Кери Лэйк

Распускающийся можжевельник

Введение

Человечество не может вынести слишком многого из реальности.

— Т.С. Элиот

Для тех, кто достаточно смел, чтобы любить, несмотря на боль.

Дорогие читатели,

Я рискнул и написал кое-что другое. Какое-то время эта книга была у меня на заднем плане, и я решил, в промежутке между крайними сроками, попробовать. Я предупреждаю, это не легкое и увлекательное чтение. Первая половина выдержана в мрачных, гнетущих тонах, но если вы останетесь в курсе истории, я обещаю проблеск света.

Эта книга не была бы написана, если бы не удивительный талант Руэлль, чей завораживающий голос и тексты вдохновили на ряд сцен. Плейлист очень точно отражает тон истории и дополняет впечатления от чтения.

Вы можете найти плейлист для Juniper Unraveling ЗДЕСЬ — open.spotify.com/user/1222628593/playlist/78qHW8fqvY3ZjpaFu16USg

Спасибо, что читаете мои истории ❤️

Кери

РАСПУСКАЮЩИЙСЯ МОЖЖЕВЕЛЬНИК

В разрушенные изгибы коры,

Где время и погода оставили свой след,

Сквозь пронизывающие ветры и невыносимую жару

Каждый день — мера поражения,

Дети шепчут о своей боли

Их секреты раскрылись, но не напрасно.

Для каждого, кто заполняет дерево,

Он туго обвивается и не может освободиться.

Становится песней оправдания.

Об отпущении грехов, освобождении.

На ветру, который качает его листья

Стук дождевых капель, когда он горюет.

Это вы должны услышать во время своих путешествий,

Раскрывается правда, когда распутывается можжевельник.

Глава 1

Dani

— Они берут только мальчиков.

Руки моей матери дрожат, барабаня по моей коротко остриженной макушке, когда она обрезает ножницами несколько выбившихся волосков, которых ей не хватало.

— Только мальчики.

Спрашивать ее, что это значит, бессмысленно. Она больше ничего не сказала с тех пор, как час назад затащила меня и двух моих братьев и сестер в ванную, заперев за собой дверь.

Мой трехлетний брат Абель стоит на цыпочках, держа руки над раковиной, собирая выпавшие волоски в свою крошечную ладошку.

Я стараюсь не смотреть вниз, в чашу, где кучкой лежат последние из моих длинных каштановых локонов, ожидая, когда она их сожжет. Я заплачу, если сделаю это, и это только подстрекнет ее продолжать свое бормотание.

По какой-то дурацкой причине единственное, что приходит на ум, — это заколка, которую мой отец подарил мне на день рождения, он сделал ее из перьев и бечевки, и я больше не смогу закреплять ее в волосах. Он всегда привозил домой лучшие подарки из своих путешествий, посещая руины ближайших городов, где он добывал все, что не было разрушено бомбами.

Я скучаю по своему отцу.

Он бы знал, что сказать, чтобы вывести ее из-под действия этого заклинания, но он мертв. Убит Рейдерами, когда собирал еду подальше от нашего сообщества.

Группы выживших, подобные нашей, расположены в так называемых ульях. Небольшие сообщества, которые продолжают функционировать независимо с помощью имеющихся у нас ресурсов. Мой отец, который всегда был гением в навигации и географии, довольно хорошо ориентировался на местности и возглавлял экспедиции за припасами и едой, из-за чего его часто не было с нами по несколько дней.

Мне сказали, что он сражался как лев и сам сразил Разбойника, прежде чем они набросились на него, как колония огненных муравьев. По-моему, от него остались только кости. Хотя даже их Рейдеры иногда собирают в качестве трофеев.

Я знаю все это только потому, что одному из мужчин в их лагере каким-то образом удалось сбежать. Он вернулся сюда, весь в крови и укусах. Доку, конечно, пришлось его усыпить, потому что, как только они укушены, становится слишком поздно. После этого пути назад нет.

Моя мама наклоняет свечу, позволяя пламени охватывать срезанные волоски, пока они не превратятся в небольшой пожар, сдерживаемый фарфором раковины. Если не считать того, что мои волосы цепляются за раковину, она бессмысленна, так же как лампы, посудомоечная машина и телевизор, стоящие в углу гостиной. Все это реквизит, который создает впечатление нормальности. О жизни до вспышки — жизни, которую я сама не знаю, но эти легкомысленные предметы, кажется, приносят моей матери утешение.

Мой отец говорил, что когда-то они обеспечивали водой и развлечениями людей, которые жили здесь. Я нахожу это странным, учитывая, что они так тихо сидят по всему нашему дому — предметы столь же бессмысленные, как щебень на улицах.

При приглушенном хлопке, который похоже доносится снаружи нашего многоквартирного дома, глаза моей матери расширяются. По возможности, ее руки дрожат еще сильнее, когда она собирает ножницы, щетку и убирает их в шкафчик под раковиной.

Глухой стук привлекает мое внимание к двери ванной. За ним я слышу стук, от которого гремят безделушки, которые моя мама приклеивает к стенам в гостиной — подарки из путешествий моего отца.

Она ставит мою младшую сестру Сарай, близнеца моего брата, перед зеркалом, проводя пальцами по шелковым завиткам ее волос, как будто она в другом мире. Ее глаза поглощены происходящим, смотрят на нее сверху вниз, как она делала когда укачивала близнецов, укладывая спать.

— Нет времени. Они берут только мальчиков. Мамин шепот с трудом перекрывает шум по другую сторону двери ванной.

— Мам, в чем дело? Кто берет только мальчиков? Я наконец набираюсь смелости спросить.

Она переводит взгляд на меня, и впервые за последний час я что—то вижу в них — тени, которые скрываются за утренней синевой. У меня зеленые глаза, но не ярко-весенне-зеленые, скорее тускло-зеленые, которые естественным образом темнеют при определенном освещении. Ничего похожего на глаза моей матери. Ее глаза достаточно яркие, чтобы увидеть в них беспокойство. Они блестят от слез, а ее губы поджимаются и дрожат, как перед тем как она заплачет. Я знаю, потому что это все, что она сделала за те шесть месяцев, что не было моего отца.

Схватив меня за руку, она тащит моих братьев-близнецов из ванной в свою спальню, таща меня за ними троими, пока мы не останавливаемся за дверью. Она затаскивает меня внутрь, запирая за собой дверь, и поворачивается ко мне лицом.

— Ты берешь имя своего отца. Не Даниэль. Ты Дэниел. Позаботься о своем брате. Не забывай, чему твой отец научил тебя выживать. Ты должен остаться в живых. Слезы текут по ее щекам, когда она гладит короткую стрижку моих волос.

— Несмотря ни на что.

Эти слова скользят по моей коже, оставляя мурашки, и я хочу спросить ее, почему она разговаривает со мной так, как будто собирается куда-то, хотя это не так.

Но я этого не делаю.

Ее губы дрожат, прежде чем она притягивает меня к своей груди, и ее теплое дыхание обжигает обнаженную кожу на моей макушке.

— Ты должна, Дэни. И знай, что ты, вся ты, — самое важное для меня. Я люблю тебя, — шепчет она. Высвобождаясь из объятий, она наклоняется к Абелю и целует его в щеку.

— Слушай свою сестру. Делай все, что она тебе говорит.

Абель кивает и вытирает слезу с ее щеки.

— Я так и сделаю, мама.

— Мама—

Оглушительный грохот привлекает мое внимание к двери спальни позади меня, прежде чем я оглядываюсь на свою мать. Ее дрожащие пальцы скользят в мои, и она подталкивает нас к кровати.

Паника подступает к моему горлу, и первое покалывание страха пробегает рябью по позвоночнику.

— Мама, кто за дверью?

Треск сзади отражается от стены спальни, и в дверном проеме появляются три фигуры, одетые в одинаковую черную униформу. Их лица закрывают маски с торчащими с обеих сторон канистрами и трубкой-гармошкой, которая соединяется с коробкой на бедрах. Две темно-черные линзы полностью скрывают их глаза.

Я не вижу ни дюйма их кожи, чтобы понять, люди ли они вообще, и холодные ветки проникают по моим венам, приковывая меня к месту.

В моей голове проносятся шепотки, рассказы, которые я слышал о мужчинах в черных костюмах, которые крадут детей и убивают их матерей, и я понимаю, что смотрю на кошмар, который я считала ничем иным, как историей у костра.

Они приближаются ко мне и моему брату, хватая нас за локти гораздо сильнее, чем даже наш отец, когда мы не слушались.

— Мама! Я вырываюсь из захвата, и мой брат испускает вопль, когда один из солдат поднимает его.

Развернувшись на каблуках, я поворачиваюсь к своей матери, которая загнала себя и Сарай в угол комнаты. Она скрещивает руки на груди моей сестры и закрывает глаза. Я узнаю движение ее губ как молитву Господню, поскольку она много раз произносила ее беззвучно.

— Мама! Мои мышцы сводит от страстного желания подбежать к ней и оказаться в ее объятиях рядом с моей сестрой, но другая хватка, гораздо сильнее, чем раньше, обвивается вокруг моей шеи, и я задыхаюсь, когда он дергает меня назад.

Мои руки взлетают к горлу, и давление нарастает в голове и носу, вытесняя воздух из легких. Колючий материал царапает мой подбородок, когда солдат тащит меня через комнату за шею, оставляя одного солдата в спальне с моей матерью и сестрой.

Крики моей сестры дикие и хриплые, не похожи на скулеж, но она действительно напугана.

Однажды ей приснились монстры, и она проснулась с тем же криком в горле. Только мой отец смог успокоить ее, когда пообещал ей, что никогда не позволит монстру причинить ей боль.

В то время мне показалось странным, что он никогда не говорил, что они ненастоящие.

Мы останавливаемся прямо перед ванной, и тот же хлопок, который я слышала раньше, звучит намного громче, отражаясь от стен. Еще один.

Крик моего брата перерастает в визг рядом со мной, а я все еще в руке моего похитителя, дважды моргая.

Сначала я даже не осознаю, что они застрелили мою мать, пока не вижу, как красное разливается по деревянным доскам, как река, движется ко мне, как будто тянется ко мне.

Третий хлопок.

Более узкий ручеек крови сочится рядом с первым, когда двое бегут ко мне.

Острая боль пронзает мою грудь, холодную и тугую, в легких не хватает воздуха. Я открываю рот в никуда. Ничего, кроме тишины и комок в горле, который умоляет меня заплакать.

Почему я не могу плакать?

Мои мать и сестра лежат кучей на полу. Судя по тому, как они упали, кажется, что они мирно спят, прижавшись друг к другу. Вечные объятия.

И вот откуда я знаю, что моей матери больше нет, потому что она никогда бы не позволила, чтобы с близнецами что-то случилось. Она защищала меня так, как только может защищать мать.

Их очертания расплываются за моими слезами, и крик, который вырывается из моей груди, не мой собственный. Он звучит для меня чуждо. Слабый. Испуганный. Самый болезненный звук, который я когда-либо слышала, врезается в мою голову.

Шум вокруг меня уменьшается до эха, отражающегося от моего черепа.

Я протягиваю руки к маме, надеясь, что остался хоть один проблеск, одно маленькое движение, которое скажет мне, что она все еще жива. Что они с моей сестрой играют.

Ничего.

Моя мать отдаляется от меня, пока меня тащат через комнату, но я не отрываю от нее глаз. Я брыкаюсь и впиваюсь пятками в твердую древесину. Рука, обвитая вокруг моей шеи, находится достаточно близко к моему рту, и я сжимаю ее зубами, удивляясь, когда они просто соскальзывают с непроницаемой ткани. Я борюсь за еще одно мгновение со своей матерью. Еще один взгляд, чтобы запомнить ее глаза, такие же ярко-голубые, как у моей сестры Сары.

— Отпусти меня! Я слышу свой крик, но все отдалилось, как будто говорит кто-то другой.

За углом моя мать и сестра исчезают из поля моего зрения, и крики моего брата возвращают меня к сосредоточенности. Гостиная ускользает от моего внимания, и мой разум умоляет меня предпринять что-нибудь. Что угодно.

На кофейном столике лежит книга, которую моя мама часто читала нам перед сном. Гарри Поттер и философский камень. В свое время она любила это делать, поэтому, когда мой отец достал его из сумки после одной из своих экскурсий, она от волнения приплясывала по дому.

Несмотря на то, что у меня сдавливает горло, я тянусь за книгой и крепко прижимаю ее к груди.

Монстр, держащий меня, пытается вырваться, но я сжимаю руки крепче, пока борьба не утихает.

И, возможно, другие монстры подхватывают это, потому что один из них предлагает моему брату плюшевого кролика, лежащего на полу. Это принадлежит его ныне убитому близнецу, Сарай, и хотя это немного приглушает его крики, его тело все еще дергается от сильного сопения и всхлипываний.

Тугой комок шока скручивается у меня в животе, когда монстры ведут нас вниз по лестнице квартиры, где мы живем, все дальше от моей матери и сестры.

Я смотрю через перила туда, где стоит шеренга мальчиков — некоторые постарше, некоторые совсем юные, как Абель, спускаются по винтовой лестнице наших квартир, случайная черная форма разбивает знакомые лица, с которыми я выросла.

Мы выходим на свет и вынуждены стоять плечом к плечу, пока не встаем в прямую линию. Когда я поворачиваю голову налево, затем направо, я замечаю, что я единственная девушка в очереди. Каждая головка с короткой стрижкой принадлежит мальчику или мужчине.

Абель стоит передо мной, и он сжимает мою ногу, кролик все еще болтается у него на руке.

Через дорогу от нас другая шеренга мальчиков, всего наверное пятнадцать, повторяет нашу. Каждый из них выглядит сбитым с толку и неуместным.

Я знаю, что позади меня есть переулок, который упирается в забор, с дырой и руинами города на другой стороне. Раньше это был Лас-Вегас. Теперь это просто куча золы и щебня, которую мы с друзьями иногда любим исследовать. Я могла бы убежать, но Абель никогда не мог угнаться за мной, и это замедлило бы меня, пытаясь нести его.

Шум слева привлекает мое внимание к Томасу, мальчику из моей школы, который делает то же самое. Мои мышцы горят от желания последовать за ним, и мне приходится сжать руку Абеля, чтобы не сорваться с места.

Однако хлопок заставляет меня замереть на месте. Этот ужасный звук, который навсегда ужаснет меня, и я поворачиваюсь, чтобы найти Томаса, распростертого на тротуаре в переулке, с красной рекой смерти, текущей из его головы.

Он был моего возраста.

Всего четырнадцать.

Он заикался в классе и боялся играть в кикбол с мальчиками на переменах, поэтому он часто сидел на качелях с моей лучшей подругой Киарой и со мной, которая, как я предполагаю, мертва, если только ее мать тоже не побрила голову. В школе его называли трусом, но сегодня я думаю, что он самый храбрый мальчик, которого я когда-либо знала, потому что у меня сейчас точно не хватит смелости убежать.

Его смерть вызывает низкий гул бормотания. Некоторые другие мальчики даже рыдают над ним.

Ощущение холода, которое давно поселилось во мне, сковывает мои мышцы льдом, так что я не могу даже моргнуть, не говоря уже о том, чтобы заплакать. Все, что меня окружало, превратилось в сон, и моя голова не позволяет мне поверить, что это реально.

Все это ненастоящее.

Когда я снова смотрю вперед, один из мужчин в черных костюмах стоит передо мной, пристально глядя на меня. Он наклоняет голову, и рука в перчатке касается моего подбородка. Взявшись за обе стороны моего лица, он направляет мою голову влево, затем вправо, изучая меня. Несмотря на разливающийся по венам холод, мои руки вспотели. В моих мыслях ревут сигналы тревоги, предупреждая меня, что он узнает, что я девушка, и я буду лежать в реке крови, совсем как Томас. И моя мать.

Секунды отсчитываются в моей голове, пока я жду, что он назовет меня предателем. Лжецом.

Вместо этого его рука опускается, и он обводит пальцем в воздухе.

На следующем вдохе он хватает меня за плечи, разворачивая лицом к спине парня передо мной, Абель разделяет нас, и, выстроившись гуськом, мы идем вперед.

В конце дороги стоят три больших грузовика, каждый из которых покрыт темно-зеленым брезентом, который проглатывает ряды мальчиков в брюхе каждого транспортного средства. Один из монстров поднимает Абеля, который вытирает нос о кролика Сары. Я забираюсь в грузовик позади него и веду его к одной из скамеек, стоящих вдоль внутренней части кабины грузовика. Абель забирается на скамейку рядом со мной и утыкается лицом в мой бок, поднимая мою руку, чтобы обнять его. Его тело все еще дрожит, но слезы сменились хныканьем и периодической икотой.

С противоположной стороны от меня сидит мужчина постарше. Тот, кто выглядит неуместно среди всех младших мальчиков, и когда он смотрит на меня, нахмурив брови, я вспоминаю почему. Инстинктивно я провожу рукой по щетине волос, которая когда-то доходила до середины спины. Впервые за несколько минут у меня снова возникает желание заплакать.

Я узнаю мужчину из аптеки, где моя мать торговала травами. Я всегда думала о нем как о злобном старом чудаке, который часто спорил с моей матерью по поводу использования определенных лекарств.

Как будто что-то из этого сейчас имеет значение.

Мысль о моей матери вызывает у меня еще один комок в горле, и я не отрываю взгляда от своей руки, лежащей поверх книги у меня на коленях.

— Она была пылкой леди, твоя мать. Полная духа и твердости. Голос старика привлекает мой взгляд к нему, его мягкий тон застает меня врасплох.

— Теперь она в лучшем месте.

— Где?

— Небеса. Если ты веришь в такого рода вещи.

Верю ли я? Верила ли я когда-нибудь, что мой отец на небесах? Будучи набожной католичкой, моя мать верила в подобные вещи, но могла ли я?

— А ты?

Его грудь поднимается при вдохе, а плечи опускаются на выдохе.

— Я должен.

— Почему?

— Хорошо во что-то верить. Помогает тебе жить, когда все остальное ушло.

Я стараюсь не позволять весу этой мысли давить на меня, потому что я знаю, что она раздавит меня. В конце концов, не все пропало. У меня все еще есть Абель.

— Кто эти люди? Почему они убивают только женщин и девочек?

— Милосердие, я полагаю.

— Для чего? Куда они нас везут?

Он кивает в сторону моей книги. — Ты любишь читать?

Я смотрю вниз и обратно, на мгновение сбитая с толку тем, что он не потрудился ответить на мой вопрос.

— Да. Я читаю и пишу рассказы.

Быть начитанным подростком в наши дни — почти оксюморон. Ни у кого нет времени читать, пытаясь выжить здесь, но моя мать все равно настояла, чтобы я училась. Я аномалия — слово, значения которого большинство моих сверстников не знают.

— И в этой книге добро побеждает зло?

Я киваю, вспоминая финальную сцену, которую читала мне мама.

— Место, куда мы направляемся… Там нет ничего хорошего. Он отворачивает свое лицо от моего, и складка на его лбу, мрачное выражение его лица вызывают у меня неприятное чувство в животе.

— Ты держись за эту книгу. Держитесь за свои истории. Потому что, в конце концов, это все, что у нас есть.

Глава 2

Рен

Однажды я прочитала

что скорпион может пережить ядерную войну. Эта мысль заставила меня рассмеяться, представив себе какого-нибудь перемещенного жука, бегающего по руинам, пытаясь выяснить, что, черт возьми, со всеми случилось.

Я имею в виду, в одну минуту ты приманка для обуви, в следующую — ты единственное, что осталось с ногами.

В той же статье постулировало, что люди не проживут более ста дней после зомби-апокалипсиса. Самые искусные в выживании смогли бы выжить, но с большими шансами заразиться инфекцией или быть съеденными заживо, и второго поколения не было бы, потому что беременная женщина, пытающаяся убежать от Буйвола, была бы смехотворной, если бы это не было так болезненно.

Люди были бы в значительной степени уничтожены, оставив мир в руках разбредающихся пожирателей плоти и нескольких действительно сбитых с толку скорпионов.

Полагаю, эти ученые не ставили на то, что магнат недвижимости воспользуется одной из крупнейших ферм по производству солнечных панелей на западном побережье и построит на ней целое сообщество. Дом, окруженный огромной стеной, которую он в конце концов построил, чтобы не пускать практически все вещи и всех до одного.

Через месяц я буду отмечать свой восемнадцатый день рождения. Потому что я выживший во втором поколении.

Они называют это эпохой Возрождения — буквально, пытаясь возродить население. Несмотря на то, что значительная часть мира была уничтожена одной-единственной инфекцией, не эта единственная вещь превратила нас в ничтожную часть того, чем мы когда-то были. Выходили из строя атомные электростанции, взрывались газопроводы, горели целые города, поскольку люди заболевали и не могли поддерживать их. Банды и преступники бунтовали, пытаясь установить контроль над павшими городами, убивая друг друга. Затем были люди, у которых были неизлечимые болезни, те, кто умер от недоедания, и бесчисленное множество других, которые покончили с собой.

Около дюжины катастроф, произошедших за десятилетие.

Сушеный хрустящий панцирь лежит у меня на ладони, и я смотрю на жареного скорпиона, мой язык увлажняется от приправленного к нему соленого "танг Папа", и я отправляю его в рот. Парни из моего сообщества говорят, что скорпионы — не женская закуска, что бы это ни значило. Когда мир катится к черту, все становится съедобным.

Конечно, у нас есть еда, но скорпионы — деликатес, особенно потому, что они приходят с другой стороны стены.

И они являются хорошим напоминанием о том, что жизнь не всегда предсказуема.

Достаю бутылку воды из рюкзака, я опрокидываю ее обратно, смывая солоноватый привкус с языка. В пустыне нехватка воды служит средством торговли — способом прокормить свою семью или раздобыть припасы, необходимые для ее защиты. Внутри стен, где я живу, вода — это просто преимущество жизни на Шолен-фермах. Так мы называем наше маленькое сообщество, состоящее примерно из двух тысяч человек, плюс-минус. Он назван в честь основателя, по иронии судьбы, сына того, кто когда-то был нефтяным магнатом-миллиардером до того, как произошел обвал. Его отец, по-видимому, отрекся от него за инвестиции в самоокупаемый проект.

Теперь это оазис в адском мире за стеной.

Здесь у нас есть клиники, школы, небольшие закусочные, пекарни, фермы. Черт возьми, у нас даже есть автомобили и мотоциклы — все они работают на электричестве, вырабатываемом огромной фермой солнечных батарей, которая, оказывается, тщательно охраняется в любое время суток. Торговля — это наша валюта, и к счастью для меня, папа — один из немногих врачей, что делает его очень востребованным членом клуба.

Уничтожение за стенами — это мир, о котором мы слышим только от немногих, достаточно смелых, чтобы время от времени выходить за припасами. Например, лекарственные растения, которые папа иногда собирает днем, когда Бушующие стихии наиболее заметны.

Те из нас, кто внутри, ведут относительно мирное существование, поскольку насилие может привести к гибели человека. Что ж, любое нестабильное поведение, которое даже отдаленно можно принять за Драгу, может привести к гибели человека.

Это мило. Отличное место для жизни, я думаю.

И все же, по какой-то причине, другая сторона зовет меня.

Это говорит мне о том, что нам слишком комфортно в мире, который стремится уничтожить человечество. И это однажды? Нас всех ждет неприятное пробуждение, когда Рейтеры или какая-то другая угроза станут достаточно умными, чтобы пробить брешь в этой стене.

Дымовые трубы можно увидеть, поднимающиеся к облакам, даже с нашего дома, и поскольку нам сказали, что в Мертвых Землях ничего не существует, я нахожу это интересным наблюдением.

То, что требует расследования.

На колючей проволоке, которая окружает деревья по всему периметру, висит громоздкий знак ‘Запрещено’. Для большинства достаточно предупреждения, чтобы их отпугивало.

Впрочем это работает, но только не на мне.

Я бывала там несколько раз раньше, но так и не добралась до задней стены. Это единственное место в сообществе, где деревья вплотную подступают к краю — те, которые, как я предполагаю, достаточно высоки, чтобы взобраться и увидеть другую сторону. Это также единственная часть, которая не охраняется, что делает ее вдвойне любопытной для меня.

Провода заряжены напряжением, достаточным, чтобы опалить мои внутренности, поэтому, когда я беру ветку с развилкой, чтобы приподнять верхний провод ровно настолько, чтобы пролезть, мои руки дрожат. Только недавно мне дали разрешение выйти за пределы второй фазы. Однако северная часть сообщества, и особенно этот лес, запрещены. Папа собственноручно убил бы меня, если бы узнал, что я снова рискнула зайти внутрь, но сейчас, когда солнце высоко в небе, я могу вернуться до наступления темноты, а поскольку я успеваю на ужин, он ничего не заподозрит.

Из восьми тысяч или около того акров, составляющих наше закрытое сообщество, на этот участок приходится сорок акров искусственного леса. Изолированный участок внутри стен, полностью закрытый.

И мне еще предстоит выяснить, почему.

Осторожно, чтобы ни одна часть меня не коснулась проводов, которые напевают мелодию смерти, когда я ползу между ними, я кладу руку на папоротник с другой стороны и задерживаю дыхание. Малейший рывок, и я могла бы зацепиться за один из шипов, цепляясь за забор, когда мои внутренности превращаются в пепел на электрическом стуле. Одним быстрым толчком я перекатываюсь на другую сторону.

В безопасности.

К аромату влажной щетки примешивается странный запах, похожий на запах горящих волос или мяса на открытом огне. У меня морщится нос, когда я оглядываюсь вокруг и позволяю густой роще деревьев поглотить меня под покровом высоких ветвей. Таких лесов, как этот, в природе не существует в пустыне, где растут тщательно выращенные фруктовые деревья — моринги, или голени, много фиговых деревьев, мармелада и гранатов. Как и все остальное здесь, это кажется фальшивым и неуместным.

Очаровательный маленький сказочный лес, окруженный милями адской засухи.

Идея состояла в том, чтобы использовать как можно больше земли для сбора фруктов, и в южной части участка расположено несколько рощ, с которых чаще всего собирают урожай. По словам папы, это началось еще до бомбежек, в рамках местной программы очистки сточных вод для облесения — способ избежать истощения и без того скудного источника воды путем орошения отходами.

Пышная зелень, высокая и низкорослая, привлекает мое внимание, когда я углубляюсь в лес.

До моего слуха доносится звук — низкий и гудящий, тихий, но постоянный. Повинуясь инстинкту, я останавливаюсь, осматривая стволы деревьев.

Ничего.

Но это никогда не бывает ничем, и неестественный звук затягивает мои ноги глубже в лес в поисках его источника.

У меня на бедре охотничий клинок, который папа подарил мне для наших экскурсий, а на боку пастушья праща, которую он сделал, похожая на ту, что использовалась для победы над Голиафом в Библии. Если я когда-нибудь окажусь по другую сторону этой стены, папа говорит, что у меня тогда никогда не кончатся боеприпасы среди всех этих камней и щебня.

Еще одна черта во мне, которая, я думаю, не очень-то присуща леди.

Говорят, во время войны рождается больше мальчиков, а в моем поколении на каждую девочку приходилось по двое. Если бы я была больше похожа на здешних девочек моего возраста, полагаю, я бы тусовалась в местах общего пользования с остальными или тайком пробиралась в один из незанятых домов с мальчиками для секса, потому что, похоже, это то, чем они занимаются ради развлечения. Секс вдвоем и втроем с одной девушкой не является чем-то неслыханным. Не могу сказать, по обоюдному согласию или нет, поскольку все они овладели искусством пресекать слухи, которые могут запятнать чью-то репутацию. Соперничества среди мужчин достаточно, чтобы заставить девушку захотеть стать монахиней.

Или, может быть, это только со мной так.

Я совсем не такая как они, вот почему я избегаю их. Я не ношу одежду, которую носят они, или хожу в их школы, или меня не волнуют тривиальные вещи, которые они делают.

По большей части я учусь на дому и прочитала почти все книги в местной библиотеке.

Пока они изучают свою историю и латынь, меня учат выживать в этих суровых землях. Я знаю, как посадить сад из семян и найти воду среди бесконечных миль грязи и камней.

И хотя они считают, что в этом месте подобные уроки несерьезны, я думаю, что они анемично подготовлены к реалиям жизни.

Чтобы добраться до другой стороны леса, требуется около получаса, а высокие бетонные блоки стены окружают нашу территорию. Печально известный барьер в Мертвые Земли, который не пускает Рейтеров, а также всех остальных, даже отдаленно зараженных Драджем. Хотя разбойников не часто можно увидеть так далеко в пустыне, случайный выстрел, слышимый ночью, подтверждает, что они где-то там.

Гудящий гул здесь громче, и от отчетливого щелк-щелк-щелк у меня по спине пробегает холодок. Это стук их зубов, когда они натыкаются на еду. Что-то вроде звоночка к обеду для остальных, как раз перед тем, как они впадут в пищевое безумие. Я не знаю, откуда я знаю это так хорошо, я просто знаю. В кошмарах это часто предшествует моменту, как раз перед тем, как вспыхивает ярость, и я просыпаюсь в холодном поту. Даже сейчас пустота в моем животе говорит мне, что этот ужасный звук пробрал меня до самых костей.

Тем не менее, мне все еще нужно увидеть.

Я оглядываюсь в поисках любого признака сторожевого поста, который мог бы быть расположен на верхушках деревьев. На противоположной стороне общины, где я живу, есть гораздо меньший ряд платанов, которые несут платформы, похожие на форт, с которых охранники наблюдают в любое время дня. Полагаю, я бы уже оказался у них под прицелом, если бы этот участок должным образом охранялся.

По словам папы, у нас есть две вооруженные ветви — Посредники, которые являются мужчинами, охраняющими стену и солнечные батареи, многие из которых настроены относительно дружелюбно. Затем есть те, с кем я никогда не разговаривала, за стеной, известные как Легион.

Более агрессивный, чем наши Посредники.

Они ищут Разбойников, выслеживают их и не дают мародерам проникнуть в наше сообщество извне. Если Посредники — это наша защита, то Легион — это нападение. Иногда они возвращают выживших, которым каким-то образом удалось избежать заражения, но в основном они убивают. Одетые в черную униформу с масками на лицах, они совсем не похожи на людей.

У них нет индивидуальности.

Их редко можно увидеть, так как они живут по другую сторону стены, но в тех случаях, когда они проходили мимо, я получала достаточно мимолетного взгляда, чтобы держаться на расстоянии.

Я поднимаю подбородок к небу, туда, где листья платана, возвышающегося надо мной, тянутся к окружающим деревьям. Лес здесь не такой густой, а обширная щель, заполненная папоротником и лесной растительностью, говорит мне о том, что дерево стояло задолго до того, как была построена стена.

Упираясь ногой в кору, я подпрыгиваю, чтобы ухватиться за ветку, и подтягиваюсь. Лазание для меня естественно, и в окрестностях есть несколько скалистых холмов, которые каждый день проверяют мою выносливость. Часть меня чувствует, как будто я готовлюсь к чему-то, как будто папа готовит меня, то как он настаивает, чтобы я знала как можно больше об этом пейзаже. Мы даже время от времени проводим тренировки по выживанию, но он еще не взял меня с собой за стену, в Мертвые Земли. Он говорит, что я еще не готова.

Конечно, я никогда не буду полностью готова, пока не выйду за пределы этой стены.

Запах горелого мяса ударяет мне в нос, к горлу подкатывает рвотный позыв. Я забираюсь на толстую и крепкую ветку, чтобы перевести дыхание, и поворачиваюсь к вершине стены, которая находится на уровне глаз. Еще одна ветка вверх, и я могу заглянуть за край барьера.

Щелк-щелк-щелк привлекает мое внимание вниз, и воздух застревает в моих легких. Я крепче хватаюсь за ветку, чтобы не упасть, в то время как мое сердце колотится о ребра.

Я никогда не видела так много вблизи, возможно, три или четыре дюжины, расхаживающих взад и вперед, подергивающихся, как это обычно бывает.

Бушуют.

Загнаны в какой-то загон.

С шипов свисает зазубренный черный предмет, и изучая его, понимаешь что один из них сгорел дотла — возможно, это и был источник запаха ранее. Из-за палящего солнца и того, что очевидно является электрическим забором со всеми предупреждающими знаками, он больше не выглядит так, как будто когда-то был человеческим.

Грубая кора царапает мою кожу от моей дрожи.

Разбойники — это люди, настолько зараженные Драгой, что их мозги в основном похожи на губки. Непрофессионалы называют это вирусом, но папа говорит что это то, что известно как прион, который проникает в мозг.

Обычно прион вызывает инфекцию, только если человек оказывается каннибалом и готовит еду из мозга какого-нибудь бедолаги. Не совсем фактор риска для такого рода опустошения, которое уничтожило большую часть земного шара. Но я предполагаю, что какая-то злая группа ученых каким-то образом объединила его с вирусом, который позволил болезни легко передаваться от одного человека к другому, как грипп. И вуаля. Всемирный ураган дерьма, который уничтожил более половины населения.

Их подергивание является одним из многих симптомов, наряду с лязгающими зубами, сильными приступами и пятнистой кожей. Папа говорит, что им требуется несколько месяцев, чтобы умереть, и поскольку они не зомби в истинном смысле этого слова, они не всегда съедают первыми. Согласно журналам, которые я прочитала в библиотеке, ранняя инфекция начинается как легкая простуда, с небольшого кашля и чихания. Вскоре после этого наступает замешательство, которое прогрессирует до тех пор, пока у человека не пропадает связь ни с кем и ни с чем. В этот момент они становятся жестокими и психотическими. Психопаты с аппетитом к человеческому мясу.

Я читала о маме, которая выбросила двух своих детей с балкона третьего этажа, потому что они не переставали плакать. Если бы она подождала до финальных стадий, она возможно съела бы их, хотя насколько я понимаю, Рейтеры как правило не едят собственное потомство. Их мозг все еще функционирует, но на примитивном уровне, преследуя две основные цели — прокормиться и размножиться.

Один из Буйнопомешанных поднимает ко мне подбородок. Его верхняя губа съедена, обнажая кривые, потемневшие зубы. На последних стадиях их кожа приобретает странный пятнистый цвет, а зрачки так сильно расширяются, что глаза кажутся бездушно-черными. Они физически выглядят как демоны, нежить, хотя они очень даже живые.

Безгубый, спотыкаясь, идет ко мне, стуча зубами.

Хотя я нахожусь в добрых тридцати футах над ними, я все еще цепляюсь за ветку, в животе поднимается паника. Остальные следуют за ним, все они замечают меня на дереве.

Когда первый добирается до провода, его тело на добрых десять секунд замирает от электричества, прежде чем он освобождается и отступает. Вытягивая шею в мою сторону, он щелкает зубами в угрожающей позе и указывает. Не в состоянии добраться до своей еды. На короткую секунду мои мысли ускользают от сцены, и я сижу скорчившись где-то в темноте. Я не могу сказать, сон это или воспоминание, но это кажется реальным. Настолько реальным, что тугой кулак страха сжимает мои легкие, и я зажмуриваюсь.

Разъяренные тянутся ко мне, но я спрятана в каком-то укромном месте, слишком маленьком для них. Щелк-щелк-щелк просачивается сквозь мои руки, закрывающие уши, и я молюсь. Молюсь, чтобы они ушли.

Уходи. Уходи. Глухой звук отдается у меня в позвоночнике, и справа от меня один Разбойник стоит над тем местом, где я спряталась, держа в руках большую дубинку. Он ударяется о крышу моего укрытия. Снова, и снова, и снова.

Остановись! Остановись, остановись, остановись!

Сильный стук, отдающийся у меня в ушах, прекращается в тот момент, когда я понимаю, что это мои кулаки бьют по вискам, и я опускаю руки.

Голоса отступают обратно в тень.

Я открываю глаза, и сцена исчезает так же быстро, как и появилась. Сон? Воспоминание?

Фантомная боль булькает у меня в животе, и я проглатываю позыв к рвоте. Жжение в предплечье привлекает мое внимание к царапинам, которые я оставила на своей коже.

В этом особенность зомби. Истории заставляют всех верить, что они — эти мертвые, безмозглые существа. Это не так.

Они убегают.

Они охотятся.

И если вы недостаточно быстры, у них хватит мозгов поиграть с вами в процессе.

Как только моя голова, наконец, расслабляется, убеждая остальную часть меня, что я в безопасности, я осматриваюсь за пределами толпы Бушующих. Две сторожевые вышки стоят в доброй паре сотен ярдов по обе стороны от загнанных Рейтеров — слишком далеко, чтобы заметить, как я прячусь за деревьями. Я могу только разглядеть черные костюмы и оружие над верхней оградой.

Вдалеке возвышается здание — массивное, с теми дымовыми трубами, которые я видела ранее, выбрасывающими облака в воздух. По обе стороны от них стоят другие здания, похожие на скопление фабрик, расположенных сразу за стеной.

Проходит полчаса, пока я сижу изучая здания, забравшись на свое дерево, игнорируя стоны и щелчки подо мной. Некоторые из Буйнопомешанных потеряли интерес, спотыкаясь и дергаясь. Те немногие, кто этого не сделал, продолжают наблюдать за мной таким нервирующим взглядом, от которого мурашки бегут по спине. Тот что был раньше дергает промежностью вперед, хватаясь за рваные, грязные штаны, и становится ясно, какую цель он видит во мне.

Я прикусываю губу, и новая волна тошноты накрывает меня.

Затем гнев.

Я протягиваю руку и срываю два выпуклых, щетинистых плода, свисающих с ветки надо мной. Я снимаю с бедра перевязь и бросаю фрукты в кожаный мешочек, просовывая палец в петлю на конце шнура. Я неплохо справился со своими целями и считаю, что восьмерка — самый точный удар по сравнению с размахиванием ею над головой или сбоку, но, сидя на дереве, у меня нет особого выбора. Я отпускаю конец шнура, и фрукт пролетает по воздуху, попадая Рейгеру прямо в лоб.

Удар, хотя и недостаточный, чтобы нанести слишком большой урон, отбрасывает его на шаг назад, и он с шипением бросается вперед. Фрукт стекающий по его щеке, вызывает у меня в груди тихое хихиканье, в то время как я кладу еще один в пакет и запускаю его снова, попав ему в нос.

— Как тебе это, говнюк?

Снова Неистовствующий покачивается, но на этот раз он хватается за колючую проволоку, и его тело содрогается в тот момент, когда его неровные пальцы сжимаются вокруг стали.

Я срываю с ветки еще два плода и швыряю их в других Разбойников, каждый раз пригвождая им головы. Еще один запущенный плод отскакивает от уха самки, приземляясь за пределами проволочного заграждения.

Когда чья-то рука протягивается, чтобы схватить его, мое сердце подскакивает к горлу.

‘Какого черта? Один из них пролез через забор?

Я скольжу дальше по ветке, пока не вижу землю по другую сторону стены.

Прислонившийся к стене мальчик. Не мальчик. Молодой человек, одетый в бледно-голубой комбинезон, его голова полностью выбрита. В узком промежутке между загнанными Рейтерами и стеной его тело находится вне досягаемости монстров, которые съели бы его живьем. Он держит фрукт в ладонях, пожирая его, как будто не ел несколько дней. Именно тогда я замечаю грязь на его коже и острые косточки, выглядывающие из-под его слишком большого костюма.

Он поворачивается, и его глаза встречаются с моими.

Мои мышцы напрягаются, и, прежде чем я успеваю удержаться, я соскальзываю с ветки, чувствуя, как воздух проносится мимо меня. Лесная подстилка врезается мне в позвоночник, в то же время ветер вырывается из моих легких, заглушая мой следующий вдох. Звезды плывут перед моими глазами, танцуя с ослепительными оранжевыми солнечными вспышками, которые взрываются за моими зажмуренными веками. Несмотря на тяжесть в ребрах, я не могу втянуть воздух, и на мгновение я смотрю на кроны деревьев, разинув рот для одного-единственного вдоха. Я стону и поворачиваюсь на бок, мои запертые легкие позволяют делать крошечные глотки воздуха за раз. Маленькие, прерывистые вдохи разгоняют плавающие круги перед моими глазами, пока я не смогу вдохнуть полной грудью.

Именно тогда я замечаю брешь.

Мои глаза останавливаются на отверстии в нижней части стены, которое выглядит так, как будто несколько кирпичей были отколоты. Достаточно маленькое, чтобы только рука могла пролезть.

В ответ на меня смотрит глазное яблоко.

Я откидываюсь назад, мое сердце бьется о ребра, как пинг-понг. Схватившись за грудь, я хриплю и наклоняюсь вперед, изучая мальчика через маленькое отверстие. Его глаза такие же голубые, как небо над нами, обрамленные длинными черными ресницами — самыми густыми ресницами, которые я когда-либо видела у мальчика. После минуты разглядывания я подползаю к нему, наклоняя голову, чтобы держать его в поле зрения, и сажусь у стены.

Он отступает в сторону Разъяренных, как будто я более пугающее существо.

— Все в порядке. Ты… один из них? Спрашиваю я, заглядывая в дыру, откуда мне гораздо лучше видно его лицо.

— Ты заражен, как они?

Не сводя с меня взгляда, он качает головой.

Он определенно мужчина, с его адамовым яблоком и четко очерченной линией подбородка, с небольшой щетиной на щеках. Если бы не изможденный рельеф его костей, он был бы поразителен со своей кожей оливкового оттенка и бледно-голубыми глазами.

Наверняка старше восемнадцати, хотя трудно угадать его возраст, таким хрупким он не выглядит.

— Как тебя зовут? Я изучаю его кожу, инстинкт, который я развила, живя с врачом, и замечаю множество шрамов. Некоторые из них были сшиты без особой тщательности и спешки, все неровные и неаккуратные. Папа закатил бы истерику, если бы увидел их.

Он снова качает головой, отворачиваясь от меня, и подтягивает колени к груди. Черные отметины привлекают мое внимание к той стороне его головы, где вытатуирован ряд цифр.

Я осматриваю лесную подстилку, осыпавшийся инжир и собираю его. Проталкивая их по одному в отверстие, я предлагаю ему плод и отодвигаюсь назад, чтобы посмотреть, как он за ним борется.

Трудно сказать, заражен ли он, как другие. Мне говорили, что люди могут жить несколько дней, казалось бы, нормально, даже не зная, что они больны, пока болезнь пускает корни, а потом внезапно, пуф, они меняются. Вот так. Начинаются подергивания. За ними следует агрессия. А затем насилие.

Хотя, на мой взгляд, мальчик вряд ли выглядит жестоким.

Он съедает весь инжир, и я собираю для него еще, проталкивая его через маленькое отверстие, откуда он их зачерпывает.

— Это фабрика у тебя за спиной?

Возможно, только благодарность заставляет его остановиться достаточно надолго, чтобы оглянуться на здания вдалеке и покачать головой, прежде чем вернуться к своей еде. Он поглощает пищу, раздувая ноздри, в то время как его челюсть изгибается при жевании.

В некотором смысле завораживает.

Разбойники почти не обращают на него внимания, расхаживая взад-вперед по своему загону, ни разу не пытаясь схватить его.

Что заставляет меня задуматься почему. Как он может быть так близок и не быть одним из них? Они сражаются с себе подобными и, как правило, проявляют территориальные чувства, что видно по боевым шрамам и гноящимся ранам, но они никогда не уничтожают друг друга.

И вообще, почему они там? В такой непосредственной близости от стены и тех зданий.

Я не могу даже представить, в каком здании может быть дымовая труба, но еще один взгляд на его снаряжение, и я начинаю ломать голову над возможными вариантами.

— Это больница?

Откусив половину, он вынимает фрукт изо рта и отводит взгляд. Он кивает.

— Ты там пациент? Мои вопросы начали заходить на агрессивную, возможно даже раздражающую территорию, но за то время, что я нахожусь в этих стенах — сколько себя помню — я никогда не встречала кого-то извне.

И у меня, возможно, никогда больше не будет такой возможности.

Он кивает во второй раз, и я чувствую себя немного победительницей от информации, которую я собрала на данный момент. И снова собранные мной плоды исчезают, и я подбираю еще несколько с земли. Пробираясь через заросли, я подбегаю к покрытому листьями кустарнику и собираю несколько его ягод. Возвращаясь к стене, я предлагаю ему все фрукты в надежде, что он ответит на больше моих вопросов.

Он нюхает ягоды и откусывает, как будто изучая вкус. По-видимому, удовлетворенный, он закидывает в рот еще две, быстро пережевывая.

Я сосредотачиваюсь на шраме вдоль его шеи, который кажется старше, потому что он уже розовый и зажил. Серебристая металлическая полоска вокруг его горла впивается в плоть там, и я пытаюсь определить его назначение.

— Ты не разговариваешь?

Он разочарованно качает головой, но быстро подавляет ее, когда откусывает еще одну фигу, и уголки его губ приподнимаются в улыбке, которая растягивает шрам у глаза. Как будто он никогда не устанет от этого вкуса.

— У тебя есть семья? В тот момент, когда эти слова слетают с моих губ, моя грудь наполняется сожалением.

Плод в его руках падает на землю, и я вижу, что он дрожит.

Он ударяет себя тыльной стороной ладони по виску, и мучительный стон — первый звук, который он издает.

— Я … Мне жаль. Я не имел в виду—

Вскакивая с корточек, он делает несколько шагов, его босые ноги поднимают облачка песка, пока он не останавливается. На долю секунды мне кажется, что он собирается сесть обратно, но вместо этого он ныряет между проволокой забора, и у меня перехватывает дыхание.

— Нет! Подожди! Не надо!

Он ползет на четвереньках, лавируя между искалеченными ногами Разбойников, пока я не перестаю его видеть.

О, Боже. О, Боже.

Поднимаясь на ноги, я заставляю свое сердце не выпрыгивать из груди галопом, когда тянусь к ветке платана. Упираясь ногой, я отталкиваюсь и взбираюсь, подтягиваясь по ветвям, все выше и выше на дерево.

Наконец, достигнув вершины стены, я вглядываюсь в загон Разбойников, которые кажутся встревоженными и подергивающимися, расхаживая быстрее, чем раньше.

Никаких признаков мальчика.

Я осматриваю бесплодную землю по обе стороны загона.

Ничего.

Змеящийся черный дым проникает в мое сознание, как это происходит всякий раз, когда случаются плохие вещи, и тьма проникает внутрь. Голоса отдаются эхом в моем черепе.

Это твоя вина! Это твоя вина! Это твоя вина! Это твоя вина!

Он исчез.

Или, возможно, он уже мертв.

И это моя вина.

Глава 3

Dani

Абель лежит у меня на коленях,

спит, пока я глажу его по волосам. Его тело дергается от случайного всхлипывания, потому что он плакал до изнеможения. Мы путешествовали почти два часа, и я благодарна за то, что могу сосредоточить свое внимание на моем спящем брате, а не на всех испуганных лицах, которые меня окружают. Все мы упаковались в грузовик, направляясь в место, которое вызывает одновременно любопытство и ужас.

Засушливая жара пустыни сидит неподвижным облаком страданий, делая тесное пространство невыносимым из-за густого, удушающего тепла, которое ослабляет мышцы и вызывает головокружение. От невыносимого запаха тела и мочи от мокрых подгузников одного из младших мальчиков у меня щиплет в носу. Даже ветер, пробивающийся сквозь брезент, не приносит особого облегчения.

Пот стекает по моей задней части шеи, но я отказываюсь вытирать его, опасаясь, что коснусь щетины того, что когда-то было моими длинными волосами. Вместо этого я использую воротник своей рубашки и вытираю влагу из горла. Я бы ничего так не хотела, как лечь рядом с Абелем и закрыть глаза, стать жертвой зверя, который дергает меня за веки, чтобы уснуть, но я не могу.

Я должна бодрствовать.

Хотя мне не нравится тишина. Это заставляет меня думать о моей матери и Саре. И мне нужно засунуть их в место, где я смогу оплакивать их позже, потому что я не буду плакать перед всеми этими мужчинами.

За последний час настроение изменилось, по большей части успокоившись, за исключением нескольких младших мальчиков, которые продолжают звать своих матерей и рыдать, когда ни у кого не хватает духу сказать им, что они, скорее всего, мертвы. Мрачный занавес поражения повис в воздухе, высасывая из нас все, что могло еще остаться в нас для борьбы.

Это истощает, не знать, что с тобой случится, будешь ли ты жив в течение следующего часа, или желать, чтобы этого не было.

Хотя мне физически больно быть здесь без нее, я рада за то, что сделала моя мама. Мысль об Абеле, путешествующем в одиночку со всеми этими незнакомцами, которого тащат, как скот, и на которого орут эти монстры, — это мысль, которая вызывает еще одну резь в моих глазах, и мне приходится сморгнуть слезы, которые так и чешутся навернуться следом.

В моей голове всплывают слова моего отца, которые он произносил несколько раз во время наших охот, когда я рыдала, наблюдая, как животное истекает кровью из раны, которую я нанесла.

Там, где речь идет о выживании, слезам нет места. Оставайтесь сосредоточенными и оставайтесь в живых.

Я бы все отдала, чтобы мой папа был здесь, с нами. У него были бы ответы, план. Я чувствовала бы себя смелее, когда он сидел рядом со мной.

Моя мама говорит, что он всегда со мной, но это не может быть правдой. Он никогда бы не позволил этим людям причинить вред моей матери и сестре, отправить нас с братом в место, которое звучит как кошмар, далеко от нашего дома.

Если бы он был со мной, он, вероятно, посоветовал бы мне сразиться с ними или найти умный способ сбежать.

Мой отец был изобретателем до появления Драги. Компьютерным программистом, работавшим в то время в одной из крупнейших компаний мира. Новатором. Он часто говорил мне, что я его юный вундеркинд, что я постигаю вещи гораздо быстрее, чем мои сверстники. Язык, чтение, навыки охоты. Он называл меня своим чудо-ребенком.

И все же, в данный момент я ни о чем не могу думать. В моем мозгу такая путаница, что я боюсь, что ошибочно назову себя девушкой, когда станет ясно, по какой-то причине эти монстры забирают только мужчин и мальчиков.

Машина останавливается, и шум движения будит Абеля, который садится у меня на коленях, потирая глаз. Прерывистое всхлипывание говорит мне, что он забыл об этом кошмаре во сне, и я притягиваю его к себе на колени.

— Шшш, я здесь, Абель. Ты в порядке. Я целую его в макушку, но замолкаю, пытаясь вспомнить, был ли мой отец с ним таким же нежным. Я должна заставить охранников думать, что я мальчик — так сказала мама.

Они берут только мальчиков.

Абель утыкается лицом в мое плечо, и, услышав его приглушенный крик, я глажу его по спине.

Дверь распахивается от вторжения яркого света, и я прикрываю глаза от него, пытаясь разглядеть что-нибудь за ослепительной вспышкой. Две фигуры в масках стоят по обе стороны от выхода, у каждого в руках оружие, когда они провожают нас к выходу.

Сочетание страха и гнева создает узел в моей груди, который, кажется, может лопнуть в любой момент.

Все мужчины и мальчики выходят из машины, и я сажаю Абеля, указывая ему следовать за собой. Моя голова отчаянно пытается сформулировать план, что-нибудь умное, как придумал бы мой отец, но я не могу. Когда я вижу этих монстров в масках и с оружием, все, что я вижу, это лужу крови у моих ног и безжизненное тело моей матери, прижавшееся к моей сестре.

Мы спрыгиваем с кузова грузовика на пыльный гравий, и нам приказывают выстроиться, как и раньше.

Небо над головой окрашено в оранжевые и желтые тона, в то время как внизу на холсте проступают силуэты пустынных растений, поскольку дневной свет клонится к ночи. На фоне резких цветов выделяются две дымовые трубы со столбами мягких серых облаков, которые плывут к небу.

От запаха, который витает в воздухе, у меня перехватывает горло. Для тех из нас, кто плохо ел, у него пикантная консистенция обугленного мяса, жирный, восхитительный аромат. Как в те несколько раз, когда мой отец охотился на оленя-мула и готовил его на открытом огне.

Гуськом мы, спотыкаясь, идем по узкой дорожке между зданием и длинным рядом ограждений, стук наших ботинок по сухой грязи с трудом заглушает окружающие стоны и рычание. Справа, когда мы проходим мимо, кровавая пасть щелкает на нас, как собака. Кости челюсти Разбойника проглядывают под влажной блестящей плотью, которая была отодвинута назад, обнажая корни его зубов. Десятки других тянутся к нам через забор, их деформированные пальцы огрызаются на каждого прохожего.

Воздух оглашает визг, когда одного из младших мальчиков хватают. Его тело волочится по грязи, прежде чем быстро соображающий мужчина постарше из нашей команды хватает его за ногу и отталкивает назад. Всхлипывая, мальчик держится за строительную сторону дорожки, уворачиваясь от протянутых рук.

Я притягиваю Абеля ближе к себе, вне их досягаемости, пока мы идем вдоль стены.

Монстры позади нас смеются и глумятся, передразнивая крики мальчика, и от звука их веселья мои щеки горят от гнева. Если бы я была своим отцом, я бы уже убила одного из них. Взяла бы свой пистолет и застрелила другого. Раздался бы шквал выстрелов, и люди попрятались бы. Кто-то мог бы сбежать. Может быть, я бы умерла, но это было бы лучше, чем ничего не делать. Меня тошнит от того, что мужчины постарше, которые идут вместе с нами, те кто наиболее способен сражаться с ними, следуют их командам, как овцы.

Узкая дорожка расширяется во внутренний двор, и мы достигаем входа в куполообразное здание, стены которого выложены чем-то вроде стеллажей высотой в четыре уровня с лестницами, расположенными вперемежку между ними. Еще больше людей в черных костюмах стоят на страже внутри, как будто ожидая нашего прибытия. Все они сняли свои маски, показывая, что под ними, как ни странно, находятся люди. Похоже, солдаты, судя по тому, как они все стоят по стойке смирно, хотя я никогда не думал, что человеческое существо может быть способно на такую жестокость.

Убийство совершено так равнодушно, как будто они были буйволами.

Солдат длинной черной палкой бьет по ногам каждого человека, направляя их вверх по лестницам и на полки.

— По пять на каждую койку! — кричит он и с силой опускает палку мне на икру. Я стискиваю зубы, боль отдается прямо в глаза, когда они затуманиваются от слез.

Лучше я, чем Абель, потому что, если бы он ударил моего брата, я бы, вероятно, сошла с ума от него и оказалась в луже крови.

Руки по бокам от Абеля, моя книга зажата подмышкой, я позволяю ему взбираться передо мной, ожидая пока он подтянется на каждой ступеньке, пока мы не доберемся до следующей открытой койки на втором уровне. На то, чтобы все мы устроились, уходит полчаса, и я замечаю, что на койках напротив нас лежат незнакомые мне мужчины и юноши, возможно, из другого улья.

— Добро пожаловать в Калико, говнюки! Никаких разговоров или движений. Если вам ночью понадобится помочиться, вы подождете до утра. Утром вы будете отсортированы и отправлены в назначенные здания. Кто-нибудь попытается сбежать? Я или мои коллеги здесь пристрелим вас на месте. Он оглядывается, обмениваясь резким кивком с двумя солдатами, которые стоят у него за спиной.

— Это, или мы отдадим тебя Разбойникам.

— Зачем ты это делаешь? Почему мы здесь? С одной из коек доносится голос.

Голова солдата двигается взад-вперед, его палка направлена вверх.

— Кто задал этот вопрос? Когда никто не отвечает, на его лице появляется злая ухмылка, и он качает головой.

— Никто, да? Прижимаясь к его спине, он расхаживает перед нами, а когда останавливается, достает пистолет из-за пояса, передергивает затвор и стреляет, не потрудившись посмотреть куда.

Хлопок взбудораживает толпу, пугая Абеля, который закрывает уши, и кто-то внизу чертыхается.

Я смотрю через край койки туда, где кровь просачивается на бетонный пол.

— Поймите одну вещь, — продолжает солдат.

— Здесь? Вы не более чем скот. Почему мы это делаем? Потому что мы можем, и вы ничего не можете с этим поделать. А теперь я предлагаю вам всем заткнуться нахуй и пойти спать.

Он поворачивается к одному из солдат и машет пистолетом в сторону входа.

— Брось это. Ублюдки много не ели неделями. Я уверен, что они оценят еду.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда я смотрю, как солдат стаскивает мужчину с койки под нами. Красный след отмечает его путь через здание, пока он не исчезает за углом.

Рычание снаружи становится громче, возбужденнее, а дребезжание забора вызывает визуальные образы всех Рейтеров, сходящих с ума из-за выброшенного тела.

Я перекатываюсь на бок, притягивая Абеля ближе к себе.

— Будь тихим сегодня вечером, Абель. Не ходи на горшок. Никаких разговоров. Понял?

— Хорошо. Его пальцы переплетаются с моими, обхватывают его живот, и я пытаюсь не думать о том факте, что по обе стороны от нас лежат совершенно незнакомые люди. Один из них, я слышу сопение позади меня. Тот, что рядом с Абелем, смотрит на нижнюю часть койки над нами.

Это самое неуютное, что я испытывал за всю свою жизнь. Еще до того, как мы наткнулись на наш маленький улей и поселились в нашей квартире, мы выдержали зимы в пустыне и угрозу бушующих стихий. И все же это не шло ни в какое сравнение со страхом и страданием лежать среди незнакомцев, молясь, чтобы мой брат не описался ночью.

Над нами пыль летит с верхних коек от движения других, маленькие пылинки щекочут мне лицо, когда они приземляются. Мои ноги касаются бетонной стены, и я поднимаю голову, чтобы рассмотреть нацарапанные там знаки, которые светятся в свете прожекторов, проникающих снаружи.

Es mejor la muerte. Смерть лучше.

Когда я была ребенком, мы путешествовали несколько лет в караване, состоящем в основном из испаноговорящих семей, которые жили как иммигранты. Это стало для меня чем-то вроде второго языка, и в конечном итоге пригодилось, поскольку многие из выживших, на которых мы наткнулись, в основном говорили на этом языке.

Мужчина рядом с Абелем, к счастью, отворачивается от нас и резким движением смещается. Он кашляет и отплевывается. Давится. Минут пять он кричит так, как будто его вот-вот вырвет, пока, к счастью снова успокаивается.

Проходит добрых два часа, прежде чем мужчины по обе стороны от нас засыпают, и Абель начинает подергиваться, как это с ним иногда бывает. В этот момент события дня обрушиваются на меня, и моя мать и Сара прокручивают в голове воспоминания последних четырех часов.

Зарывшись лицом в мягкие кудри Абеля, я плачу до изнеможения.

— Вставай! Вставай, мать твою!

Крики в сочетании с тяжелыми ударами о деревянную раму вырывают меня из сна.

Я просыпаюсь от того, что кто-то спускается по лестнице, и чувствую мужчину позади меня, упирающегося грудью мне в спину. От ужасной вони мне хочется подавиться, и даже не прикрывая рот, я могу сдержать позывы к рвоте, поскольку гнилостный аромат забивает мне горло.

Подталкиваю себя в сидячее положение, будя Абеля, и вырывающееся у него хныканье говорит мне, что он забыл о событиях ночи. Мужчина с другой стороны от него не двигается.

— Нам нужно идти! Седовласый мужчина позади меня снова толкает локтем, но тот, что рядом с Абелем, продолжает спать. Я трясу его, и его голова откидывается в сторону, обнажая лужу крови и рвоты с другой стороны от него.

Не желая, чтобы Абель знал, что мужчина вполне может быть мертв, я встаю на колени и поднимаю брата над рвотой.

— Фу. Он болен, — говорит он, одной рукой хватаясь за лестницу, другой сжимая своего кролика.

— Он спит, — возражаю я, отмечая бледность кожи мужчины и красноречивую синеву его губ. Расположившись на стремянке с книгой, зажатой высоко подмышкой, я хватаюсь за сгнившее дерево с обеих сторон и позволяю Абелю спуститься между моими руками.

— Его всего вырвало.

— Абель, смотри, что ты делаешь. Не смотри на него, посмотри на лестницу.

В тот момент, когда наши ноги касаются земли, нас выстраивают в шеренгу.

Приближаются двое мужчин в длинных белых халатах и черных брюках, выглядывающих из-под них. У одного темные волосы, другой блондин.

Резкие морщины на лице темноволосого выдают, что ему где-то под сорок, возможно, столько же, сколько было моему отцу, с римским носом и гибким телосложением. Его волосы идеально прилизаны к голове, а поза — гордого мужчины. Уважаемого.

Блондин немного моложе. Не такой уравновешенный как старший но все такой же аккуратно подстриженный и ухоженный. Гладко выбритый и бледнокожий, ни один из них не выглядит так, как будто их заставляли выживать в Мертвых Землях.

Как бы невероятно это ни звучало, если это правда, то у них нет к нам сочувствия.

Мое сердце бьется как барабан, который сбивается с ритма с моим дыханием, и это превращается в битву причудливых движений, поскольку я пытаюсь оставаться прямой и такой же напряженной, как и все остальные мужчины, выстроившиеся рядом со мной.

Вот тогда они раскроют мой секрет. Меня вызовут и застрелят на глазах у всех.

Еще больше охранников стоят в стороне, с большими собаками, которые лают и рычат, обнажая острые зубы.

Рука Абеля сжимает мою. Собаки пугают его, как и должны, поскольку его чуть не утащил койот, зараженный Драджем, когда ему был всего год. Мой отец убил его у меня на глазах, и с тех пор я поняла, что доля секунды может быть разницей между жизнью и смертью.

— А что насчет этого? Один из солдат указывает на лысеющую макушку мужчины, которого мы оставили на койке.

Я открываю рот, чтобы ответить, но мои нервы на пределе, я сжимаю голосовые связки, чтобы промолчать.

— Я думаю, заболел. К счастью, отвечает мужчина, который спал рядом со мной.

Солдат приближается, оглядывая его с ног до головы.

— Иди и приведи его.

— Я?

— Да. Ты. Сейчас.

Он выходит из очереди и поднимается обратно по лестнице на второй уровень. С гримасой на лице он перекидывает мертвеца через плечо и осторожно спускается по каждой ступеньке. Дрожь в его мышцах видна даже с того места, где я стою. Коричневое пятно с красными пятнами тянется вверх по задней части его груза, где мертвый парень, должно быть, ночью обделался.

Когда его ботинки ударяются о бетон, он разворачивается, и мужчина повисает у него на плече, вытянув руки вдоль спины.

— Куда ты его хочешь?

Солдат стучит своей палкой по земле, и мужчина сбрасывает больного со своих плеч, кладя его на пол, прежде чем занять свое место обратно в шеренге.

Блондин делает шаг вперед, светит фонариком в глаза и рот больного парня.

— Похоже, у него в горле застрял маленький камешек. Должно быть, он его проглотил.

— На хрена? Солдат издает смешок.

— Сумасшедший ублюдок. Видел, как он набрал горсть гравия возле грузовиков. В основном песок. Не думал, что это принесет много вреда.

Рывок за мою рубашку привлекает мое внимание к Абелю, который сгибает пальцы, чтобы я наклонилась.

— Он умер? спрашивает он.

— Он очень, очень болен, Абель, — шепчу я.

— Они отвезут его в больницу, чтобы ему стало лучше. Ложь — это тот маленький щит, который я могу соорудить в этом месте, где нет ни морали, ни человечности.

Солдат свистит, и еще двое мужчин в черном, ведомые двумя собаками, входят в здание. Первые сигналы одному из солдат, охраняющих вход.

— Наживка для Рейтеров, — говорит он, и охранник утаскивает мужчину прочь.

За два дня я стала свидетелем большего количества смертей, чем за все мои четырнадцать лет.

Один из двух охранников подходит к темноволосому мужчине, снимает с него маску, открывая лицо такое же ухоженное и аккуратно подстриженное, как и у остальных, обрамленное песочно-каштановыми волосами. Он наклоняется, чтобы что-то прошептать, и суматоха отвлекает мое внимание к концу очереди.

Заключенный делает шаг вперед и падает на колени. Я узнаю его по дому — тихий человек, который часто носил с собой Библию. Меня удивляет, что он не держит ее сейчас, когда стоит на коленях, молитвенно сложив руки.

Я не могу разобрать, о чем именно он умоляет, но солдат с каштановыми волосами отделяется от двоих в лабораторных халатах, целится из пистолета и стреляет нищему прямо в лоб.

Глухой удар в моем сердце — это удар шока, когда нищий дергается одним судорожным движением, прежде чем его колени подгибаются, и он падает лицом вниз на цементный пол. Вокруг него лужи крови, красный ореол вокруг головы.

Наступает тишина, пока я наблюдаю, как солдат засовывает пистолет обратно в кобуру, его губы кривятся от отвращения, когда он подносит предплечье к носу.

— Ублюдочные разрушенные Драги.

Абель прячет лицо в моей ноге, и я сжимаю его плечо, молчаливый приказ сохранять спокойствие.

За короткое время, прошедшее с тех пор, как нас схватили, я узнала один факт об этих людях: у них мало терпения или терпимости, и они без колебаний убьют по любой причине.

Запавшие, серьезные глаза темноволосого мужчины осматривают нас, пока он пробирается к концу очереди. Из-под руки он достает короткую палочку, напоминающую указку. Некоторые он внимательно рассматривает, другие пропускает. На некоторые он указывает, на другие — нет. Его указатель попадает в голову пожилого мужчины, с которым я разговаривал в грузовике, и двое охранников дергают его назад, вытаскивая из очереди. Старик врезается пятками в грязь, пальцы хватаются за руку, обвитую вокруг его шеи и локтя, и тянут его за собой.

Я изучаю мужчин, отделенных от остальных из нас, отмечая, что все они старше, седеющие и лысые.

Темные волосы перебирают всех старших, одного за другим, включая мужчину который спал позади меня на койке, пока он не добирается до меня, и я оказываюсь в центре его внимания.

Когда его взгляд падает на меня в изучающем движении, я фокусирую свой взгляд за его спиной, так же как если бы они случайно увидели льва. Вот кто он такой, лев — свирепый, гордый и несомненно охотящийся за жертвой. Я не знаю, тянет ли мужчин постарше убивать или спасать, но в глазах темноволосого нет ни капли милосердия, в любом случае. Мои щеки пылают, в то время как его глаза обжигают меня. На следующем вдохе он движется дальше, перепрыгивая через Абеля к следующему самцу в очереди.

Секундой позже блондин проходит мимо меня и приседает перед моим братом.

— Как тебя зовут? Его голос мягче, гораздо спокойнее, чем в первый раз, и в его глазах нет резких черт темноволосого мужчины. Он жутко приятная — личность, которая плохо сочетается с солдатами. Когда он достает из кармана красный предмет, мой первый инстинкт — отбросить его, пока блондин не улыбнется.

— Ты любишь конфеты?

Абель кивает, принимая сокровище от мужчины.

— У тебя такой милый маленький кролик. Как его зовут?

— Он Саваи. Абель склоняет голову и шмыгает носом, но прежде чем я успеваю подтолкнуть его локтем, чтобы он не плакал, он поднимает взгляд на мужчину.

— Его зовут Флопси.

— Флопси. Блондин хихикает, гладя кролика по голове.

— Мне нравится это имя. Не хотели бы вы с Флопси пойти со мной? С другими мальчиками вашего возраста. Ты можешь поиграть, а у нас есть игры и конфеты. Звучит ли это весело?

Здесь это звучит неуместно. Он лжет.

Он берет моего брата за руку, а я хватаю Абеля за плечо, притягивая его обратно к себе.

Эти некогда дружелюбные глаза скользят по мне и, словно лезвие с золотым наконечником вонзаются в меня, как будто он ждал этого самого момента.

— Он остается со мной. Мой голос дрожит от ужаса, застрявшего у меня в горле.

Мужчина дергает Абеля за руку.

Я отстраняюсь, словно перетягивая канат для моего брата, и держу его подмышкой, чтобы удержать рядом с собой.

— Ты отпустишь его, или столкнешься с последствиями, мальчик.

— Он остается, — скриплю я зубами, гадая будут ли это мои последние слова.

Мужчина смягчается, с усмешкой отводя от меня взгляд, но узлы в моем животе так легко не сдаются. Особенно когда он снимает пистолет со своего бока, и холодный металл упирается мне в лоб.

— Мы здесь не терпим наглости. Это усложняет ситуацию.

Подумать только, что в какой-то момент я буду смотреть в дуло пистолета. Я прищуриваю глаза, когда их обжигают слезы, мысленно принося извинения своей матери. Я подвела ее. Она сказала мне остаться в живых, защитить моего брата, и я потерпела неудачу.

Ожидание воспоминаний о моей жизни, кажется длится целую вечность, поскольку все что я могу уловить — это пустота, где тикающие секунды, кажется идут в ногу с моими судорожными вдохами.

По какой-то глупой причине я задаюсь вопросом, будет ли больно когда пуля пробьет мой череп, но эта мысль быстро подавляется, когда я открываю глаза и вижу темноволосого мужчину, стоящего рядом с блондином и направляющего пистолет к земле.

— Имя.

— Дэниел. Я ненавижу, что мой голос слабый. Мягкий. Испуганный. Если бы не Абель, я могла бы встретить смерть с большим достоинством, но сейчас я чувствую, что могу обоссаться.

Его взгляд перебегает с книги в моей руке на меня.

— Тебе нравятся книги? Дэниел. Его голос кажется почти далеким, эхом в моей голове, которое с трудом разносит хаос кружащихся там мыслей.

Я бездумно провожу большим пальцем по обложке, не поднимая на него глаз, и киваю.

— Ты умеешь читать? Писать?

Я снова киваю, отводя от него взгляд. Поскольку школьное образование не является обязательным, многие дети в моем улье не умеют ни читать, ни писать.

— Кто тебя научил?

Верхняя часть книги расплывается от слез в моих глазах, и как будто я все еще чувствую, как рука моей матери обнимает меня, пока она указывает на слова на странице, я слегка потираю большим пальцем призрачное прикосновение, которое остается на моей коже.

— Моя мать.

— Скажи мне, почему ты готов умереть за этого ребенка.

— Он мой брат. Я поднимаю взгляд, и в этот момент весь яд вытекает из моих вен, разливаясь по коже горячей волной гнева.

— Я бы убил ради него.

Уголки его губ приподнимаются в невеселой улыбке, и я задаюсь вопросом, улыбался ли он когда-нибудь по-настоящему, вообще, в жизни. Если этот человек настолько зол, что в его глазах никогда не появлялись морщинки от искреннего смеха.

— Ты пойдешь со мной.

Я не знаю, что это значит. Возможно, мой смертный приговор заключен в четырех простых словах.

Он продолжает дальше по линии, продолжая с того места, на котором остановился, и челюсть блондина сдвигается, о чем я могу только догадываться, это тихая ненависть, таящаяся в его глазах. Мне не нравится этот человек или то, как он смотрит на моего брата сверху вниз, как ребенок, который нашел чужую игрушку, чтобы испортить.

— Эй, — осмеливаюсь выпалить я, чувствуя как в груди сжимается кулак паники, когда взгляд темноволосого скользит от следующего заключенного обратно ко мне.

— Мой брат… он может остаться со мной?

Мужчина переводит взгляд на Абеля и обратно.

— Нет. — это все, что он говорит, уходя, и у меня голова идет кругом от необходимости придумать план.

Из-за попрошайничества меня убьют, но я не позволю им забрать моего брата.

Слова моей матери, сказанные раньше, проскальзывают у меня в голове. Ты должна жить. Я делаю и буду делать это ради Абеля. Я тоже буду бороться за него.

— Тогда я никуда с тобой не пойду.

Темноволосый улыбается и обменивается взглядом и кивком с блондином.

Блондин хватает Абеля за плечо, направляя его вперед.

Срабатывает инстинкт. Я бросаюсь к нему и кусаю его за руку.

Его проклятия отдаются эхом в моем черепе, и резкая боль пронзает шею сбоку, сопровождаясь глухим стуком, который звучит так, будто воздух проталкивают через трубку. Я отшатываюсь назад, мои мышцы холодны и слабы, в то время как все вокруг вращается слишком быстро, чтобы я могла за ним поспевать. Вид вокруг меня уменьшается до булавочного укола, а крики Абеля эхом отдаются в моем сознании.

Глава 4

Рен

Конечно, я вернулась.

Заглядывая в дыру у основания стены, я ищу на четвереньках насколько позволяет мой ограниченный обзор. Я должна знать, что с ним случилось. Кошмары преследовали большую часть моего сна, из-за чего я устала и расстроена, когда не вижу мальчика.

— Тогда почему ты сбежал! Это была твоя вина!

Опираясь на одну ладонь, я стучу по виску другой, заглушая тупую боль, которая с тех пор расцвела там.

— Уходи, — шепчу я.

— Не сегодня. Не сегодня. Не сегодня.

Мой разум говорит мне сдаться и найти место, чтобы спрятаться, где я смогу упрекнуть себя за то, что отпугнула его. Мой разум говорит мне, что он мертв и что это моя вина. Я стараюсь не слушать свою голову, хотя чем я могу ей помочь, потому что она не всегда говорит мне поступать правильно. Иногда она говорит мне причинить боль другим или самой себе, и прямо сейчас мой разум хочет, чтобы я нашла в этом лесу самую грубую кору и терлась о нее запястьем, пока оно не начнет кровоточить и саднить. Наказание за то, что напугала мальчика.

Но если я это сделаю, папа начнет задавать вопросы, а мне не хотелось бы его разочаровывать, потому что он единственный человек в этом месте, который не смотрит на меня как на сумасшедшую.

Я не сумасшедшая. Я не могу избавиться от мыслей, которые проносятся у меня в голове, и не то чтобы я думала о них все время. Это только когда я чувствую боль или печаль, то что я чувствую к этому мальчику.

Но больше всего меня пугают мрачные моменты. Когда я не могу вспомнить ничего из того, что сказала или сделала. Только голоса заполняют пустоту, говоря мне, что я все еще жива и должна проснутся. Когда я это делаю, у меня обычно возникает ощущение холода и тошноты в животе, кожа покрывается потом, а перед глазами нависает пустота. Я уже некоторое время сдерживаю темноту, но боль означает приближение темноты. В голове становится легко, как и в животе.

Я сижу, схватившись за голову, кажется целый час, ожидая, когда эта черная дыра засосет меня, когда я слышу шорох гравия поверх низкого гула Рейдов по другую сторону стены.

На четвереньках я подползаю ближе к отверстию и заглядываю внутрь. Мое сердце внезапно становится больше, оно бьется о ребра. Я даже не понимаю облегчения, охватившего меня при виде профиля мальчика.

Под его бритой головой, прямо у линии роста волос, над лентой воротника, чернилами выведена последовательность цифр, которую я заметила раньше, только на этот раз я вижу, что они исчезают у основания его черепа. С этого ракурса я могу разглядеть большой шрам за его ухом и зигзаг другого плохо зашитого шрама на краю его затылка, ниже линии роста волос. Его линия подбородка острая и сильная, несмотря на хрупкость его тела, когда он сидит, подтянув к себе колени.

Когда его глаза находят меня, мое сердце подскакивает к горлу от того, как я забыла об их поразительном эффекте. Я сама никогда не видела океан, только в книгах, но я так живо представляю его в этих глазах.

— Я думала, ты мертв. Я думала, тебя убили Рейтеры.

Как обычно, он не отвечает, но его взгляд в сторону Рейтеров и обратно говорит мне, что он не игнорирует меня нарочно.

— Ты голоден?

Он кивает в ответ, и как и накануне, я собираю инжир и ягоды, больше чем вчера, и проталкиваю их через маленькое отверстие. Когда он тянется за ними, я отшатываюсь от странной формы его пальца, который выглядит так, как будто он был сломан. Тем не менее, мальчик срывает плод, не обращая внимания на уродство, и поглощает предложенную еду.

В моей голове крутится так много вопросов, но я не решаюсь задать большинство из них, опасаясь, что он снова убежит. Вместо этого я наблюдаю, как он ест, восхищаясь тем, как он смотрит на еду перед каждым кусочком, как будто он благодарен за это.

Проходят минуты, и я собираю еще плодов, посасывая мякоть разрезанного инжира.

Я снова лежу на животе, размышляя о странности того, что я могла часами смотреть, как он ест, не испытывая скуки.

— Ты все еще не можешь сказать мне свое имя?

Он качает головой, отправляя в рот горсть ягод.

— Не можешь или не хочешь?

Качает головой.

— Ну, и что же это? Ты не будешь?

Когда он в третий раз качает головой, я начинаю думать, что он покровительствует мне.

— Не можешь?

Затем он кивает.

— Конечно, они должны как-то называть тебя там. Другие. У них есть имя для тебя?

Он снова кивает.

— Что это?

Бросая плод на ладонь, он поднимает руки — пять пальцев на одной, сломанный указательный на другой. Шесть. Он показывает последовательность цифр, которая кажется мне знакомой.

— Номер у тебя на голове?

Он кивает и возвращается к поеданию припасенных фруктов.

— Это слишком долго, чтобы запомнить. Я буду называть тебя просто Шестой.

Его сломанный палец привлекает мое внимание, то, как он благоволит к другим вокруг него, и я знаю, что это должно быть больно. Я просто подвернула лодыжку несколько месяцев назад и с трудом могла ходить.

— Другие сделали это с твоим пальцем?

Он отводит руку от лица и сгибает палец, который начал чернеть и синеть, щурясь от несомненно болезненного движения. Он кивает.

Что это за больница, в которой ломают кости?

— Они там врачи? Я осторожно задаю свои вопросы, не желая пугать его снова.

Его кивок рождает в моей голове еще больше запутанных мыслей. На которые, я знаю, мальчик не ответит. Возможно, если я правильно сформулирую вопрос, я смогу задать его папе, не вызывая у него подозрений.

Я обнаружила, что в моем сердце, как правило, мало места для сострадания или любви, но моя душа болит за этого мальчика.

— Сколько тебе лет?

Закончив со своим фруктом, он смотрит на меня и тянется за пределы моего поля зрения. Тонкой веточкой он рисует на грязи единицу и девятку. Девятнадцать. Девятнадцатилетние парни по эту сторону стены — большие, с мускулами и маленькими умишками, мечтающие о том дне, когда они смогут надеть черные костюмы и стать одними из Легиона. Некоторым всего шестнадцать, когда они отваживаются оказаться по ту сторону стены — жизнерадостные, если не привилегированные, маленькие засранцы, которых больше никто никогда не увидит. Они время от времени маршируют по городу, как стадо трутней, и единственной отличительной чертой является их рост.

Звук горна заставляет вздрагивать мои мышцы.

Шестой вскакивает на ноги и, как и накануне, ныряет сквозь толпу Бушующих, оставляя после себя несколько фруктов.

Только на этот раз я не волнуюсь.

У меня такое чувство, что я увижу его завтра.

Глава 5

Dani

Жар заливает мое лицо,

и я поднимаю голову навстречу яркому солнцу. Смех Абеля смешивается со смехом моей сестры, когда они где-то играют вместе, но не перекрывает мелодичный звук пения моей матери. Я лежу на клумбе из оранжевых пустынных маков, в воздухе витает аромат прошедшего ливня. Я улыбаюсь, концентрируясь на тепле, которое покрывает мою кожу, и я могла бы остаться в этом месте навсегда.

Доносится мужской голос, и я сосредотачиваюсь на нем. Папа?

Это глубже. Чужой.

Смех моих братьев и сестер переходит в крики. Пение моей матери превращается в пронзительный вопль.

Я резко открываю глаза.

Яркая лампа надо мной отбрасывает слепящий свет, который умоляет меня прикрыть лицо, но мысленное желание моей руки сделать это приводит меня в панику, когда я не могу пошевелиться. Я не могу поднять голову. Или полностью открыть глаза.

Свет тускнеет в тот самый момент, когда силуэт перемещается на периферию моего зрения, и я смотрю на темноволосого мужчину, который стоит надо мной с маской на лице. Не одна из тех страшных масок, которые носили солдаты. Белая маска, как у врача.

— Ты не сможешь двигаться некоторое время. Он оттягивает маску ото рта и снимает резиновые перчатки с рук.

Тошнота скручивается у меня в животе, распространяется по всему животу, и меня подташнивает. Моя голова поворачивается ровно настолько, чтобы меня вырвало на смятую белую бумагу подо мной. Прозрачная жидкость вытекает при кашле, и пластиковый стаканчик подставляется под мою щеку, собирая следующую порцию, которая вылетает из моих губ.

Кислоты обжигают мне горло, и когда я снова наклоняю голову вперед, призрачные струйки слизи прилипают к моей щеке.

Маска возвращается на место, темноволосый надевает колпачок на пластиковый стаканчик и отставляет его в сторону, за пределы моего поля зрения.

— Ты очень умная. Он обходит кровать и останавливается у тумбочки. До моего слуха доносится звук, похожий на непрерывный поток воды.

Именно тогда я замечаю, как пересохло у меня во рту, и я делаю резкий глоток, очищая липкую слюну в задней части горла, но кашляю.

К моим губам прикладывается предмет, похожий на трубочку, в котором я узнаю соломинку.

— Пей, — говорит он.

Прохладные жидкости — это рай против колючего ожога, и я не перестаю прихлебывать, пока жидкость не прибывает слишком быстро, чтобы ее можно было проглотить, и я выплевываю фонтан воды при очередном кашле. Сигналы тревоги бьются в моей голове, когда я не могу сделать вдох. Снова моя голова откинута в сторону, пока я выпиваю небольшое количество жидкости, запирающей мои легкие. Я никогда не пила так много воды, не делясь ею со своими братьями и сестрами.

Глядя на грудь темноволосого, я вижу значок с его фотографией и именем, напечатанным большими черными буквами. Джозеф Фалькенрат.

— Где я? Слабость овладевает моим голосом вместе с ощущением головокружения, из-за которого комната следует за моими глазными яблоками.

— Моя лаборатория. Скажи мне, как тебя зовут? Джозеф отставляет стакан с водой в сторону.

— Дэниел, — хрипло произношу я, замечая, что на моем горле все еще видна царапина.

— Дэниел, да? Странное имя для девушки.

Паника расцветает в моей груди, стискивая ребра, и я подавляю желание снова блевать. Они берут только мальчиков. Именно тогда я замечаю прохладную хлопчатобумажную простыню, которая танцует на моих бедрах и груди.

Он раздел меня.

— Где моя одежда?

— Когда действие наркотика закончится, вам выдадут форму. Его бровь взлетает вверх, когда он скрещивает руки, откидываясь на спинку стула. — За все время, что я здесь, в этом заведении никогда не было девушки.

— Пожалуйста. Моя мать. Она хотела, чтобы я присматривал за своим братом. Чтобы он был в безопасности.

— И ты уже подвела его в этом.

Его лицо расширяется и вытягивается из-за моих слез, и по моему виску пробегает щекотка, когда влага, наконец вытекает из моего глаза, снова обостряя мой обзор. Детское желание сжимает мою грудь, и я проглатываю рыдание, застрявшее в глубине моего горла.

— Я хочу домой.

— У тебя больше нет дома. Холодный тон его слов, когда он поднимает мою руку, глядя вниз на мою кожу, поражает мою способность держать себя в руках.

— Все, кого вы знали по вашему улью, либо распределены по ячейкам, либо ушли. Другого выбора нет. И вы обнаружите, что грань между этими двумя здесь быстро истончается.

— Мой брат?

— Твой брат в другом тюремном блоке. За ним будут наблюдать. Какое-то время.

— Что это за место?

— Исследовательский центр. Он отпускает мою руку, позволяя ей с стуком удариться о холодный металл подо мной.

— Еще немного времени, и ты восстановишь мышечный контроль.

— Вы врач?

— Я ученый. Кажется, что он движется рядом со мной, но держит иглу, отчего меня подташнивает.

Слабое покалывание в предплечье заставляет меня щуриться. Я ненавижу иглы. Однажды я была действительно больна, и моя мать отвела меня к женщине, которая воткнула иглу мне в руку. Он был прикреплен к колбе, которая по словам моей матери, должна была обеспечить меня достаточным количеством жидкости, и им пришлось пристегнуть меня ремнем, чтобы я не вытащила ее.

— Ты собираешься отправить меня обратно, потому что я не мальчик?

— Отправить тебя обратно означало бы для тебя верную смерть. Он поднимает пробирку, наполненную тем, что должно быть моей кровью, крутит ее перед глазами, прежде чем положить где-нибудь рядом с собой.

— Нет. Ты читаешь и пишешь. Ты полезна. Ты будешь помогать мне, делая заметки и маркируя образцы, как ты видела, что я делал с колбой.

Гнев берет верх надо мной, когда я вспоминаю, что этот человек, который отрекся от моего брата. Человек, который позволил жуткому блондину оттащить его от меня, как зараженного койота.

Они все волки. Хищники. И черт возьми, если я сделаю что-нибудь, чтобы помочь этим садистам.

— Нет. Я не какая-то рабыня-секретарша у шайки убийц. Иди к черту! Я бы плюнула ему в лицо, но у меня пересохло во рту, даже после воды.

Его челюсть сдвигается, и я замечаю подергивание его глаза. Бросив взгляд в его сторону, он поднимает фотографию, поднося ее к моим глазам. На нем голый подросток, лет шестнадцати, растянулся на столе. Я ошеломлена откровенным видом его пениса и всех четырех конечностей, связанных по углам кровати. Его тело покрыто порезами, ушибами и шрамами всех форм и размеров. Четверо мужчин в белых лабораторных халатах стоят рядом с его головой, на их лицах злые улыбки.

— Тест на провокацию. Считается, что у этого мальчика болезнь Дреджа второго поколения. У него положительный результат теста на прионовые антитела. Мой коллега, доктор Эрикссон, считает, что эта болезнь остается латентной в организме. Он считает, что ее можно активировать с помощью болевых раздражителей. Хотели бы вы, чтобы вас перевели в его лабораторию?

Ужас от его слов охватывает меня, когда я смотрю на мальчика. Каждая человеческая косточка в моем теле говорит мне, что я должна восстать против этих монстров, ради таких жертв, как эта бедная душа. Блондин, похитивший моего брата, — один из четырех на фотографии, и комок в задней части моего горла сдерживает рыдание, готовое вырваться наружу.

— Мой брат. Он… они сделают это с ним?

Выражение его лица непроницаемо, как будто его не трогают эмоции, переполняющие мои слезы.

— Младших мальчиков просто изучают на предмет агрессии. Образцы крови, структуру костей. Наблюдение. Если он продемонстрирует черты носителя, его оставят для такого рода исследований, да.

Его грубая честность тяжелым грузом засела у меня в животе.

— А… если он этого не сделает?

— Тогда для него учеба окончена, и он освобожден.

Свободен? Часть меня не доверяет этому слову, но сейчас это все, что у меня есть. Точно так же, как сказал мне старик в грузовике — ты должен во что-то верить.

— А я?

— Когда ты нам больше не будешь нужна, ты тоже будешь освобождена. А пока ты жива, потому что от тебя есть польза. Оставайся такой, и ты выживешь.

— Другие… они убьют меня, если узнают, что я девушка?

— Да. Они наверняка это сделают. Поэтому ты будешь спать и мыться здесь, в исследовательском комплексе. Там есть комната, где я иногда сплю, когда задерживаюсь здесь допоздна.

— Мой брат … Иногда мне приходится петь ему перед сном. Он пугается —

— Твой брат больше не твоя забота. Если бы твоя мать знала, на какую судьбу она тебя послала, я очень сомневаюсь, что она возложила бы бремя ребенка на твои плечи. С этого дня твоей единственной заботой является твое собственное выживание. Делай, как я говорю, и ты сможешь продлить это здесь. Он встает со стула, глядя на меня сверху вниз.

Мне стыдно признаться, что в этом есть некоторое облегчение, но также печаль и гнев. Так много гнева, он, должно быть, видит это на моем лице.

— То, что ты сделала ранее, было причиной смерти. Знай, что никто не спасет тебя в этом месте. Я не твой союзник. Я не твой друг. И я больше не вступлюсь за тебя. Если ты проявишь неуважение к офицеру Легиона, тебе придется столкнуться с последствиями. Это ясно?

Я изображаю мрачный кивок, к которому начали возвращаться легкие движения шеи.

— Почему они убили мою мать и сестру?

Он поднимает подбородок, смотрит на меня свысока, и его глаз дергается.

— Просто потому, что они им не понадобились. Ты жива только потому, что обладаешь навыком, которого нет у большинства. Помни об этом.

Требуется час для того что бы действие наркотика закончилось и вышло из моего организма. За это время меня вырвало и я помочилась больше раз, чем я могу вспомнить, благодарная за удобства, к которым я не привыкла. В улье мы испражнялись в ведра, которые использовались для удобрения садов. Раз в неделю у меня была неприятная рутинная работа по высыпанию их в то, что мы называли "горячей кучей", для компоста. Доктор Фалькенрат, как он попросил меня называть его, называет это туалеты, и в отличие от наших ведер, у них есть система всасывания, которая делает это сама. Он говорит, что их можно найти только в комнате доктора. Другие мальчики испражняются в ведра, которые собирают в пакеты и сжигают.

Закончив, я опускаюсь на колени на чистый белый пол и вращаю то, что он назвал мешалкой, которая компостирует отходы. Когда я открываю крышку, жидкость исчезает.

Нежность манит мои пальцы к моей бритой голове, и я прощупываю источник сильного ожога там. Ощущение такое, как в тот раз, когда меня поцарапала кошка, когда я карабкался по руинам — зудящее и жгучее. К моим пальцам возвращается небольшое количество крови, и я поднимаюсь на ноги, глядя на свое отражение в зеркале.

Черноватая отметина, обрамленная сердитой красной выпуклостью, выглядывает из-под моего затылка, и я могу разглядеть цифру восемь. Вытатуированная на моей коже. Навсегда. Неловко поворачивая свое туловище, мне удается разглядеть вытатуированную рядом с ним пятерку. Я прощупываю рану и обнаруживаю, что болезненность распространяется по основанию моего черепа.

Я предполагаю, что это сделали, пока я была без сознания, хотя я не помню даже мимолетного момента этого.

Звук достигает моих ушей через барьер тонкой двери, и я поворачиваюсь к нему, прислушиваясь. Крики. Ужасные, наполненные болью крики, от которых мое сердце колотится в груди.

Крики вытаскивают меня из маленькой туалетной комнаты, и я вхожу в ярко-белую комнату, где я проснулась час назад. Поперек небольшого пространства расположено окно, почти занимающее ширину стены, с тяжелой дверью рядом с ним и маленькой белой коробочкой, на которой горит крошечный зеленый огонек. Комната по другую сторону окна намного больше, с лампочками на концах длинных изогнутых рычагов, которые напоминают мне лапки насекомого, свисающие с потолка.

На кровати лежит взрослый мужчина, хотя с моего ракурса трудно определить его возраст. Я вижу только солнечные пятна, усеивающие макушку его лысой головы. Толстые ремни привязывают его тело к кровати, на которой он корчится, словно от невыносимой боли. Кровавые соцветия усеивают белую простыню, прикрывающую его, и его вопли агонии умоляют меня открыть дверь, чтобы рассмотреть поближе.

Однако, когда я делаю шаг внутрь комнаты, гораздо более громкий крик прокатывается по моему позвоночнику. Замирая на месте, я бросаю взгляд на фигуру, которая стоит у раковины, натягивая перчатки на голые руки. Я не могу опознать его, его голова, туловище и ноги полностью закрыты, а трубка, торчащая из его маски, похожа на ту, что носят солдаты. Рукой в перчатке он указывает на дверь позади меня.

— Перчатки. Голос доктора Фалькенрата приглушен маской, и я вздыхаю с облегчением, узнав его.

— Вы никогда ни к чему здесь не прикасаетесь без перчаток. Это понятно?

Кивнув, я возвращаюсь в комнату, в которой стояла несколько мгновений назад. Непосредственно слева от меня находится полка со стопками сложенных костюмов, около дюжины бок о бок, а под ними — два комплекта масок с трубками. Рядом с ними коробки с перчатками, маленькими, средними и большими — я выбираю маленькие.

Я бросаю взгляд на коробку рядом с дверью, которую заметила ранее. Крошечный зеленый огонек все еще мигает, а когда я открываю дверцу, он становится ярко-красным.

Я быстро проскальзываю в другую комнату с доктором Фалькенратом, закрывая за собой дверь.

Доктор Фалькенрат приближается, и я инстинктивно съеживаюсь, ожидая, что он ударит меня. Я даже не уверена, почему.

— Это помещение с отрицательным давлением, но вы всегда должны считать его загрязненным. Никогда не убирайте предметы из этого помещения. Все ручки, блокноты, все остается, пока я не скажу вам убрать это. Вы будете мыть руки, когда будете уходить, и выбрасывать все перчатки или халаты в комнате.

— Да, сэр.

— Это будет долгий день. Давайте начнем. Он шаркает обратно к каталке и, приподняв угол простыни, указывает на противоположную сторону, жестом приглашая меня помочь.

Пересекая комнату, я встаю рядом с кроватью, подавляя отвращение и страх, булькающие в моем животе, пока я помогаю ему откинуть простыню, чтобы показать покрытый шрамами и изуродованный торс под ней. Сырая, окровавленная плоть блестит пятнами, как будто с него содрали кожу.

Рот мужчины приоткрыт металлическим приспособлением, обнажающим два ряда гниющих зубов. Его глаза покрыты молочно-белым слоем поверх угольно-черных зрачков, которые занимают ширину радужки. Из ран на его шее и груди сочится желтоватая жидкость с красными прожилками.

Его руки под ремнями сгибаются и разжимаются, сгибаются и разжимаются, как будто хватаясь за что-то. Крики смешиваются с рычанием, и он звучит скорее как зверь, чем как человек. Я видела Рейтеров в тех случаях, когда они прорывались через наш лагерь, но обычно их убивали до того, как у кого-нибудь появлялся шанс укусить. Их глаза молочного цвета и истекают кровью, а на коже появляются красные язвочки. Я знала мальчика из моего улья, Сэмюэля Дейда, который потрогал одну из язв на теле, высохшем на солнце, и заболел. Говорят, он вдохнул в Драге.

