Картер И. С.

Потерявший веру

И. С. Картер

Потерявший веру

Серия: Багряный крест (книга 3)

Автор: И. С. Картер

Название на русском: Потерявший веру

Серия: Багряный крест (книга 3)

Перевод: Afortoff

Редактор: Eva_Ber

Обложка: Таня Медведева

Оформление:

Eva_Ber

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Потерявший веру

«Смотреть на смерть как на окончание жизни — это как смотреть на горизонт как на окончание океана».

David Searls

Снова здравствуй.

Ты пришла за большим?

За большим количеством тьмы?

За большим количество развращенности?

Ты жадная малышка, не так ли?

Всё в порядке, можешь признать это. Я умею хранить секреты. Я не скажу ни единой живой душе. Мертвые же с другой стороны…

Пролог

Люк

Меньше. Мне надо стать меньше.

Если я буду маленьким, я исчезну, и всё это станет сном.

Плоть под моей щекой — ледяная. Тело, что всегда было переполнено любовью и теплотой, теперь твёрдое и неподатливое. Её мягкая кожа ощущается как свеча: восковая и практически липкая, а её аромат — фиалок, всегда только фиалок — давно исчез. Всё, что я вдыхаю, — зловоние смерти. Разложения. Старой крови. Гниющей плоти. Зловоние моей высохшей мочи.

Её здесь нет со мной, но я не могу позволить ей уйти.

Здесь во тьме, она всё, что у меня есть.

Здесь во тьме, всё лучшее, что осталось от моего мира.

Там в свете — находиться злобная ложь со знакомой улыбкой. Улыбкой, которую я унаследовал.

Ожидание, всегда ожидание.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я так горжусь тобой.

Она обхватила рукой мою щёку, её большой палец провел по изгибу моих дрожащих губ, и она оставила на моём лбе самый нежный их нежнейших поцелуев.

Фиалки. Фиалки повсюду.

— Будь лучшим, Люк. Будь лучше, чем они. Я верю в тебя.

Подвальная дверь отпирается с мягким щелчком. Старая дверь из моего детства, та, что лязгала и визжала, протестуя каждый раз, когда открывалась, была заменена несколько лет назад на дверь с толстой стальной обшивкой с защитой био-ключом. Но, когда я использую мой отпечаток пальца, чтобы разблокировать замки, она издаёт пронзительный скрежет металла из моих воспоминаний, пока небольшой лучик света освещает стены лестницы.

Ступеньки вниз в темноту тоже новые. Прочные. Надёжные. Я считаю их, пока спускаюсь.

Одна. Две. Три. Четыре.

На пятой я могу расслышать её. Поверхностное дыхание, почти задыхающееся.

Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Стон от боли, сопровождаемый слабым хныканьем.

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Почти беззвучный крик, поток воздуха, выходящий из её лёгких, — от чего по нарастающей сжимается низ моего живота.

Четырнадцать. Пятнадцать.

Мои ботинки достигают бетонного пола, и она начинает умолять.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — её слова приглушены кляпом, вставленным в её рот, но их легко разобрать, и каждая бездыханная мольба — это устойчивый рывок моего члена вверх.

Я закрываю глаза и опрометчиво вдыхаю аромат секса, что висит толстым и тяжелым слоем в холодном воздухе. Я могу ощутить его на моём языке. Он опускается вниз по моему пересохшему горлу как тёплый мёд и пробуждает зверя внутри меня. Того, кто жаждет этот нектар. Того, кто процветает во тьме.

Я щелкаю выключателем на стене, и голая лампочка с шипящим звуком освещает единственную скамью в центре комнаты.

Она именно там, где я её и оставил несколько часов назад.

Голая. Связанная. С кляпом во рту. Распластанная. Выставленная. Уязвимая.

Всё её тело дрожит. Её кожа туго обтягивает каждую тонкую кость. Её грудь быстро поднимается и опадает. Каждое ребро под её бледной, шелковистой кожей заметно и, кажется, вот-вот сломается. Она отчаянно моргает из-за ослепляющего её света, прежде чем на неё накатывает следующий вынужденный оргазмом, она плачет, и всё её тело выгибается подобно луку. Её спина выгнута и достаточно высоко приподнята от кожи скамьи так, чтобы я смог рассмотреть немного выделений на всей её припухшей плоти. Её руки и ноги напрягаются в креплениях, и я клянусь, что могу слышать, как её пересохшее горло разрывается от силы её крика.

Звук омывает меня как изящная симфония, и я закрываю глаза, смакуя его, ощущая, как все мои чувства оживают для пира, чтобы упиваться этим опытом.

Монстр, что живет под поверхностью моей кожи, скрытый под плащом нормальности, что я обычно ношу, и защищенный моим привлекательным лоском, цепляется за мою грудью, требуя освобождения. Он стремится изведать вкус нашей добычи. Он отчаянно пытается погрузить свои зубы в её плоть и объестся ею, пока его ненасытный аппетит не будет утолён.

«Пока нет».

Её тело оседает и дергается от отголоска произошедшего. Её спина медленно опускается на поверхность скамьи, когда твёрдая дуга, сотворённая из её гибкого тела, медленно расправляется под весом усталости. Обе её руки и ноги ослабли из-за ограничений, и её голова медленно крениться в бок, и струйка слюны стекает из-под красного шарика-кляпа, вставленного в рот и широко его раскрывающего. Слюна собирается в небольшую лужу, прежде чем скользит по её коже и стекает на пол, оставляя на ней вязкий след.

Нижняя часть её тела продолжает судорожно сжиматься. Её подтянутый живот бьётся в конвульсиях с каждым импульсом высокомощной палочки Hitachi, привязанной между её ногами и жестко вставленной в её выставленную вагину. Какой прекрасный вид для созерцания: широкая головка вибратора продолжает настойчиво гудеть в её красной раздутой и сверхчувствительной плоти. Плоти, которая широко раскрыта, уязвима и выставлена так, что невозможно избежать стимуляции.

Я скрываю дрожь, что мчится вниз по моему позвоночнику и оседает в яйцах, так что я делаю длинный шаг вперёд и провожу кончиком указательного пальца по её бедру и дальше вниз по внешней стороне ноги. Она визжит от прикосновения. Её тело подвергалось сверхстимуляции в течение многих часов, заставляя превратиться это одно малюсенькое прикосновение по ощущениям в молнию.

Я улыбаюсь улыбкой Хантеров, и её мутные зелёные глаза расширяются от вида моих зубов. Я, вероятно, выгляжу диким, и она мягко хныкает и пытается шевелить твёрдый резиновый шар, который жёстко растягивает её губы так, что их уголки потрескались, обнажая тонкие полоски вино-красной крови.

Я облизываю мои губы, её вкус на моём языке, конечно, станет первым удовольствием в моём предстоящем неограниченном «шведском столе».

Мои глаза отрываются от неё, и я осматриваю задворки комнаты, мой пристальный взгляд отслеживает тени. Тени, что двигаются, голосят и хныкают. Тени, которые переходят из одной формы в другую, чтобы заставить себя казаться меньше. Тени, которые цепляются за холодные голые стены, вжимаясь в грубую поверхность, пытаясь сбежать от моих прочтений.

Но они не смогут сбежать. Они принадлежат этому месту. Они принадлежат мне. И я буду играть, ломать и трахать каждую из них, пока они не станут бесполезны.

Начиная с этой.

Я запускаю руку в её запутавшиеся, грязные светлые волосы и тяну.

Она издаёт звук как ягнёнок, но тут же замолкает, когда я начинаю шептать ей в ухо:

— В какую дырку ты любишь? В ту, что сейчас сгорает в огне от жара после дюжины оргазмов? Или ту сморщенную и тугую, что опаляет жар. Ту, что ждёт, чтобы мой член широко ее растянул?

Я пробегаю кончиками пальцев по напряженной коже ее рта, проводя по сухим трещинам на губах и ища контрастирующие места влажности.

Я нахожу струйку слюны, стекающую из уголка рта, и использую её, чтобы смазать плоть вокруг её кляпа.

— Или я могу взять тебя сюда и оттрахать твоё сухое горло. Держу пари, ты выпьешь меня так, как будто я вода в выжженной пустыне. Не так ли, дорогая?

Я поднимаю голову и смотрю вниз на неё. Её зрачки расширены, ноздри раздуваются с каждым дыханием. Вибрации всё ещё мучают её тело, переходя от неё ко мне. Они ползут вверх по моей руке как армия муравьёв, проникая в кожу через мои жадные пальцы, когда они автоматически напрягаются в её волосах.

— Как это произойдёт, дорогая? Я позволю тебе выбрать.

Она не отвечает… о, да — она же не может.

Её глаза моргают, а её душа умоляет, но ничего, помимо гортанного стона, не слетает из её губ, резиновый шарик-кляп видоизменяет его в слабый раненный звук, тот, который ты ожидаешь услышать от умирающего животного.

La petite mort — маленькая смерть (прим.: фр. дословно «маленькая смерть», но есть и другие значения, например, кратковременная потеря сознания, обморок, сильное потрясение, сопровождающееся временным «отключением» от реальности, или оргазм).

Я ощущаю, как она снова приближается к ней, когда я сначала расстегиваю мой ремень, а затем кожаную упряжь на её кляпе.

Чистая случайность, что мне приходиться думать во французских выражениях об оргазме, который обрушивает свое воздействие на тело Марго, и это простое совпадение заставляет меня улыбаться, позволяя единственному дыханию наполнить её лёгкие.

Она задыхается и втягивает неограниченный воздух, пока всё её тело трясётся, но прежде чем она смогла завизжать из-за своего болезненного освобождения, я щёлкаю рычагом сбоку скамьи, и поверхность под её головой падает. Её голова обрушивается вниз, потому что ничто её не поддерживает, её шея неудобно растягивается, а рот широко открывается из-за комбинации шока и тихого вскрика. Но прежде чем она успевает снова моргнуть, её лицо уже в моих руках, и я погружаю член прямо до задней стенки её горла.

Внезапное вторжение в её натруженное криком горло заставляет её бороться со своими путами, её глаза до невозможности широко открыты, а горло очаровательно бьётся в конвульсиях вокруг моей длины, пока я душу её без предостережения. Мне даже не нужно двигаться, так как она неумышленно доит меня своими внутренними мышцами. Мой длинный, толстый член практически виден под тонкой кожей её горла, разрывающегося от заполнения.

Марго корчится и ничтожно хрипит, но у неё нет выбора. Её тело прижато к моей скамье, и её дыхательные пути заблокированы моим членом. Я всё ещё сопротивляюсь настоятельному призыву начать толкаться, когда использую единственный палец, чтобы провести по линии моей широкой головки, вжимая кончик ниже и пробуждая её глотательный рефлекс. Ощущение чистого экстаза, объединённого с визуальной демонстрацией моего члена глубоко в её горле — спрятанного под напряжённой плотью, но всё же полностью видимого — подталкивает меня всё ближе и ближе к краю.

Я немного дольше борюсь с темнотой, упиваясь моментом, когда её тело перестаёт бороться.

Je t’en prie. Je t’en supplie. Je t’implore. Jetepleure (прим. фр. Пожалуйста. Я тебя умоляю. Молю. Плачу), — я могу вообразить её мольбы. Моя симпатичная, французская девочка, которая захотела прогуляться на тёмную сторону, но всё же никогда не представляла, насколько эта сторона темна во мне. Но кто может её в этом винить? Я выглядел соответствующе. Хорошо скрывал свой облик. Но когда моя маска слетает, кусочек за кусочком, с каждым дерганьем её голого тела и каждым сокращением её горла, — Люк Хантер отслаивается от моей кожи, как старый лак, выставляя реального человека — монстра, который жаждет развращенности и разрушения.

И теперь она может меня рассмотреть.

Она может увидеть каждую мою часть, и я знаю — это грандиозное зрелище.

Моя маска снята, мой плащ нормальности отвергнут, и она видит меня, и этого достаточно, чтобы отправить её за край «маленькой смерти» и чтобы умолять о смерти.

Пока её пальцы слабо подёргиваются, а её тело отказывается от борьбы, я делаю два зверских толчка бёдрами в её слабеющий рот, вытаскиваю и спускаю моё освобождение на её бледную кожу и синие губы, раскрашивая её моим семенем, как извращенный шедевр.

Бл*дь, вот так она выглядит красиво.

Я хочу провести пальцами по липким вереницам, разбрызганным по её сливочной коже. Я хочу скормить это её открытому рту до того, как она очнётся из того, в какой бы кошмар я её не отправил.

Вы видите, я не такой монстр, на которых мы охотимся.

Я не убиваю моих зверюшек.

Я люблю их единственным способом, который знаю.

Эти женщины свободны уйти в любое время, когда пожелают, но они нуждаются в этом также сильно, как и я, и в этом знании заключается власть. Власть, которой я беспрепятственно злоупотребляю.

Власть, которая иногда угрожает поглотить меня целиком.

Но я не допускаю этого.

Я знаю свое место, так же как знают мои зверюшки.

Возможно однажды, я найду кого-то, кто бросит вызов этой власти. Возможно, уже нашел.

Я уверен, как чёрт, что никогда не буду обуздан как Коул и Грим и никогда не брошу свою темницу.

Она всегда была здесь, со мной, — женщина, которую я отказался отпустить. Я осквернил её память своими низменными потребностями, а потом впоследствии просил о прощении. Всегда одно и то же. Каждое посещение, каждая минута, проведённая с моими питомцами, оставляет меня раскрытым и обнаженным. Розовая и нежная кожа, показывающаяся из-под плаща, что я ношу в мире, становилась чувствительной и воспаленной.

Позже она всегда находила меня здесь сама.

Я был её вечным разочарованием. Моя боль и рваная плоть стремились к ней за успокоением, но она так ни разу этого и не сделала. Вместо этого, её пристальный взгляд походил на тысячу крошечных ножей, разрывающих мою недавно оголенную кожу, пока не оставалась одна лишь мольба — мольба, чтобы она остановилась. Мольба простить меня.

И вот я здесь, на коленях, моя голова задрана к тёмному потолку, голая лампочка светит в мои закрытые веки, как вдруг вспышка привлекает моё внимание, когда звонит он.

Человек, который поражает всё.

Единственный, кто заставляет мою кожу испытывать зуд, — как мужчину, так и монстра.

Человек, кто имеет наглость смотреть на меня, как будто я — его жертва.

Ага. Он скоро выяснит, кто жертва в этом сценарии.

— Джеймс, я бы сказал, что это всегда удовольствие слышать тебя, но ты не вовремя. Что тебе нужно?

Мой тон скучающий и пронизан высокомерием, несмотря на агонию моей воспалённой кожей из-за того, что она гудит под жёстким светом единственной лампочки.

Я смотрю на мою зверушку Марго. Такая прелестная, такая открытая и готовая принять от меня всё, чтобы я не пожелал. Я фокусируюсь на ней и жду, притворяясь, что, чтобы он дальше не сказал, это не повлияет на меня.

— Ты…

Глава первая

Люк

— Собираешься уехать, не попрощавшись, брат?

Мой пристальный взгляд фиксируется на разнообразии оружия, разложенном передо мной, мои пальцы прослеживают твёрдые, но всё же чувственные линии Beretta 92FS (прим. самозарядный пистолет), перед тем как останавливаются на маленьком и гладком Walther Polizei Pistole Kurz (прим. название одного из самых известных пистолетов 20-го века).

Не отрываясь, с пальцами, умело проверяющими единственную стопку магазинов, выбранного оружия, я резко отвечаю:

— Как лидер «Багряного креста», я и не осознавал, что должен сообщать о своих передвижениях моему предположительно мёртвому брату, — я окидываю его поверхностным взглядом через плечо перед тем как добавляю: — Я, должно быть, упустил это указание. Я непременно отчитаю Диану за неспособность выполнять её должностные обязанности.

Резким движением (я мог бы сделать это и с закрытыми глазами) я заряжаю Walther PPK, подхватываю ещё несколько магазинов с патронами, глушитель и закидываю пушку в сумку у моих ног, перед тем как засовываю мою «Красотку Полли-убийцу» в кобуру, скрытую под моим пиджаком.

Ответ Коула — безмолвие, но я по-прежнему ощущаю его прожигающий взгляд на своей спине.

— Что, брат? — требую я, быстро теряя терпение, когда поворачиваюсь, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. — Чтобы ты не хотел сказать — выкладывай.

Его длинная львиная грива сегодня завязана, его чистые голубые глаза оценивают и, хотя он пока ещё не ответил, он выглядит самодовольно. Уголок его губ дёргается, а его левая бровь слегка приподнимается. Он знает, что я на грани, он может чувствовать это так же, как и я. Он единственный человек, помимо Грима, кто видит, на что я похож под моей маской. Он понимает меня практически также как я сам себя. И в свою очередь — я понимаю его. Я знаю, что придаёт ему сил, и я понимаю, почему он последовал за мной в мой оружейный склад. Он здесь, потому что я хранил эту поездку в тайне. Вообще то, что я не сказал ему о ней более красноречиво, чем я бы предоставил ему информацию добровольно. Обычно я ничего не скрываю от Коула. У нас такая связь, рожденная не просто кровным братством, а закалённая тьмой и оплаченная высшей ценой.

Ублюдок ухмыляется мне, и я сопротивляюсь желанию отреагировать.

— Тут нечего выкладывать, — спокойно изрекает Коул. Его тело расслаблено в дверном проёме, глаза искрятся весельем. — Я открытая книга, брат. Ты же с другой стороны, так близок к краю, что даже видны трещины. Ты думаешь, что после стольких лет, я не понимаю тебя, Люк?

Теперь моя очередь молчать. Короткие края моих ногтей врезаются в мои ладони, когда его ухмылка становится шире, а моё желание ударить его сильнее.

— Джеймс Купер часть этой тайной поездки? — спрашивает он через мгновение. Его высокая широкая фигура перемещается в дверном проеме, язык его тела говорит о его беспечности. Но Коул совсем не безразличен прямо сейчас. Его вопрос задан — это усложняет всё и оказывает смертельное воздействие.

Я сдерживаю презрительную усмешку и поворачиваюсь обратно к моему оружию, уклоняясь от него и его вопроса.

— У меня есть некоторое свободное время, — небрежно продолжает он. — Фей обо всём здесь позаботится. Так почему бы мне не составить тебе компанию? В конце концов, я никогда не планировал прикидываться мёртвым вечно.

При имени его жены мой спинной хребет напрягается. Я никогда не ожидал, что шлюха Крэйвен проживёт так долго, уже не говоря о том, что залезет под кожу моему брату.

— Так же, как в старые времена? Братья Хантер против всего мира? — выплёвываю я, сарказм сочиться в моём голосе. — Мне следует быть благодарным за то, что ты внезапно захотел потратить своё свободное время на меня, брат? Как изумительно щедро с твоей стороны, — я говорю это, как испорченный угрюмый ребенок, а не лидер наиболее могущественной организации преступного мира Европы. Яростными движениями я хватаю до этого отвергнутую Beretta, проверяю, заряжена ли она, и сую оружие за пояс моих брюк. Вес оружия, прижимающегося к моей плоти, приземляет меня, и я делаю глубокий очищающий вздох. Чем больше я позволю ему задеть меня, тем больше я усугублю его предположения, а мой старший брат и так успел запастись боеприпасами против меня.

— Прости, Коул, — выдавливаю я через напряженную улыбку, когда поворачиваюсь, чтобы ещё раз оказаться с ним лицом к лицу. — Это не моё решение. И отвечая на твой предыдущий вопрос — да. Я помогаю Джеймсу устранить некоторые концы после ликвидации «Королевства». Я буду отсутствовать несколько дней и пропаду с радаров. В этом нет ничего такого, о чём «Багряный крест» должен быть осведомлён. Что же касается обеспокоенности лидеров «Пирамиды» — «Королевство» умерло с Алексиосом, Кириллосом, Федоровым и Кеннеди.

Я даю ему возможность бросить мне вызов, когда выдерживаю его взгляд, демонстрируя зубы, в то время как широко усмехаюсь.

— Если хочешь воскреснуть из мёртвых — сделай это, брат. Милости прошу. Но «Багряный крест» теперь принадлежит мне. Тебе лучше придерживаться тени и продолжать делать свою маленькую женушку счастливой. Оставь деловую сторону вопроса нам как таковым, не думающим своими членами.

Он моргает. Один раз. Второй. Медленно, оценивающе. Как лев перед тем как разрывает добычу.

— Ты трахаешь его, брат? — в конечном счете спрашивает он с хитрым блеском в глазах. — Грим упоминал об этом, но я не был убежден. Теперь же… Я не так уверен, — его пристальный взгляд становится диким, когда он добавляет: — Или же он трахает тебя? Ты умоляешь его как маленькая сучка взять тебя жестче? Ты заглатываешь его член своим горлом, пока хныкаешь, стоя на своих коленях?

Beretta прижимается к мягкой коже под его подбородком, прежде чем он моргает в следующий раз. С лица Коула так и не сходит широкая усмешка, демонстрирующая его совершенные острые белые резцы.

— Полегче, брат, — подстрекает он. — Помни, я всегда говорил тебе, что твои действия говорят громче любых слов.

— Пошел на хер.

Он смеётся. Он, бл*дь, смеётся. Громко и глубоко.

— Настало время, и кто-то забрался тебе под кожу. Я никогда не думал, что это будет он…

Я вдавливаю твёрдый конец дула глубже в его кожу, отрезая остальную часть его слов.

— Послушай, брат, — выдавливаю я через сжатые зубы. — Я трахаюсь с кем хочу и в то отверстие, какое пожелаю. Это никогда не имело никакого отношения к тебе и никогда не будет. Если я хочу Джеймса в коленно-локтевой позе с моим членом, раскалывающим его надвое — это не представляет никакого значения для тебя. Теперь же… — я давлю ещё немного сильнее в его шею, прежде чем убираю Beretta и засовываю её обратно сзади за мой пояс, — …почему бы тебе не рвануть обратно к Фей? Возможно, если бы она трахала тебя так, как следует жене, тебе бы не было дела, где находится мой член.

Я обхожу его, не ожидая ответа, и когда толкаю стальную дверь, я бросаю через плечо:

— Я вернусь через несколько дней. И если тебе нужна помощь, чтобы показать твоей жене, как трахается настоящий мужик — я буду более чем готов взять её в мою темницу и сломать её для тебя, когда вернусь.

Я останавливаюсь, чтобы увидеть какую реакцию вызвали мои слова. Я знаю Коула. Я знаю все способы добраться до него и его шлюха Крэйвен — один из них.

Удовлетворенный, я ухожу с поднятой вверх рукой, я позволяю напряжению, возникшему травлей Коула, соскользнуть с моей кожи, в то время как приближаюсь к коридору, ведущему в подземный гараж. К тому времени, когда я прикладываю большой палец к сканеру отпечатков пальца на панели входа, мой мозг возвращается обратно в игру, и в моих мыслях прочно обосновывается Джеймс Купер и то, почему он попросил у меня помощи. Мужчина порой не читаем, и я не куплюсь на все эти флюиды «спасителя». У каждого человека есть тёмная сторона. Вы просто должны найти ключ. Нет никакой возможности, что он, побывав в самых низах общества, — в существование которых большинство людей отказываются верить, поскольку это чудовищно, — не изменился хоть в малейшей степени, что ему не передалось часть этого. Тьма, в которой мы живем, как заразный дождь. Не тот, что зальёт водой, промочив Вашу одежду как ливень, а лёгкий дождь, который опускается как прекрасный туман, бесшумно оседая и неумолимо распространяясь так, что Вы особо не заметите, пока окончательно не промокнете до нитки. Джеймс Купер жил этой жизнью с рождения. Он вдыхал этот ядовитый прекрасный туман. Он покрывает его точно так же, как мой костюм нормальности скрывает меня. Но это там… ждёт, предвкушая тот момент, когда я раскрою его. И я так и сделаю.

В гараже тихо, когда я вхожу. Если я не езжу на Ducati, то обычно у меня есть водитель, но с Джеймсом, требующим, чтобы я приехал один, я подхватываю ключи от Maserati Gran Turismo (автомобиля Коула) в последнем жесте «Пошёл на хер» моему брату. Не то чтобы он в последнее время часто покидал особняк после фальсифицирования его собственной смерти и всего остального. Однако это как будто показать средний палец, и я насвистываю случайную мелодию, пока закидываю моё тактическое снаряжение на заднее сиденье и скольжу за руль.

Перед тем как завести автомобиль, я отправляю короткое сообщение главе безопасности имения — высококомпетентному, но фактически немногословному мужику по имени Майкл, сообщая ему, что он должен послать кого-нибудь, чтобы сегодня позже забрать машину Коула. Я не парюсь дать ему какие-либо детали. Он сможет найти транспортное средство, используя GPS трекер. Я удостоверюсь, что здесь будет один. Я не такой уж и малолетка.

Двери гаража открываются передо мной, когда я медленно поднимаюсь по крутому пандусу, ведущему к задней части «Хантер Лоджа», и вскоре колеса автомобиля громко хрустят по плотному гравию. Я закладываю широкую дугу, чтобы выехать из передней части собственности вместо того, чтобы ускользнуть через заднюю дверь, и я салютую, когда вижу моего брата, стоящего в открытом дверном проёме передней двери. Его глаза сужаются, когда я проезжаю мимо, но я не позволяю себе улыбаться, пока не оказываюсь в конце длинной подъездной дорожки, и охрана не пропускает меня через последние ворота. Только тогда мой рот растягивается в усмешке — но не из-за моего брата, а из-за имени, высвечивающегося на экране автомобильной коммуникационной системы.

— Я еду, — заявляю, когда нажимаю «ответить», не удосужась подождать, когда звонящий заговорит первым.

— Мы уже в самолете, — отвечает уравновешенный голос.

— Давай покончим с этим и подведём черту. С меня хватит гоняться за призраками «Королевства». О… и не забудь — ты мой должник.

Я сохраняю тон своего голоса холодным и безличным. Желая в нетерпении узнать, какой ответ мне предложат.

— Я в курсе, — слова обрываются, почти напряженные, и это отправляет толчок предвкушения вниз по моему позвоночнику. Я обожаю контроль, заверяющий, что он у меня в кармане. — Но прежде чем ты попытаешься что-то заполучить, я думаю, настало время нам обсудить то, что ты должен мне, — добавляет он. И в этот раз его слова произносятся заискивающе и маняще.

«Ты понятия не имеешь, с кем связался».

— Я никому не должен. С твоей стороны было бы разумно помнить это.

Он смеётся, этот звук щекочет мою кожу и оседает в тёмных местах, прежде чем его следующие слова разжигают огонь в моих внутренностях.

— Я никогда и не утверждал, что я мудрый человек, Люк. Но я мужчина, и я знаю, что я хочу и на что я готов пойти ради этого.

Затем он вешает трубку, а я сильнее выжимаю педаль газа, чтобы проигнорировать гудение пульсации моей крови.

— Ты и не должен желать, — бормочу я в тишину автомобиля. — Вообще-то, мне так больше нравиться.

Глава вторая

Джеймс

Я небрежно барабаню пальцами по столу передо мной, создавая не ритм, а просто шум, зеркально отражая случайные эмоции, проносящиеся в моём мозгу.

Бросать вызов такому человеку как Люк Хантер — опасно. Это смертельно смотреть на него так, как смотрю я и продолжаю это делать, с тех пор как мы впервые встретились. И это явно самоубийство — искушать его так, как я это делал в течение последних нескольких недель.

С падением «Королевства» и использования всей добычи для финансирования моего второго виноградника и планирования третьего, я прибегнул к каждому оправданию, чтобы продолжить вести дела с Хантерами.

Начиная со дня, когда я преподнёс моему брату подарок (дня, когда я попытался восстановить мои отношения с Генри или Гримом, как он предпочитает называться теперь), предложив ему жертву, слишком многие мои мысли вращались вокруг мужчины, который должен появиться здесь с минуты на минуту.

Я не ожидал получить ничего кроме объединения сил с «Багряным крестом» и братьями Хантерами, тем более получить доверие и прощение моего собственного брата. Однако, когда мои глаза задержались более чем на мгновение на другом человеке (на Люке Хантере), не было никого более потрясённого, чем я сам. Я не чувствовал такого пьянящего и захватывающего толчка похоти долгое время. Я не хотел чувствовать это. С тех пор как потерял её. С тех пор как я потерял их обоих. Теперь я живу ради Алисы. Никого другого. Она — причина, из-за которой я функционирую. Она — причина, из-за которой я поклялся отомстить, и вместе с тем она — причина, из-за которой я продолжаю жить.

Алиса — моё искупление и возмездие.

Её мать была моим сердцем.

Её брат был моими костями.

Вместе, моя семья была моей душой, но всё, что у меня теперь осталось, — Алиса. У меня нет места для кого-то ещё. Моя грудная клетка вторит эхом смеха призраков и любви к маленькой девочке, которая думает, что её папочка прекраснее всех.

До него.

Люк Хантер являлся мужчиной исключительного воспитания и морали. Он выглядел так, словно мог стать следующим Королем Англии, с его необычно красивыми, почти аристократическими чертами, в костюме, сшитом на заказ и стоимостью в десять тысяч фунтов, который обтягивал его крепкую, спортивную фигуру, и с этим бодрящим чётким акцентом в низких тонах его голоса. Но внешность может быть обманчива. Другие может и не видят, что скрывается под его кожей, но я вижу. И по какой-то смехотворной дурацкой причине, это видит и мой член. Что совершенно нелепо, поскольку я ни с кем не спал с убийства моей жены. Она была всем для меня, и её потеря стала кинжалом в моей груди в течение очень долгого времени.

Должно быть кто-то и где-то чертовски прикололся от того факта, что моё долгое время молчавшее либидо сидит и грызёт локти, заметив мужчину. И не просто какого-то мужчину, а того, кто выпотрошит от шеи до живота даже просто за то, что осмелился посмотреть на него так, как я смотрю на Люка Хантера.

Я не какой-нибудь наивный идиот. Мужчина больше чем просто убийца. Тьма окутывает его. Улыбки, интеллигентный тон его голоса, и его, казалось бы, уверенная манера поведения — всё поверхностные вещи, что скрывают монстра, живущего под его кожей. Если Вы приглядитесь (а я, бл*дь, так и сделал), Вы сможете разглядеть в его глазах монстра, скрежещущего острыми зубами и ждущего своего часа, прежде чем вырвать Ваше горло одним захватом челюсти.

Но всё же, мой член (мой глупый, все прошлые годы окаменелый член) не в курсе этого также, как и большая часть моего рационального мозга. Они оба безотлагательно жаждут этого мужчину так, что это гудит в моей крови. Они оба смертельно желают его, и они делают меня опрометчивым — а опрометчивость в мире, в котором я живу, приведет Вас к смерти.

Единственная вещь, сдерживающая меня, — моя дочь. Потребность того, что я должен по-прежнему обеспечить ей безопасность, прочно заняла место в моей совести. Я всё, что у неё есть, и я единственный, кто может гарантировать, что она проживёт жизнь, которую заслуживает. Если я вдруг умру (порубленный на мелкие кусочки Люком Хантером из-за того, что начал думал членом вместо мозга), я буду бесполезен для Алисы, поэтому я отказываюсь оставить её в этом мире без защиты. Я низвергнул слишком много могущественных людей и их семей, чтобы оставить её заботиться самой о себе. Она станет ягненком на заклание, а я пожертвую всем, чтобы гарантировать её безопасность, поскольку она — всё, что есть хорошего в этом пропитанном кровью мире, и я намерен и дальше обеспечить ей безопасность.

Гул мощного двигателя машины проникает через открытый люк реактивного самолета, я встаю и направляюсь поприветствовать человека, который пропустил мои внутренности через мясорубку.

Гладкий, черный Maserati несётся по пыльной взлетно-посадочной полосе к нам, и я немного разочарован из-за того, что не увидел Люка, мчащегося по этой растрескавшейся и изъеденной полосе на его Ducati. Только однажды я засвидетельствовал это зрелище, и впоследствии неделями дрочил от его вида: полностью облачённого в черную кожу, обхватывающего ногами скоростной черный байк, как будто он являлся продолжением его тела. Я осторожно поправляю выпуклость в моих брюках от этих воспоминаний.

Автомобиль рычит и останавливается в нескольких футах от лестницы реактивного самолета, и без фанфар или колебаний, мужчина сам выскальзывает из-за руля. Он представляет собой гибкое изящество и скрытую власть. Его костюм безупречно сидит, ни один тёмный волос не выбился из причёски на его голове, а его челюсть чиста даже без тени щетины. Клянусь, что я могу обонять его отсюда, и я на миг закрываю глаза и мысленно встряхиваю с себя абсурдные мысли.

Один из моей команды предлагает забрать его машину, но Люк, проигнорировав его, забирает большую спортивную сумку из багажника, когда же он захлопывает крышку — это скручивает мои кишки.

Я напоминаю себе, что именно я попросил его помочь мне. Мне нужна его помощь, чтобы закрыть самую последнюю ферму, торгующую людьми, и связанную с «Королевством». А не по какой-то другой причине. Затем, после того, как работа будет сделана, у меня не останется никаких причин побеспокоить его снова.

«Лжец», — глумиться моё желание, поднимаясь из тёмного места в моём животе и фыркая воздух как собака в течке.

— Должен сказать, что заинтригован.

Голос Люка выхватывает меня из внутренней битвы, которую я веду со своим либидо. Он смотрит вверх на меня, прежде чем медленно поднимается по лестнице. Каждое движение, что он делает, ловкое и заранее обдумано. — Ты просишь моей помощи, говоришь мне, что это стоит моего времени, но так ни разу и не упомянул, куда мы направляемся или о том, что точно потребуется от меня, когда мы доберёмся до места.

— Ты же здесь, не так ли? — уверенно заявляю я, игнорируя растущий жар между моими ногами.

— Пока, — отвечает он. Его проникновенный пристальный взгляд оценивает меня, проникая под кожу и кости, прожигая сухожилия, зарываясь глубоко в мою сущность, где очевидно он найдёт мои недостатки.

То, как он смотрит на меня, заглядывая внутрь, тревожит, и я ловлю себя на том, что прерываю тишину, возникшую между нами, необдуманными словами.

— Будапешт, — выбалтываю, прикрывая мою взволнованность и пузырящееся желание улыбкой. — У нас есть зацепка, чтобы накрыть последнюю ферму. Она не прекратила свою деятельность, как было предписано, и идиоты, которые управляли ею для Федорова, решили оставить её себе. Они переместили всё в какую-то изолированную деревню за городом.

Его лицо превратилось в камень, когда он делает последний шаг и оказывается со мной нос к носу.

— Ты вызвал меня сюда, подальше от «Хантер Лодж» и «Багряного креста» из-за какой-то сумасбродной затеи, с которой ты со своими возможностями в состоянии справиться сам? — его губы дергаются, когда он проникает в моё личное пространство, и я борюсь с потребностью отступить. — Или эта поездка что-то… больше?

Последнее слова соскальзывает с его губ как мёд, звучащий скорее, как совсем другое слово из четырёх букв. Более тёмное слово, дурацкое слово.

Я сопротивляюсь убеждению отступить, прочищая гравий в моём резко сузившемся горле почти неслышимым кашлем.

— Ходит слух, что это двадцатилетний сын Фёдорова — Саша, всем заправляет. Он кидается всякого рода угрозами.

— И? — подталкивает меня Люк, смотря в течение секунды в сторону, перед тем как вытащить один из своих пистолетов, которые, я знаю, он прячет на себе и коим уничтожит любое живое существо в окрестностях.

— Он рассказывает любому, кто слушает, что Коул Хантер и наследница «Багряного креста» живы и здоровы. Он пытается начать революцию, и ходят слухи, что несколько больших фанатов Коула… — мои глаза опускаются вниз на его губы, когда он слегка их приоткрывает — …и твоих финансируют его.

— Так почему это не относится к моей организации в целом? Мы можем стереть его как муравья щелчком наших пальцев.

— Поскольку я дал обещание одному из моих людей, что лично верну кое-что драгоценное для него.

Мышца на челюсти Люка дергается, а глаза ужесточаются.

— В отличие от моего брата, — начинает он, делая шаг вперёд, таким образом заставляя меня отступить назад в самолёт. — У меня нет комплекса героя. Спасение бедных несчастных душ — это побочный продукт моих желаний, а не их топливо. Так что… — он делает ещё один шаг, — …я спрошу ещё раз. Почему необходимо, чтобы я сопровождал тебя лично?

Я взглатываю. Сильно. И его глаза мерцают, когда он следует за движением моего кадыка своим пристальным взглядом.

— Давай, Джеймс, — бормочет он как любовник, его глаза вновь находят мои. — Мы же друзья, да?

Я киваю, неспособный заставить мой мозг достаточно хорошо функционировать, чтобы найти слова и посылать их в мой рот.

— Хорошие друзья, — продолжает он. — И поэтому я не ожидаю, что ты будешь что-нибудь скрывать от меня. Поскольку, я узнаю, Джеймс, — ещё один его шаг вперёд. Ещё один мой шаг назад. — Я узнаю, если ты что-то скрываешь от меня. Я узнаю, если у тебя есть план низвергнуть меня…

«Что?»

— Нет, — гаркаю я, это слово как будто ухватилось за пустоту моего горла, перед тем как выжечь свой путь из моего рта подобно кнуту. — Это не западня. Я ценю перемирие между нашими организациями.

Его манера поведения изменяется, и я вижу что-то огненное в его глазах, что у кого-то ещё могло походить на желание, но у Люка выглядит как чистая неподдельная жажда крови. И, е*ать, если моему жалкому и до недавнего времени спящему члену это не нравится.

Я хочу погрузиться туда, в него, и сгореть от жара, воспламениться под его руками, но не делаю ни шага. У кончика позвоночника я нахожу что-то (кое-что, что очень похоже на взгляд, что он дарит мне) и выпрямляюсь, я достаточно высокий, чтобы оказаться с ним нос к носу.

— У них также есть кое-что и Ваше, — предлагаю я ему с усмешкой, которая таит в себе знание. — Ладно, мне следует уточнить. Это кое-что Фей, но я выяснил, что Коул и его жена в настоящее время мертвы… — я позволяю моим намереньям задержаться со вздохом и поглощаю интерес, зажженный в его глазах, — …ты захочешь разобраться в этом вопросе сам, прежде чем привлечёшь внимание своего брата.

— Что у них есть, что принадлежит Фей? — спрашивает он, его внимание достигло максимума.

Я улыбаюсь. Это торжествующая улыбка. Своего рода «я поймал тебя» улыбка.

— Её сестра. У них сестра Фей.

Глава третья

Люк

Херня.

Этот ублюдок может и интересует мой член, но, в отличие от других мужиков, тот никогда не руководит мной. С чего бы, если, так или иначе, я всегда беру то, что хочу?

И он врёт напропалую.

— Шлюха Крэйвен последняя в её роду. Тебе следовало бы получше постараться, чем это, Реншоу. У неё нет сестры.

Джеймс перемещается почти неощутимо, вся тень, затронувших его ранее переживаний, ушла, и передо мной — тот грозный мужик, которого я встретил в тот самый первый день.

Он самодовольно улыбается, перед тем как поправить меня насчет своего имени, имени, связанного с его родителями, родителями, который соединяют его с Гримом.

— Купер, но ты знаешь об этом. Ты можешь верить мне относительно ещё одной дочери Крэйвен или нет. Мне нет выгоды вводить тебя в заблуждение.

— Ты убедил меня принять участие в этой глупой затее, — я не ошибаюсь и борюсь с потребностью схватить его за горло и поставить на колени, когда буду глубоко проталкивать дуло моего пистолета в его сладкий рот. — Я бы сказал, что ты уже извлек выгоду, но если у тебя нет конкретных доказательств, которые простимулируют меня вести… — мои глаза опускаются на его губы, и мой голос понижается на несколько октав, прежде чем я добавляю, — …вести себя хорошо, тогда тебе лучше начать думать о способах, которыми ты сможешь попытаться меня отвлечь от пролития крови каждого. Поскольку, Джеймс Купер, я очень искусен и по части вести себя хорошо и по пролитию крови.

Он не взглатывает сильно, как большинство людей в его положении делает из-за моей угрозы. Он не пытается прервать зрительный контакт или показать любой признак слабости из-за моих слов, и е*ать, если мои брюки не начинают немного жать в области паха от его выдержки. У этого мужчины есть яйца. Мысль схватить его за них и заставить умолять, вызывает у меня слюноотделение.

— У меня есть доказательства, — отвечает он, не мигая. — Заходи в самолет и пристёгивайся. Мы немедленно взлетаем.

Он отвергает меня твёрдой челюстью и тёмными глазами, которые смеют мне не повиноваться. Когда я продолжаю молчать, он поворачивается ко мне спиной и проходит дальше в самолёт.

«Да, — шепчет мой монстр, когда мы наблюдаем, как его большая фигура мощно перемещается через маленькое пространство. — Мы оторвёмся, ломая его».

***

Через десть минут после взлета, толстая коричневая папка падает с глухим стуком на стол передо мной, сопровождаемая бокалом наполовину полным виски. Я поворачиваю голову вовремя, чтобы увидеть Джеймса, небрежно идущего обратно к своему месту, его подтянутая полная задница и крепкие бёдра натягивают ткань брюк с каждым шагом. Кому-нибудь ещё не сойдёт с рук то, что он делает, и осознание этого выводит меня из себя.

Я отодвигаю спиртное на край стола. Я редко пью, предпочитая ясную голову, и нуждаясь в поддержании контроля, чтобы сохранить свою маску на месте. Алкоголь — вызывает у меня отвращение. Слабость — вызывает у меня отвращение.

Если Вы не можете контролировать свои побуждения, если Вы позволяете им управлять, то рисуете идеальную мишень на вашей спине для Ваших врагов — уничтожение точно в цель. Я никогда не стану слабым. Это единственная вещь, в которую я верую.

Открыв папку, я поднимаю первый лист бумаги, и мои глаза опускаются на изображение маленького ребенка не старше двенадцати или восемнадцать месяцев. Она похожа на любого другого ребенка этого возраста без каких-то особенностей, кроме как пускания слюней на подбородок и толстый слой жира, покрывающий её кости. Я полагаю, что это девочка только из-за цвета её наряда — розового.

