Предательство. Бесчестие. Смерть. И в конце концов ― прощение. Какое завершение истории о Крылатой Леди и Одиноком Волке! Концовка, достойная самих богов! Наш опозоренный охотник поймал величайшую добычу ― помилование от будущих короля и королевы!

Мой желудок сводит. Боль накатывает волнами. Сабина смотрит на меня через плечо, ее взгляд быстрый и нежный, как мотылек. Если бы только люди знали настоящую историю.

Я не получил отпущения грехов ― она убила за меня.

― Склонись передо мной, Вульф Боуборн. ― Райан выхватывает меч. ― Ты восстановлен в рядах Золотых Стражей.

Я опускаюсь на одно колено, но тень падает на меня, когда я склоняю голову. В воздухе появляется странный запах. Старого железа. Запах чумы. Что-то терпкое, похожее на черную вишню. Температура резко понижается ― неужели мои чувства снова сходят с ума?

Однако на этот раз Сабина тоже обнимает себя руками, словно ей холодно.

По мере того, как тень распространяется по арене, энтузиазм зрителей сменяется криками замешательства.

― Что это? Ястребы? ― Райан хмурится, глядя в небо.

Тысячи птиц ― столько, что хватит, чтобы закрыть половину неба, ― кружат над нами, как грозовые тучи.

У меня сводит живот.

― Не ястребы, ― бормочу я, сосредоточенно разглядывая очертания птиц. ― Грифоны.

Более известные как Крылья чумы.

На стадионе раздаются крики. Пыль сыплется с крыльев птиц, когда они машут ими: мерцающий разноцветный порошок, который был бы прекрасен, если бы не нес с собой смерть.

Стоя перед входом для бойцов, Джоки одним из первых попадает под нее. Он с криком хватается за лицо, словно на него напали мошки. Через несколько секунд из его глаз и носа льется кровь. Он падает лицом в песок. Мертв.

Черт возьми.

Мне просто жаль, что я не смог убить его сам.

Еще больше криков раздается вокруг. Люди падают по всему стадиону. Плачут кровью. Врезаются друг в друга в панике, пытаясь спастись бегством. Не остаются невредимыми и высокородные зрители в ложе Бессмертных: леди Солвиг падает на перила, из ее ушей капает кровь, она кричит, а затем опрокидывается через перила головой вниз.

Раздается треск, ее череп раскалывается.

Это чертова кровавая бойня. Но у меня зудит в затылке. Ни один священник Красной церкви не пострадал. Все они спокойно стоят на своих местах. Может быть, дело в их траурных масках? Они защищают их от чумной пыли?

Пока я наблюдаю за ними, они начинают срывать с себя тяжелые малиновые одежды, обнажая висящие на поясах мечи и белокурые волосы, скрытые до этого под капюшонами.

Это не священники.

Это чертовы волканские воины.

Диктор в ужасе поднимает свой рупор, чтобы призвать к спокойствию, но чумная пыль падает на него, и он оседает, как завядший тюльпан. Его рупор падает на один из барабанов, отдаваясь эхом, подобным грому.

Все это происходит в считанные секунды, пока волна чумной пыли приближается к нам.

Райан выхватывает меч.

― Черт! Что это?

― Волканцы. Это волканцы. ― Я выбиваю меч из его руки, обнимаю его и Сабину двумя руками, а затем взмахиваю плащом Вудикса над нашими головами как раз в тот момент, когда дождь чумной пыли достигает нас.

Глава 25

Сабина

Бастен обхватывает меня левой рукой за талию, притягивая к себе под плащом, пока мы втроем вслепую пробираемся к выходу для бойцов. К черту приличия ― это атака грифонов. Никто не осудит его за то, что он прикоснулся ко мне. Райан обхватывает меня правой рукой с другой стороны.

Они оба защищают меня с двух сторон.

Один ― мой меч.

Второй ― мой щит.

Когда песок под нашими ногами превращается в кирпичи, Бастен наконец отбрасывает плащ, и мы вдыхаем воздух. Укрывшись под кирпичной аркой, мы надежно защищены от падающей чумной пыли. Несколько солдат на арене, следуя примеру Бастена, закрывают лица плащами Вудикса или щитами Вэйла, собранными на арене, но на песке, забрызганном кровью, уже лежат мертвые солдаты.

На трибунах большая часть публики укрылась или закрыла лица, но также видно поразительное количество мертвецов.

Налетчики в масках методично расправляются с выжившими, пробираясь к арене.

К нам.

― Чумная пыль смертельна только в том случае, если ее вдохнуть в воздухе, ― кричит Райан всем собравшимся. ― Как только она коснется земли, она безвредна. Она действует только на людей, но не на животных. Так что, если кто-то может спуститься к клеткам с тиграми, сейчас самое время выпустить их на волю.

Но никто из солдат не двигается с места, потому что это означает снова выйти под падающую с неба чумную пыль.

― Сури. ― В горле так пересохло, что я едва могу выговорить ее имя. ― И Ферра. Они в ложе Бессмертных. А Бриджит была где-то на трибунах…

― Я уверен, что Фольк спас их. ― Бастен переводит взгляд на меня. Его левая рука дергается, почти поднимается, но он смотрит на Райана и сдерживает себя. ― Ты цела и невредима?

― Чумная пыль на меня не попала.

― Я не это имел… ― Он замолкает. Его взгляд падает на ожерелье, скрывающее мое родимое пятно. Он снова смотрит на Райана, который спешно отдает приказы полудюжине солдат, отправляя их на трибуны в поисках налетчиков.

Бастен придвигается ближе и тихо спрашивает:

― Что лорд Берольт сделал с тобой?

Темный взгляд его глаз заставляет меня содрогнуться ― такой же взгляд был у него перед тем, как он расправился с целым отрядом волканских бандитов.

― Ничего. ― Мне тоже приходится сдерживать себя, чтобы не прикоснуться к нему, как мне хочется. ― Это всего лишь ошейник. Он блокирует мои силы.

― Но тогда как… ― тихо произносит он, ― …паук?

Я дергаю за облегающий лиф, но, выкованный из металла, он не поддается регулировке, как шелковое платье. Я шепчу:

― Пауки не говорят, они поют. Песни пауков не имеют ничего общего с моим даром. Это просто язык природы. Когда Берольт заблокировал мои силы, я все равно смогла спеть им ― один откликнулся.

Бастен больше ничего не говорит, но я могу прочесть благодарность в его мерцающих глазах.

Райан внезапно хватает меня за запястье и тянет к паре солдат.

― Вы двое. Отведите леди Сабину в безопасное место, пока эти проклятые богами налетчики не добрались до нас. Посадите ее в крытую карету и вернитесь в Сорша-Холл. Я хочу, чтобы у ее дверей стояли двадцать стражников.

― Нет, подожди! ― Я вырываю запястье из хватки Райана, сердце колотится о ребра. Пальцы вцепились в ошейник лорда Берольта, прикрывающий мой крестный поцелуй.

― Райан, я могу помочь. Позволь мне попытаться управлять грифонами, как я управляла тигром.

― Сабина, это чуть не убило тебя, ― возражает он.

― Сотни людей сейчас умирают!

Этот чертов ошейник ― он застегивается и запирается сзади, где я не могу до него дотянуться. Пока я дергаю за золотые цепи, Бастен снимает нож с погибшего солдата и с помощью рукояти раздвигает запертую пряжку.

Она открывается.

― Сними его! ― кричу я. Бастен помогает мне снять ошейник, словно это яд, и засовывает звенящее украшение в карман.

Наконец освободившись от него, я бегу к выходу. Грифоны над головой все еще машут крыльями, роняя ядовитую пыль.

На трибунах десятки Золотых Стражей с завязанными вокруг носа и рта тряпками сражаются с налетчиками в масках. Над головой птицы кружат, как циклон, ― слишком синхронно, чтобы это было естественным.

Кто-то подготовил грифонов к атаке.

Я делаю несколько вдохов, пытаясь сосредоточиться. Я концентрирую свое внимание на стае и твердо приказываю:

Покиньте эти небеса.

Голоса птиц возвращаются ко мне, как камни, падающие в глубины моего разума, но ни одно из их слов не имеет смысла.

Не то, что ты…

…на ветру…

серый, серый, серый

…ДОЧЬ…

Последнее слово так сильно поражает меня, что я дергаюсь, ища опору в кирпичной стене арки. Странный гул в воздухе заставляет мои колени дрожать. Я чувствую влагу под носом и когда касаюсь ее, мои пальцы оказываются в крови.

― Сабина? ― Бастен мгновенно оказывается рядом со мной.

― Птицы, ― начинаю я. ― Тут… тут что-то не так. Они как будто слышат меня, но что-то мешает.

Полная решимости, я снова смотрю в небо. Я управляла тигром ― какая-то глубоко спрятанная часть меня знала, как это сделать, и эта способность никуда не делась.

Расставив ноги, я вкладываю всю свою волю в то, чтобы прокричать одно слово:

Улетайте!

Стая грифонов издает оглушительные звуки, не прекращая своего движения по кругу и игнорируя мою команду.

Сменив позу, я пытаюсь снова:

Кто вами управляет?

Ответы обрушиваются на мой разум, как град:

Он

Он

Единственный

Король

Тошнота накатывает на меня с такой силой, что я сгибаюсь. Я прислоняюсь к кирпичной стене, и боль от ее шершавой поверхности не дает мне рухнуть на землю.

― Рашийон. ― Я прижимаю руку к своему горящему родимому пятну. ― Это Рашийон. Он командует ими.

Райан и Бастен обмениваются напряженными взглядами.

― Они тренируют золотых когтей, ― бормочет Райан себе под нос. ― Почему бы не управлять грифонами?

У меня на лбу выступает пот. У меня кружится голова, я дезориентирована. Волканский рейдер спрыгивает на песок арены, и Райан выхватывает меч, хотя между нами десятки Золотых Стражей.

― Иди! ― Райан подталкивает меня к выходу. ― Сабина, ради…

ВАЛ-ВЕ-РЭЙ

Звук раздается в моих ушах, как раскат грома, и я сжимаю голову двумя руками.

Я протискиваюсь между Райаном и Бастеном и смотрю на небо, где птицы сменили строй. На фоне облаков вырисовывается ужасающее лицо.

Солдаты под аркой вглядываются в крылатых существ. Я с нарастающим ужасом наблюдаю, как небо становится холстом для зловещего лица Безумного короля, созданного из теней и перьев. Его глаза ― темные стаи собравшихся птиц. Его рот открывается вместе с их бьющимися крыльями.

Я не могу не дрожать, когда безмолвный взгляд короля Рашийона скользит по мне. Это не благосклонный правитель, это предвестник тьмы, его послание пронизано угрозами, и я стою, не в силах отвести взгляд от ужасающего зрелища.

От лица моего отца.

Стая слегка сдвигается, и гротескный рот шевелится.

ВАЛ-ВЕ-РЭЙ, ― снова раздается в моем сознании мрачный голос. Птицы говорят со мной все вместе, но через них говорит кто-то еще.

СЕЙЧАС НАША СДЕЛКА ТЕБЯ УСТРАИВАЕТ, ВАЛВЕРЭЙ?

Мои ногти впиваются в руку Райана достаточно сильно, чтобы пустить кровь.

― Рашийон говорит с тобой. Общается через птиц.

Лицо Райана бледное, но глаза горят отвагой.

― И что он говорит?

― Он сказал что-то о сделке.

Лицо Райана мгновенно застывает. Он кладет руку на эфес меча, и его челюсть напрягается.

― Сделка? Что он имеет в виду?

Голос снова звучит в моей голове, так требовательно, что перехватывает дыхание.

СЛУШАЙТЕ, КОРОЛЕВСТВО ЮЖНОГО БЕРЕГА. ИЗБРАННЫЕ ПРОБУЖДАЮТСЯ. ГОБЕЛЕН ТКЕТСЯ ЗАНОВО. СТАРЫЕ УЗЫ СКРЕПЛЯЮТСЯ ВНОВЬ. ВЕРНОСТЬ ВОЛКАНИИ ДЕРЖИТСЯ НА ВЕКОВЫХ ДОГОВОРАХ, ПОТОК СИЛЫ НЕ ИМЕЕТ СЕБЕ РАВНЫХ. СМОТРИТЕ, ЛЮДИ АСТАНЬОНА: ЭХО ВАШЕГО НЕПОВИНОВЕНИЯ ― ЛИШЬ МИМОЛЕТНАЯ ТЕНЬ НА ФОНЕ НЕУМОЛИМОГО ПРИЛИВА. КАК ТОЛЬКО ЗАВЕСА ИСТОНЧИТСЯ, ПРИСЛУШАЙТЕСЬ К ЗОВУ. УСТОИТЕ ЛИ ВЫ, КАК САЖЕНЕЦ НА ПУТИ БУРИ, ИЛИ СДАДИТЕСЬ НЕИЗБЕЖНОМУ РАССВЕТУ?

Я хватаюсь за арку, чтобы не потерять сознание, пока произношу грубый перевод загадочных предупреждений.

― Он предупреждает жителей Астаньона о грядущей борьбе. Боги пробуждаются. Он говорит, что они встанут на сторону Волкании, как предписывает древний договор, и Астаньон должен поклясться в верности или встретить их гнев…

Голос сменяется с рокочущего рева на внезапный зловещий шепот у меня в голове.

Я нашел тебя, дочь. Я всегда тебя нахожу. Скоро ты будешь со мной.

Мои колени готовы подкоситься. На трибунах раздается звон мечей, когда стражи вступают в схватку с волканскими воинами. С неба все еще сыплется чумная пыль.

Все вокруг меня умирает.

― Я. ― Мой голос хриплый, едва слышный. ― Он говорит обо мне. Что он нашел меня. Думаю, налетчики пришли за мной.

― Черт возьми, Райан! ― проклятие Бастена разрывает воздух. ― Разве я не предсказывал этого? Он идет за ней, как я и говорил. Он неумолим, когда дело касается ее!

Маска Райана сползает, выдавая мгновение неуверенности. Но его самообладание тут же возвращается.

― Сабина должна стать моей королевой ― и будь я проклят, если позволю Волкании забрать ее.

Он выхватывает меч.

― Что, черт возьми, ты собираешься делать, рубить чуму? ― рычит Бастен.

― Я начну с нескольких дюжин воинов, ― говорит Райан.

У меня перехватывает дыхание, тиски сжимают грудь, когда слова отца эхом звучат в моей голове. Каждое слово ― это удар молотом по моему рассудку. Ни один человек не способен говорить через грифонов, как это делал Рашийон, ― разве что сами боги ему помогают.

Неужели это правда? Боги уже пробудились? Помогают ему?

С арены хромает солдат, весь в крови и грязи. Когда он откидывает защитную ткань с подбородка, я узнаю Фолька. Его седеющие волосы покрыты песком. На левом виске глубокая рана.

― Лорд Райан. Вульф. ― Он тяжело дышит. ― Нападающих слишком много. Поначалу мы превосходили их числом, но грифоны уничтожили слишком много наших солдат. Мы должны отступить.

― Отступить? ― цедит Райан. ― Похоже, что я знаю значение этого слова?

С ужасом я касаюсь руки Фолька и спрашиваю:

― Ты видел Сури и Ферру в ложе?

Он кивает, кашляя в рукав рубашки.

― Максимэн затащил их в кладовку, я полагаю, они пока в безопасности, но заперты там.

Мои мысли путаются, страх за друзей переплетается с моими личными, темными переживаниями. Меня переполняет желание действовать ― но как? Ощущение беспомощности душит, наваливается неподъемным грузом, грозя утопить меня.

― Что прикажете, милорд? ― Фольк спрашивает Райана. Полдюжины солдат остаются с нами у входа. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что на всей арене в живых осталось около трех десятков солдат. Ощущение полной безнадежности ― один камень, сдерживающий бушующий поток.

Могу ли я позволить, чтобы все закончилось вот так? Пленением, похищением в проклятое королевство, в то время как мои близкие лежат павшими или пораженными болезнью?

Когда-то, когда налетчики моего отца схватили меня, я призвала пчел, и они вняли моему зову, став живым щитом против его воли.

Но что теперь? Какую силу природы я могу призвать? Пчелы, тигры, ястребы, волки ― никто не сможет усмирить эту бурю.

Но тут в глубинах отчаяния забрезжил огонек надежды.

Сабина! Я иду!

Огонек надежды вспыхивает и распространяется, как лесной пожар. Тиски на моей груди ослабевают, паника отступает. Когда я, пошатываясь, иду к арене, со стороны сломанных ворот по песку навстречу мне летит знакомая фигура.

Это Мист. Моя прекрасная лошадь. Моя храбрая девочка. Словно белый хвост кометы, она разрывает чумную пыль, которая падает вокруг нее не причиняя вреда, как пушинки одуванчика. Ноги в грязи, одно копыто обломано ― должно быть, она выбила дверь своего стойла, почувствовав мою боль.

В двух шагах от нее единорог несется по арене со всей силой ночной бури, обретшей плоть, и искры летят из-под его копыт.

Я смотрю вверх ― солнце начинает пробиваться сквозь облака.

― Бастен! ― Я протягиваю руку, и он берет ее. Доверяя мне. Поддерживая меня. ― Мне нужно встать на твои плечи. Быстро.

― Маленькая фиалка, ты можешь наступить на мое сердце, если хочешь.

Он формирует руками стремя, и я снимаю туфли на высоком каблуке и босиком забираюсь на него. Другой ногой я упираюсь в его согнутое бедро, а затем поднимаюсь выше. Опираясь на стену, я встаю на ноги, балансируя на его широких плечах.

Он обхватывает мои ноги руками, чтобы удержать меня, и смотрит вверх с напряженным вниманием, как будто скорее умрет, чем уронит меня.

― Когда я скажу… ― я отрываю кусок шелка от платья и завязываю его как маску вокруг носа и рта, ― подбрось меня в воздух.

Я ищу положение, чтобы я могла оттолкнуться, и он вздрагивает, когда моя пятка наступает на его правое плечо. Я бросаю на него обеспокоенный взгляд, но он лишь морщится и кивает:

― По твоей команде.

Райан, Фольк и солдаты в шоке смотрят, как Мист и единорог бегут по арене в нашу сторону. Даже волканские воины, сражающиеся на песке, замирают, не в силах оторвать взгляд от благоговейного зрелища. Может, в Волкании и есть грифоны и золотые когти, но у лорда Райана Валверэя есть единорог.

Существо еще более редкое, чем сами боги.

― По моей команде! ― кричу я Бастену, когда Мист несется ко мне. ― Сейчас!

Он плавно подбрасывает меня к Мист. Его правая рука ― обычно более сильная ― странно дрожит подо мной, и только когда я упираюсь в нее всем весом, я понимаю, что она сломана.

Но уже слишком поздно. Я прыгаю на Мист. Мои пальцы впиваются в основание ее гривы, а правая нога обхватывает ее спину, икры скользят по гладким бокам и прижимаются к ней.

― Ваууу! ― кричу я сквозь повязку на лице, торжествуя, что оседлала свою верную кобылу. Никто не сможет определить ее преклонный возраст по шагу; она скачет уверенно и надежно, как река Иннис.

Мы кружим по арене рядом с единорогом, а волканские налетчики настолько ошеломлены, что на время забывают о том, что должны убивать наших солдат.

Ты уже делала это раньше, Сабина, ― говорю я себе. ― Ты сможешь сделать это снова.

Я взбираюсь на спину Мист и приседаю, цепляясь за ее гриву. Мои волосы развеваются вокруг меня, тяжелая коса грозит распуститься. Я бросаю взгляд на спину единорога. Его мускулы пульсируют, как потоки воды под кожей. Его неземная и ужасающая красота гипнотизирует. На секунду я чувствую себя в ловушке времени ― как будто открылся портал в другой мир, позволяющий мне заглянуть в прошлое.

Загадочный, древний голос из глубины моей души снова шепчет мне.

T…

Грифоны разлетаются над головой, привлекая мое внимание как раз в тот момент, когда я почти уловила таинственное послание голоса. Парящее в небе лицо короля Рашийона распадается на птиц, но чумная пыль все еще сыплется вниз.

Мои ноги напрягаются.

Если я собираюсь это сделать, то это должно произойти сейчас.

С криком я прыгаю с Мист и приземляюсь прямо на единорога. Спина у него широкая, растягивает мои бедра, но я обхватываю его икрами и упираюсь пятками.

― Вперед! ― подбадриваю я его.

Получив свободу действий, он мчится еще быстрее. Мист остается позади нас, а его мощные шаги сотрясают землю. Мир за пределами арены превратился в сплошное пятно. Пот пенится на его шее и плечах, но не от усталости. Острые пряди его гривы режут мне ладонь, но я не обращаю внимания на боль, сосредоточившись только на захватывающей дух езде.

Я не знаю, когда именно это происходит, но мы находим общий ритм. Прекрасный момент, когда его движения и мои идеально синхронизированы, мы словно два танцора, отдающиеся музыке. Всплеск адреналина прокатывается по мне. Я ощущаю его силу, это дикая энергия, требующая уважения. Благоговение охватывает меня, ветер развевает мои волосы.

Это больше, чем просто возбуждение; это связь, которая затрагивает какие-то забытые глубины внутри меня.

Голос шепчет снова: Торр.

Торр, ― повторяю я в голове священное заклинание.

Единорог мгновенно откликается. Его шаг ускоряется, копыта летят над песком, как крылья, когда он обегает дальний конец арены и направляется назад. По мне проносится дрожь, предчувствие какой-то древней магии, которую я только начинаю исследовать, пока лишь прикоснувшись к ней.