— Почему мне не нужен костюм?

— Ты носитель. Многие представители второго поколения являются носителями белка. У некоторых просто экспрессия отличается от других.

— Я носитель?

— Если бы ты этого не сделала, я бы удивился, но твоя кровь подтвердила это, да. Один из твоих родителей был инфицирован, и они передали это тебе.

— Но… мои родители были нормальными. Они не были буйнопомешанными. Их вообще никто не кусал.

— Вдыхание белка требует некоторого времени для инкубации. Укус — это немедленная концентрированная прививка.

— Что такое… прививка?

— Когда болезнь пускает корни в твоем теле.

— Не заражу ли я тебя, если покину эту комнату?

— Только если тебя укусили или организм был активирован. В противном случае, представители второго поколения обычно не передают инфекцию воздушно-капельным путем. Тем не менее, вы будете проходить ежедневные анализы крови, чтобы подтвердить, что вы не находитесь в состоянии активной инфекции. Вы можете правильно писать? спрашивает он, подкатывая столик к кровати, на котором разложен серебряный поднос с инструментами.

Рядом с мужчиной на кровати стоит второй столик, на котором уже разложены блокнот и фломастер. Рядом с ними находится второй предмет с красной кнопкой и надписью REC.

Я выразительно киваю, проверяя подвижность пальцев в перчатках, и сажусь за стол, держа ручку наготове. Моя мать обучала небольшую группу из нас в комплексе, где я жила. Грамматика, чтение и письмо. Хотя большинство из них не утруждали себя показом каждую неделю, от меня ожидали, что я закончу уроки, несмотря ни на что.

— Хорошо. Нажми красную кнопку на магнитофоне, и не забудь нажать ее еще раз, когда мы закончим. Давайте начнем. Позади него металлическая штуковина с переключателем, который он поворачивает, чтобы щелкнуть.

— Доктор, мы здесь именно поэтому? Потому что мы носители? Я нажимаю красную кнопку на записывающем устройстве передо мной, как он проинструктировал, и жду, что будет дальше.

— Да.

Он наклоняется вперед, изучая набор циферблатов на отдельном стальном ящике, который соединяется с трубками. Жидкости стекают по длинным прозрачным трубкам, встроенным в предплечья пациента, и в течение минуты мужчина перестает двигаться. Его челюсть отвисает, черные зрачки внезапно пустеют. Рычание, которое было до этого, стихает, и я думаю, что это может быть его смертью.

— Субъект — мужчина сорока лет. Сопутствующие заболевания включают болезнь сердца, диабет первого типа и дноуглубительную инфекцию. У субъекта быстро прогрессировала инфекция четвертой стадии с большими бляшками и значительным повреждением лобной доли. Были собраны фотографии, демонстрирующие двусторонние некротические изменения его кожи, зубов и глаз. Доктор Эрикссон говорит мне, что он получил несколько инъекций и был подвергнут… Он делает паузу, опираясь рукой о кровать, пока пациент лежит неподвижно, и прочищает горло.

— Термотестирование, трансплантация нервов и эксперименты по иммунизации. Кровь и спинномозговая жидкость собраны. Хлорид калия и бромид панкурония введены для извлечения органов.

Я не понимаю смысла большей части того, что он говорит, но через несколько секунд я уже начинаю смотреть на этого человека по-другому, хотя всего несколько мгновений назад я видела в нем монстра. Выслушав краткое описание его болезней, я пришлат к пониманию, что он был жертвой, как и все мы.

Следующие два часа я сижу в ужасе, наблюдая, как доктор Фалькенрат вскрывает мужчине живот, извлекая окровавленный студенистый орган, который он вручает мне на подносе, инструктируя поместить его в банку с каким-то раствором. Я смотрю вниз на красный комочек мяса, который когда-то служил жизненно важной цели для мужчины, лежащего на каталке. У меня щекочет в груди, и я тяжело дышу через нос, отчаянно пытаясь не выблевать все на стол. Прищурившись, я убеждаю себя держать себя в руках и, схватив лежащую рядом ручку, помечаю ее номером пациента и типом органа, датой и временем, как просит врач. К тому времени, как мы заканчиваем, я знаю этого человека как 4368756. Этот номер, думаю, я никогда не забуду.

Его тело накрыто простыней, в то время как я смотрю вниз на банки и подносы разного размера, в которых хранятся части его внутренностей, включая мозг. Я никогда не видел человеческий мозг так близко. Кровь и какая-то слизь прилипли к кускам мяса, некоторые из них с черно-зелеными прожилками, как будто сгнили.

— Я хочу, чтобы ты отвезла его в морг. Ты поедешь вон на том лифте. Он кивает в сторону серебристых дверей напротив нас.

— Нажми кнопку снаружи. Затем, оказавшись внутри, нажмите кнопку M. Дверь откроется в морг, и ты оставишь его там рядом с остальными. Ты вернешься, нажав верхнюю кнопку снаружи лифта и цифру два внутри. Образцы должны храниться в холодильнике. Холодильники ты найдешь в западном крыле. Постарайтесь не смешивать их с образцами доктора Эрикссона. Пожалуйста, перепиши сделанные нами заметки в журнал к концу дня.

Я неуверенно киваю и прочищаю горло.

— Доктор, некоторые из слов, которые вы описали … Я не уверена, что смогу правильно их произнести.

— Сделай все возможное, — говорит он, проходя мимо меня к бочке, установленной в углу комнаты. Там он сбрасывает костюм и маску, нажимая кнопку, которая издает всасывающий звук, прежде чем выйти. И словно торнадо пронеслось по комнате, я остаюсь после этого.

Я смотрю вниз на мужчину, глаза которого закрыты. Мертвый мужчина. Одного, на моих глазах, доктор ввел и разрезал на части.

Подавляя желание взбрыкнуть, я встаю из-за стола и направляюсь к кровати. Дрожащими руками я хватаюсь за перекладины над теперь уже пустым черепом пациента и толкаю его к серебряным дверям, как было указано. Через несколько секунд после нажатия кнопки двери открываются, и я втаскиваю кровать внутрь. Коробка смыкается вокруг меня, и когда двери закрываются, запечатывая меня, на мгновение у меня перехватывает дыхание от паники. Я бросаюсь к двери и колочу по серебристым панелям, но они не поддаются.

— Доктор Фалькенрат! Доктор Фалькенрат! Воздух внутри коробки сгущается, наполняя мою грудь удушающим страхом.

Рядом с дверью находится ряд кнопок, одна с надписью M, как он и сказал. Я нажимаю на нее, и коробка дергается, отбрасывая меня обратно к стене. Руки прилипли к панелям по обе стороны от меня, я низко приседаю, мой живот опускается к коленям, пока коробка, наконец, не останавливается и дверцы не открываются.

Медленно поднимаясь, я смотрю через отверстие на кровати, прислоненные к стене. Очередь тянется по коридору, и я выхожу за пределы серебряного ящика, чтобы увидеть, что она заканчивается перед большой дверью с большими красными буквами, которые гласят "МУСОРОСЖИГАТЕЛЬ".

Большие синие бочки стоят в ряд рядом с дверью. Они слишком далеко, чтобы прочесть, что в них, но огромный череп и скрещенные кости, а также то, что, как я узнала, является символом биологической опасности, на лицевой стороне каждого из них говорят мне держаться подальше.

Звук скрежещущих шестеренок пугает меня настолько, что я оборачиваюсь, и я ахаю, увидев, что серебряные двери закрылись. Яростным нажатием кнопки на стене они снова открываются, и я вижу мужчину, все еще лежащего на кровати. Я вывожу его и паркую рядом с остальными. На тележке перед ним лежит большой холм, накрытый белой простыней. Я откидываю ее назад, к изуродованному лицу мальчика ненамного старше меня.

Мой желудок сжимается при виде него.

Его кожа грязная, но на ней нет признаков язв. Кости выступают из его кожи, говоря мне, что он голодал. Из глубокой раны на его лбу высыпается плоть, и я натягиваю на него простыню, глубоко дыша. Я делаю то же самое с мужчиной, которого сбила на колесиках, предлагая немного достоинства.

Впереди раздается оглушительный грохот, заставляющий мои мышцы напрячься.

Двери в конце коридора открываются перед двумя мужчинами, одетыми в грязные белые фартуки, на которых видны красные пятна того, что, как я предполагаю, является кровью. Один держит дверь открытой, в то время как другие катят тележку в начале очереди, прежде чем вернуться за следующей. Держатель двери машет мне, но я не машу в ответ. Я не могу. Позади него огромные железные приспособления, которые мерцают оранжевым. Мое внимание переключается с комнаты с огромными конструкциями, похожими на духовки, на мальчика, лежащего на кровати, и внезапно я не могу дышать.

Запах, когда мы приехали.

Печи.

Дым.

Горящая плоть.

Темноволосый обходит линию тележек, ковыляя ко мне.

Я натыкаюсь на тележку позади меня и поворачиваюсь, чтобы побрести обратно к серебряным дверям. Нажимая пальцем на кнопку, я заставляю себя не паниковать, но двери не открываются. О, Боже. Я не хочу застрять здесь. Я не хочу разговаривать с этими дьяволами. Демоны, которые сжигают тела невинных людей.

Я нажимаю на нее снова. И еще раз. Полдюжины раз, пока она не загорается и серебряные дверцы не открываются. Когда мужчина подходит ко мне, я падаю в коробку и выпрямляюсь, прижимаясь плашмя к стене.

Его лицо покрыто шрамами, а участок кожи на щеке весь опухший и блестящий, как будто туда пришили кусок кожи.

— Все в порядке? В его приглушенном голосе слышится хрипотца, как у курильщика.

Я киваю, наблюдая за ним через сужающуюся щель в двери, пока он наконец, не исчезает. Именно тогда меня захлестывает тревога, и я опускаюсь на пол, чтобы заплакать.

Эхо разносится по коридору, вырывая меня из дремотного состояния погружения в сон. В звуке есть что-то звериное, в нем безошибочно слышны истинно человеческие страдания. Мои глаза сканируют бескрайнюю тьму, которая окружает меня, и когда я закрываю и открываю их снова, не вижу различий, кроме хлопанья ресниц по верхушкам моих скул.

Кромешная тьма пугает вначале, но здесь все еще хуже. Кошмар, который не прекращается, когда глаза открыты.

Комната, которую мне выделили, — это коробка без окон. Ночью в этом месте отключается все электричество, и мы остаемся плыть по течению в этой пустоте. Мой отец однажды сказал мне, что космос — это пустая тьма, безмолвная, холодная и лишенная жизни. В то время, я помню, думала насколько пугающей и одинокой была бы такая вещь.

И все же, я здесь.

Второй крик присоединяется к первому, и я закрываю уши, прижимая голову ближе к телу, лежа на койке. Так дрожь в моих вдохах становится громче, и я сосредотачиваюсь на темпе каждого вдоха, отчаянно стараясь не думать о своем брате.

Он всегда боялся темноты.

В конце концов, тьма — это когда выходят монстры.

Иногда мы слышали, как они бродят по улицам, их стоны и стук в двери. Мой отец до утра дежурил у окна, положив ружье на колени. Какими бы пугающими ни были моменты, именно в такие моменты я чувствовала себя в наибольшей безопасности. Когда он сидел рядом. Всегда наблюдал.

Я молюсь, чтобы моя мать была права, чтобы мой отец все еще наблюдал за мной, потому что я думаю, что здесь происходят плохие вещи.

И, судя по звукам этих криков, эти кошмары более ужасны, чем монстры.

Глава 6

Рен

Стена давит

врезается мне в спину, пока я сижу, глядя сквозь колонны деревьев вокруг меня. Должно быть, прошел час, судя по новому положению солнца в небе, пробивающегося сквозь верхушки ветвей. Я наклоняюсь вперед и снова заглядываю в дыру, прислушиваясь к щелканью зубов Рейтеров и шарканью их ног по грязи.

Хотя никаких признаков шестого.

За час я взобралась на платан по меньшей мере дюжину раз, и когда я снова пытаюсь взобраться, крик привлекает мое внимание, останавливая меня на полпути. Заглядывая в отверстие, вы видите двух солдат, которые стоят на смотровых вышках, направив оружие вниз.

Один стреляет дважды, и крики затихают.

Пожалуйста, пусть это будет не шесть.

Боль в моей груди пульсирует, пока я отсчитываю секунды от своего последнего вздоха. Его поймали, когда он крался поблизости? Возможно, они приняли его за сбежавшего рейтера? Тысяча различных сценариев проносятся в моей голове одновременно, пока я пытаюсь представить цель солдата. Мой разум останавливается на единственной мысли, что, кто бы это ни был, это был не шесть.

Этого не было. Этого не может быть, потому что никто настолько выдающийся не должен умирать таким обычным способом.

Я едва знаю этого мальчика, если вообще знаю, и все же мысль о том, что я никогда его больше не увижу, по какой-то неизвестной причине тяжелым грузом ложится на мое сердце.

Я не осмеливаюсь залезть на дерево из страха, что меня увидят охранники. Вместо этого я жду, молясь, чтобы в любой момент я увидела профиль мальчика, загораживающий мне вид на "Рейтов".

Проходит еще час.

Жало ударяет меня по руке, привлекая мое внимание к царапинам, которые я оставила на коже там. То, что началось с ощущения мурашек по моим костям, превратилось в навязчивую идею, от которой я не могу избавиться сейчас — особенно сейчас, когда кожа высыхает и воспаляется с каждым царапанием моих ногтей.

Солнце уже далеко в небе, так что я останавливаюсь и возвращаюсь назад. По эту сторону стены у нас нет Рейтеров, которых можно опасаться с наступлением темноты. И если не считать прогулки в полной темноте, когда на ночь отключается электричество, это был бы довольно мирный поход. Но ночью Посредники бродят по улицам, неся вахту. Они вводят строгий комендантский час с восьми часов, и, как говорят, любой, кого поймают на улицах, пострадает от последствий.

Я понятия не имею, каковы эти последствия, поскольку я никогда не нарушала правило. Не ради них, а ради папы. Я бы никогда не разочаровала его таким образом.

Впрочем, еще достаточно светло, чтобы успеть домой до его возвращения. И, как и накануне, я оставила ужин тушиться на плите. Все блюда должны быть приготовлены до захода солнца. Турбинам для выработки электроэнергии ночью требуется бензин, а большая часть природных ресурсов закончилась много лет назад, поэтому днем мы готовим еду, а ночью довольствуемся темнотой.

Хотя я здесь в безопасности, от ночи у меня все еще мурашки по коже. К сожалению, я мало что помню из своего детства, чтобы понять почему.

Уже почти стемнело, когда я иду по дороге к нашей усадьбе. Когда я прохожу мимо миссис Миллер, она снимает белье с веревки для сушки и машет рукой. У нее и ее мужа двое детей — оба маленькие мальчики, которые часто одеваются в черные накидки и играют в Legion во дворе. Милые люди, которые в основном держатся особняком, но они никогда бы не выжили за пределами этих стен. Наивны, как мыши в яме со змеями. Они вообще не занимаются фермерством или охотой. Почти всю свою еду покупают на рынке — или у папы, когда он чувствует себя щедрым.

Она, без сомнения, погибла бы первой. В моем воображении возникают образы тех хрустящих белых простыней, которые она срывает с веревки, забрызганных кровью, в то время как Рейтер питается ее горлом.

Дважды моргнув от этой мысли, я машу ей в ответ.

Наш дом самый дальний, он расположен в тупике домов, расположенных по схеме, которая напоминает мне геометрические задачи в моих рабочих тетрадях. A, B, C, D. Все это некоторые вариации архитектуры средиземноморского возрождения в палитре бледных цветов, которые не придают особого значения. Папа мог бы жить в шикарной вилле на окраине поселка, если бы захотел, но он говорит, что продал бы душу, если бы сделал это, поэтому мы остаемся на втором этапе. Дома здесь хорошие, но они определенно не те особняки, в которых живут другие здешние врачи.

Два пустых участка отделяют нас по обе стороны от соседних домов, но стиль остается таким же, как и у других. Вход украшает крыша из красной черепицы с двумя толстыми колоннами, украшенная высокими арками и кованым железом, а также лекарственными растениями в горшках. Я отламываю кончик листа алоэ и смазываю прозрачной жидкостью царапины на руке, мгновенно успокаивая ожог.

Иногда я представляю маленьких паучков или тысячу муравьев, выползающих из крошечных отверстий на моей коже, вот почему я так одержимо чешусь. Я приписываю это одной из папиных медицинских книг, в которой я случайно наткнулась на трипофобию. Изображения на странице каким-то образом запечатлелись в моей голове, и с тех пор они меня ужасно беспокоят.

Загоняя эти мысли как можно глубже, я сосредотачиваюсь на восхитительном аромате вареного мяса и специй, который доносится с кухни. Я не ела большую часть дня, и от аромата у меня увлажняется рот, когда я направляюсь к нему через постепенно темнеющую гостиную.

Клубящееся облако пара поднимается вверх, когда я снимаю крышку с кастрюли, вдыхая пикантный аромат ужина. Хлеб, который я испекла ранее, лежит завернутый в марлю на столе рядом с плитой. Все печи в Шолене электрические, часть оригинального дизайна сообщества, разработанного до того, как мир превратился в ад.

Я приготовила более чем достаточно для нас с папой, и хотя мы отложим немного на завтрашний обед, я обязательно отложу немного для шестого, если он придет.

Разливая суп по тарелкам, которые я расставила на столе, я останавливаюсь, вспомнив, что меня поразило. Суп разливается по тарелкам. Голод гложет мой желудок. Обжигающая боль ударяет меня по ноге, такая горячая, что кажется почти холодной, и я отскакиваю назад, когда половник падает на пол.

— Ты заварила кашу, Рен. Не забудь ее убрать.

Я ахаю от голоса и, обернувшись, обнаруживаю папу, стоящего в дверном проеме. Его седеющие волосы и суровое лицо, отбрасываемые тенями от угасающего света, заставляют его выглядеть сердитым, даже если это не так. Его голос спокоен и ровен, очень похож на его личность.

— Сядь. Дай мне взглянуть на ожог у тебя на ноге.

Поставив половник в раковину для ополаскивания, я отодвигаю стул от стола и опускаюсь на него, разглядывая опухшее красное пятно над коленом, где ожог уже поселился под кожей.

Присаживаясь передо мной на корточки, он нежно проводит пальцами по отметинам.

— Я нанесу на это немного алоэ.

— У меня есть немного. Я вытаскиваю из кармана кончик растения, которое отломила, и протягиваю ему.

Он хватает меня за запястье и поворачивает его к царапинам на моем предплечье, и эти строгие карие глаза поднимаются на меня.

— Опять жуки?

Я не говорю ему, что это было вызвано мальчиком, который не смог прийти на наши незапланированные встречи в лесу. Вместо этого я киваю.

— А галлюцинации?

— Не так плохо, как раньше, — уверяю я его.

— Они снова проходят. Что-нибудь новое на другой стороне? Я ненавижу говорить о том, что со мной не так, поэтому перевожу разговор на что-то гораздо более аппетитное.

Отпуская мою руку, он кладет ладони на свои бедра и толкает, чтобы выпрямиться.

— Ничего, что могло бы тебя заинтересовать.

— Было что то. Скажи мне. Я соскальзываю со стула, хватаю тряпки из соседнего ящика, которые бросаю на разлитый суп.

Его настойчивость в том, чтобы я никогда не выходил за пределы стены, — это разочарование без разрешения. Конечно, не стоит пытаться спрашивать снова, но мне нравятся его истории, какими бы приземленными он их ни считал. Как только я вымываю бульон, я споласкиваю половник и заканчиваю разливать суп по тарелкам.

Напряженное молчание дает понять, что он не собирается рассказывать мне о своем дне, поэтому я ставлю миски на стол и нарезаю два куска хлеба, которые кладу рядом с ними. Занимая свое место, я склоняю голову, молча благодаря за угощение, и поднимаю ложку, чтобы попробовать.

Мясо, картофель и теплый бульон наполняют мой желудок, и я опускаю ложку за другой. Нам разрешается есть только два мясосодержащих блюда в неделю, чтобы сохранить то, что осталось. Так случилось, что сегодня ночью будет белка.

— Я тебе кое-что принес. Папа достает из кармана нитку разноцветных бусин с четырьмя белыми в центре, которые означают ‘любовь’. Надевая его мне на запястье, он растягивает губы в легкой улыбке.

— Нашел его в каких-то развалинах. Подумал, что тебе может понравиться.

— Это красиво, — говорю я, крутя его, пока любовь не оказывается на моем запястье.

— Мне это нравится. Я хихикаю, и быстрый взгляд снизу вверх показывает, что он смотрит на меня, серьезный, как всегда.

Я никогда не слышала, чтобы он смеялся, его улыбка никогда не достигает глаз, и я полагаю, что это нормально. Я научилась тому, что подобные жесты — подарки, нежная забота о моих ранах, расспросы о моем дне — это его способы показать свою заботу. Я рада, что он не слишком привязан ко мне, в любом случае — это было бы более неловко, чем отсутствие его объятий.

— Кое-что еще, — говорит он, засовывая руку в другой карман. Его сжатый кулак разжимается, обнажая серебряный ключ на ладони, и я быстро хватаю его, крутя перед собой.

Я собираю ключи. Ключи от дома. Ключи от машины. Неважно, какого рода. Мне нравится знать, что они открывают что-то, где-то в мире. Я притворяюсь, что это ключи к чьей — то истории — их надеждам и мечтам, — и теперь я ее хранитель.

Я изучаю выступы вдоль края и провожу большим пальцем по его зубцам. — Этот" … он принадлежит замку. Со рвом по периметру и сочной зеленой травой. И цветами. Так много ярких цветов, что можно подумать, что радуга коснулась земли.

— У тебя богатое воображение, Рен. Поставив локти по обе стороны от миски, он поднимает ложку.

— Я собрал немного мормонского чая, чтобы начать запасаться на зиму.

— Я позабочусь о том, чтобы его измельчили завтра утром.

— Я заметил, что твои домашние дела были выполнены каждый день. Он отламывает кусочки хлеба, выкладывая маленькие на салфетку рядом с тарелкой.

— По какому случаю?

Юмор, однако, исходящий от него, сух, как кость.

— Скука. Макая хлеб в суп, я не отрываю взгляда от пара, поднимающегося из миски.

— Сегодня я видела дым. Северная сторона. Казалось, что это доносится с другой стороны стены.

— Что ты делала на Северной стороне? Он гораздо более утонченный едок, чем я, отправляющий суп ложкой в рот без единого звука.

— Исследую.

— Надеюсь, не в лесу.

— Что там? Спрашиваю я, игнорируя его комментарий.

Он откладывает ложку, сверля меня глазами.

— Ты ходила в лес?

— Там электрическая изгородь, папа. Чтобы не пускать нас.

— И это прекрасно справляется с тем, чтобы большинство не попадало внутрь. Но ты не большинство. Снова беря ложку в руку, он возвращается к еде, поедая гораздо быстрее, чем раньше. Мне ясно, что он делает свою обычную процедуру "быстрей-и-поешь-прежде-чем-она-задаст-еще-вопросы" , прежде чем он ускользнет в свой кабинет, где мне, несомненно, придется разбудить его, чтобы он лег спать.

— Что-то там есть. Фабрика. Или больница.

— Держись подальше от северной стороны. Это понятно?

— Но что это? Что там?

— Ты не должна возвращаться. Или будут последствия.

— Это больница? Ты там работал?

От удара его кулака по столу у меня по спине пробегают мурашки, тарелки дребезжат, а суп переливается через край мисок.

— Черт возьми, Рен! Держись подальше! Ты слышишь меня? Этот лес — не место для наивной молодой девушки!

Его глаза холодны и жестоки, его губы растянуты в сердитом оскале, подобного которому я у него раньше не видела. Я редко испытываю его терпение, и внезапное раскаяние заставляет меня склонить голову от стыда за то, что разозлила его. Я знаю, что его резкостью управляет любовь, его стремление защитить меня. Слезы искажают вид моих рук, сложенных на коленях.

— Да, папа.

Между нами повисает тишина, такая густая, что я едва могу вздохнуть, и именно тогда в меня вонзается первая игла разочарования. Мешанина, кружащаяся в моей голове, не дает слезам пролиться, и мои руки снова становятся отчетливо видны, когда они отступают. Я хочу накричать на него в ответ, даже если я должна быть благодарна за то, что являюсь одной из благословенных. Одна из привилегированных, живущих за стеной, которая отделяет нас от уродливого мира, которым мы не должны интересоваться.

Он встает из-за стола, оставляя свою миску и ложку, но вместо того, чтобы исчезнуть, как я ожидал, он возвращается с мерцающей лампой, которую ставит в центр стола. Мягкая ласка на моем запястье сбоку, под браслетом, который прикрывает мой шрам, заставляет меня снова посмотреть на него, когда он сидит, подняв брови. Было несколько раз, когда его злило что-то, что я сделала, и каждый раз он старался погладить мой шрам.

— Я не хотел повышать голос. Я просто беспокоюсь о твоей безопасности, Рен. Если с тобой что-нибудь случится… Его брови сводятся вместе, и он качает головой, как будто вытряхивая эти мысли из головы.

— Пожалуйста, не возвращайся больше в тот лес.

— Хорошо, папа. Я кладу свою руку поверх его, чтобы удержать его от поглаживания поврежденной кожи там.

— Я не буду.

Глава 7

Рен

Лучи рассвета

проникает ко мне через окно, выходящее на пышную зелень рожкового дерева снаружи. При щелчке входной двери внизу я переворачиваюсь на другой бок, уставившись в белый потолок. Сегодня день уроков, а это значит, что папа вернется домой раньше обычного для занятий математикой и естественными науками. Было время, когда я с нетерпением ждала его уроков, но мои ежедневные исследования отвлекли мое любопытство в другое место.

Ладно, мальчик разбудил мое любопытство.

Мальчик, которого мне больше не разрешают видеть.

Я вытаскиваю подушку из-под головы и прижимаю ее к лицу, постанывая в приглушенный хлопок.

Мои мысли возвращаются к тому моменту, когда я видела его в последний раз. Его сильная линия подбородка. Его голубые глаза. Его губы. У мальчика не должно быть таких полных и симметричных губ, особенно таких запущенных и израненных. И его глаза не должны переносить тяжесть моря, удерживая бесконечную синеву неба.

Под одеялом из подушки я позволяю своим рукам скользить по своему горлу, представляя там его губы. Щекотка возбуждения пробегает по моему позвоночнику, и странное ощущение покалывает между бедер.

Здешние мальчики, безусловно, красивы и сильны, но в Шемть есть что-то такое, что меня завораживает.

Он испорчен шрамами. Немой. И гораздо более голодный, чем любой другой мальчик, которого я знаю. Но в нем есть выдержка. Тот, который позволяет ему ходить среди Бушующих и терпеть боль, оставляющую следы на его коже, — скрытое любопытство, которое бесконечно меня интригует.

Наблюдать за тем, как он ест, должно быть, самое захватывающее, что я когда-либо видела — его напряженная сосредоточенность, когда он держит фрукт в ладонях, как будто это его последняя трапеза. Сок, вытекающий из уголка его рта, когда он пожирает инжир, раскрывая его до мягкой мякоти, откуда он засасывает плод в рот, смакуя сладость языком.

Я откидываю голову назад, прислушиваясь к жалобным вздохам, эхом отдающимся в моей голове, как ветер в деревьях, которые он издает во время еды и которые напоминают мне благодарный стон.

Эти дразнящие мысли тянут мою руку вниз по животу, под простыни, пока я не достигаю вершины бедер. Дразнящая ласка моих пальцев по тонким хлопковым трусикам воспроизводит визуальные образы его полных губ, зарывшихся там.

О, Боже.

Я отбрасываю подушку с лица и откидываюсь в сидячее положение, стена позади меня давит на мой позвоночник. Стыд заставляет меня подтягивать колени, сводя их вместе, как это обычно бывает в те несколько раз, когда мои руки блуждают там, и я заставляю себя искоренить грязные мысли в своей голове.

Около года назад я стащила книгу из библиотеки, не подозревая, что она носит эротический характер. Как только шок прошел, я погрузился в откровенные сексуальные сцены, почти увлекаясь, фантазируя о них во время работы по дому и перед тем, как заснуть. Любопытство побудило меня почитать больше этих книг, открыв мне глаза на то, о чем я никогда особо не задумывалась. Как мужчина может доставить удовольствие женщине. Как она могла одержимо жаждать его прикосновений в некоторых случаях. В конце концов я научилась тому, как мои пальцы могут воссоздавать эти ощущения, и в моменты, когда папы не было дома или он засыпал, я наслаждалась визуальными эффектами, запечатленными в моей голове.

Только когда папа наткнулся на одну из моих книг и изобразил смущение, увидев ее, я почувствовала какой-то уровень унижения после этого. С этого момента он стали настоящим виновником удовольствия.

Шестой.

В нем есть что — то, что привлекает меня — двойственность, которая меня очаровывает. Ему нужен кто-то, кто заботился бы о нем, нежно прикасался к нему и успокаивал его боль. В то же время в нем есть какая-то тьма, которая предупреждает меня держаться подальше.

Но я ничего не могу с этим поделать. Раненый мальчик поглотил мои мысли.

У меня есть четыре часа, чтобы закончить свои дела по дому и отправиться в путь. Северная сторона — это двухчасовая прогулка, и я, черт возьми, собираюсь вернуться сегодня.

Обещаю я или нет, но я должна снова увидеть Шестого.

Эта радость

видеть другого человека неописуемо. Я весь день нахожусь рядом с другими. Дома, на рынке — черт возьми, я прошла по меньшей мере мимо двух дюжин других людей по дороге в этот лес. Но по какой-то причине вид спины Шестого, когда он отворачивается от меня, заставляет меня чувствовать, что я годами застряла на другой планете, и он первый из моего вида, на которого я наткнулась.

— Тсс! Я шепчу с улыбкой, но когда он поворачивается ко мне лицом, радость сменяется приступами отвращения.

Его губа рассечена, из пореза посередине идет кровь. На его скуле, под налитым кровью глазом, виднеется шишка цвета спелой сливы, придающая ему такой же нечеловеческий вид, как и Рейтер, которые расхаживают за ним. Мягкая голубизна его радужки скрыта за огромным зрачком, и я ахаю.

— Шестой? Что с тобой случилось? Дрожь в моем голосе становится неожиданностью даже для меня. Жизнь с врачом, подверженным воздействию пациентов, приходящих и жалующихся на случайную рану или недомогание, сделала меня несколько нечувствительной к страданиям других. Страдания Шестого так сильно трогают мое сердце, что я сжимаю руки в кулаки при виде него.

— Они сделали это с тобой?

Он едва заметно, почти наполовину кивает и отворачивается от меня, и я знаю, что он не хочет, чтобы я задавала еще какие-либо вопросы.

— Я принесла тебе немного супа. И хлеба.

Его плечи сутулятся, как будто он не хочет уступать своему голоду, но в этом особенность голодания. Это трудно игнорировать. Даже когда дело касается гордости.

Я разворачиваю хлеб, завернутый в марлю, и передаю ему через отверстие.

Наши руки соприкасаются, когда он принимает ее, и он отшатывается.

Я не двигаюсь, предложенный хлеб все еще у меня в ладони, и он снова тянется за ним, позволяя своим пальцам коснуться моей кожи. Прижавшись лбом к стене, я закрываю глаза, сосредотачиваясь на его прикосновении, пока оно не исчезает. Призрачное прикосновение его пальца щекочет мою ладонь, когда я лезу в рюкзак за чашкой супа, которую я положила в одну из множества пустых банок из-под маринадов, которые папа держит в кладовой. Ничто не выбрасывается, если это можно использовать.

Стеклянная банка как раз пролезает в отверстие, которое находится примерно в шести дюймах от земли, и снова шесть крадет возможность прикоснуться ко мне. Когда он берет суп одной рукой, другой нежно держит мои пальцы, просовывая мою руку в отверстие, пока я не оказываюсь по локоть там и не прижимаюсь к бетону. Не в силах видеть его манипуляции, я позволяю ему исследовать мои пальцы, вдыхая тепло его дыхания на костяшках моих пальцев, когда он проводит ртом и носом по моей коже. Ощущение исчезает, когда он отпускает меня, и я вытаскиваю руку обратно, потирая место, где он коснулся меня, прежде чем опуститься на колени, чтобы посмотреть, как он ест.

Он проглатывает бульон со стоном, который звучит почти как Мммм. Он доедает его быстрее, чем я ожидала, и толкает банку обратно ко мне, на этот раз не прикасаясь к моей руке.

Пока его челюсти расправляются с хлебом, мой взгляд прикован к другому шраму у него под воротником, который исчезает под рубашкой.

— Могу я посмотреть на твой шрам? Спрашиваю я, надеясь, что вопрос не отпугнет его.

— Тот, что у тебя на шее.

Он оттягивает воротник своей рубашки, наклоняя голову, чтобы показать мне еще один ужасный порез, который проходит у основания его горла, как раз над серебряной полоской.

Я пытаюсь представить причину раны, но небрежный рисунок его швов говорит мне, что ее нет, и узлы, скручивающиеся в моем животе, являются первыми приступами страха, что это следы садизма. Тот, кто это сделал, на самом деле не врач, потому что врачи не оставляют таких небрежных следов. Предполагается, что врачи не должны причинять боль пациентам.

Перекатываясь на спину, я отворачиваюсь, чтобы он не увидел агонии от моего навязчивого взгляда и слез, наворачивающихся на мои глаза при виде его боли. Как я вообще могу плакать из-за незнакомого человека, когда я почти не плачу из-за тех, кого хорошо знаю? Буквально на прошлой неделе папа сказал мне, что миссис Сандерс скончалась. Пожилая женщина много лет болела, была постоянной пациенткой папы, которая часто заходила к нему выпить немного его травяного чая.

Тем не менее, я ничего не почувствовал и молча упрекнул свою холодность.

Эмоции, которые шесть пробуждает во мне, почти не кажутся реальными. Как будто я каким-то образом обманываю свой мозг, и это проверка, есть ли у меня еще сердце. Что я не стала настолько оторванной от человечества.

Тем не менее, это реально. Его страдания разбивают мне сердце.

Когда я лежу на лесной подстилке, мой взгляд зацепляется за тяжелую ветку платана над головой — то, как она не достает до стены, как будто ее срезали, чтобы не свисала с края. Очевидно, предназначалась для того, чтобы не дать тем, кто с другой стороны, проникнуть внутрь. Но это близко. Достаточно близко, чтобы привязать веревку для перебрасывания через стену.

Срочность пронзает меня, и я поворачиваюсь к дыре, через которую на меня смотрит Шестая.

— Послушай меня. Я собираюсь вытащить тебя оттуда.

Он пятится от дыры, качая головой.

— Шестой, я справлюсь! С этой стороны есть дерево. Я привяжу веревку и переброшу ее через стену.

Все еще качая головой, он бросает быстрый взгляд в сторону охранников.

— Сегодня вечером. Ты можешь встретиться со мной здесь сегодня вечером? Электричество отключится, и нас никто не увидит. Обещай мне, что выйдешь сюда, когда сядет солнце.

Раскачиваясь взад-вперед, он потирает свой череп.

— Обещай, что будешь здесь. Я просовываю руку в отверстие, предлагая свою ладонь.

— Я больше не хочу, чтобы они причиняли тебе боль, Шесть. Пообещай мне. Пожми ее.

Грубая кожа касается моей, и когда он сжимает мою руку, я улыбаюсь.

— Я вернусь за тобой.

Глава 8

Рей

Поднимается холод в мой позвоночник, в то время как в легких горит огонь, когда я бегу по узкой дороге, ведущей к северной части общины. Я слышал, что ночные Посредники так хитро выслеживают преступников и тех, кто пытается пробить брешь в стене, что невольный бродяга вроде меня даже не узнает, что за ней охотятся, пока не станет слишком поздно.

В моем рюкзаке есть веревка и дополнительный комплект повседневной одежды папы — пара брюк для отдыха и футболка, чтобы не устраивать охоту на человека, если мы столкнемся с охранниками по пути. Перед уходом я разбудила папу, который снова заснул в своем кабинете, и отправила его спать, подождав, пока я не буду уверена, что он устроился поудобнее, прежде чем отправиться в путь. Я также взяла с собой слинг на случай неприятностей. Хотя, при тех неприятностях, которые я ожидаю от чего-то подобного, у жалкой кучи камней не будет шансов против расстрельной команды.

Только лунный свет падает с неба, когда я добираюсь до электрического заграждения в лесу, хватаю палку и бросаю ее на забор. Из-за отсутствия звука я навожу руку на металл и делаю глубокий вдох. Поскольку электричество отключено на ночь, забор должен быть отключен.

Закрыв глаза, я хватаюсь за проволоку и выдыхаю вздох облегчения, когда это не выбивает меня из колеи. Я пролезаю через щель, но останавливаюсь с другой стороны, услышав голоса.

— Черт, — бормочу я, бросаясь под прикрытие деревьев. Низко пригнувшись, я задерживаю дыхание, когда двое Посредников водят фонариком по деревьям. Один наклоняет голову, оставляя медленный след в кустах. Если бы не слабый свет луны, я могла бы узнать их. Или, что еще хуже, они узнали бы меня.

Они вдвоем продолжают, и я прерывисто выдыхаю. Я понятия не имею, что бы они сделали, если бы нашли меня. За исключением нескольких мальчиков-подростков, сыновей здешних высокопоставленных чиновников, никто никогда не нарушал закон о комендантском часе. И эти мальчики ушли, отделавшись лишь шлепком по руке.

Может, папа и уважаемый семейный врач, но я сомневаюсь, что у него есть на это способности.

Крутясь на каблуках, я пробираюсь через лес, остерегаясь веток и упавших бревен, которые норовят споткнуться обо что-нибудь, когда я иду. Одно дело бродить по лесу при дневном свете, но у меня по коже бегут мурашки при мыслях о крысах-кенгуру и других тварях, которые могут напасть на меня. Как только я достаточно углубляюсь в деревья, я включаю фонарик и ускоряю шаг.

Волнение проносится сквозь меня, от предвкушения дрожат мои мышцы. Когда я достигаю стены и вижу Шестого, расхаживающего по другой стороне, его шаги почти совпадают с шагами Рейдеров, трепет, который разливается по моим венам, настолько силен, что может зажечь искру. Поставив фонарик на землю, чтобы света было достаточно для освещения моих шагов, я перекидываю веревку через плечо и ставлю ногу на ствол дерева. Я оцениваю это как пять шатких минут, чтобы подняться достаточно высоко, чтобы дотянуться до ветки. Осматривая двор за "Рейдерами", я могу различить вдалеке прыгающий огонек, который, как я предполагаю, принадлежит вышагивающему охраннику, но ни одного из двух в башне не видно с моей позиции, поэтому я предполагаю, что никто не видит меня в ответ.

Кроме того, стражники никогда не увидели бы меня, не со стеной, скрытой темнотой, и деревьями, выступающими в роли савана. Я привязываю один конец веревки к ветке, для верности завязывая ее двойным узлом, и сильно дергаю. Легким движением веревка исчезает за краем стены, и нарастающие звуки стонов Рейдеров на мгновение сжимают мою грудь.

Веревка дергается и натягивается, и я держу ее за узел, чтобы убедиться, что она не соскользнет.

Через несколько минут лицо Шестого появляется над краем стены, и когда он хватается за протянутую передо мной ветку, гул возбуждения заставляет меня улыбнуться, когда я тянусь к нему. Оказавшись достаточно близко, он хватает меня за руку и подтягивается, толкая меня вперед.

Его сила не ослабла из-за его голода, и, когда он царапает мою руку, я пытаюсь сдержать удивление и боль от синяка, который наверняка там останется. Оседлав ветку, он собирает веревку с другой стороны, и я отвязываю ее от ветки. Как только она брошена на землю, мы начинаем спускаться обратно по дереву.

Только когда наши ноги надежно ступают на лесную подстилку, я понимаю, насколько обманчиво было заглядывать в маленькую дырочку. Шестой возвышается надо мной, я думаю, на добрых шесть дюймов, что делает его выше шести футов ростом. Его плечи широкие, а фигура пугающая, но мое возбуждение не ослабевает.

Через небольшое пространство, разделяющее нас, мы смотрим друг на друга.

— Привет, — говорю я, подавляя нелепое девичье хихиканье, сжимающее мое горло.

Его губы приподнимаются в полуулыбке, которая, черт возьми, почти заставляет мое сердце выпрыгнуть прямо из груди, прежде чем его внимание переключается на стену рядом с нами.

Протягивая руку, он проводит кончиками пальцев по кирпичу, задерживает там ладонь и опускается на колени, чтобы заглянуть в дыру, как будто не может поверить, что находится по эту сторону от нее. Кажется, что каждое его движением руководит чувство удивления и любопытства.

Он поворачивается, чтобы снова посмотреть на меня, и даже в тусклом свете фонарика я вижу, как его глаза бегают вверх и вниз, глядя на меня так, как будто я совершенно чужая.

Это требует небольшого усилия, я прищуриваю глаза, но я вырываюсь из своего кратковременного транса, стремясь вернуться домой, и опускаюсь на колени перед своим рюкзаком.

Сначала я не замечаю, что Шестой придвинулся ближе, пока он не опускается на колени напротив меня, задрав нос в воздух, как будто нюхает меня. В чем-то он напоминает мне животное, и когда он поднимает мои руки к своему лицу, вдыхая, я чувствую себя добычей, находящейся во власти грозного хищника.

Именно в этот момент я понимаю, как мало я на самом деле знаю о нем. И теперь, когда я увидела его в полный рост и почувствовала его силу, небольшая дрожь страха проходит параллельно тому волнению, что было раньше.

— Я, эм…. Я принесла тебе немного другой одежды. Я судорожно сглатываю, наблюдая, как он отпускает мою руку и переводит взгляд на меня. Кровь, залившая его глаз ранее, все еще придает ему устрашающий вид, но, конечно, не умаляет его точеных черт.

Вытаскивая рубашку из пакета, я приподнимаю ее, прикидывая, что она может быть ему немного тесновата. Возможно, и брюки тоже, но я бы предпочла, чтобы меня видели крадущейся с полуодетым мальчиком-подростком, а не сбежавшим пациентом.

Его взгляд падает на рубашку и снова на меня. Скрестив руки друг на друге, он стягивает через голову мешковатую рубашку своей униформы, и у меня перехватывает дыхание.

Его кожа испещрена всевозможными шрамами — некоторые длинные, некоторые короткие, некоторые зашитые, а другие выглядят так, как будто их оставили открытыми, чтобы они неправильно зажили. То, что я ошибочно приняла за хрупкость, было не более чем иллюзией под рубашкой безразмерного размера. Мускулы, слишком большие для него, слишком развитые для такого голодного, каким он казался, проступают сквозь его кожу. Тугие шнуры, которые кажутся такими неуместными и неестественными. Его тело точеное и поджатое. Я ожидала увидеть мешок с костями, но, когда мой взгляд блуждает, куски мышц затеняют любые свидетельства голода.

Мне даже не приходит в голову, что я потянулась к нему, пока мои кончики пальцев не соприкасаются с одним особенно грубым шрамом, и он вздрагивает.

— Прости. Я убираю руку, засовывая ее в карман брюк, и жду, пока он стягивает через голову позаимствованную футболку. Желанное развлечение, потому что вид его шрамов — это слишком, вкупе с другим клубком эмоций, происходящих внутри меня.

Я протягиваю ему брюки для отдыха и отворачиваюсь, давая ему возможность переодеться в уединении из его поношенных и грязных штанов. Когда я снова поворачиваюсь к нему лицом, он полностью одет, застав меня врасплох в своей обычной одежде. Раньше он выглядел как заключенный над пациентом, а теперь он похож на одного из парней по эту сторону стены, если не считать его шрамов и окровавленного глаза.

После того, как я запихиваю выброшенную одежду и веревку в свой рюкзак, мы спешим через лес.

— Следуй за мной и держись рядом. Я говорю мягко и беру его за руку, жестом, который направляет его взгляд вниз к нашим переплетенным пальцам.

Его движения, такие плавные и полные удивления, заставляют его выглядеть так, словно он во сне или что-то в этом роде, пытается разобраться в мире, в который он попал.

Шесть спотыкается, прежде чем поймать себя, и мы, наконец, достигаем электрического ограждения. Я переступаю через него первой и держусь за провод, чтобы приспособиться к его значительно более высокому телосложению. Держась в тени, я не говорю ни слова, пока веду его по тропинке обратно домой.

Должно быть, уже за полночь, когда мы добираемся до длинной гравийной подъездной дорожки, и впервые я вздыхаю легко. Шестой следует за мной по пятам, его глаза блуждают по окрестностям, словно в благоговейном страхе.

— Здесь ты будешь в безопасности, — говорю я через плечо.

Мы подходим к входной двери, и я медленно поворачиваю ручку, приоткрывая дверь, чтобы заглянуть в темное фойе. Несмотря на то, что папа довольно крепко спит, я не собираюсь рисковать. Прижав палец к моим сжатым губам, я даю знак Шестому двигаться тихо, и когда он заходит в дом, я закрываю за ним дверь.

Он поднимает голову, его взгляд скользит по всему, пока мы поднимаемся по лестнице на второй этаж.

Глухой стук останавливает мои шаги, и я замираю.

Без дальнейших звуков я продолжаю, ведя Шестого в свою спальню.

Оказавшись внутри, я закрываю дверь за Шестым и прислоняюсь головой к панели.

Дыши.

Вся прогулка была пронизана ужасающей перспективой быть пойманной, вплоть до этого самого момента, когда линия напряжения, сжимающая мою шею, наконец, смягчается облегчением.

Когда я отворачиваюсь от двери, Шестой прижимает мою подушку к своему лицу, его грудь наполняется глубокими вдохами, как будто он не может насытиться моим запахом. Лицо все еще уткнуто в ткань, следы на голове слева, потом справа.

Капли крови разбрызгиваются по полу, и я следую за ними туда, где он стоит, осматривая его в поисках источника. Из его руки сочится кровь, и я протягиваю ее, замечая маленькие красные точки на своей наволочке. На его ладони длинная рана, я предполагаю, царапина от лазания, но ее тяжесть заставляет меня думать, что он, возможно, открыл уже имеющуюся рану там.

Я веду его в ванную, где я уже наполнила раковину водой ранее, до отключения электричества. Достаю из шкафа мочалку, макаю ее в охлажденную жидкость и промокаю его рану, обнажая то, что определенно является существующей раной. Я очищаю ее и накладываю сверху марлю, закрепляя ее скотчем.

Окунув тряпку во второй раз, я выжимаю кровавую воду в ванну, затем снова смачиваю ее, прежде чем смыть грязь с его рук.

Склонив голову, вытянув руки перед собой, он наблюдает, как я смываю грязь. Его запах напоминает мне о скрежещущих шестеренках и искрении металла о металл. Легкий запах тела пробивается сквозь твердый железный запах его кожи, и я добавляю немного лавандового мыла в тряпку, очищая его руки и ноги, насколько это в моих силах на данный момент. Завтра я помогу ему принять душ, но сегодня я просто хочу смыть немного грязи. Когда я смываю мыло с его рук, он подносит их к лицу, нюхая собственную кожу. Он хватает мои руки, подносит их к своему носу и закрывает глаза, как будто на мгновение потерялся.

Я беру подушку, которую он схватил ранее, и хватаю одеяло из шкафа, раскладывая их на полу под моей кроватью.

— На случай, если папа проснется ночью, — шепчу я, приподнимая край кровати, чтобы он мог забраться под нее.

Шестой как раз подходит под меня, и когда он поворачивается на бок, его плечо трется о нижнюю часть моей кровати. Лежа спиной ко мне, он сворачивается калачиком, и я позволяю ткани упасть.

— Спокойной ночи, Шестой, — говорю я, забираясь в постель.

Мое тело так измучено всем этим стрессом, что умоляет меня уснуть, но я не могу. Потому что у меня под кроватью мальчик. Не мальчик. Мужчина.

Тот, кто вполне мог изнасиловать или убить меня ночью. Тоже легко, так как он огромный.

Тот, кто ходит среди Рейтеров, и чьи мускулы могли бы соперничать с любым из мужчин на этой стороне.

Я вполне могу быть мертва к утру, но это не имеет значения.

Потому что сегодня вечером я спасла мальчика.

* * *

Тихие всхлипы проникают в пустоту моего разума, и когда я концентрируюсь, все мои чувства сразу возвращаются ко мне. Я открываю глаза в темноте, и тяжелый удар об изножье моей кровати заставляет меня резко выпрямиться. Моя голова мотается взад-вперед, выискивая монстров, которые, я уверена, проломили стену, и когда очередной всхлип тянет мое внимание вниз, под кровать, воспоминания просачиваются, как медленная капелька.

Шесть.

Я соскальзываю с кровати и тихонько приподнимаю юбку кровати. Шестой лежит, отвернувшись от меня, его тело свернулось в тугой комок, дрожа так сильно, что я тянусь, чтобы успокоить его, моя рука лишь касается насквозь мокрой футболки.

Он ахает, переворачивается на живот и выскальзывает из-под кровати.

Я запрыгиваю обратно на свою кровать, заглядывая через край, и его глаза находят меня. Глубокие голубые озера в кроваво-красном море. Они наполнены таким ужасом, что волосы на моем теле встают дыбом. Холодок пробегает по моей спине при виде его, скорчившегося в углу, как будто что-то злое скрывается за моей спиной, и я должна заставить себя пойти к нему.

— Шесть, — шепчу я, ставя ноги на деревянный пол.

— Шшш, все в порядке. Все будет хорошо.

Он качает головой, крепко прижимая ее к коленям, и раскачивается. Взад-вперед. Взад-вперед.

Осторожными шагами я приближаюсь на дюйм ближе, не желая напугать его и разбудить папу.

— Это всего лишь я. Больше никого. Когда я добираюсь до него, его тело так туго свернуто, мышцы натянуты и трясутся, что кажется, будто его кости вот-вот переломятся пополам.

— Это просто кошмар. Ты в безопасности.

Раскачивание прекращается. Он поднимает голову, надевая маску замешательства, когда осматривает комнату.

— Ты в безопасности, я обещаю. Разговор с ним, кажется, успокаивает его, и когда я кладу руку ему на плечо, он вздрагивает, но не убегает. Вместо этого его тело обвисает с долгим выдохом и ленивым морганием глаза.

Он хватает мое запястье, прижимая его к своей щеке. Три долгих вдоха, и он закрывает глаза.

Я провожу большим пальцем по его щеке, любопытствуя узнать, какие визуальные образы играют в его глазах. Как мог такой сильный и пугающий мальчик чего-то бояться?

Схватив его за локоть, я тяну его, направляя обратно к кровати. Он снова заползает под раму, устраиваясь на подушке, и я ложусь рядом с ним.

Его бровь озадаченно приподнимается, и он отступает, но я хватаю его за руку, ложась на бок лицом к нему. Сцепив наши руки, я поднимаю их к его лицу, позволяя аромату лаванды успокоить его.

Его грудь поднимается и опускается от глубоких вдохов, а глаза закрываются.

Проводя пальцем по его виску, я напеваю тихую колыбельную, которую я иногда пою, собирая травы в саду. Она успокаивает и, как правило, успокаивает меня, когда мир переполнен.

Шестой притягивает мою захваченную руку к своему телу, в то время как я продолжаю ласкать его лицо, позволяя опухшим неровным шрамам пройти под моими кончиками пальцев. Через несколько минут он снова спит.

Рубец на его горле скользит по подушечке моего большого пальца, и я съеживаюсь от шершавой, покрытой оспинами кожи там.

— Я никогда не позволю им снова причинить тебе боль, Шестой, — шепчу я и наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать его в лоб.

— Я буду оберегать тебя.

Глава 9

Dani

Мальчик который выглядит почти мужчиной, протягивает мне ломтик хлеба и холодный кофе в жестяной чашке. Его скелет проглядывает сквозь тонкую кожу, усеянную желтеющими синяками, и у него рассечена губа. Я опускаю взгляд на его руки, где гнойная рана на его большом пальце почти касается хлеба, и мои губы кривятся от отвращения, когда я беру еду.

Ассистировав при резекциях, как я узнала, что они называются, у доктора Фалькенрата, я, кажется, не могу найти ни минуты передышки от отвратительных зрелищ человеческой инфекции и страданий. Однако почти за месяц я узнала об этом месте одну вещь — еды здесь меньше, чем в Мертвых Землях, и никто не будет поощрять вас есть, если вы откажетесь. Больше будет для всех остальных.

Еда — это единственное время, когда я подолгу общаюсь с другими заключенными, и только в течение тридцати минут, которые нам дают, чтобы покончить с едой и подышать свежим воздухом во дворе. В каждом тюремном блоке примерно четверть акра двора для примерно пятидесяти испытуемых.

Так нас здесь называют.

Не заключенные. Не пациенты.

Предметы.

Я пробираюсь к свободному столику, ближайшему к окну, выходящему во двор, и сажусь в одиночестве, как обычно. Дворы обнесены колючей проволокой, а по другую сторону от нее по периметру расхаживают разбойники. Охранники сидят на сторожевых вышках между дворами камер, у каждого в руках оружие. Дворы также отделены друг от друга забором, и каждый день я обыскивала соседние в поисках Абеля.

Обед состоит из хлеба и бульона, приготовленного в основном на воде, с небольшим количеством картофеля и фасоли. Ужин такой же. Вода подается только во время еды, за исключением завтрака, когда подается холодный кофе. Мальчикам, выполняющим тяжелую работу, разрешается дополнительное количество воды, чтобы они не упали в обморок на жаре. Впрочем, они — единственное исключение. Всем полагается по одному ковшу на каждого.

Еда — это все, о чем я могу думать. Это все, о чем говорят мальчики в тюремных блоках. Когда они работают, когда я прохожу мимо них во дворе. Голодание имеет целью не позволять разуму забывать о теле.

Я узнала, что в этом квартале в основном мальчики-подростки примерно моего возраста. Многие из них сидят вместе — я полагаю, соседи по койке, и они внимательно наблюдают за мной каждый раз, когда я захожу в столовую, как это называется. Есть группа пожилых мужчин, и это в основном те, кого мы принимаем в хирургическом отделении. Это те, кого доктор Фалькенрат изучает на предмет прогрессирования заболевания. Они здесь в качестве контрольной группы — выжившие в первом поколении. Иногда убивают мальчиков-подростков, но в основном они прогрессируют или активно умирают от чего-то.

Я полагаю, что это происходит со всеми нами здесь, хотя. Активно умирающий от того или иного.

В том, как я ем, нет ничего женственного, так что, полагаю, они не догадались о моем секрете. Здесь я веду себя как мальчик и низко опускаю голову, как советовал доктор Фалькенрат. Каждый день моя цель — доесть, чтобы я могла обыскать двор в поисках моего брата.

Я не могу смотреть на окружающих мальчиков, зная, почему они здесь и что с ними будет. Я чувствую себя среди них предателем. Мошенником. Сочувствующим врагу.

В дополнение к страданиям от жестоких и часто садистских экспериментов здесь, мальчиков регулярно избивают, в то время как со мной обращались скорее как с коллегой. У них сформировался дух товарищества друг с другом, чтобы остаться в живых. Склеивается небольшими группами. И даже когда они доходят до безумия и оказываются в лаборатории доктора Фалькенрата для смерти и вскрытия, я не могу не видеть немного предательства за молочно-белыми глазами. Меня убивает осознание того, что мое лицо — последнее, что они видят перед смертью. Доктор Фалькенрат уверяет меня, что пациенты третьей и четвертой стадий слишком устарели, чтобы узнавать мое лицо или испытывать какие-либо эмоции, но я думаю, что он ошибается. Я знаю, что он ошибается.

Это не место науки. Это место смерти и пыток без правил, и я среди них предатель. Разрываю их на части, как стервятник в пустыне.

Те, что из моего улья, хуже всех. Если бы они могли говорить, они бы, несомненно, назвали меня лгуньей. Девчонкой. Они бы наверняка раскрыли мои секреты в те моменты, когда узнавали мое лицо.

От звука голосов, проникающих в мое пространство, у меня напрягается позвоночник, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть трех парней, занимающих места за столом позади меня.

— Они забрали Джеймса и Энди прошлой ночью. И троих за ночь до этого, — говорит один из них.

На полпути к сбору хлеба и миски, чтобы идти, я останавливаюсь, чтобы послушать.

— Это называется проект "Альфа". Слышал, как один из охранников говорил об этом, — отвечает другой мальчик.

— Я больше не увижу этих двоих. Я слышал, как только они отправляются в S-блок, они не возвращаются.

— Что происходит в блоке S? Третий голос присоединяется к первым двум.

— Плохие вещи. Голос первого парня ниже, но я все еще могу разобрать слова.

— Они трахаются головами. Отрезают свои члены.

— Прекрати говорить об этом, чувак. В голосе второго парня проскальзывает нотка напряжения.

— У стен есть уши.

Закончив, я возвращаю пустую жестяную кружку в ведро для мытья и выхожу через дверь во внутренний двор. Несколько мальчиков сидят и разговаривают, некоторые спят. Другие набирают обороты, и это те, за кем вам нужно следить. Субъекты третьей и четвертой стадий дноуглубления содержатся в отдельном блоке, чтобы не заразить остальных, но за относительно короткое время, что я здесь, я видел, как мальчик спонтанно напал на другого субъекта. Укушенных, конечно, удаляют. Помещают в изолятор первой стадии. Никто не знает, что происходит с кусачими.

Обычно после этого их больше не видят.

Плач привлекает мое внимание, и я переключаю его направо. Знакомый звук вызывает слезы на моих глазах, и я бегу к забору, который отделяет меня от моего брата.

— Абель! Я зову его, и он ковыляет ко мне, одетый во что-то похожее на подгузник и грязную рубашку. Никто из младших мальчиков не носит форму, как все мы, но, с другой стороны, ни у кого из них не так много шрамов. Или щеголяют бритыми головами. Он выглядит так, словно не мылся неделю, и когда он встречает меня у забора, вонь от его испачканных штанов ударяет мне в нос. Здоровый, пухлый маленький мальчик, которого я знала, похудел за последний месяц. Красно-фиолетовый синяк над его глазом и еще один вдоль скулы побуждает меня осмотреть его, и я замечаю еще один синяк сбоку от его бедра.

Он хватается за звенья цепи с истерическим криком, смешанным со смехом. Руки подняты в мою сторону, он запрокидывает голову.

— Выше-выше, Ненни. Услышав прозвище, которое он мне дал, я слегка улыбаюсь сквозь слезы, которые наполняют мои глаза.

— Я не могу, — говорю я, опускаясь на колени, чтобы оказаться на уровне моих глаз. Мои руки не пролезают сквозь звенья цепи, поэтому я переплетаю свои пальцы с его, нежно лаская его нежную, как у младенца, кожу.

— Я хочу к маме! Абель рыдает и хнычет, и я чувствую себя совершенно беспомощной.

— Не плачь, Абель, — хриплю я, пытаясь сдержать собственные рыдания.

Позади Абеля несколько других детей примерно его возраста сидят во дворе, на их выглядывающие грудные клетки и костлявые конечности трудно смотреть — все они слишком худые и грязные. Как одичавшие дети в дикой природе. Когда мы впервые приехали сюда, мой брат пользовался ведром, как и все мы, и каким-то образом в течение месяца он вернулся к тканевым подгузникам.

Он пытается дотянуться своими маленькими ручками до забора, и я наклоняюсь ближе, чтобы он мог коснуться моего лица. Его тело дергается и икает от криков, и я закрываю глаза, наслаждаясь ощущением его рук на моей коже. Дрожащим голосом я выдавливаю из себя слова любимой колыбельной моей матери, той, которую она пела, чтобы успокоить его по ночам, когда мой отец уходил собирать мусор.

— Тише, моя дорогая, вытри слезы.

Рассвело, так что оставь свои страхи в покое

Положи свою голову на мое сердце

И знай, что мы никогда не расстанемся

Ибо я здесь, и здесь я останусь

Даже когда мы далеко

Как мир, который парит вместе с крылатой голубкой.

У тебя мое сердце и вся моя любовь.

Моя песня не имеет никакого эффекта. Абель безутешен, и, что еще хуже, он тянет меня так, как будто может протащить меня через забор.

— Этот, все, что он когда-либо делает, это плачет, плачет, плачет!

Рука обвивается вокруг груди моего брата и отрывает его от меня.

Я вскакиваю на ноги, наблюдая, как солдат отрывает свою руку от забора, оставляя длинную царапину на его нежной коже.

— Ему просто грустно! Это моя вина! Абель! Я цепляюсь за забор, в то время как солдат игнорирует меня, унося моего кричащего брата, который тянется ко мне.

— Абель!

Когда они исчезают внутри здания, холод пронзает мою грудь.

Я не могу сломаться здесь. Не здесь. Плачу из-за темноты. Вот когда я плачу. Не перед другими мальчиками.

Я прочищаю горло, отгоняя мысли о том, что будет с моим братом за слезы. Есть ли последствия для младших?

Не надо. Не плачь.

Звучит звуковой сигнал, предупреждающий меня, что обед окончен и пора возвращаться в лабораторию. Низко опустив голову, я неторопливо пересекаю двор к двери.

Глухой удар в грудь останавливает мои шаги, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть более высокого мальчика, старше меня, в окружении двух других.

— Ты видел, где этот спит, Игги? спрашивает он через правое плечо.

У всех троих парней такой же изможденный вид, как и у остальных. Несколько грязный. Весь в синяках. Те же наблюдения, которые они, несомненно, замечают, отсутствуют у меня, когда они оглядывают меня с ног до головы.

Я не могу не испытывать жалости к мальчикам, которых я вижу гуляющими, потому что я знаю, что в конечном итоге с ними происходит. И эти, какими бы грубыми они ни выглядели, несомненно, подвергнутся некоторым экспериментам, которые проверят их выдержку.

Тот, что справа от него, скрещивает руки на груди и качает головой.

— Не-а. Такого не видел. Должно быть, у него комната в пентхаусе, да?

— Где ты спишь, говнюк? — спрашивает первый, тыча пальцем мне в грудь.

Я толкаю его, отбрасывая на шаг назад.

— Уйди с моего пути.

Здоровяк рычит, и удар наносится слева, отдаваясь болью в моей скуле. От другого удара в висок у меня стучат зубы, а от третьего пламя пробегает по губе. Ярд вращается у меня перед глазами, и боль пронзает позвоночник, когда земля врезается в спину.

Человек в форме стоит надо мной, его пистолет направлен в землю.

Выстрелит ли он в меня? Вопрос душит мои мысли, пока я жду, когда он нажмет на курок.

И я приветствую смерть.

Сижу выпрямившись на больничной койке, я стараюсь не вздрагивать, пока доктор Фалькенрат смазывает спиртом рану на моей щеке. Острый ожог поднимается к моему носу, прищуривая глаза, и я сжимаю руки в кулаки, пока он не проходит.

— Ты говоришь, что один из парней сделал это с тобой?

— Да. Я не знаю его имени.

— Тогда с этого момента ты будешь есть здесь. Я выясню, кто это был.

Это было бы облегчением, если бы не мой брат, которого я собираюсь навестить снова.

— Со мной все будет в порядке.

Он убирает марлю и с ухмылкой наклоняет голову.

— Я в этом не сомневаюсь.

Бросая взгляд на свои нервничающие руки, я прочищаю горло.

— Доктор, я сегодня видела своего брата. Мой разум лихорадочно подыскивает правильные слова. Те, которые не вызовут его каменных ответов. Те, которые могли бы привлечь немного сочувствия, которое он проявил ко мне за последний месяц.

— Он неважно выглядит.

Как я и подозревал, мои слова никак не влияют на выражение его лица, которое остается таким же невозмутимым, как обычно. Холодным и отстраненным.

— Болен?

Я качаю головой, и резь в носу поднимается к уголкам глаз, угрожая расплакаться.

Уходи — Он грязный и от него пахнет мочой. И я не думаю, что они кормят его достаточно.

— И ты ожидаешь, что я что-то с этим сделаю?

Точно так же, как удар кулаком мне в лицо, его слова наносят сильный удар мне под дых, но они рассматривают все это в перспективе, и с моей стороны звучит почти глупо думать, что он может что-то изменить. Я качаю головой и встаю из-за стола, не говоря больше ни слова об этом.

— Доктор Дэвис — очень высокомерный человек. Сближение с ним — это очень тонкий танец доминирования, и боюсь, мне не нравится играть в эти игры.

— Но ты бы вступился за меня? Когда он приставил пистолет к моей голове? Тона вопроса достаточно, чтобы заставить его сказать мне пропустить сегодняшний ужин, но мне все равно. Слезы подступают к моему голосу, и мои глаза едва видят сквозь пелену. — Умирать от голода медленнее, но не отличается. Я думаю, мы видели достаточно скелетов, чтобы знать это.

— Хватит! Его лай эхом разносится по комнате, достаточно громкий, чтобы у меня по спине пробежали мурашки и затрясли нервы.

— Разве я не был для вас любезным хозяином?

Краткое воспоминание о фотографии, которую он показал мне в мой первый день, заглушает аргумент, застрявший у меня в горле.

— Так и есть. Я не хотела проявить неуважение.

В воздухе повисает тишина, и я занимаюсь тем, что протираю столешницы, на которых лежат коробки со шприцами, тампоны и перчатки разного размера.

Даже если доктор Фалькенрат не сможет мне помочь, Абелю не будет никакой пользы, если меня отправят в экспериментальную палату и никогда больше не увидят.

— Я посмотрю, что я могу сделать, — говорит он сзади, и я закрываю глаза, отдаваясь первому лучу надежды с тех пор, как я приехала сюда.

— Вот.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он протягивает завернутый в бумагу кусочек крошечного торта, один из его обычных подарков, который спасал меня от голода в последние несколько недель, и качаю головой. Они были оценены по достоинству еще до того, как я взглянул на своего брата и понял, насколько они были пристрастны.

— Я этого не хочу.

— Это для твоего брата, — говорит он, вкладывая пирожное мне в ладонь.

Предложение удивляет меня, поскольку он запретил мне выносить дополнительную еду за пределы лаборатории. Фаворитизм не одобряется не только другими мальчиками, но и охранниками. Он заверил меня, что у каждого врача есть подарки для тех, кто хорошо себя вел, и вплоть до сегодняшнего дня я предполагала, что именно по этой причине я так мало видела своего брата. Что его спрятали в лаборатории доктора Дэвиса, точно так же, как доктор Ф. забрал меня. Я должна был знать лучше.

— Будь осторожна и никому не показывай это.

Я киваю и подавляю признательность, которая, я знаю, заставит его чувствовать себя неловко.

— Я буду осторожна.

Я заканчиваю ужин быстро протискиваюсь через двери во двор, оглядываясь в поисках трех парней, которые напали на меня ранее. Их нигде не видно, и хотя это приносит мне некоторое облегчение, у меня такое чувство, что я увижу их снова. С молочно-белыми глазами и большими черными зрачками, которые обвиняют меня, пока я собираю части их тел в маленькие баночки.

Агрессивные особи здесь долго не задерживаются. Их берут для наблюдения и такого рода испытаний, которые не дают мне спать по ночам.

Я шаркающей походкой пересекаю двор и нахожу Абеля в чистом белом подгузнике. Его кожа все еще покрыта грязью, но мне все равно. Он не плачет, когда подходит к забору, неся под мышкой потрепанного кролика, которого он показывает мне. Это не принадлежит Сараи — вероятно, это было первое, что у него украли.

— Эй, ты нашел новую игрушку? Спрашиваю я, замечая торчащие клочьями окрашенные в красный цвет волосы на хвосте, заляпанные, должно быть, кровью последнего ребенка, которому она принадлежала.

— Дибис, отдай мне его. Дэвис.

— У меня тоже есть подарок для тебя, — шепчу я и придвигаюсь ближе к забору, оглядываясь в поисках кого-нибудь, кто мог бы нас увидеть. Охранники во дворе Абеля стоят в стороне, куря сигареты, а те, что с моей стороны, заняты Рейтерами, запутавшимся в колючей проволоке. Другие мальчики даже не смотрят на меня, и я должна предположить, что это основано на том, что произошло с теми, кто напал на меня.

Глаза Абеля загораются, и хотя ямочки на его щеках не такие глубокие, как обычно, это приятное зрелище.

Я вытаскиваю торт из рукава, куда я его засунула, и отламываю кусочек, протягивая ему.

— Не показывай никому. Это просто наш секрет.

Он кивает, принимая пирог через забор, и прячется за своим кроликом, чтобы съесть его. Что касается моего брата, он всегда был осторожен в еде. Когда моя мама готовила инжирное варенье, она часто находила полупустую банку в одеялах Абеля, куда он тайком убирал ее на ночь.

Когда он доедает маленький кусочек торта, я предлагаю еще кусочек. И еще, пока торт окончательно не будет съеден.

Я глажу его большой палец и целую его маленькие пальчики, просунутые сквозь забор.

— Доктор Дэвис хорошо к тебе относится, Абель?

— Он милый. Но иногда он не такой.

Нахмурившись, я проглатываю комок в горле и позволяю себе задать вопрос, который прожигает дыру в моей голове.

— Он… причинил тебе боль?

Абель подтягивает кролика к подбородку и отводит от меня взгляд.

— Абель? Он причиняет тебе боль?

Его глаза почти скошены, когда он сосредотачивает все свое внимание на моем пальце перед ним, и он ковыряет там мой ноготь.

— Иногда он выключает свет и рассказывает мне страшные вещи.

Я сжимаю звенья цепи, мысленно приказывая себе держать гнев в узде.

— Он тебя бьет?

— Не он. Другой мужчина. Он говорит мне, что я плохой. Его губы поджимаются и дрожат, как будто он может снова заплакать, но он этого не делает.

— Он говорит, что передаст Дибису, что я плохой и за то, чтобы запереть меня в комнате с монстрами.

Жар заливает мои щеки, когда гнев поднимается к лицу, сводя челюсти.

— Комната монстров?

Он указывает налево, и я слежу за движением его пальца в сторону Буйнопомешанных, расхаживающих за забором.

— Там они спят. Крепко прижимая к себе кролика, он качает головой с блеском в глазах.

— Я сказал ему, что больше не буду плакать.

— Нет. Не плачь, Абель. Каждый день я собираюсь навещать тебя. Каждый день. Встречайся со мной здесь после еды, хорошо? Я заставляю себя улыбнуться, несмотря на желание взорваться.

— Встретимся прямо здесь. Я постараюсь снова принести подарок, если смогу. Хорошо?

— Хорошо, Ненни. Встретимся здесь.

Я прижимаю палец к губам и просовываю его через забор, когда раздается сигнал клаксона, возвещающий, что ужин закончился.

— Я люблю тебя.

Абель делает то же самое, прижимая свой палец к моему.

— Я люблю тебя.

Глава 10

Рен

Мягкая щекотка прикосновение к моему виску пробуждает меня ото сна, и я открываю глаза, когда Шестой убирает пряди волос с моего лица. Между нами наши руки все еще сцеплены вместе, как когда мы засыпали.

Его лицо непроницаемо, когда он изучает меня, но солнечный свет, проникающий сзади, обрамляет его мягким сияющим ореолом.

Стук напрягает мои мышцы, но это не в дверь моей спальни. Он снизу. Голоса просачиваются сквозь пол, один из них папин, и я поднимаю голову, чтобы послушать, постукивая им по нижней части кровати.

— Ой. Черт. Я потираю боль и оглядываюсь на Шестого, раскаиваясь в том, что выругалась. Оставаясь неподвижной и тихой, я слышу, как папа что-то бормочет сквозь половицы. Разговариваю с кем-то.

Я поворачиваюсь обратно на шестого и прикладываю пальцы к своим сомкнутым губам, чтобы он оставался тихим и неподвижным.

Он кивает, вытаскивает мою подушку и прижимает ее к своей груди, в то время как я выскальзываю из-под кровати. Тихо пересекая комнату, я приоткрываю дверь и смотрю вниз через перила, туда, где я могу видеть главный вход.

Два солдата легиона, одетые полностью в черное, стоят по обе стороны от Арти, одного из охранников у ворот, который одет небрежно. Он пухлый мужчина с редеющими волосами и усталыми глазами, и выглядит маленьким и незначительным рядом с двумя другими, но именно он говорит, когда другие солдаты поднимают свои взгляды, осматривая интерьер дома. В одном из них есть что-то смутно знакомое — полный блондин, который стоит неподвижно, как доска, высоко вздернув подбородок. Все солдаты Легиона ведут себя с определенным гордым высокомерием, но его солдат почти надменен, напоминая мне мальчишек, с которыми я иногда сталкиваюсь на рынке.

Им нравится дразнить меня. Называют меня уродом. Дикарем. Я не посещаю их школы, поэтому для них я другая, а к "другому" здесь относятся неодобрительно.

Некоторое время назад один попросил меня сопровождать его на Третью улицу, квартал, состоящий из совершенно новых пустующих домов в районе Третьей фазы. Когда я отказалась, он в итоге ударился задницей об это и повалил меня спиной на один из фруктовых прилавков позади меня, рассыпав всю собранную мной картошку на землю. С тех пор он и его друзья были жестоки ко мне.

— Если ты что-нибудь увидишь, обязательно сразу дай мне знать, — говорит Арти, снимая свою поношенную кепку и потирая череп.

— Я знаю, что у Рена есть повод для беспокойства.

При этих словах блондин поднимает взгляд вверх, на меня, и я пригибаюсь, скрываясь из поля его зрения.

— Кто такой Рен? Этот глубокий голос достигает моих ушей, и я концентрируюсь на нем.

Я знаю, что слышала это раньше. Как ни странно, это прокатывается по моему позвоночнику, как неприятное дежавю. Что-то, что я, возможно, слышала во сне.

— Она его дочь, — отвечает Арти.

— О? От интриги в голосе незнакомца у меня по спине бегут мурашки, и я оглядываюсь на Шестого, чьи ноги торчат из-под кровати.

— Я понятия не имел, что у тебя есть дочь. Я бы тоже хотел задать ей несколько вопросов.

— Я никогда не предоставлял информацию. И она спит. Строгий голос папы говорит мне, что он раздражен тем, что его так долго задерживают, и когда он прочищает горло, я уверена в этом. Такой же звук он издает, когда я задаю слишком много вопросов.

— Я дам вам знать, если что-нибудь увижу. Спасибо, джентльмены.

Я выглядываю с балкона, пригибаясь чтобы незнакомец не передумал и не решил допросить меня.

Солдаты Легиона напрягаются, отдавая честь, которую папа без особого энтузиазма имитирует, прежде чем трое мужчин поворачиваются к выходу. Блондин бросает еще один взгляд назад, на перила, и я просто ловлю его взгляд, когда он уходит.

Как только они уходят, я скольжу по полу к краю кровати и приподнимаю юбку, под которой Шестой отодрал марлю со своей ладони, осматривая глубокую рану.

Рана, которая зажила.

Слишком быстро.

Я хватаю его за пальцы, дергаю за руку, чтобы рассмотреть поближе. Только припухшая красная линия шрама остается там, где порез был широко открыт прошлой ночью.

Положив большие пальцы по обе стороны от него, я осторожно нажимаю на края, создавая тонкую полоску канала, но она снова уплотняется.

Странно.

— Ты голоден? Спрашиваю я, выпуская его руку.

Он выразительно кивает и проталкивается вперед, как будто может выскользнуть из-под моей кровати.

Я хватаю его за плечо, ощущая твердый бугор мышц под своей ладонью.

— Оставайся в моей комнате, хорошо? Я собираюсь принести тебе завтрак, но оставайся здесь. Не показывайся пока папе на глаза.

Еще один кивок сигнализирует о его понимании, поэтому я выползаю из укрытия и направляюсь к двери. В тот момент, когда моя рука касается ручки, дверь открывается, и папа отступает на шаг.

— Прости. Он отводит свой пристальный взгляд от моего и сцепляет руки перед собой.

— Я думал, ты спишь.

Я поворачиваю голову обратно к кровати, где Шестой, слава богу, поджал под себя ноги, и обратно к папе.

— Мужчины у двери. Я слышала, как вы разговаривали.

— Эм… молодой человек ушел в самоволку. Один из их… кого-то они взяли под стражу.

— Заключенный? Я наклоняю голову, пытаясь направить его взгляд на себя, и когда он делает еще один шаг назад, я делаю один вперед, закрывая за собой дверь.

— Это тот, кого они ищут?

— Не заключенный, как таковой. Он по-прежнему отводит от меня взгляд, и я поняла, что это его поведение, когда он чувствует себя плохо из-за того, что скрывает от меня секрет.

Поэтому я, как обычно, прощупываю глубже. Если ничего другого не случится, это побудит его уйти, чтобы я могла привести Шестого в порядок и накормить.

— Они думают, что он проломил стену?

Он качает головой, как будто это нелепая мысль.

— Конечно, нет. Предупреждение — просто мера предосторожности. На тот случай, если бы ему каким-то образом удалось проникнуть внутрь.

— Он из того здания, не так ли? Тот, о котором я тебя спрашивал с дымовыми трубами?

— Рен, — предупреждает он, приподнимая подбородок ровно настолько, чтобы посмотреть на меня из-под нахмуренных бровей.

— Сегодня ты останешься здесь. Ни за что не покидай этот дом, ты поняла?

— Почему?

— Этот молодой человек довольно опасен.

— Заражен? Ясно, что он говорит о Шестом и мне чертовски любопытно узнать, что ему известно.

— Гораздо хуже. Если ты столкнешься с ним, сначала стреляй, а потом задавай вопросы.

От его предупреждения у меня стынет кровь — леденеет. Если не считать того небольшого навыка самообороны, которому он меня научил, и уроков обращения с пращой, он никогда не поощрял меня лишать жизни.

Никогда.

— Чего ты в нем боишься, папа?

Его взгляд блуждает повсюду, кроме меня, когда он качает головой.

— Больше никаких вопросов. Помни, что я тебе сказал. Увидимся за ужином.

Не говоря больше ни слова, он спускается по лестнице и выходит через парадную дверь.

Мгновение я стою там, переваривая последние пять минут. Все, что он сказал, не имеет для меня смысла.

Я спускаюсь на кухню, где в окна светит яркое солнце. Холодильник работает уже добрых два часа при дневном свете, так что теперь его можно смело открывать. Каждую ночь он отключается, но снижение температуры внутри перед наступлением сумерек позволяет продуктам оставаться достаточно холодными всю ночь. Изнутри я беру с полки яйцо, банку инжирного джема и кувшинчик дынного сока, который я приготовила из садовых фруктов. Поскольку мы живем на пайках, я предложу свой Шестой, чтобы не вызвать подозрений у папы.

Закрывая дверь, я ахаю, обнаружив, что там стоит Шестой, и яйцо выпадает у меня из рук.

Шестой подхватывает его, прежде чем он падает на пол, и я вздыхаю с облегчением, когда он возвращает его мне.

— Спасибо, — говорю я с улыбкой.

При этих словах его плечи подергиваются, как будто что-то проходит сквозь него, и он опускает взгляд, шаркая через комнату к одному из кухонных стульев, на который и падает.

Возможно, смущен?

— Сиди тихо. Я принесу тебе что-нибудь поесть. Я достаю из буфета стакан и наливаю ему немного дынного сока, ставя его перед ним. Через несколько секунд он проглатывает его, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Еще? Спрашиваю я, поднимая наполовину полный кувшин.

Он придерживает стакан, когда я снова наполняю его, и на этот раз пьет медленнее.

Электрические конфорки плиты светятся темно-красным, и я ставлю сковороду на самую большую из четырех, позволяя керамике нагреться, прежде чем разбить в нее яйцо. Он хрустит и поджаривается, пока я нарезаю хлеб, который испекла вчера, и намазываю джемом три ломтика — два для него, один для себя.

Я нагреваю чайник с водой на другой конфорке и готовлю две чашки, насыпая засохший кофе в бумажную воронку. В Солене растет несколько растений калифорнийской облепихи, а из семян внутри ягод получается отличный кофе. На мой взгляд, гораздо лучше, чем из корня цикория. Это из прошлогоднего урожая, и в шкафах его все еще в изобилии.

Как только яйцо приготовилось, я перекладываю его на тарелку рядом с хлебом и обращаю внимание на свистящий чайник, который дает мне знать, что вода закипела. Я заливаю кофе горячей водой, впитывая аромат, и делаю то же самое для второй чашки.

Шестой допивает остатки дынного сока, пока я ставлю кофе и завтрак для него, затем беру хлеб и кофе для себя, садясь напротив него. С тем же восхищением, что и раньше, я наблюдаю, как он поглощает еду, как он отказывается от посуды, которую я ему подаю, и использует свои пальцы.

Выдувая пар из кофе, я подношу чашку ко рту и прихлебываю горячую жидкость, которая согревает мою грудь, пока она скользит к моему пустому желудку. Маленькие кусочки хлеба впитывают кофе, заполняя пустоту у меня в животе. Мне придется собрать дополнительную еду для Шестого, если он собирается остаться ненадолго, потому что одного ломтика хлеба мне не хватит до ужина каждый день. Не с утра, полного домашних дел в промежутках.

Шестой подносит кружку с кофе к губам и делает глоток.

Чашка выпадает из его ладоней, сотрясая стол, когда она отскакивает к нему на колени, прежде чем со звоном упасть на пол.

— О, Боже мой! Ставлю чашку, бегу к раковине за полотенцем, смачиваю его прохладной водой и бросаюсь к нему.

Он не двигается.

Даже не вздрагивает, в то время как обжигающая жидкость просачивается на его футболку и брюки для отдыха.

Я ощупываю промокшую ткань пальцем и, почувствовав жжение на коже, отстраняюсь и стряхиваю жгучий ожог.

Шестой вообще не двигается.

— Разве это не больно?

Сначала он качает головой, но затем, увидев, должно быть, недоверчивый взгляд на моем лице, кивает.

Размазав немного кофе, я беру его за локоть, чтобы он следовал за мной обратно вверх по лестнице, в ванную. Включив душ, я выбрасываю струю прохладной воды, и я помогаю ему снять футболку, на которой остались остатки кофе.

Он понимает мой намек и снимает штаны, бросая их передо мной.

Мои глаза расширяются при виде его члена, торчащего из бедер. Я конечно видела мужские гениталии раньше, во многих книгах по медицине и искусству в папином кабинете. За исключением того, что Шестой более одарен, чем любой из мужчин на этих фотографиях, и мне приходится заставлять себя не пялиться на него.

Прочищая горло, я перевожу взгляд на красные рубцы на его бедрах, где кофе ошпарил его. Раздраженные участки припухшей кожи выглядят так, как будто они уже начали покрываться волдырями, и я веду его в прохладный душ, чтобы вымыть это место.

Как будто совершенно не чувствуя боли, он подставляет руку под струящийся кран, набирает воду в сомкнутые ладони и брызгает себе в лицо. Он снова набирает воду, выплескивая ее на себя. И еще раз. Он делает это в четвертый раз, как будто полностью очарован.

Мне трудно сосредоточиться на его ожогах, когда это, кажется, его не беспокоит, и мой взгляд возвращается к промежности между его бедер.

Я чувствую себя нелепой девочкой-подростком из-за того, что так пялюсь на него, но ничего не могу с собой поделать. Вид его, мокрого и обнаженного, даже с его многочисленными шрамами, оказывает странное воздействие на мое тело, и я чувствую покалывание между бедрами, которое умоляет меня сжать их вместе.

Он мужчина-юноша с пенисом взрослого мужчины, атрибутом, который мое тело находит необъяснимо возбуждающим. Вены под его кожей проводят моим языком по задней поверхности зубов, скользя там по бороздкам.

Остановись.

Я зажмуриваю глаза и дважды моргаю, чтобы отвлечь свой взгляд от того, что монополизировало мои мысли.

Дочь врача во мне снова берет верх, когда я хватаю мочалку, лежащую в корзинке под раковиной, и протягиваю ее ему через щель в двери душа. Когда я закрываю дверь, он сначала прикладывает тряпку к руке, оттирая грязь, все еще прилипшую к его коже, и я качаю головой, снова расширяя дверь.

— Начни с раны. Ты же не хочешь, чтобы в нее попала грязь, иначе заразишься — инструктирую я, замечая что моя рубашка промокла от случайных брызг воды.

Шестой протирает рубцы на его бедре, и я с ужасом наблюдаю, как кожа краснеет, оставляя болезненные полосы поперек ран.

— Остановись! Боже мой, подожди. Ты… не такой сильно. Я не могу решить, что больше беспокоит, то как он вел себя так грубо, или то, что он казалось вообще этого не чувствовал.

Втирая лавандовое мыло в ткань, образуя пену которую я осторожно наношу на его бедро и мягкими, деликатными круговыми движениями, почти не касаясь его, очищаю рану. Вода пропитывает ковер у меня под ногами и футболку, оставляя тонкий слой влаги на моем лице.

Шестой стоит совершенно неподвижно в душе, пока я мою его, и я осмеливаюсь бросить быстрый взгляд направо, замечаю что его член стал больше чем раньше, изгибаясь вверх к пупку.

Не смотри, говорю я себе, но когда он хватается за древко в нескольких дюймах от моего лица, я смотрю на него снизу вверх. Мои пальцы подергиваются от любопытства, как бы они ощущали жесткую текстуру, если бы я протянула руку и погладила ее, о чем я читала в некоторых эротических книгах из библиотеки.

Я замечаю нерегулярный подъем и опадение его груди в его учащенном дыхании, но не говоря ни слова, он отворачивается от меня, лицом к стене душевой кабины, и волны смущения проходят через меня.

Мой взгляд прикован к его заду, к фиолетовому синяку, который находится на уровне копчика, с кровоподтеками на каждой ягодице. Шрамы портят его кожу там, и когда мой взгляд скользит вверх по его позвоночнику, широкая поверхность его спины покрыта таким количеством ран, что только несколько участков его кожи остаются нетронутыми. Блестящее неправильной формы пятно на его лопатках опухло и растянулось, как шрам от ожога.

Следы его пыток проникают глубоко в мою грудь, пробуждая мысли о вине и стыде.

Поднимаясь с корточек, я протягиваю ему мочалку, которую он перекидывает через плечо, и закрываю дверь душа, чтобы обеспечить ему уединение, пока он моет остальную часть себя.

Как только он заканчивает, я закрываю кран для него, делая глубокие вдохи от того, что было несколько неприятным опытом. За все время не произнесено ни единого слова, но ему и не нужно говорить. Его слова нанесены на кожу, как шрифт Брайля. История боли, которую я хотела бы переписать для него и убрать главы, отмечающие его страдания.

Я беру баночку геля алоэ, который держу для расчесывания, вместе с марлей из шкафчика рядом с раковиной и вручаю ему полотенце, которое он оборачивает вокруг талии, прикрывая нижнюю половину тела. Когда его мужское достоинство скрыто из виду, я приподнимаю край полотенца ровно настолько, чтобы нанести алоэ на рану, которая определенно начала покрываться волдырями, и заклеиваю ее кусочком марли.

— Похоже на вторую степень. Постарайся не лопнуть волдырь. Папа говорит, что он омывает кожу, пока она заживает, так что ты… Не получи в итоге ужасный шрам, — говорю я, глядя на плохо зашитую рану над его коленом.

— Может заживать быстрее.

Шестой проводит пальцами по повязке, и я замечаю выпуклость, выступающую из-под полотенца, пока он осматривает повязку. Приказывая себе сосредоточиться, быстрым движением глаз я перевожу взгляд на серебряную ленту у него на шее.

То, как его кожа изгибается по краям, кажется, что она почти врезана в кожу, и моя шея судорожно сглатывает. Замочная скважина сбоку воротника необычной формы — ни один из ключей, которыми я владею, не подошел бы к ней. Широкое и круглое, оно похоже требует наконечника трубчатой формы, и я понятия не имею, как его выбрать. Выступающее серебряное кольцо в браслете выдает его назначение, и спазм гнева пронизывает мою кровь при мысли, что с ним обращались как с собакой. Животное.

Может быть, папа сможет убрать это для него — как только я наберусь смелости рассказать ему о нашем новом госте.

— Я пойду принесу тебе какую-нибудь одежду. Я направляюсь к папиному шкафу и беру несколько вещей, прежде чем вернуться в ванную.

Шестой быстро одевается в папины облегающие брюки и рубашку, пока я бросаю испачканную одежду в стиральную машину вместе с тем небольшим количеством белья, которое нуждается в чистке, чтобы не тратить воду впустую.

Мы встречаемся на кухне, и я предлагаю ему чашку холодного кофе, который он выпивает без происшествий. Вымытый и одетый в обычную одежду, он выглядит не совсем так, как раньше. Его шрамы почему-то меньше похожи на раны жертвы.

— Мне нужно сделать кое-какие дела по дому, пока не стало слишком жарко. Если хочешь, можешь пойти со мной, но обещай мне, что будешь держаться подальше от посторонних глаз. Не позволяй никому тебя видеть.

Он кивает, ставя чашку на столешницу, и я собираю всю использованную посуду, ставя ее в раковину с мыльной водой. Без подсказки Шестой немедленно принимается за работу рядом со мной, промывая каждую.

Хватая его за предплечье, я заставляю его остановиться, и я качаю головой.

— Ты не обязан этого делать. Я сделаю все.

Он вырывается из моей хватки и продолжает, игнорируя меня, пока ставит чистые тарелки в другой таз для ополаскивания.

С улыбкой я споласкиваю и вытираю посуду, убирая ее обратно в шкаф, пока весь завтрак не будет убран.

Мы направляемся к задней части дома, туда, где грядки с овощами занимают примерно четверть акра двора. В садах используется очищенная вода, подаваемая с помощью педального насоса, которую мне приходится вручную подавать в оросительные трубки. Работа, которую я ненавижу, но она безусловно, придает моим ногам силы. На прошлой неделе я сломала насос, торопясь закончить работу по дому, что означает удвоенную нагрузку на мои ноги, пока папа не починит его.

— Я хочу познакомить тебя с папой, — говорю я, пересекая потрескавшуюся землю и пучки пожухлой травы пустыни, которые составляют наш задний двор.

— Но я должна все сделать правильно. Он… не очень приятный, когда дело касается посторонних.

До моего слуха доносится грохочущий звук, становящийся все громче и громче. Прежде чем я осознаю неминуемую опасность, справа от меня вылетает какой-то предмет и за долю секунды отскакивает назад. Словно удар полотенцем о камень, Шестой разбивает голову змеи о ближайший валун.

Мое сердце колотится где-то в горле, не давая мне сделать следующий вдох.

На кончиках пальцев Шестого свисает вялая гремучая змея из Мохаве. Одна из самых опасных и ядовитых в пустыне.

Прерывистый выдох просачивается сквозь мои стиснутые зубы, когда моя голова, наконец, выходит из своего замороженного состояния, осознавая как близко я подошла к клыкам, торчащим из ее макушки. Из-за количества укусов папа держит небольшой запас противоядия в своей смотровой, но я вероятно умру, прежде чем доберусь до дома, так как в их яде содержится нейротоксин, который почти парализует меня в течение нескольких минут.

— О, Боже мой, — мне удается выплюнуть, когда он поднимает его, рассматривая голову.

— Я мог бы… это было бы…

Его реакция была быстрой. Почти нечеловечески быстрой. Как будто его учили убивать их, и только инстинкт руководил его действиями.

Повинуясь собственному инстинкту, я поднимаюсь на цыпочки и обвиваю руками шею Шестого, отмечая дрожь в своих мышцах, когда прижимаюсь к его груди.

— Спасибо, — шепчу я.

Глухой звук упавшей змеи — единственное предупреждение, прежде чем руки Шестого обвиваются вокруг моей талии, и я слышу его вздох, когда он зарывается лицом в мои волосы.

На следующем вдохе он отталкивает меня.

Склонив голову, отводя от меня глаза, он потирает руками череп, переминаясь с ноги на ногу, как будто борется с какой-то невидимой силой, которую я не могу видеть в его сознании. В его глазах мука, по причинам, которые я не могу даже начать понимать, и его мышцы твердеют под кожей от напряжения, которое напрягает его челюсть.

Он опасен.

Слова папы, сказанные ранее, всплывают в моей голове, и я быстро ищу что-нибудь, чтобы отвлечь внимание Шестого.

Поднимаю мертвую змею за хвост, и Шестой замолкает, его внимание переключается с меня на змею и обратно.

— Ужин?

Уголки его губ лишь слегка приподнимаются, прежде чем он кивает, и все, что произошло несколько мгновений назад, улетучивается.

Короткий перерыв отвлечься от работы по дому — значит предаться одному из моих любимых занятий.

Я поднимаю пращу над головой и раскручиваю ее, раскручивая быстрее, и швыряю камень в воздух. Он попадает в помятую консервную банку, которую я поставила в ряд по четыре штуки на бревне примерно в ста футах от меня.

— Требуется немного практики, чтобы точно прицелиться.

Шесть шагов вперед, и я затягиваю петлю пращи на его большом пальце. Скользя рукой по волокнам, я кладу камень в мешочек.

Он бросает на меня неуверенный взгляд, и я киваю.

— Не забудь освободить петлю для большого пальца.

Отступая, он увеличивает небольшое расстояние между нами и взмахивает пращой на боку. Все быстрее и быстрее она вращается у его бедра, прежде чем он поднимает ее до уровня плеча и переходит к броску.

Жестяная банка отлетает от бревна при точном попадании.

Уголки его губ растягиваются в полуулыбке при виде того, что должно быть выражением явного удивления на моем лице.

— Новичку везет, — говорю я, бросая ему еще один камень.

Он снова взмахивает стропой на боку, выпуская ее в воздух, где она врезается во вторую банку.

Еще одно попадание в цель выбивает третье, и паралич охватывает мои мышцы, когда я стою в полном шоке и прищуриваю глаза.

— Ты делал это раньше.