Отбрасывая эту фотографию лицом вниз, я беру следующую. Эта изображает девочку в возрасте четырех, возможно пяти лет. У неё тёмные волосы, как у Фей, но опять, никакого другого поразительного сходства. Она выглядит, ну, в общем… счастливой и довольной, с какой-то куклой в одной руке и широкой улыбкой на круглом лице.

Третья страница — фотография той же девочки теперь уже в возрасте десяти или одиннадцати, сидящей рядом с женщиной. Женщиной, которая не является почившей матерью Фей, насколько я помню, как выглядела жена-шлюха Алека Крэйвена, хотя она имеет с ней поразительное сходство. Девочка сидит рядом с ней на диване, смотря на женщину (скорей всего мать) взглядом детского обожания, которым дети одаривают тех, кого любят и кому безраздельно доверяют. Взгляд женщины возвращается ей в десятикратном размере.

Четвертая фотография — девочка подросший тинэйджер. Никакой темноволосой матери на этой фотографии и разница между этой и последней — сурова.

Пропал детский жирок, эта молодая женщина передо мной — кожа да кости. Тёмные круги обрамляют синеву её глубоких глаз — глаз, которые кажутся пустыми и сломанными, а её бледная кожа — теперь болезненная тень былого здоровья. Её длинные тёмные волосы грязные и прилипают к её лицу, а её плечи интуитивно заставляют её казаться более юной и маленькой, чем на самом деле. Я не глуп. Я видел дюжины, нет сотни, возможно тысячи — мужчин, женщин и детей, которые смотрят точно так же как она. Теперь она — собственность. Теперь она просто рогатый скот. Расходный материал в рабстве у богатого человека.

Следующая фотография заставляет меня кое-что заметить. Зернистое изображение отца-тирана Фей — Алека Крэйвена, одной рукой обнимающего женщину с предыдущей фотографии, а другой рукой слегка сжимающего плечо молодой девочки, когда они спускаются по находящейся в тени обрамлённой деревьями дорожки. Для постороннего — это фотография обычной, счастливой семьи. Только я знаю, на что Алек Крэйвен способен, и вот почему выискиваю предупреждающие сигналы, и я удивлен, когда не нахожу свидетельство ни одному. Это на самом деле то, чем кажется. Мужчина, женщина и юная девочка, счастливо наслаждающиеся обществом друг друга.

— Я думаю, что он любил её, — произносит Джеймс из-за моего плеча.

Я не признаю, что его слова застали меня врасплох. Вместо этого я кладу страницу лицом вниз и беру следующую. Я был так озадачен фотографией, изображающего Крэйвена, как счастливого семейного человека, что не услышал, как подошёл Джеймс и сел позади меня.

— Хммм, если ты так говоришь, — всё, что я предлагаю ему в качестве ответа, перед тем как поднимаю следующую страницу и подношу ближе к лицу.

Я даже не вздрагиваю от пропитанного кровью тела. Я видел намного хуже ближе и более личное. Женщина (женщина Алека) смотрит на меня глазами мёртвой рыбы, лента смерти превратила их до этого яркую синеву в непрозрачный мрамор. Её рот молчаливо открыт в вечном крике, а руки прикрывают широко открытый живот в попытке защитить плод, который был слишком рано вырван из её матки и отвергнут как недоеденный кусок мяса. Я не доктор, но младенец, который никогда не сделает своего вздоха, выглядит идеально сформированным, разве что немного маловат с одной стороны, но это говорит о том, что она была, по крайней мере, на втором триместре беременности, когда умерла.

— Когда ты в тот день отрубил голову Алека в реке, ты подписал их смертный приговор, — голос Джеймса не обвиняет, а просто констатирует факт.

— Я никогда бы не заказал убийство беременной женщины, независимо от того, перед кем она выбрала раздвинуть свои ноги. Её смерть не имеет ничего общего со мной, — мой голос — сталь. Я вызываю его поспорить со мной.

— Непреднамеренно. Но без Алека, его возлюбленная любовница Илона и их дочь — Лили, остались без защиты. И только поскольку Хантеры не знали о них, не означает, что другие жаждали голову Крэйвена тоже. Они выжили без него целую неделю. Это действительно подвиг.

— И где сейчас его так называемая дочь? Кто владеет ей?

Я чувствую улыбку Джеймса, даже не поворачиваясь к нему, чтобы убедиться в этом, и я, наконец, кладу изображение гротескного лица смерти Илоны на стол, прежде чем наклоняюсь немного вперёд, чтобы взять следующую.

— Так Лили выглядела за неделю до смерти Алека, — говорит Джеймс, когда я поднимаю следующее изображение.

Я потрясенно смотрю на женщину на снимке, позволяя словам Джеймса впитаться. В отличие от недавней фотографии в рабстве, эта женщина пышет живостью и здоровьем. Её возраст девятнадцать, возможно двадцать лет (на год или около того младше Фей), и на этой искренней, цветной, высококачественной фотографии — женщина покупает кофе на обычной центральной британской улице, и я наконец-то вижу небольшое сходство с её старшей сестрой в форме глаз и упрямой линии челюсти.

Она поразительна.

— Она находится в Будапеште, — продолжает он. — Она не та, кого я собираюсь оттуда забрать, но я предположил, что ты захочешь забрать домой такой приз для своей любимой невестки. Возможно, как запоздалый свадебный подарок?

— Кто владеет ей? — выдавливаю я, мой тон выдаёт моё желание узнать имя человека, который будет иметь дело и встретит свой конец от моего Walther PPK.

Эта проклятая улыбка снова. Я слышу её в его словах.

— Саша Федоров — единственный владелец «Доминиона» (прим. от лат. Dominium — владение) — название, что он дал последним отбросам бывшего «Королевства». Он видит себя Императором — не королём. Он думает, что его отец, а теперь и мёртвые Короли были слабы. Он думает, что способен взять на себя Европу, а затем и весь мир. Он нацелился не только на тебя, но и на каждого связанного с тобой. Но то, чего он не знает, что ты направляешься к нему.

— А о тебе? — спрашиваю я, переварив эту информацию.

— Что обо мне?

— Он знает, что ты направляешься к нему? Ты заключил сделку с этим Сашей и предложил ему мою голову? Ты снова надеешься получить крохотный шанс, Джеймс?

Я чувствую, как он перемещается и наклоняется вперед на своём месте. Его рука появляется в моём периферическом зрении, когда он хватается за край моего кожаного кресла, а его голос шепчет непосредственно в моё ухо:

— Боже помоги мне, я надеюсь войти в кое-что другое, но это не передняя дверь «Доминиона».

Слова щекочут и вибрируют на моей коже, и я сжимаю кулаки, чтобы остановить себя и не схватить его за шею и не перетащить его через спинку кресла.

— И куда, скажи мне, ты надеешься войти?

Такое ощутимое молчание из-за нетерпеливого ожидания прерывается хриплым признанием, соскальзывающим с его губ.

— В тебя.

Затем одним резким движением он встаёт, слегка заставляя моё кресло дернуться, когда использует его, чтобы толкнуть вверх свой вес, прежде чем направляется к задней части реактивного самолета, где размещаются его люди. Они его команда наемников. Люди, которые преданы Куперу и одному только Куперу.

Эхо его признания мчится по моей крови.

«Попался», — рычит мой монстр через острые, обнаженные зубы, пока бродит вокруг прутьев клетки, скрытой глубоко в моей груди.

И я позволяю этой улыбке свободно выскользнуть. Она — отражение той, что и у монстра внутри меня.

Попался.

Глава четвёртая

Джеймс

Было так глупо и по-идиотски с моей стороны так разоблачить себя перед Люком. Я практически мог почувствовать, как он завибрировал от одного прошептанного мной слова, и я не смог понять: это было скорей всего из-за того, что он хотел убить меня или трахнуть, если я б не ушёл.

Что ещё хуже, я был предельно честен перед собой в тот момент, когда находился достаточно близко к нему, чтобы вдохнуть его аромат, — но мне было плевать.

Я полностью без ума от потребности в этом мужчине.

Это дезориентирующе.

Это смертельно опасно.

Я смахнул прочь пьянящий натиск похоти и проинформировал мою команду, состоящую из доверенных лиц, о планах нашего прибытия.

Мы должны были направиться к нашей уединённой базе, предоставленной нам союзником, которая была расположена достаточно далеко от деятельности Саши Фёдорова, чтобы быть замеченными, но достаточно близко для нас, чтобы напасть, когда настанет правильное время.

Выбор времени был единственной точкой преткновения в нашем текущем обсуждении. Я хотел пождать нескольких дней и осмотреться оттуда, в то время как Джейсон — глава моей специальной оперативной команды, требовал, чтобы мы ударили в течение первых двенадцати часов.

Обычно, я покорялся его предложениям, и он никогда не предпринимал не правильных шагов, но в этот раз я медлил и ненавидел себя за причины этого промедления.

Эта задача не была особенно трудной и, если мы решим её быстро, любая причина, что у меня была для присутствия Люка Хантера, исчезнет в облаке дыма оружия и брызгах крови.

Я эгоистично хотел оттянуть этот момент, даже если просто в течение одного дополнительного дня. Это притяжение к Люку делало меня небрежным. Мне необходимо вывести это из моего организма, и я надеялся, что двадцати четырёх часов в тесных помещениях, так или иначе, вынудят Люка сделать первый шаг.

Не поймите меня неправильно, если это пойдёт «по-другому», я не сдамся без борьбы, но что-то в моих кишках подсказывало мне — эта тёмная вещь между нами пузырилась и шипела не в одностороннем порядке.

— Я думаю — ты теряешь время, — Джейсон — глава операции, начал без преамбулы, чем оторвал меня от моих мыслей. Мужчина переходил прямо к сути и не беспокоился о том, что я был тем, кто пополнял многие из его оффшорных счетов. Он не делал мне никаких поблажек, даже если именно я и сделал его неприлично богатым.

Бывший лейтенант специальных авиационных служб, он покинул то, что было более известно в вооруженных силах как: «Полк наземной обороны аэропортов», поскольку я сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться. Плюс я спас его сестру из клещей «Королевства». Её забрали как заказ, когда она путешествовала по Таиланду, и она должна была отправиться на ферму в самой глубинке России, служить самому Фёдорову. Из-за этого Джейсон Плуммер навсегда стал моим должником, но он всё ещё был человеком, который не перед кем не преклонялся.

— Это не трата времени, а благоразумие, — противостою я. Но мы все знаем, что это слабый аргумент.

— Если ты предоставишь мне веские основания этой задержки, я окажу тебе услугу. Если нет, то мы выступаем, самое позднее — завтра ночью. Конец обсуждения.

Я таращусь на человека, которому доверяю больше чем другим. Да, я хорошо плачу ему за доверие, и он никогда не сделал чего-то, чтобы заставить меня сомневаться в этом. В ответ Джейсон смотрит мне прямо в глаза, его челюсть наряжена, глаза бросают вызов.

— Я отрежу тебе язык за то, что ты игнорируешь прямой приказ.

Взгляд Джейсона переходит от меня к человеку, который не слышно для меня подошёл сзади. Его серые глаза вспыхивают от презрения, а толстая вена на шее сердито пульсирует.

— Ты умрёшь прежде, чем, бл*дь, попытаешься, — рычит Джейсон, его спина выпрямляется, а кулаки сжимаются по бокам.

— Нет, — продолжает Люк, в то время как подходит, чтобы встать рядом со мной. Узкий проход задней части реактивного самолета слишком сузился, чтобы оставить место между нами, а это значит, что я чувствую давление всего его тела около моего бока. — Ты будешь истекать кровью на полу в луже собственной мочи.

Джейсон выступает вперёд, расправляя свою широкую грудь.

— Попробуем выяснить кто прав, красавчик?

Люк не шевелится у моего бока, и мне не надо поворачиваться к нему лицом, чтобы увидеть улыбку, которая, как я знаю, украшает его лицо — улыбка Хантеров во время игры.

Люк выражает нетерпение, но его голос спокойный и полностью под контролем, такой же, как всегда.

— Именно в этом состоит твоя первая ошибка, — предупреждает он Джейсона. — Малолетние клички — ниже достоинства мужчины, который желает кого-то запугать, того, кто, как он должен понимать, опасен для его здоровья.

Лицо Джейсона покрывает сердитый оттенок красного, а у толстой вены на его шее вскоре появляется близнец на лбу.

Больший мужчина делает ещё один шаг и обходит маленький стол, усыпанный географическими картами и чертежами.

— Послушай, заткнись, красавчик, — выплевывает Джейсон, менее чем на расстоянии вытянутой руки от объекта его ярости. — Я понимаю, что ты думаешь, что ты большой мужик из «Багряного креста», но ты просто получил эту работу, поскольку твой братец не смог выплыть. Я не подчиняюсь приказам, твоим или чьим-то ещё. Ты понял меня?

Я знаю, что это то место, где я должен встать между ними и вмешаться. Сейчас настало время, чтобы прекратить развитие этого дерьма, но маленькая извращенная часть меня хочет увидеть Люка в действии, и не более чем через секунду…

Хруст.

Быстрее, чем я могу отследить, Люк атакует. Его рука выстреливает как пуля, вырывающаяся из дула пистолета, его указательный и безымянный пальцы только один раз скользящим движением бьют по кадыку Джейсона, глаза более крупного мужчины широко распахиваются, прежде чем одна из его рук поднимается, чтобы защищаться, в то время как другая сжимается вокруг его заблокированного горла. Люк даже не моргает, когда кулак летит в его сторону, он просто отводит свою голову в бок, перед тем как его рука вытягивается вперед, обхватывая заднюю часть шеи более высокого мужчины. Люку требуется только одна секунда, чтобы опустить голову всё ещё задыхающегося и ошарашенного Джейсона вниз, чтобы она встретилась с его идеально поднятым коленом, обеспечивая оглушительный хруст, который означает, что у моего главы безопасности сломан нос.

«Твою мать».

Люк едва пошевелился и всё же двумя точными движениями опрокинул мужчину на голову выше, чем он, и почти в два раза шире.

Я не сомневаюсь, что Джейсон недооценил смертоносность Люка, таким образом даря мужчине около меня преимущество, но даже при этом, урон, вызванный Люком за несколько минут, — зверский.

Я чувствую головокружение. Демонстрация Люком силы должна была заставить меня вытащить оружие и пустить в ход мою собственную угрозу, но моя голова кружиться из-за опасности, которой он обладает, но не только из-за этого, а из-за того, помоги мне Бог, что это чертовски заводит.

Я прикован к месту не от страха, а от потребности. Я должен заставить гудение в моей крови остановиться и мысленно кричу на мой налитый член опуститься, бл*дь, вниз.

— Я, бл*дь, порву тебя на куски!

Искаженные слова Джейсона возвращают меня обратно в настоящее. Люк не двигается, даже когда Джейсон встаёт вертикально, чтобы перевести эту борьбу на следующий уровень. Я перевожу пристальный взгляд на другого из моих людей и делаю кивок, но прежде чем он смог выступить вперёд и попытаться урезонить своего лидера, Люк заканчивает дело своим пистолетом, прижатым к морщинистой коже лба Джейсона.

«Прямо между его налитых кровью глаз».

— Не такой уж и красавчик, вот как ты запугиваешь кого-то, от кого чувствуешь угрозу? Не словами, — спокойно и размерено говорит Люк, на его привлекательном лице ни грамма эмоций, но его глаза… они рассказывают совершенно другую историю. Это история о брызгах крови и кусочках плоти и мозга, о том, как они взрываются из задней части головы Джейсона Плуммера. Историю улыбки Хантера, которая возникнет, когда он увидит жуткий коллаж красного и серого, оставленный на пути, когда мозг Джейсона разорвёт на части.

Меня никогда не тянуло к власти. Я никогда не жаждал её для себя, не говоря уже о том, чтобы испытывать притяжение из-за неё к другому, но в Люке — это гораздо больше, чем просто потребность в доминантности и контроле. Это такая же часть его, как цвет глаз и бледный тон его безупречной кожи. В Люке власть — это наркотик, обладающий аддитивным потенциалом, что наполняет мои чувства и заставляет меня жаждать больше, как безмозглого наркомана.

«Да, — думаю я, когда смотрю на ухмыляющегося Люка, спрятавшего своё оружие и дарящего Джейсону один последний долгий взгляд. — Этот мужчина станет моей погибелью».

Я не могу оторвать глаз от младшего из братьев Хантеров, когда он шагает назад к своему месту в носовой части реактивного самолета, даже не удостоив меня взглядом.

Даже когда всё, что я могу увидеть, — верхушка его темноволосой головы, я с нерушимым вниманием удерживаю на нем мой пристальный взгляд.

— Приберитесь, — говорю я, по-прежнему зачарованно глазея в носовую часть самолёта. — План тот же. Мы ждем день, может два, прежде чем направимся на встречу с Фёдоровым.

Фырканье исходит от избитого человека позади меня, но я не поворачиваюсь.

— О… и Джейсон, — мягко предупреждаю я. — Я бы не раздражал господина Хантера снова, если бы был на твоём месте, даже если он и ранил твою гордость.

Ещё одно неразличимое фырканье.

— Ты мой лучший сотрудник, — честно добавляю я, не желая смягчать ситуацию, а скорее уточнить. — Но, я согласен с каждый произнесённым им словом.

Я, наконец, поворачиваюсь, чтобы посмотреть в глаза главе моей команды, и вижу, что его гнев не уменьшился, а стал только ещё сильнее. Я понижаю тон моего голоса на достаточно низкий, чтобы остановить дальнейшие действия окружающих людей.

— Отпусти это. Потому что… — я наклоняю голову в направлении Люка, — …ты не захочешь такого человека в качестве врага. Он не только вывернет тебя наизнанку, но и каждого человека, которого ты когда-либо любил. Проглоти свою гордость, лейтенант. Или я уверен он, что он будет наслаждаться, заставляя тебя это сделать силой, а затем отрежет твой язык в точности, как и угрожал, и его тоже заставит проглотить.

Глава пятая

Люк

Я сдержал улыбку. Я позволил враждебности, исходящей от людей Джеймса Купера, накормить моего монстра, который взбесился из-за этого большого парня, командующего силами Джеймса, того, кто уступил так легко.

Он хотел резни, а не подчинения.

Это истинно, когда говорят: «Чем больше они, тем тверже они… делают меня». И прямо сейчас, я был твёрд-бл*дь-как скала.

Именно поэтому я не мог посмотреть на мужчину, который стоял рядом с моим боком и восхищенно наблюдал, как я сшиб его лейтенанта. Я мог ощутить прокатившуюся по нему смесь замешательства, предвкушения от ожидания и потребности. Это было опрометчиво и мощно, и я вышел из ситуации со знанием, что моя спокойная и управляемая агрессия открыла более тёмную сторону Джеймса. Сторону, которую он не в состоянии быстро скрыть.

Никто не приближался ко мне всю остальную часть полёта помимо молодой, хрупкой девочки, которая исполняла обязанности стюардессы, но выглядела так, будто лёгкий бриз собьёт её с ног. Она была покорна и вся такая тихая. Её единственный вопрос, в сочетании с потупленным взором, был:

— Я могу что-нибудь ещё сделать для Вас, сэр?

Я дискутировал с собой о возможности поиграть с ней, но вместо этого молниеносно отклонил эту мысль. Я пока не закончил играть с её работодателем, а другая добыча не соблазняла меня, так как это делал — Джеймс Купер.

Я всегда мог ощутить, где он находится. В этой игре в кошки-мышки, которой мы были так увлечены, Джеймс был в опасности быть уличённым с руками на сыре, как раз в тот момент, когда мышеловка захлопнется. А я буду ждать. Преследовать. Облизывать зубы в предвкушении удовольствия присутствовать в момент, когда поймаю его в ловушку и он будет неспособен сбежать.

«О, как я люблю эти игры».

***

Мы приземлились через час или около того на маленьком, но содержащимся в хорошем состоянии лётном поле, меня удивила рука, сжавшая моё плечо в тот момент, когда я расстегивал привязной ремень.

Не из-за того, что я не слышал, как кто-то приблизился ко мне, когда наш маленький реактивный самолет медленно приближался к трапу, а поскольку забыл, насколько уверенным и прямолинейным мог быть Джеймс и как легко он прикасается ко мне, когда другие бы даже не осмелились.

Тяжесть его прикосновения была инородной и всё же опьяняющей. Она опаляла меня через слои ткани, что покрывали мою кожу, и просачивалась через плоть в мои кости.

— Я получил известие, что машины ожидают нас. Ты можешь поехать со мной, — он ухмыляется. — Думаю, что так безопаснее для всех, не так ли?

Я встаю, скинув его руку прочь.

— Твой лейтенант был прав, — категорически заявляю я, когда выхожу из пространства между сиденьями, и смотрю над его плечом на команду, сидящую в хвостовой части самолёта. Мои глаза немедленно ловят и задерживаются на том мужчине с высохшей кровью вокруг ноздрей и тёмными фингалами под глазами, которые указывает, как стремительно они чернеют. Я не подмигиваю. Я не улыбаюсь. Я просто смотрю. — Мы не должны ждать тут нескольких дней, — продолжаю я, не разрывая контакта с глазами того, кого он назвал Джейсоном. — Нам следует ударить по этому Саше Фёдорову, прежде чем у него появиться шанс обнаружить нас и ударить первым.

Я не смотрю на Джеймса, в то время как высказываю ему своё мнение. Мой взгляд по-прежнему зафиксирован на непоколебимом человеке с желанием убивать в глазах. Убить меня.

— Тогда почему ты расквасил нос хорошего человека, если был согласен с ним?

Я прерываю зрительный контакт с вышеупомянутым мужчиной и возвращаю своё внимание к Джеймсу.

— Поскольку у него нет никакого уважения к власти.

— Он заслуженный ветеран.

— Потому что у него нет никакого уважения к тебе.

Рот Джеймса открывается, как будто он хочет что-то сказать, а затем захлопывается. Он бросает один взгляд через своё плечо в проход реактивного самолета, чтобы окинуть взглядом своих людей, готовящих свои сумки, а затем его тёмные глаза возвращаются к моим.

— Я плачу ему заработную плату — он уважает меня, — заявляет Джеймс, как будто моё предыдущее заявление относительно главы его оперативной группы оскорбительно для него.

Мы практически одно роста — Джеймс и я. Может быть он на половину дюйма выше меня и на несколько фунтов мускулов больше, что доказывает то, как туго натягивается его рубашка на груди, и это хорошо — это будет равный бой, если мы вступим в драку. Но я никогда не дерусь честно. Никогда.

— Как угодно, — просто отвечаю я, и по осуждающей вспышке раздражения в его глазах, я могу предположить, что моё нежелание дальше обсуждать этот вопрос только провоцирует его захотеть утвердить своё превосходство.

Я бы хотел увидеть, как он будет пытаться.

Он больше ничего не говорит.

«Он понимает, что я извожу его?»

— Твои люди знают о Лили? — спрашиваю я, частично из любопытства, но больше, чтобы запутать его изменением предмета разговора. Для меня ничего не изменится, если они знают об отпрыске ублюдка Алека Крэйвена. И всё же я ещё не решил, что делать с этой девушкой.

Джеймс моргает, напряжение немного покидает его тело, как будто он был готов к борьбе, которая не произошла, и теперь он может немного расслабиться, но не полностью.

— Да, — просто изрекает он.

— Тогда тебе необходимо дать им знать, что впредь с этого момента — она принадлежит мне.

Он не в состоянии сдержать озадаченный вид, что появился у него на лице. Его челюсть слегка дрожит, когда он скрипит зубами, его замешательство быстро трансформируется во что-то, что больше похоже на ревность.

Мой монстр под поверхностью пыхтит, фыркает в воздух и растягивает позвоночник — готовый атаковать.

— Я проинформирую их, — отвечает Джеймс, как только укрощает свою реакцию. — Теперь, если ты готов, автомобили ждут нас.

Он движется к люку самолета, когда один из команды обеспечивает выход и трап подан.

Как только я снаружи, меня поражает тёплый венгерский летний воздух. Лётное поле, на которое мы приземлились, маленькое, но намного в лучшем состоянии, чем то, с которого мы вылетели. Я наблюдаю, как один из людей Джеймса передает толстый комок налички коротышке в пропитанном нефтью комбинезоне. Два человека обмениваются рукопожатием, и более высокий мужчина в чёрном тактическом снаряжении поворачивается и идет к транспортным средствам, в то время как коротышка оживленно машет руками более молодому служащему, выкрикивая резкие инструкции на венгерском языке, пока запихивает в карман с широкой усмешкой на лице свой щедрый куш.

Джеймс останавливается перед ведущим автомобилем — тёмным внедорожником, и не ждет, когда водитель откроет ему дверь, отмахиваясь от него, перед тем как поворачивается ко мне и нацеливает свой немигающий взгляд на меня. Вопрос и вызов горят в их тёмно-коричневых глубинах, и они нацелены исключительно на меня.

Он думает, его уверенность одурачит меня. Он думает, что знает, как всё будет дальше разворачиваться. И я не имею в виду операцию по уничтожению последней фермы. Я не сомневаюсь в его успехе в данной области. Джеймс Купер проник в «Королевство» изнутри и спас тысячи. Одна ферма, управляемая мальчишкой, который возомнил себя императором, — ничто, чтобы волновать этого мужчину. Нет, это не о его способности достичь успеха в этом случае — это глупо. Это его поддельная секретность с его влечением ко мне.

Могу поспорить, он никогда не был с другим мужчиной, не говоря уже о таком мужчине как я. Мой мозг борется с этой мыслью — половина желает погрузиться в развращенность, другая половина дразнит меня и мой опыт с мужчинами. Вообще-то я предпочитаю женщин в моей темнице и редко беру питомца мужского пола. Джеймс, возможно, никогда не был с другим мужчиной, но и я никогда сам не был объектом охоты, а пока я удерживаю его пристальный взгляд, даже в то время, когда скольжу на заднее сиденье, я понимаю, что это именно то, что я делаю, — охочусь.

Автомобиль тихо трогается, позволяя другому транспортному средству вести нас через тихие проселочные дороги. Разрозненные деревни появляются время от времени вдалеке, и я знаю, что мы очень далеко от столичного города Будапешта — мы в глубинках сельскохозяйственной Венгрии. Хотя я и осведомлён о происхождении пейзажа, я больше чувствителен к мужчине, сидящему тихо справа от меня. Мы не разговаривали с тех пор, как я утвердил права на Лили, и я наслаждаюсь его молчаливостью. Оно наполнено его дурными предчувствиями и беспокойством, а я отказываюсь быть тем, кто прервёт тишину.

Мне не приходиться слишком долго ждать.

— В конечном счете, ты передашь узды правления «Багряного Креста» Коулу? — глубокомысленно спрашивает он, его пристальный взгляд прикован к сельской местности за окном.

Неожиданно. Его вопрос — как гром среди ясного неба.

— НЕТ, — я не заморачиваюсь с объяснениями.

Я чувствую его взгляд на себе и поворачиваю голову, чтобы поймать его взгляд своим. Он не вздрогнул. Он выглядит заинтригованным моим односложным ответом.

— Ты наслаждаешься.

Заявление — не вопрос.

— Ну конечно же, — продолжает он. Уголок его рта приподнимается, веселье достигает его глаз, отчего в уголках появляются морщинки.

Джеймс выглядит моложе в этот момент, и у меня появляется краткое изображение человека, каким бы он стал, если бы не был урожден Реншоу. И также, я впервые вижу сходство с его братом — Гримом. Это проявляется в наклоне головы и форме глаз. Грим также выглядит моложе рядом с Кал, как и Джеймс выглядит моложе прямо сейчас.

— Ты уже разговариваешь со своим братом? — спрашиваю я, удивляя и его, и себя этим вопросом.

Он хмурит брови и быстро моргает, сходство с Гримом исчезает также, как и легкость в его глазах.

— У нас было несколько… неестественных бесед. Я разговаривал с Каллией несколько раз. Она по-прежнему рассматривает возможность принять участие в работе нового виноградника. Хотя, я сомневаюсь, что она когда-нибудь оставит бок Генри.

— Если ты продолжишь называть его по имени — это может только увеличить пропасть между вами. Генри мёртв — уверен, Грим говорил тебе это.

Джеймс морщиться.

— Грим — даже не имя.

— Это его имя. То, что он выбрал. Ты же знаешь — он повёрнутый ублюдок — оно удовлетворяет его. Но что более важно — оно подходит ему. Оно — его кожа, его броня. Каждый раз, когда ты отказываешься позволить Генри умереть, он видит в этом угрозу. Или ты хочешь наладить с ним отношения, угрожая его существованию, пока он борется с собственной кровью и болью?

Я наблюдаю, как Джеймс поглощает мои слова, прежде чем добить его:

— Что если бы ты остался Джеймсом Реншоу? Ты был бы тем мужчиной, что теперь?

Я знаю, как сильно он презирает свою фамилию, данную ему при рождении. Джеймс Купер — был рожден из пепла Джеймса Реншоу, старшие Реншоу оставили неизгладимые следы на душах обоих своих сыновей.

— НЕТ. Не стал, — теперь настала очередь Джеймса дать односложный ответ.

— Тогда, если ты хочешь примириться со своим братом, то будешь уважать его личность. В конце концов, она обошлась ему слишком дорого, — моя очередь заявить, а не задавать вопрос.

— Сэр, мы меньше чем в десяти минутах от базы, — голос водителя раскалывает удивительно интимный воздух вокруг нас.

— Спасибо, Брант, — отвечает Джеймс. Его слова для человека впереди, но его глаза по-прежнему смотрят в мои.

— Я постараюсь, — просто предлагает он, перед тем как перевести взгляд за окно.

Я сижу и поражаюсь тому факту, что у меня только что была значимая беседа с другим человеком. Важная, но не в деловом смысле. Не потому что предоставляла мне больше власти или усиливала моё положение. Она была того уровня, о котором я раньше никогда и не помышлял. Сколько я себя помню: жизнь — битва. Смертельная борьба за власть. Где выживает сильнейший, а слабый быстро сдаётся. Только однажды я был слабым. Ребенок неспособен адаптироваться и скрывать свои эмоции. Семь дней рядом с разлагающимся телом моей убитой матери — исцелили меня от этого.

Фиалки. Их аромат наполняет внутренне пространство автомобиля, и я закрываю глаза и обрезаю мои чувства.

Не здесь. Не сейчас.

«Будь лучше, чем все они. Я верю в тебя».

Я открываю глаза и ожидаю увидеть её передо мной. Яркое небо за не затонированными стёклами ослепляет меня на мгновение — моё зрение туманно, мой взгляд медленно проясняется. Но её нигде не видно. Аромат фиалок рассеивается, замененный концентрацией кожи и мужского мускуса. Тёплое чувство от слов материнской любви сочиться из моих пор как пот, и я чувствую головокружение, практически слабость. Мои глаза встречаются с пристальным оценивающим взглядом Джеймса.

— Ты…

Взрыв.

Хруст.

Бах.

Визг.

Металл встречается с металлом, и меня скидывает с сиденья. Автомобильная крыша становится полом, в то время как моя голова встречается с чем-то тяжёлым и беспощадным, и моё зрение плывёт. Я приземляюсь сверху другого тела, когда мы переворачиваемся ещё раз, нас швыряет из стороны в сторону как тряпичных кукол, в то время как окна разбиваются вдребезги, а земля с небом ещё несколько раз меняются местами. Нас крутит и вращает, будто в замедленной съемке. Снаружи автомобиля ничего не существует, пока мы боремся с силой гравитации и явно проигрываем.

Я вижу с высокой чёткостью, как водитель вылетает через лобовое стекло при следующем вращении нашего стремительно разрушающегося транспортного средства, подушки безопасности плохо справляются при такой серьёзной аварии. Он оставил после себя половину руки. Наш автомобиль стал словно животным, что выплюнул что-то горькое. Конечность застряла в искорёженной металлической раме и зубчатом стекле. Обрубок руки бессильно покачивается, пока мы ещё раз совершаем сальто, и земля пытается встретиться с моей головой теперь через согнутое и сломанное боковое окно.

Автомобильный гудок непрерывно ревёт, и что-то в двигателе шипит, в то время как мы приближаемся к мучительной остановке. Моя голова одурманена и дезориентирована, пока я критически оцениваю в уме свои повреждения. Я застрял между передним сиденьем и выемкой для ног. Автомобиль останавливается на боку. Тем боком, где когда-то сидел Джеймс, справа от меня. Только Джеймс пропал. Я — единственный, кто остался внутри останков искривленного металла, двигатель всё ещё продолжает работать, шум автомобильного гудка оглушающий. За разбитыми окнами, у меня над головой солнечное синее небо и сухая трава с грязью подо мной. Давно исчезнувший аромат фиалок, заменило сильное зловоние бензина.

Мой мозг наконец-то включается, и я понимаю, что должен выбираться отсюда. Моя рука в первую очередь летит к кобуре с Walther, а затем к Beretta за моим ремнём. Второе оружие пропало, вероятно его отбросило куда-то за пределы автомобиля в ходе нашего стремительного падения туда, где бы мы теперь не находились, но моя испытанная «Красотка Полли-убийца» — именно там, где ей и следует быть — в целости и сохранности засунута в мою наплечную кобуру.

— Люк. Люк, ты в порядке? Можешь вылезти?

Я неловко маневрирую и смотрю наверх, чтобы лицезреть измазанное в грязи и крови лицо Джеймса, смотрящего на меня сверху через дыру, которая мгновение назад была окном, через которое я наблюдал проносящуюся мимо сельскую местность Венгрии. Теперь оно в половину меньше, раздавленная и искривлённая крыша сделала отверстие слишком маленьким для меня, чтобы даже попытаться вылезти наружу.

— Я цел и невредим… — мои глаза устремляются к оторванной руке водителя, всё ещё пойманной в ловушку металла, которое когда-то было ветровым стеклом, — …в отличие от твоего водителя. Он оставил после себя подарок.

— Брант не причастен к этому, — говорит он с выражением печали и вины во взгляде. — Но я слышу крики и выстрелы с вершины хребта, так что мы должны выбираться отсюда. Где твоё оружие?

— Я потерял одно, но у меня по-прежнему PPK, по крайней мере, пока ты не сможешь добраться до моей спортивной сумки. Она в багажнике.

Джеймс скатывается по крыше автомобиля, и его лицо исчезает из моего поля зрения. Я слышу его шаги, когда он держит свой путь к задней части автомобиля, прежде чем они затихают, и всё, что я могу слышать сейчас, — заикающийся двигатель.

— Без вариантов, что я смогу открыть багажник снаружи, — выкрикивает Джеймс теперь уже со стороны капота автомобиля, где он приподнимает себя на раздавленный капот. Рука Бранта — первая вещь, которую он видит, но он отмахивается от этого зрелища, как будто оторванные конечности — предстают перед ним ежедневно.

«Его это не трогает. Хорошо».

— Если бы у нас было больше времени, я бы попросил тебя попробовать добраться до оружия через заднее сиденье, но стрельба раздаётся в лучшем случае периодически, и я не знаю, кто, в конце концов, победит и спустится по склону, чтобы искать нас, — он шмыгает носом, и его лицо очень серьёзно. — Плюс, эта штука может взорваться, Люк. Сейчас самое время выбираться.

Выбраться из-за переднего сиденья — самый лёгкий отрезок, но добраться до полностью, нахрен, уничтоженного лобового стекла — большое испытание. Джеймс снимает свой лёгкий пиджак и оборачивает его вокруг кулака, чтобы выбить несколько больших осколков стекла, которые как острые зубы хищника преграждают мой единственный выход. Как только об основных препятствиях позаботились, он раскладывает свой жакет на искорёженное отверстие и пытается помочь вытащить меня наружу. Лёжа брюхом на остром металле и стекле, Джеймс хватает меня за руки и тащит. Боль врезается в мой живот, и я ругаюсь.

— Твою мать. Отпусти, — чем сильнее он тянет, тем больше инородных тел врезается в мою плоть. — Я за что-то зацепился, — я обнаруживаю безопасное место, чтобы зацепиться руками, и подтягиваю свой вес до середины. Отталкиваясь одной рукой, я использую другую, чтобы ещё раз поднять моё туловище, и оно приподнимается, покрытое свежей кровью.

— Дерьмо. Насколько все плохо? — спрашиваю я, как только мы слышим, как всякий мусор катиться вниз по склону в нашу сторону. Скорей всего, это сдвинутые с места камни, гравий и грязь, летящие вниз в то время, когда люди прокладывают свой путь к месту нашей аварии.

— Они пока нас не видят, но скоро будут здесь. Ты должен выбираться, — складывается впечатление, что Джеймса накрывает настоящая паника. Я никогда не видел этого человека никаким другим, кроме как невозмутимым перед лицом опасности, но нехватка оружия и моё сомнительное положение — застали его врасплох.

Неуклюжими движениями, я достаю оружие из кобуры и передаю через отверстие Джеймсу.

— На, возьми. Прикрой меня.

Джеймс не колеблется — оружие взведено, заряжено и нацелено на крутой склон через секунду.

Ещё больше камней катится к деревьям через подлесок прямо к нам.

— Люк, — предупреждает Джеймс, его тон как сталь. — Ты должен, на хер, выбраться оттуда или…

— Ты собираешься оставить меня, Купер? Теперь, когда у тебя мой пистолет — это будет самой разумной вещью.

Его глаза быстро вспыхивают в моём направлении, прежде чем он вновь возвращает свой пристальный взгляд в сторону возвышения.

— Не искушай меня, Хантер. Просто выбирайся, бл*дь, оттуда.

Мне не надо повторять дважды.

Я переношу вес на предплечья, так я смогу приподнять тело над острыми металлическими шипами, которые пытаются разорвать мои кишки, и поднимаю себя, пока не чувствую, как мои плечи упираются в верхнюю часть раздавленного окна. Что-то отрывается на спине от моего пиджака, но не задевает кожу, и я поднимаю себя вверх достаточно, чтобы зафиксировать правую ступню об угол отверстия, эффективно используя остальную часть моего тела, чтобы вытащить себя из автомобиля на мятый и раздавленный капот. Понадобилось ещё одно небольшое усилие, и остальная часть меня на свободе, я неизящно падаю на землю рядом с боком автомобиля, издавая глухой звук и пачкая землю своей кровью. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что это лишь поверхностная рана.

Джеймс падает с боку от меня, его глаза мечутся между мной и окружающей обстановкой.

— Ты можешь передвигаться? — его глаза расширяются от вида растущего пятна крови на моей порванной в клочья рубашке.

— Да. Дай мне мой пистолет.

Он отдаёт его без возражений, и я чувствую себя немного более целым, когда моя рука сжимается вокруг небольшого ствола.

Я приседаю и разворачиваюсь на пятках, чтобы оценить окружающую обстановку, скрывая то, как вздрагиваю, когда двигается моя повреждённая плоть.

Позади нас, примерно в двадцати метрах или около того, пролегает граница густого леса. Движение к нам всё приближается — спрятаться в лесу наша единственная возможность. Джеймс приходит к тому же заключению, что я, и, ни говоря ни слова, он встаёт, продолжая пригибаться к земле, когда бросается к линии деревьев со мной, наступающим ему на пятки.

Мы делаем шаг или два в лесистую местность, прежде чем первый человек спускается к месту на дне крутого обрыва. Грязь и пыль покрывают его чёрную одежду, военная винтовка висит у него за спиной, а другое огнестрельное оружие у него в руке, в то время пока он осматривает окружающий пейзаж.

Он пока не видит нас в нашем укрытии за деревьями, но едва ли мы в безопасности.

Второй человек присоединяется к нему — это Джейсон Плуммер (он же — глава оперативной команды Джеймса), и к ним быстро присоединяется третий. Каждый мужчина — часть команды Джеймса. Однако, что-то не так, и я показываю жестом Джеймсу оставаться на месте. До тех пор, пока не буду убежден, что это — спасательная команда, ведь это с лёгкостью может оказаться заказным убийством.

Трое осторожно подходят к автомобилю, они окружают его. Плуммер спереди, в поле его зрения — разбитое лобовой стекло. Второй мужчина подходит сзади, третий приближается к днищу автомобиля. Никто не произносит ни звука. Нет ни одного призыва: «С Вами всё в порядке?» или «Мы здесь, чтобы помочь», и мои подозрения возрастают с каждой последующей секундой тишины.

Джеймс по-прежнему неподвижен в нескольких футах слева от меня, его тело скрыто от его людей толстым стволом дерева, и я понимаю, что он разделяет мои подозрения, когда его глаза быстро встречаются с моими, и их темные глубины вспыхивают от гнева из-за возможного предательства.

— Бл*дь, Коннор, иди сюда, — спокойно говорит Плуммер, в его тоне слышится раздражение, когда он дёргает головой в сторону мужчины, стоящего перед днищем автомобиля. Коннор не колеблется, и он оказывается рядом с Плуммером через секунду.

— Заберись туда, я кое-что вижу, — командует Плуммер. — Я прикрою тебя.

Коннор делает то, что велит командир его группы, и неловко подтягивает себя вверх на капот. Только несколько слов, содержащих проклятия, срываются с его губ, когда его руки опираются о искорёженный металл и острое стекло.

Секундой позже он соскакивает обратно на землю с оторванной кистью водителя в руке. Обломанная кость видна с одной стороны, и с этого расстояния она выглядит как не настоящий реквизит киношников, но я-то знаю, что это не так. Я видел, как Бранта вышвырнуло из кувыркающейся машины, как бракованную погрызенную игрушку. Я засвидетельствовал тот момент, когда его конечность оторвалась от тела, и то, как этот мужчина (Коннор, как теперь я знаю) обращается с частью Бранта, говорит мне о том, что ему действительно похрен.

— Есть там что-нибудь ещё? — спрашивает Плуммер, подходя и становясь рядом с Коннором, но не делая ни одного движения, чтобы забрать у него конечность.

— Ничего, чтобы я мог увидеть.

— Чья она? — спрашивает Плуммер Коннора, когда мужчина с задней части автомобиля медленно отходит со своего поста и начинает приближаться к двум другим мужчинам.

— По цвету кожи, я бы сказал, что она вероятно…

Бах.

Коннор заваливается на землю, конечность из его хватки падает в тот момент, когда его затылок взрывается брызгами крови и мозгового вещества.

Бах. Бах. Бах. Бах.

Ещё четыре выстрела, и только один попадает в лодыжку Джейсона Плуммера, пока он пытается скрыться за передней частью автомобиля, выстрелы застали его в врасплох, его пистолет не способен ответить на выстрел, всё его внимание скорее было нацелено на выживание, чем на непосредственное возмездие.