Но имя горит во мне с уверенностью утренней звезды.

Торр! ― Кричу я. ― Я нарекаю тебя Торр!

Мышцы единорога вздрагивают подо мной, словно он заново родился. Я тоже чувствую себя изменившейся. В этот момент, сидя на звере, на котором осмеливались ездить только боги, я чувствую себя так, словно открываю величайшие тайны мироздания. Как будто я ― сама бессмертная Солена. Богиня природы. Связанная с магией на таком уровне, который человечество никогда не сможет познать.

Но теперь я знаю. Каким-то образом я чувствую это.

Что-то меняется между нами ― впервые Торр не сопротивляется моим командам. Когда я направляю его влево, он тут же отклоняется. Когда я подбадриваю его, он ускоряет шаг. Мы с ним едины так, как я чувствовала себя раньше только верхом на Мист.

С трепетом я осознаю, что в моем распоряжении оружие, которому нет равных во всех семи королевствах.

Я откидываюсь назад, двигая бедрами, и Торр тут же останавливается. Его легкие вздымаются под моими бедрами. Из его ноздрей вырывается пар. По его толстой шее стекает пена пота; и все же я чувствую, что он использовал лишь малую часть своей силы.

Арена превратилась в поле боя. Мертвые тела лежат на трибунах и свисают через перила. Павшие солдаты истекают кровью на песке. Об этой трагедии будут писать веками ― и она еще далека от финала.

Волканские воины одерживают верх, тесня наших солдат у входа на арену. Райан и Вульф сражаются вместе с ними, но их слишком мало, чтобы победить.

Любой историк сказал бы, что эта битва Астаньоном проиграна.

И все же, если кто-то из налетчиков думает, что увезет меня в замок Драхаллен, он недооценивает волю женщины.

Торр, ― говорю я, готовая отдать приказ, но останавливаюсь.

Я поклялась себе, что не буду принуждать ни одно животное. Я никогда не лишу воли ни одно живое существо. Многие мужчины могли бы посмеяться надо мной из-за этого ― но они не понимают, что настоящая власть устанавливается не силой, а доверием.

Вместо этого я прошу его:

Пожалуйста, сожги всех наших врагов до единого.

Из его ноздрей вырывается струйка пара. Он опускает голову так, что его рог ловит луч солнечного света, пробивающегося сквозь облака, и я чувствую прилив адреналина в его собственных венах. Тысячу лет он был лишен солнечного света, источника своей силы.

До сегодняшнего дня.

Наконец-то, маленькая фея, ― говорит он, ― команда, которая мне нравится.

Когда солнечный свет отражается от солариума в его спиралевидном роге, призма магического света вспыхивает над ареной ослепительным, внушающим благоговение огнем, который поставил бы на колени даже богов.

Глава 26

Вульф

Когда на арене раздается лязг мечей, звуки и запахи битвы лавиной обрушиваются на мои чувства. Металлический привкус крови. Резкие крики сражения. Я поворачиваюсь, когда налетчик замахивается на меня. Мой меч сталкивается с его сталью, от столкновения летят искры. Я парирую еще один удар, сила которого прокатывается по моей руке, и делаю стремительный выпад, который находит свою цель. Еще один налетчик бросается на меня сзади, но я слышу его приближение и уворачиваюсь, а затем всаживаю клинок ему в спину.

Я не могу не ощущать возбуждающего прилива опасности, азарта охоты.

Но это не важно.

Важна только она.

Я поворачиваюсь к арене, и время словно останавливается.

Сабина скачет верхом на единороге, и это похоже на ожившую сказку фей. Даже в самой священной книге боги с благоговением говорят о рогатых лошадях. Во времена расцвета фей существовало лишь несколько единорогов. Даже Бессмертные не могли полностью укротить несгибаемую волю этих зверей.

Единорог ― орудие разрушения. Пороховая бочка во плоти. А Сабина скачет на нем с такой непринужденной грацией, что у меня слабеют колени.

Я мог бы поклоняться ей как своей единственной и неповторимой богине. Отныне и вовеки.

Захватывающая сцена заставляет битву затихнуть ― пауза, которую разделяют и волканцы, и астаньонцы. Я уверен, что воспоминание о том, как Сабина уверенно скачет на единороге навсегда останется в памяти каждого из нас.

Достигнув конца арены, она поднимает единорога в боевую стойку. Трепет восторга от ее победы наполняет мою грудь. Черт возьми, маленькая фиалка, ты сделала это.

И все же, несмотря на благоговение перед прекрасной сценой, в их совместном движении чувствуется ярость, в их грации ― жестокость. У меня большой опыт кровопролитных сражений, но даже я чувствую прилив ужаса перед тем, что должно произойти.

― Райан. ― Я оттаскиваю его от открытого проема. ― Назад. Всем отойти!

По моему призыву наши солдаты, опомнившись, устремляются в безопасное помещение.

Волканские воины медленнее соображают, что происходит.

Вспышка ослепительного света вырывается из единорога, словно рождение звезды. От силы света половина налетчиков падает на колени.

Из безопасного проема арки я в ошеломленном молчании наблюдаю, как его рог ловит луч солнечного света и с точностью стрелы пускает его по полу арены. Голубовато-серебристый огонь расцветает везде, куда попадает свет. Он плавит песок, превращая его в линии расплавленного стекла, которые тут же застывают в причудливые формы.

Огонь фей превращает налетчиков в пепел быстрее, чем они успевают моргнуть.

Единорог поднимает голову, чтобы изменить угол света, и волшебный огонь расходится сияющим веером по небу, испепеляя каждого грифона, которого он касается, пока их пепел не начинает кружить черной метелью над ареной.

Запах горелой плоти смешивается с нотами старого железа и черной вишни.

Волканские рейдеры пытаются укрыться, но благодаря мечу Райана и моему крепкому кулаку мы выталкиваем их на открытую часть арены, где Сабина кружит на единороге, а затем приказывает уничтожить их.

Щелчок пальцами ― и они превращаются в пепел.

На краткий миг мой взгляд встречается со взглядом Сабины. Ее волосы выбились из косы, и она похожа на саму бессмертную Солену, словно она уже не человек, а сила природы.

У меня по коже бегут мурашки от поразительного осознания, что я наблюдаю за рождением легенды, о которой будут писать и через тысячу лет.

― Она рождена быть королевой, не так ли? ― Райан произносит рядом со мной, в его голосе звучит благоговение.

― Не королевой, ― хриплю я, в горле пересохло. ― Богиней.

Райан тихонько фыркает.

― Королеву я могу приручить. Богиню? Некоторые вещи слишком сложны даже для меня.

Слишком? Нет. То, что я чувствую к Сабине в этот момент, не имеет ничего общего с играми во власть; любить ее ― значит танцевать с огнем богов, бесстрашно и навсегда подарив ей свое сердце. Огонь, в который я готов войти, чтобы быть рядом с ней всю жизнь.

Меня не пугает сила Сабины ― я чертовски потрясен ею.

По позвоночнику пробегает дрожь, и я тихо и настойчиво спрашиваю:

― Что Сабина имела в виду, говоря о сделке с Рашийоном?

Райан кашляет в рукав рубашки, затем поправляет лямки жилета, как будто они слишком стесняют движения.

― Хм?

Моя челюсть напрягается.

― Она бы не сказала, что Рашийон говорил о сделке, если бы это было не так.

― Я понятия не имею, о чем он говорил. Не зря же его называют Безумным королем.

Оставшиеся в живых солдаты могут нас услышать, но их внимание приковано к Сабине и единорогу, сбивающему грифонов с неба. Я еще больше понижаю голос.

― У тебя есть договоренности с королем Волкании, о которых я должен знать?

― Когда именно я должен был отправиться в запретный город Норхельм, чтобы сговориться с врагом, скажи на милость?

― Райан, скажи мне, если есть что-то, что я должен знать.

Он перестает возиться с одеждой и наконец смотрит мне в глаза.

― Ты только что заслужил помилование, Вульф. Ценой пятнадцати жизней. Не обрекай себя на участие в турнире в следующем году.

Он снимает корону, зачесывает волосы назад и снова надевает ее на голову.

Фольк хромает ко мне и кладет руку мне на плечо.

― Идем. Мы должны очистить трибуны от налетчиков. Я не сомневаюсь, что монстр леди Сабины сможет их уничтожить, но для этого ей придется превратить весь стадион в руины.

Между мной и Райаном все еще витает напряжение; этот разговор остался незавершенным. Я знал, что помилование не смоет все наше бурное прошлое, и я оказался прав.

Тем не менее я подхватываю меч павшего стража и киваю Фольку.

― Нам пора отправляться в ложу Бессмертных. — На суровом лице Фолька появляется редкая нежность. ― Ферра там.

Мы методично прочесываем нижние трибуны, как нас учили в армии. Фольк, с его больной ногой, выманивает всех прячущихся налетчиков на открытое пространство, а я поджидаю и добиваю их. Это неприятное занятие, но какая-то темная часть меня всегда любила бой. Столкновение мечей. Привкус крови. Всплеск адреналина.

Если ты ― зверь, то навсегда.

К тому времени, как мы достигаем ложи Бессмертных, я уже весь в волканской крови и жажду большего. Мы с Фольком бросаемся внутрь с мечами наизготовку, словно герои со страниц сказок фей, но тут же замираем.

Вокруг мертвая тишина.

В ложе царит беспорядок: стулья опрокинуты, пепельная чумная пыль покрывает тарелки со сливовыми пирогами и засахаренными ягодами, одна из занавесок сорвана. На полу лежат трупы солдат, мертвых налетчиков и десятки тел высокородных горожан: шелковые туфельки, усыпанные кристаллами, не двигаются, позолоченные украшения сдавливают остывшие шеи.

― Ты видишь их? ― спрашивает Фольк.

Пульс стучит в ушах, и я быстро осматриваю тела.

― Ферры нет. Или Сури. Я не знаю, где…

Я слышу шорох.

Я подаю сигнал Фольку, и мы перешагиваем через тела, держа мечи наготове, к чулану для слуг, спрятанному за тяжелой занавеской. Мы обмениваемся взглядами, киваем, а затем я отдергиваю портьеру.

― Ох! Вульф! Черт побери, ты меня напугал. ― Ферра хмуро смотрит на меня, положив руку на свою пышную грудь, эффектно подчеркнутую корсетом. Ее хмурый взгляд превращается в застенчивую улыбку, когда она замечает моего друга. ― Привет, Фольк. Смотри, кого мы поймали.

Ферра и леди Сури, совершенно неуместные среди этого побоища, привязали волканского налетчика к стулу шелковой скатертью. Леди Сури направляет меч ему в грудь.

― Налетчик! ― говорит леди Сури.

Мы с Фольком, не выпуская мечей, стоим, открыв рты, как речные гуппи.

― Вы схватили волканского налетчика? Вы вдвоем? ― повторяю я.

Я ловлю свое отражение в серебряном подносе на полу ― я выгляжу как проклятый богами дурак, бросившийся спасать женщин, которые уже спаслись сами. Мне приходится взять себя в руки. Я не должен удивляться. Если Сабина и научила меня чему-то, так это тому, что мне нужно пересмотреть свои предвзятые представления о том, на что способны женщины.

― Мой нежный котенок поймал налетчика? ― Фольк убирает меч в ножны и, перешагнув через мертвого слугу, заключает Ферру в объятия.

― Что, ― мурлычет она, ― ты сомневался, что у этой кошки есть когти? ― Она впивается ногтями в его руку, и он вздрагивает, а глаза темнеют от вожделения.

― О, я знаю, что есть. Однако я думал, что когти появляются только тогда, когда мы в постели… ― Он кусает ее за шею, и она, задыхаясь, отталкивает его.

Я убираю меч в ножны и быстро осматриваю надежно ли связан налетчик, затягивая некоторые узлы.

― Леди Сури, есть ли еще выжившие среди зрителей ложи?

Она перекладывает меч в другую руку, не убирая его от груди противника.

― Когда грифоны напали, стража вывела большинство людей со стадиона. Мы с Феррой, Бриджит и Максимэном укрылись здесь, но они вернулись за Валверэями.

Максимэн? Конечно. Но Бриджит?

― Бриджит вернулась, чтобы спасти Валверэев?

― Она сказала, что знает безопасное место, где можно укрыться.

У меня сводит челюсть, я все еще не понимаю, зачем кому-то понадобилось спасать одного конкретного Валверэя, но, полагаю, у Бриджит сердце добрее, чем у меня. Оставив налетчика под присмотром Фолька и Ферры, мы с Сури осторожно проходим обратно через ложу Бессмертных.

Она держит меч неумелой, но решительной рукой. Теперь я понимаю, как она так долго выживала под крышей лорда Чарлина. В душе она воин, маскирующийся под солнечный луч.

― Лорд Берольт? ― зову я, повышая голос. ― Бриджит?

Даже с моим обостренным слухом я ничего не слышу. Только отдаленные крики немногих оставшихся налетчиков, убегающих от Сабины и единорога, и стоны раненых на трибунах.

Но тут я слышу тоненький писк и смотрю вниз.

Между моими ногами шевелит носом тот самый проклятый мышонок, что мы повстречали в лесу Маг На Тир.

― Ты? ― рявкаю я на него. ― Какого черта ты здесь делаешь?

― Это питомец Бриджит! ― восклицает леди Сури.

Конечно, блядь, так оно и есть. Так что мне ничего не остается, как последовать за мышонком, пока он, перепрыгивая через поваленные стулья и пролезая под столами, ведет нас обратно в дальний коридор. Все кажется пустым, но мышонок целеустремленно идет дальше, оглядываясь, чтобы убедиться, что мы следуем за ним, пока не исчезает в решетке в полу.

Нахмурившись, мы с леди Сури подходим к решетке. На фоне запаха кирпича и стоков я чувствую аромат древесных благовоний.

У меня отвисает челюсть, когда мы обнаруживаем, что внутри теснятся пять человек, и их лица смотрят на нас.

― Вульф Боуборн! ― кричит леди Элеонора, толкая леди Руну локтем в живот, пока та сжимает изумрудное ожерелье. ― Вытащи нас отсюда, пока мы не оказались в сточных канавах!

― Клянусь богами, ― бурчит Сури. ― Я приведу солдат.

Сури торопится уйти, а мне приходится подавлять желание рассмеяться, пока я с помощью шеста от флагштока отодвигаю тяжелую решетку и, одному за другим, помогаю им выбраться из их укрытия. Леди Элеонора. Лорд Берольт. Леди Руна. Лорд Гидеон, который, похоже, не очень-то расстроился по поводу смерти своей жены. И, наконец, Бриджит, которая стряхивает грязь со своего фартука, а затем опускает мышь в карман.

― Боги, помогите мне! ― причитает леди Элеонора, привалившись спиной к мраморной колонне. ― Эта эскапада была путешествием по седьмому кругу ада. Я думала, мы застрянем там на несколько дней, набившись, как крестьяне в общественную карету. Не говоря уже о том, что мой мочевой пузырь достиг легендарных размеров.

― Позвольте мне помочь вам дойти до уборной, миледи, ― предлагает Бриджит.

Я ненадолго останавливаю ее. Трудно поверить, что девушка-служанка и мышь спасли жизнь будущей королевской семье Астаньона.

― За это, девочка, твой портрет нужно повесить в бальном зале. Вместе с этой чертовой мышью.

Бриджит застенчиво улыбается.

Я продолжаю:

― А теперь иди. Помоги леди Элеоноре, а потом встреть Сури с солдатами. Будьте осторожны. Опасность еще не миновала. Уходите с арены так быстро, как только сможете.

Лорд Гидеон и леди Руна уходят вместе с ними, больше заботясь о том, чтобы привести в порядок свою помятую одежду, чем о том, чтобы перешагивают через трупы своих подданных.

Лорд Берольт остается. Теперь, когда мы вдвоем, я тихонько достаю из кармана ожерелье Сабины.

Швырнув ожерелье ему в руки, я шиплю:

― Похоже, ты все-таки не смог ее контролировать.

Я ожидаю ярости, поэтому, когда он только ловит его и мрачно усмехается, я чувствую себя так, словно меня лягнул жеребец.

― Напротив, ― говорит он. ― Неудачи ― неотъемлемая часть экспериментов. Теперь я знаю, какие шаги нужно предпринять, чтобы создать более надежное средство для ее приручения. И помяни мое слово, она будет подчиняться мне. У меня большие планы на самку, из-за которой ты стал влюбленным дураком.

Его жестокая насмешка приводит меня в ярость, но не по той причине, о которой он думает. Он может оскорблять меня сколько угодно. Но угрожать Сабине?

Он покойник.

― Запомни мои слова, ― рычу я, ― на твоем столе для экспериментов не будет больше ни одного поцелованного богом человека, или, когда я приду за тобой, ты сам окажешься пристегнут к этому столу.

Он улыбается, как будто я сказал что-то смешное, и хлопает меня по спине, как будто мы старые друзья ― как будто для него это все игра. Наклонившись к моему уху, он тихо говорит:

― Как же я хотел видеть тебя на своем столе, Вульф Боуборн. Ты должен благодарить моего сына за то, что никогда не видел мою лабораторию изнутри. Но продолжай с ним ссориться, и ты станешь моим.

Ярость рвет меня на части, но прежде чем я успеваю ответить, из-за угла выбегает солдат и замедляет шаг, заметив нас.

― Милорд?

Лорд Берольт забирает ожерелье Сабины, одаривает меня холодной улыбкой и уходит вместе с солдатом.

Борясь со вспыхнувшим во мне гневом, я несколько раз сжимаю кулаки, сдерживая эмоции, а затем быстрыми шагами возвращаюсь через ложу Бессмертных к медным перилам.

Лорд Берольт сейчас не самая большая моя забота.

Каждый миг, проведенный вдали от Сабины, заставляет меня волноваться, словно я оставил часть своей души незащищенной посреди хаоса. Мысль о том, что она может столкнуться с опасностью, а меня не будет рядом, грызет меня, как голодный зверь. Я хочу быть рядом с ней, не только защищать ее, но и стоять плечом к плечу.

Вдвоем против любой силы.

Мой гнев смягчается, когда я наконец замечаю ее. Она и единорог взрывают арену. Красивые, потусторонние линии расплавленного стекла лежат на песке, свидетельствуя о битве, которую они вели. Тяжелый черный пепел говорит о побежденных врагах.

Она просит единорога, чтобы тот взорвался волшебным огнем, и последний грифон падает с неба, рассыпаясь пеплом. Наконец они замедляют ход. Его блестящие грива и хвост, как и волосы самой Сабины, словно развеваются в воздухе.

Мои руки обхватывают перила, а сердце так сильно любит эту женщину, что я едва могу дышать. Я пойду за ней хоть на край земли, если она попросит меня об этом.

Она только что бросила вызов королю. К черту тот факт, что он был ее собственным отцом. Эта женщина изменит ход всех событий.

Затем волшебство разрушается, и Сабина падает вперед на шею единорога. Ее плечи опускаются. Голова поникает от усталости.

Мой защитный инстинкт вспыхивает с новой силой, не уступающей огню фей, и я перепрыгиваю через перила и спускаюсь с трибун, готовый победить саму смерть, чтобы добраться до нее.

Глава 27

Сабина

Мои легкие налились свинцом. Мои мышцы кричат в знак протеста. Кровь льется из моих изрезанных рук. Усталость пропитала меня до костей, каждый вздох ― само по себе сражение.

Но небо? Оно чистое. Никаких грифонов. Никакой чумной пыли, мерцающей на ветру. Теплый солнечный свет омывает мое лицо, и я срываю матерчатую маску, вдыхая свежий воздух.

Торр, ― говорю я. ― Все кончено. Мы справились.

Жаль, ― фыркает он. ― Мне было весело впервые за тысячу лет.

Под моими бедрами вздымаются огромные мускулы Торра. Столько усилий, а он даже не запыхался. Он мог бы с легкостью продолжать метать огонь фей, пока весь город не превратится в руины.

Но я ― не фея. В моих жилах течет красная кровь. У человеческого тела есть предел, и сейчас даже сидеть на Торре требует огромных усилий. Мои ноги дрожат, не в силах удержаться на нем.

Как только мы останавливаемся, к нам галопом подскакивает Мист, ее глаза расширены от беспокойства, а морда оглядывает нас со всех сторон, ища раны.

От тебя пахнет слабостью, Сабина, ― говорит она. ― Ты слишком сильно нагрузила себя.

По краям моего зрения мелькают черные точки. Мое тело падает вперед, на шею Торра. Острые пряди его гривы вонзаются в мои предплечья, но я почти не чувствую боли. Арена кружится вокруг меня, как детский волчок.

Бастен, ― с трудом выговариваю я слова. ― Бастен, ты мне нужен. Пожалуйста.

Но в своем состоянии я забываю, что Бастен не может услышать мой зов в своем разуме, как один из моих зверей.

― Певчая птичка!

Когда я теряю равновесие и начинаю падать, сильные руки неожиданно подхватывают меня. Я соскальзываю в мощные мужские объятия, и он опускает меня на поверхность арены, аккуратно укладывая на песок и пепел.

Прищурившись сквозь вспышки черных точек, затуманивающих мое зрение, я вижу Райана, убирающего мои мокрые от пота волосы со лба.

Райан? Нет, не сердце Райана нужно мне рядом с моим. Каждая косточка в моем теле молит о Бастене ― тоска, выходящая за рамки простого желания. Это вязкая потребность, моя душа отчаянно тянется к недостающему кусочку.