Со сдавленным смехом он качает головой.

— Чушь собачья. Я указываю на теперь пустой журнал. — То, что ты только что сделал, требует большой практики. Я подхожу к бревну и поднимаю с земли одну из банок, заглядывая в дыру, проделанную камнем.

— Это ненормально. Камни, конечно, оставляют на них вмятины. Но они не протыкают их. Бросая его на землю, я оглядываюсь на Шестого, который стоит с ошарашенным выражением лица.

— Кто ты?

Вопрос вылетает прежде, чем я успеваю его остановить, и по тому как опускаются его брови, я мгновенно жалею, что спросила.

— Подожди. Прости. Я просто имею в виду, что ты самый сильный и быстрый человек, которого я когда-либо встречала. Ты… убил змею голыми руками, ты можешь нырнуть в яму с Рейтами, не будучи съеденным заживо, и ты только что выполнил один адский физический трюк. Ты работал волшебником в своей прошлой жизни или что-то в этом роде? Я упираю руки в бедра и качаю головой.

— Что еще ты умеешь делать?

На его щеках появляются ямочки от дьявольской ухмылки.

В полдень, когда мы с Шестым заканчиваем работу по дому — пропалываем, поливаем растения и развешиваем белье. Когда мы входим в дом, мое тело покрыто потом, и я наливаю два стакана воды.

— Я собираюсь пойти умыться. Оставайся в доме, хорошо? Я скоро спущусь. Не выходи на улицу.

Он понимающе кивает, допивает воду и снова наполняет свой стакан.

— Пей столько, сколько хочешь, — говорю я, прежде чем направиться в ванную.

Оставив дверь приоткрытой, я могу послушать Шестого, и я быстро раздеваюсь, нервничая, что он может во что-нибудь вляпаться, пока я принимаю душ — особенно в папином кабинете, куда вход воспрещен.

Часть меня сомневается, стоит ли мне принимать душ, пока он бродит по дому, но в тот момент, когда прохладные жидкости попадают на мою кожу, все мои тревоги растворяются в комфортной воде, смывающей пот и пыль.

Я закрываю глаза, откидываю голову назад, чтобы насытить волосы, и с трудом могу сдержать тихий стон, который вырывается у меня.

Когда я открываю глаза, Шестой стоит снаружи кабинки с открытой дверью, его взгляд прикован к моему обнаженному телу.

Со вздохом я отступаю назад, прикрывая грудь руками, и тянусь за мочалкой сбоку, чтобы прикрыть свою обнаженную киску.

— Ты напугал меня! Дрожь в моем голосе отражает нервное щекотание в моем животе. Да, всего несколько часов назад я стояла под душем, разглядывая его наготу, но почему-то сейчас все по-другому.

Шестой тянется за мочалкой, и прежде чем я успеваю отреагировать, он смачивает ее водой, оставляя меня стоять, скрестив руки на груди. Он намыливает мыло на ткань и прикладывает его к моему горлу, аккуратно втирая маленькими кругами.

Следующие мучительные секунды, пока я остаюсь на виду у него, позволяют моей голове расслабиться, и судорожно сглотнув, я опускаю руки, позволяя ему прикоснуться ко мне.

Если я смотрю на него достаточно долго, его шрамы расплываются на коже, и Шестой становится самым красивым созданием, которое я когда-либо видела. Синева его глаз затягивает меня на дно, в то время как я тону в его мягких ласках, его нежной заботе, когда он смывает грязь с моего тела и делает меня снова чистой.

Мочалкой Шестой исследует каждый бугор и впадинку, скользя своей большой ладонью по моим изгибам. В его движениях есть что-то одновременно эротичное и невинное, и я позволяю ему этот маленький момент удовольствия, который кажется очаровывает его.

Он не сводит с меня глаз, и когда он проводит тканью по моей груди, я замираю от головокружительного ощущения, когда мягкий хлопок скользит по моим набухшим соскам.

У меня всегда была большая грудь, несмотря на мою миниатюрность, из-за которой я чувствую себя тяжелой и неуклюжей, но Шестой кажется в восторге от них. Возможно, это их быстрый взлет и падение вместе с моими учащенными вдохами нарушают его кратковременный транс. Он изучает мою реакцию, уделяя такое же внимание другой груди, прежде чем провести тканью по моему плечу и вниз по руке.

К моему предплечью.

Приостанавливая свое исследование, он смотрит на мой шрам там, и подушечка его большого пальца скользит по приподнятой коже. Его глаза встречаются с моими, брови приподнимаются, как я предполагаю, с беспокойством, но я качаю головой.

— Я не помню, как это произошло.

Отпуская мою руку, он опускается передо мной на колени, сразу за душевой кабиной. Одной рукой он проводит мочалкой по моему животу, другой сжимает заднюю часть моего бедра, и когда он поднимает мою ногу, раздвигая меня для себя, возникают первые приступы смущения.

Это не откровенно сексуально, но ощущения которые проносятся через меня, заставляют меня чувствовать себя немного пьяной. Как в те разы, когда я потягивала папин ликер, и это теплое чувство разливалось по моему животу, в то же время моя голова была легкой.

Что-то вроде бабочек взрывается у меня в животе, и мне приходится смотреть в потолок, пока он моет внутреннюю часть моего бедра, не отрывая взгляда от моего лона.

Я опускаю руку, чтобы обхватить себя так же, как он держался от меня, и он смотрит на меня, медленно поднимаясь, чтобы встать.

Протягивая мне мочалку, он кажется осознает тот факт, что мне так же неудобно, как и тогда когда я мыла его там прошлой ночью.

Тем не менее, жест милый и я заставляю себя улыбнуться.

— Спасибо тебе, Шесть.

Склонив голову, он закрывает дверь душа, и через искаженное матовое стекло я наблюдаю, как он выходит из ванной. Как только мои волосы вымыты и завернуты в полотенце, я надеваю чистую одежду и войдя в свою спальню, нахожу ее пустой.

Заглянув в папину комнату и убедившись, что он не рискнул туда зайти, я спускаюсь на кухню.

Во второй раз за сегодняшний день мое сердце подскакивает к горлу. Мои мышцы напрягаются, и меня охватывает паралич.

Папа стоит прямо на кухне с высоко поднятым дробовиком, а на деловом конце ее Шестой стоит в ожидании неминуемого выстрела.

Глава 11

Dani

Мужчина кричит его конечности растянуты в четырех направлениях из-за ограничений. Его грудная клетка едва удерживается полупрозрачной кожей, туго натянутой на кости, покрытой красноречивыми язвами, которые я уже записала. Удивительно, что два месяца в этом месте делают с разумом. Я больше не воспринимаю их как людей. Я не пытаюсь запомнить их номера. Каждый день приносят новые, требующие измерений, фотографий и наконец, операции. Я фотографирую внутреннюю часть его рта, приоткрытого металлическим кляпом, который не дает им кусаться.

Его горло дергается от крика и рычания, но я продолжаю. Чем быстрее мы закончим это, тем быстрее я смогу увидеть своего брата.

За последний месяц Абелю стало немного лучше. Не настолько, чтобы вызвать подозрения, но достаточно чтобы я не волновалась так сильно, как раньше. Он даже начал играть с некоторыми другими детьми во дворе во время наших визитов. Я познакомился с его лучшим другом Сэмми, мальчиком чуть младше Абеля, который любит врезаться во все головой вперед. На Абеле все еще видны синяки, которые как я предполагаю, были побоями, но он не оказался здесь, и это то на чем я сейчас сосредоточена.

Всегда хорошее, никогда плохое.

Доктор Фалькенрат, одетый по полной программе, входит в хирургический кабинет, а я ставлю камеру, готовясь снимать измерения и образцы.

— Вся документация завершена? спрашивает он, разглаживая руки поверх перчаток.

— Да, сэр.

— Прекрати это дерьмо с сэром. Зови меня Джозеф. Он говорил мне это несколько раз, но я не могу заставить себя называть его так. Иногда я буду называть его Доктор Ф, но никогда Джозеф. Он слишком дружелюбный, а у меня здесь нет друзей.

Этот человек сохранил мне жизнь, когда большинство мальчиков из моего улья перенесли позднюю стадию болезни. Я благодарна, что это единственные случай которые я вижу здесь. Мне легче смотреть, как они умирают, зная что для них нет надежды.

По крайней мере, пока.

Доктор Ф. считает, что он близок к репликации антител против Драги, но белки продолжают меняться. Это единственная часть этого ада, которая отталкивает чувство вины, которое я ношу как вторую кожу. Свет в конце очень темного и пугающего туннеля. Он говорит, что когда-нибудь этих мальчиков вылечат, а не разорвут на части.

Так что я продолжаю.

Он, как обычно приступает к работе над пациентом, срезая и делая паузы чтобы спокойно понаблюдать или собрать образец, на который я должна наклеить ярлык и сделать пометки. В перерывах я рисую в блокноте ромбовидные фигуры, чтобы скоротать время.

— Доктор, почему они не едят зараженных? Это вопрос, который я пыталась задать в заметках и кратких беседах с ним, но все еще не могу найти ответа.

Наклонившись вперед, он проводит скальпелем короткими аккуратными линиями по существующему шраму в подмышечной впадине пациента. Я узнала что именно здесь он извлекает лимфатические узлы.

— Они едят. Ты как и все второе поколение являетесь носителями болезни, и они наверняка съели бы тебя, если бы дали шанс. Но у тебя нет третьей стадии, и вот тогда происходит нечто действительно замечательное.

— Что?

— Возможно, единственный известный на данный момент источник иммунитета.

Слова, которые когда-то были совершенно другим языком, стали постоянной частью моего словарного запаса, и его ответ вызывает еще больше вопросов.

— Как?

Он весело фыркает, но не потрудился обернуться.

— Ты выросла и стала довольно любопытной маленькой кошечкой. Ну, на первой стадии ты не испытываешь ничего, кроме обычной простуды. Кашель. Чихание. Лихорадка. Вы могли бы нормально функционировать и даже не привлекать к себе особого внимания. Вторая стадия — это когда организм переполняет ваше тело. Вы слабы и сбиты с толку, температура поднимается до опасного уровня. На последней части этой стадии он поражает мозг. Как только это произойдет, надежды вообще не останется. Однако организм вырабатывает феромон, который выделяется потовыми железами в воздух вокруг вас. Это говорит другим, что вы один из них, и вам следует держаться подальше.

Еще один вопрос вот уже несколько недель не дает мне покоя.

— Что … что такое… проект Альфа?

Он делает паузу, чтобы оглянуться на меня, затем возвращается к нарезке.

— Где ты это услышала?

— Один из мальчиков в столовой. Я подслушал это. Они сказали, что некоторых мальчиков забрали и отправили в проект Альфа.

— Феромоны, которые я описал, очень мощные. Существует один штамм, правда, довольно редкий, которому не требуется заражение третьей стадией, чтобы держать их подальше. Он вырабатывается у самцов второго поколения, которые как считается являются предками коренных жителей, у которых организм был первоначально собран.

— Они не болеют?

— Они могут. Болезнь остается дремлющей в вашем поколении, но ее можно вызвать. Реактивироваться. Однако мы не определили, что ее активирует. Укусы Рейтеров, конечно. Но в отсутствие этого это кажется случайным.

— Так вот почему мы здесь? Почему вы берете только мальчиков?

— Да.

— Мальчики … они сказали, что в блоке S они заморочили себе голову. Что это значит?

— Как я уже сказал, мы не обнаружили, что вызывает заболевание у этих особых субъектов. Врачи в блоке S ввели ряд психических и физических стимуляторов. Он прочищает горло, и я замечаю движение его плеч под костюмом.

— Больше никаких вопросов.

Мы погрузились в его дискомфорт, в ту часть этого места, которая выбивает его из колеи — ту самую часть, которая удерживает его от того, чтобы отвезти тела в морг.

— Да, сэр.

Когда мы наконец заканчиваем, он накрывает пациента простыней, чтобы отправить его в мусоросжигательную печь.

— Прежде чем ты уберешь его, пойдем со мной.

Следуя по пятам за доктором Ф., я жду, пока он снимет костюм, затем снимаю перчатки и моет руки, прежде чем последовать за ним через дверь в приемную. Оттуда он ведет меня в свой кабинет, в котором нет ничего впечатляющего. В его маленьком пространстве нет ни картин, ни растений, ничего личного. Книги стоят вдоль стены на полках позади него. Большинство из них — медицинские справочники, но я замечаю три библии, сложенные рядом друг с другом.

Он передает мне предмет, в котором я узнаю свою книгу, ту которую я схватила с кофейного столика дома, и я инстинктивно прижимаю его к груди.

— Надеюсь, ты не возражаешь я позаимствовал это.

— Ты это читал?

— Да… Я обнаружил, что это… отвлекает.

Отодвигая книгу ровно настолько, чтобы увидеть обложку, я смотрю вниз на последние остатки моего дома, зажатого в моих руках.

— Моя мама часто читала мне это.

— Твоя мать. Какой она была?

Эта мысль заставляет меня усмехнуться, и я качаю головой.

— Моя мать была спокойной и с мягким голосом. Моя сестра, Сарай была больше похожа на нее.

— Младшая сестра? Обычно он никогда не спрашивает о моей семье, из-за чего его вопросы кажутся почти навязчивыми.

— Да. Близнец моего брата. Они оба похожи на мою мать. У них тоже ее глаза.

— А ты больше похож на своего отца?

Обдумывая его вопрос на мгновение, я пожимаю плечами.

— В некотором смысле, да. В других — нет.

— Как же так?

Я отвожу от него взгляд, проводя большим пальцем взад-вперед по обложке книги.

— Он умнее, храбрее. Он бы дал отпор, когда солдаты пришли за нами.

— И его бы наверняка убили за это.

Возможно, он прав. Мой отец, несомненно, пожертвовал бы собой, чтобы защитить нас.

— Как умер твой отец? спрашивает он.

— Рейтеры. Он был на разведке. Они напали на лагерь. Он погиб, спасая одного из мужчин.

Доктор Фалькенрат наклоняется вперед, переплетая пальцы.

— В мире больше нет места героям. Это замечательное, но глупое качество. Ты гораздо умнее разыграла свои карты, Дэни.

Его слова — это пощечина, от которой по моей крови пробегает дрожь гнева. Все, что я сделала, это то что сказала мне моя мать. И все остальные, с кем я контактировала с того дня.

— Мой отец не дурак. Он не стал бы так легко падать на колени, как я.

— И все же, ты здесь.

Да. Вот и я. — Es mejor la muerte. Смерть лучше.

— Возможно, так и есть. Из ящика рядом с ним он достает сигару и зажимает кончик металлическим предметом. Засовывает ее в рот, прикуривает и трижды затягивается. Теплый аромат табака разносится по комнате, увлажняя мой рот.

— Вот почему я чувствую себя не так уж плохо, наслаждаясь последней из них, — говорит он, поднимая сигару.

— Как поживает твой брат? Его вопрос застает меня врасплох. Он не спрашивал об Абеле с тех пор, как предложил ему торт.

— Ладно, я думаю. Я думаю, они все еще наказывают его. У него синяки.

— Вы уверены, что это наказание? Вы осмотрели синяки?

Я хмурюсь, глядя на это, кладу книгу на колени.

— Что еще это может быть?

— Уколы. Синяки от игл.

— Какого рода инъекции?

— Существует ряд стимулов, которые они используют для реактивации вируса. Все, что может вызвать физический или эмоциональный стресс. Галлюцинации.

Монстры.

— Зачем ты это делаешь? Рассказываешь мне все это. Что я могу с этим поделать, если это так?

— Мои извинения. Ваше любопытство по поводу его синяков звучало искренне. Вы ничего не можете сделать. Он является частью исследования.

— Исследование, которое морит детей голодом? Заставляет их разгуливать в собственных испачканных подгузниках? Которое подвергает их нападению монстров! Гнев бурлит в моей крови, и я вскакиваю на ноги.

— Что именно ты изучаешь? Как правильно пытать человека?

Доктор Фалькенрат не двигается, по-прежнему небрежно откинувшись на спинку стула.

— Для некоторых исследований, да.

— Почему? Почему ты делаешь это с нами?

— С вами? Насколько я помню, ты ничему из этого не подвергалась.

Острая боль ударяет в уголки моих глаз, когда они наполняются слезами, и я падаю обратно в кресло. Чувство вины гложет меня изнутри — то же самое холодное чувство вины, с которым я засыпаю каждую ночь в этом месте, когда крики проникают сквозь стены.

— Я бы заняла его место в любой момент.

— И ты умрешь в тот момент, когда они узнают, что ты девушка.

— Я все равно умру, не так ли? в конце концов?

— Безразличие к смерти тебе здесь не поможет. Научись быть безразличной к боли, и ты станешь непобедимой. Непокорной.

— Бесчеловечно. Никто не является непобедимым.

Его взгляд опускается на мои колени и обратно.

— В вашей книге, если бы мальчик перенес бремя брата или сестры, он бы наверняка погиб.

Я бросаю взгляд на библии, сложенные стопкой позади него.

— И в вашей книге человек умирает на кресте за свой народ.

Улыбка приподнимает уголки его губ, но мой гнев слишком силен, чтобы оценить, что это одна из первых искренних улыбок, которые я вижу у этого человека.

— Touché. Ты очаровательный ребенок, Дэни. Но для протокола, я давным-давно отказался от этой книги. Он поднимается со стула, выбрасывая сигару в пепельницу на своем столе.

— Я расспрошу о твоем брате, но ничего не обещаю. Это все, что я могу тебе предложить на данный момент. Пожалуйста, отнеси труп в мусоросжигательную печь, прежде чем отправишься на обед.

Я вращаю тело и спускаю в подвал, как обычно. Я взяла за правило поднимать простыни с других кроватей, молясь, чтобы не наткнуться на своего брата. Каждый день я затаив дыхание смотрю на изуродованные похожие на скелеты тела, подготавливая свой разум к тому дню, когда увижу спящее лицо моего брата. И теперь, когда я знаю что ему делали инъекции, узлы в моем животе сжимаются сильнее, чем раньше. Через несколько минут я пробираюсь к самому началу состава, и двери открываются, посылая волну тепла и тошнотворный запах горелой плоти.

— Как дела, Дэнни бой? Майк называет меня Дэнни бой, что всегда кажется мне странным, независимо от того, сколько раз я слышу "мальчик". Он оператор печей, тот кто сжигает тела и напугал меня до чертиков, когда я впервые спустилась сюда.

— Это продолжается. Сегодня меньше, да?

— Похоже. Некоторые документы переведены в другое здание.

— Это облегчение.

— Для нас? ДА. Для бедных ублюдков, которые получат их следующими? Нет. Одетый в свой обычный фартук и маску, он кладет руки на бедра, привлекая мой взгляд к крови, на которую я стараюсь не смотреть, разбрызганной по его передней части, и белым бинтам, обернутым вокруг его руки.

Я поворачиваю голову в его сторону, отмечая некачественную упаковку, которая говорит мне, что это был не один из документов наверху.

— Что случилось с твоей рукой?

— Ах, это? Поднимая руку, он рассматривает руку и кладет ее обратно на бедро.

— На нее плеснули Кислотой.

— Кислотой?

— Какой-то химический коктейль. ‘Во что мы макаем тела перед сжиганием. Убивает инфекцию, поэтому она не распространяется по воздуху. Он наклоняет голову и прячет забинтованную руку за скрещенными руками.

— Могу я спросить тебя кое о чем? Зачем ты заглядываешь под все простыни?

Я оглядываюсь на две дюжины или около того грядок, выстроенных в ряд для мусоросжигательной печи.

— Я кое-кого ищу. Если увидишь здесь мальчика, светлые кудри, голубые глаза. Ты дашь мне знать, хорошо?

— Конечно, малыш. Он дергает головой.

— Убирайся отсюда. Тебе не обязательно быть здесь внизу, во всем этом.

Просьба, которая не требует подталкивания с моей стороны.

Кивнув, я бегу обратно к лифту и нажимаю на дверь на второй этаж. Добравшись до хирургического отделения, я выбрасываю все свое снаряжение в мусорное ведро, умываюсь и открываю двери в приемную, направляясь в буфетную.

Ужин желанный, но сегодня менее аппетитный, пока я подношу миску ко рту и пью бульон. Засовывая хлеб в рукав, я выхожу во двор и ищу Абеля.

Его нигде нет.

— Абель! Я кричу, стараясь не привлекать внимания охранников с противоположной стороны. Все знакомые лица оглядываются на меня, пока я осматриваю двор, и когда мой взгляд падает на Сэмми, я указываю пальцем, чтобы он подошел к забору. Одетый в грязный подгузник и почесывающий свой впалый живот, он ковыляет к нам. Для малыша неестественно ходить так резко, как будто это причиняет физическую боль его ногам, и я съеживаюсь от того, как он без колебаний выполняет мою команду, несмотря на это.

— Где Абель?

Его опущенная губа сопровождает пожатие плечами, и он снова смотрит во двор.

— Я знаю. Он похож на овцу. В последние недели его речь ухудшилась, а от рассеянного взгляда у меня немного успокаивается желудок. Ребенок теряет хватку, становится более отстраненным от своего окружения. Так даже лучше. Они меньше плачут. Меньше боятся.

— Хорошо, спасибо, приятель.

Он кивает и ковыляет прочь, бесцельно бродя по двору.

— Если его здесь нет, значит, он ушел. Голос привлекает мое внимание к мальчику, сидящему у забора. Я не замечала его раньше, но я оглядываюсь, чтобы посмотреть, со мной ли он разговаривает.

— Когда я впервые попал сюда, моему брату тоже выделили этот тюремный блок. Каждый день я выходил, чтобы поговорить с ним. Его звали Шон. По большей части здешние мальчики выглядят одинаково, с бритыми головами и хрупкими телами, но у этого сбоку на голове длинный шрам, который напоминает мне о книгах о Франкенштейне, которые были у моей матери.

— Однажды я вышел сюда, а его уже не было.

— Возможно, его перевели. Ты не знаешь.

Он насмехается над этим и качает головой.

— Он ушел. И ему лучше. ‘По крайней мере, он поспит. Когда мальчик поворачивается ко мне, я отскакиваю на шаг назад. Шрам, который выглядит так как будто его обожгли, обрамляет его глаз. Кожа натянута в уголке, из-за чего он прищуривается, и я стараюсь не пялиться.

— Как долго ты здесь? Я спрашиваю.

Дело в том, что этот парень не знает, что я работаю в морге каждый день. Я бы знала, если бы оттуда вынесли тело. И если Абеля перевели, я узнаю от Фалькенрата.

— Два года.

Иисус. Должно быть, он пробыл здесь дольше всех, потому что большинство людей так долго не протягивают.

— Я… Дэнни.

— Ты не спишь там, где спят все остальные. Почему? Он не смотрит на меня, когда спрашивает, вероятно, не желая будить охрану. В последний раз, когда ребенок спросил меня об этом, он исчез со двора.

— Я приписан к хирургическому отделению.

— Я не спрашивал, куда тебя назначили. Мы все куда-то назначены.

— Я сплю там. Остальные очевидно обратили на это внимание, так что я не могу ему лгать.

— Со всеми этими телами? Он дрожит и засовывает сигарету в рот, делая затяжку.

Тела увозят в морг, но если он думает, что это делает мое устройство для сна менее привлекательным, я соглашусь с этим.

— Ты привыкаешь к запаху.

— Они там с тобой делают всякую хрень?

Отвечать на каждый вопрос становится все труднее, и я беспокоюсь, что скажу слишком много, но он первый мальчик, с которым я заговорила так непринужденно с момента моего приезда. Комментарии Фалькенрата о фаворитизме проносятся у меня в голове.

— Например, если я не буду делать то, что должен? Да. Меня бьют. По правде говоря, доктор Фалькенрат никогда не бил меня, даже когда я разлила формальдегид по всей столешнице или разбила линзу его микроскопа, когда сфокусировала слишком близко.

Парень хихикает и выпускает облако дыма.

— Мы все пострадали. Я не говорю о том, что меня подстрелят. Он напоминает мне парней из Deadlands — трудолюбивых и саркастичных. Они тоже курили, ругались и подбирали слова.

— Так что они заставляли тебя делать? Отсосать им? Подрочить у них на глазах?

Я хмурюсь, не зная, как ответить. Это то, чему они здесь подвергаются? Это часть их пыток?

— Как ты думаешь, где я возьму пачку сигарет в этом заведении? Фыркнув, он делает длинную затяжку и закрывает глаза, прежде чем выдохнуть.

— Не так плохо, как S-блок, так что это так.

— Что такое S-блок?

Его глаза распахиваются, и брови приподнимаются.

— Ты еще не слышал о S-блоке? Внезапное мрачное выражение на его лице оседает у меня в животе, когда я качаю головой.

— Военная часть. Думаешь, у нас здесь все плохо? Бедняги в S-блоке обучаются использовать Рейтеров. Большинство умирает. Те, кто выживает, становятся боевыми собаками в Мертвых Землях. Их обучают убивать.

В его словах есть что-то навязчивое, что отбрасывает темную тень на его глаза. Он кивает в сторону "Рейтов" в заднюю части двора.

— Иногда я удивляюсь, почему я не перепрыгну через этот гребаный забор и не позволю этим ублюдкам съесть меня живьем. По крайней мере, кто-нибудь в этой дыре будет хорошо питаться.

Я обращаю свое внимание на Рейтов, которые бесцельно расхаживают по своему маленькому загону. Однажды я спросила доктора Фалькенрата, как им удалось остаться в живых. Он сказал мне, что после того, как были взяты пробы и изучены незараженные органы, их выбрасывают в загоны, где Хищники питаются ими. В некоторых случаях им отдают все тело целиком. Все знают, что Рейты не едят себе подобных, тех кто заражен, поэтому эти тела отправляются в морг и в конечном счете, в мусоросжигательные печи. Каждый день десятки органов питают Бушующих, которые следят за тем, чтобы мы не добрались до стены и того, что лежит по другую сторону.

— Трудно поверить, что люди проводят свой день по другую сторону этой стены. Они ничего не знают о нас или о том, что здесь происходит. Жизнь для них никогда не менялась, ни после бомб, ни после разрушений. Они живут в домах, водят машины. Ужинают за столом со своими семьями. Половина из них вероятно никогда не видели буйнопомешанных.

В это трудно поверить, но эта мысль на мгновение отвлекает меня от мыслей об Абеле. Вся моя жизнь до этого момента, была игрой на выживание — всегда в движении, потому что слишком долгое пребывание на одном месте может привести к гибели человека в Мертвых Землях. Это все, что я знаю. Трудно представить жизнь, столь нетронутую суровым миром.

— Некоторые говорят, что в Шолен есть подземные туннели, но я никогда их не видел. Хотя перед этим местом есть еще один забор. Там, где ты вошел. Свободное плавание за пределами этого.

— Я видел это. Загон поменьше начинался от здания, куда мы впервые вошли, которое как я понимаю, когда-то было самолетным ангаром.

— Итак, ты справился с этими Рейтами, ты можешь выбраться отсюда?

— От этих Рейтов никуда не деться. Они почуют, что ты приближаешься. Он выпячивает подбородок и нюхает воздух.

— Как собаки. Они чувствуют феромоны, ты знаешь это? Одно дуновение, и они сбегаются. Прямо как стая гребаных волков, ожидающих ягненка. Он щелчком выбрасывает окурок.

— Когда-нибудь видел, как они съедают кого-то живьем? Когда я качаю головой, он поднимает взгляд мимо меня.

— А я да. Страшное дерьмо.

Ревет клаксон, вырывая меня из моих размышлений, и парень вскакивает на ноги.

— Ты так и не сказал мне своего имени, — говорю я ему.

— Здесь ни у кого нет имени.

— Я хочу знать твое.

— Когда то я был Рэймонд. Названный в честь моего дедушки.

— Увидимся где-нибудь, Рэймонд.

Глава 12

Рен

— Встань за мной, Рен.

Папин пистолет направлен в голову Шестого, палец на спусковом крючке, но вместо того чтобы делать то, что мне говорят я встаю перед Шестым, прикрывая его.

— Пожалуйста. Послушай меня.

— Встань. Позади меня. Сейчас же. В глазах папы такой решительный взгляд, какого я никогда раньше не видела.

Несмотря на то, что я напугана до усрачки, я делаю все возможное, чтобы посмотреть на ситуацию его глазами. В конце концов, Шестой пугает своими шрамами и окровавленным глазом с расширенным зрачком. В некотором смысле он похож на Неистовствующего, если не считать чистой черноты их глаз и бездушной глубины взгляда.

— Нет. Он не опасен. Он никому не причинит вреда.

— Отойди от него! Пальцы папы впиваются в мою руку, когда он дергает меня прочь, прежде чем направить пистолет, и Шестой вскакивает на ноги.

С поднятым подбородком Шестой напоминает мне собаку, загнанную в угол, его губы растянуты в оскале.

— Сегодня он спас мне жизнь.

— Я уверен, что он это сделал. Недоверие в голосе папы злит меня, и стиснув зубы, я топаю через кухню, хватаю набор щипцов, лежащих рядом с плитой, и поднимаю длинное тело змеи, которую я варила.

— Оно чуть не укусило меня. Он убил его.

Нахмурившись, папа переводит взгляд с меня на Шестого. — Он мог легко лишить и тебя жизни. Ты понятия не имеешь, кто он.

— Тогда скажи мне. Что делает его таким опасным, что ты готов лишить его жизни? Кладу змею обратно в горшок, не отрываю внимания от пистолета и делаю медленные шаги к Шестому. — Ты сказал мне никогда не убивать, если тебе не угрожают. Он никому не угрожал.

— Как он сюда попал?

— Я привела его.

— Что?

— Я пошла в лес. Там была дыра в бетоне. Там я нашла его. Там я увидела больницу. И Рейтеров. И гвардейцев Легиона. Они причинили ему боль.

— Я запретил тебе ходить в тот лес, Рен! Ты ослушалась меня!

— Ты солгал мне! Ты сказал, что за этими стенами ничего нет! Но там есть. Посмотри на него! Посмотри, что они с ним сделали!

— Он не такой, как ты думаешь. Он… не жертва.

— Как ты можешь так говорить? Как ты можешь говорить мне, что эти шрамы не были нанесены? Посмотри на них, папа. Они ничем не отличаются от моих! Я тыкаю своим шрамом ему в лицо — тем который кажется успокаивает его всякий раз, когда он нервничает, и как всегда он отводит от него взгляд.

— Что такого в моем шраме, что так сильно на тебя влияет?

— Я верну его. Заканчивай ужинать, и я вернусь до темноты.

— Нет! Я снова стою на линии ствола, действуя как живой щит.

— Ты не вернешь его в то место пыток. Я этого не допущу!

— У тебя нет выбора.

— Если он уйдет, я уйду.

— Ты даже не знаешь этого человека, Рен. Ты не знаешь, на что он способен, пожертвовать собой ради него.

— Я знаю достаточно. Я пообещала ему, что не позволю им причинить ему вред. И я намерена сдержать это обещание.

Щека папы подергивается от гнева, с которым он несомненно борется.

— Если они найдут его здесь, он мертв. Мы все мертвы.

— Они не найдут его. Я обещаю тебе, я не позволю им найти его.

Его холодные глаза останавливаются на мне, губы сжаты в жесткую линию, как будто он хочет возразить, но не может.

— Он не должен спать где-либо рядом с этим домом. Он может спать в сарае для столбов. И если они его поймают, да поможет ему Бог.

Он слишком легко уступает. Эта мысль разъедает меня изнутри, пока я борюсь с тем чтобы не позволить своим эмоциям взять верх. Папа никогда не сдается так быстро, и за те секунды что проходили, я мысленно приготовилась к драке.

Битва, которая так и не состоялась.

Облегчение захлестывает меня, когда папа опускает пистолет, и тогда я замечаю маленький кусочек марли у него на руке.

— Что случилось? Я киваю на его забинтованную руку.

— Это не твоя забота, — говорит папа и ковыляет из комнаты.

Шестой вкладывает свою руку в мою и сжимает, как бы говоря "спасибо".

Странно как за такое короткое время я понимаю его лучше, чем папу.

Разочарование пульсирует сквозь меня, когда я беру миску со змеиным мясом и немного овощей и стакан воды, и несу в сарай для столбов. Используя одеяла из дома, я устроила импровизированную кровать для Шестого и дала ему свою подушку, ту на которой он спал прошлой ночью. От оборудования, хранящегося в задней части, исходит сильный металлический запах, очень похожий на запах Шестого прошлой ночью, когда я впервые привела его сюда. Теперь он пахнет папиным мылом из кедрового дерева и мяты.

Он берет еду, и я сажусь рядом с ним, наблюдая, как он ест.

Его глаза устремлены куда-то мимо меня, и я слежу за траекторией его взгляда в сторону открытой двери, где за занавеской в доме виден силуэт папы, который стоит и ждет меня.

Раздраженно я разворачиваюсь обратно к Шестому, жалея что не могу как-то убедить папу позволить ему остаться внутри. Там есть комната для гостей, которую он использовал для хранения вакцин и тому подобного, и в нее легко могла бы поместиться кровать, которую я сделала из старых одеял и простыней, которые вероятно разлагаются, как нафталиновые шарики.

— С тобой здесь все будет в порядке?

Шесть кивает, проглатывая предложенное мясо, которое запивает глотком воды.

— Я ненавижу его за то, что он заставил тебя спать здесь, но я поработаю над ним. Может быть, он в конце концов позволит тебе вернуться в дом.

Как обычно, Шестой ничего не говорит в ответ, и особенно сейчас я хочу чтобы он заговорил. Я принимала его молчание до этого момента, изучая его эмоции по его действиям, но часть меня боится что я проснусь утром, а его уже не будет. Хотела бы я знать, повлияли ли на него папины слова настолько сильно, что он бросит меня, чтобы успокоить сварливого старика, или нет.

— Он думает, что ты опасен. Он боится, что ты можешь причинить мне боль.

Делая паузу, Шестой хмурится и качает головой. Он берет мое лицо в ладони и нежно проводит большим пальцем по моей щеке, прежде чем убрать волосы за ухо.

— Ты бы не причинил мне вреда. Я знаю это. Я знаю, что у него есть какая-то странная способность к исцелению, и что его рефлексы не совсем то, что я бы назвала нормальными, но Шестой не представляет опасности для меня.

— Ты помнишь свой дом? Откуда ты пришел?

Он качает головой, отправляя в рот ложкой горку овощей, и часть меня испытывает облегчение от его ответа.

Я не буду снова спрашивать о его семье и рисковать тем, что он сбежит как раньше.

— Итак, тебе некуда идти. И ты не можешь вспомнить свое имя.

Уставившись куда-то мимо меня, он мгновение сидит словно в раздумье, затем качает головой во второй раз.

— Тогда тебе просто придется остаться здесь. Папе просто придется принять тебя здесь. Я не отправлю тебя обратно в то место, Шестой. Я этого не сделаю.

Как только он заканчивает есть, я беру пустую миску из его рук, и его пальцы касаются моих, точно так же как в тот день у стены. И как и раньше, его прикосновение обезоруживает меня.

Я поднимаюсь с пола сарая, еще раз бросая взгляд на папу, все еще ожидающего меня у окна.

— Спокойной ночи, Шесть. — говорю я, оставляя его там.

Мне просто кажется неправильным обращаться с ним как с животным, оставленным снаружи, и когда я закрываю за собой дверь сарая для поляков, я не могу заставить себя оглянуться на него.

Тьма опускается на дом, и когда я просыпаюсь, луна высоко в небе. Сев на кровати, я прислушиваюсь к тяжелому дыханию папы, улавливаю обрывки храпа, которые говорят мне, что он крепко спит. Под хрипы, которые проникают через стену, я выскальзываю из кровати и надеваю туфли, которые засунула под нее. Я также не потрудилась переодеться в пижаму.

Мягко ступая по полу, я встаю перед окном, глядя на простор двора, где в полной темноте стоит сарай для жердей, и открываю окно. Прохладный вечерний ветерок обдувает мое лицо, когда я вылезаю на крыльцо крыши. Прежде чем я достигаю желоба, я перепрыгиваю через край, падая в кувырок, как я делала несколько раз раньше.

Стряхивая покалывание боли в голени, я прихрамывая пересекаю двор, пока не достигаю двери сарая для столбов. Приглушенные звуки изнутри подстегивают мое любопытство, и я приоткрываю дверь, чтобы заглянуть в темную комнату. Лунный свет проникает через окно рядом с кроватью Шестого, и я проскальзываю внутрь.

Свернувшийся калачиком на полу Шестой корчится и дергается во сне. Тихое ворчание и стоны достигают моего уха, когда я прохожу через сарай для жердей и опускаюсь на колени рядом с ним.

Я протягиваю руку, чтобы погладить его по руке.

Холодный бетон трескается у меня за спиной, выбивая воздух из легких. Боль пронзает позвоночник, и я задыхаюсь. Давление в горле усиливается, сдавливая шею. Все плывет передо мной, когда я смотрю на Шестого, чьи глаза безумны, зрачки расширены, как у дикого животного. Что бы он ни видел за этими глазами, это не я.

Из моей груди вырывается кашель, и я втягиваю воздух, прищуривая глаза чтобы отогнать плавающие предметы.

— Шестой, остановись! Я справляюсь с приступом удушья, и вот так он приходит в себя.

Его зрачки сужаются до прежнего ярко-синего цвета, а брови приподнимаются в выражении раскаяния. Он отпускает мою шею и сползает с моего тела, откидываясь назад пока его спина не ударяется о стену позади него.

Мне требуется минута чтобы отдышаться, и я сажусь держась за горло, наклонившись вперед в сильном кашле.

Шесть бьет кулаками по вискам но останавливается, чтобы покачать головой. Звук, похожий на рев замученного животного, эхом разносится по сараю.

Я подбираюсь к нему, осторожно чтобы не прикоснуться к нему неожиданно.

— Я в порядке. Шестой, остановись. Я в порядке.

Он продолжает наносить себе удары, и при первом виде крови я отваживаюсь дотянуться и хватаю его за размахивающую руку.

Это действие немедленно останавливает его, и блеск в его глазах в сочетании с измученным выражением лица — это все извинения, которые мне нужны.

— Ты не хотел причинить мне боль, я знаю это. Тебе приснился кошмар.

Он обхватывает голову руками, утыкаясь лицом в колени.

— Иди приляг рядом со мной. Давай, Шесть. Все в порядке. Я тяну его за руку, но он сопротивляется, вырываясь из моей хватки. Я снова хватаю его за руку, крепко прижимая.

— Пожалуйста.

Когда он замирает, я еще раз нежно тяну, и он позволяет мне опустить его на пол, где я кладу его голову себе на грудь, крепко обнимая его. Его массивное тело поглощает меня, пока я глажу его по голове, чтобы успокоить, ощущая дрожь его мышц.

Как и предыдущей ночью, я пою ему на сон грядущий.

Глава 13

Рен

Каким-то образом, проходит неделя.

Каждую ночь я пробираюсь в сарай и пою Шестому на сон грядущий и убеждаюсь, что возвращаюсь в постель до рассвета. Шестой не нападал на меня с первой ночи, и фактически, он стал ожидать меня каждую ночь, иногда садясь в постели до моего прихода и прижимаясь носом ко мне, пока не заснет крепким сном.

В течение дня он помогает мне по хозяйству, разминая более тяжелые предметы, которых я обычно избегаю. В течение недели его синяки начали желтеть, а некоторые уже превратились в здоровую бронзу его кожи.

Папа снял серебряное кольцо с шеи ключом, который он спрятал где-то в своем кабинете. Я хотела спросить его, как он к этому пришел, но была уверена что он не потрудится ответить. Даже со всеми ключами, которые он собрал для меня, он никогда раньше не производил ничего подобного — трубчатой формы, как я и ожидала.

Красные лигатуры отмечают болезненный захват шеи, но это не доказало что Шесть не разговаривает из-за этого. Он до сих пор не сказал ни слова, но это нормально, потому что мы разработали систему.

И папа кажется более терпимым с тех пор, как Шесть починил сломанный педальный насос и очистил от песка солнечные панели — на две вещи, на которые у него самого, похоже никогда не хватает времени.

Его коротко выбритые волосы начали немного отрастать, затеняя шрамы и татуировку на голове. Щетина, покрывающая его подбородок, является постоянным напоминанием о том, что несмотря на свою невинность, Шесть- мужчина. Сильный мужчина, с невероятной способностью трудиться весь день под палящим солнцем пустыни и сверхъестественными рефлексами, которые делают меня счастливой, что он рядом с моей неуклюжей натурой.

Избегая главных дорог, я веду Шестого через длинные участки сухой пустыни к восточной части общины, зажав книгу подмышкой. Каждый день я брала его с собой на небольшую искусственную поляну, расположенную на противоположном берегу реки. Угроза появления змей и волков отпугивает большинство других членов сообщества, но с Шестым я не так сильно беспокоюсь об этом.

Для нас это место, где можно ненадолго сбежать. И именно здесь я рассказываю ему, что узнала от папы об этой земле.

Даже если он не может говорить, он быстро понимает и усваивает информацию.

Расстилая одеяло на земле под тополем, я раскладываю книгу и предлагаю ему блокнот и карандаш, в который он начал переписывать некоторые слова. Я лежу рядом с ним, продолжая то на чем мы остановились накануне, произнося различные слова, и делаю паузу чтобы он попробовал их произнести.

— Слово шесть.

Губы сжаты в тонкую линию, брови сосредоточенно нахмурены, его карандаш парит над страницей, пока он не прижимает его к бумаге.

Я улыбаюсь, когда он рисует цифру шесть на странице, и легонько толкаю его в руку.

— Это жульничество!

Улыбка украшает его губы, возможно его самая широкая улыбка на сегодняшний день, и это застает меня врасплох.

Я мгновение смотрю на него, впитывая красоту его лица, то как сильно он изменился всего за неделю. Кроваво-красный цвет его глаза вернулся к белому, а потрясающая синева радужки почти ослепляет.

Как будто он чувствует, что я смотрю на него, он поднимает глаза, и ямочки на его щеках сменяются чем-то более серьезным. Его взгляд опускается на мой рот и остается прикованным к нему.

Я замечаю, как подрагивает его горло, когда он сглатывает, глядя на меня в ответ, как будто он может попытаться поцеловать меня. Это будет в первый раз, если он это сделает.

За неделю Шестой приучил себя не потакать подобным моментам, но судя по тому как он смотрит на меня, я задаюсь вопросом, может быть, сегодняшний день станет исключением.

Я бы конечно поприветствовала это. Проведение каждого дня с ним только сблизило нас, и чем ближе мы становились, тем сильнее становилось мое влечение к нему.

Его взгляд опускается ниже, и он наклоняется, его нос скользит по поверхности моего горла, вдыхая мой аромат.

Глаза закрыты, мои губы приоткрываются, едва переводя дыхание, пока я жду когда он поцелует меня.

Его рука скользит вниз по моим изгибам, пока он не находит подол моей рубашки, и его кожа не оказывается на моей. Поначалу это пугает меня, я откидываю голову в сторону, но остаюсь неподвижной, не желая его обескураживать. Легкая щекотка кончиков его пальцев проводит линии по центру моей спины, а его ладони скользят по краям моего тела, поднимая мою рубашку все выше и выше, побуждая меня перевернуться на спину. Он наклоняет голову, наблюдая за мной, в то время как ткань скользит вверх по моему животу, его нежная ласка оставляет дорожку из мурашек на моей плоти.

Я поднимаю руки, пока рубашка не собирается у меня на шее. Руки вытянуты над головой, я лежу, выставив перед ним свою грудь.

Часть меня хочет заползти в себя или спрятаться под подушкой, но его глаза то как он смотрит на меня с таким очарованием, каким-то образом прогоняют мое смущение.

Он ползет по мне, пока не оказывается у меня на животе, и его грубые и мозолистые ладони скользят по контурам моего тела. Легкая дрожь говорит мне, что он нервничает прикасаться ко мне. Или, возможно, возбужден.

Я тоже.

Мои пальцы на ногах поджимаются, когда его ласки дразнят влажный порыв между моих бедер. Возбуждение пропитывает мои хлопчатобумажные трусики, согретые жаром, который он там разжег.

Держа ладони по обе стороны от моего тела, он прижимается губами к моему животу. Он оставляет дорожку поцелуев вверх вдоль центра моей грудной клетки, пока его рука не обхватывает мою грудь. В тот момент, когда его большой палец касается моего затвердевшего соска, плотина внутри меня прорывается, и мои трусики становятся невыносимо влажными.

Губы приоткрыты, он наблюдает за моей реакцией, эти голубые глаза изучают мои, пока он потирает большим пальцем взад-вперед, и когда он имитирует движение другой груди, я приподнимаюсь с одеяла, извиваясь под ним. Руки все еще сцеплены по обе стороны от моей головы, я отворачиваюсь от его взгляда, закрываю глаза и представляю нас с высоты птичьего полета. Тихий стон срывается с моих губ, и когда я снова открываю глаза, Шестой облизывает губы, радость и очарование борются за доминирование, когда он смотрит вниз на мою грудь.

Теплая мята разливается по моей коже вместе с его дыханием, и первый толчок его эрекции пробивается сквозь джинсы. Выпуклость твердая, как камень, и мягкая ткань царапает верхнюю часть моих бедер.

Склонив голову, он замолкает, зажмурив глаза до болезненного укола агонии.

— Шесть, — шепчу я. — Все в порядке. Я хочу, чтобы ты.

Губы сжаты в жесткую линию, морщины на лбу углубляются, когда он хмурится, и он качает головой.

— Все в порядке. У тебя есть мое разрешение. Ты можешь прикасаться ко мне. Взяв его руку в свою, я снова прижимаю его ладонь к своей груди.

Грудь поднимается и опускается, он открывает глаза, уставившись на мое тело. Меняя ладонь на губы, он наклоняется вперед, и тепло его выдоха танцует на моей чувствительной коже, прежде чем его язык обвивается вокруг маленького бутона моей груди.

— О— Мой голос прерывается, когда ощущение душит воздух в моих легких.

Его губы смыкаются вокруг моего соска, язык все еще обводит кончик, и когда он сосет, мои руки опускаются к его плечам, отчаянно пытаясь за что-нибудь ухватиться.

— Шесть. Я бездумно произношу его имя, впиваясь ногтями в его мышцы, пока он сосет мою грудь. С каждым рывком невидимая струна натягивается в моем естестве, и я извиваюсь напротив его рта, зарываясь пятками в одеяло.

При каждом форсированном вдохе раздается всхлип, и когда он переключается, уделяя то же внимание другой груди, мое тело вскрикивает от первого долгого посасывания моего соска.

Я хочу большего. Я даже не знаю, чего я хочу больше, просто то, что я делаю. Это чувство сводит меня с ума, и в то же время я хочу, чтобы это никогда не прекращалось. Я откидываю голову на одеяло, охваченная какой-то демонической одержимостью. Мой желудок сжимается с каждым импульсом этого странного желания, которое нарастает внутри меня, и я не могу выровнять дыхание. Крепко вцепившись в его затылок, я провожу ногтями по короткой щетине его волос и прижимаю его к своей груди.

Шестой издает звериное рычание, и я чувствую, как его пальцы обхватывают каждую грудь.

Его хватка усиливается.

Крепче.

Мягкое посасывание превращается в жгучий щипок его зубов.

Я вздрагиваю от спазма боли, и моя рука дергается от ощущения, усиливая хватку на его черепе.

Что-то в воздухе меняется вокруг нас.

Плавность его прикосновений становится резкой, пальцы впиваются в мою плоть. Он рычит мне в грудь и поднимает голову ровно настолько, чтобы прикусить мою кожу зубами.

— Ах! Я вскрикиваю, и все же я позволяю это, потому что, даже если это немного больно, части меня нравится его агрессия.

Он издает еще одно ворчание, и его пальцы впиваются сильнее, в то время как его рот сжимается у основания моего горла.

Я открываю глаза с тихим криком и поворачиваю голову к нему, в то время как странное головокружение охватывает меня.

— Шесть, — шепчу я.

Энергия вокруг нас заряжает, как вспышка молнии. Напряжение сковывает его мышцы. Я, черт возьми, почти чувствую жар, желание, исходящее от его тела, как металл под жарким солнцем пустыни.

Шесть переворачивает меня на живот.

Один резкий рывок за мои штаны обнажает перед ним мой зад, и что-то скручивается внутри меня. Что-то меняется.

— Шесть, подожди.

Однако он не останавливается. Руки прижимают мои запястья к одеялу, его прерывистое дыхание становится неистовым, и я выгибаюсь под ним. Он рычит мне на ухо, его пальцы переплетаются с моими, прижимая меня сильнее.

— Дай мне подняться.

И все же он этого не делает.

— Шесть!

Паника пробегает по моему позвоночнику, и через несколько секунд я становлюсь добычей, слишком хорошо осознавая силу этого человека. Он вжимается в меня бедрами, одетыми в джинсы сильнее чем раньше, как будто берет меня сзади.

— Шестой, подожди! Я извиваюсь в его хватке, выкручиваю руку чтобы высвободиться, и моя голова врезается в одеяло.

Он убирает мои волосы с шеи.

— Остановись! Я кричу, и как будто время остановилось, все вокруг меня замирает.

Шестой не двигается.

Я пользуюсь моментом, чтобы перевести дыхание, и чувствую как он дрожит рядом со мной. Холодная волна пробегает по моей коже, когда он ослабляет хватку. Я знаю, что будет дальше, и переворачиваюсь на спину, натягивая рубашку, но он уже выбрался из-под одеяла.

Его зрачки снова расширены. Я заметила, что в те моменты, когда он становился агрессивным и терял контроль, его зрачки были расширены. Черные и безумные.

Я тянусь к нему, но он встает расхаживает взад-вперед передо мной, качая головой.

— Шесть, все в порядке. Ты остановился. Я просила тебя остановиться, и ты это сделал. Я понятия не имею, была ли это единственная команда, которая остановила его на полпути, или что-то другое, но уже дважды это заставляло его застывать.

Он потирает свой череп взад-вперед, расхаживая взад-вперед, как животное в клетке.

Я встаю с одеяла, и когда я наклоняюсь к нему, он отступает.

— Давай, ляг со мной на одеяло. Пожалуйста. Используя тот же метод, что и ночью в сарае для пилонов, я убеждаю его вернуться к одеялу.

Но вместо того, чтобы выполнить мою просьбу, он убегает.

Прочь.

* * *

Я врываюсь в дверь и нахожу папу внутри, он стоит, уперев руки в бедра. Все мое тело дрожит, в горле горит от недостатка воды. Слезы высохли на моем лице, и мои глаза горят от всех этих слез.

— Рен, что случилось?

— Шестой пропал! В моем голосе слышится сухая хрипотца.

— Он пропал! Я искала его весь день и не могу найти! Я должна его найти.

Я роюсь в ящике на кухне в поисках фонариков. Хватка за мою руку приводит меня в ярость, и я вырываю свое запястье из папиной хватки.

— Я иду за ним! Ты не можешь остановить меня!

— Рен. Его тон спокоен, гораздо спокойнее, чем я ожидала из-за жесткого выражения его лица.

— Ты смотрела в сарае для столбов?

Вытирая новые слезы со щек, я киваю.

— Раньше. Но я посмотрю еще раз. Я возвращаюсь в лес.

— Легион выйдет сегодня вечером —

— Вот почему мы должны найти его! Они убьют его!

Его взгляд опускается, и он качает головой.

— Они не убьют его. Он слишком важен для них.

Информация парализует мои мышцы, отвлекая меня, несмотря на желание продолжать поиски. Я жаждала узнать больше о Шестом. Настолько, что я потратила последнюю неделю, пытаясь научить его писать, просто чтобы он мог сам донести до меня эти вещи.

— Почему? Что им от него нужно?

Папа достает из кармана сигару и закуривает ее, пикантный аромат проникает мне в горло.

— Его обучали быть очень мощным оружием.

— Кем… кем?

— Выжившие получили известие о нашем сообществе. Мы уже предотвратили несколько рейдов. Рейды, о которых вы пребывали в блаженном неведении за этими стенами. Нам нужно создать нашу армию. Чтобы защитить наш дом.

— Подвергая пыткам невинных людей? Я не могу просто оставить его там.

Он тяжело вздыхает и качает головой.

— Поверь мне, когда я говорю тебе, куда бы ни отправился Шестой, с ним все будет в порядке. Он обучен выживать в этом климате. Ты измотана. Тебе нужен отдых. Утром мы первым делом поищем его.

— Но он… Слезы наполняют мои глаза при мысли о нем, одиноком в темноте, дрожащем от своих кошмаров.

— Я боюсь за него.

— Не бойся. Тому, кто на него наткнется, есть чего бояться гораздо больше. Я обещаю тебе, с ним все будет в порядке.

Я вытираю слезы со щек и киваю.

— Хорошо, папа.

Он прав. То, что я ничего не ела и не пила большую часть дня, сказалось на моем организме, и я с трудом могу держать открытыми свои опухшие глаза.

— Иди отдохни. Я встану пораньше, прежде чем отправлюсь на прогулку по периметру ради него.

Кивнув, я тащусь вверх по лестнице, каждый мускул стонет от подъема. В ванной я поворачиваю ручку раковины, чтобы умыться и почистить зубы, и с разочарованием обнаруживаю, что вода отключилась на ночь. Закрыв дверь, я сбрасываю с себя влажную одежду и голышом забираюсь под легкую хлопчатобумажную простыню, которая охлаждает тонкий слой пота, покрывающий мою кожу.

Когда очередной поток слез угрожает еще глубже втянуть меня в мои страдания, я закрываю глаза.

* * *

Щекотка в моей руке выдергивает меня из пустоты, и мои глаза распахиваются, пока я не смотрю на спящее лицо Шестого. Поднимая голову с подушки, я хмурюсь, сосредотачиваясь на нем задаваясь вопросом, сплю ли я все еще. Я осматриваю комнату до открытого окна, где длинные белые занавески развеваются на ветру.

Когда я опускаю голову обратно, глаза Шестого открываются, и я смотрю в синее море.

— Ты вернулся. Его очертания расплываются за слезами, которые снова выступают у меня на глазах, и я могу только догадываться, что это облегчение от того, что я вижу его, которое накрывает меня.

Он смахивает большим пальцем слезу, которая скатывается по моему виску, и прижимает мою руку к своей груди.

— Я думала, с тобой что-то случилось. Я думала, ты бросил меня навсегда. Эмоции берут верх, и я рыдаю, молча упрекая себя в том, что нужно взять себя в руки. Все, кажется, сталкивается внутри меня, хотя какофония шума в моей голове, которая не успокаивается даже при виде него.

Как будто мой разум не смирился с тем, что он сейчас здесь.

Затем его губы прижимаются к моим.

Эти мягкие, полные губы захватывают меня, и все весь шум стихает под звуки его поцелуя. Рот открыт, его язык пробует мои губы, протискиваясь сквозь зубы. Давление обрушивается на мой затылок, где его пальцы запутываются в моих волосах, и он сжимает мой череп, прижимая меня к себе. Вкус сладких ягод и инжира задерживается на его губах, и я высасываю его из его плоти. Рычание из его горла вырывается у моего рта, и его пальцы сжимаются в кулак в моих волосах.

У меня кружится голова от возбуждения, я наслаждаюсь ощущением его языка на моем, а его губы перекрывают доступ воздуха, и тогда я понимаю, что больше не хочу дышать.

Резкий выдох вырывается из его носа, и его руки обхватывают мое лицо, растопырив пальцы на моей челюсти. Я думаю о том дне, когда наблюдала, как он ест фрукт, каким сосредоточенным и напряженным он выглядел, держа его в ладонях, и вот как он целует меня сейчас. Как будто он изголодался по этому.

Стон вибрирует на моей коже, пока он целует мою челюсть, и когда ему кажется, что этого недостаточно, он возвращается к моим губам.

Мы целуемся так, пока не засыпаем.

Глава 14

Dani

Я стою у забора, ожидая своего брата. Все это время я стояла здесь, вцепившись пальцами в звенья цепи, ожидая когда он ковыляя, войдет в двери. В моей голове проносится миллион мыслей о том, где он может быть, что они могут с ним делать, и я закрываю глаза, желая себе не сломаться.

Не здесь.

Человек может сделать не так уж много, чтобы выжить, прежде чем сдастся и сломается, но я дала обещание.

И я не сломаюсь.

Толстый слой влаги покрывает мои глаза, но высыхает так же быстро, как неумолимая жара впитывает ее, словно жестокий садист, издевающийся надо мной.

Он больше не твоя забота.

Слова доктора Фалькенрата проникают в мои мысли, но не приносят мне никакого облегчения. Потому что он неправ. Абель был моей заботой с того дня как он родился, и моя мать впервые позволила мне подержать его, пока кормила грудью Сару.

Моя сестра редко хотела, чтобы кто-то держал ее на руках, кроме моей матери, отказываясь отказываться от утешения от кормления грудью, но Абель часами спал у меня на руках, ожидая своей очереди. Я смотрела на его лицо, изучая каждую ямочку, и его маленькие детские пальчики, которыми он обхватил мой мизинец. Именно в эти тихие моменты я поклялась защищать его.

Что я бы никогда его не бросила.

Я закрываю глаза, представляя его спящее тело, свернувшееся калачиком в моих руках. Мои кончики пальцев касаются его нежной, как у младенца кожи. Сладкий запах лавандового мыла, которым моя мама купала его. Ночами, когда он был напуган и забирался в постель рядом со мной, я рассказывала ему о звездах и созвездиях, а он рассказывал мне, как он хотел полететь на Луну.

Гудок возвещает окончание ужина, и когда по моей щеке скатывается слеза, я быстро смахиваю ее, пока кто-нибудь не увидел и возвращаюсь в тюремный блок.

Когда я возвращаюсь в лабораторию, доктор Фалькенрат сидит за одним из столов с образцами и пробирками, разбросанными вокруг большого предмета, который я узнала как микроскоп. Он крутит ручку, не потрудившись поднять взгляд, когда я подхожу.

— Абель сегодня снова не вышел. Произнесение этих слов вызывает новую боль в носовых пазухах, и мои глаза снова наполняются слезами. Я прочищаю горло и сажусь на соседний стул.

— Ты сказал, что можешь ему помочь.

— Я полагаю, твой брат был в грузовике для усыновления.

Он все еще не удосуживается оторвать взгляд от прицела, но новости вселяют надежду, что он все еще жив, и я выпрямляюсь в своем кресле.

— Усыновлен где?

— Молодые, у которых отрицательный результат реактивации, отправляются по другую сторону стены, где их принимают в семьи.

Ощущения, которые возникают внутри меня, неописуемы, и мое тело холодеет от шока.

— Семьи?

— Да. Он будет сыт, в безопасности, образован, и со временем он вероятно даже не вспомнит это место.

Я смотрю в потолок, чтобы подавить слезы, которые не могут остановиться, и ерзаю на сиденье, прочищая горло.

— Увижу ли я… увижу ли я его когда-нибудь снова?

— Носителям не разрешается находиться по другую сторону стены.

Резкое сглатывание не в состоянии прогнать комок в моем горле, и я опускаю взгляд туда где мои руки ерзают на коленях.

— Он будет счастлив там.

— Да это так. Как я уже сказал, теперь он не твоя забота.

Меня охватывает одновременно чувство облегчения и печали, и я не могу решить какое чувство имеет больший вес.

Абель в безопасности и счастлив, и даже если он забудет меня, даже если он забудет нашу мать и Сару, я рада. Он будет жить. О нем позаботятся. Это все, чего я хочу для него. Я сдержала обещание, данное моей матери — остаться в живых ради Абеля, — и теперь я могу сосредоточиться на себе.

— Я… благодарю тебя.

Он не удосуживается поднять взгляд, игнорируя меня, чтобы изучить.

Мои глаза блуждают по стенам в поисках отвлечения, и я нахожу его в табличке, которая висит под часами, табличке с надписью Dies Irae.

— Что это значит? Dies Irae?

— Это по-латыни. День гнева. Месса по усопшим. Это судный день, когда все люди предстанут перед Богом, и те кто заслуживает будут доставлены на небеса.

— А те, кто нет?

— Брошен в ад.

— Ты веришь, что рай существует?

— А ты?

— Да. Я думаю, что это так. И этот ад, я не говорю.

— Ты веришь в Бога?

Он ненадолго прекращает крутить ручки и раздражается.

— Да я верю. Но Бог перестал верить в меня.

— Джозеф?

Иностранный голос привлекает мое внимание к тому, что в лабораторию входит долговязый мужчина с песочно-каштановыми волосами и худым лицом. Морщины на его коже дают ему где-то около пятидесяти или шестидесяти, но его глаза, какими бы маленькими они ни были, от природы широко раскрыты и возбуждены. Приближаясь, он наклоняет голову, и его взгляд падает на меня.

— Ты не сказал мне, что взял помощника.

— Я многого вам не рассказываю, доктор Эрикссон. Доктор Ф. наконец отрывает взгляд от микроскопа и откидывается на спинку стула.

— И какими талантами обладает этот человек, чтобы так тесно сотрудничать с вами?

— Дэниел умеет читать и писать. Странно слышать, как он произносит имя моего отца, и на долю секунды мне хочется поправить его, но я не осмеливаюсь.

— Дикарь, который читает? Кажется довольно маловероятным.

Дикари. Так нас здесь называют. Я поняла, что так они называют тех, кто живет и выживают в Мертвых Землях. В основном, животных.

— Я сам был удивлен, но … он оказался весьма полезным.

— Действительно. От того, как этот мужчина оглядывает меня с ног до головы, волосы у меня на затылке встают дыбом.

Я испытываю облегчение, когда он снова обращает свое внимание на доктора Ф.

— Интересно, может быть вам знаком феномен деформации? Я вижу множество фенотипических черт, которые заставляют меня задуматься, верна ли теория нуклеиновых кислот. Сами прионы Dredge затронули различные части мозга, которые отличаются от субъектов, совместно инфицированных Крейцфельдом — Якобом и Куру.

Я понятия не имею, о чем он говорит, но все равно внимательно слушаю.

— Они постоянно сворачиваются, — говорит доктор Фалькенрат.

— Постоянно меняющаяся поверхность, которая приспосабливается к хозяину. Скука в его тоне ложится тяжестью на его слова.

— Эволюционный прион? Доктор Эрикссон хихикает, складывая руки на груди.

— Мне будет любопытно узнать о результатах вашей работы.

— Аналогично. Доктор Фалькенрат отвечает с гораздо меньшим энтузиазмом, и когда он наклоняется вперед, чтобы посмотреть в микроскоп, становится ясно, что он больше не заинтересован в разговоре.

И внимание доктора Эрикссона снова падает на меня.

— Что такое прион? Спрашиваю я, чтобы избежать любых наводящих вопросов, в то время как его глаза, кажется молча изучают меня с головы до ног.

— Довольно интересный организм, — отвечает доктор Эрикссон.

— Это белок, который по существу неправильно свернут. Когда он вступает в контакт с другими белками, он вызывает такое же неправильное сворачивание, создавая отверстия в мозге, которые напоминают губку.

— Это совсем не звучит увлекательно. Это звучит пугающе.

Неприятный смех отражается от стен лаборатории, и доктор Эрикссон поглаживает свой подбородок.

— Хотели бы вы посмотреть мою лабораторию? Могу вас заверить, что это гораздо интереснее, чем это.

Мой взгляд скользит к доктору Фалькенрату, который поднимает взгляд ровно настолько, чтобы резко кивнуть мне, и мой желудок сжимается при мысли о том, чтобы уйти наедине с этим человеком. По какой-то причине он кажется мне фальшивым. В его голосе есть что-то сальное, чему я не доверяю, но я поднимаюсь со стула и следую за ним из лаборатории, по коридору в другую часть здания, в которую я никогда раньше не отваживался заходить. Он останавливается перед окном, которое занимает всю стену, и за ним раздается жужжание, похожее на звук пилы. Тело повернутое ко мне спиной, отходит в сторону, обнажая металлические приспособления, которые зажимают нити окровавленной плоти, окружающие обнаженный мозг, прислоненный к стене из драпировок, скрывающих остальное тело. Верхняя часть черепа удалена, и врачи которые окружают стол, ощупывают орган. Я делаю несколько шагов вправо, где виден профиль мужчины. Его глаза открыты, костяшки пальцев побелели, когда он вцепился в край кровати, ноги дрыгаются внизу.

— Они не спят, когда ты это делаешь?

— Конечно. Нам нравится контролировать речь и зрение во время трепанации черепа. Двигательные навыки. Это пациенты первой стадии.

— Они это чувствуют?

Он хихикает, и когда его глаза скользят по моим, зло выплескивающееся на поверхность, посылает дрожь по моему позвоночнику.

— Конечно. Соблюдены все аспекты операции. Включая болевой прием.

Разговор с доктором Фалькенратом всплывает в моей памяти. Да, я уверен, что это место — ад.

Тем больше причин, по которым я благодарна, что мой брат больше не участвует в этом.

Облегчение захлестывает меня, когда он ведет меня мимо окна в маленькую комнату, которая похоже является его кабинетом — гораздо более изысканным, чем у доктора Фалькенрата, с кожаными креслами и растениями. Награды, прикрепленные к стене, свидетельствуют о многолетнем опыте, но мне кажется странным, что многие из них датированы периодом до первой вспышки. Как будто он собрал все свои пожитки и обосновался задолго до появления первых Рейтов.

Мой отец сказал мне, что все, что у него было, когда он уезжал из города, — это мобильный телефон, пачка сигарет и моя мать. Не было времени захватить что-нибудь еще.

Он указывает на стул перед своим столом, и я падаю на мягкое кожаное сиденье. У меня в животе завязывается неприятный узел, когда он проскальзывает в узкую щель передо мной, прислоняясь к столу и поставив одну ногу на столешницу.

— Ты очень любопытный мальчик, Дэниел. Мне это нравится. Ты интересуешься медициной?

Я не знаю, но если я хочу оставаться полезной, как советовал доктор Фалькенрат, я не стану утруждать себя тем, чтобы говорить ему об этом.

— Да.

Он кивает и проводит рукой по верхней части бедра, по идеально отутюженным черным брюкам.

— Хорошо. Хорошо. Возможно, я приглашу тебя ассистировать на одной из моих операций.

Эта мысль вызывает у меня тошноту в животе. По крайней мере, доктор Фалькенрат обезболивает или иногда подвергает эвтаназии своих пациентов, прежде чем разрезать их. Он никогда намеренно никого не подвергал боли и пыткам в качестве средства наблюдения.

Но я снова лгу.

— Спасибо. Мне бы этого хотелось.

— Фантастика. Его слова растянуты и членораздельны, и я представляю что он дотошный человек.

— Я бы хотел, чтобы ты кое-что сделал для меня, Дэниел.

Я не утруждаю себя тем, чтобы посмотреть на него, неуверенная в том, почему он проявил ко мне такой интерес.

— Да, сэр?

— Такой вежливый мальчик. Могу я называть тебя Дэнни?

Я бы хотела, чтобы он этого не делал. Это слишком похоже на мое настоящее имя, и я сделала все возможное, чтобы прикрыться именем моего отца — сохраняя тонкую прослойку между этим адом и мной.

В тот момент, когда его руки тянутся к молнии, мой взгляд устремляется к нему, и я сажусь как можно дальше назад на своем сиденье, в ужасе наблюдая, как он спускает брюки, обнажая эрегированный пенис под ними. Он проводит рукой по стволу, изучая глазами мою реакцию. Я надеюсь, что в любой момент он разразится смехом, и это будет шутка.

Однако жадное выражение его лица говорит мне об обратном.

Холодное оцепенение проносится по моим венам в последующие неловкие секунды.

— Возьми это в рот, Дэнни. Придвигаясь на шаг ближе, он кладет руки по обе стороны от себя, слегка приподнимая бедра.

— И если ты скажешь хоть слово доктору Фалькенрату, я переведу тебя в экспериментальное отделение к другим мальчикам.

Шок сковывает мои мышцы, и все, что я могу сделать, это смотреть на его обнаженный пенис. Я закрываю губы, чтобы подавить желание заплакать, и мои пальцы сжимаются вокруг подлокотников кресла. Я не могу. Я не могу этого сделать.

Подняв взгляд, я ловлю что он смотрит на меня сверху вниз, склонив голову в ожидании. Дрожь выбивает устойчивые волны паники, захлестывающие меня.

— Давай, Дэнни. Возьми это в рот и пососи.

Желчь подступает к моему горлу, и я сглатываю, чтобы проглотить ее обратно. Слезы размывают орган, превращая его бедра в выступ телесного цвета, а мускусный аромат вызывает рвотные позывы.

— Отец?

Голос доносится из-за двери, и доктор Эрикссон запихивает себя обратно в брюки. Звук его молнии повторяет щелчок двери, и я следую за его полным ужаса взглядом туда, где в проеме стоит его младшая копия, одетая в фирменную черную форму солдата Легиона.

— Что ты делаешь? спрашивает он.

— Это все, Дэниел. Ты свободен. Доктор Эрикссон прочищает горло, обходя стол к своему креслу.

При этих словах я поднимаюсь со своего места, не отрывая взгляда от пола, когда подхожу к парню, которому на вид около двадцати. Только когда я проскальзываю мимо, я поднимаю взгляд, чтобы увидеть гримасу, приклеенную к его лицу, в то время как его глаза следуют за мной. Оказавшись за дверью, я мчусь по коридору, через двойные двери, в знакомый корпус лаборатории доктора Фалькенрата. Проскальзывая в соседний шкаф с припасами, я отступаю к стене и падаю кучей на пол, подтягивая к себе колени.

И я, наконец, ломаюсь.

Глава 15

Рен

Папа сидит напротив меня за столом, отправляя в рот вилкой яичницу. Справа от меня Шестой доедает свой завтрак, поднося чашку кофе ко рту, но останавливается когда я касаюсь его ноги своей. Сделав глоток, он хмыкает и ставит чашку обратно на стол, в то время как я поджимаю губы, чтобы подавить улыбку, которая так и просится наружу.

С тех пор, как он сбежал три недели назад, папа разрешил Шестому поесть с нами в доме. Я еще не убедила его разрешить Шестому спать здесь, но с другой стороны он не знает, что Шесть каждую ночь прокрадывается в мое окно, поэтому я не настаиваю.

Сеансы пения перед сном превратились в поцелуи и прикосновения, но не более того, так как я не хотела провоцировать его снова убегать.

Напряжение между нами было таким ощутимым, словно какое-то магнитное притяжение, которое притягивает меня к Шестому всякий раз, когда он входит в комнату. Я не знаю, что это но я чувствую как что-то скручивается у меня в животе каждый раз, когда я вижу его страстное желание, которое тянет глубоко внутри моего живота. С отрастанием волос и заполнением телом тех мест, где когда-то был заметен голод, он стал неотразимым.

Как и сейчас, мы крадемся вокруг папы, ускользая во время работы по дому, чтобы поцеловаться, и конечно каждую ночь мы лежим рядом, исследуя друг друга. Я узнала структуру его тела, его худшие шрамы и места, которых он втайне боится щекотки. Шестой каждый раз инициирует это, и он останавливается когда это становится для него слишком и его агрессия начинает выходить на поверхность.

Я никогда не давлю на него, и он не потерял контроль с того дня на лугу.

Папа поднимает взгляд, приподняв бровь и я возвращаю ноги на место.

— У меня сюрприз для вас обоих, — говорит он, и я выпрямляюсь на своем месте, искренне удивленная этим.

— Миссис Джонстон, как вы знаете страдает диабетом. У нас заканчиваются опунции, поэтому я возьму вас обоих с собой, чтобы собрать немного для нее.

Сообщество разделено между немногочисленными врачами, которые у нас есть, и хотя папа не врач в традиционном смысле этого слова, он хорошо разбирается в использовании определенных лекарственных растений и их воздействии на болезни. Многие врачи, которые лечились антибиотиками до вспышки, как правило понятия не имеют как обращаться к своим пациентам в настоящее время, поэтому знания папы невероятно ценны.

У меня перехватывает дыхание, и я обмениваюсь взглядом с Шестым.

— За стеной? Но Арти… он знает нас. Разве он не спросит о Шестом?

— Мы поедем на грузовике. Я отъеду немного дальше, чем обычно. Шестой может спрятаться сзади.

Улыбка растягивает мою челюсть, волнение едва сдерживается, когда я проглатываю очередной кусочек.

— Когда мы уезжаем? Мой вопрос искажен из-за набитого рта.

— Я сложу кое-какие припасы в грузовик. Я хочу, чтобы ты собрала свою пращу и нож. Надень свою кожаную одежду и обязательно прикрой голову, чтобы избежать солнечных ожогов. Снаружи нет тени.

Покончив с завтраком, я черт возьми чуть не вскакиваю из-за стола, быстро мою посуду, которую Шестой потом сушит и убирает. Поскольку папы нет дома, я позволяю Шестому притянуть меня к своему телу для поцелуя, в котором нет его обычного пыла, и то как он сдерживается говорит мне, что этот сюрприз беспокоит его. Я отстраняюсь, и мои мысли подтверждаются поднятием его бровей, выражением беспокойства, темнеющим в его глазах.

— Ты не хочешь, чтобы я уходила, не так ли?

Он качает головой, прижимая меня крепче.

— Со мной все будет в порядке. Я с двумя самыми бесстрашными мужчинами, которых я знаю. И хотите верьте, хотите нет, но я чертовски хорошо стреляю из пращи.

Его усмешка сопровождается закатыванием глаз, и я игриво бью его кулаком в грудь. Грудь, которая увеличилась вдвое за то время, что он здесь. Он вырос до размеров быка и в два раза сильнее.

— Доверься мне. Обхватив его лицо ладонями, я притягиваю его к своим губам, в то время как другая моя рука скользит по его джинсам спереди, и Шестой отшатывается. Наклоняя голову, я улыбаюсь.

— Ты видишь? Я знаю, как обезоружить врага, когда мне это нужно. Бросив тряпку на столешницу, я бегу вверх по лестнице с Шестым за мной по пятам, хихикая когда он гонится за мной. Мы добираемся до моей спальни, и он наклоняется ко мне для четвертого поцелуя за это утро. Когда он издает этот рычащий звук, который я так люблю, я не могу не улыбнуться ему в губы.

— Ты когда-нибудь устанешь целовать меня?

Его челюсть сдвигается, а глаза прикованы к моим губам, он качает головой.

Поднимаясь на цыпочки, я обвиваю руками его шею и прижимаюсь губами к его губам еще раз.

— Я тоже. А теперь убирайся из моей комнаты, чтобы я могла переодеться.

Он снова качает головой, нацепляя свою хитрую улыбку, которая на самом деле не является полноценной улыбкой, и выходит из моей комнаты.

— Осторожнее там, док.

Арти смотрит через окно на водительскую часть грузовика, поглаживая подбородок.

— Наблюдаю некоторую активность повстанцев примерно в двадцати милях отсюда. Этим занимаются легионы, но там могут быть отставшие. И я слышал, что "Рейтеры" мутировали. В последнее время они стали намного агрессивнее. Он кивает в мою сторону, где я сижу на пассажирском сиденье.

— Не забывай о мисс Рен. Этого парня тоже до сих пор не нашли, а от этих ублюдков из S блока у меня мурашки бегут по коже.

Папа не утруждает себя тем, чтобы взглянуть на охранника, вместо этого сосредоточив свой взгляд на лобовом стекле.

— Просто собираю кое-какие растения. Для врача у него не самые лучшие манеры поведения у постели больного, он едва выходит за рамки общения, когда вступает в контакт с другими.

Арти стучит по крыше грузовика и свистит другим охранникам. Две секунды спустя стена медленно сдвигается вправо, где охранники выстраиваются по обе стороны от тропинки, ведущей в бескрайнюю пустыню. Я выпрямляюсь на своем сиденье, оценивая мили по обе стороны от нас, усеянные случайными палатками или сломанными машинами, и глухой удар в дверь со стороны водителя возвращает мое внимание к папе.

Фигура проходит мимо его окна, исчезая за ним по мере того, как мы продвигаемся вперед. Женщина.

— Кто они?

— Отверженные, — отвечает папа.

— Те, кого не пускают за стену.

— Почему?

— Я не решаю почему, Рен.

По мере того, как мы едем дальше, палаток становится все больше, их целая колония, состоящая из того, что выглядит как семьи с маленькими детьми.

Я смотрю через пассажирское окно на маленького мальчика, который плюет в нас, когда мы проезжаем.

— Они кажутся… враждебными.

— Проблема не столько в том, чтобы покинуть Шолен, сколько в том, чтобы вернуться, вот в чем проблема. Но это не те, о ком тебе нужно беспокоиться. Он выглядывает со стороны водителя, когда мы проезжаем мимо ребенка в рваной одежде, едва свисающей с его костлявого тела.

— Эти люди просто хотят войти, чтобы быть в безопасности. Чтобы они не умерли здесь с голоду.

— О ком тогда следует беспокоиться?

— Другие, которые хотят войти, чтобы забрать то, что у нас есть.

— Я не понимаю, почему мы не пускаем этих людей. У нас много домов на втором и третьем этапах. И скоро четвертый этап будет завершен.

— Цивилизация всегда делилась на тех, у кого есть все, и тех у кого нет ничего. Даже когда мир катится в тартарары.

Чем дальше мы едем, тем меньше становится палаток, и через пару миль по обе стороны от нас нет ничего, кроме гор и кактусов.

— Итак, что заставило тебя решить пригласить нас сегодня? — Спрашиваю я, оглядываясь, чтобы увидеть Шестого, сидящего в кузове грузовика и смотрящего в сторону пустыни, в то время как ветер треплет его серую футболку.

— Я хочу тебе кое-что показать. Но там, куда мы направляемся, с грушами мне бы не помешала еще одна пара глаз, прикрывающих мою спину.

Я переключаю свое внимание обратно на папу.

— От чего?

— Бушующие. Чем ближе мы подъезжаем к главным городам, тем больше вероятность, что мы их увидим.

— Город?

— Лас-Вегас — или то, что раньше было Лас — Вегасом — находится неподалеку.

Папа сворачивает с грунтовой дороги, останавливая грузовик. Перед нами стоит единственное дерево, которое я видела на многие мили вокруг, оно расположено недалеко от скалистого плато, окруженное кустарником. Скрученный сам по себе, он лежит согнувшись, с длинными толстыми корнями-опорами которые обвиваются друг вокруг друга, образуя одно корявое на вид дерево.

Тем не менее, он несет в себе странное очарование, которое не соответствует его окружению. Как что-то из сказок братьев Гримм, которые я когда-то позаимствовал в библиотеке.

Я выхожу из грузовика, не сводя глаз с дерева, когда подхожу к нему. Спиралевидные корни снаружи оплетают его полое основание, образуя нечто похожее на клетку внутри ствола. Это самое необычное дерево, которое я когда-либо видела, огромное и крепкое, но в то же время такое сломанное.

В древесине есть резьба, и грубая кора проходит под моими кончиками пальцев, когда я провожу по ней пальцем. Сэм был здесь.

Что-то в этом дереве кажется каким-то знакомым, и как только я думаю об этом, вспышка воспоминания ударяет мне в голову.

Руки тянутся сквозь кору. Рычание. Кровь. Боль. Так много боли.

— Об этом дереве есть история. Голос папы прерывает образы, проносящиеся в моем сознании, и я оборачиваюсь чтобы обнаружить, что он стоит рядом со мной.

— Говорят, дети блуждающие по пустыне, укрывались от солнца в его стволе и прятались здесь ночью от Разбойников. Он скручен и согнут от ужасных историй о том, что случилось с этими детьми.

— Какого рода вещи? Странно думать, что это потрепанное и узловатое дерево с ветвями, торчащими из земли, может обеспечить такую безопасность, и все же, проводя руками по его толстому стволу, я верю ему.

— Кто знает. Никто никогда не узнает. Он приседает к основанию и указывает внутрь.

— Взгляни.

Минуя разрушенную кору, я заглядываю внутрь, где в глубоких нишах разложены рюкзаки, оружие и бутылки с водой.

— В пакетах банки с едой. Немного лекарств. Этого хватит на несколько дней. Каждый раз, когда я прихожу сюда, я проверяю, чтобы убедиться, что никто не украл припасы.

— Припасы для чего?

Чье-то присутствие справа от меня заставляет меня обратить свое внимание на Шестого, чьи глаза сканируют пустыню, как будто он наблюдает.

Всегда наблюдает.

— На случай, если что-то случится. Если Шолен будет захвачен или наша безопасность каким-то образом окажется под угрозой, я хочу чтобы ты приехала сюда.

— Там только два рюкзака, папа.

— У меня пока не было возможности спрятать третью. Обещай мне что придешь сюда, если когда-нибудь попадешь в беду.

— Конечно, но почему наша безопасность должна быть поставлена под угрозу?

— Потому что безопасность — это всего лишь иллюзия, Рен. Он выпрямляется и направляется обратно к машине, в то время как мой разум ищет образы, которые были всего несколько минут назад. Те, в которых я уверена содержался какой-то смысл, какая-то частичка памяти, но они исчезли. Так же быстро, как они появились, они исчезли в пустоте.

Рука Шестого скользит в мою, прерывая мои мысли, и я сжимаю его пальцы, чтобы дать ему понять, что со мной все в порядке.

— Просто мне почему-то кажется это знакомым, — говорю я ему.

Мы оба возвращаемся к грузовику и продолжаем путь.

Стоящая коленями на земле рядом с папой я беру щипцами опунцию и отрываю ее от покрытой шипами подушечки, бросая плод в ведро. Слева от нас Шестой дежурит по периметру, от скуки пиная камень. Мы наполнили одно из ведер, а другое уже наполовину.

Папа отрезает несколько плодоножек, укладывая их поверх плода.

— Я как раз собирался посадить несколько таких. Уровень инсулина опасно низок.

Я снова бросаю взгляд в сторону Шестого.

— Что такое S-блок?

— Ничего такого, что должно тебя касаться.

— Шестой, однако, из квартала S. Не так ли? Это то, о чем говорил Арти.

— Ты задаешь слишком много вопросов девочка.

Я смеюсь над этим, бросая еще один фрукт в ведро.

— И ты никогда не отвечаешь на мои вопросы. Чему это может повредить? Я не возвращался в лес с тех пор, как нашла Шестого. Я просто пытаюсь понять его. Ради моей безопасности?

— Как будто ты когда-либо беспокоился о своей собственной безопасности. Он срывает еще один плод и бросает его, затем выпрямляется, со стоном хватаясь за поясницу.

— Я становлюсь слишком старым для этого дерьма. Вытаскивая сигару из кармана рубашки, он закуривает ее, наблюдая как я собираю последние фрукты.

— S-блок — это экспериментальная палата.

— В больнице?

— Да. Больница. Сигара торчит из его скрещенных рук.

— Молодых людей лет шести забирают туда, если у них… выражена определенная генетика.

— Что за генетика? Я бросаю взгляд туда, где Шестоит стоит, расставив ноги спиной к нам, между его ног струится жидкость, когда он мочится.

— Второе поколение может быть носителями белка Dredge. Он передается через мать. Если она подверглась воздействию, как это было со многими матерями в начале вспышки, белок передается ребенку.

— Ты хочешь сказать … Шестой — это Буйный?

— Нет. Он просто носитель. Но у некоторых носителей, известных как Альфы, есть определенные черты, и врачи в блоке S стремятся использовать эти черты.

— Я знаю, ты убьешь меня за то что я спрашиваю, но какого рода черты?

Вместо ответа папа поднимает подбородок, как будто к чему-то прислушиваясь.

Я тоже это слышу. Низкий гул, который кажется становится громче.

Щелк-щелк-щелк действует мне на нервы, и я взбираюсь на ближайший валун, чтобы заглянуть за плато, откуда открывается вид на неглубокий провал в ландшафте. Примерно в сотне ярдов от нас приближаются десятки Рейтов.

— Папа! Они буйнопомешанные! От вида стольких свободно разгуливающих людей у меня хрустит позвоночник, парализуя меня на месте.

— Шестой! — кричу я ему, когда он все еще расхаживает по периметру, и когда он разворачивается, первый Рейтер направляется к нему.

— О, Боже! Шесть!

Половина меня хочет подбежать к нему, защитить его. Другая половина меня не может пошевелиться. Мое дыхание учащается, и меня прошибает холодный пот, головокружительный страх превращает все в приглушенную тишину.

Папа тянет меня за руку, и я снова начинаю двигаться, собирая ведра с грушами.

— Шестой, давай!

Еще дюжина, идущая по пятам за первой, бросается к нам, но останавливается всего в футах от Шестого. Вместо этого они расхаживают, рыча и протягивая руки, их глаза устремлены на нас с папой.

Хотя, как будто между ними и нами стоит невидимый барьер, они не подходят ближе.

Мы забрасываем ведра с фруктами в кузов грузовика, и Шестой обходит периметр, оттесняя случайных Разбойников назад. Они рычат и обнажают зубы, но не нападают на него. Некоторые замахиваются на него, но держатся на расстоянии.

Как только фрукты загружены, я забираюсь в кабину грузовика и, остановившись у своей двери, с благоговением наблюдаю.

— Почему они держатся подальше?

Пристально глядя в лобовое стекло, папа кивает в сторону Шестого.

— Из за него. Нам нужно идти. Сейчас.

Держась одной рукой за пассажирскую дверцу, я свистну, чтобы вызвать Шестого, но сзади меня ударяет какая-то сила. Земля врезается мне в лицо, и я цепляюсь за грязь, чтобы убежать. Резкий рывок тянет меня назад.

— Рен! Крик папы с трудом заглушает крик ужаса, который булькает у меня в груди, когда я тянусь за чем-нибудь, за что можно ухватиться. Схватившись за шину, я сопротивляюсь натиску ног и отталкиваюсь, наконец, замечая изуродованное лицо, ползущее ко мне.

Я не могу дотянуться до лезвия у своего бедра, будучи погребенным под телом Рейта.

Оно обнажает зубы, стуча ими как они делают перед тем, как убить. Оно опускает голову, как будто собирается укусить меня, и в следующую секунду существо с сердечным рычанием подбрасывается в воздух. Руки скользят подо мной, поднимая меня с земли, и я обвиваю дрожащими руками шею Шестого, пока он несет меня, усаживая обратно в грузовик.

Разъяренные люди окружили нас, подбираясь все ближе. Глухой удар в окно позади меня напрягает мои и без того натруженные мышцы, и Шестой выбрасывает искалеченную фигуру из кузова грузовика.

— Шесть! Садись! В строгом голосе папы слышится легкая дрожь страха.

Протискиваясь рядом со мной, Шестой захлопывает дверцу перед разгоняющимся "Рейтом", в то же время папа сбавляет газ, и мы пробираемся через тела, поворачивая обратно на главную дорогу.

Сильные руки тянут меня, и я утыкаюсь носом в грудь Шестого, мысленно приказывая себе успокоиться.

— С тобой все в порядке? Они тебя укусили? Спрашивает папа рядом со мной.

— Нет. Никаких укусов. Однако ужас последних мгновений прокручивается у меня в голове. Если бы Шестого не было рядом, Рейтер укусил бы меня. Я бы стала одним из них.

— Они начали уходить все дальше от городов.

Я поднимаю лицо от Шестого, осматриваю его руки, его одежду, в поисках следов укусов. Там ничего.

— Как они тебя не укусили? Недоверчивый тон в моем голосе не отражает затаенный страх, все еще пульсирующий в моем теле. Я сжимаю его руку, делая глубокие вдохи, желая, чтобы моя голова успокоилась.

При первом взгляде на палатки папа сворачивает и направляет Шестого в кузов грузовика, под брезент, чтобы его не заметили охранники. Как только он оказывается вне пределов слышимости, я переключаю свое внимание обратно на папу.

— Почему они не напали на него? Это почти так, как если бы они боялись его.

— Наверное, почувствовали это, когда он отлил.

— Почувствовал запах чего?

— Феромонов.

Я хмурюсь, пытаясь представить, как то что я узнала только как черту животного, может относиться к Шестому.

— Как?

— Разум Буйнопомешанного чем-то напоминает раннюю рептилию. Папа не смотрит на меня, просто сосредотачивается на дороге.

— Некоторые предполагают, что они сведены к мозгу рептилии. Очень примитивный разум. Ими движут три основные потребности — есть, спариваться и выживать. И они выживают, инстинктивно избегая того, что они воспринимают как гораздо большую угрозу.

— Значит, они боятся Шестого.

— Нам всем следует немного побаиваться Шестого. Им движут те же потребности, Рен. У второго поколения более симбиотические отношения с белком, и он может функционировать на более высоком уровне. Но у него есть побуждения. Некоторые он не может контролировать, как бы сильно ему этого ни хотелось.

Глядя в окно на семьи, разбросанные по земле в палатках, я перевариваю его слова, но они не совсем правдивы. Шестой может контролировать себя. Во время обоих нападений на меня он удержался от того, чтобы причинить мне боль.

— Он умрет от болезни?

— Естественно? Я не знаю. Их продолжительность жизни намного больше, чем у Рейтов первого поколения. Но они не предназначены для долгой и счастливой жизни. Они созданы для того, чтобы жертвовать собой ради блага целого.

— Шестой был обучен умирать?

— Его учили убивать. Смерть — это скорее профессиональный риск.

— Эта больница. Как им это сходит с рук?

Папа смотрит вперед, но я замечаю, как крепко сжаты костяшки его пальцев на руле.

— Заставляя нас поверить, что Рейты- самая большая угроза.

Глава 16

Dani

Конверт готов у меня на ладони, и я поднимаю взгляд в строгие глаза доктора Фалькенрата.

— Пожалуйста, передайте это доктору Солсбери от меня.

Услышав имя доктора, я вздыхаю с облегчением и киваю. Я не так сильно возражаю против доктора Солсбери, как против некоторых других в этом заведении. Он немного похож на доктора Фалькенрата, только более злобный, однако это возможно. Он тоже ругается, но его лабораторные работы относятся строго к предметам третьей стадии — тем, кто находится в полной стадии буйства, так что меня не так сильно беспокоит, когда я к нему заглядываю.

Не такой, как в блоке С, где находится лаборатория Эрикссона.

Я выхожу из комнаты и направляюсь в экспериментальное крыло.

— Так, так. Посмотри, что у нас здесь. Услышав знакомый голос, я оборачиваюсь и вижу, что ко мне прихрамывая, подходит Рэймонд. Насколько странно видеть другого субъекта, так свободно разгуливающего по коридорам, но возможно, его тоже послали что-то передать.

— Куда ты направляешься?

— Меня попросили доставить посылку доктору Солсбери.

— Значит, ты тоже работаешь на них, да?

— Говори потише! Я упрекаю, когда мы проходим мимо секции офисов.

— Мне жаль. Он, прихрамывая, спешит не отставать от меня, в то время как я пытаюсь игнорировать его.

— Эй, ты видел своего брата?

— Нет. Я перевожу взгляд на него и обратно.

— Не то чтобы это тебя касалось…

К нам подходит один из врачей, которого я раньше видела беседующим с доктором Ф., и я мимоходом киваю, заметив хмурое выражение на его лице.

Как только он оказывается вне пределов слышимости, я продолжаю:

— Моего брата отдали на усыновление. По другую сторону стены.

— Кто тебе это сказал? Улыбка в его вопросе раздражает меня, немедленно заставляя защищаться.

— Доктор Фалькенрат. У кого оказывается, есть лучшее представление о том, что происходит в этом месте, чем у тебя.

Хватка на моем локте отдергивает руку, и я роняю конверт. Раздраженно фыркнув, я опускаюсь на колени, чтобы забрать его, и Рэймонд тоже опускается на колени. Его голова поворачивается влево, затем вправо, и он наклоняется.

— Послушай меня. Он солгал тебе. После того, как Шон пропал, я обыскал здание. Нашли его обмякшее тело в мусорном баке. Все, что они тебе сказали, неправда.

Острая боль пронзает мой череп от моих стиснутых зубов, когда я хмуро смотрю на него в ответ.

— На твоего брата есть досье, я гарантирую это. Здесь все задокументировано. Найди это досье, и ты узнаешь правду.

— Зачем ты это делаешь? Ты ревнуешь? Это все? Я не хочу искать файл или слышать еще какие-либо его подозрения. Я хочу знать, что мой брат в безопасности и счастлив, живет хорошей жизнью по безопасную сторону стены.

— О суслик? Он усмехается и качает головой. — Даже.

— Может, я и суслик но, по крайней мере я не их подопытный кролик!

Его глаз подергивается, и он отталкивается от пола, чтобы выпрямиться. Стоя передо мной, я замечаю легкую худобу в его фигуре, наблюдение, которое он кажется подхватывает.

— В начале недели они удалили часть кости из моей ноги. Я только что вышел из хирургического отделения. Еще один кусочек. По маленькому кусочку за раз.

Раскаяние булькает у меня в животе, и я поднимаюсь с пола.

— Прости меня. За то, что я сказал.

— Когда ты решишь проснуться, поищи этот файл.

Он ковыляет прочь по коридору, оставляя меня стоять там, и мой разум сражается за то, с каким из двух зол я могу столкнуться лицом к лицу — продолжать плавать в том, что может быть ложью, или утопиться в том, что может быть правдой.

Все в этом неправильно.

По темным коридорам я на цыпочках подкрадываюсь к кабинету доктора Дэвиса. Преимущество не сидеть взаперти на койках с другими мальчиками — это полный доступ в больничные крыла ночью, когда отключается электричество и большая часть медицинского персонала уходит. Несколько палат все еще функционируют на резервных генераторах, питающихся от солнечных батарей, но их недостаточно для всей больници.

Из-за мягкого топота моих ног по холодному кафелю звуки страдания эхом разносятся по коридору, поднимая волосы у меня на затылке. Их мучительные вопли напоминают мне о призраках, которые взывают ко мне, когда я проскальзываю мимо лабораторий и хирургических палат, устремляя взгляд вперед, чтобы не видеть, что внутри них. Каждый из блоков соединен коридором, соединяющим здания, — мучительный участок, на котором негде спрятаться на случай, если охранники будут патрулировать ночью.