Третий мужчина поднял своё оружие, его спина прижата к грязному днищу внедорожника, рука вытянута, пистолет направлен в место, где раньше стояли Плуммер и Коннор.

— Выходи, шеф, — зовёт он Плуммера с насмешкой.

— Пошёл на хрен, Ривенс, — выплёвывает назад Плуммер.

С нашего местоположения за деревьями, я могу видеть лейтенанта, продолжающего, волоча ногу, продвигаться сзади автомобиля, его поврежденная нога замедляет его, но он тащит её вне поля зрения, пока предатель, зовущийся Ривенсом, движется от передней к задней части транспортного средства.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Джеймса, его глаза быстро встречаются с моими, прежде чем он многозначительно смотрит на моё оружие.

«Сообщение доставлено». Он ожидает, что я приду на помощь Джейсону Плуммеру.

— Давай, шеф, — снова зовёт Ривенс. — Я действительно не хочу убивать тебя. Мой босс хорошо платит своим людям, возможно, я бы смог выторговать для тебя сделку.

Улыбка на лице Ривенса указывает на то, что он лжёт, не моргнув глазом. Он не намеревается оставлять никого в живых, кроме себя.

«Я, бл*дь, ненавижу предателей».

Мужчина становится дерзким в своих движениях и отходит в сторону от транспортного средства, чтобы расширить своё поле зрения. Он повёрнут спиной ко мне, ублюдок только что нарисовал мишень на своём затылке. Я просто надеюсь, что доверие Джеймса к его командиру оперативной группы является хорошо обоснованным, поскольку разоблачение нашего местоположения только с одним оружием между нами — глупо, и пока в опасности не оказался один из моих братьев — это не тот риск, на который я могу пойти.

Я жду.

Я позволю ему хладнокровно убить лейтенанта.

Я наблюдаю.

Я запомню каждую черту лица ублюдка, тон его голоса, даже оттенок его волос. И найду его. Но я не сделаю этого, пока не буду уверен в результате — пока я не буду уверен, что преуспею.

Я не трус, я — убийца. Самый успешный, но только потому, что взвешиваю каждую возможность, прежде чем атакую.

Единственное, во что я верю, — я сам. Другие не заслуживают этого.

«Джеймс задолжал мне».

— Опусти пистолет, Ривенс, — голос Джеймса прерывает тишину, и мужчина поворачивается в нашу сторону.

Бах. Одна в голове.

Бах. Другая в плече.

Бах. Третья для верности прямо в сердце.

Он резко падает на землю под неуклюжим углом.

Бл*дь. Почему Джеймс просто не мог держать свой рот на замке и позволить мне разобраться с этим?

Глава шестая

Джеймс

К чёрту. Я хотел сохранить ему жизнь. Риверз бесполезен для меня с пулей промеж глаз.

— Плуммер, брось пистолет и выходи из-за автомобиля, — спокойно приказывает Люк.

— Пошёл на х*й, — вопит в ответ глава моей опергруппы, очевидно не желая доверять человеку, который часом ранее сломал ему нос.

Не поколебавшись и мгновения, скучающим тоном, который совершенно не соответствует его позе готовности к атаке, Люк возражает:

— Прости, Плуммер. Но ты не мой тип. Я предпочитаю поменьше мускулатуры и побольше умственных способностей.

— Пошёл на х*й, Хантер, — снова кричит Джейсон.

— Я выразил свою точку зрения, — бормочет Люк, делая медленный шаг из-под прикрытия деревьев в сторону машины.

Я следую за ним, кладя руку ему плечо, и всё тело Люка напрягается, но он не избавляется от неё.

— Он на нашей стороне, — спокойно напоминаю я.

— Он будет на другой стороне со своим создателем, если не выйдет, бросив пистолет и с поднятыми руками, — категорически достаточно громко заявляет он так, чтобы слышал Джейсон. Я не сомневаюсь в его словах, но я знаю Джейсона. Он не был в это вовлечен.

— Почему бы тогда Риверз пытался убить его, если он предатель?

— Может быть Риверз раскусил его. Возможно Риверз единственный кто был верен тебе.

— Он говорил о своём боссе, предлагая сделку Джейсону. Он не был верен, — практически выплёвываю я. Предательство, кто знает, от какого количества моих людей ощущается как кислота в моём животе.

Люк же делает ещё шаг, и моя рука падает с его плеча. Я даже не осознавал, что она по-прежнему оставалась на нём всё это время.

— Риверз возможно блефовал. Разве жизнь не научила тебя никому не доверять? — задает он вопрос, его глаза лишь на миг скользят в сторону, чтобы удостовериться, что он по-прежнему прикрывает меня своим телом.

— Я доверяю тебе.

Заявление покидает мои губы и повисает в воздухе между нами, намного тяжелее и весомее чем просто моя честность. Я знаю, что с моей стороны опрометчиво доверять Люку Хантеру, но в этом случае я это делаю.

— Тогда ты жаждешь умереть.

Если мое признание было весомым и тяжелым, то его предупреждение — такое же взрывоопасное, как пуля, что он всадил в голову Риверза. Это развеивает мои слова о доверии на миллион крошечных частиц пыли и посылает их рассеиваться в тёплом венгерском бризе.

— Не убивай его.

Люк игнорирует меня и продолжает преследовать Джейсона, по-видимому, не обращая внимания на свою рану на животе, от которой кровь распространилась не только на переде его рубашки, но и создала более темный цвет на переде его брюк, сшитых на заказ.

Я и забыл, что он ранен. И если бы Вы были одним из наблюдателей, то подумали бы, что кровь принадлежит кому-то ещё, поскольку он продолжает двигаться с тем же сверхъестественным изяществом, как и всегда — его фамилия не могла бы более идеально подходить этому мужчине. Охотник и по своей природе, и по фамилии.

Люк подбирается к переду автомобиля со мной, следующим за ним по пятам. Я не могу остановить его от убийства Джейсона даже если и попытаюсь, но я знаю, что мой лейтенант верен мне и он такая же жертва, как и мы.

— Бросай своё оружие на землю, — командует Люк, его пистолет направлен непосредственно на человека, которого я не могу видеть. — Положи его на землю и вылезай, бл*дь.

Я слышу движение и сдавленный стон, когда глава моей безопасности неловко отталкивается от боковой стороны автомобиля, используя её как рычаг. Одна рука, поднята над головой, а другую он использует в качестве опоры о покосившуюся крышу внедорожника, он, подпрыгивая и ковыляя, выходит из убежища. Люк отступает, его пистолет нацелен на Джейсона и следует за каждым его медленным и наполненным болью движением, прежде чем больший мужчина вытаскивает себя из-под переда автомобиля на открытое пространство.

Глаза Джейсона немедленно находят тело Риверза на земле вместе с телом Коннора на расстоянии в несколько шагов. Его челюсть сжимается, а глаза наполняются разъяренным жаром. Если бы Риверз до сих пор не был бы мёртв, то выражение лица Джейсона указывает на то, что он б разорвал бы его на части голыми руками.

«Джейсон — не предатель».

— Твои друзья не могут рассказать нам, что, бл*дь, там произошло, но ты можешь, — прохладно заявляет Люк, пока наблюдает за реакцией Джейсона на тела его прежних коллег. Эти люди, которые, как предполагалось, выполняли его команды. Люди, которые, как он верил, были преданы ему и мне.

«Что пошло не так?»

— Сколько? — спрашиваю я мужчину, кто прикрывал мою спину сотни раз за эти годы.

Пристальный взгляд Джейсона переходит от мёртвых людей ко мне.

— Мертвы? Все кроме меня, — боль омрачает его лицо, но быстро сменяется яростью. — Предатели? Риверз… — он ковыляет, подходя на несколько шагов ближе к мертвецу, что ещё несколько минут назад хотел убить всех нас, и плюет в его лицо. Капли вязкой жидкости стекают вниз, оставляя след на щеке мертвеца, смешиваясь с кровью и грязью. — И четыре других.

— А автомобиль, что, протаранив, выкинул нас с дороги? — давит Люк, когда Джейсон замолкает, его глаза смотрят в никуда, в то время как он, скорей всего, проигрывает всё то, что произошло на дороге, располагающейся над нами. Пристальный взгляд Джейсона ещё раз находит мой. — Девушка, — просто произносит он. — Лет восемнадцати, возможно максимум двадцати. В примитивном заминированном жилете смертника, который взорвался через секунду после того, как она выбралась из аварии. Взрыв забрал двоих из наших людей, а затем четверо других развернулись и начали палить в остальных. Мы были застигнуты врасплох. И оказались легкой мишенью.

Люк выступает вперёд, его оружие немного опускается вниз, но я вижу, что он не купился на историю. Пока нет.

— Кто эта девчонка?

— Без понятия, — изрекает Джейсон. — Она выглядела никак, только кожа да кости.

— А мужчины?

Его взгляд ещё раз опускается на Риверза и становиться жёстким и тяжелым, его руки трясутся от потребности крушить.

— Этот кусок дерьма, — указывает он ударом своей травмированной ноги о тело Риверза, тут же задрожав и практически упав на землю. Он сам быстро принимает нормальное положение и использует руку, чтобы удержать равновесие о переднюю ось искорёженного транспортного средства. — Смит, Андердаун, Менсон и Виллер. Ублюдки думали, что умны, но всё же они недооценивали людей, с которыми работали в течение многих лет. Они стали дерзкими. Риверз даже выстрелил Менсону в сердце, — он не сводил своих глаз с мертвого предателя. — Я думал, он был одним из нас. В противном случае я бы никогда не привёл его сюда к Вам.

Унылые глухие стуки хлопков множества автомобильных дверей положили конец нашей тысячи вопросов. Глаза Джейсона пробежались вверх по склону, прежде чем он изрёк:

— Возьми моё оружие.

— Да уж, бл*дь… — начал Люк.

— Они спустятся сюда в течение нескольких минут. Возьми мой грёбаный пистолет, а затем вытащи… — он мотает подбородком в моём направлении, — …выведи его, нахрен, отсюда.

— НЕТ, — мои ноги перемещаются, прежде чем Люк может меня остановить. — Мы все уходим.

— Не будь глупым, Джеймс. Он облажался. Позволь искупить свою ошибку, — ледяной взгляд Люка сцепляется с моим, и я вижу вызов в его пристальном взгляде.

— Возможно, ты будешь рад оставить человека позади себя. А я — нет. Бери всё оружие, которое сможешь найти. Мы все уходим отсюда.

Он пристально смотрит на меня какое-то время, перед тем как бормочет:

— Ты — суицидальный идиот. Ты просто погубишь нас всех, — затем он стремительно двигается, чтобы поднять всё брошенное оружие, и к тому времени, когда я дотащил Джейсона в тень деревьев, Люк рядом с нами, толкает автоматическую винтовку в мои руки.

— Продолжай двигаться, — спокойно требует он, когда первый кусок грязи и камней, кувыркаясь, скатывается вниз с дороги, с легким звоном ударяясь об металл автомобиля.

— Оставьте меня с оружием! — снова требует Джейсон.

— Ты получишь то, что я дам тебе и только, симпатяжка, — с презрением надсмехается над ним Люк. — Падок на передок. А теперь шевелись, — он тычет дулом пистолета в бок Джейсона, чтобы подчеркнуть это, и я опасаюсь, что он толкнул раненого, но по-прежнему смертоносного мужика слишком далеко. Если они будут здесь бороться за превосходство — мы все трупы.

Я вижу, как борьба отражается на лице Джейсона. Он — тот, кто отдает приказы, а не тот, кто их исполняет. Так что меня потрясает, когда большой мужик повинуется и тащит себя глубже в лес, используя деревья в качестве рычагов. Его раненая нога — помеха, с которой он постоянно борется и преодолевает, и это чудо, что человек с такой раной всё ещё может передвигаться. Его решимость, так и не исчезла, несмотря на ландшафт под нашими ногами, становящийся всё более и более сложным.

— Они последуют за нами, — бессмысленно предупреждаю я, заявляя это по совершенно очевидной причине из-за отсутствия у меня плана, но надеясь, что у Люка то он есть. Мои слова слишком тихи по сравнению с резким скрипящим дыханием, исходящими из моей грудной клетки. Я человек в довольно хорошей форме, но выброс адреналина из-за аварии слишком быстро проходит, и теперь я действую, опираясь только на грубую силу воли, мои ушибы и пострадавшие от побоев мускулы горят, мой мозг беспощадно пульсирует.

«Скорей всего — сотрясение». Мой живот крутит от пузырьков тошноты в моих кишках, и размытые пятна танцуют в моём периферийном зрении.

— Ради всего святого, — я останавливаюсь и складываюсь пополам. Земля кружиться под моими ногами. Если Джейсон может продолжать идти с раздробленной лодыжкой, то я чертовски уверен, что смогу продолжать с жалким ударом по голове.

— Продолжай идти, — рычит Люк, в то время как хватает верх моей руки и тянет меня вперед. — Просто из-за того, что мы их пока не слышим, не означает, что они не позади нас.

— Куда мы идем? — спрашиваю я. И ещё раз мой вопрос бессмыслен. Его знание территории точно уж не лучше моего.

— Насколько только возможно подальше от места аварии, — отвечает он, всё ещё таща меня. — Я уже предупредил Коула о необходимости направить нам подкрепление.

«Что? Когда?» Я собираюсь задать этот вопрос, но не могу найти достаточно воздуха в легких, чтобы сделать это, пока Люк неуклонно тащит меня вперёд. Его хватка не ослабляет также, как и не снижается его темп.

Мы продолжаем наш неуклюжий побег через лес, толщина стволов деревьев изменяется от тоненьких до почти непроходимых через каждые несколько метров. Земля неровная из-за корней и камней, и я понятия не имею, как Джейсон успевает за нами, но он всегда не дальше чем на фут позади нас.

Ни один выстрел не преследует нас. Ни одного крика преследующих нас людей, и даже Джейсон, который в каком-то смысле кажется больше машиной, чем человеком, начинается сдавать.

В конечном счете, после того, что кажется вечностью, но вероятно не дольше, чем час или два, движения Люка замедляются, и оба, я и Джейсон, используем эту возможность, чтобы передохнуть, привалившись к дереву.

— Впереди какие-то старые хозяйственные постройки, скорее всего, части фермерского хозяйства, а это означает людей. Они выглядят пустыми, но я собираюсь это проверить, чтобы убедиться.

— Оставь мне пистолет, — Джейсон поднимается из своего положения возле дерева, выглядя так, как будто он в секунде от того, чтобы скатиться в грязь.

Люк разворачивается и смотрит на него, его проницательный пристальный взгляд определяет, представляет ли по-прежнему этот мужчина угрозу.

— Я доверяю ему, — предлагаю я, мои губы сухие, язык прилипает к нёбу, а моя голова, как будто ватная. — Если на нас нападут из засады, он сможет помочь мне.

Люк пока не определился, бросив ещё один взгляд на Джейсона, и он принимает решение, стремительно передавая один пистолет, хранящийся у него за спиной. Таким образом, у Люка остаётся ещё три, в то время как он, крадучись через деревья, подбирается ближе к зданиям, я поражен его бесконечной стойкостью и силой духа. У Люка обширно кровоточащая рана на животе, но всё же он ни разу не поколебался. Если раньше я думал о Джейсоне как о машине, то это означает, что Люк сверхчеловек — тёмный рыцарь. Мое либидо делает слабую попытку проснуться, но мой туманный мозг побеждает. Это по-прежнему не останавливает меня от оценки мужчины, пока он исчезает из поля зрения.

— Спасибо, за веру в меня, — грубо произносит Джейсон, прерывая тишину леса. Прежде я только один раз слышал, как он благодарит, и это было в тот момент, когда я вернул ему его сестру.

— Как твоя нога? — я многозначительно осматриваю его травму.

— Х*ево. Я со всем не чувствую ногу, что не является хорошим признаком, но по крайней мере, пи*дюк не попал в артерию, — его глаза сужаются, а рот превращается в тонкую линию. — Хотел бы я сделать контрольный выстрел в того ублюдка. Он и его банда грязных грёбаных трусов уничтожили всю мою команду. Хорошие люди умерли из-за группки крыс-перебежчиков. И ради чего? Денег? Ты платил им достаточно. Они не нуждались в большем.

— Для некоторых людей — никогда недостаточно, — спокойно отвечаю я, мои глаза возвращаются к сканированию леса. — Некоторые всегда хотят больше, будь то власть, деньги или то, что представляется им заслуженным. И всегда найдутся те, кто пообещает им эти вещи, вне зависимости от того, смогут ли они дать им это или нет. Подобное всегда находит подобное.

— Все крысы держаться друг друга, — соглашается Джейсон.

Мы возвращаемся к молчанию. Наши тела утомлены, но наши глаза всегда в боевой готовности. Случайные звуки существ, несущихся вдоль по лесу, заставляют нас крутануться на месте, оружие нацелено и готово, только никто не выходит и не кусает нас. Никакие убийцы не прорываются через листву. Никакие пули не врезаются в кору деревьев.

Тишина в каком-то смысле хуже, чем нападение. Мои мускулы болят от неподвижности и постоянно в боевой готовности. Джейсон выглядит так, будто через секунду вырубиться, но всё же остается в вертикальном положении, его пристальный взгляд непрерывно следит за окружающей нас средой.

Те люди просто так не уйдут, так что куда они отправились, если не последовали за нами?

Пронзительный свист рассекает воздух со стороны хозяйственных построек. Я смотрю на Джейсона, и он пожимает плечами.

— Не может быть ничего хуже, чем сидеть здесь как лёгкие мишени.

Я не мог ещё больше с ним согласиться. Даже под прикрытием деревьев, я чувствую себя выставленным напоказ. Совсем не сложно будет снести нам головы.

— Дать руку? — спрашиваю я, в то время как он старается отодвинуться от дерева, что поддерживало его.

— Неа, я последую за тобой.

— Я не оставляю тебя сзади.

Он приподнимает бровь.

— Я не отстану, не переживай за меня.

Я бросаю взгляд на его поврежденную ногу и показываю, что готов расслабиться. Мы потеряли слишком много людей сегодня, и я не хочу потерять ещё и Джейсона.

«Грёбаный Саша Фёдоров». Это скорей всего он. Этот ублюдок заплатит.

Как только мы прорываемся через линию деревьев, я слышу грохот старого двигателя. Прежде чем у нас появляется шанс спрятаться, старинный Фольксваген Жук (с разбитым кузовом, больше покрытым ржавчиной, чем краской), пыхтя, показывается из-за угла обрушающихся зданий, и мне нет необходимости смотреть, чтобы понять, что Люк за рулём.

Вид этого мужчины, этого опасного убийцы, зажатого за рулём этого старого драндулета, представляется смешным даже в наших ужасных обстоятельствах.

Усмешка растягивает мои губы, когда он останавливается рядом с нами и вопит:

— Прекрати ржать и, бл*дь, залезай.

— Где, чёрт возьми, ты нашёл его? — спрашивает Джейсон, когда запихивает свою массивную фигуру на заднее сиденье, позволяя мне ехать на переднем.

— Разве важно, где я его достал? Залезай и будь начеку. Мы получим подкрепление, но не раньше, чем сегодня вечером. До тех пор мы должны скрываться.

Люк переключает коробку на первую передачу, и мы медленно тащимся по разбитой бетонке, окружающей старые здания, его слова поражают меня.

— Как ты умудрился запросить подкрепление?

Он поднимает руку и показывает мне своё запястье.

— Я потерял свой телефон, вероятно, он был уничтожен в аварии, но мои часы практически не поддаются уничтожению.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это спутниковый маяк с сигналом бедствия. Один раз активировать, и мои люди немедленно будут отслеживать меня и направят команду эвакуации. Я активизировал его в ту же секунду, когда машина прекратила переворачиваться. Мы шли около двух часов, так что по моим оценкам пройдёт не больше, чем ещё максимум четыре часа, прежде чем нас заберут.

— Мы не можем уехать, мне необходимо кое-кого забрать. И Сашу необходимо уничтожить, — спорю я немного более решительно, учитывая, что благодаря этому человеку я всё ещё жив.

Люк управляет машиной вниз по изрезанной колеями однополосной дороге с одним проглядывающим через какие-то кустарники старым сельским домом в паре метров слева от нас. Как только мы проезжаем дом, от которого угнали этот автомобиль, но не преследуемые старым венгерским фермером с дробовиком, Люк смотрит на меня, его лицо жёсткое, глаза наполнены убийственной тьмой.

— Мы уедем, когда я скажу, что уедем.

— Тогда ты можешь отправляться один. Я…

— Мы уедем, — продолжает он, прерывая мои слова. — Когда у меня будет голова Саши Фёдорова. Только в этот раз, мы поступим по-моему.

Я уставился на его профиль, игнорируя то, как его мощные руки умело управляют автомобилем по грубой земле. Часть меня протестует против его командного тона голоса, но более тёмная часть меня упивается этим.

— Невинные не должны пострадать, — отдаю я свою собственную команду, одну, и, судя по наклону его полных губ, он находит её забавной.

— Ты такой же как мой брат.

— Я ничем не похож на Коула.

— Комплекс героя. Он у Вас у обоих, — он смотрит на меня, его взгляд проникающий, но не продолжительный. — Это практически убило его, а сегодня и тебя. Ты думаешь, я смертоносен? Потребность спасать всех и каждого у Вас двоих — гораздо более смертоносна.

Он возвращает своё внимание к управлению машиной, и скоро мы съезжаем с однополосной дороги, на более широкую проселочную дорогу.

— Будь начеку, — говорит он, когда другие транспортные средства направляются к нам и проезжают мимо нас без каких-либо инцидентов. И это последние два слова, которые он произносит, до того как заворачивает на глухую улочку в маленькой деревне и выключает двигатель. Поездка продолжалась не более тридцати минут, и я потратил всё её время на прокручивания его слов.

У меня нет комплекса героя. Я не хочу умирать.

— Останьтесь в автомобиле, — командует он, не смотря ни на одного из нас, но я знаю, что это предупреждение не только для Джейсона на заднем сиденье. И мне чертовски надоели его приказы.

Я толкаю дверь, открывая её с ржавым скрипом, и ступаю на мощеную дорогу.

— Я иду с тобой.

Люк бросает взгляд на меня через плечо, пока застегивает свой потрепанный жакет от костюма, чтобы прикрыть кровь на его рубашке. Он помогает скрыть не многое. Он всё ещё походит на бизнесмена, который был на конференции, проходящей на скотобойне, — или на убийцу.

— Ты говоришь по-венгерски? — из-за моего молчания, он пренебрежительно отвечает. — Так я и думал. Оставайся в чертовой машине, пока я не вернусь.

Я хочу последовать за ним, чтобы доказать, что я могу. Чтобы показать ему (и себе), что он не властен надо мной или моими действиями. Но, как питомец, коим он заставляет меня себя чувствовать, я остаюсь стоять. В акте жалкого вызова, я остаюсь вне автомобиля, прислонившись к двери и ожидая возвращения Хантера.

Джейсон не говорит, так же как и я, мы оба утомлены, но начеку. Двое из нас ожидающие неизбежное нападение.

Мы забрались слишком далеко без преследования.

Это кажется слишком лёгким и слишком удобным.

Люк отсутствует не долго — минут десять, возможно, пятнадцать, прежде чем возвращается к нам, его глаза встречаются с моими и сужаются, когда он видит, что я всё ещё вне автомобиля.

В одной руке он держит полную пластиковую бутылку воды, и только тогда я замечаю, что он не брал с собой оружие… или, по крайней мере, я не могу ни одного разглядеть.

— Садись в автомобиль, Джеймс, — ещё одна команда, произнесённая голосом, что посылает дрожь вниз по моему позвоночнику, и я хочу ослушаться, но выбраться отсюда я хочу больше. Мы слишком заметны на этой улице. Лёгкие мишени.

— Где ты достал это?

Он сначала бросает воду Джейсону на заднее сиденье, тот с благодарностью осушает жидкость большими глотками, прежде чем вытирает рот и передает бутылку мне. Наш поход через лес оставил нас истощенными и вероятно обезвожил, и я не сомневаюсь, что большой мужик за один раз залпом выпил достаточно много.

— Там же, где я достал телефон.

Как будто подчеркивая свои слова, он бросает то, что выглядит как древний мобильный телефон в дыру на передней консоли, где когда-то была пепельница, а затем заводит автомобиль. Старый двигатель рычит и ворчит в протесте, но Люк уговаривает это вернуться к жизни, и мы стремительно уезжаем с узкой глухой улочки и как ветер несёмся по видимо опустевшей деревни. Занавески дёргаются в старых домах, но никто не ходит по мощеным улицам.

— Они думают, что мы с Фёдоровым, — произносит Люк, когда мы проезжаем мимо последнего дома, ощущая дюжину подсматривающих глаз нам в след, и направляемся на тихую проселочную дорогу. — Я не подтверждал и не отрицал этого. Позволяя им думать, что мы часть — «Доминиона».

— Его влияние распространилось значительно дальше, чем указывали наши сведения, — бормочу я, моя голова поворачивается, чтобы посмотреть на маленькую деревушку, исчезающую позади нас.

— Его влияние когтями дотянулось до твоих собственных людей, — выплёвывает Люк, его пристальный взгляд ловит взгляд Джейсона в грязном зеркале заднего вида. — Думаю, мы можем с уверенностью утверждать, что твои сведения выеденного яйца не стоят.

И было очевидно, кого он в этом обвинял, но мне было радостно видеть, что Джейсон не отступил и смотрел на него в ответ, его челюсть напряжена, глаза как кремни.

— Мои люди умерли сегодня, я хочу голову у*бка намного сильнее тебя, — выдавливает из себя глава моей безопасности в приступе ярости.

Люк смеётся в ответ. Это не ироническое фырканье. Это полноценный всесторонний смех, как будто только что Джейсон рассказал ему самую забавную шутку.

— Единственное место, куда ты пойдешь, не такой уж симпатяжка, находится прямо в самолете вместе с твоим поджатым хвостом. Одноногий хиляк бесполезен для моей операции.

— Пошёл на хер, Хантер. Даже с одной рабочей ногой, я всё ещё могу удержать…

— Свой член? Это всё, что ты можешь удержать. И если ты и в дальнейшем станешь выводить меня из себя, я, нахрен, отрежу его и твою ногу и отправлю тебя домой евнухом. Понял?

Джейсон не отвечает. Не думаю, что он может говорить за красный туманом, что вижу в его глазах. Глава моей безопасности выглядит так, как будто готов разорвать Люка Хантера на части, и неважно с одной здоровой ногой или нет.

«Где же моя преданность?»

Пока я наблюдаю за сражением двух мужчин за власть, я понимаю, что неспособен ответить честно.

Джейсон был на моей стороне в течение ряда лет, а Люк… ладно, я задаюсь вопросом: «когда», не «если» он пустит пулю мне в голову или вырежет моё сердце.

Однако, это тёмное напряжение к нему только лишь, прогрессируя, крепнет. Я знаю, что не выжил бы сейчас, если бы его не было, но это больше чем просто это, и так было с самого начала. Даже если он едва ли проявлял ко мне интерес, кроме как угрожая и заманивая меня, я всё ещё не могу выкинуть его из того бардака, что у меня в настоящее время в голове.

Мои люди мертвы. Миссия, что должна была стать простой, обернулась в дерьмо-фест.

И все ещё тёмный и смертоносный мужчина сбоку от меня, в настоящее время везущий нас Бог знает куда, притягивает всё моё внимание.

«Может быть, тот удар по моей голове причинил больший ущерб, чем я первоначально думал?»

Кого я пытаюсь обмануть? Это не имеет никакого отношения к тому, что случилось с моей головой, а только с возложенным на самого себя воздержанием, что я терпел. Мой член просто сходил сума, поскольку им пренебрегали. Это биология — чистая и простая. Мне надо оторваться. Мне нужно это освобождение. И не обязательно оно должно быть с Люком Хантером.

«Лжец. Лжец. Лжец».

Даже последние остатки моего сознания знают — я полон дерьма.

В конечном счете, позже мы куда-то свернули с дороги, и Люк направил старого Жука в пустое поле травы, прежде чем спрятать машину за границей из густой живой изгороди. Тишина внутри автомобиля душит меня, и мне надо выйти. Мне необходимо вздохнуть воздуха неиспорченного им. Прежде чем он даже дёрнул ручник и заглушил двигатель, я схватил пистолет и, спотыкаясь, кинулся на луг, даже не побеспокоившись захлопнуть за собой дверь.

Меня сводит сума потребностью удрать от него и его присутствия. Если он посмеет прямо сейчас отдать мне приказ, я сломаюсь. Я так близко к концу моих пределов, что чувствую, как стою на краю пропасти, смотря вниз в бездонную яму небытия. Только я хочу нырнуть в чёрные как смоль глубины, ведущие к моей погибели. Но не могу. Независимо от того, насколько соблазнительна эта тьма, я должен бороться с ней. Я должен бороться с этим из-за неё.

«Алиса. Алиса. Алиса». Я повторяю имя дочери как молитву. Я молю само её существование уберечь меня от ошибки, из-за которой я никогда не смогу вернуться. С закрытыми глазами, я желаю, чтобы сила преодолела. Я сжимаю глаза так сильно, что, когда открываю их — туманные огни танцуют перед моим зрением, прежде чем исчезают и мир возвращается в фокус. Я почти задыхаюсь, когда вижу ответ на мои мольбы. Я стою в ужасе и благодарности, коль скоро это связано с кроликом. Белоснежным кроликом, без единого пятнышка на его мехе, изящно прыгающим через луг, и я слежу за каждым его движением. В один момент он резко останавливается, вставая высоко на задних лапах, и смотрит непосредственно на меня, прежде чем фыркает в воздух и продолжает свой путь.

Этот чистое белое существо — сообщение от женщины, чей призрак всё ещё эхом отзывается в моём сердце.

Моя жена назвала нашу дочь Алису в честь девочки из «Страны чудес», и я знаю — знаю — это знак от неё. Я улыбаюсь и глубоко вздыхаю, поражаясь покою, что ощущаю. И так продолжается до тех пор, пока кролик не набирает скорость, подпрыгивая высоко, прежде чем исчезает под землёй. «Назад в темноту — неизбежную пропасть».

Моё сердце обливается кровью. Это не знак силы — это предупреждение.

«Ты не сможешь побороть это, Джеймс».

В поле полной высокой травы, под исчезающим венгерским солнцем, я резко падаю на землю, и, ложась на спину, мои глаза следят за движущимся небом. И когда небо превращается в сумрачное, а свет делает последний вздох перед смертью, я даю клятву — обещание: изгнать Люка Хантера из своих мыслей.

Это закончится сейчас.

Глава седьмая

Лили

Моё тело ломит.

Мои замученные мускулы кричат от каждого крохотного движения. Следы кнута на моих ягодицах и бедрах горят с таким жаром как в печи, а плоть между моих ног пульсирует со всё более знакомой болью.

Но агония внутри (глубоко внутри), исходящая из моего заднего входа с ободранной кожей и разорванными краями, заставляет мой живот вспениваться от любого усилия моего тела скорректировать моё неудобное положение на кровати, застеленной чистыми хлопковыми простынями, пахнущими фиалками.

«Сколько времени я провела здесь?»

Месяцы, возможно год, с тех пор как меня похитили, но сколько времени я провела там, где я сейчас?

По моим оценкам три дня в этой комнате, а до этого, возможно месяц в клетке с голым бетонным полом. Время раньше — размытое пятно, но я знаю, что меня перевозили по всему земному шару. Я провела часы в крошечной клетке в грузовом отсеке самолета. Дни в кузове грузовика, и ещё больше времени в багажнике маленького автомобиля. Я помню большую часть из того времени, когда просыпалась дезориентированная. Какие бы наркотики они не вкачивали в моё тело, она ослабляли свой эффект и давали мне краткие перерывы в сознании, когда густой туман небытия исчезал.

Были времена, когда я жаждала той тёмной пустоты. Во тьме ничто не могло причинить мне боль. Я ничего не чувствовала, ничего не слышала, ничего не видела, а моё самое сильное чувство (чувство обоняния), которое, как я узнала, отличалось от других — отключалось до того, как моё сознание полностью переходило в автономный режим. Это было так, как будто кто-то выдёргивал вилку из розетки, и у меня больше не было сил функционировать, кроме как дышать.

Я стремительно узнала, что небытие — эквивалент счастья, и были времена, когда я умоляла, чтобы игла скользнула в мои вены.

«Была ли я теперь наркоманкой? Наркоманкой и шлюхой?»

НЕТ. Я не была шлюхой. У шлюхи есть право выбора. Я же была дыркой. Сосудом для невообразимого злоупотребления, чтобы заполняться по любому желанию моих владельцев.

Затем были времена, когда моя жажда вызывала моё же отвращение.

Я была сильнее этого. Сильнее чем они.

Я замышляла, планировала и клялась. Я кричала любому Богу, кто бы услышал, и обещала ему, что как только покончу с ними, я приду за ним.

Ни один, так называемый Бог не должен кому-то позволять причинять кому-нибудь боль таким способом, от которого сейчас страдала я.

Ни один грёбаный Бог, восседающий на своём троне в белых пушистых облаках, не должен сидеть и наблюдать, как другие берут, ломают, трахают, убивают и уничтожают другого человека такими способами, какими эти мужчины проделывали со мной. И не только со мной, а со многими другими.

«Какой Бог будет так делать?»

Какой Бог даст инфицированному злом человеку так много власти, чтобы они злоупотребляли этими мерзкими и вызывающими отвращение способами?

В те дни я пронзительно выкрикивала свои обещания в небеса.

«Как только я покончу с ними, я приду за тобой. Поверь в мою месть, Господь Всемогущий. Твоя паства отвернётся, твои пастухи умрут, а я самая паршивая овца из всех».

Но он никогда не слушал. Бог покинул меня.

И теперь мной владел дьявол.

***

Мне надо пописать. Но это требует движения.

«Вставай, Лили. Не сдавайся. Это по-прежнему ты, независимо от всего. Ты — часть меня. Я здесь, внутри тебя. Воспользуйся мной».

Голос моей матери появляется и исчезает, нашёптывая слова в моё ухо с самой первой недели. Первое время, когда я слышала её, я думала, что умерла. Я думала, что присоединилась к ней. Я думала, что всё закончилось и я, наконец, свободна.

Как я ошибалась.

Слышать её было благословением, а также проклятием.

Хотя, она никогда не говорила о нём. Он также был частью меня. Я ощущала его в тёмных тайниках моего разума. Для меня он был любящим отцом, так было до плена, когда я выяснила, что он был таким же как они, если не хуже.

Человек, кто брал и разрушал. Человек, который использовал и резал. Садист. Убийца. Монстр.

Алек Крэйвен. Давно усопший лидер того, что ублюдки шепотом называли «Багряный крест». Хотя, он никогда не был таким со мной. Насколько я знаю, он был моим папой. Богатый бизнесмен и преданный партнер моей матери.

Он уезжал на несколько недель по делам, но всегда возвращался к нам, увешенный подарками, и мы проводили великолепные дни вместе, как любая нормальная семья, пока ему не надо было уезжать снова. Я никогда не задавала вопросов: куда он уезжал или что он делал. У меня не было на это причин. Жизнь была идеальной. Пока это не прекратилось. Пока на рассвете не убили всех наших слуг, и меня и мою мать не вытащили из наших постелей.

Шесть мужчин, меняясь, насиловали и резали её передо мной.

Шесть мужчин использовали её такими зверскими способами, что они по-прежнему красным выжжены за моими закрытыми веками.

И проходя через всё это, она так ни разу не отвела свой взгляд от меня.

Она отдала мне свою силу, пока они сначала забрали её достоинство, затем её тело, а потом и её жизнь.

Затем они взяли меня.

С тех пор я хотела умереть.

«НЕТ. Ты сильнее смерти, — шепчет она снова. — Смерть — не величайшая потеря в жизни. А то, что при жизни умирает внутри нас… эта часть тебя не умерла, моя милая Лили. Это здесь, внутри тебя. Я внутри тебя. А теперь вставай. Вставай. Вставай!»

Ключи царапают металл.

Скрипя, открывается дверь.

Мои глаза моргают, отекшие веки позволяют лишь слегка приоткрыть глаза из-за резкого просачивающегося через них света.

— Одевайся, — требует голос с акцентом, прежде чем я понимаю, что в меня брошена одежда. — И помойся. Ты, бл*дь, воняешь.

Непосредственно перед тем, как дверь снова закрывается, он добавляет:

— Убедись, что надела туфли и нанесла помаду. Ты будешь ублажать друга Саши. Он любит, чтобы его шлюхи были чистыми и не выглядели как инфицированная десятью центовая пи*да на углу улицы.

— Трахни себя, — каркаю я сухим и травмированным горлом.

Он смеется.

— Это твоя работа, сука. И он собирается реально хорошо тебя оттрахать. В каждую дыру, что у тебя есть. Так что, бл*дь, одевайся.

Дверь скользит, закрываясь.

Ключи звенят в замке.

Моя мать снова шепчет.

«Сейчас, Лили. Делай, как он говорит. Туфли такие красивые. Туфли такие красивые».

Я толчком поднимаю себя, мой живот скручивает от боли, что пульсирует и растёт от каждого движения. Тусклый свет от единственной лампочки полосой освещает кроваво-красное платье, оно не больше, чем клочок обтягивающей ткани, которая только прикроет моё тело, и пару соответствующих красных босоножек на шпильках.

Я заставляю себя встать, моё тело слабо, мои ноги всего лишь достаточно сильны, чтобы удержать мой вес. Я пялюсь на туфли, и слабый смех срывается с моих сухих губ.

Я едва могу ходить, уже не говоря, чтобы надеть эти нелепые штуки.

«Вы можешь и оденешь, — шепчет она ещё раз. — Кровь — это ключ ко всей жизни, Лили. Туфли такие красивые, разве ты так не думаешь. Туфли — это жизнь».

Как я и говорила, слышать её голос — благословение и проклятие. Иногда её несвязная речь не имеет смысла, но в этот раз я понимаю — они сломают меня.

Я потеряла свою свободу и разум.

Я меньше, чем шлюха.

Меньше, чем женщина.

Меньше, чем человек.

Я больше не Лили.

Я — чёрная дыра.

Глава восьмая

Люк

Я наблюдал за ним, пока мы ждали.

Я наблюдал за каждым его движением, каждым дыханием и каждой эмоцией, что он держал при себе.

Он предпочитает думать, что он нечитаемый. Но не для меня. Я — охотник, мастер искусства терпения и контроля.

До автокатастрофы, я знал, куда мы двигаемся — он был моим, чтобы использовать его так, как я бы посчитал нужным.

Мы оба это знали. Мы оба жаждали этого.

Но теперь, я наблюдаю за тем, как он пытается разорвать тёмную нить, что связывает нас, топором разрубая нашу связь и отдаляясь. То, чего он не знает, — я не позволю ему этого сделать. Он пытается расколоть то, что не может быть сломано.

Это сильнее него, и время от времени это сильнее меня.

Эта потребность.

Это желание — заклеймить.

Джеймс Купер может попытаться спрятаться от этого, но оно настигнет его. Я удостоверюсь в этом. Но до тех пор, я позволю ему личное пространство. У меня имеется большой опыт по части продолжительных игр, когда начинается охота на мою добычу. Я знаю, что в конечном итоге инстинкты выживания вынудят мою добычу превратиться в охотника. Джеймс эволюционирует из лёгкой добычи в хищника, и тогда начнётся самое веселье. Охотник и хищник — соблазнительная, если не смертельная комбинация — та, которая, как я думаю, разрушит нас обоих.

***

— Он не такой как ты.

Тон голоса Плуммера ровный, но предупреждение в нём явно улавливается.

— И какой же я, по твоему мнению?

Он фыркает, и я наблюдаю за тем, как он вытягивает себя из растянутого положения на земле, пока не облокачивается спиной о бок автомобиля.

— Совершенно не такой как он. Так что, прекрати отслеживать каждое его движение и найди другую игрушку, красавчик.

Слова бесполезны, чтобы среагировал такой мужчина как Плуммер. Он простой идиот, если пожелаете… я предпочитаю думать, что мужчинам, подобным ему, надо показывать и точно бить. Так что, именно это я и делаю. Я показываю, затем предупреждаю и позволяю моей «Красотке Полли-убийце» говорить за меня, когда вжимаю её дуло в его висок, прежде чем моя до этого момента расслабленная нога угрожает его херовой лодыжке.

Глупый ублюдок смеётся надо мной.

— Сделай это. Нажми на грёбаный курок. Это не изменит того факта, что Купер не разделяет твои грязные чертовы извращения.

Резкий ревущий звук, что вырывается из его горла, когда я придавливаю его ногу, — это чистый экстаз.

— Я наслаждаюсь игрой, в которую мы играем, — признаюсь я, в то время как ослабляю давление. — Ты извергаешь некоторые глупые замечания, и я зарабатываю громкий крик. Пожалуйста, продолжай, — я улыбаюсь ему, смакуя то, как его пальцы дергаются по кромке его оружия. Он испытывает зуд — направить его на меня, и мне интересно, как далеко я должен толкнуть его, прежде чем он это сделает.

— Пошёл на х*й.

Моя улыбка превращается в тихий подразнивающий смех.

— О, мистер Плуммер, я уверен, что Вы можете намного лучше, чем это. Этот ответ становится немного скучным, даже для такого идиота как ты.

Я давлю сильнее на его сломанные кости, обожая то, как он стискивает зубы и всё его тело дрожит, когда пот появляется на его окровавленном лбе. Всё его тело трясётся, когда он подавляет наполненный болью крик, что только послужило тому, что я начинаю давить ещё большим весом на его сломанную и истерзанную конечность.

— Ты — ублюдок, — выдавливает он за секунду до того, как его пальцы напрягаются вокруг его оружия.

«Да!» — рычит мой монстр, наконец-то возбужденный такой реакцией Плуммера и обещанием кровопролития. Он беспокойно выхаживает по краю клетки, ожидая, что я отопру дверь и освобожу его.

— Думаешь, что сможешь выстрелить? — спрашиваю я, улыбаясь, наклоняя мой подбородок к его дергающимся рукам.