Мои губы раздвигаются, пытаясь сложить слова.

― Где…

― Тише, певчая птичка. ― Райан проводит тыльной стороной пальца по моей левой щеке. ― Ты переживешь это. Нападение волканцев закончилось. Благодаря тебе мы устояли. ― Он кричит через плечо: ― Может, кто-нибудь уже приведет гребаного лекаря? Мне плевать, что для этого потребуется! Переплавьте мою корону и продайте ее, мне все равно!

Я смутно замечаю, что чьи-то сапоги бегут за помощью. В воздухе витает едкий запах пепла и расплавленного песка. Солнечный свет кажется тяжелым на моем лице, укрывая теплым одеялом, словно давая разрешение наконец-то отдохнуть.

― Певчая птичка? ― говорит Райан. ― Оставайся со мной. Целитель уже в пути. Черт побери, увидеть тебя на этом звере было все равно что увидеть рождение звезды. ― Он бормочет про себя, проводя линию по моей щеке: ― О чем я думал, когда… Боги, что я наделал?

Его слова звучат как будто из-за завесы, когда мой разум начинает терять связь с реальностью. Я пытаюсь сказать Райану, что он ни в чем не виноват. Впервые он не виноват в этой трагедии. Это я привлекла сюда отца. Не знаю, как Рашийон нашел меня, но именно я сделала Дюрен мишенью.

И теперь тысячи людей погибли.

― Прости меня, Сабина, ― шепчет Райан, его голос дрожит, и он прижимается лбом к тыльной стороне моей руки.

Тяжелые шаги торопятся к нам, и Бастен падает на песок рядом со мной.

Я могла бы расплакаться, с таким облегчением я смотрю на его красивое лицо. Он дышит так тяжело, словно взобрался на гору. Его волосы мокрые от пота и растрепаны. Кровь покрывает рваные остатки его костюма Вэйла ― теперь на голой груди лишь рваная кольчуга.

― Сабина. ― Его голос срывается. Я чувствую, как сильно он хочет заключить меня в свои объятия. Я тоже жажду этого. Между нами возникает магнетическая связь, заставляющая мою кожу трепетать от желания.

Но вместо этого он упирается кулаками в песок, борясь с порывом прикоснуться ко мне.

― Боги, я должен был быть здесь, чтобы поймать тебя. Я прибежал так быстро, как только мог.

― Я был здесь. ― Голос Райана странно спокойный ― без злобы, просто факт.

― Пожалуйста… ― шепчу я.

Я поднимаю руку, пытаясь дотянуться до Бастена, но Райан понимает, кто мне нужен, и перехватывает мою руку. Нет. В моей груди зарождается всхлип, но я слишком измучена, чтобы плакать. Каждая частичка меня кричит о том, чтобы быть с Бастеном.

Но не тот человек берет меня на руки.

― С тобой все будет хорошо, певчая птичка, ― говорит Райан. ― А Волкания дважды подумает, прежде чем снова пытаться украсть тебя у меня.

Я моргаю, пытаясь сосредоточиться на Бастене через плечо Райана. Запускаю руку в рубашку Райана, сминаю ткань, потому что не могу получить мужчину, которого хочу.

Бастен проводит искалеченным кулаком по своему мокрому от пота лицу, костяшки сломаны и кровоточат, его глаза не отрываются от моих.

Когда меня поглощает тьма, наши глаза остаются прикованы друг к другу, потому что это единственная связь, которую никакие законы не смогут разрушить.

***

В бреду ко мне приходят странные сны. Картина на потолке моей спальни снова оживает. Между ног бессмертной Фрасии и Бессмертного Самара скачет облачная лисичка. Смех бессмертного Попелина раздается между окнами моей спальни, я слышу звон его вечных монет. Я чувствую запах мирры и вина фей. Я нахожусь рядом с богами, звенящими хрустальными кубками. Только смех не срывается с моих губ. Ненависть превратила мое сердце в камень. Я ненавижу каждого из них ― эти десять ужасающе красивых лиц, удлиненные уши, украшенные драгоценностями, вино, окрасившее их губы, словно кровь. Но лианы, как змеи, обвиваются вокруг моих лодыжек. Тяжелые золотые браслеты сковывают мои запястья.

Я в ловушке этого прекрасного кошмара.

Торр, ― кричу я во сне. ― Сожги все!

Картина наверху лопается, словно горит изнутри. Она рассыпается беззвучным снегопадом разноцветных осколков, падая в мою комнату, низводя богов до простых кусочков краски, которым суждено быть сметенными и отправленными в пламя старательными руками Бриджит.

***

Я просыпаюсь со вздохом, все еще ощущая запах дыма и горелой краски. Сначала я не узнаю свою спальню. Комод из орехового дерева. Медная ванна для купания. Сова у окна. Но потом я вижу куполообразную картину над головой ― совершенно целую, десять богов застыли в ликовании ― и память возвращается ко мне.

Дрожащей рукой я тянусь к стакану с водой.

Сколько времени прошло? Судя по косому свету в окне, сейчас полдень. Но я понятия не имею, какого дня. Последнее, что я помню, ― это то, что я была с Райаном и Вульфом на арене. Пепел в воздухе. Оплавленный песок. Кровь течет с трибун.

― О, боги! ― Мой желудок сжимается, кажется, вдвое, угрожая тошнотой. Когда я закрываю глаза, все, что я могу видеть, ― это тысячи тел. Их мертвые глаза, остекленевшие от чумной пыли. Скорбные маски налетчиков. Потустороннее лицо Безумного короля, сложенное в небе грифонами.

Его голос в моей голове, говорящий через птиц ― Дочь. Я нашел тебя.

Из моего горла вырывается всхлип, а тело начинает сотрясаться. В следующее мгновение дверь распахивается.

Входит Бастен и тут же заключает меня в свои объятия. Его правая рука перебинтована. Порезы и синяки покрывают его лицо и те части груди, которые видны под доспехами Золотого Стража. Он обнимает меня своей поврежденной рукой за спину, а второй нежно касается правой щеки, пока его глаза мечутся между моими.

― Маленькая фиалка. Я слышал, как ты плакала. Я ждал, когда ты проснешься.

― Сколько я спала?

― Два дня.

Тяжело дыша, я обхватываю его за шею и крепко прижимаюсь к нему, с опаской поглядывая на дверь.

― Где Райан?

― Здесь безопасно, ― бормочет он. ― Нас не поймают. Райан и Берольт в городе с магистратом, осматривают повреждения. Сейчас в башне только мы двое.

Я провожу дрожащей рукой по его золотому наплечнику.

― Я думала, Райан сошлет тебя на какой-нибудь дальний аванпост.

― Таков был его первоначальный план, но он передумал, когда его назвали преемником короля. Я больше не твой телохранитель ― меня назначили в отряд охраны самого Райана. Но, похоже, большинство слуг неравнодушны к нашей истории. Даже у старого Максимэна есть сердце, если ты можешь в это поверить. Он посмотрел в другую сторону, когда я услышал, что ты проснулась.

Я провожу руками по порезам и царапинам на его красивом лице, пытаясь запомнить этот новый для него облик. Наконец-то железный страх, сковавший мое сердце, ослабевает. Я опускаю голову на его плечо, позволяя глазам закрыться, впиваясь пальцами в ткань его рубашки.

― Насколько серьезные потери? ― спрашиваю я.

Бастен делает паузу, прежде чем признаться:

― Дела плохи. Мы все еще подсчитываем убитых и раненых. Окончательное количество тел будет около трех тысяч. В основном граждане Дюрена, около сотни Золотых Стражей и примерно столько же волканских воинов. Хотя их тела… труднее сосчитать. От них остался лишь пепел.

Когда я поднимаю глаза, он проводит по моей щеке ладонью.

― Было бы гораздо хуже, Сабина. Ты спасла город от гибели. Если бы не ты, грифоны уничтожили бы еще тысячи людей. Налетчики вошли бы в город, чтобы вырезать оставшихся невинных жителей. А потом они… ― его голос прерывается, когда он проводит большим пальцем по моей щеке, ― они бы забрали тебя.

Наклонившись к его ладони, я шепчу:

― Это была Мист. Она почувствовала мою боль. Она сломала стойло и привела Торра.

Бастен наморщил лоб.

― Торра?

― Единорога. Наконец-то я дала ему имя. Оно пришло ко мне как-то само собой, как будто я всегда знала его, но забыла.

― И как только ты узнала его имя, ты смогла управлять им, как тигром?

Я сильно трясу головой, хотя от этого движения у меня кружится голова.

― Нет, не как тигром. То было нечто жестокое. Я заставляла тигра нападать против его воли. С Торром же наши желания словно объединились.

Пока я говорю, глаза Бастена продолжают следить за левой стороной моего лица, и в конце концов я хмурюсь.

― В чем дело?

Он проводит большим пальцем по моей щеке.

― Глубокий порез.

― Мне все равно.

― А вот Райану нет. Ему не нужна королева, покрытая шрамами. Он прикажет Ферре исправить это, как он сделал с твоими волосами.

― Райан больше не будет решать мою судьбу. ― Я сжимаю пальцы на металлическом воротнике Бастена, незаметно притягивая его ближе. ― Он получил то, что хотел ― оружие. Теперь весь мир знает, на что способен Торр, как он и планировал. Но ошибка Райана в том, что он заставил и меня понять, на что я способна. И если он хочет и дальше оставаться фигурой на этой игровой доске, ему придется начать прислушиваться к нам.

Бастен медленно качает головой, его глаза горят.

― Боги, маленькая фиалка. Ты ― сила, с которой нужно считаться.

Я поднимаю подбородок к нему и смотрю на него сквозь ресницы. Я чувствую под своей ладонью биение его сердца, ровное и сильное. Все мои острые углы исчезают, и остаются только изгибы, стремящиеся прижаться к нему.

― Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя поцеловать, ― бормочет он, пожирая глазами мои обожженные солнцем губы. ― И я это сделаю, маленькая фиалка. Однажды. К черту закон и все остальное. Ты научила меня, что мы сами должны определять свою судьбу. И все же я был серьезен, когда сказал ― больше никаких тайных поцелуев. Не раньше, чем я смогу стать твоим мужчиной законно.

Я сглатываю твердый комок, борясь с желанием сократить расстояние между нашими губами.

― Значит, ты отправишься с нами в Старый Корос и проведешь годы в качестве королевского стража в двух шагах от меня, никогда не прикасаясь ко мне?

― Да, годы, ― говорит он. ― Десятилетия, если это потребуется. Ты не понимаешь, маленькая фиалка. Такая любовь, как наша? Она будет длиться вечно. Но, в конце концов, я клянусь тебе, ― ты наденешь мое кольцо. Я буду поклоняться тебе. И мы никогда не расстанемся, пока само небо не упадет в море.

Он берет мою руку в свою и целует костяшки пальцев, как целомудренный рыцарь из сказки о лорде Блэке, который клянется в верности бессмертной Алиссанте, хотя знает, что они никогда не смогут быть вместе.

Я беру его за руки и встречаюсь с ним взглядом.

― У тебя честь короля, Бастен Боуборн. К счастью, я достаточно бесчестная для нас обоих.

Я целую его со всей страстью своего сердца.

Резкий вздох вырывается из него, когда он на мгновение отстраняется, прохлада его дыхания успокаивает мою горящую кожу, и тут же снова врезается в меня.

Его ладонь обхватывает мою поясницу, переплетая его шрамы с моими. Его рот поклоняется мне с силой сотни молитв, оскверняя меня тысячей грехов. Мы сливаемся, и, словно в свободном падении, устремляемся вниз, в странный мир, полный чудес и опасностей, но пока мы держим друг друга в объятиях, я знаю, что мы сможем пережить любое падение.

Глава 28

Вульф

Созвездия сменяют друг друга, медленно шествуя по темному небу, отмечая проходящие недели. Утро сливается с вечером, каждый день ― это изнурительная работа по восстановлению города после нападения волканцев.

Со всего восточного Астаньона прибывают целители, как поцелованные богом, так и обычные, чтобы ухаживать за ранеными. Слуги счищают со стен арены кровь и следы волшебного огня. Половина армии Золотых Стражей отправляется рыть могилы. Другая половина стоит на страже вокруг городских стен на случай нового вторжения.

Каждый день я провожу рядом с Райаном. С ним постоянно находятся три телохранителя, столько же ― с Сабиной. Мы сопровождаем его, когда он навещает раненых в опиумных притонах Валверэев, превращенных в госпитали. На встречах с капитанами армии. Много раз он встречается с Серенит, чтобы подготовиться к предстоящему переезду в Старый Корос.

Дни тянутся долго, город погружен в печаль. Райан, в свою очередь, может утопать в недостатках, но неумение прощать не входит в их число. С тех пор как я заслужил прощение на Турнире, он советуется со мной. По вечерам мы вместе занимаемся спаррингом, чтобы выпустить пар. Он включает меня в планирование переезда в Старый Корос. Ему нужны люди, которым он может доверять.

Он рассчитывает на меня, как ни на кого другого, ― и это чертово извращение. То, что мой роман с его невестой ― всего лишь мелкая рябь для него, ― мрачное отражение его семейных устоев.

Я живу ради редких, наполненных светом моментов, когда вижу Сабину рядом с Райаном. С тех пор как она дала имя единорогу, перемены между ними похожи на день и ночь. Мы с Райаном облокотились на перила вокруг манежа и наблюдаем, как Сабина на Торре изящно передвигается среди соломенных манекенов, изображающих волканских солдат. На ней длинные перчатки, защищающие руки от острой гривы, и брюки, чтобы лучше держаться за его бока. Ее волосы заплетены в бессмертную косу, но несколько свободных прядей развеваются по ветру, когда она и зверь грациозно скачут с одного конца на другой.

Когда разнеслась весть о том, что она приручила единорога, чтобы победить войска Волкании, астаньонцы от Саленсы до Старого Короса сразу же приняли ее как свою будущую королеву. Но они не знают, что она родом из того же вражеского народа.

Если они узнают об этом, то могут ополчиться на нее.

Назвать ее шпионкой.

Предательницей.

Я сделаю все, что потребуется, ― попрошу, украду, убью, чтобы этого не случилось.

― Назад, ― командует Сабина, и Торр без труда меняет направление, рассекая кольцо по диагонали. ― Теперь отступаем.

Он останавливается в то же мгновение, а затем шагает в обратном направлении с опущенным рогом в оборонительной боевой стойке. Воистину, это чудо, на которое стоит посмотреть. Он ― гроза во плоти. Мощный, как стремительный водопад. Завораживающий, как бездна космоса.

И все же я смотрю только на Сабину.

Когда она едет верхом, ее лицо светится изнутри ― щеки покрыты румянцем, глаза сияют. Нежный смех срывается с ее губ, когда она и Торр плавно движутся вместе. С тех пор как я ее знаю, я могу по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз я видел ее искреннюю улыбку. До сих пор в ее жизни преступно не хватало радости, и она по-прежнему сталкивается с бесчисленными проблемами.

Но сегодня?

Сегодня ее улыбка настоящая, как полевой цветок.

У меня перехватывает дыхание, я замираю, очарованный ее счастьем, как будто могу запечатлеть ее счастливый образ в своих чувствах. Если бы была возможность, я бы запечатал этот момент в бутылку и смаковал его всю жизнь.

― Когда-нибудь, маленькая фиалка, ― шепчу я тихонько, чтобы Райан не услышал. ― Я найду способ сделать так, чтобы твоя улыбка сияла так же ярко каждый день твоей жизни.

― Смотри, Райан! Смотри, Вульф! ― Она расставляет руки в стороны и, используя только пятки, направляет Торра в обратную сторону, пробираясь между соломенными манекенами ― ни одна лошадь не сможет этого сделать.

Ее волосы летят ей в лицо, и она со смехом выплевывает их изо рта.

Я бросаю взгляд на люк над головой и спрашиваю Райана:

― Когда ты позволишь ей тренироваться с открытым люком при дневном свете?

― Когда я буду уверен, что она не захочет немедленно испепелить меня огнем фей, ― язвительно бормочет он.

Несмотря на его сарказм, между нами тремя что-то изменилось после Турнира. Мы пришли к негласному перемирию. Если не друзья, то, по крайней мере, не враги. Райан так отчаянно нуждается в доверенном лице и невесте, что ведет себя так, будто нашего романа никогда не было.

В свою очередь, он достойно поступил с Дюреном после нападения, открыв казну Валверэев для восстановления города, чем, как я знаю, завоевал небольшое уважение Сабины.

Мое сердце и моя голова находятся в состоянии постоянной войны ― желание сохранить доверие, которое мы с Райаном восстановили, против неоспоримой тяги моего сердца к Сабине, любви, которая усиливается с каждым мгновением.

Закончив тренировку, Сабина спускается с Торра, подходит к нам с широкой улыбкой и что-то щебечет о его шаге. В это время Мист подбегает, чтобы ткнуть носом Торра. Она прижимается к его шее, а он упирается подбородком в ее холку. Он в два раза больше ее, волшебный зверь, и все же сейчас он похож на простую фермерскую лошадь, приветствующую подругу после долгого рабочего дня.

И мое сердце болит от страха, что никто из нас больше никогда не будет таким беззаботным.

***

В тот вечер, когда мы с Райаном курим трубки в кожаных креслах у его очага, обсуждая переезд в Старый Корос, в дверь стучит Сабина.

― Ты хотел меня видеть?

― Сабина. Да. ― Глаза Райана дьявольски загораются, когда он подходит к столу с картой, на котором лежит деревянная шкатулка с гербом замка Хеккельвельд. ― Вульф, ты тоже захочешь это увидеть.

Мы с Сабиной обмениваемся мимолетным, интимным взглядом, когда присоединяемся к нему по обе стороны стола. Он кладет ладони на шкатулку, на его губах играет довольная улыбка.

― Сегодня прибыл гонец из Старого Короса. Это шкатулка от Королевского совета ― официальная документация и символы власти для нашей предстоящей коронации в Старом Коросе.

С едва сдерживаемым волнением он открывает ее, вынимает стопку пергаментов, затем осторожно разворачивает шелковую обертку, пока его глаза не загораются. Он отступает назад.

― Взгляните.

На атласных подушках лежат две королевские короны астаньонской власти. До них они украшали головы длинной череды королей и королев. Король Йоруун и королева Росинда. Король Бирн и королева Идарина. Поколение за поколением, вплоть до последнего возвращения богов тысячу лет назад.

Райан с благоговением берет в руки корону королевы. Она выкована из золота, добытого в шахтах Голата, с девятью шипами, напоминающими шипы древних лоз фей. С боков свисают изящные золотые цепочки, усыпанные желтыми бриллиантами, отбрасывающими призмы света на лицо королевы.

― Примерь, певчая птичка, ― говорит он.

Глаза Сабины нервно перебегают на мои, но тут же возвращаются к Райану.

― Мы не должны надевать короны до самой коронации.

― А кто увидит? ― спрашивает Райан. ― Ближайший член Королевского совета находится в сотне миль отсюда.

Она изображает улыбку, склоняя голову, чтобы он опустил корону на ее бессмертную косу, но я слышу, как пульс бьется в ее жилах. Я уже знаю, что этот особый ритм возникает только тогда, когда она сталкивается с чем-то неприятным.

Черт побери, если я не испытываю удовлетворения от осознания того, что у нее нет желания носить корону. Моя маленькая фиалка хочет того же, что и я, ― леса, света звезд, костра, согревающего наши тела.

Райан подводит ее к зеркалу в полный рост, чтобы она полюбовалась своей короной, нашептывая уверения в том, что она рождена быть королевой.

Она великолепна в короне, но я предпочитаю, когда она вообще без всего.

Я начинаю пролистывать горы пергаментов, которые секретари Райана должны будут заверить до того, как мы отправимся в Старый Корос. Здесь собраны исторические записи, в которые необходимо внести сведения о происхождении Райана. Инструкции о том, когда придет мастер по крови, чтобы проверить кровь на соответствие Праву Родства. Копии клятв, которые Райан и Сабина произнесут во время коронации. Страницы и страницы инструкций по этикету, а также досье на каждого из главных слуг в замке Хеккельвельд.

В довершение всего ― письмо, подписанное десятью членами Королевского совета, требующее подписи Райана, чтобы подтвердить, что он получил все необходимое для коронации. Мой взгляд незаинтересованно пробегает по нему, пока мое внимание не привлекает строка с подписью внизу.

Настоящим утверждается наследник астаньонского престола, лорд Берольт Валверэй Дюренский

Мои вены сковывает лед, пробирая до затылка, где волосы встают дыбом.

― Райан. ― Мой голос хриплый, напряженный. Письмо дрожит в моей руке. ― Ты видел это?

Райан занят тем, что кружит Сабину перед зеркалом, поэтому бросает на меня рассеянный взгляд.

― Позже, Вульф.

― Райан, иди сюда, мать твою, сейчас же!

Он опускает руку Сабины, и волны ее платья опадают, словно внезапно утих ветер. Ее глаза устремлены на меня, задавая немой вопрос. Но я не могу поделиться с ней секретами своего разума, как ее животные.

― Клянусь богами, Вульф. ― Райан подходит к нам, изображая легкое раздражение, но внезапный стук его сердца говорит о другом. Он вырывает письмо у меня из рук и нетерпеливо читает его. ― Это просто официальная переписка, чтобы сообщить… ― Его лицо бледнеет, когда он доходит до строки с подписью. Через минуту его левый глаз начинает подергиваться. ― Здесь должно быть ошибка.