Пробегая по коридору, я достигаю двойных дверей в следующий тюремный блок и проскальзываю внутрь. Новые двери ведут в совершенно новое хирургическое отделение, где я заглядываю в комнаты, только чтобы убедиться, что Абель не спрятан ни в одной из них. Узлы в моем животе немного развязываются, чтобы обнаружить что они совершенно пусты, и я продолжаю путь к офисам.

Добираясь до кабинета доктора Дэвиса, о чем свидетельствует название, приклеенное к двери я прикладываю ухо к панели и прислушиваюсь. Из-за отсутствия звука с другой стороны, я поворачиваю ручку и вхожу в темную комнату. Доставая из кармана фонарик, который я захватила с собой, я шаркающей походкой направляюсь к картотечному шкафу. Открыв первый ящик, я вижу, что они расположены в числовом порядке, основанном на серийном номере пациентов.

— Черт, — бормочу я, поднимая папку из их плотной коллекции. К счастью, к передней части каждого прикреплена фотография — обычная фотография ребенка, которая, должно быть, была сделана, когда он только появился, судя по полноте его лица и волос. Не узнавая его, я запихиваю его обратно и иду за следующим.

Еще одно лицо, которое я не узнаю.

Я продолжаю перебирать папки в поисках файлов Абеля, но только в этом ящике их должно быть не менее сотни.

Глухой стук за дверью напрягает мои мышцы, и я выключаю фонарик, оглядываясь в поисках места, где можно спрятаться. Я укрываюсь под столом Дэвиса за несколько секунд до того, как открывается дверь, и луч света пробегает по стене передо мной, когда свет фонарика проникает внутрь. Секундой позже он выключается, и я выглядываю из-за угла стола, чтобы увидеть одного из охранников, одетого в черное, закрывающего за собой дверь.

Раздраженно выдыхая, я выползаю из укрытия и возвращаюсь к файлу, продолжая с того места, на котором остановилась.

Проходит тридцать минут. Я вижу по меньшей мере шесть дюжин лиц, прежде чем появляется знакомое. Один из маленьких мальчиков из моего улья. Следующий — еще один мальчик, которого я знаю. Еще две папки, и я, наконец, беру папку Абеля.

На фотографии он слегка улыбается сквозь слезы, держа кролика Сары на сгибе руки. Я сдерживаю собственные слезы и вытаскиваю папку из ящика. Я открываю его на бумагах, датированных заметках, в которых подробно рассказывается о том, сколько он весил, как долго он спал, и цифрах, которые я узнала как жизненно важные показатели, работая в лаборатории. На фотографии показан изолированный снимок большой красной язвы на какой-то части его тела. В прилагаемой записке говорится о прививке № 1, за которой следует дата. На другой он лежит на боку, а врач, стоящий на коленях рядом с кроватью, втыкает иглу в основание его позвоночника, в то время как второй врач удерживает его.

От этого зрелища у меня в животе начинается приступ тошноты, и, к счастью, я не могу видеть лицо Абеля, чтобы понять, бодрствует он или спит во время процедуры. Однако, чем глубже я погружаюсь в его досье, тем сильнее колотится мое сердце в груди и легкая дрожь пробегает под кожей.

Я открываю заметку и обращаю внимание на конкретные слова, нацарапанные поперек страницы.

Ребенок непрерывно плачет. Страдает от ночных кошмаров. Помещен в комнату наблюдения за сном. Никаких изменений в поведении. Статус не носителя. Переведен из тюремного блока. Прекращен.

Я с тревогой перелистываю следующую страницу. Фотография находится поверх другой пачки заметок. На ней мой брат лежит на столе из нержавеющей стали с закрытыми глазами, как будто он спит. Раздражающая пелена слез мешает мне ясно видеть его лицо, пока я изучаю его. Мне нужно знать, спит ли он.

Я поднимаю фотографию, чтобы увидеть отчет о вскрытии, проштампованный на странице под ней, и роняю файл, резко падая. Схватившись за затылок, я открываю рот, чтобы беззвучно закричать, но ничего не выходит. Ощущение онемения ползет по моей коже, в то же время мои легкие сжимаются в тугой кулак.

Я не могу дышать.

Поднося дрожащую руку ко рту, я фиксирую первый приступ рыдания в своей ладони.

Он умер в одиночестве, на холодном металлическом столе. Никаких теплых объятий, как у моей матери и Сары. Некому было сказать ему, чтобы он не боялся. Он был окружен незнакомцами, подталкивавшими его до последнего вздоха. Без руки, за которую можно было бы ухватиться.

Боль затягивает меня глубже в мучительные воспоминания.

Абель лежит рядом со мной в моей постели, и мы смотрим через окно над нами на звезды, которые сверкают в ночном небе. Мама говорит, что когда она была моложе, звезды и близко не светили так ярко, как в городах. Я указываю на них, улыбаясь, когда Абель следует за движением моего пальца, как будто он надеется точно указать на ту самую звезду, на которую я смотрю.

— Там бабушка и тетя Джесс. А еще есть Эмилия и Гаррет.

— А папа? спрашивает он.

— Ага. Папа тоже звезда.

— Когда-нибудь я хочу слетать на Луну и увидеть его.

Сцепив руки вместе, я переплетаю пальцы с маленькими детскими ручками моего брата и сжимаю.

— Может быть, так и будет.

Я смотрю на его фотографию, искаженную моими слезами, и провожу пальцем по его невинному лицу.

— Передай им привет от меня, Абель, — шепчу я и закрываю глаза, чтобы не заплакать.

Впервые в своей жизни я совершенно одна.

Проходят минуты.

Может быть, несколько часов. Я поднимаюсь с пола и собираю папку моего брата. Прежде чем положить ее обратно в ящик, я снимаю фотографию Абеля спереди и засовываю ее в карман.

Меня не волнует, поймают ли они меня на этом. Меня больше не волнует, что они со мной сделают.

Все за что мне оставалось бороться, ушло не оставив ничего, кроме пустой оболочки. А оболочки не чувствуют боли или страха быть разбитыми.

Все мое тело онемело, я в состоянии шока, когда я выхожу из кабинета Дэвиса. Сначала я даже не замечаю движения фонарика, пока он не мерцает у меня на периферии.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть предыдущего охранника, стоящего в конце коридора. Развернувшись на каблуках, я толкаю дверь рядом со мной, ища место где можно спрятаться, и укрываюсь в темном лестничном пролете. Минуту спустя охранник проходит мимо окна, и я выдыхаю прислоняясь к стене. Включив фонарик, я пробираюсь к перилам и смотрю вниз на спиральную лестницу.

Возможно, здания соединены и на цокольном этаже. Квартира, в которой мы жили, была соединена с соседним зданием. Предполагалось, что это будет путь к отступлению на тот случай, если Рейтерам удастся проникнуть внутрь.

Который мы никогда не использовали.

Я сбегаю вниз по лестнице, огибая каждый этаж, пока не достигаю самого нижнего уровня, где на дверной панели выбита буква "В". Проталкиваясь, я выхожу на открытую площадку, где хранится разнообразное оборудование и приспособления. Территория обширна, и когда я попадаю в коридор, окружающая темнота полностью разворачивает меня, пока я не перестаю понимать, где нахожусь.

Я все равно продолжаю идти и улавливаю блеск чего-то в луче моего фонаря. Черный блеск вдалеке. Когда я приближаюсь, это становится четким фокусом, и я могу различить очертания тела, опирающегося на стул, полностью покрытого каким-то блестящим резиновым костюмом. Лицо тоже покрыто резиной, но изо рта торчит широкая ржавая труба, и я иду по ней к одному из больших сооружений рядом со мной.

Он жив?

Я протягиваю руку и засовываю палец в костюм.

Он неестественно хлюпает, вызывая дрожь у меня по спине, и я потираю подушечки пальцев друг о друга, пока они сохраняют затяжное ощущение.

Я наклоняюсь к нему во второй раз, улавливая горелый запах, от которого морщится мой нос, и еще раз бросаю взгляд вверх, на конструкцию, прикрепленную к трубе.

Что это?

Руки обвиваются вокруг меня сзади, в то же время чья-то ладонь закрывает мой рот.

Волны ужаса захлестывают меня, я кричу в ладонь.

— Ш-ш-ш, — шепчет голос мне на ухо, но я извиваюсь и брыкаюсь, пытаясь вырваться.

— Ты знаешь, что это?

На его вопрос я все еще в его объятиях. Я понятия не имею, кто меня захватил, но он сильный, сильнее меня, и борьба с ним оказывается бесполезной.

Дрожа в его объятиях, я качаю головой.

— Когда-нибудь слышал об автоклаве?

Это большая, похожая на холодильник штука в лаборатории, где инструменты расставлены на полках внутри и их стерилизует пар под давлением. Я киваю в ответ, и он указывает пальцем на трубу.

— Та же концепция. Эта труба соединена с котлом, и пар подается в скафандр.

Ужас от того, что он описывает, охватывает меня, и желчь подступает к моему горлу.

— Понимаешь, мы не можем допустить, чтобы кто-то из наших заразился и распространил болезнь. К сожалению, прион практически ничем не может быть уничтожен. Поэтому мы содержим его в костюме. Уничтожить вирус, который его переносит, и выбросьте всю чертову штуковину после. Здесь мы тестируем костюм. Чтобы убедиться в отсутствии утечек или сбоев. Однако для тестирования используются только более старые испытуемые.

Из моего рта вырывается всхлип, все еще зажатый в его ладони.

Он отпускает меня, позволяя повернуться, и ужас бурлит у меня внутри, когда ореол моего фонарика освещает сына доктора Эрикссона. Того, кто тогда вошел к нам.

Вблизи я вижу, что он намного старше меня, но все еще обладает мальчишескими чертами — юношеская кожа и небольшая растительность на лице, которая выдает его за девятнадцатилетнего или двадцатилетнего. Черный костюм, который он носит, подчеркивает его широкие плечи, которые сужаются к тонкой талии, говоря мне, что он намного сильнее меня, чтобы даже подумать о поединке с ним.

— Пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать.

— Пожалуйста. Я… я просто заблудился, вот и все.

— Я отвезу тебя обратно после. Обещание в его голосе — единственная мера утешения, которая заставляет меня делать так, как он говорит. Мы пробираемся сквозь темноту, и я освещаю своим светом предметы, которые кажутся мне незнакомыми. Облегчение захлестывает меня, когда мы наконец достигаем лестницы, и я следую за ним этаж за пролетом, пока мы не достигаем двери с большой красной буквой S, выбитой на панели.

S блок.

— Сэр, я вообще-то из тюремного блока Б. Я оглядываюсь назад, в сторону лестницы, убеждая себя сбегать и уладить этот беспорядок с доктором Фалькенратом завтра. Что-то подсказывает мне, что сын Эрикссона все уладил бы за меня.

— Это займет всего минуту. Он толкает дверь, которая открывается в еще один темный коридор. — Прошу прощения, что не представился, — говорит он через плечо. — Я Иван.

— … Дэниел.

— Я знаю. Я помню тебя с прошлой недели. В кабинете моего отца.

Воспоминание опускается у меня под ложечкой, и мне приходится проглотить стойкий запах мужского достоинства доктора, все еще остающийся у меня в носу. Эти мысли быстро заглушаются гудящими звуками, которые достигают моих ушей, и страх пронзает мои мышцы.

— Куда ты меня ведешь?

— Почему ты был в кабинете моего отца в тот день?

Я бы хотела, чтобы он перестал расспрашивать меня о том дне — о том, что я больше всего на свете хотела забыть.

— Он… хотел показать мне свою лабораторию. Я ассистент доктора Фалькенрата.

Иван хихикает и качает головой.

— И что делает тебя настолько особенным, чтобы быть чьим-либо помощником?

— Я умею читать. И писать.

Он смотрит на меня сверху вниз, уменьшая меня.

— Ну, это особенное. Но ты никогда не будешь помощником. Ты дикарь. Раб.

Я открываю рот, чтобы влепить ему пощечину с язвительным ответом, и он распахивает дверь позади себя.

Комната открывается в нечто, похожее на зрительный зал, похожее на старый заброшенный театр, где иногда играли дети из улья. Стулья расставлены в ряд, и шестеро мальчиков постарше, возможно, ровесников Ивана, сидят на них скованно, их руки пристегнуты к подлокотникам, головы прикреплены к высоким спинкам сидений. Разноцветные провода отходят от их бритых голов, прикрепленные к белым пластырям, приклеенным скотчем к коже, а с другого конца они подключены к черному ящику снаружи кресла. Похоже на какой-то монитор. Из-за пояса их штанов свисает еще больше проводов, и они прикреплены к отдельной коробке, что заставляет меня усомниться в ее назначении.

— Это субъекты блока S, — говорит Иван рядом со мной.

— По сути, они дикари, которые несут альфа-ген. В некотором смысле, буйные, но они еще не превратились. Все еще мальчики, как ты можешь видеть. Они, кажется, контролируют свою инфекцию, если их не спровоцировать.

Деревянный ящик, похожий на исповедальни, используемые в церкви, стоит сбоку, перед ними, но вместо того, чтобы быть полностью закрытым, в нем есть окно. За окном двое обнаженных мужчин, один ударяется бедрами о другого сзади, а мальчики на стульях наблюдают за ними. Я отворачиваю голову, чтобы не смотреть на мужчин в кабинке, прищуриваю глаза, чтобы немного передохнуть, прежде чем снова их открыть. Костяшки пальцев ближайшего ко мне парня белеют, когда он вцепляется в подлокотник кресла, его голова подперта металлическими щитками, закрепленными на лбу, чтобы держать его лицом к мужчинам перед ним. Его глаза скользят к моим, подбородок дрожит, текут слюни, в то время как он изо всех сил пытается отвлечь свое внимание. Ужасающий визг эхом разносится по комнате, когда его глаза прищуриваются, а все его тело сотрясается в конвульсиях на стуле.

Руки хватают меня за голову и возвращают мое внимание к мужчинам на сцене.

— Как и у всех Рейгеров, сексуальная агрессия является общей чертой среди альф. Их разум несколько примитивен, поскольку они стремятся к спариванию. Самец. Женский. Это не имеет значения, маленькие педики. Отпуская меня, он поворачивает голову к ближайшему к нам мальчику.

— Это какое-то совпадение, что педик рифмуется с личинкой? Отвратительные насекомые, которые кишат дерьмом и питаются им? Сцепив руки за спиной, он расхаживает.

— Ими движет удовольствие и боль. Врачи в блоке S стремятся изменить свое поведение. Поэтому каждый раз, когда они возбуждаются, они получают очень болезненный шок. В конце концов, мы бы не хотели, чтобы они отвлекались там, в Мертвых Землях. Пытаясь трахнуть именно то, что им следовало бы убить.

— Зачем ты мне это показываешь?

— Тебе нравятся парни, не так ли? Тебя не возбуждает смотреть, как двое мужчин трахают друг друга?

Я качаю головой, гнев поднимается во мне, вызывая слезы на глазах.

— Тогда зачем тебе искать моего отца для секса?

— Я не искал его. Я же сказал тебе. Он пригласил меня в свою лабораторию.

— Мой отец — уважаемый человек. Честный человек. Богобоязненный человек. Ему не нужно, чтобы какой-то педик вроде тебя разрушал все, что он построил.

— Я не хочу иметь с ним ничего общего. Я не просил быть там в тот день. Он приставал ко мне!

— Ты лгун! Он указывает подбородком в сторону коробки. — Если тебе так нравятся мужчины, может быть, ты сможешь быть полезен. Раздевайся.

Я качаю головой, слезы текут по моему лицу. — Пожалуйста.

Вытаскивая пистолет из кобуры, он направляет его прямо мне в голову. — Снимай одежду. Сейчас же.

В последующие секунды я обдумываю выбор, если это вообще выбор. Абель вспыхивает за моими прикрытыми веками, и прежняя безнадежность снова проникает в мою кожу.

Я делаю, как мне сказали.

Я поднимаю рубашку своей униформы через голову, обнажая свои маленькие, но набухающие груди.

Он хмурит брови, все еще направляя пистолет на меня. Тыча стволом, он убеждает меня снять штаны.

Рычание эхом разносится по комнате, и глухой звук движения говорит мне, что парни на стульях обратили на это внимание. Их крики боли заставляют меня съежиться.

Я спускаю штаны на пол и выпрямляюсь, скрещивая руки, чтобы прикрыть грудь. Слезы текут по моим щекам, когда его глаза блуждают по моему обнаженному телу.

— Ну, что, черт возьми, у нас здесь? Это девушка.

Холодная и обнаженная, я дрожу, когда он кружит вокруг меня, и вздрагиваю при первом прикосновении к моей руке.

— Это действительно приятный сюрприз. Что-то не вижу здесь девушек. Останавливаясь передо мной, он отталкивает одну из моих рук, наклоняет голову и проводит пальцем по моей чувствительной плоти под ней. — Ты умница, да?

Я не отвечаю, опускаю взгляд, позволяя ему ласкать меня.

— Ты знаешь, что с тобой здесь сделают, если кто-нибудь узнает?

— Пожалуйста. Я качаю головой, и еще один поток слез катится по моим щекам. Но моя мольба слаба. Мне все равно, если он убьет меня. Главное, чтобы он убил меня.

Крики сзади усиливаются, кажется, становятся более интенсивными, и я закрываю глаза, чтобы отключиться от звуков страдания, которые кристаллизуют мой позвоночник, оставляя меня парализованной и напуганной.

— Ты слышишь их? Ты знаешь, почему им больно? Они хотят спариться с тобой. Их инстинкты говорят им оплодотворить тебя. Я слышал, как об этом болтают врачи. Собирать молодых девушек, подобных тебе, для создания объектов третьего поколения. Но я могу тебе помочь. Его губы у моего уха, его горячее дыхание овевает мою кожу. — Я могу сохранить секрет, если ты сможешь. Кончик его пальца скользит вниз по моей руке, поднимая волоски на моей коже. — Ты можешь хранить секрет, девочка Дэнни?

Я вздрагиваю при звуке своего имени и киваю в ответ.

Глава 17

Рен

Скрипящий звук эха разносящееся по комнате, пробуждает меня ото сна, и я улыбаюсь, переворачиваясь на спину, когда Шестой скользит в кровать рядом со мной.

Ранее вечером папа подстриг волосы и сбрил то место, которое начало появляться на его лице, сделав кожу Шестого гладкой. Я думаю, он вырос в глазах папы, который кажется теперь включает его во все, кроме сна в доме.

Я думаю, все еще есть небольшая часть его, которая ему не доверяет.

Я прижимаюсь к Шестому, вдыхая восхитительный мужской аромат кедрового дерева и металла с нотками мятного мыла.

Зацепив пальцем мой подбородок, он наклоняет мое лицо к своему, глядя вниз на мои губы.

— Ты хочешь поцеловаться?

Он кивает, наклоняя голову и прижимаясь своими мягкими, пухлыми губами к моим. Осмелюсь сказать, что поцелуи ему нравятся больше, чем стрельба по мишеням из пращи.

Его рука скользит вниз по моей рубашке к подолу, проскальзывая под ткань. Теплая кожа скользит по моему животу и выше, к маленьким пикам, которые встают торчком от его прикосновения. Щекотка его руки, массирующей мою грудь, и то как он покручивает мой сосок, посылает дрожь по моему позвоночнику, и я откидываю голову на подушку, испытывая головокружение от желания.

— Мне нравится, когда ты прикасаешься ко мне, Шестой.

Его губы находят мою челюсть, зубы задевают кость, и он движется к моему горлу.

Ощущения сталкиваются внутри меня. Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям и издаю тихий стон, который кажется возбуждает его, выражающийся в рычании, отдающемся в моей ключице. Мои бедра прижимаются к матрасу, и я зажимаю нижнюю губу зубами.

— У меня завтра день рождения, — шепчу я.

Он кивает в изгиб моей шеи.

Папа уже объявил, что вернется домой пораньше, чтобы приготовить ужин на мой день рождения.

— У тебя есть подарок для меня? Я провожу пальцем вдоль линии роста его волос, над ухом, а его губы все еще касаются моей кожи.

— Я просто хочу пойти немного дальше. Совсем немного, я обещаю. Это все, чего я хочу.

Отрывая свою голову от моей, Шестой смотрит на меня сверху вниз с серьезным выражением лица, которое не исчезает когда он встает с кровати, пока не оседлает мои бедра, позволяя простыне упасть с нас. В одной футболке и трусиках я лежу перед ним, наблюдая, как его палец скользит по переду моей рубашки, по животу к подолу.

Я поворачиваю голову в сторону, чтобы лучше видеть его и ждать, что будет дальше.

Руки сжимают мою талию с обеих сторон, он наклоняет голову, и первый порыв теплого дыхания касается моей кожи, когда он поднимает мою рубашку. Все выше и выше, она скользит вверх по моему животу, и он оставляет поцелуй на моем пупке, поднимая взгляд, как будто спрашивая разрешения.

Облизывая губы, я киваю и провожу рукой по его макушке, позволяя коротким прядям волос танцевать на моей ладони.

Он оставляет еще один поцелуй, низко чуть выше моих трусиков, прежде чем ткань скользит вниз, по моим бедрам, моим ляжкам, и когда они достигают моих лодыжек, он медленно снимает их. Глаза прикованы к тому месту, откуда он их снял, он раздвигает мои колени, как крылья бабочки, раскрывая меня для него.

В лунном свете я полностью обнажена, и я смотрю вниз по своему телу, когда он устраивается между моих бедер.

По какой-то причине нервная дрожь пробегает по моему животу. Я доверяю Шестому но чувствую себя выставленной напоказ. Выставлен напоказ каждый недостаток, каждая неуверенность выложены на белых простынях подо мной.

Я хочу оттолкнуть его, сказать ему остановиться, и когда нервная вибрация усиливается в моем животе, я открываю рот, чтобы сделать именно это.

Однако при первом прикосновении его губ я делаю резкий вдох.

Его горячее дыхание овевает мою плоть, и желание сомкнуть ноги тянет глубоко в мой живот.

О, Боже.

Его большие руки сжимают заднюю часть моих бедер, удерживая мои ноги раздвинутыми, и я наблюдаю, как его глаза закрываются.

За этим следует мягкое влажное скольжение его языка.

Моя грудь резко выгибается дугой, рот приоткрывается, когда он проводит языком по щелочке. Вверх и вниз, вверх и вниз, приводя меня в восторг от этого восхитительного вторжения.

Я открываю рот в беззвучном крике, поднимая голову ровно настолько, чтобы поймать макушку его головы, которая опускается с каждым головокружительным движением его языка. Как художник, сосредоточенный и наслаждающийся своей работой. Его губы смыкаются на моей плоти, и он сосет.

Я опускаю голову на подушку и закрываю ею лицо, чтобы заглушить крик, который вырывается из моего рта. Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Узел внизу моего живота туго затягивается, умоляя меня почувствовать стыд за то, что он со мной делает. Это говорит мне о том, что это неправильно, что губам и языку мужчины там не место, что они не должны доставлять столько удовольствия, чтобы это физически оставляло боль и сильное желание большего.

Мои колени дрожат от желания сжать их вместе, заставить его покинуть это священное и грязное место.

Я не могу. О Боже, я не могу. Это слишком приятно. Так хорошо, что мне приходится подавлять желание заплакать.

То как он наслаждается мной, словно созревшим фруктом, высасывая из меня соки.

Удерживая подушку на месте, я стону и корчусь от чудесного переполоха, которого не вижу, происходящего внизу. Что-то проникает ниже, и когда это толкается внутри меня, я снова выгибаюсь, всхлипывая в подушку. Вдох и выдох, вдох и выдох. Вверх и вниз. Откидывая голову на матрас, я пытаюсь сосредоточиться на одном ощущении за раз, но они сталкиваются, злобно возбуждая внутри моего тела. Пока у меня не начинает кружиться голова, я опьянена ощущением того, что он делает.

Я поднимаю подушку, чтобы увидеть, как напрягается его бицепс в такт движению того, что как я предполагаю, является его пальцем внутри меня. Он изгибается выше, и я крепко сжимаю подушку, снова ударяя ею по своему лицу. Я скольжу пальцами ног по его спине, впиваясь ими в его кожу.

Когда он лижет и сосет меня, его палец проникает в меня, все эти ощущения работают в идеальном тандеме, как машина.

Его рука — та же рука, которая выбросила тех злобных Рейтов из машины, та же которая инстинктивно убила змею, — впивается в мое бедро с благоговейным посасыванием, его ладонь нежно поглаживает мою кожу.

Рычание вырывается из его груди, звук, который я люблю, когда он целует меня. Звук, который говорит мне что он дикий и отчаянно хочет обладать мной. Его рот голоден и жаждет прижаться ко мне.

Я больше не могу этого выносить. Что-то бурлит глубоко в моем животе. Я не знаю, что это, но это поглощает мое внимание и сводит мышцы все туже и туже. Я отбрасываю подушку и хватаюсь за простыни с обеих сторон, готовясь к тому, что бы это ни было.

Он поднимается на колени, обхватывает мои бедра своими плечами и обхватывает ладонями мои ягодицы, прижимая меня к своему лицу. Я чувствую себя маленькой и хрупкой рядом с ним, как тряпичная кукла, которой он мог легко манипулировать любым способом, которым хотел. Его язык скользит по моей щели, и он сосет так, словно пьет свидетельство моего возбуждения, постанывая в мои складочки.

Первый приступ чего-то пронзает мои мышцы. Прежнее напряжение скручивается в животе, тянет грудь. Все туже и туже завязывается узел, мои мышцы дрожат на его плечах. Я поджимаю пальцы ног и сжимаю простыни под собой так, что побелев костяшки пальцев.

Часть меня хочет бороться с этим. Держаться. Но другая часть меня хочет сдаться этому и отпустить.

Я так и делаю.

Покалывание поднимается от пальцев ног, простреливая позвоночник до затылка, где оно превращается в волну теплого удовольствия. Мое тело дергается и сводит спазмами с каждым последующим сокращением, которое проносится по моим мышцам, и я прижимаю подушку к лицу как раз вовремя, чтобы закричать в хлопковый барьер.

— О, Боже! Я выгибаюсь навстречу ему, позволяя ему овладеть каждым мускулом моего тела в каком-то порыве страсти.

Мои кости становятся слабыми и бесполезными, каждый мускул расслаблен и истощен. Дыхание становится медленнее, и головокружительное опьянение накрывает меня, когда Шестой убирает подушку с моего лица, обнажая последствия моего первого оргазма.

Его губы покрываются глянцевым блеском, который он слизывает, и когда он засовывает свои блестящие пальцы в рот, посасывая мои соки, по мне пробегает еще один спазм. Его темные эротические глаза напоминают мне глаза животного, когда он ползет вверх по моему телу.

То, чего он хочет, ясно читается на его лице, но вместо того, чтобы принять это, он ложится рядом со мной, притягивая меня к себе. Его эрекция вдавливается в меня, твердость упирается в мою спину, когда он насаживается в фальшивой игре.

Я сажусь на кровати, лицом к нему, и провожу пальцем по шраму у него на груди. Наклоняясь к нему, он отстраняется и я ползаю по его телу, оседлав его. Моя обнаженная киска прижимается к его животу, и его мышцы изгибаются подо мной.

Он вздрагивает, и невидимая сила сжимает его грудь, его руки скользят вверх по моим бедрам, когда он поднимает голову, чтобы посмотреть, где я сижу напротив него.

Выдыхая, он откидывает голову назад, его бедра двигаются, распространяя мою влагу по его коже.

— Шестой, я хочу подарить тебе то же самое, — шепчу я.

Его тело становится жестким и неподвижным.

Я спускаюсь по его паху к ногам, но останавливаюсь из-за резкого захвата моей руки.

Он качает головой.

— Да, — утверждаю я. — Пожалуйста. Я хочу.

Его пальцы крепко сжимают мой подбородок, но быстро смягчаются, когда он приподнимает брови.

— Ты боишься?

Его язык скользит по губам, и он кивает.

Мне тоже страшно, но я не говорю об этом. Несколько раз я читала сцены из своих книг, в которых женщина берет мужчину в рот, но читать об этом совсем не то же самое, что сталкиваться с самим актом. Тем не менее, я хочу вернуть должок. Я хочу, чтобы эта бедная, подвергшаяся насилию душа почувствовала и познала удовольствие. И я хочу быть тем, кто подарит ему это.

— Не надо. Я обещаю, что не причиню тебе вреда. Ты мне доверяешь?

Его глаз дергается, но он кивает, падая обратно на кровать.

Проводя поцелуями вниз по его животу, я добираюсь до его брюк, которые расстегиваю и скольжу по его идеально вылепленным, испещренным шрамами бедрам. Хотя я почти не замечаю его шрамов, больше. Они — часть его самого, запечатленные глубже, чем поверхность его кожи.

Я улучаю момент, чтобы поцеловать несколько морщинок, разбросанных по его животу, и когда его пальцы запутались в моих волосах, я поднимаю взгляд и вижу, что он смотрит на меня своим телом.

Наклоняя голову, я целую еще один шрам, и еще, спускаясь все ниже и ниже.

Его возбужденный пенис лежит передо мной, у его живота. Карта вен на поверхности пульсирует, подпитывая его твердость, которая достаточно толстая, чтобы заставить меня задуматься, поместится ли он у меня во рту. Аромат кедрового дерева прилипает к его коже, и небольшое количество прозрачной жидкости собирается на кончике, заставляя мой язык подергиваться от желания попробовать его на вкус.

Я провожу языком по солоноватому вкусу, и Шестой дергается у моего рта. На периферии моего сознания его руки сжимают простыни, и я предполагаю, что это хорошо, потому что он не пытается остановить меня. Жидкость покрывает мой язык, я обхватываю губами его кончик, вдыхая пьянящий аромат его возбуждения.

Тихий стон срывается с его губ, и когда его бедра напрягаются под моей половинкой, трение об него приносит осознание того, что мои соки снова текут. Сосание его возбуждает меня не меньше.

Я скольжу губами вниз по его стволу, пока его кончик не упирается в заднюю стенку моего горла. За этим раздается кашель, и я чувствую, как он поднимает голову. Когда его пальцы касаются моих губ, я отталкиваю их, посасывая его от основания до кончика и снова опускаясь вниз.

Еще один стон эхом разносится по комнате. Я задаюсь вопросом, достаточен ли темп, не слишком ли я быстра или медлительна, но затем его пальцы запутываются в моих волосах, и Шестой направляет мой темп, настраивая меня на удобный ритм.

Его вкус восхитителен, и ощущение того, как он наполняет мой рот, заставляет меня сосать его с жаром. Соленая кожа сморщивает мои вкусовые рецепторы, когда я покачиваюсь у его паха, настраиваясь на ритм, который, кажется, ему подходит.

Его бедра двигаются подо мной в такт моему сосанию, толкаясь вверх, в мой рот. Глубже. Я сжимаю руку у основания его члена, чтобы удержать его, а другая моя рука опускается ниже, к его яичкам.

Его стоны переходят в отрывистое дыхание, бедра дико дергаются при каждом ударе. Кулаки сжимают простыни по обе стороны от него, он кряхтит и постанывает. Я замечаю, как вены вздуваются у него на шее, когда он откидывает голову назад на подушку.

Тепло наполняет мой рот, и я отстраняюсь, чтобы увидеть жемчужные струйки жидкости, вытекающие из кончика его пениса. Я прижимаюсь к нему губами, чтобы попробовать его высвобождение, и за этим следует тихий животный стон. Густая жидкость на вкус напоминает опьяняющую смесь сладкого и соленого, и я смакую ее мгновение, прежде чем проглотить.

Несколько последних струй попадают в небо моего рта, когда он заканчивает, и я слизываю остатки его с моих губ. Когда я поднимаю голову, страдальческое выражение на его лице опускается до самой глубины моего живота.

Он открывает глаза, в которых видны слезы, и я чувствую, как жар заливает мои щеки, тепло унижения омывает меня.

Предполагалось, что это будет приятно. Он должен был наслаждаться этим.

— Я… Я причинила тебе боль? Несколько раз мои зубы случайно царапали его кожу, но он никогда не выражал никакой боли.

— Прости, Шестой.

Его брови хмурятся, как будто он смущен моим ответом, и он садится, обнимая меня, притягивая к себе.

Прижавшись губами к моим, он тянет меня обратно на матрас рядом с собой, и я дважды моргаю, чтобы скрыть слезы, наворачивающиеся на мои собственные глаза, прежде чем он сможет их увидеть.

— Я причинила тебе боль?

Улыбка озаряет его лицо, и он качает головой, заправляя прядь волос мне за ухо.

— Значит, это хорошие слезы?

Он кивает и целует меня, его руки заключают меня в крепкие объятия.

Облегчение омывает мои напряженные мышцы, и я позволяю себе улыбнуться, утыкаясь головой в изгиб его шеи. — Я рада. Я никогда не хотела причинять тебе боль, Шесть. Никогда.

Как паук, подстерегающий добычу, он обхватывает меня своими мощными бедрами, притягивая к своему телу, и осыпает поцелуями мое лицо. Под равномерное биение его сердца у моего уха я медленно блаженно погружаюсь в сон.

Глава 18

Рен

Я читаю вслух из книги, в то время как Шестой лежит рядом со мной на одеяле, его палец нежно проводит по моей коже.

Он делает паузу, чтобы покрутить мой браслет, тот что от папы, и указывает на слова, выбитые бусинами на моем запястье.

— Любовь. С улыбкой я поворачиваюсь к нему, закрывая обложку книги пальцем, чтобы придержать страницу.

— Ты знаешь, что это значит?

Он кивает, глядя на меня в ответ, и заправляет пряди волос мне за ухо, как обычно.

— Можешь ли ты написать на странице, что это значит для тебя?

Кивнув во второй раз, он хватает карандаш и бумагу, на которых поперек страницы были написаны различные слова и короткие предложения. На пустой строке он пишет Рен.

Я улыбаюсь своему имени и возвращаюсь к нему. — Ты любишь меня, Шестой?

Кивая, он подносит мою руку к своим губам и целует тыльную сторону моей ладони.

— Я тоже тебя люблю.

Это правда. Я не знаю, любила ли я когда-нибудь кого-нибудь так сильно, как люблю Шестого.

Он взбирается по моему телу, поднимая мои руки над головой, как он делает когда хочет чтобы мы немного поцеловались. Я отпускаю книгу, позволяя ему прижать меня к себе, и когда его губы касаются моей шеи, я хихикаю, чувствуя, как его щетина покалывает мою кожу. Он сжимает свои руки в моих, удерживая меня, пока проводит своим грубым подбородком по изгибу моей шеи. Щекотка заставляет меня наклонить к нему голову, смеясь, когда я выгибаюсь под ним.

— Шестой! Я снова начинаю хихикать, задыхаясь от его мучений.

— Прекрати!

Он делает это немедленно, отрывая свою голову от моей.

Самые голубые глаза, которые я когда-либо знала, смотрят на меня сверху вниз, пока он изучает мое лицо.

— Ты бы остановился, если бы я попросила тебя об этом, не так ли? Несмотря ни на что?

Он кивает и наклоняет голову, чтобы поцеловать меня.

— Я не хочу, чтобы на этот раз мы останавливались.

Каждую ночь мы исследовали друг друга, доставляли друг другу удовольствие, но я хочу абсолютной связи с Шестым. Я хочу почувствовать, каково это — быть единым целым, так глубоко связанным с ним и в то же время уязвимым. Я хочу потерять контроль с ним, почувствовать его пот и силу, электричество, движущееся внутри меня, как это происходит, когда он просто прикасается ко мне. Я хочу, чтобы наши тела двигались синхронно, чтобы общаться на уровне, не требующем слов.

Я хочу украсть частичку его души, которую смогу носить с собой вечно.

Приподнимаясь над моим телом, он хмуро смотрит на меня сверху вниз.

— Я хочу, чтобы ты показал мне, как сильно ты меня любишь. Ты сделаешь это?

Что-то мелькает в его глазах, и я бы все отдала, чтобы узнать, какие мысли крутятся у него в голове.

Приподнятые его брови говорят мне, что он обеспокоен, и когда его взгляд отклоняется от моего, я наклоняю голову, чтобы вернуть его взгляд к себе.

— Если будет больно, я скажу тебе остановиться. Пожалуйста, Шесть?

Он отводит взгляд, конфликт ясно читается на его лице, но он кивает.

В тот момент, когда он отпускает мои руки, я стягиваю шорты, сбрасываю их и стягиваю рубашку через голову.

Шестой опускается на колени, его глаза расширяются, когда я откидываюсь на одеяло, поднимая руки над головой в бесстыдном предложении. Сколько бы раз он ни видел меня обнаженной, я никогда не устану от выражения его лица, как будто каждый раз это впервые.

Не сводя с меня глаз, он медленно расстегивает джинсы, встает, чтобы спустить их до лодыжек, прежде чем сбросить пинком, и отбрасывает рубашку куда-то в сторону. Точеные впадины на его животе и руках образуют глубокие борозды, оттененные мышцами по всему телу.

Мои глаза опускаются к его пенису, который поднимается из его ладони, когда он поглаживает свой ствол.

Нервная дрожь пробегает по моим мышцам, поверхность кожи покалывает от предвкушения. Когда я раздвигаю ноги, он опускается на колени, устраиваясь между моих бедер, и я закрываю глаза.

Его губы прокладывают благоговейный путь от моего пупка к шее, пока он не наклоняет свой рот к моему. Словно какой-то ритуал, он выполняет это каждый раз, когда мы занимаемся чем-то сексуальным, как будто прося прощения за то, что он собирается сделать.

Он отступает на путь призрачных поцелуев, все еще задерживающихся на моей коже. Губы прижимаются к моему соску, и я издаю стон, стискивая зубы от сильных волн вожделения, проходящих через меня. Я наклоняюсь и массирую его макушку одной рукой, в то время как другая сжимается в крепкий кулак.

Сквозь звуки его сосания легкий ветерок пустыни треплет листья надо мной, пока я парю на облаках блаженства. Тихий стон срывается с моих губ, и я вспоминаю что мы здесь одни. Только мы вдвоем.

Шесть перемещается к другой моей груди, и второй стон сотрясает мою грудь, становясь громче, чем раньше, достаточно громким, чтобы он на мгновение приостановил сосание.

Его кончик прижимается к моему входу, и мое тело становится твердым.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что Шестой смотрит на меня сверху вниз, его напряженный взгляд молчаливо просит разрешения.

Купание в волнении — это подводный поток страха, который сжимает мой желудок, но я киваю. Больше никому я не доверяю больше, чем Шестому, и я хочу чтобы он был у меня первым.

Его тело приходит в движение, входя в меня, медленно и нежно, только кончик его члена проникает туда, где были его пальцы.

Прерывистое дыхание касается моей щеки, когда он дрожит в моих объятиях.

— Все в порядке, Шестой, — шепчу я.

Медленное подталкивание его кончика создает скользкую влажность, и он снова движется вперед, толкаясь во мне.

Я вскрикиваю, обвиваю руками его плечи и откидываю голову назад.

Давление ударяет по моему лону, когда он наполняет меня, скользя взад и вперед по моим тугим стенкам. Больше соков смягчает его толчки. За каждым уколом боли следует преследующий поток удовольствия, убывающий и текущий внутри меня.

Хриплый вой, который вырывается из меня, совсем не похож на человеческий. Это звучит так, словно животное разрывают изнутри.

Знакомая ласка его языка, танцующего по моему соску, напоминает о наших ночах невинного исследования, смягчая болезненный укус, когда он растягивает меня каждым движением своих бедер. Это успокаивает меня. Притягивает меня к нему, когда мое тело хочет восстать против этого нового вторжения.

Мышцы моего живота напрягаются, как будто он вторгается в мою утробу, в то время как мои щеки ощущаются так, как будто я часами сидела у жаркого огня.

Пот блестит на его коже, мышцы постоянно дрожат, как будто он борется за сохранение контроля. Он все еще остается внутри меня, глаза зажмурены, и дыхание вырывается из его груди с дрожью.

— Я в порядке, — шепчу я. — Я в порядке, Шестой.

Его пальцы переплетаются с моими, крепко удерживая, и я обхватываю его ногами, когда он толкается глубже. Глубже.

— О, боже— Давление нарастает у меня в животе, и я выгибаюсь навстречу ему.

Его челюсть отвисает, голова откинута назад, глаза закрыты, на лице выражение чистого экстаза.

Он толкается снова. И еще раз.

Подсунув руку под мое бедро, он перекидывает мою ногу через свое плечо и толкается еще глубже, поднимаясь выше по моему телу.

— Шестой. Его имя звучит шепотом, постоянным звоном в моей голове, который напоминает мне, кто таким образом командовал моим телом.

Высвобождая руку, я провожу ладонью по его влажным плечам, под которыми перекатывается сталь его мышц. Он грозный и сильный, но в то же время такой уязвимый.

Я хочу заползти в него и остаться там. Я хочу прикоснуться к его сердцу и позволить ему прикоснуться к моему. Бедра толкают его в меня, Шесть смотрит мне в глаза, и я тону в этом море синевы, позволяя ему увлечь меня вместе с ним в темные глубины, куда бы ни направлялся его разум.

Капли пота выступают у него на лбу, и его лицо искажается от боли, как будто для него все это слишком тяжело. Плотская тьма затуманивает его глаза, и он отталкивает мою ногу.

Его движения становятся резкими. Его пальцы впиваются в мою плоть, оставляя синяки на коже. Он переворачивает меня на живот и хватает за бедра, снова входя в меня.

Я снова кричу, но паника в моем голосе, кажется, не оказывает на него никакого эффекта.

Я поднимаю голову, но он удерживает ее, прижимая мою щеку к одеялу. Волна страха захлестывает меня, но вместо того, чтобы бороться с ним, внутренний голос говорит мне сдаться ему. Я так и делаю.

На этот раз я позволяю ему быть грубым.

Его тело врезается в меня сзади, в то время как он продолжает прижимать меня. Ворчание и стоны напоминают мне о совокупляющихся животных. Я закрываю глаза и представляю это. Мы вдвоем на воле, когда он использует мое тело, безрассудно прижимается ко мне.

Все немеет, и прежнее жжение превращается в наполненность в моем животе, когда он наполняет меня своим ядом. Эта ненависть, которой мир заклеймил его. Жестокость его пыток обрушивается на меня, поглощая меня своей печалью.

Он обнажает передо мной свою душу. Сдирает кожу до черноты внутри.

Я могла бы сказать ему остановиться, и он бы остановился. Я знаю, что он бы остановился, но я этого не делаю.

Вместо этого я открываю рот для знакомого ощущения, которое я узнала по ночам, когда он нежно доводил меня до оргазма. Он опускается ниже, и я закрываю глаза, крепко вцепляясь в одеяло.

Он двигается быстрее, и я чувствую, как мои груди толкаются подо мной от его грубости, мои соски соприкасаются с тканью подо мной.

Мужские звуки одобрения, которые достигают моих ушей, только усиливают мою необъяснимую потребность в этом, и мои мышцы напрягаются. Я приподнимаюсь к нему выше, позволяя ему проникать глубже, и в моей груди раздается гулкий звук — нечто среднее между удовольствием и болью. Толчки его бедер усиливаются, пока последняя крупица контроля не ускользает из моих рук, и я кричу.

Я вцепляюсь пальцами в одеяло, словно пытаясь удержаться на земле, и подчиняюсь взрыву, который разносится по моей крови.

Шестой кряхтит и рычит, сжимая мои бедра, когда он выбивает последние капли своего оргазма.

Влажное тепло стекает по задней части моих бедер, когда он наконец замирает, оставаясь внутри меня, и ложится мне на спину.

Мое тело дрожит, мышцы ослабли, и мои слезы срываются на всхлип.

Это не из — за боли — я вообще не чувствую никакой боли. И все же, в то же время, я чувствую все. Все сразу, и этого слишком много. У меня такое чувство, как будто я выдала свои самые темные секреты, одновременно принимая в себя Шесть. Боль. Гнев. Истинную природу его существа.

Я хотела прикоснуться к его душе, но не ожидала, что она будет такой темной. То, как он скрывает это за пеленой боли.

Маленькая девочка внутри меня цепляется за последнюю ниточку моей невинности — ту самую, которая говорит мне не доверять любви, и что то что я сделала, неправильно.

В моем теле нет ни одной косточки, которая не желала бы иметь Шесть — даже тех частей, о которых меня предупреждали. Но я не ожидала почувствовать замешательство и стыд от осознания того, что могла бы остановить его, но не сделала этого. Я достигла кульминации во время его грубости, как будто часть меня жаждала этого.

Он выходит из меня, утыкается головой в колени и с мучительным криком ударяет кулаками по вискам.

С раскаянием я сажусь и ползу к нему по одеялам. Боль пульсирует между моими бедрами и в животе, но я игнорирую это, потому что знаю, что боль которую испытывает он, вероятно намного сильнее.

Ненависть, которую он испытывает к самому себе, написана в напряжении его мышц и его мучительном хныканье, которое прерывает бесполезный шум в моей голове.

Какая бы суматоха ни царила во мне, это не его вина, это моя. И я не знаю, почему я так себя чувствую. Для меня это не имеет смысла. Недоумение таится в черной пустоте на затылке — в той части моего разума, которая не может дать о себе знать. В той части, где голоса отдаются эхом, а безликие силуэты шепчут.

Он отталкивается от меня, отталкиваясь на расстоянии вытянутой руки.

Кто-нибудь другой, и я бы ушла в себя и умерла от отказа. Но я знаю, почему Шесть это делает. Он думает, что причинил мне боль.

Может быть, так и есть. Может быть, такова наша природа. Я причинила ему боль, пригласив его причинить боль мне.

Мир мог бы назвать нас больными. Возможно, даже созданными друг для друга.

В конце концов, предполагается, что хорошие мужчины состоят из крепких костей и стальной плоти, но Шестой не является ни тем, ни другим. Он — тени и боль, завернутые в сломанную оболочку.

Но в нем тоже есть доброта.

Я почувствовал это. Прикоснулся к нему.

Разводя его руки в стороны, я поднимаюсь на колени, обнимая его за шею, и он притягивает меня к себе, кладя голову мне на живот. Наша скользкая от пота кожа скользит друг по другу, когда я обнимаю его, мы оба дрожим.

— Я в порядке, Шесть. Ты не причинил мне боли. Я не знаю, почему я плачу. Я сажусь к нему на колени, чувствуя, как его руки крепко обхватывают мою спину.

Его голова прижимается к моей груди, как будто он не может даже смотреть на меня. Его разум, должно быть в абсолютном аду, и неизвестные кружащиеся в моей голове, определенно не облегчают его мысли.

Несмотря на его сопротивление, я наклоняю его голову к своей и целую его. Все чувства желания быстро усиливаются, пока электричество не пробегает по моему телу, как раньше.

Единственный способ, которым я могу все исправить в голове Шестого, — это дать ему понять, что я хочу его. Я все еще хочу. Настолько сильно, что у меня щемит сердце от этого призрачного ощущения сожаления. Это злит меня. Этому не место между нами.

Обхватывая ногами его тело, я провожу его теперь вялую длину по моему набухшему лону, и он целует мою шею.

— Я хочу тебя, Шестой. — шепчу я.

— Я всегда хочу тебя.

Он крепко прижимает меня к своему телу, как будто может втянуть меня внутрь себя, и мы становимся единым целым. Связаны так, как только могут быть связаны два человека.

Мы сидим, его твердеющая длина вдавливается в меня, пока он снова не заполняет меня, и я медленно раскачиваюсь рядом с ним, мои руки обвиты вокруг его плеч, как ленты, привязанные к камню. Со слезами на глазах он входит в меня, изучая мою реакцию с каждым толчком.

Даже в самом слабом проявлении в нем есть что-то мощное и захватывающее дух.

Шестой подобен грозе в пустыне, столь же завораживающий, сколь мрачный и жестокий, способный уничтожить одним безжалостным ударом. И все же, по какой-то причине, меня влечет к нему необъяснимый магнетизм, который электризует меня и воспламеняет.

Две поврежденные души пытаются понять друг друга.

Его челюсти сжимаются с каждым толчком бедер, когда он разрушает маленькую девочку, которой я больше не являюсь. Только на этот раз Шестой занимается со мной любовью.

На обложке книги я рисую изображение маленького мальчика в его толстых черных очках, когда мы с Шестым лежим обнаженные на одеяле, наши тела остывают на ветру пустыни. — Папа подарил мне эту книгу пару лет назад. Подарок. Он нашел ее за стеной.

Шестой наклоняется вперед и целует меня в плечо. Всего за пару часов, судя по положению солнца на небе, мы трижды занимались сексом под тополем.

— Когда-нибудь я хочу отправиться туда. Увидеть то, что видит он. Узнать, что произошло. Тот день с Рейтами ничего из этого не изменил. Я все еще мечтаю покинуть это место. Я играю со шрамом на костяшках его пальцев и наклоняю голову, чтобы поцеловать его.

— В моем сознании темнота, и я чувствую, что ответы где-то там. Я хочу знать, что случилось с моей мамой. Подперев голову ладонью, я смотрю на Шестого, чьи глаза прикованы к моим.

— Но мы не можем оставить папу. И я не знаю, смогу ли я убить другого, чтобы остаться в живых.

Его взгляд встречается с моим, серьезный и непоколебимый. Он тянется за блокнотом и записывает на странице: Я хотел 4 ю.

Я смотрю на его заявление и киваю.

— Когда-нибудь мы с тобой покинем это место. Туда, где нас не знают. Где никто никогда не причинит тебе вреда.

Это правда. Мы бы жили дико и безрассудно. Я бы целовала его все время, не только в украденные моменты, но и днем и ночью. Под солнцем пустыни и под луной. Я целовала его под дождем, когда бы ни шел дождь, просто чтобы почувствовать его влажные губы на своих.

Взяв меня за руку, он прикладывает мою ладонь к своей груди над сердцем и сжимает.

Я с пониманием киваю и улыбаюсь.

— Я тоже тебя люблю, Шесть. Перекатываясь на спину, я притягиваю его к себе для поцелуя.

Глава 19

Рен

Я нажимаю кнопку рядом с подносом, на котором находится круглый серебристый предмет, и крышка опускается над ним, создавая светящееся пятно за маленьким окошком. Секундой позже музыка разносится по сараю Шестого, и я поворачиваюсь чтобы обнаружить, что Шестой хмурится, как будто он концентрируется на звуке, как будто он может протянуть руку и выхватить его из воздуха перед собой.

— Это называется CD-плеер. Отис Реддинг. Я тоже сначала не знала, что об этом думать. Медленный и проникновенный темп этих моих рук заставляет меня потянуться к Шестому.

— Пойдем, потанцуй со мной.

Он встает с импровизированной кровати и тянется к моей руке, позволяя мне оттащить его к стойке у окна. Его тело — стена мышц, по которой взбирается мой взгляд, чтобы увидеть, как он смотрит на меня сверху вниз, и, взявшись за руки, мы раскачиваемся взад-вперед в такт песне.

Подчиняясь его ритму, Шестой притягивает меня ближе и усиливает хватку, пока не поднимает меня с пола, и я обхватываю ногами его талию, руками — шею. В момент сладости он закрывает глаза и прижимается своим лбом к моему.

Он наклоняет свои губы к моим в захватывающем поцелуе — таком что если бы не он, поднимающий меня над полом, я бы упала в груду мягких костей.

Потерявшись в его поцелуе, я даже не чувствую, что мы сдвинулись с места, пока стена не упирается мне в спину, и он не удерживает меня там. Его дыхание становится пылким, обжигающим мою кожу когда он движется к моему горлу, пожирая основание моей шеи.

— Медленней, Шесть. Слова кажутся грехом, слетающим с моих губ, так сильно как я хочу его прямо сейчас.

Это мужское рычание вырывается из его горла, вибрируя под моей плотью, в то время как его лицо остается спрятанным в изгибе моей шеи. Медленное и устойчивое движение его бедер входит в меня, как спокойные волны, бьющиеся о мое ядро.

— Ты хочешь меня?

Когда он кивает, его пальцы скользят вверх и вниз по хлопковым трусикам, которые влажны от моего возбуждения, и он сдвигает их в сторону.

— Я твоя, Шестой. Я всегда буду твоей — шепчу я ему на ухо.

Его тело содрогается, когда его пальцы ласкают мое либидо, его губы прижимаются к моему горлу, и под музыку гудящую на заднем плане, сохраняя устойчивый ритм, он вгоняет их в меня. Медленно. Так мучительно медленно, я думаю что могу воспламениться от страстного желания, которое испытываю к нему.

Я наклоняю голову вперед, чтобы увидеть, как он пристально смотрит на меня, сосредоточенный с приоткрытыми губами. Покрытый шрамами и голодный, он самое красивое существо, которое я когда-либо видела в своей жизни.

* * *

Я лежу рядом с Шестым на его кровати из простыней, моя рука лежит у него на груди, груди прижимаются к нему, когда он прижимает меня ближе. Пьянящий аромат секса витает в воздухе, напоминая мне о моментах, произошедших раньше. Через окно над нами ночное небо ослепительно, с яркими звездами, которые сияют рядом с полумесяцем.

— Пойдем со мной, — я отталкиваю его, заставляя встать, и тяну его за руку, чтобы он следовал за мной, что он делает без колебаний или вопросов.

Это то, что мне больше всего нравится в Шестом.

Полностью обнаженная, я хватаю одно из одеял с его кровати, и мы выскальзываем из сарая для столбов, пересекаем двор, направляясь к пятнистому желтому почвопокровию Ластении. Шестой помогает мне расстелить одеяло, и мы ложимся под покровом ночи. Он притягивает меня к себе, как и раньше, я снова лежу, прижавшись к его груди.

— Отсюда вид лучше. Нигде больше в мире ты не сможешь вот так лежать в пустыне. Я провожу пальцем по изуродованной коже шрама над его сердцем, глядя на звезды.

— Я всегда думала, что звезды — это люди, которых мы любим. Это странно, но я чувствую какую-то связь с ними. Папа говорит, что давным-давно взорвалась сверхновая звезда, и ее осколки соединились, образовав землю. Это значит, что мы все сделаны из звездной пыли. Рождены от одной звезды.

Поднимая голову с его груди, я смотрю вниз на Шестого, когда он откидывает голову назад, глядя в небо. Его глаза снова находят меня, и я улыбаюсь, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать шрам у его сердца.

— Иногда мне хочется, чтобы ты умел говорить, Шестой. Я бы хотела, чтобы ты сказал мне одно слово, просто чтобы я могла услышать твой голос. Но потом ты смотришь на меня, и я понимаю, что мне вообще не нужно, чтобы ты что-то говорил. Я нежно провожу подушечкой большого пальца по его веку.

— Твои глаза говорят мне то, что мне нужно знать.

Схватив меня за обе стороны лица, он притягивает меня к своим губам и перекатывается на меня, и звезды над нами свидетельствуют, как он снова занимается со мной любовью.

Глава 20

Dani

Твердая поверхность стула давит на мой зад, и я ерзаю на сиденье, морщась от тупой спазматической боли, которая отдается в живот. Доктор Фалькенрат диктует, пока диктофон записывает его наблюдения, а я смотрю на пустую страницу передо мной, которая должна быть заполнена заметками и измерениями.

— Ты поняла это, Дэни? Его вопрос вклинивается в мои мысли, и я поднимаю голову.

— Прошу прощения?

В своем полном костюме он поворачивается туда, где перед ним расплывается кровь последнего часа, к ужасным останкам человека на столе.

Сквозь окошко его маски я замечаю, как его взгляд скользит к блокноту и обратно.

— Останови запись.

Я нажимаю кнопку, как просили, и волна напряжения прокатывается по моим мышцам.

Он снимает перчатки и шагает к раковине. Резкое открывание крана говорит мне, что он зол. Расстроен.

Я ждала этого. Конфронтация. Момент, когда я обрушу ад на него за то, что он лгал мне.

Однако, когда он возвращается, ярости которую я ожидала увидеть в его глазах, там нет.

— Что тебя беспокоит?

Приучая свой взгляд к чистому листу бумаги, я могу думать только об Абеле, а не о озабоченном выражении лица Фалькенрата, которое каким-то образом заглушает мои мысли. Я не скажу ни слова об Иване и о том, что он сделал со мной перед всеми этими мальчиками. Мне стало ясно, что Фалькенрат в любом случае скорее съежится, чем поможет мне.

— Я прочитала досье Абеля.

Меня даже не волнует, что он знает. Меня не волнует, что он разозлится на меня за то, что я тайком сбежала из лаборатории, и мне все равно, отправит ли он меня в экспериментальные лаборатории в этот момент. Я стала ничем иным, как пустой оболочкой для пыток этого места.

— Ты ослушалась.

— И ты солгал. Резь в глазах злит меня, и я моргаю, чтобы сдержать слезы.

— Ты солгал о моем брате. Он мертв. Я видела это. Зажмурив глаза, я прогоняю образ его лица — тот, который застрял во мне, затмевая боль от грубости Ивана и агонию моего унижения.

— Ты сказал, что он будет в безопасности. И защищен. Ты сказал, что он будет счастлив. Что он никогда больше не узнает страха или боли!

— И ты сказала мне, что веришь в существование Рая. Так что я никогда не лгал тебе.

Его слова обрушиваются на меня, и я закрываю лицо руками, чтобы он не мог видеть выступивших слез. Я проплакала большую часть ночи и до утра, и эти новые слезы — не более чем истощенные остатки того, что осталось во мне. Все остальное онемело.

— И ты сказал, что не веришь в Рай.

— Я сказал, что перестал верить в Бога.

— Одно не существует без другого.

— Тем не менее, это существует для тебя. Это существует для других. Это существовало для моей жены. И моей дочери.

Я опускаю руки, поднимая взгляд как раз вовремя, чтобы уловить морщинку на его лбу за пластиковой маской.

— Возможно, я не смогу спасти себя. Но мне хотелось бы думать, что другие смогут. Что те, кто жил самоотверженно и любил безоговорочно… Дрожь в его голосе застает меня врасплох. — … познает вечный покой и счастье. Там, где нет боли. Больше никаких страданий. Больше никакого этого мира.

В тишине, которая следует за этим, я позволяю его словам осесть в моем сознании и впитать частичку души, которую он открыл мне.

— У тебя была семья. Это не вопрос. — Что с ними случилось?

Прочищая горло, он шаркает к раковине, снова моет руки, как будто забыл, что только что это делал. Или, может быть, ему просто нужно отвлечься.

— Они обе заразились. Моя жена была укушена первой и передала это моей дочери. День и ночь я делал все, что мог чтобы спасти их. Но, в конце концов, они сдались.

Следующие несколько минут я шмыгаю носом и делаю глубокие вдохи, пытаясь оставаться такой же безразличной к смерти моего брата, потому что возможно, он прав. Возможно, Абель в единственном оставшемся безопасном месте. Это проигранная битва, когда все что я хочу сделать, это свернуться калачиком и плакать о нем.

— Мой брат ненавидел темноту. Сарай тоже, но она всегда приходила к моей матери ночью. Абель приходил ко мне. Он забирался в постель рядом со мной, и мы смотрели на звезды. Я сказала им, что они — наша семья, и мой отец смотрит на нас сверху вниз. Я сказал ему, что он никогда не должен бояться темноты, потому что именно тогда он наиболее защищен. Теперь он звезда. Моя сила воли — единственный щит, который не дает мне сломаться.

— Твоя семья. Ты любил их? Спрашиваю я, отчаянно желая отвлечься.

— Очень любил. Больше всего на свете.

— Мне страшно. Это первый раз, когда я почувствовала себя по-настоящему одинокой.

— Бояться — это нормально, Дэни. По иронии судьбы, именно страх придает тебе смелости. И для протокола, ты не одинока.

Глава 21

Dani

Мое тело содрогается от движения, отрывая меня от грез, и я открываю глаза на серую стену передо мной. Когда я запрокидываю голову, приступ паники пробегает по моему позвоночнику, когда я нахожу доктора Фалькенрата на краю моей кровати, в которую проникает свет из лаборатории.

— Ты проспала утренний гудок. Все в порядке?

Сухость в моем горле ощущается как толстый носок, когда я пытаюсь сглотнуть и сесть в кровати. — Да, простите. Я этого не слышала.

— Я буду ждать в хирургическом отделении. Одевайся. Там ждет новый объект, и я бы хотел, чтобы ты задокументировала его.

Кивнув, я спускаю ноги с края кровати и жду, когда он выйдет. Как только он уходит, я проскальзываю в ванную, чтобы облегчиться, и хватаюсь за живот, когда сажусь на сиденье унитаза. Заглядывая в чашу, я замечаю красный оттенок своей мочи и вытирая ее, обнаруживаю ярко-красную кровь, растекшуюся по бумаге. У меня еще не было своего менструального цикла, но я была знакома с менструальным циклом моей матери, так как мне часто приходилось растирать ее поясницу, чтобы облегчить боль. Возможно, я уже начала или это может быть результатом мучений Ивана.

Несколько раз в неделю, в течение последних двух месяцев, мне приказывали встречаться с Иваном после отбоя в здании S блока. Наши свидания обычно короткие и грубые, а накануне вечером он был особенно жесток. Я чувствовала запах спиртного в его дыхании, горький аромат виски, который доктор Ф. держит в своем кабинете. Бывают моменты, когда он вставляет предметы для собственного развлечения, но предыдущей ночью он выбрал дубинку у бедра, толкая ребристую ручку внутрь меня. Я уверена, что это причина крови.

Я боюсь наших встреч, даже тех времен когда Иван приносит мне еду и притворяется милым. Прошлой ночью он сказал мне, что у него появились чувства ко мне, и что если я когда-нибудь брошу его, он выследит меня и скормит живьем Рейтам. Я искренне не верю, что у него есть чувства, раз он развил их ко мне. Иван провел слишком много времени в качестве солдата, живя среди мужчин, и я не что иное, как самородок для развлечения. Сосуд, который он может использовать, чтобы выпустить накопившееся разочарование.

Хотя я ненавижу быть объектом его одержимости, это помогает мне оставаться в живых.

Я направляюсь в хирургический кабинет, но останавливаюсь, как только открываю дверь. Вонь, которая ударяет мне в лицо, невыносима, ударяет в живот и щекотка, поднимающаяся в груди, заставляет меня броситься обратно в приемную, а доктор Фалькенрат зовет меня вслед.

Я просто добираюсь до мусорной корзины, выливая то немногое, что съела накануне. Снова и снова я выплескиваю содержимое своего желудка, пока не остается только кислотный ожог желчи, и у меня перехватывает дыхание.

Доктор Фалькенрат входит в комнату, уже сняв свой костюм. — Вы больны.

— Со мной все будет в порядке. Это просто… тот запах. Что это?

— Нет ничего такого, чего бы ты не нюхала раньше. Возможно, тебе нужно поесть. Ты пропустила завтрак.

— Нет. Я не голодна.

— Пойдем со мной, Дэни. Он ведет меня в лабораторию и жестом приглашает присесть за стол там. Порывшись в шкафах, он возвращается с иглой и жгутом, а также трубкой с красным верхом.

Мой желудок скручивает, когда он надевает пару перчаток и открывает упаковку со спиртом, круговыми движениями вытирая мою руку. Я знакома с этой процедурой, которая обычно проводится в конце дня, чтобы проверить, не прогрессирует ли дноуглубление.

— Доктор, я уверена, что это просто то что я съела. Я не расскажу ему об Иване и не подвергнусь риску возмездия. Иван каждый вечер ясно давал мне понять, что если я скажу хоть слово, он накажет меня и доктора Фалькенрата. Я также узнала, что отец Ивана занимает более высокое положение, чем доктор Фалькенрат, так что у него безусловно, есть власть сделать это.

Игнорируя мой комментарий, он обматывает жгутом мою руку, и мне приходится отвернуться.

— У тебя уже была менструация?

От вопроса к моим щекам приливает тепло, и я ерзаю на сиденье. — Нет.

Острый укол впивается в сгиб моего локтя, вызывая першение в животе, которое грозит новым приступом рвоты. Я сдерживаюсь, так как минуту спустя он вытаскивает иглу, придерживая маленький кусочек марли у прокола.

— Для чего это?

— Обычно мы используем тесты на ХГЧ в качестве онкомаркеров. Высокий уровень ХГЧ у мужчин указывает на наличие рака.

Широко раскрыв глаза, я наблюдаю как он закрепляет пластырь на ватном тампоне, который он заменил на марлю. — Сомневаюсь, что у меня рак.

— У женщин высокий уровень ХГЧ указывает на беременность.

Мой рот отвисает, и я не могу произнести ни слова, наблюдая, как он пульсирует в трубке в настольном аппарате, который перемешивает жидкость.

— Я… я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— За столом офицера во время ланча на прошлой неделе я подслушал, как Иван хвастался девушкой. Той, которая казалась… согласной на то, что я считаю некоторыми довольно садистскими формами развлечений.

— Он… обещал. Он сказал, что не будет…

— Истощение. Отсутствие аппетита. Рвота. Он приставляет какой-то предмет к моему виску, и примерно через пятнадцать секунд раздается звуковой сигнал.

— Температуры нет.

— Пожалуйста, ничего не говори. Он накажет тебя. И меня.

— Похоже, ты уже претерпела немалую часть его наказания. До сих пор тебе удавалось избегать подозрений. Но если обнаружится, что ты беременна, я даже не знаю, какими могут быть последствия этого в этом месте.

— Я спрячу это. Я надену рубашку большего размера и буду приходить прямо сюда каждый день после еды.

Он скрещивает руки на груди и поглаживает подбородок.

— Давай просто подождем результатов и начнем с этого.

Я лежу в постели, вглядываясь в кромешную тьму маленькой комнаты. Раскладушка подо мной не помогает от боли в нижней части спины, где ранее вечером расцвела судорога. Все мое тело ослабело, измучено рвотой и недостатком пищи. Я заставила себя съесть бульон за ужином, но запах дрожжей в хлебе вернул все обратно.

Я умру с голоду, если не найду способ уменьшить количество еды.

Новая болезнь охватывает мой желудок с наступлением ночи, приближая час, когда я должна буду появиться в блоке S. Час, которого я боюсь.

Иван обещал, что меня будет ждать замечательный сюрприз, но его сюрпризы не доставляют удовольствия и не приветствуются. Иногда это еда, а в других случаях для него это какая-то новая и извращенная форма развлечения, которая обычно оборачивается для меня болью.

Однако, если я откажу ему он отправится к своему отцу, а я не хочу иметь ничего общего с Эрикссоном-старшим. Тот факт, что я все еще здесь, означает что он еще не сдал меня — возможно, единственный секрет, который ему удалось сохранить.

Глубоко дыша через нос, я поднимаюсь с кровати, движение от которого у меня начинает кружиться голова. Я приоткрываю дверь, чтобы разглядеть, открыты мои глаза или закрыты. Легкость в моей груди сопровождает сужающееся поле зрения, и я наблюдаю, как стены вращаются вокруг меня. Быстрее и быстрее.

Пока пол не врезается мне в позвоночник.

Доктор Ф. сидит через стол от меня, пальцы переплетены, взгляд суровый, как всегда.

— Ты беременна.

Эти два слова давят на меня, как якоря в глубоком бассейне.

— Это подтверждено.

Эта новость только усиливает бурление в моем животе, и ощущение холода проходит по моим венам, разветвляясь в легких.

— Что мне делать?

— У тебя есть два варианта. Первый — прекратить это. Я могу помочь с этим.

Прекратить. Это слово звучит так жестоко, поскольку эхом отдается в моей голове, напоминая мне о пластинке Абеля.

— Убить ребенка? Я не могу… Я качаю головой при мысли о том, что в этом месте умирает еще один ребенок. Возможно, единственный, кого я могу спасти.

— Я не буду.

Со вздохом он отводит от меня взгляд, и впервые с тех пор, как я приехала в это место, доктор Фалькенрат тянется к стеклянной бутылке, стоящей на книжной полке позади него, наливая янтарный ликер в стакан. Я много раз видела виски раньше, но никогда не видела чтобы он его пил. Глядя в стакан, он взбалтывает жидкость.

— Тогда я помогу тебе сбежать.

У меня перехватывает дыхание.

Слова не могут пробиться сквозь сбивающую с толку дымку, которая нависает надо мной, как грозовая туча.

Побег? Что это вообще значит? Спасаются только те, кого бросают в Ярость или отправляют в мусоросжигательные печи. Другой формы спасения нет.

— Как?

Поднося стакан ко рту, он отпивает напиток, и его горло подпрыгивает от глотка.

— Пока не знаю. Я что-нибудь придумаю. Тем временем, все идет как обычно. Никаких подозрений. Ты в состоянии помогать сегодня?

По правде говоря, вероятно нет, но я все равно буду. Я должна продолжать этот фарс, и тот факт что я пропустила встречу с Иваном накануне вечером, выбивает из колеи. Я даже не знаю, какими будут последствия этого.

Мы заканчиваем дела на вторую половину дня и снимаю маску, которую дал мне доктор Фалькенрат, чтобы избавиться от запаха. Он также снабдил меня несколькими крекерами, чтобы унять головокружение.

— Ты достаточно здорова чтобы отвезти тело вниз? Или мне позвать кого-нибудь другого?

Я узнала, что доктору Фалькенрату не нравится самому спускаться в мусоросжигательный завод. Вначале я думала что причина в том, что он считал ниже своего достоинства выполнять такие задания, но по мере того, как я узнала его получше, стало ясно что ему невыносимо видеть все эти тела, подвергнутые жестоким и невыразимым мучениям.

— Я могу это сделать. Сказав что-нибудь другое, я почувствовала бы себя беспомощной и искалеченной, а я ни то, ни другое. К счастью, крекеры предотвратили тошноту и дали достаточно энергии, чтобы функционировать без подавляющей усталости.

Он кивает и направляется к двери, сбрасывая костюм в контейнер рядом с дверью, прежде чем исчезнуть в приемной.

Я накрываю простыней изуродованные останки тела и толкаю кровать к лифтам. Оказавшись внутри, я нажимаю кнопку, ведущую в подвал, уставившись на пятно крови, размазанное по белой хлопчатобумажной простыне. В целях экономии ресурсов они начали утилизировать простыни. Вместо того, чтобы сжигаться вместе с телами, их стирают и стерилизуют, но на них все еще остаются следы смерти.

Двери открываются в ряд кроватей, ожидающих, когда их вкатят в мусоросжигательную печь. Запах горелой плоти накрывает меня завесой тошнотворных испарений, и я прикрываю нос, чтобы удержаться от рвоты. Одной рукой толкая тележку, я ставлю ее в ряд с остальными, и меня тошнит, когда кислый запах достигает моего носа.

Откидывая простыню на тележке перед той, которую я катила, я вижу мужчину чьи глаза белые и затуманены. Его брюшная полость вскрыта, и как будто ее вырезали и небрежно бросили поверх его тела, его печень наполовину свисает из отверстия, почерневшая и покрытая маленькими бугорками, которые указывают на цирроз.

О, Боже.

Я снова накрываю его простыней и наклоняюсь вперед, рядом с тележкой, как раз вовремя открывая рот, чтобы выпустить струю прозрачной жидкости, которая разбрызгивается по цементному полу.

Мои мышцы сотрясаются от тошноты, булькающей в животе, и меня снова тошнит — ничего, кроме желчи и кислот, которые обжигают горло.

Выбираясь из беспорядка, я оглядываюсь в поисках Майка, но его нигде не видно. Прогорклый смрад снова бьет мне прямо в нос, и если я не уберусь отсюда ко всем чертям, меня вырвет тем ничтожным количеством желудочной жидкости, которое во мне осталось.

Я разворачиваюсь к лифтам и останавливаюсь как вкопанный.

Тень приближается ко мне — большая, угрожающая и знакомая.

Я дышу через рот, чтобы не запаниковать, но когда Иван выходит на свет, невозможно отрицать тот факт, что он зол. Расправив плечи и оскалив губы, он шагает ко мне, его ботинки стучат по бетону, как копыта демона.

— Иван. Мне жаль. Я натыкаюсь спиной на тележки позади меня, когда он закрывает пространство за считанные секунды.

Его ладонь прижимается к моему горлу, перехватывая дыхание, когда он в ярости скрежещет зубами.

— Где, черт возьми, ты была прошлой ночью?

Глаза пылают огнем, он сжимает крепче, пока звезды не поплыли у меня перед глазами, и я не могу ответить, даже если бы хотела. Мои руки взлетают к горлу в тщетной попытке бороться с ним, но головокружение накрывает меня, делая слабее.

Одной рукой сжимая мою шею, он резко дергает за мои брюки, спуская их до середины бедра. — Прошлой ночью я привел с собой друзей. Пообещал им хорошо провести время. И ты выставила меня гребаным дураком!

— Пожалуйста, — хрипло произношу я, и круг моего зрения сужается с краев.

Вторгаясь в мое пространство, он наклоняет меня назад, пока я не оказываюсь поперек мужчины, которого мы препарировали ранее. Я сосредотачиваюсь на темном потолке надо мной, толстых трубах, которые расплываются, поскольку кислород не заполняет мои легкие. Давление обрушивается на мои бедра, и острое жало между ними — это его безжалостный толчок в меня.

— Иван! Мой голос звучит не выше шепота, а трубы продолжают расплываться и заостряться, расплываться и заостряться. Слезы наполняют мои глаза, когда его ворчание достигает моих ушей, сердитые звуки с каждым сильным толчком, который прижимает меня к мертвому телу подо мной. — Пожалуйста!

— Пошла ты, шлюха. Вот кто ты. Шлюха. Шлюха, любящая член.

Через несколько минут он кончает внутри меня и отпускает мою шею. В ту секунду, когда он выходит из меня, холодный твердый щелчок обжигает мою щеку и откидывает голову в сторону. Огненное покалывание исходит от боли в моей челюсти.

— Я… больна. Я заболела.

Широко раскрыв глаза, он оглядывает меня с ног до головы и, отодвигаясь, делает шаг назад. — Заболела?

Поняв, я качаю головой и подтягиваю штаны. — Нет. Нет, не так. Я не—

Его рука снова сжимает мое горло, толкая меня назад, на тележку. Я брыкаюсь, чтобы соскользнуть, и он поднимает мои ноги, закидывая их поверх тела подо мной, пока я не оказываюсь поперек расчлененного мужчины. Извивание под его хваткой только приводит его в ярость, и его кулак врезается в мою скулу, отчего у меня стучат зубы.

— Ты гребаная бешенная? Тебе лучше бы не заражать меня, шлюха! Стена движется на периферии моего сознания, тела проскальзывают мимо меня, когда он катит меня к дверям мусоросжигателя. — Ты знаешь, что мы делаем с зараженными.

— Нет! Взмахнув рукой, я отбрасываю его руку от моего горла, и я поднимаю голову, крича.

Его ладонь шлепает меня по рту, пальцы впиваются в челюсть.

— Заткнись нахуй, шлюха. Никому нет дела до зараженного болезнью куска дерьма!

Я цепляюсь за его руки и кусаю его ладонь, движение, за которое я получаю еще один удар его кулака.

Он отступает для следующего удара.

— Я беременна! Слова вырываются со всхлипом, и он замолкает на середине замаха.

— Что ты сказал?

— Я… беременна.

Темные тени за его глазами пугают меня, и когда его губы разжимаются, приступ паники пробегает по моему позвоночнику.

Он качает головой и стаскивает меня с тележки. Холодный бетон ударяет меня по бедрам, когда я падаю на пол, и моя рубашка задирается вокруг шеи, мои ноги скользят по цементу, пока он тащит меня через двери. Сильный жар разливается по моей коже, и я брыкаюсь и кричу, царапая его руку.

— Нет! Нет! Грубый бетон царапает мои пятки, когда я вкапываю их в пол, в то время как жар от печей разгорается еще сильнее. — Стоп!

Отблески пламени через маленькое окошко в двери высвечивают предупреждение, которое побуждает меня сражаться. Сражатся с ним, пока я могу.

Я замахиваюсь рукой, изо всех сил ударяя кулаком в его икру, пока он не останавливается и яростно дергает меня, все еще сжимая сзади мою рубашку.

Скрип открывающейся двери распространяет еще одну волну жара, и Иван поднимает меня на ноги. — Ты будешь не первой, кто сгорит заживо.

Горячие импульсы жара обжигают мою спину, когда он держит меня перед духовками.

— Я бы сохранил тебе жизнь, хотя бы для того, чтобы ненадолго засунуть в тебя свой член. Но я не трахаюсь с больными. Они бы все равно убили тебя.

Тени перемещаются позади Ивана, и на следующем вдохе он отпускает меня, и его тело обмякает. Позади него Майк стоит с лопатой в руках, его глаза широко раскрыты и полны паники.

— Я… я не мог позволить ему причинить тебе боль. Уходи, Дэнни. Убирайся отсюда!

Сквозь пелену слез я киваю, сжимая его руку, когда прохожу мимо него. Я мчусь обратно через подвал к лифтам, мой пульс отсчитывает секунды, пока я жду, когда откроются двери, и когда они наконец открываются, я врываюсь внутрь и прижимаюсь как можно дальше к стене. Все мое тело сотрясается, линия ужаса разветвляется, как мороз, вдоль моего позвоночника. Прилив адреналина, который проносится по моим венам, заглушает боль между бедрами.

Когда двери хирургического отделения наконец открываются, я бросаюсь через открытое пространство к дверям приемной, куда врываюсь и продолжаю путь к кабинету доктора Фалькенрата.

Он сидит за своим столом, когда я распахиваю дверь и падаю на колени, чтобы перевести дыхание.

— Dani!

Упираясь ладонями в пол, я втягиваю столько воздуха, сколько позволяют мои запертые легкие во всей моей напряженной панике.

— Он … Иван… он собирался… убить меня.

— Притормози. Руки Фалькенрата сжимают мои плечи, когда он заставляет меня встать и помогает сесть на стул. — Что происходит?

— Иван… пытался. Он… собирался… в мусоросжигательную печь.

Его большой палец касается нежного места на моей щеке, и я вздрагиваю от боли.

— Это сделал Иван.

Стыд гложет мой живот, и я не могу заставить себя встретиться с ним взглядом, поэтому киваю.

— Тогда у нас мало времени. Пойдем со мной.

Его рука скользит по моей периферии, и я тянусь к ней, позволяя ему поднять меня со стула. Он ведет меня в лабораторию и указывает на тот же стул, на котором я сидела для теста на беременность.

Стекло дребезжит, когда он откидывает дверцу маленького холодильника, где мы храним вакцины, и поднимает один из загадочных предметов, по форме напоминающих пистолет. Неделями я изучала его, пытаясь определить его назначение, и вот он подошел ко мне с ним, как будто хотел использовать его на мне.

— Будет легче, если ты поговоришь. Отвлекись, пока мы будем этим заниматься.

— Сделать что?

Его брови хмурятся, когда он сдирает пластик с пистолета.

— Ты должна доверять мне, Дэни. Несмотря ни на что.

— Я понимаю. Что это?

— Это для твоей защиты.

— С малышкой все будет в порядке?

— Ты предполагаешь, что это девочка. Он поднимает мою рубашку и приставляет дуло пистолета к центру моей подмышки. — Отвечая на твой вопрос, я не знаю о каких-либо побочных эффектах. Но тогда у меня никогда не было возможности протестировать на потомстве.

Острый укол обжигает мою кожу, такое ощущение, что он оторвал ее от кости. Слезы наворачиваются на глаза от ожога, который остается после того, как он вынимает инъекционный пистолет из-под моей руки.

— Это один. Их четыре. Его слова бросают якорь страха в низ моего живота, в то время как он прикрепляет пистолет к другой моей подмышке.

— Как бы ты назвала эту девочку? Разговор настолько натянутый и неуместный, что это почти смешно, но я соглашаюсь с этим, потому что он прав. Мне нужно отвлечься, пока он делает мне укол.

Мое тело напрягается в ожидании следующего выстрела, в то время как первый сходит на нет.

— Рен.

Еще один удар, и ожог обжигает мою кожу, на этот раз, возможно, более сильный, чем предыдущий. Или может быть, я уже забыла о боли.

— Рен — интересное имя. Как у тебя появилось это?

Ужас захлестывает меня, когда он поднимает мою ногу и хватает за ступню.

Я откидываю голову назад, задаваясь вопросом, не проще ли не смотреть, а вместо этого сосредоточиться на люминесцентных лампах над головой.

— Это имя принадлежало моей матери. Она всегда ненавидела его. Вот почему они назвали меня в честь моего отца. Но мне нравилось ее имя. Мне всегда нравилось ее имя.

Глухой удар под моей ногой вызывает непроизвольный стон, срывающийся с моих губ, и я зажмуриваю глаза, чтобы сдержать слезы.

— Последний. Вы когда-нибудь слышали о можжевеловом дереве?

— Я… слышала о них.

— Они редки в Мертвых Землях. Но я знаю об одном. Если солнце будет светить тебе в правое плечо, на рассвете это займет добрых три часа ходьбы. Если вам когда-нибудь понадобится укрытие во время путешествия, в его стволе есть вода и немного еды.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Некоторые говорят, что его преследуют детские голоса, — продолжает он лепетать, игнорируя меня.

Без предупреждения последняя инъекция проникает в нижнюю часть моей стопы, как будто я наступила на стекло, которое пробило кожу.

— Эти инъекции—

— Доктор Фалькенрат!

От голоса по моему позвоночнику пробегает волна страха, и я соскальзываю со стула, ныряя под стол, в то время как доктор Фалькенрат отбрасывает инъекционный пистолет.

— Здесь, доктор Эрикссон. Его голос устрашающе спокоен, что должно успокоить мои расшатанные нервы, но от мысли о том, что произойдет в ближайшие пять минут, у меня стучат зубы.

Стук обуви по плиткам говорит мне, что в лаборатории стоят несколько мужчин, но я не осмеливаюсь заглянуть. Не раньше, чем я узнаю, что со мной будет.

— Я так понимаю, у вас работает девушка.

— Девушка? Боюсь, вы ошибаетесь —

— Он лжец!

Голос Ивана заставляет меня зажать рот рукой, чтобы сдержать крик, застрявший у меня в горле.

— Он знал, что Дани была девушкой. Он знал все это время.

— Мое взаимодействие с молодым Дэниелом было на профессиональном уровне. Пол моей помощницы остался несущественным, поскольку, насколько я понимаю, для девушек, пробирающихся мимо офицеров Легиона, риск невелик, когда их забирают из ульев.

Я почти вижу лицо Ивана, красное от смущения, когда он стоит рядом со своим отцом.

— Где она? Спрашивает доктор Эрикссон.

— Мой помощник? Прячется под столом.

Головокружительная тошнота ударяет мне в живот, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть на его лицо в поисках любого признака того, что мне следует сейчас бежать.

— Ваш сын напал на него ранее. Он напуган до смерти.

— Она! Говорю тебе, отец, Дэни — это она!

— А откуда ты можешь знать наверняка, Иван? Доктор Ф. скрещивает руки на груди, и я пристальнее изучаю его, пытаясь решить, могу ли я доверять ему, как я доверяла своему отцу в разработке плана, когда случались плохие вещи.

— Она… потому что она обнажилась передо мной. Сумасшедшая маленькая сучка пыталась соблазнить меня!

Мои руки сжимаются в кулаки, желание размахнуться и ударить его по лицу сводит мои мышцы.

Ублюдок!

— Кажется, есть только один способ подтвердить, Джозеф.

Слова доктора Эрикссона обрушиваются на меня дождем, и внезапно я устаю. От выживания. От беспокойства.

У меня нет выбора. Если они узнают, что доктор Ф защищал девушку, они убьют его. В этом я уверена.

Все еще скорчившись под столом, я закрываю глаза и поднимаюсь, открывая их, чтобы увидеть доктора Эрикссона и Ивана в окружении двух солдат Легиона.

— Спусти штаны, Дэни. Губы доктора Эрикссона, кажется, почти растягиваются в улыбке при этой просьбе.

Губы дрожат, желудок сжат, я подхожу к доктору Фалькенрату и чувствую холодную хватку за руку.

— Это абсурд! Неужели мои слова ничего не значат? Я не позволю вам превращать мою лабораторию в какое-то пип-шоу!

— В таком случае, ты не оставляешь мне выбора. Ты отправляешь ее в мусоросжигательные печи или на съедение заживо Разбойникам. Твой единственный другой вариант — доказать, что она на самом деле мужчина.

— Ты не имеешь права. Дани — моя подопечная. Моя помощница.

— И я медицинский работник, отвечающий за это учреждение. Мой долг — расследовать нарушения, которые могут дорого нам обойтись.

— Во что нам это обошлось?

— Как ты думаешь, что именно могло случиться с маленькой девочкой в лагере, полном разъяренных мальчиков-подростков?

— Почему бы тебе не спросить своего сына?

Глаз Эрикссона вздрагивает от движения его челюсти.

— Сделай свой выбор.

— И каковы будут последствия для меня после этого?

— Ничего. Никто не пострадал. От нее избавятся, и ты вернешься к своей работе. Я не заинтересован в том, чтобы терять свои таланты из-за чего-то столь мелкого, как недоразумение.

— В таком случае, я выбираю, чтобы ее отправили к Рейтерам.

— Что? Воздух вырывается из моих легких, мышцы холодеют от паралича. — Доктор! Доктор, пожалуйста! Что вы делаете?

Отводя от меня взгляд, доктор Фалькенрат качает головой.

— Мне жаль, Дэни.

Глава 22

Рен

Жирный кусок мяса, которое я жарю, шипит и хлопает на сковороде, когда Шестой входит в кухню.

Его волосы отросли примерно на дюйм от макушки, все еще аккуратные после папиной стрижки, а кожа приобретает бронзовый оттенок после вчерашней работы в поле. Он одет в ярко-синюю футболку, которую я купила для него на рынке, которая в сочетании с его темно-каштановыми волосами заставляет его глаза округлиться. Тени позади них, кажется исчезли, и в последнее время он гораздо спокойнее спит в моей постели.

Папа сидит за столом, читая один из своих медицинских журналов, в то время как я стараюсь не пялиться слишком долго на Шестого, хотя судя по тому, как он смотрит на меня в ответ, он кажется не слишком озабочен привлечением внимания старика.

С каждым днем он каким-то образом становится все привлекательнее. Или, может быть я просто влюбляюсь в него все больше и больше. Глубже.

Подойдя ко мне сзади, он тянется к буфету за стаканом, положив другую руку мне на бедро. Если бы не папа, он несомненно наклонился бы, чтобы поцеловать меня в затылок, как он часто делает.

Сняв со сковороды мясо и яйца, я поворачиваюсь и готовлю завтрак для всех нас троих.

Папа закрывает книгу и отхлебывает кофе.

— Мне нужно, чтобы ты сегодня выполнила для меня одно поручение, Рен. Один из мальчиков Шоу порезал ногу, прыгая с каньонов. Это довольно неприятный порез. Мне нужно, чтобы ты принесла припарку для его матери. У меня есть еще кое-что, чем нужно заняться этим утром.

— Конечно, папа. Однако чувство страха скручивается у меня в животе. Я терпеть не могу "Шоу Бойз" и их друзей. А девочки, которые заискивают перед ними, еще хуже они всегда шепчутся обо мне. Рожденные политиками и военными лидерами для общества, все они надменные дети, которым никогда не выжить за стеной.

— Будет лучше, если Шесть останется здесь. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь его узнал. Вам двоим будет полезно провести несколько часов порознь.

Разочарование подступает к моему рту быстрее, чем я могу его остановить, и я выпаливаю: —Что это должно значить?

— За последние две недели ты дважды пропустила уроки, отправляясь на свои исследования.

— Я учила Шестого писать несколько слов, папа. Теперь он может составлять предложения.

— Я очень сомневаюсь, что такие навыки пригодились бы ему здесь.

Иногда его холодность режет глубоко, а иногда оставляет неглубокий порез, напоминая мне, что счастье недолговечно.

— Это шоу парней не заслуживают твоей помощи, папа. Они всего лишь кучка панков. Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ему, что они называют его сумасшедшим и бесполезным за его спиной.

— Что это такое, меня не касается. Ты доставишь эту припарку сегодня утром, это ясно?

Раздраженно я тыкаю вилкой в яйца, которые мне больше не нравятся.

— Да.

Как только с завтраком покончено, папа отправляется туда, куда он ходит каждый день. Я все еще не знаю, и я научилась избегать задавать вопросы, которые запускают его защиту. Вместо этого, это остается внутри постоянно растущей пустой пустоты в моей голове.

Руки подхватывают меня сзади, и я крепко обвиваюсь вокруг его шеи, пока Шестой несет меня вверх по лестнице в мою спальню. Он осторожно кладет меня на кровать и снимает рубашку. Обычно мы бы подождали, пока закончатся дела по дому, чтобы заняться делами, но сегодня утром он выглядит встревоженным…загнанным. В его глазах нет веселья, когда он снимает одежду с моего тела шорты и рубашку.

— Шестой, что на тебя нашло?

Его лицо непроницаемо, когда он сбрасывает штаны на пол, высвобождая свою твердую длину. Матрас скользит по моей спине, когда он подтягивает мои ноги к краю кровати. Он направляет свой кончик к моему входу, и его челюсть напрягается от одного грубого толчка внутрь, который выгибает мою спину, мои пальцы крепко сжимаются на простынях.

Вместо медленных и уверенных движений, его движения быстрые и яростные, как будто он ищет быстрого освобождения. По его коже струится пот, и ворчание в моем ухе придает решимости, когда он набухает внутри меня, его твердость упирается в мои стенки.

Я откидываю голову назад, не в силах сопротивляться полноте, когда он прижимается своими бедрами к моим, и с натужным стоном он выходит из меня, направляя теплые струи своей разрядки на мой живот, по моим грудям, по моему животу, вниз к моему налившемуся лону, который горит от боли отсутствия кульминации. Он протягивает руку и распределяет его по моим соскам и вверх к моей шее.

Уголки его губ приподнимаются в усмешке, когда он смотрит на меня сверху вниз, и тогда становится понятной причина его поведения.

— Ты ревнуешь. Я смотрю вниз на блеск на моей коже и снова на него.

— Ты злишься, что я не беру тебя с собой.

Как будто призыв к нему вызывает некую нотку раскаяния, его брови сводятся вместе, и он широкими шагами направляется в ванную, возвращаясь с мокрой тряпкой.

Он вытирает свои горячие жидкости, прежде чем бросить салфетку на тумбочку рядом с кроватью, затем выходит из комнаты, оставляя меня обнаженной и совершенно неудовлетворенной.

Достав белье и приготовив кусок мяса на ужин, я неохотно отправляюсь выполнять страшное поручение.

Шестой разгребает землю, когда я подхожу сзади, его мышцы блестят от пота, он напрягается от тяжелого труда, копая траншею для дополнительного орошения.

Пока я наблюдаю за его работой, отсутствие кульминации гложет меня изнутри.

Он останавливается, швыряет лопату в грязь и шагает ко мне. Обнимая меня, он прижимается своими губами к моим, и я чувствую извинение в его поцелуе.

— Я скоро буду дома. Я держусь за его бицепсы, поднимаюсь на цыпочки чтобы подарить еще один поцелуй, и отступаю назад, надевая на голову сумку с припаркой.

Шоу живут ближе к северной стороне стены, недалеко от входа в новые дома третьей фазы. Папа мог бы жить там или на виллах в западной части общины, если бы захотел, но он отказался, и я благодарна за это каждый день. Я ненавижу Шоу. Особенно Дэмиана.

Мне потребуется больше часа, чтобы дойти туда пешком, а с таким дьявольски жарким и сухим воздухом, как сегодня это займет больше времени. Особенно потому, что мне приходится гулять по нему без Шестого, чтобы составить себе компанию.

Странно, что два месяца назад я все делала сама.

Я прохожу мимо миссис Джонстон, которая машет мне со своего крыльца, где она сажает цветы в горшочки под своей широкополой шляпой.

В моем сознании проносится картинка той шляпы, забрызганной кровью, когда Бешенный разрывает ей глотку, и я вздрагиваю, поднимая руку, чтобы помахать в ответ.

За этой стеной маслянистая ложь. Как сон, который не признает темные тучи кошмара по ту сторону. Мы бы никогда не выжили там, в Мертвых Землях — это стало ясно для меня в тот день, когда мы собрали для нее опунции. Она ушла бы первой. Женщина-неваляшка, которая печет печенье для еженедельных собраний сообщества и посещает церковь, как будто мир вообще не изменился.

Я никогда не спрашивала женщину, потеряла ли она кого-нибудь во время вспышки. Некоторые рассказывают о своей жизни до стены, но другие избегают этого, предпочитая оставаться запертыми в этом псевдосуществовании.

Слова папы эхом отдаются в моей голове. Безопасность — это иллюзия.

Это правда. За исключением Шестого, я действительно чувствую себя в безопасности. Даже в Мертвых Землях.

Я наконец добираюсь до дома Шоу, гораздо большей версии трехэтажных домов, которые окружают его с обеих сторон. Полная трата ресурсов и полное отключение электричества, насколько я могу судить. Я слышала, что виллы еще больше, особняки, но папа не разрешает мне исследовать ту часть сообщества. В любом случае, я бы туда не поехала, со всеми привилегированными придурками, которые там живут.

Стоя на крыльце, я звоню в дверь и отступаю, чтобы достать из сумки завернутую в марлю припарку. Дверь распахивается, и на пороге Дэмиан Шоу. Из трех братьев, которых я терпеть не могу, он самый худший. Два месяца назад он бросил перезрелый помидор, который разлетелся по моей футболке, когда я торговала папиным травяным чаем на рынке. С тех пор я его ненавижу.

С приветственным хмурым видом я протягиваю ему припарку, которую он выхватывает у меня из рук, вертя в руках, чтобы рассмотреть.

— Это для твоего брата.

— Спасибо, урод. Он захлопывает дверь у меня перед носом, и через несколько секунд поручение, которое испортило мне утро, выполнено.

Я раздраженно вздыхаю и разворачиваюсь, спускаясь по ступенькам к тротуару.