— Пошёл на… — рука Плуммера поднимает оружие, в то время как он наклоняется в сторону, готовый выстрелить, но я ожидал от него движения, и в это же самое время моя нога давит вниз на его лодыжку, моя свободная рука вылетает вперёд, чтобы выбить оружие из его рук. Долей секунды позже, я единственный раз стреляю из моего PPK в его бедро, ранее непострадавшей ноги, специально чуть-чуть промахиваясь мимо главной артерии.

— Х*й, — заканчиваю я за него, когда он приземляется на бок, воя как страдающий зверь, когда обхватывает свою щедро кровоточащую рану. — Я собираюсь сделать обоснованное предположение и произнести, что ты собирался завопить: «Пошёл на х*й». Я прав? Я прав, не так ли?

— Пошшшёёёлллл на х*й, — ревёт он. — Я, бл*дь, убью тебя, — он группируется и переворачивается на живот, его рука в последней попытке тянется, чтобы схватить оружие.

— Я говорил тебе прежде — ты не мой тип. Теперь, нахрен, заткнись, прежде чем я окажу всем услугу и всажу мою следующую пулю тебе в бошку.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? — требует Джеймс, пока бежит через поле с поднятым оружием. — Ты, бл*дь, стрелял в него? — говорит он, разинув рот от удивления, когда видит мужчину, корчащегося в агонии в грязи, и его глаза расширяются, когда они быстро движутся от меня к Джейсону и обратно.

Я улыбаюсь, но держу свой пистолет, направленный на мечущегося и злого мужчину на земле. Мужчину, кто мечется между необходимостью уделить внимание своей новой ране и отчаянному желанию схватить своё оружие и разрядить полную обойму в мою голову.

— Ты, бл*дь, сумасшедший? — продолжает Джеймс. — Какого хера ты выстрелил в него?

— Поскольку я вижу, что ублюдок делает, — вставляет своё глумливое замечание Джейсон, когда отрывает полосу ткани от своей рубашки и перевязывает её вокруг верхней части бедра, его жаждущие смерти глаза по-прежнему следуют за мной.

— Осторожно, не-такой-уж-красавчик, — предупреждаю я, более чем желающий прикончить его.

Джеймс отвергает меня, поворачиваясь ко мне спиной и встав на колени на землю около Джейсона, а затем используя свободную руку, чтобы надавить на рану другого мужчины. Он не отпускает свой пистолет, и на краткий миг я задаюсь вопросом: это чтобы защитить себя от меня, но затем я вижу его профиль, когда он наклоняет голову, и я наблюдаю за тем, как его глаза исследуют лицо Джейсона. Предупреждающий взгляд, что он дарит главе своей безопасности, сообщает мне, что крепко удерживаемое в его руках оружие гарантирует, что мужчина, которому он помогает, не сделает ничего опрометчивого. Взгляд, который его лейтенант дарит мне в ответ, превращается в злющий и говорит о том, что Джеймс был прав, крепко удерживая пистолет. Если бы Плуммер смог получить в свои руки пистолет Джеймса — я был бы мёртв. Или, по крайней мере, он бы изо всех своих сил попытался убить меня… и он по-прежнему бы потерпел неудачу.

Я позволяю моей маске соскользнуть, когда возвращаю дикую улыбку смертоносному взгляду Плуммера. Не отрывая моих глаз от его, я щёлкаю дулом пистолета в сторону его новой раны.

— Это… — указываю я, — последнее предупреждение.

С яростью в глазах он открывает рот, чтобы заговорить, но я затыкаю его.

— Знаю-знаю: «Пошёл на х*й», — я опускаю пистолет и начинаю идти к запасному оружию, которое выбил из руки Джейсона. Я подбираю его, но перед тем как выпрямиться в полный рост, с небольшим намёком на юмор я предупреждаю: — Держись от меня и моих дел подальше, Плуммер. Тогда, возможно, я позволю тебе жить. И пока ты придерживаешься этого, в дальнейшем держи свой рот закрытым. Я не хочу ни видеть тебя, ни слышать.

Рот грёбаного идиота открывается, но прежде чем он может произнести хоть слово, Джеймс сжимает самодельный жгут вокруг его ноги, и его лейтенант ревёт в агонии.

Мои глаза сталкиваются с глазами Джеймса, и я ожидаю увидеть в них отражающееся раздражение, но то, что я вижу, — пустота. Ни гнева, ни расстройства. Он закрылся от меня. Закрыл всё внутри себя и запер дверь.

«Так не пойдет. Я ещё с этим не закончил».

Я обдумываю вариант того, чтобы выстрелить в голову его человеку, чтобы вынудить его отреагировать. Я хочу, чтобы он боролся со мной. Хочу сражения, поскольку знаю, что это — то, что я никогда не потеряю.

Но в равной степени я жажду его подчинения. Как сладко оно будет на вкус. Мой монстр облизывает свои губы. «О, да. Как, бл*дь, сладко это будет на вкус».

Я не буду спешить, поэтому поворачиваюсь к ним обоим спиной. Я не жду пули между моими лопатками, но не могу исключать такой возможности. Я — их единственный выход отсюда. Это рычаг, который я могу позволить себе эксплуатировать, и если есть хоть одна вещь, в которой я превосхожу остальных, то это определение слабостей и использование их для моего преимущества.

— Дайте ногам отдохнуть, — кидаю я через плечо, когда обхожу вокруг старого автомобиля в сторону водительского места. — Мои люди должны быть здесь к полуночи, и я буду испытывать крайне неприятное чувство, если Вы будете слишком истощенны нашим дневным приключением, чтобы оценить гостеприимство, которым они вознаградят Вас.

Толстая надменная луна повисла низко в небе, когда мы наконец-то слышим приближение машин.

Несмотря на то, что это союзники, мы продолжаем находиться в укрытии, пока первые люди не выходят из автомобилей, и я почти рассмеялся, когда Грим певучим голосом зовёт нас:

— Выходите, выходите оттуда. Мы знаем, что вы прячетесь позади этого ржавого ведра-автомобиля.

— Твой брат — поэт, — категорически заявляю я Джеймсу, наблюдая за тем, как глаза Плуммера расширяются от этой информации, и я нахожу интересным, что глава его безопасности не знает о его родном брате-психопате.

— Он не оценит, если ты будешь называть его моим братом. Мы оба знаем, что он здесь ради тебя, а не меня.

— Это правда.

Я встаю и выхожу из-за транспортного средства, каждый из моих людей уже вышел из тёмных четырёх колёсных средств, включая моего старшего брата Коула.

— Братья, — адресую я им обоим. — Я не ожидал, что вся конница проявит внимание к моему сигналу бедствия. Как мило, что вы оба волнуетесь о моём благополучии.

Грим перебирает одним из своих ножей между пальцами, когда улыбается моему выпаду.

— Я прибыл только ради убийства. Будет довольно много убийств, верно?

— Уверен, что так и будет, — отвечаю я, перед тем как повернуть голову, чтобы позвать через плечо: — Выходите и поздоровайтесь со всеми. Я знаю, по крайней мере, одного человека, который умирает как хочет встретиться с Вами обоими.

Каждый из моих людей стоит в полной боевой готовности, все глаза направлены на окружающую темноту, ожидая увидеть тех, кто выжил вместе со мной.

Джеймс встаёт — свет фар от автомобилей резко привлекают внимание к его движению. Он нагибается и помогает Джейсону, больший мужик практически притягивает Джеймса к земле, когда старается приподняться, а его травмированные ноги неспособны удержать его вес.

— Спасибо за помощь, — произносит Джеймс, когда никто не предлагает помочь двум мужчинам.

Коул и Грим подходят ко мне, чтобы встать по обе стороны.

— Кто калека? — спрашивает меня Грим, его глаза избегают его брата и приземляются на Джейсоне.

— Джейсон Плуммер — глава этой обреченной операции, бывший лейтенант специальных авиационных служб и последний выживший член команды безопасности Джеймса.

— Огнестрельные ранения обеих ног? Так неудачно, — изрекает Коул. Все мы продолжаем развлекаться видом двух мужиков, которые на настоящий момент передвинулись не больше чем на несколько дюймов.

— У него неудачный рот, — предлагаю я в ответ.

— Ладно, как бы увлекательно это ни было, мы должны провести допрос и уходить отсюда, — Коул кивает одному из своих людей, и мгновением позже Джеймс освобожден от его обязанности нести калеку, а Джейсон поднят в воздух между двумя мужчинами, большими, чем он, и размещен на мягком заднем сиденье одного из автомобилей.

— Ген… — начинается Джеймс, когда приближается к нам троим, но затем поправляет себя. — Грим… — он один раз кивает своему брату в знак приветствия, а затем Коулу, — …я ценю помощь. Спасибо, что приехали за нами. Операция пошла со всем не так как планировалась. Наша разведка и команда были скомпрометированы.

Грим двигается вперёд и вторгается в личное пространство Джеймса.

— Мы прибыли не за тобой. Мы прибыли ради Люка.

Джеймс один раз кивает.

— Я знаю. Но я по-прежнему благодарен за помощь.

Оба мужчины одного роста и комплекции, и вблизи, несмотря на шрамы Грима, их родственное сходство весьма поразительно.

Грим не отступает. Его поза остается запугивающей и агрессивной, и все мы ждем, чтобы увидеть, — нападёт ли он по той простой причине, что просто может.

Джеймс может рассматривать Грима как своего брата, но мой травмированный друг видит, когда смотрит на свою семью, — только угрозу, которая нуждается в уничтожении.

— Вы закончили меряться членами, брат? — спрашивает Коул через минуту или около того, после наблюдения за двумя урожденными Реншоу. — Поскольку я бы хотел услышать всё об этом дерьмо-фесте, а затем вернуться в «Хантер Лодж».

— Просто немного повеселился, — отвечает Грим. — С моим братом от той же самой матери-шлюхи.

Он тыльной стороны бьёт по грудной клетке Джеймса в освобождающем жесте, но не сдерживает силу удара, перед тем как выдаёт через напряженную улыбку:

— Помимо того, мой член больше. Нам не нужно проводить измерения, — затем он поворачивается и широкими шагами отправляется к первому в колоне автомобилей, и его вездесущее перебирание ножа между пальцами бесцеремонно демонстрирует его навыки.

— Он изменит своё мнение, — предлагает Коул Джеймсу, когда Грим оказывается вне зоны слышимости. — Или нет. Думаю, это зависит от того, планируешь ли ты продолжать ошиваться рядом достаточно долго, чтобы выяснить это.

— Я никуда не уйду, — отвечает Джеймс, его глаза теперь направлены на тёмный внедорожник. — Он просто должен привыкнуть ко мне.

Прежде чем Джеймс начинает двигаться, чтобы последовать за Коулом к ведущему автомобилю, его глаза сталкиваются с моими. Даже в тени, я могу почувствовать их проникновенный взгляд, и я задаюсь вопросом: были ли его слова только для Грима. Что-то в моей груди сдвигается и перемещается, и мой монстр рычит, протестуя.

— Даже не думай упоминать о сестре Крэйвен, понял? — тихо требую я, когда Коул вне пределов слышимости. — Дочь Алека Крэйвена — моя, чтобы использовать так, как посчитаю нужным.

Джеймс медленно моргает, его пристальный взгляд пытается оценить мои мотивы, чтобы утаить эту информацию от моих людей и моих братьев, особенно от Коула.

— Как пожелаешь, — безучастно соглашается он. Затем прерывает зрительный контакт и шагает к машине, пока не занимает место сзади одного из лидеров — непосредственно позади Коула.

Изначально, что-то внутри меня хотело успокоить его насчёт Грима. Слова «он изменит своё мнение» были на кончике моего языка, но вместо этого я выдал это дерьмо и толкнул новое требование относительно девчонки, к которой у меня нет никакого интереса, помимо того, чтобы найти её и использовать для своей выгоды.

Я не трясусь над другими. Я не имею дело с любыми эмоциями, помимо: желания, потребности, жадности, похоти, а иногда гнева.

Что-то внутри меня отключает этот порядок. Я могу чувствовать это, и мой монстр тоже чувствует это. Он яростно бродит по своей клетке. Не зависимо от дерьма, что пузырится внутри моей груди, ни один из нас ни обрадовался этому.

Глава девятая

Джеймс

По пути к безопасному дому, который Коул и команда Грима нашли для нас, я посвятил их обоих в подробности: операции против Саши Федорова и покушения, которое забрало практически всю мою команду, кроме Джейсона.

— Фёдоров знает, что я и Фей выжили? Как это возможно? — интересуется Коул, сразу же после того, как выложил всю имеющуюся у меня информацию за минусом сведений о младшей сестре его жены — Лили (сводная сестра о существовании, которой та не знает).

— Моё лучшее предположение, — предлагаю я, пожимая плечами. — У Вас утечка или двойной агент. Возможно даже больше чем один, если учесть способ как Фёдоров просочился к моим людям — без единого признака его появления.

— Когда мы убьём ублюдка?

Все глаза поворачиваются в сторону Грима. Просто невозможно не ощутить его несколько беспорядочные и ужасающие эмоции. Мой отдалившийся брат как незажжённая спичка — один чирк, и он сможет уничтожить целый лесной массив и по-прежнему продолжит гореть. Энергия, которую он источает, заставляет меня нервничать. Она хаотически непредсказуема и бешенная. Но всё же Коул и Люк кажутся равнодушными и просто немного позабавленными.

— Скоро, брат, — отвечает Коул. — Но давай не совершать одну и ту же ошибку дважды.

— Я согласен, — добавляю я, становясь центром всеобщего внимания, даже Грима. — Мои сведения о Фёдорове очевидно скомпрометированы. Нам нужно большее количество людей и больше времени, чтобы всё спланировать.

Коул кивает. Грим хмыкает в знак согласия, продолжая вытворять свои трюки с ножом с такой скоростью, что заставит любого другого человека потерять парочку пальцев, а Люк расслаблено смотрит на меня.

— Что? — настойчиво требую я после продолжительного времени, в течение которого младший из братьев Хантеров продолжает молчаливо глазеть на меня. — Ты не согласен?

— Мы останемся, — прохладно заявляет он. — Другие могут вернуться и перегруппироваться, чтобы затем присоединиться к нам через пару дней. Мы сможем собрать надёжную информацию прямо на месте и, между нами говоря, предпринять все меры предосторожности.

Я смотрю мгновение на Люка, прежде чем перевести взгляд от него на Коула, который, в свою очередь, пристально смотрит на своего брата с одной приподнятой бровью. Потом мой пристальный взгляд находит Грима, искоса поглядывающего на меня со своей акулье-подобной усмешкой на изуродованном лице. И наконец… затаив дыхание в груди… мои глаза опять возвращаются к Люку, чьё внимание так и никуда не сместилось от меня даже на секунду.

Я могу отказаться (и это будет самым мудрым решением), но я прибыл сюда, чтобы кое-кого забрать. Я должен вернуть Доновану его дочь, и я не уеду, пока не получу её.

— Прекрасно, — категорически соглашаюсь я. — Мы остаёмся.

Электрическая дрожь прокатывается по моему позвоночнику от жара, вспыхнувшего в тёмных глазах Люка Хантера. Это не раскаленное пламя костра, а практически бело-синий жар, сжигающий всё на своём пути.

Я могу лгать себе и притворяться, что остаться с ним это вполне самоотверженный акт, но я устал от лжи.

Я был готов упасть в пропасть.

***

Коул, Грим и их люди, планирующие вернуться обратно в Венгрию через три-четыре дня, мы с Люком доставлены в укрепленный безопасный дом, расположенный в предместьях деревни, которая по моим оценкам находиться в пятидесяти милях от деятельности Фёдорова.

Расстояние не большое, но я надеюсь достаточное, чтобы быть вне его досягаемости. В любой случае, местные жители знают, что надо держаться подальше от нас и маленького дома, который стоит на участке земли примерно в акр. Люди Коула заплатили каждой семье в этой сонной деревушке. Они все знают, что надо держать свои рты на замке и отвести в сторону взгляд. Цена их молчания — эквивалент заработка средней семьи за шесть месяцев, и, по крайней мере, подарит нам анонимность на какое-то время.

Примерно за двенадцать часов после прибытия — мы полностью укомплектованы продовольствием, оружием и оборудованием, и когда я наблюдаю за тем, как последний мужчина выходит из двери, моё тело наконец-то сдаётся усталости.

На последнем остатке энергии, достаточном лишь чтобы дотащить себя в одну из тех тесных спален, я раздеваюсь и падаю на спину от истощения, которое поглощает меня, как только моя голова прикасается к колючей подушке.

Я засыпаю как убитый. Моё тело в упадке после почти сорока восьмичасового безостановочного, подпитываемого адреналином беспредела, той бездумной аварии и беспокойной энергетики.

Но мне сняться сны.

Боже, неужели мне снится сон.

Мой разум перескакивает между давно похороненными воспоминаниями: о первых поцелуях, украденных моментах и о ночах, заполненных исследованием новой любви. Я чувствую первое дыхание младенца, мягкие пушистые волосики на кончиках пальцев. Ощущаю все. Начиная с погружения в радостный смех, первое Рождество и шаткие первые шашки малышки. Затем все превращается в туманный фильм о семье, жизни и любви. Но как только я начинаю верить этим снам, упиваться ими и погружаюсь в теплоту воспоминаний — туман поднимается. И то, что скрывается позади густого дыма — это кровь, смерть и разрушение. Я вижу перерезанные горла, широко открытые зелёные глаза от настигнутой боли, и пухленькие ножки карапуза, утопающие в темной крови. Я вижу маленькую девочку, рыдающую в луже крови своего младшего братика. Я вижу мою любовь, мою жизнь — зверски зарезанную. Я вижу улыбку моего отца, когда он демонстрирует мне лезвие, которым распотрошил мою жену. Я чувствую отвращение от ехидства в глазах моей матери, пока она рассказывает мне, что он изнасиловал её по-прежнему тёплое тело и что та же судьба постигнет мою дочь Алису, если я не буду тянуть лямку семейных связей. Воцарилась кровавая резня. Резня моей семьи — это ночной кошмар, просачивающийся в сны, который за мгновение железными рукавицами выхватывает меня из сна, разрывая в клочья моё сердце.

Я мгновенно просыпаюсь.

Когда моя грудь напрягается от боли, мой торс из-за охватившего меня напряжения вытягивается по струнке. Я не могу вздохнуть. Я не могу смотреть. Я задыхаюсь… задыхаюсь, когда холодный пот покрывает мою обнаженную кожу, а мои ноги извиваются и поворачиваются в слабой попытке выпутать себя из хлопковых простыней, обернувшихся вокруг меня как удав.

— Плохой сон? — спрашивает меня голос из темноты. Хотя это не просто какой-то голос. Даже в этом состоянии, когда грохочущее сердце крадёт у меня дыхание и рассудок, я знаю, что это — его голос.

Мои глаза улавливают силуэт его фигуры. Он сидит в углу комнаты на потрёпанном старом кресле. И даже если этот предмет мебели больше подходит для свалки, Люк всё равно заставляет его походить на свой трон. Вчерашняя порванная и окровавленная одежда пропала. Сегодня этот мужчина свежевыбрит, только после душа и одет во всё чёрное. В тусклом предутреннем свете, я могу рассмотреть лишь тень его профиля и больше ничего. Он восседает словно королевский призрак — мрачное наваждение плохого предзнаменования.

— Что ты здесь делаешь? Ты поспал?

Я осматриваю своё тело, моё сердце беспорядочно бьётся, и я проверяю, чтобы все мои наиболее важные части тела были прикрыты.

Люк не отвечает. Вместо этого, он встаёт и преодолевает расстояние между нами размеренным шагом.

— Что ты видел в своём сне? — тон его голоса мягок, и в темноте черты его лица скрыты от моих глаз, так что я даже могу притвориться, что в его вопросе скрыта обеспокоенность.

— Зачем? Ты хочешь успокоить меня?

Он не присаживается. Он остаётся стоять. Его мощная фигура вырисовывается надо мной и внешне кажется, что растёт и становится всё больше и темнее, как будто его присутствие иссушает все остатки света в комнате.

— Нет. Я хочу знать, какие тёмные вещи скрыты внутри тебя, — произносит он после длительного молчания.

Перемещаясь по кровати, я смотрю на мужчину, просочившегося в мою голову как ядовитая змея. В течение месяцев мои мысли были наполнены им, инфицируя каждый мой день, а иногда и каждый час.

Я сажусь и поворачиваюсь так, что мои ноги достигают пола. В этом положении моя голова находится лишь чуть выше его талии, и я мог бы легко потянуться и расстегнуть его чёрный кожаный ремень, молнию на его брюках и спустить их на пол.

Кратковременная вспышка вины накрывает меня. Как я могу перейти от невыразимого ужаса и печали к мыслям о мужчине — к убийце, на которого смотрю, и захотеть его больше чем сделать следующий вздох?

— Тёмные вещи? — шепчу я, но голос предаёт меня.

Его рука поднимается, и я замираю в ожидании просто жаждя увидеть, какой будет его следующий ход. Я ожидаю от него какого-то зверства, но вместо этого он нежен в тот момент: его рука прикасается к моему лицу, и его большой палец проводит по моей нижней губе.

— Да, — бормочет он, его тон спокойный и приглашающий, когда он своими пальцами обводит мою челюсть, перед тем как обхватить моё горло. — Они внутри тебя. Они извиваются, шипят, совращают и соблазняют, — его рука напрягается, и мой член пульсирует. — Они пробуждают монстра во мне.

Время замирает. Его признание — живое дышащее существо, которое ползёт, скользит и медленно движется между нами. Его хватка на моём горле так и не ослабла, и мне приходиться стараться, чтобы сохранить моё дыхание хотя бы просто поверхностным.

— Я не боюсь этого.

— А следовало.

— Я не боюсь тебя.

Его рука ещё сильнее напрягается, и воздух для меня превращается в роскошь.

— Ну да, — насмехается он. Он нагибается, его лицо приближается ещё ближе к моему. — Ты боишься. Я могу попробовать это на вкус. Мой монстр жаждет этого.

— Тогда, бл*дь, возьми это, — выдыхаю я, зрение расплывается танцующими пятнами света, и моя голова становится тяжелой на шее.

Его лицо так близко, что я могу почувствовать, как он выдыхает тепло на мои губы.

Вот оно.

Этот момент.

Я закрываю глаза в нетерпеливом согласии, мои руки опускаются по бокам и зарываются в простыни.

И тогда он уходит.

Одним мощным толчком — меня отбросили на кровать, моё тело подпрыгивает на твёрдом матрасе. Мои лёгкие кричат от поступающего воздуха, моё горло упорно трудится, чтобы всосать кислород, минуя боль, оставленную его рукой. Когда мои органы чувств возвращаются к жизни, я понимаю, что один.

Он отвергнул меня.

Я отброшен в сторону, как слабый и никчёмный.

Мой член по-прежнему одна сплошная болезненная эрекция… очевидно, недостаток кислорода не затронул эту часть моей анатомии. Но мой разум кипит от недоумения.

Я чувствовал это между нами.

Он тоже почувствовал это.

Кто же был слабым звеном?

Тот, кто подчинился этому?

Или тот, кто сбежал?

Глава десятая

Люк

Я брожу туда-обратно, как лев недовольный своей клеткой, по краю собственности.

Джеймс предложил мне себя.

Он был там, чтобы принять всё, чтобы я ни пожелал с ним сделать.

И я сбежал.

Тьма — моя игровая площадка, и даже с прикрытием плаща из теней, обернутым вокруг меня и моего монстра, я ушёл.

Сердце Джеймса билось под моей ладонью, и я удерживал под контролем его дыхание, но я предоставил ему свободу и свет вместо тьмы и плена. Мне следовало выдавить из него последнее дыхание, прежде чем вернуть обратно и проделывать это с ним снова и снова. Джеймс Купер выяснил бы, что недостаток кислорода вскоре станет наименьшей из его забот.

Я хотел быть его погибелью.

Если я был проклят адом, я хотел затащить его туда вместе со мной.

Я слышал, как он подходит, но продолжал расхаживать. Позволив ему думать, что его присутствие не трогает меня.

— Ты слаб.

Мои руки, которые в настоящий момент были сложены за спиной, сжались из-за его колкости. Но я по-прежнему игнорирую его.

— Я знаю, что ты слышишь меня.

Мои пальцы испытывают зуд — причинить боль.

Затем его рука прикасается ко мне, обхватывая моё плечо. Он — глупец, что прикоснулся ко мне.

Потребовалось всего два быстрых движения, чтобы ещё раз схватить его за шею моей рукой. Но в этот раз, я не сбавляю обороты — а сжимаю.

Я жду, когда его глаза расширятся или когда его руки контратакуют.

Но он ничего не предпринимает.

Он не моргает. Он продолжает смотреть на меня, как будто именного этого и ожидал… мой гнев обхватывает его кадык. Моя власть над ним — за секунду оборвать его жизнь.

Его горло бьется в конвульсиях под моей хваткой, и я перевожу свой пристальный взгляд от готового согласия в его глазах ниже: к его расслабленному рту, к его упрямому подбородку, к моей руке на его горле, ещё ниже, ниже, ниже, пока мой взгляд не упирается в видимую выпуклость в его брюках.

— На колени.

Он моргает.

— Я сказал… — я давлю на его шею, толкая мужчину к земле, — на колени.

Я ожидаю, что он споткнётся или, по крайней мере, начнёт сопротивляться. Но он не делает ни того, ни другого. Грациозным движением он опускается. Он стоит на коленях, и его глаза умоляют.

— Разве я выгляжу слабым? — спрашиваю я, свободной рукой расстегивая ремень и вытаскивая мой член. Он твёрдый, болезненный и пульсирует в моей хватке. — Открой свой рот.

Моя рука ослабляет хватку вокруг его шеи и перемещается, чтобы обхватить его челюсть. Он делает рваный вдох, прежде чем его рот широко растягивается, и его глаза загораются жаром.

— Возьми его, — требую я, когда одним жёстким и зверским толчком вгоняю мою твердокаменную длину прямо до задней стенки его горла. — Бери его и возлюби, бл*дь, это, — я душу его моим членом. Яростно проталкиваясь через его рвотный рефлекс, пока он хрипит и глотает слюну. Трахая и вдалбливаясь в узкую дыру, пока он давится и сосёт, а его глаза закатываются.

— О, нет. Так не пойдет, — отчитываю его я, выходя из него достаточно, чтобы он втянул кислород, прежде чем погружаюсь обратно. — Ты не вырубишься, пока на доведёшь меня до грандиозного финала.

Погружение.

— Я собираюсь раскрасить твой пищевод моей спермой.

Толчок.

— Ты утонешь в ней.

Он стонет как грёбанная шлюха, пока я жёстко трахаю его в рот. Обожая то, как мой член широко растягивает его губы и бьётся по глотке с каждым выпадом моих бёдер.

— Не пролей ни капли, — предупреждаю я.

Заглатывание. Трах. Погружение. Толчок.

— Ты хотел этого. Ты получил. Это. Всё.

Одним последним глубоким толчком, я врезаюсь по самые яйца. Его нос сильно прижимается к моей лобковой кости, а мои яйца лежат на его подбородке, когда я наполняю его горло своим освобождением. Одна из моих рук давит, разжимая его челюсть, а другая отрывает его голову в сторону за корни волос. И не смотря на всё, я не ворчу, не испытываю рвотный позыв и не покрываюсь испариной от напряжения.

Я под контролем. Я всегда всё контролирую.

Мой позвоночник расслабляется, пальцы моих ног распрямляются, и я собираюсь похвалить его за принятие, когда извлекаю мой полутвёрдый член из его рта, но прежде чем я дарую ему мою оценку, я оказываюсь лицом в грязи с мужчиной весом примерно в сто девяносто фунтов (прим. ок. 87 кг) на моей спине.

Ублюдок напал на меня в то время, пока я восторгался, как совершенно он заглатывал мой член. Он сбил меня с ног и придавил животом к земле, прежде чем сам полностью проглотил мою сперму. Его колено болезненно прижимается к моим почкам, и по моим ощущениям небольшой охотничий нож целуют кожу под линией моего подбородка.

— Перевернись, — требует его хриплый голос, и я не могу удержаться и улыбаюсь от саднящего скрежета слышимого в каждом его слове. Даже густая смазка из моей спермы не смягчила его злоупотреблённые голосовые связки. Я запятнал его… оставил метку. Сейчас я позволю ему умолять о большем.

Нож прижимается сильнее к моему горлу, и я чувствую слабое жало, когда он слегка прокалывает мою кожу.

— В своих мечтах, ты не так себе это представлял? — насмехаюсь я, сухая пыль под моим лицом щекочет мой нос, когда я вдыхаю землю подо мной, небольшая ноющая боль в моём животе, говорит мне о том, что рана, которую я недавно заклеил, — разошлась.

— Я сказал… — он наклоняется, усиливая давление коленом на мою поясницу своим весом, но я воздерживаюсь и не вздрагиваю. — Перевернись, бл*дь!

Мой член дёргается и начинается наливаться в полномасштабный флагшток из-за того, что я улавливаю его восхитительную властность. Доминирующее положение здесь по-прежнему принадлежит мне. Не многое нужно, чтобы сбросить его, и я знаю, что он не будет использовать свое оружие никак, кроме как в качестве угрозы. Он хочет этого слишком сильно.

Он хочет меня слишком сильно.

Я медленно двигаюсь, но, конечно же, только тогда, когда его вес приподнимается, и как только я оказываюсь на спине, он прижимает меня коленями с обеих сторон моих рёбер. Одна его рука удерживает лезвие чуть выше моего кадыка, другая отчаянно освобождает член из его расстегнутых штанов.

Затем он надо мной, двигая своим сильно сжатым кулаком по большой гладкой длине, его лицо искажается в безумии — смеси похоти и агрессии, трансформирующие его прекрасные черты лица во что-то обнажённое и первобытное. И несмотря на то, что он на краю своего контроля, он так ни разу не разорвал зрительный контакт, не даже когда ревёт от своего освобождения, резко и тяжело дыша, раскрашивает моё лицо струями своей спермы.

Его кулак замедляется, его глаза спокойные, и он смотрит вниз на меня с комбинацией удовлетворения и ужаса.

— Теперь чувствуешь себя лучше? — спрашиваю я своим спокойным, полностью контролируемым, практически скучающим тоном, не выдавая ни капли того хаоса, который чувствую внутри. Но мой член имеет собственное мнение, когда пульсирует напротив щели в его задницу.

Его глаза вспыхивают: тьма, безумие и проклятие циркулируют в их коричневых глубинах, а затем он на мне. Его рот нападает на мой в жестоком поцелуе. Зубы, языки, губы — всё борьба за превосходство, пока кровь и сперма не смешиваются в вихре опрометчивого коктейля разврата в моих вкусовых рецепторах.

Это не поцелуй — это битва.

Это война монстра и добычи — только теперь он стал хищником, и это заставляет меня захотеть его ещё сильнее.

Когда Джеймс отрывает от меня свой рот, мой монстр мурлыкает от удовлетворения из-за пореза на его губе, оставленного его зубами.

— Вот теперь, я чувствую себя лучше, — заявляет он. Его пристальный взгляд резкий и неумолимый. И только тогда я вижу нож, отброшенный на пол сбоку от меня. Я позволил ему взять его. Я позволил ему спровоцировать борьбу, и я позволил ему пустить первую кровь.

Но не в следующий раз. В следующий раз он взмолится о спасении.

В следующий раз я уничтожу его.

Глава одиннадцатая

Джеймс

Я потерял свой чёртов разум.

Вот что произошло.

Я прихожу к осознаю того, что полностью безумен, пока мы едем на машине к объекту «Доминиона» в соответствии с полученными новыми разведданными. Моя глотка всё ещё ободрана, и я до сих пор чувствую вкус Люка Хантера на своем языке.

Я просто больной и сумасшедший мудак, спятивший от того, что Люк сделал со мной, а затем я с ним — средь бела дня, на открытом воздухе, под ранним утренним солнцем, видимые Богу и всем остальным.

Мы не сделали это под прикрытием ночи.

Мы не скрыли нашу развращенность в тенях. Мы позволили тьме стереть солнечный свет и сделали это под пение птиц и цветение природы. Мы покрыли новый день плащом зла и покончили со всеми отговорками от этого… от нас… будучи не больше, чем просто двое мужчин, борющихся с плохими парнями.

Это действо сделало нас ничуть не лучше тех плохих парней… извращенных, злых и безнравственных… и видит Бог, если я не хочу повторить это снова.

И снова.

— Я бы предложил монетку за твои мысли, но это так банально, — начинает Люк, прерывая тишину между нами. — Кроме того… — дьявольская усмешка приподнимает уголки его губ. — Я уже знаю все твои мысли.

Я игнорирую его слова-насмешку и спокойно отвечаю:

— Мы должны сосредоточиться на Фёдорове. Если это изолятор временного содержания, мы можем столкнуться с армией.

— Сегодня мы просто наблюдатели. Разведчики, если пожелаешь. Уверен, ты знаком с концепцией. Нет никакой необходимости нам «светиться».

Ублюдок ухмыляется.

— У меня нет проблем с самоконтролем, — категорически заявляю я.

И снова эта самодовольная улыбка притягивает мои глаза к его губам. Эти зверские грёбаные губы.

Я моргаю и отворачиваюсь в другую сторону от него, сморю на проезжаемые мимо поля, на то, как фермеры собирают урожай, а рогатый скот скитается по лугам.

— Мы бросим машину примерно в мили от места, — произносит он несколькими минутами позже. Теперь тон его голоса деловой. — Подойдём сзади фермерского хозяйства с левой стороны, там, где снимки со спутника показывали небольшую лесистую местность.

— Здорово, — саркастически отвечаю я. — Больше деревьев.

Руки Люка напрягаются на руле, но он больше ничего не произносит, пока мы не достигаем отмеченной точки в миле от нашего места назначения, и он начинает выдавать мне приказы, как будто я один из его людей, а не равный ему. Как будто он не обошёлся со мной грубо и жёстко своим членом всего лишь час назад или около того.

— Я понял, — отбриваю его я и, как только он заканчивает, беру дополнительную обойму для моего пистолета, и прикрепляю ещё один нож к моей лодыжке. — Я был в бесчисленных разведывательных миссиях.

Он с издёвкой хохочет, пока не прижимается ко мне в тот момент, когда наклоняется в багажник автомобиля, чтобы захватить снайперовскую винтовку. Движение гарантировало, что я почувствую каждый дюйм его эрекции, заполняющую его брюки.

— Осторожнее, Джеймс, — шепчет он мне в ухо. — Ты не готов ко всему, что я мог бы обрушить на тебя.

Моё дыхание перехватывает, яйца подтягиваются, и каждый волосок на моём теле встаёт дыбом, как будто он наполнен электричеством, а я — проводник.

— Ты и понятия не имеешь к чему я готов, — предупреждаю я, толкаясь бёдрами в его сторону достаточно сильно, чтобы заставить его громко выпустить воздух из лёгких, прежде чем перемещаю своё тело перед ним и без предупреждения хлопаю крышкой багажника, закрывая ее. — Давай, пошли.

Я не дожидаюсь, чтобы увидеть последовал ли он за мной. Мы идем в том направлении, даже если он хочет верить, что здесь он единственный лидер.

Я могу позволить ему думать, что следую за ним, но власть — это тонкое искусство восприятия. А Люк видит лишь только то, что я позволяю ему.

***

Менее чем через двадцать минут мы по-прежнему скрыты деревьями, и на первый взгляд перед нами заброшенный фермерский хутор.

— У них здесь есть где-нибудь охрана? — бормочу я сам себе. Моё пассивно-агрессивное отношение относится скорее больше к ситуации с Люком, чем к разведывательной миссии.

— Это бы привлекло лишь больше внимания. Разве не это подчеркивает тот факт, что они хранят здесь товар? Лучше всего скрываться у всех на виду, — как ни в чём ни бывало отвечает Люк. — Кроме того, они держат в кармане большую часть окружающих деревень. Никто из местных не будет достаточно глуп, чтобы пойти против них, а любой с достаточным количеством власти даже не имеет представления о их существовании. Это по-настоящему умно, — продолжает он. — Я должен отдать должное молодому щенку. Он научился на ошибках своего отца.

«Я что, слышу восхищение?»

Люк прекращает своё наблюдение и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, его взгляд проникновенный.

— Ревнуешь?

Его скрытый плотоядный взгляд вернулся, он сдержанный, но очевидный под поверхностью его улыбки.

— Я выше Саши Федорова — вот кто я. Всё это было быть улажено ещё пару дней назад, но мы по-прежнему не имеем понятия, как он проник к моим людям. Что напоминает мне, — я возвращаю ему его же взгляд только без ухмылки, — я так и не получил известий от Плуммера. Ваши люди отправили его обратно на виноградник как было согласовано?

— Ты спрашиваешь меня: убил ли я его?

— Да, — прямо отвечаю я.

Его скрытый плотоядный взгляд превращается в полномасштабную ухмылку.

— А вот тут я думал, что мы начали узнавали друг друга, Джеймс, — своим восклицанием он выражает досаду. — Тебе следовало бы знать, что, если бы я хотел уничтожить Плуммера, то сделал бы это самостоятельно, а не приказывал кому-то ещё выполнить эту работу. Я не из тех, кто делегирует своё удовольствие кому-нибудь. Я беру то, что я хочу и когда хочу.

Его позиция ясна. Всё — только на его условиях, и большая часть меня хочет проверить это, хочет увидеть, как далеко я могу подтолкнуть его.

«Позже». Впоследствии он поймёт, что я не так покорен, каким кажусь.

— Если только он не пострадал.

— Не больше, чем когда ты видел его в последний раз.

Я киваю один раз, сигнализируя об окончании беседы, мой взгляд возвращается обратно к ферме, и я спрашиваю:

— Хочешь подобраться поближе?

— Всегда, — одно единственное слово произнесено хриплым низким тоном как старинное виски.

— К ферме, — невыразительно противопоставляю ему я, игнорируя тёмный соблазн в его голосе.

Я ощущаю, как он перемещается, прежде чем отвечает:

— Мы могли бы начать со старого красного сарая и посмотреть, что там внутри. Смею предположить, рогатый скот скорее окажется в сарае, чем хозяйственных постройках.

— Показывай дорогу.

На этот раз он не даёт мне инструкций, а начинает двигаться, и я следую за ним. Мы продвигаемся по краю полосы леса, пока не оказываемся достаточно близко к старой надворной постройке, чтобы быстро перебежать пустое пространство к ней.

Прижимаясь спинами к грубой деревянной обшивке, мы проскальзываем вокруг угла и занимаем позицию, которая может быть быстро определена из главного дома. Мы оба замедляемся, наше восприятие обостряется, и когда никакие сирены не заревели и ни какие выстрелы не раздались, Люк кивает мне, и мы ползём к передним дверям сарая с поднятыми пистолетами.

— Слишком тихо, — почти беззвучно бормочу я.

Глаза Люка находят мои, и я вижу согласие в их тёмных глубинах.

«Тут что-то не чисто».

Звук двигателя приближающегося автомобиля приводит нас обоих в полную боевую готовность. Я киваю головой, указывая, что мы должны двигаться к задней части сарая, но Люк проскальзывает в незапертую переднюю дверь и крадётся в темноту внутри.

«Твою мать». У меня нет выбора, кроме как следовать за ним.

Я ожидаю столкнуться с запахами заплесневелого сена и животных, но это не то, что наполняет мой нос в кромешной тьме. То, что я ощущаю, — секс и чуть ли не едкий аромат фиалок.

Звук подъезжающего автомобиля становиться всё ближе, мои глаза обследуют мрак в поисках места, чтобы спрятаться. Люк уже исчез Бог знает где, оставив меня самого позаботиться о себе. Пока мои глаза привыкают к темноте, я вижу, что передняя часть сарая — не сарай, а практически маленькая прихожая. С одной стороны сложено множество коробок, а с другой — единственная дверь.

Снаружи я слышу хлопок автомобильной двери и понимаю, что у меня нет выбора, кроме как попытаться воспользоваться своим шансом за этой дверью, чтобы за ней не находилось — моё время истекает. Кроме того, это единственное место, куда мог подеваться Люк, поскольку стопка коробок недостаточно велика, чтобы за ней можно было спрятаться.

Решение принято — я проверяю ручку двери и толкаю. Она открывается без проблем, и я проскальзываю внутрь в ещё большее количество тьмы, но слабый свет исходит из внутренних глубин помещения, позволяя мне видеть немного более чётко. Прежде чем я смог рассмотреть окружающую меня обстановку, рука накрывает мой рот и притягивает меня к твёрдому телу. Я мог бы начать сопротивляться, но не стал. Я понимаю кто это за секунду до того, как он делает свой ход, и стыд накрывает меня в тот же момент, когда я ощущаю настоятельный призыв провести языком по его ладони и попробовать на вкус его плоть.

— Есть ещё одна дверь с маленьким люком для наблюдения дальше внизу. Она заперта, но я предполагаю, товар там, — шепчет Люк непосредственно в моё ухо, посылая дрожь по позвоночнику. — У меня не было шанса заглянуть внутрь. Я вернулся за тобой. Следуй за мной.

И опять он руководит мной, а я безропотно следую за ним во мрак.

Внутренняя часть этого места похожа на пещеру, и что-то очень похожее на металлические шкафчики для оружия располагаются по всей длине помещения по одной стене, с другой стены свисают ряды цепей и ограничителей.

Люк тянет меня за собой к самому ближайшему ряду шкафчиков, дверь, что он описал мгновение назад, на расстоянии всего лишь в несколько футов от нас, и всё же мы оба прячемся, когда слышим, что кто-то ещё заходит в комнату.

Одна пара шагов эхом вторит от бетонного пола, сопровождая единственного мужчину, когда он входит в поле нашего зрения.

Это не солдат и не наёмник. На нём дорогой, сшитый на заказ костюм, который едва сходиться на жирном пузе. Волосы на его голове сальные и седые, и пока он идет к месту, где мы прячемся, я вижу видную лысину, которую он бессмысленно пытается прикрыть тонкими седыми прядями.

«Богатый, но неотёсанный». Очевидно, у этого мужчины есть деньги, но совершенно нет лоска. Он выглядит на свои пятьдесят, и у него нет никаких видимых признаков оружия, что свидетельствует об его убеждённости — он считает себя здесь в полной безопасности.

«Но это не так».