Сабина спокойно снимает корону и опускает ее в выложенную атласом шкатулку, краем глаза тревожно поглядывая то на меня, то на письмо.

Райан кладет письмо на стол и озабоченно произносит.

― Это то же самое, когда они по ошибке указали «лорд Валверэй» вместо «Верховный лорд Валверэй». Канцелярская ошибка. Путаница между моим нынешним титулом и прежним титулом моего отца.

Я меняю позу, хотя жар от огня не помогает растопить лед в моих венах.

― Это не путаница в титуле ― здесь указано его гребаное имя.

Лицо Райана опасно темнеет.

― Ты что, хочешь сказать, что мой отец задумал украсть корону у собственного сына? ― Хотя Райан произносит эти слова в шутку, как только они звучат вслух, его глаза наполняются ужасом, поскольку он понимает, насколько это похоже на то, что сделал бы его отец. ― Черт!

Он пролистывает остальные бумаги, проводя пальцем по историческим записям, пока не останавливается на свободном месте. Стиснув зубы, он читает:

― Заполняется от имени лорда Берольта Валверэя.

Он бросает папку с записями на пол, затем перелистывает досье на слуг, беззвучно шевеля губами, пока не читает вслух:

― Количество фрейлин для королевы определяется королем, Его Королевским Высочеством королем Берольтом, двадцать первым правителем Астаньона… черт!

Когда он поворачивается к огню, проводя рукой по лицу, Сабина выхватывает написанное от руки письмо и, задыхаясь, говорит:

― Это от главного советника, адресовано твоему отцу. В нем говорится: «Поздравляю, милорд. Мы, Королевский совет, согласны с тем, что тебе, как ближайшему кровному родственнику покойного короля Йорууна, подобает занять трон. Учитывая вторжение нашего врага на севере, твой опыт, накопленный за десятилетия, необходим для обеспечения сильного Астаньона. Твой сын, Райан Валверэй, останется верховным лордом Дюрена до твоей смерти, и затем он будет назван твоим преемником».

Сабина потрясенно смотрит на него.

Райан выхватывает у нее письмо и сжимает его в кулаке.

― Это гребаное дерьмо!

В воздухе повисает напряженная тишина. Сабина дышит быстро, как загнанный кролик, хотя и пытается это скрыть. Пульс Райана бьется в жилах, громоподобно клокоча от ярости.

― Это проклятый богами фарс! ― кричит он так громко, что опрокидываются подсвечники.

― Это всегда было его планом, ― тихо говорю я. ― В первый раз это не было канцелярской ошибкой. Он намеревался позволить тебе сразиться с Великим клириком за трон, а затем отобрать его у тебя. Он использовал нападение Рашийона в качестве оправдания ― ему нужен был благовидный предлог, чтобы привлечь на свою сторону Королевский совет, хотя я готов поспорить, что они все это время были с ним заодно.

Райан упирается руками в стол, его взгляд ― отрешенный и яростный.

Я начинаю шагать, пытаясь совладать со своими бурными эмоциями.

― Сделка, о которой говорил Рашийон, Сабина. Может быть, речь об этом?

Сабина разглаживает письмо, чтобы перечитать его.

― Я не знаю. Он назвал только имя ― Валверэй. Я предположила, что он имел в виду Райана, но он мог говорить и о Берольте.

Райан по-прежнему смотрит в одну точку на столе, его мысли витают где-то в другом месте, а в голове крутятся шестеренки.

― Райан? ― говорю я.

― Возможно. ― Лицо Райана покрывается пятнами. Воздух свистит в ноздрях, он пытается сдержать ярость. Он выхватывает досье на слуг. ― А это? Упоминание о королеве? Моя мать умерла двадцать восемь лет назад.

У меня затылок ноет от предчувствия. Я делаю шаг к огню, и золотые всполохи огня помогают мне сосредоточиться. В памяти всплывает звон золотого ожерелья Сабины, которое Берольт зажал в кулаке в день Турнира.

Я возвращаюсь к столу с картой, сжимаю руки, борясь с непрошеным страхом, завязывающимся в груди.

― Королева остается прежней ― Сабина.

Рука Сабины устремляется к основанию горла, глаза полны ужаса.

Райан сверлит меня взглядом, способным выжечь глаза.

― Даже мой отец не сделал бы такого. Украсть мой трон? Да, это возможно. Но мою невесту? Он старше ее почти на сорок лет!

― И он проявлял к ней интерес с самого ее приезда, не так ли? ― Мой голос пылает, как раскаленные угли, я едва сдерживаю ярость. ― Ее красота. Ее молодость. Больше всего ― ее дар. Ожерелье, которое он создал, чтобы блокировать ее силы? Это лишь первый шаг в его грандиозном плане по контролю над ней. Он пошел на такие меры, потому что хочет, чтобы она принадлежала ему, а не тебе.

Сабина опускает руку на низ живота и смотрит на него своими зелеными глазами. Ее сердце так сильно колотится в груди, что я боюсь, что оно вот-вот вырвется наружу.

Она усмиряет свое отвращение, ее взгляд становится тверже.

― Я верю в это, ― говорит она смертельно тихим голосом. ― В ночь бала престолонаследия до меня дошли слухи, в которых говорилось о том же. Достоверные слухи.

― Я все еще не могу…

Сжав челюсти, она хватает Райана за рукав рубашки.

― Это правда! Ты знаешь, что это правда. Твой отец намерен отнять у тебя все, Райан. Мы не можем позволить ему победить. Будь я проклята, если еще один могущественный человек решит, что может играть с теми, кто находится в его власти. Это не одна из твоих гребаных карточных игр!

Райан сжимает ее руку, прижимая к своему предплечью. Пульс на время затихает за ребрами.

― И как же мне его остановить? Когда за ним стоит Королевский совет? И, возможно, проклятые богами Золотые Стражи? Капитаны моей собственной армии избегали давать мне прямые ответы о переезде в Старый Корос и объединении с королевской армией. Теперь я знаю, почему.

Я достаю из шкатулки королевскую корону, поднимая ее вверх, как факел.

― Ты хочешь надеть эту корону? Мирные дни старого короля Йорууна прошли. Тебе придется стать еще более безжалостным, чем твой отец. Настоящим, мать его, Валверэем.

Райан вышагивает по ковру тяжелой поступью, резко разворачиваясь на жестких, напряженных ногах. Словно разговаривая сам с собой, он бормочет:

― Я знаю своего отца. Он не откажется от своих планов ни ради человека, ни ради бога.

Я еще больше наклоняюсь над столом с картой, мои волосы темными прядями падают на глаза.

― С этим не поспоришь.

Райан покусывает ноготь большого пальца.

― Его придется изгнать в подземное царство Вудикса.

Сабина играет со шпилями короны королевы, прижимая палец к острию, пока я не чувствую запах крови под подушечкой ее пальца. Ее сине-зеленые глаза отражают блики огня, придавая ей вид какого-то потустороннего существа, когда она ровно говорит:

― Так сделай это.

Эти слова, словно глыба, опускаются между нами тремя.

Теперь это открыто ― темный секрет, о котором мы шепчемся, переплетая наши и без того запутанные судьбы, словно нити в сложной паутине. И я скорее искупаюсь в море пауков, чем увижу, как лорд Берольт прикоснется к моей маленькой фиалке.

Его смерть? Ничто не доставит мне бо́льшего удовольствия, но этот человек так же хитер, как сам бессмертный Мейрик. По словам Сабины, он принимает противоядие, чтобы защититься от яда или отравы. Его всегда окружает охрана. Он почует ловушку от кого угодно ― кроме, пожалуй, своего единственного сына.

Райан опускает голову, поглаживая одной рукой челюсть. Его руки, некогда твердые и уверенные, теперь дрожат от тяжести принятого решения. Когда разговор стихает и тишина повисает между нами, он поднимает подбородок и встречает наши взгляды стальной уверенностью.

― Да будет так, ― говорит Райан.

Глава 29

Сабина

В детстве мама говорила мне, что наступит день, когда я должна буду отбросить доброту. До этого момента доброта текла в моей жизни как вода. Отца часто не было дома, поэтому все дни я проводила под маминой заботой или играя с бурундуками, котятами и любопытными воронами, которые приносили мне блестящие безделушки. Даже когда меня отправили в монастырь бессмертной Айюры, я цеплялась за добродетель сострадания, как утопающая за весло. Я верила в нее. Позволяя ей вести меня в темные времена.

Но сегодня?

Сегодня тот день, к которому готовила меня мать. Лорд Берольт планирует украсть корону у своего единственного верного сына, править своим королевством кулаком тирана и привязать меня к себе как безвольную королеву.

Так что доброта сегодня будет проклята.

Клянусь могилой матери, план Берольта не осуществится.

И все же нервы у меня натянуты, когда я вышагиваю возле конюшни Торра, а полуденное солнце раскаляет мои щеки до красна.

Матушка, ― беззвучно произношу я, ― дай мне смелости сделать то, что до́лжно.

― Сабина.

Низкий голос Бастена зовет меня из конюшни, дверь которой приоткрыта на дюйм. Согласно официальным данным, Бастен в данный момент патрулирует северные окраины города, никак не приближаясь к тренировочному лагерю Золотых Стражей. Бумаги нужны на случай, если лорд Берольт что-то заподозрит и решит проверить его местонахождение.

Бросив взгляд на солдат, расположившихся неподалеку, я двигаюсь к двери, словно в поисках тени. Я достаю носовой платок и вытираю пот, катящийся по вискам, а затем прикрываю им рот.

― Они опаздывают, ― шепчу я. ― Боюсь, что-то пошло не так.

Сквозь щель я могу разглядеть красивый профиль Бастена ― его прямой нос и острую челюсть, совершенные, как у бога.

― Они уже рядом, ― шепчет он.

Я не могу удержаться, чтобы не бросить на него удивленный взгляд. Но, конечно, с его-то органами чувств он может услышать приближение кого-то задолго до того, как я увижу. Наши взгляды встречаются ― на его лицо падает полоса света, раскрашивая его в свет и тень. Его каштановые глаза сияют. Каждый мускул моей руки умоляет меня протянуть ее к нему. Одно прикосновение. Один поцелуй. Просто чтобы знать, что он рядом.

Но я заставляю себя отвести взгляд.

― Сейчас я буду подниматься, ― шепчет он. ― Я все буду слышать с высоты. Клянусь, Берольт не тронет тебя.

В полосе света он сглатывает, и я издаю легкий стон. Сердце бьется о ребра. Поддавшись импульсу, я опускаю руку рядом с дверной щелью. Он достаточно близко, чтобы обхватить указательным пальцем мой маленький.

Мои глаза ненадолго закрываются, когда искра от наших соединенных рук пронзает меня.

Краем глаза я замечаю, как карета Райана и лорда Берольта въезжает через главные ворота тренировочной площадки.

― Я люблю тебя, Сабина Дэрроу, ― шепчет Бастен из тени.

Я рискую встретиться с ним взглядом ― глаза ищут его, чтобы запомнить каждую крупинку золота в шоколадно-коричневом.

― Я люблю тебя, Бастен Боуборн. Всегда.

Карета останавливается, и я быстро разжимаю наши пальцы и вытираю лицо платком, как будто мучаюсь от жары. Когда Райан и лорд Берольт спускаются из кареты, я изображаю на лице безразличную улыбку, хотя она скрывает оскаленные зубы.

Как только взгляд лорда Берольта задерживается на моей груди, а не на лице, моя решимость укрепляется.

Ты была права, мама.

― Это слишком большие деньги, ― огрызается Берольт на Райана, что-то обсуждавшего с ним в карете. ― Мы не занимаемся благотворительностью.

― Помощь Дюрену ― это бизнес, отец, ― возражает Райан. ― Когда до всего Астаньона дойдет весть о том, что мы открыли свои личные сундуки, чтобы помочь нашему народу, они с еще большей готовностью примут меня как своего короля. А счастливые подданные не скупятся на налоги.

Берольт прищуривается от яркого солнечного света.

― Ладно, давай приступим к делу. Ты уверен, что здесь безопасно находиться днем?

― Вполне. ― Строители позаботились о том, чтобы солнечный свет не попадал на манеж.

Сейчас я как никогда восхищаюсь способностью Райана скрывать свои эмоции за маской спокойствия. Глядя на его холодное, слегка скучающее выражение лица, вы и не подумаете о тех темных планах, которые он, Бастен и я замышляли последние несколько дней.

И все же, когда Райан в знак приветствия целует мои костяшки пальцев, в его подведенных глазах появляется легкое сомнение.

К счастью, внимание Берольта приковано к карманным часам, которые он засовывает в карман жилета. Он разглядывает меня с ног до головы, как лошадь на аукционе.

― Ну что, девочка? У меня мало времени. Покажи мне чего ты достигла.

Моя улыбка становится язвительной, когда я поворачиваюсь.

― Конечно, милорд.

Я открываю дверь конюшни, выпуская запах соломы и ячменя, и послушно отступаю назад, чтобы Райан и Берольт могли пройти.

Язык Райана тревожно высовывается, когда он проходит мимо меня, но когда он встречается взглядом с отцом, на его лице снова появляется скучающее высокомерие.

― Сабина, выведи Торра.

Пока я иду к стойлам Мист и Торра, мое сердце стучит о ребра, как разбитый колокол. Когда Мист видит, как дрожат мои руки на защелке, она тихонько ржет.

Она выходит из стойла и тыкается мне в плечо.

От тебя пахнет страхом, Сабина.

Я на мгновение прижимаюсь к ней лбом и закрываю глаза, чтобы вдохнуть ее знакомый запах.

Сегодня мне не помешало бы немного твоей храбрости.

Ты принесла корзинку, чтобы положить ее? ― Спрашивает она с готовностью.

Нежный смех смягчает мою грудь, когда я отступаю назад, чтобы погладить бархатную шерсть вокруг ее носа.

Нет. Я такая глупая.

У стойла Торра меня пробирает дрожь. Даже спустя столько времени невозможно быть готовой к встрече с ним. Привкус железа на языке. Пар, вырывающийся с каждым его выдохом. Его таинственные черные глаза с красным блеском.

Торр, ― говорю я, отпирая пять из шести засовов его стойла и застыв у последнего. ― Сегодня мне нужно, чтобы ты доверился мне. Даже если я обращусь к тебе со странной просьбой.

Твои просьбы никогда не бывают странными, маленькая фея. Ты не представляешь, что я сделал за столетия своей жизни.

Справедливое замечание, думаю я про себя, вспоминая фантастические и жестокие истории из «Книги бессмертных».

Я сажусь на Мист, и мы переходим в медленный галоп вокруг манежа, а Торр следует за нами. Когда мы скачем мимо Райана и Берольта, я вижу, как Райан объясняет Берольту механику того, как я использую Мист, чтобы взобраться на Торра, и наши планы по созданию седла с выдвижным дополнительным стременем, чтобы в будущем я могла садиться на него сразу.

― Как король, ― возражает Берольт, ― это ты должен управлять единорогом.

― Конечно. ― Райан опирается сапогом на нижнюю опору ограждения манежа. ― Естественно, это и есть конечная цель тренировок.

Кровь в моих жилах закипает. Какая наглость со стороны лорда Берольта. Лгать в лицо своему сыну. Думать, что однажды, украв трон, он сможет сам оседлать Торра. Как будто это норовистое создание когда-нибудь позволит этой старой, костлявой заднице сесть на его великолепную спину.

Торр, сейчас я прыгну на тебя.

Когда я встаю на спину Мист, мои ноги слегка дрожат. Я уже развила свое равновесие и, думаю, при желании могла бы стоять на ее спине даже при галопе. И все же под пристальным взглядом Берольта моя нога соскальзывает, когда я ступаю на спину Торра, но я справляюсь и опускаюсь в сидячее положение.

Спокойно, ― напоминаю я и ему, и себе.

Пытаясь успокоить свое сердце, я говорю Мист:

Отстань от нас. Оставайся на краю ринга.

На обычных тренировках мы так не делаем, и Мист в замешательстве вскидывает голову.

Но я…

Пожалуйста, Мист.

Она тихонько ржет в знак протеста, но замедляет шаг, когда я устремляю Торра в галоп. Ветер остужает мои пылающие щеки, скорость и адреналин странно успокаивают, совпадая с моим бешено колотящимся сердцем.

Над головой слабо стонет железная черепица, и это может быть просто ветер.

Не смотри вверх, ― приказываю я себе. ― Не давай Берольту никаких подсказок.

И все же я не могу не переживать, как обстоят дела у Бастена. Подъем на крышу составляет тридцать футов^5; и как бы он ни уверял меня, что поднимался на мою башню бесчисленное количество раз, конюшня отличается. Она построена из грубого каменного кирпича, без декоративных поручней и выступов. Если он упадет, ничто не смягчит его падения. У меня нет его превосходного слуха ― если он сорвется, я его не услышу.

Когда я делаю еще один круг, Райан достает свою десятицентовую монету Голата и перекидывает ее костяшками пальцев.

Я делаю глубокий вдох.

Когда я брошу монету, ― сказал Райан прошлой ночью. ― Открой люк, Вульф. А дальше все зависит от Сабины.

Я могу только представить, как Вульф сейчас прижимается к крыше над нашими головами, прислушиваясь к звуку упавшей монетки. Мой рот становится сухим, как песок под ногами. Мой разум странно пуст, как будто я не могу удержать ни одной мысли дольше, чем на мимолетную секунду.

Пока мы с Торром делаем очередной круг, я внимательно слежу за десятицентовиком Райана, переводя взгляд с него на люк.

По моему сигналу, ― я говорю Торру: ― Порази своим огнем лорда Берольта Валверэя.

Мне нужен солнечный свет, ― отвечает он.

Он будет.

Из его морды вырывается струйка пара.

Как пожелаешь, маленькая фея.

Мой жестокосердный волшебный конь не из тех, кто станет меня расспрашивать, почему я замыслила убийство. Его мышцы напрягаются, вены на шее пульсируют в предвкушении. Когда мы огибаем дальний конец манежа, это происходит.

Райан роняет монетку.

Берольт качает головой на нехарактерную для его сына неуклюжесть.

И Бастен распахивает…

Над головой дребезжит дверь люка. Звук лязгающего металла эхом отдается в пространстве конюшни. Дребезг усиливается. Затем в нее врезается что-то похожее на кулак.

Но люк остается закрытым.

В голове все переворачивается.

Что случилось? Почему люк не открывается? Бастен должен был открыть люк, впустить луч солнца, а Торр сделал бы все остальное…

Я резко останавливаю Торра, и дыхание шумно вырывается из моих легких. Люк над головой продолжает яростно греметь, пока Бастен пытается его открыть.

Затем по конюшне разносится еще более ужасный звук.

Смех Берольта.

― Ты безрассудный дурак, ― ругает он Райана. ― Ты же не думал, что я просто приеду сюда днем? Не убедившись предварительно, что засов на двери люка заварен?

Мой желудок падает вниз. О боги, нет.

Лицо Райана становится таким ошеломленным, будто его облили водой. Он тут же пытается перевести все в шутку.

― Отец…

― Даже не смог убить меня сам, да, мальчик? Пришлось попросить женщину сделать это за тебя? Жалкий шут. Я знаю, что ты получил документы, предназначенные мне. И ты удивляешься, почему я планирую забрать трон себе. В тебе никогда не было достаточно сил, чтобы стать королем.

Райан отрешенно смотрит на невидимую пылинку в воздухе, его челюсть болезненно сжалась. Кажется, он решает, что делать дальше.

Свести все к шутке. Попросить прощения. Но вместо этого он выхватывает меч и с ненавистью в глазах смотрит на него.

― Разве нет?

Когда Райан делает выпад, Берольт выхватывает свой меч и блокирует удар. Райан наносит удар слева, но Берольт уклоняется от него, а затем переходит в наступление и наносит удар в грудь Райана.

Райан отводит удар вправо, врезаясь в железные перила, но отступает назад, прежде чем его отец снова замахивается.

Торр встает на дыбы. Нетерпеливый. Кровожадный. Ему обещали насилие, и он хочет получить свою долю.

Впервые в жизни я не только чувствую его жажду крови, но и испытываю ее.

В конюшню внезапно врывается свет. Бастен, потный и исцарапанный, обеими руками распахивает главную дверь, его волосы падают на глаза.

У меня замирает сердце. Я вцепляюсь в гриву Торра, с трудом переводя дыхание. На меня так влияет властное присутствие Бастена, которое, кажется, высасывает весь воздух из помещения.

Торр, ― кричу я, ― используй солнечный свет!

Я не могу. ― Он стучит копытом, расстроенный не меньше меня. ― Он далеко.

Я внутренне ругаюсь. Конечно, когда Райан проектировал конюшню, он предусмотрел достаточное расстояние между дверью и манежем, чтобы Торр не смог воспользоваться непрямым солнечным светом.

Со скоростью воина Бастен быстро оценивает ситуацию ― я на Торре. Райан и Берольт сражаются. У Бастена нет меча, так как он помешал бы ему взобраться на крышу, и я замираю от ужаса, что он попытается сразиться с Берольтом, несмотря на это.

Берольт наносит сильный удар, и когда Райан уклоняется, Берольт отбивает рукоять меча Райана своим эфесом. Меч вылетает из руки Райана и падает на землю рядом с ведром с водой. Райан и Бастен бросаются к нему, но Берольт останавливает их взмахом меча.

Тяжело дыша, Берольт качает головой.