Гул привлекает мое внимание слева от меня, где Альберт Эрикссон и двое других мальчиков следуют за мной в своем модном электромобиле, который напоминает мне о пропавших роликовых коньках. Видеть их грудой внутри почти комично.

Неудивительно, что Альберт живет на Виллах. Я вижу его только в тех редких случаях, когда он решает пожить трущобах, приезжая в ист-Сайд. По большей части, он придерживается своей стороны треков, как и все жители Виллы, за исключением тех случаев, когда он нарывается на неприятности.

— Куда ты собрался, урод? — кричит он сквозь низкое гудение. Все электромобили здесь издают один и тот же звук.

— Оставь меня в покое.

— Хочешь прокатиться?

— Нет.

Другие мальчики хихикают, напряжение скручивает мои мышцы.

— На улице жарко. Почему бы тебе не запрыгнуть? Мы все тебя подвезем.

— Нет, спасибо.

Я заворачиваю за угол улицы, мимо миссис Джонстон, чьи глаза следят за мной и мальчиками, которые отказываются оставить меня в покое.

Оказавшись вне поля ее зрения, я сворачиваю с главной улицы и направляюсь к роще деревьев впереди. Машина останавливается, и я выдыхаю задержанный воздух, довольный, что они наконец смягчились. Ускоряя шаг до трусцой, я проскальзываю в лес, скрываясь из виду.

Какая-то сила ударяет меня сзади, выбивая ветер из меня, так что он вырывается у меня изо рта, попадая в руку, которая хлопает меня по лицу. Мое тело отрывается от земли, и один из трех парней хватает меня за ноги, когда я брыкаюсь, чтобы освободиться.

Приглушенный рев криков, вырывающихся из моей груди, ударяется о соленую кожу на моих губах, но не может преодолеть барьер. Что-то ударяет меня по затылку, отдаваясь болью по всему черепу, и меня затаскивают на заднее сиденье машины. Дверца ударяется о подошвы моих ботинок, когда захлопывается.

— Меня приняли в Легион, Рен. Я уезжаю на следующей неделе. Голос Альберта у моего уха пробегает по позвоночнику.

— Подумал, что ты возможно, захочешь отпраздновать со мной.

— Пошел ты! Мой сдавленный крик вызывает только улыбку на его лице.

— Я просто хотел подвезти тебя. Почему ты все время ведешь себя как злобная сука? Его рука скользит вниз по моему животу, пока он не обхватывает меня между бедер.

— Это потому, что ты урод? Ха? Может быть, тебе нужен член, чтобы привести себя в порядок.

Он сжимается между вершинами моих бедер, и мне удается зажать кусочек его кожи между зубами, прикусывая так сильно, как только могу, пока он не отпускает мой рот.

— Ой! Черт! Он бьет меня по голове, и я сажусь на сиденье. — Я все равно не собирался тебя трогать. Я не трахаюсь с уродами.

Я протягиваю руку через другого парня к двери, и когда он сжимает мою грудь, я толкаю его локтем в грудь.

— Придурки!

Прежде чем я успеваю дотянутся до двери впереди меня, та что позади меня, распахивается, и Альберта стаскивают с сиденья.

Выбираясь из машины, я обхожу ее сзади и обнаруживаю, что Шестой прижал его к водительской двери, не давая другому мальчику спереди выбраться. Его пальцы впиваются в плоть Альберта, когда он душит его, и расширяющиеся его зрачки бросают холодные всплески ужаса по моим венам. Шестой крупнее всех троих мальчиков и сравнительно сильнее — возможно, чем они все вместе взятые.

— Прекрати! Я кричу, кладя руку ему на плечо, и на следующем вдохе он вырывается. Тело Альберта резко падает на землю, и маленький придурок хватается за горло, заходясь кашлем.

Мальчик с заднего сиденья указывает на Шестого, пятясь назад с широко раскрытыми глазами.

— Ты — это он. За тобой охотится Легион! Ты тот, кто сбежал!

Я едва могу вдохнуть, когда нажимаю на Шестого, побуждая его бежать.

— Быстрее! Вперед!

Он отступает назад, явно не желая уходить, но по моему настоянию разворачивается на каблуках, и мы несемся через лес. Ветер обжигает мои легкие, когда я отталкиваюсь ногами, бегу так быстро, как только могу, с Шестым позади.

Возможно, чтобы добраться до дома, требуется всего несколько минут, но кажется, что это намного дольше, и все мое тело дрожит, мой разум лихорадочно ищет план.

— Они придут за тобой, Шестой. Они собираются вернуть тебя в то место! Я разражаюсь рыданиями, расхаживая взад-вперед по своей спальне, моя грудь вздымается от бега.

Шестой садится на кровать, переводя дыхание.

— Мы должны вытащить тебя отсюда. Мы должны спрятать тебя!

К настоящему времени мальчики, вероятно, вернулись домой. Это только вопрос времени, когда они предупредят охрану, которая затем предупредит солдат Легиона. Они будут искать его день и ночь, теперь, когда знают, что он за стеной. Ни один уголок общины не будет в безопасности для Шестого. И если он такой важный, как говорит папа, я тоже не буду в безопасности.

По-прежнему перекрещивая сумку через плечо, я бегу вниз по лестнице и, добравшись до кухни, выдвигаю шкафы, наполняя сумку банками с едой и бутылками с водой. Шестой следует за мной, и когда я поворачиваюсь к нему, мне приходится заставить себя не смотреть ему в глаза. Я сглатываю слезы, делая все возможное, чтобы оставаться в режиме решимости. В моей голове появляются зачатки плана, но из-за стольких неизвестных и дыр мой разум не может опережать события.

— Сегодня вечером выезжает грузовик, чтобы охранять солнечные батареи и сменить других охранников. Я собираюсь отвлечь тех, кто у ворот. Я спрошу Арти знает ли он, где найти папу. Я скажу ему, что дома чрезвычайная ситуация. Ты забираешься в кузов грузовика. Панели находятся недалеко от можжевелового дерева, которое папа показывал нам некоторое время назад. Ты помнишь его?

Шесть кивает, конфликт ясно читается на его лице.

— Я хочу, чтобы ты пошел туда. Спрячься в можжевельнике, как сказал папа. Я приду за тобой.

Он качает головой, в его глазах блестят слезы.

— Шестой, ты должен идти. Они отведут тебя обратно в то место. Я не позволю им сделать это. Я не позволю им превратить тебя в оружие. Я не позволю тебе умереть!

Несмотря на слезы, текущие по моим щекам, я отталкиваюсь от него и направляюсь к входной двери.

— Мы должны идти. Сейчас же!

Рука на ручке, я выглядываю в окно, но замираю, увидев колонну машин, подкатывающих к остановке перед домом. Развернувшись, я бегу в другую сторону, толкая Шестого к задней двери.

Взявшись за руки, мы бежим через сад, укрываясь за сараем для столбов. Из-за угла здания я наблюдаю, как солдаты Легиона высыпают из задней двери, словно стая огненных муравьев.

Держась вне поля зрения, я веду Шестого через прилегающий лес по хорошо знакомой тропинке, которая проходит параллельно тупику. К тому времени, как мы добираемся до главной дороги через город, мое сердце готово пробить ребра, но мы с Шестым держимся подальше от обочины, мчась через задние дворы других домов.

Большое серое здание стоит на краю дороги перед стеной, постом охраны, в котором расположены офисы и камеры предварительного заключения. Мы с Шестым забираемся в дальний угол здания, за стену кустарников, откуда хорошо видны посты охраны.

Я сползаю по стене, делая долгий вдох.

— Мы подождем здесь до сумерек. Грузовик доставляет припасы и инструменты на станцию. Ты можешь запрыгнуть на заднее сиденье и не высовываться.

Я уже видела грузовик раньше, загруженный материалами для вывоза. Однажды папа попросил меня доставить лекарство для одного из охранников, который обжегся о панели.

Вибрация паники все еще пробегает по моему телу, когда я сижу дрожа, и когда Шестой тянется к моей руке, я вздрагиваю от его прикосновения. Он поднимает мою руку к своему лицу, закрывает глаза, вдыхая аромат моей кожи, и его вид возвращает меня к первой ночи, вспоминая каким хрупким он казался мне.

Сквозь пелену слез я хватаю его за затылок и прижимаюсь своим лбом к его, сцепив руки между нами.

— Я никому не позволю снова причинить тебе боль, Шесть. Я обещаю.

Опускаются сумерки когда грузовик с припасами наконец останавливается перед воротами. Я сжимаю руку Шестого и подталкиваю его к стойке, выходя из кустов. Обогнув здание, я иду по тротуару, чтобы не вызвать никаких подозрений, и подхожу к башне, где Арти сидит с другим охранником и пьет кофе.

— Рен? Уже почти комендантский час. Что ты здесь делаешь?

Я становлюсь в поле зрения Арти, в то время как Шестой проскальзывает в кузов грузовика.

— Мне нужен папа. Ты знаешь, где я могу его найти?

Его взгляд скользит к другому охраннику и обратно ко мне, от этого действия у меня сжимаются зубы.

— Конечно, малыш. Держись крепче, я с ним свяжусь. Ты просто оставайся на месте прямо здесь.

Со свистом он смотрит мимо меня и подает сигнал грузовику через стену, которая отъезжает в сторону.

Чья-то рука сжимает мою руку, и я вздрагиваю, инстинктивно отшатываюсь и поднимаю взгляд на стражника Легиона, стоящего позади меня. Другой хватает меня за другую руку, и я извиваюсь и тяну, выкручивая руку, чтобы вырваться из их захвата.

Арти подносит к лицу рацию.

— Где вы хотите ее найти, сэр?

— Поместите ее в камеру предварительного заключения. Голос, который отвечает, неузнаваем, и когда стена закрывается, я замечаю, как охранник Легиона открывает заднюю часть грузовика с припасами.

— Шестой! Нет! О Боже, Шесть! Слезы наполняют мои глаза, когда я брыкаюсь и кричу, пытаясь вырваться. Мои пятки зарываются в грязь, когда охранники тащат меня к станции впереди. Бороться с ними бесполезно, но агония, которая захлестывает меня, не позволяет мне сдаться.

— Шестой!

Дверь закрывает его от моего взгляда, и я разражаюсь истерическими рыданиями.

Глава 23

Dani

Одна рука зажимает мне рот другая держит за талию, я извиваюсь в руке охранника, крича в его ладонь. Руки связывают мои лодыжки, выбивая пол из-под меня, соединяя меня между ними двумя. По темному коридору тюремного блока В они несут меня к выходу, следуя вплотную за Иваном и доктором Эрикссоном. Пройдя через эти двери, до "Рейтов" всего несколько минут ходьбы.

О, Боже, эти бешеные!

Быть сожженным, зарезанным, застреленным — это одно. Но бросить в яму, где меня съедят заживо, немыслимо. В панике я тяжело и быстро дышу, в носу у меня скопились сопли, на глазах выступили слезы, и я с трудом могу вдохнуть достаточно воздуха. Онемение ползет по мне, покрывая мою кожу, и я могу только молиться, чтобы оно осталось, когда Разъяренные будут отрывать плоть от моих костей и вонзать зубы в мышцы.

Может быть, это будет быстро. Может быть, они вырвут мое сердце из груди, и я умру через несколько секунд.

Я все еще брыкаюсь и извиваюсь в хватке солдат, отчаянно пытаясь вырваться. Даже если они пристрелят меня, пытаясь сбежать, это лучше, чем быть скормленным заживо монстрам.

Мы входим в дверь, туда где ночь опустилась на лагерь. Низкий гул рычания заставляет мое сердце биться быстрее, и наше приближение приводит их в неистовство. Шум, с которым они бьются о забор, отдается у меня по спине в ужасающем ритме.

Ощущение ледяного холода поселяется в моей груди, когда Иван хватает посох с острым концом, прислоненный к забору. На противоположном конце двора, где собралось меньше Рейтов, он открывает дверь в заборе, подталкивая палкой приближающегося Бешенного.

Я кричу в ладонь охранника, рыдая.

Мое тело летит по воздуху, пока мой позвоночник не сталкивается с грязью, поднимая пыль вокруг меня. Воздух вырывается из моих легких, и я отворачиваюсь в сторону, чтобы перевести дыхание.

Именно тогда я замечаю забор поменьше, довольно легко перелезаемый на другой стороне двора, который ведет в открытую пустыню.

Рычание отвлекает мое внимание на изувеченную женщину, хромающую ко мне, половина ее лица расцарапана. Еще трое преграждают мне путь к низкому забору — все мужчины, стучащие зубами в ужасающем щелк-щелк-щелк.

Смех привлекает мое внимание к Ивану, где он стоит рядом со своим отцом по лагерную сторону колючей изгороди.

Я поднимаюсь на колени, чтобы подползти к ним, и более крупный самец, у которого не хватает глазного яблока в одной из глазниц, встает передо мной, подергиваясь.

Я отступаю к стене здания позади меня, осматривая ее в поисках окна, которое я могла бы разбить. Ничего, кроме твердого бетона. Тяжелый топот ног приближается ко мне, меня окружает плотный круг, и я сворачиваюсь в клубок. Единое движение привлекает внимание других, которые также кружат вокруг меня.

Меня собираются съесть заживо!

Крики вырываются из моей груди, но они звучат отдаленно, не мои. Они чужие. Такие испуганные и беспомощные.

Разъяренные нависают надо мной в небе из пугающих лиц, смотрящих на меня сверху вниз, нанося удары руками, которые бьют меня по голове. Моя нога поднимается в воздух, и я безрезультатно брыкаюсь, ожидая момента, когда зубы вонзятся в мою плоть.

Разъяренный опускает мою ногу на землю.

Острый ожог обжигает мою кожу головы, а каменистая грязь царапает позвоночник, когда один из них оттаскивает меня от остальных. Не глядя на меня, он отпускает меня и уходит. Рычание усиливается, в то время как круг Разъяренных движется как единое целое, удерживая меня в центре их орды.

Шлепает. Причмокивает. Рычит. Стучат зубами.

Правда, не кусают.

Как будто… они не заинтересованы в том, чтобы поглотить меня.

Глухой удар резким толчком обрушивается на мою грудную клетку, выбивая воздух из легких, и я корчусь от боли. Тем не менее, меня ничто не пронзает.

Протискиваясь между их дергающимися ногами, я выбираюсь из-под них, направляясь к низкому забору вдалеке. Приближается Рейтер, стуча на меня зубами, но быстро меняет направление, убираясь с моего пути.

Другой делает то же самое, рыча и дико размахивая кулаками в воздухе.

Я уворачиваюсь от его ударов и продолжаю. Я не чувствую ни единого укуса, повреждающего мою кожу.

Преодолевая последние шаги к забору, я подпрыгиваю в воздух, хватаясь за звенья цепи на полпути от земли. Чья-то рука хватает меня за лодыжку, дергая меня. Но в тот момент, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть вниз на женщину-Рейта, она отпускает меня и, спотыкаясь, уходит, подергиваясь и что-то бормоча.

Орда начинает рассеиваться, и это всего лишь вопрос нескольких минут, прежде чем Иван и доктор Эрикссон увидят, что моих окровавленных останков нет в центре событий.

С дрожью, сотрясающей мое тело, я перелезаю через забор, и как только мои ноги касаются грязи с другой стороны, мне хочется рухнуть в кучу и разрыдаться.

Но я не могу. Я должна продолжать двигаться.

Адреналин бурлит в моих венах, когда я ковыляю прочь, стараясь поберечь не болящую ногу. Сухой жар обжигает мое горло, и я мчусь в темноте, в никуда. Я понятия не имею, где я. Понятия не имею, куда идти. В нескольких сотнях ярдов от забора рычание позади меня затихает, позволяя мне на мгновение перевести дыхание, и слова доктора Фалькенрата, сказанные ранее, растворяются в хаосе.

Можжевеловое дерево.

Он сказал, чтобы солнце светило мне на правое плечо, но солнца нет. Его не будет еще около шести часов.

Сегодня вечером луна высоко в небе и достаточно полная, чтобы различить темные силуэты гор вдалеке. Я могла бы побежать за ними, но охранники наверняка стали бы искать меня там.

Справа — линия стальных столбов и колючей проволоки, за которыми стоят грузовики — я узнаю в них грузовики, используемые для набегов на ульи. Те, что привезли нас сюда. Я бегу по грязи к ним.

Те, кто впереди, похоже, сталкиваются с отверстием внутри лагеря, где я предполагаю, есть ворота внутри комплекса, которые позволяют им свободно добираться до транспортных средств. Между бритвами, прикрепленными к каждой проволоке забора, и землей есть зазор, достаточный для моего тела, если я не буду дышать. Я ложусь на живот, прижимаясь щекой к грязи, и проскальзываю под проводами. Ожог скользит по моей икре, и я закрываю глаза, молча впитывая боль от пореза, пока не оказываюсь с другой стороны.

Голоса достигают моих ушей. Крики. Шарканье сапог. Охранники.

Я пробегаю остаток пути под забором и забираюсь под один из ближайших к забору грузовиков, устраиваясь в центре шасси.

Транспортные средства загораются.

— От нее ничего не осталось! Это невозможно! Голос Ивана гремит по моим нервам, и мне приходится зажмуриться, сосредоточившись на своем молчании.

— Обыщи каждый гребаный дюйм этой пустыни! В горах! Она не могла уйти далеко.

С дрожью, сотрясающей мое тело, я лежу неподвижно. Я не двигаюсь, пока вокруг меня снова не воцаряется тишина.

И когда не слышно других звуков, кроме моего прерывистого дыхания, я плачу.

Просачивается рассвет, и я поднимаю голову к первым слабым лучам, которые пробиваются над восточными горами. Восток. Что означает, что я должен направиться на север. В те несколько раз, когда мой отец брал меня с собой на охоту, я немного ориентировался на случай, если нас разлучат, или мне придется идти домой одной. Мой отец никогда не уклонялся от того факта, что любого из нас могут забрать, вырвать прямо из этой жизни без предупреждения, что возможно является единственным объяснением моего желания выжить.

В животе урчит от голода, а жажда оставляет царапины в задней части горла, которые, кажется, я не могу унять. Во рту нет ни капли слюны, чтобы покрыть их.

Грузовики, прибывшие прошлой ночью, не вернулись, и есть большая вероятность, что они могут наткнуться на меня здесь, в открытой пустыне. Как бы мне ни хотелось покинуть это место, я не могу просто уехать. Не раньше, чем я буду уверена, что это безопасно.

Или относительно так.

— Ты могла бы спрятаться внутри одного из грузовиков. Голос раздается рядом со мной, и я издаю визг, прежде чем прижать руку ко рту.

Рэймонд лежит на животе слева от меня, глядя на пустыню, как и я минуту назад.

— Один отправляется разносить папки и забирать припасы. Каждое утро.

— Что ты здесь делаешь? Шепчу я сквозь стиснутые зубы.

— Они направляются на север, — продолжает он, игнорируя меня.

— Примерно в десяти милях отсюда. Что означает, что после этого тебе придется идти пешком еще около пяти.

— Откуда ты это знаешь?

— Изучал это.

Мое лицо хмурится, и я поворачиваю голову назад, к передней части ворот, ловя взглядом ботинки охранника, где он дежурил большую часть ночи.

— Как ты прошел мимо охраны? Или Рейтеров? Как ты здесь оказался?

— Я знаю, как обойти.

Я качаю головой, пряча лицо в ладонях.

— Нет. Я умираю с голоду. Я измучена. Я хочу пить. Ты ненастоящий. Тебя на самом деле здесь нет.

— Верно. Но, с другой стороны, меня никогда не было здесь, чтобы начать.

Под лучами восходящего солнца пустыни моя кровь становится ледяной.

— Что?

— Я галлюцинация, Дэни. Конкретно твоя.

— Ты ненастоящий.

— Неа. Эй, ты не возражаешь, если я закурю? Он тянется к карману, доставая пачку сигарет.

— Значит, я сумасшедшая?

— Довольно глупо спрашивать меня, тебе не кажется?

— Откуда… мне тебя знать? Чтобы ты мне привиделся.

— Я был одним из первых файлов, которые ты прочитали в лаборатории доктора Фалькенрата некоторое время назад. Возможно, ты даже не помнишь этого. Я проходил через морг до того, как ты прибыла сюда. Эксперименты, которые они проводили на мне, вызвали у тебя тошноту. Вероятно, не так сильно, как мои фотографии со вскрытия. Ты не могла уснуть, увидев их.

— Значит, ты призрак?

— Нет. Каждое слово, слетающее с моих губ, исходит отсюда. Он указывает на мой висок.

— У тебя галлюцинации.

— О, мой Бог. Я должна просто позволить им забрать меня сейчас. Бежать прямо в объятия охранника.

— Ты не можешь этого сделать. Малышка Рен рассчитывает на тебя.

— Замечательно. Моя галлюцинация снабжена встроенным чувством вины.

Топот по грязи отвлекает мое внимание от Рэймонда в сторону ворот, где кучкой стоят три пары ботинок.

— Заправлен и готов. Глубокий незнакомый голос перекрывает скрежет открывающихся ворот.

— Где остальные грузовики? — спрашивает второй голос.

— Все еще ищу ту девушку. Еще не вернулись, — отвечает первый.

Ботинки сворачивают налево, останавливаясь по обе стороны от грузовика, который стоит в двух шагах от моего укрытия.

— Я предлагаю тебе уйти сейчас. Голос Рэймонда возвращает мое внимание к пустому месту, где он сидел всего минуту назад.

Испытывая прилив адреналина, возможно, небольшой голод и легкое обезвоживание, я скольжу по грязи, пригибаясь, и пересекаю промежуток между машинами, направляясь к грузовику с припасами. Оба мужчины садятся в кабину, и двигатель заводится, побуждая меня поспешить на заднее сиденье. Откидывая брезент, я перелезаю через ворота и нахожу место, чтобы спрятаться за штабелями ящиков.

Грузовик кренится вперед, затем останавливается.

— Увидишь эту девушку, свяжись по рации, и мы сообщим остальным.

— Сойдет. Хотя особой надежды после двадцати четырех часов не было. Рейтер мог подхватить ее и отнести обратно в гнездо.

— Если нам повезет! Охранник хихикает, и два глухих удара эхом отдаются в кузове грузовика. Брезент откинут, и я, затаив дыхание, пригибаюсь, чтобы солнечный свет не проникал внутрь.

— Вы можете ехать! — кричит охранник, и грузовик снова трогается с места, откидная створка закрывает свет, когда охранник опускает ее.

Я прерывисто выдыхаю.

Что будет дальше, еще предстоит выяснить. Возможно, они найдут меня здесь. Возможно, они пристрелят меня на месте. Возможно, мне придется сражаться с ними.

Сейчас я просто собираюсь дышать.

Я всматриваюсь наружу сквозь брезент, на землю, проносящуюся за грузовиком. С тех пор, как мы покинули территорию комплекса, прошло около десяти минут, основываясь на минутах, которые я отсчитал в уме, что, по моим оценкам, составляет примерно десятимильную отметку.

Я пытаюсь решить, прыгать или нет.

Если мне повезет, они не увидят меня в зеркалах бокового обзора.

Чем дольше я стою здесь, тем больше я думаю, что это была не очень хорошая идея. Вокруг — открытая пустыня, спрятаться негде, если не считать поля с креозотовыми кустами вдалеке.

— Рэймонд, о чем ты думал? Я съеживаюсь от этих слов, молясь, чтобы моя предыдущая встреча с ним была не более чем обезвоживанием и голодом — двумя вещами, которые все еще мучают мое тело, заставляя меня благодарить за тень грузовика. Я уже перерыла коробки — ничего, кроме файлов. Файлы пациентов, которые я едва могла вынести, просматривая. Я даже не хочу знать, что произойдет, когда все это рухнет. Когда реальность заставляет меня взглянуть на последние несколько месяцев, и я больше не прячусь за ежедневной дозой новых ужасов.

Машина останавливается, и я отползаю назад, падая в свое укрытие за штабелями коробок. Два хлопка дверцы. Сапоги глухо стучат по грязи. Брезент откидывается, и я пригибаюсь пониже, чтобы меня не было видно. Скрип задней двери грузовика пробегает у меня по спине.

— Горячее, чем две полевые мыши, трахающиеся в шерстяном носке, — говорит один из охранников, поднимая коробку, которую передает другому. Он тянется за второй коробкой, и оба мужчины исчезают. Я отсчитываю секунды, мои мышцы истончаются от напряжения, пока они не вернутся.

Восемьдесят.

Чуть больше минуты.

Они поднимают еще две коробки, расположенные спереди. Еще четыре, и они обнаружат меня здесь, так что я должна быть внимательна. Быть готовой.

Я снова отсчитываю секунды.

На этот раз девяносто.

Охранник протягивает руку над воротами для следующего раунда боксов, и я дышу через нос, чтобы контролировать частоту сердечных сокращений. В ту секунду, когда они исчезают, я выскакиваю из своего укрытия, стою у ворот, откуда вижу их спины, направляющиеся к зданию примерно в двадцати ярдах от нас.

Я спрыгиваю с ворот на борт грузовика и прижимаюсь к его стенке, ожидая их возвращения.

Восемьдесят шесть. Восемьдесят семь. Восемьдесят восемь.

Глухой удар неподалеку говорит мне, что они вернулись.

— Эй, ты видишь новенького, которого они привели в блок С? Ублюдок уничтожил три Легиона, когда они держали его, чтобы сделать татуировку. Врачи говорят, что он силен для альфа-гена.

Я концентрируюсь на непосредственной близости голоса охранника и делаю несколько шагов вдоль грузовика, чтобы дистанцироваться.

— Не понимаю, почему они просто не бросают всех этих диких ублюдков в яму и не сжигают их. Продолжайте позволять им размножаться, и у нас на руках будет война, прежде чем мы это осознаем.

— Не выглядят такими крутыми, когда они кричат, привязанные к кровати, после того, как им отрубили яйца. Оба охранника хихикают, и громкий хлопок действует мне на нервы.

Руки сжаты в кулаки, я жду, прислушиваясь к коробкам, которые скользят через ворота.

При звуке шагов по грязи я срываюсь с места в стремительную беготню за креозотом. Горячий песок обжигает подошвы моих ног, но я продолжаю, и в тот момент, когда я достигаю участка, я соскальзываю на живот.

Семьдесят секунд. Из-за куста креозота я наблюдаю, как они ставят коробки и возвращаются к грузовику. Любое движение насторожило бы их, поэтому, хотя песок обжигает мою кожу, я лежу, распластавшись, насколько могу, и жду.

В ту секунду, когда они поворачиваются, чтобы унести последние коробки, я по-армейски отползаю назад, глубже в кусты.

Краем глаза я замечаю движение, от которого мурашки пробегают по позвоночнику, когда из-под куста выскакивает ящерица с черными пятнами. Я прижимаю руку ко рту, и хотя прерывистое дыхание через нос не дает мне закричать, я закрываю глаза и молюсь, чтобы мужчины поскорее ушли.

Проходит не менее часа.

Я больше не могу сказать. Я перестала считать секунды в тот момент, когда мужчины уселись за воротами, закуривая сигареты и опрокидывая серебряные фляжки с чем-то.

Я облизываю губы, такие пересохшие, что удивительно, как они вообще не потрескались на моем лице. Солнце палит по моей бритой голове, покрывая ее потом, который бисером выступает на коже. Я удивлена, что во мне еще осталась вода, чтобы потеть.

Наконец, охранники закрывают заднюю дверь багажника, запрыгивают в кабину и уезжают.

Как только я больше не могу видеть их на грунтовой дороге, я выхожу из своего укрытия и иду по песку к складу. Может быть, внутри есть вода.

Мой разум жаждет выяснить, почему они оставили припасы здесь, у черта на куличках. Но я слишком измотана. Я так отчаянно нуждаюсь в пище и воде, что всерьез подумываю вернуться за той ящерицей, которую видела ранее.

Тяжелая цепь соединяет двери склада, удерживаемые толстым замком. Я поворачиваю замок, но это бесполезно. Массивные двери не поддаются, и, вероятно это все равно не имеет значения. В тех коробках были только папки.

Взглянув вверх, я проверяю положение солнца относительно грунтовой дороги впереди. Доктор Фалькенрат сказал, что идти пешком три часа, солнце у моего правого плеча. Отсюда, я думаю, еще час, что не является невозможным.

Однако при полной силе солнца это тоже будет нелегко.

Усталость проходит глубоко в моих костях.

Края впереди мерцают, как будто они движутся, вибрируя передо мной, как лужа воды впереди. Я бреду, спотыкаясь по грунтовой дороге, сворачивая в сторону от приступа головокружения, который отправляет меня, спотыкаясь, на горячий песок, и я снова прихожу в себя.

— Подруга, здесь жарко.

Голос отводит мой взгляд в сторону, и я всхлипываю при виде идущего рядом со мной Рэймонда.

— Я… в порядке. Я не… сумасшедшая. Я знаю, что ты галлюцинация.

— Разве здесь имеет значение, сумасшедшая ты или нет?

— Чего ты хочешь? Почему ты продолжаешь появляться?

— Ты бы предпочела побыть одна?

Нет. Даже если разговор с галлюцинацией сводит меня с ума, здесь так уютно.

— Это… немного дольше, чем ты… предполагал. От жары и истощения у меня перехватывает дыхание и кружится голова.

Он смотрит на солнце, прикрывая глаза рукой. — Ты обращала внимание на небо? Ты немного сбилась с пути.

Мои мышцы обвисают под тяжестью поражения и усталости, когда я смотрю вверх.

Солнце переместилось за мое левое плечо.

— О, нет. Куда мне идти?

— Солнце высоко. Хотя еще не совсем полдень. Может быть, в десять? Вы ушли со склада около восьми, верно?

— Я даже не знаю. Мне вообще все равно. Я просто хочу лечь и уснуть.

— Ты не можешь лечь. Рен рассчитывает на тебя.

— Я даже не знаю, девочка ли это.

— Послушай меня, Дэни. В полдень солнце станет очень ярким. У тебя не было ни еды, ни воды более двадцати четырех часов. Возвращайся назад. Тебе нужно идти на юг и немного западнее.

Бесслезное рыдание застревает у меня в горле, мои плечи так ослабли, что я даже не могу стоять прямо. Я поворачиваюсь, как он говорит, и прижимаю тыльную сторону ладони к виску, чтобы потереть ноющее место. Моя голова становится тяжелой, пульсирующей от боли.

— Ты останешься со мной?

— Ненадолго, — говорит он и дергает головой, беря инициативу на себя передо мной.

— Давай.

Больше часа я плетусь за ним, спотыкаясь о свои ноги, которые кажется проваливаются с каждым шагом, как будто подо мной зыбучий песок. Мои колени начинают подгибаться, сухой воздух такой густой, что обжигает глотать.

— Рэй … Мне нужно отдохнуть. Я слишком устала.

— Дерево прямо впереди. Я вижу его, Дэни.

— Ты лжешь. Моя грудь сжимается от слез, которые отказываются литься.

— Ты лжешь мне!

— Я не лгу. Смотри. Он указывает вперед, туда, где я могу разглядеть искривленный изгиб дерева, сгорбленного само над собой, как будто его повалили на бок.

В моей груди расцветает надежда, и я спотыкаясь иду вперед, падая на колени и поднимаюсь, делая еще три шага, прежде чем снова упасть. Снова и снова я падаю и снова заставляю себя подняться, пока моя рука не цепляется за кору, и я держусь за дерево. Огибая его, я вижу отверстие, а внутри ствола спрятан небольшой пакет.

Поднимаясь на колени, я роюсь в сумке и нахожу маленькую бутылочку воды. Недостаточно, чтобы полностью увлажнить меня, но достаточно чтобы предотвратить ощущение слабости, которое грозит погрузить меня во тьму. В пакете также лежит небольшая пачка крекеров. На то, чтобы их съесть уходит всего несколько минут. Это жалкое блюдо, но его достаточно чтобы у меня больше не кружилась голова.

По растрескавшейся грязи, окружающей дерево, разбросаны маленькие синие ягоды, некоторые пурпурно-красные, и я поднимаю одну, изучая ее. Ядовитыми растениями, на которые всегда указывал мой отец, были паслен серебристый и касторовая фасоль. Ничего похожего на эти ягоды. Я кладу одну в рот, и терпкий сосновый привкус разносится по моему языку.

Горьковатое, но достаточно сытное.

Я набираю горсть ягод в ладонь, съедая несколько штук по ходу сбора, пока моя ладонь не наполняется ягодами.

Наклонившись вперед, я осматриваюсь внутри полого ствола дерева. Внутри обманчиво просторнее, и я забираюсь внутрь, перешагивая через маленькие корни, торчащие из грязи, рядом с рюкзаком. Дышится легче, чем раньше, я наслаждаюсь тенью, перекусывая ягодами, мой пристальный взгляд скользит по внутренней стороне дерева.

Я замечаю резьбу — имя с выгравированной под ним датой. Я обыскиваю землю рядом со мной и нахожу острый камень, возможно, использовавшийся владельцем имени. На стенке ствола рядом со мной я вырезаю свое собственное имя и провожу пальцами по постоянным бороздкам в коре, но даже это, кажется, требует усилий. Прохладное ложе из грязи зовет меня, я ложусь свернувшись калачиком, и поддаюсь тяжелому грузу истощения.

Острыми шипами боль пронзает мой живот, скручиваясь, как лезвия глубоко внутри моего тела. Обхватив себя руками, я сворачиваюсь в тугой клубок, прищуривая глаза при каждом пульсирующем сокращении мышц.

В моей груди нарастает ощущение холода, и я открываю рот, чтобы меня вырвало, но ничего не выходит. На моей коже выступил пот, который стал намного бледнее, чем раньше. У меня такое чувство, что голова кружится слишком долго, слишком быстро, и все что я хочу сделать, это закрыть глаза, но боль не дает мне уснуть.

Пульсация за ноющей пульсацией расходятся от центра моего живота к конечностям в бесконечной атаке, как будто внутри меня разразилась война.

Агония доводит меня до слез, и я открываю рот во второй раз, но там нет ничего, кроме кляпа.

Мое тело дрожит, вызывая эту тошноту внутри меня, и я закрываю глаза, уверенная, что умираю.

— Что ты наделала?

Что ты наделала!

Крик вырывает меня из дремотного состояния, и я открываю глаза, чтобы увидеть Рэймонда, расхаживающего взад-вперед за деревом. Сумерки создают силуэты, но его голос узнать невозможно.

— Опять ты? Слабость в моем голосе едва слышна, не то чтобы это имело значение. В конце концов, Рэймонд ненастоящий.

— Ты убила ее! Ты убила Рена!

Нахмурившись, я принимаю сидячее положение и вздрагиваю от тупых спазмов глубоко в животе.

Меня окружает лужа крови. Ни пятнышка. Ни всплеска. Лужа, впитавшаяся в грязь.

— Ты съела ягоды. Ты не должна была есть ягоды! Паника в голосе Рэймонда соответствует напряжению в моих мышцах и осознанию того, что он прав.

Я ползу к стволу дерева, но мои руки похожи на лапшу, такие слабые и бесполезные, что я падаю вперед, ударяясь подбородком о вырванный из земли корень подо мной.

— Ты слаба, Дэни. Ты умрешь. Мрачный тон Рэймонда эхом отдается у меня в ушах, когда мой обзор сужается до булавочного укола.

Я моргаю от звуков рычания и стука зубов.

На коленях прямо за деревом стоит Разъяренная, волоча руку по грязи и облизывая пальцы. Питается моей кровью. Сверху на меня обрушивается тяжелый удар, сотрясающий мои мышцы. Рычание. Еще один сильный удар привлекает мое внимание наверх, где что-то ударяет по стволу дерева надо мной.

Рычание усиливается, и я возвращаю свое внимание к тому, кто пьет мою кровь. Когда она подползает ближе, мой рот открывается для слабого крика, и я напрягаю ноги, чтобы оттолкнуть ее, но они не двигаются по моей команде. Холодная рука хватает меня за лодыжку, стаскивая с дерева, и как бы сильно я ни хотела драться и царапаться, чтобы вырваться, все что я могу сделать, это позволить ей забрать меня.

Глава 24

Рен

Голова уткнулась мне в колени,

Я сажусь на раскладушку, избегая испытующего взгляда Арти.

— Ты даже не представляешь, как близок он был к тому, чтобы тебя убили, Рен. Этот парень мог не задумываясь свернуть тебе шею. И Альберту тоже.

— Этого будет достаточно. Твердый голос папы накрывает меня — вместе с чувством облегчения, когда я вижу, как он приближается.

— Теперь она в безопасности.

Я хмуро смотрю на него, одетого в странную униформу, когда он стоит за пределами камеры. Два солдата Легиона отдают ему честь, как тогда, в доме, и Арти следует его примеру.

— Я хочу, чтобы ее немедленно освободили. А мальчик должен быть взят под стражу, как только его найдут. Уничтожен на месте.

Я бросаюсь к решетке, неверие в слова папы вытесняет облегчение, которое было несколько мгновений назад.

— Что?

— На время моего отсутствия за ней будет установлено наблюдение.

— Что ты делаешь? Где Шестой?

Суровые глаза прожигают меня, такого гнева я не видела у папы, и я делаю шаг назад от решетки.

— Больше ни слова, — предупреждает он.

Охранник Легиона открывает камеру и, схватив меня за руку, вытаскивает из нее.

Я вырываю у него свою руку и вылетаю из поста охраны, надеясь, что поездка домой даст некоторые ответы.

Вместо того, чтобы найти папин грузовик за пределами участка, меня ждет блестящая черная машина, и два охранника сопровождают меня внутрь. Папа втискивается рядом со мной, а напротив нас, развалившись, сидит мужчина в безупречном костюме.

— Рен, это Александр Шолен.

Шолен. Технологии Шолена. Он — детище сообщества. Тот, кто спроектировал самодостаточный город, самопровозглашенный лидер этого места. Я читала о нем в статьях, предоставленных библиотекой. Как он сотрудничал с некоторыми из крупнейших компаний в мире, чтобы построить Шолен до вспышки.

— Я так понимаю, у тебя была встреча с молодым человеком, который сбежал из больницы. Скажи мне, Рен, какова была природа вашей встречи? В его голосе есть маслянистая нотка, жесткая и роботизированная, и это так же неуместно, как и его чистая и причудливая внешность.

Я бросаю взгляд на папу, который не удосуживается взглянуть на меня, но продолжает смотреть на Солена.

— Он спас мне жизнь. Альберт и его друзья пытались … они собирались… они пытались причинить мне боль.

— Эрикссон стал проблемой, — вмешивается папа, в его голосе слышится гнев, и когда взгляд Солена останавливается на нем, он отводит взгляд от мужчины.

— Рен, твой отец — очень уважаемый врач. Очень полезный человек в нашем маленьком сообществе. Итак, если вы можете не обращать внимания на проступки юного Альберта Эрикссона, я также не обращу внимания на ваши.

— Какие проступки? Я не сделал ничего плохого!

— Рен, — предупреждает папа рядом со мной. — Хватит.

— Предоставление преступнику жилья является основанием для казни или унижения. Мой долг — обеспечить безопасную среду для нашего сообщества. Ваш долг — соблюдать законы или отвечать за последствия. Теперь я понимаю, что молодой Эрикссон повел себя нестандартно. С ним поступят соответствующим образом.

Мои челюсти сжимаются от усилия сдержать ядовитые слова, жаждущие вырваться наружу.

— Где он? Где Шестой?

— Заключенному удалось сбежать, но наши солдаты выследили его примерно в пятнадцати милях отсюда, до можжевелового дерева. Его взгляд скользит к папе и обратно ко мне.

— Кажется, он был хорошо экипирован.

Рыдание подступает к моему горлу, но я отказываюсь плакать перед этим ублюдком. Я приберегу свои слезы для Шестого. Когда это будет важнее всего. Не для мудака передо мной.

— Будьте уверены, он будет незамедлительно возвращен на объект, из которого сбежал.

— И подвергался пыткам? Для этого его там держали, верно? Чтобы вы могли морить его голодом, избивать и вспарывать, чтобы сшить обратно!

— Хватит, Рен!

Я поворачиваюсь лицом к папе, предательство в его глазах воспламеняет мое и без того пылающее сердце.

— Как ты мог? Как ты мог позволить этому случиться? Как ты мог позволить им сделать это?

Игнорируя меня, он поднимает взгляд на Шолен.

— Я могу заверить тебя, что мы будем сотрудничать. Больше не будет проблем, с которыми нужно бороться.

— Спасибо вам, доктор. Еще раз, мы благодарны за то, что вы являетесь частью нашего сообщества. Было бы обидно потерять такого талантливого человека. И, возможно, в будущем, Рен, ты тоже сможешь внести свой вклад в наше сообщество.

Я лежу на боку, смотрю в окно на луну высоко в небе. Полумесяц. Его форма выглядит так, как будто по нему соскребли инструментом, большую его часть вырезали, оставив только щепку с тусклым блеском.

Жжение в глазах тянет меня ко сну, но каждый раз, когда я закрываю глаза, все что я вижу, — это Шестого, приготовленного к пыткам. Эти монстры калечат его тело для развлечения. Мне потребовалось почти два месяца, чтобы вытащить его из этих кошмаров, а теперь я снова погрузила его в них.

Откидывая одеяло, я выскальзываю из кровати и подхожу к окну, за которым в темноте виднеется сарай для столбов. Часть меня хочет сбегать туда, посмотреть возможно, он вернулся. Хотя частичка того, что осталось от моего сердца, знает что его там нет. Он никогда больше не прокрадется в мою комнату. Я никогда не буду петь ему на сон грядущий. Он никогда не поцелует меня, не улыбнется своей Шестой улыбкой, не займется со мной любовью.

Если он выживет, его сожгут, порежут и принесут в жертву ради блага целого.

Я прижимаюсь лбом к стеклу, и на меня накатывает новая волна слез. Как бы это ни было больно, я не хочу чтобы боль уходила, потому что это все, что у меня осталось от него. Я так устала плакать, но я сдерживаю рыдание, которое проникает глубоко в мою грудную клетку, во впадину там.

Место, которое никогда больше не будет цельным.

Папа встает в дверях, держа в руках стакан воды и завтрак. Я не ела и ничего не пила два дня, так что не уверена, почему он беспокоится. Я не встала с кровати, чтобы посмотреть на охранника, который стоит за дверью, когда папа уходит, куда бы он ни пошел. Каждый день я лежу и смотрю, как деревья колышутся на ветру, а ночью восходит луна.

Один день перетекает в другой, и конца этому не видно.

Он ставит поднос рядом со мной и, в отличие от предыдущего утра, обходит кровать с другой стороны и садится на стул, который поставил накануне.

— Тебе нужно поесть.

Я не утруждаю себя ответом, просто продолжаю смотреть мимо него в окно.

— Я знаю, ты скучаешь по нему, Рен

— Ты послал меня туда нарочно, — прерываю я.

— Сначала я этого не осознавала. Но ты понял. Ты знал, что Шестой последует за мной. Ты знал, что его увидят. Ты специально послал меня доставить эту припарку, чтобы они нашли его.

— Не будь смешной.

— Не лги мне. Я так… так устала от лжи.

Меня даже не волнует, если он кричит на меня.

К черту его. К черту это место. К черту эту фальшивую жизнь.

— Я видел, как он забирался в окно твоей спальни три ночи назад. По легкости его проникновения я предположил, что он делал это довольно давно. Я слышал, как вы двое были здесь.

Два дня назад я была бы огорчена этой новостью, но сегодня мне было все равно.

— Я понимаю, Рен, правда. Ты влюбилась в него. Но ты не понимаешь, что такое Шесть и на что он способен.

Впервые за последние два дня я поднимаю на него взгляд.

— Мне все равно. Мне все равно, на что, по твоему мнению, он способен. Мне все равно, кем ты или кто-либо другой его считает. Я знаю! Я единственная, кто когда-либо по-настоящему знал его! И теперь он ушел! Они отправили его обратно! Я скорее пожелаю ему смерти, чем позволю ему вернуться туда!

— Возможно, твое желание исполнилось.

Мои брови хмурятся при этом, его лицо расширяется от раздражающего щита слез.

— Что это должно означать?

— Легиону удалось выследить его, но на них напали повстанцы. Они казнили солдат и взорвали грузовик.

— А Шестой?

Он качает головой, упираясь локтями в бедра.

— Не было никаких признаков его присутствия.

— Отведи меня туда. Я хочу увидеть сама.

— Я не думаю, что это хорошая идея.

— Мне все равно, что ты думаешь. Отведи меня туда. Я поднимаю руку с одеяла, показывая ему изуродованную кожу, где я последние два дня резала лезвием запястья, повторяя шрам над ними.

— Мне нужно самой увидеть.

Его глаза закрываются, когда он опускает голову, и он кивает.

Папин грузовик останавливается как раз перед опустошенным пожаром грузовиком, опрокинутым на бок, с оторванным капотом. Остатки кровати-скелета лежат пустыми, брезент, который покрывал ее, скрывая Шестого, сгорел дотла.

Я выбираюсь с пассажирского сиденья и обхожу обугленные останки того, что раньше было человеческим существом, лежащим на земле, только черный шлем и маска говорят мне, что это был солдат.

Черная сажа покрывает землю вокруг автомобиля, а в воздухе витает запах горелого металла и резины.

Ощущение оцепенения разливается по моим венам, когда я осматриваю обломки, объезжая то, что осталось от машины. Я продолжаю идти за грузовиком, к искореженному можжевеловому дереву.

Что-то привлекает мой взгляд за деревом, и я иду к нему. На земле лежит порванный лоскут синего цвета с красным цветком. Рубашка, которую я купила Шестому на рынке.

Я подношу ткань к носу и вдыхаю его запах. Рыдание вырывается из моей груди, и я падаю на колени, позволяя боли и страданию снова и снова врезаться в мое сердце.

В разгар своих рыданий я пою в течение шести:

Тише, моя дорогая, вытри слезы.

Рассвело, так что оставь свои страхи в покое

Положи свою голову на мое сердце

И знай, что мы никогда не расстанемся

Ибо я здесь, и здесь я останусь

Даже когда мы далеко

Как мир, который парит вместе с крылатой голубкой.

У тебя мое сердце и вся моя любовь.

Больше никакой боли. Больше никаких страданий. Я пытаюсь убедить себя, что сейчас он в лучшем месте.

Когда я закрываю глаза, образ светловолосого мальчика проносится в моем сознании, и я падаю назад.

Я снова вижу его, тянущегося ко мне.

Ненни.

Голоса достигают моих ушей, и я поворачиваюсь к можжевеловому дереву, прислушиваясь к ним. Голоса детей.

Я вижу лица этих голосов. Светловолосый маленький мальчик и маленькая девочка с такими же светлыми волосами. И каким-то образом я знаю их имена.

Авель и Сара.

Я, спотыкаясь направляюсь к ним, внимательно прислушиваясь. Раздается смех. Мой смех. Их смех. Сводящий с ума смех, который заставляет меня заткнуть уши.

Когда я подхожу к дереву, кора покрывается красными брызгами, которые, как я предполагаю, являются чьей-то кровью, и когда я провожу пальцем по резьбе внутри ствола, голоса становятся громче, отражаясь друг от друга в моей голове.

Мешки исчезли, оставив дерево пустым внутри. Упираясь ногой в корень, я забираюсь внутрь, подтягивая колени к груди. Откидывая голову назад, я закрываю глаза и прислушиваюсь. Прислушайся к голосам.

Вместо этого меня поражает другое видение.

Рычит.

Руки тянутся ко мне.

Кровь.

Мои руки размахиваются, и я крепко хватаюсь за толстые корни по обе стороны от меня, собираясь с силами, как в моих видениях, когда лица Разъяренных людей толпятся вокруг меня.

Мои веки распахиваются, и все, что я вижу, — это темнота. Бегу сквозь темноту.

Я прикасаюсь пальцами к губам и вылезаю из ствола дерева, поднимая взгляд к ягодам надо мной. Терпкий вкус танцует на моем языке.

— Я нашел тебя здесь. В луже крови. Голос папы доносится до меня сквозь сбивающий с толку водоворот воспоминаний.

— У тебя было кровотечение.

— Тот… ребенок?

— Ягоды можжевельника подействовали на тебя, и ты потеряла ребенка. Ты была слаба. Обезвожена. И ты потеряла слишком много крови. Я вернул тебя по ту сторону стены.

— Ты сказал мне прийти сюда. К этому дереву.

— Это место, где моя жена и ребенок прятались от Рейтеров. Это обеспечивало им безопасность, пока я не смог их найти. Однако мою жену уже укусили, и она передала болезнь Кэти.

— Не моя мать. Моя мать… она не была убита… ее убили. Я смотрю на разрушенные изгибы дерева, воспоминания о моем прошлом расплетаются, как порхающая катушка ниток.

— Почему ты мне не сказал? Почему ты солгал?

— Ты страдала от подавленных воспоминаний. Диссоциативная амнезия — более технический термин для этого. Ты не знала, кто ты, откуда пришла и что с тобой случилось. Это происходит после травмы. Он потирает пальцы по бокам, как будто нервничает, но в отличие от тех раз, когда он пытался избежать моих вопросов, он продолжает.

— Я два года боролся с чувством вины, пытаясь решить, рассказывать тебе или нет. Я просто хотел, чтобы ты познала жизнь без боли, хотя бы ненадолго.

Жгучие слезы снова подступают к уголкам моих глаз, и я наклоняю лицо к навесу из листьев надо мной.

Боже, сколько раз сердце может страдать? Сколько ударов оно может выдержать, прежде чем, наконец, сдастся?

— Ты сменил мое имя?

— Чтобы защитить твою личность. Чтобы дать тебе возможность начать все сначала. Однажды ты сказала мне, что тебе нравится имя Рен для девочки. Это было—

— Имя моей матери, — перебиваю я, когда всплывает воспоминание.

— Я собиралась назвать ребенка… ты спас мне жизнь. Я помню. Вот почему ты не позволил мне пойти на Северную сторону. Почему ты не позволил мне на некоторое время выйти из дома. Ты не хотел, чтобы я столкнулась с доктором Эрикссоном. Или Иваном.

Он засовывает руки в карманы и кивает.

— В основном, это предосторожность. Их редко можно увидеть внутри стены, поскольку они проводят так много времени в Calico, но мне больше некуда было тебя отвести. Где бы я ни спрятал тебя за стенами, это подвергло бы твою жизнь такому же риску. Поэтому я спрятал тебя там. В конце концов, у тебя отросли волосы. Синяки исчезли. Быстрый жест в сторону его лица подчеркивает его слова.

— Ты выглядела как другой человек.

— Они бросили меня на растерзание Рейтерам, но те не нападали. Почему?

— По той же причине, по которой они не напали на Шестого в тот день. Я ввел тебе альфа-феромоны. К сожалению, их действие временное. Химическая структура просто несовместима с теми, кто не родился с альфа-геном.

Собирая недостающие кусочки, я поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты… все еще работаешь в больнице?

— Да.

— Так вот откуда ты узнал о Шестом.

Отводя от меня взгляд, он упирает руки в бедра.

— Я никогда лично не видел сюжеты блока S. Но я знал об этой программе.

— Почему ты все еще работаешь там? Почему ты продолжаешь оставаться там, когда знаешь, что происходит? Что эти монстры делают каждый день?

Он поднимает руку, отогнув рукав, обнажая марлевый лоскут, приклеенный под ним.

— Назови это личным интересом.

— Тебя укусили. Когда?

— В ту ночь, когда я пришел за тобой сюда. Двое бешенных питались кровью. Они пытались добраться до тебя, и в схватке и панике, пытаясь сохранить тебе жизнь, у меня был момент беспечности. И ярости.

Это означает, что он годами эффективно скрывал рану.

— Как … как ты не обратился?

— Каждый день я ввожу себе новый штамм антител в надежде найти подходящее. У некоторых наблюдается негативная реакция в месте раны. Это замедлило прогресс, но… Правда в том, что я могу обратиться в любое время, Рен.

— Вот почему ты позволил Шестому остаться.

Склонив голову, он кивает.

— Я думал, он сможет защитить тебя, если потребуется. От меня.

— Значит, ты умираешь.

— По моим оценкам, с каждым днем все больше.

— Но ты все еще ищешь лекарство.

— Да. Его щеки надуваются, прежде чем он выдыхает.

— Хотя, песочные часы на исходе. Я не весенний цыпленок. Каждый день я жду, когда кто-нибудь из них узнает. Чтобы бросить меня в одну из их экспериментальных лабораторий.

— И все же ты работаешь, чтобы найти лекарство.

— Всегда. Его брови хмурятся, но я замечаю блеск слез в его глазах.

— Моей дочери было несколько минут, когда я впервые взял ее на руки, и четырнадцать лет, когда я держал ее на руках в последний раз. Бляшки в ее мозге разрушили большую часть тканей, и она начала проявлять признаки агрессии. Движение его челюсти — слабая попытка сдержать рыдания, от которых дрожит его голос.

— Это было во вторник днем летом, когда я ввел ей хлористый калий и держал ее до самого последнего удара ее сердца. Сжимая переносицу, он снова прочищает горло.

— Я поклялся, что никогда больше не пройду через этот ад. Но потом появилась ты. Ты так сильно напомнила мне ее. Ее выдержку. Ее храбрость. И я поклялся, что сохраню тебе жизнь до последнего удара моего сердца.

Я вытираю слезы. По всем причинам, по которым я должна его ненавидеть, есть столько же, что ценю все, что он сделал для меня за свой счет.

— Грузовик работает на полную мощность. Я положил в кузов дополнительный аккумулятор и зарядное устройство, а также достаточно припасов, чтобы тебя хватило на пару недель. Ты свободна, Дэни. Если это то, чего ты хочешь, ты свободна идти. Ты мне ничего не должна.

Я скрещиваю руки на груди, обдумывая предлагаемый выбор, и качаю головой.

— Меня зовут Рен. Дэни умерла давным-давно. И если ты не против, я останусь. До последнего такта. Я останусь с тобой.

Его губы растягиваются в возможно, первой искренней улыбке, которую я вижу — такой от которой в уголках его блестящих глаз появляются морщинки.

— Со мной все в порядке.

Восемь лет спустя …

Рен

Глава 25

Я роняю камень в мешочек моей пращи и держу его подальше от своего тела. Свист волокон коры, проносящихся мимо моего уха, говорит мне, когда я набрала достаточно инерции, чтобы развязать узел на большом пальце. Слишком рано, и он полетит вправо. Слишком поздно, и он полетит влево. Моя цель — перепелка, которая сидит у основания кактуса, примерно в тридцати ярдах от меня.

Тяжелый камень легко проносится над моей головой, и я отпускаю его, сбивая птицу с насеста. Взмах крыльев поднимает окружающую пыль, прежде чем она замирает.

Когда я засовываю пращу в сумку, пристегнутую поперек моего тела, поднимаясь из своего укрытия за скалой, мое внимание привлекает резкое движение. Рычание и щелчки подтверждают то, что я уже подозреваю. Из маленькой заброшенной лачуги, чьи доски прогнили, к моей добыче, спотыкаясь, приближается Рейтер.

— Нет, ты не должен, придурок. Я снова подтягиваю свою пращу и достаю большой гладкий камень из своей сумки. Зазубренные части хороши для расщепления кости, но гладкие никогда не цепляются за тканые волокна, обеспечивая быстрый и легкий удар.

Прежде чем у ублюдка появляется шанс испортить мне ужин, я замахиваюсь камнем над головой и выпускаю его, всаживая ему в затылок. Разъяренный падает на колени, поворачиваясь ровно настолько, чтобы я могла швырнуть еще один камень, на этот раз побольше, который попадает ему в голову сбоку, разбрызгивая кровь. Он падает в грязь, не доходя до упавшей птицы.

Я шагаю к ним, меняю перевязь на нож в сумке и опускаюсь на колени рядом с Рейтом. Обожженная, покрытая пятнами кожа и выступающие кости говорят мне, что он бродяжничал какое-то время. Вздутие его тела вызвано бактериями, вызывающими образование газов, и без сомнения, эта ужасная туша. Я видела, как некоторые из них взрывались от скопления газа, выпуская облако инфекции в воздух. Как только они достигают третьей стадии, что для некоторых может занять несколько месяцев, они становятся практически ходячей смертельной ловушкой.

Частота, с которой я видела их на охоте, указывает на то, что они удалялись все дальше от городов в поисках пищи. Обычно по одному или по двое за раз. Орды по большей части вымерли, особенно на севере, где большинство буйнопомешанных третьей стадии не смогли пережить холодные температуры, но выжившие иногда натыкаются на так называемые очаги в поисках пищи — места, где зараженные животные или люди разложились, оставив после себя заразу, которая просачивается в землю. При разрушении они создают шлейф, который при вдыхании действует как самая первая вспышка, и вуаля — весь улей уничтожен.

Быстрым надрезом я провожу лезвием по горлу Разбойника для пущей убедительности, и острый запах перебродившего мяса, исходящий из раны, чертовски близок к тому, чтобы сделать меня несчастной. Я утыкаюсь носом в сгиб своего локтя и шарю по его карманам.

Я достаю из его пальто коричневый кожаный бумажник и открываю его, чтобы увидеть фотографии, которые, должно быть, были его женой и сыном. Улыбающиеся лица, смотрящие в камеру, заставляют меня задуматься о том дне, когда это было сделано. Как это началось? Чем закончилось? Как в конечном итоге погибла его семья?

Роясь в складках кошелька, я нахожу зеленую бумажку, в которой узнаю старую валюту. Внутри карты изображены два перекрывающихся красных и желтых круга с надписью "Mastercard" над серией тисненых цифр. Карта сзади синяя с эмблемой "Visa". Я отбрасываю бумажник в сторону и пытаюсь стянуть золотое кольцо с его пальца, но его рука достаточно распухла, оно не отстегивается. С гримасой я хватаю лезвие, лежащее рядом со мной, и одним быстрым ударом отсекаю его палец, а кольцо кладу себе на ладонь. Обручальные кольца имеют достойную торговую ценность, особенно в нашем сообществе, где люди продолжают жить в каком-то запутанном состоянии отрицания того, что мир за стеной изменился.

С появлением новичков на третьем и четвертом этапах наши фермы в Шолене удвоились в размерах, что хорошо для сельского хозяйства и других товаров, но это означает, что приходится иметь дело с большим количеством придурков. Привилегированные идиоты, которые думают, что нашли святой грааль безопасности.

Безопасность — это иллюзия. Вот почему я предпочитаю проводить свои дни здесь, без удобств. Без фальши и существования, подобного мечте. Потому что однажды кошмар может обрушиться на нас, и выживут только те, кто не побоится открыть глаза.

Не найдя никаких ключей от Рейта для моей любимой коллекции, я собираю птицу в отдельную сумку вместе с двумя другими, которых я подстрелила ранее, одну из которых я обменяю на рынке на немного лавандового мыла.

Несмотря на постоянно растущий объем кредитов, на рынке Солена все еще процветает система обмена, и мои охотники добыли там несколько небольших сокровищ.

Я направляюсь к расщелине в каньоне, где солнце освещает пластиковый лист, который я положила туда несколько дней назад, углы которого скрыты под песком. В центре лежит камень, который я откладываю в сторону, и приподнимаю пластик, чтобы открыть трехфутовое отверстие, в котором находится маленькая жестяная чашка, спрятанная в кустах внизу. Мой язык сжимается, когда я обнаруживаю, что он в основном наполнен водой, и я наливаю жидкость в свою бутылку, останавливаясь, чтобы сделать глоток, прежде чем заменить пластик и камень. Прохладные весенние месяцы привели к резким колебаниям температуры, и собрать воду почти невозможно.

Если бы только жажда и случайные приступы ярости были всем, о чем мне нужно было беспокоиться, я бы вероятно взяла за правило более тщательно исследовать ландшафт.

Однако выходить сюда опасно. Как и во всем остальном, женщин тоже не хватает благодаря рейдам ульев. Если Рейтеры не схватят вас и не заберут обратно в свои гнезда, в конце концов появится мародер и окажет вам честь. Женщины стали таким же средством торговли, как еда и вода, а иногда и более ценным.

Шолен уничтожил несколько женщин, которые, как считается, были переносчиками инфекции в той или иной форме. В основном геноцид, и нет высшей силы, способной остановить это. Никаких миротворцев Организации Объединенных Наций или военной оперативной группы, которые могли бы вмешаться. На женщин охотятся со всех сторон — их убивает Легион, их продают мародеры или тащат Рейтеры в свои гнезда, где они пытаются спаривать их.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику при мысли о том, что меня заденет какой-нибудь Рейтер.

Однажды я слышала о молодой женщине, лет двадцати с небольшим, которую похитил один из них. Ее связали и неоднократно насиловали, пока она, наконец, не забеременела. Рейтер ухаживал за ней, кормил ее сырым мясом и водой в течение нескольких недель, и когда она смертельно заболела, это в конечном счете поглотило ее. По-видимому, у нее была попутчица, пожилая женщина, которая была менее привлекательна как заводчик, которой удалось освободиться и избежать Бешенства. В конце концов, Легион наткнулся на нее на дороге, грязную и покрытую кровью. Как только они узнали, что ее держали в гнезде, они конечно убили ее. Даже если бы ее не укусили, воздействие Ярости в течение длительного периода времени делает новичков угрозой для их драгоценного сообщества чистых.

Вот почему их задницы морщатся каждый раз, когда я выхожу за стену. Если бы не папа и его авторитет в обществе, я уверена что они бы вышвырнули меня вон. На самом деле, я жду того дня когда они сделают или заставят меня стать одной из их дочерей, и я скорее доведу себя до Бешенства, чем позволю этому случиться.

Забросив сумку в грузовик, я запрыгиваю на водительское сиденье и завожу двигатель, направляясь обратно в Шолен. Вдоль грязной тропинки тянется широкое пространство разлагающейся пустыни, а вдалеке бесцельно бредет Рейтер. Иногда я задаюсь вопросом, каким было это место в те времена, когда процветала цивилизация. Странно думать, что женщины когда-то бродили, где хотели и никто не пытался их убить или спариться с ними.

Вскоре я добираюсь до скопления палаток за пределами Шолена и останавливаю грузовик. Через несколько секунд меня окружают маленькие дети, в основном мальчики, одетые в одежду, едва облегающую их тела. Удивительно, что Легион еще не выселил свои семьи, но я узнала что скваттеры довольно хорошо справляются с тем, чтобы не подпускать других, и несмотря на то, насколько дерзкими они могут быть по отношению к тем, кто покидает Шолен, они в основном безвредны. Просто семьи, надеющиеся заработать свой путь по другую сторону стены.

Дети тянутся ко мне, подпрыгивая от возбуждения, за угощением которое я обещала им на выходе. Их бронзовая кожа покрыта грязью, тонко натянута на костях их скелетов — зрелище, которое выводит меня из себя. Как мы можем отрицать их? Как мы можем игнорировать их день за днем вот так?

— Я говорила вам, ребята, что вернусь. Посмеиваясь, я беру свою сумку из грузовика и достаю из переднего кармана горсть разноцветных конфет.

— Где Зара?

Вперед выходит маленький, похожий на дикаря ребенок с волнистыми волосами и ярко-зелеными глазами. Я особенно беспокоюсь о ней. Хотя ее родители бдительны, она была бы добычей для здешних мародеров. К счастью, располагаясь лагерем так близко к стене, они получают некоторую защиту от охранников, которые расстреливают Рейтов и мародеров на месте. Но ночью, когда все затихает, я думаю о ней здесь, снаружи. Я страстно желала увести ее с собой в Шолен, но ее семья состоит из матери отца и пяти братьев, и в такое количество людей было бы трудно проникнуть в общину.

С улыбкой я глажу ее по волосам и предлагаю ей первую конфету. Один из мальчиков пытается выхватить ее у меня из ладони, и я хватаю его за руку свободной рукой.

— Дамы всегда на первом месте.

Его плечи опускаются, когда он опускает взгляд и кивает.

Как только она выбрала свой кусочек, я снова лезу в сумку и вытаскиваю одну из подстреленных мною птиц, вручая ее ей.

— Отнеси это своей маме, хорошо?

Улыбка озаряет ее лицо, и она кивает, убегая к палатке с птицей, свисающей с ее кулака.

Другие мальчики выбирают себе конфеты, и я предлагаю буханку хлеба с сиденья грузовика, разламывая ее на маленькие кусочки для каждого. После того, как еда распределена, я бросаю сумку обратно в машину и чувствую, как кто-то хлопает меня по ноге. Я поворачиваюсь и вижу, что Зара крепко обнимает меня. Я глажу ее по волосам и опускаюсь на колени, беря ее руку в свою.

— Я вернусь завтра. Я обещаю. И у меня будут для тебя новые угощения. Убирая волосы с ее лица, я притягиваю ее в объятия.

— Ты здесь в безопасности, хорошо? Никаких блужданий в одиночку.

Она кивает, и хотя я слышала, как она говорила раньше, по большей части она редко что-либо говорит.

Напоминание о мальчике, которого я когда-то знала.

Зара отступает от грузовика, и я запрыгиваю внутрь, машу детям и их родителям, направляясь к воротам.

Когда я подкатываюсь к остановке перед стеной, подходит охранник постарше, качая головой.

Господи, ну вот и все.

— Ты убиваешь меня, Рен. Ты кормиш их, они остаются рядом. Они просто как бездомные гребаные животные.

— За исключением того, что это не так, Денни. Они человеческие существа. Люди. Совсем как мы.

— Как мы? Насколько я знаю, мы не стоим и не бросаем камни в проезжающие машины. Один из этих ублюдков укусил Скитера на прошлой неделе. Хорошо, что маленький засранец не был заражен.

— Они голодны. И напуганы. И, честно говоря, я бы укусила Скитера, если бы мне дали шанс. Он засранец.

Денни фыркает от смеха и качает головой.

— Что ты вообще здесь делаешь? Такую красотку, как ты, хватанули бы в мгновение ока.

— Тренируюсь в стрельбе по мишеням.

— Не можешь сделать это дерьмо внутри стены, с помощью нескольких консервных банок?

— Консервные банки не разгуливают повсюду, Денни. И не гоняются за мной.

— Ты крутая, Рен. Он хлопает по двери грузовика.

— Но ты меня убиваешь. Из-за тебя я должен стоять здесь в эту дерьмовую жару.

— Ты бы так и стоял здесь, независимо от того, покормила я их или нет.

Его пожатие плечами превращается в кивок.

— Все эти проклятые атаки повстанцев. Слишком близко к дому. На прошлой неделе потеряли полдюжины легионеров.

Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать ему, что солдаты Легиона — плохие парни в Мертвых Землях. И даже если повстанцы становятся все более враждебными, они и в подметки не годятся жестокости, причиняемой нашими собственными.

Однако люди вроде Денни верят в ложь и пропаганду, которыми их кормят с серебряных ложечек. Я всего лишь голос ветра, так что пока я продолжаю этот фарс, ради папы. Ради поиска лекарства, которое возможно, положит конец разделению между цивилизованными людьми и дикарями.

— Что ж, хорошо, что ты у нас есть, чтобы охранять это место.

Закатив глаза, он качает головой.

— Убирайся нахуй отсюда. Он машет стражнику на сторожевой башне, и стена сдвигается, позволяя мне вернуться в Шолен.

Оказавшись внутри стены, мои мышцы мгновенно напрягаются. Там снаружи, я выживаю. Но и здесь тоже. Каждый день — это спектакль, шарада, которую я разыгрываю для папы.

Следуя их правилам, проглатывая их ложь.

Машины проезжают мимо меня по главной полосе, где искусственные участки зеленой травы и цветов создают иллюзию, что я попала в другой мир. Справа от меня дети, ничем не отличающиеся от тех, что за стеной, играют в мяч и болтаются на перекладинах для обезьян на общественной игровой площадке. По обе стороны дороги выстроились высокие здания, расположенные таким образом, что это напоминает небольшой центр города, в комплекте с маркизом, который висит над кинотеатром, где в течение дня показывают старые фильмы.

Насколько я понимаю, пройдет совсем немного времени, прежде чем у нас будет электричество по ночам, уличные фонари и рестораны откроются позже наступления сумерек.

Это неправильно.

Хотя большинство убило бы за то, чтобы жить здесь, я нахожу все это крайне удручающим. Вечный фасад.

Может быть, это сводит меня с ума. На самом деле, я уверена что любой из присутствующих здесь людей счел бы меня дерьмом за то, что я хочу выйти за пределы стены.

Думаю, я просто предпочитаю жить с открытыми глазами.

Я паркую грузовик у бордюра и беру свою сумку с товарами. С другой стороны ряда зданий, на стоянке видны маленькие палатки, стоящие по обе стороны узких дорожек, заполненных людьми.

Рынок.

За последние несколько лет наше население удвоилось, поскольку все больше людей узнают об этом сообществе. Они приезжают сюда со всей страны, чтобы жить здесь. Некоторые пытались подражать этому месту, захватив несколько ферм с солнечными батареями, разбросанных по округе, но у них просто нет ресурсов или рабочей силы, чтобы построить крепость, подобную Шолен, которая существовала задолго до вспышки.

Пробираясь сквозь толпу, я пробираюсь к одной из палаток в задней части. Джесси улыбается, когда видит меня, одетую в ее широкополую фермерскую шляпу и поношенные джинсы, с фланелевой рубашкой без рукавов, обрезанной над скучной татуировкой. Ей за семьдесят, но ее дух сохраняет молодость, несмотря на морщины. На ее шее три разных кожаных чокера, на каждом из которых на маленькой серебряной петельке висит брелок. Я думаю, в ней есть что-то от туземки, у нее длинные седеющие волосы и нос немного шире.

Я всегда считала ее потрясающей женщиной для своего возраста. Может быть, это просто потому, что она настоящая. Она не прячется за маской, как другие женщины здесь. С Джесси ты получаешь то, что видишь.

— Ну посмотрите, кого занесло ветром.

На столе разложены разнообразные украшения, травы в маленьких припарках и батончики душистого мыла — все, что она делает сама. На втором столе разложены разнообразные фрукты и овощи из ее сада.

— Как дела, Джесс? Я снимаю рюкзак с плеча, чтобы уменьшить его вес.

— Я вижу, ты снова был в Мертвых Землях.

С невольной улыбкой я киваю.

— Откуда ты знаешь?

Она наклоняется, оглядываясь вокруг, и приподнимает бровь.

— Ты выглядишь счастливой как свинья в дерьме.

Я смеюсь над этим, просовываю руку в пакет и вытаскиваю птицу, которую я подстрелила ранее, передавая ее ей.

— Мне нужно немного мыла.

— Ну что ж. Она принимает мертвую птицу и достает из-под стола пакет, в который бросает ее.

— Это прекрасная птичка. Бери все, что тебе нужно, сладкие щечки. У меня есть новый аромат, который ты возможно захочешь попробовать. Мята сандалового дерева. Твоему симпатичному Папочке, возможно понравится. Она подмигивает, и я улыбаюсь косвенному флирту, который она обычно передает через меня. Джесси уже некоторое время неравнодушна к папе, но он такой чертовски упрямый, что по большей части игнорирует ее.

— Полагаю, на этот раз я могла бы отказаться от лаванды.

— Возьми оба. И выбери ожерелье. Твоя шея выглядит обнаженной, дитя. Она шаркающей походкой направляется к женщине, стоящей рядом с травами со своими тремя детьми.

Моя улыбка становится шире, и я киваю, обращая свое внимание на кожаные чокеры, которые она разложила рядами. Я держу один из них, сделанный из коричневой кожи, с прикрепленным к горлу амулетом в виде птицы, застегивая его за шеей.

— Привет, Рен.

Закатывая глаза, я вздыхаю обнаруживая Дэмиана Шоу, стоящего рядом с овощами в своей повседневной одежде, с помидором в руках.

Ублюдок не посмел бы бросить это в меня сейчас. Не тогда, когда половина города, включая Дэмиана, считает меня какой-то дикой горянкой за то что я рискнула выйти за стену. Два года назад он вступил в Легион и как и остальные придурки, думает что он — ответ на молитвы каждой женщины. Возможно, он и есть для большинства девушек, которые лебезят перед солдатами Легиона, как будто они какой-то статусный билет.

Становится все более распространенным видеть, как они разгуливают без полной формы, некоторые предпочитают гражданскую одежду, когда не при исполнении служебных обязанностей, так что я предполагаю, что Дэмиан на R & R или что-то в этом роде.

— Тебе идет колье. Как и моим рукам. Улыбка, растягивающая его лицо, заставляет меня нахмуриться.

Высокомерный придурок.

— Меня просто немного вырвало в рот.

— Ты знаешь, что я всегда был неравнодушен к тебе.

Я знаю. Этот мужчина считает своим долгом приставать ко мне при каждом удобном случае.

— У тебя есть что-то для всех, — говорю я, поднимая кусочки мыла с лавандой и сандалом и засовывая их в свою сумку.

— Ты бы трахнул этот помидор, если бы уже не пытался залезть в мои штаны.

Кладя помидор обратно к остальным, он обходит стол, останавливаясь слишком близко ко мне.

Я отступаю, и он наклоняется ко мне. Этот танец павлина надоедает, то как он расхаживает, пытаясь привлечь мое внимание. Так много других девушек, достаточно глупых, чтобы играть в его игру, а он тратит свое время на меня.

— Пошли. Встретимся в задней части этого здания. Всего один рывок, хорошо?

Тьфу. Примерно год назад я потакала этому дерьму, дроча ему на заднем сиденье машины его отца, и с тех пор он жаждет большего.

— Нет, спасибо. Бывало и раньше. Я машу Джесси, давая понять что ухожу, но хватка за плечо останавливает меня на полпути.

Никто не прикасается ко мне без спроса.

Взгляд вниз на его руку и обратно к нему побуждает его отпустить меня, и он отступает поднимая обе руки в воздух, как будто сдаваясь.

— Я знаю, ты не любишь прикосновений. Прости. Положив ладонь на стол, он снова наклоняется утыкаясь лицом в мою шею, полностью игнорируя мое предупреждение.

— Мне все же нужны твои руки на мне. Я бы трахнул тебя, если ты позволишь мне, но все, о чем я прошу, — это один рывок. Пожалуйста, Рен.

— Почему я? Почему бы тебе не найти какую-нибудь хорошенькую маленькую курицу, чтобы испортить?

Его зубы прикусывают мочку моего уха, и с гримасой я отдергиваю голову.

— Потому что ты не такая, как другие девушки. Ты дикая. И твердая. Нерушимая.

Прикусив губу, я выдыхаю через нос.

— Один рывок, и ты оставишь меня в покое?

— О, да, детка. Тебе не понравится то что ты увидишь, и ты можешь уйти.

— Я уже видела это. И ушла раньше.

От его дыхания на моей шее мои мышцы вздрагивают.

— Я тверже, чем в прошлый раз. Дрочил на мысли о твоей сладкой киске.

— Ты никогда не видел мою киску, так как же это работает?

— О, я уверен что это так же красиво, как это лицо. И эти сиськи. И твоя упругая задница.

— Если мы собираемся сделать это, давай сделаем это быстро. Я позволяю ему взять инициативу в свои руки, следуя позади, когда опускаю руку в карман своей сумки. Два пухлых кожаных шарика проскальзывают мимо моих пальцев, когда мы заворачиваем за угол здания в узкий переулок, где вдоль кирпичной стены стоят мусорные баки. Оказавшись вне поля зрения, Дэмиан отступает глубже в переулок и расстегивает брюки, натягивая их чуть ниже яиц, позволяя своему эрегированному члену торчать из молнии.

Спиной к стене позади себя, он гладит себя передо мной с самодовольной ухмылкой, которую мне хотелось бы стереть с его лица.

— Представь это внутри себя, Рен. Тебе нужен мужчина. Ты злобная сучка, которой нужно потрахаться.

Моя кровь вспыхивает при этом, и я сжимаю кожаные боласы, лежащие у меня на ладони.

— Я уверена, что твоя жена оценила бы это, Дамиан.

— То, чего она не знает, не причинит ей вреда. Он дергает головой в мою сторону.

— Покажи мне свои сиськи.

— Это не было частью сделки.

— К черту сделку. Я хочу увидеть твои сиськи. Его челюсть отвисает, когда он увеличивает темп своих движений.

Я опускаю взгляд на свою рубашку, где зашнурованные завязки моего коричневого кожаного топа без рукавов открывают вид на ложбинку под ним. Моя грудь стала полнее за те месяцы, что я охотилась на мясо, добавив больше изгибов моей прежней мальчишеской фигуре. Поддразнивая, я расстегиваю шнуровку, дырочку за дырочкой, увеличивая промежуток.

— Вот и все, — говорит он на форсированном вдохе.

Облизывая губы, я лукаво улыбаюсь.

На следующем вдохе я подбрасываю одну из болас так, что она обвивается вокруг его горла, все еще держа другой конец в руке. Обернутый кожей камень сворачивается три раза, и его руки взлетают к шее, когда он падает на колени.

Держа в руках конец боласа, я наклоняюсь к нему.

— Это был один рывок? Или два?

Он давится ответом, его глаза расширяются, а лицо приобретает нездоровый оттенок красного.

— Отпусти его. Голос сзади пробегает у меня по спине, и я оборачиваюсь чтобы увидеть Альберта Эрикссона, полностью одетого в форму, стоящего в начале переулка.

Прикусив губу, я переключаю свое внимание обратно на Дэмиана и разматываю тонкую тканую ленту, впивающуюся в его пищевод.

Он падает вперед, кашляя между тяжелыми вдохами.

— Гребаная сука!

Я засовываю болас в сумку и топаю по аллее к Альберту. Когда я пытаюсь пройти, он встает у меня на пути, выставив руку, чтобы преградить мне путь.

— Если тебе нравится трахаться в переулке, возможно, ты могла бы присоединиться к Дочерям.

Дочери — это группа женщин, отобранных самим Шоленом для привлечения талантов в сообщество, подобно какой-нибудь священной банде проституток. Их метод не является секретом: они отправляются в Мертвые земли вместе со стражами Легиона и заманивают незараженных потенциальных клиентов единственной вещью, которой так мало, как еды. Они носят платья с оборками и живут на виллах вместе со всеми другими надменными придурками, и как бы это ни было отвратительно, многие родители надеются, что их дочери однажды станут одними из избранных, точно так же как они хотят, чтобы их сыновья стали Легионом. Чтобы обезопасить себя внутри испорченной ткани Шолена.

— Я лучше буду потреблять собственную мочу и дерьмо до конца своей жизни, чем стану рабыней в платье.

— Следи за собой, Рен. Твой старик не будет рядом вечно, чтобы защищать тебя. Скоро ты останешься одна. Уязвимая. В отчаянии.

— Иди к черту, — говорю я, отталкивая его руку со своего пути, и направляюсь к грузовику.

В отличие от Дамиана, Альберт не женат ни на ком, кроме Легиона. То, что когда-то было дерзким ребенком, попавшим в неприятности со своими друзьями, превратилось в жесткого и лишенного чувства юмора сторожевого пса. По общему признанию, он единственный человек в этом сообществе, от которого у меня мурашки по коже, и он имеет на меня зуб с того самого дня, как напал на меня.

Эрикссоны — единственная трещина в моей броне. Единственная часть моей жизни, которая кажется выходит из-под моего контроля — веревка, которая порхает вокруг моей головы, дразня меня, чтобы я за нее ухватилась, но я не хочу этого делать из-за правды, которая лежит в конце. Именно Эрикссон-старший первым лишил меня невинности, а его сын Иван старший брат Альберта, полностью вырвал ее у меня из рук.

К счастью, их двоих редко можно увидеть по эту сторону стены, так что это всего лишь случайные акты запугивания Альберта и его приступы достойного удара злорадства за то, что он украл единственную в мире вещь, достаточно мощную, чтобы проникнуть в мое каменное сердце.

Шесть.

Я не могу даже мысленно произнести его имя без мучительной боли. Именно благодаря ему я наконец узнала секреты, которые папа скрывал добрых три года моей жизни. Воспоминания, которые я подавляла.

Я узнала, что мой улей в частности, был мишенью для набегов, из-за его близости к старой индейской резервации. Прион, вызвавший широкомасштабную вспышку, был извлечен из почвы и доставлен в подземную лабораторию, где его поместили в вирус для использования в качестве биологического оружия. По словам папы, это отдаленные потомки тех аборигенов, которые несут альфа-ген вместе с феромонами, которые позволяют им ходить среди Бешенных.

Никто из мальчиков из моего улья не выжил.

Папа все еще работает в лаборатории, хотя большая часть его исследований теперь проводится дома, из-за изнурительных последствий болезни, которую ему удавалось сдерживать ежедневными инъекциями антител. К сожалению, прион изменяет поверхность вируса, делая практически невозможным поиск лекарства.

И вот я жду того дня, когда у него начнется вторая стадия болезни и он больше не сможет помнить, кто я. В тот момент я поклялся убить его собственноручно.

Приезжая домой, я паркую грузовик на подъездной дорожке и останавливаюсь перед выходом. По небу вдалеке вздымаются столбы дыма, и когда узлы вины скручиваются у меня в животе, мне приходится отвести взгляд.

Иногда я чувствую себя как остальные невежественные ублюдки в этом месте, которые отказываются их видеть. Они отказываются верить или принимать, что невинным людям причиняют боль и пытают прямо за пределами их идеального маленького существования. Люди, которые не просили, чтобы их забирали из их семей и убивали. Община Шолен считает их дикарями, животными. Нецивилизованными и недостойными сострадания. Для них они монстры, ничем не отличающиеся от Бешенных, просто потому, что они носители Драги.

Но нет монстра более ужасающего, чем человеческое существо, которому не хватает сострадания.

Я была дикарем, прежде чем меня ассимилировали в образе жизни Шолен. Теперь я просто пленник, пойманный в ловушку их мышления. Дикари вызывают у них отвращение, потому что представляют собой ужасающую реальность. Без этих стен они были бы одними из них. Грязные. Голодающие. Зараженные. Борющиеся за выживание в суровом мире.

Если бы не папа, тайно трудящийся над лекарством в одном из немногих уцелевших учреждений в этой части страны, если не во всем мире, я бы выплеснула огненный коктейль через эту стену и сама сожгла это место дотла. Однако он слишком много работал, и его время на исходе. Он говорит, что близок, но боюсь единственное к чему он приближается с какой-либо уверенностью, — это смерть.

Я вхожу в дом, убираю птицу в коробку из-под мяса в холодильнике, чтобы она не остыла. Убавив температуру, готовясь к отбою, я направляюсь в кабинет папы.

Со стуком я распахиваю дверь и обнаруживаю его голову, прислоненную к столу, и струйку крови, свисающую с его губ.

— Папа!

Я бросаюсь вперед, опускаюсь на колени и трясу его, пока его глаза не открываются и он не садится из-за стола.

— О Боже, ты напугал меня. Я думала, ты был… Мертв. Я провожу рукой по его руке, чтобы немного унять панику, все еще бурлящую в моей крови.

— С тобой все в порядке? Ты весь горишь!

Тыльной стороной ладони он вытирает кровь с губ и прикрывает рот как раз вовремя, чтобы запечатлеть ужасающий приступ кашля на скомканной в ладони салфетке. Когда он вытаскивает его, белая бумага усеяна пятнами крови.

— Давай. Тебе нужно прилечь. Я просовываю свои руки под его и заставляю его встать.

— Я приготовлю прохладную ванну.

Он спотыкается, свисая с меня пока мы не добираемся до дивана в его кабинете, который стал его кроватью на последние шесть месяцев.

— Рен, я думаю пора.

— Я думаю, ты полон дерьма, — возражаю я, укладывая его на подушку. Я пересекаю комнату к маленькому холодильнику, откидываю дверцу и просматриваю множество шприцев, выискивая те, которые еще не расфасованы. Те, с надписанными от руки этикетками.

— Где антитело?

— Я перестал им пользоваться. Очередной приступ кашля заставляет его выпрямиться, и он снова прижимает салфетку к лицу.

— Как насчет того, чтобы вместо этого ты нашла мне шприц, полный цианида? Это все излечит.

— Прекрати. Это наша внутренняя шутка, но я не нахожу ее смешной.

— И что ты имеешь в виду, когда перестал ею пользоваться? В моем голосе звучит смесь раздражения и паники.

— Когда?

— Месяц назад. Я не могу… следить за мутациями. Белки постоянно меняются.

— Итак, что ты хочешь сказать? Лекарства нет? Ты… ты просто собираешься лечь и умереть?

— Подумал, что сначала выкурю чертовски хорошую сигару.

Я хмуро смотрю на него в ответ, желая, чтобы он прекратил свои шутки.

Он машет мне подойти к нему, и я опускаюсь на колени рядом с ним.

— Ты — лекарство, Рен. Мне потребовалось время, чтобы понять и принять это.

— Что? О чем ты говоришь?

— Ваше поколение. Вы обладаете некоторым уровнем сопротивляемости. Однако он непостоянен. Ваши тела изменились, эволюционировали вместе с организмом. Этот мир больше не принадлежит нам. Он принадлежит вам.

Слезы наполняют мои глаза, и я хмурюсь, отводя от него взгляд.

— Ты сдаешься. Все эти годы и…

— Я не сдаюсь. Я двигаюсь дальше. Место получше, верно?

— Чем это? Говорю я саркастически, вытирая глаза.

Его смешок переходит в очередной кашель, и он снова закрывает лицо.

— Я мог бы найти лекарство, и они бы им воспользовались. Использовали его против других. Изображали Бога. Это место — единственное, что защищает их от того, что они не в состоянии увидеть за стеной. Пусть они остаются здесь в ловушке. Ты, с другой стороны, не была предназначена для этого места. Тебе было предназначено проникнуть за эту стену. Увидеть мир.

— Меня укусят, я все равно обернусь. Там я не в большей безопасности.

— Ты рискуешь получить укус змеи каждый раз, когда идешь в сад. Лев каждый раз, когда ты взбираешься на гору. Волки и скорпионы, жажда и голод. Опасности повсюду, а ты все еще отваживаешься выйти в мир. Он прикладывает руку к моей щеке, большим пальцем смахивая слезу, которая сбегает из моего глаза.

— Ты должна выжить, Рен. Ты это сделаешь.

— Одна.

— Иногда это единственный способ выжить. Он мотает головой в сторону своего стола.

— Достань мой дневник из верхнего ящика. И пистолет рядом с ним.

Новый ужас захлестывает меня, и я качаю головой.

— Я еще не готова.

— Заражение усилилось. Через несколько коротких дней я не буду знать твоего имени. Ты будешь заботиться о ком-то, кто считает тебя незнакомцем, а вскоре после этого — источником пищи. Слабость, которая приковывает меня к постели, пройдет, и голод в конце концов возьмет верх.

— Тогда я жду, пока это не произойдет.

— Я не буду. Как ты думаешь, что это значит для меня — знать, что я возможно могу забыть тебя? Вид его глаз, блестящих от слез, заставляет меня отвести взгляд. Я никогда не видел его таким эмоциональным.

— Мне нужно что-то взять с собой, когда я покину этот мир и отправлюсь в следующий.

— Ты не веришь в Рай. Или в Бога. Помнишь?

— Бог дал мне второй шанс, когда привел тебя в мою жизнь. Я решил отплатить тебе тем же. Пожалуйста, принеси мой дневник.

Я делаю, как он просит, роюсь в верхнем ящике, пока не нахожу книгу в черном кожаном переплете, перевязанную резиновой лентой, и возвращаюсь с ней к нему.

— У каждого есть история, Рен. Эта книга — моя. В ней мои заметки, мои находки, мои наблюдения. По большей части, это мысли всей моей жизни, но ты можешь найти что-то полезное. Вещи, которые легче написать, чем сказать.

Его чувства поражают меня, как удар в сердце, и боль отдается в ребрах. За то время, что я его знаю, он скрывал свои эмоции глубоко под кожей. Настолько, что временами я задавалась вопросом, что я для него значу. Мысль о чтении его дневника пугает меня больше, чем то что я вообще никогда не узнаю.

— Просто не читай это, пока я не уйду, — говорит он.

— Кое-что из этого дерьма смущает.

Взрыв смеха прорывается сквозь мои слезы, и я подношу его руку к своим губам, целуя тыльную сторону его ладони.

— Я останусь с тобой. До последнего такта. И если ты попытаешься сделать это сам … Я присоединюсь к Дочерям, и ты пожалеешь.

— Дочери. Он вздыхает, перекатывая голову по подушке.

— Ты всегда была упрямым ребенком. Кроме того, я не могу представить тебя и двух секунд в этих нелепых платьях. Его взгляд падает на мое запястье, прежде чем я успеваю прикрыть его.

— Опять жуки?

— Я в порядке. Со мной все будет в порядке.

— Не позволяй этому миру съесть тебя заживо, Рен. Это случится, если ты не будешь держать себя в руках.

— Я обещаю, папа. Еще один поцелуй в его руку, и я улыбаюсь.

— Я принесла тебе подарок. От Джесси.

Он закатывает глаза и отворачивает от меня голову.

— Она неумолима, эта.

— Наверное, не помешало бы один раз пригласить ее на свидание.

— Без сомнения, она бы пристала ко мне. С другой стороны, я бы только разочаровал ее.

— Ты никогда не разочаровываешь.

— То же самое касается и тебя.

Мне кажется, что время, проведенное с ним, утекает у меня между пальцами, и мысль о том, что скоро я останусь совсем одна, отзывается гулкой болью в моей груди.

— Мне страшно.

Он смахивает большим пальцем слезу с моего глаза и сжимает мою руку.

— Чушь собачья. Ты самое храброе существо, которое я когда-либо встречал. Единственная девушка, которая когда-либо спасалась от Калико.

— Из-за тебя.

Его губы сжаты, брови нахмурены от беспокойства.

— Покидай это место, Рен. Тебе здесь будет небезопасно после того, как я уйду.

— Куда бы я пошла?

— Восток. Там есть еще одно сообщество, очень похожее на это. Карта есть в моем дневнике. Когда-то я сам планировал съездить туда.

— До того, как тебя укусили. Из-за меня ты никогда не уходил.

— Я ни о чем не жалею. Он проводит ладонью по всей длине моих волос и баюкает мою голову.

— Когда придет время, ты должна будешь уйти. Ты понимаешь? Иди туда, где ты будешь в безопасности.

— Безопасность — это иллюзия, помнишь?

— Да, ты прав. Но выживание — это реальность.

Глава 26

Жар накрывает мое лицо, и я открываю глаза от ослепительной вспышки света, которая вынуждает меня прикрыть глаза от солнца, заглядывающего сквозь занавеску. Нечеткий, искаженный шум привлекает мое внимание, но более того, на меня обрушиваются воспоминания о прошлой ночи. Я поднимаю голову с пола папиного кабинета, где заснула прошлой ночью, и переворачиваюсь чтобы проверить, как он.

Красное пятно крови пятнает подушку ныне пустого дивана, на котором он заснул.

Я вскакиваю на ноги, навострив уши прислушиваясь к любому движению, пока обыскиваю дом. Все комнаты на верхнем уровне пусты. Кухня. Ванные комнаты.

Грузовик стоит на подъездной дорожке, где я припарковала его прошлой ночью.

Я врываюсь в заднюю дверь, мчусь по сухой грязи к сараю для столбов и обыскиваю его внутри.

Не там.

Выходя из сарая, я оглядываюсь в поисках любого другого места, куда он мог отважиться пойти, и бросаю взгляд на темное пятно в углу бетонной площадки. Он стелется по траве красными струйками, за которыми я следую к ряду из трех деревьев в задней части участка. К его стволу прислонено тело, и я вздыхаю с облегчением, когда подхожу ближе.

— Папа, ты не можешь вот так просто взять и уйти.

Я обхожу дерево, замечая темно-красный ореол крови, в основном испачканный сухим песком.

Мои руки взлетают ко рту, когда я наконец замечаю его.

Моя кровь становится ледяной.

Я не могу дышать.

Прислонившись к дереву, он несет на голове зияющую дыру от пулевого ранения, которая блестит там, где оторвалась плоть, а в его руках холодная сталь преступника. Я опускаюсь перед ним на колени и протягиваю дрожащую руку, чтобы приподнять его подбородок.

Его тело соскальзывает в сторону, и я отшатываюсь от бледного, каменного выражения его лица.

Схватившись за живот, я наклоняюсь вперед, утыкаясь головой в согнутые колени. И я плачу.

Пот покрывает мое тело, пока я сгребаю последний кусочек земли на холмик, рядом с можжевеловым деревом, где я уже установила крест. Я надеваю браслет, который он подарил мне много лет назад, на торчащий кусок дерева и поворачиваю его так, чтобы ЛЮБОВЬ была обращена наружу.

Пока я сижу там мгновение, потирая рукой шрам, оставшийся обнаженным на запястье, мой разум погружается в подавленные воспоминания.

Я открываю глаза и вижу сияние белых стен и мягкое колыхание занавески, сквозь которую луна проливает тусклый свет. Что-то подсказывает мне, что все это неправильно, сон или место, куда люди попадают перед тем, как их осудят. Я поднимаю руку, замечая ярко-красное пятно на ладони и вдоль предплечья. В другой моей руке скальпель.

— Теперь глубже. Голос доносится до меня с другого конца комнаты, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть Рэймонда, стоящего в тени.

— Для Рен.

Осознание просачивается, как пробуждение ото сна. Я смотрю вниз на неглубокий порез вдоль моего предплечья. Лезвие прижато к моей коже, я надавливаю. Слезы наворачиваются на мои глаза, искажая рану, когда металл вгрызается в мою плоть, а за ним тянется пламя.

— Для Рен. Прохладное оцепенение преследует меня, и я роняю скальпель на свою совершенно белую ночную рубашку.

Комната вращается вокруг меня. Быстрее и быстрее. Тошнота скручивается в моем животе, когда я пытаюсь за что-нибудь ухватиться, остановить кружение перед глазами. Все расплывается, кружится, пока мое чувство направления не искажается, и я больше не знаю, где я.

Мир погружается во тьму. Я протягиваю руку.