Из своего кармана, он извлекает ключ и с издёвкой проводит им по двери, скрежет металла о металл отзывается эхом в комнате и извещает о его прибытии того, кто бы не находился внутри. Мужик тащится от этого. Даже в профиль, я могу рассмотреть вожделение на его дряблом лице, когда он поправляет свой член одной рукой в тот самый момент, когда другой мужчина открывает запертую дверь.

— А вот и ты, — одобрительно воркует мужчина с сильным русским акцентом. — Саша говорил, что ты восхитительна, — он заходит в комнату, но не закрывает дверь, позволяя нам услышать всё, что происходит внутри.

Самоуверенный ублюдок не думает, что должен соблюдать осторожность.

— Жду не дождусь, когда съем тебя живьём, — он смотрит искоса, в тоне его голоса сквозит предупреждение, прежде чем мы слышим сильный шлепок руки по голой плоти, сопровождаемый ударом тела, когда оно падает.

Люк поворачивает голову и смотрит на меня с выражением необузданной жаждой крови в глазах, моя рука по-прежнему лежит на его плече, и я сжимаю ладонь в жесте, говорящем «подожди».

Его взгляд вспыхивает яростью, но он не двигается, и всё наше внимание возвращается к открытой двери.

— Тебе идёт красный, malishka. Теперь вставай и раскрась мой член этими пухлыми тёмно-красными губами.

Слышится слабое хныканье, сопровождаемое безошибочным звуком расстёгивания молнии.

— Е*ать, ты сосёшь член как самая идеальная маленькая шлюшка. Саша был прав. Бери его весь, kukolka. Заглатывай мой член полностью.

Пристальный взгляд Люка опять находит мой, пока мы слушаем влажные захлебывающиеся и другие развратные звуки, отзывающиеся эхом в воздухе, и я понимаю, что он думает о нашем недавнем столкновении. Я понимаю это по бело-синему пламени, который разгорается в его глазах, в то время как другой человек с полностью всаженным в глотку членом давиться вокруг него.

— Достаточно, — командует толстый русский. — Спиной на кровать, — движение сопровождается словами, — хорошая девочка, теперь стяни платье, покажи сиськи и раздвинь свои ноги так, чтобы я мог видеть твою хорошо оттраханную пи*ду, — несколькими секундами позже… удар. — НЕТ. Оставь туфли.

И тишина.

Тишина.

Тишина.

Тело Люка напрягается, когда он разворачивается, чтобы приблизиться к комнате.

— Я сказал, — слышим мы, прежде чем раздаётся другое хныканье, указывающее, что русский физически перемещает женщину, — иди в грёбанную кровать, или я отрежу эти маленькие титьки и отвезу их к себе домой для моих собак.

Люк ещё раз застывает.

— Трахни себя сам, — мягкие едва слышимые слова, но язвительный вкус, что следует за ними, рикошетит из комнаты как выстрел.

— Я не допущу твоего неповиновения, suka! Залезай. На. Чертову. Кровать. Или, как только я отымею тебя своим членом, следующим будет мой нож, что трахнет твою грязную пи*ду.

Движение. Медленное перемещение тела по простыням, затем стон удовлетворения, сопровождаемый ударом, ударом, ударом трахающего толстяка.

— Сейчас? — шепчу я Люку, хотя не знаю, почему беспокоюсь сдерживать тон моего голоса, когда извращенец в другой комнате всё равно не услышит меня из-за своих похожих на свиной визг стонов.

Он качает головой.

— Нет. Оставайся здесь. Я хочу посмотреть, кого он привёл с собой.

Я киваю с пониманием. Мудро проверить сначала наши тылы, но слушать, как кого-то зверски насилуют на расстоянии не больше, чем в несколько метров, заставляет мои инстинкты кричать: «Уничтожь русского, а затем спаси женщину от любых новых травм».

Это то, как я устроен. Моя цель всегда состоит в спасении, лишь слегка заботясь о моей собственной безопасности, но обычно на моей стороне команда людей, чтобы сдерживать меня от преждевременного взимания долгов.

На этот раз у меня есть только Люк. Наши различия создают идеальный баланс.

Его безжалостная потребность в контроле противодействует моему врожденному желанию спасти тех, кто не может сделать это самостоятельно.

Люк стремительно перемещается в тени к передней двери, и я остаюсь один. Я закрываю глаза в бесполезной попытке отключить мои чувства, надеясь, что это поможет заблокировать звуки врезающегося толстяка в нежелающего партнера, вперемешку с несколькими ударами и проклятиями.

— Смотри на меня, suka. Смотри на меня, поскольку я трахаю твою пи*ду. А затем я трахну и твою задницу. Я собираюсь разорвать тебя пополам и заставить истекать для меня кровью.

«Жди Люка. Жди Люка».

Удар, удар, удар. Шум продолжается, темп увеличивается, и пружины кровати скрипят от его ещё более энергичной атаки. До тех пор, пока он громко и долго не стонет — его голос хриплый, когда ворчит что-то по-русски — и всё это резко обрывается заполненным болью рёвом:

— Ах ты ё*анная пи*да. Я убью т…

Влажный булькающий звук сопровождается глухим ударом. А затем тишина.

«Твою мать». Я знаю, что должен дождаться Люка.

Я спокойно поворачиваюсь и, не спуская глаз, смотрю на вход, ожидая его появления в любой момент.

Один, два, три, четыре… я заставляю себя подождать тридцать секунд, прежде чем поворачиваюсь лицом к открытой двери. Без каких-либо признаков Люка, я направляюсь к ней, мои шаги такие же тихие, как и комната передо мной.

Всё тихо — слишком тихо, пока я не слышу приглушенный звук кого-то двигающегося в спешке.

«Дерьмо. Что, если он уже убил её, или она жива и ожидает помощи?»

С такими мыслями в моей голове я медленно следую к свету, который льётся оттуда по темному полу. Всё ближе и ближе я подбираюсь к открытой двери — звуки движения изнутри так и не затихают. Рука поднимается — пистолет готов выстрелить, и я двигаюсь, прижавшись к стене с правой стороны от дверного проема, пока не желая выдавать своё местоположение. Маленькими бесшумными шагами, я проскальзываю до того места откуда могу рассмотреть лишь маленький угол внутри комнаты. Мне виден только один край односпальной кровати — простыни на ней удивительно чистые, и мои глаза продолжают осматривать голые стены и пол в поле моего зрения. Хотя я по-прежнему слышу движение, я всё ещё не могу никого разглядеть внутри.

Приняв решение, я резко двигаюсь с оружием на изготовке, всё моё тело оказывается в дверном проеме, пистолет готов выстрелить в любого, кто нападёт.

Но это был опрометчивый ход.

Несмотря на мёртвую тишину от моих передвижений, кто-то внутри услышал меня и нападает слева. Он ударяет по моему предплечью ножом, прежде чем появляется голая нога и выбивает пистолет из моей руки. Я полностью застигнут врасплох, когда то же самое лезвие прижимается к моим рёбрам.

— Не рыпайся, бл*дь, — скрежещет мягкий женский голос в моё ухо, когда я медленно поворачиваю голову в сторону напавшего, своим периферийным зрением я вижу длинные тёмные волосы.

Во время моего движения нож сильнее врезается в меня, разрезая мою кожу сквозь ткань одежды. Это не прямой удар, а больше предупреждение.

— Я сказала, — повторяет она, — не рыпайся, или я пырну тебя этим, а затем пристрелю.

Я встаю лицом вперёд, но не раньше, чем быстро осматриваю комнату непосредственно передо мной. Лужа крови разлилась на линолеуме, и тёмно-красные следы ведут прямо ко мне.

— Правильно, — шипит сбоку от меня женщина. — Я не слаба.

Мои глаза опускаются на пол у ближайшей стены, когда я вижу дело её рук, пока она продолжает:

— Твой друг слишком поздно выучил этот урок. Так что слушай, что я тебе говорю, или ты следующий.

Глава двенадцатая

Лили

«Дерьмо. Мне следовало догадаться, что русская свинья не один».

Я была так поглощена снятием этого бл*дского тёмно-красного платья, пропитанного спермой и кровью этого ублюдка, что практически пропустила приход нового мужика, пока не стало слишком поздно. И даже тогда я услышала его только потому, что сначала уловила его запах.

Он не пахнет как все остальные.

Его аромат прорвался сквозь зловоние телесных жидкостей и этих ужасных гребаных духов с запахом фиалок, как сильный ветер, стирая зловоние зла и смерти.

Его аромат тот же, что и у океана — дикий, но спокойный, успокаивающий, но опасный. И с украденным мною ножом у его бока (тем же, которым я только что отрезала у русского член и яйца) — я не боюсь его.

Но это не значит, что я снижу свою бдительность рядом с ним. Я научилась никому не доверять. Вера в человеческую доброту — убьёт тебя.

— Медленно шагай к ублюдку на полу, затем сядь рядом с ним спиной к стене, — я сильнее вжимаю нож в его бок — это может привести лишь к поверхностной ране, но хорошо подчёркивает мою точку зрения. — Не пытайся что-нибудь выкинуть. Мне нечего терять.

Я удивляю себя силой моего голоса и энергией в моих конечностях. Менее часа назад я едва могла шевелиться, и всё же прямо сейчас, несмотря на дрожь под моей кожей и бурление в моём животе, я чувствую себя почти непобедимой.

— Хорошо, я тебя услышал, — говорит мужчина пахнущий как океан, когда делает свой первый медленный и устойчивый шаг, а затем другой. Он останавливает примерно в футе от мертвеца, лежащего в луже собственной крови. — Ты хочешь, чтобы я сел в это? — спрашивает он, его голова кивает на беспорядок на полу перед ним.

— Это то, что я сказала.

Он тихо фырчит, но делает так, как я прошу, сначала опускаясь на свои руки и колени, а затем медленно поворачивается, пока его спина не прижимается к голой стене из шлакобетонного кирпича.

Я с удовлетворением смотрю, как кровь русского раскрашивает его руки и впитывается в его тёмную одежду.

С двумя повёрнутыми ко мне ладонями, с которых стекает кровь, он морщиться и спрашивает:

— Что теперь?

Хороший вопрос.

Прежде чем он стал частью уравнения, мой единственный план состоял в том, чтобы раздеться, натянуть запачканную кровью футболку, что я нашла в углу комнаты, и выбраться на хрен отсюда… я даже не знаю где нахожусь. Я могу быть в любой стране мира, насколько я знаю.

«Бл*дь. Что если я в России? Я никогда не сбегу».

Я бросаю взгляд на пистолет, валяющийся на другой стороне комнаты, и пристальный взгляд мужчины следит за моим, пока тоже не замечает оружие. Похоже, что он как будто забыл, что у него был пистолет, перед тем как я резанула его и выбила оружие из его руки.

— Ты можешь взять его, если хочешь. Я не буду двигаться, — спокойно произносит он, его запах остаётся тем же. Его слова — правда.

— Ты с ним? — спрашиваю я, кивая на отвратительную груду плоти на полу с боку от него.

— НЕТ, — ещё больше правды.

Отступая к пистолету, я удерживаю взгляд на вновь прибывшем. Он пока мне не лгал и не пытался одолеть меня, что давайте посмотрим правде в глаза — он может сделать с лёгкостью.

— Мне нравятся туфли, — спокойно изрекает он, когда его взгляд наконец-то отрывается от моего, когда я наклоняюсь, чтобы подобрать его оружие, благодарная за то, что мой отец когда-то давным-давно научил меня стрелять.

Теперь я понимаю почему… мой отец очевидно был самым страшным монстром из них всех.

Когда я встаю с пистолетом в руках, мужчина не обеспокоен отслеживанием моих движений… он не боится, что я воспользуюсь его оружием. Вместо этого он уставился на русского с гримасой на его красивом лице.

Ага, всё верно, когда его черты лица искажаются от моих ужасающих действий, я решаю, что мужчина красив.

Я перевожу взгляд на мёртвого насильника на полу и принимаю всё, что я сделала.

Красные шпильки торчат из обоих его глазниц — пятидюймовые каблуки каждой туфли полностью протаранили их. Оба его глазных яблока были уничтожены какими-то дешёвыми подделками под дизайнерские туфли, вероятно созданные для таких женщин как я, в работающем за гроши, нищем, всеми забытом уголке мира.

Это то, как я скинула с себя ублюдка. Когда он «скидывал» свой грязный «груз» глубоко внутри моего тела, пока мои ноги были болезненно прижаты к голове, тогда я схватила свою левую туфлю (благодарная за то, что он приказал мне оставить их, пока он трахает меня) и направила её в самую мягкую часть его головы. В его глаз.

Треск и хлюп были удовлетворяющими, даже если он испортил этот звук своим визгом резанного поросёнка.

Но по крайней мере, теперь-то он точно заколотая свинья… то, что я сделала с ним необратимо.

Когда он упал на пол со всё ещё выстреливающим сперму членом, я начала двигаться, быстрее чем думала, что смогу, и схватила нож, который он бросил на пол у кровати. Прежде чем он престал кричать, я перерезала горло ублюдка, и пока я наблюдала за тем, как он истекает кровью, я сняла вторую туфлю и воткнула в его другой глаз так, чтобы мне никогда больше не пришлось заглядывать в его злую душу.

А в конце (и только по одной причине — месть) я отрезала его член и яйца и бросила их ему на грудь.

К сожалению, он не почувствовал эту часть, поскольку был уже мёртв.

Вы думаете, я чувствую к себе отвращение из-за того, что сделала? Нет, я никогда даже не посмотрю в его сторону ещё раз. Я сорвала с себя запятнанное красное платье и нырнула в старую окровавленную футболку, желая иметь что угодно покрывающее меня, кроме его спермы, даже несмотря на тот факт, что я по-прежнему глубоко в себе несу его грязь и она всё ещё стекает вниз по внутренним сторонам моих бёдер.

Через секунду после того как я натянула через голову на себя эту грязную футболку, я учуяла кого-то ещё и прижала свою спину к холодной кирпичной стене, поджидая, когда они появятся.

Как только в поле моего зрения появилась рука с поднятым оружием, я ударила ножом. Затем выбила пистолет движением, которое заставляло меня казаться профессионалом, когда фактически я действовала на чистом адреналине. Человек, которого я порезала, был мужчиной с покрытой щетиной челюстью и смотрящий на меня глазами, в которых светится доброта, несмотря на сдерживаемые невыразимые ужасы в их коричневых глубинах.

Я снова смотрю на вновь прибывшего темноволосого незнакомца и говорю:

— Мне они нравятся больше на нём. Они ему идут.

Затем я замираю. Аромат смерти и тьмы разноситься по воздуху, врезаясь в меня практически с силой грузовика.

Кто-то находится снаружи, скрываясь в тенях.

А над его запахом (поскольку это он) — густой аромат фиалок, и я хочу заткнуть свой нос.

Я крадусь и становлюсь сбоку от дверного проёма, оружие в моих руках, и я резко шепчу мужчине, сидящему в луже крови на полу:

— Если он с тобой, скажи ему войти невооружённым с поднятыми руками.

Он переводит взгляд от меня к дверному проёму, и я понимаю, что он видит того, кто бы не находился снаружи.

— Люк, — зовёт он. — У меня всё под контролем. Стой, где стоишь.

Я направляю на него своё оружие и рычу:

— Это не то, что я тебе сказала.

Аромат прячущегося мужчины становиться сильнее, и всё, что я могу сделать, — не согнуться пополам и не блевануть.

— Ты не одолеешь меня, девочка, — выдаёт интеллигентный голос с внешней стороны дверного проёма. — Мой друг может быть и желает сидеть в луже крови и дерьма, чтобы успокоить тебя, но запомни мои слова — я могу уничтожить тебя.

— Тогда твой друг получит пулю в голову, — рычу я, предупреждая его, мои руки вытягиваются, моя единственная цель — мужчина передо мной, даже если вес пистолета в моих руках заставляет их трястись. — Я хороший стрелок, — продолжаю я, неуверенная в том, кого пытаюсь убедить, их или себя. — Я не промахнусь.

— Люк, — кричит человек на полу. — Просто брось свой пистолет и входи. Она не собирается причинять тебе боль. Ты же, Лили?

У меня перехватывает дыхание.

— Откуда, чёрт возьми, ты знаешь моё имя?

— Потому что мы здесь, чтобы помочь тебе.

Его окровавленные ладони, выставленные передо мной, как два ярких предупреждающих красных символа: «Опасность. Не входить. Беги».

И прямо в этот момент тот, кто пахнет как смерть и фиалки, заходит в комнату, руки подняты вверх, шаги размеренные, глаза чёрные и всевидящие. Сначала он смотрит на своего товарища, затем на зарезанную свинью на полу, а потом наконец его проникновенные глаза опускаются на меня. Его взгляд поглощает — это как взглянуть в чистое ночное небо, увидеть мерцающие звезды над собой и ощутить себя незначительным. Или как будто посмотреть в кромешную тьму входа в пещеру. Тьма внутри манит тебя, совращает обещанием невыразимых сокровищ, но только там во мраке скрывается монстр, чтобы атаковать. Его челюсть широко открыта и готова сожрать Вас заживо.

Мужчина, окружённый смертью, оценивает меня, мои руки дёргаются, но я готова к этому. Я знала, перед тем как он вошёл сюда, он не сделает это безоружным.

Бабах.

Один выстрел.

Предупреждение.

Пуля задевает кожу на его щеке, перед тем как войти в стену за его спиной.

— Ты промахнулась, зверюшка, — мурлычет он, поднимая руку, чтобы прикоснуться к крови, которая расцветает на его идеальной, совершенно вылепленной скуле. — О, я собираюсь повеселиться с тобой.

Я не промахнулась.

Бабах.

В этот раз я срезаю кусочек ткани от рукава его чёрной рубашки, прямо возле бицепса. Ещё одна царапина на его коже.

Он глумится, его рука в секунде от вытаскивания его собственного пистолета, чтобы вернуть мне должок.

— Я не промахиваюсь, — произношу я с большей убеждённостью, чем чувствую. — Если захочу прикончить тебя — я это сделаю.

Его глаза вспыхивают, челюсть сжимается, и, когда я ненадолго перевожу взгляд на его друга, по-прежнему сидящего на полу около стены, я вижу что-то похожее на гордость в его взгляде. Ему нравиться, что я осадила его друга, Люка, и это подстёгивает меня.

«Я выберусь отсюда, ублюдки».

Я посылаю мужчине со смертельной аурой дикую улыбку и с пистолетом в одной руке поднимаю другую и салютую ему моим средним пальцем.

— А теперь расскажи мне ещё раз, как ты собираешься поиметь меня.

Глава тринадцатая

Люк

Сука подстрелила меня. Дважды.

Царапины на моей щеке и руке горят, но гораздо меньше, чем я негодую. Мои руки болят от потребности уничтожить, но нет. Я воздерживаюсь и не из-за того, что я хороший человек, а потому что кое-кто ещё здесь, а с ним я ещё не закончил.

Эта костлявая шлюха-Крэйвен не стоит того, чтобы рисковать всем, что ещё должно произойти между мной и Джеймсом. Я только один раз попробовал и даже близко ещё не насытился. Однако, она мне мешает и с ней надо заканчивать до того, как мой монстр вырвется из своей клетки и зальёт всё кровью.

Она стоит передо мной: длинные сальные волосы, бледное тело — кожа да кости, одетая в лохмотья грязной ткани, которые выглядит так, как будто использовались для уборки места преступления — Лили Крэйвен выглядит так же, как и любое другое «домашнее животное». Единственное отличие — к этому времени, другие такие же, как она, уже сильнее пошарпаны, и огонь в них погас. Но не у шлюхи-Крэйвен. Она стоит такая гордая, показывая палец одной руки в жесте «пошёл на хрен», с украденным пистолетом Джеймса в другой руке, и она посмела на меня напасть.

Пока я наблюдаю за давно потерянной сестрой Фей, какой-то части меня нравится, что я вижу. Она не потеряла свой дух и под въевшейся грязью и кровью, несмотря на недоедание, я могу признать, она — привлекательная женщина. Она совсем не похожа на сестру. Ну ладно, это ложь. Я узнаю Фей в форме её глаз и подбородка, но больше всего они в том, что их обеих недооценили и о них ошибочно думали, как о слабых жертвах. И я так думал об этих родственниках, и похоже, русский похититель Лили — нынешний компаньон Джеймса, лежащий на полу, виновен в том же недостатке.

— Лили Крэйвен, — начинаю я, как будто читаю факты из базы данных. — Дочь почивших Илоны и Алека. Похищенная преступным миром, занимающимся незаконной торговлей людьми, когда её дорогой папочка умер.

Её глаза слегка расширяются, но она продолжает молчать и пока больше не стреляет в меня, так что я продолжаю.

— Алек Крэйвен был владыкой другой преступной организации, называемой «Багряный крест». Но ты не знала этого о нём, не так ли?

Она ничем не выдаёт себя. Выражение её лица — нейтральное.

— А-а, так ты уже выяснила намного больше о своём дорогом отце. Это интересно, — я улыбаюсь. — Ты уже выяснила, что папочка делал с такими девочками как ты?

Она моргает, но остается немой.

Она знает, однако, это по-прежнему не затянувшаяся рана.

— Я определенно кое-что знаю, если ты — нет, но сначала ты должна опустить пистолет.

— Заставь меня, — выплёвывает она.

«Глупая сука».

— Мы здесь, чтобы помочь тебе, Лили, — прерывает нас Джеймс, и её внимание перепрыгивает с меня на него и обратно и так снова, на долго не задерживаясь — сохраняя все тылы прикрытыми. — Позволь нам вывести тебя отсюда, пока кто-нибудь ещё не появился, — он ногой подталкивает мёртвое тело сбоку от него так, что член и яйца толстяка сваливаются с его груди и шлёпаются в лужу крови, которая окружает их обоих. — Не думаю, что твоим прежним хозяевам понравиться то, что ты сделала с их другом, — осторожно предупреждает он.

— На хрен их и тебя, — глумится она, её рука, удерживающая пистолет, начинает неудержимо трястись.

Реальность Лили состоит в том, что искусственно приобретённая сила, которая завела её так далеко, накопилась в ходе спешного убийства её насильника, а теперь просачивается из её кожи. Она в секунде от краха. Она знает это, и мы тоже.

— Послушай его или меня, — предостерегаю я, и её глаза перепрыгивают с Джеймса на меня. — Этот мужчина, — я киваю головой в сторону Джеймса, — не причинит тебе боли. Он просто хочет помочь тебе.

— А ты? — она слабо бросает мне вызов, её голос начинает дрожать, рука опускается чуть ниже от усталости.

— Я? — я улыбаюсь — улыбкой охотника. — О… я удостоверюсь, что ты пойдёшь с нами, но в отличие от Джеймса, мне насрать, если придётся причинить тебе боль. Итак, ты пойдёшь, не сопротивляясь или… — я позволю своим словам оборваться. Её рука с пистолетом так поникла, что я могу без труда вытащить свой PPK из-за пояса и прострелить ей коленную чашечку, прежде чем она сможет достаточно выровняться, чтобы прицелится в меня.

Она может быть и замечательный стрелок, но её силы и сила воли кончаются.

— Тогда произнеси то, что ещё ты собирался сказать.

— О нет, питомец. Это так не работает.

Она всё чаще начинает моргать.

— Скажи мне, что ещё ты знаешь обо мне, и я пойду с ним. С человеком-океаном.

«Человек-океан? Джеймс?» Девочка безумна от рождения или сбрендила из-за плена.

— Опусти пистолет и иди ко мне, и я расскажу тебе.

— НЕТ. Ты можешь рассказать мне сейчас с пистолетом в моей руке.

Я выражаю неодобрение.

— О, нет, малышка. Это не переговоры. Подчинись моим приказам, и я расскажу тебе о твоей семье. И тех, кто умер… и той, кто всё ещё жива.

Она хмурит брови, её рот открывается, а голова, судя по всему, стала слишком тяжелой для её шеи, но прежде чем хоть одно слово слетает с её губ, она падает на пол как тряпичная кукла.

— Лили! — кричит Джеймс.

— Она вырубилась, — услужливо предлагаю я.

— Дерьмо, — бормочет он, прежде чем бросается по полу, чтобы добраться к ней, поскальзываясь на крови. Он проверяет её пульс до того, как поворачивается ко мне. — Мы должны вытащить её отсюда.

— Она вся твоя, — указываю я взмахом руки, прежде чем направляюсь к русскому и проверяю его карманы.

Я нахожу телефон, мешочек с белым порошком и толстый рулон налички из долларов США, но никаких документов. Я шмонаю его дальше, но остаюсь с пустыми руками.

— У него ничего нет, — произношу я, перед тем как швыряю пачку наличных на его грудь и смотрю, как она перекатывается по его дряблому боку и застревает в его отрубленных члене и яйцах. Это выглядит уместно. Он оплатит больше чем пенни за свою поездку лодочнику — я уверен Люцифер будет доволен.

Когда я поворачиваюсь, то обнаруживаю Лили в колыбели рук Джеймса, подобно ребенку. Она по-прежнему в отключке, и он с нежностью смотрит вниз на её лицо, и эта нежность вгоняет гвоздь мою грудную клетку.

— Надеюсь, она не тяжёлая, — глумлюсь я, пока иду к дверному проему, поворачиваясь к ним обоим спиной. — Прогулка до автомобиля длинная.

***

Джеймс ни разу не пожаловался и держал мой темп по пути обратно. Мы достигаем наш автомобиль менее чем через тридцать минут, и он аккуратно размещает свой груз на заднем сиденье, пока я сообщением по защищённому каналу связи даю знать Коулу, что место, которое мы только что покинули, было необитаемым.

Лили — секрет, которым я пока не готов делиться.

— Она нуждается в медицинской помощи, — спокойно говорит Джеймс, когда забирается на переднее пассажирское сиденье. — Её пульс слаб и нестабилен, она обезвожена и её кожа липкая.

— В доме есть медицинское оборудование. Ты можешь поиграть в медсестру.

Он поворачивается и впивается в меня взглядом.

— Ей нужна медицинская помощь. Я не доктор и не медсестра.

— И? — беззаботно спрашиваю я. — Она до сих пор с этим справлялась.

— Ё*аный в рот, Люк. По крайней мере, она нуждается во внутривенной капельнице физраствора, чтобы быстро получить немного жидкости, и это если у неё нет других повреждений, возможно внутренних. Так что, если у тебя нет большого опыта по части обнаружения вены…

— Я сам, — прерываю его тихую напыщенную речь, — поставлю ей капельницу с физраствором, когда вернемся.

Он глазеет на меня с удивлением, и я ухмыляюсь.

— Что? Не знал, что я больше чем смазливая мордашка?

Он открывает свой рот и закрывает его, затем снова открывает и спокойно произносит:

— Спасибо.

Его благодарность, как когти врезаются в мои кишки. Мой монстр скулит и рычит, ненавидя новые эмоции, которые этот мужчина вызывает у меня в самое непредсказуемое время. Мне нужно прекратить это и показать ему кто я такой, и я отвечаю:

— Нет нужды. Поразительно чему только можно научиться, когда пытаешься продлить чью-то жизнь немного дольше, чтобы ещё чуть дольше с ними потрахаться.

Мои слова вызывают желаемый эффект, и его веки опускаются, скрывая взгляд.

— Ты должен рассказать Коулу, — предостерегает он. — Ты не можешь прятать её вечно, как туз в рукаве.

— Тебе не следует совать нос в чужие дела. То, что я делаю со шлюхой-Крэйвен не твоего ума дело.

Его взгляд становиться жёстким, и прямо у меня на глазах он превращается в человека, которого я впервые встретил. В холодного надменного профессионала, и моему члену это очень нравится. Мой монстр знает, как победить в этой битве. Он узнаёт правила игры.

— Я не одна из твоих игрушек в темнице, — предупреждает он, тон его голоса низок и твёрд, и зверь в моей груди облизывается. — Но думаю, что ты понимаешь это, — его пристальный взгляд становиться суровым, когда он добавляет: — Ты предостерёг меня, что я не готов ко всему, что грядёт. Ладно, но позволь мне напомнить тебе: я урождённый Реншоу. В моих венах течёт та же кровь, что и у Грима. С твоей стороны будет мудро помнить об этом, когда будешь утверждать свою власть. Я же просто допущу это, если это будет тем, чего я желаю. Но никогда недооценивай меня или то, на что я способен, поскольку ты можешь допустить эту ошибку лишь однажды.

— Это угроза? — надсмехаюсь над ним я.

— Нет, — категорически парирует он. — Это обещание.

***

— Она под действием седативных, — произношу я, когда вхожу в старомодную кухню сельского дома, чтобы обнаружить Джеймса, печатающего на планшете. — Я добавил некоторые лекарства и антибиотики в капельницу. По крайней мере, она простит до утра.

Он отрывает свой взгляд от устройства и смотрит на меня:

— Хорошо, ей нужен отдых, — затем он отвергает меня и возвращаться к своей задаче, бормоча: — Я сделал кофе. Он на столешнице, но скорей всего остыл.

Я направляюсь к кастрюльке и наливаю себе в кружку смолоподобную жидкость.

— Я говорил с Коулом, — выдаёт он, когда я делаю свой первый глоток, и прохладная жидкость душит меня, когда достигает пищевода. — Он будет здесь к середине завтрашнего утра.

Ледяной огонь наполняет мои вены. Из всех людей именно он обратился за моей спиной к моему брату.

Когда я разворачиваюсь к нему лицом — моя ярость видимо должна быть так очевидна на моем лице, поскольку он тут же поднимает свои руки в универсальном жесте «стой», перед тем как произносит:

— Он сам связался со мной, когда не смог получить ответ от тебя. Он передал планы по их возвращению и ничего больше. Я не враг тебе, Люк. И я не предавал тебя.

Он говорит со мной как с каким-то раненным животным, которое собирается напасть, и это провоцирует что-то во мне. Что-то за пределами темного небытия, которое я лелеял и взращивал с детства.

— Вставай, — выдавливаю я сквозь сжатую челюсть, ненавидя мою неспособность справиться с натиском эмоций, заполняющих мою ранее бесплодную, сломанную и пустынную систему.

Он моргает, но не двигается.

— Я сказал, — рычу я, делая шаг в его сторону, — вставай, мать твою.

— Или? — его карие глаза ужесточаются и загораются. Восхитительная смесь похоти и гнева прокатывается по его жилистому телу.

Я делаю ещё один шаг, и мне понадобиться всего лишь ещё один, чтобы дотянуться и поднять его за горло.

— Нет никакого «или», Джеймс. Я никогда не предлагаю возможность выбора.

Он ухмыляется, выражение его лица хитрое — злое приглашение.

— О, всё верно, ты берёшь.

Время слов окончено. Мой следующий шаг быстрый и жёсткий, так что моя рука вокруг его горла, когда я поднимаю его вверх и притягиваю вплотную к моему телу.

Он не сопротивляется, его твёрдый как камень член впервые прижимается к моему, и весь мой тщательно оберегаемый контроль испаряется как пар.

— О да, Джеймс. Я, бл*дь, беру.

Глава четырнадцатая

Джеймс

Столкновение зубов. Облизывание языков. Посасывание губ. Горловые стоны.

Я мечтал о поцелуях Люка и о том, каким он окажется на вкус. Я провёл слишком много долгих одиноких ночей с членом в руках, пытаясь вытрахать мысли о нём из моей головы. Я жаждал сражения его губ с моими… я жаждал всего этого, но в то же время боялся. Он моя болезнь. Вирус, который поглотил мой здравый смысл и украл моё тело.

Он целовался также как делал всё остальное в жизни — с неумолимым звериным контролем, граничившим с жестокостью.

Он поедал мой рот, поглощая последние остатки моей сдержанности. Он мог делать со мной всё, что хотел.

И мне бы понравилось. Нет, я бы полюбил это.

Его твёрдая длина болезненно прижимается к моей, и я бесстыдно протираюсь об него как нетерпеливая шлюха. Вот, во что он превратил меня — я его шлюха.

Крепкая хватка на моём кадыке так и не ослабла, а его другая рука грубо хватает меня за задницу, чтобы ещё сильнее прижать к себе. Когда мы сталкиваемся друг об друга, утробный стон вырывается из моего гола, он реагирует на это, сильнее кусая меня. Мягкая плоть моей губы разрывается под натиском его зубов, и теплая кровь смешивается с его ароматом, добавляя тёмную грань, что я так жажду.

Я шиплю, когда его язык змеей зализывает ранку, а его грудь грохочет от сдержанного рёва из-за вкуса самой моей сути. Мой член болезненно пульсирует, отчаянно нуждаясь оказаться за пределами моих брюк.

— Тебя когда-нибудь трахал мужчина, Джеймс? — Люк отрывается от моего рта, чтобы мрачно прошептать мне это в ухо.

Я трясу головой насколько позволяет его рука вокруг моего горла, мои бёдра всё ещё раскачиваются напротив его, мой ствол пульсирует от восторга.

— Нет, а тебя? — хрипло спрашиваю я.

— Нет, — шипит он, его рука слегка напрягается на моей шее, в то время как другая змеёй обвивается вокруг моего бока, чтобы потереть мой член через ткань моих брюк. Его прикосновение не нежное как у женщины, оно жесткое и требовательное. Он собирается делать всё, что, бл*дь, хочет со мной. — Но я разорвал нескольких.

Мой член подпрыгивает под его рукой.

— Тебе это нравится, Джеймс? — его рука сжимает меня сильнее. — Твой член сочится от потребности во мне, чтобы я полностью наполнил тебя моим членом, пока ты не порвёшься надвое? Тогда, Джеймс, ты станешь до и после. До — мужчина, который никогда не познавал вкус моего члена в своей заднице, и после — мужчиной, который будет умолять меня разрушить, обучить и раскрасить его моим семенем.

— Бл*дь, да, — стону я, пропуская и не заботясь о том, как отчаянно звучу. Я хочу боли и удовольствия обещанного им мне. Я жажду широкого растяжения и жжения. Я хочу быть жестко оттраханным до тех пор, пока ничто не станет существовать, кроме потребности кончить. Я хочу, чтобы он использовал меня.

— Повернись лицом к холодильнику, — он толкает меня в спину, используя моё горло как рычаг, и отстраняется. Моя грудная клетка поднимается и опускается рывками, мои ноги дрожат, и я смотрю на него слишком долго, принимая его спокойное поведение и расслабленную позу. Если бы не было твердой длины, которую я чувствовал, прижимающейся к моей, менее секунды назад, я мог бы поверить в его незаинтересованность.

— Никогда не заставляй меня просить дважды, — предупреждает он, вспышка предвкушения в его глазах противоречит его словам. Он будет так сильно обожать моё неповиновение, чтобы потом заставить меня подчиниться.

В слабой попытке лишить его того, чего он так желает, я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к старому холодильнику. Я думаю о том, что когда-то он был белым, но теперь он бежевый с проблемами старения: за годы холодильник покрылся въевшимися сажей и грязью.

— Положи свои ладони на дверь с обеих сторон от твоей головы, а затем прижмись лбом в пустое пространство между ними.

Я чётко следую его инструкциям и смакую ощущение холодного металла под моей воспалённой кожей.

Я не слышу, как он подходит, его шаги бесшумны, дыхание тихое, и в тот момент, когда одна из его рук обхватывает заднюю часть моей шеи, чтобы удержать меня на месте, я чувствую, как один его палец движется вниз от воротника моей рубашки по моему позвоночнику, пока не достигает копчика.

— Вскрикнешь, и я накажу тебя, — предупреждает он, перед тем как его рука скользит от моей задницы к пульсирующему члену и сжимает… жёстко. Я проглатываю мучительный стон, не желая давать ему то, чего он так жаждет.

— Ах, Джеймс, — успокаивает он меня в ухо, его рука переходит от жестокости к стимулирующему удовольствию. — Твоё молчаливое согласие — подарок, который принесёт тебе награду.

Его длинные ловкие пальцы скользят вниз по моей молнии, а затем расстегивают брюки. Уверенными, быстрыми движениями он стягивает их вниз вместе с моим нижним бельём, заставляя мой стальной член удариться понизу моего живота с глухим стуком.

Теперь я обнажен ниже пояса, всё моё тело так близко к краю, от чего меня пробирает дрожь, когда более холодный воздух поражает мою чрезмерно разгорячённую кожу. И тогда эти злые пальцы оборачиваются вокруг моей длинны и начинают двигаться вверх-вниз.

Я хочу застонать. Я хочу удариться головой об холодильник и потребовать, чтобы он делал это жёстче, но я помню его восхищение от выдвинутой им угрозы, и с гораздо большим самообладанием, чем я думал, обладаю, я проглатываю всё моё удовольствие, пока оно не заполняет мой живот жаром.

Под таким углом, я могу наблюдать за эротическим шоу, когда бусинки предэякулята заблестели на кончике моей набухшей плоти, а затем исчезли под усилиями его руки, добавляя смазки в его крепкий кулак вокруг моего члена.

Моё учащённое дыхание застревает в моём горле, желание издать звук усиливается с каждой крепкой фрикцией его руки по моей чувствительной и нуждающейся плоти.

Моё молчание — вызов для него, и его рука на моей шее только один раз сжимается в предупреждении оставаться в этом положении, перед тем как он тянется, чтобы достать что-то со стола, рука на моём члене по-прежнему быстро перемещается, но уже менее сильно.

Я слышу, как что-то скрипит по деревянной столешнице стола, затем звук снимающейся крышки, перед тем как он пинком раздвигает мои ноги в стороны насколько позволяют брюки вокруг моих лодыжек. Моя распростёртая позиция позволит ему войти, и он вкрадчиво шепчет мне в ухо:

— Я собираюсь смазать тебя маслом для себя, Джеймс.

Мой мозг пытается понять и проанализировать сказанное, когда…

— А-а-х-х, — стону я, когда один скользкий палец обводит круг вокруг места, в котором никто никогда не бывал прежде. Моё отверстие дергается под его масляным пальцем.

«Он использует масло из маслёнки на столе. Масло, которое я минуту назад размазывал по своему тосту».

— Ох, Джеймс, — выражая досаду восклицанием, он имитирует неодобрение. — Что это был за звук? — его голос — обволакивающий дьявольский мёд. — Ты только что ахнул для меня? — он толкает кончик пальца в моё девственное колечко мускулов, вскрывая меня и отправляя нервный трепет жара в мои внутренности. Я прикусываю губу, всасывая кровь с противоположной стороны раны, той, что он одарил меня.

Скольжение. Раскачивание. Толчок. Один из его толстых пальцев трахает моё напряженное отверстие в тандеме с его рукой, поглаживающей мой член. Моя голова идёт кругом, член щедро течёт, добавляя к новому опыту дополнительный поток сенсорных чувствительных импульсов от скользких влажных звуков, пока он доит меня.

Второй палец присоединяется к первому, и жар в моём отверстии превращается в жжение, когда Люк продолжает поступательные движения, чередуя с растягиванием моего входа, чтобы подготовить меня. Вскоре добавляется третий палец, и я клянусь, что прикусываю кусок плоти с внутренней стороны моей щеки, когда подавляю ещё один стон.

Я наполнен, крайне наполнен.

Но всё же ещё нет.

Его пальцы выскальзывают из моей задницы, рука отпускает мой член, и я бесстыдно хныкаю, к сожалению, слишком громко.

— О… Джеймс, — отчитывает он меня, перед тем как раздаётся эхо звука расстёгивающейся молнии в слишком тихой комнате. — Ты так хорошо держался, пока не издал этот маленький жадный звук.

Я чувствую, как он ближе подходит ко мне сзади, и грубая ткань его брюк щекочет заднюю поверхность моих бёдер.

— Не беспокойся, питомец, — он замолкает, перед тем как поправляет себя. — Нет, ты не мой питомец, ты мой… — его слова прерываются, предложение повисает между нами в воздухе незаконченным.

То, как он близко ко мне, но не прикасается — сводит меня с ума. Это единственная причина, по которой я могу подарить ему… стон:

— Верни свои руки или сделай уже что-нибудь. Я закончил играть в эти бл*дские игры…

Меня бьют о холодильник. Старый прибор наклоняется назад на несколько дюймов, чтобы удариться в стену позади него, перед тем как становится обратно и раскачивается на ножках. Рука хватает меня за волосы, и Люк сильно вжимает моё лицо в беспощадную поверхность. Я собираюсь начать сопротивляться, дать ему отпор, купившись на его приманку, когда кончик его члена прижимается к моему отверстию, прежде чем зверский толчок его бедер полностью погружает его в меня по самые яйца.

Боль причиняет страдания и саднит, она проносится молниями от того места, где мы соединены, разгоняясь по моим нервным окончаниям и наполняя меня невыносимой агонией. Мой член смягчается, рот широко растягивается в молчаливом крике.

— Я говорил тебе, что накажу, — рычит он, погружая себя ещё глубже, его хватка на моей голове и бедре — хищная и оставляет синяки.

— Теперь ты можешь кричать для меня, мальчик. Кричи, проси и рыдай. Я приму всё это.

Он вытаскивает член практически до головки, перед тем как погружается обратно, но я отказываюсь кричать для ублюдка, разрывающего меня на части, и всё же мычу. Звук хриплый и громкий, и он послужил только тому, что его следующие толчки стали ещё более сильными.

Каждый удар его бёдер и острая боль из-за натяжения моих волос вызывает звуки из задней части моего горла. Но то, из-за чего вначале упал мой член, а именно из-за зверского траха моего девственного отверстия, теперь утолщает и поднимает его — и он начинает подтекать от желания.

Первоначальное мучительное жжение превращается в восхитительное трение, которое появилось на свет из внутренних глубин. Каждый удар его длинного, толстого ствола поражает точку внутри меня, от которой поджимаются пальцы ног и мои яйца напряженно подтягиваются вверх.

Я слышу, что дыхание Люка практически не сбивается, он не отпускает свой контроль ни на миг, но у меня едет крыша от его надругательства. Я получаю огромное наслаждение, будучи использованным в качестве отверстия для его члена, и я знаю, что в секунде от выстреливания моего груза по всей передней поверхности этого ветхого холодильника, даже без возвращения его руки на мой член.

Ткань его брюк трётся о волоски на моих ногах, и острые края расстёгнутой молнии с каждым толчком врезаются в чувствительную кожу моих яиц.

На что мы сейчас похожи, когда он полностью одетый спаривается со мной на этой почти заброшенной кухне сельского дома? Монстр и… как он назвал меня? Ах, да, мальчик. Эта кличка должна унизить, но каким-то больным путем, поскольку в тот момент, когда он одарил меня ею, — это означало что-то гораздо большее, чем просто подчинения меня ему. Он сказал это сам — я не один из его питомцев. Я кто-то больше.