― Вы двое всегда были друг за друга, не так ли? Один ― мой сын. Другой ― несчастная уличная дворняга. Так похожи, с тех пор как были тощими малютками. И до сих пор, оба ― такие ужасные разочарования. Вполне уместно, что теперь вы будете гнить бок о бок в подземелье.

Райан и Бастен встают по обе стороны от Берольта, обмениваясь друг с другом молчаливыми взглядами. Я достаточно видела, как сражается Бастен, чтобы узнать этот взгляд в его глазах. Его стойку. Его напряженные плечи.

Он на грани того, чтобы развязать ад.

Почувствовав это, Берольт меняет свою собственную позу, прикрывая спину железными перилами, пока он стоит лицом к ним.

― Ну же, парни! Вы же не думаете, что я убью свою плоть и кровь?

Когда я нагибаюсь к Торру, запуская руки в перчатках в его гриву, воздух вокруг меня словно сгущается от моей ярости. Сердце колотится с силой, способной сравнять с землей целый лес. Желание закричать, каким-то образом разрушить невидимые барьеры, сдерживающие меня, непреодолимо.

Торр, ― говорю я. ― По моему сигналу ― галоп. Я упираюсь в его бока пятками.

Мышцы Торра напряжены, как сжатая пружина, едва способная сдерживаться. Его массивные копыта взрывают песок на арене, заряжая воздух напряжением. Я остаюсь на его спине, икры обхватывают его бока, подстегивая жажду крови.

Опусти свой рог.

Его шея сгибается, сверкающий рог из солариума, длинный и острый, как рапира, пробивается сквозь клубы пара, вырывающиеся из его раздутых ноздрей. Он так быстр, что лорд Берольт едва успевает повернуть голову, как мы уже рядом.

Пробей его насквозь!

Рог Торра вонзается между железными прутьями в спину лорда Берольта с жутким звуком. Лорд Берольт рывком поднимается на ноги, позвоночник неестественно выпрямлен, голова откинута назад к перилам.

Меч выпадает из его руки.

Торр, вздымая грудь от нерастраченной энергии, еще глубже вонзает свой рог в лорда Берольта, вырываясь наружу через грудную клетку. Кровь струйками стекает по его торсу и спине, скапливаясь в сапогах из тонкой кожи.

Торр погружает голову еще глубже, проталкивая рог до упора, пока с другой стороны не высовывается целый фут.

Лорд Берольт захлебывается кровью, выплескивая ее изо рта, его последние слова неразборчивы, а затем, наконец, падает вперед над смертоносным рогом Торра.

Несколько тяжелых мгновений Райан, Бастен и я храним молчание. И только когда Торр отступает назад, используя перила, чтобы снять тело Берольта с рога, и оно падает на пол, я вспоминаю, что нужно разжать челюсть, пока она не разлетелась на куски.

― Итак, дело сделано. ― Рука Райана рассеянно играет с монеткой Голата, он смотрит на тело своего отца расширенными стеклянными глазами.

Эхо от удара упавшей монеты о доспехи звучит как предсмертный звон. С каждым вздохом легкая дрожь в его пальцах выдает потрясение, которое скрывает стоическая маска на его лице.

И все же я вижу за маской боль.

Бастен откидывает с лица растрепавшиеся волосы и, спотыкаясь, подходит к железным перилам. Его широкие руки хватаются за прутья ― барьер, разделяющий нас. Когда его глаза встречаются с моими, в них отражается то же самое ноющее облегчение, которое испытываю я. Мое сердце все еще колотится от адреналина. Разделенные холодными, неподатливыми прутьями, мы оба еще дышим.

Я сгибаю руку в перчатке, отчаянно желая обнять его, а не гриву Торра.

Его рука движется вдоль ограждения, на лице среди всех шрамов проступает нежность.

С благоговением в глазах он произносит:

― Ты поклялась мне однажды, что ни один человек не сможет приручить тебя, маленькая фиалка. Я бы пошел дальше. Я бы сказал, что никакая сила на этой земле не сможет покорить твой огонь. Ни цепями, ни клетками, ни железными прутьями. Ты поставишь этот мир на колени.

Глава 30

Вульф

Луна, которая в ночь кончины лорда Берольта была тонкой как серп, становится ярким, почти полным кругом, когда причиной его смерти окончательно объявляют сердечный приступ. Райан продолжает заниматься тем, что раздает щедрые взятки нужным чиновникам. Обеспечивает кремацию тела, чтобы скрыть следы убийства. Подкупает солдат, которые подтверждают, что были свидетелями того, как лорд Берольт схватился за сердце и упал.

Справедливости ради стоит отметить, что Берольт ошибался ― Райан обладает всеми необходимыми качествами для того, чтобы стать королем.

В день похорон лорда Берольта я еду на Дэе вместе с каретой Райана и Сабины к родовым усыпальницам Валверэев, расположенным в нескольких милях к северу от городских стен. Дубовые листья только начинают опадать. Это золотой день конца лета ― такой день, который предназначен для беготни по лабиринту из живой изгороди, а не для похорон.

Но, черт побери, если я не счастлив, когда прах этого старого ублюдка опускают в землю. Если это правда, что у бессмертного Вудикса есть потайная дверь из подземного царства обратно в мир живых, я забаррикадирую ее стальными балками, чтобы Берольт Валверэй никогда не вернулся.

После того как все спустились из карет, леди Элеонора с презрением осматривает палатку с прохладительными напитками.

― Шампанское? Пирожные с грушей? Мой сын мертв. Это похороны или праздник?

― Почему не может быть и того, и другого? ― говорит Райан, учтиво протягивая ей бокал шампанского. ― В конце концов, нам есть что праздновать. Мои документы на коронацию почти готовы. Наши вещи уже упакованы и отправлены. Утром мы выезжаем в Старый Корос.

― Как замечательно, что ты нашел время, чтобы предать своего отца земле. ― Леди Элеонора откидывается на бархатную подушку, осушает бокал и приказывает слуге налить ей еще. Несмотря на мрачный юмор, она нервно ковыряет кутикулы. Ее морщинистые руки дрожат так сильно, что половина напитка попадает на платье.

Если бы у меня было сердце, я бы, наверное, пожалел старуху. Ведь это я помог покончить с жизнью ее сына. Но к гадюкам трудно испытывать сочувствие.

Прочистив горло, она бросает взгляд на Райана.

― Что с документами? Почему они еще не готовы?

― Пустяковая формальность. ― Райан поднимает подбородок, пока слуга пристегивает черную траурную ленту к его груди. ― Совет короля прислал поцелованного богом мастера крови, чтобы удостовериться в моем происхождении. Я велел ему присоединиться к нам здесь, чтобы не терять времени. ― Он лениво сверяется с карманными часами. ― Он должен прибыть после заупокойной молитвы.

Створки палатки откидываются, впуская золотистый солнечный свет. Сабина входит, пригибая голову, как будто у самого солнца выросли ноги. Она сияет в винно-красном платье из мягкого бархата. Бретели в виде золотых цепочек обнимают ее плечи и спускаются по рукам. Задрапированный лиф украшен звенящими золотыми жетонами, на каждом из которых оттиснута печать монет Попелина ― герб Валверэев. Она ― ходячая демонстрация богатства Валверэя.

Ни насыщенный цвет платья, ни черный траурный поясок, опоясывающий ее талию, не могут затмить свет, исходящий от нее.

― Священник готов, ― объявляет она.

Для всех остальных она должна выглядеть образцом покорности Валверэям, увешанная золотыми жетонами и цепями. Но для меня? Осознание того, что именно моя коварная дикая кошка лишила жизни лорда Берольта, творит с моей нижней половиной непристойные вещи.

Церемония благословенно коротка. Пока священник рассказывает о росте и влиянии Берольта, теплый ветерок колышет листву, пахнет сырой землей и минералами. Боль пронзает мою грудь.

Боги, как же я скучаю по лесу.

Здесь я всегда буду чувствовать себя как дома. Здесь виды и запахи не атакуют мои чувства, как в шумной таверне, где кто-то только что предложил всем выпить по кружке. Здесь, на природе, все органично, как и должно быть. Запахи находятся в равновесии. Звуки образуют тихую симфонию.

У меня замирает сердце при мысли о том, какой будет жизнь в Старом Коросе. В десять раз больше людей ― и их грехов, ― чем в Дюрене.

Но быть рядом с Сабиной?

Я бы маршировал на чертовом параде богов по праздничному рынку три раза в день.

― Бабушка, окажи честь. ― Райан протягивает леди Элеоноре позолоченную шкатулку с прахом Берольта.

Сжимая руку Райана, она шатко ступает по пандусу к погребальной яме. Несмотря на все усилия Райана, ее расшитая бисером юбка путается, грозя привести к падению.

Я спрыгиваю в яму, поддерживая ее за хрупкую руку.

― Осторожно, леди Элеонора. ― Я склоняю голову.

Она с гримасой вырывает руку из моей хватки.

― Ты! Нет, нет. Мне ничего от тебя не нужно.

Я чувствую горечь во рту. Мне приходится бороться за то, чтобы не закатить глаза. Впрочем, ее презрение вряд ли удивительно. Старая ворона всегда презирала меня.

― Я держу ее, Вульф, ― говорит Райан.

Зачесав волосы назад, я вылезаю и занимаю место рядом с Сабиной ― на волос ближе, чем следовало бы.

Моя кожа болит от непреодолимого желания обнять ее. Я нахожусь в нескольких дюймах, но расстояние кажется непреодолимым. Все, что я могу сделать, ― это смотреть вперед, пока каждый из членов семьи Валверэй бросает горсть ольховых веток в могилу Берольта, а затем отступает назад, чтобы слуги могли засыпать яму землей. Мой взгляд все время тянется к ней, как мотылек к пламени, хотя знает, что сгорит.

Я улавливаю вибрацию ее пульса, который бьется все сильнее, и под который я мог бы засыпать каждую ночь. Она бросает на меня взгляд, и звук взмаха ее ресниц напоминает трепетание крыльев.

Когда мы возвращаемся, перед шатром останавливается карета, украшенная королевским гербом. Из нее выходит пожилой мужчина в белой форме лекаря. Его воротничок выполнен в форме полумесяца, чтобы обнажить родимое пятно крестного поцелуя.

Он кланяется Райану, сжимая в руках кожаный саквояж.

― Верховный лорд Райан. ― Затем он кланяется Сабине. ― Леди Сабина. Я прошу прощения, что прервал вашу церемонию, чтобы провести тест, но, как я понимаю, ваш отъезд завтра.

― Да, да. ― Райан отправляет в рот круглую виноградину. ― Спасибо, что прибыли сюда, боюсь, время не терпит. В Астаньоне уже слишком много недель трон остается незанятым.

― Именно так, милорд. ― Лекарь ставит саквояж на низкий столик и открывает замок. ― Осталось лишь подтвердить вашу кровную связь с покойным королем Йорууном. Мой дар позволяет мне определять происхождение по крови, а также различные заболевания. Мне понадобится лишь небольшой пузырек.

― Осуши меня до дна, если это означает, что я надену корону. ― Райан ухмыляется, закатывая рукав до локтя. Целитель готовит большую полую иглу толщиной с перо писца.

― Подождите! Положите это, я приказываю! ― Леди Элеонора бросается вперед, чтобы вырвать иглу у лекаря. Ее лицо выражает шок и покрыто красными пятнами. Смущенный лекарь тут же откладывает иглу, его кустистые брови взлетают вверх.

― Миледи… ― неуверенно начинает он.

― Бабушка, что, во имя Вудикса, на тебя нашло? ― спрашивает Райан.

― Все выходите из шатра. Я хочу поговорить со своим внуком. ― Она приказывает не только слугам и лекарю, но и леди Руне и лорду Гидеону. Члены семьи выглядят оскорбленными, но злобный оскал леди Элеоноры заставляет их поспешно удалиться. ― И ты тоже, леди Сабина.

Сабина поворачивается к выходу, но Райан хватает ее за руку.

Он усмехается:

― Бабушка, о чем бы ни шла речь, моя невеста наверняка узнает об этом. Между нами не должно быть секретов, когда мы поженимся.

― Твоя невеста ненавидит тебя, как и всех нас. Она будет первой, кто использует наши секреты против нас. ― В ее словах нет злобы, только факты. Она рычит на Сабину, как собака. ― Уходи.

Глаза Сабины прищуриваются от гнева. Она не делает ни шагу.

Райан разочарованно трет глаза и говорит:

― Сабина, пожалуйста, сделай, как она просит. Вульф, проводи леди Сабину на улицу.

― Нет. ― Ответ леди Элеоноры падает, как валун, в центре шатра. ― Он останется здесь. Он все равно услышит, с его-то острым слухом.

Воздух тяжелый, густой от запаха, который я не могу определить. По позвоночнику пробегает дрожь, мрачное предчувствие заставляет сердце биться в венах. Я обмениваюсь вопросительным взглядом с Райаном, который, похоже, тоже озадачен поведением своей бабушки.

Я говорю с запинкой:

― Простите, миледи?

Она поджимает губы.

― Ты меня слышал, Вульф Боуборн.

Райан пожимает плечами, как бы говоря, что мы не должны с ней спорить.

Перед тем как Сабина уходит, она в последний раз ловит мой взгляд ― мягкая связь, которая заставляет мою кожу жаждать ее прикосновений. Затем в палатке остаемся только мы трое. Мои мышцы напрягаются, улавливая заряженный воздух, как у хищника, чувствующего приближение опасности. Я сжимаю и разжимаю кулаки, чтобы сжечь лишнюю энергию.

Райан упирается руками в бедра.

― Так какого дьявола…

Леди Элеонора прерывает его резким хлопком, который гулко отражается от матерчатых стен. Она ненадолго закрывает глаза, словно от боли, затем открывает их и тихо говорит:

― Этот секрет я надеялась унести с собой в могилу. Но Берольту, да хранит Вудикс его проклятую душу, правда уже не повредит. Так что, полагаю, теперь я должна направить свои усилия на живых. На тебя, Райан.

Она покачивается, кажется, теряя силы, и опирается одной рукой о столб палатки.

Тихим, дрожащим голосом она продолжает.

― Райан, если мастер возьмет у тебя кровь, он не обнаружит ни следа крови короля Йорууна.

Райан поглаживает подбородок, слегка хмурится, все еще не воспринимая ее слова всерьез.

― Я считаю это маловероятным, поскольку Йоруун и мой отец были кровными кузенами.

― Так и есть. ― Она соединяет свои нетвердые руки, пальцы переплетаются, как враждующие змеи, и она несколько раз кивает. ― Однако ты не состоишь в кровном родстве с Берольтом.

Из моего горла вырывается звук удивления, и я прикрываю рот рукой, притворяясь, что кашляю.

В отличие от меня, лицо Райана остается безупречно спокойным, пока он обрабатывает эту информацию. Талантливый ублюдок. Я никогда не мог овладеть этим лицом карточного игрока.

Не сын Берольта? Я смотрю на Райана. Пытаюсь разглядеть в нем черты Берольта. У них одинаковые темные волосы, одинаковые карие глаза.

Но, впрочем, в Дюрене таких полно.

Черт возьми, я такой же.

Глаза леди Элеоноры двигаются ко мне, пронзая ледяной ненавистью. ― А он ― да.

Подождите ― что?

Сердце колотится, тело автоматически готовится к бою: адреналин проникает в кровь, кулаки сжимаются, грудь напрягается. Я делаю едва сдерживаемый шаг вперед, прищурив глаза.

― Простите?

Если я что-то и знаю, так это то, что ненавистный ублюдок, которого мы только что похоронили, не является моей семьей.

Райан проводит рукой по волосам и хмыкает, как будто все это шутка.

― Она сошла с ума от горя. Вульф, позови лекаря.

Я делаю шаг к двери.

― Стой! ― Леди Элеонора хватается за столб палатки и трясет его, словно угрожая обрушить всю конструкцию. ― Если ты хочешь быть королем, Райан, то должен знать, когда следует закрыть рот и выслушать женщину, которая прожила на шестьдесят лет больше тебя. Бастен Боуборн, хоть мне и больно это признавать, но ты законный третий сын Берольта и Маделины Валверэй. Ты родился в день летнего солнцестояния двадцать восемь лет назад, в спальне восточной башни Сорша-Холла.

Адреналин бурлит в груди, заставляя меня шагать, прежде чем я что-то швырну, просто из-за необходимости действовать. Я встречаюсь взглядом с Райаном.

― Это правда? Ты знал об этом?

― Конечно, нет! Я и сейчас в это не верю! ― Несмотря на вспышку гнева, его левый глаз подергивается. Сложив руки, он спрашивает: ― Тогда, бабушка, кем же, черт возьми, являюсь я?

Она опускается на стул и протягивает дрожащую руку к бокалу с вином.

― Ты ― сын горничной, которая была примерно того же возраста и достаточно близка по внешности к Берольту, чтобы в это можно было поверить. ― Она подносит бокал к губам и делает долгий, дрожащий глоток, прежде чем продолжить. ― Маделина видела, как жесток был Берольт к Лору и Кендану. Не только его вспыльчивость оттолкнула их от Дюрена. Берольт избивал их обоих ― чуть не убил Лора, да и Кендану доставалось не меньше. Поэтому, когда третий ребенок Маделины родился с крестным поцелуем, как и предсказывала прорицательница, она знала, что Берольт будет в десять раз строже к такому ребенку. Берольт всегда испытывал неестественное влечение к людям, благословленным богами, и Маделина не надеялась, что его собственный сын будет избавлен от этой одержимости. Она была уверена, что его эксперименты убьют его. Поэтому она пришла ко мне.

Слушая ее рассказ, я чувствую себя так, словно слышу причудливую сказку из «Книги бессмертных». Но, несмотря на возбуждение леди Элеоноры, ее тело не подает никаких признаков лжи.

Ровный пульс. Она спокойна.

Это проклятое утверждение не может быть правдой.

Допив свой напиток, она говорит:

― Я отдала младенца Маделины швее в Дюрене. Затем я нашла маленького ребенка горничной и договорилась, чтобы его выдали за ребенка Маделины и Берольта.

― Этого не может быть, ― прерывает Райан голосом, не терпящим возражений. ― Я на два года старше Вульфа. Никто не поверит, что новорожденный младенец за ночь вырос на два года.

― У вас двоих разница в возрасте всего шесть месяцев, ― объясняет леди Элеонора. ― Когда я отдала ребенка Маделины швее, я велела ей солгать о его возрасте, когда он подрастет. Берольт не присутствовал при родах ― он был в длительной поездке в Старом Коросе. Когда он вернулся через несколько месяцев, думаете, он был в состоянии отличить шестимесячного ребенка от годовалого? Ха! Он даже не смотрел ни на одного из своих сыновей, пока они не могли держать меч.

― Стоп! Просто остановись! ― Райан щиплет себя за переносицу. ― Черт, мне нужно выпить.

Пока он пьет шампанское прямо из бутылки, я впиваюсь пальцами в спинку стула и смотрю в лицо леди Элеоноре. Моя бабушка? Клянусь богами, не может быть. Если я что-то и ненавижу на этой земле, так это мысль о том, что во мне течет кровь Валверэев.

Пытаясь сдержать гнев, я тихо спрашиваю:

― Что случилось со швеей, которой вы меня отдали?

Ее водянистые глаза все еще полны льда по отношению ко мне, хотя я не знаю, почему, если мы действительно семья.

― Понятия не имею. Мне было неинтересно следить за ребенком, как для твоего, так и для нашего блага. Скорее всего, она мертва.

Я сжимаю спинку стула с такой силой, что дерево трещит.

― Я вырос на улицах! Сражался за хлеб! Думал, что я сирота!

Моя вспышка не смущает леди Элеонору.

― Ты должен благодарить меня. Такая жизнь лучше, чем специальный проект Берольта.

Я впиваюсь ногтями в расколотую древесину:

― Ты всегда была так жестока со мной. Почему, если ты знала, что я твой настоящий внук?

― Я не знала! ― огрызается она, а затем поджимает губы. ― Но у меня были подозрения. Не так много поцелованных богом мальчиков твоего возраста, похожих на Маделину. А что касается жестокости? Я не хотела, чтобы секрет раскрылся, и надеялась, что ты оставишь нашу семью в покое. Я защищала своего внука. ― Она кладет морщинистую руку на руку Райана.

― Это безумие, ― бормочет Райан, опустив глаза от шока.

― Ты мой внук, ― настаивает она, и лед в ее глазах тает. ― Кровь имеет значение только для Королевского совета. Важна фамилия. Ты ― ребенок, которого я помогала растить, и ты ― Валверэй.

Райан выглядит так, будто его сейчас вырвет.

― Ты не имела права! ― кричу я, ударяя кулаком по сломанному стулу.

Леди Элеонора вскакивает на ноги, сверкая глазами, не испугавшись моей агрессии.

― Когда Берольт вернулся из Старого Короса и обнаружил, что Маделина родила обычного ребенка, а не поцелованного богом, как было предсказано, он пришел в такую ярость, что задушил ее. Итак, Вульф Боуборн, ты хочешь поговорить о крови? Берольт был моей плотью и кровью. Я была обязана дать ему материнскую любовь, но только до поры до времени. Маделина была больше похожа на мою дочь, чем он на моего сына. Когда он убил ее, это лишь подтвердило мою правоту, что я поступила правильно. Я защитила вас обоих. Она ткнула пальцем в Райана. ― Я дала тебе жизнь, о которой мальчишка-слуга мог только мечтать. ― Затем она указывает на меня. ― И я избавила тебя от смерти от рук Берольта ― или от чего-то еще более страшного.