Все замирает.

Когда я открываю глаза, на меня смотрит мужчина. Темные волосы. Запавшие глаза. Его губы шевелятся, но я его не слышу. В нем есть что-то знакомое, чего я не могу точно определить, но я уверена, что видела его раньше.

Он поднимает меня с кровати и прижимает к своей груди. Отдаленный звук перекрывает пульсацию крови в моих ушах. Тук-тук. Тук-тук. Стук.

Его сердце бьется в ровном ритме.

Я поднимаю взгляд и вижу слезы в его глазах, когда он несет меня через комнату. Его движения неистовые. Мои медленные.

— Кто ты? Звук моего голоса хрупкий и сухой.

— Джозеф, — говорит он и смотрит на меня сверху вниз.

— Твой папа.

Он не был моим настоящим отцом, но все равно оставался отцом.

И это то место, где я пришла к пониманию того, сколь многим он был готов пожертвовать ради меня.

Кладя руку на его могилу, я склоняю голову, позволяя еще одной слезе скатиться по моей щеке. Так много людей упало за последние несколько часов, я удивлена, что еще что-то осталось.

— Я поймаю тебя с другой стороны, — шепчу я и выпрямляюсь, чтобы встать.

Я лежу за окном своей спальни, положив папин дневник рядом с собой, не решаясь открыть его. Когда-нибудь я его прочитаю, но пока это маленькая частичка его, которую я могу забрать с собой. Его голос, застрявший за резинками, которые закрывают ее. Я переворачиваюсь на кровати и открываю ящик ночного столика, моя рука нависает над блокнотом, спрятанным внутри.

Прошло много лет с тех пор, как я открывала его, но сердце не может выдержать столько боли сразу, и в данный момент оно переполнено потерей папы. Итак, я вытаскиваю тетрадь, заменяя ее дневником. Открываю ее и вижу страницы уроков с Шестым. Каракули, на которые когда-то было так мучительно смотреть, что мне пришлось спрятать блокнот подальше, где он пролежал забытым долгие годы.

Листая страницы, я перечитываю случайные буквы и слова, нацарапанные карандашом, замечая их переход от одной к другой. На последней странице я нахожу полные предложения, описывающие чувство или мысль, а под ними мое имя.

Что для тебя значит любовь?

Я убеждена, что у меня сердце мазохиста. Некоторые называют его огненным органом, но я должна верить, что мое превращалось в пепел столько раз, сколько его сжигали и разбивали на протяжении многих лет.

Я также пришла к пониманию того, что боль не возникает сразу, как можно было бы подумать. Это органично. С того момента, как вы влюбляетесь в кого-то, начинается ваша боль. Ты просто еще этого не чувствуешь, но это есть. Тишина за твоим смехом. Тени за объятиями. Спокойствие перед бурей. Чем глубже вы влюбляетесь, боль следует за вами, как призрак, ожидая идеального момента, чтобы нанести удар. Это может занять всю жизнь или всего пару коротких месяцев. У боли нет понятия времени, и когда она приходит, ты никогда не бываешь к ней готовой. Но это всегда было там, скрываясь за маской отрицания, обманывая вас, заставляя думать, что существует такая вещь, как вечное счастье.

Теперь я знаю лучше.

Влюбленность означает, что вы должны быть достаточно смелыми, чтобы принять боль, когда дело доходит до того, чтобы заявить о своих правах. Будь то любовь отца или любовь всей вашей жизни, боль неизбежна.

И сердце вечно тянется к этому. Или, может быть, это только мое.

Я провожу пальцем по буквам на бумаге и улыбаюсь воспоминаниям о том дне.

Страница оживает, когда я отрываю ее от блокнота, сворачиваю в маленький квадратик, который засовываю внутрь папиного дневника.

Лежа в постели и глядя в небо через окно, я ищу самую яркую звезду, напоминающую о поразительных голубых глазах Шестого. Так много ночей я разговаривала с этими звездами и пела перед сном, со слезами на глазах из-за него. — Спокойной ночи, Шестой.

Глава 27

Я набираю четыре бутылки воды, которые я налила с прилавка, и запихиваю их в свой рюкзак, туго закручивая каждую, чтобы убедиться, что они не прольются на папин дневник, лежащий под ними. Купленного мной вяленого мяса, инжира и ягод и двух банок супа должно хватить мне на несколько дней. Рядом с ними мой слинг, болас и сумка, полная гладких камней.

Я еще раз заглядываю в папин кабинет, и статический шум, который я игнорировала раньше, тянет мои ноги к его столу в поисках источника. Выдвигая ящик, я достаю оттуда рацию военного образца. Сколько я здесь живу, я никогда не видел этого раньше, и я перерыла почти все ящики и буфеты в этом доме. Но это выглядит точно так же, как те, что носят с собой Арти и другие охранники.

Я нажимаю на кнопку, и на мгновение воцаряется тишина, пока я не отпускаю ее. Поднося динамик к лицу, я нажимаю кнопку снова.

— Алло?

Никто не отвечает.

Вздохнув, я кладу рацию обратно в ящик и выхожу из папиного кабинета.

Я даже не знаю, на сколько я планирую уехать и вернусь ли я вообще. Все, что я знаю, это то что за три дня, прошедшие с тех пор, как умер папа, этот дом стал маленьким и душным.

Я больше не могу этого выносить.

Забросив свой рюкзак, немного конфет и две буханки хлеба в грузовик, я тянусь за свернутым брезентом, который будет служить палаткой, и плотным одеялом на случай понижения температуры ночью. За сиденьем находится портативное зарядное устройство и сложенный навес из гибких солнечных панелей для зарядки грузовика.

Поездка по городу кажется вечностью, и когда я встречаю Арти у ворот, он заглядывает в грузовик и хмурится.

— Собираешься на пару дней, малыш?

— Просто нужно ненадолго уехать, Арти. Я вернусь. Я изображаю грустную улыбку, и он протягивает руку через окно, чтобы похлопать меня по плечу.

— Твой отец был хорошим человеком. Ты там поосторожнее. Они не зря называют их Мертвыми Землями.

— Со мной все будет в порядке.

Ладно, я буду скучать по нескольким присутствующим здесь людям, даже если они не знают, что на самом деле происходит за стенами. Они не злые люди. И я полагаю, ложь легче проглотить, чем правду.

Проехав стену, я еду по лабиринту разбросанных палаток, пока какой-то объект не выскакивает из-за моей периферии. Захлопывая дверь грузовика, знакомый мужчина призывает меня остановиться, а все его сыновья следуют за ним по пятам.

— Что происходит? Я выставляю локоть из окна, ища глазами Зару.

— Они забрали ее! Она играла со своими братьями, и они забрали ее!

— Кто?

— Мародеры! Они пошли в том направлении! Он указывает налево, где облако пыли вдалеке отмечает путь удаляющейся машины.

— Я еду за ней. Я завожу машину и бросаюсь вперед, немедленно срываясь с места, когда мужчина обходит грузовик спереди, хлопая по капоту.

Он добегает до пассажирской двери, распахивает ее и толкает мои припасы к середине, игнорируя еду и воду.

— Я еду с тобой.

Вдавливая газ, я разгоняю грузовик до максимальной скорости, следуя за автомобилем, который держится на расстоянии примерно трех миль впереди.

Я бросаю взгляд на отца Зары, замечая его дрожащие руки, и возвращаюсь к дороге.

— Съешь что-нибудь. Тебе понадобится немного энергии.

— Я не могу. У меня тошнит в животе. То, что они делают с молодыми девушками, это просто… Он качает головой, и я краем глаза замечаю, как он трет лоб.

— Пожалуйста, не потеряй их.

— Я хорошо знаю эту пустыню. Они направляются в горы. Я предполагаю, что у них там лагерь.

Проходит около тридцати минут, прежде чем мы достигаем подножия гор, где я видела как они поворачивали. Я замедляю ход грузовика, съезжая на обочину за большой красной скалой, скрытой от машины, припаркованной впереди. Даже с такого расстояния я вижу, что он пуст. Тем не менее, я достаю из сумки свою рогатку и камни.

Отец Захры смотрит вниз, и его вздернутые брови напрягаются с еще большим беспокойством.

— Ты планируешь сражаться с ними с помощью кучи камней? У тебя нет оружия?

— Неа. Я выскальзываю из машины, прижимаясь к скале, за которой мы спрятались.

На вершине горы, примерно в пятидесяти ярдах от нас, патрулирует мужчина с пистолетом в руке. Я оглядываюсь на отца Зары, подавая ему знак тихо подойти, и когда он подходит ближе, я призываю его отойти назад.

Наматывая перевязь, я жду, когда мужчина изменит направление, повернется к нам спиной, и в тот момент, когда он это сделает, я выхожу из своего укрытия, надеваю сумку на голову и отпускаю ее.

Камень попадает мужчине в затылок, отбрасывая его на землю.

Мертв он или нет, я понятия не имею. Я когда-либо бросала камни в Рейтов, только чтобы знать, какой вред они могут нанести человеческому телу. Такой удар наверняка сбил бы с неба птицу приличных размеров.

Я пользуюсь возможностью пересечь открытое пространство и прячусь за машиной, припаркованной под горой. Я выглядываю из-за угла, на тропинку, где углубления в песке ведут к расщелине в горе.

Отец Зары следует за мной по пятам, пока мы тащимся к горе, следуя по отпечаткам к гребню, который спускается в открытый каньон. Я предполагаю, что когда-то здесь проходила вода, но с тех пор высохла. Если они будут достаточно изобретательны, они найдут способ воспользоваться этим.

Каньон выходит на поляну, и я не могу не заметить множество мест, где враг мог бы спрятаться в нагромождении скал, изобилующих расщелинами, чтобы подстеречь добычу. Не говоря уже о зарослях кустарника по периметру. За считанные секунды я заметил три выхода — легкий доступ для разбойников или других хищников. Пожалуй, единственное преимущество этого места — укрытие от солнца.

Что говорит мне о том, что этот лагерь временный.

Или они не слишком умны.

Под нами сам лагерь, состоящий из четырех палаток. Собаки сидят, привязанные к столбам в земле, рядом с ямой для костра, где трое мужчин, двое темноволосых и одна рыжая, и две женщины смеются, шаркая ногами. В огне ковыряется маленький мальчик, возможно, не старше Зары. В стороне возвышается холмик, покрытый брезентом, а рядом с ним ряд собачьих клеток, их три, в одной из которых сидит Зара, вцепившись в провода изнутри.

Ее отец шатается рядом со мной, и я протягиваю руку, чтобы остановить его. Прижимая палец к губам, я призываю его вести себя тихо и шепчу:

— Подожди.

Справа раздается шум, и человек, которого я ударила ранее, спотыкаясь, входит в лагерь.

Трое мужчин выскакивают из-за костра, хватают собак и сигнализируют женщинам и мальчику оставаться на месте, прежде чем они исчезнут из виду.

Сейчас.

Я хлопаю по плечу мужчину рядом со мной и крадусь вдоль периметра лагеря, стараясь оставаться скрытой за камнями и кустарниками, пока мы не добираемся до клетки Зары. Приближаясь сзади, я щелкаю языком, чтобы привлечь ее внимание, и она поворачивается, ее глаза загораются улыбкой.

Отверстие клетки находится с другой стороны, где женщины готовят еду.

Все четверо мужчин бросаются обратно в лагерь, один из них несет мою сумку, двое других держат буханки хлеба. — Злоумышленники!

Это только вопрос времени, когда они заметят нас, спрятавшихся за клетками.

Когда один приближается, наклонив голову, как будто заметил нас, я низко замахиваюсь боласом и запускаю в него. Они обвиваются вокруг его лодыжек и выдергивают ноги из-под него.

— Твою мать! Он врезается спиной в грязь, поднимая вокруг себя облако пыли.

В надежде, что они не осыплют нас пулями, я выскакиваю из-за клетки с поднятыми вверх руками.

Два пистолета, направленные в мою сторону, заставляют меня выйти из моего укрытия.

Я даже не знаю, каков мой план. Я действую импульсивно. Глупый, безрассудный порыв.

— Не стреляй. Я здесь только ради девочки.

Рыжеволосый поворачивается, чтобы сплюнуть табак.

— Ну, ты не заберешь девочку.

— Я за нее. Мой рот — это корабль без капитана, работающий на чистом адреналине.

— Мы все равно отвезем тебя, милая.

Я перевожу взгляд на отца Зары и снова на мужчин.

— Я с другой стороны стены. Я решила предупредить солдат Легиона, прежде чем идти за тобой. Они будут здесь с минуты на минуту.

Ложь, конечно.

Джинджер бросает настороженный взгляд в сторону друга.

— Отпусти его и девушку. Он отзовет их.

— Как насчет того, чтобы я просто оставил вас двоих и отправил его восвояси?

— Он ее отец. Он не убежит, чтобы оказать тебе услугу без нее. Отпусти их, и я останусь.

— Я просто убью его. Джинджер пожимает плечами и направляет пистолет на мужчину рядом со мной.

— У него пятеро мальчиков. Я киваю в сторону младшего, сидящего у лагеря.

— Конечно, ты бы не хотел, чтобы твой собственный пытался выжить здесь в одиночку.

— Горди, — говорит сзади одна из женщин.

— Ты не убьешь этого мужчину на глазах у мальчика.

— Замолчи, женщина! — рявкает он и снова обращает свое внимание на меня.

— С чего бы Легиону слушать его? Он не кто иной, как падальщик.

— Так и есть. Но они знают, что он мой друг. Он может перехватить их. Скажи им, что я мертва, а ты сбежал. Я обмениваюсь кивком с отцом Зары.

— У тебя не так много времени.

Следует короткая пауза, как будто они совещаются.

— Я стою больше, чем она, верно? Взрослая женщина. Чистая.

— Горди. Нам не нужен Легион на наших задницах, — говорит один из темноволосых мужчин рыжему. Он машет рукой в сторону женщин.

— Собирай это дерьмо. Мы выбираемся отсюда.

Двое мужчин приближаются, все еще направляя на нас свои пистолеты.

Я поворачиваюсь к отцу Зары и понижаю голос:

— Возьми грузовик. Охранника у стены зовут Денни. Скажи ему, где я. Поторопись вернуться.

Он обнимает меня, притягивая к себе для объятий.

— Спасибо тебе.

Клетка распахивается, в то же время жесткая хватка тянет меня вперед. Мужчина, которого я ударила камнем, рычит на меня, и его глаза обводят мое тело вверх и вниз.

— Ты должна мне за камень, сука. Я сниму это наказание в обмен, позже.

— Пошел ты. Я плюю ему в лицо, и его рычание превращается в рык.

Холодная пощечина обжигает мою щеку, причиняя боль. Он разворачивает меня, связывая мои руки веревкой.

Я оглядываюсь и вижу, как Зару и ее отца выводит из лагеря один из других мужчин, прежде чем мою голову толкают к земле и меня запихивают в клетку.

— Мы получим кругленькую сумму за этот кусок задницы. Рыжая похлопывает рок-парня по спине.

— Мы будем есть как короли, когда Черепа доберутся до нее.

— Что, черт возьми, это за Черепа? Я сжимаю зубы, прижимаясь спиной к стене клетки, когда человек, которого я ударила, приседает передо мной.

— Милая, ты скоро увидишь совершенно новую сторону ада. Его улыбка становится шире, обнажая кривые коричневые зубы, которые изо всех сил держатся за его распухшие десны.

Я опускаю взгляд на свою сумку в его руках и снова на него.

— Посмотрим.

Мужчина наблюдает я с другого конца кузова грузовика, моего грузовика, пистолет у него на коленях, пока грунтовые дороги толкают нас через пустыню к месту, где я уверена охрана никогда меня не найдет.

Если они вообще потрудятся искать меня.

Единственное, что могло бы предположительно побудить к поискам, — это если бы у солдат Легиона, в частности у Альберта, был шанс пролить немного крови. И поскольку мародеры отправили Зару и ее отца без грузовика, могут пройти часы, прежде чем кто-нибудь узнает, что я уехала.

С заходом солнца справа от нас моя надежда на спасение тает.

После часа путешествия, грузовик съезжает на обочину дороги, где у подножия горы во всем своем обветшалом великолепии стоят заброшенные развалины старого мотеля.

В той же полосе зданий стоит разрушенный торговый пост с разбитыми окнами и каменный памятник коренным американцам, покрытый черными граффити.

— Каковы ваши координаты? — доносится искаженный голос, и Джинджер, стоя рядом с грузовиком, подносит ко рту рацию.

— Старый торговый пост на пятнадцатой улице.

Не то чтобы это мне сильно помогло, но приятно знать, где я черт возьми нахожусь.

— Вы будете довольны этим, — добавляет он.

Следующий час мы сидим на обочине дороги, под брезентом, который один из мужчин натянул, чтобы защитить меня от солнца.

По иронии судьбы, человека которого я ударил камнем, зовут Рокки — открытие, которое заставило бы меня рассмеяться, если бы не тот факт, что я взбешена.

Он сидит, скрестив ноги напротив меня, листая папин дневник, как будто может его прочесть.

— Какого черта тебе нужна книга? В ней нет картинок.

Есть несколько в конце, но я не говорю ему об этом, и то как этот засранец небрежно переворачивает страницы, натягивает струны напряжения на мои мышцы.

— Тогда верни это мне.

Глаза мерцают весельем, его губы изгибаются, и он поднимает книгу, дразня меня ею.

— Ты хочешь это, дорогая?

— Забудь об этом. Оставь это себе.

Расстроенный, он швыряет книгу через кузов грузовика, и я следую туда, где она приземляется сразу за клеткой.

— Чувак, к черту эту книгу. Горди, почему мы должны отдать ее так быстро? Что за чертова спешка? он кричит через плечо мужчине, шагающему рядом с грузовиком с пистолетом.

— Я умираю с голоду. Мой мальчик умирает с голоду. И моя жена тоже.

— У меня нет ни жены, ни мальчика. Рокки указывает на меня грязным пальцем.

— Я хочу эту.

— Черт возьми, нет. Она стоит чертовски дорого. Следующая. Я обещаю.

— К черту следующую. Ты говоришь это каждый чертов раз. Устал отдавать каждую чертову женщину, на которую мы натыкаемся, этим обосранным черепам. Мне нужно что-нибудь трахнуть, иначе мой член усохнет!

— Эй! Охранник у грузовика останавливается.

— Следи за своим чертовым языком в присутствии моего мальчика.

— Что заставляет тебя думать, что я позволю твоему сморщенному члену находиться где-то рядом со мной, — упрекаю я.

Он пинает клетку, и твердая панель грузовика ударяет меня по голове.

— Закрой свой рот, сука.

— Нанесешь ей хоть одну гребаную царапину, и я сдеру с тебя шкуру и оставлю на растерзание Рейтам, — предупреждает охранник, и я убираю волосы с лица, одаривая Рокки самодовольной ухмылкой, растягивающей мои губы.

От оглушительного грохота мои мышцы напрягаются, и я извиваюсь внутри клетки, изгибая свое тело по неловкой дуге, чтобы посмотреть, откуда он исходит.

— Как дела, Ригс? Говорит Горди, проходя мимо грузовика, вне моего поля зрения.

Рокки наклоняется к клетке, ухмылка теперь растягивает его губы.

— Кто сейчас улыбается, пизда?

— Отвали, беззубик, — говорю я, когда он выбирается из грузовика.

Топот сапог приближается. Насколько я могу различить, один комплект, и все что я вижу, черное. Черный кожаный жилет, из-под которого выглядывают бронзовые мускулистые руки. Рука в кожаной перчатке скользит под брезент и приподнимает его, пока на меня не смотрит лицо в виде половины черепа.

Я отстраняюсь от него.

Я имею в виду, верхняя часть его лица нормальная, но нижняя половина закрыта маской-черепом, похожей на зубы. Темно-черные солнцезащитные очки закрывают его глаза, не предлагая никаких отличительных черт, которые могли бы сделать его человеком.

— Я не знаю. Глубокий, скрипучий голос незнакомца заставляет голоса других мужчин звучать как пронзительные писки.

— Какая-то тощая.

— Костлявая! Голос Горди повышается, переходя в визг.

— Она чертовски уверена, что не костлявая.

— Черт возьми, детка. Теперь ты моя, сучка. Рокки наклоняется между двумя мужчинами, облизывая губы, и я плюю ему в лицо.

— Иди нахуй.

Незнакомец хихикает, наклоняя голову.

— Если подумать, она мне нравится.

— Круто. Прохладный. Что у тебя? Спрашивает Горди, щелкая пальцами вытянутой руки.

— Ящик фасоли и шесть бутылок воды.

— Какого хрена? Горди срывает с головы шляпу и швыряет ее на землю.

— Ящик с фасолью? Она идеальна, чувак. Появилась из стены. Чистая. Наверное, у нее есть все ее гребаные уколы и все такое. Чище этого ты не найдешь.

— Ты сказал мне, что Легион охотится за ней. Следовательно, ты должен мне обычную долю за то, что я прикрываю твою задницу.

— Чувак, я не знаю, придут они за ней или нет —

— Так и есть, — вмешиваюсь я. — Ваши задницы превратятся в траву, когда они вас найдут. Моя единственная цель — выбраться из клетки до того, как беззубик решит, что я его новая игрушка. Я придумаю, как сбежать оттуда.

Незнакомец пожимает плечами.

— Соглашайся на сделку или оставь ее. Ты уже потратил достаточно моего времени впустую.

Его отсутствие интереса ко мне может означать, что он отпустит меня. Я понятия не имею, о чем, черт возьми, говорил беззубик раньше, говоря мне, что я по уши в дерьме, но я не планирую оставаться здесь, чтобы это выяснить.

— Грузовик тоже мой! Я кричу, когда клетка скользит по его дну.

— Мне не нужен грузовик, — отвечает незнакомец.

Щелчок клетки сигнализирует, что один из них открыл ее, и я выкатываюсь, все еще со связанными руками, падая на землю, на мягкое ложе из песка. Отбиваясь, я переворачиваюсь на колени и поднимаюсь на ноги.

Толстая полоса мышц сжимает мою талию, поднимая меня в воздух.

Откидывая голову назад, я улыбаюсь, услышав хруст моего черепа, врезающегося в его нос.

— Черт!

Я падаю на землю, карабкаясь по горячему песку, чтобы убежать, но снова оказываюсь в ловушке в объятиях незнакомца.

— Ты дерзкая маленькая засранКа, не так ли?

Попытка повторить тот же трюк оказывается тщетной, когда он перекидывает меня через плечо, и я раскачиваюсь взад-вперед к его заднице со связанными за спиной руками.

Он останавливается рядом с убогим мотоциклом — одним из мотоциклов старого образца, который вероятно, все еще работает на бензине, где бы ему ни удалось его найти.

Мир переворачивается на правую сторону, когда он усаживает меня на маленькое сиденье, так что я оседлаю мотоцикл.

Тыча пальцем мне в лицо, он держит меня за плечо. — Ты отойдешь от этого мотоцикла, и я прострелю тебе обе ноги. Поняла?

Скрипя зубами во рту, я поднимаю взгляд.

— Я хочу свою книгу.

— Какая книга?

Я мотаю головой в сторону грузовика.

— Это в кузове грузовика.

— Отдай ее книгу! — кричит он Рокки, забираясь на байк.

Поджав губы в жесткую линию, маленький придурок забирается в кузов грузовика и засовывает дневник под мышку.

Оказавшись достаточно близко, он бросает ее в меня, и книга падает на землю рядом с мотоциклом. При ударе обложка открывается, и бумага уносится ветром. Страницу из моей записной книжки, на которой Шесть написала мое имя.

— Забери свою дурацкую книжку. Сука.

— Ублюдок! Мои мышцы вздрагивают, когда я кренюсь на мотоцикле, и незнакомец сжимает мое бедро, удерживая меня на месте. Я хочу плакать от потери, но не перед этим куском дерьма, который наверняка почувствовал бы себя самодовольным, если бы знал, что это значило для меня.

Щелчок привлекает мое внимание к незнакомцу, который сидит передо мной с пистолетом, направленным на ребенка.

— Подними это. Развяжи ей руки и отдай книгу. Красиво.

Парень оглядывается на Горди, который резко кивает и делает в точности то, что ему сказали, ослабляя путы с моих рук.

Он кладет книгу мне на ладонь.

Я притягиваю его ближе и бью кулаком по его щеке, отчего он спотыкаясь, отступает на несколько шагов.

Незнакомец хихикает и заводит байк. Мы наклоняемся вперед, и я обнимаю его, крепко держа, пока он жмет на газ, мчась по дороге в облаке пыли.

Куда, черт возьми, я направляюсь, я понятия не имею.

Глава 28

После часа в дороге, парень с черепом отъезжает на мотоцикле в сторону. Мой желудок сжимается при виде пустоты ни в том, ни в другом направлении. Никаких гор, в которых можно спрятаться. Никаких деревьев, за которыми можно укрыться в тени. Бежать абсолютно некуда.

Без сомнения, он намеренно выбрал это место для остановки из-за этого.

— Почему мы остановились? Осмеливаюсь спросить, когда он слезает с мотоцикла.

— Убедился, что эти говнюки не последовали за мной.

— Следовать куда? Куда ты меня ведешь?

— Ты, мой прекрасный кусочек божественной задницы, это подарок.

Я хмурюсь, скрещивая руки на груди.

— Подарок? Что ты имеешь в виду? Подарок для кого?

— Для кого? Ты что, гребаный учитель английского?

— Кто, черт возьми, ты такой? Санта-Клаус? Отвечай на вопрос.

Его губы растягиваются в улыбке, и он качает головой.

— О, Рису будет весело с тобой, милая.

— Что такое Рис?

— Рис — единственный ублюдок, которому ты не перечишь. Если бы ты была чуваком, он бы, вероятно пристрелил такое острословное дерьмо, как ты. Но ты? Я полагаю, он воспользуется твоим ртом другими способами.

— Итак, позвольте мне прояснить это. Ты обменял меня на ящик фасоли — оскорбительно, между прочим, — чтобы передать меня какому-то мудаку, который думает, что засунет свой сморщенный член мне в рот? Этого не произойдет.

— Эй, не недооценивай себя. Бобы в наши дни трудно достать. И если Рис тебя не хочет, я чертовски уверен что оставлю тебя для себя.

— Думала я слишком тощая.

— Я нес чушь. Ты на самом деле идеальна. И если бы я не жаждал повышения, я бы наверняка воспользовался твоим ртом прямо сейчас. Он наклоняет голову в сторону, и я все еще не вижу его глаз за очками, которые он носит, но угол наклона его головы говорит мне, что они устремлены куда-то в район моих ног.

— И все остальное у тебя.

— Повышение? Этот Рис — твой босс?

— Он лидер Черепов.

— Черепа. Я откидываю голову назад, в отчаянии зажмурив глаза.

— Конечно. Слушай, ты отвезешь меня обратно в Шолен, и я удвою твою порцию фасоли, добавлю немного вяленого мяса и бутылку виски сверху.

— Заманчиво. Но не играй в кости. В тот момент, когда я увидел тебя, я чуть не обосрался. Ты как раз в том вкусе, который нравится Рису.

— Тип? Он держит где-нибудь в пустыне бар для одиночек? Насколько я знаю, здесь попрошайки не слишком разборчивы.

Он со смехом качает головой.

— Черт, ты продолжаешь говорить, и старине Рису, возможно, чертовски не повезло. Он наклоняется, чтобы устроиться передо мной.

— От такого отношения у меня начинается серьезный стояк, детка.

— Что он тебе предлагает? Говорю тебе, у меня есть дом. И еда. И лекарства, там в Шолене.

— Для тебя? Черт возьми, он вероятно, назначил бы меня дорожным капитаном.

— Что это значит?

— Уважение. Это значит, что я еду впереди.

Моя челюсть отвисает, я хмурю брови, выражение, которое даже не начинает отражать мое раздражение.

— Ты превращаешь меня в наложницу какого-то извращенного мудака, чтобы ты мог играть в вожака стаи со всеми своими друзьями?

— Наложница? Он поглаживает маску-череп, прикрывающую его челюсть.

— Черт, ты так выразилась… звучит лучше, чем какой-то дерьмовый подарок. Не забудь называть себя так, когда я передам тебя ему. В любом случае, я никогда не был склонен к сюрпризам.

— Похоже, он очарователен. Я ничего не могу тебе предложить? Предложение в моем голосе заставляет меня съежиться, но когда на кону моя свобода, к черту добродетель.

— Что-нибудь-нибудь?

Он фыркает, перекидывая ногу через сиденье, и снова садится верхом на байк.

— Это предложение заманчиво, детка. Любая другая женщина, и я бы накинулся на это дерьмо, как дикая собака на хамбоун. Но ты для Риса. Конец дискуссии.

Он заводит мотоцикл, давая один отвратительный рев двигателю, и мы трогаемся с места.

Глава 29

Солнце садится низко в небе, когда мы приближаемся к широкому синему зданию, испещренному граффити. Над холмами есть глаза, написано "Поверни назад". И вперемешку с другими, более красочными фразами — черепа. Много черепов.

Незнакомец, которого я узнала как Ригса, заезжает в здание и паркует свой мотоцикл в ряду по меньшей мере двадцати других, заполняющих внутренности склада. Я никогда не видела столько мотоциклов в одном месте. Рядом с ними стоят три грузовика, покрытые знакомым зеленым брезентом, похожим на те, что производятся в Calico.

Если я смогу взять одного, я смогу уйти.

Словно прочитав мои мысли, он быстро спрыгивает с мотоцикла и снимает перчатки, засовывая их в одну из седельных сумок сбоку. Обвивая пальцами мою руку, он поднимает меня с сиденья.

— Здесь свирепствуют горные львы и койоты. Нет смысла срываться с места.

— Естественные хищники меня не пугают.

— В буйстве нет ничего естественного, — говорит он, таща меня за собой, когда выходит из здания.

— Как ты вообще водишь эти штуки? Где ты берешь бензин?

— Каждая из этих крошек работает на этаноле. Есть кукурузный фермер, который превращает его в топливо.

— И что вы ему продаете, женщин?

Он оглядывается с усмешкой.

— Только один. Сделал ее своей женой.

— Ей повезло. Я вытягиваю шею в сторону склада, от которого мы уходим.

— Ты не боишься, что кто-то собирается украсть все твои машины и бросить тебя на мели?

— Не-а. Он указывает на горную скалу впереди нас, где на вершине плато расхаживает мужчина с арсеналом, пристегнутым к телу.

— Соколиный глаз подстрелит все, у кого нет зарплаты или киски.

Прелестно.

— Что это?

— Заброшенная рудная шахта. Этому месту более ста лет.

Мы подходим к отверстию, обрамленному шатким деревом, которое выглядит так, как будто может рухнуть в любой момент.

— Это не выглядит безопасным.

Дыра в горе поглощает свет, и Ригс встряхивает тонкий предмет в руке, прежде чем включить фонарик. Яркий светодиодный ореол освещает путь впереди, уводя нас глубже в кроличью нору.

— Думаю, это было здесь дольше, чем что-либо другое. Пережило бомбы и весь мир, превращенный в дерьмо. Я бы сказал, что это настолько безопасно, насколько ты можешь себе представить, на данный момент. Раньше это был довольно дикий отель. Туристы приезжали сюда со всего мира, чтобы остановиться. Здесь около десяти номеров и общая зона. Он продолжает болтать, как гид.

— Немного готично, но здесь прохладно, иначе солнце поджарит тебе задницу.

Чем дальше мы заходим, тем больше мои нервы начинают расшатываться, и стеснение распространяется по моей груди. Камни и щебень становятся раздражающим отвлекающим фактором, сбивая меня с ног, поскольку стены надвигаются на меня со всех сторон. Я выворачиваю запястье, чтобы вырваться из хватки Рика, и он оборачивается.

— Я же говорил тебе, не пытайся сбежать. Эта шахта — единственное, что есть на многие мили вокруг. И если кошки тебя не достанут, это сделают Рейтеры.

— Я нехорошо себя чувствую. Не могу дышать.

— Клаустрофобия? Ты привыкнешь к этому. Давай. Впереди становится лучше. Вместо того, чтобы снова потянуть меня, он перекидывает меня через плечо, и во второй раз за сегодняшний день я болтаюсь перед его задницей. Только на этот раз мой желудок становится легким, и мне приходится надавить на его задницу, чтобы поднять голову достаточно, чтобы меня не вырвало.

Голоса отдаются эхом впереди, и узкая пещера открывается яркому свету. Извиваясь, я осматриваю тридцать с лишним человек, собравшихся на открытом пространстве. Мужчины. Женщины. Дети. Все они выполняют какую-то работу, стирают одежду в ведрах, готовят еду, и никого из них, кажется, ни в малейшей степени не волнует, что меня переезжает какой-то пещерный байкер.

Рабы?

Источник света — отверстие в скале, куда проникают последние лучи солнца, освещая пещеру. Помимо этого, в комнате есть около дюжины канделябров, высверленных в камне, в каждом по свече. Шаткие деревянные стулья стоят ближе всего к стенам, а воронка в центре комнаты, выложенная камнями, кажется местом для разведения костра. Это похоже на шахту, но ее определенно переделали. Спальные мешки и одеяла разбросаны по полу, по которому шагает Ригс, в то время как другие свернуты и сложены стопкой.

Байкер продолжает движение и на Т-образном перекрестке поворачивает направо, туда где в длинных каменных коридорах стоят другие бра, освещенные пламенем. — Это комнаты. Кроме нескольких мертвых тел, которые нам пришлось убрать, все место было пустым.

Он останавливается, и я снова обвиваюсь вокруг его тела, чтобы посмотреть, что происходит.

— У меня подарок для Риса. От шлепка по заднице у меня скрипят зубы, и двое мужчин, включая Ригса, хихикают.

— Эта дерзкого типа. Думаю, из нее получится какое-нибудь развлечение.

— Бедному ублюдку это могло бы пригодиться прямо сейчас. Триппу пришлось снова посадить его на цепь, — говорит другой голос.

Цепь?

Скрип отражается от стен, и мы проходим мимо другого байкера в кожаных штанах и жилете, в маске-черепе, сдвинутой на шею. Через дверь пещера открывается в другую пещеру поменьше, и мой похититель опускает меня на землю, шлепая задом по холодному песку подо мной.

Слева от меня еще одна тяжелая деревянная дверь с деталями из черного железа, которая напоминает мне подъемный мост в замке. Третий байкер стоит на страже снаружи, и что-то похожее на женский крик доносится сквозь дерево. Вопль обволакивает мой позвоночник, напрягая мышцы, и мой взгляд поднимается к входу впереди меня. Ригс стучит и входит в комнату слева от меня, оставляя меня с охранником.

Двигаясь медленно и обдуманно, я поджимаю колени под себя, ставя метку на взлет, как только встану на ноги.

Холодная сталь касается моего горла.

Я поднимаю взгляд на охранника, чьи глаза темные, почти черные, а шрамы на его лице в сочетании с хмурым выражением лица говорят мне, что он не мягкий и не добрый. Его голова выбрита налысо и покрыта татуировками. Он стягивает маску, обнажая губу, изуродованную глубокими порезами. Идеальное расстояние между ними заставляет меня задуматься, не сам ли он нанес их туда.

Другой самец появляется из ниоткуда, резко останавливается передо мной и Скарбоем и отталкивает его с дороги. Присев на корточки передо мной, он уже сдернул маску со своего лица, показывая густую щетину и пару зеленых глаз, которые скользят взад-вперед по моим. Он гладит мою рубашку, мои брюки, и когда он обхватывает меня между бедер, я напрягаю мышцы и стискиваю зубы.

— Эй! Я рычу, хлопая себя по коленям.

Лезвие снова добирается до моего горла, поднимая мой подбородок в воздух, и, нахмурившись, байкер отталкивается от меня и продолжает путь через ту же дверь, в которую Ригс вошел мгновением раньше.

И снова Скарбой проявляет мимолетный интерес, оглядывая меня с ног до головы, прежде чем прижаться спиной к стене.

— Ты что, блядь, спятил? Крик исходит от голоса, отличного от голоса Рига, с другой стороны двери. — У нее могла быть чертова бомба. Ты никогда не приносишь их просто так, не обыскав, Ригс! Черт!

— Она для Риса. Пришла с другой стороны стены.

— Другая сторона? Нотка интриги в голосе, в котором несколько секунд назад звучал яд, заставляет меня стиснуть зубы.

Что, черт возьми, это значит для этих людей, когда я уже предложила Ригсу свои припасы по другую сторону стены.

Возможно, разменная монета.

И я чертовски хороша в заключении сделок.

Маленькие мальчик и девочка, возможно, лет пяти, входят в пещеру, и я оглядываюсь на Скарбоя, ожидая, что он обрушит на них свой нечестивый ад.

Он этого не делает.

Дети опускаются передо мной на колени, их глаза блуждают, оценивая, и я крепче сжимаю книгу. Мальчик тянется за прядью моих волос и подносит ее к своему носу, нюхая. Девушка дергает за одну из кожаных завязок на моей рубашке, затем открывает ее, чтобы заглянуть внутрь.

Я отталкиваю ее, но парень проводит пальцами по моему колье и дергает за брелок.

— Остановись!

Дети за стеной тоже издевались надо мной подобным образом, но разница в том, что тогда я не сидела за чьей-то дверью, готовясь к сексуальному рабству. Я нахожу их любопытство раздражающим, пока моя голова в этом месте.

Дверь распахивается, и Ригс прогоняет детей, прежде чем потянуть меня встать. Легким толчком он ведет меня через дверь в тускло освещенную пещеру.

Мерцающие бра отбрасывают танцующие тени на камень, и каким-то образом температура внутри упала, накрывая мою кожу холодным одеялом. На стене передо мной нарисован огромный череп с глубоко посаженными черными глазницами и отсутствующей челюстью. У подножия стены ровными рядами выложены черепа, каждый примерно одинакового размера, у одних зубы прямые, у других кривые. Два других черепа сидят, прислоненные к металлическим столбам, в каком-то нездоровом виде, и только тогда до меня доходит, что все они настоящие.

Каждый череп — это отнятая жизнь.

Рядом с ними стоит кровать, покрытая тускло-черным покрывалом, под люстрой, как будто прямо с виллы в компаунде. Красивая, но странная в этом месте. Большая коричневая львиная шкура расстелена на полу, которая состоит из квадратных вырезов того, что когда-то было кирпичом, а теперь покрыто щебнем и пылью.

Плач, который я слышала раньше, привлекает мое внимание к другому концу комнаты.

Справа скудно одетая женщина лежит, корчась на полу, ее костлявый зад задран в воздух. Она кричит, как от боли, и я не осознаю, что сжимаю руку Рика, пока он не наклоняется и не шепчет: —Пейотный трип.

Я знакома с пейотом как с лекарственным растением, которое папа иногда предлагал во время болезненных родов в Шолене, но эта женщина явно приняла слишком много. Ее тело долговязое и костлявое, края ее грудей маленькими пиками выделяются на фоне ее в остальном плоской груди. Она царапает и царапает когтями землю, ее слишком худое тело опирается на колени, и мне интересно, приняла ли она наркотик от боли или от удовольствия.

— Старине Рису нравится смотреть, как они извиваются, как червяк на крючке, — добавляет Ригс.

— Женщины всегда рады услужить. Нравится дразнить его, когда он вот так прикован.

Я поднимаю взгляд на мужчин.

В одном я узнаю придурка, который обхватил меня снаружи.

Другой сидит, скрытый в тени, его ноги раскинуты, лицо закрыто маской.

Как и другие байкеры, он носит кожаный жилет с разрезами на рукавах, и я вижу выступающие бугры мышц. В отличие от снаряжения, его снаряжение заработано тяжелым трудом и соединено толстыми руками, которые покоятся на его согнутых коленях. Мышцы, сокрушающие кости.

Он наклоняется вперед, когда я приближаюсь, и я замечаю поразительную синеву его глаз. Они выделяются на фоне бронзового оттенка его кожи и темных волос, убранных с лица. Он поднимает руки, связанные цепями, которые прикреплены от его запястий к стене. Придурок с прежними цепкими руками разблокирует цепи, и таинственный мужчина сидит, потирая запястья, не сводя с меня пристального взгляда.

— Это Рис. Рис, познакомься со своим новым сексуальным даром. Ригз ударяет себя тыльной стороной ладони по виску. — Черт возьми, я имею в виду наложницу.

Я наклоняюсь к Ригсу, не сводя глаз с большого парня.

— Почему ты держишь его на цепи?

— Видишь эти черепа, милая? Он их не выкапывал. У него бывают моменты, которые мы называем провалами в памяти. Толчок сзади толкает меня вперед, и я бросаю свирепый взгляд через плечо на Ригса.

— Посмотри.

— Прежде чем она сделает еще один шаг, обыщи сучку. Гропи скрещивает руки на груди, расставив ноги.

— Тщательно.

— Чувак, она ничем не пристегнута. Горди держал ее в клетке. Уверен, что его придурок-братец уже запустил в нее свои пальцы.

Я хмурюсь на это и толкаю его локтем в бок.

— Обыщи ее.

Другой мужчина, Рис, тихо сидит, наблюдая из тени. Не говоря ни слова. Его присутствие нервирует и интригует одновременно. Как зверь, спокойно рассчитывающий идеальный момент для удара, и я задаюсь вопросом, не должна ли эта взбалмошная цыпочка, извивающаяся перед ним, как дразнилка, стать моим новым выступлением в этой адской дыре.

— Извини, дорогая. Нужно сделать быстрый поиск. Около месяца назад к нам в лагерь пришла молодая девушка, взорвала все наше барахло и двух наших мужчин. Чистые и здоровые самки — это красный флаг в этих краях.

— Ей не нужен гребаный урок истории.

— Ей не помешало бы поздороваться, прежде чем я займусь этим дерьмом, — бросает Ригс через плечо, явно раздраженный, прежде чем снова переключить свое внимание на меня.

— Вытяни руки.

В комнате становится тихо, за исключением Триппи, который стонет в углу, бормоча что-то о духах мертвых.

Нахмурившись, я позволяю Ригсу обыскать меня и, приподняв мои губы, открываю рот. Он достает фонарик со своего бока и заглядывает мне в горло. Исследует мой нос.

— Какое отношение к чему-либо имеют мои нос и рот?

— Бомба, которую она несла, не была пристегнута снаружи, детка.

— Где это было?

Он засовывает руки мне в штаны, и мне приходится схватить его за локоть, чтобы не упасть назад.

— Что за черт! Я визжу, когда он засовывает пальцы внутрь меня, мои ногти впиваются в его плоть. Я хочу ударить ублюдка, но мое тело сковано состоянием шока.

Через несколько секунд он снимает их и качает головой.

— Чистая. И крепче, чем комариная задница, натянутая на дождевую бочку. С ужасом я наблюдаю, как он засовывает пальцы в рот, прежде чем вытереть их о джинсы.

— Тоже сладкая.

Я бью кулаками в грудь Ригса, отбрасывая его на шаг назад.

— Ты когда-нибудь еще раз прикоснешься ко мне вот так и— Движение в уголке моего глаза крадет мое внимание, заглушая мои мысли.

Рис, наконец, встает, возвышаясь более чем на шесть футов. Его волосы выбриты по обе стороны головы, подстрижены сзади и длиннее на макушке, убраны с лица, как у викинга, которого я видела в книгах по истории в библиотеке. Широкие плечи сужаются к узкой талии, а кожа, выглядывающая из-под жилета, испорчена шрамами и чернилами. Какие-то племенные символы украшают его бицепсы, похожие на те, что рисуют уроженцы пустыни, которые татуируют своих воинов острыми костями и древесным углем.

Не секрет, кто альфа этой стаи — я смотрю на него.

Он шагает ко мне, и когда он подходит ближе, я замечаю шрам у его глаза, который тянется вниз вдоль скулы, как будто что-то пыталось вырвать его глазное яблоко прямо из глазницы и потерпело неудачу. Его глаза напряженные, прожигающие меня с того места, где он стоит, всего в нескольких футах от меня, но в них есть что-то знакомое, несмотря на этот шрам. Каким бы сердитым он ни выглядел, в их синеве скрыто тепло. Я видела только одного другого с таким же оттенком, чьи радужки почти светились в окружающей темноте.

Шесть?

— Где ты ее нашел? Звук, который доносится из-под его маски, глубже, чем голос Ригса, но без хрипотцы курильщика. У него сердечный, насыщенный тон, от которого вибрирует моя грудь, а мышцы обвисают от разочарования.

Не шесть.

— Горди говорит, что она пришла с другой стороны стены, — отвечает Ригс.

Мужчина, который обхватил меня руками, делает шаг вперед.

— Это то, чего мы ждали, Рис. Это наша возможность.

Взгляд Риса скользит от моих глаз к моему телу и обратно.

— Ты знаешь, кто я?

Я перевожу взгляд на Ригса и обратно.

— Рис? Байкер, который играет человеческими головами?

Его взгляд не дрогнул, но уголок глаза дернулся.

— Нет. Не она. Убери ее с моих глаз.

Неприятный женский стон прерывает момент и мои мысли, пока я пытаюсь решить, испытываю ли я облегчение или по уши в дерьме.

— Я найду выход сама

— Мои слова обрываются, когда рука Рика закрывает мне рот.

— Что— что ты имеешь в виду? Она та самая! Они здесь не падают с неба, Рис. Щуплый вскидывает руку в воздух, как будто хочет что-то поймать. Чего бы я только не отдала за то, чтобы на него обрушился потолок или обрушился здоровенный валун.

— Я сказал, что не она. Она не похожа на них. Вероятно, она и выеденного яйца для них не стоит.

— Я сам подумал, что она немного тощая. Для шоленской цыпочки. Буровые установки тоже. Здоровенный валун может упасть на буровые установки в любой момент.

— Кого волнует, сколько она стоит! Мы ищем ключ от гребаного королевства. Не выкуп.

— Они не позволят ей вернуться. Рис кружит вокруг меня, и это медленное движение заставляет меня чувствовать себя так, словно я плаваю в океане вместе с акулой.

— Вероятно, я бы ей не доверял.

— Они бы это и сделали, — возражаю я. И после дерьмового дня, который у меня был до сих пор, я бы провел еще одну ночь в Шолене.

— Я хорошо знаю охранников.

— Ты видишь? Нащупывающий подходит ближе, тыча пальцем в сторону Риса.

— Она та самая.

— Хватит! Я сказал, что не она. Взгляд Риса снова падает на меня, и прищур подсказывает мне, что за этой маской скрывается рычание.

— Уведи ее отсюда.

— Можно мне оставить ее? Рядом со мной Ригс хватает в горсть мои волосы и подносит их к своему носу.

— Она пахнет так чертовски вкусно, что я не могу этого выносить.

Рис бросается вперед и врезает кулаком Ригсу, отталкивая его на шаг назад.

— Отведи ее обратно к стене.

— Брат! Ты с ума сошел? Щуплый пристает к Рису прямо в лицо, что наводит меня на мысль, что он, должно быть, кто-то важный для более крупного мужчины, раз не надрал ему задницу за это. Он указывает за мою спину, на дверь.

— Они пронюхают, что ты упустил такую возможность, и у тебя на руках будет гребаный мятеж.

— Я предупреждаю тебя. Брось это.

— Нет. Я предупреждаю вас. Каждый из них видел ее с Ригсом. Она уйдет, и начнется настоящий ад. Они ждали. Мы ждали. Руки уперты в бедра, взгляд Гропи опускается под пристальным взглядом Риса.

— Пусть она останется. По крайней мере, пока мы что-нибудь не придумаем. План атаки. Независимо от того, поведет она нас или нет, мы окажемся по другую сторону этой стены. Ты ее отпустишь, и у нас на задницах будет весь Легион. Он проносится мимо меня, прочь из пещеры, и я чувствую легкое сжатие Ригса.

— Прости, детка, — шепчет он, прежде чем отвернуться от меня.

Щелчок двери посылает ударную волну ужаса по моему позвоночнику, и я закрываю глаза, открывая их мужчине, стоящему напротив меня.

Чудовищный зверь в лице мужчины, который явно не хочет, чтобы я была здесь.

Глава 30

Рис осторожно ступает

приближается ко мне и, как и раньше кружит позади меня. Мои волосы шевелятся на затылке, когда он приподнимает их и прерывисто выдыхает.

— Как такая женщина, как ты, оказалась за пределами стены?

— Охота.

— Охота, — вторит он.

— На что ты охотишься?

— Все, что встанет у меня на пути.

Толчок в середину спины толкает меня вперед, и я ловлю себя на том, что он ведет меня к ржавому стальному столбу, торчащему из земли. Цепь пропущена через отверстие у ее основания, каждый конец прикреплен к набору наручников. На земле расстелена циновка, сплетенная из агавы, а поверх нее еще одна шкура животного поменьше.

Место, где меня посадят на цепь, как и другую женщину, которая, как я предполагаю, его сексуальная рабыня.

Я разворачиваюсь на каблуках, пока снова не оказываюсь лицом к нему, и прижимаю книгу к груди.

— Если ты думаешь, что я собираюсь тратить часы на то, чтобы развлекать тебя, с таким же успехом ты можешь убить меня сейчас. Жизнь чертовски коротка.

Он выхватывает книгу у меня из рук, и когда я тянусь за ней, он отбрасывает мою руку.

Наблюдая, как он перелистывает страницы, я усмехаюсь, и я скрещиваю руки.

— В любом случае, не похоже, что ты можешь это прочесть.

Мои глаза сканируют комнату, пока он отвлекается, и я мысленно подсчитываю шаги, которые потребуются, чтобы добраться до двери.

— Послушай, ты не хочешь, чтобы я была здесь. Я не хочу, чтобы я была здесь. Как насчет того, чтобы ты просто отпустил меня.

Наклонив голову, он смотрит на меня в ответ и бросает книгу на кровать. В два шага он оказывается ближе, возвышаясь надо мной.

— На колени.

Пристальный взгляд прикован к его массивной груди, я сжимаю челюсти.

— Пошел ты. Каждый мускул в моем теле умоляет меня убежать, если бы не его массивная фигура, прижимающая меня к стене. Даже если бы я выбралась из комнаты, мне пришлось бы иметь дело с придурковатым охранником и бандой байкеров, наступающих мне на пятки.

Давление на мои плечи вынуждает меня опуститься на колени, и я взмахиваю рукой, отбрасывая его руку от себя. Стоя на уровне его выпуклой промежности, я пристально смотрю на него, фантазируя об этих голубых глазах, зажмуренных от боли, когда я прикусываю его член.

Он зацепляет пальцем мой подбородок, нежно поглаживая большим пальцем мою щеку.

Этот жест обезоруживает меня, и я тупо смотрю на него в поисках любого признака того, что за моей дерзостью последует холодная затрещина.

Его аромат напоминает мне о дожде, о том, как пахнет земля после грозы. Свежий и чистый. Пальцы скользят по моему лицу, и я понимаю, что он изучает мои кости.

Возможно, рассматривает мою для своей коллекции.

Присев передо мной на корточки, он поднимает цепочки и дергает за мое запястье, плотно прижимая замок к моей коже. Он повторяет то же самое с другой рукой, оставляя мне только около пяти футов цепи для каждой конечности.

Оттолкнувшись от него, я отступаю к стене, оставляя некоторое расстояние между нами.

— Как тебя зовут? спрашивает он.

Меня поражает, что я никому из них не сказала своего имени. Никто из этих людей не знает, кто я. Даже Ригс. Имена обладают властью, и будь я проклята, если это одно достанется мне. Если здесь у меня отнимут все остальное, это единственное, что я, черт возьми, оставлю для себя.

— Иди к черту.

Его взгляд скользит по челюсти черепа, и я задаюсь вопросом, сомкнет ли он эти руки на моем горле и задушит жизнь прямо во мне.

Стук в дверь прерывает наше разглядывание, и две девушки помладше, лет шестнадцати, входят в комнату с подносами с фруктами и кувшином, в котором, я полагаю, вода. При виде этого я делаю резкий глоток, отчаянно нуждаясь в одном глотке после путешествия по жаре пустыни.

Желание быстро угасает, когда девушки ставят тарелки на пол перед ним, склонив головы, как будто боятся смотреть на него. Вид этого вызывает у меня внутри ураган отвращения и гнева, и я кривлю губы от высокомерия этого человека. Мудак, наверное, причиняет им боль. Судя по окружающей жуткой обстановке, он, вероятно, тоже получает от этого удовольствие. Иначе зачем бы ему спать с черепами?

Я мельком замечаю, как одна девушка смотрит вниз на шрам на его руке. Пока другая наливает воду, ее глаза остаются прикованными, и они кажется направляют ее руку, когда она протягивает руку, чтобы коснуться его.

Он отшатывается и сжимает руки в кулаки.

Мои мышцы напрягаются, ожидая, что он замахнется на нее. Я не знаю, что я буду делать, если этот ублюдок ударит ее у меня на глазах.

Втянув кулак обратно в тело, она опускает взгляд, потирая руки.

— Прости. Я… забыла. Мне так жаль.

Обе девушки встают, отводя свои взгляды от Риса и меня.

Я поднимаю цепь, ударяя ею о столб рядом со мной.

— Эй! Кто-нибудь случайно заметил женщину, прикованную здесь? Хочешь мне помочь?

Не обращая на меня внимания, они быстро выходят из комнаты и закрывают за собой дверь.

Сердитые глаза Риса снова поворачиваются ко мне. Я не знаю, злятся ли они, наверняка, просто из-за шрама это так выглядит, как будто за этой маской скрывается постоянное рычание.

Он поворачивается ко мне лицом, держа инжир и кувшин, и натягивает маску на подбородок, обнажая шрам, приподнимающий уголок его рта. Поднося кувшин к губам, он откидывает голову назад, и с его губ стекают тонкие ручейки.

Першение в моем горле приглашает сделать еще один глоток, не в состоянии произвести достаточное количество влаги.

Убирая кувшин от лица, он снова садится передо мной на корточки. — Имя.

А, теперь я понимаю. Он планирует пытать меня, пока я не отвечу ему.

— Трахни себя. Это мое имя.

— Ну, пошел ты к черту, я думаю, твое имя подходит.

Надежда на воду рассеивается, когда я смотрю, как он топает прочь и опускается на колени рядом с Триппи, чтобы предложить глоток.

Ублюдок.

Я откидываюсь к стене и подтягиваю ноги, упираясь локтями в колени.

Вспышка ожога ударяет мне в спину, и я открываю рот в беззвучном крике. Вспышка разлетается, заставляя меня полететь лицом вниз на землю. Как будто ножи режут мою спину. Мои мышцы дрожат, чтобы предотвратить сильный ожог, когда мучительная боль пронзает мои мышцы, распространяясь по позвоночному столбу. За ним прохладная волна оседает под моей кожей, пробираясь до костей, словно иглы, пронзающие мою плоть. Я не могу пошевелиться. Мое сердце бешено колотится, и я не могу пошевелиться.

Электричество пронзает мои нервные окончания, как будто они разорваны, как разорванные провода кабеля.

Облака пыли поднимаются вокруг моего лица, когда я кричу. Это все, что я могу сделать.

Я никогда в жизни не испытывал ничего более мучительного.

У меня в голове что-то шаркает. Движение вокруг меня. Кто-то поднимает мою рубашку, прикладывая руку к тому горячему месту, где неослабевающая боль.

— Д-д-не трогай это!

Я прижимаю голову к грязи, в то время как на моих глазах выступают слезы.

Вид передо мной съеживается до булавочного укола, когда колючая грязь царапает мою щеку.

Звуки достигают моих ушей.

Отчетливые женские стоны, разрывающиеся между удовольствием и болью. Я открываю глаза, словно в тумане, похожем на сон, и вижу фигуру, нависающую надо мной. Размытость мешает мне ясно видеть его. Но он большой. Рис?

Пот блестит на его теле, освещая шрамы, разбросанные по коже. Рельефные мышцы изгибаются в такт его движениям, его тело стройное и такое же мощное, как пьянящий аромат, наполняющий комнату. Все движется медленно. Извилисто. Как будто это действительно сон.

Эти стоны — мои собственные.

Волны удовольствия сжимаются в моем животе, и я облизываю губы, желая побороть это, но каждый мускул молит о сладких вибрациях, проникающих в мои кости.

Я поворачиваю голову и вижу ряд черепов, прислоненных к стене. Их рты разинуты, белые завитки дыма поднимаются к потолку пещеры. Картина на стене смотрит на меня сверху вниз, расширяясь и уменьшаясь на моих глазах, и черепа смеются над слабыми голосами, которые шепчут мое имя. Я смотрю вниз на себя, полностью одетую, но корчащуюся на полу. Рис наблюдает за мной, челюсть отвисла, глаза прикрыты.

Эти голубые глаза впиваются в меня, наполненные голодом, более сильным, чем само голодание.

Сцена исчезает, когда сон подступает к моим глазам, и я поддаюсь ему.

Жидкость стекает по моему горлу,

образует дорожку влаги, которая охлаждает мою грудь. Страстное желание охватывает меня с новой силой, и я поднимаю дрожащие руки к холодному предмету, подносимому к моим губам. Отчаянно желая еще, я держу его там, высасывая столько воды, сколько могу, не заботясь о том, что она вытекает из уголка моего рта.

Давление на мой затылок поддерживает меня в вертикальном положении, покачивая головой, пока я продолжаю пить.

Кувшин падает в темноту пещеры, освещенной только одним настенным светильником, гораздо более тусклым, чем раньше. Другой самки нигде не видно, оставляя меня гадать, не начинается ли сейчас моя смена развлекать ублюдка.

Маска Риса снята, и я изучаю резкие линии его подбородка, покрытого коротко остриженной тенью бороды, и шрам, который искажает его кожу. Он невероятно привлекателен… для бастарда.

— Ты упрямая.

— Так мне говорили, — говорю я слабо.

Прохладной воды пока достаточно, а мое тело настолько вялое от голода и жажды, что мне даже все равно, что он со мной делает. Мои глаза закрываются, но открываются при первом прикосновении сладости, танцующей на моем языке. Мякоть инжира прижимается к моим губам, и я держу ее там, высасывая сок, который на вкус как сладкое блаженство. Боль пульсирует в моей спине и чешется. Черт возьми, как же она чешется. Я переворачиваюсь в грязи, пытаясь облегчить ее, и, как будто он может прочитать мои мысли, он расчесывает ее для меня.

Несмотря на мое раздражение, облегчение невероятное, и у меня вырывается тихое ворчание, когда он прибивает гвоздь к месту.

— Ястреб-тарантул. Он проводит рукой по боли, и это рай. Сущие небеса.

— Нашел это застрявшим у тебя в рубашке.

— Боль. Это было так сильно.

— Дал тебе немного пейота для этого. Последние несколько часов у тебя были галлюцинации.

Галлюцинации? Я не утруждаю себя объяснением ему, что эти галлюцинации включали в себя то, что он наблюдал за мной точно так же, как за другой женщиной. Черт возьми, может быть, так оно и было.

— Тебя раньше жалили?

Он кивает.

— Много раз.

— Уверена, что один из вас, придурков, не натравил это на меня в качестве одной из ваших отвратительных пыток?

— Если бы я собирался тебя мучить, я бы придумал что-нибудь более креативное, чем ястреб-тарантул.

— Хочешь связать меня и предложить себя тебе? Я приму удар в любой день из-за этого, спасибо.

В его глазах появляется улыбка, когда он двигает челюстью, как будто пытается не рассмеяться.

Все еще подпирая голову, он наблюдает, как я ем фрукт, казалось бы прикованный к нему, и опять же мне было наплевать, какие мысли зреют в его голове. Голодание — это способ присвоить себе приоритеты, и мой способ — восполнить свой организм.

Он приподнимает мое очаровательное колье, которое я купила у Джесси, с маленькой птичкой, свисающей с кожи.

— Как тебя зовут, маленькая птичка? он спрашивает в третий раз за несколько часов, и когда я качаю головой, его губы сжимаются в жесткую линию, оттягивая поврежденную кожу шрама.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что он собирается украсть плод, побуждая меня сжать его покрепче, он отпускает мою шею и встает. Его резкие движения говорят мне, что он взбешен, но он не говорит больше ни слова, пересекая комнату.

Он снимает с плеч кожаный жилет, и в тусклом свете я вижу его мышцы, где тени переходят в впадины и жесткие линии груди и пресса. Немного повозившись с застежкой-молнией, согнув локти по обе стороны от себя, он сбрасывает джинсы на пол и отбрасывает их пинком. Не сводя с меня глаз, он выпрямляется, обхватив свое мужское достоинство. Его тело точеное и идеально пропорциональное, бедра выглядят такими же мощными, как и широкая грудь.

На полу, в нескольких футах от меня, кровать из одеял, на которую он ложится. Не большая удобная кровать, а куча одеял размером не больше коврика подо мной.

Следующие двадцать минут или около того я наблюдаю, как его спина расширяется и сжимается, расширяется и сжимается, совсем как череп на стене. Медленнее. Медленнее, пока я не убеждаюсь, что он заснул. Ниже его покрытой шрамами спины виднеется мускулистая задница, дополненная вмятинами на внешних ягодицах, и я должна приказать себе отвести взгляд от их отвлекающего эффекта.

Я вытягиваю шею назад, к цепям, и осторожно, чтобы они не гремели, напрягаю мышцы и тяну. Как будто я могу выдернуть шест прямо из земли.

Дрожащие мышцы и судорога в ладони говорят мне, что я не могу.

Раздраженно выдыхая, я отказываюсь от усилий и смотрю на потолок пещеры.

Мне требуется некоторое время, чтобы снова заснуть. Я ненавижу звуки в пещере. Холодный и застоявшийся воздух. Глухое эхо голосов из главной пещеры. Удушье и отчаяние от того, что ты в ловушке. Снова.

Как только усталость сковывает мои веки, стон заставляет меня проснуться.

Мечтаешь?

Я моргаю, чтобы убедиться, что не сплю, и до моих ушей доносится ворчание. Тишину наполняют резкие вдохи, как будто Рису снится кошмар, и его тело дергается с каждым выдохом. Животный звук, который вырывается из его груди, — это крик боли, и я поднимаю голову с коврика. Надеюсь, это не один из его моментов затмения, который закончится тем, что мой череп будет водружен на столб рядом с его кроватью.

Он взмахивает рукой в воздухе, действие, которое заставляет его сесть прямо, и он осматривает комнату, оглядываясь взад и вперед, как будто сбитый с толку.

Его глаза устремлены на меня, грудь поднимается и опускается от глубоких, быстрых вдохов.

Он поворачивается ко мне лицом, откидываясь на груду одеял, и смотрит на меня в мерцающем свете. Делая глубокие, легкие вдохи, он наблюдает за мной с таким пристальным вниманием, что я чувствую, как волоски встают дыбом на моей коже. Хотя это нелегко разглядеть, я могу разглядеть очертания его мужского достоинства, лежащего прямо перед его мускулистыми бедрами.

Ложась обратно на коврик, я закрываю глаза, делая все возможное, чтобы оградить их от единственного места, к которому их, кажется, тянет. Расстроенная, я переворачиваюсь так, что оказываюсь к нему спиной, прислушиваясь к любому движению, которое могло бы предположить, что он попытается изнасиловать меня ночью.

Вместо этого его тихое дыхание говорит мне, что он снова заснул.

Глава 31

— Вставай.

Женский голос вырывает меня из сна, и дернув за цепочку, я открываю глаза и вижу рыжеволосую, не такую костлявую, как другие женщины, но гибкую. Ее рваная фланелевая рубашка напоминает мне о Джесси, а красная бандана, которую она носит на голове, придает жесткости ее маленькому телосложению.

— Я собираюсь расстегнуть манжеты. Попробуешь какую-нибудь ерунду, и я тебя пристрелю. Янтарного цвета глаза поднимаются на меня.

— И я чертовски хороший стрелок. Я бы не стала рисковать.

Мое тело болит, как будто я весь день трудилась в саду, а потом бежала через пустыню. Духота заполняет мой череп, как будто мозг покрыт ватой.

— Кто ты?

— Вопрос на миллион долларов в том, кто ты?

Потирая виски, я закатываю на нее глаза.

— Забудь об этом.

— Прекрасно. Ты хочешь вести себя как рабыня, с тобой будут обращаться как с рабыней. Я буду называть тебя Девочка, как тебе это?

— Слетает с языка лучше, чем с языка рабыни, тебе не кажется? И последнее, чему я проверила, это то почему вы идиоты, похитили меня.

— Ты служишь определенной цели. Это единственная причина, по которой ты здесь. Ригс подумал, что ты можешь быть полезна. Ее взгляд обводит комнату и возвращается ко мне, когда она наклоняет голову.

— Он позволил тебе спать здесь?

— Позволить? Я поворачиваюсь обратно к столбу, к которому меня приковали.

— Насколько я знаю, у меня не было выбора.

— Он никому не позволяет оставаться с ним на ночь. Не любит ни с кем спать. Особенно с женщинами.

— Мне повезло. Я мотаю головой в сторону кучи пустых одеял на полу, где он спал.

— Ты забыла приковать его обратно прошлой ночью.

— Цепи — это всего лишь мера предосторожности.

— Итак, ты приносишь ничего не подозревающих женщин в жертву монстру и запираешь за собой дверь, не так ли?

Игнорируя мой вопрос, она толкает меня в руку, подталкивая вперед, и я бросаю на нее сердитый взгляд, когда делаю шаг к двери.

— Давай. Тебе понравится то, что я приготовила для тебя сегодня, девочка.

— Куда вообще подевался мудак? Пошел, чтобы какая-нибудь бедная наивная поклонница начистила ему член?

— Закрой свой гребаный рот. И к твоему сведению, он отправился собирать еду. Для всех здешних петушиных фанаток, включая тебя.

— Я не трогала его член.

— Молодец. В банкетном зале раздают медали, если хочешь взять одну.

— Все такие умники или только ты?

— Только те, кто терпеть не может претенциозных и неблагодарных сук вроде тебя. Ты думаешь, что раз ты пришла с другой стороны стены, ты намного лучше? Такая чистая? У меня новости, милая. Мы все здесь несем одинаковую ношу и все делимся плодами своего труда. В равной степени.

Она ведет меня на открытое пространство, где четыре женщины сидят широким кругом, каждая вырезает плоскими косточками внутренности арбуза. Шесть нераскрытых арбузов лежат в стороне, и она жестом приглашает меня сесть.

Я сажусь на бревно рядом с пожилой женщиной, упираясь локтями в колени. Ред протягивает мне поднос с ломтиком хлеба, разнообразными фруктами и водой.

— Ешь. А когда закончишь, возьми дыню и вырежь из нее дольку. Если я поймаю тебя за тем, что ты ее ешь, тебя бросят в яму.

— Яма?

— Сюда мы бросаем туши горных львов и рысей. Если кормить их мертвечиной, они оставят нас в покое.

— Поняла. Не ешь арбуз.

— Когда закончишь, выжмите из арбуза сок. Удалите косточки и отложите их в сторону.

— Что мне делать с соком?

— Подавайте это всем.

— Рабы или мудаки-байкеры?

— Всем. Руки на бедрах, она вздергивает подбородок.

— И никто здесь не является рабом.

Я перевожу взгляд на Ред, когда она разворачивается, и поворачиваюсь к пожилой женщине рядом со мной, которая сидит сгорбившись, и чистит дыню.

— Тебя они тоже купили?

Даже не моргнув глазом, она продолжает трудиться, ее губы сжаты в тугую складку морщин.

— Она думает, что ты ведьма. Голос доносится сзади, где снова волшебным образом появился Ред.

— Ни одна женщина никогда не спала с ним всю ночь. Она думает, что ты дьявольское отродье.

— Ты прочитала это в ее мыслях, или как?

— Она сказала мне.

Значит, она все-таки говорит.

— Если я ведьма, то Рис, должно быть, сам дьявол, верно? Она его тоже игнорирует?

— Она уважает его. И боится его.

— У всех вас серьезный случай стокгольмского синдрома. Вы знаете это? Я никогда не смогла бы уважать человека, который внушает страх.

Уголок губ Ред приподнимается, и она наклоняет голову.

— Ты недостаточно долго здесь живешь, принцесса. Они все хищники. Некоторые просто оказываются более лояльными, чем другие. Она неторопливо уходит, положив руку на рукоять клинка, и я снова обращаю свое внимание на старую женщину.

— Я не ведьма. Довольно сложно сбежать, когда ты привязана к столбу на всю ночь.

Впервые она поднимает на меня глаза, изучая меня мгновение, прежде чем вернуться к своему труду.

Я заканчиваю завтракать и принимаюсь резать арбуз плоской тупой косточкой, высыпая содержимое в миску, как это делали другие женщины. Я отделяю семена, как указано в инструкции, добавляя их растущей кучкой в большую миску, расположенную в центре нашего круга. Раздавливая плоды, я измельчаю их с косточками до образования пенистого сока, все время жалея, что у меня нет слинга.

Другие женщины наливают сок обратно в дынную скорлупу и берут чашку. Я следую их примеру и подхожу к каждому человеку в пещере — старому, молодому и паре байкеров — предлагая по чашке сока. Мой взгляд остается прикованным ко входу в пещеру, пока я двигаюсь туда, где я знаю, лежит свобода. Если я смогу миновать охрану, я смогу убежать на одной из тех машин в здании. Я никогда не водила мотоцикл, но я готова пройти ускоренный курс, чтобы убраться отсюда к чертовой матери — место, которое я изо всех сил пытаюсь понять.

Кажется, никто не хочет быть здесь, кроме меня. И из того, что я поняла, в мои планы не входит играть роль кухонной служанки перед остальными. Меня собираются использовать, чтобы попасть в Шолен.

Как бы мне ни хотелось увидеть, как этот город наконец уступит реальности, которая окружает его идеальные стены, я не готова жертвовать собой ради кучки байкеров-психопатов, чтобы сделать это. Если Легион пронюхает, что я предоставила кому-либо доступ к их драгоценному сообществу, я буду прикреплена к посту в качестве урока для всех.

Ред передает что-то молодой женщине, возможно, моего возраста. Она отправляет в рот то, что ей дали, и направляется к одному из байкеров, который сидит в стороне, перекусывая куском мяса. Девушка опускается на колени рядом с ним, ее голова склонена, когда она берет его за руку. В свою очередь, он ставит тарелку, и они вдвоем проходят мимо охранника, который похлопывает байкера по спине, когда пара исчезает в длинном темном туннеле.

Эта сцена скривляет мои губы, напоминая мне о Дамиане и о том, как его дружки из маленького Легиона похлопывали его по спине, когда я соглашалась встретиться с ним в переулке или в каком-нибудь другом малоизвестном месте. Если мне нужно было угадать, Ред подарила ей кружево королевы Анны. В Шолене оно использовалось в качестве контрацептива, особенно популярного среди молодежи, и папа часто держал его под рукой в клинике.

На противоположной стороне пещеры женщины, разливающие сок, выходят из пещеры, неся арбузы мимо охранника, и цветок надежды покалывает мою грудь. Я быстро направляюсь к нему, но останавливаюсь, вспомнив, что мой дневник где-то в комнате Риса.

Я качаю головой. Прости, папа. Я не могу упустить возможность сбежать.

Пересекая пещеру, я останавливаюсь, когда охранник выбрасывает руку, которая ударяет меня в грудь.

— Я следую за остальными. Я киваю головой в сторону женщин, которые продолжают идти через пещеру впереди.

— Не она, Чудак. голос Ред скользит по моему позвоночнику, и я поворачиваюсь, чтобы обнаружить, что она стоит позади меня, подбоченившись.

Язвительный ответ застревает в уголке моего рта, быстро заглушаемый легким движением и топотом приближающихся ко мне ботинок.

Рис несет по пещере две сложенные коробки, доверху набитые овощами. Его глаза прикованы ко мне, пока он шагает по пещере. Их интенсивность слишком велика, и я отворачиваюсь, пока он не проходит.

Позади него тот, кого Рис называл братом — тот, кто обнимал меня за день до этого. Проходя мимо, он останавливается, чтобы поцеловать Реда. За ними тянется вереница людей, раненых, истекающих кровью от порезов, с рубцами и ушибами от побоев. Каждый из них кажется перемещенным, когда они входят в пещеру, несчастный и сломленный. В основном женщины и только пара детей. Мужчин нет.

Молодая светловолосая девушка, лет пятнадцати-шестнадцати, поднимает на меня глаза, как будто отказывается встречаться со мной взглядом, ее платье изорвано в клочья и забрызгано кровью.

Ригс и трое других байкеров замыкают шествие — все они несут припасы и раны, полученные в бою. Сканирование пещеры приводит к осознанию того, что я не заметила вчера. Здесь на каждого мужчину приходится примерно по две женщины. Как будто они запасаются женщинами.

От их вида у меня разогревается кровь, и я бросаю ответный взгляд на Реда, поскольку то, что раньше было сплошным замешательством, внезапно становится явным.

Повстанцы. Те, кто совершал набеги на ульи, крал их припасы.

Дыню вырывают у меня из рук, и я обращаю свое внимание на пожилую женщину, которая обменивает ее на миску дымящегося бульона, кусок мяса и дынный сок в чашке.

— Для Риса. Отнеси это ему.

Гнев бурлит в моей крови, такой горячий, что я могла бы устроить ад в этом месте. Вместо этого я несу этот гнев с собой через пещеру и обратно в комнату, где я проснулась ранее.

Захлопнув дверь, я нахожу Риса, стоящего ко мне спиной и стаскивающего с плеч кожаный жилет. Когда он поворачивается, красное пятно отмечает травму, к которой он наклоняется, как будто испытывая боль.

Хорошо.

— Вот твой ужин. Яд, бегущий по моим венам, просачивается в мой голос, когда я пересекаю комнату и направляюсь к нему.

Он падает в одно из кресел рядом со своей кроватью и машет тарелкой с едой.

Я встаю перед ним и выливаю миску с бульоном, мясом и соком ему на колени, отбрасывая поднос в сторону, но как ни странно, он даже не вздрагивает от обжигающей жидкости.

— Надеюсь, ты будешь гореть в аду, придурок.

Его губы гневно растягиваются, зрелище, которое вызывает улыбку на моем лице, пока я не оборачиваюсь и не вижу Реда, стоящего позади меня.

Ярость окрашивает ее лицо, и все, что я вижу, это вспышку ее кулака, летящего в мою сторону.

Тупая боль пульсирует в моей челюсти, и я поднимаю руку, чтобы потереть ее. Звон цепи заставляет меня открыть глаза, посмотреть на наручники на моих запястьях, и я откидываю голову назад, прислоняясь к ржавому столбу, к которому я снова привязана.

Черт возьми.

Мерцание бра на стене позволяет мне увидеть, что этот столб тоньше, вбитый в щебнистый слой песка.

За столбом длинный туннель без света в конце — не пещера Риса — и я прямо посреди него, лежу на мягком песчаном ложе. Нахмурившись, я переворачиваюсь на живот, дергая за стойку.

— Давай, спящая красавица. Голос Рэда официально стал моим наименее любимым звуком в мире.

Я закатываю глаза и опускаю взгляд, чтобы увидеть, что она стоит у моих ног, ключи болтаются у нее на бедре.

— Я действительно тебя ненавижу.

— Я раздавлена. Правда. Она опускается на колени рядом со мной, и в ту секунду, когда моя связанная рука сжимает брелок, ее лезвие оказывается у моего горла.

— Перерыв на ссание. И если ты попытаешься что-нибудь предпринять, я без колебаний расскажу остальным, что с тобой сбежала Бешенная.

— Ты забираешь меня из пещеры? Недоверие в моем голосе не наигранное. Я нахожу глупым, что она рискнула.

— Мы идем группой. Так безопаснее.

— Я не собираюсь ссать перед кучей сексуально озабоченных мужчин. Я выбираю умереть от отравления мочой, спасибо.

— Это всего лишь женщины. Там есть маленькая тинаджа, где мы набираем воду и купаемся.

Я с отвращением отшатываюсь от этого.

— Ты пьешь из той же воды, в которой моешься?

— Если только здесь кто-то не заболел? Да. На случай, если ты пропустил это, у нас нет такой роскоши, как душ и уютные ванны с пеной. Опуская лезвие, она расстегивает наручники, освобождая мои руки.

— Никто не хочет держать тебя в цепях, но если ты собираешься нести эту чушь, у меня нет причин позволять тебе разгуливать здесь.

— Они делают тебе надрез или что-то в этом роде? Что ты получаешь от порабощения женщин?

— Я уже говорила тебе раньше. Здесь никто не является рабом.

— Ты вытаскиваешь этих женщин из их ульев, чтобы… что? Переспать со здешними мужчинами? Я видела это, так что не говори мне, что ты этого не делаешь.

— Каждая из этих женщин хочет быть здесь, так что следи за своим гребаным языком. Здесь они в большей безопасности, чем там. Она выпячивает подбородок и поднимается на ноги.

— Тебе повезло, что Ригс нашел тебя. Наклоняясь ко мне, она щелкает пальцами, но я отбрасываю ее руку, поднимаясь на ноги без ее помощи.

— Ты бредишь. Единственное, что сделал Ригс, это перевез меня из одной тюрьмы в другую.

— Горди неплохой человек. Конечно, не самый худший. Но он, черт возьми, сделает все, что должен, ради своей семьи. Это включает в себя продажу молодых женщин мужчинам, которые, не задумываясь, отрезали бы язык такому умнику, как ты.

Я не говорю ей, что ей придется отрезать мне ноги, чтобы я не взлетела. Вместо этого я выхожу вслед за ней из пещеры вместе с четырьмя другими женщинами, ни одна из которых не была в группе прошлой ночью.

Как только мы проходим мимо охраны, я оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто из байкеров не следует за мной, и направляю свое внимание на свет впереди. Мы преодолеваем конец туннеля, и мои мышцы напрягаются, готовясь к бегству.

Снаружи Ред запрокидывает голову и посылает воздушный поцелуй. Я иду по ее следу к мужчине, расхаживающему по камням со своим ружьем. Соколиный глаз. Ригс сказал, что мужчина не стал бы снимать ничего с нашивкой или киской, но я подожду, пока мы не скроемся из виду, на случай, если он сделает для меня исключение.

Мы идем по тропе, все гуськом, Ред замыкает шествие. Через высокие каньоны мы достигаем области известняка, окруженной кучами сланца. В центре тропинки, врезанной в известняка, находится приличных размеров бассейн с водой — самый большой, который я когда-либо видела в горах, около двадцати футов в поперечнике. Временный, судя по линиям и гребням в скале.

Я оглядываюсь по сторонам, замечая, что мы вне поля зрения Соколиного Глаза, в то время как другие девушки собираются на краю тинаджи.

Глухой удар по моему плечу, когда Ред встает рядом со мной, и я смотрю вниз, чтобы взять флягу и маленький глиняный предмет, похожий на раковину, наполненную каким-то маслом.

— Пошли, принцесса. Ты можешь сходить в туалет там, — говорит она, указывая на дорожку за бассейном, окаймленную кустарником.

— Когда закончишь, возьми немного воды, чтобы вернуться.

Идеально.

— Что это? Я поднимаю глиняную миску, вдыхая аромат, наполняющий мой нос.

— Розовое масло жожоба. От него приятно пахнет.

— Почему я должна хотеть хорошо пахнуть для любого из вас?

Она пожимает плечами, делая шаг вперед меня.

— Не используй это. Мне было бы все равно.

Сначала я возьму воды, а потом сбегаю в горы. Фляги мне хватит на два дня, если я ее сохраню, и, надеюсь, я найду другой источник воды.

Словно читая мои мысли, Ред говорит: —Здесь нет другой воды на многие мили вокруг. Убедись, что ты наполнила ее до краев.

Угроза, которая удержала бы большинство от побега, я полагаю.

Но не меня.

Присаживаясь рядом с брюнеткой, я опускаю свою флягу в воду, наблюдая, как у горлышка собираются пузырьки.

— Что случилось с твоей рукой?

Я поднимаю взгляд ровно настолько, чтобы увидеть, что брюнетка смотрит на мое запястье и на очевидный шрам от самоубийства там.

— Упала на нож.

Ее губы растягиваются в улыбке, и она подносит флягу ко рту, чтобы сделать глоток.

— Не буду врать. Я сама думала об этом. Она кивает в сторону девушки чуть помоложе с песочно-каштановыми волосами на другой стороне пруда, соскальзывающей в воду в одном лифчике и трусиках.

— Но тогда моя сестра осталась бы в покое.

Секунды тикают, пока я заканчиваю наполнять флягу и брызгаю водой на лицо. Не то чтобы мне было все равно, что говорит мне эта женщина, это так, но мой разум подсчитывает, как далеко я смогу пробежать по этой тропинке, прежде чем Рэд сделает первый выстрел из своего пистолета.

Я закрываю воду и перекрещиваю ремень через голову, готовясь к решающему броску в своей жизни.

— Да. Что ж, если ты передумаешь, оно того не стоит.

Со смешком она проводит тряпкой по рукам, засовывая ее под рубашку к подмышкам.

— Я бы не стала. Теперь, когда я беременна.

Именно тогда я смотрю вниз и вижу выпуклость, торчащую из-под ее изодранной рубашки — маленькую при ее тощем телосложении, но определенно есть. Больные ублюдки, вероятно, оплодотворили ее.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Мои мышцы напрягаются при звуке рычания вдалеке. Приближается. Быстро.

Я переключаю свое внимание на приближающихся Рейтов, несущихся к нам по противоположной тропинке.

— Анна! Женщина рядом со мной с трудом поднимается на ноги.

Я прыгаю к своему, медленно пятясь по тропинке позади меня.

Крики эхом разносятся по каньону, отражаясь от скал, когда женщины гребут к краю тинаджи.

В воздух раздаются выстрелы, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Рэд бросается вперед, помогая женщинам выбраться из бассейна, когда она всаживает пулю одному из Рейтов прямо в голову.

Бешенный поднимает Анну с края бассейна и тащит ее прочь, в то время как она брыкается и кричит.

Другой вонзает зубы в одну из пожилых женщин.

— Анна! Та, что сидела рядом со мной несколько секунд назад, бросается на Бешенного, оттаскивающего ее сестру но один сильный удар деформированной мужской руки отправляет ее в полет на соседний камень.

Рэд стреляет в ту, которая сейчас питается от пожилой женщины, и еще две собираются у ее тела, разрывая его, когда она издает булькающий крик.

Все мои инстинкты говорят мне бежать.

Беги. Выживай.

Я разворачиваюсь на каблуках, чтобы сделать это, и мельком вижу Ред, она качает головой, прежде чем броситься в погоню за Рейтом, который украл девушку. По пути она помогает брюнетке, и они вдвоем ковыляют по тропинке позади них.

Разъяренный бросается ко мне, и я хватаю с земли камень размером с ладонь, швыряя его прямо ему в лоб. От удара его голова откидывается назад, а ноги выбиваются из-под него. Он падает, ползет на коленях по известняку ко мне. Я хватаю другой камень и бью им его по черепу. Один. Два. Три. Четвертый удар издает тошнотворный треск, и он падает на землю.

Нужно идти. Нужно идти. Нужно идти.

В моей голове ревет сирена, приказывая мне убираться отсюда к черту.

Врывается еще один Рейтер, и когда он тянется ко мне, я уклоняюсь от взмаха его рук и продолжаю идти по тропинке.

Однако вместо того, чтобы убежать. Я бросаюсь вслед за Редом и брюнеткой.

Морозный холод ветви поднимаются по моему позвоночнику, когда я вхожу в устье незнакомой пещеры. Я вглядываюсь в темноту за ее пределами, в которой исчезли шаги, по которым я шла, и преследующая дрожь — последняя попытка моего тела развернуть меня.

Впереди эхом отдаются крики, и крошечный укол света говорит мне, что мне предстоит пройти добрую пару сотен ярдов непроглядной тьмы, прежде чем я доберусь до нее.

Если бы я не была такой упрямой, мой мозг убедил бы меня повернуть назад и прервать миссию, но тело не так уж много может сделать, когда адреналин берет верх.

В нос мне ударяет гнилостный запах, и я подавляю желание глотнуть, ступая по гравию, который хрустит под моими ботинками.

Снова крики.

Каждый нерв в моем теле напряжен. Стоит дыбом. Ждет, когда его утащат или укусят.

Я должна идти. Я должна развернуться прямо сейчас и спасти свою задницу.

Как сказал папа, одиночество — единственный способ выжить здесь.

Какой-то предмет ударяет меня по ноге, и я проглатываю крик, прикрывая рот рукой. Дребезжание предмета привлекает мое любопытство, и я наклоняюсь вперед, ощупывая в темноте, пока не нащупываю холодный стержень. Липкая влага скользит по моим кончикам пальцев, и я поднимаю предмет, узнавая фонарик в своей руке.

Я включаю его.

Изуродованное лицо с рычанием наклоняется ко мне, и крик срывается с моих губ. Повинуясь инстинкту, я швыряю фонарик ему в лицо.

Руки обвиваются вокруг моей талии, и я отшатываюсь назад, падая на землю. Страх душит мое дыхание, и я плюхаюсь на живот, царапая грязь, чтобы убежать. Резкий рывок отбрасывает меня назад, гравий царапает мой живот.

Я брыкаюсь от Ярости, которая затягивает меня глубже в пещеру.

— Ты моя, сука, — рычит он.

Размахивая руками, я дотягиваюсь до пролетающего мимо валуна и крепко хватаюсь.

Разъяренный спотыкается, его хватка ослабевает, и я отползаю от него.

Неприятное рычание гремит в моей голове, когда Рейтер ныряет ко мне.

Огонь пробегает по моей коже головы, когда он хватает меня за волосы.

Я хватаюсь за его руку, зарываясь пятками в грязь. Острые камни и гравий врезаются мне в спину, в то время как стены вокруг меня раскрываются, превращаясь в пещеру, и давление на мой череп спадает. Перекатываясь вперед, я поднимаюсь на ноги и карабкаюсь к темному туннелю передо мной.

Бешенный, который затащил меня сюда, встает передо мной, блокируя выход.

Я отступаю от него и осматриваю окрестности, чтобы обнаружить еще двух Рейтов, приближающихся ко мне.

Крики становятся громче, и я мельком замечаю тела, развешанные вдоль стен, похожие на жутких марионеток. Окровавленные женские торсы, без голов или конечностей.

Ощущение холода заполняет мою грудь, в то время как тошнота булькает в животе. Каждый вдох требует больше воздуха, и мое горло горит от внезапной сухости.

Окружающие палатки и одеяла говорят мне, что это был улей, который, должно быть, наткнулся на карман, заразив каждого из них. Судя по их способности разговаривать и охотиться стаями, я бы предположила, что они прошли вторую стадию — стадию психопатов, когда убийства могут быть как целенаправленными, так и исключительно для собственного развлечения.

Болезненный крик привлекает мое внимание к Анне, лежащей в ловушке под Рейтером, который оседлал ее. С нее сняли лифчик, и Разъяренная женщина одной рукой сжимает грудь, а в другой сжимает кровавую массу, похожую на сердце. Он размахивает им над ней, кровь капает на ее обнаженную кожу, затем опускает студенистую массу к ее рту, как будто хочет, чтобы она поела.

Ред лежит без сознания, а брюнетка привязана к столбу под туловищем, кричит и брыкается. Поскольку она уже беременна, я предполагаю, что ее убьют ради еды.

За пронзительными криками слышится долгий гудящий звук, похожий на агонизирующий вопль бесконечной муки. Мои глаза следуют за звуком к бледному, тощему телу обнаженной женщины, привязанной к стене пещеры. Ее большой, выпуклый живот пульсирует жизнью, выступы под ее кожей вызывают прилив тошноты от моего желудка к задней части рта. Форма неестественная — слишком большая для ее худощавого телосложения. Молочно-белый цвет ее глаз и пятнистость кожи указывают на прогрессирующую стадию инфекции.

Они вернули нас в свое гнездо.

Мое сердце выпрыгивает из груди, колотясь в горле. На земле передо мной пистолет Реда. Я бросаюсь вперед и прицеливаюсь в Рейта, блокирующего выход. Звук щелчка посылает волны ужаса по моим мышцам, и я бросаю бесполезный пистолет.

Я осматриваю землю в поисках чего-нибудь. Чего-нибудь, что я могу использовать в качестве оружия. Отступая все дальше от приближающихся Рейтеров, что-то ударяет меня по пятке, и я опускаю голову к телу пожилого мужчины, чьи пустые глаза и жужжащие вокруг него мухи — верный признак того, что он мертв. Возможно, один из мужчин из их лагеря. Вид его обнаженной грудной клетки посылает дрожь по моему позвоночнику, но в его руке нож, которым я размахиваю, держа перед собой, как Рейтер, который довел меня до крайности. Мои руки дрожат. Без сомнения, он видит мой страх. Вероятно, чувствует его в воздухе.

Губы Бешенного растягиваются в злобной ухмылке, обнажая ряд зубов, которые едва держатся на деснах.

— Никуда не денешься. Он говорит так, как будто у него рот набит шариками.

Я бы все отдала чтобы получить свою перевязь прямо сейчас.

— Остановись! Пожалуйста! Приглушенный крик Анны эхом отдается у меня за спиной, и я задаюсь вопросом, не набила ли Бешенная ей рот окровавленным органом.

Колючий Зуб бросается на меня, и я напрягаю мышцы для удара.

Я замахиваюсь на него, рассекая лезвием его живот, вызывая чуть больше, чем хрюканье.

Второй Рейтер следует за ним по пятам, но прежде чем я успеваю взмахнуть клинком, Коряво-Зуб шипит и впечатывает его в стену, в какой-то извращенной попытке доминировать.

Мое внимание переключается между двумя дерущимися и третьим, чьи глаза отслеживают меня, но он не приближается.

Все еще держа свой клинок наготове для удара, я наблюдаю как Коряво-Зуб откусывает ухо второму Рейту, прежде чем снова обратить свой взор на меня.

Он снова бросается на меня.

Уклоняясь от второго удара, он хватает меня за запястье, и мы боремся за контроль над ножом.

Стиснув зубы, я напрягаю мышцы, чтобы противостоять давлению на руку, направляющую нож к моему горлу.

Его тело прогибается, когда Рэд запрыгивает ему на спину, отводя его руку от моей шеи. Другой разъяренный обхватывает пальцами ее горло и стаскивает ее с себя, но она дает мне преимущество, и я поворачиваю лезвие, погружая сталь в горло Клыкастика.

Руки взлетают к его шее, он кашляет и падает на бок.

Я протягиваю руку, чтобы вытащить лезвие из его плоти, пока он пытается дышать, и вскакиваю на ноги. Бешенный охвативший Рэд, срывает с нее рубашку спереди. Однако, прежде чем я успеваю добраться до него, третий Рейтер наносит мне удар сбоку — удар, который выбивает воздух из моих легких, — и мой позвоночник ударяется о каменный пол, выбивая из груди вздох.

Его руки обвиваются вокруг моего горла, и звезды взрываются в моих глазах от его удушения. Чернота просачивается по краям, когда мой обзор начинает сужаться, и первые приступы настоящего страха ударяют меня в живот.

Здесь я собираюсь умереть.

Так же быстро, как и появилась, сила на моей шее ослабевает. Чернота уступает место ясности.

Он поднимает голову, как будто что-то слышит.

Втягивая воздух, я отталкиваю его руку и наблюдаю, как дергается его нос.

Он что-то чует.

Пятясь от меня, он прекращает атаку, и я откатываюсь в сторону, чтобы перевести дыхание.

Я вижу, что другой Рейтер оставил Рэд лежать на земле и дергает за обрывки ее рубашки, чтобы прикрыть.

Анна больше не кричит, и я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, как Бешкнный, который ее прижал, отступает вместе с остальными. Они с шипением обнажают зубы, и я слежу за направлением их взгляда ко входу в пещеру.

Неуклюжий силуэт выступает вперед.

Если бы я не узнала его, я бы подумала, что гораздо более крупный хищник пришел, чтобы заявить о своих правах. Но я знаю мужчину, шагающего к нам, плечи ссутулены, губы растянуты в оскале, как будто кто-то нассал ему во флягу.

Рис.

По обе стороны от него стоят Ригс и Скарбой, тихий парень, который стоял на страже у комнаты Риса.

Я еще раз мельком вижу Рейтеров, которые не бросаются на него, когда он входит в пещеру. Они вообще не нападают, а стоят рыча и щелкая зубами.

Пересекая пространство, Рис останавливается передо мной и не глядя на меня, тянется к моей руке. Я беру ее, позволяя ему оттащить меня к стойке.

— Тебя укусили? — спрашивает он, не сводя глаз с трех Рейтеров, тревожно расхаживающих в углу.

— Нет.

— Только они трое?

— Да.

Он оглядывает меня с ног до головы, и по какой-то причине его оценка оставляет за собой след стыда. Без сомнения, он знает, для чего нас сюда привезли, и хотя мне должно быть все равно, что он думает, я чувствую, как жар смущения обжигает мои щеки. Не за то, что они планировали сделать, а потому, что я не могла остановить их сама.

Я бросаю свирепый взгляд на Рейтов, которые расхаживают в своем маленьком уголке.

Запуганные.

Я только один раз за всю свою жизнь видел, чтобы Рейтеры так реагировали.

На следующем вдохе Рис бросается вперед, и Бешеный который напал на меня, шипит и предупреждающе клацает зубами. Без колебаний или страха Рис подходит к изуродованному мужчине и сжимает его череп, прежде чем напасть. Один поворот, и голова Рейта ломается, сбрасывая его на пол. Вот так.

Два выстрела эхом отдаются в пещере, когда Ригс убивает двух других Рейтеров. В течение нескольких секунд все трое уничтожены. Единственные звуки — это всхлипывание Анны и мучительные вопли из глубины пещеры.

— Что насчет женщины? Спрашивает Ригз.

— Убей ее. Когда взгляд Риса останавливается на мне, третий выстрел заставляет беременную Рейтер замолчать.

Я сижу наклоняюсь вперед, задрав рубашку до плеч, пока Рис промывает раны у меня на спине. Может быть, этого и не должно было быть, но наблюдение за тем, как Ригс всаживает пулю в женщину-Рейту, беспокоит меня с тех пор, как мы вернулись в комнату.