Бисеринки пота на лбу и по линии моих волос соединяются, перед тем как тонкой струйкой струятся по шее. Секундой позже теплый язык Люка преследует соленую жидкость, и я наконец-то получаю от него звук.

— Бл*дь, каждый твой кусочек приятен на вкус.

Он плюет мне на шею. Я должен ощущать отвращение, но это основополагающе, примитивно и взывает к скрытой части меня. Затем он кусает… сильно… мягкую кожу между моей шеей и плечом, его зубы сильно сжимаются, клеймя моё тело. Мою душу.

Дополнительного взрыва боли достаточно, чтобы отправить меня в свободное падение за грань пропасти.

В этот раз я кричу, когда стону его имя и выстреливаю вереницу спермы на дверь холодильника. Нити моей спермы нескончаемо разбрызгиваются из моего набухшего ствола, и я чувствую, как моя задница напрягается вокруг него пульсирующими волнами.

— Е*ать, ты выдаиваешь мой член лучше любой пи*ды, что у меня была, — грубо признаётся он, его бёдра сбиваются и теряют ритм. Он выпускает долгий слышимый вздох, когда спускает глубоко внутри меня, и я клянусь, что чувствую каждую пульсацию его оргазма и каждый всплеск его семени, когда он наполняет моё напряженное отверстие своим освобождением, так и не замедлив своих жёстких толчков. Я кошу глаза в сторону своей сверхчувствительной плоти.

— Остановись, — выдыхаю я. — Достаточно, — молю я.

Он трахает меня жёстче, подчёркивая каждый толчок своего по-прежнему твёрдого члена:

— Я. Говорю. Когда. Будет. Достаточно.

Каждое скольжение его члена — это непристойное хлюпанье, и каждый раз, когда он немного вытаскивает его — семя сочится из моего отверстия и течёт вниз по расщелине к моим опустошённым яйцам.

В конечном счете, член опадает, и он выходит из меня. Моё пустое отверстие сжимается в поиске того, что наполняло, трахало и уничтожало его.

— Хороший мальчик, — хвалит Люк, шепча губами у моего уха, его твёрдое одетое тело по-прежнему прижимается к моему.

— Ты погубил меня, — бормочу я, моя голова поворачивается, моя грудная клетка тяжело поднимается, и каждое моё нервное окончание подергивается от проскочивших искр остаточного электричества, подобно троившему выключателю.

Он посадил что-то в пустую часть меня. Я чувствую, как это скользит по тем пустотам, пуская корни, распространяясь как лесной пожар по полю сухой травы. Что произойдёт, когда он вытащит это наружу? Когда он вырвет это из меня и оставит ещё большую дыру внутри? Она заполнится его тьмой? Или это взорвётся и поглотит меня целиком?

— Разве не удивительно, как много разрушения может вызвать один человек в другом? — размышляет он. — Даже в процессе траханья, жизнь может измениться навсегда. Ты говоришь, что я погубил тебя, Джеймс… — он отстраняется от меня и моего использованного тела, осевшего перед дверью впереди меня, — но один лишь твой вкус — проклял меня.

Глава пятнадцатая

Лили

Мне жарко. Слишком жарко.

Колючие одеяла трутся о мою кожу как наждачная бумага, а когда я шевелюсь, то чувствую, что-то воткнуто в мою руку.

Мои глаза открываются — они тонкие щёлочки, края саднят, они слиплись, как будто я спала несколько дней. Я ожидаю увидеть голые стены комнаты, в которой провела последние дни, но мои глаза фокусируются на выцветших цветочных обоях и запятнанных кружевных занавесках, которые раздуваются от небольшого ветерка.

Меня перевезли.

Как всегда, когда я просыпаюсь в новом месте, я мысленно проверяю себя. Я чувствую туманность из-за какого-то препарата, но не так как всегда, когда они вырубали меня. Мои конечности устали и ощущаются тяжелыми, но это стало привычным для меня за эти дни, между моими бедрами саднит… опять, та боль, которую я привыкла испытывать. Осознание этого подгоняет пузырящуюся желчь в моем горле. Никто не должен привыкать к осознанию того, что их телами жестоко злоупотребили, чтобы раздуть эго кого-то другого.

Я всегда думала, что насилие и сексуальное нападение были просто… чем-то связанным с сексом. Похотливая потребность, ради которой монстры рядятся в костюмы людей и которая должна быть утолена несмотря ни на что. Месяцы, проведенные мной в плену, показали мне, что это гораздо больше, чем это. Да, есть сексуальная составляющая, но также это касается власти, контроля и подчинения. Человек, который владеет мной, продаёт людей, как другие продают машины. Он использует нас как товар, чтобы наполнить свои карманы и таким образом увеличить зоны своего влияния. Его знакомые, которые используют меня, хотят вкусить этой власти. Трахать каждое из моих отверстий заставляет их чувствовать себя грозными и мужественными… самая большая собака в районе с самыми острыми зубами. А те, кто покупают женщин подобных мне, делают это для того, чтобы насыть своё извращенное увеличивающее могущество. Взять и использовать другого человека… как там они постоянно говорят мне? «Я неприкасаемый. Я могу трахать, убивать или калечить, и никто не остановит меня».

Итак, сегодня с их властью надо мной покончено, даже если всё это закончится моей смертью.

Сегодня — с ней будет покончено.

Я даю себе несколько мгновений прийти в себя, а затем заставляю себя сесть. Мой пустой желудок крутит, как и туман в моей голове: он перемещается и застывает перед тем, как ударить в мозг, словно мячик пинбола, и я несколько раз сильно взглатываю, чтобы удержат желчь от подъема по моему горлу и не извергнуть её по всей поверхности потертых и колючих, как наждачная бумага, одеял.

«Медленно и верно, Лили. Не спеши. Не спеши», — шепчет голос моей матери, мои глаза резко обводят комнату, ожидая увидеть её здесь, но она лишь в моей голове. Она — часть тумана, отдаленное воспоминание о прежней жизни.

Я глубоко вдыхаю аромат комнаты. Моё обоняние — то, что я научилась скрывать. Не помню, чтобы было по-другому. Даже маленьким ребёнком я понимала, что у каждого человека есть собственный аромат, и я не говорю о запахе кожи или пота, или того, что они пытаются маскировать духами. Я говорю о сущности. Эта комната пахнет плесенью, но с осадком смерти и тьмы, собирающимся по углам.

Он был здесь — тот, которого я подстрелила.

Его аромат постепенно исчезает, но не полностью, а это означает, что он ушёл не очень давно.

С моим медленно успокоившимся желудком и уменьшением дурмана в моей голове, я смотрю вниз на руку и вижу капельницу, вставленную в мою вену. Она жалит, когда я вытаскиваю иглу и кровь брызгает из-за быстрого напора, превращаясь в медленную струйку. Я вытираю её об жалкое одеяло, игнорируя небольшую боль от свежей раны.

Затем оглядываюсь по сторонам, подмечая всё, что могу использовать в качестве оружия. Пакет для внутривенного вливания висит на спинке кровати, здесь нет трансфузионной стойки, чтобы можно было использовать её в качестве биты. Остальная часть комнаты пустая. Нет ни платяного шкафа, ни комодов или буфетов, ничего, кроме кровати и этих занавесок в пятнах от никотина.

«Тебе не нужно оружие, Лили. Верь в себя. Доверяй своим инстинктам. Он хороший. Он сдержит тьму».

Я закрываю глаза, желая, чтобы она была рядом. Но всё, что я вижу, когда так делаю, — это её изувеченное распростёртое обнажённое тело на полу в идеальном круге крови.

— Я доверяю тебе, мама, — шепчу я, и видение за моими веками стирается, пока не остаётся только её красивое лицо и загадочная улыбка. Она награждает меня воздушным поцелуем, перед тем как исчезает, и я хочу зарыдать от потери.

«Вставай, Лили. Вставай и поверь. Есть кое-кто, с кем ты должна познакомиться».

Отяжелевшими конечностями я вытаскиваю себя из кровати, пробую силу моих ног. Когда я не обрушиваюсь кучей на пол, я направляюсь к закрытой двери и ожидаю, что она заперта. Я не обладаю богатой фантазией, поэтому не представляю, как вылезу через окно, но сделаю это, если придётся.

Неожиданно дверь открывается от лёгкого поворота старой медной ручки, и я выхожу в узкий, пыльный коридор с половицами, выглядящими подгнившими, и с рельефными гипсовыми стенами, окрашенными в поблекший терракотовый цвет. Используя моё особое чувство, я нюхаю воздух, но по близости нет ни одного аромата, так что беззвучными осторожными шагами я направляюсь к лестнице и напрягаюсь, когда одна особенно раздутая половица громко скрипит под моими ногами.

Я замираю, мои ноги трясутся от усилий, мои нервы кричат мне — беги обратно в комнату и вылезай через окно вместо этого пути. Но я тихо стою там как караульный, ожидающий нападения, которое так и не свершилось. С глубоким вздохом на цыпочках я спускаюсь по лестнице, вздрагивая от каждого звука, который издаю, пока ароматы Смерти и Океана не доносятся снизу ко мне, их ароматы густые и, по-видимому, сражаются за господство.

Приглушенные звуки движений, сопровождаемые смещением чего-то большого, заставляют меня приблизиться ближе к шуму, и как только я обхожу угол внизу холла на первом этаже, я слышу, как мужчина — Смерть — рычит:

— Кричи для меня, мальчик. Кричи, проси и рыдай. Я приму всё это.

Грубых угрожающих слов должно быть достаточно, чтобы обратить меня в бегство, но звуки приглушенных вздохов и ударов кожу об кожу приводят меня всё ближе и ближе к широко-распахнутой двери, которая ведет в старую кухню сельского дома. Из моего местоположения, я могу рассмотреть изношенную в трещинах фарфоровую раковину, край небольшого деревянного стола, но пока я не могу увидеть людей внутри. Их ароматы сообщают мне, кто они — это Океан и Смерть.

Смерть пытается пустить ко дну Океан, но он не осознаёт, что Океан всегда побеждает. Он упрямая сила, которая может казаться спокойной, как поверхность заводи, но повернись к нему спиной, и он с грохотом обрушит волны, которые сметут Вас, принеся погибель.

Я крадусь ближе, снедаемая любопытством, пока мне не открываются больший обзор пространства кухни. Сперва кофейник и кружка, затем столешница, тарелка, окроплённая крошками, ещё одна кружка и открытая маслёнка.

Ритмичные удары манят меня вперёд до тех пор, пока вся комната не оказывается, как на ладони.

— Бл*дь, каждый твой кусочек приятен на вкус, — произносит Смерть, прежде чем вгрызается зубами в плоть Океана, пока вдавливает его в переднюю поверхность старого холодильника. Его бёдра, затянутые в чёрные брюки, жестко врезаются в обнаженную заднюю часть Океана, безжалостно трахая его сильно и глубоко, и я очарована открывшейся картиной.

Не из-за господства Смерти или того, как он очертя голову берет мужчину под собой, а из-за беззастенчивой потребности Океана.

Он хочет этого. Он жаждет уступить свой контроль монстру в попытке достичь мимолётной отсрочки от мук, которые, как я вижу, врезались в его душу.

— Хороший мальчик, — хвалит Смерть, когда заканчивает своё нападение, и я ожидаю почуять снисхождение в его словах, но всё, что я чувствую, — гордость. Он доволен действиями своего мальчика, и его слова передают почтение, а не презрение.

Ещё больше слов, но я закрываюсь от них, пока наблюдаю, как меняется выражение лица Океана от удовольствия к вине.

Он стыдится своей потребности в Смерти. Для такого мужчины, как он, — подчиниться своей похоти равнозначно предательству того, кого он любит.

Когда Смерть отступает и убирает свою полутвёрдую длину в брюки, перед тем как застегивает молнию, я смотрю, как Океан обрушивается к основанию моря, и я задыхаюсь от явного опустошения, которое источает.

Этот почти неслышный звук выдаёт меня, и Смерть обращает своё внимание ко мне.

— А, маленькая девочка. Ты должна сейчас спать. Похоже, мои навыки с успокоительным дали сбой.

Я замираю, мои глаза проносятся от Смерти к Океану, который поворачивается и натягивает свои брюки, а его лицо — пустая маска.

— Увидела что-то, что не должна была, зверушка? — спрашивает Смерть.

Я храню молчание, и он ухмыляется, когда идет ко мне.

— Не волнуйся, — непринуждённо произносит он, скользя рукой внутрь своего пиджака и вытаскивая маленький пистолетик. — У меня есть гораздо более успешные способы усыпить тебя.

Его рука поднимается, как будто он держит кнут, и обухом пистолета он бьёт меня по виску.

Тьма и смерть охватывает меня.

Ни следа океана в обозримом будущем.

«Ты ошибалась, мамочка. Тьма поглотила его».

Глава шестнадцатая

Люк

После того как я отправил шлюху-Крэйвен в небытие нежным поцелуем моей PPK, Джеймс набросился на меня, пригвоздив за шею к стене кухни, и заглянул в мою тёмную душу.

Его грудь резко поднималась и опускалась, рука напряглась, а глаза что-то выискивали, но больше он ничего не сделал. И я не думаю, что это из-за оружия в моей руке. А думаю, потому что он разглядел пустоту в моих глазах и решил, что во мне нет ничего стоящего, за что можно побороться. Как Вы можете требовать ответы от человека, которому нечего терять? Как Вы можете ожидать раскаяние от человека, который пуст внутри? Ладно, пуст, за исключением монстра, но он уже столкнулся с моим зверем, когда я вгрызся зубами в его шею и прокусил его нежную кожу.

Я отметил его — снаружи и внутри.

Джеймс Купер теперь принадлежит мне.

Вместо того чтобы напасть, он отбросил меня как мусор на пол, и мой монстр потребовал возмездия. Но для этого время наступит позже… когда я смогу насладиться этим.

Я отстранено наблюдаю за разворачивающимся действом: когда он осторожно нагибается, чтобы поднять худую девочку перед тем как с нежностью отнести её наверх.

Я ожидал, что он вернётся и наедет на меня.

Я ждал этого с предвкушением фейерверков и взрывов.

Но он так не сделал.

Вместо того чтобы найти меня, он в течении нескольких часов следил за ней, и это пока я проводил время — в ожидании.

И я так никого и не дождался.

К тому времени, как наступила ночь, я почистил каждое оружие, что смог найти, связался с Дианой из офиса и разобрал все мои электронные сообщения в почте. Также я прочитал все сведения, что прислал Коул о Саше Фёдорове, и просмотрел три безумных ролика, предположительно снятые самим мужчиной на его главной базе.

Одна запись была о молодой женщине неопределённого возраста, другая о мальчике подростке, а последняя о маленькой девочке не старше шести-семи лет.

Над всеми жертвами измывались часами достаточно наглые люди, демонстрирующие свои лица, перед тем как им сам лично перерезал глотки Фёдоров, он надсмехался над ними и велел умолять его о пощаде.

Саша был особой породой монстров, из тех, кто жаждал пьянящего восторга от убийств больше всего остального.

Он не хотел справедливой борьбы. Он любил играть с беззащитными, и мой монстр (настолько же кровожадный, как и его) презирал эту породу зверей, он выл от желания вырвать горло Фёдорову.

Между ожиданием и пузырящейся яростью от осознания, что этот человек смог застать нас врасплох, наступила полночь и меня разрывало от потребности либо потрахаться, либо подраться.

Дома, когда я ощущал нечто подобное, я бы плавал, пока мои мускулы не стали бы гореть от усталости, а мой монстр просто бы успокоился, поскольку я бы утопил его в часах самонаказания — устраивая заплывы в бассейне. Здесь же, в этой крысиной дыре без моего бассейна и доступа к моей темнице у меня оставался лишь только один вариант… и это не мешок с костями, который разделил ДНК с моей возлюбленной невесткой.

Как он смеет избегать меня уже в течение целого дня, после того как я побывал настолько глубоко внутри него, что мог ощутить биение его сердца на моём члене.

Маслёнка… с выемками в форме моих пальцев с каждой стороны… дразнила меня. Сильным ударом моей руки, я смахнул всё остальное со стола, создавая удовлетворяющий грохот. Планшет, что я использовал, чтобы проверить мирские сообщения дважды подпрыгнул на порванном линолеуме пола и его экран пошел паутиной трещин, но масло избежало моего гнева. Я хотел, чтобы Джеймс увидел его и вспомнил.

Я уставился на беспорядок, что устроил, и принял решение.

Я покончил с ожиданием.

Я скинул пиджак перед тем как вышел из комнаты и направился в сторону лестницы, которую быстро преодолеваю, не заботясь о созданном мною шуме из-за гниющих деревянных половиц. Я направляюсь прямиком в комнату, в которой он спал вчера вечером, поскольку знаю, что он всё ещё с ней.

Без стука, я толкаю дверь и замираю от вида передо мной.

На двуспальной кровати лежит Лили — шлюха-Крэйвен номер два, свернувшись клубком на широкой груди Джеймса как любовница.

Его глаза распахиваются из-за моего не такого уж и тихого прихода, и он смотрит прямо на меня. Я понимаю, что всё, что он видит, — моя тень, так как в комнате темно, а меня освещает лишь свет из коридора.

Однако, он смотрит на меня так же как делал это внизу, когда мои ноги были в трёх футах от пола, а его рука была сильно напряжена вокруг моего кадыка, что я не мог ни вздохнуть, ни взглотнуть. Но больше всего тогда меня удивил мой член. Ему понравилось ощущать его доминирование надо мной. Он дёрнулся, возвращаясь к жизни в моих штанах, ожидая, что он попробует и возьмёт меня так же, как взял его я.

Но он этого не сделал.

Вместо этого он пришёл ей на помощь и именно здесь и остался.

— Вставай, — командую я своим низким и бескомпромиссным голосом.

Девочка в его руках хныкает и ещё сильнее прицепляется к нему, и я ощущаю, как рычу. Именно я — не монстр в моей груди… прямо сейчас мы с ним за одно.

Джеймс не двигается.

Я захожу в комнату и смотрю на них обоих, моё тело практически полностью заслоняет свет, пробивающийся снаружи, и скрывает их в тени.

— Не заставляй меня повторять дважды.

Он улыбается, притягивая ближе к своему боку тощую суку, он мягко целует её в висок, его глаза лишены эмоции, но с одной стороны вызывающая ухмылка растягивает уголки его губ.

Он надсмехается надо мной.

Моя «Красотка Полли-убийца» на изготовке раньше, чем я делаю свой следующий вздох, и я направляю её на спящую женщину рядом с ним.

— А ну вставай, мать твою, или в этот раз я воспользуюсь другим концом на её голове, и она не проснётся — могу тебе это гарантировать.

Я вижу сомнение в выражении его лица, он не думает, что я это сделаю.

Его челюсть сжимается, глаза напрягаются, и я практически выдыхаю от облегчения, когда он медленно… ох как медленно, начинает двигаться.

— Эй! Мотня. Ты, бл*дь, наверху? Скажи мне, что ты пассивный, Люк. И это сделает мой день.

Голос Грима взрывается снизу, и я крепко зажмуриваюсь, сжимая до скрежета зубы, чтобы остановить себя и не нажать на курок, чтобы, бл*дь, прекратить всё это.

Джеймс замирает. Коварная улыбка на его лице преображается в широкую усмешку, когда он прекращает шевелиться и практически прижимается к голой шлюхе в его руках.

Они похожи на любовников.

Я хочу искупаться в её крови.

— Если Вы оба молчите, значит один из Вас делает что-то не так, — снова вопит Грим, и я клянусь, что вырежу ему симметричный шрам на другой стороне лица.

— Если ты не спустишься вниз, то потеряешь туза в рукаве, — вполголоса надсмехается Джеймс, перед тем как склоняется, чтобы понюхать шею девочки.

— Я поднимаюсь. Я хочу посмотреть. Этот длинная дорога за рулём превратила мои яйца в синие. Может они смогут найти немного успокоения?! — дразнится Грим одновременно с тем, как я слышу, что он делает шаг на первую ступеньку лестницы.

«Бл*дь».

Я злобно зыркаю на Джеймса в предупреждении, но ублюдок даже на вздрагивает. Он возвращает мне свой собственный пустой взгляд. Нет никакой угрозы в его глазах, просто ещё большее количество той же пустоты, которую я начинаю, бл*дь, ненавидеть.

Я сую пистолет обратно в кобуру и разворачиваюсь из комнаты, для разнообразия хлопнув за собой дверью. Если сука проснётся, он сможет заставить её замолчать.

— Оставайся внизу, Грим, — бормочу я, когда его изувеченное лицо показывается над краем лестницы. — Если не хочешь разбудить своего дорогого братца, а ты же не хочешь? Ну не после того, как я затрахал его до безсознательного состояния.

— Ты душил мудака, пока он не отключился?

— Мужик никогда не рассказывает о своих любовных похождениях, ты же это знаешь, — журю его я, пока наступаю на него и заставляю развернуться, чтобы спустится с лестницы.

— Если хочешь выторговать сексуальные тайны, думаю, я с удовольствием послушаю, какова на вкус обнаженная пи*да Каллии.

Мой брат не по общей крови, но по пролитой, замирает и поворачивается ко мне с убийственным взором.

— Кал — моя жена. Заговоришь о ней так снова, и я вымою твой рот с отбеливателем и железной щёткой. И не пропущу ни одного грёбаного пятнышка.

Именно это он попробует сделать. Грим изобретательный, если не долбанутый сукин сын.

— Полегче, брат, — предупреждаю я. — Я не желаю ничего знать о твоих супружеских проделках, в точности, как я уверен, что ты не желаешь ничего знать о том, кого и как я трахаю. Достаточно игр. Ты просто пытаешься добраться до Джеймса. А сейчас… — он заходит на кухню передо мной и тут же хватает хлеб со столешницы, вытаскивает один из своих ножей, и отрезает толстый ломоть. — Почему ты приехал на двенадцать часов раньше? Где Коул?

Точным движениями он начинает намазывать масло на хлеб, и я не могу сдержаться и не ухмыльнуться, когда он произносит:

— Какой долбанный дикарь поиздевался над маслом? Даже одичалый типа меня знает, что, бл*дь, не стоит хватать его сбоку, а только сверху — вот так, — и он начинает демонстрировать мне надлежавшую технику намазывания масла.

— Я так понимаю, ты распыляешь внимание золотой рыбки? — бормочу я, пока он запихивает пол куска в свой рот и начинает жевать. — Где Коул? И все остальные? Или ты снова перестал принимать свои лекарства и забрёл сюда в одиночку?

Он втыкает нож в стол, пока сверлит меня взглядом, а затем продолжает запихивать остальную часть хлеба в свой рот.

— На хер, лекарства, — бормочет он с полным ртом. — Они наводят бардак в твоей душе. И отвечая на твой вопрос: Коул в сарае с командой из двадцати человек, отобранных для этой работы. Он командует им располагаться на ночлег. Мы закончим это дерьмо с Фёдоровым на рассвете.

Он вытаскивает нож из стола и щёлкает им между пальцами как цирковой трюкач.

— И так, — начинает он, переводя свой пристальный взгляд над моим плечом к дверному проёму. — Где мальчик-любовник?

— Ты имеешь в виду своего брата — Джеймса? — парирую я. — Это не ругательство, Грим. Давай повторяй за мной: Джеймс — мой брат. Эй Люк, где мой брат?

Его глаза сужаются, губы сворачиваются в трубочку.

— У меня не осталось место для братьев. Вакантные места — заняты.

Я улыбаюсь из-за его презрения к мужчине, которого он не знает и не желает знать, несмотря на их общую родословную.

— Наслаждайся своим полночным пиршеством. Я собираюсь найти Коула, — сообщаю ему, прежде чем разворачиваюсь и выхожу из комнаты. Я доволен тем отвлечением, что обеспечивает мне их прибытие. Чем больше я провожу времени наедине с Джеймсом Купером, тем, похоже, больше я схожу с ума. Другой человек никогда так не забирался в мои мысли, как это делает Джеймс, и я возмущен тем, что не могу контролировать свои мысли, когда оказываюсь рядом с ним.

В течение многих лет я сдерживал их, и никогда обладание питомцами не вызывало во мне такие же мысли и чувства, инфицируя мой мозг и требуя всего моего внимания. Несмотря на наслаждение от моих игрушек, я всегда мог оставить их в темнице и сконцентрироваться на других вещах, ни разу не вспомнив о них до тех пор, пока не наступало время возвращаться под землю и заканчивать мои игры. Джеймс, с другой стороны, никогда не занимал переднего плана в моих мыслях. Он вполз в мои мысли как низко стелющийся туман в горных хребтах, окружающих «Хантер Лодж», и покрывающий всё вокруг, пока всё, что я могу видеть, — он.

Всё же я избавляюсь от большинства мыслей о мужчине, который в настоящее время обернут вокруг кого-то ещё наверху… ещё одна заноза, с которой я должен справиться… и о той, существование которой я изначально планировал скрывать от Коула максимально долго, пока бы не понял, что с ней делать, но теперь я хочу, чтоб её не стало. Можно даже отправить её прямиком к Фейт с бантиком, обвязанным вокруг шеи, — мне плевать. Я бы позволил шлюхам-Крэйвен обрести эмоциональное воссоединение семьи, заполненное слезами и женскими гормонами.

Мне просто надо кого-нибудь убить и, если бы Грим не появился, эти кем-то могла бы стать — Лили Крэйвен.

— Брат, — приветствую я, когда захожу в обветшалый старый сарай, чтобы обнаружить его команду, расположившуюся на полу для нескольких часов сна, прежде чем начнётся забава. Коул поворачивается на звук моего голоса. — Я оценил Ваше раннее появление. Не могу дождаться, когда вылезу из этой грёбаной дыры в этой стране с головой Саши Фёдорова в качестве трофея для моей каминной полки.

Коул оставляет руководителя своей группы и выходит в прохладный ночной воздух.

— Не нашел забаву в Венгрии, Люк? Ты кажется был довольно непреклонен в вопросе своего дальнейшего пребывания здесь, когда мог уехать с нами.

Я подавляю поддельное возражение. Коул знает меня как облупленного — мою мимику и капризы. Я лишь предоставлю ему оружие против себя, открыв рот.

— А, — многозначительно произносит он. — Все пошло не по плану.

Моя голова поворачивается, чтобы рассмотреть его профиль, когда мы начинаем короткую прогулку к старому дерьмовому дому.

— Я никогда не планирую, — выдаю я из укрытия.

Он разражается смехом, который так отличается от его обычного, что я напрягаюсь.

— Люк, ты всегда всё планируешь. Каждую крохотную деталь. Всегда так было и всегда так будет. У тебя пунктик относительно контроля, так что не переводи попусту воздух на херню.

— Твоя любознательность и личностный анализ очаровательны, брат. Я думаю, это твоя жена плохо влияет на тебя, — произношу я, вместо того чтобы заглотить наживку, хотя не могу сдержать ярость, просочившуюся в мой голос.

— Где Джеймс? — резко спрашивает он, когда мы достигаем растрескавшейся и облупившейся входной двери.

Я останавливаюсь с рукой на изъеденной древесине и смотрю на моего брата через плечо.

— Я покажу тебе. У нас есть дар для тебя или, точнее, для твоей восхитительной жены. Пошли.

Он не задает вопросов, пока следует за мной вверх по лестнице, хотя я ощущаю, как они пузырятся на его языке. Когда я достигаю нужной двери, я останавливаюсь и дарю ему злую улыбку через плечо.

— Я детально объясню все позже, но сейчас я хочу, чтобы ты познакомился… — чувствуя победу, я широко распахиваю дверь… — со своей новой свояченицей.

Кровать пуста.

Коул фыркает.

— Похоже, твоя новая венгерская невеста сбежала, Люк. Или же ты запер Джеймса, переодетого в кружевное белое платье с фатой вместе со священником на всякий пожарный случай?

Мои глаза осматривают маленькую комнату: одеяла с кровати отброшены, единственный признак — что здесь кто-то когда-то был.

— Она не моя грёбаная невеста, — вворачиваю я, неспособный управлять расстройством в тоне моего голоса. — Она возлюбленное дитя Алека Крэйвена, и она, бл*дь, пропала.

Я разворачиваюсь, отталкивая брата с моего пусть, и мчу, чуть не свалившись с лестницы с ним, следующим за мной по пятам.

— Ты наконец-то окончательно лишился рассудка, брат? — зовёт сзади меня Коул. — У Алека Крэйвена не было возлюбленного дитя. Мы знаем всё об этом человеке: от цвета его носков до способа, каким он любил трахаться. Если бы он зачал ещё одного ребёнка, мы бы знали об этом.

Я проскакиваю через дверь на кухню, ожидая обнаружить внутри Грима, а не в надежде лицезреть пропавшую парочку — и всё же они здесь.

Джеймс подогревает суп на единственной работающей горелке плиты, пока Грим кидает мрачные взгляды на сидящую напротив него женщину.

Она — не больше тростинки, которую можно запросто переломить пополам, но всё же сидит ровно, как будто проглотила аршин, сосредоточив свой взгляд на Гриме и посмев, бл*дь, с ним тягаться. И это, не смотря на синяк, растянувшийся от её виска до скулы от удара пистолета, что я подарил ей ранее.

По правде говоря, эта женщина должна была свернуться калачиком и плакать в углу, а не меряться силами с извращенным убийцей.

— Вижу в конце концов, ты его не потерял, — произносит ошарашенный Коул. То, как она упрямо сидит, выпятив подбородок, не оставляет никаких сомнений, что Лили — сестра Фейт. Если это было не полностью очевидно прежде, то сейчас сходство просто поразительное.

— Потерял что? — спрашивает Грим, отрывая взгляд, которым он одаривал Лили, и смотрит вверх на Коула. — Свою «мужскую карту»? Или свою девственность?

Все глаза поворачиваются, чтобы посмотреть на нас, стоящих в дверном проёме, взгляд Лили мечется между нами тремя, она неспособна скрыть ненависть, которая направлена прямо на меня.

Джеймс ставит тарелку дымящегося супа перед ней, отвлекая её внимание от меня, когда спокойно велит ей есть.

Она улыбается ему так, как будто он подарил ей что-то бесценное, и я ясно себе представляю, как топлю эту сучку в этой маленькой миске, пока горячая жидкость заполняет её лёгкие.

Должно быть, что-то отражается на моём лице, поскольку Грим расплывается в усмешке во все зубы, когда Джеймс смотрит на меня с предупреждением.

— Нам следует переговорить, Люк, — говорит Коул сбоку от меня, я соглашаюсь с ним, кивая один раз. В то время, пока мы разворачиваемся спинами от этой странной одомашненной сцене на кухне и идём в другую комнату, я слышу, как Лили тихо и искренне произносит: — Спасибо, Джеймс.

Три слова, которые въедаются в мою кожу, как кислота.

«Она должна уйти».

Как только мы вдалеке от чужих ушей, Коул вздыхает, перед тем как садится на изношенный диван, его массивное тело полностью занимает всё пространство вещи, оставляя меня стоять.

— Я планировал немного поспать, но думаю, настало время тебе рассказать мне всё, брат. Начни с самого начала.

Я открываю рот, чтобы сообщить ему голые факты, но он своей поднятой рукой останавливает меня.

— Начни с того, почему ты скрыл её от меня, а затем ты можешь рассказать мне, как ты её нашёл.

— Я возмущён твоим намеком на то, что я держал её существование в тайне от тебя, Коул. Ты так плохо думаешь обо мне?

— О тебе? — размышляет он. — Нет, но я знаю твои методы. Она должна была стать пешкой. Давай не будем ходить вокруг да около и сразу перейдём к делу — расскажи мне почему, и тогда я позволю тебе вернуться к мужчине, от которого ты не способен оторвать своих глаз.

— Ты понятия не имеешь…

— Оставь это. Мне не интересно, кого ты трахаешь, хотя похоже, он намного больше, чем просто новая игрушка. Я просто хочу узнать о Лили Крэйвен. Поскольку любой, кто может появиться в жизни моей жены, — всегда будет восприниматься как угроза, пока у меня не измениться мнение. Особенно теперь.

Лицо Коула напрягается. Он сболтнул лишнего.

— Почему особенно теперь?

Он взвешивает свои слова, его яркие голубые глаза такие похожие на её, что иногда это причиняют мне физическую боль, особенно, если я слишком долго смотрю в них — они утягивают меня в ад воспоминаний о фиалках.

Он прерывает зрительный контакт, его пристальный взгляд находит пустой камин в маленькой, потрепанной комнате, он смотрит на него как будто сильно им заинтересован, прежде чем его жгучий взгляд ударяет меня со всей своей силой. А затем без фанфары или извинений — он скидывает бомбу.

— Фейт беременна. Мы навечно останемся мёртвыми для всех.

Глава семнадцатая

Джеймс

Выражение лица Люка, после того как я сообщил ему, что останусь с Лили, — стало смертоносным.

Часть меня понимает почему. В конце концов именно я привел его сюда, но это не только моя битва.

Это хорошо, что я уже переговорил с Коулом и передал ему информацию о девочке, которую прибыл спасти, поскольку, оценивая гнев, высветившийся на лице Люка, можно с уверенностью сказать, если бы я попросил его, он бы оставил её там подыхать просто из вредности.

Честно говоря, когда Лили попросила меня остаться — меня терзали сомнения.

Я хотел покончить с Фёдоровым. Человеком, который не только внедрился к моим людям, но и убил всех, кроме Джейсона. Не находиться рядом, чтобы, по меньшей мере, засвидетельствовать его падение — было почти мучительно. Саша Фёдоров должен был умереть и предпочтительно самым болезненным из всех возможных способов, и я хотел гарантировать его конец. Я лицезрел слишком много монстров, восставших из мёртвых. Я бы обезглавил сукина сына, чтобы гарантировать, что это никогда не произойдёт.

Но Лили попросила, НЕТ, умоляла не оставлять её одну, и я понял, что не могу поручить заботу о ней ни одному из неизвестных мне людей, работающих на Коула, так что моими единственными вариантами оставались либо заставить её пойти с нами, либо остаться с ней в безопасном доме.

Но выражения паники на её лице, когда я предложил ей присоединится к нам было достаточно, чтобы легко принять верное решение. Девочка побелела так, что стала похожа на призрак, и это вам не шутки, с учетом того, что она не видела солнце месяцами и цвет её лица итак уже был слишком бледным.

Хотя это не помогло преподнести новости Люку. И я понимаю, что поступил как последний трус, сообщив ему об этом перед Гримом и Коулом.

Всё прошло не очень хорошо.

У меня возникло чувство, что он хотел наказать меня за принятое решение, и я не мог точно сказать, означало ли это, что он хотел трахнуть меня или избить. Возможно всё сразу.

— То, что происходит между тобой и им — новое? — мягко спрашивает меня Лили, прерывая тишину. Шум и суета дома в течение последнего часа оставила после себя тишину, которая вызывает тревогу, больше чем весь шум и хаос.

Я разворачиваюсь из моего положения перед окном, где простоял с тех пор, как они уехали менее чем двадцать минут назад, и поворачиваюсь лицом к женщине, сидящей, подвернув под себя ноги, на старом безвкусном диване в передней комнате деревенского домика. Она кажется ещё меньше чем на самом деле, но в её глазах появился блеск, который кажется почти сверхъестественным. Возможно он всегда там был, но месяцы злоупотребления ее телом притупили его и только сейчас он снова начинает появляться.

Она недавно приняла душ и надела на себя самую маленькую по размеру одежду от одного из людей Коула, и всё же она утопает в ней, но похоже счастлива быть чистой и полностью одетой возможно в первый раз за последние месяцы. Хотя выглядит она по-прежнему слабой, но это просто невероятно как немного еды и горячий душ даруют кому-то душевное спокойствие, так что я наконец-то вижу девушку, которой она когда-то была под оболочкой человека, которого мы обнаружили вчера.

— Я бы не назвал это чем-то, — начинаю я, пожимая плечами.

— О да, — соглашается она. — Это гораздо больше, но я не могу подобрать правильное слово. Надеюсь, ты понимаешь больше чем я, — она улыбается, её тон подразнивающий, и вдруг мне кажется, что я хочу поговорить с ней. Хочу поделится этим бременем с кем-то ещё, надеясь, что они предложат мне некое понимание, которое остановит меня от разрывания себя на части из-за этого человека.

— У меня есть маленькая дочь, — говорю ей я. Признание вырывается на свет необдуманно.

— И ты беспокоишься, что Люк будет рядом с ней?

«А должен?»

— Нет, — признаюсь я, чувствуя всю правду в одном этом слове. — Меня это не беспокоит. Я не вижу того, что Люк может допустить «это», как ты назвала, чтобы захотеть достаточно осесть, стать жителем пригорода и встретиться с моим ребёнком.

— И тебя это не беспокоит?

Я улыбаюсь девушке, которая пережила больше чем должно быть предопределено кому-либо. У нас есть нечто общее: у неё и меня, нас обоих породили извращенцы и монстры.

— У всего есть конец, — отвечаю я после минутной паузы. — Ничто не длиться вечно. Я научился принимать это в жизни. Всё это с Люком имеет ограниченный срок. Нет нужды планировать что-то большее.

— Я думаю, Люк планирует, — произносит она, нахмурившись. — Будь осторожен. Я видела таких, как он. Они никогда не отказываются от того, что считают своим.

Её наблюдение пробирает до костей. Я также знаю таких людей, как Люк. Вы не можете просто порвать с ними. Если только они не те, кто сам обрывает связь.

— Ты взволнована встречей со своей сестрой? — спрашиваю я, не в такой уж искусной попытке сменить тему разговора.

Она неловко перемещается на месте, и впервые я вижу сомнение в её глазах. Сомнение и что-то ещё, что мне трудно идентифицировать. Уж очень это похоже на отвращение, но. должно быть мне показалось.

— Не уверена, что встреча с Фейт — хорошая идея. Не предполагалось, что мы когда-нибудь встретимся. Мы из разных жизней.

«Что за странный ответ».

Когда Коул сел с ней и с пристрастием допросил о плене и жизни до «Королевства», я наблюдал за процессом и не только для обеспечения её безопасности, но также и для того, чтобы узнать её ответы.

Она плакала, когда он рассказал ей о том, что у неё есть сестра. Это были слёзы шока и радости, а не следы, указывающие на беспокойство, так что меня озадачили её слова.

— Некоторые жизни созданы, чтобы пересечься. Найти сестру среди всего этого ужаса видится благословением для меня. Или ты обеспокоена тем, что она не примет тебя?

И снова этот взгляд, который я не могу точно определить, вспыхивает в её глазах, перед тем как она обуздывает выражения своего лица и напыщенно отвечает:

— Будет приятно встретиться с ней, и я надеюсь, она будет чувствовать тоже самое. Я всегда хотела родную сестру, когда была ребенком, — затем она резко встаёт и добавляет: — Вообще-то я всё ещё чувствую истощение. Думаю, мне лучше подняться наверх и прилечь.

Я киваю ей, одаривая нежной улыбкой, когда она поворачивается, едва удостоив меня взглядом, и уходит из комнаты.

Я слышу её мягкие шаги по лестнице, и мне становится интересно, что, чёрт возьми, только что превратило её в такую своенравную. Что изменило её от желания поболтать до желания отдохнуть, а также почему её пристальный взгляд мелькал по всей комнате, но не останавливался на мне?

Здесь что-то намного больше чем упоминание о Фейт, но я не могу понять, что именно заставило её убежать.

Выкидывая из моей головы заботы о Лили, я быстро осматриваю периметр, прежде чем решаю, что настало хорошее время, чтобы поговорить с Алисой. Я никогда не звоню и не устраиваю видео-чатов с ней, когда те, с кем я работаю, находятся рядом. Эта жизнь отдельна от той, что я разделяю с ней. Я хочу, чтобы моя дочь была от неё так далеко, насколько это только возможно.

Думаю, я могу работать в многозадачном режиме, так что выкладываю не много овощей для салата на столешницу, ставлю мой планшет так, чтобы Алиса могла видеть моё лицо, и нажимаю на вызов, пока нарезаю латук и помидоры.

Алиса практически постоянно живёт со своей крестной матерью и её мужем. Я не в восторге от сложившейся ситуации, но так безопаснее. Мари вообще никак не связана с моей жизнью. Её единственная связь со мной благодаря покойной жене — они были лучшими подругами с детства, а когда у нас появились собственные дети, она стала крёстной их обоих.

Она знает кто я и чем занимаюсь, и она так же, как и я, поддерживает идею, держать Алису насколько возможно подальше от этого.

Электронный сигнал подключения вызова эхом разносится по кухне, когда я приступаю к нарезанию ломтиками помидоров. Сок от них течёт по мои пальцам и по треснутой огнеупорной пластмассе столешницы, и это заставляет меня улыбнуться от старых воспоминаний. Фиона — моя жена, всегда говорила, что я устраиваю невообразимый бардак на кухне во время моих неудачных попыток поухаживать за ней, пытаясь готовить. Она назвала меня «Несостоявшийся шеф-повар», поскольку я хотел выглядеть так, как будто именно этим и занимаюсь, но всегда триумфально проваливался.

Довольно редко я позволяю себе думать о ней, но ожидание разговора с Алисой является тем временем, когда я теряю концентрацию и мысли о ней выходят на передний план в моей голове.

Небольшое мгновение тишины пока идет соединение, а затем голос Мари раздаётся из динамиков.

— Не слишком ли одомашнено для тебя? Хотя постой… Ты что, вернулся в семидесятые?

Я не могу сдержать смех. У Мари язвительное чувство юмора. Разговаривать с ней и видеть её лицо после последних нескольких дней заставляет меня почувствовать себя как на Луне, тогда как она по-прежнему находится на земле.

— Что-то типа этого, — отвечаю я фыркая. — Как дела?

Я беру следующий помидор и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на её лицо на экране.

— О да ладно, — произносит она, закатывая глаза. — Тебя не интересует моя повседневная жизнь, ты звонишь, чтобы поговорить с Алисой. Она в саду с Дэвидом. Пойду позову её.

Она исчезает из вида, и я вытираю руки, желая быть готовым, когда человечек, которого я обожаю больше всех на свете, появится на экране. С её длинными тёмными волосами, широкораспахнутыми зелёными глазами и веснушками на носике-кнопке — она точный портрет своей матери, и это приносит мне горькую радость от связи с женщиной, чей облик она повторяет, но она никогда не узнает об этом.