Силы покидают меня. Я бы опустился на стул, но я его сломал. Я провожу липкой рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки, но все равно чувствую себя потерянным, как пушинка одуванчика на ветру.

С проклятием Райан срывает с себя черный траурный поясок и бросает его на пол.

― Я не буду оплакивать старого ублюдка, который даже не был моим отцом. Итак, бабушка, что это значит? Что Вульф ― ближайший кровный родственник Йорууна? Законный наследник трона?

На его губах появляется недоверчивая усмешка, но леди Элеонора не смеется.

― Да, ― отвечает она.

За секунду лицо Райана становится белым.

Король? Гребаные боги, я не король.

Мое тело снова переходит в боевой режим, сердце бешено колотится, кожа покрывается мурашками. Я знаю, что случается с теми, кто встает на пути стремящегося к трону Валверэя. Черт, посмотрите, что случилось с двумя последними. Прах Берольта всего час как в земле. Великий клирик Беневето был низложен, лишен власти.

― Если ты хочешь стать королем, ― говорит Райану леди Элеонора, ― то тебе придется выдать кровь Вульфа за свою собственную.

По шатру проносится холод, достойный зимней вьюги. Подтекст слов леди Элеоноры достаточно ясен. Есть способы получить от мужчины и кровь, и молчание, и все они заканчиваются тем, что сегодня будут мои похороны.

Райану удается придать лицу некое подобие самообладания, но он не может скрыть биение своего пульса. Он учащается, когда адреналин бурлит в его венах. Он был солдатом. Как и я, он чувствует опасность.

Поскольку это похороны, он без меча. Но у меня есть, потому что я его телохранитель. Он должен знать, что если дело дойдет до драки, то преимущество будет на моей стороне. С другой стороны, у него двадцать охранников прямо у входа в шатер, которые не дадут мне и двух шагов пройти, прежде чем прикончат меня.

― Делай то, что должно быть сделано, Райан, ― бормочет леди Элеонора, беспокойно перебирая пальцами вышитые бисером складки своей юбки.

Я хмуро смотрю на нее ― моя биологическая родственница, подстрекающая к моему убийству. Какая кровожадная сука.

В воздухе висит напряжение, вокруг нас витает кисло-сладкий запах пота. Мы с Райаном вместе прошли через ад и обратно. Мы держали кинжалы у горла друг друга. Мы спасали друг другу жизни. Черт, мы даже любим одну и ту же женщину.

Что-то меняется в воздухе. Райан поворачивается ко мне, откидывая назад волосы, его глаза полны ярости ― но не ко мне.

― Клянусь богами, Вульф. Убери руку с меча. Если бы я хотел твоей смерти, ты бы уже был мертв.

Вместо этого он бросает гневный взгляд на леди Элеонору.

― Я не буду приказывать убить единственного человека в этом мире, который всегда был на моей стороне. Он лгал мне, да. Но гораздо меньше, чем моя собственная семья.

Проходит секунда, прежде чем мои напряженные мышцы расслабляются, чтобы поверить, что драки не будет. Пот выступает на лбу, когда я нерешительно отпускаю рукоять меча.

Дрожащим голосом я говорю:

― У меня нет желания быть королем. Или Валверэем. Если уж на то пошло, в этом мире есть только одно, чего я желаю. Хочешь моей крови? Я дам тебе пинту своей крови, Райан, а также клятву хранить тайну. В обмен на Сабину.

Снаружи ветерок шевелит палатку. Мой острый слух улавливает негромкий разговор леди Руны и лорда Гидеона, рассуждающих о том, что, черт возьми, происходит в шатре. Я слышу мягкие шаги Сабины, скользящие по траве. Из всех запахов, витающих в воздухе, ― свежей земли, сладкого шампанского, ладана ― именно ее запах заставляет мое сердце пылать.

Райан проводит рукой по лицу, медленно выпуская задержанное дыхание. Я вижу, как в его глазах отражаются его мысли. Карманные часы в его жилете отсчитывают секунды. Я чувствую в воздухе напряжение, привкус грушевых пирожных и соленого пота.

― Моя королева или мой трон, такой выбор? ― напряженно спрашивает Райан.

― Да.

Он тихо смеется, хотя в его смехе нет ни капли веселья. Его глаза опускаются на траурный поясок, втоптанный сапогами в грязь. Он долго смотрит на него, размышляя. У меня такое чувство, что в его голове происходит что-то такое, о чем я никогда не захочу узнать.

― Я хотел, чтобы она стала моей женой на всю жизнь.

― Я знаю, ― отвечаю я твердо. ― Я тоже.

Он резко поворачивается и отходит, а когда наконец поднимает голову, его глаза полны решимости.

― Сабина приручила единорога. Она узнала его имя, которое является ключом к использованию его силы. Она меня больше не интересует. Она была нужна мне только для того, что она уже сделала, и, конечно, как красивая, высокородная женщина рядом со мной. Но к вечерне я смогу найти другую такую же.

Его голос поддельно холоден.

Я ни на секунду не допускаю мысли, что Сабина значит для Райана не больше, чем средство управления единорогом. Но, черт возьми, он может убеждать себя в чем угодно. Я знаю, что он любит ее, насколько он способен любить. С другой стороны, не нужно напрягать воображение, чтобы понять, что свои амбиции он любит больше.

― Тамарак? ― говорю я, не разрывая зрительного контакта. ― Ты действительно отпустишь ее?

Мышцы на его челюсти дергаются.

― Твоя кровь ― за Сабину. Она будет освобождена от брачного контракта. Ты будешь уволен со службы в Золотых Стражах. Вдвоем вы сможете перетрахать половину Астаньона, лишь бы наш секрет никогда не раскрылся. Я не буду вам угрожать. Но я не могу поручиться за вашу безопасность. Рашийон все равно будет ее преследовать. Если я передам ее тебе, Вульф, то она будет под твоей охраной. Если с ней что-то случится, это будет на твоей совести.

― О, я намерен защищать ее до самой смерти.

Он глубоко вздыхает.

― Тамарак.

Я киваю, странный, радостный гул наполняет мои вены, как будто это сон. Неужели все происходит на самом деле? Я чувствую себя так, словно выиграл огромную сумму в карточном турнире. Трон для меня ничего не значит, и поэтому отказаться от него так же легко, как подбросить полено в огонь. Сабина ― вот настоящий приз. Мы сможем жить вместе. Наладим быт. Она будет носить мое обручальное кольцо, как я когда-то поклялся ей.

Обещание дано, обещание сдержано.

Пусть боги услышат мою клятву, что я не позволю причинить вред ни одному из ее идеальных волосков.

У меня в груди все сжимается, я не привык к ощущению счастья. Черт возьми, да и вообще к какой-либо крохотной гребаной надежде.

С такими, как я, ничего хорошего не случается.

У меня пересыхает во рту от неверия, когда я расстегиваю кожаный доспех на левом предплечье, а затем закатываю рукав, пока Райан не передумал.

― Позови лекаря, пусть возьмет мою кровь.

Леди Элеонора вскакивает на ноги и хватает со стола иглу.

― Не может быть и речи! Лекарь не может знать правду о происхождении образца крови. Я возьму твою кровь, Вульф Боуборн. Думаешь, я не знаю, как заставить мужчин истекать кровью?

Она вонзает иглу в мое предплечье, не заботясь о том, чтобы найти вену. Я стискиваю зубы от боли, когда она вытаскивает иглу, а вслед за ней вытекает пунцовая кровь. Она держит пузырек под струей, пока он не наполняется, а затем закрывает его пробкой.

Я обматываю рану брошенным похоронным поясом Райана, затем прячу ее, закатывая рукав и возвращая на место доспех.

Без предупреждения леди Элеонора хватает Райана за руку и наносит удар в то же самое место.

― Ой!

― Так нужно, будто образец был взят у тебя. ― Не теряя времени, она распахивает створку палатки и бросается к лекарю. ― Вот, мастер крови. Образец крови Валверэя.

Прежде чем я ухожу, Райан хватает меня за руку, в его глазах появляется странное выражение, а в голосе ― настоятельная просьба.

― Я серьезно, Вульф. Теперь Сабина под твоей защитой. И ради нее я чертовски надеюсь, что ты справишься.

Небольшая толпа у входа в шатер с интересом оглядывается по сторонам, строя робкие предположения о том, что происходит внутри.

Но леди Элеонора игнорирует залп острых вопросов.

Пожилой лекарь хмурится, глядя на флакон. Он нерешительно говорит:

― Вам… вам не нужно было брать кровь самостоятельно, миледи.

Она усмехается.

― Только дурак жалуется, когда за него делают работу. Не стой здесь, попробуй и скажи, что мой внук достоин трона. А остальные? Заткните свои накрашенные рты. Вы здесь по милости моего внука. Если вы желаете расположения будущего короля, то будете молчать обо всем, что могли услышать в этом шатре.

Несмотря на ее угрозу, толпа продолжает роптать, пока мастер по крови берет каплю на язык.

Однако мое внимание приковано только к Сабине. Ее полные губы приоткрыты, тонкая линия пролегла между бровями, пока она обеспокоено стреляет глазами между мной, Райаном и палаткой.

Но когда взгляд касается меня, ее глаза наполняются любовью.

Я так хочу эту идеальную женщину, что желание расцветает в моей груди, проникая до мозга костей, пока перед моими глазами не остается только она. По моей коже пробегает жар, как в первый раз, когда я почувствовал солнечный свет после нескольких недель заточения в подземелье. Она даже не представляет, насколько глубока моя любовь к ней ― до самого подземного царства и обратно.

― Поздравляю, Верховный лорд Валверэй. ― Голос мастера гудит в моих ушах, как далекий пчелиный улей, слишком далекий, чтобы представлять какую-то угрозу. ― Несмотря на… необычность… тестирования, ваше кровное родство подтверждено. Все требования Права Родства выполнены.

Мне плевать, что Райан станет королем, хотя это я ― Валверэй, чья задница должна сидеть на позолоченном троне в древнем замке фей. Пусть получает свою корону. Сундуки, переполненные монетами. Королевские балы под хрустальными люстрами.

Мое сердце жаждет лишь одной роскоши.

Я протискиваюсь сквозь толпу участников похорон, глядя на Сабину с решимостью охотника, поймавшего свою добычу. Я беру ее руку в свою, ненадолго замирая от пьянящего прикосновения, и понимаю, что мне каждый день придется бороться с собой, чтобы не набрасываться на нее ежеминутно.

Ее брови взлетают вверх в тревоге, когда пульс на запястье учащается под моим большим пальцем. Ее глаза устремляются на толпу, расширенные от страха.

― Вульф?

Пересуды вокруг нас льются как вино, но я отключаюсь от них.

― Бастен. Зови меня Бастен. ― Я прижимаю ее ладонь к груди, чтобы она могла почувствовать, как колотится мое сердце. И тихо бормочу: ― Никогда больше не называй меня Вульфом, независимо от того, следят за нами или нет. С этого момента и до конца наших дней я хочу слышать на твоих губах только свое настоящее имя.

Под влиянием импульса я провожу большим пальцем по ее губам, а затем заменяю его поцелуем.

По телу разливается тепло, и я едва могу контролировать свое желание. Я обхватываю руками ее затылок и запускаю пальцы в волосы, пока ее коса не распускается.

Она ненадолго застывает, испуганно вздыхая. Но я сглатываю ее удивление, накрывая ее рот своим. Она тает в моих руках, целуя меня в ответ мягкими губами, которые ласкают и дразнят. Я кладу одну руку ей на спину, притягивая ее ближе, крепко, чтобы она знала, что это не случайность.

Наши губы сливаются воедино, и поцелуй становится печатью нашей любви.

Когда я наконец отстраняюсь, мы оба дышим неровно. Ее волосы растрепаны. Ее губы припухли. Она выглядит прекраснее, чем рассвет над свежевыпавшим снегом.

Из толпы доносятся крики.

― Предатель!

― Изменник!

Мечи солдат звенят, они держат их наготове, чтобы убить меня. Раздаются резкие возгласы неверия в то, что я осмелился снова прикоснуться к невесте Райана после того, как только что получил прощение.

Голос Райана прорывается сквозь нарастающий гул.

― Отставить, солдаты.

Голоса в толпе поднимаются все выше, в них звучит растерянность. В последний раз, когда меня поймали с Сабиной, Райан подверг меня самому жестокому наказанию ― испытанию Турниром. Теперь они не могут понять, почему он так легко позволил нам быть вместе.

― Верховный лорд Валверэй, ― говорит один из солдат. ― Этого оскорбления нельзя допустить…

― Я сказал, отставить! ― На лице Райана читается множество эмоций. Это гнев, унижение, сожаление и немалая доля печали.

Он потерял не только Сабину.

Он должен понимать, что потерял и меня.

Но ты выбрал корону, думаю я.

Тоном, не оставляющим места для споров, Райан горячо говорит:

― Вульф Боуборн и леди Сабина Дэрроу свободны. Позвольте им беспрепятственно уйти. Помолвка отменена. Они больше не обязаны служить семье Валверэй. Вы так хотите узнать, о чем мы говорили в том шатре? Тогда я расскажу вам. Моя первая обязанность как наследника престола ― дать народу то, чего он хочет. Счастливый конец для Крылатой Леди и Одинокого Волка.

Он смотрит мне в глаза, а затем отводит взгляд ― боль очевидна.

Сабина, не обращая внимания на восторженный шум толпы, смотрит на меня с недоумением в своих прекрасных глазах, откидывая с лица выбившуюся прядь волос. Ее губы дрожат, как будто в любой момент стражники снова утащат меня. Как будто все это ― жестокий розыгрыш, достойный бессмертного Попелина.

Она повторяет то, о чем гадают все присутствующие на похоронах.

― Что случилось в том шатре, Бастен?

Я прижимаюсь к ее лбу, тепло нашего общего дыхания смешивается, золотые жетоны, вшитые в ее лиф, тихо звенят, и бормочу:

― Язычник наконец-то обрел веру в судьбу.

Глава 31

Сабина

Бастен сжимает мою руку так, будто никогда не собирается отпускать, уводя меня прочь. Мое сердце бьется в смятении, когда я бросаю тревожный взгляд за спину, все еще ожидая, что Райан пошлет своих охранников догнать нас.

На губах у меня вкус Бастена ― дым костра и сосна. Мои легкие едва справляются с дыханием, все еще не придя в себя после поцелуя. Бастен сошел с ума? Почему Райан отпускает нас?

Бастен молчит. Но его уверенность, его крепкая хватка на моей руке говорят обо всем. Мне не нужны его божественные чувства, чтобы уловить его напряженное дыхание. Я видела его страх, его злость, и уж точно видела его похоть ― но это что-то новое.

Свет в его глазах, когда он смотрит на меня через плечо, почти… счастливый.

Что, черт возьми, происходит?

Мой ворчливый, красивый, задумчивый охотник никогда не бывает счастлив.

Он ничего не говорит, пока мы не удаляемся от усыпальниц. Золотые монеты на моем платье звенят при каждом шаге. Запах благовоний исчезает, сменяясь свежим ароматом влажной листвы.

Над извилистым ручьем возвышается дуб, его древние корни обнажены и змеятся, образуя углубления, где почва выветрилась. Бастен ведет меня в укромный уголок между корнями, где пружинистый мох под ногами образует такой же пышный ковер, как в Сорша-Холле.

Я смотрю на рассеянный свет над головой, пробивающийся сквозь листья, только начинающие окрашиваться в желтые и красные цвета.

― Это прекрасно.

― Прекрасно? Нет. Это слово можно использовать только по отношению к тебе. ― Бастен прижимает меня спиной к стволу дерева и приникает к моим губам с таким осязаемым желанием, что я готова раствориться в нем. Я обхватываю его за шею, притягивая к себе еще ближе.

Его губы прижимаются ко мне, пробуя на вкус, и мир опасно кренится. Сердце стучит в груди, побуждая меня к действию, а разум кричит об осторожности. Это запрещено. Райан может нас повесить. Но каждое прикосновение его губ подобно искре, которая сжигает все разумные доводы. Этот поцелуй, застывший между желанием и опасностью, острый, как бритва.

Его язык проскальзывает между зубами, лишая меня мыслей, пока я не превращаюсь в лужу эмоций.

Затаив дыхание, я прислоняюсь головой к стволу, наблюдая, как пробивающийся через листву солнечный свет пляшет на его красивых чертах. Я никогда не хотела ни одного мужчину так сильно, как его. То, что я считала любовью раньше, было детской игрой и притворством; любовь, которую я испытываю к Бастену, горит, как свеча фей, которую никогда не потушить. Она будет гореть, гореть и гореть, пока не рухнет мир.

― Больше никаких секретов, ― шепчу я, глядя в его темные глаза.

― Больше никаких секретов. ― Он опирается одной рукой на дерево позади меня и наклоняется ближе, чтобы провести указательным пальцем по краю моей челюсти, словно изучая изысканную статую. ― Помнишь, я поклялся, что когда я поцелую тебя в следующий раз, нам не придется прятаться?

Мое сердцебиение замирает, я боюсь надеяться, потому что раньше надежда приводила только к разочарованию.

― Как я могла забыть?

Его глаза устремляются вдаль, фокусируясь на чем-то за пределами моей видимости. На его челюсти сжимается мускул.

― Мастер потребовал образец крови, чтобы доказать родственную связь с королем Йорууном, но все оказалось не так просто. Райан и я были… ― Его адамово яблоко подпрыгивает, когда он меняет позу, ― …были подменены при рождении. Я ― настоящий сын Берольта Валверэя. Когда я родился с крестным поцелуем, моя мать испугалась, что одержимость Берольта приведет к моей смерти. Леди Элеонора организовала подмену на обычного ребенка. Райан был ребенком прислуги, выросшим вместо меня. Райан не знал об этом, как и я. Берольт тоже.

Его слова падают неуверенными каплями, словно он все еще пытается осмыслить их.

Реальность разбивается вокруг меня, как хрупкое стекло под тяжелым ботинком. Земля подо мной словно качается. Откровение окатывает меня ледяной волной, замораживая на месте.

― Ты хочешь сказать, что являешься истинным наследником астаньонского трона?

Он проводит широкой ладонью по моей растрепанной косе, его взгляд становится мягким и уязвимым.

― Именно это я и говорю. Мне нет дела до трона, маленькая фиалка. Я отдал Райану пузырек своей крови в обмен на тебя. ― Он опускает голову и прижимается губами к моему виску, шепча: ― За твою свободу. И мою.

В груди становится пусто. Мысли проносятся в голове с тем же шорохом, что и листья над головой. Бастен ― Валверэй? Законный наследник трона? Это слишком. Чересчур. Разум не способен вместить столько тайн и не отключиться.

Я хватаю его за руку так сильно, что ногти впиваются в костяшки пальцев.

― Бастен, если это так, то тебе суждено стать королем. Ты не можешь от этого отказаться!

Его глаза сияют обожанием, когда он гладит меня по волосам.

― Неужели ты не понимаешь? Я бы отдал все награды под небесами, лишь бы прожить еще один день с тобой. Маленькая фиалка, ты ― мой сон, и я надеюсь никогда не проснуться. Мечта, которую я никогда не думал, что смогу воплотить в реальность.

Он сжимает мое лицо в своих сильных руках. Я поднимаю подбородок, чтобы встретить его взгляд. Святые угодники. Он действительно красив, как бог. Истинный король, даже если он не хочет этого признавать. Очертания его челюсти на фоне мягкости его глаз говорят о его королевской крови.

Да, эта правда шокирует, но для меня она не стала неожиданностью. Я разглядела в нем благородство с нашей первой ночи в лесу, когда под грубостью я обнаружила доброту.

Когда-нибудь он тоже увидит это в себе.

На ветку над головой садится поползень. Два июньских жука прилетают отдохнуть на соседний корень. Они бойкие, полные энергии.

Их притягивают мои эмоции.

Я запускаю пальцы в волосы на его затылке, желая почувствовать его, прикоснуться к нему.

― Это правда, Бастен? Мы свободны?

Его дыхание щекочет мне щеки, когда он осыпает меня поцелуями.

― Это правда, маленькая фиалка. Ты и я. Я отвезу тебя в Саленсу, чтобы ты окунула в океан свои пальчики. Мы купим маленькую ферму на границе с лесом, и я буду охотиться, а ты ухаживать за нашими животными. Мы сменим имена. Пусть Ферра изменит нашу внешность. Спрячемся где-нибудь, где люди короля Рашийона никогда не смогут нас найти.

Счастливые слезы наполняют мои глаза, а на губах растягивается радостная улыбка. Я не пытаюсь вытереть их. Они знаменуют конец моей борьбы. Начало новой жизни.

Листья мягко шуршат, когда сенокосная змея пробирается ко мне. На ветви садятся новые птицы. Яркие медные бабочки покрывают ствол дуба. Уголком глаза я вижу, как из куста ягодника с любопытством выглядывает заяц.

Третий июньский жук садится мне на плечо, и Бастен с тихим фырканьем сбрасывает его.

Он взлетает и с жужжанием кружит над дубом.

― Бастен! ― ругаю я.

― Ты моя, маленькая фиалка. Впервые по-настоящему моя. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне. — Он проводит рукой по моей шее и притягивает меня к себе в очередном поцелуе.

Он лишает меня воздуха. Его губы властные, собственнические. Его руки обхватывают мой затылок, большие пальцы перебирают мои шелковистые волосы, когда он углубляет поцелуй.