Мне было пятнадцать, когда я потеряла ребенка. Одного подкинуло туда чудовище. Думаю, в каком-то смысле мне было жаль ее. И ребенок, несомненно был живым, шевелился в животе матери.

— Ты мог бы… по крайней мере, подождать, чтобы убедиться, что ребенок не заражен. Может быть, она была беременна до того, как у нее начался прогресс. Ты когда-нибудь думал об этом? Однако мои аргументы слабы, что видно по слабому тону моего голоса, и основаны исключительно на моих эмоциях.

Вспышка ожога проходит по моей коже, и я отдергиваю тряпку, закрепленную вдоль позвоночника.

— Это расстроило тебя, когда Ригс застрелил ее. Это не вопрос, и я не могу сказать, есть ли сарказм в этих словах.

Как будто он смеется над моими чувствами или что-то в этом роде. Я ничего не чувствую к самой женщине. Я чертовски хорошо знаю, что она бы сбила меня с ног и приготовила из меня обед, если бы представился шанс, но это была отстойная ситуация, симптом мира и дерьмовых вещей, которые в нем происходят.

— Все вы — кучка бессердечных ублюдков.

— Итак, почему ты не сбежала, когда у тебя был шанс?

Почему я этого не сделала? Этот же вопрос крутится у меня в голове уже несколько часов.

— Потому что в отличие от тебя… Я даже не знаю, как ответить на его вопрос, поэтому пожимаю плечами и качаю головой.

— Я должна была. Я глупая, вот почему. Если бы я сбежала, я бы не застряла в твоем маленьком гареме на холмах.

— Ясно, что ты не хочешь быть здесь.

— О, что создало у тебя такое впечатление?

— Я сам верну тебя за стену. Завтра утром мы отправляемся в путь.

Моя рубашка сползает по спине, и я откидываю голову в сторону.

— Или ты мог бы отпустить меня сейчас. Сэкономь бензин.

Он поднимается на ноги, собирая тряпки и миску с каким-то варевом, которое он попросил у одной из пожилых женщин в главной пещере.

— Нет. Завтра. Тебе нужно отдохнуть.

— Здесь? С тобой? Блестяще. Итак, сегодня вечером я увижу, как ты трахаешься с одной из своих новых рабынь. Мне повезло.

— Здесь никто не является рабом. Они приходят ко мне добровольно.

— О, я уверена, что так оно и есть. У вас отличная система отправки буровых установок, чтобы подхватить их и предложить на блюде. И когда рядом стоит Рыжая сторожевая собака, как они вообще могут тебе отказать? Кто она, твой вербовщик? Твоя личная любительница поглаживать член?

— Жена моего брата. Она держит тебя здесь только потому, что я не хочу, чтобы ты уходила. Отставив миску в сторону, он стоит нахмурившись, протирая тряпкой ладонь.

— Ты первая, кого я хотел сохранить.

— Еще более тревожно.

— Ее зовут Лианна.

— Мне насрать, как ее зовут. Я разворачиваюсь лицом к стене, раздраженный металлическими наручниками на своих запястьях. Снова.

— Мне насрать на любого из вас. Я буду считать минуты до рассвета, когда я смогу поцеловать этот кошмар на прощание.

— Тогда, как насчет того, чтобы ты сказала мне свое имя? Ты все равно уезжаешь.

Откинув голову назад, я усмехаюсь в ответ.

— Ты хочешь знать мое имя?

— Да. Очень.

— Хорошо. Приятно знать, что у меня есть то, чего ты хочешь, но никогда не получишь.

— У тебя есть много вещей, которые я хочу. Но я не собираюсь их брать.

— И я не собираюсь больше ничего тебе говорить. Я ложусь на плетеный коврик, отвернувшись от него, и подсовываю руки под щеку.

— Я встану первым делом утром.

— Если таково твое желание. А что касается ребенка, он родился бы зараженным и жаждал человеческого мяса, как и его мать.

Ворчание и стоны вырывают меня из сна. Как и предыдущей ночью, Рис, кажется, попал в ловушку какого-то кошмара. Ворочается. Ворочается. Извивается под одеялами.

Я сажусь и обнаруживаю, что на мое тело наброшено одеяло — то, которое я видела в куче, на которой он спит каждую ночь. Аромат дождя заставляет меня поднести его к лицу, но в голове проносится воспоминание о том, как он трахает женщину, и я отбрасываю его, сбрасывая со своего тела. Женщины лебезят перед этим мужчиной, и без сомнения это одеяло видело изрядную долю жидкостей организма.

Тьфу.

Тихое бормотание достигает моих ушей, и я концентрируюсь на нем. Слова, которые он произносит во сне.

— Я лу йи, — невнятно бормочет он в пьяном сонном тумане. — Беги. Беги.

Я прислушиваюсь внимательнее, поскольку его сон, кажется, становится все более насыщенным.

— Беги.

Он повторяет одни и те же слова снова и снова, его бедра врезаются в одеяла под ним.

— Беги.

С каждым разом слова становятся резче, громче, прерываемые учащенным дыханием и дикими покачиваниями его бедер.

— Рен! Рен!

Моя кровь стынет в жилах, и я лежу парализованная, наблюдая как он крепко сжимает одеяло в кулаках по бокам.

Он снова стонет и хрюкает.

— Рен!

На этот раз ошибки быть не может.

Он позвал меня по имени.

Свернувшись в клубок на земле, я смотрю на его подергивающееся тело, в моей голове проносятся мысли, которые я даже не могу начать понимать. Те, которые сводят на нет последние шесть лет моей жизни, превращая каждую пролитую мной слезу внезапно в ложь.

Мысли о мальчике, которого я считала мертвым.

С ледяными щупальцами понимания, ползущими по мне, я жду, когда снова услышу свое имя.

Глава 32

Мерцающее светом бра, и я поднимаю голову, замечая пустую стопку одеял. В темной пещере трудно отличить ночь от дня, и мне остается гадать, не слишком ли рано я проснулась. Я принимаю сидячее положение, отмечая свободу движений, и, поворачиваясь, обнаруживаю что цепи сняты.

Рис входит в комнату с бутылкой ликера, зажатой в руке, закрывает за собой дверь, и ощущение которое расцветает в моей груди, является первым в своем роде за более чем восемь лет.

Это то же самое чувство, которое вызывало улыбку на моем лице в семнадцать лет, всякий раз, когда я слышал как Шестой прокрадывается в мое окно.

Вместо того, чтобы сдерживать возбуждение, гудящее в моем теле, я отвожу от него взгляд, мой разум лихорадочно ищет, что бы сказать. Что-нибудь, что избавит меня от неловкого скручивания в животе.

Передо мной приземляется предмет — папин дневник. Я поднимаю его с коврика, прижимая к себе.

— Возьми что-нибудь перекусить, и мы отправимся в путь. Я поговорил с остальными. Они знают, что ты уходишь. Он откидывает бутылку, выпивая янтарную жидкость.

Все еще отводя от него взгляд, я киваю.

— Я… слышала тебя прошлой ночью. Тебе снились кошмары во сне.

Тишина заполняет паузу.

— Что тебе снилось?

— Я не помню своих снов.

Со вторым кивком я поднимаюсь на ноги, скользя по стене.

— Это очень плохо. Кажется, ты все-таки знаешь мое имя.

Поднимая свой пристальный взгляд на него, я замечаю, как сурово сдвинуты его брови, когда я прохожу мимо него и выхожу из комнаты в направлении главной пещеры.

Но мимолетные приятные чувства сменяются болью в моем сердце, когда я замечаю других выживших. Это говорит мне, что он стал плохим человеком. Что всего, что я знала о нем, больше нет, и на его месте ублюдок, который похищает женщин, держит их в заточении, как будто они его собственность, и убивает все что встает у него на пути. Волнение от того, что я нашла его, затоптано печалью и холодом реальностью того, что я в конце концов, возможно потеряла его той ночью у можжевелового дерева.

Сами по себе черепа меня не пугают, но его увлечение последствиями пугает. Потому что мальчик, которого я помню, обладал способностью контролировать своих демонов.

Этот человек явно не понимает. Сладость его юности превратилась в какое-то садистское извращение.

Солнце проникает сквозь щель и освещает большую толпу, чем вчера. Некоторые сидят, поедая фрукты и воду. Другие готовят еду, раздавая ее тем, кто ждет. Я вижу светловолосую девушку, которую видела накануне, одетую в новую одежду, на ее лице нет грязи и крови, которые были на ней, когда она прибыла в это место. Она сидит вдоль стены, разламывая свой фрукт на маленькие кусочки, сканируя глазами остальных.

Когда что-то ударяет меня в грудь, я опускаю взгляд на тарелку с едой, предложенную вчерашней пожилой женщиной. Сегодня ее глаза устремлены ввысь. Грустно. И они, кажется, не хотят встречаться с моими, когда я беру еду, а она уходит. Пробираясь сквозь толпу, я сажусь рядом с блондинкой, которая улыбается мне в ответ.

— Привет, — говорит она и возвращается к своей еде.

— Привет. Краем глаза я рассматриваю синяки на ее коже, порезы, которые были промыты.

— Ты приходила вчера, верно?

Она кивает, не потрудившись поднять глаза.

— Ты в порядке?

Этот единственный вопрос, кажется, запускает какой-то спусковой крючок. Ее губы дрожат, и она делает резкий вдох, прикрывая рот рукой.

Я замечаю блеск слезы, скатывающейся по ее щеке, и кладу руку ей на плечо.

— Эй, все в порядке. Наклоняясь к ней, я оглядываю комнату.

— Я ухожу отсюда. Я пришлю помощь. Я обещаю.

Со слезами на глазах она изучает меня с выражением замешательства.

— Помошь?

Кивая, я слегка сжимаю ее плечо.

— Эти придурки заплатят за то, что они с тобой сделали.

Озадаченность проступает на ее лице, когда она наклоняет голову.

— Кто?

Теперь в замешательстве я.

— Те… байкеры?

Сдвинув брови, она качает головой.

— Они ничего со мной не сделали.

— Но ты… вчера у тебя … была кровь. И твое платье было порвано.

Она снова опускает взгляд, и еще больше слез скатывается по ее щеке.

— На наш улей совершили налет. Солдаты Легиона. Мои мать и сестра были убиты. Роняя тарелку с едой, она подтягивает колени к телу и прячет лицо в ладонях. Все, что я слышу, это всхлипывания, которые говорят мне, что она всхлипывает, прикрывшись руками.

— Один из… солдат. Он потащил меня в … коридор.

Ощущение холода пробегает по моим костям, я знаю, что будет дальше.

— Он… не останавливался. Было больно, и я продолжала кричать, чтобы он остановился. Ее горло подпрыгивает от сглатывания, и когда ее руки убираются от лица, ее глаза кажутся запертыми в трансе.

Я немедленно жалею, что спросил о чем-либо эту девушку. Подвергая ее жестоким воспоминаниям.

— Я сожалею—

— Потом это прекратилось. В ее голосе звучит изумление, и она отводит взгляд, ее глаза смягчаются от облегчения. — Он оттащил его от меня. Все, что я увидела, было тело солдата. Упал на землю рядом со мной. Меня подняли и вынесли из того места, я просто цеплялась за него. Я не могла его отпустить. Я не хотела, я была так напугана.

— Кто?

— Рис.

— Байкеры … Я думала… Я думала, они причинили тебе боль. Они украли твою еду и припасы.

Отводя от меня взгляд, она качает головой.

— У нас не было еды. Мы умирали с голоду.

И снова мои глаза возвращаются к холодной реальности, которую я не смогла увидеть. Я оглядываю пещеру, всех людей, которые подают еду, едят ее, смеются. Мой взгляд поднимается на Ред, стоящую в стороне, ее рука гладит пористые рыжие кудри маленькой девочки рядом с ней.

Внезапно все проясняется.

Повстанцы спасали их. Спасали их от солдат Легиона.

Конечно.

Я идиотка.

Слепая и невежественная дура ставшая жертвой пропаганды — той самой лжи, в слепом принятии которой я обвиняла других, — которая заставила меня поверить, что повстанцы — это неуправляемая банда неудачников, стремящихся устроить ад и обокрасть невинных.

— Они совершили налет на ваш улей? Вопрос девушки возвращает мое внимание к ней, когда она вытирает слезы со своих щек.

— Солдаты Легиона. Они тоже совершили налет на ваш улей?

Плотно сжав губы, я киваю.

— Теперь с нами все будет в порядке. Мы в безопасности. Рис говорит, что знает место. За стеной, чтобы никто не смог снова причинить нам боль. Ее улыбка освещает ее грустные глаза, которые полны такой надежды.

Облизывая губы, я опускаю взгляд на тарелку у себя на коленях.

— Я знаю это место.

— Он говорит, что это единственное место, где ты можешь спать под звездами всю ночь.

Зажмурив глаза, я с трудом сдерживаю слезы, и я киваю.

— Это то, что я тоже слышала.

Я протягиваю ей свою тарелку с фруктами. — Возьми мою.

Она принимает еду с благодарной улыбкой.

— Спасибо.

Как я могла быть такой глупой?

Рис шагает мимо нас, сквозь толпу ко входу в пещеру, бутылка все еще болтается у него в кулаке, и я вскакиваю на ноги, чтобы последовать за ним.

Когда я подхожу к охраннику, я жду что он запретит мне проход, но он этого не делает. Вместо этого он отходит в сторону, позволяя мне догнать Риса.

Оказавшись снаружи, я прикрываю глаза от слепящего солнца и замечаю, как он направляется к складу.

— Рис!

Он останавливается как вкопанный, и я бегу по горячему песку пустыни ему навстречу. Натягивая перчатки, он не удосуживается взглянуть на меня, его тело напряжено, плечи сведены от раздражения.

— Ты… Нервное першение пронзает мое горло, и я проглатываю комок.

— Тебя зовут Рис.

Он оглядывается на меня и кивает.

— Мое имя при рождении, да. Но ты назвала меня Шестым.

Мир вокруг меня застывает в оглушительной тишине. Сначала я не могу пошевелиться. Едва могу дышать.

Шесть.

Звук его имени обрушивается на меня, наполняя мои глаза слезами, и я хочу слышать, как он произносит это снова и снова. Я хочу больше этого звука, того которого я жаждала в семнадцать, когда он был немым мальчиком с другой стороны стены. Я чувствую себя пойманной в ловушку сна, и ужас поселяющийся в моем животе, является угрозой, что я могу проснуться в любой момент.

— Скажи мне что-нибудь, что знал бы только Шесть.

Его глаз подергивается от созерцания, в то время как сгибание и потирание рук, кажется, привлекает его внимание.

— Раньше ты пела мне по ночам. Не знал наверняка, что это ты пока не прочитал кое-что из того дневника.

Я протягиваю руку, чтобы коснуться его лица, но отдергиваюсь, сжимая руку в кулак, прежде чем позволить своим пальцам скользнуть по его покрытой шрамами щеке.

Его тело замирает, напрягается. Резкий выдох слетает с его губ. Его глаза вздрагивают, но расцветают знакомством, и внезапно каждая деталь, каждая жесткая черточка его лица вызывает призрачное покалывание в кончиках моих пальцев, когда просачиваются воспоминания.

Шесть.

Как я могла забыть это лицо? Как я могла не видеть его за этими глазами? Приступ нервного смеха застрял у меня в груди, раздавленный неверием в то, что я смотрю на человека, которого считала мертвым.

— Почему ты мне не сказал? Мой голос срывается на вопросе, и убирая руку я прочищаю горло, чтобы подавить рвущиеся наружу рыдания.

Между нами затягивается многозначительная пауза, его взгляд направлен вниз, когда он засовывает бутылку под мышку и разглаживает перчатки на руках.

— Я был мертв внутри. И когда ты настолько мертв, ты не делаешь того что тебе нужно, чтобы снова все исправить. Он фыркает, сжимая руки в кулаки от беспокойства.

— Ты не должна была возвращаться. Его губы изгибаются в усмешке, когда он качает головой.

— Не для меня.

— Что ты имеешь в виду?

Он расправляет плечи и смотрит куда-то в сторону бескрайней пустыни перед ним.

— В ту ночь, когда я сбежал, я побежал к можжевеловому дереву, как ты и сказала. Легион нашел меня там. В его профиле я замечаю, как он нахмурил брови.

— Мне сказали, что ты мертва. Что тебя застрелили при попытке подраться с охранником. Так что я… Он качает головой, поджав губы.

— Я сдался прямо тогда. Сдался сам. Мне было насрать на то, что со мной случилось. Они могли бы вернуть меня в то место. Пытать меня. Убить меня. Это не имело значения. У меня ничего не осталось.

— Я пришла за тобой. Увидела, что осталось. Мои мысли возвращаются к тому моменту, когда я подняла с песка его рубашку и сжала единственную оставшуюся от него частичку.

— Я похоронила себя под тем деревом. Все, чем я была. И я не могла вернуться снова.

— Я не тот мальчик, которого ты помнишь, Рен. В его голосе и выражении лица есть твердость, непроницаемый щит, предназначенный для того, чтобы отгородиться от меня.

— Ты была права прошлой ночью, когда сказала, что я стал бессердечным. Я убивал людей во имя тебя. Способами, которые ни один бог никогда бы не простил. Он проводит рукой по носу и принюхивается, позволяя своему взгляду снова оторваться от моего.

— Я сделала это с тобой?

— Я сделал это с собой. Его челюсть двигается, изгибаясь, когда он скрежещет зубами.

— Каждую ночь я терял себя в галлюцинациях твоего лица. Каждая девушка, которую я спасаю, — это ты. Каждый раз, когда я выхожу туда, я слышу твой голос на ветру. Твой смех. Твой запах. Все это здесь, — говорит он, ударяя кулаком по виску.

— Не могу выбросить тебя из головы. Пытался вырезать тебя из себя, но не могу, и крови, которую я проливаю, недостаточно. Этого никогда не бывает достаточно.

— Прости, я—

— А потом ты возвращаешься? Почему? Почему ты здесь?

— Я здесь только потому, что меня привели к тебе.

— Привели ко мне. Как будто я этого заслуживаю. Как будто я не в Божьем списке дерьма за все, что я сделал. Он расхаживает передо мной, потирая затылок, затем останавливается и качает головой.

— Ты не должна была возвращаться ко мне. К этому. Он швыряет бутылку в кирпичную стену рядом с ним, стекло разбивается при ударе, и я вздрагиваю.

— Не для меня! Гнев в его голосе отдается эхом по моему позвоночнику, и слезящийся щит закрывает мои глаза.

— Ну, я здесь. И узнать о тебе тоже было не совсем легко поначалу. Теперь я понимаю девочек. Ты спас их от Легиона. Но я была продана. Меня купил Ригс. Он не спас меня.

— Если бы ты знала, каким ненормальным ублюдкам продали некоторых из этих девушек. Его взгляд скользит по мне и обратно в сторону гор.

— Ригс тоже пощадил тебя. Мы не святые, Рен. Здесь никто никого не спасает. И ничто не дается бесплатно. Не могут же все жить вместе с нами. И они не выживут там в одиночку. Он дергает подбородком в сторону открытой пустыни.

— Поэтому мы торгуем, когда нам приходится.

— Тогда, может быть, будет лучше, если я уйду. Потому что парень, которого я когда-то знала, ни на что бы меня не променял. Я знаю это точно. Он никогда бы не позволил ничему причинить мне боль.

Его грудь поднимается и опускается, губы сжимаются в жесткую линию, и то что кажется вечностью, проходит в тишине между нами.

Его глаза снова находят меня.

— Я не планировал отпускать тебя. И я никогда не позволю ничему причинить тебе боль. Ни чему-либо или кому-либо. Брови плотно сдвинуты, он качает головой.

— Даже я.

— Татуировка. Могу я посмотреть на нее? Та, которую они нанесли сюда?

Ни слова не говоря и не колеблясь, он поворачивается, опуская маску-череп, когда проводит большим пальцем по короткой линии роста волос. Там, над блестками пота на его шее, едва различимыми под покровом волос, написано число, которое я запомнила. То, что я шептала каждую ночь в течение многих лет, молясь Богу, чтобы он не умер в муках.

Он поворачивается ко мне лицом, на его лице появляется уязвимое, измученное выражение, и мое сердце чувствует, что оно вот-вот взорвется в моей груди.

Когда я наклоняюсь к нему, я двигаюсь инстинктивно, сталкиваясь с его твердым телом. Мои руки обвиваются вокруг его шеи, когда я прижимаюсь губами к его губам. Поначалу он скован, мышцы напряжены, едва двигаются, но вибрируют от необузданной силы, как горный лев, готовый напасть.

Я целую его сильнее, проводя пальцами по его затылку, пока он не смягчается достаточно, его тело немного расслабляется.

Он целует меня в ответ, и его руки обвиваются вокруг меня. Крепче. Крепче.

Его вкус на моем языке подобен раю, а его пылкие поцелуи погружают меня в головокружительный туман. Он поднимает меня с земли, и мы спотыкаясь, отступаем назад, пока он не ударяется спиной о стену. Он разворачивается, и теплые кирпичи здания давят мне на позвоночник.

Его поцелуй знаком, одновременно утешающий и возбуждающий, от которого у меня сводит живот, когда он прижимает меня к стене. Наше дыхание смешивается, зубы стукаются, языки сплетаются в отчаянной попытке добиться большего. Еще.

Он рычит, пожирая мои губы, и я вздрагиваю от укола боли, когда он прикусывает их.

Моя голова откидывается назад от рывка за волосы, когда он облизывает мой бешено бьющийся пульс и зубами вырезает свое имя на моей плоти.

— Отведи меня куда-нибудь, Шестой. Забери меня отсюда, пока я не проснулась.

Когда он отрывает лицо от моей шеи, его зрачки расширены, взгляд прикован к моему рту, и он качает головой.

— Я слишком долго ждал тебя. Слишком долго, маленькая птичка.

Глава 33

Руками я крепко обхватили Риса, и кладу голову ему на спину, пока мы едем по грунтовой дороге. Ветер развевает мои волосы, и я закрываю глаза, захваченная моментом блаженства, как будто я так долго была заперта в темноте.

Мы съезжаем на обочину, и я поднимаю голову с его спины, глядя на море желтых и оранжевых цветов, усеянное редкими шипастыми листьями юкки и пурпурными цветами. На расстоянии мягкие склоны гор и песчаные холмы создают впечатление луга посреди бесплодной земли.

— Это прекрасно.

Не говоря ни слова, он слезает с мотоцикла и поднимает меня с сиденья, ведя к полю поздних весенних маков.

Мы берем тень под группой деревьев Джошуа, которые вместе создают достаточный навес, чтобы укрыться от палящего солнца. Я улучаю момент, чтобы вдохнуть окружающий мир, ту часть мира, которую я все еще люблю, и когда я оборачиваюсь, Рис стоит позади меня, его руки вытянуты и сжаты в кулаки по бокам.

Что-то изменилось теперь, когда мы здесь. Я вижу тени, набегающие на его глаза, словно старые друзья, вышедшие поиграть. Демоны поселяются в его мыслях.

— Зачем ты привел меня сюда? Я знаю ответ. По той же причине, по которой я забирала его в наше тайное место на лугу. Подальше от всех остальных.

— Я не такой, каким ты меня считаешь, Рен. Я никогда не был. Я хотел сказать тебе тогда, но не смог.

— Кем я тебя считаю, Рис?

Его горло подпрыгивает от сглатывания, глаза следят за мной как у животного, словно он охвачен желанием наброситься.

— Я был ребенком, когда ты нашла меня. Я запутался, но никому не причинил вреда. Единственная кровь, которую я когда-либо проливал тогда, была моей собственной. Теперь все по-другому. Я делаю здесь то, что хочу. Здесь нет правил. Никаких законов. Ничто не остановит меня.

— Значит, ты привел меня сюда, чтобы убить?

— Нет. Я не знаю, зачем я привел тебя сюда. Он проводит рукой по лицу и по затылку.

— Иногда я слышу голоса. Громкие, сердитые голоса. Иногда громче, чем мой собственный. Обе его руки гладят его по макушке, и зажмурив глаза, он на мгновение замирает.

— Ты знаешь, насколько это хреново? Сумасшедшие слышат голоса. Он усмехается и снова обращает свое внимание на меня.

— Ты никогда не простишь мне того, что мне пришлось сделать, чтобы выжить здесь.

— Значит, ты тоже забыл, кто я такая.

— Я ничего о тебе не забыл. Такая чистая. И хорошая. Его глаз подергивается, когда он смотрит на меня сверху вниз, его грудь поднимается и опускается при глубоких вдохах.

— Наверное, мне следует отвезти тебя обратно. Было ошибкой привести тебя сюда.

— Эти голоса … они говорят тебе совершать плохие поступки?

Его челюсть подергивается, эти тени в глазах отвечают за его молчание.

— Вот почему ты собираешь черепа, верно? Эти голоса говорят тебе убивать. Они говорят тебе наслаждаться этим. Они говорят тебе, что боль будет уходить с каждой отнятой тобой жизнью. Это все?

Морщина на его лбу углубляется, но он не утруждает себя ответом.

— Что они говорят тебе сейчас? Осмеливаюсь спросить я, отваживаясь сделать шаг к нему.

Он делает шаг назад.

— Чтобы взять.

— Это то, чего ты хочешь? Еще один шаг вперед.

— Это то, что тебе нужно? Взять меня?

Его лицо стоическое, жесткое. Но под всей холодной броней скрывается хрупкая сердцевина, борющаяся с демонами, которых, я знаю он таит в своем разуме.

— Это не займет много времени, если я добровольно отдам это тебе, не так ли? Я придвигаюсь еще ближе, только на этот раз он не двигается.

Его тело — стена жесткого напряжения, когда жилы в его руках и челюсти натягиваются так сильно, что дрожат. Руки сжаты в кулаки, он качает головой.

— Я хочу тебя слишком сильно, Рен. Меня до чертиков пугает, как сильно я хочу тебя прямо сейчас. От одного взгляда на тебя у меня болит в груди. Его взгляд отказывается встречаться с моим, но искажается от какой-то невидимой агонии, бурлящей в его сознании, и он ударяет тыльной стороной ладони по виску.

— Хотя, голоса. Они такие чертовски громкие. Это все, что я слышу. Как какой-то урод.

— Вот почему другие боятся тебя. Вот почему они сажают тебя на цепь, как животное.

— Они должны. Мука в его глазах тяжелым грузом давит на мое сердце.

— Иногда этого слишком много. Слишком громко, и я просто срываюсь.

— Как срываешься?

— Я не знаю. Он поглаживает подбородок, взгляд потерянный, как будто он попал в один из тех моментов затмения в этот самый момент.

— В большинстве случаев я даже не знаю, что я делаю. Как будто что-то берет верх, и я просто участвую в этом путешествии.

— Они были хорошими людьми? Те, кого ты убил?

Уголки его губ подергиваются, когда он пожимает плечами.

— Что еще хорошего? Мы все здесь социопаты. Некоторые просто более продвинутые. Его глаза смягчаются грустью.

— Хотел бы я все же вспомнить, на что похоже чувство добра.

— Я никогда не боялась тебя, Шестой. Я не боюсь твоих голосов или твоих демонов. Я знаю, что у тебя на сердце. И ты меня не пугаешь. И никогда не пугал. Когда я протягиваю руку, он вздрагивает, но я все равно протягиваю. Поворачивая его лицо к своему, я смотрю на него снизу вверх.

— Не позволяй этим голосам говорить тебе, что в тебе нет доброты, потому что я видела ее. Я прикоснулась к ней.

— Этот мальчик мертв, Рен. Теперь он еще голоднее. Умирает от голода. Его язык скользит по нижней губе, в то время как его глаза пожирают меня.

— Я не уверен, что у меня такой же контроль, когда дело касается тебя.

— Тогда ты едва сдерживался. Ты также сказал мне, что никогда не позволишь никому или чему-либо причинить мне боль. Включая тебя. И я верю тебе. Я приподнимаюсь на цыпочки, обхватываю ладонями его напряженную челюсть и целую его.

— Это холодное, пустое чувство в твоей груди? Я тоже это чувствую. Не сводя с него глаз, я опускаю руку к его груди.

— Что-то случилось с твоим сердцем, Рис. Я не знаю, смогу ли я это исправить. Но я, черт возьми, собираюсь попытаться.

Его глаза изучают мои, заглядывая сквозь их стеклянную поверхность в самые глубины моей души.

— Когда ты в последний раз была с мужчиной, маленькая птичка?

Я была с несколькими ублюдками, но только одного я бы назвала мужчиной.

— На покрывале из ластении, под луной.

Подергивание его щеки говорит мне, что это доставляет ему удовольствие.

— Я хорошо помню ту ночь. Он наклоняется, закрыв глаза, и целует меня так нежно, что мои колени слабеют, угрожая подогнуться подо мной.

— Я больше не могу тебя ждать. Грубый тон его голоса источает отчаяние, которое вызывает во мне какое-то примитивное желание успокоить его.

Схватив его за жилет, я притягиваю его к своему лицу и наклоняюсь своими губами к его губам, проводя зубами по его нижней губе. Я стаскиваю жилет с его плеч, и кожа падает на землю позади него. Твердые плоскости его мышц, прорезанные глубокими бороздками, притягивают мои ладони к его груди, и твердая форма его грудных мышц скользит под моей кожей, когда я провожу рукой вниз к его животу, который покрывается рябью от моего прикосновения.

Но на его коже есть новые шрамы. Свежие, которые перекрывают крошечные белые линии, которые я уже видела. — Твои шрамы… Я провожу по ним пальцами, отмечая подергивание его мышц, которое говорит о том, что он стал опасаться прикосновений.

Как будто с него хватит, он хватает мою руку, отдергивая ее от своего тела, но я замечаю, как дрожат его руки. Дрожь, которая пробегает по моей коже, и его прерывистое дыхание. Он взвинчен и изо всех сил пытается сдержаться.

— Ты не доверяешь моим рукам на тебе.

— Я не доверяю себе. Это не имеет никакого отношения к твоим рукам. С тех пор как ты вернулась, это все, о чем я могу думать. Он отпускает мою руку и снова поглаживает свой череп взад-вперед. Зажмурив глаза, он сжимает руки в кулаки по обе стороны от головы, его массивные руки привлекают мое внимание.

— Твои руки на мне.

— Ты позволяла кому-нибудь еще прикасаться к тебе?

Его глаза темнеют, когда он смотрит на меня сверху вниз, и так же, как это было когда он был немым, я не могу прочитать его мысли. Возвращение его голоса не изменило тайны того, что скрыто в его сознании.

Я знаю только, что сломленный мальчик все еще наблюдает за происходящим краем глаза. Тот, у кого ярко-голубые глаза и ужасные шрамы, кто просыпается от кошмаров боли и страданий и боится прикосновений. Я хочу укачивать его в своих объятиях, петь ему колыбельные и говорить ему, что я никогда не причиню ему вреда. Но мое сердце тоже изменилось. Оно стало холоднее и непроницаемее, его пустота наполнилась скорее ненавистью, чем любовью. Как бы мне ни хотелось верить, что я способна вытащить его из этих теней, правда в том, что я сама жила в них, подружившись с демонами моего собственного прошлого. Забираю у мужчин так же, как они когда-то забрали у меня.

Кроме Шестого.

— Если ты не прикоснешься ко мне, больше ничего и никогда не будет, — говорю я и поднимаю взгляд, чтобы увидеть что-то новое, мелькнувшее в выражении его лица.

Возможно, знание. Родственное чувство. Или, может быть, это жестокая насмешка над моей болью.

Часть тьмы рассеивается, и он протягивает ко мне руку, на мгновение колеблясь, и большим пальцем вытирает слезу у меня из глаза.

Он убирает от меня свою руку, но я крепко сжимаю его запястье. Наши взгляды сражаются в тишине, в то время как его мышцы напрягаются, сопротивляясь моему прикосновению. Гнев подрывает мою решимость, говоря мне что он просто упрямится, но я знаю что это неправда. Я вижу по его глазам, что он хочет избавиться от монстра, который держит других подальше. Что из-за этого к нему очень долго никто по-настоящему не прикасался. Я хочу подарить ему минуту покоя, в которой он так отчаянно нуждается.

Даже если мое сердце такое же темное и замкнутое, я хочу унять его боль и еще раз доставить ему удовольствие.

Мы остаемся в тупике, ни один из нас даже не моргает.

И он, наконец смягчается.

Напряжение покидает его с шипением сквозь стиснутые зубы, и он позволяет мне притянуть его к себе для поцелуя. Победа разливается по моим венам, слезы текут по моим щекам. Он опускает голову, и я чувствую, как его руки обвиваются вокруг меня, сжимая. Крепче и крепче.

Мое тело приподнимается над землей, и я держусь за него, позволяя ему брать меня так, как он хочет. Рычание вырывается из его горла, переходя в сердечный стон, и я улыбаюсь ему в губы. Это моя Шестерка. Мальчик, которого я любила, облаченный в тело мужчины, чье сердце, возможно, ожесточилось, но оно все еще там. Под слоями холодной стали оно все еще бьется для чего-то.

Он обхватывает мои бедра вокруг своей талии, губы все еще прижаты к моим, и мы вместе падаем, когда он опускается на колени. Сладость ягод и инжира, которую я помню на его губах, уступила место дымному аромату ликера. Его вкус, возможно немного изменился, но эффект от его поцелуев — нет. Моя голова кружится от восторга, и откуда-то доносится девичье хихиканье из прошлых воспоминаний.

Я не понимала, насколько я разрушена, как мало я получала от привязанности других мужчин. Никто другой никогда так не трогал мою душу, не крал частичку меня.

Мое сердце тянется к крошечному кусочку, который я подарила ему много лет назад, и, как будто все это время оно дремало, оно бьется снова. Возбужденный ритм отдается в моих ребрах, перехватывая дыхание.

Зацепив пальцами подол моей рубашки, он поднимает ткань через мою голову, его глаза наслаждаются моей обнаженной грудью, когда я лежу перед ним.

Его большие пальцы проходят по ним, поглаживая дикую пульсацию возбуждения, которая сильно ударяет между моих бедер, где пульсирует боль от потребности, чтобы к ней прикоснулись.

Его руки — рай, а его глаза — родной дом. Я откидываю голову назад, растворяясь в его ласках, мои воспоминания просачиваются, как старые фотографии, падающие мне на колени.

Что-то скручивается у меня в животе, и его ласки подталкивают мои мышцы к тому, чтобы отбросить их. Это говорит мне, что я не заслуживаю такой мягкости и почтения, и что я должна заставить его остановиться.

Но я этого не делаю. Какими бы убедительными ни были эти мысли, я не допущу их с Шестым.

— Я потерял чувства. То, что они делали… Морщины на его лбу углубляются, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Повредил мои нервы. Он поднимает руку, сгибая ее передо мной, и возвращается к ласкам моего соска.

— Я помню твое лицо, когда я прикасался к тебе. Вот так. Ты показала мне, как снова чувствовать. Большинство людей съеживаются под моими руками. Они боятся меня. Но ты? Ты умоляешь меня об этом.

Я хватаю одно из его запястий и подношу к своему лицу, целуя его ладонь.

— Мне понравилось твое прикосновение. Я мечтала об этом спустя годы после того, как потеряла тебя.

Его большой палец скользит по моей щеке и губам, в то время как его глаза изучают меня, тлеющие в самом синем пламени.

— То, что они с тобой сделали, уже не исправить. Но позволь мне помочь тебе забыть, хотя бы ненадолго. Обхватив ладонями обе стороны его лица, я притягиваю его рот к своему для поцелуя, который становится пылким и возбуждающим.

Его рука скользит обратно к моей груди, ладонь нежно проводит по моим чувствительным вершинам.

Выгибаясь навстречу ему, я приоткрываю губы для стона, и его рот находит мое горло, мою ключицу. Теплый воздух обдувает мою кожу, и он проводит носом по основанию моей шеи.

— Твой запах. Такой чертовски приятный. Я не могу передать тебе, как сильно я жаждал попробовать тебя на вкус. Зубы задевают мою кожу, когда он кусает и сосет, и я сжимаю его затылок, рот разинут в беззвучном крике.

— Как полевые цветы. Гортанный звук вибрирует по моей коже, проникая глубоко в кости.

Каждое его движение вызывает поток воспоминаний. Ночи с ним в сарае Шестого и наши тихие исследования в постели. Лежа под звездами.

— Ты пах свежим дождем, металлом и сладким мускусом мыла, — шепчу я, когда он проводит губами по моей груди.

— Я помню.

Он делает паузу, чтобы поцеловать каждый из моих сосков, и когда его губы наконец достигают моего пупка, его дыхание становится резким и неистовым.

Останавливаясь, чтобы положить голову мне на живот, он обхватывает меня с обеих сторон и качает головой.

— Я не могу этого сделать, Рен. Я хочу. Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя прямо сейчас, но, черт возьми. Я не могу. У меня грязные руки. Слишком грязные, чтобы прикасаться к тебе.

Я провожу пальцами по коротким колючкам его волос, наблюдая, как он вдыхает меня.

— Мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне.

— Во мне накопилось слишком много желания. Прошло слишком много времени.

— Я не хрупкая, и я не ангел. Обхватив ладонями обе стороны его лица, я целую его.

— Мне это тоже нужно, Рис. Пожалуйста?

Губы плотно сжаты, он тяжело дышит через нос, как мужчина, припертый к стене. Волны мужского жара исходят от его тела, говоря мне, что он тоже этого хочет, несмотря на конфликт в его глазах. В последующие секунды я задаюсь вопросом, бросит ли он это и, наконец уйдет, но чем дольше я смотрю, тем больше в его глазах появляется решимости.

Впиваясь пальцами в пояс моих джинсов, он стягивает их с моих бедер, толкая меня и спускает чуть ниже колен.

Пылкими движениями он раздвигает мои ноги, насколько это возможно, пока они связаны джинсами, и раздвигает меня навстречу себе.

Он снова поглаживает свой череп, выражение беспокойства снова появляется на его лице.

— Черт возьми, я и забыл, насколько ты совершенна.

Я беру его за руку, не сводя глаз с его лица, и провожу его пальцами по моему влажному шву. Легкое прикосновение, от которого по коже пробегает покалывание, и я закатываю глаза, потерявшись в нем.

Когда он погружается в меня головой вперед, я вскрикиваю, выпячивая грудь в воздух, в то время как его язык пронзает мой вход. Безумные мурашки танцуют по складкам моего лона, и улыбка на моем лице превращается в гримасу, когда возникает боль. У меня между бедер были рты других мужчин, но ни один из них не был таким искусным, таким трепетным, как Шестой. Как будто он не забыл тайные места на моем теле, те что насмехаются над моими фантазиями и скрывают боль.

Его язык исследует каждый темный уголок, каждую расщелину, в неустанной попытке доставить мне удовольствие. Я открываю глаза под мягкое покачивание дерева Джошуа, смотрящего на нас сверху вниз, когда он пожирает меня там, под солнцем, которое сжигает землю вокруг нас. Он просовывает пальцы внутрь, загибая их в то место, которое он нашел восемь лет назад, когда мы лежали в моей постели. В те времена, когда я была невинной, наивной и глубоко изголодавшейся по его прикосновениям, как сейчас.

Давление нарастает в моем животе с каждым влажным скольжением его пальцев. Мои мышцы напрягаются, когда кульминация приближается, дрожа, в то время как ногти впиваются в грязь по обе стороны от меня.

Он отрывает голову от моих ног, лицо покрыто блеском моих соков, и убирает пальцы, запихивая их в рот.

Я стону от пропущенной кульминации и извиваюсь в грязи, когда он стоит надо мной, как бог, зачарованно склонив голову, пока снимает джинсы. Его твердая длина поднимается от бедер, и ее размер обещает что-то изысканное. То, чего я давно не чувствовала.

— Иди сюда, — шепчу я ему, скользя рукой к тому месту, где все еще сохраняется призрачное ощущение его губ. Я слишком хорошо понимаю, что мое командование больше не призывает мальчика, а мужчину — достаточно сильного, чтобы сокрушить меня, если бы он захотел.

— Пожалуйста.

Рис взбирается по моему телу, подминая меня под себя, и целует мое горло. Я сжимаю его бицепсы, чувствуя, как напрягаются его мышцы, чтобы удержаться от меня, и когда он проводит кончиком по моему входу, неземная потребность нарастает глубоко в моем животе.

Он ждет. Заставляет меня ждать его, пока он смотрит на меня сверху вниз.

Мои джинсы все еще ограничивают мои движения ниже, мои колени едва вмещают его большое тело, зажатое между ними.

Наконец, он входит в меня, и я прикусываю губу от удовольствия от того, что он заполняет меня. Прерывистый вдох посылает волну тепла по моему горлу, и он прикусывает изгиб моей шеи, издавая мужской звук одобрения, от которого у меня по коже бегут мурашки.

Когда его тело входит в меня, медленно и легко, углубляясь с каждым толчком, я откидываю голову назад. Обхватив его руками, я держусь, пока он ускоряет темп своим учащенным дыханием, каждое движение его бедер приближает меня к экстазу. Вершина удовольствия.

Наслаждение, которое только он может мне дать.

— Шесть, — шепчу я, прежде чем осознаю, что назвала его старым именем.

— Больше. На этот раз я выдержу.

Он поднимает голову достаточно, чтобы я могла видеть голод, тлеющий в его голубых глазах. Потребность что-то разрушить. Я выдерживаю его взгляд, бросая вызов неуверенности, запечатленной в складках его лба.

Я извиваюсь под ним, чтобы перевернуться на колени, но он прижимает меня к земле. Из него вырывается резкий вдох, и он прижимается своим лбом к моему, его бедра все еще прижимаются ко мне.

— Нет, Рен. Мне нужно видеть твое лицо. На нем непреклонная маска решимости. — Мне нужно наблюдать за тобой.

Я смотрю на него с отсутствующим выражением лица, не понимая, почему эта просьба беспокоит меня. Но пока мой разум разбирается с запутанной психологией, которая навсегда въелась в мой мозг, мое тело остается связанным с тем, что он делает со мной.

Его пальцы обвиваются вокруг моей шеи, большой палец поглаживает мою яремную вену, в такт движениям его бедер. Он сжимает меня ровно настолько, что я чувствую, как мой пульс бьется о кончики его пальцев, усиливаясь от возбуждения, когда он ускоряет темп.

Интересно, задушит ли он меня здесь, посреди пустыни, где меня никто никогда не найдет, но я так опьянена экстазом, что мне даже все равно.

У меня отвисает челюсть, и я моргаю, прогоняя звезды, плавающие перед моими глазами.

Он ослабляет хватку, и я задыхаюсь, принимая уверенные толчки, которые толкают меня ближе к краю.

— Черт, — хрипит он и снова входит в меня, его руки прижимают мои по обе стороны от моей головы. Быстрее и быстрее. Глубже и глубже. Бедра выбивают ритм разрушения, он перекидывает мою ногу через плечо и вбивается в меня с яростью мужчины в поисках цели своей жизни.

Мы грязные, с прилипшим к нашим телам потом, погруженные в экстаз, как будто мир вокруг нас не существует. В каждом непримиримом выпаде чувствуется боль и гнев. Грубое впивание его пальцев в мои бедра говорит мне, что он борется с удовольствием. Наказывает меня за искушение.

Острый укол обжигает кожу головы, когда он откидывает мою голову назад, а его прерывистое дыхание и тихие стоны мне на ухо только усиливают мое возбуждение. Он порочен и безжалостен, затягивая меня все глубже в свою тьму. Грубость, которая когда-то пугала меня, обрушивается на меня и наслаждается своей вновь обретенной свободой.

Его рука дрожит на моей коже, пальцы крепко сжимают мои с каждым влажным скольжением. От первого жужжания, которое ударяет в основание позвоночника, у меня отвисает челюсть, и я открываю рот навстречу надвигающемуся взрыву.

Еще. Еще.

Его ворчание прерывается резким дыханием.

Мурашки пробегают по моему позвоночнику, пробегая рябью по мышцам, когда оргазм пульсирует по моим венам в виде пуль экстаза. Мое тело сотрясается от звука его имени, грохочущего в моей голове.

— О, Боже, Рис!

Сквозь сдавленный стон он продолжает свою безжалостную атаку, пока первая струя тепла не заполняет меня. Мужественные звуки, вырывающиеся из его рта, жар, исходящий от его тела, пьянящий аромат секса и сухой ветерок пустыни на моем лице — это праздник для чувств. Мощная энергия, которая наэлектризовывает воздух вокруг нас.

— Рен! — рычит он, выплескивая остатки своего освобождения.

Маленькой девочки, которая замыкалась в себе, проклиная и стыдясь своего тела, больше нет. На ее месте женщина. Та, кто видела темную сторону мужчины. Которая почувствовала грубую жестокость мира. Та, кто может искупаться в последствиях своих грехов.

Впервые за много лет я снова все чувствую. Солнце на моей коже. Ветер в моих волосах. Птицы. Аромат маков. И шестое — шипящий треск молнии. Моя любимая гроза в пустыне. Я чувствую его так глубоко внутри, что это шокирует прямо мое сердце, которое учащает ритм, и мои глаза распахиваются навстречу миру, который, казалось, перестал двигаться вокруг нас.

Я хочу вдохнуть этот момент, впитать его в каждую пору и навсегда запереть его внутри себя. Мое тело чувствует, как оно раскрывается, как первые цветы в пустыне, пробуждаясь к жизни.

Он замедляется до ленивого покачивания бедрами. Пульс за пульсом удовлетворения. Он стекает по моим бедрам, и я улыбаюсь, когда теплое, мягкое ощущение разливается по моим костям, расслабляя мышцы в пьянящем тумане похоти.

Его хриплое, сдавленное дыхание проносится мимо моего уха, только на этот раз он не отталкивает меня. Он замирает, просто дышит.

Мы оба дышим.

Рот Риса врезается в мой.

Я обнимаю его, и его тело дрожит в моих объятиях.

Когда он отстраняется от меня, в его глазах, затуманенных усталостью, блестят слезы, грудь поднимается медленно и легко.

— Моя маленькая птичка. Моя Рен.

Моя шестерка.

Сквозь туман удовольствия я смотрю на его лицо, обрамленное бескрайним небом и силуэтом "Джошуа", и именно тогда я понимаю, что в этом мире все еще осталась красота. Здесь все еще есть на что посмотреть.

Начинается солнечный свет вторгается в наш маленький оазис, меняя тень, когда я лежу обнаженная рядом с Рисом. Только легкий ветерок, гуляющий по нашей скользкой от пота коже, делает жару достаточно терпимой, чтобы оставаться на месте.

— Ты обрел свой голос.

— Потребовалось много времени, но да. Он переплетает свои пальцы с моими и подносит мою руку к своим губам, целуя тыльную сторону моей ладони.

— Твое имя было первым, что слетело с моих губ.

— Скажи это. Я хочу услышать, как ты говоришь это снова.

— Рен.

Я слышала это уже полдюжины раз, и до сих пор от этого звука, слетающего с его губ, у меня по спине пробегает дрожь.

— Ранее ты сказал, что ты не тот мальчик, которым я тебя считала тогда. Я тоже не была той девушкой, за которую ты меня принимал. Лежа у него на груди, я провожу пальцем по неровному шраму над его сердцем.

— Мое настоящее имя Дани, названо в честь моего отца. Впрочем, я этим больше не пользуюсь. Дэни давно ушла.

— Что с ней случилось?

— Легион убил мою мать и сестру, и меня отправили в то место. Совсем как тебя.

Замешательство на его лице побуждает меня продолжать.

— Моя мать обрила мне голову, переодев меня в мальчика. Папа — не мой настоящий отец — он помог мне сбежать. Он привел меня по другую сторону стены. Заново открыл мою личность, дав мне новое имя, шанс на жизнь. Приподнимаясь на локте, я наклоняюсь вперед и целую шрам, который я прослеживала.

— Я видела то, чего не должен видеть ни один ребенок. Пережила самые ужасные вещи. Бронза его кожи расплывается от моего взгляда, в то время как мой разум переносит меня обратно в те коридоры, и ужасные крики боли все еще отдаются эхом в моих воспоминаниях.

— Так много ужасных вещей.

Он сжимает мой затылок, переводя взгляд на меня, но, как и прежний Шестой, не произносит ни слова.

— Я тоже иногда слышу голоса. Крики в моей голове. Я заперла их на очень долгое время. Папа называл их подавленными воспоминаниями.

— Тебе повезло, что ты забыла. Даже на короткое время. Я не могу от них избавиться.

— Тем не менее, ты нашла своего брата.

Он кивает, потирая мой затылок.

— Трипп. И мой отец. Он умер два года назад.

— Мне жаль это слышать, — говорю я, проводя пальцем по глубокой бороздке, оставленной его грудными мышцами.

— Папа тоже умер. Рейтер укусил его, и… он сдался. Я выдыхаю и кладу подбородок ему на грудь.

— Как ты оказался в Калико?

— Когда Легион прибыл в наш улей, мой отец, Трипп и я собирали мусор. Все было разрушено. Сожжено. Мы нашли тела моей матери и сестры, но мой младший брат Бренин пропал. Решив, что они забрали его, мы решили разыскать их и нашли больницу. Я вызвался сдаться добровольно. Чтобы попасть внутрь. Однако я так и не нашел Бренина. Они держали меня взаперти в том месте три года. Пока ты не нашла меня. Тяжесть его непоколебимого взгляда сокрушает меня.

— Я был бы мертв, если бы не ты.

— И, насколько я помню, я была бы мертва, если бы не ты. Взгляд прикован к его губам, я изучаю шрам там и наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Тот, что у его глаза, привлекает мое внимание, и я нежно провожу пальцем по его веку, которое закрывается от моего прикосновения.

— Что это?

— Ночью у можжевелового дерева мы попали в засаду повстанцев, которые оказались моими братом и отцом. Они так и не отказались от меня. Сражались, чтобы попасть внутрь Калико. В любом случае, Трипп сначала не узнал меня. Подумал, что я с теми солдатами. Чуть не убил меня.

— Какое ужасное напоминание. Я провожу подушечкой большого пальца по припухшим краям шрама.

— Должно быть, тяжело видеть это каждый день и знать, что он мог убить тебя.

— Я был так рад видеть его, что мне было все равно. Лучший и худший день в моей жизни. Его взгляд направлен вниз, брови сведены вместе, как будто он заново переживает тот момент в своей голове.

— В основном, худшее.

Приподнимаясь на локте, я обхватываю его щеку и целую.

— Для меня тоже.

Он проводит пальцем по моему лицу, заправляя волосы за ухо, и его губы приподнимаются в той плутоватой улыбке Шестого, которую я когда-то любила.

— О чем ты думаешь?

— В тот день, когда я увидел тебя по ту сторону стены, я понял, что сделаю все, чтобы заполучить тебя. Все, что угодно.

То, что должно быть девичьей улыбкой, застывает на моем лице, привлекая его взгляд к моему рту. Положив руку мне на затылок, он притягивает меня к себе, прижимая к своим губам поцелуем.

Услышав шум, я поднимаю голову и вижу вдалеке Рейта, который хаотично передвигается, брыкаясь в грязи. Он не приближается к нам, как будто между ним и нами существует невидимая стена. В одиночестве, лежа обнаженной, даже на таком расстоянии, я бы чувствовала себя уязвимой и нервной, но с Рисом я ничего этого не чувствую. Само его присутствие успокаивает меня.

— Трипп нес альфа-ген, как ты?

Он смотрит на Рейта и обратно, подложив руки под голову.

— Нет. Мы не братья по крови. Его отец нашел меня, шатающегося по заброшенному зданию, когда мне было пять лет. Не мог поверить, что меня не укусили. Он и Элисон приняли меня, воспитали как одного из своих. Я знал Триппа и Бренина как своих братьев со дня их рождения. Аби тоже.

— Твоя сестра? Когда он кивает, я ловлю проблеск печали в его глазах.

Одна маленькая деталь все еще не выходит у меня из головы, и я хмурюсь.

— Как повстанцы узнали, что нужно прийти к Можжевеловому дереву? Как они узнали, что нужно устроить там засаду Легиону?

— Трипп говорит, что их предупредил кто-то с другой стороны стены. С тех пор пытаюсь связаться с ним, но он отключился от сети. Не удается получить одинаковую частоту в двустороннем режиме.

— Двусторонняя? Вернувшись в папин кабинет, я наткнулась на портативную рацию — ту, которую раньше не видела.

— Держу пари, что именно папа предупредил повстанцев.

— Возможно. Трипп украл рации у солдат Легиона. Они были военного выпуска, так что я полагаю, это возможно.

— Папа никогда не хотел причинить тебе боль. Он просто хотел, чтобы я была в безопасности.

— Я знаю это. Он обхватывает мою щеку, проводя большим пальцем по виску.

— Я никогда не причиню тебе боль, Рен.

— Я знаю, что ты этого не сделаешь. Я оседлаю его тело и наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать его шрам. Провожу губами по его заросшей щетиной щеке, целую в челюсть. Затем в горло. Ключица. И снова к его губам. Я поцелую каждую из них. Моя челюсть сдвигается с намеком на ревность, гудящую под моей кожей.

— Если только я не собираюсь делить тебя с остальными. Тон моего голоса холодный и ровный, и не подходит для этого момента, как будто мой разум на секунду стал камикадзе. Раскаяние просачивается в мое сердце, и, как и все остальное, я разрушаю момент. Уничтожаю его. Подожги это пламенем и смотри, как оно сгорает дотла, потому что это то, кем я стала в его отсутствие.

Разрушитель моего собственного счастья.

Никто из остальных даже не подошел достаточно близко, чтобы прикоснуться к нему, и уж точно не настолько близко, чтобы я почувствовала какую-то ревность.

Легкая улыбка немного разгоняет тьму в его глазах.

— Нет. И я тоже не буду делиться тобой.

— Хорошо. Я не знаю, что там насчет Шестого. Каким это всегда было. Он — огонь во время ливня. Сладкий яд, который опьяняет меня. Сила природы, которая бросает вызов всему, что я знаю, — одновременно опасная и экстраординарная. Вероятно, есть миллион причин держаться от него подальше, покинуть это место и никогда не оглядываться назад, но я не могу. Не сейчас.

— Итак, что насчет остальных? Они хотят, чтобы я провела тебя в Шолен, верно? Чтобы захватить его?

Он стонет, отводя от меня взгляд.

— Я не предлагаю это за твой счет. Это не будет какой-то трагедией с троянским конем.

— Итак, что ты собираешься делать?

— Я еще не знаю. Но я уже потерял тебя однажды, и будь то война или адское пламя, я не потеряю тебя дважды.

Глава 34

Вытянув руку на груди Риса, я лежу рядом с ним в его постели, наблюдая за медленным и устойчивым подъемом и опусканием его груди, пока он спит. Прохладный воздух пещеры смешивается с потом на моей коже, добавляя достаточно холода, чтобы я могла оценить его тепло. Впервые за долгое время все кажется правильным. Как будто я там, где должна быть, впервые в жизни.

Судорога в моей груди прерывает мои мысли, и руки Риса сжимают простыни рядом с ним. Крепко сжатые его челюсти и быстрое перемещение глаз под веками говорят мне, что он заперт в очередном кошмаре.

Нежно проводя костяшками пальцев по его заросшей щетиной щеке, я наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать его в губы, и его глаза распахиваются.

Хватая меня за запястье на середине, он смотрит на меня в ответ с дезориентированным выражением лица. Он зажмуривает глаза и открывает их снова, как будто для того, чтобы прогнать любые образы, проносящиеся в его голове. Большие темные зрачки поглощают синеву, и страх, написанный на его лице, выдает его кошмары.

— Ты все еще заперт в том месте, не так ли? Каждую ночь, когда ты закрываешь глаза, ты видишь это, не так ли?

Сглотнув, он кивает и облегченно выдыхает, отпуская мою руку.

— Иногда я вижу Бренина. Привязанным к стулу, точно так же, как они держали меня. Вскрывает его, просто чтобы проверить его терпимость к боли. Издевается над ним невыразимыми способами.

— Какими способами?

Он качает головой.

— То, что произошло, ничего не изменит.

Он прав. Точно так же, как я не хочу рассказывать ему о том, что со мной там произошло, я не смогла бы вынести и его рассказов. Шрамы говорят мне достаточно.

— Твоя боль — это моя боль.

Отводя от меня взгляд, он стискивает челюсти.

— Я не могу думать об этом. Кто-то причиняет тебе такую боль. Я бы убил любого, кто снова поднимет на тебя руку.

— Они все еще делают это. Они считают вас здесь дикарями. Испорченными и ненужными. Ядовитая раса, которая может сделать их неполноценными. Они думают, что второе поколение, подвергшееся воздействию этого организма, слабее. Что мы слабее. Вот почему они хотели убить меня. Вот почему они убивают всех женщин. Чтобы уберечь их от новых мерзостей. Люди за стенами понятия не имеют, что это продолжается. Они не хотят знать. Игнорирование этого означает, что они выживут. Приподнявшись на локте рядом с ним, я провожу пальцем по линии роста его волос, собираю пот с его кожи.

— В этом мире есть болезнь, и это не Драдж. Нам нужно построить наше собственное сообщество. Здесь.

— Ресурсов недостаточно. Все, что не было уничтожено бомбами, было уничтожено мародерами. И если бы мы это сделали, Легион собрал бы армию, чтобы напасть на нас и забрать все.

— Тогда мы покинем это место. Отправимся куда-нибудь еще.

Он качает головой.

— Мы — все, что стоит между здешними людьми и Легионом. Если мы уйдем, они будут продолжать совершать набеги и убивать, пока не останется только их собственная совершенная утопия. Они будут использовать нас как подопытных кроликов и оружие.

— Шолен не собирается просто так сдавать свою империю. А численность его войск больше, чем у любой армии, включая вашу. У вас недостаточно людей. И я не думаю, что ты захочешь пожертвовать теми, что у тебя есть.

— Что ты предлагаешь мне делать? Отсиживаться в каком-нибудь подземном туннеле, собирая остатки их рейдов? В его голосе нет агрессии, нет обвинения. Он искренне спрашивает. Его рука обхватывает мое лицо, голубые глаза тлеют от конфликта, как бурные волны.

— Чего ты хочешь?

Как будто решение вести войну зависит от меня.

По правде говоря, я хочу улизнуть с ним. Эгоистичная сторона меня хочет повторить те же слова, которые папа сказал мне несколько дней назад, что выживание означает одиночество, и нам двоим выжить в одиночку, вместе, было бы намного проще. Но я ничего из этого ему не говорю. — Я хочу выжить. С тобой. И другими. Нам не нужен Шолен, чтобы сделать это.

— Я искал эту пустыню восемь лет, Рен. Больше нигде. Ничто не может предложить безопасность, которую ищут эти люди.

— Тогда давай отправимся за пределы пустыни. Папа говорит, что на востоке есть еще одно поселение, совсем как Шолен. Там принимают выживших.

— А что, если он ошибается? Что, если там ничего нет? Что, если он захвачен врагами?

Я сажусь подальше от него, нахмурившись.

— Почему ты загоняешь себя в угол?

— Почему ты так против захвата Шолена? Когда-то ты ненавидела сообщество.

— Я ненавижу разочарование. Жить в фантазиях.

— Разочарование? Мир вокруг тебя умирает, и ты беспокоишься о том, что тебя обманули? Ты не жила здесь, где мало еды и тяжелая жизнь.

Мой глаз дергается при этом, и я сжимаю кулаки, чтобы подавить гнев, бурлящий в моей крови.

— Я здесь, правильно?.

— На день? Может быть, на ночь? А когда все станет слишком пугающим, ты сможешь вернуться к своей безопасной стене.

Мои кулаки сжимаются.

— Ты понятия не имеешь, что я сделала. Через что я прошла. Как я выживала.

— Я не сомневаюсь, что ты выживала. Нужно быть дураком, чтобы голодать во время пира, в то время как остальные из нас изнывают от голода.

— Пошел ты. Я приехала из того же места, что и ты. По крайней мере, у тебя все еще есть семья. У меня ничего нет. Ничего!

Он сжимает обе стороны моего лица, дергая меня к матрасу, и когда он заползает на меня и удерживает там, он смотрит на меня с такой яростью, которая могла бы уничтожить армию грозных мужчин. Его тело дрожит, челюсть сводит от гнева.

— У тебя есть я. я! Он прижимается своими губами к моим, его рот прерывает мою борьбу, и мои мышцы смягчаются от его поцелуя.

— Прости. За то, что я сказал. Прижавшись лбом к моему, он держит мое лицо, поглаживая большим пальцем мои губы.

— Моя единственная цель с этого дня — сохранить тебе жизнь и быть рядом со тобой. И я убью тысячу человек, чтобы сделать это.

Его слова обезоруживают меня, точно так же, как когда-то его молчание. Ярость рассеивается, уступая место искренности в его глазах.

— Тогда позволь мне помочь тебе. Я открою тебе доступ внутрь.

— Нет. Я найду другой способ.

— Я не та слабая девушка, которую ты знал. То, чем я была, не то что я сейчас.

— Тогда ты не была слабой. Он падает сбоку от меня, его рука собственнически обхватывает мой живот.

— Но это не значит, что я готов бросить тебя на растерзание волкам и посмотреть, что произойдет. Я найду другой способ.

Я провожу кончиком пальца по раковине его уха.

— Они боятся тебя, ты знаешь. Ты мог бы повести их за собой.

— Страх не ведет. Он порабощает.

— И все же они последовали бы за тобой. Я бы последовала за тобой.

— Я не был создан для того, чтобы руководить, Рен. Я был создана, чтобы убивать. И когда придет время, если до этого дойдет, я не буду колебаться, чтобы выжить.

Глава 35

Скалистая внешняя стена шахты давит мне на спину, когда я сижу на земле, листая папин дневник в тени. Под заметками, фотографиями, техническими научными терминами, которые я не могу начать произносить, скрывается история, подводное течение, которое дает представление о человеке, который оставался для меня загадкой вплоть до своей смерти.

Это начинается с безвременной потери его дочери и ледяных цепей, которыми он сковал свое сердце. Ранние ноты отражают его боль, его гнев. Его отказ признать, что пациенты, которых ему поручили разрезать на части, когда-то были людьми.

Но в то время как от его восприятия меня выворачивает наизнанку, легко понять, как он мог погрязнуть во лжи, в образе мыслей тех, кто работал в Calico. Рейты разрушили его семью. Его жизнь. Он держал на руках своего единственного ребенка, маленькую девочку, которая любила книги так же сильно, как и я, в то время как она боролась и говорила на непонятных языках о желании раскроить ему череп и съесть его внутренности. И именно он ввел яд, который сделает ее навечно безмолвной.

На начальных этапах Буйнопомешанные похожи на психически больных. Социопаты. А к концу они становятся целеустремленными животными. Именно так смотрел на них папа. Ничего, кроме животных. Вскоре его взгляды распространятся на тех, кто является носителем болезни — второе поколение, которое, по его мнению, в то время не заслуживало мира.

Читая дальше, я понимаю, как сильно я напоминала ему его дочь. Как один взгляд на книгу, которую я сжимала в руках, когда впервые приехала сюда, спас меня от тех мусоросжигательных печей.

Я поднимаю страницу, которая сложена и приклеена скотчем внутри дневника, открывая фотографию папы с доктором Эрикссоном, Шолен и двумя незнакомыми мужчинами, одетыми в военную форму. Он выглядит более старым, с потертыми краями и обесцвеченным. За ними на цифровом экране, установленном на стене, написано 19 октября 2016 года и время.

До того, как упали бомбы. До того, как Драдж был выпущен в мир.

На следующих страницах приведены диаграммы и наброски организма. Они описывают обычный вирус, слитый с прионом, который был извлечен из почвы. Известно, что некогда жившие там аборигены были каннибалами, которые похищали путешественников и убивали их насильственными способами, свидетельство чему найдено в пещере, заполненной черепами и костями.

Я на мгновение приостанавливаю чтение при виде всех этих черепов, выстроенных в ряд в комнате Риса, прежде чем продолжить.

В дневнике перечислены измерения и терминология, которые я смутно припоминаю со времени, проведенного в лаборатории с папой. И когда я дохожу до конца заметок, мое внимание привлекает надпись "цыпленок царапает" внизу страницы.

Антиприоновый белок PrP ab623418

Изотип: IgG

Клональность: поликлональная

Номер узнаваем — тот, что вытатуирован на затылке Шестого.

— Он действительно нашел лекарство, — шепчу я, уставившись на страницу.

Под примечаниями приведена цитата из Библии: Так будет в конце мира: придут ангелы и отделят нечестивых от праведных — от Матфея 13:49.

— Ты Рен. Знакомый голос отрывает меня от чтения, и я поднимаю взгляд на Ред, стоящую надо мной с сигаретой, свисающей с кончиков ее пальцев.

— Это твое имя.

— Так и есть.

Ее подбородок опускается к груди, губы сжимаются в жесткую линию, и она качает головой.

— Я, честно говоря, думала, что он тебя выдумал. Побочный эффект всего того… дерьма, через которое он прошел. Но вот ты здесь.

Я ничего не говорю ей, но вместо этого закрываю обложку журнала и подтягиваю колени к груди.

— Рис не говорит о Калико, за исключением девушки, которая спасла ему жизнь. Ее щеки впадают, когда она втягивает дым в рот, прежде чем выпустить его в сторону. Вернувшись в Шолен, Джесси иногда курила табак, завернутый в конопляную бумагу собственного изготовления. Слабый вонючий аромат в воздухе подсказывает мне, что здесь, вероятно, делают сигареты таким же способом.

— Я не спасала ему жизнь.

— Хватит скромничать. Я видела его шрамы. Слышала его кошмары. Мы все видели моменты его ярости. Если бы ты не нашла его, его бы здесь не было, вот так просто. Он был бы частью того серого облака дыма, которое заволакивает небо. Она вытирает нос и кладет руку на бедро, стряхивая пепел. — Прости за удар. Я просто…. Рис может быть страшным ублюдком, но он защитил всех нас. Меня, Триппа, Тринити.

Я предполагаю, что Тринити — одна из немногих детей, бегающих по пещере.

— Твоя дочь?

Она кивает.

— Легион совершил налет на наш улей несколько лет назад. Убили моего маленького мальчика и девочку у меня на глазах. Дважды моргнув и сдвинув челюсть, она безуспешно пытается сдержать слезы, наворачивающиеся на глаза.

— Оставили меня умирать. Именно тогда пришли Бешенные, питаясь телами, оставленными позади. Мне удалось загнать себя в угол в подсобном помещении заброшенной клиники. Они колотили в дверь, пытаясь войти. И затем, после одной из самых длинных ночей в моей жизни, удары и грохот прекратились, и дверь открылась, на пороге стоял Рис. Рейты не хотели приближаться к нему. Она смотрит на пустыню и снова на меня.

— Я не из тех, кто держит другую женщину в цепях, но он сказал мне не позволять тебе уходить. Он специально приказал мне следить за тобой. И я подумала… в тебе должно быть что-то особенное. Что-то важное, потому что он никогда раньше не просил меня об этом. Она бросает сигарету на землю и раздавливает ее ботинком.

— Ты могла убежать, но ты этого не сделала. Спасибо за то, что ты сделала тогда.

— Все в порядке. Лианна.

— Леа.

— Леа, — эхом повторяю я, кладя локти на согнутые колени.

— Ригс сказал, что у него бывают провалы в памяти?

— Так мы это называем. Это когда его глаза открыты, но его там нет. Что-то берет верх, и он просто… Она качает головой, хмуря брови.

— Он больше не Рис. В такие моменты я задаюсь вопросом, хватило бы мне сил убить его самой.

— Что происходит при отключениях?

Ее глаза на одном уровне со мной, с мрачной темнотой, от которой у меня сжимаются зубы.

— Ты когда-нибудь видела, как с человека заживо сдирают кожу?

Судорожно сглатывая, я качаю головой.

— А я да. Она усиленно моргает и расправляет плечи.

— Рис даже не вздрогнул от криков. И вот так я поняла, что внутри него было что-то злое.

— Значит, Ригс привел меня сюда, чтобы отвлечь его?

— Наверное. Я не знаю. Она качает головой, носком ботинка проделывая небольшую ямку в грязи.

— Я не знаю, что так отвлекает мужчину. Если бы мы не заковали его в цепи, бедняга, вероятно, содрал бы с себя кожу.

— Он когда-нибудь убивал женщину?

Леа качает головой.

— Нет, с тех пор как я здесь. Почти каждая женщина здесь предлагала ему себя. В наши времена это целое состояние, падающее к твоим ногам. Смешок срывается с ее губ за несколько секунд до того, как она сжимает их, и маленькая часть меня хочет спросить, желала ли она его когда-нибудь таким образом, но я этого не делаю.

— Человек, который может ходить среди бушующих, даже если он немного сумасшедший и весь в шрамах, — это человек, которого вы уважаете. И это уважение сделало его находкой для любой женщины, оказавшейся здесь в одиночестве. Наклонив голову, она играет с красной банданой, привязанной к петле на поясе.

— Хотя, я думаю, он, должно быть, ждал тебя.

— Что заставляет тебя так говорить?

Ее глаза смягчаются, губы приподнимаются, когда она смотрит на меня сверху вниз.

— Потому что я никогда не видела, чтобы этот ублюдок улыбался так, как он улыбнулся этим утром, когда Трипп спросил, здесь ли ты еще.

Я сама давно не улыбалась. Мое сердце хочет доверять целостности с тех пор, как я снова нашла Шестого, но мой разум говорит мне, что счастье временное, и нужно остерегаться его. Это говорит мне, что боль прячется в тени и что я должна быть настороже.

— Другие женщины. Они здесь из-за мужчин?

— У нас есть правило. Женщины выбирают. В любом случае, она выбирает, а если она не выбирает, она может остаться или уйти. Здесь никто не является рабом, но у каждого есть работа. Для кого-то? Это делать мужчин счастливыми.

— Но ими торгуют. Как собственностью.

— Как я уже сказала, каждая женщина выбирает. Так мы выживаем и защищаем тех, кого любим здесь. Помни это.

— Я понимаю. И я понимаю. Черт возьми, я пожертвовала собой, чтобы спасти маленькую девочку. Но я решила сделать это сама.

— До тех пор, пока им будет предоставлен выбор.

Она поворачивается, чтобы уйти, но прежде чем она делает первый шаг, я наклоняюсь вперед.

— Леа.

Она разворачивается, и я смотрю по сторонам, убеждаясь, что никто не стоит в пределах слышимости.

— У тебя есть что-нибудь… от королевы Анны?

Ее брови хмурятся, и мой желудок опускается.

— Он захочет, чтобы ты родила от него ребенка. Ты это знаешь, верно? Это то, чего они все здесь хотят. Какое-то будущее.

Я смотрю, как дети бегают по открытому двору, слишком худые и покрытые грязью, в то время как взрослые присматривают за ними с пистолетами, пристегнутыми к их телам.

— Я еще не готова.

— Ты никогда по-настоящему—

— Пожалуйста. Просто… у тебя есть что-нибудь или нет?

Засовывая руку в сумку, висящую у нее на боку, она вытаскивает маленький квадратик ткани, развязывает бечевку и высыпает несколько семян мне на ладонь.

— Тщательно разжевывай их. Масло в семенах предотвращает приживление.

Эффективно это или нет, еще предстоит выяснить. Я слышала, что некоторые девушки в Шолене в любом случае забеременели.

— Почему ты отдаешь это другим?

— Я говорил тебе. Это их выбор. Вот почему я отдаю это тебе сейчас.

Я киваю, глядя на семена.

— Спасибо.

Я спускаюсь по тропинке, по которой я шла всего два дня назад, где Рейтеры устроили нам засаду. При мысли о том, что могло произойти, у меня по спине пробегает дрожь. Мы проходим мимо темного пятна на известняке, я предполагаю, где они питались пожилой женщиной, которое высохло на резком солнце. Единственное свидетельство того, что женщина когда-либо существовала.

Мы останавливаемся возле тинаджи, которая с тех пор обмелела, и Рис притягивает меня к своему телу. Губы накрывают мои, он скользит по моей рубашке вверх по животу, пока она не касается моих затвердевших сосков, и я вынуждена поднять руки в воздух. Он отбрасывает его в сторону вместе с флягой, которую я принесла. Затем он расстегивает мои брюки, сбрасывая их на землю, и я отбрасываю их, стоя перед ним обнаженной. Скрестив руки на груди, он стягивает рубашку через голову, затем снимает штаны и отбрасывает одежду пинком.

Взяв меня за руку, он ведет меня в воду, которая охлаждает мою разгоряченную кожу, как только я опускаю в нее ногу. Даже с тем, что испарилось сверху, вода достаточно глубока, чтобы доходить мне до шеи и груди Риса.

— Говорят, эта тинаджа образовалась после попадания бомб. После этого несколько дней шел дождь. Мы купаемся в слезах пустыни. Рис притягивает меня к себе, и его влажное тело скользит по моей коже, когда он поднимает меня, обхватывая моими ногами свою талию. Его эрекция прижимается ко мне, но он не нарушает мой вход.

Я провожу руками по его коже, смывая с нее пот. На днях я заметила, что женщины купаются вне воды, окунаясь достаточно надолго, чтобы остыть.

Без предупреждения Рис поднимает меня на край тинаджи, на один из плоских, похожих на сланец камней, торчащих наподобие платформы. Вода, плещущаяся о камень, охлаждает ожог на моей попе.

Он раздвигает мои ноги и зарывается головой между моих бедер. Проводя носом по моему лону, он вдыхает мой запах, и я чувствую, как его пальцы впиваются в мои бедра с рычанием, которое вырывается из его груди. Он напоминает мне животное, наслаждающееся запахом своей добычи перед убийством. От его щетины мои мышцы вздрагивают, и я стону от укола. Первый взмах его языка толкает мои бедра вперед, и он удерживает их, прижимая большие пальцы к моим складочкам, как будто снимает кожуру со спелого инжира, чтобы внутри оказался мягкий фрукт.

— О, Боже, Рис, — шепчу я.

Ощущения сталкиваются внутри меня, и я запрокидываю голову к солнцу, наслаждаясь теплом, прохладной водой и его языком, танцующим по моей чувствительной плоти. Мое тело напрягается, дыхание становится затрудненным, и как раз в тот момент, когда я думаю, что жар слишком сильный, он выпрыгивает из воды, заползая на меня сверху. Его прохладное, влажное тело успокаивает жжение, и он направляет свой кончик внутрь. Одним мощным толчком он заполняет меня полностью, его твердая длина упирается в мои тугие стенки.

— Теперь ты принадлежишь мне, Рен. Пообещай мне, что не уйдешь.

— Я обещаю.

— Скажи это. Скажи, что ты моя.

— Я твоя, Рис. Я тебя не оставлю.

— Ты родишь мне сына или дочь. Моего собственного ребенка.

— Не рановато ли говорить о детях? Этот вопрос заставляет меня внутренне усмехнуться, но когда я поднимаю на него взгляд, Рис совсем не улыбается.

Он абсолютно серьезен.

— Скажи мне, что ты это сделаешь.

Это не Шолен или любовные романы, которые я читала, где пары ухаживали друг за другом. Здесь ты встречаешь того, кто тебе нравится, и пытаешься построить будущее. Здесь нет свиданий. Никаких браков. Здесь люди хватаются за жизнь, пока они все еще ее часть.

В моей голове всплывают слова папы, сказанные много лет назад, когда он сказал мне, что Шестым двигали те же потребности, что и Бешенным. Есть, спариваться и выживать. Он назвал это биологическим императивом вида. Неудивительно, что со временем эти потребности проявятся, и большинство женщин моего возраста смирились с тем днем, когда они призваны выполнить эту роль. Но, как обычно, я не самый.

— Леа пришла к тебе.

— Она сказала мне, что ты просила их. Я хочу, чтобы ты была беременна моим ребенком, Рен. Мне нужно оставить что-то позади. Что-то хорошее. И я хочу, чтобы ты была той, кто несет в себе мое будущее.

— Когда я буду готова, я это сделаю.

Его брови хмурятся, и он кивает.

— Хорошо, я могу принять это. Двигая бедрами вперед, он сжимает руки, удерживая себя подальше от меня, когда он входит в меня. — Ты выбираешь когда. Но пока я выбираю тебя, Рен. Это значит, что мы не трахаем никого, кроме друг друга.

— Достаточно справедливо. Я не хочу никого другого. Я годами сравнивала других мужчин с Шестым, и даже когда я пришла к выводу, что никогда больше не испытаю такого рода связи, я все равно не хотела никого другого.

Мои пальцы впиваются в его спину в такт движениям его бедер. На его коже блестят капельки пота и остатки воды, и я провожу по ней языком, ощущая его солоноватый вкус.

Его брови вздрагивают, когда давление внутри меня усиливается, и я знаю, что он близок. Челюсти сжаты, его бедра совершают последний подъем к кульминации. Наши мышцы дрожат. Мое тело выгибается навстречу ему. Выше. Выше.

С моих губ срывается стон, и когда я вскрикиваю, он выходит из меня, направляя теплые струи на мой живот. Низкое гортанное рычание сигнализирует о его окончательном освобождении, и он выбрасывает последнее семя.

Его губы находят мое горло, в то же время он распространяет свои жидкости по моему животу.

— Ты принадлежишь мне, — шепчет он у моей кожи. Когда он поднимает голову, я замечаю, что морщины у него на лбу разгладились.

Я провожу пальцем по мелким линиям там.

— Я был заперт в этом аду, и ты возвращаешься ко мне, как дыхание искупления. Почему? он спрашивает.

— Почему бы и нет?

— Только хороший мужчина заслуживает такую женщину, как ты.

— Ну, тогда. Видишь? Я провожу кончиком пальца вниз по его виску.

— Я говорила тебе, что в тебе есть доброта.

Его губы растягиваются в любимой плутоватой ухмылке Шестого, которая быстро исчезает.

— Я надеюсь, что это правда.

— Мне больше не нужно ни на что надеяться. Я обвиваю пальцами его затылок, притягивая его лицо к своему для поцелуя.

Приглушенный статический шум прерывает нас, и голова Риса наклоняется в сторону. Он тянется к своим штанам поблизости и вытаскивает портативную рацию, поднося ее ко рту.

— Да.

— Получен сигнал примерно в двадцати милях отсюда. Легион.

— Загружайся. Я буду там через десять минут. Рис отталкивается от меня, натягивая штаны, и с маской замешательства я приподнимаюсь на локтях.

— Куда ты идешь?

Он натягивает рубашку на тело, пряча под ней точеный, но покрытый шрамами живот.

— Еще один налет.

Эти два слова взрываются в моих ушах, посылая волну паники в мои мышцы.

— Ты идешь за Легионом?

— Если они еще не убрались, то да. Окунув флягу в бассейн, он подходит ко мне и растирает водой мой живот, смывая свои уже высохшие выделения.

Я отталкиваю его руку с дороги и ползу к своей одежде.

— Я иду с тобой.

— Черт бы тебя побрал, нет!.

Натягивая штаны на бедра и застегивая пуговицу, я качаю головой.

— Рис, ты не можешь… ты не можешь просто. Ты не можешь этого сделать. Я только что снова нашла тебя, и ты собираешься сражаться?

— Мы просто собираемся осмотреть это. Он вытаскивает устрашающего вида клинок из кобуры на бедре, прежде чем спрятать его обратно.

— Если это слишком опасно, мы отступим.

Я высовываю голову через футболку и тычу пальцем в сторону ножа, который он только что вытащил.

— Тогда для чего это? Баночка арахисового масла по пути?

— Они наши союзники, Рен. Руки уперты в бедра, он сохраняет здоровую дистанцию от меня.

— Окружающие ульи снабжают нас едой и одеждой для защиты. У меня нет выбора. Мы должны идти.

Я бросаюсь к нему, как будто могу завернуть его и украсть. Как будто у меня есть сила сдвинуть с места такого человека, как он.

— Что, если с тобой что-нибудь случится?

— Со мной ничего не случится. Я не сделаю ничего глупого. Он делает шаг вперед и останавливается передо мной. Обхватывая пальцами мои бицепсы, он притягивает меня к своему телу и прикасается своими губами к моим.

— Сейчас слишком многое поставлено на карту.

— Пообещай мне, что вернешься.

— Я обещаю, — шепчет он и скрепляет мои аргументы поцелуем.

Глава 36

В пещере стало темно.

Слишком темно. Холодное дыхание ночи оседает на моей коже, и я кутаюсь в одеяла, ожидая возвращения Риса. Тупая боль в моем животе — это первый приступ боли, дающий мне знать, что она там. Ожидание. Я зажмуриваю глаза и отбрасываю мысли о возможности того, что он может не вернуться.

Что я, возможно, смогу пройти через ужасную боль потери его дважды.

Я бы не стала. И, возможно, оставаться здесь было ошибкой.

Я потеряла слишком много людей, которых любила, самыми жестокими способами, и потеря Риса, моей любимой Шестерки, на этот раз разрушила бы меня навсегда.

Разве это не путь любви? Это как пламя, великолепный дар природы, который затягивает вас в свое тепло. Чем ближе человек становится, тем больше он жертвует собой, пока не сгорает в этом неумолимом огне, желая оцепенеть, когда он превращается всего лишь в пепел на ветру.

Это мой взгляд на любовь.

И все же, все еще мое мазохистское сердце жаждет этого тепла.

Мои мысли вихрем проносятся в моей голове, и в самой гуще всего начинают всплывать заметки из папиного дневника, высвечивая цифру за моими закрытыми веками.

Шестой — тюремный номер.

Антитело.

Мои глаза распахиваются от мысли. Не мысли, а идеи. Идея, которая может оказаться более осуществимой, чем попытка проникнуть в Шолен и развязать войну с великаном.

Шум эхом доносится из-за моей стены. Крики. Я сажусь на кровати, не сводя глаз с двери передо мной. Моя голова говорит мне бежать и посмотреть, что происходит.

Мое сердце говорит мне, что я не могу смотреть в лицо боли.

Моя голова побеждает, и я спускаю ноги с края кровати, бросаюсь через комнату и распахиваю дверь. Стены смыкаются на мне с обеих сторон, пока я несусь по коридору в большую пещеру. Тела носятся вокруг черной массы в центре комнаты, образуя плотный круг, дальше которого я ничего не вижу. Я сосредотачиваюсь на черных кожаных жилетах, собранных в плотную кучку, и задерживаю дыхание.

Ровный стук молотка в моей груди отсчитывает каждый шаг, пока я проталкиваюсь сквозь небольшую толпу и вижу ноги, кровь, руки, кровь, торс, кровь. Тошнота скручивается у меня в животе, пока я не добираюсь до эпицентра бури и не смотрю вниз на Крэнка, лежащего в густой луже крови. Его собственной. Льющейся из ран в груди и ноге. Остальные стоят вокруг него, словно замороженные, не зная, что делать. Бледный оттенок заливает его лицо, и я инстинктивно падаю на колени, прижимая ладони к его ранам. Его тело холодное, как лед, и я уверена, что смерть на расстоянии одного вдоха.

— Мне нужны тряпки! Мой рот произносит слова, за которыми моя голова даже не начинает поспевать.

— Принесите флягу и одеяло!

Люди двигаются по моей команде, и через несколько секунд передо мной предстает небольшая кучка тряпья и фляга. Ригз накрывает одеялом дрожащее тело Крэнка.

В паузе между нами я смотрю на него, стоящего надо мной.

— Рис?

Над маской-черепом, сбившейся у него на шее, его брови хмурятся, посылая резкий укол в мой живот.

— Я не знаю. Он остался с Триппом.

— Что случилось? Паника душит мой голос.

— На этот раз их было слишком много. С ними были… альфы. Его лицо морщится, и он качает головой.

— Один из охранников застрелил Крэнка.

— Рис был жив … когда ты видела его в последний раз. Он был жив, верно?

— Он был жив.

Хорошо, хорошо, хорошо.

Внутри у меня все сжимается, и дрожащими руками я киваю, прижимая тряпки к ране на ноге Крэнка. На вдохе я осмеливаюсь полить рану водой, чтобы взглянуть на нее, но крови собирается больше так же быстро, как ее смывают.

Я уже знаю, что он умрет. Он потерял слишком много крови, и судя по непрерывному потоку, просачивающемуся на тряпки, пострадало что-то серьезное. Попытка извлечь пулю, вероятно, вскрыла бы вену, и он умер бы от усилий.

Однажды папа привел к нашему порогу мужчину, которого ранили в ногу. Я не думала, что кто-то может умереть от пули там, но папа сказал, что он был ранен в бедренную артерию и его нельзя было спасти. Он даже не пытался, что меня обеспокоило.

Ред опускается на колени рядом со мной, ее губы дрожат от сдерживаемых рыданий.

— Надавите на его раны, — говорю я, бросая ей одну из тряпок. Это не принесет никакой пользы, но, по крайней мере, мы попытаемся.

Она прижимает тряпку к дыре у него на груди, и ее глаза встречаются с моими.

— Ты их уже видела?

Я качаю головой, быстро смаргивая водянистый покров.

— Они были вместе. Они остались в стороне.

— О, Чудак. Наконец она не выдерживает и вкладывает свою руку в толстую ладонь байкера.

— Держись.

Проходит еще три минуты, прежде чем дрожь проходит, его рот приоткрывается, а глаза становятся пустыми.

Безжизненный.

Руки все еще прижимаются к его ранам, я опускаю голову, и в пещере становится тихо. Только потрескивание костра можно услышать сквозь сопение позади меня.

— Он ушел, — говорю я, убирая от него руки.

Крики отражаются от стен, и я вскакиваю на ноги, стоя среди небольшой толпы, которая расступается в центре. Из тени входа в пещеру к нам движутся темные силуэты, и в тот момент, когда они попадают в тусклый свет бра, я вглядываюсь в их лица.

Мужчина, одетый в фирменную черную униформу Легиона, спотыкается, его руки связаны за спиной, лицо окровавлено, но узнаваемо.

Дамиан.

Позади него Трипп резко хлопает солдата по спине, и Дэмиан падает на землю.

Следующий прорыв в темный туннель холодит мою кровь.

Иван Эрикссон.

Я не видела его с той ночи, когда сбежала из Калико, но он выглядит так же. Таким же, каким он предстает в моих кошмарах.

Онемение распространяется по моей груди, и мои легкие запираются. Мой инстинкт — спрятаться. Бежать и прятаться. Каждый мускул предупреждающе дрожит, знакомое дыхание страха пробегает по моему позвоночнику, как это было, когда я была заперта в Calico, вынужденная встретиться с ним в каком-то темном углу квартала S.

Как и у Дамиана, его лицо в крови и синяках, глаз заплыл и закрыт. Несмотря на то, что его руки связаны за спиной, один его вид парализует мои мышцы.

Рис шагает за ним, весь в крови, и одним быстрым ударом по спине отправляет его на землю рядом с Дэмианом.

— Где Крэнк? Спрашивает Трипп, проталкиваясь сквозь толпу к безжизненному телу байкера.

Я двигаюсь вместе с другими телами, стараясь не попадаться Ивану на глаза.

Стоя над Крэнком, Трипп смотрит вниз на своего павшего друга, и его губы снова растягиваются в рычании. Он разворачивается лицом к солдатам Легиона.

— Ты. Я собираюсь тебя, блядь, убить! Бросаясь вперед, его тело захватывает Рис, который удерживает его.

— Отпусти меня! Отпусти меня, блядь!

Пробираясь сквозь толпу тел, я замечаю, как Иван отшатывается от Триппа, и я должна поверить, что это он застрелил Крэнка.

— Я хочу, чтобы он умер! Мертв! Трипп звучит как дикое животное, рычащая и лающая дикая собака, когда он толкается и царапается, чтобы убежать от Риса.

— Хватит! Голос Риса гремит по пещере, и Трипп замирает.

Они вдвоем тяжело дышат, и глаза Риса находят меня в толпе. Мой желудок успокаивается при виде него, молчаливой уверенности в его выражении лица, и я сосредотачиваюсь на нем, чтобы не смотреть на Ивана.

Рис хватает Ивана сзади за рубашку, поднимая его на ноги, и Трипп делает то же самое с Дэмианом. Два брата ведут обоих солдат по одному из темных туннелей — в который я никогда не отваживалась идти — и кромешная тьма поглощает их.

Как только они скрываются из виду, толпа снова приходит в движение, и тело Крэнка поднимается с земли рядом со мной, когда Скарбой, которого я теперь знаю как Рэтчета, и Ригз уносят его прочь.

Глава 37

Прошло несколько часов, прежде чем Рис вернулся в комнату, но возможно, это были всего лишь минуты. Несмотря на то, что я завернута в одеяло, леденящий холод в моих костях не проходит, и я лежу на кровати, дрожа в темноте.

Он проскальзывает под одеяло, и тепло, исходящее от его тела, согревает мои мышцы, когда он тянется ко мне. Сначала я не решаюсь повернуться, чтобы отдаться этому теплу.

Но он все равно узнает. Он подумает, что что-то не так, а я не готова сказать ему, что что-то очень не так.

Поэтому я поворачиваюсь к нему лицом. Металлический аромат его кожи успокаивает, и я утыкаюсь лицом в его грудь. Я провел большую часть своей жизни, дистанцируясь от других, но прямо сейчас мне просто нужна тишина. Чувствовать себя заземленным достаточно долго, чтобы успокоиться.

Сильные руки обвиваются вокруг моих плеч, притягивая меня глубже в его тепло.

— Ты дрожишь. Низкий рокот его голоса вибрирует у моей щеки.

— Просто холодно, — лгу я, засовывая руки между нашими телами. Надежно прижавшись к нему, я осмеливаюсь задать вопрос, засевший в моей голове.

— Ты убил их?

— Нет.

— Почему?

— Я знаю одного. Он высокопоставленный солдат. Его отец руководит шоу в Калико. Он, несомненно, говорит об Иване.

— Его убийство навлекло бы на нас войну.

— Так зачем же возвращать его сюда?

— Трипп хотел отомстить за Крэнка. Он отказался оставить его там. Он хотел крови.

— Ты этого не делал?

— Я дал тебе обещание, Рен. Не делать ничего глупого. Убив его, ты подвергнешь себя риску. Я не хочу рисковать твоей жизнью.

— А если бы меня здесь не было?

— Он был бы уже мертв.

— Итак, что ты собираешься с ним делать?

— Подожду. Попробуй заключить сделку. Может быть, Эрикссон и Шолен захотят обменять его на жизнь.

— Обмен на что?

— Те, кого они забрали сегодня вечером. Мы опоздали. Их было слишком много. Всех женщин забрали. На этот раз они не потрудились никого оставить.

— Возможно, у меня есть идея. Но это значит проникнуть внутрь Калико.

— Внутрь не проникнешь.

Я сажусь подальше от него, пытаясь полностью завладеть его вниманием.

— Папа нашел лекарство, Рис. Антитело. Оно основано на твоей крови. У тебя самые высокие титры белка. Если мы сможем заполучить его, мы сможем обменять наш путь в Шолен. По крайней мере, часть его.

— Откуда ты знаешь, что они еще не нашли это? Его лабораторию наверняка разграбили.

Я качаю головой, ложась обратно ему на грудь.

— У папы не было намерений, чтобы они нашли это. Он бы никогда не отдал лекарство вот так.

— Откуда ты знаешь, что он вообще существует?

— Его дневник.

— Тогда почему он не использовал это, чтобы спастись?

Я смотрю на шрам на своем запястье и хмурюсь.

— Потому что ты должен хотеть, чтобы тебя спасли.

Эхо криков

дальше по темному коридору, и я прижимаю руки к ушам, шепча Молитву Господню, пока крадусь на цыпочках. Мой разум говорит мне не смотреть в окна, но нездоровое любопытство берет надо мной верх, и я это делаю. По другую сторону стекла, справа от меня, мальчик со светлыми кудрями. Я почему-то знаю, что это Абель, но он старше, как будто он постарел вместе со мной за все это время.

— Дэни! — кричит он из-за стола, к которому привязан, пинаясь и извиваясь под толстыми кожаными ремнями, стягивающими его руки, грудь и ноги.

Это всего лишь иллюзия, говорю я себе. Ненастоящая.

Передо мной стоит Иван в своей черной униформе, с дьявольской ухмылкой на лице, протягивая мне руку.

— Давай, Дэни. Я хочу тебе кое-что показать.

— Что это? Осторожно спрашиваю я, отказываясь возвращаться к нему.

— Сюрприз.

Страх пробегает рябью по моему позвоночнику, стуча зубами, когда я следую за ним.

Ничего из этого не реально. Ничего из этого.

Мы останавливаемся перед другим окном. Внутри на окровавленной каталке лежит мужчина с обнаженным черепом, нити его плоти удерживаются металлическими зажимами. Хирург отходит в сторону, и я прижимаю руку к лицу, узнав профиль папы. Несмотря на хитроумные приспособления, удерживающие его на месте, ему удается повернуться ко мне, его губы беззвучно произносят слово Рен.

Или бежать.

Мое сердце колотится в груди, и я бросаюсь на стекло, колотя в окно.

Хирург поворачивается и опускает маску на его лицо.

Холодный кулак страха сжимается вокруг моих легких, когда Шесть смотрит на меня в ответ со своей коварной усмешкой, глаза черные, как у акулы.

— Шшш, — шепчет Иван мне на ухо, просовывая руку мне в штаны. Я чувствую, как его пальцы касаются моих складочек, в то время как другая рука крепко сжимает мой рот. — Я нашел тебя. И на этот раз я уничтожу тебя.

Я вскакиваю с криком, вырывающимся из моей груди. Делая быстрые, прерывистые вдохи, я осматриваю комнату в поисках Ивана.

Руки хватают меня за плечи, и я издаю еще один крик, отрывая их от себя.

— Рен! Голос Риса проникает сквозь щит иллюзии, который не позволяет мне видеть его.

— Рен! Его тон тверже, и его хватка крепче прижимает меня.