Мари хорошо справляется с сохранением памяти о Фионе, но Алиса часто задаёт вопросы о своей матери и братике — и естественно, мы утаиваем правду о том, что на самом деле произошло с ними. Алиса никогда не узнает, что её злые и испорченные бабушка с дедушкой ответствены за убийство её матери и младшего братика. Это знание ни к чему хорошему не приведёт, посмотрите на меня. Я продолжаю терзать себя, даже когда уже потерял практически весь мой мир.

Я должен быть тем, кто заботится о моей дочери. Но вместо этого, я продолжаю мои поиски, чтобы отомстить за тех, кого забрали у меня, но в свою очередь, я потерял право жить с моей маленькой девочкой на постоянной основе. Это цена, которую я плачу за месть. Одна из многих.

Звук маленьких ножек, бегущих по плиточному полу, раздаётся из планшета, и я вытаскиваю стул, чтобы сесть, слегка вздрагивая от дискомфорта в моей пятой точке. Каждый раз, когда я двигаюсь — боль там напоминает мне о нём. Даже когда его здесь нет, он обозначает своё присутствие.

— Папа, папочка, — восклицает сладкий голос, даже если её пока не видно на экране, широкая улыбка растягивается на моём лице. Я наклоняюсь вперёд и…

Бабах.

Дом трясётся, помидоры скатываются со столешницы и расплющиваются о пол, планшет опрокидывается назад, оказываясь экраном, смотрящим в потолок, а тарелки гремят в раковине.

«Какого хера!»

— Папа, папочка! Где ты, я тебя не вижу!

Где-то в передней части дома разбивается стекло, и дым начинает распространяться оттуда по коридору.

Я наклоняюсь вперёд и обрываю видеосвязь ни сказав не слова дочери и так не увидя её красивое лицо. Я надеюсь Мари прикроет меня и сообщит ей, что мой Wi-Fi отрубился, поскольку нет ни единого шанса, что я захочу, чтобы она узнала, что нас атакуют.

Дым от канистры, брошенной через окно, густеет и обжигает мои глаза, я хватаю два пистолета, которые оставили мне на случай возникновения экстренной ситуации, и нож, бросаюсь на пол, мои глаза слезятся от едкого запаха. Я оглядываюсь вокруг насколько могу и, присев на корточках, двигаюсь в сторону дверного проёма кухни.

Дым здесь становится более густым, когда я всё ближе подбираюсь к передней комнате — здесь лучше слышно громкий треск и шипение огня снаружи. Они, должно быть, подорвали сарай. Дерьмо. Мы — лёгкая добыча.

Грохот. Звук исходит сверху.

— Лили, — ору я, задыхаясь на втором слоге её имени, когда едкий дым заполняет мои лёгкие. — Лили, оставайся там. Я иду за тобой.

Она не отвечает мне, но я слышу более глухой звук, сопровождаемый приглушенным воплем.

— Лили, — реву я перед тем как выдвинутся в коридор с пистолетом на изготовке. Я спотыкаюсь, когда слишком быстро пытаюсь подняться по лестнице. Видимость на первом этаже практически нулевая, и это указывает, что использовали более одной дымовой шашки.

Стекло разбивается где-то сверху, заставляя меня быстрее двигаться вперёд и не думать о том, с чем я могу столкнуться, я пробираюсь через плотный дым и добираюсь до лестничной площадки. Здесь дым не такой густой, но мои лёгкие уже платят за тот объём, что я уже вдохнул.

Держась пригнувшись, я направляюсь к дверному проёму первой комнаты и обнаруживаю её пустой. Место, где спала Лили, следующее. Дверь широко открыта и из неё не исходит ни звука.

— Лили, — быстро и сбивчиво произношу я, — Лили, слышишь меня?

Тишина.

Я вытаскиваю ещё один пистолет из-за пояса и с оружием в каждой руке кручусь и стремительно забегаю в комнату Лили.

Кровать в беспорядке, железное основание кровати набекрень, но комната пуста. Чистые занавески раздувает ветерок, аромат горящего дерева становится ещё сильнее, когда я добираюсь до них. Дергаю и срываю, отбрасывая в сторону ткань, и обнаруживаю разбитое стекло, но нет ни одного осколка на полу в моих ногах, что означает, что его разбили изнутри.

И бессомнения, трава под окном покрыта разбитым стеклом, которое искрится как алмазы под ранним утренним солнцем.

Эта комната расположена на другой стороне дома и выходит на открытое поле, но я по-прежнему вижу дальний угол старого сарая или того, что от него осталось. Огонь облизывает небо, когда обрушившиеся здание горит как костёр.

Шины визжат откуда-то из передней части собственности, и я быстро оцениваю последствия падения на землю подо мной. Я могу это сделать, если воспользуюсь выступом в качестве точки опоры на полпути, но я не смогу удержать оружие в руках, пока буду делать это. Это оставит меня уязвимым и незащищенным. Быстрый осмотр области не указывает на присутствие в засаде кого-либо, так что я принимаю решение: засунув оба своих пистолета за пояс за спиной, я залезаю на подоконник, перед тем как смогу опустить себя на выступ. Секундой позже я на земле, моя ладонь неловко приземляется на один из особо острых кусков стекла, прокалывающий мою ладонь. Вытащив его, я подавляю боль и отбрасываю противный кусок, перед тем как ещё раз сжимаю пистолеты в каждой из своих рук.

Громкий свободный смех разносится в воздухе. Это не грубый рёв убивающего мужчины, а практически музыкальный звук и определенно женский.

С оружием на изготовку — рукоятка одного из пистолетов скользит в моей ладони из-за крови — я достигаю угла дома и осторожно выглядываю из-за него.

Машина уезжает прочь, двигатель ревёт, она продирается через столб пыли, оставленной впереди идущей машины.

Это второй автомобиль, и он притягивает всё моё внимание — поскольку Лили внутри.

Она не связана и её рот не заткнут, и она ни коим образом никак не ограничена. К её горлу ни приставлен нож и нет пистолета у её головы. Нет, она сидит на переднем сиденье, её щеки окрашены в розовый цвет от восторга, радости и возбуждения, на её лице сияет широкая и беззаботная улыбка, растягивающая её губы, когда она откидывает голову назад и ещё раз смеётся. Она смеётся, а человек, управляющий машиной, убирает одну руку с руля и хватает её за шею, притянув к себе, чтобы украсть поцелуй. Он агрессивен, но не нежеланный. Она относится к объятию как цветок, поворачивающийся к солнцу.

И когда они отрываются друг от друга, он продолжает стремительно гнать автомобиль вниз по ухабистой дороге, и я могу рассмотреть мужчину, управляющего автомобилем, — и это Саша Фёдоров.

Лили увозит тот, кто удерживал её в рабстве месяцами. Нет — увозит не то слово. Она добровольно уезжает, и понимание этого заставляет мой мозг кружиться.

А не играла ли с нами эта сломанная слабая девушка, нуждающаяся в нашей помощи, чтобы сбежать от этого монстра?

Бл*дь. Я надеюсь, что чертовски ошибаюсь относительно Лили, поскольку, если это не так, то Люк живьем сдерёт с неё кожу.

Дерьмо. Люк. Сегодня они отправились покончить с Фёдоровым, только вот он опять на шаг впереди, и Коул, Грим и Люк направляются прямиком в другую ловушку, а у меня нет никакой возможности предупредить их.

Если только…

Я бегу обратно в дом, дым по-прежнему густой и удушающий, но мне нужен мой планшет.

Он там, где я его и оставил, — на столешнице кухни, так что я хватаю его, бутылку воды, которая скатилась на пол, и бегу через чёрный ход на свежий воздух.

Есть только один человек, который может добраться до них.

Сестра Лили.

Жена Коула.

Фейт Хантер, урождённая Крэйвен.

Глава восемнадцатая

Лили

Он приехал за мной.

Как и обещал.

«Лили. Это плохо. Он плохой. Он станет твоим концом. Не надевай красное платье. Не надевай красное платье».

— Заткнись, мама, — шиплю я, шлепая себя по голове, веля этому непрерывному голосу, на хрен, заткнуться. — Я устала от твоего дерьма! Саша распотрошил тебя от шеи до живота, но ты по-прежнему не можешь позволить мне жить своей жизнью, вечно ругая меня! Ты всегда пытаешься заставить меня принимать эти бл*дские таблетки, превращающие меня в зомби.

Я шагаю в ванную, решая заглушить её голос горячим душем и бормочу:

— Ему следовало отрезать твой грёбаный язык.

Я раздеваюсь догола, мои руки дотрагиваются до моих тощих рёбер, торчащих из моей кожи. На этот раз Саша оставил меня слишком на долго. Я понимаю почему, знаю, что ему была необходима приманка для братьев Хантер, но всё же он мог велеть тем ублюдкам кормить меня больше, чем раз в неделю.

Я не возражаю против траха. Я могу с этим справится. Я даже наслаждаюсь побоями. А иногда я сопротивлялась. Это были лучшие времена. Я обожала добиваться того, чтобы другие истекали кровью.

Убийство Ивана было моим излюбленным действом. Я знала, что Джеймс и Люк там, намного раньше, чем Иван забрёл в эту комнату с его крошечным членом наизготовку. Саша подстроил ловушку для крыс, направляя их всю дорогу, пока они не оказались точно в том месте, где он и хотел. Он играл с ними, завлекая в свой лабиринт.

Так что они даже понятия об этом не имели.

«Идиоты».

Люк Хантер утопает в своей власти. Он возомнил, что как глава «Багряного креста» он неприкасаемый. Единственная причина, почему я не убила его тем пистолетом, — Саша запретил. Но я собираюсь увидеть, как человек, который убил моего отца, — умрёт.

Люк сыграет в одном из фильмов Саши. Роли второго плана исполнят его братья — Коул Хантер и тот, кто называет себя Гримом. Все они приложили руку к кончине моего отца. Все они дорого поплатятся за это.

А я буду режиссёром. Саша обещал мне это, он говорил, что я рождена для этого.

Ублюдки, пахнущие смертью, так и не поймут, что их собственная смерть надвигается, пока не станет слишком поздно.

Останется только Фейт… моя давно потерянная сестра.

Я хотела, чтобы она стала очевидицей смерти каждого близкого ей человека. Я хотела видеть её лицо, когда свет постепенно угаснет в глазах её мужа.

Но Саша прав. Привести её сюда слишком опасно.

Именно поэтому мы посетим её позже — отведя ей собственную роль. Конечно мы посмотрим на фильм с её участием. Я даже предоставлю ей эксклюзивное повествование от режиссёра. Единственного в своём роде.

А затем она тоже умрёт.

Думаю — утонет.

Думаю, Саша позволит мне выбрать смерть для неё.

Он даст мне всё, что я ни захочу. Он любит меня.

Вместе мы покончим с «Багряным крестом», и «Королевство» будет править.

Я буду править рядом с ним как его королева.

И мир станет нашей площадкой для игр.

На текущий момент я убедила его пощадить Джеймса. Я всё ещё решаю судьбу Океана. Я могла бы сделать его одной из наших звезд кино также, как и других, но часть меня не соглашается с тем, что он один из них.

Посмотрим. Всегда будут фильмов, чтобы снять.

Я вздыхаю и чувствую вибрацию от всей этой власти, несущейся по моей коже и возбуждающей меня.

Я вступаю в горячий поток воды — температура на максимуме, так что я чувствую, как она обжигает мою кожу, я скольжу руками к моей саднящей киске и подразниваю пульсирующую связку нервов там.

Прошло так много времени с тех пор, как Саша трахал меня. Я надеюсь, что он найдёт меня здесь, прикасающейся к себе. Это всегда приводит его в неистовство.

Теперь я вне пристального внимания Хантеров, и я свободна быть самой собой.

«Ты никогда не будешь свободна, Лили. Ты можешь стать лучше. Океан поможет тебе. Стань лучше, Лили».

— Заткнись на хер! — кричу я и много раз бьюсь головой о плиточную стену душевой кабины, пока не вижу кровь. — Почему ты не могла просто умереть? — спрашиваю я.

Моя мать рыдает. Она вопит в моей голове как баньши, и я закрываю уши, соскальзывая на пол душа.

Я рада, что наркотики, которые Саша дал мне, чтобы сыграть мою роль, выводятся из организма. Теперь я могу быть собой. Теперь моя единственная проблема, и она горазда серьёзнее, чем меня раскроют, — это то, что она продолжает упорно цепляться за мой разум, требуя, чтобы её услышали.

Те наркотики помогли не только скрыть мою настоящую натуру, но также они ненадолго заставили её умолкнуть. Она всегда хотела, чтобы я была похожа на неё, тогда как мой отец любил меня такой, какая я есть.

Его «маленькая шалунья» — так он называл меня.

— Я отомщу, папочка, — клянусь я, когда наблюдаю за водоворотом остывающей розовый воды, исчезающей в сливе. — Каждый из них заплатит своими жизнями.

Глава девятнадцатая

Люк

Мы приближаемся колонной автотранспорта, расположенной в шахматном порядке, к базе Фёдорова.

План состоит в том, что в радиусе 800 метров от пункта назначения мы разделяемся и каждый из нас со своей командой направляется на север, юг, восток и запад (лишнюю сторону света берёт на себя правая рука Коула — Макс Чисхолм).

Четыре команды, одна цель — Фёдоров и любой, кто выступает на его стороне — должны быть уничтожены.

Конечно же, Коул сделал всем предупреждение относительно невинных жертв, но это его проблема — не моя. Я надеюсь вернуться обратно в сельский дом к Джеймсу, то, что он там, означает, что нам надо, по крайней мере, волноваться на одно доброе сердце меньше. Но я по-прежнему собираюсь наказать его за то, что он остался с этой шлюхой-Крэйвен. И я буду наслаждаться каждой секундой этого. Чем скорее её отправят к Фейт и её больше не будет в моем воздушном пространстве, тем лучше для её здоровья.

Люди в моей машине на взводе, каждый из пятерых готов, жаждет и способен устроить массовую резню.

Команда Грима берёт на себя входные ворота. Его автомобиль упакован взрывчаткой и снесёт пост охраны, а также он и его команда уберут любого из выживших людей Фёдорова.

Шестьюдесятью секундами позже, остальные из нас полномасштабно выдвинутся и нападут с каждой стороны.

Фейерверк Грима должен притянуть к себе большую часть внимания в передней части базы, позволяя остальной части нас отрезать их с трёх других сторон.

На этот раз ублюдку не удастся устроить нам засаду. Он даже не подозревает, что мы наступаем, на случай, если у нас есть крот, Коул даже пододвинул свои планы на двенадцать часов вперёд, так что их информация будет неправильной.

***

— Орел приземлился и готов к старту, — грохочет голос Грима в моём наушнике.

— Ты должен каждую миссию превращать в анонс «Крепкого орешка»? — спрашивает Коул, звуча не особо позабавленным.

— Мы на позиции, — всегда такой профессионал Чисхолм.

И поскольку моя ярость из-за Джеймса продолжает немного утихать, мой монстр слишком близко к поверхности, чтобы позволить мне дать что-то больше чем грубость:

— Здесь.

— Орёл, обратный отсчёт, — командует Коул.

Десятью секундами позже:

— Старт через пять-четыре-три-две…

Раздаются звуки произошедшего мощного взрыва в передней части базы, Грим навёл прямо в цель.

Я сигнализирую моим людям и отсчитываю обратно до шестидесяти. Всего через минуту после взрыва вся моя команда на ногах, переваливается через колючую проволоку стены и рассосредоточиваются по территории, чтобы зачистить внешнюю сторону главных зданий.

Вот только, мы не столкнулись ни с одним человеком, и к тому времени, когда достигаем членов других команд, которые также зачистили свои области, выражения лиц Коула и Грима сообщают мне, что они также не столкнулись с каким-либо сопротивлением.

— Что-то не так, — изрекает Коул, он сильнее хмурится, когда его глаза сканируют окружающую территорию, как у льва в поиске добычи.

— Возможно, все мелкие трусишки-гондоны прячутся внутри? — глумится Грим. — Давайте выжжем ублюдков.

Мой монстр ревёт в согласии, обожая, когда зверь Грима под контролем.

— Нет, — гаркает Коул. — Никакого огня, не когда там внутри, скорей всего, есть невинные.

Грим пародирует его, двигая своим ртом как марионетка, повторяя слова Коула, и некоторые хихикают.

Коул впивается взглядом в нашего травмированного брата, нет ни грамма юмора в выражении его лица или тоне голоса, когда он предупреждает его и всех остальных:

— За каждого покалеченного невинного или неосторожно убитого, я заберу кусочек вашей плоти. Понятно?

Никто не сомневается в его словах и каждый, кроме меня и Грима, кивает в знак принятия. Грим лишь улыбается, в то время как я смотрю на всё с выражением скуки на моём лице.

— План «Б», — объявляю я, нуждаясь закончить это дерьмо. — Каждая команда занимает своё первоначальное местоположение по сторонам света и входит в главное здание общим фронтом.

Звук одобрения прокатывается грохотом по собравшимся мужчинам, и мы все начинаем наступление, но замираем от статического треска и шипения очень похожего на гул усилителя.

— Добро пожаловать в «Королевство», друзья, — начинает голос с сильным русским акцентом, привлекая внимание остановившихся мужчин, прикрывающих друг друга с поднятым оружием. — Мы бы хотели поблагодарить Вас за то, что Вы посетили нас сегодня, и чтобы сделать это, мы отправили Вам приветственный комитет, состоящий из шестидесяти мужчин, которые в настоящий момент уже окружили Вас.

— Бл*дь, херня, — выплёвывает Грим. — Нет никаких шестидесяти мужчин вне этих стен, мы бы не пропустили их.

Глаза всех поворачиваются, чтобы осмотреть периметр стен.

— Вы можете попытаться сражаться с нами, но я расскажу Вам один секрет: у нас тяжелое вооружение и мы превосходим Вас численностью три к одному. Или… — голос, исходящий из микрофона, выдерживает драматическую паузу перед тем как продолжить. — Вы можете позволить нам пригласить Вас в наш дом. Дверь открыта, пожалуйста, заходите.

Я обмениваюсь взглядом с Коулом и Гримом, даже Чисхолм отворачивается от нас, чтобы, нахмурившись, посмотреть на входные двери, прежде чем его глаза снова обводят периметр.

— Что думаете? — спрашиваю я трех людей прямо передо мной, их команды за их спинами. — Верите, что у них там есть шестьдесят людей? — я киваю подбородком, указывая на край базы.

— Мы можем убрать шестьдесят, — заявляет Грим с его любимым ножом в одной руке и пистолетом в другой. — Мы убирали больших меньшим составом.

Чисхолм смотрит на Коула, затем на меня, а потом на всех остальных:

— Я бы хотел проверить периметр, прежде чем поверить какому-то русскому-мяснику.

Коул кивает своей правой руке.

— Согласен. Возьми свою команду и охвати северную часть. Доложи по защищенной линии.

Чисхолму не нужно повторять дважды, он и его люди вскоре исчезают из поля нашего зрения.

— Чувствую недоверие, — продолжает голос, который должно быть принадлежит Саше. — Хотите лицезреть нашу силу?

Мощный взрыв раздаётся в северной части, куда Чисхолм и его люди отправились секунду назад. Стремительный орудийный огонь раздаётся со всех сторон, и наши команды рассеиваются, чтобы найти укрытие.

— Чисхолм, давай, — требует голос Коула в наших наушниках. — Чисхолм, ответь.

Но в ответ только мёртвая тишина.

Я вижу, что Коул и его команда находится у ближайшего входа в главное здание, но вот куда направились Грим и его команда — никто не знает. Я не могу определять их место положение из моего ограниченного поля зрения на эту область, я и мои люди оказались в самом сомнительном положении из всех. Когда начался орудийный огонь, мы помчались, чтобы укрыться позади по-прежнему горящего автомобиля, который Грим направил через главные ворота во время нашего первоначального нападения.

Оно даёт нам лишь достаточное прикрытие спереди, оставляя наши тылы открытыми для любого, кто может появится из-за этих стен или скрывается во множестве маленьких зданий, похожих на навесы для хранения.

Как только орудийный огонь стихает, эхо тишины жалит мои уши. Я обвожу взглядом внутренние стены базы и меня озаряет. Ни одна пуля не была нацелена на нас. Те выстрелы были в воздух — в качестве предупреждения.

— Впечатляет, да? — надсмехается металлический голос из спикера. — Вы скоро поймёте, что я не разбрасываюсь пустыми угрозами. Это был Ваш последний шанс поверить мне. Входите в здание или мои люди не просто перебьют всех Вас, но также вырежут всех, кого Вы прибыли сюда спасти.

Разъяренный пристальный взгляд Коула сталкивается с моим, сообщение в его голубых глазах — предельно ясно: этот дерзкий ублюдок должен умереть. Его взгляд перемещается к передней двери, а потом обратно ко мне, его намеренья очевидны.

Из того, как делает эти объявления Фёдоров, следует, что он наблюдает за каждым нашим ходом, должно быть он внутри, так что в независимости от того, где мы спрячемся, мы не будем в безопасности.

Рука поднимается — три пальца указывают в воздух, Коул медленно использует их, чтобы вести обратный отсчёт. На жест «вперёд» — его и моя команда начинают двигаться к большой роллетной двери. Один из людей моего брата скользит по полу, прихватывая нижнюю часть основания металлической двери и чертовски сильным толчком… скорей всего, потому что он ожидал сопротивления… поднимает дверь, которая продолжает скручиваться почти полностью до верха.

«Не заперта, как и говорил нам голос из микрофона».

Сразу после того, как показалось внутреннее помещение, больше похожее на пещеру, наши люди проскальзывают в открывшуюся тьму. Я останавливаю Коула, положив руку на плечо.

— Мы отправляемся в западню.

— Если нам об этом уже известно — это не западня, — отвечает мой брат.

— Есть новости от Чисхолма? — нерешительно спрашиваю я.

Коул качает своей головой.

— От Грима?

Ещё один отрицательный кивок.

С одним последним брошенным взглядом за наши спины, мы следуем за нашими людьми во мрак. Свет снаружи едва проникает на несколько метров в обширное пространство перед нами.

Высохшие масляные пятна покрывают пол. Несколько металлических подъемников для машин стоят на некотором расстоянии с одной стороны.

— Это место выглядит брошенным, — произносит кто-то из членов команды.

Я тянусь к тёмному пятну на полу, и кончики моих пальцев становятся скользкими.

— Это свежее, — произношу я, растирая отработанное масло между моими кончиками пальцев. — Место не так давно пустует.

Три стальные двери как те, что мы обнаруживали в тюрьмах, выстроились в линию по задней стене практически через равные интервалы. Коул подаёт ещё один сигнал, и тот же человек, кто открыл входную дверь, трогает ручку первой двери — заперто. Ещё один кивок от Коула, и человек перемещается к двери номер два — заперто.

— Если это гараж, где все транспортные средства? — никому конкретно задаёт вопрос один из мужчин.

— Что за третьей дверью? — бормочет голос моего брата.

— Ладно, это не поездка на Сейшелы или в страну мягких игрушек, — сухо бормочу я.

Он игнорирует мои слова и объявляет:

— Если эта не откроется, мы снесём замки на всех трёх, — его план имеет смысл. Войти внутрь всегда было нашим приоритетом.

— Разве ты не думаешь, что это забавно, когда он больше не даёт нам советов через трансляционную систему? — задаю я вопрос. — Он так наслаждался звуком собственного голоса, и вот теперь оставил нас самих разбираться?

— Он пасёт нас, — отвечает он перед тем как кивает своему парню. — Мы идёт только туда, куда он хочет, — его глаза находят мои, и его взгляд сообщает мне, что мы пойдём туда, куда, бл*дь, попросят.

Высокий темноволосый мужчина дёргает за ручку третьей двери, но не открывает. С моего место положения видно, что он даже не пытается открыть её, но привлекает излишнее внимание к своим попыткам.

— Заперто, сэр, — зовёт он Коула, тот кивает ему.

«Позволю себе предположить — это не так».

— Ладно, парни, — выкрикивает Коул, излишне сильно повышая свой голос. — Взорвите все три.

Я воздерживаюсь от улыбки и принимаю участие в этом спектакле.

Поскольку это именно он. Фёдоров — киношник и он лишь получает набор сцен для себя.

Прикрепив маленькие взрывчатые устройства к каждой двери, мы все отступаем к границам комнаты. Несколькими секундами позже, удовлетворяющий взрыв и хлопок — крепёж замков дверей громко рассыпаются по пустому пространству, отзываясь эхом от бетонного пола и создавая звон в моих ушах.

Коул делит нас на три группы, его команда берёт на себя дверь номер три, предполагалось, что мы все как стадо должны пройти именно в неё, а затем даёт сигнал прекратить все контакты и встретится здесь через пятнадцать минут.

Он удерживает руку, поднятую вверх, кулак сжат перед тем как подать сигнал, но прежде чем он разжимает свои пальцы, чтобы велеть нам выдвигаться всем вместе, мужчина у двери номер один тянет её, открывая.

Всё происходит так быстро, но всё же в замедленном движении. Что-то громко щёлкает, и когда он делает свой первый шаг через порог… со строем из трех его товарищей по команде позади него… пугающий рёв разрывает тишину, и парень спереди отбрасывается назад на идущих сзади. Все четверо опрокинуты на землю, бритоголовый блондин в конце ряда падает на свою спину с силой удара сбивших его троих впереди идущих.

Только другие трое не падают. Они не падают, потому что шестифутовая металлическая стойка, заточенная на конце как копьё, и примерно в четыре дюйма толщиной, насадила их всех вместе на вертел как человеческий шашлык.

Первый мужчина, который принял на себя основной удар, сутулился как сломанная тряпичная кукла. Следующий зажатый посередине — воет и булькает, изливая кровь фонтаном из своих губ, а третий смотрит вниз на свои пронзённые внутренности… наконечник видимо торчит из его спины с чем-то похожим на почку… и замер от шока.

— Е*ать, — грохочет Коул, подбегая к своим людям и оттаскивая непострадавшего с дороги. — Отойдите от других двух грёбаных дверей.

Мужик посередине продолжает шипеть, его лицо приобретает смертельно белый оттенок, резко контрастирующий с тёмно-красным пузырением на его губах. Вскоре он шлёпается вперёд, его лоб прижимается к мертвецу перед ним. Внимание Коула привлекает третий мужик, когда тот изо всех сил пытается отвлечь своё болезненное внимание от торчащей штуки из его кишок.

— Помогите мне вытащить его, — кричит он, и Джонсон от моей первоначальной команды мчится, чтобы встать с другой стороны от мужчины, хватая того за руку и ожидая, когда Коул подаст ему сигнал снять его.

Боль от их попытки снять третьего отправляет того в канонический туман, и лишь один выживший из трёх воет от необузданной агонии.

— Бл*дь, его заклинило под углом, — произносит Джонсон с расстройством. — Нам придётся спилить её, чтобы снять его.

— Чем? — Коул практически кричит в лицо мужчине. — Она четыре дюйма толщиной. Нам понадобиться ё*анный отрезной диск.

— Тогда нам следует оставить его так. Вы снимете его, и он умрёт.

— В любом случае он уже мёртв, — произношу я, делая шаг вперёд, и поднимаю свой пистолет. Секунде позже я стреляю в затылок парня.

Его тело резко опадает на сторону под неуклюжим углом, отверстие в животе становится больше.

Каждый мужчина в комнате уставился на меня. У некоторых подёргиваются пальцы на их оружии, другие согласны с моим решением.

— Я оказал ему услугу, — говорю я команде. — Не стесняясь верните мне услугу, если я в конечном итоге стану человеческой подушечкой для игл.

Коул открывает свой рот, чтобы прервать меня чем-то новым, но устройство, сигнализирующее о начала работы электрического прибора, оживает за секунду до того, как возвращается голос Фёдорова — звук разносится из спрятанных микрофонов внутри пустого гаража.

— О, господи. Вы открыли не ту дверь?

Металлический скрежет грохочет в воздухе и, похоже, исходит над нашими головами. Я поворачиваюсь к выходу как раз вовремя, чтобы увидеть, как стальная решётка ворот хлопает, закрываясь позади всё ещё поднятых роллетных дверей, блокируя наш единственный путь к свободе.

— Ай-ай-яй. Надо было придерживаться двери номер три. Но я должен отметить, дерьмо, которое произошло у двери номер один выглядит просто за*бись в высоком разрешении.

Бабах.

Коул поднимает пистолет и палит в источник звука. Пуля откалывает куски от потолка, устраивая дождь из пластика, кирпича и пыли.

Воцаряется тишина на нескольких минут. А затем:

— Приберегите патроны, мистер Хантер, или я могу называть вас Коул? Вы хорошо выглядите для мертвеца.

— Что тебе надо, Фёдоров? Или я могу называть тебя Саша? Я бы сказал, что ты хорошо выглядишь для сына мертвеца, но ты, мелкая плаксивая пи*да, слишком труслива, чтобы показать своё лицо. По крайней мере у твоего отца были яйца, и он столкнулся со смертью как мужчина, а не как крыса.

Издевательский хохот раздаётся из стереосистемы, а следующие слова наполнены высокомерием.

— Дверь номер три, мистер Хантер. Или, я боюсь, что мистер Чисхолм лишится второй руки.

На заднем плане раздаются крики кого-то подвергнутого пыткам, прорывающиеся через насыщенный жужжащий гул.

Электропила.

Этого достаточно, чтобы заставить Коула начать двигаться.

— Откройте, бл*дь, третью дверь, — командует он ближайшему к ней человеку.

Я не знаю имени этого парня, но он не выглядит слишком уж счастливым из-за поставленной ему задачи. И его трудно в этом винить, учитывая судьбу тех, кто открыл дверь номер один.

С пистолетом наперевес, он идет к третьей двери и нерешительно хватается за ручку.

По кивку Коула, мужчина нажимает на неё и широко открывает дверь, пригибаясь и уворачиваясь в последний момент, на случай, если другое копье решит свалиться из-под потолка как таран.

Ничего не происходит. Вообще ничего.

Дверь открывается, и никакие чудовища не выпрыгивают из теней, чтобы напасть.

И это уже практически разочаровывающе.

Когда Фёдоров не предлагает нам больше никакие дальнейших инструкций, я окидываю моего брата взглядом, полным жажды уничтожения. Мой монстр так близко к поверхности от всего этого кровопролития, что мне с трудом удаётся сформулировать слова, и я как гравий выдавливаю из себя:

— Следуйте за мной. Прикрывайте спину.

Коул кивает с несгибаемой решимостью в своих глазах, а толстый слой ярости волнами исходит от его кожи.

Когда мои ноги переступают через порог двери номер три, начинаются крики. Это вопли новорожденного. Пронзительное вибрато. Они пронзают воздух и вынуждают меня замереть.

Из динамиков раздаётся старомодная мелодия — «миссия невыполнима». Грим бы подумал, что это — гениально.

— Это Ваша миссия — и Вам следует с этим согласиться. Спасите визжащего выродка. Его мать не сделала это, когда я вспорол её живот, но у этого парня весьма впечатляющие яйца — он хочет жить. По моим оценкам у него в коробке воздуха меньше чем на десять минут, и останется ещё меньше, если он продолжит так вопить. Как любят говорить Ваши соотечественники: «Не тратьте попусту время».

Слова Фёдорова пронизаны чёрным юмором и вытаскивают на передний план моего мозга давно забытые воспоминания не так давно рассматриваемой мной фотографии. У любовницы Алека Крэйвена и матери Лили был вспорот живот, и её младенец был вырван оттуда и отброшен как мусор. Видимо это визитная карточка Фёдорова.

«Ублюдок должен умереть». Если только покажет своё трусливое лицо.

С нежизнеспособным вариантом в виде двери номер два и заблокированным выходом, мы опять оказались у Фёдорова в руках в тот момент, когда делаем наши первые шаги за порог двери номер три.

Коул отталкивает меня, чтобы возглавить поход, звуки ребёнка взывают к его потребности спасать и защищать. Парень с косматыми тёмными волосами следует позади него, я на позиции третьего. Я вижу, как Коул останавливается на секунду, чтобы постучать по своим часам.

«Азбука Морзе». Он хочет, чтобы я получил сообщение, или просто постукивает, апробируя свой новый девайс (такие же часы, что я использовал для передачи сигнала бедствия Коулу), позволяющий владельцу отправлять и посылать сообщения доброй старомодной азбукой Морзе. Но если сообщение не мне, с кем он может общаться?

«С Фейт». Вот это точно в стиле Коула: заставить свою жену изучить тайную технику связи (вероятно со своей рукой на её горле и члене в её заднице). Я так и вижу его печатающего точки и тире, врезаясь в её округлый зад, вознаграждая её глубокими толчками, когда она права, и жаля шлепком руки, когда ошиблась.

Думаю, она выучилась очень быстро… или нет. Фейт Крэйвен, о простите, Фейт Хантер, вероятно наслаждается разносторонней опекой своего мужа.

Когда его глаза в конечном счете сталкиваются с моими, я вижу сообщение, которое он хочет передавать. У него есть кое-какие сведения, но он не может поделиться ими с нами, поскольку Фёдоров нас прослушивает. Чтобы это ни было, но обычно яркие голубые глаза Коула темнеют, практически становясь чёрными как смоль, в тот момент, когда гнев отражается в чертах его лица и рябью проходит по его твёрдому телу.

— Давай заканчивать с этим, — это всё, что он говорит, больше мне, чем остальным членам нашей команды.

Я быстро киваю, мой монстр жаждет утолить жажду крови, но также где-то внутри нас обоих есть семя потребности… отчаянное — вернуться обратно к тому, что мы заклеймили как наше.

«К Джеймсу».

Мы поворачиваемся в унисон, перед нами узкий тёмный неосвещенный коридор, и только луч от маленького фонарика Коула щёлкает по сторонам впереди нас, давая нам возможность уловить любой признак того, что Фёдоров ещё может в нас бросить.

Поскольку что-то точно будет следующим.

Это его игра. Он кукловод, а мы просто часть его игры, чтобы передвигать нас туда куда он считает нужным.

Медленно, мы пробираемся глубже в здание похожее на конюшню, между нами режим радио тишины, и он просачивается даже в наши дыхания. Мы аккуратно, но эффективно передвигаемся, не зная, по-настоящему или нет Фёдоров угрожает ребенку.

Шум из-за дальней стены заставляет Коула замереть, и я едва могу рассмотреть черты его лица в тусклой дуге света.

Звук отражается снова.

Это — крик. Нет — рёв.

Грим. Он где-то впереди, и осознание этого заставляет Коула двигаться быстрее, его озабоченность по поводу смертельных мин-ловушек исчезает от более громких звуков, принадлежащих Гриму.

— Оставайтесь на месте, — предупреждает он человека позади него, и тот тут же подчиняется.

— На х*й это, — бормочу я, проталкиваясь мимо тела передо мной. — Если ты идёшь за Гримом, то и я тоже.

— Я не ожидал от тебя меньшего, — отвечает Коул, ведя нас двоих всё быстрее и быстрее по туннелю, устроенному как проход.

Мы заворачиваем за первый узкий поворот и замираем.

Залитый красным светом в метре перед нами, как лорд подземелья, собственной персоной стоит Грим. В одной поднятой руке он держит за волосы голову мужика. Его охотничий нож крепко сжат в другой руке, и кровь стекает с конца ножа, соединяясь в лужу у его ног. Голова качается как маятник в его хватке без прикреплённого к ней тела. Лицо человека, которому она принадлежала, искажено в маске вечного крика.

Когда Грим поворачивается, чтобы оказаться к нам лицом — хаос и мания отражаются в его глазах, и мы видим новые трофеи, которые он добавил к тем, что висят вокруг его шеи от многочисленных новых убийств. Грим был очень занятым парнем и, похоже, глубоко увяз в жажде крови так, что сейчас он не видит нас, как своих братьев, а видит нас скорее, как тех, кого убьёт следующими.

— Брось, брат, — приказывает Коул, и Грим отпускает голову, она падает на пол с вызывающим отвращение глухим стуком, потом катиться, чтобы остановиться перед нами. Взгляд Грима полон решимости, теперь его опустевшие руки сжимаются и разжимаются в кулаки, его любимый нож расположен так, чтобы ударить.

— Они все мертвы, — холодно заявляет он.

— Кто? — спрашивает Коул через мгновение.

— Все они, — отвечает Грим с обезбашенной улыбкой.

Что-то поднимается в нём, как будто он сбрасывает кожу и реальность просачивается в него.

— Ребёнок? — спрашивает Коул. — Что насчёт ребёнка, которого мы слышали в динамиках?

Грим моргает, замешательство проскальзывает на его лице.

— Никаких детей — только «Королевство».

— Мы слышали, брат, — изрекает Коул, в его движениях сквозит напряженность, и он еле-еле сдерживает себя. Он не пытается напугать Грима своим изречением, но держится за своё собственное здравомыслие кончиками пальчиков.

Понимание отражается в лице Грима, и он улыбается.

— Там студия. Один человек управлял звуковыми эффектами и каким-то другим дерьмом, что я не понимаю. Но не было никаких детей. Я вычистил место. У ублюдка всё здесь было подстроено, как в большом игровом шоу. Повсюду ловушки. Прячущиеся люди. Но все они наблюдали за передней частью. Не ожидая, что я приду с заднего входа. Нет больше ублюдков, которые могут играть.

— А Фёдоров? — хриплю я, мой монстр воет, что пропустил всё веселье с Гримом.

— Не видел его, и я специально всё проверил. Ни один из тех похотливых мешков с дерьмом, которых я оставил позади, не являлись им. В этом я уверен.

— Твои люди? Чисхолм? — спрашивает Коул, его вопрос ещё раз искривляет лицо Грима от мысли.

— Я избавился от моей команды. Я лучше работаю один. Не знаю, куда они направились, после того как я нашёл дорогу вокруг задней части здания. Команда Чисхолма — стала кормом для крыс. Кто-то убрал их одного за другим, других разорвало на куски от взрыва. Я натолкнулся на их тела по пути сюда.

— Е*ать, — Коул начинает мерять шагами пустое пространство и пинает ногой голову на полу как футбольный мяч. Голова закладывает дугу высоко в воздухе, прежде чем ударяется о противоположную стену, оставляя мокрое влажное грязное пятно после себя.

— Можешь вывести нас отсюда? — спрашиваю я Грима, пока мы смотрим как Коул кипит от ярости, пока голова больше не напоминает человеческую, а больше искорёженную глыбу из плоти и костей.

— Е*ать, да, кусок дерьма. Здесь только Вы остались?

Я кидаю взгляд туда, откуда мы пришли.

— Нет, там сзади ожидает горстка парней по пути сюда. Я пойду и приведу их. Убедись, что Халк успокоится, прежде чем я вернусь.

Грим салютует мне, перед тем как поворачивает свой маниакальный пристальный взгляд к нашему брату.

Пока я иду к людям, которых мы оставили позади, в моём мозгу крутиться только одна мысль.

«Где, бл*дь, Фёдоров?»

И что-то тёмное вползает в мой желудок.

«Джеймс».

Е*ать. Фёдоров отправился в безопасный дом.

Глава двадцатая

Лили

Саша пока так и не вернулся.

Через пару часов, сказал он.

— Не волнуйся, Пусик, — проговорил. — Я привезу тебе сюрприз.

Теперь уже настал ранний вечер, а меня бросили одну в этой гребаной лачуге в окружении лишь мёртвой семьи.

Я рассадила их за стол: мать, отца и двух маленьких девочек, планируя устроить пир для Саши, когда он вернётся.

Мы накормим его, развлечём, а затем он сметёт всё со своего пути и оттрахает меня посреди бардака, пока их мёртвые глаза будут наблюдать за нами.

Мать смотрит на меня — раззявив рот от удивления.

— Брось осуждать меня, сука, — выплёвываю я. — Моя мать имела обыкновение именно так смотреть на меня.

Я хорошо оделась для Саши.

После того как приняла душ, я прошлась по ничтожному платяному шкафу матери. Единственной достойной моей кожи вещью оказалось винтажное бальное красное платье. Бог знает где она его достала, похоже оно родом из сороковых, но умело немного подшив и сделав разрезы, я преобразовала его в платье в обтяжку, но оно осталось по-прежнему струящимся и превращало меня в принцессу. Или королеву вампиров — кто-то мощного и кровожадного.

— Головы с плеч, — изрекаю я вся такая аристократичная как королева и хихикаю, когда отец семейства впивается в меня взглядом через стол. Или бы впился взглядом, если ли бы я уже не воткнула ему в глаза вилки. — Я буду Дамой червей, — сообщаю я его дочерям. — Женщиной, которую хотят трахнуть, но в тоже самое время с кем не хотят связываться, — маленькая девочка самая ближайшая ко мне не отвечает. Хорошо, она не бы и не смогла, так как я отрезала ей язык. Ну и конечно же — она мертва.

— Саша чудесно меня отрахает одетую в это, — говорю я её сестре, давая ей несколько полезных советов о взаимоотношениях, которыми её сука мать скорей всего с ней никогда не поделится. — Или он сорвёт его с меня.

Она тоже не отвечает, и я понимаю, что мне наскучили попытки взаимодействовать с этим семейством неудачников.

— Возможно это просто языковый барьер, — размышляю я, когда начинаю вышагивать. Шифон длинной юбки с шелестом развевается вокруг моих обнаженных ног, усиливая мою потребность в трахе. — В любом случае, — продолжаю я, обращаясь ко всему семейству в целом, — это платье стоило тех двух часов, что я потратила, модернизируя его во что-то пригодное для носки. Кроме того, — я бросаю взгляд на мать, — не похоже, что оно когда-нибудь снова тебе понадобится.

Шум снаружи привлекает моё внимание. Я не слышала двигателя машины, так что это… скорей всего животное. Я продолжаю расхаживать. Я не стану гоняться за белками в этом платье. Я могу испачкать его. А Саша ненавидит, когда я грязная. Я обязана оставаться чистой девочкой. Чистые девочки получают любовь Саши… и его член.

Ещё один звук заставляет меня пригнуться и присесть… что это, бл*дь, за огромная белка.

— Кто это? — кричу я. Мои глаза осматривают кухню и поверхность разделочного стола полного ножей. — Саша, малыш. Это ты?