Я тянусь к нему, желая большего. Мои губы уже опухли, но я не остановлюсь, пока на наших губах не появятся синяки. Бастен однажды сказал мне, что будет любить меня одинаково, простолюдинку или принцессу, и теперь я могу сказать то же самое. Мне все равно, что он вырос на улице. Мне все равно, что он Валверэй по крови. Боги, мне даже не важно, что он законный король.

Лишь бы он был моим.

Его язык просит входа, и я впускаю его. Он проводит языком по моему нёбу глубоким, требовательным движением. Я зажимаю его нижнюю губу между зубами и кусаю, пока он не стонет.

Отстранившись, он проводит губами по моей челюсти, словно каждое прикосновение, каждый укус ― это отпущение грехов.

Я впиваюсь пальцами в твердый мускулистый гребень на его талии, чуть выше охотничьего ножа, пристегнутого к поясу. В порыве я сжимаю пальцы вокруг рукояти и достаю нож.

Затаив дыхание, я провожу кончиком лезвия по его подбородку.

В его глазах вспыхивает темное веселье. Его грудь тяжело вздымается и опускается от иллюзии опасности, вызванной ножом.

― Я твой пленник, маленькая фиалка?

― Пленник моего сердца, да. ― Солнечный свет падает на лезвие, рассыпая вокруг нас пляшущие блики света, словно мы попали в царство фей, отмеченное парящими светящимися жуками.

Он мурлычет:

― Тогда я с радостью принимаю свою судьбу.

Я беру одну из его рук и вжимаю рукоять ножа в его ладонь, чувствуя прилив сил. Мое сердце колотится, как птица, готовая взлететь.

― Отрежь мне волосы.

Его брови поднимаются в изумлении. Очевидно, он ожидал совсем не этого. Тем не менее, порочная улыбка искривляет его губы.

― Это то, чего ты хочешь?

Я дергаю косу, чувствуя себя почти безумной, когда вытаскиваю серебряные шпильки и торопливо прочесываю пальцами локоны.

― Ты говоришь, что теперь я свободна? Тогда я хочу освободиться от этих проклятых цепей раз и навсегда. Больше никаких мужчин, решающих, что делает меня красивой. Или пытающихся принудить меня.

Он берет нож и второй рукой накручивает мои волосы на кулак. Они тянут кожу головы так, что это одновременно и больно, и возбуждает. Он откидывает мою голову назад еще на дюйм, чтобы впиться в мои губы поцелуем, а затем упирается лезвием ножа в пряди на уровне плеч.

Мое дыхание срывается с губ.

― Сделай это.

Он отрезает мои волосы ритмичными движениями в такт биению моего сердца. С каждым взмахом лезвия давление на кожу головы ослабевает. Я чувствую, как многолетняя тяжесть уходит, как падают пряди. Мое сердце кажется таким легким, будто парит. Оно трепещет в моей груди, стремясь к свободе облаков над головой, и жаждет, чтобы его больше никогда не сдерживали.

Бастен отрезает последние пряди, наматывает срезанные волосы на руку, а затем закрепляет их на одном из крупных корней. Я одержимо расчесываю пальцами свои короткие волосы и смеюсь в недоумении, когда мои пальцы оказываются пустыми у плеч.

Слезы снова застилают мне глаза. Это не может быть реальностью ― никто и никогда не испытывал такого счастья за всю жизнь, не говоря уже об одном дне.

― Черт возьми, ты умеешь сиять так, что ночь позавидует. ― Бастен обхватывает меня за талию, его взгляд ласкает мое лицо, обещая то, что скоро сделают его губы. ― Но эта улыбка… как будто ты хранишь звезды под своей кожей.

Другой рукой он легонько проводит острием ножа по моему декольте, так близко к сердцу, что у меня внутри все воспламеняется.

Прижавшись губами к моему уху, он шепчет:

― Настоящая свобода означает отсутствие оков. Включая эти цепи.

Его глубокий голос будит во мне неутолимое желание, от которого пылает кожа от груди до щек. С лукавым блеском в глазах он проводит ножом по левой лямке моего платья ― золотой цепочке, скрепленной петлей из ниток. Одним движением руки он разрезает ее.

Мои губы раздвигаются, не в силах сдержать рвущийся наружу вздох, и я зажимаю рукой платье, чтобы оно не сползло вниз.

Он проводит большим пальцем по моему обнаженному плечу, а затем приникает к нему губами. Везде, где он целует меня, я испытываю одновременно жар и холод, пока мне не хочется содрать с себя кожу, чтобы удовлетворить эту потребность. Я чувствую, что становлюсь влажной, когда его рука грубо обхватывает мою грудь через бархатный лиф. Золотые жетоны платья звенят, как горсти монет.

Он прижимает кончик ножа к каждому золотому кружочку, разрезая нити. Они падают один за другим. Цепи Валверэя. Монеты Попелина. Все, что обозначало меня как чужую собственность.

Когда последняя нить отрезана, а платье держится только на правой лямке, он отводит нож и вонзает его в дуб прямо над моей головой.

Я вздрагиваю. Движение было быстрым, почти пугающим. Звук вонзающегося в дерево лезвия не только шокирует, но и возбуждает.

Его мышцы напрягаются под моими ладонями, когда он кусает меня за обнаженное плечо достаточно сильно, чтобы оставить красный след.

Не просто поцелуй, а заявление требований.

Боль и наслаждение пронзают меня насквозь, отягощенные невысказанными обещаниями. Когда солнечный свет освещает лезвие, озаряя наши лица, он берет мое лицо в свои руки, чтобы я смотрела только на него.

― Именно так. Вот так я хочу тебя. Отмеченную только мной.

В моем горле раздается стон. Мои пальцы впиваются в его рубашку, нуждаясь в чем-то, за что можно было бы ухватиться. Между ног у меня уже так мокро, что я ощущаю влагу каждый раз, когда сдвигаю бедра.

Сверху на ветки слетается все больше птиц ― тихий хор.

Еще одна сенокосная змея скользит по мху, быстро шевеля языком.

Я не делаю этого. Не зову их. Это мой дар сходит с ума, когда мои эмоции смешиваются и переполняются.

Бастен кусает вышитый край моего лифа и тянет его зубами вниз, пока не освобождается моя левая грудь. Острый сосок подпрыгивает, уже напряженный, как камешек.

― Блядь, ― стонет он, обводя его большим пальцем, а затем берет в рот.

Я выгибаю спину, пока он ласкает его, получая такое изысканное удовольствие, что у меня мутнеет зрение. Боги, что этот мужчина умеет делать своим языком. У меня слабеют колени. Но этого недостаточно. Даже рядом. Это всего лишь прелюдия, а я хочу всего.

Бастен прижимает мою спину к дереву бедрами, вдавливаясь в меня, пока пот стекает по его лбу.

― Ты чувствуешь это? Как сильно я хочу тебя?

Из моего рта вырывается стон. Мои бедра бьются о его бедра, как волны о берег. Я тихонько бормочу:

― Я хочу тебя еще больше.

Он стонет в ответ.

Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы прижаться губами к его губам. Мои руки опускаются к его нагрудной пластине, пальцы настойчиво теребят пряжку. Он обхватывает меня одной рукой за талию, почти приподнимая над землей, его язык захватывает мой, а другой рукой помогает мне с застежкой. Вместе мы срываем с него нагрудник.

― Скажи мне еще раз, что это правда, Бастен, ― умоляю я, касаясь его щеки, желая почувствовать его тепло под собой.

Часть меня все еще не может в это поверить. Так долго моя жизнь не принадлежала мне. А любовь? Фантазия. Такие высокородные дамы, как я, не выходят замуж по любви. Лучшее, на что мы можем надеяться, ― это муж, который нас игнорирует.

А в худшем? Это может быть невыносимо. Всю свою жизнь я хотела восстать против этой печальной судьбы. Выпустить на волю своего внутреннего зверя, который бы царапался, как дикая кошка, кусал, как тигр, жалил, как паук, любого, кто попытается встать на моем пути.

― Это правда. ― Бастен приникает губами к моей шее, поклоняясь длинному изгибу моего горла, пока он расстегивает пояс. Он тоже падает на мох, где его исследует змея.

Все годы ярости, кипевшей под моей кожей, превращаются в нечто совершенно иное.

Животное во мне берет верх. Задыхаясь от потребности, я тяну за рубашку Бастена, пока не стягиваю ее через голову, а затем прижимаюсь лицом к его обнаженной груди. Вдыхаю его запах, который ощущается как удар в живот. Земной. Мужественный. Запах, который говорит с какой-то первобытной частью меня, отчаянно желающей кусать, целовать и ласкать каждый его твердый дюйм.

Из него вырывается рык, низкий и опасный. Он сжимает мою челюсть, возвращая меня на уровень глаз. Его голос хриплый, наполненный едва сдерживаемой похотью, когда он говорит:

― На колени. Я хочу видеть тебя.

Мое сердце вздрагивает от внезапного прилива тепла.

Пульс подскакивает, я снимаю обувь и отбрасываю ее в сторону. Мох щекочет мои босые ноги. Я опускаюсь на колени и греховно смотрю на него сквозь ресницы.

Его глаза темные, наполовину прикрытые. Он мурлычет:

― Какая хорошая девочка. А теперь сядь поудобнее. Раздвинь для меня свои красивые ножки.

Глубокая, первобытная боль в моем лоне требует внимания.

Не разрывая зрительного контакта, я опускаюсь на задницу и раздвигаю ноги. Сантиметр за сантиметром я задираю юбку, пока она не собирается на моей талии. Ветер обдувает мои голые бедра, вызывая мурашки. Мох щекочет мои стопы, пока пальцы не поджимаются.

Я негромко говорю:

― Ты мне нужен, Бастен.

Он шагает вперед, не торопясь, устремив взгляд между моими ногами. Я провожу ладонью по передней части его брюк, и его эрекция напрягается.

― Черт, маленькая фиалка, даже твои пытки сладкие.

Он снимает с себя остатки одежды и опускается на колени на мох передо мной.

Нас только двое. Мужчина и женщина. Обнаженные, какими нас создала природа. Задним умом я понимаю, что это и есть истинный смысл увековеченной поездки бессмертной Солены. Быть открытыми. Естественными. Бесхитростными. Здесь, под древним дубом, возле журчащего ручья, овеваемая нежным ветром, я чувствую отзвук этой магии. Не ту извращенную версию, которую придумал Райан, чтобы устроить из меня зрелище. Настоящую, истинную магию.

Я прижимаю руку Бастена к своей щеке и бормочу:

― Я хочу тебя каждую ночь. Неважно, где мы находимся. В лесу. В трактире. Нашей собственной кровати. Я не думаю, что смогу прожить хотя бы день без твоих прикосновений, теперь когда я знаю, что это возможно.

Я поворачиваю лицо, чтобы впиться поцелуем в его ладонь.

Отведя мой подбородок назад, он говорит с лукавым блеском:

― Только ночи?

― Бастен!

― А как насчет утра?

Я тихонько смеюсь, а он погружается лицом в мою шею, вдыхая мой запах и издавая стон удовольствия.

― Послеобеденный чай? ― говорю я, откидывая голову назад, чтобы предоставить ему лучший доступ.

― И вечерняя молитва. ― Он обхватывает меня одной рукой за спину и опускает на мох. Когда я ложусь, его взгляд на мое тело становится ощутимым, и моя кожа покрывается мурашками в ожидании того, что он сменит взгляд на прикосновение.

― Не забудь про полдень. ― Мой голос едва слышен, весь кислород уходит на то, чтобы мое тело не сгорело в этом адском костре желания.

Веселье исчезает из его глаз, превращаясь в решимость, когда он проводит взглядом по моим губам, груди и талии. Его горло с трудом сглатывает.

― Я буду заниматься с тобой любовью, когда ты попросишь, ― клянется он, волосы распущены и взъерошены, глаза такие же дикие. ― В любое время дня и ночи. Быть внутри тебя, чувствовать биение твоего сердца, слышать твои тихие стоны ― вот моя причина жить. Единственная, черт возьми, которая у меня когда-либо была.

Сквозь листву над головой пробиваются солнечные лучи, ослепляя меня золотистым светом, от которого все вокруг сверкает.

― Откройся мне. ― Бастен с ястребиным вниманием следит за тем, как я раздвигаю ноги. ― Да, хорошо. Ты готова принять то, что я должен тебе дать.

Мои щеки вспыхивают, но уже не от застенчивости. Это была прежняя я. Новая я пожираю взглядом его лицо, когда он изучает мою киску, большим пальцем лениво обводя чувствительные внешние складочки. Он сглатывает, как будто уже чувствует мой вкус.

Мои бедра подрагивают, неукротимые. Я рычу:

― Ты мне нужен.

― Ты получишь меня, маленькая фиалка, как только захочешь. Но сначала мне нужно попробовать тебя на вкус. Это все, о чем я думал, пока был заперт в подземелье, ― это то, что помогло мне пережить проклятый Турнир.

Он опускает лицо к моему лону, глубоко вдыхает, носом дразня чувствительный бутон. Мои бедра вздрагивают, колени еще больше раскрываются перед ним. Камешек вонзается мне в спину, но укус боли только сильнее возбуждает меня. Я впиваюсь ногтями в его мускулистую спину.

― Ты мучаешь меня.

Темный смех вырывается из его горла, когда он приподнимается на локтях и встречает мой взгляд с греховной ухмылкой.

― Теперь ты моя, я могу это делать.

Язык Бастена двигается вверх-вниз, высекая искры из моей кожи. Из моего горла вырывается первобытный крик.

Я снова выгибаюсь, мох щекочет мне спину, словно перья, пока Бастен не хватает меня за бедра, чтобы удержать на месте. Он начинает поглощать меня. Он не жалеет времени, исследуя каждый дюйм, каждую складочку, каждую чувствительную точку. Пока он ласкает меня языком, его рука проникает между моих ног, большой палец приближается, чтобы нажать на чувствительный клитор, который сводит меня с ума.

― Бастен! ― Мои ногти скребут по его плечам, и я прижимаюсь к нему, испытывая сверхъестественную потребность.

Он ускоряет движения языком, отправляя меня за грань разумного. Мои бедра поднимаются навстречу ласкам его рта в поисках последнего движения, которое заставит меня сорваться.

В последнюю секунду он отстраняется, вытирая рот тыльной стороной ладони, и говорит с прерывистым дыханием:

― Еще нет, дорогая. Когда ты кончишь, ты кончишь на мой член, чтобы я мог наблюдать, как удовольствие разрывает тебя на части.

Моя киска пульсирует, так близко к разрядке, что я едва могу дышать. Я чувствую себя такой пустой. Я так готова к тому, чтобы Бастен заполнил меня, что я ерзаю бедрами по мху, разрывая его пальцами.

Сенокосная змея скользит по моей голой икре, заставляя меня задыхаться.

Паук вползает на мочку моего уха, привлеченный какой-то первобытной силой.

Бастен обхватывает рукой свой член, прижимая его к моему набухшему жару. Я издаю прерывистый стон, слишком объятая желанием, чтобы найти слова. Голоса Бастена не слышно, только его тяжелое дыхание.

В любом случае, слова не нужны. У нас есть танец ветра. Трель цикад. Есть что-то святое в том, как мы соединяемся под поздними летними листьями, свидетелями чего являются пчелы и выпрыгивающая из ручья форель.

Он вдавливается в меня на дюйм, ни на секунду не отрывая взгляда от моего лица. С моими короткими волосами, разметавшимися по мху, я чувствую себя лесной красавицей из легенды. Змея обвивается вокруг одной из моих лодыжек, словно смертельный браслет. Один укус означает смерть, но опасность, похоже, только раззадоривает Бастена. Змея и паук украшают мое тело, и я чувствую себя более роскошно одетой, чем когда-либо с драгоценностями Райана.

Мои драгоценности не блестят ― они убивают.

Бастен проталкивается еще на дюйм, стиснув зубы от желания полностью войти в меня. Его пальцы впиваются в мох у моей головы, вызывая землистые запахи, но он сдерживает себя. Хочет, чтобы это длилось долго.

В кои-то веки это не быстрая и тайная связь в чулане. Отныне и навсегда мы вольны исследовать тела друг друга с бесстыдной непринужденностью.

Жук пробирается сквозь мох у меня под спиной, и я инстинктивно выгибаюсь, надвигаясь на член Бастена, пока он не проникает полностью в мою пульсирующую киску.

― О, черт. Я сейчас кончу. ― Бастен обхватывает меня за талию сильными пальцами, пытаясь сдержать свою похоть. Над головой пролетает жаворонок, заслоняя солнце от моих глаз, и я отчетливо вижу его идеальные черты.

В этот момент, с его жесткой челюстью, он как никогда похож на короля. Король леса. Король дикой природы.

Я бы управляла корнями рядом с ним.

Я бы поклонялась ему в камышах.

Я бы увенчала его венком из лоз плюща.

Он сжимает мою челюсть, пальцы обхватывают мое лицо. Его большой палец впивается в мою нижнюю губу, а затем он проводит подушечкой большого пальца по твердому краю моих нижних зубов. Я обхватываю его языком, нежно посасывая и покусывая.

― Боги в аду. ― Когда он вырывается и снова входит в меня, он встречает мои губы поцелуем. Он одновременно нежный и развратный. Злой и святой. Словно тлеющие угли и бушующее пламя. Я могла бы жить в этом моменте вечно, запечатленная, как бабочка под стеклом.

Его губы обжигают мои, вырывая из меня стоны, пока я не провожу языком по линии его рта и он не раздвигает губы, чтобы я могла прикусить его нижнюю губу, пока он тоже не застонет.

Он начинает двигаться быстрее, наш ритм нарастает. Я отвечаю на его толчки встречными движениями бедер. Я хватаю его за заднюю часть бицепса и сжимаю так сильно, что ногти рвут кожу. Он проводит одной рукой по задней поверхности моего бедра, меняя угол для еще более глубокого проникновения.

Когда его член вонзается в меня, в глазах вспыхивают искры. Светящиеся точки, которые поют, как пауки, красивые и странные. Его губы впиваются в мои снова, снова и снова, неумолимо. Секс становится лихорадочным. Бешеным. Стрекозы порхают вокруг нас, как падающие звезды. Он входит в меня еще раз, и мое тело гудит, как звезда, а потом я разрываюсь на части.

Я ― все и ничто.

Я ― солнце, луна, звезды.

Я ― земля, которая разрывается на части.

Когда раздается мой крик, птицы взлетают все разом, сотни крыльев бьют по воздуху. Заяц стучит лапой. Змея извивается. Бабочки трепещут своими радужными крыльями в завораживающем шоу.

Секунду спустя Бастен кончает в меня. Его тело вздрагивает, когда он прижимается ко мне, его губы сливаются с моими, его член пульсирует глубоко внутри меня, выталкивая сперму.

Мы падаем на подстилку из мха, измученные и наслаждающиеся испытанным удовольствием. Наш поцелуй замедляется и превращается в долгую, томную встречу наших губ.

Он прижимается головой к моей груди, глаза закрываются. Несколько мгновений мы просто слушаем биение сердца друг друга.

― Теперь, когда ты наконец-то моя, ― бормочет он, ― я никогда тебя не отпущу. Если бы я потерял тебя, семь королевств покрылись бы пеплом от моей ярости. Ты ― моя причина жить. Мое начало, моя середина и мой проклятый конец.

Глава 32

Вульф

Я и не знал, что можно нуждаться в женщине так же, как в дыхании. Мы с Сабиной сплелись настолько, что не только наши тела соединились в одно целое, но и наши чертовы души. Я не знаю, какие прошлые жизни мы с ней прожили, но могу, черт возьми, поклясться, что во всех них мы нашли друг друга.

Я помогаю ей привести себя в порядок, а затем притягиваю к себе, прижимая к себе ее голову, пока мы изучаем мозаику листьев на фоне неба. Наши волосы спутаны. Мы полуодеты ― я в одних брюках, она в платье с порванной лямкой. Она удовлетворенно вздыхает, и мое сердце, черт возьми, замирает.

Держать ее в своих объятиях и не заботиться о том, кто это увидит?

Я даже не надеялся, что это возможно.

Я прижимаюсь лицом к ее волосам, чтобы вдыхать ее запах, исключая все остальные, ― потому что хочу, чтобы весь мой мир состоял из нее. Она прижимается ближе, ее рука лениво проводит от моего пупка к родимому пятну.

― Мне так невероятно повезло, ― шепчет она, когда лучи солнца касаются ее лица. ― Я никогда не мечтала, что на меня свалится такое богатство.

― Богатство? ― усмехаюсь я. ― Дорогая, мне не хочется напоминать тебе об этом, но я отказался от короны.

Она переворачивается и упирается подбородком мне в грудь, ухмыляясь.

― Я не это имела в виду. Я выросла дочерью лорда. Я ужинала с серебряными подсвечниками. Думаю, для меня богатство никогда не означало деньги. Оно означало сытый живот. Безопасное место, где я могу отдохнуть. И… — Ее ноготь рисует круги на моей груди, а на щеках появляется красивый розовый оттенок. ― И любовь, которая была бы моим выбором.

Я беру ее маленькую руку в свою и провожу тыльной стороной руки по каждому из ее пальцев. Затем я вырываю из мха маленькую извилистую травинку и сворачиваю ее в кольцо.

Какое-то мгновение мы оба смотрим на него.

Неожиданное волнение охватывает меня, и я прочищаю горло, внезапно смутившись, как чертов юноша.