Проглатывая сухой комок в горле, я дважды моргаю, замечая мерцающие бра на стене, металлический аромат и сильные руки, тянущие меня, несмотря на протест моего тела.

Я прерывисто выдыхаю, и первый приступ тошноты накрывает мой желудок, когда паника отступает.

— Просто… кошмар.

— Что случилось? Тепло его груди касается моей щеки, когда он притягивает меня к себе.

Качая головой, я вызываю образы Шестого и папы, и я зажимаю глаза, чтобы сдержать слезы. Я не могу сказать ему.

— Ты дрожишь с тех пор, как я вернулся. Леа сказала, что ты отказалась от ужина. А теперь этот кошмар. Что тебя беспокоит?

Я не хочу ничего ему говорить, но присутствие Ивана выбило меня из колеи, и я подозреваю, что чем дольше он здесь, тем хуже будет.

— Я должна тебе кое-что сказать.

Я еще не готова к этому. Я не готова рассказать ему об Иване и ребенке, но не говорить ему слишком похоже на ложь. Я слишком долго хранил эти секреты, и, возможно, пришло время мне встретиться с ними лицом к лицу. Возможно, присутствие Ивана — нечто большее, чем просто волеизъявление судьбы. Может быть, это мое наказание за то, что я игнорирую маленькую девочку, которая иногда зовет меня, умоляя вытащить ее из кошмаров, которые ее окружают. Отвести ее куда-нибудь в безопасное место. Даже если безопасность — иллюзия.

— Иван… — продолжаю я, зная, что пути назад уже нет. Я произнесла его имя. Призналась, что знаю его.

— Я знаю его со времен работы в Калико.

Подо мной грудь Риса поднимается и опускается немного быстрее, чем раньше.

— Он… Мой разум пытается подобрать слова. Те, которые заставляют меня чувствовать себя менее грязной, менее никчемной, менее разрушенной, чем я чувствую себя сейчас.

— Он причинил тебе боль, — заканчивает Рис мою мысль.

Мои пальцы сжимаются в кулак, и я киваю, чувствуя, как его грудь все еще подо мной, с затаенным дыханием.

— Как? Напряженный тон подсказывает мне, что его зубы стиснуты.

— Это всегда был подвал. Он просил меня встретиться с ним там, внизу, где было темно и страшно, в какой-нибудь темной комнате, кишащей жуками и крысами. Я слышала там, внизу, звуки, которые не были естественными. Он навязал мне себя. Я удивлена, что слова слетают с моих губ так быстро, или, возможно, мой разум еще не уловил их.

— В других случаях он использовал предметы. Ему нравилось меня резать. Избивать меня. Сказал мне, что, если я скажу хоть слово, он отправит меня в экспериментальную лабораторию. Все внутри меня говорит мне не поднимать глаз на Риса, но когда я это делаю, становится ясно, что он зол.

Нет. Злой — не то слово.

Если бы я была причиной выражения его лица прямо сейчас, я бы подумала что смотрю в глаза самой смерти.

Горячее дыхание вырывается из его носа, как у бешеного быка, увидевшего красное. Его челюсть сжимается от скрежета зубов. Пальцы впиваются в мою руку, когда он отводит взгляд, молча переваривая то, что я сказал.

— В конце концов я забеременела. Иван пытался меня убить, и я потеряла ребенка.

Он резко принимает сидячее положение и отворачивается от меня.

Слезы наполняют мои глаза, когда я смотрю на его покрытую шрамами спину, совершенно не понимая, что может происходить в его голове прямо сейчас, поэтому я говорю первое, что приходит в голову.

— Я пойму, если ты не захочешь меня сейчас.

Его голова откидывается в сторону, брови хмурятся.

— Это то, что ты думаешь? Я не хочу тебя сейчас?

Слезы размывают его очертания, пока не проливаются на мою щеку, и его лицо снова заостряется.

— Это из-за меня ребенок умер. Я убила его. Я вытираю слезы со своих щек, не в силах смотреть на него со своим признанием. — Я разрушена.

— Мы все разрушены, Рен. У всех нас есть шрамы. Единственная разница между моими и твоими — это то, что ты можешь видеть на коже. Он тянется ко мне, хватает за руку и тащит через кровать. Оказавшись достаточно близко, он сажает меня к себе на колени, и я обвиваю руками его шею. Пальцы запутались в моих волосах, он прижимает меня к своим губам, и я не могу дышать, когда он целует меня, как будто пытается высосать боль из моих легких и освободить меня от этого удушающего чувства вины. Этот ад, в котором я была заперта так долго. Он прижимается своим лбом к моему, его пальцы потирают мою макушку.

— Ты моя, маленькая птичка. Ничто и никто никогда этого не изменит.

Я люблю его. Я пока не могу заставить себя произнести эти слова вслух, опасаясь, что боль услышит меня, но я это делаю.

Я искренне и безвозвратно люблю его.

Глава 38

Холод пробирает до костей по моему позвоночнику пробегает дрожь, и я просыпаюсь. Пустота в моей голове — это не сон и не кошмар. Открыв глаза, я похлопываю по пустой кровати рядом со мной и вдыхаю пьянящий аромат секса, все еще исходящий от простыней. Мой разум говорит мне, что уже утро, но усталость, оставшаяся в моих костях, говорит о том, что я спала всего час, может быть, два.

И все же Риса больше нет.

Поднимаясь с кровати, я осматриваю комнату в поисках его, дрожа от прохладного воздуха, который касается моей обнаженной груди. Складывая руки, чтобы прикрыть их, я соскальзываю с кровати и беру рубашку и джинсы, которые сбросила ранее, натягиваю их, направляясь к двери.

В коридоре темно и тихо. В главной пещере такая же тишина, если не считать тлеющих углей в угасающем костре. Все спят, завернувшись в груды одеял, разбросанных по полу.

До моего слуха доносится слабый звук. Тот, который я знаю слишком хорошо, и даже расстояние от него не может скрыть его знакомство. Человеческие страдания.

Рэтчет лежит навзничь рядом с темным коридором, который взывает ко мне своими мучительными стонами. Я на цыпочках прохожу мимо него, позволяя черному туннелю увлечь меня в свои глубины, пока я пробираюсь к его концу. Гравий хрустит под моими босыми ступнями, и я вздрагиваю от пронзительной боли в пятке.

Чем дальше я иду, тем громче крики. Я продолжаю, пока они не достигают самого резкого пика, и я похлопываю по стене, опускаясь на колени перед маленьким лучом света, который прорезает темноту.

Через замочную скважину я вижу мужчину, лежащего на полу, его руки и ноги связаны так крепко за спиной, что на него почти больно смотреть. Кожа на костяшках его пальцев содрана, оставляя блестящий слой плоти и проглядывающую белизну кости. Только светлые волосы выдают его личность. Иван.

Справа в поле зрения появляется фигура, и мои глаза поднимаются вверх, туда, где Рис стоит над Иваном.

Выражение его лица пустое, таким он иногда выглядит, когда просыпается от кошмаров с расширенными зрачками. Никакого заметного выражения, просто пустота, как будто он ходит во сне.

— Я рассказал … тебе все. В голосе Ивана слышится гнусавый скрежет, как будто его нос наполнен жидкостью.

Рис молча наклоняется, хватая Ивана за шею, и я поражаюсь тому, каким маленьким выглядит солдат рядом с ним. В моих кошмарах он всегда казался намного больше. Ужас в глазах Ивана не подходит для того безжалостного существа, которым я его изобразила в своей голове.

— Я… приказываю… тебе остановиться! Влажный лающий кашель выбрасывает брызги крови в лицо Риса, но это не останавливает его, когда он выпрямляет тело Ивана. Как только он, кажется, удовлетворен своим положением, Рис отводит кулак.

Вот когда я должна открыть дверь. Я должна закричать на то, что он собирается сделать, чтобы заставить его остановиться. Я должна побежать обратно по коридору и предупредить остальных. Я уверена, что если бы я сказала ему остановиться, он бы остановился, но я парализована.

Немая.

Я открываю рот и в ужасе наблюдаю, как Рис бьет Ивана кулаком в грудь, и раздающийся эхом треск — звук, которого я никогда раньше не слышала. Зверского разрушения. Только он снова не отступает.

Крик, скорее животный, чем человеческий, отражается от стен, и когда я прижимаю руку ко рту, чтобы сдержать крик, рвущийся из горла, непрошеные вспышки воспоминаний проносятся в моей голове в быстрой последовательности.

Грохот цепей. Темная комната. Смех Ивана. Щекотание насекомых, бегающих по моей коже. Мучительная боль, разрывающая меня изнутри. Крики. Мои крики. Громкие и ужасные крики разрывают мою грудь.

Я так сильно сжимаю глаза, что вспышки неровного света проникают за мои веки со скрежетом зубов, и когда я открываю их, крики Ивана замирают до бульканья.

Когда Рис наконец поднимает руку, на его ладони остается кровавая масса, все еще пульсирующая в такт последним ударам жизни Ивана. Рис наклоняет голову и смотрит туда, где глаза Ивана выпучиваются, как два блюдца, его мышцы дрожат от шока.

Мое тело отражает его, как будто это мое сердце лежит на ладони Риса. Каждый мускул под моей кожей дрожит, как резиновая лента, готовая лопнуть.

Однако ни страх, ни неверие не завладели моим голосом и не завладели моим телом. Я видела пытки и их ужасные последствия и почувствовала искреннюю боль сочувствия к этим жертвам — невинным людям, которые не заслуживали такой жестокой и бессмысленной смерти. Странный гул под моей кожей, когда я смотрю в замочную скважину, — это не мольба моего тела о сострадании или милосердии, а глубокий уровень удовлетворения. Искупление.

Оправдание.

Злое возбуждение, которое вызывает тошноту у меня в животе.

Я сосредотачиваюсь на Рисе, все еще стоящем на коленях рядом с Иваном, прижав подбородок к его груди, которая поднимается и опускается с легкими вздохами, пока он исследует плоть на своей руке. Как будто отнимать жизнь не сложнее, чем вытирать кровь с его клинка.

Он — воплощенная мести. Дьявол. Мой темный посланник боли и возмездия.

Я должен бояться его, но я не боюсь.

И я знаю почему.

Холодный шепот реальности вызывает мурашки по моей коже, когда правда оседает в моей голове. Мне нравилось наблюдать за болью Ивана. Его страдания. Признание настолько леденящее, что я едва могу признать его в своей голове, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Звуки агонии, которые когда-то истекали кровью из моей собственной груди, теперь с садистским удовольствием отдаются у меня в голове. И в самых темных глубинах моей души я жажду большего.

Не только из-за меня, но и из-за каждой жизни, которую он отнял. Из-за каждого ребенка, которого он убил.

Он не заслуживает своего сердца. В любом случае, оно никогда ему не помогало.

Второй крик повторяет первый, и Рис поворачивает голову вправо, где, как я предполагаю, вне поля зрения сидит Дэмиан. Он бросает сердце Ивана на голос, и крик усиливается до ужаса. Возвращая свое внимание обратно к Ивану, Рис вытаскивает длинный ужасный клинок из кобуры и приставляет его острие к горлу Демиана.

Мои мысли возвращаются к словам в папином дневнике, историям которые я уверена, он оставил после себя как поучительную историю о ненависти и ее неосуществимом разрушении. И все же, вот я сижу, наслаждаясь жестокими пытками другого человека.

Стыд гложет мою совесть. Я не могу смотреть.

Падая спиной на землю, я отрываю взгляд от ужаса того, что происходит дальше. Прямо как в моем сне. Еще один череп, который добавится к мрачной коллекции Риса.

Возможно, я действительно сделала его таким. Возможно, я монстр, а он просто способный приспешник.

Я ползу по гравию, спотыкаясь, чтобы подняться на ноги, и вслепую бегу по туннелю обратно к свету.

Подальше от темноты.

Я все еще не сплю, когда дверь открывается, а затем со щелчком закрывается. Повернувшись спиной к Рису, я лежу с миллионом мыслей, проносящихся в моей голове, а именно почему я все еще лежу в его постели. В окружении черепов жертв, которые вероятно умерли столь же ужасной смертью. Я просто предполагаю, что они были такими же плохими людьми.

Однако меня беспокоит не то, что я наблюдала, как Иван умирает жестокой смертью. Он совершил более отвратительные преступления по отношению к другим, и по общему мнению, вероятно заслуживал худшей участи, чем эта.

Я хочу сказать, что все дело было в выражении лица Риса. Никаких эмоций. Никаких колебаний. Никакого контроля.

Это действительно то, о чем я должна спрашивать прямо сейчас, о чем спрашивал бы нормальный человек. В конце концов, я уже испытывала муки его хватки раньше, ожидая, когда смерть заберет меня.

Однако, по какой-то причине, он остановился на мне. Он минуту боролся за свой контроль, но остановился.

Я хотела бы, чтобы мой конфликт имел какое-либо отношение к страху, что он возможно, сделает то же самое со мной во время одного из своих отключений, но это не так.

Я не боюсь Риса. Я никогда не боялась. Даже сейчас, когда увидела его жестокость из первых рук.

И это то, что пугает меня больше всего. Если бы я ничего не сказала об Иване, возможно его бы пощадили, но небольшая часть меня не приняла бы такую несправедливость. Я знаю это. Вот почему я рассказала Рису свой самый темный секрет, тот, который я поклялась никогда никому не рассказывать. Темная сторона моего разума желала этого, и признавшись в своей боли, я отправила Риса на миссию мести.

Потому что я больна. И он тоже. Мы идеальная, запутанная пара, обреченная на боль, подобную печальной трагедии.

Мотылек, влюбившийся в пламя.

Он жнец, а я его ученик.

Возможно, старуха была права. Возможно, я ведьма. Возможно, зло Калико которое когда-то просочилось в мои кости, пробудилось. То, что я ничего не чувствую к Ивану, является доказательством того, что моя кожа онемела, а сердце стало таким же холодным, как жажда мести, которая течет в моей крови.

Та же месть, что руководила руками Риса, пожинающего плоды.

Хруст гравия звучит под его шагами взад-вперед. Это прекращается. Прерывистый вдох и стон. Наступает тишина.

Кровать прогибается, и я зажмуриваю глаза, сворачиваясь в тугой комочек подальше от него.

Я внутренне вздрагиваю от прикосновения его рук к краю моего тела и короткой пряди его волос, которая впивается мне в позвоночник. Он осыпает поцелуями мою кожу, его руки дрожат на мне, такие мягкие, как шепот, танцующий над поверхностью.

— Прости. Мне так жаль. Его тихий голос едва различим, но я чувствую, как его извинения обдают жаром его дыхания мою спину.

Я закрываю глаза, позволяя слезам капать на хлопковую подушку, когда правда всплывает на поверхность над хаосом в моей голове.

Я влюбилась в монстра.

И, возможно, он тоже.

Глава 39

Леа садится, втыкает палку в грязь, и я плюхаюсь рядом с ней.

— Без Кранка это не то же самое, — говорит она, отбрасывая палочку.

Я хотела бы, чтобы его смерть была единственной вещью, о которой я думаю, но это не так.

— Трудно пережить выстрел в бедро. Я знала, что в тот момент, когда они уложили его, он не выживет.

Ее брови сводятся, и она кивает.

— Я знаю. Нет смысла хандрить из-за этого. Слишком много работы предстоит сделать.

— Куда делся Рис? Спрашиваю я, не отрывая взгляда от туннеля напротив нас, где Рэтчет без особого энтузиазма стоит на страже, вырезая палку своим клинком.

— Зачистка. Один из солдат прошлой ночью вырвался на свободу. Сбежал. Они думают, что его мог достать Рейтер.

— Леа? Я не дура. Я видела, что с ним случилось. Я поворачиваюсь и вижу, как она отводит свой пристальный взгляд от моего.

— Где Дамиан? Другой охранник?

— Все еще связан.

— Да. Ты думаешь, один из них сбежал бы без другого? Я предполагаю, что нет. Я поднимаюсь на ноги, и она хватает меня за руку.

— Куда ты идешь?

— Чтобы заключить сделку. Ту, которую я надеюсь, положит конец всему этому. Я вырываю у нее руку и шагаю ко входу в туннель.

Бросив резьбу, Рэтчет встает, загораживая мне проход, и я бросаю взгляд на Ред. По ее кивку он отходит в сторону, и я снова соскальзываю в темную кроличью нору.

Из-за закрытой двери доносятся всхлипы, и я вхожу в комнату, которая, должно быть, служила кухней во времена расцвета отеля. В другом конце комнаты Дэмиан привязан голым к большой железной конструкции, которая выглядит как старая дровяная печь. Униформа черного легиона лежала кучей, вне пределов его досягаемости, вместе с их пистолетами, рациями и масками. Лужи высыхающей крови разбросаны по полу, просачиваясь в толстый слой грязи, покрывающий камень под ним. Лицо Дамиана едва узнаваемо, окровавленное и избитое.

— Какого хрена? Он наклоняет голову, когда я приближаюсь, и когда я приседаю перед ним, он отползает от меня.

— Держись подальше! Д-д-не прикасайся ко мне!

— Я не собираюсь прикасаться к тебе, Дамиан. Я здесь, чтобы поговорить.

То немногое, что я могу разобрать по его глазам, это настороженность, бегающая взад-вперед.

— Просто… убей меня. Пожалуйста.

— Нет. Я не убиваю тебя, и никто не собирается тебя трогать.

— Он вернется! Он возвращается! Он… х-х-он гребаный… монстр! Демон из ада!

— Иван делал гораздо хуже, и ты это знаешь.

Дамиан смотрит в ответ с недоверчивым выражением на лице, которое становится мрачным.

— Он содрал с него кожу. У меня на глазах. Пожалуйста, отпусти меня. Просто позволь мне уйти. Я никому не скажу, что ты здесь. Просто позволь мне уйти.

— Я не могу. Я поговорю с ним. Он пощадит тебя.

— Он, блядь, содрал с него кожу! И он заставил меня съесть его сердце! Больной ублюдок!

Такое чувство, будто я проглатываю камень, когда я подавляю чувство вины за то, что видела, как кулак Риса пробивает грудь Ивана, и этот тошнотворный треск кости, который всегда будет преследовать меня.

— Дамиан, послушай меня.

— Вы все — кучка больных ублюдков!

— Я поговорю с ним. Никто не причинит тебе вреда, я обещаю.

— Я надеюсь, что каждый из вас, ублюдки, сгорит! Я надеюсь, что Легион найдет вас всех и сожжет заживо! Вы извращенные ублюдки! Из-за хриплого влажного кашля на его губе появляется капелька крови, и он бросается вперед в сильном, судорожном припадке, из-за которого поток красной рвоты выплескивается к моим ногам.

Я поднимаюсь с корточек, отступая от него и побуждений, взывающих ко мне, говорящих мне поступить правильно.

— Я надеюсь, что вы все сгорите! Сгорите!

Я следую по тропинке к тинахе, где Рис сидит на коленях на краю, брызгая водой на лицо. Его рука тянется к кобуре, когда я приближаюсь, и когда он мельком видит меня, он выдыхает и отпускает ее.

— Я все видела.

Стоя ко мне спиной, он пожимает плечами, но не говорит ни слова в ответ, поэтому я продолжаю.

— Я знаю, почему ты это сделал. Это была моя вина. Я сделала это с тобой. Точно так же, как я заставила тебя убить всех тех людей, с черепами у которых ты сейчас спишь.

Его голова откидывается в сторону. — Он причинил тебе боль. Поэтому я причинил боль ему.

— И он это заслужил. Но это не ты. Это не те Шестой, которого я помню.

— Я уже говорил тебе, что я не тот мальчик, которого ты знала. Ты не позволяешь своим врагам разгуливать по этому миру, если не планируешь встретиться с ними дважды.

— Я хочу, чтобы ты отпустил Дамиана.

— Чтобы он мог вернуться в Легион и рассказать им, что я сделал? Точно сказать им, где нас найти? Он снова обращает внимание на воду и зачерпывает пригоршню на ладони.

— Ты сумасшедшая, — говорит он, брызгая им себе на лицо.

— Он назвал тебя монстром. Он думает, что ты какой-то демон пустыни. Они просто подумают, что он бредит. Вам не обязательно отсылать его с рацией и пакетом медицинской помощи. Оставьте его на милость пустыни. Он все равно никогда не выживет. Он не из тех, кто выживает.

Он качает головой, но я вижу задумчивость в его глазах, поэтому продолжаю.

— Мы заключим сделку с самим Шолен. Не впутывая в это Эрикссона. Шолен может стать героем, тем, кто откроет лекарство и спасет мир.

— И что мы с этого получаем?

— Мы можем уйти. Он согласится освободить всех заключенных в Калико. И мы строим свою собственную стену, чтобы все были в безопасности. Мне просто нужно попасть внутрь. Чтобы заполучить в свои руки это антитело.

— Что заставляет тебя думать, что это там? Что заставило бы тебя рисковать своей гребаной жизнью и страдать от самой жестокой смерти ради чего-то, чего, возможно, даже не существует?

Я пожимаю плечами и смотрю на горы.

— Надежда. Мой взгляд снова падает на него.

— Что помогло тебе выжить в том месте, когда ты знал, что должен был умереть?

Его брови хмурятся. Спор, без сомнения.

— Я не…

— Я не могу смотреть, как ты делаешь это снова, — вмешиваюсь я.

— Я провела целую ночь, пытаясь понять, почему я не убежала от тебя. Я имею в виду, убийство — это одно, но… Жжение в уголках моих глаз грозит слезами, и я перевожу взгляд на потрескавшийся известняк под моими ботинками, чтобы не видеть боли в его глазах.

— Что тебе нужно услышать, Рен? Что прошлой ночью он всадил пулю в череп двенадцатилетней девочки? И Крэнк тоже?

— Все же пытка. Чем мы отличаемся от них?

— Мы? Ты ничего не сделала. Это сделал я.

— Я могла остановить тебя, но не сделала этого. Я не хотела. И все, что я могу придумать, это то что мы оба облажались, и я не могу уйти от тебя. Я этого не сделаю.

— Ты знаешь, я бы не стал мешать тебе уйти. Если бы это было то, чего ты действительно хотел.

— Пожалуйста, Рис. Ослабь свою бдительность. Совсем немного.

Его плечи обреченно опускаются, как будто он собирается отдать мне свою душу.

— Ты хоть представляешь, что ты для меня значишь, Рен?

— Я думала, что смогу. Я была уверена, что смогу вытащить тебя из того темного места в твоей голове. Но я недостаточно сильна. Мы с тобой, похоже, связаны одной нитью. Заражен тем же злом, которое повредило нас.

— Я точно знал, что делал прошлой ночью. Я делал это не для удовольствия или какой-то болезненной формы развлечения. Я сделал это для тебя. Потому что он причинил тебе боль. И твоя боль — это моя боль. Все еще хмурясь, он потирает руки.

— Я провел годы в том аду, борясь с голосами в моей голове, от которых я не мог убежать. Пока я не услышал твою, и все остальное замолчало. Когда ты нашла меня столько лет назад? Я даже не знаю, считался ли я человеком. Чувствовал себя скорее животным, чем кем-либо еще. Я увидел тебя, и я был уверен, что Бог имел на меня зуб. Послал своего лучшего ангела, чтобы попытаться спасти мою душу. Его взгляд немного смягчается, но он не улыбается.

— Я даже не верю во все это религиозное дерьмо, но я был убежден, что ты была рядом со мной. Чтобы провести меня через смерть. И я, блядь не мог дождаться. Он фыркает и отводит от меня взгляд.

— Оказывается, я был неправ. Для остального мира ты была просто девушкой. Одинокая девушка по ту сторону стены. Но для меня ты всегда была чем-то большим. Воздух, когда я не мог дышать. Мой голос, когда я не мог говорить. Когда я больше ничего не мог чувствовать, я почувствовал тебя. Черт возьми, Рен, ты была моим сердцем, вливающим жизнь в тело, которое было почти мертво. Ты была для меня всем. Ты есть все.

Слезы наполняют мои глаза, и я моргаю, чтобы они не упали.

Его губы сжимаются в жесткую линию.

— Итак, да, я убил его. Я показал ему, каково это — быть во власти безжалостных. Делает ли это меня плохим человеком или хорошим человеком, для меня не имеет значения. Я готов быть тем, кем мне нужно быть для тебя.

Я хочу верить ему, но боль говорит мне не доверять любви.

— Что удерживает тебя от того, чтобы ударить кулаком в мою грудь и вырвать мое сердце?

Он качает головой и потирает большим пальцем ладонь.

— Потому что это больше не твое сердце, Рен. Оно мое. Ты — моя жизнь. Если ты умрешь, умру и я.

Я провожу пальцами по шраму на запястье, и слезы, искажая длинную белую линию, стекают по моей щеке. В прошлом мои связи с теми, кого я любила, были разорваны или истрепаны, и я чувствую, как его слова обволакивают меня, создавая тугие узлы в моем сердце. Я хочу потянуть за них, чтобы убедиться, что они достаточно прочные, но часть меня не волнует, насколько они хрупкие.

Мир уже не тот, каким он был в те дни, когда два человека признавались в любви с помощью легкомысленных подарков и слов. Теперь речь идет о совместной жизни и выживании. И чтобы выжить перед хищниками, которые съели бы нас живьем, человечество должно быть сильнее. Быстрее.

Готов стать более пугающим, чем монстры.

Как Рис.

Я шмыгаю носом и вытираю слезы со щек.

— Я ничего не чувствовала к Ивану. Никакой жалости. Никакого милосердия. Я рада, что ты наказал его так, как ты это сделал. И я рада, что он мертв. Я хочу верить, что мы не такие, как они. Но возможно, так оно и есть. Я пожимаю плечами, играя с кожаным шнурком моей рубашки.

— Возможно, мы должны быть такими. Я не боюсь тебя, Рис. Даже после того, что ты сделал. Каким бы хреновым это меня ни делало, это правда.

Он поднимается на ноги, становясь передо мной, и заправляет волосы мне за ухо. Уголки его губ приподнимаются в невеселой улыбке.

— Брак, заключенный в аду, да?

Громкий звуковой сигнал и искаженный голос прерывают его, и он поднимает рацию, которая лежит в смятой рубашке рядом с ним.

— Заключенный сбежал. Слышишь меня, Рис? Он сбежал! Сукин сын забрал Леа!

Рис переводит взгляд на меня, и от выражения его лица у меня леденеет кровь.

— Что ты наделала, Рен?

Глава 40

Трипп подталкивает палец у моего лица, и мне приходится подавить желание откусить его прямо от его руки.

— Она была последней в той комнате! Рэтчет сказал, что впустил ее, и как только она ушла, Леа пропала.

— Я не освобождала его.

— Но это именно то, что ты просила меня сделать. Обвиняющий взгляд Риса преследовал меня всю обратную дорогу до шахты и с тех пор не ослабевает.

— Я этого не делала! Я говорю тебе! Он был прикован, когда я оставила его! Как ему удалось сбежать с Леа?

— В южном конце шахты есть вертикальная шахта. Леа вышла покурить. Ты все просчитываешь. В словах Триппа звучит жесткая нотка гнева, когда он ходит взад-вперед.

Я ломаю голову над любым промахом, любой возможностью, что я могла поставить Дамиана в близость к чему-то, что могло бы освободить его, но ничего подобного.

— А Соколиный глаз? Он не видел, как он ее утащил?

— Говорит, что отлить хотел. Ригз качает головой и вздыхает.

— Из всех гребанных времен.

— Ну, насколько это удобно? Я скрещиваю руки на груди, губы сжимаются в жесткую линию.

Втянув голову в плечи, Рис стоит, упершись кулаком в бедро, и проводит рукой по лицу.

— Мы должны найти их двоих раньше, чем это сделает Легион. Он забрал пистолет и рацию. Украл гребаный мотоцикл Триппа. Солдаты, возможно, уже направляются сюда.

— Я иду с тобой.

— Ты остаешься. И тебе повезло, что я не привязываю тебя к этому дерьму.

— Я не позволяла ему уйти, Рис!

— У меня нет времени спорить, Рен. Рис мотает головой в сторону Ригса и Тикера, одного из байкеров, известного своим опытом изготовления бомб.

— Мы заряжены?

— Готовы к работе.

— Рэтчет, ты выводишь всех. Кениза примерно в тридцати минутах езды на север. Не пользуйся двусторонним сообщением. Мне не нужно, чтобы сообщения перехватывались. Мы встретимся в Сенизе на рассвете и отправимся на север. Взгляд Риса перебегает на меня и обратно.

— Если нас там не будет, продолжайте без нас.

— А я? Я пытаюсь не позволить слезам коснуться моего голоса. Не перед всеми этими людьми.

— Мне просто продолжать без тебя?

— Ты делала это и раньше. Решительный тон режет мне сердце, и я прочищаю горло, чтобы подавить признаки моей печали. Он широкими шагами направляется ко входу в пещеру, даже не оглянувшись.

Мой разум говорит мне отпустить его, но мое сердце, упрямый мазохист, не может. Я следую за ним к туннелю и беру его за руку, разворачивая к себе. Броня снова покрывала его кожу, придавая твердость лицу, и его глаза больше не были прозрачными, вместо этого они стали холодными и непоколебимыми. Я даже не знаю, что ему сказать. Мой мозг говорит мне, что он должен уйти — у них есть Леа, и Легион, несомненно, пошлет армию сражаться с теми, кто останется здесь, — но все в этом кажется неправильным.

— Я не освобождала его, Рис. Я бы никогда так тебя не предала. Скажи, что ты мне веришь.

Он опускает голову и кивает.

— Да. Но в любом случае, я ухожу. Не могу просто позволить им ворваться сюда и все разрушить. Я не позволю этому случиться.

Облегчение, захлестывающее меня быстро гаснет болью от осознания того, что это могут быть мои последние слова к нему.

— Ты должен уйти, я знаю. Я не буду тебя останавливать. Но я боюсь того, что я сделаю, если ты не вернешься. Мой большой палец инстинктивно потирает шрам на запястье, в то время как мои мысли возвращаются к тем ночам, когда я думала, что потеряла его много лет назад.

— Так что, пожалуйста… возвращайся. Или возьми меня с собой.

— Я не возьму тебя с собой. Он отступает от меня, руки сжаты в кулаки.

— Я уже говорил тебе. Ты чертовски много значишь для меня. Я поклялся оберегать тебя Рен, и это то что я собираюсь сделать. Не важно, сколько крови мне придется пролить.

— А если ты умрешь? Мой голос срывается, как первая трещина в моем сердце.

— Если я умру, я умру за тебя. Нет лучшей причины, чем эта. Но независимо от того, придется ли мне хромать, спотыкаться или ползти через эту пустыню, я вернусь за тобой. Он протягивает руку, обхватывает мое лицо ладонями и наклоняется вперед, прижимаясь губами к моим.

— Я обещаю. Итак, ты идешь с ними. И ты остаешься в живых. Слышишь меня? Ты тоже остаешься в живых. По моему кивку он широкими шагами направляется ко входу в пещеру, и хотя каждая частичка моего существа жаждет остановить его, я этого не делаю.

Вот так я слышу, как нити обрываются в моей голове. Узы, связывающие мое сердце, вырываются из моих рук, и отдаленное эхо жестокого и издевательского смеха говорит мне, что это ненадолго.

Это убеждает меня, что он не вернется.

Вокруг меня снуют тела, собирая припасы, но я не могу пошевелиться. Я едва могу дышать. У меня такое чувство, как будто я только что вернула его, и я продолжаю терять его снова и снова.

Мой взгляд скользит вправо, к темному туннелю, и я спешу вниз, к комнате где держали Дамиана в плену. Сканирование пространства показывает упавшие веревки, и я рассматриваю их, замечая что они были разрезаны.

Его униформа пропала вместе с портативной рацией и пистолетом, как упоминал Трипп ранее.

Но останки Ивана свалены в кучу.

Я беру его в руки, глядя на него сверху вниз. Однажды я уже переодевалась, чтобы забраться внутрь Калико.

Я сделаю это снова.

Они говорят Давид нес пять камней, чтобы сразиться с Голиафом.

Я планирую победить гиганта тремя пулями, молитвой и предложением, от которого, я надеюсь, он не откажется.

Папа не собирался никому передавать антитело, опасаясь власти, которую оно даст. Я надеюсь, что этого жадного стремления к власти достаточно, чтобы спасти единственного человека, оставшегося на этой планете, которого я люблю.

Я бреду через открытую пустыню к гаражу, где хранятся все транспортные средства.

Оглядываясь, я замечаю Соколиного Глаза, расхаживающего с пистолетом у бедра, и машу ему в ответ, надеясь, что парень не выстрелит мне в спину.

Он машет в ответ, но приседает чтобы наблюдать за мной, несомненно ему любопытно, что я делаю. Форма Легиона и пистолет лежат в моей сумке, и я лезу в сумку, вытаскивая оттуда папин дневник. Я думаю, у меня есть минут десять, прежде чем остальные высыплют из пещеры.

Прислонившись к зданию, я открываю книгу, как будто для того, чтобы почитать, пока остальные собирают свои вещи для поездки в Сенизу.

Соколиный Глаз возобновляет свое хождение, и в тот момент, когда он поворачивается ко мне спиной, я проскальзываю внутрь здания.

Многие мотоциклы вывезли, остались только несколько, принадлежащие Рэтчету, Соколиному Глазу и трем другим байкерам, которых я не знаю по имени. Три зеленых ситцевых грузовика стоят в конце, и я выбираю тот, что поменьше, ближе к выезду — его легче всего выехать. Между двумя большими грузовиками и мотоциклами осталось много транспортных средств, чтобы безопасно эвакуировать всех.

Я завожу двигатель и жму на газ, выезжая из гаража, и в тот момент, когда я выезжаю на дорогу, шины визжат по горячему асфальту. Удары попадают в ходовую часть, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как Соколиный Глаз целится из своего пистолета, без сомнения желая пробить шины. Еще два удара, и я вне пределов его досягаемости.

Я не оглядываюсь назад, когда выхожу на дорогу.

Шоссе, которое ведет прямо в ад.

Проходит полчаса, нигде ни единого признака их присутствия. Грузовик балансирует на отметке заполненности на четверть, что означает, что в любом случае пути назад нет.

Фигура впереди привлекает мое внимание, и я сбавляю газ, вытаскивая пистолет из сумки, которую положила на колени.

Примерно через сотню ярдов я останавливаю грузовик, пытаясь решить что делать, в то время как гнев пульсирует, как пламя в моей крови.

Соскальзывая с переднего сиденья, я засовываю пистолет в задний карман, и Леа разражается рыданиями, подбегая ко мне.

— Господи Рен, я думала тебя больше нет среди них. Остановившись недалеко от меня, она проводит дрожащей окровавленной рукой по лбу, и я смотрю вниз на ее грязную, порванную рубашку и кровь на джинсах.

— Что случилось?

— Пришли Рис, Ригс, Тинкер и Трипп. Они попали в засаду. Армия солдат Легиона. Мне удалось сбежать, но они забрали их. Их всех.

— И как Дэмиан освободился?

— Я не знаю. Я была… на улице, курила, и… он просто появился из ниоткуда. Утащил меня, как Буйнопомешанный.

— Он украл мотоцикл Триппа. Каковы шансы?

Ее бровь хмурится.

— Что ты имеешь в виду?

Я вытаскиваю пистолет из джинсов и направляю на нее.

— У меня три пули. И я сама чертовски хороший стрелок. Так что, если ты не хочешь, чтобы это было вырезано у тебя на черепе, тебе лучше сказать мне правду.

Ее ноздри раздуваются от набегающих на глаза слез. Она облизывает губы и отводит взгляд.

— Я хотела найти безопасное место. Для меня, Тринити и Триппа.

— И какова была роль Триппа во всем этом?

— Он не знал. Она всхлипывает, вытирая слезы.

— И они забрали его. Они забрали их всех.

— Ты пыталась заключить сделку с Дамианом?

— Не так ли? Разве это не то, что ты пыталась сделать?

— Да, но в отличие от тебя, я думала о всех нас.

Ее взгляд смягчается, и она качает головой.

— Ты не знаешь, каково это — иметь здесь маленькую девочку. Ты не представляешь, с каким беспокойством я живу каждый чертов день, что кто-то или что-то выйдет из тени и украдет ее. Я прошла через это однажды, Рен. Я не могу пройти через это снова. Поэтому я встретилась. Чтобы обменять Дамиана и остальных на убежище.

— Ты променяла и других женщин?

Она кивает, засовывая руки в карманы.

— Сказали, что они возьмут их к себе. Найдем им мужей.

— Кто?

— Доктор Эрикссон.

У него нет намерений находить им мужей. Он хочет создать потомство в третьем поколении, чтобы изучать и проводить на нем свои отвратительные эксперименты. Скользя языком по моим зубам, я качаю головой.

— Ты сказал мне одно правило. У каждого есть выбор.

— Прости меня, Рен. Пожалуйста. Я сделала это не для того, чтобы кому-то навредить.

Я отступаю к машине, и когда она кренится вперед, я передергиваю затвор пистолета.

— Пожалуйста. Она складывает руки, словно в молитве.

— Позволь мне пойти с тобой. Я могу помочь.

— Ты сделала свой выбор, Леа. И я делаю свой. Я иду одна.

— Ты умрешь. Это самоубийство, Рен.

Одной ногой ступив в грузовик, я останавливаюсь, чтобы оглянуться на нее, стоящую посреди дороги.

— Так же, как и заключать какие-либо сделки с Эрикссоном.

Солнце мчится к закату, когда я, наконец, замечаю вдалеке дымовые трубы. Я сворачиваю грузовик на обочину дороги, паркуюсь за небольшим холмом и быстро снимаю футболку и джинсы, меняя их на черную униформу. Оно достаточно обвисает спереди, чтобы скрыть мою грудь, а также сумку, пристегнутую к телу изнутри, и я заправляю манжеты в рукава, чтобы они не свисали на руки. В легком костюме на удивление прохладно, так же жарко, как в грузовике, когда жара пустыни поднимает размытые волны по асфальту. Я надеваю маску на лицо и делаю глоток из фляги в сумке, прежде чем вставить в рот респиратор, соединенный с трубкой-гармошкой.

Одевшись, я вывожу машину на шоссе и дышу, чтобы успокоить свои расшатанные нервы. С каждой милей приближения к Калико мои демоны восстают из темных уголков моего сознания, и мне приходится зажмуриться, прогоняя эти образы прочь. Я вижу двух Рейтеров на обочине дороги, бегущих к автомобилю. Красные брызги разлетаются по лобовому стеклу, когда третья попадает в широкую решетку грузовика, но даже это не может оторвать меня от воспоминаний об этом месте, завладевающих моими мыслями.

Через несколько минут я смотрю на фасад здания, на состав машин, где я пятнадцатилетняя пряталась от Ивана и доктора Эрикссона. Мой желудок скручивает при воспоминании о том, что я гадала, выберусь ли я из этого места живой, или нет, и вот я здесь, направляюсь прямиком к вратам ада.

Охранник стоит рядом с машиной и сигнализирует другому открыть ворота. Я въезжаю, паркуя грузовик среди других, каждый волосок на моей коже встает дыбом. Я заставляю себя делать медленные, легкие вдохи, чтобы удержаться от гипервентиляции, и соскальзываю с сиденья, мои нервы натягиваются, как живые провода.

Они собираются узнать. Они собираются выяснить.

Я проскальзываю мимо охранника, который не говорит мне ни слова. Он даже не обращает на меня внимания, сидя и листая устаревший журнал с полуобнаженной женщиной на обложке.

Я уверена, что все, мимо кого я прохожу, видят мою дрожь. Конечно, они замечают слишком большой костюм. Маска все еще пристегнута к моему лицу. Ботинки, слишком большие для моих ног, которые стучат при ходьбе.

И все же они этого не делают. За исключением случайного кивка, когда они проходят мимо, ни один из них не смотрит на меня дольше секунды или двух.

Я почти чувствую себя Шестым, идущим среди Рейтов.

Шесть. Мне нужно спешить. Как бы сильно я ни хотела найти его, я знаю, что это не принесет мне никакой пользы, если у меня не будет чего-то, на что можно обменять. Чего-то ценного. То, ради обладания чем Шолен убил бы тысячи невинных.

Знакомство направляет мои стопы через двери блока В и вверх по лестничным пролетам к папиной лаборатории. Странно называть его так здесь, где я знала его как доктора Ф. Место, где он притворялся монстром, чтобы найти лекарство.

Знакомые уколы беспокойства терзают мой желудок, когда я толкаю двойные двери в экспериментальную лабораторию. Именно здесь взгляды задерживаются, когда врачи и хирургический персонал проходят мимо, но все равно никто не задает мне вопросов. Через окно я заглядываю в лабораторию доктора Фалькенрата, единственную, где выключен свет и нет жертв.

Как бы сильно я ни ненавидела это место, и я ненавижу, есть печаль, которая обжигает уголки моих глаз при воспоминании о том, что я была здесь. Выжившая. И конечно, мой брат Абель.

Сон предыдущей ночи угрожает еще глубже погрузить меня в печаль, когда я открываю двери и вхожу в прихожую, где я впервые проснулась. Я слышу голоса призраков повсюду вокруг меня, звуки жертв, заглушающие резкое дыхание скафандра, и я вытаскиваю респиратор изо рта. Прижав ладони к скамейке, я втягиваю застоявшийся воздух, рассчитывая на выдох.

— Успокойся, Рен. Это всего лишь воспоминания, — бормочу я и направляюсь к хирургическому отделению. В темноте я без особого энтузиазма обыскиваю холодильники, шкафы, стойки для образцов, любое место, где логично было бы хранить антитело. Большинство вакцин хранились в холодильнике, но поскольку я уверена, что папа не выбрал бы ничего очевидного, я начинаю обходить самые незаметные места и направляюсь в его кабинет.

В воздухе все еще витает запах табака, но большая часть его личных вещей была изъята. У меня не так много времени, и поскольку я еще не совсем уверена, что ищу, паника охватывает мои плечи, когда я роюсь в папином столе, во всем что может говорить об антителах. Беспокойство начинает пронизывать мои мышцы, и я уверена что любопытные взгляды, которые я встретила по пути, скоро превратятся в следственные.

Несмотря на неприятное чувство, шевелящееся у меня внутри, я приостанавливаю свои поиски и заставляю свой разум думать. Думай.

Поднимая взгляд, я обращаю внимание на три библии, расположенные среди медицинских справочников. В своем личном дневнике он говорил о покаянии, связанном с антителом.

Я хватаю первую библию, листаю страницы и ставлю ее обратно на полку. Затем я дергаю за вторую и открываю ее в центре книги, где страницы вырезаны в виде шкатулки, достаточно глубокой, чтобы вместить вложенную в нее отмычку.

Стих выделен поперек страницы:

Ибо все мы должны предстать перед судилищем Христовым, чтобы каждому было воздано за его дела в теле, согласно тому, что он совершил, будь то хорошее или дурное — Коринфянам 5:10

Судный день.

Я вытаскиваю ключ из библии, которую ставлю обратно на полку, и бросаюсь через офис в хирургический кабинет. Табличка Dies Irae все еще висит на крючке на стене, и я снимаю ее, показывая отверстие, пробитое в плитке за ней. Я протягиваю руку внутрь и похлопываю по ней, поднимая тускло-серую коробку из пыли и кусочков треснувшей плитки. Ключ подходит идеально, и при одном повороте коробка открывается, открывая шприц, лежащий на сложенной бумаге, на которой нанесен рисунок, аналогичный схеме антител, которую я нашла в папином дневнике.

Держа его перед собой, я изучаю прозрачную жидкость внутри, постукивая по шприцу, чтобы убедиться, что он движется.

Мне странно, что это не было охлаждено, но папа давно изучал термостойкие вакцины, которые могли бы выдержать отсутствие электричества здесь, особенно ночью. Я кладу вакцину в сумку, пристегнутую к моему телу внутри костюма.

Со шприцем в сумке я надеваю респиратор обратно в рот и шаркающей походкой выхожу из офиса. Так или иначе, мне нужно будет вернуться в Шолен, но надеюсь, это будет проще, чем пытаться проникнуть сюда.

Держись там, Рис.

Я не знаю, мертв он или жив, только то что мне нужно торопиться и молиться, чтобы ничто не встало у меня на пути.

Я толкаю двойные двери и резко останавливаюсь.

Четверо солдат Легиона стоят посреди коридора, и все они нацелили на меня свои пистолеты.

Тот, что посередине, снимает маску, и мое дыхание замирает вместе с любой надеждой на спасение.

Альберт.

Глава 41

Три пули.

Четверо охранников. Это звучит почти как первая строчка анекдота.

В тишине, которая заполняет пространство между нами, я пытаюсь представить, как наиболее эффективно использовать их, предполагая, что я не промахнусь и не потрачу впустую пулю.

Однако не существует сценария, при котором я выживу, поэтому я опускаю пистолет, чтобы не дать им выстрелить.

— Сними маску. Рука Альберта тверда, голос непреклонен.

— Сейчас.

Проходит три секунды. Четыре. Пять. Я обдумываю альтернативы. Семь. Восемь. Слева от них есть дверь, но я никогда не доберусь до нее. Десять. Они застрелят меня прежде, чем я сделаю первый выстрел.

Чего бы я только не отдала за пять гладких камней. По крайней мере, тогда у меня был бы шанс.

— Не заставляй меня повторяться. Альберт вытягивает шею и поднимает пистолет выше, целясь куда-то в район моего черепа.

Я снимаю респиратор и натягиваю маску на голову, бросая их обоих на пол.

Губы Альберта растягиваются в мерзкой улыбке.

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной. Опускание его пистолета и то, как драматично он убирает его обратно в кобуру, задумано как оскорбление, как будто я не стою пули, но в основном я просто рада, что больше не смотрю в его дуло.

— Что привело тебя сюда, Рен?

Пристально смотрю на него, я не утруждаю себя ответом на вопрос.

— Где остальные? Его второй вопрос заставляет меня нахмуриться.

Я действительно понятия не имею, о чем он спрашивает.

— Какие другие?

— Не прикидывайся дурочкой, маленькая девочка. У нас все еще есть твой парень. Он задумчиво пощипывает подбородок.

— Как ты его еще раз назвала? Шестой?

Ригс, Тинкер и Трипп, должно быть, сбежали. Это, или Рис отдал себя им и вероятно, в этот самый момент подвергается жестоким пыткам за свою жертву.

Я не могу думать об этом прямо сейчас. Я должна оставаться сосредоточенной. Уравновешенной. Умной.

Снова я выбираю молчание, предпочитая позволить ему поверить, что я знаю больше, чем на самом деле.

— Не имеет значения. Альберт, скрестив руки на груди, пожимает плечами.

— Мы их найдем. И когда мы это сделаем, их постигнет та же участь, что и твоего маленького парня. Так что брось оружие.

— Где он? Мысли о Рисе змеей прокрались в мой голос, заставляя его звучать слишком слабо для гнева, бурлящего в моих венах.

— Ты хотел бы его увидеть?

— Что ты сделал, Альберт?

— Вопрос в том, дорогая Рен, что ты сделала? Это ты надела форму моего брата, верно? Его глаза скользят вниз, затем снова поднимаются.

— Где Иван?

Я удивлен, что он еще не знает.

— Дамиан тебе не сказал?

— Дамиан мертв. Женщина удачно застрелила его перед тем, как скрыться.

Они понятия не имеют, что Шестой сделал с Иваном, потому что я уверена что они подвергли бы его той же участи, если бы знали.

— Я скажу тебе, где найти твоего брата, если ты отпустишь Шестого.

— Мой брат мертв. У меня нет сомнений на этот счет. Ты бы не носила его форму, если бы это было не так. Мне было просто любопытно, если бы ты сама сказала мне. Итак, давай перестанем тратить время, ладно? Я уверен, тебе не терпится увидеть Лапочку, верно? А теперь брось пистолет.

Двое охранников выходят вперед, каждый хватает меня за руку и сжимает мои бицепсы, и на краткий миг я переношусь на все те годы назад, когда Иван привел меня в загон "Рейтов". Пистолет выпадает из моей руки, звеня о слишком белую плитку. И вот так начались мои кошмары много лет назад — я добрался до точки захвата без плана.

— Вы ничего не найдете в лаборатории доктора Фалькенрата, — говорит Альберт через плечо, в то время как его головорезы тащат меня по коридору.

— Мы практически убрали все образцы. Никогда не видел столько мозгов в одном месте. Инъекции феромонов оказались весьма полезными в Мертвых Землях.

Я ничего не говорю и вместо этого смотрю вперед, пока мы идем по знакомым коридорам, ведущим в S-блок.

Как только он проходит через двери, воздух меняется. Он становится гуще. Более удушающим. И холоднее. Так холодно, что я дрожу.

Крики эхом разносятся по коридору, их так много одновременно, что невозможно разобрать, что кричит Шестой. Если он вообще еще кричит.

Возможно, он уже мертв, и эта ложная надежда будет жестокостью, которой я страдаю перед собственной кончиной.

— Ты должна знать, он был нашим лучшим объектом, — лепечет Альберт впереди меня.

— Он не только ходил среди Буйнопомешанных, но они действительно боялись его. По крайней мере, так говорит мне мой отец. Это было немного раньше моего времени. Тем не менее, в этом месте не было другого такого, как он.

— Может быть, потому, что вы, придурки, убиваете их.

— Это правда. Таким образом, мы простреливаем себе ногу.

Альберт останавливается перед комнатой, в которой я узнаю послеоперационную, или восстановительную, с узкими нишами, разделенными тонкими занавесками, но эта комната гораздо более мрачная. Женщины лежали привязанные к кроватям, некоторые брыкались и кричали, другие тупо смотрели в потолок. Рядом с одной из кроватей, где лежит женщина, сжимающая растягивающая свои ремни безопасности, большой предмет, похожий на канистру, пузырится с жидкостью, а внутри в воде плавает маленький ребенок, свернувшийся в клубок.

Третье поколение.

— Мы начали сбор стволовых клеток. Скоро начнутся испытания на людях, — говорит Альберт рядом со мной.

Мой желудок скручивает от этого зрелища, и я тяжело сглатываю, чтобы подавить желчь, медленно подступающую к горлу. Я могла бы быть одной из них, если бы не папа.

По-видимому, удовлетворенный своими мучениями, ублюдок продолжает идти по коридору.

Мы останавливаемся перед дверью, и Альберт хватает меня за руку, освобождая от других охранников.

— Поищи остальных. Найди их и приведи ко мне, сюда.

Остальные трое бегут трусцой по коридору, как роботы, следуя его команде.

Нет личности. Никаких аргументов.

Если бы я была одна я бы сразился с Альбертом. Я бы нашла его слабое место и убежала. Возможно, я смогла бы выбраться отсюда дважды, если бы мне это удалось, но я не думаю, что на этот раз это произойдет. Безумный оттенок моего мозга все еще хранит надежду, что я разработаю план и помешаю тому, что готовит мне судьба за этими дверями.

Я не оставлю Риса здесь. Нет, если он жив.

Вот что имел в виду папа, когда сказал, что лучше выживать в одиночку. Меня бы здесь не было, если бы это была только я. Я не знаю, где бы я была. Может быть, пряталамь от мародеров. Может быть, мертва. Но я знаю одно: Рис здесь из за меня. Он бы не рискнул убить высокопоставленного сына, если бы не пытался защитить меня. Избавляя меня от кошмаров.

Что бы ни случилось, я с Рисом до конца.

Мы входим в тускло освещенную комнату — хирургический кабинет, очень похожий на папин, и когда Альберт отходит в сторону, мой желудок снова опускается.

Я должна заставить свои ноги двигаться вперед, опасаясь, что упаду.

Рис лежит привязанный к столу, весь в крови. На его лице порезы. Ожоги покрывают его грудь и руки, а к его голове, которая была выбрита без особой тщательности, прикреплено металлическое приспособление. Скотч, закрывающий его рот, заглушает любые попытки, которые он мог бы предпринять, чтобы возразить, но он все равно молчит. Не издает ни единого звука.

Рядом с ним доктор Эрикссон держит маленький скальпель, испачканный кровью.

— Ну, смотри, кто к нам присоединился! И кто бы это мог быть, Альберт?

— Разве ты не узнаешь ее, отец? Она та, кто сбежала из этого места. Девушка, которая сбежала. Я краем глаза чувствую его пристальный взгляд, в то время как не отрываю глаз от Риса.

— Звучит как что-то из той книги, которую она обычно носила с собой. Его дыхание обдает мою шею, когда он наклоняется ко мне.

— Я прочитал твое досье. Я знаю о тебе все. Dani.

Я должна сказать себе дышать. Это неправильно. Мое тело должно знать, когда ему нужен кислород, и все же я стою там, без воздуха и не могу его вдохнуть, желание сжимает мою грудь.

Шестой, привязанный головой к каталке, едва может повернуться, чтобы увидеть меня, но медленное моргание его глаз говорит мне, что ему больно, когда он мельком видит меня.

Остальные бросили его. Эти ублюдки бросили его!

Если бы не я, стоящая сейчас здесь, он был бы замучен и убит в этом аду в одиночестве. По этой причине я рада что вернулась. Я скриплю зубами, позволяя гневу сдержать слезы, потому что я чертовски уверена, что не буду плакать перед этими ублюдками.

Пошли они к черту.

— Ах, да. Я помню. Глаза сузились, челюсть доктора Эрикссона двигается взад-вперед, пока он не моргает, выводя себя из транса.

— Я только что говорил Альберту, что болевые рецепторы этого субъекта невероятны. Он вообще почти не реагирует на ожоги или какие-либо физические повреждения эпидермальных слоев. Тем не менее, титры его антител высоки, что указывает на то, что он довольно долго находился в активном состоянии инфекции. Каким-то образом он может контролировать ярость. Это завораживает! Не могу дождаться, когда раскрою его голову и загляну внутрь.

— Отец, возможно, ее форма кажется знакомой? Альберт отщипывает кусочек ткани, и когда взгляд доктора Эрикссона падает на меня, улыбка превращается во что-то гораздо более зловещее. Темнее.

— Иван? Прекратив свою пытку, он делает шаг ко мне.

Стон отвлекает мое внимание к Рису, чьи руки сжимаются в кулаки, когда он лежит, дрожа, на каталке. Как животное, пытающееся вырваться на свободу.

Доктор Эрикссон бросает скальпель и свои окровавленные перчатки на прикроватный столик рядом с маленьким предметом, похожим на пилу, и его пальцы сжимаются в кулак, прижатый ко рту.

— Ты растишь ребенка с надеждой, что он будет продолжать творить замечательные вещи для мира. И тогда… Я замечаю, как побелели костяшки его пальцев, когда он сжимает кулак.

— А потом появляется какая-то невежественная, дикая сука и крадет твои надежды и мечты о будущем.

— Она его девушка. Альберт указывает подбородком на Риса.

— Она называет его Шестым.

— Интересно.

Сигнал тревоги, похожий на сигнал воздушной тревоги, разносится по коридорам.

Доктор Эрикссон поднимает взгляд к потолку.

— Кажется, ваши друзья взбесились, — говорит он, все еще наклоняя голову вверх.

Женский голос раздается в громкоговорителе. — Внимание. Сортировка кодов. Нарушение биологической безопасности. Инфекционные пациенты. S-блок. Нижний уровень. Немедленно эвакуироваться. Внимание. Сортировка кодов. Нарушение биологической безопасности. Инфекционные пациенты. S-блок. Нижний уровень. Немедленно эвакуироваться.

Доктор Эрикссон пожимает плечами, и его взгляд снова останавливается на мне.

— Я проработал в этой лаборатории десятилетия, — говорит он, когда голос затихает.

— Дело моей жизни…. Я уверен, ты понятия не имеешь, что значит посвятить чему-то так много своей жизни.

— Что происходит? Спрашиваю я, спокойный тон женского голоса все еще вибрирует у меня в позвоночнике.

— Что происходит? Он вторит моим словам, проводит рукой по своим зачесанным назад волосам и качает головой.

Вспышка в уголке моего глаза не дает предупреждения, прежде чем холодное жало обжигает мою щеку. Оглушительный треск звенит у меня в ушах поверх сигналов тревоги и лязга Риса о металл каталки.

— Все вот-вот будет уничтожено. Единственное уцелевшее сооружение вот-вот саморазрушится в качестве меры безопасности. Точно так же, как и первое. Расправив плечи, он хмурится.

— Ты знаешь, что находится в морге? Я дам тебе подсказку. Это не сжигание тел или трупов. Это клетки. И в них содержатся альфа-мутации. Они настолько опасны, что сами по себе могут стереть с лица земли то, что осталось от человечества. Поэтому, когда происходит прорыв в лабораториях нижнего уровня, это место закрывается. Даже если отключается электричество. И все заперто внутри, как ящик Пандоры. Содержится. Никакие взрывчатые вещества или бомбы не могут проникнуть в него снаружи. Выхода нет.

— Доктор Эрикссон. Комок в моем горле выталкивает слова дрожащими и прерывистыми, моя челюсть болит.

— У меня есть… кое-что, что может вас заинтересовать.

Не обращая на меня внимания, доктор Эрикссон возвращается к Рису, поднимая другой скальпель, который приставляет к его лбу, как будто собирается начать операцию, пока за дверями царит хаос.

— Альберт? Тебе пора уходить. Привяжи ее к другой кровати и поднимайся по пожарной лестнице. По моим оценкам, примерно за двадцать минут до карантина.

— А как насчет тебя? Спрашивает Альберт.

— Мне здесь многое нужно закончить. Моя работа не закончена.

Он сумасшедший. Теперь я в этом уверена. Папа знал это тогда и, возможно, в определенной степени боялся его за это.

— Это абсурд! Ты умрешь здесь, отец. И в чем тогда смысл?

— Этот субъект содержит лекарство. Доктор Эрикссон проводит ладонью по черепу Риса, его глаза безумны, когда он вытирает рукой кровь, размазанную по его выбритой линии роста волос.

— В его мозгу лежат ответы, на поиски которых мы потратили десятилетия. Я найду их. Если мне придется препарировать каждый дюйм этого, я найду их.

— Доктор Фалькенрат уже нашел

— Мои слова прерывает ладонь Альберта, закрывающая мне рот.

— Заткнись. Его пальцы со злостью впиваются в мою щеку, оставляя синяк на моей челюсти, а его бедра подталкивают меня ко второй каталке, установленной рядом с первой.

Я замахиваюсь локтем назад, ударяя Альберта в изгиб шеи, и по моей голове вспыхивает ожог, прежде чем стальная перекладина каталки врезается мне в лоб. Боль пронзает мой череп, отдаваясь в нос.

Рис рычит и гремит удерживающим его металлом, несмотря на то, что скальпель прочерчивает неровную линию крови у него на лбу.

— Вы должны стоять смирно! Разочарование доктора Эрикссона сочится кровью сквозь его стиснутые зубы.

Перед моими глазами плывут круги, но я брыкаюсь и умудряюсь развернуться лицом к Альберту. Взмахнув коленом вверх, я бью его прямо по яйцам, и он падает вперед, перегибая меня через каталку. Его руки обхватывают мое горло, сдавливая пищевод. Безумие овладевает его глазами, окрашенными такой яростью, что он, кажется, не замечает, как хлопают двери снаружи.

Из громкоговорителя снова доносится женский голос. — Внимание. Сортировка кодов. Нарушение биологической безопасности. Инфекционные пациенты. S-блок. Нижний уровень. Немедленно эвакуируйтесь.

Из-за рева клаксонов я не сразу замечаю, что Альберт расстегнул молнию на моем костюме, пока прохладный воздух не достигает моей груди, и одним быстрым рывком он срывает его с моего тела, прежде чем стянуть сумку через мою голову, которую он бросает на пол. Форма расправлена на моих лодыжках, над ботинками.

— Как ты думаешь, сколько боли мы могли бы заставить его страдать? А, Рен? Кажется, мы не можем пытать ублюдка физически, но, возможно, морально. Потому что нет ничего хуже, чем наблюдать за тем, что я делаю с тобой. То, что я всегда хотел с тобой сделать. Альберт вытаскивает пистолет из кобуры, и холодный, неумолимый металл прижимается к моему виску.

— За исключением того, что я убью тебя после.

Его пальцы запускаются в мои волосы, и кожа головы пронзается жгучей болью, когда Альберт тащит меня на другую сторону кровати, в то время как я спотыкаюсь, наступая на форму, пока не оказываюсь лицом к лицу с Рисом.

Доктор Эрикссон сдвигает голову Риса ровно настолько, чтобы он мог видеть Альберта и меня, и первый приступ стыда пробегает рябью по моему позвоночнику, когда я стою перед ним обнаженная, стиснув зубы от ярости и унижения. Пистолет приставлен к моей голове, Альберт скользит рукой вниз по моему животу, между моих бедер, и я хватаю его за руку, чтобы удержать его от дальнейших действий. От толчка его бедер я сопротивляюсь ему.

Сильный удар обрушивается на мой позвоночник, выбивая воздух из легких, и я хватаюсь за простыню под собой, когда сильная боль от его удара разливается по моей спине.

— Вот и все. Борись со мной. Это только разозлит его еще больше. Он прижимается к моей голове, прижимая мой подбородок к кровати.

— Ты знаешь, что произойдет, если эти Альфы войдут в дверь и увидят тебя в таком состоянии? Они будут драться с ним. До смерти. Просто чтобы заявить на тебя права. Так что привыкай к этому, милая. Теперь ты не что иное, как сосуд для размножения.

— Пошел ты! Я дергаюсь в объятиях Альберта, мои зубы скрипят, когда он сжимает мою грудь так сильно, что от боли на моих глазах выступают слезы.

— Посмотри на его глаза. Видишь, как расширяются зрачки? Похоже, он мертв. Он убил бы меня прямо сейчас, если бы не был пристегнут. Хаотичный шум за дверью отвлекает меня от голоса Альберта в моем ухе.

Я откидываю голову назад и краду момент радости, когда мой череп ударяется о его лицо.

Руки обвиваются вокруг моей талии, поднимая меня в воздух, и Альберт швыряет меня на кровать. Я размахиваю руками, пока он пытается схватить меня и одной рукой туго затягивает кожаный ремень на моем теле, чтобы застегнуть его.

— Пожалуйста! У меня есть лекарство! У меня есть гребаное лекарство! Я кричу, останавливая все, и Альберт, все еще держа пистолет наготове, удерживает меня там.

— Что это? Доктор Эрикссон опускает скальпель от головы Риса.

— Что она сказала?

Воздушный налет продолжается за дверью, предметы врезаются в стены с другой стороны, дребезжат прикрепленные к ним инструменты.

— У меня есть лекарство. Лекарство.

Доктор Эрикссон обменивается взглядом с Альбертом и наклоняет голову.

— И что может содержать это лекарство?

— Антиприоновое антитело. Доктор Фалькенрат создал вакцину.

— И покончил с собой. Без энтузиазма произнесенный доктором Эрикссоном тон лишает меня надежды воззвать к нему.

— Я вам не верю. Лекарства нет. Как он сам сказал перед смертью, это постоянно меняющийся белок.

— Немедленно эвакуируйте здание. Используйте код сортировки. Немедленно эвакуируйте здание.

— Это правда. Он оставил мне свой дневник. Пожалуйста, вакцина твоя. Просто позволь нам уйти. Ты можешь что-то спасти. Перестроить. Мои слова — ложь. Моя единственная цель — выбраться отсюда, и я бы пожертвовала всем, чтобы сделать это — даже делом всей жизни папы.

— Мы все можем выйти отсюда.

— Сумка, отец. Обыщи ее сумку, — говорит Альберт, протягивая руку ко второму ремню поперек моего тела.

— Ты отсюда не выйдешь. Никто из вас, дикарей, не доживет до того дня, когда этот мир будет восстановлен. А что касается ваших маленьких друзей, разбивших лагерь в шахте? Легион отправлен. Они будут мертвы в течение часа.

Доктор Эрикссон роется в моей сумке и поднимает шприц в воздух, его глаза скользят по моим.

— Слишком тепло для вакцины. Белки, вероятно, денатурировались. Глупая девчонка. Ты, несомненно, уничтожила его.

Позади него распахивается дверь.

Мои легкие замирают при виде двух мужчин с деформированным видом, входящих в хирургический кабинет, одетых в синюю униформу заключенных. Опустившись на четвереньки, они пробираются вперед, как животные, и вскакивают на ноги, чтобы атаковать.

Альфы.

Обхватывая окровавленной, изуродованной рукой горло доктора Эрикссона, один из них тащит его прочь. Его ноги дрыгаются, когда они направляются к выходу, и в ту секунду, когда они выбивают дверь, красные брызги разлетаются по лабораторному халату доктора Эрикссона. Все, что я вижу, это его ноги, лежащие поперек порога двери, дрожащие, пока не замирают.

Второй альфа подкатывает каталку к Альберту, который отпускает меня, и я достаточно высвобождаюсь из ремней, чтобы откинуться в сидячее положение, наблюдая, как монстр валит его на пол.

С кожей, натянутой на глаз, и серебряными зажимами в уголках рта, оторванными до обнаженной фасции под ними, он выглядит отвратительно нечеловеческим. Настоящий монстр.

Страх парализует меня, пробегает по позвоночнику, когда я смотрю, как существо борется с Альбертом. Словно наблюдаю за оживающим кошмаром.

Крик Альберта отражается от стен вокруг меня, громкий и булькающий, выводя меня из транса.

Я слетаю с каталки, застегиваю молнию на форме Ивана, чтобы прикрыться, и бросаюсь к Рису. Второй крик — предупреждение, прежде чем тело Альберта подбрасывается в воздух и врезается в вертикальную машину рядом со мной.

В следующий момент боль пронзает мою голову сбоку, и все становится черным.

Глава 42

Рог пробивает пустоту,

постоянный, громкий. — Карантин начнется через T минус пятнадцать минут. Приготовьтесь к протоколу обеззараживания. Карантин начнется через T минус пятнадцать минут.

Мои глаза распахиваются на голос, который зовет меня, и комната расплывается, как будто я смотрю через линзу. Два тела борются на полу напротив меня, резвясь в моем медленно расширяющемся поле зрения, и в меня проникает воспоминание о происходящем.

— Рис! Я кричу, и одна из фигур поворачивается на мой голос.

Не Рис.

Он ползет по полу, подкрадываясь ко мне, как змея, оставляя Альберта лежать в луже крови.

Я отбиваюсь от надвигающегося на меня альфы, пока стена не врезается мне в спину.

Рев надо мной перекрывает звуки клаксонов снаружи, и альфа останавливается как вкопанный. Черные, безжизненные глаза перебегают с моих на носилки, где лежит связанный Рис. Беспомощный.

Я беру скальпель с подноса рядом с кроватью и поднимаюсь на ноги, протягивая его дрожащими руками. Альфа остается на корточках, готовый к прыжку.

Медленными шагами я обхожу кровать, осторожно, чтобы не спровоцировать альфу каким-либо резким движением. Я снимаю металлическую штуковину с черепа Риса и отстегиваю ремни, чтобы освободить его руки, держа свое оружие так, чтобы мужчина мог его видеть.

Он наблюдает за мной, его глаза следят за моими руками, но не приближаются.

Альфа обнажает зубы. Его черные глаза превращаются в белые, совсем как у акулы перед нападением.

— Бренин? Голос Риса отрывает меня от напряженного наблюдения, и он принимает сидячее положение, его ноги все еще связаны.

Деформированное лицо альфы наклоняется в сторону, тонкая едва заметная линия его бровей сводится вместе, когда чернота возвращается в его глаза.

Он прихрамывает, и его движения напоминают мне любопытное животное. Раненое животное.

Я подношу дрожащую руку ко рту, наблюдая, как Рис тянется к монстру, который когда-то был его братом. Такой разорванный и неправильно сшитый, что больно думать, что когда-то он был таким же, как Рис.

Черные глаза Бренина метаются ко мне и обратно к Рису, подергиваясь либо от смущенного узнавания, либо от боли осознания. Слезы наполняют мои глаза, искажая его, когда он отшатывается от пальцев Риса, отшатываясь от прикосновения к его лицу.

Рис шмыгает носом и, все еще протягивая руку, вытирает глаза о свой бицепс.

— Бренин, это я. Рис.

Блеск слез отражает свет, смягчая глубокую черноту глаз Бренина. Он снова ковыляет вперед и протягивает руку, его пальцы просто касаются лица Риса.

— Мне жаль, Бренин. Мне жаль, что меня не было там в тот день. Что я не защитил тебя, — шепчет Рис.

У него вырывается всхлип, когда Бренин приближается на дюйм, уголок его губ приподнимается в легчайшей улыбке. Он напоминает мне ребенка, потерявшегося в смеси эмоций, счастья и печали. На мгновение мои мысли возвращаются к Абелю, и слезы из моих глаз текут по щекам.

Бренин открывает рот, чтобы завыть, звук такой мучительный, наполненный болью и страданием, и я оплакиваю его.

Выстрел отражается от стен, и во лбу Бренина появляется маленькая черная дыра. Глаза широко распахнуты, голова откидывается назад, рука выскальзывает из руки Риса, и он резко падает на пол.

— Нет! Нет! Рис покачивается на кровати, остановленный ремнями на ногах и стволом пистолета, направленным ему в череп.

Альберт вскакивает на ноги, в одной руке пистолет, в другой шприц. На его плече виднеется запекшаяся кровь от зубов, разорвавших его плоть, блестящая темно-красными сгустками крови и выглядывающей из-под них костью.

— Тебя укусили, — говорю я, надеясь отвлечь его.

— Ты заражен.

— Мне повезло, у меня есть лекарство, верно? Направив пистолет на Риса, Альберт втыкает иглу ему в руку, выдавая всю жидкость из шприца.

— Карантин начнется через T-минус пять минут. Приготовьтесь к протоколу обеззараживания. Карантин начнется через T-минус пять минут.

— Пришло время расстаться. Это место запечатается, как могила, заперев тебя внутри вместе с ними. Он поднимает пистолет и хмурится, хватаясь за грудь. Его голова мотается, и он, спотыкаясь, идет вперед. — Что?

Рядом со мной Рис расстегивает ремни на своих ногах.

Падая на пол, Альберт хватается за стул перед собой, чтобы не упасть.

— Что со мной?

Я смотрю, как он дергается и дрожит, и все складывается воедино. Годами папа шутил, что цианид — единственное лекарство. Он не имел в виду лекарство от Дреджа или дикарей. Он нашел лекарство от настоящих монстров.

Кожа Альберта приобретает мертвенно-голубой оттенок.

Dies Irae. День гнева.

Рис перебирается через каталку и забирается на Альберта. Он бьет кулаком в лицо ублюдка, пока красные пятна не покрывают синее, и Альберт не замирает под ним. То, что осталось от глаз, носа и рта Альберта, сливается в распухшую фиолетовую массу, не менее уродливую, чем альфы.

Весь в крови и дрожа, Рис берет брата за руку и гладит Бренина по макушке. Он издает рев боли, прижимая оба кулака к виску и раскачиваясь взад-вперед.

— Карантин начнется через T-минус три минуты. Приготовьтесь к протоколу обеззараживания. Карантин начнется через T-минус три минуты.

Я поднимаю с пола свою сумку с папиным дневником внутри, вместе с пистолетом Альберта, и сажусь на корточки рядом с Рисом, баюкая его голову.

— Давай, — шепчу я и целую его в кончик уха.

— Мы должны идти. Мы должны убраться отсюда.

Просунув свою руку под его, я помогаю ему подняться на ноги, и мы спешим к двери. Через окно альфы заполняют коридор в море синей униформы. То, что осталось от доктора Эрикссона, разбросано среди них, каждый из них питается его частичкой.

Слезы снова наполняют мои глаза, когда я беру Риса за руку, и мое сердце замирает от отчаяния.

— Их слишком много. Мы не успеем выбраться вовремя.

Я не знаю, сколько пуль осталось в пистолете, но даже если я расстреляю их всех, этого будет недостаточно. Альберт сказал, что они нападут на Риса, чтобы добраться до меня, как наживка на крючке.

Я убираю свою руку из его и сдерживаю слезы.

— Иди. Ты должен убираться отсюда.

Мои ноги улетают из-под меня, и Рис поднимает меня на руки. Он вышибает дверь, и я кладу голову ему на грудь, обвивая руками его шею, пока он несет меня через толпу зараженных. Каждое нервное окончание на моей коже покалывает от изменчивой энергии, и мои мышцы подергиваются, готовые бороться за свою жизнь. Холодные твердые удары по моим ребрам исходят от моего сердца, готового пробить грудь, когда мы проходим мимо деформированных, изуродованных лиц — как море, полное монстров. Те, кто когда-то были человеческими мальчиками, просто пытающимися выжить, как и все остальные.

Они шипят и отступают от него, никто из них не осмеливается приблизиться, а мы продолжаем.

Когда часы отсчитывают минуты, Шесть освобождает меня из глубин ада. Мы добираемся до темной лестницы, освещенной только непрекращающимся миганием красной лампочки.

— Карантин начнется через T минус одну минуту. Приготовьтесь к протоколу обеззараживания. Карантин начнется через T минус одну минуту.

Чувство срочности бьется у меня в груди, когда Рис спускается по лестнице, эхо криков снизу пробегает рябью по моему позвоночнику. На лестничной площадке две фигуры сидят, сгорбившись, в тени, и когда свет мигает, я могу разглядеть только ноги солдата Легиона в его черной форме, торчащие между ними. Влажный рвущийся звук отдается внизу моего живота, когда Рис осторожно обходит их, держась за край перил. Один поворачивается, его глаза светятся белым, лицо деформировано плохо пришитыми лоскутами кожи, и он кренится.

Он ударяет по искалеченной руке в мою сторону.

— О, Боже! Я сжимаю шею Риса, мышцы горят от напряжения, и задерживаю дыхание.

Рис отбрасывает его руку, рыча на альфу, и из его горла вырывается вибрация. Такого я никогда раньше не слышала — низкий гортанный звук, похожий на рычание, за которым следует знакомый щелчок.

Альфа вздрагивает, опускает взгляд и вместо того, чтобы атаковать, возвращается к своей еде.

Дрожащий выдох срывается с моих губ, когда мы продолжаем подыматься по лестнице.

Захлопнув дверь первого этажа, мы встречаем жуткую сцену с солдатами Легиона, которых, должно быть, вызвали. Их тела разорваны и окровавлены, они лежат кучами, а части тел разбросаны по полу.

Двое альф бросаются к нам, как собаки, почуявшие свежее мясо.

Я вкладываю пистолет Альберта в руку Риса, обхватившую мои ноги, и мое тело смещается достаточно высоко, чтобы он мог прицелиться, прежде чем он сделает два выстрела в их черепа. Точно.

Их головы откидываются назад, и они падают.

Приближается другой альфа, истощенный и покрытый таким количеством крови, что почти невозможно разглядеть его лицо, обнажающее зубы.

Рис впечатывает его в стену с такой силой, что кажется, будто его череп треснул при ударе.

Альфа сползает по стене, оставляя за собой кровавый след, и резко падает.

Дальше по коридору выстрелы и крики указывают на то, что некоторые солдаты все еще живы.

— Карантин начнется через T минус тридцать секунд. Приготовьтесь к протоколу обеззараживания. Карантин начнется через T минус тридцать секунд. Тридцать девять. Тридцать восемь. Тридцать семь…

Неся меня на руках, Рис бежит трусцой по коридору к выходу.

Все вокруг меня замедляется. Медленнее. Медленнее.

Окружающие звуки затихают, и я смотрю на него, замечая, как крепко сжаты его челюсти, кровь на его коже, решимость, горящую в его глазах, меня не пугают ужасающие существа, которые легко уничтожили бы меня, если бы мне дали шанс.

Вот почему Калико хотела его. Превратить его в оружие, которым они могли бы управлять, в дикаря, который мог бы ходить среди Бешенных и убивать по их команде.

Самый смертоносный монстр в этом адском месте.

Я не знаю, выберемся ли мы отсюда живыми. Если я буду заперта здесь, где процветают мои кошмары. Если мы умрем, мы умрем вместе — небольшая мера утешения среди ужаса и хаоса, угрожающих поглотить нас, в то время как часы отсчитывают секунды.

Я не умру в одиночестве.

Крики заглушают шум крови, шумящей в моих ушах, отвлекая мой взгляд на солдат, их полдюжины, появляющихся из темноты в конце коридора. Леденящий душу визг заглушает их крики о помощи. Они бегут к нам, протягивая руки, их лица покрыты кровью. За ними на четвереньках следуют пугающие существа с бледной, полупрозрачной кожей, некоторые взбираются на стены, чтобы добраться до солдат, их тела более деформированы, чем у альф, как у диких животных, которые когда-то были людьми.

Мутации.

Ужас в глазах солдат вызывает дрожь по моему телу.

Я прижимаюсь головой к шее Риса, молясь, чтобы мы выбрались.

Какая-то сила ударяет меня по руке, когда мы прорываемся к выходу.

— Два. Один. Карантин.

Я открываю глаза навстречу убывающему свету сумерек.

Заглядывая через плечо Риса, я замечаю одного из солдат, пробирающегося к выходу. Я узнаю в нем друга Альберта, который жил на Виллах.

— Подожди! Подожди меня! Его крики с трудом перекрывают звук скрежещущего металла.

— Пожалуйста!

Толстые стальные стены сдвигаются вместе, запирая его внутри. Я слышу, как его слабые крики эхом доносятся с другой стороны, как будто он зовет из самых глубин ада.

Обвив руками его шею, я прижимаю Риса, дрожащего рядом с ним. Повсюду вокруг нас бродят Рейтеры и альфы, но они никогда не нарушают ореол безопасности, которым Рис окутал меня.

Солдаты Легиона игнорируют нас из-за большей угрозы, поскольку они открывают огонь со сторожевых вышек и своих транспортных средств, выстроенных по периметру здания. Некоторые проносятся мимо нас, оказавшись втянутыми в рукопашную схватку, и стреляют по непроницаемым стальным дверям в тщетной попытке спасти своих запертых внутри друзей.

Впервые я не знаю, на чьей я стороне.

Звуки выстрелов напоминают мне истории, которые рассказывал папа, о военных силах, пытающихся установить некоторый контроль после первого попадания экскаватора. Сквозь дым и вспышки летящих пуль Рис, спотыкаясь идет вперед, стреляя в случайного альфу, который пересекает наш путь.

Через открытый двор он несет меня к забору, через который я когда-то выбралась на свободу много лет назад.

— Ты перелезешь первой, — говорит он, опуская меня, и поворачивается лицом к приближающимся альфам.

Они шипят и бросаются вперед, без сомнения, за мной когда я перепрыгиваю через забор и приземляюсь с другой стороны. Рис следует за мной.

Альфы карабкаются за нами, по крайней мере, две дюжины из них перелезают через забор.

Рука об руку мы мчимся по песку пустыни.

Огонь горит в моих легких, пока я пытаюсь не сбавлять темп, рычание сзади подгоняет меня быстрее сквозь темноту, постепенно сгущающуюся вокруг нас.

Когда в моей голове раздается оглушительный грохот, земля сотрясается у меня под ногами, выбивая меня из равновесия. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть пламя и дым там, где альфы должны были наступать на нас. Сквозь огонь и обломки несколько из них продолжают атаковать, у одного наполовину оторвана конечность.

Мы пробегаем небольшое расстояние, и звуки стрельбы заглушают мое дыхание, когда я задыхаюсь, и я оглядываюсь, чтобы увидеть, как альфы падают на землю от взрывов.

Вспышка ослепляющих фар сопровождает рев клаксона, и мы останавливаемся как вкопанные, прикрывая глаза от яркого света.

При виде зеленого ситцевого грузовика, стоящего на холостом ходу перед нами, паника разрывает мою грудь, постоянное чувство срочности.

Рычание позади нас становится громче, в то время как несколько заблудившихся альф приближаются.

— Какого хрена ты ждешь, красной ковровой дорожки? Трипп кричит изнутри грузовика, и следующий вдох вырывается из моих легких в истерическом смехе.

Мы обходим машину, направляясь к задней части, и Рис откидывает брезент, открывая незнакомые лица, столпившиеся внутри. Мужчины. Женщины. Дети. Их униформа и костлявые тела однозначно говорят о том, что они выжившие из Calico.

Рис сажает меня в кузов грузовика, и как только я помогаю втащить его внутрь, грузовик кренится вперед, поднимая облака пыли вокруг оставшихся позади альф.

Схватив руками по обе стороны от моего лица, Рис смотрит на меня сверху вниз. Уголки его губ приподнимаются в легкой улыбке, прежде чем он прижимает их к моим.

— У нас получилось. Мы в безопасности, Рен.

Я хватаю его за запястья и со слезами на глазах улыбаюсь, кивая.

— В безопасности.

Глава 43

С горящим факелом в руке, я оглядываюсь назад, туда где Рис стоит позади меня, и по его кивку бросаю его на оставленный нами бензиновый след впереди. Огненное кольцо опоясывает основание небольшого здания и проскальзывает через открытую дверь, за которой все папки лежат в коробках на полу.

Каждый файл тех, кто прошел через Calico.

Оранжевый монстр проглатывает коробки и разбросанные бумаги, в которых подробно описана каждая процедура, каждый ужасающий эксперимент, поднимая в воздух облако пепла, избавляя наш вид от самых мрачных моментов.

Я протягиваю руку и собираю остатки в ладонь.

Кто-то сказал бы, что стирать улики — трагедия.

Но доказательства никогда не будут стерты, пока есть те, кто рассказывает истории невинных и хранит их воспоминания.

Эпилог

Два месяца спустя…

Я лежу поперек мотоцикла,

припаркованного недалеко от шоссе 66 где-то в Нью-Мексико, подставляю голову солнцу и позволяю теплому жару пустыни окутать мое лицо. Журнал у меня на коленях открыт на странице, которую я взяла за правило читать ежедневно. Хорошее напоминание моему поколению и грядущим поколениям.

Ты видишь мир таким, какой он есть. Я вижу мир таким, каким он не является. Но то, что мы видим индивидуально, сформировано нашим прошлым, нашим опытом и нашими надеждами на грядущее. Всегда помните, что у каждого есть своя история, и вы никогда в жизни не познаете ненависти к другому человеческому существу.

Я молюсь, чтобы со временем ваше поколение исцелилось от наших ошибок. Возможно, вы узнаете правду, которая каким-то образом ускользнула от нас на этом пути — в мире нет вакцины, способной излечить ненависть и безразличие к человеческим страданиям. Это самые опасные болезни из существующих.

Теперь это твой мир, Рен. Живи так, как ты его видишь.

Мягкое прикосновение к моей щеке заставляет меня открыть глаза и увидеть Риса, стоящего надо мной и предлагающего мягкого плюшевого кролика, похожего на Сарай. Несмотря на свой возраст, он на удивление все еще цел и покрыт лишь небольшим количеством грязи.

Быстрый взгляд в сторону здания показывает разбитое окно, через которое Рис забрался внутрь, казалось, всего несколько секунд назад. Выцветшие радуги и солнце, нарисованные на стенах, едва ли придают зданию вид детского сада, который когда-то здесь стоял.

— Это было быстро.

— Сел, как ты просила?

— Да, это идеально. Я привязываю кролика к спинке сиденья уже собранной бечевкой и улыбаюсь.

— Ему это понравится.

— Ей — поправляет Рис, кладя руку на мой живот, который еще не начал проявляться. Ей это понравится.

— Ты надеешься, что она папина дочка, но она вероятно закончит так же, как я. Эмоционально замкнутая. Опасающаяся мужчин.

— Упрямая до безобразия, — добавляет он и целует меня в губы.

— Сыну было бы ненамного лучше, если бы он пошел в меня.

Я поднимаю брови и вздыхаю. — Верно. Ты не очень хорош в том, чтобы делиться, и ты съедаешь инжира в два раза больше своего веса. Пожимая плечами, я улыбаюсь.

— Может быть, у нас будут близнецы. У моей матери были. Я почти уверена, что это генетическое.

Его глаза расширяются при этом, как будто он никогда не задумывался о такой возможности.

— Я не знаю, готов ли мир к этому.

— Мир? Или ты?

— Оба. Он хихикает и, зацепив пальцем мой подбородок, снова прижимается губами к моим.

— Я люблю тебя, маленькая птичка. Всегда любил. Всегда буду.

— Я тоже тебя люблю. Я не колеблясь говорю это вслух. К черту боль.

— Ты готова? спрашивает он, приподнимая брови.

Кивая, я улыбаюсь и убираю папин дневник в свою сумку.

— Давай сожжем резину.

Когда я оборачиваюсь, Рис стоит на коленях рядом с мотоциклом, держа что-то между пальцами. Я смотрю вниз на бронзовый витой металл, который он протягивает и усиленно моргаю, неуверенная понимаю ли я что происходит. Старомодная отмычка, свернутая в кольцо, зажата между его большим и указательным пальцами.

— Я помню, ты собирала ключи. Нашел это в своей сумке. Потирая металл, он отводит свой взгляд от моего.

— Я знаю, ты не сторонник традиций но я хотел сделать это официально. Настолько официально, насколько это возможно. Я люблю тебя, Рен. Ты единственная кто когда-либо открывал мое сердце. Он надевает металл на мой палец, и он идеально подходит.

— Я никогда не причиню тебе боли. Я никогда не покину тебя. Я никогда не захочу никого другого. Могу я иметь честь называть тебя своей?

Я смотрю на кольцо, по спирали поднимающееся по моему пальцу, и сморгиваю слезы.

— Мне нравилось мечтать, что однажды я найду ключ, который откроет где-то спрятанное сокровище. Что-то важное или ценное. Как будто у меня в руках ключ ко всей истории чьей-то жизни. Я вращаю ключ вокруг пальца и позволяю гладкой стали скользить по моей коже. Кажется таким глупым, что изогнутый кусок металла мог так много значить для меня. Что это могло только усилить ту безграничную любовь, которую я испытываю к нему. Такая легкомысленная и совершенная одновременно.

Поднимая на него взгляд, я улыбаюсь и глажу его по щеке.

— Ты — моя история, Рис. Для меня это самое важное. Ответ да".

Он поднимается на ноги, и его поцелуй такой же почтительный, как и его слова, молчаливо выражая свою любовь и преданность. Он целует меня так, словно скоро наступит конец света, и мы все, что осталось.

— Я надеялся, что ты это скажешь.

— Эй! Ромео и Джульетта! Мы идем или нет? Я разворачиваюсь туда, где Ригс заводит свой байк, позади него две шеренги байкеров и два зеленых грузовика замыкают шествие.

Новые участники нашего каравана — это те, кого Трипп, Тинкер и Ригс освободили от Calico. И хотя солдаты Легиона действительно появились на шахте в тот день, их встретили эвакуированные туннели, начиненные взрывчаткой, установленной Тинкером.

Насколько нам известно, с тех пор рейдов не было.

Стена все еще охраняется Легионом, и с их уменьшенной численностью мы могли бы сразиться с ними, возможно, даже разрушить барьеры и захватить общину. Но это сделало бы нас ничем не лучше их.

Кроме того, никто из других выживших не хочет жить так близко к месту, которое навсегда останется в наших кошмарах и символизирует самую темную, самую безжалостную природу человечества. Тот, который однажды сможет взломать эти запечатанные двери и заразить целое новое поколение.

Я молюсь, чтобы этого никогда не произошло, но на всякий случай мы решили двигаться дальше.

Рис стонет, забираясь на байк, и я наклоняюсь вперед, обнимаю его, кладу подбородок ему на спину.

— Назови мне хоть одну вескую причину, почему я не должен ехать с тобой наедине, — бросает он через плечо.

Я ухмыляюсь этому комментарию.

Было время, когда я верила, что выжить самому — это вообще единственный способ выжить. Что обрывая нити, связывающие их с другими, человек становится безразличным… непобедимым и освобожденный от обязательств любви.

Я также верила, что любовь — это не более чем предвестник боли.

В конце концов, в этом мире нет места для любви. Это жестко и жестоко, и оно процветает от взятия, но все же мы ищем его, потому что воля к жизни и любви — это единственное универсальное, что связывает нас как вид и обеспечивает нашу жизнеспособность — постоянный импульс, который движет нами, несмотря на боль и ненависть, которые стремятся уничтожить нас на этом пути.

Когда мир погружается во тьму, каким-то образом любовь все еще несет свет.

Любовь — это сила и слабость. Костыль и меч. Она может опустошить человека и залечить его раны. Это друг звезд, тенью которого является боль. Дихотомия, время которой неизвестно.

Но превыше всего необходима любовь.

— Мы могли бы, — говорю я ему. И мы определенно справились бы сами. Но я обнаружила, что лучше выживать с другими. Это целая… биологическая необходимость.

— Тогда вот что мы сделаем. Мы выживем вместе.

Рис выводит остальных обратно на шоссе, и мы направляемся на восток, где напрашивается следующая глава моей жизни.

Есть те, кто никогда не узнает, что их ждет, из-за страха потерять иллюзию безопасности, которую они создали в своих умах.

Я выбрала эту сторону стены, где выжить сложнее, но реально.

Потому что это так, как папа написал в своем дневнике.

Мы не видим реального мира. Мы видим только наш мир.

Пожалуйста, подумайте о том, чтобы оставить отзыв. Длинный или короткий, ваш отзыв всегда ценится, и наряду с рассказом другу о книге это самый замечательный подарок, который вы можете сделать автору ❤️

Я планирую выпустить еще одну книгу, действие которой будет происходить в мире Juniper Unraveling, поэтому обязательно подпишитесь на мою рассылку новостей, чтобы узнать, когда она будет доступна! А пока продолжайте прокручивать, чтобы ознакомиться с другими моими историями.

Спасибо за чтение.

Благодарности

Я всегда думал о писательстве как об одиночестве, пока на самом деле не начал публиковать свои книги и не понял, насколько это далеко от истины. Есть несколько человек, которые не только поощряли эту мою маленькую зависимость, но и сыграли важную роль в том, чтобы другие аспекты моей жизни продолжали нормально функционировать, пока я заперт в этих вымышленных мирах.

Мой муж Трент, который невероятно снисходителен, когда мы разговариваем, и я совершенно не обращаю на него внимания, затем немедленно хватаюсь за один из своих (многих) блокнотов. Или времена, когда я готовлю ужин на плите, оказываюсь втянутой в сцену, и он врывается как раз перед тем, как сработают детекторы дыма и еда закипит. Он также помогает со стиркой, мытьем посуды и держит детей занятыми, когда у меня сжатые сроки, что в значительной степени характеризует его как супергероя. Спасибо за сохранения, толлбой. Я люблю тебя.

Мои дочери, которые растут чертовски хорошими детьми, учитывая, что у них есть мать, которая слышит голоса весь день напролет. Спасибо вам за то, что вдохновляете меня, ободряете и даете мне повод вставать каждое утро и делать все, что в моих силах. Я люблю вас обоих ‘infinity’.

Моей маме, папе, братьям и сестрам огромное спасибо за то, что верите в меня и даете мне толчок, когда мне это нужно (и не осуждаете меня, ха!). Что бы я ни делал в жизни, я знаю, вы всегда прикроете мою спину. Люблю вас всех.

Мой редактор и друг, Джули Белфилд, я не могу поверить, что до сих пор не встретилась с вами лично. Я знаю вас шесть лет. Шесть. И за это время вы были таким удивительным наставником. Эта книга стала лучше благодаря тебе — из-за сердца, которое ты вкладываешь в мои истории, придавая им форму. Жестокая любовь, но благодаря тебе я пишу гораздо увереннее.

Терри Р., моему выдающемуся бета-ридеру. Еще одна, которую я знаю со времен Scribophile, когда я прятался за псевдонимом, потому что не знал, достаточно ли хорош мой текст для публикации. Спасибо, что верите в мою работу и делаете мои истории лучше.

Лана из блога Dirty Girl Romance. Спасибо, что предлагаешь аморальную поддержку, когда она мне нужна (и за то, что ловишь любые упоминания о мясе). Также, спасибо тебе за бета-версию, читающую мои книги, за то, что была рядом, когда у меня возникали неуместные вопросы, сидя в церкви, и за то, что ты оказываешь потрясающую поддержку независимым авторам. Я обожаю тебя, женщина!

Моим бдительным лисицам — я люблю вас всех! Большое вам спасибо за то, что дали мне место, куда я могу пойти, — счастливое место, — когда мне это нужно, и за то, что поддерживаете жизнь в моих историях, когда я заперт в писательской пещере. Назову некоторых: Лиза В., Тимитра, Аналия, Келли, Диана, Элиза, Астрид, Кортни, Лойда, Аньезе и Анджела — спасибо вам за поддержку. Я знаю, что говорю это каждый раз, но я действительно не знаю, что бы я делал без всех вас!

Мой безумно талантливый дизайнер обложек, Сара Хансен, которая взяла обрывки идей, которые, вероятно, не имели никакого смысла, и каким-то образом создала из них шедевр.

Всем блоггерам, которые были готовы рискнуть моими историями и поделиться любовью с другими читателями через обзоры и продвижение моей работы — огромное вам спасибо. Я ценю каждого из вас.

И, наконец, мои читатели — ничего из этого не было бы возможно без вас. Спасибо, что покупаете мои книги, делитесь, подталкиваете, рекомендуете, отправляете мне сообщения и оставляете отзывы. Что бы я здесь ни написал, никогда по-настоящему не передаст, насколько я благодарен за возможность поделиться своей сумасшедшей головой со всеми вами. Спасибо, что читаете мои истории. ❤️

Об авторе

Кери Лейк — автор мрачных романов, специализирующаяся на борьбе с демонами, мести и злобных поворотах событий. Ее истории суровы, с антигероями, которые идут по линии хорошего и плохого, и дерзкими героинями, которые ставят их на колени. Когда она не пишет книги, ей нравится проводить время со своим мужем, дочерьми и их непокорным лабрадором (который ни черта не забирает). Она предпочитает крепкий кофе и альтернативную музыку, любит хорошее красное вино и имеет небольшое пристрастие к темному шоколаду.

Content

Кери Лэйк
Распускающийся можжевельник

Введение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

Благодарности

Об авторе