Тишина.

На подушечках ног и вприсядку, медленно и неловко я продвигаюсь на другую сторону кухни, чтобы подобраться ближе к ножам. Я впиваюсь взглядом в отца, когда он улыбается мне, как будто знает какой-то секрет. Деревянные ручки вилок, торчащие из его лица, кажется, следуют за каждым моим движением.

Когда я добираюсь до ножей, то аккуратно тянусь, не желая показываться в окне кухни, и толкаю подставку так, чтобы ножи с грохотом упали на пол.

Внезапный звук пугает семью, но также его слышит белка снаружи — задняя дверь с грохотом распахивается, и на пороге появляется Джеймс Купер с поднятым оружием.

Он окидывает взглядом запланированный пир за столом, затем глазеет на семью. Его глаза не находят меня, пока маленькая глупая сучка, которая должна лучше знать, в её-то возрасте, что можно делать, а что нет (по крайней мере, ей должно быть пять или шесть), соскальзывает со своего стула и садится на пол в нескольких дюймах передо мной. Если бы она не была уже мертва, я бы её распотрошила.

— Лили, — успокаивающе произносит он, оружие медленно опускается вниз, другая его рука поднимается, обводя пространство. — Кто-нибудь ещё здесь есть с тобой?

«Конечно, тупой ублюдок. Семья».

Я продолжаю хранить молчание, мои пальцы обхватывают рукоятку самого ближайшего ко мне ножа как раз вне поля его зрения… спасибо маленькой девочке.

— Лили, пойдём со мной. Позволь мне помочь тебе, — он протягивает свою руку, чтобы взять мою, подходя всё ближе и ближе.

«Иди с Океаном, Лили. Позвольте ему очистить тебя».

— Заткнись, мама. Просто заткнись.

Джеймс хмурит брови. Он не может слышать её, но я-то могу.

«Ты всегда была такой хорошей девочкой. Всегда. Всегда. Будь хорошей снова. Выберите снова добро».

— Я сказала, — я встаю с ножом в одной руке, а другой бью себя по боку головы, чтобы заткнуть её голос, — заткнись на хер! Я не хорошая. Я — его дочь, а не твоя. Не твоя!

— Лили, — снова начинает Джеймс. — Я не знаю, что здесь происходит, но могу помочь тебе, если ты позволишь, — его рука дотягивается до моей, чтобы схватить, и я огрызаюсь.

С мощью, рождённой в ярости (больше на мою мать, чем на него), я кидаюсь на Джеймса с поднятым лезвием. Я смеюсь, когда его глаза на малую толику расширяются, прежде чем шесть дюймов металла погружаются в его бок, как горячий нож в масло.

Он отшатывается назад, рука становится красной, когда он прикасается к своей рубашке около воткнутого оружия.

— Какого хера, Лили? Я хотел помочь тебе! — произносит он с бледнеющим лицом.

— Я сама помогаю себе, — шиплю в ответ я. — Уйди не хер с моей дороги. Я собираюсь найти Сашу и показать ему моё платье.

Я выбегаю из дома, зовя его.

— Саша, Саша! Где ты? Приди, найди меня, любовь моя.

Длинный шлейф из шифона сзади развевается, как кровавая вуаль, и я кручусь и вращаюсь пока бегу к небольшой линии деревьев, что ведут вниз к крутому обрыву берега реки.

Грязь обрызгивает вверх моих ног, тёмно-коричневые пятна забрызгали моё симпатичное красное платье. Я начинаю тереть их, размазывая их ещё больше и растирая в большие полосы.

— Е*ать. Саша ненавидит грязь. Любую грязь. Необходимо почиститься. Я должна почиститься.

Вода. Я слышу воду и бегу к стремительной реке.

Я встаю на колени на краю берега, сложенными лодочкой руками зачерпываю и поднимаю вверх холодную жидкость, смачиваю пятна грязи, но этого недостаточно. Я не могу избавится от них. Я всё ещё вижу их.

— Лили! — голос с вершины обрыва зовёт меня, и второй раз Джеймс попадает в поле моего зрения, он сжимает свой бок, но пистолет у него в руках.

— Не спускайся сюда, — предупреждаю я, зная, что Саша не любит, когда я грязная, и даже то, что я буду рядом с Джеймсом превращает меня в грязную, уже не говоря про грязь на моём платье. — Я убью тебя, если ты это сделаешь.

Он делает шаткий шаг по краю небольшого скоса.

— Я не знаю, что произошло, Лили. Но ты не та девушка, которую мы спасли. Позволь мне помочь тебе и снова найти её.

— Я сказала, не подходи! — предостерегаю я, моё сердце отчаянно бьётся. Саша сказал мне не уходить из дома. А я ушла. И испачкалась. Но Джеймс подходит ближе. Саша рассердится на меня. Он может снова отдать меня одному из своих партнеров на месяц. Я не хочу этого. Больше нет. Я больше не хочу те наркотики. Или туман. Или оцепенение.

Я даже не осознаю, что тяну себя за волосы и бьюсь головой, пока Джеймс не начинает вопить:

— Остановись! Ты можешь причинить себе вред. Я иду, чтобы помочь, Лили. Просто позволь мне помочь.

Он не может мне помочь.

«Позволь ему, Лили. Позволь Океану помочь».

— Заткнись, — удар. — Прекрати это, — удар, ещё удар. — Я сказала, закрой свой грёбаный рот. Я не хочу вашей помощи.

Моя мать кричит. Джеймс бросается ко мне. А я затыкаю их обоих, прыгая в быстрый бурный поток воды.

Глава двадцать первая

Джеймс

Она пропала.

Я, спотыкаясь, шёл по берегу реки столько, сколько мог, высматривая вспышки красного, пока её затягивало течением. Ее платье лишь пару раз мелькнуло дальше внизу, а затем бурлящая вода реки засосала её ещё раз. И вспышки красного пропали.

Моя рана от удара ножом сильно кровоточит, и когда я шатаюсь по твёрдой земле, мои конечности превращаются в желе от потери крови, и вместе с ней утрачивается и сила. Я вынужден сдаться и оказываюсь лежащим и задыхающимся на спине на влажной траве.

Я смотрю в темнеющее небо, и мне интересно, что, чёрт возьми, произошло с Лили с того момента, когда мы спасли её, и до того, как она выскочила с верхнего этажа сельского дома, сбежав с тем сумасшедшим.

Она словно два разных человека. Лили, кто прыгнула в реку, казалась практически одержимой.

Моё дыхание становится слабым, и я понимаю, что не смогу вернуться в сельский дом, где нашёл ее, так что я зову на помощь, используя часы, которые Люк потребовал, чтобы я носил, прежде чем он уехал, чтобы достать Фёдорова. Теперь всё, что я должен делать… ждать и надеется, что кто-нибудь найдет меня прежде, чем я истеку кровью.

Если конечно Коул, Люк и Грим вообще вернутся. Они отправились на поиски Фёдорова, но он уже нашёл нас, а теперь ждал, готовый атаковать.

Старуха и юная девочка из деревни, пришедшие мне на помощь, от страха казались безмозглыми и сжимающимися, они были слишком напуганы, чтобы близко подойти к горящему сараю, но они достаточно продержались, чтобы рассказать мне, что Фёдоров перебрался на соседнюю ферму. Если бы не они, я бы не нашёл Лили.

Боже, что она сделала с той семьёй? Или это был Фёдоров?

Он замучил и забил тех двух маленьких девочек и их родителей? Был ли от тем, кто инсценировал тот жуткий ужин на кухне?

Или это была Лили? Можно ли было её спасти? Неужели зло бежало по ее венам, точно так же как у её отца?

А теперь она пропала.

Утонула ли она?

Мои глаза начинают медленно закрываться. Я всё реже открываю их.

Найдёт ли меня Люк?

Есть ли ему до меня дело?

Пока мои веки скользят, закрываясь в последний раз, — я вижу её.

Фиону.

Она держит Льюиса на своих руках. Он хихикает из-за чего-то, что она шепчет ему на ушко, а затем он поворачивается ко мне, и свет озаряет его глаза.

«Папа, папочка. Вот и ты».

Я здесь, маленький человечек.

Я здесь.

***

Действительность врезается в меня также, как в первые секунды после того, как Вы слишком долгого задерживаете дыхание под водой. Лёгкие горят, дыхание затруднено, все звуки подобны грохоту, свет ослепляет, а сердце взрывается в груди.

Я больше не с моими женой и сыном.

И я больше не на траве речного берега.

Я лежу на кровати в тёмной комнате, освещённой лишь маленькой лампой в углу.

Кто здесь со мной?

Нет, не кто-то. А именно он.

Люк Хантер.

Я чувствую, что он рядом, даже не поворачивая лица в его сторону.

— Хорошо. Ты очнулся, — бормочет он.

Я поворачиваю голову на мягкой, пухлой подушке позади меня, достаточно поддерживающей мою голову, чтобы мне было удобно.

Люк сидит на стуле. Свет от лампы едва прикасается к нему. Его тело в тени. Лицо во мраке.

— Ты пришёл за мной? — слова вырвались, прежде чем я смог их сдержать. Я прочищаю горло из-за дискомфорта и быстро добавляю. — А Лили? Вы нашли её? Она кинулась в реку.

Люк наклоняется вперёд, пока его лицо наконец-то не попадает в мягкую дугу искусственного освещения.

— Мы нашли её. Хотя не смогли обнаружить её тело.

Он тянется к полу в его ногах и поднимает свой планшет, открывает экран, а затем передаёт его мне.

Изображение передо мной не поддаётся определению в течение нескольких секунд. Мой мозг старается определить, что же там, пока я не фокусируюсь на полосе красной ткани, пойманной в узкой части реки. Изображение снято с высоты, и я использую пальцы, чтобы изменить масштаб изображения на больший.

— Гриму пришлось использовать дрон, чтобы иметь возможность обшарить эту часть реки. Река течет через глубокую долину, которая является непроходимой. Мы нашли немного порванной ткани того же цвета, зацепившуюся за ветку недалеко от того места, где нашли тебя. Похоже, она зацепилась и оторвалась, когда Лили упала в воду.

— Материал обёрнут вокруг чего-то очень напоминающего тело, но брёвна и тёмная вода достаточно затеняют всё, чтобы мы могли точно убедиться. Хотя, вне всякого сомнения, — это тот же цвет, который был на Лили, и утекло достаточное количество воды, чтобы её платье не осталось в целости.

— И у нас есть подтверждение, что это тело?

— Пролистни на следующую фотографию. Это не последняя, но её достаточно для меня и достаточно для Коула. Он уже рассказал Фейт новости о её сестре.

Следующее изображение скользит под движением моего пальца.

Конечно же оно размыто, но очень похоже на ногу или ступню, торчащую из водоворота красного.

— А Фёдоров?

— Пропал без вести, хотя в настоящее время Грим следует за ним по наводке.

Я обдумываю и спрашиваю:

— Сколько времени прошло с пожара и атаки?

— Два дня. Мы нашли тебя в полночь первой же ночи. Ты получил медицинскую помощь и кровь. Местному доктору заплатили, чтобы он помог тебе. Первоначально, он не хотел прикасаться к тебе, пока мы не показали ему, что основную базу «Королевства» сровняли с землёй.

Я киваю. Я не могу спросить про то, что я так отчаянно хочу узнать (в порядке ли Алиса), так что вместо этого произношу:

— Спасибо, что пришёл за мной.

Когда мои глаза ещё раз сталкиваются с его, его глаза загораются, и я не уверен: от ярости или от похоти.

— Я с тобой пока не закончил.

— Пока? — спрашиваю я, нуждаясь подразнить зверя.

— Пока, — изрекает он слово, как приказ.

— А что если я да? — мой член, благословляя моё бедное и обездоленное сердце, пытается дернуться, несмотря на то, что у меня нет достаточного количества крови для того, чтобы заполучить стояк.

— Ты — нет, — просто констатирует он, раздражающее подергивая уголками губ, прежде чем многозначительно посмотреть на не такое уж и сдержанное поднятие простыни в районе мох бёдер.

Я чувствую, как краснеет моё лицо, но не отворачиваюсь.

Этот мужчина вывернул меня наизнанку. Он заставляет меня чувствовать себя живым, и после стольких лет притворства лишь присутствия, он заставляет меня чувствовать себя необходимым, наполненным жизнью… настоящим. Не призраком — оболочкой мужчины с набором движений.

И с этим знанием приходит стыд.

Алисы должно быть достаточно для меня, чтобы чувствовать себя живым. И это так и есть. Она единственная причина, почему я не вставил пистолет себе в рот и не отошел от дел. Но он что-то разбудил во мне. Да, это тёмное, но также в этом есть что-то красивое.

Я чувствую.

Это не просто секс. Я чувствую всё. Как будто он что-то открыл внутри меня, и жизнь прорвалась на свободу восхитительными кричащими яркими красками, тогда как прежде это были лишь оттенки серого.

— Я — нет, — наконец признаю я и чувствую, что он становится всё ближе и ближе.

Испытывая приступ боли от раны в боку, я начинаю двигаться к нему навстречу. Блеск в его глазах предполагает, что он либо атакует, либо трахнет, чтобы выбить из меня остатки жизни.

Это длится до тех пор, пока не раздаются грохочущие шаги вверх по лестнице и Грим врывается в комнату.

Он останавливается, одной ногой переступив порог. Блеск в его глазах граничит с маниакальностью.

— Он очнулся, — произносит он.

— Да, — саркастически произносит Люк. — Джеймс, твой брат, очнулся.

Грим кажется не находит, что ещё сказать, и когда он выходит из ступора и начинает двигаться, я вижу, что он что-то скрывает из поля зрения.

— Хорошо, — произносит он, одаривая нас усмешкой во все зубы, так что шрам на его лице морщится. — У меня есть подарок для Вас, так что будьте благодарны, поскольку я обычно не делюсь своими трофеями.

Люк встаёт и открывает свой рот, чтобы остановить Грима, но другой мужчина игнорирует его и счастливо бросает сначала отрубленную голову, а затем две руки из рюкзака. Руки приземляются на пол с глухими ударами, но голова всё продолжает катиться пока не останавливается лицом, смотрящим в потолок. И тогда я замечаю, что у человека не хватает уха и глаза. Когда я смотрю обратно на моего брата, я вижу новое ухо вокруг его шеи на дополнительной цепи. Оно висит ниже чем трофей, который он никогда не снимает… бриллиант, украшающий ухо нашей матери.

— Спасибо, за демонстрацию и повествование, — бормочет Люк, когда смотрит на три части тела. — Но ты бы мог просто сообщить нам словами, что нашёл Фёдорова.

— Я нашёл Фёдорова, — кивает Грим.

— Хорошая работа, Грим, — легко произношу я. Его кличка естественно соскальзывает с моих губ, когда я спокойно скольжу обратно в глубины сна, усталость и понимание того, что Фёдоров наконец-то мёртв просачивается в мои кости. — Подождите, — хриплю я, мои глаза стремительно открываются. — Девушка, которую я должен был забрать?

Я перевожу взгляд от Люка к Гриму, но они оба продолжают молчать.

— Вы, вообще, нашли её?

Люк трясёт головой.

— Ты всегда проявляешь излишнее сочувствие к другим. И именно это привело тебя к тому, что тебя пырнули.

— Это не ответ, — скрежещу зубами я, перемещаясь на кровати и бормоча проклятия, когда мой бок простреливает от боли.

— Коул с Фейт выслеживают, куда Фёдоров переместил товар. После твоего звонка ей и того сообщения, что она послала Коулу, когда мы застряли в играх разума Фёдорова, она прилетела сюда, — он качает головой, и сбоку его лицо выглядит отталкивающе, демонстрируя презрение. — Коул позволяет ей слишком много свободы.

— Она его жена, а не питомец.

Его глаза быстро сталкиваются с моими, и я бросаю беглый взгляд на Грима, который наблюдает за нашим обменом с извращенным восторгом.

— Как бы сильно я не желал обсудить с тобой детали, ты сейчас не в том состоянии. Спи.

Мой член ещё раз дёргается из-за его тона. И я хочу стукнуть по нему, потому что он такой предатель.

Но я засыпаю, но не из-за того, что он мне так приказал.

Глава двадцать вторая

Люк

То, что я нашёл его без сознания на том речном берегу, что-то сделало со мной.

Я ожидал гнева. Я жаждал его.

Та тьма скрывала ярость, но вторичными чувствами была паника, волнение и… опустошение.

Всё это было таким незнакомым и всё же знакомым.

Я только раз чувствовал такое, и это выжжено во мне как клеймо.

После того, как доктор выполнил свою работу, вероятно усложненную мной, нависающим над его плечом, я спал на стуле у его кровати как взволнованный любовник.

В течение двух дней я нёс бессменную вахту, подскакивая каждый раз в любое время, когда он шевелился или стонал. А также он бредил: он с отчаяньем звал кого-то по имени Фиона и умолял, чтобы Льюис вернулся.

Мой монстр вышагивал по периметру клетки, брыкаясь о мои рёбра от ревности. И так было до тех, пока моё имя шепотом не слетело с его губ.

«Люк. Люк. Люк».

Услышав его, даже он остановился.

Мой монстр лёг на свой живот и стал слушать.

Он замер. Моё имя слетело последним с его губ, перед тем как он очнулся.

Я хотел заползти на кровать рядом с ним. Я хотел отметить его, но не только тем способом, которым Вы ожидаете. Я хотел вдохнуть его, обернуться вокруг него, пока мы не станем единым целым.

Это тревожно.

Всё, что я должен был хотеть от него, — это трах. Взять и разрушить. Оставив после себя синяки и порезы. Владеть им.

Когда днём позже Джеймсу дали добро на поездку, мы уехали вслед за Гримом, Коулом и Фейт.

Коул дал слишком много обещаний, перед тем как мы разъехались.

Джеймсу — он поклялся найти девушку, которую тот искал, Фейт — он обещал вернуть тело сестры, с которой она так и не встретилась.

Я не вложился ни в одно из этих замечаний, и противореча убеждениям Джеймса, его не отвезли в собственную штаб-квартиру, а в «Хантер Лодж».

Я же сказал ему, что пока с ним не закончил, а я никогда не говорю того, что не имею в виду.

И вот, неделей позже — мы здесь, и у меня больше нет ничего, чтобы удержать его.

Он издёргался, желая уехать, а я продолжаю искать оправдания, почему он должен остаться. Он сможет уйти только, когда я буду сыт им по горло, но то, как я чувствую себя прямо сейчас, — не способствует сформулировать то, что мне нужно от него, мой аппетит к нему безграничен.

— Я уезжаю сегодня вечером, — объявляет Джеймс, когда заходит в мой кабинет без стука. — Я провёл здесь десять дней. У меня есть дела, которыми нужно заниматься, и люди, которые во мне нуждаются.

— Доктор не давал тебе разрешения, — категорически заявляю я, не поднимая своей головы от документов в моей руке.

— А мне насрать. Я вызвал водителя. Он будет здесь через два часа, — тем же монотонным голосом произносит он.

Я борюсь с желанием показать ему мою темницу, но когда смотрю в его глаза, горящие вызовом, моё желание побеждает.

Я наблюдаю за ним в течении одного удара сердца и — он отказывается отступить. Его неповинующаяся позиция и полная уверенность в своих силах заставляет меня желать сломать его на крошечные кусочки.

Решение принято, и я резко выдвигаюсь из-за стола, моё тяжелое кресло визжит по полированному деревянному полу.

— Два часа, — вслух размышляю я, мой монстр сжался и готов к атаке. Я снимаю мои очки в тёмное оправе и аккуратно складываю, прежде чем положить их перпендикулярно документам на моём столе. Джеймс наблюдает за каждым моим движением. — Много чего может произойти за два часа. Пойдём. Позволь мне кое-что тебе показать.

Его брови изгибаются, но он следует за мной, как я и думал.

Я веду его через лабиринт из комнат «Хантер Лодж», пока мы не добираемся до защищенной двери, которая ведёт в моё подземелье. Место, где я правлю. Место, где всё внутри принадлежит мне. Мой отпечаток открывает замок с биометрическими данными, и дверь с шипением открывается.

— У меня со всем нет желания знакомиться с твоими питомцами, — произносит Джеймс за моей спиной, и когда я смотрю на него над плечом, он отходит назад.

— Мои питомцы выпущены на свободу. Прямо сейчас они мне противны, — я не хотел предоставлять ему это признание, но мне пришлось. Я затащу его в моё логово, если придётся. Мой монстр, скаля зубы, соглашается со мной.

Выражение его лица говорит мне, что он мне не верит, но он не может скрыть своего рвения. Он жаден до знаний, скрытых, позади этой двери.

— Ну же, Джеймс.

Я вижу искру, появившуюся в его взгляде из-за моего приказа.

— Не заставляй меня повторять дважды.

Он переступает с ноги на ногу из-за моего предупреждения, и держу пари, если я обхвачу рукой между его ногами — он твёрдый. У него стояк, скорей всего, с того самого момента, как я приказал ему следовать за мной из моего кабинета.

Нерешительность окрашивает его лицо, и я позволяю себе краткую паузу — насладиться им. Его карие глаза похожи на растаявший шоколад, не такие чёрные как мои, но в них жар и теплота.

Щетина покрывает его сильную челюсть, не ухоженная и подстриженная как обычно, а более суровая и неопрятная, а его каштановые волосы немного длиннее, чем обычно. Они просто напрашиваются, чтобы их сжали в кулак, когда я засуну мой член в его горло.

— Джеймс, — я использую его имя в качестве предупреждения. Моё терпение на исходе.

Он заметно взглатывает, и я наблюдаю за тем, как дрожит его горло, мной овладевает желание или схватить, или погрузить мои зубы в него, и оно практически подавляющее.

— Показывай дорогу, — произносит он после минутной паузы. — Но я уеду через два часа.

Я с силой стираю с лица усмешку триумфа и произношу:

— Это ты так думаешь, — я позволю ему верить в то, что он произнёс.

Один. Два. Три. Четыре.

На пяти я слышу, как ускользает его самообладание, когда он тихо прочищает горло.

Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Его шаги синхронны с моими, но его дыхание становится неровным, и я улыбаюсь от знания того, что я для него запланировал.

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

— Ну, конечно же, ты не можешь себе позволить провести электричество сюда вниз, — шутит он, но это слабая попытка почувствовать уверенность в себе.

Четырнадцать. Пятнадцать.

Мои ботинки достигают полированного бетонного пола, и я не вижу смысла в дальнейшей задержке. Моя рука находит выключатель на стене, и единственная голая лампочка шипит от электричества, освещая новый предмет мебели, что я установил под ней.

Джеймс проходит мимо меня и подходит к предмету, его рука тянется вниз и проводит по мягкой коже.

Он смеётся. Его улыбающиеся глаза находят мои, в них смесь освобождения и разочарования.

— Кровать? — недоверчиво спрашивает он. — У тебя внизу есть надёжно запетое место с кожаной кроватью? Как ванильно.

Его слова не насмешка — они дразнят.

Я оглядываюсь и пытаюсь увидеть всё, как видит он. Кровать императорского размера, матрас покрыт нежной мягкой чёрной кожей. Чёрные шёлковые подушки. Четыре столба не каждом углу смогли заставить выглядеть эту кровать невинно. До тех пор, пока я не нажму кнопку, чтобы выдвинуть их вверх, а затем другую, ту, что выдвигает металлический балдахин из стены. Он накрывает кровать как крыша, оба изделия из металла, красивые и мрачно привлекательные, особенно, когда Джеймс поворачивается ко мне на звук цепей.

— Раздевайся, — приказываю ему я прежде, чем вытаскиваю туза из рукава и демонстрирую ему, что ещё есть у меня в загашнике. Если ли бы он всё ещё не лечился, я бы растянул его подтянутое тело на балдахине под потолком, выставив на обозрение каждый дюйм его мускулов и кожи. Все его отверстия были бы готовы принять то, чем бы я не пожелал их наполнить. Но он бы не кончил. О НЕТ. Он бы провёл в таком состоянии часы. Я бы использовал его, балансируя на самом краю, а затем бы раскрасил его безупречную кожу моим семенем. Я бы оставил его так — обсыхать с моими мазками. А затем бы вернулся и проделывал это снова, снова и снова.

Его бы член наливался, краснел и болел. Его яйцам потребовалось бы лишь лёгкое нажатие, чтобы взорваться. Но я бы не позволил. Я бы не позволил ему кончить, пока он бы не начал умолять. И что-то мне подсказывает, что потребуется очень много времени, чтобы Джеймс подчинился мне в этот раз.

Чтобы не произошло с ним после того, как Лили пырнула его в Венгрии — это изменило его.

Но, вот он я, чтобы вернуть его.

Он моргает, как будто не слышал моей команды, так что я направляюсь к одной из стоек, выстроившихся в ряд около дальней стены, и выбираю инструмент для работы. Удерживая его скрытым сбоку, я иду прямо к нему и смотрю на него сверху вниз.

— Ты меня вообще слышал? Или ты выбрал неподчинение?

— Я не останусь, — кидает он в ответ.

Штука в моей руке выходит на первый план и разрезает переднюю часть его рубашки от шеи до талии, прежде чем он смог понять, что сейчас произошло. Две половинки ткани расходятся в стороны, и я, используя наконечник маленького, острого ножа, сдвигаю материал с его плеч так, чтобы тот собрался на его запястьях.

Он ухмыляется. Не такой реакции я ожидал.

— Здесь есть пуговицы.

Я игнорирую его подразнивающий тон.

— Каждый раз, когда ты отказываешься повиноваться — я возьму сам. Ты должен это запомнить.

— Ты не хочешь, чтобы я повиновался, — заявляет он, его голос подчеркивает последнее слово, в то время как я аккуратно обвожу кончиком моего ножа вокруг его левого соска, наблюдая затем, как он сморщивается в твёрдый бутон.

— Я наслаждаюсь твоим подчинением также сильно, как и твоим сопротивлением.

Это правда. И я снова удивлён тем, что высказал ему её по доброй воле.

— Я уезжаю через два часа, — подаёт он голос снова, в то время как я перемещаюсь, чтобы проделать то же самое с его вторым соском, только он вздрагивает, и зарубки моего ножа оставляют длинную совершенную линию в сантиметр под его тёмной ареолой. Появляется кровь, но она не сочится. Она скапливается там в соблазнительные маленькие пузырьки, готовые для меня, чтобы их попробовать.

— Аххх, — выдыхает он, когда я обвожу небольшой порез языком, испивая его сущность, перед тем как начать сосать его сосок ртом и обрабатывать кончик моими зубами.

Его тело дрожит, жесткая длина в его штанах прижимается к моему бедру.

— Ты уедешь, когда я позволю тебе, — заявляю я, прекращая любые прикосновения и отстраняясь от его тела. Это оставляет во мне чувство странного лишения, и я отчитываю себя за жажду его тепла. — Тогда я скажу тебе в последний раз: я ожидаю твоего повиновения. Ты же не хочешь, чтобы я поставил метки где-нибудь ниже твоего пояса, хотя я весьма наслажусь этим. А теперь раздевайся.

Джеймс впивается в меня взглядом. Его вызов — чистый афродизиак, но, когда я поднимаю мой маленький нож лишь на дюйм в предупреждении, он начинает действовать.

Сначала идёт его разрезанная пополам рубашка. Его грудь подтянута и слегка мускулистая с полоской волос, идущей между его пекторальными мышцами и лёгким слоем покрывающая его пресс, а затем исчезающая под его ремнём. Эта тёмная полоска волос будет отлично выглядеть спутанной от моего семени.

— И остальное, — приказываю я, когда его руки замирают.

Он повинуется через секунду, и его длинные, проворные пальцы находят пряжку ремня. Как только он вытягивает полосу кожи через шлёвки, я останавливаю его.

— Дай его мне, — требую я, прежде чем он окончательно вытащен, и Джеймс бросает на меня резкий взгляд. Я поднимаю бровь, ожидая его согласия. Надавит ли он на меня, чтобы я взял, или же предложит добровольно?

Он машет ремнём передо мной, его глаза подначивают меня. Движение на половину предложение, на половину вызов мне — забрать.

Я беру.

Моя рука бросается вперёд, чтобы схватить кожу, но Джеймс не отпускает, и в следующую секунду он притягивает меня к себе, пока мы не сталкиваемся друг с другом.

Мой монстр рычит и скалит зубы.

— Ты будешь наслаждаться, если я заставлю тебя умолять? — спрашивает он.

— Ты можешь попробовать, — противостою я. — Но ты забываешь…

Я приставляю кончик ножа к боку его шеи.

— Я устанавливаю правила этой игры. Ты лишь игрок.

И тогда он улыбается. И это не улыбка жертвы. Эта улыбка хищника.

— Я думал, ты мудрый человек. Разве ты ещё не понял, что недооценивать меня глупо?

— Я тот, кто приставил нож к твоему горлу.

— Взгляни вниз, — дразнит он. — Я тот, кто приставил нож к твоим яйцам. А теперь настало время поиграть в эту игру по-моему, Люк. Так что, пожалуйста, окажи мне честь — разденься. Боюсь, что ты можешь закончить больше чем с царапиной, если мне придётся срезать одежду с твоего тела.

Он не притворяется.

— Твоё выражение лица говорит мне, что ты думаешь — я блефую, — он улыбается. Во все зубы. Мой монстр хочет обнажить свои в ответ, но мой член находит эту демонстрацию силы увлекательной. Поскольку всё это — демонстрация.

Я бросаю с грохотом свой нож на бетонный пол, устраивая шоу из моего молчаливого согласия. А затем уверенными движениями снимаю каждый предмет своей одежды и кидаю их поперёк изножья кровати.

Затем встаю с твёрдой эрекцией и полностью голый перед ним, ему требуется время, чтобы поглотить каждый мой дюйм.

А я не могу вспомнить, когда кто-то полностью видел меня. И я имею в виду не только мою голую кожу. Он смотрит на меня как изголодавшийся. Но сжимает мою грудь и зарывается в мои растрескавшиеся тайники души — именно его глаза постоянно возвращающиеся, чтобы встретиться с моими. Это связь. Та самая связь, рассказывающая мне, что ему нравится то, что он видит. Та связь, что даёт мне понять — он возьмёт всё, даже если я буду сопротивляться.

«А я буду сопротивляться».

Как только он насытился зрелищем, его глаза ужесточаются, и он смотрит на меня немигающим взглядом, когда произносит:

— Нагнись над краем кровати. И расставь ноги.

Я по-прежнему не двигаюсь. Я ни для кого не наклоняюсь.

Он делает угрожающий шаг вперёд, но я не шевелюсь.

— Повернись и заведи руки за спину.

Ещё один угрожающий шаг, но я по-прежнему стою в полный рост, дерзко отказывая ему так, чтобы он сам меня заставил. Проблема в том, что я хочу, чтобы он заставил меня.

Его рука резко двигается и хватает меня за твёрдый, истекающий член. Он крепко сжимает — гранича с болью. Но я по-прежнему непоколебимо стою в полный рост. Ему придётся сильнее потрудится, чтобы добиться от меня реакции.

Он делает свои последние шаги, пока носки его ботинок не прикасаются к обнажённым пальцам моих голых ног, и он начинает двигать своей рукой чарующими движениями вверх-вниз по моей эрекции. С приставленным им ножом к моей шеи он прислоняется своим лбом к моему, и мы оба наблюдаем за тем, как он обрабатывает меня.

Затем он позволяет медленно упасть длинной веренице слюны из его рта на мою пульсирующую головку. Его рука полностью перестаёт двигаться, позволяя нам наблюдать за тем, как его слюна распространяется по моей выпуклой головке, скатываясь вниз по моей жилистой длине.

— Е*ать, это горячо, — рычит он, в то время как возобновляет доение моего члена. Дополнительная смазка, сопровождаемая его крепким кулаком, заставляет меня с усилием удерживать моё дыхание размеренным.

Мой член становится все мокрее и мокрее, когда предэякулят струйками сочится из щели головки и смазывает движения его мозолистой хватки.

— Твоё молчание говорит мне, что ты не наслаждаешься происходящим, но твоя истекающая щель на кончике рассказывает совершенно другую историю, — тон его голоса высокомерен, и мой член вознаграждает его ещё большей влажностью.

— Мне интересно, как сильно ты кончишь, когда я вставлю в тебя свой член? — он дарит мне ещё одно долгое размашистое движение, а затем отпускает мой член, так что тот подскакивает пока не останавливается, направленный прямо на него, требуя большего.

— А теперь… — он делает шаг назад, — …нагнись. Над. Кроватью.

Я моргаю и позволяю моей улыбке вырываться на свободу.

— Заставь меня.

Он не колеблется. Он делает подсечку ногой, заставляя меня неловко приземлиться боком на кровать. Прежде чем я смог перекатиться, обе мои руки заломаны за спину, пока он связывает их вместе ремнём. Затем он силой ставит меня в положение, прекращая спор.

— Изменение планов, — шипит он в моё ухо. — Забирайся коленями на кровать.

Мой бок горит, руки болят, но я по-прежнему не двигаюсь.

— Ладно, будь по-твоему.

Тогда он на мне, толкая меня лицом в мягкую кожу кровати.

— Стой на месте. Я должен убедиться, что ты достаточно влажный, чтобы принять меня, поскольку, держу пари, у тебя нет здесь под рукой масла, я прав?

Когда я не отвечаю, он смеется, перемещая кончик ножа вниз по моему боку, чтобы напомнить мне, что он всё ещё здесь.

— Раздвинь ноги.

Я этого не делаю, и не из-за того, что не хочу.

Он ожидает этого, поскольку режет кожу на моём бедре, и этот порез намного больше, чем просто небольшая царапина. Порез жалит и горит, и я чувствую струйку крови, когда она скатывается по моей сверхчувствительной коже. Один палец следует за струйкой, размазывая влажность, и я не могу сдержать шипение.

— О, я хочу намного больше услышать от тебя, чем это, — произносит он, перед тем как убирает палец и втискивает себя между моими ногами.

И тогда я ощущаю влажность на моём отверстии. Он дразнит в сводящих с ума кругах, перед тем вернуться к моему порезу, и проводит пальцами, зачерпывая большее количество крови, которая до сих пор свободно течёт из раны.

В этот раз, когда он двигается обратно к моему входу, он не дразнит. Он погружает пропитанный кровью палец прямо в мое напряженное отверстие, минуя начальное сопротивление и окрашивая мои внутренности моей же собственной кровью.

Я практически кончаю от развращенности этого действа. Кто знал, что тьма Джеймса Купера может соперничать с моей.

Я стону, когда подушечка его длинного пальца находит мою простату, и он шипит от триумфа.

— Вот так, дай это мне.

Он проделывает это снова и снова, скользя одним толстым пальцем в моё напряженное отверстие и задевая мою предстательную железу каждый раз.

— Только дождись, когда я смажу свой член и найду эту сладкую точку, — хрипит он мне в ухо. — Но сначала, позволь мне попробовать то, что моё.

И тогда его рот на мне, его руки раздвигают в стороны половинки задницы так, чтобы он мог трахать и поглощать моё отверстие своим языком.

— Боже, я могу попробовать всего тебя. Твою кровь, — облизывание. — Твоё тугое отверстие, — погружение. Его руги как змеи обвиваются вокруг моего бедра, кончики его пальцев смачиваются в непрерывном потоке сочащегося семени из щели на моей головке. Я слышу, как он засовывает их в рот и стонет: — Твою сперму.

Ещё один палец присоединяется к первому пальцу в моей заднице, и толкающиеся движения превращаются в растягивающие. Его лицо время от времени нагибается вперёд, чтобы облизать или прикусить моё колечко, как будто он неспособен остановиться пока растягивает меня для себя.

Ещё больше слюны попадает непосредственно в моё открытое отверстие, и я чувствую, как Джеймс перемещается. Его пальцы возвращаются к моему бедру, ища больше влажности из пореза на моей ноге, но кровь практически засохла, так что он ещё раз доит мой член, используя мою влажность как смазку для себя.

Толчок.

И вот он во мне, и я реву и колошмачу ногами, мой монстр пытается стряхнуть его с себя, требуя, чтобы я разорвал ему горло. Я брыкаюсь, но он остаётся зафиксированным глубоко внутри.

— Е*ать, это хорошо ощущается, когда ты сопротивляешься. Твоя задница так охуительно сильно сжимает меня, Люк. Я практически вижу звезды.

Обе его руки находят мои бёдра, пока он ловко маневрирует во мне, несмотря на мои продолжающиеся попытки скинуть его. Все мои усилия дают ему возможность засадить свой член ещё глубже, туда, где он непрерывно попадает по той грёбаной точке, которая заставляет меня задыхаться, несмотря на разбушевавшееся жжение от того, как широко он меня растягивает.

— Держись, Люк. Я собираюсь затрахать тебя по самые гланды, и ты будешь в восторге.

И именно это он и делает.

Его толчки зверские и неумолимые. Хватка на моих бёдрах оставляет синяки, пока его член пробивает себе дорогу в меня. Он перемещает свою хватку с моих бедер к половинкам моей задницы, когда его толчки меняются от разъяренных, быстрых ударов к длинным, медленным скольжениям, которые направляют каждый нерв в моём теле за край. Его большие пальцы находят место нашего соединения, и я дрожу, когда он проводит по чувствительной коже.

— Я смотрюсь так хорошо внутри тебя, Люк. Хотел бы я, чтобы ты мог это видеть. Возможно в следующий раз мы сможем что-нибудь придумать для этого.

А затем вся мягкость опять исчезает, когда он начинает трахать меня, преследуя своё освобождение.

Я чувствую больше тёплой влажности, проскальзывающей внутрь туда, где он пронзает меня, проходит секунда перед тем, как его зубы впиваются в моё плечо, а его вес вынуждает мои руки сильнее прижаться к спине, добавляя мне новой боли.

Именно тогда его рука обхватывает мой член, дроча и сжимая, ноготь его большого пальца находит мою щель, чтобы собрать в ней ещё больше моего сока.

И это заключительный толчок для того, чтобы я упал за грань.

Мой монстр ревёт от гнева, когда я отказываюсь сдерживаться и игнорирую его, резко падая в искры за моими веками, что пестрят в бесконечной тьме.

Нити спермы бесконечно изливаются из моего члена, пока я пульсирую и сотрясаюсь в бесконечном оргазме, от которого я практически теряю сознание.

Несмотря на всё это, его темп не замедляется.

Он трахает меня, пока моё имя не становиться последним звуком, слетающим с его губ, в то время как он наполняет мой растянутый и воспаленный канал своим семенем.

Затем он обрушивается на мою спину, его член по-прежнему пульсирует в моей заднице, а его вес практически удушающий, но я так далеко зашёл, что мне всё равно.

Я безропотно лежу и ничего не произношу. В точности, как он мне и говорил.

Ощущается так, будто мы лежим здесь в моей крови, поту и семени, в течение нескольких часов, но скорей всего прошло лишь пара минут. Его обнажённая грудь прижимается к моей спине, мои руки умоляют об освобождении из своих пут. Когда он в конечном счете вытаскивает и встаёт, я остаюсь нем, но не по своему собственному выбору. Я просто выжат. Использован. Истощен — как человек лишившийся рассудка из-за употребления наркотиков.

Я слышу, как он одевается, но по-прежнему не двигаюсь.

Я слышу, как он идёт к лестнице, но по-прежнему не двигаюсь.

Его сперма вытекает из моего отверстия и струйкой стекает по моим яйцам, но прохладный воздух быстро иссушает её.

И по-прежнему не двигаюсь.

— Я вернусь, чтобы забрать мой ремень, — произносит он, когда нога наступает на первую ступеньку, и я нахожу немного энергии повернуть мою голову, чтобы посмотреть на него.

Выражение его лица успокаивает.

Его решение уехать закладывает борозду забот между его бровями.

— Иди к ней, — говорю ему я, предлагая это. Поскольку он только что подарил мне гораздо больше. Он сказал, что вернётся, и этого пока достаточно для меня, даже если этого слишком мало для моего монстра. — Иди к ней и пообещай обеспечить ей безопасность. Это всё, что хотят дети. Быть счастливыми, любимыми и в безопасности.

Он замирает, подбирая слова.

— Ты можешь однажды в будущем встретиться с ней, если пожелаешь. С Алисой, я имею в виду.

«Я бы с радостью». Понимание этого настоящий сюрприз для меня.

— Нет, — вместо этого произношу я. — Мой мир состоит из одних монстров. Это не место для маленькой девочки.

Он кивает головой, его челюсть напрягается, когда он спрашивает:

— А как насчёт её отца?

И тогда я улыбаюсь. Это — улыбка охотника.

— Её отец — и мужчина, и монстр. Его мир — мой. И если он не вернётся, я буду охотится на него, и я найду его.

Его улыбка соответствует моей.

— Он с нетерпением ожидает преследования.

И тогда он уходит.

И я остаюсь один.

Но это ненадолго.

Поскольку охотник и хищник пришли к соглашению.

Тьма может выжить в отсутствии света — просто нужно верить. Поскольку свет всегда возвращается. В конце концов, ты не получишь одно без другого.

Эпилог

Где-то в Европе

Она потягивает свой кофе, мужчина за соседним столиком старается незаметно поглядывать не неё.

Это всё платье.

Оно кричит, чтобы все на него посмотрели, жаждали и желали.

Красное — как кровь. Как то яблоко, предложенное Белоснежке. Как цвет знака стоп. Предупреждение. Соблазнительное приглашение.

Она улыбается.

Скромно, и это противоречит правде о ней.

Он возвращает улыбку. Только его улыбка честная, открытая и наполнена всем тем, чего нет в её.

Мужчина кричит о богатстве: с его дорогими часами и сшитым на заказ костюме.

Он идеальная мишень.

Она могла бы съесть его живьём.

— Могу я предложить Вам еще? — спрашивает он, когда встаёт и приближается к ней. — Или возможно, мы бы могли отправиться в маленький винный бар вниз по дороге. Перекусим чего-нибудь?

А он милый.

— Я не хожу никуда с незнакомцами, — скромно отвечает она, противореча своему новому кричащему платью, так любовно ласкающее её изгибы.

Он протягивает руку:

— Трэвис, Трэвис Корт. А Вы?

«Попался».

Она скользит своей рукой в его, её большой палец, лаская, надавливает на пульс на его запястье.

— Лили. Вы можете называть меня Лили.

Конец

Content

Картер И. С. Потерявший веру