Я начинаю:

― У меня нет ни золота, ни серебра…

Когда от нервов мой голос ломается, Сабина спасает меня, выхватывая импровизированное кольцо из моей руки и надевая его на свой безымянный палец. Наши глаза встречаются с мягким пламенем ночных углей. Не говоря ни слова, она преодолевает разрыв, ее губы касаются моих с легкой грацией прикосновения бабочки.

Она улыбается. Потом улыбаюсь я. Широко и неуклюже, как чертов идиот. Но мне все равно. Теперь меня не беспокоят даже ее звери ― змея, обвившая ее ногу, стрекоза, сидящая на ее волосах, как бант, хорек, который постоянно высовывается из норы в корнях дерева.

Она моя, и, черт возьми, они тоже. У меня не только жена, но и целый чертов зверинец. И, во имя всех грехов, мне начинает все это нравиться.

Я ловлю ее подбородок пальцами, не желая, чтобы эта прекрасная улыбка угасла. Она тихонько смеется, убирая прядь темных волос с моего лба. Ее ноготь вычерчивает бесцельные узоры на моей коже.

― С тех пор как мы встретились, ― шепчет она, ― мое сердце произносит твое имя в тишине ночи. Теперь все, чего я хочу, ― это кричать его при свете дня, пока каждая травинка, каждая пчела, каждый листок не узнает его.

Я ловлю ее блуждающую руку, ощущая пульсацию сердца в кончиках пальцев, живую и вибрирующую. Может ли человек умереть от счастья? Потому что в этот момент я опасно близок к тому, чтобы узнать это.

Ветер меняется, донося запах старого железа.

Слабый. Древний. Непостижимый. Как лезвием по сердцу.

Я сажусь прямо, прижимая Сабину к груди и обхватывая ее одной рукой, как щитом.

― Бастен? ― Внезапный резкий стук ее сердца сковывает мои чувства, как лед. Ее дыхание замирает в легких. Если бы я мог забрать ее страх, я бы это сделал. Но он может ей понадобиться.

― Я чувствую запах железа. ― В моем голосе звучат жесткие нотки. ― Это значит, что существо фей близко.

Ее спина напрягается. Она хватает мой охотничий нож, прислоненный к корню, и протягивает его мне.

― Возьми. Мне он не нужен. Я могу говорить с ними иначе… ― Ее слова обрываются, а на лице появляется странное выражение. На мгновение ее взгляд застывает на месте, глаза слегка расфокусированы. Затем они возвращаются ко мне. ― Я не слышу никаких голосов животных.

Предчувствие застревает во мне, как грязь, лишая способности мыслить. Я и раньше чувствовал запах старого железа ― рядом с Торром, в палатке волканской армии, где прятали золотого когтя. Но этот запах немного отличается. Терпкость под слоем металла. Как черная вишня.

Примерно в двухстах шагах от нас, вне поля зрения, по траве кто-то мягко ступает, направляясь к нам.

Я с ожесточением хватаюсь за охотничий нож, поднимаю Сабину на ноги и толкаю ее за спину. Мои доспехи валяются на земле. Разбросаны среди корней. Я почти голый, никакой защиты. Но я бы встал между Сабиной и опасностью, даже если бы мне противостояла каждая проклятая душа в подземном царстве, целая армия нежити, возвращающейся к жизни.

― Бастен, скажи мне, что, черт возьми, происходит! ― говорит она громким шепотом.

Мои глаза осматривают лес. Я отвечаю:

― Я чувствовал этот запах только однажды ― когда Рашийон управлял грифонами. Это запах не зверей фей, а людей, использующих силы богов.

Ее пульс ускоряется. В глазах появляется туман, и снова надвигается тень ее отца. Но моя храбрая дикая кошка выпрямляется во весь рост, не выказывая ни малейшего страха.

Она хватает свою обувь на случай, если нам придется бежать…

Странный звон, похожий на отдаленные колокольчики, врывается в мои уши. Я хватаю Сабину за руку, показывая направление подбородком.

― Впереди.

Ее широко раскрытые глаза следуют за моим взглядом, устремленным вдаль леса. Она переминается с ноги на ногу, щурясь. Слишком далеко, чтобы любой человек, не обладающий божественным зрением, смог разглядеть приближающуюся женщину.

Она молода ― едва ли восемнадцать. Ее длинные рыжие волосы рассыпаны по плечам в девичьей прическе. На ней платье кремового цвета с обманчиво простым покроем: ни асимметричного подола, ни сложного выреза, хотя мое острое зрение улавливает десятки тысяч крошечных белых вышитых стежков в виде ключей.

Она идет медленно, с удивительной уверенностью взрослого человека, а не девочки. Уже от этого можно насторожиться, но именно ее кожа заставляет меня врасти в землю, словно мои ноги пустили корни.

Это невозможно.

На первый взгляд, она совершенно обычная. Светлая кожа цвета слоновой кости и длинные ярко-рыжие волосы, наполовину заплетенные в косу. Но с каждым шагом к нам ее кожа меняется.

Светящиеся линии фей тянутся от тыльной стороны ладони по рукам, исчезают под платьем, затем снова появляются по бокам шеи и лица. Они излучают слабый золотистый блеск, напоминающий сияние, которое я видел в Волканском лесу. Ее человеческие черты отличаются. Уголки ее глаз и брови устремлены вверх. Уши заостряются ― без всяких приспособлений.

Каждая клетка в моем теле кричит от мучительной уверенности:

Эта незнакомка ― богиня.

Сабина шокировано задыхается. Женщина уже достаточно близко, чтобы она могла разглядеть ее светящуюся фигуру, приближающуюся к нам по тропинке.

Холодок, пробежавший по позвоночнику, превращается в твердый лед. Инстинкт подсказывает мне, что нужно использовать нож. Все в энергии этой феи говорит об угрозе.

А я, черт возьми, охотник. Справляться с угрозами ― моя работа.

Но я не настолько глуп, чтобы думать, что справиться с феей ― все равно что завалить оленя.

Я поднимаю свой охотничий нож ― явное предупреждение, но с таким же успехом он мог бы быть маргариткой, настолько спокойной кажется женщина, приближающаяся ко мне. Слава богам за мои инстинкты, потому что мысли покинули меня. Мой разум ― голое поле.

Вблизи она настолько необыкновенная, что кажется, будто смотришь на упавшую на землю звезду. Черты ее лица причудливо красивы, почти невозможно остры.

Ошеломленные, мы с Сабиной ничего не делаем, просто смотрим на нее.

Фея не спеша рассматривает развороченный мох, монеты, срезанные с платья Сабины, а затем мои доспехи, разбросанные среди корней деревьев.

Ее взгляд устремляется к Сабине, и она говорит.

― Знаешь, маленький человечек, целомудрие ― это сила. Когда ты отдаешь мужчине свое тело, ты даешь ему власть. Лучше потянуть время, пока не выбьешь из него дух. ― Ее глаза ненадолго загораются, почти доброжелательно. ― Я могу научить тебя силе дразнящего поцелуя. Прикосновениям в нужном месте, с нужным давлением. У меня было много практики на человеческих мужчинах. Мы, феи, можем принимать человеческий облик, знаешь ли.

Подмигнув, она на долю секунды возвращается в свое человеческое тело, а затем вновь обретает форму феи.

Вышитые ключи, девичья прическа, лекция о целомудрии. Все вместе складывается в ответ.

― Ты ― бессмертная Айюра. ― Мой голос звучит откуда-то из глубин, хранящих магию внутри меня.

― Избавь меня от почестей. — Ее взгляд ожесточается, когда скользит ко мне. ― Я услышала молитвы твоей женщины и пришла спасти ее из когтей мужчин.

Она протягивает руку Сабине, и от линий на ее ладони исходит холодный металлический блеск. Ее глаза смягчаются, когда она обращается к Сабине. Почему? Неужели богиня целомудрия ненавидит всех мужчин?

Что, черт возьми, я ей сделал?

― Пойдем со мной, ― говорит Айюра дивным голосом, похожим на песню сирены.

Пчела садится на голое левое плечо Сабины. Она беспокойно порхает туда-сюда, трепеща крыльями, словно подавая предупредительный сигнал.

― Я никогда не молилась тебе, ― стальным голосом произносит Сабина.

Мягкая улыбка Айюры становится жесткой.

― Может быть, не шепотом, но все молодые женщины молятся мне в своих сердцах. Чтобы я спасла их от властных отцов. Или от злобных священников. Или от их суженых, которые хотят медленно высасывать из них дух, называя это браком.

Пока Айюра говорит, во мне пробуждается охотник, и я быстро осматриваю лес в поисках путей отступления. Сабина босая ― мы не сможем далеко убежать.

У меня есть нож. Мои кулаки. Сабина может позвать на помощь своих животных.

Но я не знаю, насколько правдивы старые сказки о феях. В «Книге бессмертных» описана уникальная сила каждого бога: Мейрик управляет, используя боль, Фрасия может исцелять, Вудикс ― владеет самой смертью.

Легенды гласят, что сила бессмертной Айюры заключается в чтении правды и памяти ― вряд ли это угроза против ножа, верно?

И все же покалывание в моем животе не придает уверенности.

― Меня не нужно спасать. ― Сабина ступает на мох босыми ногами с бесстрашием, которое вызывает у меня одновременно благоговение и тревогу.

Айюра сочувственно наклоняет голову. Ее мягкий голос становится холодным.

― Нет? Ну тогда мы можем сделать это другими способами. В интересах экономии времени мы выберем наиболее подходящий. Он так долго искал тебя, что его терпение истощилось.

Сердце Сабины резко сжимается от страха, хотя выражение ее лица остается непроницаемым, как кора дерева.

Я делаю шаг между ними.

― Ты имеешь в виду этого ублюдочного короля? Рашийона? ― Вспышка гнева сжимает мое горло. ― Он разбудил тебя, не так ли?

Айюра поджимает губы, в ее глазах пляшет загадочный огонек, как будто я даже не понимаю, о чем спрашиваю.

― И что, ты выполняешь его приказы? ― Я насмехаюсь, понимая, что ступаю на зыбкую почву. ― Я не знал, что боги подчиняются людям. Даже королям.

Если моя колкость и оскорбляет Айюру, она это хорошо скрывает. Она просто смеется, как будто я сказал что-то смешное, хотя не понимаю шутки.

Сабина проводит пальцами по волосам ― короткая длина резко контрастирует с традиционным, послушным образом, в который она никогда не вписывалась. Кажется, это напоминает ей о чем-то. О какой-то глубинной силе.

Это и есть настоящая Сабина Дэрроу. Ее воля такая же острая, как и ее стриженые концы.

Руки Сабины сжимаются в кулаки.

― Мой отец знал о моем существовании двадцать два года, но так и не удосужился разыскать меня… Почему же теперь я ему понадобилась?

― Потому что ты необходима. Твоя связь со зверями фей играет ключевую роль в его планах. Грядет великая битва между пробуждающимися богами и теми, кто не подчиняется нам. Ты была на арене ― ты слышала предупреждение Рашийона. ― Ее тон мрачнеет, когда она проводит пальцами по рукаву платья. ― И теперь, дочь Волкании, у тебя нет иного выбора, кроме как повиноваться.

Она достает из подола рукава иголку. Она длиной с мою ладонь, пахнет чистым серебром, испещренным сложными узорами фей. Пока я настороженно наблюдаю, она подходит к осиновому саженцу и протыкает перед ним воздух.

Из воздуха вырывается луч света. Что за хрень?

Свет теплый и оранжевый, мерцающий, как огонь. Айюра осторожно проводит иглой против часовой стрелки по воздуху, словно рисуя дверь.

То, что происходит дальше, трудно объяснить. Мир просто рассыпается от того места, где она проводит иглой, как будто она разрывает швы занавеса, который постепенно рушится. Вид на саженец и лес за ним сменяется другим видом, словно в театре меняют декорации в сцене.

Через эту прореху в воздухе мы можем заглянуть в другой лес. Он утопает в тенях, а густой полог создает впечатление вечной ночи. Источником света служит костер неподалеку. Слышно ржание лошади. Я могу различить край палатки из ткани цвета индиго с эмблемой Фрасии в виде звездочки.

Она открыла портал в лагерь гребаной волканской армии к северу от границы.

Она собирается забрать у меня Сабину.

Воин во мне издает кровожадный крик. Охотник? Нет, больше нет. Не после криков, которые я вызывал у Макса, когда загонял лезвия ему под ногти. Не после того, как прошел через Турнир, уложив в могилу пятнадцать тел, чтобы я мог жить.

Я ― гребаный хищник.

А Айюра? Насколько я могу судить, у нее нет оружия. В этом платье она может спрятать не больше иголки. Если бы это был бессмертный Артейн, одаренный бессмертной силой, или бессмертный Вэйл, мастер всей магии фей, я бы не справился. Но богиня целомудрия?

Что она собирается делать, бросать в меня молитвы?

Я подбрасываю нож в воздух и плавно ловлю его обратным хватом. Это более грубый, жестокий захват. Он предназначен для колющего, а не режущего удара.

Для рубящего удара.

― Сабина остается, блядь, здесь, со мной.

Айюра спокойно вставляет иглу обратно, затем разглаживает рукав.

― Я заберу твою возлюбленную на сторону победителей, смертный. Ты должен поблагодарить меня. Намного быстрее, чем ты можешь себе представить, Астаньон превратится в пепел, если не покорится Волкании.

Сабина кажется спокойной рядом со мной, но ее тело говорит мне об обратном. Я знаю, что, когда она мысленно общается с животными, ее губы, язык и зубы формируют слова почти незаметными движениями, но я слышу их едва заметные подергивания.

И судя по тому, как слабо шевелятся ее губы, она уже на шаг опережает меня и мой нож.

Краем глаза я вижу, как из серебристого клена за спиной у Айюры бесшумно выходит олень. Животное движется без шума, острия его рогов бесшумно касаются листьев.

Не смотри на него, говорю я себе. Лучше отвлеки Айюру.

Я прижимаю рукоять ножа к голой груди, напрягая мышцы.

― Она не отправится в Волканию, даже по приказу гребаной богини.

Айюра усмехается:

― Когда богиня приказывает, мой прекрасный смертный, нет иного выбора, кроме как повиноваться.

Айюра бросается вперед с быстротой, которой я не ожидал ― не так быстро, как поцелованные богами бойцы, с которыми мне доводилось сражаться, но близко, и хватает Сабину за руку.

― Призывай! ― говорю я Сабине.

Сабина упирается в руку Айюры, а ее губы совершают крошечные движения, призывая самца. В свою очередь, он опускает свои массивные рога в сторону Айюры.

Все происходит одновременно. Олень бросается в атаку. Я хватаю Сабину за другую руку ― будь я проклят, если позволю фее оторвать ее от меня.

Даже не взглянув на него, Айюра как по волшебству уклоняется в сторону. Он теряет равновесие, спотыкаясь о корень, и опрокидывается головой вперед в портал. Он поднимается на ноги, застряв между королевствами. Воздух дрожит, как от жары.

Я готов сыграть в игру по перетягиванию каната с Сабиной в его роли, но прежде чем я успеваю притянуть ее к себе, Айюра кружит меня, словно мы танцуем вальс втроем, и кружит, пока мы с ней не оказываемся лицом к лицу.

Жестоко улыбнувшись, она коротко касается моего левого виска, а затем снова отходит в сторону ― за секунду до того, как я опускаю нож в то место, где она только что стояла.

Моя рука резко взмахивает, но ничего не находит, и я, спотыкаясь, иду вперед.

Голова в тумане от внезапно нахлынувшего головокружения. В течение нескольких секунд все вокруг расплывается. Олень выглядит странно, когда проходит через портал ― наполовину здесь, в Астаньоне, наполовину в Волкании.

Моя кожа вспыхивает от жара, словно я вижу нечто, не предназначенное для меня. Что-то в этом олене притягивает все мое внимание: как будто на краю моей памяти есть мечта, стремительно ускользающая от меня. Что-то, к чему я так близок, чтобы протянуть руку и выхватить обратно.

Что-то, что значит для меня все…

Но теперь, как и все сны, это улетучивается при очередном дуновении ветерка.

― Бастен!

Женский голос зовет меня по имени. В голове такое ощущение, будто я спал несколько дней. Я оглядываюсь по сторонам, одолеваемый странным чувством. Где я, черт возьми, нахожусь? Приходится напоминать себе, что я в лесу, возле захоронений Валверэя, после похорон лорда Берольта.

И еще важнее, почему, черт возьми, я почти раздет?

Но меня отвлекает от размышлений вид красивой женщины в разорванном бархатном платье, пытающейся освободиться из объятий другой женщины.

Я ни разу в жизни не видел ни одну из них. Но я бы точно запомнил: женщина с медово-русыми волосами до плеч так чертовски великолепна, что я едва могу оторвать от нее взгляд.

Она незнакомка, но мое сердце сжимается от желания.

Обе женщины молоды и элегантно одеты, совершенно обычные, если бы не их привлекательность, и я могу только смотреть, ошеломленный тем, зачем двум знатным особам драться.

Пальцы перебирают волосы, и в них проскальзывает отблеск воспоминания, стремящегося вернуться…

― Бастен! ― кричит женщина со медово-русыми волосами, протягивая ко мне руку. ― Ты мне нужен!

Мое сердце замирает, инстинктивно желая помочь этой женщине, которая явно в отчаянии. Я делаю шаг вперед, но останавливаюсь.

Откуда она знает мое имя? Боги, меня так странно тянет к ней. В этом нет ничего правильного. А как охотник, я всегда начеку.

Несмотря на это, мое тело тянет меня к ней, как будто речь идет о жизни и смерти.

Вторая женщина зажимает рот первой рукой. Что-то в ее лице щекочет мой разум, заставляя думать, что она не так обычна, как кажется. Что она что-то скрывает под своей кожей.

Видел ли я ее раньше?

Почему мое тело реагирует так, будто она опасна?

Она тащит блондинку к осиновому стволу с силой человека вдвое больше ее, и с усмешкой смотрит на меня.

― Убирайся, бандит, пока мы не закричали и не вызвали стражу лорда!

Бандит? Я? Какого черта?

В осине есть что-то странное ― она мерцает, как отражение в озере, словно не настоящая. Рядом фыркает олень, тоже странно мерцая. И снова у меня возникает неприятное чувство, что я забыл что-то важное. Что-то про осину… Что-то опасное и неестественное в рыжеволосой женщине…

Но как только это появляется в моей голове, оно снова исчезает.

Волна замешательства грозит поглотить меня. Серьезно, где, черт возьми, моя рубашка?

Я медленно прячу нож в ножны, поднимая руки ладонями вверх. Инстинкты все еще покалывают, предупреждая меня, но я делаю шаг вперед.

Глаза блондинки устремляются ко мне, пока она издает приглушенные крики и борется с захватом другой женщины.

― Она явно не хочет идти с тобой, ― говорю я спокойно, пытаясь усмирить свое неровное сердцебиение, чтобы выиграть время для возвращения воспоминаний. ― Я не знаю, что произошло между вами, но отпусти ее, и мы расскажем о вашем споре лорду Валверэю.

Рыжеволосая женщина фыркает, все ее внимание приковано к осиновому саженцу. Что, черт возьми, она собирается с ним делать, взобраться на луну?

Блондинка внезапно впивается зубами в руку похитительницы, которая отпускает ее с резким проклятием. Женщина тут же вскрикивает:

― Бастен, я люблю тебя!

Мое сердце бьется все быстрее и быстрее, пытаясь вернуть мне воспоминания. Мои пальцы сгибаются, словно желая дотянуться до нее. Мои губы раздвигаются, но я не знаю, что сказать. Эта красивая, отчаянная женщина совершенно незнакома мне. Ее слова не имеют смысла.

Любит меня? Она даже не знает меня.

― Мне очень жаль, ― заикаюсь я. ― Мне очень жаль. Кто вы?

― Бастен, пожалуйста! ― Слезы текут по ее щекам. Из последних сил она высвобождает руку и тянется ко мне, пальцы раздвинуты и дрожат. ― Это я! Сабина!

Из глубины души голос кричит мне, чтобы я шел к ней. Я не понимаю, что, черт возьми, происходит. Может, это ловушка? Может, я веду себя как дурак. Но к черту все. Какая-то глубоко скрытая часть меня берет верх, доверяя этой совершенно незнакомой женщине.

Схватив нож, я иду вперед.

― Отпусти ее.

Рыжеволосая женщина смеется, словно звеня серебряными колокольчиками, когда делает еще один шаг к осине.

― Слишком поздно, смертный.

В следующее мгновение они обе исчезают.

Растворяются в воздухе.

Я смотрю, смотрю и смотрю на осиновый саженец, чье странное мерцание прекращается, а воздух словно испускает коллективный вздох. Запах старого железа исчезает. Как и звон в ушах.

Теперь это только звуки прыгающей в ручье форели, стрекозы, пролетающей мимо моего лица. Вдалеке слышен звук лошадиной упряжи, слуги готовят кареты Валверэев к возвращению в Сорша-Холл.

Я не знаю, кто была эта красивая, загадочная женщина с медовыми волосами, но мое сердце знает.

Ладони начинает покалывать, в голову лезут воспоминания, и я чувствую, что только что потерял единственную женщину в этом мире, которую люблю.

Даже если я ее не знаю.

Notes

[

←1

]

Легкая, прозрачная ткань особого разреженного переплетения

[

←2

]

Рожденный в крови

[

←3

]

Около 6 метров

[

←4

]

Приблизительно 4,5 метра

[

←5

]

Приблизительно 9 метров

Content

Марсо Иви Серебряные крылья, золотые игры